The Taste of Dragon Blood

I. Серебро и янтарь

Жители города Рифтен, убитая персона — чудовище, порождение ночи. Потому и пало оно от рук Стражи Рассвета. Да будет сие уроком всем мужчинам и женщинам: есть те, кто готов защитить землю от нечестивой скверны. Мы не дремлем! — Стража Рассвета

Эйнир и сам не знал, почему в крипту Ночной Пустоты отправили именно его. Не пробыв в Страже Рассвета и двух недель, он уже завоевал репутацию того, кто выполняет работу тихо и быстро, не выходя из теней, но не мог встать в один ряд с ветеранами — ни по мастерству в бою, ни по степени доверия их лидера, Израна. Слали кого не жалко? Он лишь усмехнулся этой мысли: не весь ли их орден — отчаянные смертники, пытающиеся погасить лесной пожар пригоршней воды?

А ещё он не знал, что каждый шаг по покрытому снегом полу крипты приближал его к встрече, которая перевернёт едва налаженную жизнь с ног на голову.

Он на мгновение вынырнул из тени и перекатился от стены к огромному валуну. Проникающий через провал в потолке воздух был свежим и морозно-острым. В центре пещеры быстрый ручей уходил куда-то в темноту.

В нескольких метрах от него два вампира охраняли массивную железную дверь, беспрестанно переругиваясь:

— Хоть бы Локил поторопился, — проворчал женский голос, отдаваясь эхом от каменных стен. — Мне не терпится вернуться в замок и рассказать Харкону, какому ничтожеству он доверил это задание.

Второй вампир, мужчина, не остался в долгу:

— А мне не терпится рассказать Локилу о твоей неверности.

Ещё задолго до вступления в ряды охотников на вампиров Эйнир избавился от предрассудков об осиновых кольях, чесноке и серебряных наконечниках: болт в лоб — универсальное средство против любой напасти. Он бесшумно встал на колено и упёр приклад в плечо.

— Ты не посмеешь! — огрызнулась женщина и раздражённо тряхнула головой. — А теперь заткнись и сторожи.

За секунду до выстрела Эйнир услышал тихий скрип снега позади себя, и в следующий миг на его голени сомкнулись челюсти огромного чёрного существа. Лишь чудом оно угодило в железные пластины на сапоге, не задев мышцы. Болт сорвался со спускового механизма и исчез под сводом пещеры. Эйнир треснул чудовище, напоминающее собаку, прикладом по голове и отшвырнул к ручью.

Вампиры незамедлительно бросились к нему с оружием наготове. Эйнир кое-как взвёл арбалет, выстрелил вслепую в сторону нападавших и отложил теперь уже бесполезное оружие. Последовавший за этим вопль боли свидетельствовал о том, что в мужчину он таки попал, но женщина, не теряя времени, выпустила в него огненный шар.

Он нырнул за валун и потянулся за секирой на спине. Лапу подскочившей следом дьявольской гончей он зацепил крюком на конце лезвия и дёрнул на себя. Существо успело лишь злобно рыкнуть, потеряв равновесие, прежде чем секира впилась в шею по самые позвонки.

Женщина оглушила Эйнира электрическим разрядом и, повалив в снег, попыталась вцепиться клыками в его шею. Он как мог сдерживал её древком секиры, но она была гораздо сильнее — как и любой вампир.

— Страж Рассвета, да? — кровожадно оскалилась она. — Посмотри-ка туда, в угол.

Он, разумеется, не позволил себя отвлечь и продолжал упорно нажимать на древко. Вампир продолжила:

— Там целая гора трупов. Дозорных Стендарра. Кажется, это были последние из их жалкого ордена. То же самое ждёт и вас — всех перебьём, как скот! Только ты уже не…

— Yol Toor! — крикнул Эйнир, выпустив на неё поток огня.

Она завизжала, схватившись за лицо. Скинув её с себя, он ткнул вампира шипом на обухе в сердце, чтобы не тратить время на вытягивание застрявшего в кости лезвия. Потом подобрал арбалет и двинулся было мимо уже рассыпавшегося в прах тела вглубь пещеры, как его охватила невероятная слабость, и земля начала уходить из-под ног.

Второй вампир был тяжело ранен в живот и истекал кровью. Из последних сил он выпустил из рук красные, искрящиеся ленты вампирского заклинания. Эйнир хватал ртом воздух, не в силах напасть, спрятаться, сделать хоть что-нибудь. Ускользающее сознание подхватило лишь одну мысль:

— Feim! — рявкнул он и, на несколько секунд став бесплотным, выиграл время на оборону.

Подскочив к выпучившему глаза вампиру, он мстительно толкнул болт в его ране глубже и угрожающе прошипел:

— У тебя ещё есть шанс на быструю смерть. Кто такой Локил?

— Тот, кто оставит твою поганую голову на крыльце вашего Форта, — прохрипел вампир, корчась от боли.

Брезгливо поморщившись, Эйнир начал медленно проворачивать болт, пока крик вампира не перешёл в стон.

— Кто такой Харкон?

Вместо ответа вампир рывком вытянул из раны болт и, прежде чем Эйнир успел среагировать, проткнул себе горло. Он ошарашенно отпрянул от кровавых брызг и выругался.

Убил ли вампир себя из страха перед неким Харконом или из преданности ему? Во время учений Изран не раз упоминал о Стражах Рассвета, которым приходилось приносить себя в жертву священной цели ордена, но Эйнира такие рассказы отнюдь не вдохновляли. Ему слишком сильно хотелось жить, чтобы представить себя на их месте.

«Но, видимо, недостаточно, чтобы отказаться тащиться сюда в одиночку», — мрачно подумал он.

Путь дальше прокладывался медленно — Эйнир не мог позволить себе снова быть застигнутым врасплох. Вампиров отстреливал по одному, долго выжидая подходящий момент. Их было немного, и они, как и сказал Изран, что-то лихорадочно искали, распределившись по всей крипте.

Расхищение гробниц не было редким промыслом в Скайриме: могущественные артефакты, сокровища древних нордов, золото — всё это привлекало не только местных искателей приключений и плутов, но и путешественников из ближайших провинций. Он и сам за пару месяцев в Скайриме побывал в нескольких и ни разу не вернулся с пустыми руками.

Но здесь всё было по-другому. Что за сокровище стоило войны всех северных вампиров и двух орденов охотников на них? Оружие? Магическая реликвия? Отчего тогда некий Харкон не послал на поиски больше вампиров?

«Должно быть, это дело он доверил лишь ближайшим соратникам», — подумал Эйнир. Эта догадка лишь подогрела его интерес.

С несколько опустевшим колчаном он добрался до монументального зала, где в многовековой камень пещеры вгрызались изящные своды эльфийской работы. С балконов, теряющихся во мраке, на него лютым взглядом смотрели изваяния гаргулий.

По ярко освещённой платформе в центре зала сновали несколько вампиров. Он не спешил нападать — сперва убедился, что, кроме как через мост, соединяющий края широкого рва, с платформы не было обходного пути. Только тогда прицелился и выстрелил.

***

Четырёхдюймовый серебряный шип пронзил ладонь Эйнира насквозь и вновь скрылся под нажатой кнопкой.

Застигнутый врасплох, он ощутил боль с небольшим опозданием и, стиснув зубы, зажал рану здоровой рукой. Постамент с кнопкой, по которой растекалась его кровь, вдруг дрогнул. Причудливые борозды на полу загорелись фиолетовым огнём, и с низким гулом что-то зашевелилось под выложенной эльфийской плиткой платформой.

Рука метнулась к секире, но вместо ужасного чудовища из-под земли появился каменный монолит. Эйнир осторожно его обошёл: ничего, кроме гладких толстых стен. Аккуратно проведя ладонью по идеально высеченной грани, он наткнулся на небольшой потайной механизм.

Что бы ни скрывалось внутри, оно опасно. Либо опасно тем, что мгновенно убьёт, либо своей ценностью. Нажать на рычажок — и точка невозврата пройдена. А что если вернуться в Форт, сказать, что миссия провалена и…

Кровоточащую руку вдруг дёрнуло. Да, тогда и рука, и болты, и потраченные дни были бы впустую.

С тихим щелчком рычажок задвинулся внутрь, и передняя стенка бесшумно отодвинулась в сторону. Из каменного гроба прямо в руки Эйниру выпала смертельно бледная нордская женщина.

Он поймал её и растерянно уставился: нордка выглядела чуть моложе него; её белое, классически красивое лицо обрамляли короткие чёрные волосы; броня — изящная, но старомодная — явно стоила целое состояние; на шее сверкала серебряная брошь в виде неизвестного ему герба.

Её ресницы дрогнули и распахнулись. На него с недоумением смотрела пара светящихся янтарных глаз.

«Оружие! Оружие!» — бил тревогу рассудок, но почему-то Эйнир не мог оторвать взгляд от незнакомки.

Они молча изучали друг друга пару мгновений, а затем она отстранилась и шатко отступила назад. Напряжённо оглядев зал и кучки пепла вокруг, она спросила:

— Кто прислал тебя за мной?

Её голос был несколько надменным, но встревоженным.

— А кого ты ожидала?

— Ну, хотя бы кого-то, кто… такой, как я, — она нервно поправила кожаную лямку на плече. Эйнир только сейчас заметил резной золотой футляр за её спиной. На оружие он не был похож, но беззащитной она точно не была: меч на поясе, кинжал на бедре и выправка опытного бойца выдавали в ней опасного противника.

— Не стесняйся слова «вампир». Однако, вопросы буду задавать я. Кто ты такая?

Незнакомка смерила его холодным взглядом.

— Я не знаю тебя, человек. Не знаю, могу ли тебе доверять, — она тяжело вздохнула и обняла себя за плечи.

В этом жесте было что-то настолько уязвимое, что Эйнир невольно смягчился.

— Я из Стражи Рассвета, — признался он.

— Не знаю, о чём ты, — тихо ответила вампир. — Голова кругом идёт… Какой сейчас год?

— Двести первый, — увидев выражение её лица, Эйнир решил уточнить: — Четвёртая эра.

Женщина прислонилась к стене саркофага и спрятала лицо в ладонях. Эйнир окончательно растерялся. Если собеседница не настроена на бой, то что с ней вообще теперь делать? Была ли она заперта здесь в качестве наказания? Чем провинилась? Стоило ли спросить её о Харконе?

Боль в раненой руке выдернула Эйнира из сомнений. Он потянулся за зельем лечения и обнаружил, что его последний пузырёк наполовину пуст. Запасы Стражи Рассвета были на исходе, а денег катастрофически не хватало — оттого каждое зелье было на вес золота.

«С рукой придётся разбираться по-старинке», — с досадой заключил Эйнир и вытянул из сумки бинт. Начав перевязывать ладонь, он не сдержался и зашипел от боли.

Вампир немного пришла в себя и обратила внимание на его беду.

— Ты ранен.

— Я заметил.

— Я могу помочь, — предложила она и сделала к нему шаг.

— Крови не боишься? — усмехнулся он, но представил при этом, как она хватает его за руку и слизывает с ладони уже остывшую кровь, размазывая её по белому лицу. У него зашевелились волоски на шее.

— Твоей — боюсь, — поморщилась женщина. — Такое не пристало говорить своему освободителю, но более смрадной крови я ещё не встречала.

Раз уж аппетита он у неё тоже не вызывал, отказаться от предложения было бы глупо. Эйнир протянул ей руку. Вампир взяла её в свои ледяные ладони и принялась лечить рану с лёгкостью умелого мага; заклинание приятно покалывало кожу через перчатку. Он в очередной раз восхитился красоте магии — тому, что ему самому было недоступно.

— Ты так и не назвала своё имя.

— Серана, — представилась она.

— Эйнир.

— Ты так и не объяснил, что такое Стража Рассвета, Эйнир.

Ещё ни один вампир прежде не называл его по имени. И уж точно не лечил его ран.

— Мы охотимся на вампиров.

Он насторожился в ожидании её реакции, но Серана лишь безмятежно произнесла:

— Меня ты не тронешь.

— Пока нет, — согласился он.

Она кинула насмешливый взгляд исподлобья, но тут же заговорила серьёзно.

— Я пробыла здесь слишком, слишком долго. Мир, должно быть, так изменился, пока я… спала. Пожалуйста, помоги мне вернуться к семье.

Эйнир опешил от такой непосредственности и нахмурился:

— Серана, мне приказано убивать вампиров, а не наниматься к ним конвоем, — он кивнул на свою ладонь в её руках. — Я уже и так нарушил достаточно правил.

— Значит, ты умнее, чем те, кто их писал. Ты ведь понимаешь, что убить меня — значит сделать лишь на одного вампира меньше. Но раз уж ты здесь, видимо твой орден, как и я, ищет ответы, которые может дать только моя семья. Разве это не выгодная сделка?

Она выпустила его ладонь и выжидающе скрестила руки на груди. От раны не осталось и следа, не считая дыры в перчатке. Эйнир тихо поблагодарил её и задумался.

В ряды Стражи Рассвета его привели не самые благородные мотивы: скука, самобичевание и желание спрятаться от Дельфины, но с каждым убитым вампиром, с каждой спасённой жизнью он всё больше проникался идеями ордена. Идеями благородными и, как ему казалось, легче воплощаемыми, чем бросить вызов Алдуину.

Однако, постепенно картина противостояния с вампирами обретала объём и глубину — всё было сложнее, чем охота на чудовищ: гражданская война, вампирские междоусобицы и древние пророчества — всё это вдруг стало частью единой мозаики, которую Стража Рассвета никак не могла собрать воедино. И вот, ключ к разгадке стоял прямо перед ним, переминаясь с ноги на ногу.

— По рукам, — наконец ответил он, и Серана выдохнула с облегчением. — Но ты идёшь на правах пленницы.

— Прошу прощения? — тут же сморщилась она.

— Делать будем то, что я скажу. Если попробуешь сбежать или напасть — умрёшь.

Серана высокомерно улыбнулась:

— Забавно. Я хотела сказать то же самое.

Она раздражённо развернулась и направилась к выходу. Эйнир пошёл следом, спрашивая себя, не пожалеет ли он ещё об этом союзе.

***

На Драконий мост они выехали к закату, когда усталые селяне возвращались с полей и вели скот в хлева. Копыта лошади цокали по брусчатке моста через Карт, а неподалёку монотонно ревел водопад.

Серана завороженно смотрела на заходящее над долиной солнце. Она то и дело, не удержавшись, делилась с Эйниром своими наблюдениями: огни и шпили неизвестных ей городов на горизонте, горный воздух, от которого кружилась голова, трели птиц.

Она задавала вопросы — кто сейчас верховный король, что стало с Тайбером Септимом, как давно построен тот или иной город. Но Эйнир, сам будучи нордом нездешним, не мог ответить на все.

Проехав под каменной головой дракона, возвышающейся над мостом, он остановил лошадь и спешился. Подал Серане руку, но та проигнорировала её и спрыгнула сама.

— Нужно покормить лошадь, — пояснил он, пересчитав монеты в кошельке. — Не попадись местным на глаза.

Вместо ответа Серана лишь сладко потянулась после долгой езды. Эйнир не мог не заметить, как хорошо она была сложена, но поспешил отвести взгляд и исчезнуть в таверне.

Серана привязала лошадь к перилам моста, прошлась вдоль края ложбины и подошла к истоку водопада. Висящие в воздухе брызги затрудняли дыхание. Кое-где уже загорались золотые огоньки светлячков. Она опустилась на колено и умылась ледяной водой.

Её оцепенение от внезапного воссоединения с миром постепенно спадало, уступая место тревожному ожиданию встречи с отцом. А мать? Где она сейчас? Жива ли? Удалось ли ей сбежать?

На долю секунды в сердце Сераны затеплилась надежда: вдруг, вернувшись домой, она застанет семью такой, как прежде? Ведь несколько эр вполне могло хватить, чтобы воссоединиться — даже после всего, что они натворили.

«Будь что будет», — оборвала себя она. В крайнем случае всегда можно снова сбежать. А сейчас…

Сейчас ей следовало беспокоиться о странном попутчике, охотнике на вампиров.

Серана не боялась его, нет. Она знала: при желании могла бы взять его длинные чёрные волосы в кулак и без особого труда отделить голову от плеч.

Её сбивало с толку другое — она никак не могла сделать о нём никаких выводов. У него было непроницаемое лицо, но она то и дело ловила на себе его взгляд — глаз настолько светлых, что они казались почти белыми. Он вовсе не выглядел силачом, его кровь пахла нездорово, но каким-то образом он выжил не в одной схватке с вампирами. То говорил сухо и бесцеремонно, то вдруг — обходительно и даже остроумно.

Когда она вернулась к мосту, Эйнир всё ещё не вернулся. Серана начала нетерпеливо выбирать соломинки из гривы лошади.

Каждый Сандас жители Драконьего Моста собирались в «Четырёх Щитах», чтобы вознаградить себя за неделю тяжёлого труда. Каждой паре мозолистых рук вручалась кружка пива, и таверна гудела до самого утра: старый дудочник неустанно надрывался в углу, песни сменялись плясками, пляски — драками, а утром Морндаса все угрюмо принимались за работу в ожидании следующей недели.

Эйнир брился перед осколком зеркала в крошечной комнатушке за прилавком трактирщицы. Люди только-только начали заполнять трактир, запахло свежей похлебкой.

Он всегда был чисто выбрит и ревностно следил за появлением малейшей щетины. Все мужчины в его семье носили бороды, и меньше всего ему хотелось видеть их лица в своём отражении. Привычка была настолько сильна, что при мысли о том, что ему придётся тащиться с Сераной аж до северо-западного побережья без возможности побриться, у него буквально чесались щёки.

От борьбы с тупым, как назло, лезвием его оторвал вопль ворвавшегося в таверну перепуганного подростка:

— Дракон! Прячьтесь! Т-там дракон и в-в-вампир!

На миг в дверном проёме появилась Серана и крикнула:

— Здание горит! На выход!

Поднялись крик и паника: одни кинулись наружу, другие от ужаса застыли на своих местах. Трактирщица принялась дико верещать. Эйнир бросил бритву и, на бегу смахивая с лица мыльную пену, помчался к выходу.

С драконами он сражался уже трижды, поэтому знал, что этого обычного коричневого дракона несложно было перехитрить. Тот поджёг дальнюю стену таверны и теперь кружил над деревней с оглушающим ревом.

— Садись, Эйнир! — рявкнула Серана из седла.

— Они не справятся с ним сами, — ответил он и, к ещё большему её удивлению, стал скидывать кирасу. — Слезь и помоги мне!

Дракон приземлился на крышу лесопилки и дыхнул огнём прямо в испуганную толпу. Посыпавшиеся в него стрелы лишь отскакивали от тусклой чешуи. Серана спешилась и шлёпнула кобылу по крупу, чтобы та не попала под пламя. Эйнир набрал побольше воздуха и крикнул:

— Dreh hi faas wah krif aan Mul paal? [1]

Серана изумлённо обернулась.

— Dovahkiin, — зловеще хохотнул дракон, — niido moorus hi peyl geinmaar aan bahlaan paal? [2]

Эйнир нагло улыбнулся в ответ:

— Ni wah uful, Alduin drey ni yin zu’u num. [3]

— Hinskaal kiir, hi dir fah hin beyn! [4]

Схватив Серану за руку, Эйнир бросился к откосу ущелья.

— Прыгать будем? — выпалила она.

Он кивнул и нервно сглотнул. На самом краю он медлил с прыжком и, не теряя времени, Серана сама потянула его вниз.

К своему стыду, он не смог сдержать крика. Плюхнувшись в реку, они быстро всплыли на поверхность и поплыли к булыжнику неподалёку. Селяне наблюдали за ними сверху, раскрыв рты. Дракон завис в воздухе между Эйниром и Сераной и мостом.

— Сейчас мы обрушим на него мост, — отплевываясь от воды, сообщил Эйнир. — Ослабь его, чтобы он опустился ниже.

Когда дракон приблизился, Серана окутала его красным туманом вампирского заклинания, и чудище сипло взревело. Настолько сильного вампира Эйнир прежде не встречал — в считанные секунды дракон стал тяжело опускаться. В нужный момент, Эйнир крикнул:

— Fus Ro Dah!

Ослабевшего дракона отшвырнуло назад, и весь его вес обрушился на мост. Сперва он посыпался песком и мелкими камешками, затем треснул на огромные валуны и с грохотом свалился на голову чудовища.

Тело дракона и обломки моста подняли воду, и Серану с Эйниром накрыло волной. Кладка моста крошилась и сыпалась со всех сторон, кружась в воде и впиваясь в кожу. Обнаружив себя под водой, Серана начала отчаянно грести к поверхности. Случайно нащупав локоть Эйнира, она вытянула его из воды на ближайший кусок моста.

Он был без сознания. Ей снова защекотал нос странный запах его крови. Серана проверила пульс — живой. На его рубашке расплывалось алое пятно; запах усиливался. Она подняла голову и махнула селянам:

— Нужна помощь! Я не смогу вытащить его отсюда сама.

Тучный седой мужчина — по-видимому, старейшина — лишь хмуро потряс кулаком:

— Вампиру помогать? Скажи спасибо, что ещё камнями не закидали. Вы наш мост сломали! Ты хоть знаешь, сколько лет он простоял, сколько войн пережил?

— На тот берег перепрыгивать прикажешь? — присоединились остальные. — Да мы дракона и вилами бы забили!

Не успела Серана и рта раскрыть, как из-под его тела вдруг хлынул поток света и окутал всю лощину. Сверху раздались крики. Серана попыталась прикрыть собой Эйнира, но свет собрался в тонкие длинные лучи, легко обогнул её и впился в его грудь.

Он сделал резкий вдох и распахнул глаза. Серана отпрянула и, застыв, смотрела, как лучи исчезали у него под кожей, будто пульсирующий свет потек прямо по венам. Как ни в чём ни бывало, Эйнир приподнялся на локтях и осмотрел руины моста, похоронившие дракона.

— Надо же, сработало.

***

Когда стало ясно, что в Драконьем Мосте их ещё долго не забудут, они скрылись в редком лесочке неподалёку, подгоняемые летящими вслед угрозами.

Обнаружив поросшую мхом опушку, Эйнир настоял на ночлеге, чем Серана была крайне недовольна.

— Мы теряем время, — сказала она сквозь зубы.

— Я теряю кровь.

— Просто позволь тебя вылечить, и проблема решена.

— Я уже сказал: я сам, — отрезал Эйнир и принялся расстилать привал.

Раздражённо поджав губы, Серана ушла собирать хворост. Эйнир снял рубашку и занялся ссадинами, полученными в реке. Остатки лечебного зелья он по-прежнему жалел.

Эйнира удивило, что Серана ни слова не сказала, узнав, кто он.

Когда в Вайтране его Ту’ум впервые пробудился, он на несколько дней стал настоящей знаменитостью. Все, кто об этом узнавал, отныне видели перед собой не человека, а легенду: героя, обязавшегося снимать котов с деревьев, заканчивать гражданские войны и приносить ярлам головы драконов.

Отчасти поэтому он и принял решение подкинуть золота паре бардов, чтобы пустить слух: Довакин, убивший Мирмулнира у Западной сторожевой башни, — шарлатан. Дельфина пришла в ярость, но Эсберн, хотя и не скрывал недовольства, помог добиться молчания ярла Балгруфа Старшего. Эйнир знал, что старик попросту не воспринял его бегство всерьёз и по-прежнему ожидал его возвращения.

Серана принесла охапку хвороста и щелчком пальцев разожгла костёр. Присев напротив, она больше не сказала ни слова — будто не заметила в Драконьем Пределе, что её спутник разговаривает с драконами и поглощает их души. Или будто это вообще в порядке вещей.

— Спасибо, — прервал тишину Эйнир. — За помощь с драконом.

— Не стоит благодарности.

Она понаблюдала, как он возится с перевязкой, и покачала головой:

— Ты позволил мне помочь в крипте. Почему не сейчас?

— Касаться рук до свадьбы можно, а всего остального — нет.

— Такими темпами ты истечёшь кровью прежде, чем приведёшь меня домой!

— Как-то справлялся до сих пор без походного целителя.

Серана глубоко вздохнула.

— Что бы ты там ни прятал, поверь — я видела хуже.

Эйнир замер и встретился взглядом с её глазами, ярко горящими в темноте. Его будто током ударило.

Конечно, она видела хуже. Она творила с живыми людьми такое, что ему и в кошмаре не привидится. Всё в ней было создано, чтобы усыплять бдительность: длинные ресницы, изящная фигура, мягкий голос — и он заглотил наживку. Ещё немного — и мог бы по-настоящему проникнуться сочувствием к заточенной на века красавице, мечтающей воссоединиться с семьёй. Вот только у обычной девушки, которую могла бы шокировать его спина, глаза не сверкали бы хищным янтарным пламенем.

А значит, относиться к ней нужно как к полезному и редкому инструменту. Даже лучше, если она увидит — вдруг подумает дважды, прежде чем напасть.

— Так и быть, — равнодушно пожал плечами Эйнир.

Серана приподняла бровь, удивленная столь резкой переменой, но ничего не сказала — просто обошла его, склонилась над его спиной и на мгновение замерла.

Она увидела три бугристых, широких шрама, пересекающих спину. Такими шрамами — с узелками в местах, где когда-то лопалась плоть, — могли «похвастаться» разве что рабы её отца или трэллы, провинившиеся перед смотрителем. Их секли плетьми.

Из-под собранных в низкий пучок волос на шее выглядывал мутный край татуировки, но разглядеть, что изображено, Серана не смогла. Она снова не задала ни одного вопроса и принялась за дело. Эйнира мрачно позабавило, как строго она избегала касаться шрамов — будто они заразные.

Он перевёл взгляд на оставленный у костра золотой футляр, на стенках которого плясали отблески пламени. Решил отплатить любезностью и тоже ничего не спрашивать.

Остаток вечера прошёл в тишине. Когда пришло время ложиться спать, Эйнир затушил костёр и положил секиру на расстоянии вытянутой руки. Затем, краем глаза наблюдая за Сераной, спрятал кинжал в рукав. Их взгляды встретились в тот самый момент, когда она так же ловко сунула устрашающе острый гребень под голову.

— Я бы давно тебя убила, если б хотела, — бесстрастно сказала Серана.

— Не сомневаюсь, — честно ответил Эйнир.

Под мерный стрёкот сверчков он вскоре уснул. Где-то вдалеке на Массер и Секунду выл волк.

***

Утро выдалось холодным даже по меркам Скайрима. Привыкший к мягкой осени Хай Рока, Эйнир хмурился на сырость и ветер. Серане холод был нипочем — ворчание спутника ее только потешало. При одной мысли о том, что она когда-то была такой же слабой и хрупкой смертной, ее передёрнуло.

С холма они съехали на пустынный пляж. По серому песку, покрытому илом, сновали грязевые крабы, щёлкая клешнями. Лошадь отказалась идти дальше, и, привязав ее к шаткому деревянному столбу у воды, путники продолжили путь пешком. Море окутывал густой туман — явно неестественного происхождения. Все крепчавший ветер ничуть не рассеивал его.

— Вон там, видишь? — указала Серана. — Наша лодка. Надо же, после стольких лет она всё ещё на том же месте.

Лодка выглядела подержанной, но явно была сделана из дорогой древесины искусной рукой. Сев в неё, они достали из-под скамьи пару весел и начали грести от берега.

Под мерный плеск воды они плыли к замку, постепенно вырастающему во мраке. Величественное сооружение громоздилось на острых скалах, а над ним зловеще кружили вороны.

— Это твой дом? — присвистнул Эйнир.

— Мой милый замок, — без особого тепла отозвалась Серана.

— Что ж ты сразу не сказала, что ты вампирская принцесса?

— Ты не спрашивал.

От Эйнира не скрылось, что с каждым гребком Серана становилась всё беспокойнее. Его и самого начало одолевать дурное предчувствие. В замке таких размеров могла бы жить целая сотня вампиров. Что помешает им выжать из него кровь до последней капли и сбросить тело в серую воду?

— Всё в порядке? — спросил он, а сам продолжал размышлять:

«Станет ли она тоже пить мою кровь? Нет, ей ведь не понравился запах…»

— Да, — коротко ответила Серана и, взглянув на золотой футляр, поёжилась. — Просто… у нас с отцом довольно сложные отношения. Не думаю, что встреча будет радостной.

«Сегодня я вижу, как вампир переживает из-за ссоры с отцом, — подумал Эйнир, — а завтра услышу, что дракон волнуется из-за долгов».

Ему было трудно поверить, что у Сераны могла быть настоящая семья — с домом и родителями. Может, «отцом» она называла того, кто обратил её в вампира? А теперь они тут играют в жуткие дочки-матери?

— А мне вообще стоит идти с тобой? — прямо спросил он.

— Пока ты под моей защитой, с тобой ничего не случится, клянусь. Внутри буду говорить я, а ты просто… — Серана задумалась, пытаясь подобрать слова, но, видимо, не нашла ничего мягче: — не делай глупостей.

Глупость — понятие растяжимое. Эйнир считал глупостью упустить такую проводницу в вампирские тайны, как Серана. Изран — упустить шанс всадить ей секиру в грудь во сне. А любой здравомыслящий назвал бы глупостью сам поход в кишащий кровопийцами замок.

Добравшись до крутого берега, они прошли мимо тёмной сторожевой башни по широкому мосту к главным воротам. Несмотря на ранний час, было мрачно — ни один луч не пробивался сквозь белёсую мглу. Гаргульи на перилах моста подозрительно напоминали тех, что Эйнир видел в крипте Ночной Пустоты. Казалось, они следят за каждым их шагом пустыми глазницами.

В нескольких ярдах от входа их окликнул хриплый голос:

— Стой! К смерти своей идёшь! Кто смеет приближаться к замку Волкихар?

Серана сдёрнула капюшон и насмешливо окликнула в ответ:

— Ты, как всегда, встал не с той ноги, господин караульный?

Послышался возглас, за ним — яростный топот. Из-за решётки показалось сморщенное лицо старого вампира.

— Леди Серана! После стольких лет… Это и впрямь вы?

— Единственная и неповторимая. Открывай, я вся продрогла.

Бурча что-то себе под нос, привратник скрылся из виду, и вскоре ворота отворились.

Изнутри повеяло тошнотворным смрадом — гниющее мясо, кровь, и… розы. Приторный, усиленный магией аромат, призванный, но не способный перебить запах смерти. Эйниру стало нехорошо. Даже Серана, отвыкшая от здешнего воздуха, сморщила нос.

— А трэллы теперь приходят на своих двоих? — злобно прищурился страж.

— Это мой гость, — резко сказала Серана. — Прошу, не позорь гостеприимство клана Волкихар.

— Разумеется, леди Серана, — пробормотал вампир и провёл их внутрь.

Тёмный коридор встретил их пронизывающим холодом. Из глубины замка доносились голоса. Серана выпрямила спину до предела и замедлила шаг, будто собирая в себе остатки сил. Перед аркой, ведущей в столовую, она остановилась и оглянулась на Эйнира. В её глазах была тревога.

— Вчера ты одолела дракона, — попытался приободрить её он, хоть у самого и дрожали руки. — Твой отец не может быть страшнее.

Но Серана, похоже, считала иначе. На её лице не появилось ни намёка на улыбку.

Стоило им войти, как ярко освещённый зал погрузился в гробовую тишину. Кто-то шумно уронил столовый прибор. Эйнир побледнел.

Пирующие вампиры сидели за столами, заваленными телами. Кровь была повсюду — на полу, на столах, на губах сидящих. Дышать было решительно нечем.

Ни один из вампиров не обратил на него внимание. Все взоры были прикованы к Серане. Она помедлила мгновение, затем спустилась вниз, высоко подняв голову. Эйнир пошёл следом, но держался на расстоянии.

В центре зала она остановилась перед мужчиной благородной внешности — на вид ему можно было дать лет сорок, но он, конечно же, был старше на тысячелетия. Его лицо не выражало ни радости, ни злобы — только ледяное удовлетворение.

— Моя давно пропавшая дочь вернулась, — звучно сказал он, затем понизил голос: — Вижу, ты принесла мой Древний свиток.

Серана вскинула подбородок и сухо ответила:

— После стольких лет, это первое, о чём ты решил заговорить?

Глаза её отца вспыхнули опасным огнём. Он медленно встал.

— Разумеется, я счастлив видеть тебя, дочь моя. Неужели нужно это проговаривать? Ах, будь здесь твоя предательница-мать — я бы заставил её смотреть на наше воссоединение, прежде чем насадить её голову на пику.

Эйнир опешил. Сам выросший без отца, он не мог представить себе, чтобы кто-то так хладнокровно ранил собственного ребёнка. Он смятенно посмотрел на Серану, которая теперь совсем не была похожа ни на чудовище, ни на орудие.

Её отец в свою очередь перевёл взгляд на Эйнира.

— Кого же ты привела в наш замок? — прищурился он.

— Это Эйнир, мой спаситель, — сказала Серана, беря спутника под локоть. — Он освободил меня и помог вернуться.

— Прими мою благодарность, — кивнул её отец, сверля его взглядом. — Я лорд Харкон, глава клана Волкихар.

Тот самый Харкон, ради которого вампиры готовы были идти на смерть. Эйнир неуверенно склонил голову. Лицо Харкона исказилось в хищной улыбке.

— Не присоединишься ли к нашему застолью? — спросил он, хлопнув в ладоши. — Вы как раз поспели к десерту.

Он приподнял серебряный клош — и с блюда на Эйнира вытаращилась голова ребенка с застывшим в ужасе лицом.

Эйнир резко зажал рот рукой, сдерживая рвоту. Сердце бешено заколотилось о рёбра. Серана поспешила закрыть блюдо и зашипела:

— Отец!

— Есть лишь один достойный дар за возвращение Древнего свитка и моей дочери, — громко объявил Харкон. — Я предлагаю тебе мою кровь. Прими её — и станешь львом среди ягнят. Люди будут дрожать при твоём приближении, а смерть — отступит навсегда.

Эйнир всегда считал, что худшее, что могут сделать с ним вампиры — это сожрать. И только теперь он понял: страшнее — стать одним из них. Чтобы место его души заняла неутолимая жажда, а разума — вечный голод.

— Никогда.

Харкон издевательски развёл руками, и зал разразился смехом.

Серана схватила Эйнира за плечи и зашептала:

— Прости, я не думала…

— Перестань, Серана! — рявкнул Харкон. — Просить прощения у смертного — позор для вампира.

— Позор? Позор — это то, как ты поступаешь с человеком, вызволившим твою дочь! В очередной раз ты доказал, что плевать хотел на меня!

Эйнир молча стряхнул с себя её руки и пошёл к выходу. За его спиной заскрипели стулья, но Харкон остановил вампиров:

— В этот раз я дарую смертному жизнь. Пускай он проведёт её в молитвах, чтобы больше никогда не попасться мне на глаза.

Хохот преследовал Эйнира до самых ворот.

«Никаких молитв, — думал он. — Когда вернусь сюда со Стражей Рассвета — не выживет никто из них. Ни Харкон, ни привратник, ни…»

Серана.

Он не знал, что теперь с ней будет. И не хотел знать. И даэдра побрали бы день их встречи.

Эйнир не обернулся, когда ворота закрылись, но по спине его пробежал холодок от прощального взгляда янтарных глаз.

[1] Слабо выбрать противника по размеру?

[2] Довакин, неужели себя ты считаешь достойным противником?

[3] Нечего стыдиться. Даже Алдуин не рискует со мной связываться.

[4] Глупый щенок, наказание за оскорбление Алдуина — смерть!

II. Мотылёк и пламя

Но даже самые хитроумные машины двемеров не могут пересилить всеведение, что дарует Древний свиток. — Септимий Сегоний

Рифтен был одним из тех городов, где порядочным людям делать нечего — разве что становиться непорядочными.

За три визита Эйнир успел крепко его невзлюбить. Орущие лавочники, попрошайки, карманники, попрошайки-карманники — в этом шуме и толчее можно было в мгновение ока потерять и терпение, и кошелёк.

Перед вступлением в Стражу Рассвета, он почти неделю отсиживался здесь, в «Пчеле и жале», скрываясь от Дельфины, прочёсывающей окрестности Вайтрана. Пару дней его спасало отшельничество в пропахшей похлёбкой комнатке на втором этаже, но длилось это недолго: за первым медвежатником последовал второй, за ним — рекрут Гильдии воров, потом — домогательства жрицы любви, живущей по соседству. В итоге Эйнир счёл за лучшее выехать из города и заняться чем-нибудь полезным. Например, охотой на вампиров.

Последнее, чего ему сейчас хотелось, — снова околачиваться по грязным улицам Рифтена в поисках подпольного алхимика, однако Страже Рассвета позарез нужны были припасы. Денег почти не осталось — да и откуда им взяться? Охотникам на вампиров никто не платил за то, что они ежедневно подставляли шеи под клыки. Эйнир не сомневался: Изран закроет глаза на то, что от добытых им зелий за версту несёт чёрным рынком.

Скользкий алхимик оказался не прочь обменять несколько зелий лечения на пару древних амулетов, снятых Эйниром с драугров. Конечно, его зелья не блистали качеством и грозили выпившему целым букетом побочных эффектов, но ничего лучше Стража Рассвета себе позволить не могла.

Начало моросить.

День был паршивый. Как и каждый день с тех пор, как он вернулся из замка Волкихар.

Эйнир уже приближался к воротам города, когда позади вдруг кто-то громко ахнул. Следом послышался решительный топот и лязг доспехов — он узнал бы их из тысячи.

— Проклятье, — выдохнул он, когда перед ним выросла Дельфина, уперев руки в бока и грозно раздувая ноздри.

— Ты правда думал, что сможешь вечно от меня скрываться? — прорычала она. — Боги, да ещё в Рифтене! Стоило мне только заикнуться о белоглазом чужаке — вон тот бородач за два золотых выложил о тебе всё. Всё! Целое досье!

— Значит, он надул тебя и половину выдумал. Я тут только проездом, — невозмутимо ответил он.

— Хватит бегать, Эйнир! Ты хоть понимаешь, чего стоит время, которое мы тратим на кошки-мышки? Неужели не видишь, к чему всё идёт?

— Тише, — шикнул он, заметив, как оборванцы на мостовой навострили уши.

Дельфина схватила его за ворот и притянула к себе так близко, что его нос почти коснулся бьющейся синей жилки на её лбу.

— Я исполню свой долг любой ценой, Довакин. И ты тоже, клянусь, — сказала она сквозь зубы.

— Я ещё не готов, — отрезал Эйнир и стряхнул её руку.

— У тебя нет выбора. Ты рождён для одной лишь цели — защитить Нирн.

— Я этим и занимаюсь. Вампиры — не меньшая угроза для Нирна, чем Алдуин.

— Зато он большая угроза для тебя, верно? — прищурилась Дельфина.

Эйнир опустил взгляд и нехотя признал:

— Ты ведь знаешь — у меня нет ни шанса. Алдуин убьёт меня, Дельфина.

— Значит, так предначертано, — твёрдо сказала она. — Моя задача, как Клинка, — подвести тебя к исполнению пророчества. Каким бы оно ни было. А твоя…

— Подохнуть? — огрызнулся Эйнир. — Ну так дай мне напоследок сделать хоть что-нибудь полезное!

— С каждым днём драконов всё больше, — покачала головой Дельфина. — Ты должен вернуться сейчас.

Бессильный перед этим упрямством, он оборвал её:

— До свидания, Дельфина.

Он ожидал, что, когда повернётся, она схватит его или попытается остановить. Но ошибся. Лишь когда он почти скрылся за углом, её голос догнал его:

— Каждая капля крови, пролитой Алдуином, — на твоих руках. Запомни это!

Она не знала, что Эйнир ни на минуту об этом не забывал. Что каждая весть о нападении драконов крала у него сон. Что, замечая где-то своё отражение, он каждый раз жалел, что его дар достался не кому-то сильнее него — телом и духом.

Дождь усилился.

***

Эйнир вошел в кузницу Форта, где с недавних пор хозяйничала Сорин Журар. Впервые зайдя в мастерскую, она ахнула от ужаса и принялась драить все вокруг до идеального блеска лишь затем, чтобы среди двемерских деталей и механизмов вновь было яблоку негде упасть.

Она поприветствовала его, не поднимая головы от чертежа на столе. Осторожно перешагивая через причудливые конструкции на полу, он добрался до точильного камня и принялся за работу: наточить кинжал и секиру и тут же заодно и подтянуть тетиву арбалета.

— Ты держишь секиру неправильно, — пробормотала Сорин. — Держи под углом в сорок пять градусов.

Эйнир недовольно цокнул, но лезвие наклонил.

— Изран искал тебя, — бросила она.

— Ему мало, что я пашу за троих?

— Кажется, его всё ещё гложет твоя история с вампиршей.

Он взглянул на неё исподлобья и спросил:

— А тебя?

Сорин неопределенно повела плечами:

— Если ты вернулся живым, значит сделал всё правильно.

Когда Эйнир доложил Страже Рассвета о семье Волкихар, мнения его коллег разделились: одни посчитали его разведку подвигом, другие почти предательством. Израну пришлось признать, что собранные сведения были ценны — путь к логову вампиров, их количество и иерархия, а самое главное — что в их распоряжении был Древний Свиток. Сделка с Сераной всё же оказалась выгодной.

Хотя что-то подсказывало Эйниру, что, как и он, она не чувствовала себя в выигрыше. Чем она занималась сейчас в своем замке? Терпела нападки отца или пировала с ним за одним столом?

Неспеша приведя оружие в порядок, он поднялся наверх, где столкнулся с Израном. Выглядел тот еще мрачнее, чем обычно.

— Надо поговорить, — рявкнул он и повёл Эйнира к незнакомой двери в конце коридора. Оглядевшись, Изран отпер её ржавым ключом и толкнул его внутрь.

Эйниру сразу стало понятно, почему он не бывал здесь раньше — они оказались в пыточной. Воздух здесь был тяжёлым, гулким. Вокруг были разложены инструменты, от одного вида которых сжимался желудок, а в углу — потемневшая от старой крови дыба.

И рядом с ней стояла она, хмуро смотрясь в зеркальную поверхность вделанных в стену оков.

— Серана! — опешил Эйнир.

В тусклом свете свечи она казалась мраморным изваянием, случайно попавшим в это убожество и мрак. Увидев его, она просияла и шагнула вперёд, но Изран встал между ними:

— Не двигайся, пока я не позволю, вампир! — затем повернулся к Эйниру. — Почему она заявляется сюда, как к себе домой, и требует встречи с тобой? Объясняй. Быстро. Пока я вас обоих не посадил на кол.

— Я уже всё объяснила, — устало сказала Серана, но Изран жестом велел ей замолчать.

С раздражённым вздохом она провела пальцами по ремню на плече: с ней снова был Древний Свиток. Вряд ли Харкон сам заботливо снарядил им дочь...

— Серана — та, кто провела меня в замок Волкихар, — сказал Эйнир, растерянно глядя на неё. — Как ты нас нашла?

Изран угрожающе ткнул в него пальцем:

— Ты сам привёл её сюда. А что если бы она притащила с собой родню?

— Как видишь, я этого не сделала, — вмешалась Серана, — и не сделаю. Мне больше не к кому обратиться за помощью.

— Я недостаточно тебе помог? — угрюмо бросил Эйнир, отгоняя воспоминания о замке.

Несколько смутившись, Серана кивнула:

— Ты прав. Я подвергла тебя опасности и не дала обещанных ответов. Но, кроме тебя, я попросту больше никого не знаю. Выслушайте меня — и в этот раз мы станем настоящими союзниками. Даю слово.

На слове «союзники» между бровей Израна пролегла новая морщина. Эйнира поразило уже то, что тот вообще впустил Серану в Форт, не говоря уж о том, чтобы слушать её.

«Либо ненависть не так уж и слепит его, либо он начинает отчаиваться», — подумал он.

— Выкладывай, — приказал Изран.

Серане с явным трудом давалось терпеть его манеры, но она удержала себя в руках и показала им золотой тубус.

— Этот Древний Свиток хранит пророчество, которое намерен исполнить лорд Харкон, мой отец. Согласно ему, мы живем в век Тирании Солнца, который окончится, как только солнечный свет погаснет.

Эйнир не смог скрыть иронии, когда, приподняв бровь, спросил:

— Он, значит, нашёл способ потушить Солнце?

Однако Серана оставалась невозмутимой:

— Судя по всему, близок к этому. И если он узнает, что именно написано в Свитке — будет не до смеха.

— Если Солнце погаснет, вы вымрете вместе с нами, — констатировал Изран.

— Я это понимаю. Моя мать понимала. Но Харкон одержим пророчеством и не остановится ни перед чем.

Эйнир сложил руки на груди.

— И что ты предлагаешь? Уничтожить Свиток? Или твоего отца?

— И то, и другое, Эйнир, абсолютно невозможно, — ответила она со снисходительной насмешкой. — Но мой отец не сделает следующий шаг, пока не прочтет Свиток. Всё, чего я хочу, — это опередить его.

Изран издал недобрый смешок.

— А может, ты задумала взяться за пророчество сама?

Серана прожгла Израна взглядом, от которого шёл мороз по коже, и заговорила, вкладывая в каждое слово тихую, ледяную ярость:

— Это пророчество никому не принесло больше горя, чем мне. Из-за него я потеряла полторы тысячи лет в проклятом саркофаге. Я потеряла свою семью и вот-вот потеряю свой народ. Теперь мне больше нечего терять, и я положу ему конец. Даже если это станет последним, что я сделаю.

Про себя Эйнир назвал бы Серану сестрой по несчастью — в дурных пророчествах он знал толк. Если, в отличие от него, ей хватило воли кинуть своему пророчеству вызов, он посчитал это достойным уважения.

— Я тебе верю, — просто сказал он и, почувствовав на себе суровый взгляд Израна, пояснил: — Я видел крипту, в которой её держали, видел её отца и армию вампиров, которую она могла бы привести сюда сегодня. Вместо этого, она просит нас о помощи, рискуя жизнью.

Изран зловеще молчал, и Эйнир решил надавить:

— Хочешь — убей её. Если совесть позволяет тебе поступать, как трус. Или как вампир.

— Прикуси язык, щенок! — рявкнул Изран, но после паузы всё же сдался: — Можешь пока остаться, вампир. Но запомни: ты здесь не гость. Ты материал. Инструмент. Сделаешь шаг в сторону — расплачиваться будет твой дружок.

Серана не осталась в долгу:

— Спасибо за тёплый приём. Обязательно вспомню об этом, когда проголодаюсь.

Изран плюнул ругательство себе в бороду и вышел, хлопнув дверью. Эйнир и Серана выдохнули с облегчением и переглянулись. Она присела на край дыбы, он — стал мерить комнату шагами.

Он пытался прикинуть следующий шаг. Теперь у них были информатор и Свиток. С чего начать? Стоит ли сразу поставить в известность весь орден? Или пока держать всё в секрете?

Одно он знал точно: с приходом Сераны жизнь в Форте спокойнее не станет.

Она неотрывно наблюдала за ним и, наконец, нарушила молчание:

— Я не доставлю тебе проблем с Израном.

Уголок губ Эйнира пополз вверх: когда-то устрашения Израна работали и на нём.

— Проблемы с твоим отцом беспокоят меня куда больше, — отозвался он. — Он станет тебя искать?

Серана задумалась:

— Не сразу. Но Свиток нужно прочесть как можно скорее. Проблема в том, что сделать это могут только сиродильские жрецы Мотылька.

— Пересекать полконтинента – не вариант, — покачал головой Эйнир и в голову ему закралась неприятная, но многообещающая мысль.

Если в Скайриме и был человек, знающий о Древних Свитках больше прочих, — им был Эсберн. Несостоявшийся наставник Эйнира, и ходячая библиотека — особенно, когда дело касалось древней магии.

— Как переносишь горный воздух? — со вздохом спросил Эйнир.

Серана вскинула бровь, но не упустила шанс съязвить:

— Сильно лучше, чем здешний.

— Говорят, склоны Картспайра в это время года особенно живописны.

***

Вечером Изран выдвинул Серане последнее условие: от заката до рассвета её будут запирать в камере для пленных. В узкой койке не хватало доски, а кроме неё, свечи и крохотного окна, в камере не было ничего. Эйнир воздержался от комментариев — он уже истратил всё терпение Израна, уговаривая того отпустить Серану с ним на поиски Эсберна.

Новость о гостье быстро расползлась по Форту, и, пока Эйнир готовился к грядущей вылазке, то и дело ловил обрывки разговоров среди Стражей:

— Вампиры нередко идут друг против друга.

— Но если втягивают нас — это точно ловушка!

— А вы знаете, кто её сюда привёл? Знаете, кого она искала?

С большинством своих коллег Эйнир держался на дружелюбной дистанции. Были, конечно, исключения — те, чьи имена он так и не запомнил, или те, с кем у него с самого начала не сложилось. Он уже привык то и дело быть втянутым в ненавязчивую болтовню Агмейром, а иногда — в перебранку с Ингьярд. Но к тому, чтобы на него косились и сторонились, будто чумного — не привык. А если ему здесь стало не по себе, то каково тогда Серане?

Когда солнце село, перед его глазами встала затхлая камера, куда едва пробивался слабый лучик лунного света из окна, и где стояла позорная койка, прилечь на которую чревато тем, что спина будет болеть ещё у внуков.

Может ли у вампира болеть спина? Эйнир знал, что сон им необходим, однако сомневался, что он возможен в таком месте.

«Занимался бы своими делами...» — мрачно посетовал он на самого себя, но всё же свернул в библиотеку Форта.

Вышел он со стопкой книг: четыре тома «Краткой истории Империи», пара сборников поэзии и немного лёгкого чтива.

У камеры было пусто и тихо. Эйнир постучал в дверь и спросил:

— Как дела?

Внутри что-то скрипнуло — Серана подошла к двери вплотную.

— Чувствую себя как дома, — прохладно отозвалась она. — Не хватает лишь пялец и ситца.

— Пока я их ищу, можешь скоротать вечер с этим, — одну за другой, он просунул под дверь книги и свечу.

Ответа не последовало, и он почувствовал себя глупо.

— Подумал, тебе захочется быть в курсе последних новостей Тамриэля, — кашлянул он. — Если считать всё, что произошло за две Эры, новостями...

Послышался шелест страниц. Из её голоса вдруг совсем пропало высокомерие:

— Спасибо...

— Думаю, завтра тебя всё же отпустят со мной, — сообщил Эйнир и, вновь не дождавшись ответа, поспешил попрощаться: — Спокойной ночи.

Может, она восприняла это как жалость? Как подачку льву в клетке.

«Я поступил так, как поступил бы с человеком, — решил он, — даже если это ранит её вампирскую гордость».

Не успел он отойти и на пять шагов, как из камеры вдруг донеслось:

— Эйнир, подожди! У тебя есть ещё минутка?

— Что-то нужно?

— Только слышать чей-нибудь голос, — глухо призналась Серана. — Знаешь, мне немного не по себе здесь. Взаперти и в тишине. Я правда чувствую себя как дома...

Он, пожалуй, поспешил с выводами о её гордости. Такая откровенность перед врагом требовала куда больше мужества, чем надменное молчание.

«А враг из меня всё равно никудышный», — подумал Эйнир, опускаясь на пол у двери.

— Ну, рассказывай. Как тебе наш симпатяга Изран?

— По сравнению с остальными — само радушие, — усмехнулась Серана.

— Остальными?

— Сегодня меня навестили человек двенадцать. Самые милые из них обещали осиновый кол в сердце.

В её голосе не было ни гнева, ни едкости — лишь сухая констатация. Но будет ли она так же сдержанна, когда встретится со Стражами лицом к лицу?

— Большинство из них потеряли кого-то близкого из-за вампиров, — пояснил он. — Так все и оказываются в Страже Рассвета.

— Ты тоже?

— Нет. Мне просто нравятся арбалеты.

Помолчав, она сдержанно похвалила:

— Ты неплохо сражаешься. Для человека.

Его удивило, что она это подметила, но он не растерялся:

— Неплохой комплимент. Для вампира.

— У нас не принято тратить мастерство слова на комплименты, — фыркнула она.

— Я знаю, на что у вас принято его тратить. Открой последнюю книгу, что я принёс.

Послышался шелест переплета, затем смешок. Серана прочла вслух:

— «Похотливая аргонианская дева».

— То и дело конфискуем новые тома у вампиров.

— И ты подумал, что это уместно предложить леди?

— Как я мог! — охнул Эйнир. — Леди, срочно отложите книгу!

— Ладно тебе, не такая уж я и скромница, — с улыбкой в голосе ответила она.

— Уверена, что не придётся бежать за нюхательной солью?

— Может, ты судишь по себе?

Эйнир снисходительно заверил:

— Я мог бы прочесть с тобой сцену с батоном по ролям, Серана, и не моргнуть глазом.

Из-под двери к его ноге скользнула раскрытая на нужной странице книга.

— Вперёд, — подначила она. — Думаю, из тебя получится отличная аргонианская дева.

— Погоди-ка... — попытался возразить он, но Серана ехидно перебила:

— Засмущался?

Ему ничего не оставалось, кроме как сдержать слово. Откашлявшись, он с выражением прочёл:

— «О боги, ничего себе батон! Как же он влезет в мою печку?» — и толкнул книгу обратно.

— «Мой батон пока даже не готов к выпеканию, дорогуша. Он ещё должен взойти», — едва сдерживая смех, подхватила Серана.

— «О, как бы нам его поднять поскорее? Что мне сделать?»

— «Ах, моя аргонианочка, какая же ты глупышка — используй руки».

— «Вы хотите, чтобы я его...» — Эйнир не выдержал. — Всё, сдаюсь. Был неправ.

— Отлыниваешь, — подловила Серана.

Стиснув зубы, Эйнир дочитал:

— «Вы хотите, чтобы я его помесила?..»

Из-за угла внезапно раздался глухой бас Израна:

— Какого скампа здесь творится?

По выражению его лица было ясно — переварить услышанное он не в силах. Серана мгновенно утянула книгу обратно в камеру. Эйнир вскочил, но даже не пытался оправдаться. Шансов сохранить достоинство у него не было.

— Через минуту ты будешь в казарме. Иначе жди вместо завтрака пятьдесят кругов вокруг Форта! — гаркнул Изран и зашагал прочь.

Когда он скрылся, Эйнир упёр лоб в дверь и простонал:

— Видела бы ты его лицо...

По ту сторону двери Серана тихо, чуть хрипло рассмеялась:

— Бедный Изран. Мы довели его в первую же мою ночь здесь.

— «У нас с тобой полно времени, моя милая. Полно времени».

***

Кодей ехал по заснеженному плоскогорью в сторону Солитьюда, довольно вслушиваясь в звон заработанного золота в кошельке. Тихий снегопад и мерный стук копыт убаюкивали его, и в этой полудреме он мечтал о том, как накупит своей жене, Хедвиге, обновок.

Солнце село за горизонт, и горная прохлада потихоньку давала о себе знать. Глотнув горячительного из фляжки, он плотнее запахнул плащ.

Вдруг, у его уха просвистела стрела. Конь встревоженно заржал и, встав на дыбы, выкинул перепуганного Кодея из седла. Тот тяжело рухнул на спину.

«Бандиты!» — похолодел он, поднимаясь на четвереньки. Он попытался отползти, но его внезапно пригвоздили к земле подошвой сапога. Двое мужчин оттянули его к одинокой сосенке у дороги и прислонили к ней спиной. Лошадь, прихрамывая, уносилась прочь.

— Ты Кодей Оск? — спросил один из них и присел напротив.

Кровь застыла в жилах Кодея. Редгард перед ним был вампиром.

Кодей начал судорожно лепетать припасённую на такой случай легенду:

— Меня зовут Леланд Олафсон. Я простой курьер. Прошу, отпустите… У меня есть дети!

Из ладоней редгарда вырвались клубы красного дыма, которые, обволакивая Кодея, выбили воздух из его лёгких.

— Я проверил тебя на искренность, червь, — процедил вампир. — Мы многое о тебе знаем. Ты шпион и стукач, причём низкосортный. Теперь я буду задавать вопросы, а ты — отвечать. И думать хорошенько. Ведь если мне покажется, что ты лукавишь…

Кодей поспешно закивал, и заклинание развеялось без следа. Он хватал ртом воздух и дрожал как осиновый лист. Второй вампир неподвижно возвышался над ним огромной тенью.

— Откуда едешь?

— Из Талморского посольства. У меня был от них заказ.

— Что за заказ?

— Следить за Братьями Бури! — солгал шпион и сразу горько пожалел.

Он чудовищно взвыл, когда напарник редгарда пронзил его бедро насквозь молниеносным ударом меча. Вытаскивать лезвие вампир не стал.

— Я не люблю повторяться, — вздохнул редгард. — Подумай-ка ещё раз. Подумай, например, о темноволосом норде со светлыми глазами. Высокий, бледный, говорят, нос длинноват. Возможно, в компании молодой женщины…

— Да-да, я следил за ним! — прохрипел Кодей. — В «Смеющейся крысе», таверне. Его зовут Эйнир. С ним были женщина в капюшоне и старик по имени Эсберн.

— И что же Талмору от него нужно?

— Не знаю... Клянусь, они мне не говорили!

— Верю. Продолжай.

— Они встретились со жрецом Мотылька из Сиродила... Вроде, Декартом Ивиком. Эсберн называл его старым другом...

Кодей чувствовал, как немеет нога, а штаны пропитываются кровью, но продолжал говорить:

— Они выпили по кружке медовухи и поднялись наверх. Я немного подождал и пошел за ними. Потом взял слуховую…

— К делу! — поторопил редгард.

— В комнате заговорила женщина. Она попросили монаха прийти в некий форт и прочесть какой-то свиток.

Вампиры хмуро переглянулись.

— Потом?

— Старики снова спустились вниз, а я спрятался. Норд и женщина остались в комнате и переговаривались, но говорили совсем тихо... Я ничего не смог услышать. Когда они вышли, все четверо пошли в конюшню. У меня не было приказа за ними следовать, и я вернулся в посольство. Больше я ничего не знаю, клянусь...

— Харкону это не понравится, — пробормотал редгард.

Второй вампир рывком вытащил меч из ноги Кодея и сунул его в ножны, со словами:

— Разделимся — ты доложишь Харкону, а я попробую выследить их сам.

Лихорадочно всхлипывая, Кодей зажимал рану и стенал:

— Я всё рассказал! Всё, что знаю! Пощадите…

Редгард впился клыками в его шею. С истошным хрипом, Кодей скреб землю ногтями, трясясь в ужасе и конвульсии, пока тот высасывал из него жизнь. Когда вампир отстранился, он повалился набок, заливая снег алой кровью. Последним, что он видел, были размытые спины удаляющихся вампиров.

А потом он услышал голос Хедвиги и её смех.

И наступившую тьму встретил с улыбкой.

III. Дурман и миндаль

Герой он бесстрашный, он непобедим, Лишь кинешь ты клич — и придёт Довакин. Изгонит он зло и врагов победит, И доблесть его небеса озарит. — из песни «Придёт Довакин»

— Великолепное место, — выдохнул Дексион Ивик на въезде в Ущелье Утренней Зари.

Долина действительно впечатляла. Золотая осенняя листва горела на склонах, словно пламя. Форт Стражи Рассвета сиял в солнечном свете, а в небе один за другим проплывали клинья перелётных птиц.

Эсберн объехал Серану и Дексиона и поравнялся с Эйниром. Эйниру с трудом удалось скрыть досаду: весь путь он так старательно избегал бесед с ним один на один.

— Ещё раз благодарю тебя, Эсберн, — проговорил он, чуть замедлив лошадь.

— Ты же знаешь мою слабость к Древним Свиткам. Шанс увидеть, как их читает жрец Мотылька, выпадает раз в сто лет.

Эйнира это благодушие не обмануло. Он прекрасно понимал: заполучив его в должники, Эсберн с новой силой начнёт убеждать его вернуться в Храм Небесной Гавани. Пусть старик был вкрадчивее Дельфины, но цель у них была одна — заставить его плясать под дудку Клинков.

— Я лишь надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься, — как бы невзначай обронил Эсберн.

— Будь по-твоему, я бы ввязался в дуэль с Пожирателем Мира, — ответил Эйнир.

Колкость ничуть не смутила Эсберна.

— При твоём выборе союзников — до неё можно и не дожить.

— Поверьте, без меня его дела были бы ещё хуже, — вставила Серана, внезапно оказавшись рядом.

Эсберн сглотнул, и Эйнир отметил это не без злорадства. Сперва его поразила невозмутимость, с которой старик принял появление вампира на пороге Храма Небесной гавани — но, как выяснилось, человеческое было Клинку не чуждо: Сераны он всё же побаивался. По крайней мере, больше, чем его друг Дексион Ивик, который спокойно обсуждал с ней события Второй Эры и алхимические трактаты.

Тем временем у ворот Форта шла тренировка. Новобранцы метали болты в чучела, кто-то отрабатывал приёмы мечом. Завидев Серану, несколько человек открыто сплюнули в её сторону, кто-то глянул с презрением. Она сидела на лошади прямо, высоко подняв голову, будто ничего не замечала.

Внутри их уже поджидал Изран. Едва Эйнир представил гостей, как тот выставил их с Сераной и Эсберном из своих покоев и лишь Дексиона пригласил войти.

— Присаживайтесь, — коротко бросил он, выдвигая стул. Сам сел напротив и извлёк из тайника под половицей Древний свиток, обёрнутый в парчовую ткань. — Сколько вам потребуется времени?

Жрец бережно развернул манускрипт. Знаки, словно ожившие звёзды, вспыхнули в глазах. Он зажмурился, потёр виски.

— День на подготовку и ещё один на чтение. Боюсь, быстрее нельзя, если вы не хотите, чтобы я сразу ослеп.

— Идёт, — хмуро кивнул Изран. — Вампиры могут ударить в любой момент. Я размещу вас в северном крыле, там безопаснее всего.

Дексион чуть улыбнулся, всё ещё не придя в себя от прочтённого:

— Вам повезло, Изран. Не каждый день на стороне людей выступает первородный вампир.

Изран нахмурился:

— Серана — первородный вампир?

— А вы сомневались? Она носит знак Молаг Бала, отлично контролирует жажду, а её силы — несравнимы с обычной вампирской магией.

Изран медленно выдохнул, а глаза его сузились.

— С Сераной и Эйниром держитесь настороже. — Изран опёрся на стол и задумался. — Пожалуй, я даже отправлю их подальше на время вашей работы.

— Мне Эйнир показался преданным, — осторожно заметил Дексион. — Спокойный, рассудительный. Неужели он подводил вас?

Изран сцепил руки в замок, уставившись в окно.

— Пока не подводил. Но он сочувствует, а сочувствие — тонкий лёд. Сколь бы ни были благими намерения, неверного шага достаточно, чтобы оказаться под водой.

Он замолчал, потом добавил с нажимом:

— Я не позволю одному сочувствующему угробить всех нас.

Дексион медленно кивнул в знак понимания. Ещё в пути ему показалось, будто Эйнира мало волновало, что его спутница — не человек, а та проявляла к нему нескрываемое любопытство. Для себя жрец решил твёрдо: это не его дело.

Изран же себе такого позволить не мог. Для этой парочки у него уже было припасено подходящее задание.

***

Только с шестой попытки Эйниру удалось завязать Серане глаза так, чтобы повязка не падала, не жала и — что особенно важно — не портила причёску. Тряска повозки, разумеется, ничуть не способствовала успеху.

— Не помни дублет! — взмолилась Серана.

Эйнир покорно разгладил на себе ткань цвета ночного неба и заметил:

— А ты всерьёз втянулась в миссию. Не припомню такого энтузиазма, когда мы скитались по Хаафингару в поисках Ивика.

Серана не стала отрицать:

— Знаешь, раньше я терпеть не могла балы, но после стольких лет в крипте, готова ходить на них хоть каждый день.

Накануне несколько охотников совершили облаву на вампирское логово близ Данстара и добились там признания, что придворный маг Элисиф Прекрасной каким-то образом связан с кланом Волкихар. Серане об этом ничего не было известно — союзников её отец всегда менял как перчатки. Однако, разведчики из Солитьюда тут же прислали весточку о готовившемся приёме в Синем дворце. Совпадение было по меньшей мере любопытным, потому Изран решил — их время пришло.

Серана была незаменима: она чувствовала вампиров на расстоянии, а кроме Эйнира, никто не согласился бы её сопровождать. В обмен на пару перстней, благоразумно прихваченных ею из замка Волкихар, им удалось обзавестись подержанным голубым платьем для неё, дублетом для него, и даже заказать экипаж. Чтобы глаза не выдавали Серану, решили, что она прикинется слепой.

— А я вот ни разу ещё не бывал на балу, — сообщил Эйнир.

— Если понравится — приглашу на следующий в моём замке.

Повозка остановилась у калитки, ведущей в сад Синего дворца. Было людно: на такие приёмы допускали нечасто, потому ни один знатный житель Скайрима не позволил бы себе пропустить это событие. Разодеты были кто во что горазд — от перьев гарпии в причёсках до безобразнейших туфель из драконьей чешуи.

Огромный главный зал дворца был набит до отказа. На имперский манер фуршетные столы были расставлены у стен, а вместо обыкновенного барда в углу комнаты трудился маленький оркестр.

То, как естественно Серана держалась в окружающем великолепии, еще раз напомнило Эйниру, из каких разных миров они происходили. Чтобы соответствовать, он попытался придать себе самый непринуждённый вид и оглядел столы с не по-нордски мелкими закусками.

— Есть нечего, — уныло подытожил он.

Серана, державшая его под локоть, укоризненно покачала головой:

— На банкете этикет требует от тебя лёгкого пренебрежения к еде.

— Ну да. Ведь пренебрежение к еде особенно уместно в разгар гражданской войны.

Гости обменивались приветственными кивками. На Серану некоторые косились с сочувствием — повязка работала. Им было невдомёк, что обостренные чувства полностью компенсировали её «слепоту».

Обычай требовал, чтобы прибывшие непременно поприветствовали хозяйку дворца. Протиснувшись через толпу, Эйнир и Серана добрались до трона Элисиф Прекрасной, величественно восседающей на нём в богато расшитом красном платье. Её и впрямь прекрасное лицо отчего-то было беспокойным. По правую руку от неё стояла Сибилла Стентор с неприветливо скривленными губами.

— Ярл Элисиф, — поклонился Эйнир. Серана элегантно присела, но ладонь её предостерегающе сжалась на его локте. — Позвольте представиться, я…

— Эйнир! — раздался сзади знакомый неприятный голос. — Я его знаю, Элисиф. Это мой хороший друг.

Из толпы выплыла Эленвен, первый эмиссар Талмора, и похлопала его по плечу. Со всей силы.

Как обычно, она выделялась: не потрудилась даже сменить чёрное талморское облачение на что-то праздничное и, судя по всему, была очень довольна собой.

— Эйнир так хотел помочь Империи, что едва не вломился в посольство, — проворковала она.

Он не шелохнулся. Даже улыбнулся — с трудом, но убедительно. Эленвен вытянула шею и с любопытством оглядела Серану.

На самом деле в день их знакомства, Эйнир сломал Эленвен нос, а та почти перерезала ему горло. Сейчас он предпочёл на всякий случай ретироваться и, вновь легонько поклонившись, поспешил увести Серану в толпу.

На другом конце зала он с облегчением отметил, что Эленвен не последовала за ними.

Серана подтвердила опасения Израна:

— Стентор — вампир.

— Паршиво, — пробормотал Эйнир. — Но как? У неё обычные глаза, зубы…

— Понаблюдаем за ней немного. А пока объясни, что это было?

— Эта женщина, Эленвен, возглавляет Талмор в Скайриме. Она немножко на меня обижена: я, видишь ли, сорвал её последний приём в посольстве. Если быть честным, он и без меня был так себе…

Серана пренебрежительно цокнула языком:

— В мое время Талмор с островов не высовывался. Чего они добиваются?

— Не вникал, — сказал Эйнир. — Но, похоже, им нравится стравливать Империю и Братьев Бури. И пачкать руки они не боятся.

— А Талмору известно, кто ты? — в голосе Сераны прозвучала искренняя тревога.

Он удивился. С той ночи у костра она делала вид, будто и сама этого не знает. О вампиризме — пожалуйста, любые разговоры. Но ни одного вопроса о Довакине.

— Эленвен знает. Пока она хранит мою тайну, но от этого не легче, — признался Эйнир.

Он ловко снял два кубка с подноса проплывающего мимо слуги.

— Предлагаю небольшой перерыв от работы, — он протянул Серане вино.

— Тост за наши тайны, — улыбнулась она и звякнула кубком о его кубок. — Пускай остаются при нас как можно дольше.

Эйнир сделал глоток, наблюдая, как Сибилла Стентор спорит с Элисиф. Элисиф ущипнула себя за переносицу, будто отгоняя мигрень, и вернулась к общению с гостями, а Сибилла демонстративно отошла к окну.

— Нечестно, — сказал Эйнир. — Ты ведь уже знаешь мою главную тайну, а я твоих — нет.

— Тебе они не понравятся.

Он легко мог в это поверить. Хоть она уже провела со Стражей Рассвета больше недели, он по-прежнему знал о её прошлом слишком мало. С другой стороны, он ни секунды не жалел, что поручился за неё Израну: он уже и забыл, что, когда на вылазках есть кому прикрыть спину и с кем поговорить, от них можно получать некое подобие удовольствия.

А с Сераной было о чём говорить. Она замечала прелесть в самых неожиданных вещах, рассказывала, каким был Скайрим в её время, и обладала тем самым колким чувством юмора, что Эйнир особенно ценил. А иногда… он был почти уверен, что она с ним флиртовала.

Он и сам заигрывал — по привычке. Ещё подростком он понял: лёгкий флирт располагает людей. Но если вдруг ловил себя на том, что ответ вызывает волнение — это его нервировало.

«Конечно, с Сераной это всего лишь инстинкт, — сказал он себе. — Когда так близко вампир — тело напрягается».

Оркестр начал играть традиционный нордский танец. Сибилла обвела толпу взглядом с балкона, и на мгновение их с Эйниром глаза встретились. Он поспешил выставить это случайностью и предложил Серане:

— Потанцуем?

— Ну и кто из нас сильнее втянулся в миссию? — улыбнулась она.

Когда они оказались в кольце других пар, она закинула руку на его плечо, а он положил ладонь ей на талию.

— Даже на ноги не наступаешь. Неожиданно, — оценила Серана.

— Далековато мне до твоего «высшего общества», но не настолько.

— Ты переоцениваешь вампирскую аристократию. За закрытыми дверями замков происходит самый обыкновенный кутёж.

— Будь у меня замок, в нём не было бы кутежей. Балов и тарталеток тоже бы не было. Сидел бы в нём, в тишине и покое, и никого не впускал.

Музыка замедлилась, и по правилам танца Серана повернулась к нему спиной и сказала через плечо:

— В замках часто бывает одиноко. Я бы навсегда оставила свой позади и повидать мир: Морровинд, Сиродил, Хай Рок… Ты скучаешь по Хай Року?

— Разве что, по погоде. И по бретонцам.

— Норд скучает по бретонцам? — хмыкнула Серана.

— Знаешь, как меня встретили братья-норды? Погрузили в телегу с бандитами и мятежниками и повезли на казнь.

— Тебя? За что?

Эйнир как бы нехотя сознался:

— За превышение красоты.

Серана рассмеялась, и Эйнир резко развернул её к себе.

— Клыки! — шепнул он.

Вдруг на него наткнулась танцующая позади пара. Для равновесия он машинально сделал полшага вперёд и обхватил Серану рукой, а той пришлось упереть ладони в его грудь. Они оказались друг к другу так близко, что он почувствовал её прохладное дыхание на своей щеке. Наконец он смог опознать, чем пахли её волосы — дурман и миндаль.

Эйнир с замешательством обнаружил, что его сердце застучало быстрее. Увидев выражение лица Сераны, он пришёл к ужасающему выводу, что она тоже это заметила, и мгновенно отстранился.

Музыка затихла. Серана первой вспомнила, что в этот момент они должны поклониться друг другу. Между ними повисла неловкость.

— Видишь где-нибудь балкон? — со сдержанной улыбкой спросила она. — Хочу подышать свежим воздухом.

— Да… осторожно, левее от… — Эйнир осёкся. — Скамп подери. Как долго Эленвен на нас пялится?

— Поговори с ней, — предложила Серана.

Он поспешно покачал головой:

— Ну уж нет.

— Чем больше она скажет, тем проще будет предсказать её следующий ход.

Ободряюще хлопнув его по плечу, Серана скользнула сквозь толпу, ведомая лёгким потоком свежего воздуха, пробивавшимся в душный зал. Эйнир неохотно признал, что она права, и, пересилив себя, направился к Эленвен, не сводившей с него кровожадного взгляда.

— Не благодари за то, что подыграла, — гаденько ухмыльнулась она, вертя в пальцах бокал.

— Не буду, — с готовностью ответил Эйнир.

— Я больше не сержусь на тебя, — махнула рукой Эленвен. — Подумаешь, избил шестерых агентов, вломился в мои личные покои и сорвал допрос. С кем не бывает? А что ты приберёг для сегодняшнего вечера?

— Я сделал это не от скуки, Эленвен. Мы не могли быть уверены, что Талмор не замешан в пробуждении драконов.

— Дорогой, эта кобыла Дельфина попросту промыла тебе мозги. К слову, слышала, что вы больше не такие уж закадычные друзья...

— Талмор выше сплетен, — отрезал Эйнир.

Через дверной проем он видел, как к Серане подошёл светловолосый дворянин и поклонился. Порыв выбрать из всего скопления гостей именно "слепую" девушку показался ему странным. И даже действовал на нервы.

Эленвен проследила за его взглядом и понизила голос:

— Ты ведь в курсе, что стоит только сказать любой женщине, что ты Драконорождённый — и она твоя?

Эйнир кисло на нее покосился.

— Это ты сама придумала?

— Воспользуйся моим советом — и тебе не придётся путаться с вампиршами. К чему этот удивлённый вид? У меня везде есть глаза, Эйнир. Глаза, которые видят всех, с кем ты водишься.

Дворянин чем-то рассмешил Серану. В этот раз она осмотрительно прикрыла рот рукой.

Эйнир пожал плечами:

— Раз уж ты знаешь, что нас с ней связывают дела Стражи Рассвета — пусть твои информаторы оставят свои домыслы при себе.

— Это мои собственные домыслы. И ты бы знал, как часто они оказываются верны, если бы прожил столько же, сколько я.

— В любом случае — это не твоё дело.

Эленвен с раздражением стукнула по ближайшему столику кулаком и прошипела:

— Ошибаешься, Довакин. В этой игре ты гораздо более ценная фигура, чем пешка. Клинки не видят дальше своего носа: им бы вручить тебе меч и поставить пугалом от драконов. Но в твоих силах делать вещи поистине значимые: положить конец войне, Темному Братству, Изгоям… В интересах всего Тамриэля, чтобы такие люди, как мы с тобой, были друзьями.

— Мне неинтересна политика.

— Ты ведь знаешь, что это не только политика. Иначе зачем бы тебе ввязываться в охоту на вампиров?

Эйнир от души рассмеялся, запрокинув голову:

— Не обманывай себя, Эленвен. Было бы проще подловить меня, будь у меня комплекс героя, правда? Ну так знай, что охота на вампиров — это моя, можно сказать, форма эскапизма.

Эленвен сложила руки на груди и попробовала другой прием:

— Я знаю, кем были твои родители. Их подвели и Империя, и Братья Бури…

Его терпение лопнуло:

— Меня всё это бесило меньше, когда ты просто хотела повесить мою голову над камином в посольстве. Что сейчас-то тебе от меня надо?

— Я хочу, чтобы ты стал лицом Империи в Скайриме, — без колебаний ответила Эленвен. — Эта страна медведеподобных варваров пойдёт только за тобой. Единственное моё условие — безупречная репутация.

— И под этим ты, конечно, подразумеваешь…

— Что никто не заподозрит тебя в какой-либо связи с вампиром, как это сделала я.

Эйнир наклонился к ней ближе и отчеканил, смакуя каждое слово:

— Нет позора хуже, чем если меня заподозрят в какой-либо связи с тобой. И мне всё больше кажется, что от этого позора придётся отмываться кровью.

Эленвен задохнулась от возмущения.

— По тонкому льду идешь, Довакин...

Эйнир выпрямился, довольный тем, что выбил её из равновесия. Для полной победы не хватало одного:

— Раз уж я всё равно запятнан, могу принять от тебя одну услугу.

Эленвен покраснела, затем побледнела и нервно хохотнула:

— Ах ты мерзавец! Признаю, заинтриговал.

— Помоги убедить Элисиф, что её придворный маг — вампир.

Эленвен даже рот приоткрыла от удивления.

— Стентор? — ахнула она. — Мои люди бы уже знали!

— Есть среди них вампиры? Серана смогла даже вслепую определить, что Сибилла не человек.

— Мне эта стерва никогда не нравилась… — пробормотала Эленвен и тут же деловито поинтересовалась: — А что я получу взамен?

— Взамен я обдумаю твоё предложение.

Она прищурилась и закусила щеку. Затем, на короткое мгновение, её губы скривились в почти дьявольскую усмешку и Эленвен протянула ему руку:

— Договорились.

Рукопожатие её было твердым, как у мужчины. Оглянувшись на Элисиф, она сказала:

— Я подам знак, когда буду готова. А пока — иди, развлекайся.

Эйнир вышел на балкон в поисках Сераны. Та сидела на балюстраде, беседуя со светловолосым мужчиной. Вблизи у него оказалось приятное, веснушчатое лицо с тёплыми карими глазами.

— Леиф, это мой… коллега, Эйнир, — представила его Серана.

Тот протянул руку с улыбкой, которая могла бы сойти за дружелюбную, если бы не высокомерный взгляд.

— Леиф Одгерсон, — сказал он, и, не дождавшись нужной реакции, добавил с притворной скромностью: — «Одгерсон и сын», первое станковое швейное производство в Скайриме. Полагаю, твой дублет тоже нашего пошива.

Эйнир без особого интереса глянул на свой дублет.

— Эйнир тоже недавно в Скайриме, — пояснила Серана.

Леиф снисходительно кивнул и ввёл его в курс дела:

— Мы обсуждали, как скоро мои станки оставят портных без работы, как уже оставили прях.

Эйнир позавидовал таланту Сераны с ходу втягиваться в любой разговор, ведь сам ни за что не сумел бы притвориться, будто ему это интересно. От мучительной попытки его спас донёсшийся из зала голос распорядителя:

— По приглашению ярла Элисиф, к нам прибыла леди Пантея Атейя…

— Бард Пантея Атейя, невежда, — поправила его имперка в струящемся платье. Тон у неё был жёсткий, но голос звучал, как бархат.

Леиф предложил пройти внутрь. Серана шепнула Эйниру:

— Как там Эленвен?

— Подожди чуть — узнаешь.

Поникший распорядитель объявил уже с меньшим энтузиазмом:

— Баллада, которую мы все знаем и любим — «Придёт Довакин».

Зал ожил. Пантея запела, и с первого же звука стало ясно, почему её называли любимицей короля Торуга: голос был чист, как слеза, и точен, как дорогой инструмент.

Эйнир непременно оценил бы иронию, если бы наблюдал за этим со стороны. Но оказавшись в центре такой шутки судьбы сам, чувствовал себя глупее некуда.

— До вас доходили слухи из Вайтрана? — спросил вполголоса Леиф.

— Что за слухи? — невинно склонила голову Серана.

— Будто там объявился Драконорождённый и убил дракона. Говорят, он владел Голосом, прямо как Ульфрик.

— Сложно поверить, — чёрство отозвался Эйнир. —Будь это правдой, об этом уже знал бы весь Скайрим.

— И правильно. Ярл Балгруф разоблачил шарлатана и вздёрнул его на эшафоте.

Эйнир бессознательно потёр шею. Серана нахмурилась, явно затрудняясь сопоставить услышанное с тем, что о нём знала.

— На Драконьем мосте тоже поговаривают о Драконорождённом, — продолжал Леиф. — Но их никто не воспринимает всерьёз с тех пор, как те стали рассказывать о говорящей собаке...

— Неужели людям больше не о чем волноваться? — вздохнул Эйнир.

Лицо Леифа мгновенно посерьёзнело:

— В тяжелые времена людям нужна надежда. А Довакин — это сама надежда в человеческом обличье.

— Иными словами, все ищут несчастного, на которого можно скинуть все свои проблемы.

— Ты говоришь о нём, как о заурядном человеке! — возмутился Леиф. — Однако все Драконорожденные прошлого были чем-то большим: Святая Алессия, Реман Сиродил, Тайбер Септим.

— Вовсе нет, — заговорила вдруг Серана. — Они пришли в этот мир так же, как и любой из нас, и имели такое же право прожить жизнь без груза чужих судеб на плечах.

Леиф замолчал, неловко переступая с ноги на ногу, а Эйнир внимательно посмотрел на Серану. Никто из тех, кто знал его тайну, ещё не говорил о ней с такой простотой. И если человеческое желание просто жить не мог понять никто, кроме вампира, то чего-то он об этом мире точно не знал.

С другого конца зала ему махнула рукой Эленвен. Решительно взяв Серану под руку, он бросил напоследок:

— Приятного вечера, — и, не оборачиваясь, увёл её прочь, оставив крепко задумавшегося Леифа позади.

IV. Совесть и разум

Среди детей ночи возвысится ужасный властитель. В эпоху смут и раздоров, когда драконы вернутся в мир людей, тьма смешается со светом, ночь и день станут едины. — Пророчество о Тирании Солнца

— Если вы позволяете себе отвлечь ярла от её же приёма, у вас, должно быть, вопрос жизни и смерти, — процедила сквозь зубы Сибилла Стентор, когда в библиотеку Синего дворца вошли Эленвен, Эйнир и Серана.

— Не сомневайся, Сибилла, — хищно сверкнула глазами Эленвен.

Комната была отделана дорогим деревом; на бесчисленных полках, сколько хватало глаз, выстроились книги, свитки, манускрипты. Элисиф стояла у камина и смятенно грела руки над пламенем, а её советница присела на край дубового стола.

Эйнир не ожидал, что ярл настоит на присутствии Сибиллы. Что, если стоит им заикнуться о её вампиризме, она нападет? Конечно, на такой случай два меча уже были спрятаны под платьем Сераны, но загнанный в угол зверь мог стать абсолютно непредсказуем.

— Ты всегда приносишь плохие новости, Эленвен, — меланхолично проговорила Элисиф. — А это ведь первый бал с тех пор, как не стало Торуга…

Сибилла, смотревшая на них волком, опустила вдруг глаза. Эленвен пренебрежительно скривилась:

— Не будем тратить время на болтовню. Просто выслушай этих двоих. Я уже говорила — Эйнир мне хорошо знаком. Он и его спутница охотятся на вампиров.

Эйнир заметил, как Сибилла резко вскинула голову — и тут же сделала вид, будто просто поправляет капюшон.

— Что могло привести в мой дворец охотников за вампирами? — удивилась Элисиф.

Рассудив, что Серана наверняка справится с Сибиллой Стентор, Эйнир не стал тянуть:

— Ваша советница — вампир.

Вскочив, Сибилла прорычала:

— Что за вздорная клевета?!

— Да посмотрите на неё — какой же из неё вампир? — нахмурилась ярл. — Сибилла верно служила семье Торуга целых три поколения.

Серана сорвала с глаз повязку, и её глаза вспыхнули янтарем. Элисиф громко ахнула, а Сибилла прогремела:

— Вы провели во дворец чудовище и смеете обвинять меня? Элисиф, я зову стражу!

— Серана на нашей стороне, — поспешил вмешаться Эйнир. — Она легко может узнать сородича, как и любой вампир.

Сибилла презрительно усмехнулась:

— Любой вампир? Не смеши…

Элисиф перевела взгляд огромных глаз с Сераны на Сибиллу. Та резко осеклась, осознав свою оплошность, и с лица её наконец сползла надменная гримаса.

— А разве имеет значение, что я такое? — вдруг зашипела она. — Всё это время я была верна Солитьюду!

Побледнев, Элисиф прикрыла рот рукой и произнесла дрожащим голосом:

— Я доверяла тебе... Торуг доверял…

Сибилла ударила ладонью по дубовому столу:

— Да кто ты такая, чтобы попрекать меня доверием? Я осталась рядом с тобой лишь потому, что этого хотел бы Торуг! Неужели ты возомнила себя частью семьи, которой я однажды присягнула?

— Я его жена, Сибилла! Я любила его больше, чем саму жизнь.

— С каких пор за это полагается трон ярла?

Элисиф закрыла лицо руками, пытаясь сдержать слезы. Эйнир и Серана в растерянности переглянулись; даже Эленвен притихла.

— Он знал? — тихо спросила Элисиф.

Голос Сибиллы стал почти ласковым:

— Да. И он один.

Наступила тишина.

— Как тебе удаётся выглядеть человеком? — наконец спросила Серана.

Сибилла посмотрела на неё из-под бровей и тяжело вздохнула. Затем медленно стянула с руки серую шёлковую перчатку. Под ней было пусто. Ни кожи, ни костей, только воздух.

— Иллюзия — мой собственный декокт, — пояснила она. — Работает слишком хорошо: со временем тело стало… исчезать. Я хотела всё бросить и вернуться в свой клан, но во дворце оставался Торуг… Разве я могла покинуть дитя, которое растила, как собственного сына? Его безмозглая мамаша никогда не сделала бы его тем королём, которым сделала я.

Эйнир ожидал от её разоблачения всего, кроме этого: вампир скорбел по человеку — разве это возможно?

— Что тебе известно о клане Волкихар? — спросил он.

Сибилла вновь обросла каменной маской.

— Я не служу им. Но сегодня... они не оставили мне выбора. Харкон дал ясно понять, что кто-то во дворце умрёт, если я не устрою им прикрытие в виде банкета. Пока мы тут болтаем, они вывозят из тайника баллисту.

Серана взволнованно повернулась к Эйниру:

— Они знают, что я со Стражей Рассвета. Они готовят осаду!

— Мы не успеем предупредить Израна… — скрипнул зубами Эйнир. — Но должны хотя бы попытаться их остановить.

***

Гармр бодро семенил по тёмному тоннелю под замком. Усиленный эхом грохот баллисты, укрытой полотном, действовал ему на нервы. Пёс то обегал вампиров, во главе с его хозяином, чтобы обнюхать дорогу, то задерживался и гонял крыс. Здесь было удивительно чисто, хотя тоннелем давно никто не пользовался. Гармр такие места недолюбливал: куда милее ему были катакомбы замка Волкихар — с пауками и трупным духом.

Самозабвенно возя носом по земле, Гармр вдруг уловил знакомый запах. Люди!

Пёс зарычал. Живая человечина воняла невыносимо — теплом, металлом, сладостью пота. Он предостерегающе залаял и рванулся в темноту.

Найти. Разорвать. Хозяин будет доволен.

— Погоня? — насторожился один из вампиров.

— Не думаю, что Стентор бы рискнула нас предать, — услышал голос хозяина Гармр.

Пёс бежал беззвучно. Смрад усиливался, пока к нему внезапно не добавился новый запах. Пепел. Сила. Угроза. Это не человек и не зверь, а что-то иное…

Гармр остановился в нерешительности. Его сердце забилось быстрее, хвост сам собой опустился. Он не понимал, что это. Но знал одно: ему страшно.

Он метнулся назад к хозяину. Вампиры остановились, окружив баллисту, и обнажили оружие. Хозяин присел, коснулся Гармра за ухом. Все насторожились.

Тихие шаги тренированных воинов. Около дюжины. Приближались быстро.

Хозяин поднял руку и боевые маги приготовились. Взмах — и вглубь тоннеля полетели два огненных шара. В их свете на миг вспыхнули силуэты людей, бросившихся к стенам. Следом с обеих сторон полетел шквал стрел и заклинаний.

Люди с криком понеслись вперёд. Вампиры разделились: одни остались прикрывать баллисту, а другие ринулись в атаку. Гармр разрывался между желанием кинуться в бой и страхом.

Противников было больше, но они заметно уступали вампирам в силе. Те торжествовали, ещё не ведая, какой козырь был у врага в рукаве.

Женщина в голубом платье, которую Гармр принял было за человека — её запах смешался с запахом других вампиров — болезненно выгнула спину и вскрикнула. Из её плеч с омерзительными хлопками вырвались два перепончатых крыла. Её платье треснуло, кожа почернела, лицо превратилось в морду нетопыря, а белые руки — в когтистые лапы.

Гармр уже видел это прежде: вампир, которого он считал хозяином своего хозяина, однажды обратился таким чудовищем. Гармр терпеть его не мог.

С появлением монстра бой закончился. Началась резня.

Она рвала вампиров на части, истощала заклинаниями и призывала их мёртвых соратников к жизни, но уже на своей стороне. Её союзники отнюдь не ликовали — они были напуганы не меньше врагов.

Среди огня, звона оружия и криков боли Гармр был совсем потерян. Над ним вдруг нависла тень, и шерсть его встала дыбом: вот чей запах так его испугал. Пёс съёжился и с трепетом поднял на него глаза.

Это был мужчина. Обычный человек. Лицо его было заляпано кровью, волосы растрёпаны. Но как же так? Как мог смертный вселить в него такой ужас?

Хозяин налетел на мужчину с занесенным кинжалом. Он был ранен и слаб, но вкладывал в удар все оставшиеся силы. Человек увернулся, схватил вампира за волосы и, не дав вывернуться, ударил коленом в живот. Верность пересилила страх: Гармр отчаянно впился в руку, которой человек держал меч.

Тот закричал и выронил оружие. Воодушевившись, Гармр крепче стиснул клыки. Кости под ними крошились, а горькая кровь хлынула в пасть. Мужчина в панике вырвал кинжал из рук хозяина и нанёс слепой удар в шею гончей. Гармр ничего не почувствовал — адреналин полностью заглушил боль. Хозяин схватил человека за горло и попытался повалить на землю.

Ни он, ни гончая не заметили приближение чудовища. Одной лапой оно пробило насквозь грудь вампира и отшвырнуло его в стену, а второй просто оторвало Гармру голову.

Эйнир жадно ловил воздух; рука пылала болью, от которой из глаз сыпались искры.

Все вампиры были мертвы. Отряд Элисиф потерял четверых, остальные были ранены. К Серане постепенно вернулся человеческий облик, но выглядела она кошмарно. Платье превратилось в лохмотья, а по рукам стекала чужая кровь. Заметив, как она пошатывается, Эйнир прохрипел:

— Ты ранена?

Серана слабо покачала головой:

— Такое… всякий раз, когда я…

Она вдруг согнулась пополам, и её вырвало. Эйнир шагнул было к ней, но боль пронзила руку, и он едва не рухнул.

Они опустились у стены, в ожидании мага-целителя. Эйнир умудрился стянуть с себя пропитанный кровью дублет, едва не потеряв сознание от боли, и отдал его Серане, чтобы прикрыться. Она уронила голову на его плечо в полубеспамятстве. Её трясло.

— Как ты это сделала?.. — выдавил из себя он.

— Вот такие у меня тайны, — устало прошептала Серана.

***

На первом этаже Форта собрался весь Орден — кроме разведчиков, отправленных в дальние города, и бронированных троллей. Стражи окружили Израна плотным кольцом. Эсберну и Дексиону предложили скамью, остальные стояли. Как только лидер заговорил, шум в зале смолк.

— Стражи Рассвета, — раскатисто начал Изран, — это собрание созвано по воле моих лучших бойцов. Вы знаете, о чём пойдёт речь: о вампирше.

Снова поднялся ропот. Орк Дорак выступил вперёд:

— Я один из тех, кто потребовал этого совета. Скажу прямо: пора её казнить.

Многие загудели в знак согласия. Изран стиснул зубы:

— Я отказывал тебе, Дорак, как отказывал самому себе. Но теперь, когда нам открыто пророчество, мы не можем допустить раздоров внутри ордена. Потому — решение за вами.

Дорак вскинул руку:

— Смерть вампиру!

Толпа подхватила лозунг и её рев прервался только тогда, когда позади распахнулись ворота, впустив в холл солнечный свет.

Едва шагнув внутрь, Эйнир обнаружил на себе взгляд сотни глаз и замер у порога.

Ранним утром их с Сераной нашёл курьер с запиской от Эсберна. В ней было лишь два слова: «Приходи один». Эйнир доверился старику, но понятия не имел, что может ждать его в Форте. Теперь он хмуро обвёл глазами братьев по оружию и остановил взгляд на каменной физиономии Израна.

— Где Серана? — без обиняков спросил тот.

— Там, где не скандируют: «смерть вампиру».

От толпы отделился норд по имени Оллрод и стал приближаться к Эйниру, угрожающе шипя:

— Врага покрываешь?

Оллрод был в полтора раза шире него, а на его костяшках поблёскивали серебряные шипы. Эйниру потребовалось некоторое усилие воли, чтобы не шелохнуться, оказавшись с ним лицом к лицу.

— Спроси у тех вампиров, что собирались осадить Форт с баллистой, как я обращаюсь с врагами.

— Где они взяли баллисту? — резко вмешался Изран.

— У Сибиллы Стентор. Ты был прав, она — вампир.

— Избавился от неё? — язвительно уточнила Ингьярд.

Эйнир не обернулся:

— Стентор помогала клану Волкихар не по своей воле. Харкон — наш общий с ней враг. Как и с Сераной.

— Серана — первородный вампир, — прорычал Изран. — Мы узнали из Свитка, что поможет избавиться от этих тварей раз и навсегда. Ты должен привести её сюда и покончить с этим, а следующим станет её отец.

«Первородный вампир», — мысленно повторил Эйнир. Серана называла себя иначе: «Дочь Хладной Гавани». Потеряв при нём человеческий облик, она решила объяснить, почему отличается от остальных вампиров. Что стала вампиром вовсе не через укус, а приняв дар Молаг Бала из первых рук. Что бы это ни значило…

— Если бы не Серана, у вас бы сейчас не было ни Свитка, ни Жреца, ни Форта, — упрекнул он. — Такой благодарностью отвечает благородная Стража Рассвета?

По толпе пробежал ропот. Кто-то нерешительно подал голос:

— Он прав… Она никого здесь и пальцем не тронула.

Другой поддакнул:

— Суд! Надо устроить суд!

— Среди нас — предатели! — взревел Дорак, и схватил ближайшего несогласного за грудки.

Толпа вновь загудела, и Изран бросился наводить порядок. Воспользовавшись моментом, Оллрод шагнул к Эйниру и с чувством плюнул ему под ноги.

— Ни для кого не секрет, чем вы с ней занимаетесь на этих «миссиях».

— Я завидую тебе, Оллрод, — презрительно усмехнулся Эйнир. — Думаешь тут о наших «миссиях», пока я рискую своей шкурой?

От первого удара он успел защитить голову, от второго — печень. Третий прилетел в солнечное сплетение. Эйнир чуть осел, но сообразил рвануть лбом вперед, прямо в нос. Оллрод с рёвом отскочил. По лицу его побежали струйки крови.

Грубо потянув за шиворот, Изран разнял их.

— Здесь тебе не подворотня, откуда ты выполз, — отчитал он Оллрода. — Но я всегда могу тебя туда вернуть.

Тот молчал, зажимая нос и сверля Эйнира взглядом.

— А ты, — Изран повернулся к нему, — не надейся, что сможешь усидеть на двух стульях. Я ценю способного охотника, но ещё больше — преданность.

— Я предан не тебе, Изран. А совести. Как и ты, я просто хочу защитить Скайрим, — сказал Эйнир.

Но лицо Израна оставалось каменным.

— Выбирай, — бросил он. — Мы или она?

Став Стражем Рассвета, Эйнир рассчитывал лишь на одно: быть обычной шестерёнкой в большом механизме, тянущем мир к чему-то светлому. Не героем, не судьёй — его душа была бы спокойна просто от того, что его дар используется во благо.

Но теперь он знал: о душевном спокойствии придётся забыть, если он приведёт Серану в ловушку. Если по его вине её схватят за те самые руки, что не раз лечили его раны, и выведут под солнце. Если с губ, что ещё вчера ему улыбались, сорвётся предсмертный крик. Если янтарные глаза, что будто видели его насквозь, медленно погаснут.

И как бы сильно он ни хотел остаться — этого он допустить не мог.

— Я не для того вступил в Орден, чтобы убивать невиновных, — твёрдо сказал он и, сорвав с кирасы эмблему Стражи Рассвета, направился к выходу.

Снаружи его догнал Эсберн.

Они шли молча. Эйнир вёл лошадь под уздцы. Гнев уже схлынул, оставив в груди тяжёлый осадок. Он не оборачивался — казалось, забыл, что идёт не один.

Только на выезде из ущелья Эсберн вкрадчиво заговорил:

— Теперь ты видишь, почему не стоило в это ввязываться. Твои благие намерения и время стоит вложить в более стоящие вещи.

Эйнир остановился как вкопанный и медленно поднял взгляд на Эсберна.

— Я понял, — тихо сказал он. — Ты предупредил меня, только чтобы я оказался перед этим выбором.

Эсберн вздохнул и развел руками:

— Ты сам принял решение окончить охоту, Эйнир. И теперь, кроме как в Храме, тебя нигде не ждут.

— Серана ждёт.

— Зачем тебе к ней возвращаться. Ты ведь даже не знаешь, о чём говорится в пророчестве.

— А ты? — спокойно спросил Эйнир, но в глазах его заплясало белое пламя.

Когда его взгляд скользнул к карману на плаще Эсберна, тот сразу изменился в лице. Эйнир понял, что не ошибся — старый архивариус не мог изменить привычке всё документировать. Он шагнул к нему ближе, и тот попятился.

— Ты кое-что забываешь, Довакин, — зашипел вдруг он. — Тебе стоило бы добиваться моей лояльности так же, как я добиваюсь твоей. Без Клинков, ты — никто. Пустое место, не заслуживающее угодившего в него благословения богов.

Эйнир мрачно рассмеялся:

— Наконец ты это понял.

Эсберн отступал, пока не упёрся спиной в ствол полусгнившего дерева. Ему ничего не оставалось, кроме как трястись от бессильной ярости, когда Эйнир запустил руку в его карман и извлек оттуда сложенный вдвое лист.

Он ожидал увидеть цитату из пророчества, и непременно рифмующегося. Однако на бумаге обнаружил карту Скайрима с манящим алым крестом в горах на границе с Хай Роком.

V. Лёд и пламя

Ты тут недавно, поэтому слушай, я повторять не буду. Пей кровь трэллов сколько влезет. Но если убьешь трэлла, я тебя надвое порву. — Раргал Хозяин Трэллов

Северное сияние едва покачивалось над развалинами башни лазурными лентами. В неподвижном ночном воздухе слышался лишь стрёкот сверчков да уханье ночной птицы. К востоку, за холмами, тускло мерцали крыши Вайтрана, над которыми лениво вились дымные струйки.

В кольце полуразрушенных стен царили тишина и темнота, и Эйнир на мгновение усомнился — не ошибся ли он местом.

— Серана? — негромко окликнул он.

От стены бесшумно отделилась тень. Мягкий взмах руки — и мрак развеял вспыхнувший в центре башни костёр.

— Не ожидала тебя так скоро, — сказала она.

В ней что-то изменилось. После битвы в Синем Дворце, она была измождена — глаза ввалились, губы потрескались. Теперь же кожа вновь светилась, а движения были точны и уверены. Эйнир сказал бы, что она выглядела лучше, чем когда-либо, если бы не эта тихая, пронизывающая тоска в её глазах.

Он опустился у костра и утомлённо выдохнул.

— В Форте мне больше делать нечего, — сообщил он и начал рассказ о случившемся.

В конце он протянул ей отнятую у Эсберна карту, но она даже не взглянула, что таилось в пророчестве, от которого зависела её жизнь. Не сводя глаз с его лица, она спросила:

— Ты уверен в своём решении?

— Я искал место, где всё будет просто и однозначно: мы — хорошие, вампиры — плохие. А нашёл, как всегда, место, где приходится наступать себе на горло.

И снова сбежал. Как он сбежал от семьи и от Клинков. Но в этот раз он не пытался спасти свою шкуру. О ней он в тот момент даже не вспомнил. Он думал о Серане. О том, как она изменила в своей жизни всё — цель, союзников, дом, а её продолжали ненавидеть за то единственное, что она изменить не могла.

Серана не ответила сразу. Только смотрела на него — пристально, будто ей не верилось в услышанное.

— А что же Эсберн?

— Всё по-старому, — мрачно ответил Эйнир. — У него тоже есть любимое пророчество, и пока оно не исполнится, он не оставит меня в покое.

— О Пожирателе Мира? — догадалась Серана.

Порой Эйнир забывал, что в познаниях о древней магии она ничем не уступала тем же Клинкам. Глупо было удивляться, что ей известно об Алдуине.

— Оно самое. Пророчество о том, что я, обычный смертный, одолею Алдуина.

— Но ты ведь не обычный смертный, Эйнир.

— Я дважды видел Алдуина вблизи, — тихо признался он. — Поверь, если я встану на его пути, пара Криков меня не спасёт.

Серана опустила взгляд и долго молчала, глядя в огонь.

— Я буду с тобой, когда придёт время, — сказала она наконец. — Это меньшее, чем я могу отблагодарить тебя, после всего, что ты для меня сделал.

В её голосе не было ни жалости, ни шутки. Только спокойная решимость.

Эйнир всегда считал путь Избранного одиноким, и сама мысль, что кто-то встанет рядом с ним перед лицом Пожирателя Мира, казалась ему недостижимой мечтой.

— Ты настоящая оптимистка, если думаешь, что мы до этого доживём, — усмехнулся он. — Теперь, когда у нас на хвосте и твой клан, и мой орден.

Серана таинственно покачала головой:

— Почти всё, что со мной сейчас происходит, раньше казалось невозможным.

***

Кошки всегда тянулись к Серане, будто чувствовали в ней что-то родное. Едва завидев, даже самые надменные начинали мурлыкать и тереться о лодыжки. Говорят, кошки любят одиночек, но Серана одиночкой не была. Она была одинока.

Эта белая кошка была особенно красива: умные глаза — один голубой, другой жёлтый, — длинная, ухоженная шерсть, величаво изогнутый хвост. Она мяукнула и бесцеремонно спрыгнула со стола ей на руки.

Поглаживая кошку, Серана прошла вглубь сухой пещеры, заставленной элегантной эльфийской мебелью. В свете свечей она казалось почти уютной. Стены были увешаны картинами: натюрморты, несколько портретов, совсем мало пейзажей. С одного из них на неё смотрел родной замок — окна, как пустые глазницы, и туман, хищно глотающий шпили.

— Пелеида? Это я. Серана, — позвала она.

За пару дней в замке Волкихар она узнала, где живет её старая подруга Пелеида, получившая такое прозвище благодаря переливающимся всеми оттенками лазури волосам. Она начала красить их дорогущими маслами из Эльсвейра, ещё когда жила в замке. Завсегдатай всех вампирских сборищ, она была единственным окошком Сераны во внешний мир.

Серана была страшно голодна. Даже запах Эйнира теперь сводил её с ума. Прежде она считала, что «драконья кровь» — всего лишь метафора, но то, что в его жилах текло нечто нечеловеческое, не вызывало сомнений. И если она не утолит жажду, пока он в Форте Стражи Рассвета — то скоро узнает, каков он на вкус.

Босмерка легко сбежала с высеченных прямо в камне ступеней и уставилась на Серану, не веря своим глазам. Вместо привычной лазури на голове её теперь горел огненно-рыжий пожар.

— Серана! — взвизгнула она и кинулась в объятия, спугнув кошку. — Я так по тебе скучала, сестрёнка!

Серана ответила тёплым объятием.

— Я тоже, Ида, — сказала она, проводя рукой по её волосам. — Рыжий тебе идёт.

— Захотелось перемен, — довольно хихикнула та.

Потом вдруг ткнула Серану в бок и насупилась:

— Ты, значит, решила, что можно исчезнуть на две Эры, а потом вот так заявиться? Ты обязана объясниться. А по-хорошему — за бутылочкой сиродильского вина.

Серана покорно опустилась за стол, а кошка немедленно вспрыгнула на её колени.

— Обязательно. Но сперва, прошу, окажи мне услугу. Я не ела уже неделю, а потом пришлось обратиться в лорда, и…

— Ни слова больше! — засуетилась Пелеида и принялась копаться в ящиках. — А ты — начинай рассказывать.

И Серана рассказала всё: начиная с ночи, когда в последний раз видела мать, и до странного письма от Эсберна, пришедшего этим утром, умолчав лишь о тайне Эйнира. Пелеида то и дело прерывала поиски, качала головой, охала и вздыхала.

Сверху вдруг послышались тихие шаги.

— Так ты не одна живешь? — настороженно спросила Серана.

— Завидуешь? — засмеялась Пелеида и махнула рукой: — Это всего лишь мой трэлл. Орм! Орм, ступай сюда!

Орм оказался подростком, долговязым и болезненно бледным. Из-под грязной чёлки таращились испуганные глаза. Серана быстро отвела от них взгляд.

— Ты принёс травы, что я просила? Хорошо. Теперь подойди ближе. Наша гостья голодна.

Юноша обречённо приблизился и снял с шеи потрёпанный платок. Кожа под ним была вспухшая, в шрамах, кровоподтёках, синяках. Аромат его крови был так сладок, что Серана невольно сглотнула.

— Не стоит, я могу подождать, — с трудом сказала она.

Пелеида надула губы:

— Это что же, ты так избаловалась элитными волкихарскими трэллами?

— Нет, ты не так поняла...

— Тогда пей и не выделывайся, — перебила та. — Орм может и выглядит как зомби, но на вкус вполне ничего.

Серана снова взглянула на него. Веснушки усеивали его руки, как созвездия, хотя на лице не было ни одной. Точно, как у Эйнира.

— Орм — твоё настоящее имя? — тихо спросила она.

Мальчик и Пелеида синхронно раскрыли рты.

— Н-нет, госпожа...

— Я их всех для удобства зову Ормами, — вмешалась Пелеида. — Не запоминать же мне их имена.

— Как тебя зовут? — настояла Серана.

Мальчик пролепетал, еле дыша:

— Ранди, госпожа.

Нервно скрестив руки на груди, Пелеида приблизилась:

— Серана, что происходит?

Но Серана не могла ответить. Она не верила самой себе, когда её губы произнесли:

— Я хочу выкупить Ранди.

Пелеида выронила флакон. Он разбился со звоном, и Ранди кинулся собирать осколки, не сводя с Сераны глаз.

— Разве тебе не жаль его, Ида? — тихо сказала она. — Он ведь всего лишь ребенок. Представь на его месте одного из наших братьев. Мы не позволили бы ему влачить столь жалкое существование.

Медленно присев напротив, Пелеида взяла её за руку. Кошка соскользнула с коленей Сераны и скрылась в тени.

— Серана, ты так много пережила. И это не твоя вина, если сейчас ты мыслишь не так... ясно, — ласково заговорила она. — Даже самые юные вампиры знают: пауки не жалеют мух. Послушай, тебе вредно проводить с людьми столько времени. Останешься у меня?

Серана убрала руку. Голос её стал твёрже:

— Назови цену.

Пелеида резко откинулась на спинку стула.

— Серана, которую я знала, далеко не была жрицей Стендарра, — фыркнула она. — Мы с ней играли с трэллами, как хотели.

— Время меняет нас. По крайней мере тех, у кого есть голова на плечах.

— Это из-за твоего смертного? Из-за Эйнира? — спросила Пелеида. Услышав его имя из её уст, Серана словно окунулась в ледяную воду. — Я понимаю, сестрёнка. Вечная жизнь невозможна без экспериментов. Я и сама баловалась с людьми, эльфами, вервольфами… Однажды даже с аргонианином.

Серана смерила её ледяным взглядом:

— Ты столько лет живёшь как мотылёк-однодневка. Тебе ли меня наставлять?

— А почему нет? Ты-то знаешь о жизни лишь то, чем пугали тебя родители. А о мужчинах и того меньше. Всё ещё вздрагиваешь при одном прикосновении?

— Остановись, Пелеида, — угрожающе зашипела Серана, но та пропустила это мимо ушей:

— Что ж, попробуй с этим смертным. Наверняка он не сильно напомнит тебе о…

В следующую секунду она взлетела со стула и её лопатки вжались в холодную стену. Серана в ярости стиснула её горло.

— Вот теперь я тебя узнаю, — сверкнула клыками Пелеида.

Сжимая руку всё крепче, Серана с удовольствием наблюдала, как торжество в глазах подруги перерастает в страх. Она хрипела и беспомощно царапала её пальцы, не решаясь сопротивляться по-настоящему. И правильно делала.

Внезапный всхлип Ранди привёл Серану в чувство. Она отдёрнула руку, и Пелеида сползла по стене, захлёбываясь кашлем.

«Голод, — сказала себе Серана. — Это всё — от голода. Правда ведь?»

Сделав несколько шагов назад, она приказала дрожащим голосом:

— Ранди, если у тебя есть личные вещи, собери их. Мы уходим.

Не веря своим ушам, он оглянулся на Пелеиду. Затем, не услышав возражений, он, спотыкаясь, метнулся к горе тряпья под лестницей. Пелеида поднялась, отряхнулась и скрылась за стеллажом с книгами, не глядя на Серану. Затем выплыла с резной шкатулкой в руках и швырнула её на стол.

— Шесть флаконов зелья крови, — хрипло сказала она. — Возьми и уходи, сестрёнка.

Сердце Сераны сжалось.

— Спасибо, — прошептала она.

Небо над лесом было затянуто тучами. Словно зачарованный, Ранди смотрел, как падает листва с деревьев. Серана глубоко дышала, в надежде, что свежий воздух приведёт в порядок мысли.

— Что теперь, госпожа? — спросил Ранди.

Она пожала плечами:

— Ты свободен. К западу отсюда есть имперский лагерь. Там тебе помогут.

Он кивнул, но не сдвинулся с места. Серана взглянула на него с недоумением.

— Госпожа, зачем вы это сделали?

Она и сама не знала, зачем. Это был не порыв милосердия. Ей стало страшно не за Ранди — а за себя. Напугало, как легко она могла бы добавить очередную каплю в чашу страданий существа, едва начавшего свой смертный путь.

Взглянув на небо, она так ничего и не ответила. Ранди вздохнул, выпуская облачко пара.

— Да благословят боги вашу душу, госпожа, — поклонился он и побрёл на запад.

Серана знала: будь у неё душа, боги бы этого точно не сделали.

***

Привал в башне пришлось окончить задолго до восхода. Эйнир и Серана лишь ненамного опережали Стражу Рассвета на пути в Забытую долину, отмеченную на карте Эсберна. Каждая минута была на счету.

Первые лучи солнца застали их у мельницы неподалёку от Картвастена. Раскатистый гром предупредил о надвигающемся дожде. Из дома мельника выскочила приземистая старуха и заковыляла к сваленным у стены мешкам с мукой. Кряхтя, она с трудом взвалила один на себя и потащила его в амбар. Когда она вернулась за следующим, Эйнир передал поводья Серане.

— Не могу на это смотреть, — раздражённо вздохнул он.

Раздражён он был, впрочем, не старухой, а собой: знал, что они едва ли могли позволить себе эту остановку.

Старуха оглядела его с недоверием. Во время гражданской войны такая реакция была естественна.

— Разрешите помочь? — сказал он.

Она подозрительно прищурилась, но новый раскат грома её подстегнул её уступить, прошамкав:

— Добро.

Пока Эйнир таскал мешки, старуха всё пыталась заглянуть под капюшон Сераны. Потерпев неудачу, она спросила.

— Вы не из Фолкрита часом?

Серана сдержанно кивнула.

Каждый раз, подходя к мельнице, Эйнир ловил обрывки их беседы, если монолог старушки можно было так назвать:

— Обычно я чужаков не подпускаю. Кого тут только не носит! Эльфы, имперцы, каджиты… только орков не хватает.

В следующий раз разговор шёл уже об урожае:

— Вот и кончили последнюю жатву в этом году. Молюсь богам, чтобы Братья Бури не явились за оброком…

Забирая последний мешок, Эйнир услышал:

— У моей дочки сегодня свадьба. Хочешь, она подарит тебе пояс?

— Спасибо, не нужно, — ответила Серана. Голос её прозвучал крайне озадаченно.

— Не тяни, — посоветовала старуха и кивнула на Эйнира: — Надо успеть, пока его не забрали на войну.

Он уронил мешок себе на ногу и тихо выругался.

Когда вся мука оказалась в амбаре, небо разрыдалось. Старуха звала их переждать непогоду в мельнице, но, получив отказ, сдалась лишь после того, как вручила им полную сумку своей стряпни. После десятого благословения, они наконец смогли снова тронуться в путь.

— Зачем она предложила мне пояс своей дочери? — спросила Серана, когда мельница осталась позади.

— Чтобы ты тоже поскорее вышла замуж, — хмыкнул Эйнир. — Таков обычай.

— В мои времена был другой. Если в день свадьбы девушка убивала невесту, то жених доставался ей.

Он покосился на неё через плечо:

— Сейчас это называется «преступление».

— А теперь представь, какие обычаи у вампиров, — усмехнулась Серана.

На неровной дороге ей пришлось крепче ухватиться за его плечи.

— У вас не принято заводить семьи?

— Подобные оковы плохо сочетаются с бессмертием. Мои родители, к примеру, были женаты еще до обращения, а после… едва не убили друг друга.

— Если твоя мать так же обаятельна, как отец, то я не удивлён.

— Скажем, у неё есть собственный шарм, — сухо бросила Серана. — А твои родители? Они остались в Хай Роке?

— Они были одними из первых Братьев Бури. Погибли в Маркартском Инциденте, когда я был младенцем.

— Мне жаль.

— Я никогда не знал их, — пожал плечами Эйнир. — Нас с братьями вырастил дед по отцу. В Скайриме старику с четырьмя беспризорниками на руках было бы непросто, поэтому он вышел на службу на границе Скайрима и Хай Рока. Формально, они защищали ее от ричменов, но фактически делать там было особо нечего. Так что почти все время он посвящал нашему… воспитанию.

— Судя по всему, справился он неплохо, — сказала Серана.

Он кинул ей вопросительный взгляд.

— Да ладно тебе, — улыбнулась она. — Никогда не встречала большего любителя помогать старушкам и вступаться за несчастных. Наверняка, он гордится тобой.

Эйнир не стал говорить, насколько далека она была от истины. И без того он сказал ей больше, чем кому-либо, кого встретил в Скайриме. И нехотя признался себе, что с этой искренностью наступало некоторое облегчение.

— Видела бы ты моих старших братьев. Близнецы Йорек и Бернд гнули руками подковы, как прутики. А Эринбьорн выходил из любого боя без единой царапины, будто умел читать мысли.

При жизни он не вспоминал о братьях с такой теплотой, но теперь их недостатки казалось сущей мелочью. И, наконец, хоть кто-то, кроме него, будет знать их имена.

Серана притихла, и он поспешил развеять тоску какой-нибудь глупостью:

— А мне вот достались лишь ум, обаяние и красота.

— Скромность забыл, — добавила она.

— Точно. Довольно обо мне, расскажи лучше... Какой ты была в прошлом?

Серана чуть нахмурилась — вопрос застал её врасплох.

— Когда была человеком? Думаю… безвольной. Я была дочерью могущественного лорда, и всё в моей жизни давно было решено за меня. Даже мои мысли казались чужими. А сейчас, странным образом, я больше чувствую себя собой. Даже если весь мир считает меня обыкновенным чудовищем.

— Я считаю тебя необыкновенным чудовищем, — сказал Эйнир.

Серана не смогла скрыть улыбку:

— Именно это я всегда мечтала услышать.

— Я знал, что, если сделаю банальный комплимент, ты будешь язвить.

— Необязательно. Возможно, я бы только закатила глаза.

— Вот видишь? — Эйнир легонько ткнул её локтем. — Поэтому — «необыкновенное чудовище». Честно и с изюминкой.

— А ты, значит, герой с воспалённой совестью и острым языком? — не осталась в долгу Серана.

— Теперь я почти польщён. Ещё пару дней в дороге — может, и до «впечатлён» дойдём.

Она покачала головой, будто собираясь что-то сказать — но промолчала. За их спинами шумел дождь, а дорога становилась всё более каменистой и скользкой.

Впереди в серой дымке проступал силуэт ледника — граница Забытой долины.

***

По сравнению с фалмерскими пещерами, замок Волкихар показался бы благоухающей террасой. Фалмеры оказались на удивление хозяйственными существами, но с чистоплотностью у них было совсем плохо. Эйнир старался не задумываться, чем обмазаны стены узких проходов, пока они с Сераной крались от одной стоянки к другой. Дело спорилось: атакуя из укрытия стрелами и ледяными копьями, они при необходимости добивали фалмеров врукопашную. А вскоре впереди показался и выход в долину.

— Это словно другой мир, правда? — прошептала Серана с восхищением, глядя на неё с высоты уступа.

Заснеженные склоны слепили белизной. Поблизости ревели водопады, заглушая хруст снега под ногами. Перед ними раскинулось замёрзшее озеро — всё здесь казалось одновременно хрупким и могучим.

Она покосилась на Эйнира, который, нахмурившись, дышал на ладони, пытаясь их согреть, и на миг представила, каково было бы оказаться здесь одной. Снежная королева, нашедшая свои владения — такие же пустые и холодные, как она сама.

— Перебираться придётся напрямик, — рассудил он и осторожно опробовал лёд носком сапога.

Они пошли медленно и осторожно. На неровной поверхности было почти не скользко, но скрип льда под ногами подсказывал не терять бдительности. В самом центре озера темнел неясный силуэт небольшого строения.

— Эльф лесной идет по льду, сложная задача… — проворчал Эйнир.

— …рядом с нордом-молодцом он ползет как кляча, — закончила Серана, и он с удивлением хохотнул:

— Ты-то откуда это знаешь?

— Эта присказка стара как Скайрим. Ещё в моем детстве так дразнили маленьких босмеров.

— И ты до сих пор это помнишь?

— Представь себе. Я прожила всего лишь сорок три года прежде, чем угодить в саркофаг.

Эйнир невольно задержал на ней взгляд. Трудно было поверить, что женщина, дожившая до сорока — пусть даже и не совсем живая — могла выглядеть, как Серана. Она, видимо, догадалась, о чём он думает, и пояснила:

— Обратили меня раньше — в двадцать один.

Он попытался представить её себе обычной девушкой. Лицо с румянцем, живые глаза… Но образ не складывался. Какими бы они были, её глаза? Почему-то воображение дорисовало тёмные — и в этом образе определённо не хватало её нынешней, почти пугающей выразительности.

— Ты когда-нибудь жалела об этом? О том, что тебя обратили?

Серана поджала губы, на мгновение задумалась и неуверенно ответила:

— Меня еще никто об этом не спрашивал. Полагаю, ничего хорошего моей семье это не принесло. С другой стороны, в моей жизни нет места страху. Не это ли истинная свобода?

— Сомневаюсь, — сказал Эйнир. — Непрекращающийся голод и вечное изгнание — не похоже на свободу.

Серана метнула в него прохладный взгляд.

— Между смертью и изгнанием ты и сам выбрал второе, Эйнир. Будь ты бессмертен, не пришлось бы скрывать от всего мира, что ты Драконорождённый.

Ответить он не успел: лёд под их ногами вдруг взорвался фонтаном осколков и брызг. Молниеносно отскочив, Серана выхватила оружие, а Эйнир рефлекторно выпалил:

— Feim!

Из воды вынырнул огромный бурый дракон, и от его рёва на склонах, окружающих озеро, тронулся снег. Несколькими ярдами левее его точная копия пробила толщу льда и взмыла в воздух, присоединившись к сородичу. Словно разминаясь после долгой спячки, они принялись выписывать над озером круги.

Эйнир впервые видел таких драконов: с плоским шипастым телом и глазами, как опалы, но времени на удивление не было — они с Сераной рванули к берегу, не обращая внимания на треск льда под ногами.

Драконы всё же были быстрее. Пока один снова пикировал под воду, второй, зависнув в воздухе, начал палить их огнем.

— Mu seik niid arx! — крикнул Эйнир на бегу. — Il mu hok ko drem! [5]

Вместо ответа дракон проревел: «Tiid Klo Ul!».

Внезапно наступила мертвая тишина, будто всё вокруг исчезло, как по щелчку — водопад, ветер, шаги Эйнира. Серана ошарашенно обернулась. Всё кругом застыло, вмёрзло в лёд времени. Лишь для вампира угнаться за временем не составило труда. Она осталась один на один с драконом, который, не заметив, что Крик на неё не подействовал, продолжал подлетать всё ближе, не прерывая поток пламени. Серана метнулась к Эйниру и оттолкнула его от огня. Лизнув её по спине, пламя подожгло плащ.

Как только ход времени вернулся в норму, Серана рухнула в снег рядом с Эйниром, пытаясь потушить огонь. Скрипнув хвостом по льду, дракон снова набрал высоту. Второй же, не позволив им отдышаться, вынырнул прямо под ними, и они с криком провалились под воду. От холода у Эйнира выбило из лёгких воздух. Вцепившись в край проруби левой рукой, он пытался нащупать правой исчезнувшую во всплеске Серану.

Мокрые волосы залепили глаза. Её нигде не было видно. Он позвал её, пытаясь перекричать хлопанье крыльев, но ответа не последовало. Тогда Эйнир задержал дыхание, нырнул и осмотрелся под водой.

Дракон метался подо льдом размытой тенью, по-змеиному извиваясь. Вода вокруг него вдруг забурлила и окрасилась багрянцем. С утробным воем он прорвался к поверхности. Из его глаза торчала рукоять меча, а за шип на голове держалась Серана. Дракон ушёл в полёте в «бочку» и ударился о лёд, придавив её своим весом.

Вытянув себя из воды, Эйнир опрометью кинулся к ним, но второй дракон Безжалостной силой отбросил его к центру озера. Приземлившись на спину, он приложился затылком так, что в глазах потемнело.

Думать. Думать или умереть. С трудом подняв голову, он оглянулся на строение, оказавшееся прямо позади него и, приглядевшись, чуть не пустил слезу радости. Это была Стена Слов.

Скамп его знает, что она делала посреди озера, но новый Крик мог стать их спасением. Вскочив на ноги, Эйнир помчался к Стене.

В окружении знакомой лепнины был выточен рассказ о некоем Хеймверлунде, читать который было, откровенно говоря, совсем не время. Эйнир быстро пробежал глазами по тексту в поисках нужного слова.

Strun? Гроза…

Тем временем Серана яростно отбивалась от драконов, метая заклинания одно за другим. Силы её иссякали.

— Серана! Уходи с озера! Скорее! — крикнул Эйнир и рванул к разлому во льду.

Собрав волю в кулак, она обратилась стаей летучих мышей и метнулась к берегу. Её немедленно накрыло отвратительное ощущение, будто её разорвали на части. Вернувшись в своё тело у края озера, она продолжила идти на шатких ногах и, сойдя с льда, вложила остаток сил в вампирское заклинание, которым добила своего дракона.

По стеклянному взгляду драконов, Эйнир догадался, что они под чьим-то контролем, и попытался этим воспользоваться:

— Mindin zu'u krii hi, zu'u krii hin in voth kirnd! [6]

Свирепо глянув на него, выживший дракон бросился в атаку. Набрав в лёгкие воздух, Эйнир сделал вид, будто сейчас нырнёт в воду. Дракон опрометью кинулся под лед, и он применил оружие, которое они сами дали ему в руки:

— Tiid Klo Ul!

Мир вновь застыл в абсолютной тишине, и Эйнир воспользовался этим, чтобы отступить с озера. Он ускорился Стремительным рывком и, ступив на твёрдую землю, наконец, завершил свой план:

— Strun!

Время вернулось в норму одновременно с ударом молнии. Разряд угодил прямо в воду, за ним последовал второй. В воздухе запахло озоном.

Спрятавшись под ближайший уступ скалы, они с Сераной пережидали бурю. У Эйнира пульсировало в висках — Крики чертовски утомляли. Как и ожидалось, удара молнии дракон не пережил: его бурый силуэт неподвижно завис подо льдом. Шторм закончился так же внезапно, как и начался.

Серана вздрогнула, когда души драконов вспыхнули над озером и обвили Эйнира, будто щупальца. Их всполохи плыли под его кожей, отбрасывая блики на снег. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох, бережно принимая чужую силу.

— Их звали Насларум и Восларум, — сказал он, пытаясь вычленить что-то связное из вихря их мыслей и воспоминаний. — Они… не владели собой. Их заперли здесь на долгие века, как цепных псов. Лишили воли и сознания... Я вижу лишь белый глаз. Но не мой...

— У тебя кровь пошла носом, — тихо заметила Серана.

За неимением альтернативы, Эйнир утёрся рукавом.

— У меня никогда не было с двумя сразу, — сообщил он, сам же фыркнув от двусмысленности сказанного.

Серана закатила глаза и сыпанула снега ему за шиворот.

— Только ты можешь сперва перехитрить двух драконов, а затем начать каламбурить, как подросток.

— А стоит по-взрослому кидаться снежками, как ты? — он не остался в долгу и бухнул жменю ей прямо в волосы.

В ходе небольшой потасовки они скатились по склону обратно к озеру, вымокшие и облепленные снегом. Серана оказалась сверху, со снежком в руке. Её смех застыл в воздухе, когда их взгляды встретились.

Снег не таял на её коже. Эйнир бессознательно смахнул пальцем комочек с её щеки. Рука не захотела опуститься, и вместо этого осторожно заправила выбившийся локон ей за ухо.

Серана не отстранилась. Она опустила взгляд на облачка пара, срывающиеся с его губ. Её дыхание стало тише, словно она ждала, что будет дальше. Эйнир попытался унять сердцебиение и предложил:

— Ничья?

Она чуть склонила голову и уголки её губ дрогнули:

— А ты не особо то старался победить.

— Бывают противники, которым не жалко уступить.

— Как скажешь! — усмехнулась Серана и засыпала его снегом.

***

Спустившись в расщелину у озера, они долго блуждали по тоннелям, пока луч света не вывел их в овальный зал — абсолютно пустой, не считая причудливого алтаря в самом центре и застывшего перед ним незнакомца.

— Медленно подними руки, — скомандовала ему Серана. Для убедительности, Эйнир щёлкнул механизмом арбалета.

Незнакомец не подчинился, но обернулся. Это был эльф — хотя таких ни Эйнир, ни Серана прежде не встречали. Его кожа, волосы и глаза были настолько светлыми, что в полутьме казались светящимися. Он напоминал хозяина, неожиданно обнаружившего на пороге гостей, когда с вежливой полуулыбкой пригласил:

— Проходите. Вам нечего бояться.

— А мы кажемся напуганными? — прищурился Эйнир. — Кто ты такой?

— Я рыцарь-паладин Гелебор. Добро пожаловать во владения Аури-Эля.

— Добрее некуда.

— Ты один здесь? — спросила Серана.

— Не считая Насларума и Восларума. Но с ними вы уже имели удовольствие познакомиться.

— Они мертвы, — сухо сообщила она.

Гелебор безразлично повел плечами:

— Жаль. Но давайте же перейдем к делу. Вы пришли за Луком Аури-Эля.

Эйнир и Серана переглянулись. В Древнем Свитке говорилось лишь о ключе к пророчеству, сокрытом в Забытой долине, но что это за ключ, оставалось тайной.

— Рассказывай всё, что знаешь, — бросил Эйнир.

Гелебор беззлобно рассмеялся:

— Я стерегу Лук уже больше тысячи лет, и по сей день мне открыты лишь крупицы знания. А именно — как до него добраться.

— Разве он не здесь, в долине?

— Мой брат, викарий Виртур, прячет Лук в Храме Аури-Эля. Я помогу вам войти в Храм, при одном условии. Вы должны убить моего брата.

Он сказал это спокойно, почти буднично — будто просил подать воды. Эйнир медленно опустил арбалет, ощущая, как горло жжёт внезапный гнев.

— Ты правда хочешь его крови на своих руках? — глухо произнёс он.

— Виртур давно мне безразличен, — просто ответил Гелебор. — С тех пор, как Преданные, которых вы зовёте фалмерами, превратили его в кого-то совсем чужого. Опасного. Даже если бы я не желал его смерти, живым он с Луком не расстанется.

— Почему же ты сам его не убьёшь? — спросила Серана.

— Он не зря укрылся в Храме. Знает, что мне в него путь закрыт.

Гелебор подошёл к алтарю и провёл ладонью по его краю. Воздух над камнем задрожал — и в центре со вспышкой появилась чаша, вырезанная из переливающегося минерала. Её поверхность была покрыта замысловатым шипастым орнаментом, в котором Эйнир отметил что-то почти отталкивающее.

— Гелиотроп! — ахнула Серана и пояснила ему: — На Нирне почти не сохранилось чаш из гелиотропа. Я знаю, что одной из них черпают воды Кровавого источника. Для смертного это яд, а для вампира — почти наркотик...

Впечатлённый её познаниями Гелебор охотно дополнил:

— В эту же чашу наливают Нектар аэдра.

Он извлек из-за алтаря кувшин, из которого в чашу заструилась мутная жидкость, в которой будто плавали крошечные жемчужины.

— Аури-Эль впускает в свой Храм лишь тех, кто чист душой. Тех, кто не боится пролить свет на самые тёмные уголки своего разума. Нектар покажет вам их — если осмелитесь испить.

— Обычно я не осмеливаюсь пить всякую дрянь из чужих рук, — процедил Эйнир.

Снисходительно вздохнув, Гелебор взял чашу и сделал несколько глотков сам. Они уставились на него во все глаза, но эльф даже не думал падать замертво.

— На меня, увы, Нектар больше не действует. За годы служения неизбежно вырабатывается иммунитет, а значит, в Храм мне уже никогда не попасть. Вас же он погрузит в сон, полный ваших худших страхов. Взглянуть им в лицо — единственный путь к благословению Аури-Эля.

Серана решительно потянулась к чаше, но Эйнир предостерегающе положил руку на её плечо.

— А что, если наши страхи окажутся смертельны? — спросил он. — Умрёшь во сне — умрёшь и здесь?

— Ни в коем случае, — заверил Гелебор. — Какими бы реальными ни казались видения, худшее, что может случиться, — Аури-Эль не пригласит вас в свой Храм.

— Тогда выпьем оба, — предложила Серана. — Хоть один точно справится.

Глаза Гелебора вспыхнули любопытством:

— Все, кто искал Лук прежде, приходили в одиночку, — он задумчиво потёр подбородок. — Быть может, вы даже увидите один и тот же сон…

Эйниру стало не по себе от мысли, что они оба останутся беззащитны — один на один с эльфом, чьи мотивы были не до конца ясны. Но альтернатива — не добраться до Лука вовсе — была куда опаснее.

— Отопьём по половине, — нехотя согласился он. — Дамы вперёд.

Серана сделала несколько крупных глотков, поморщилась и закрыла глаза. Эйнир успел подхватить её за талию и аккуратно опустить на пол. Через мгновение её дыхание стало ровным, и она больше не откликалась на его голос.

Он взглянул на чашу, затем — на Гелебора:

— Если твоя отрава убьёт меня… молись, чтобы убила и её, — пригрозил он и припал к краю сосуда.

[5] Мы вам не враги! Нам не нужно сражаться!

[6] Когда вы истечёте кровью, настанет черёд вашего хозяина!

VI. Кровь и пепел

Жил без страха и умер без страха. — Брат Бури

Единственным звуком в темноте был мерный стук капель. Затем к нему прибавился тихий треск пламени. Потом — скрипнула половица. Запахло сыростью и кожей.

Справа в воздухе висел крошечный светящийся шар. Приглядевшись, Эйнир разглядел вокруг него знакомые длинные пальцы и точёный профиль, едва различимый в тусклом свете. Он тихо позвал:

— Серана…

Над шаром вспыхнули два янтарных глаза, и, выдохнув с облегчением, она метнулась к нему.

— Я уже думала… Слава богам, ты тоже здесь, — прошептала она, вслушиваясь в напряжённую тишину.

Эйнир потянулся было к арбалету, но за спиной оказалось пусто.

— Моего оружия нет.

— Моего тоже, — откликнулась Серана и чуть сжала сгусток света, отчего тот стал ярче.

Они стояли на выметенном каменном полу под высоким сводчатым потолком, тонувшим во мраке. Серана подтолкнула шар пальцем, и тот поплыл вперёд, выхватывая из тьмы стены, затянутые паутиной. Наконец, он наткнулся на препятствие: алтарь, сложенный из человеческих и звериных костей.

Сердце Эйнира пропустило удар.

Ну конечно. Он ведь прекрасно знал, на что шёл.

— Я знаю это место, — сказал он безжизненным голосом.

Серана поёжилась, а в её ладонях заклубились алые нити заклинания.

— Что нас ждёт?

В этот момент снова протяжно скрипнула половица, и впереди раздались шаркающие шаги. Эйнир побледнел.

— Мои братья…

Факелы на стенах вспыхнули одновременно. Из тени за алтарём на свет вышли три искалеченные фигуры. Их тела были изломаны: руки выгнуты под неестественными углами, из проржавевшей брони торчали стрелы и клинки, посиневшая кожа была покрыта ранами.

Эйнир чувствовал, как по шее бежит холодный пот, но не мог заставить себя отвести взгляд. Они не являлись к нему даже во сне, и он был уверен, что никогда не увидит их вновь. Лучше бы так и было.

Он хотел помнить Йорека не одноглазым покойником, а тем, кто без слов отбирал у него тяжёлую ношу. Бернда — не с болтающейся на суставе челюстью, а с вечной ухмылкой, как когда тот помогал прятать от деда сломанное снаряжение. Эринбьорна — не с остекленевшими глазами, а с тем прищуром, который всегда предвещал едкую шуточку.

— Братоубийца, — прохрипел Йорек, вскидывая голову с хрустом.

Когда мертвецы захромали ближе, Серана осторожно взяла Эйнира за предплечье.

— Отвернись, — мягко сказала она, — и помни, что это не они.

— Однажды уже отвернулся, — сдавленно ответил он.

В этот раз он смотрел до конца, как Йорека, Бернда и Эринбьорна покидала жизнь. Как вампирское заклинание склонило их на колени. Как они со стоном тянули к нему свои изуродованные руки. Он не мог пошевелиться, будто Серана околдовала и его.

А потом всё закончилось. На полу осталось три неподвижных тела, в которых не было ничего знакомого.

Серана медленно повернулась к нему и почти шёпотом сказала:

— Прости. Я не придумала ничего другого.

Не сумев выдавить из себя ни звука, Эйнир только покачал головой. После короткого колебания Серана неуверенно раскрыла руки. Он не до конца осознавал, как оказался в её объятиях.

Его не утешали ни разу в жизни. И, судя по тому, как неловко она гладила его по спине, её — тоже. Но её прикосновение помогло. Понемногу дрожь отступила.

— Неплохое начало, — хрипло сказал Эйнир, отстранившись.

— Богам такое нравится, — невесело отозвалась Серана.

Вдруг пол гулко содрогнулся. С потолка посыпалась каменная крошка — и в следующий миг он рухнул. Их ослепил солнечный свет; Серана зашипела от боли, сжавшись в комок.

— Мой плащ исчез! — вскрикнула она.

Вслед за ним исчезло всё — тела, алтарь, стены. Они стояли посреди пустыни. Вокруг был только раскалённый песок. Кожа Сераны начала дымиться под палящими лучами.

— На землю! Живо! — рявкнул Эйнир.

Она повалилась в песок, стараясь занять как можно меньше места. Эйнир встал на колени и наклонился над ней, закрыв своей тенью.

— Сними с меня доспех.

— Не думала, что до этого дойдёт, — пробормотала она, торопливо отстёгивая нагрудную пластину.

— Ты хотела сказать: не думала, что тебе так повезёт?

Солнце стояло в зените. Подняв пластину под нужным углом, Серана прикрыла тенью голову и шею. Но кругом всё так же лежала голая пустыня, и ничего, кроме как идти, куда глаза глядят, им не оставалось.

Они долго брели под знойным солнцем. За каждым барханом тянулся следующий — такой же, песчинка в песчинку. Пот заливал глаза, волосы прилипали ко лбу, подступала жажда.

— Чего же Аури-Эль хочет от тебя?.. — хрипло пробормотал Эйнир и поморщился — из трещинки в сухой губе побежала капля крови.

— Быть может, признать, что отец прав? Не спрашивай, что бы я сейчас отдала, чтобы потушить солнце...

Она осеклась на полуслове и замерла. Эйнир тоже остановился, настороженно глядя на неё.

— А знаешь, чего бы мой отец точно не сделал?

Он догадался, о чём она думает, и нахмурился.

— Серана, мы не может быть уверены, что это сработает.

Она глубоко вдохнула — и резко опустила пластину. Её лицо исказила боль: кожа и волосы на глазах рассыпались в пепел. Стиснув зубы, Эйнир наблюдал, как пытка лишает её человеческого облика.

Не удержавшись на ногах, она упала, и в тот же миг в воздухе разнёсся тяжёлый, раскатистый удар колокола. На горизонте замаячила чёрная точка — высокая, узкая башня.

Эйнир подхватил Серану на руки, прикрыв её пластиной. Она ахнула от облегчения, оказавшись в тени, и крепко обвила его шею.

Он моргнул, проверяя, не мираж ли перед ним, — и, удостоверившись, ринулся вперёд с Криком:

— Wuld Nah Kest!

В несколько Стремительных рывков они добрались до башни — склепа с колокольней — и ворвались внутрь. Сырые каменные стены встретили их живительной прохладой.

Единственным источником света в склепе был круглый витраж на противоположной стене. Помещение было небольшим и абсолютно пустым: ни урны, ни гроба, ни свечи — ничего, что можно было бы ожидать в усыпальнице.

Сидя на холодном полу, Эйнир и Серана пытались восстановить дыхание. Лицо Сераны медленно, но верно заживало, а Эйнир всё ждал, когда в груди ослабнет жжение от нескольких Криков подряд.

— Ты — самый безумный вампир из всех, кого я встречал, — сказал он.

— И много же ты нас встречал?

— Больше, чем хотелось бы.

— Впредь ты не сможешь притворяться, что тебе не нравятся вампиры, — лукаво сказала Серана. — Видел бы ты, своё лицо, когда я жарилась под солнцем.

— Надо было оставить тебя там подольше, — проворчал он.

Он перевёл взгляд на витраж. Еще мгновение назад тот был пуст, в этом Эйнир был уверен, но теперь на стекле красовалось уродливое изображение бычьего черепа. Он встал и подошёл ближе, надеясь найти подсказку, что делать дальше.

Витраж был абсолютно обыкновенным, или, по меньшей мере, пытался таким казаться. Эйнир попробовал выбить стекло, но лишь ушибся — оно оказалось крепким, как эбонит. Потирая локоть, он обернулся к Серане, в ожидании колкого замечания.

Но она исчезла.

На её месте появился ржавый железный стул. Сидящего на нём Эйнир больше не боялся. Он его ненавидел.

— Наконец ты хоть немного прибавил в весе, — сухо отметил дед.

— Где Серана? — прорычал Эйнир.

— Меня она не волнует. Только ты. У нас ведь не осталось семьи, кроме друг друга.

— Вы мне не семья.

Старик поднялся, хрустнув коленями, и мирно кивнул на стул:

— Присядь, поговорим.

Эйнир невесело усмехнулся. После этих слов он не раз обзаводился свежими синяками.

— Нам не о чем говорить.

— Ты ведь знаешь, я не терпеливый человек, — сказал старик, угрожающе постукивая ногтем по спинке стула.

— А я — да. Терпеливо жду, когда вы помрёте, чтобы плюнуть на могилу.

Дед беззлобно рассмеялся:

— Прежде тебе и в голову не пришло бы дерзить мне в лицо. Осмелел, узнав, что ты Драконорожденный? Тебе бы поумерить гордыню. Мы оба знаем, что это чистая случайность.

Эйнир попытался сосредоточиться. Чем покорнее он будет исполнять замысел Аури-Эля, тем быстрее воссоединится с Сераной. Вдруг она была в опасности?

Скрепя сердце, он опустился на стул, не выпуская деда из поля зрения ни на секунду. Старик подставил к нему табурет, который появился словно из ниоткуда, и, пошарив в кармане, вытащил резной молоточек, стальную палочку с иглой на конце и банку чернил. Эйнир выдохнул сквозь зубы.

— В этот раз сам выберешь место, — сказал дед, щедро поливая инструменты алкоголем.

Буравя старика свирепым взглядом, Эйнир рывком отцепил левый наруч и засучил рукав.

— Хочешь — можем и первую освежить, — посмеялся в бороду дед.

Лёгкий удар молоточка вогнал иглу под кожу. Эйнир ожидал такой же острой боли, как пятнадцать лет назад, но с удивлением обнаружил её более, чем терпимой.

— Помнишь, как ты ревел в прошлый раз? — почти ласково вспомнил дед. — А теперь, наконец, ведёшь себя, как мужчина. Может, ещё не всё в тебе потеряно.

— Мне тогда было десять, — процедил Эйнир. — И я ревел не от боли.

— А от чего же? — фыркнул старик.

— От того, что понял: эта дрянь со мной навсегда. Шрамы посветлеют, кости срастутся, но это клеймо всегда напомнит мне, что я ваш внук.

Дед поднял на него насмешливый взгляд. Морщинки сбежались вокруг проклятых белых глаз, которые унаследовал только Эйнир.

— Тебе достаточно просто посмотреть в зеркало, чтобы это вспомнить.

Старик продолжал работу, не позволяя ему увидеть, что именно выводит на его коже. После долгого молчания он спросил:

— Задумался, жив ли я? Знаю, ты часто об этом думаешь.

— Думаю, — не стал отрицать Эйнир, — но это ничего не меняет. Живой или мертвый — теперь вы всего лишь голос в моей голове.

Дед отложил молоточек, промокнул руку от сукровицы и удовлетворённо оглядел татуировку. Надпись была на Довазуле: «Nikriin».

Трус.

У Эйнира не было сил на злость. Он снова опустил рукав и безразлично бросил:

— Тонко. Однако это перестало меня задевать тогда же, когда начала задевать плеть.

Дед вдруг тепло улыбнулся. Эйнир невольно сглотнул — в реальности его улыбки он не видел никогда.

— Значит, я добился своей цели, — сказал старик, деловито раскладывая инструменты по карманам. — С тобой было тяжелее всего. Тяжелее, чем с твоим отцом, близнецами и Эринбьорном, но я знал, что добьюсь своего. Ты — моё творение. Каждое твоё слово, каждое решение, каждая капля крови — всё это от меня.

Он лениво снял с шеи шнурок, на котором висел массивный ключ, и кинул его Эйниру.

— Вы правда научили меня многому, — спокойно ответил тот. — В первую очередь, кем я не стану ни за что.

Он встал со стула, решительно направился к двери склепа и отпер её. Даже не подумал обернуться, ступая в неизвестность. Хотя бы здесь, во сне, он мог захлопнуть дверь перед своим прошлым, но почему-то облегчения это не принесло.

***

За годы в тени Серана успела позабыть, какую невыносимую боль приносил солнечный свет — даже заживая, кожа горела огнем. Каждый вдох заставлял стиснуть зубы.

Поэтому она дышала как можно глубже. Боль лучше, чем тягостное «ничто»; больно — значит, жива. Она бессознательно коснулась щеки тыльной стороной ладони и, чувствуя, как в неё впиваются тысячи иголок, нажимала всё сильнее…

К реальности её вернул пронзительный скрежет за спиной. Отпрянув от стены, Серана вскочила на ноги и обернулась.

— Эйнир…

Пусто.

Серана осталась одна, а склеп вдруг ожил, как зловещий двемерский механизм. Стены начали сдвигаться с шумом, потолок почти коснулся затылка. Дверь исчезла, за ней витраж. В темноте не осталось ничего, кроме грохота и страха.

В спину уперлась стена, ещё одна — спереди. Пришлось встать идеально ровно, чтобы поместиться. Воздуха не хватало, а в висках стучало так, что Серана не слышала собственных мыслей. Стены сожмутся и раздавят её, как пылинку, и она ничего не может с этим поделать.

«Если не выровнять дыхание, я попросту задохнусь», — подумала она и приложилась лбом к холодному камню, чтобы вспышка боли помогла сосредоточиться.

Выход должен быть. Она ощупала стены сверху донизу, насколько позволяла длина рук. Пальцы без толку скользили по гладкой поверхности. Она проверяла снова и снова, пока не поймала себя на судорожных всхлипах.

Шли часы, а может, минуты. В звенящей пустоте не было ничего, кроме до ужаса знакомого бессилия. Даже став опаснейшим существом Скайрима, она раз за разом, как неразумный зверь, попадала в ловушку.

Шли минуты, а может, часы. Могла ли она всё ещё быть в крипте Ночной Пустоты? Возможно, последние недели — всего лишь сон воспалённого разума, не выдержавшего одиночества? Её никогда не находили и не найдут, а бессмертие, предмет её гордости, теперь сыграет с ней злую шутку…

Время текло медленно, как смола. Серана была готова столкнуться с любым кошмаром, лишь бы не оставаться в темноте, наедине с собой.

«Прошу, что угодно, кроме пустоты», — взмолилась она.

Как по заказу, стена саркофага бесшумно сдвинулась в сторону, и Серану накрыло волной диких криков и всполохов света. Не дав ей прийти в себя, несколько пар рук вцепились в волосы и одежду и рывком вытащили её наружу.

Ревущей толпе не было видно конца. В ночной тьме свет их факелов ослеплял; оружие оглушающе лязгало по щитам. Они изрыгали воинственные кличи и проклятья.

— Казнить чудовище! — рявкнул голос прямо над ухом, и её грубо поставили на колени.

Толпа одобрительно загудела, когда женщина в уродливом ламеллярном доспехе занесла над Сераной осиновый кол. Серана узнала её по ужасному шраму, простиравшемуся на пол-лица, по толстой золотой косе и всепоглощающей ненависти в глазах. Она снова оказалась в метели перед замком Волкихар, вскоре после своего обращения.

Тогда с драккара у берега на осаду замка бежали десятки воинов, и во главе них шла золотоволосая женщина. В воздухе кружили безумным вихрем снежинки и прах.

— Вы отобрали у меня всё! — ревела женщина. — И я верну долг…

Тогдашняя Серана ещё не познала свою силу, ещё ни разу не была в настоящем бою, ещё боялась смерти: своей и чужой. Отняв жизнь женщины со шрамом, она долго не могла избавиться от ощущения, будто в ней что-то сломалось, оставив после себя лишь сверлящее чувство вины и привкус крови.

Серана даже не знала, чем этой воительнице навредил клан Волкихар. Вырезал селение? Убил дитя? Мужчину? Она лишь знала, что женщина стала точкой невозврата. Тем, что заставило её саму поверить, что она больше не человек.

Золотоволосая женщина должна была снова погибнуть от руки Сераны. А вместе с ней — толпа, плотно обступившая их. Выбора не было. Она должна была в очередной раз стать чудовищем.

***

Эйнир пообещал себе больше ничему не удивляться, когда за дверью склепа обнаружил покатую крышу Драконьего предела. Внизу столпились вайтранцы, наверняка принявшие его за горе-самоубийцу, и, запрокинув головы, следили за ним — кто с тревогой, а кто со смехом.

Он испытал почти облегчение. Да, крыш он не любил, но после всего увиденного пресловутый страх высоты казался самой настоящей передышкой. Крик Бесплотности и секундная робость перед прыжком — вот и все дела.

Он осторожно пошел вперед. До резной головы дракона на конце конька оставалось еще далеко, когда над ним вдруг мелькнула тень. Толпа заволновалась.

Раздавшийся над городом рёв, который можно было принять за гром, был слишком хорошо знаком Эйниру. Плюнув на узость конька, он перешёл на бег, но дракон опередил его и приземлился рядом. В окнах задребезжали стекла. На улицах поднялся крик.

— Nahlot! — прогремел дракон и прихлопнул Эйнира крылом.

Тяжело ударившись о кровлю, он почувствовал, как на нём сжимается гигантская лапа, и в следующее мгновение оказался лицом к лицу с тем, кому должен был стать заклятым врагом.

Этот Алдуин был куда больше реального, но его глаза так же излучали хладнокровное торжество, а из растянувшейся в оскале пасти вырывалось опаляющее дыхание.

— Frolok, jul! Взгляните, люди: вот он, ваш драгоценный Dovahkiin! — дракон потряс Эйнира, как тряпичную куклу, над затихшей в ужасе толпой.

— Feim! — крикнул тот, но Алдуин лишь расхохотался, и смех его, казалось, сотрясал саму землю.

— Жалкое зрелище, sahlag… Вот, кого вы можете поставить против моей мощи? Этого мальчишку?

Алдуин крепче сжал лапу, и Эйнир будто со стороны услышал омерзительный хруст. Боль пришла только после того, как мир затянула карминовая пелена. К горлу подступила удушающая волна крови. Непроизвольный кашель разорвал лёгкие в клочья, и она хлынула уже по подбородку.

— Люди, deyra, ваши жалкие боги — все возомнили себя хозяевами Нирна! Так пускай кровь Довакина напомнит вам, кому принадлежит этот мир и все миры вселенной! Так же, как из него, я выдавлю из них laas — один за другим.

Голос Алдуина доносился до него, будто из-под воды. Он пытался вспомнить хоть один Крик, но сознание предательски ускользало. Где-то внизу заплакал ребёнок, и его плач впился в мозг, словно игла вивисектора.

Как дракон разжал когти, Эйнир уже не почувствовал.

***

Приняв человеческий облик, Серана, как обычно, согнулась в приступе тошноты. Вокруг громоздились тела; слышны были лишь чей-то предсмертный хрип и свист ветра. Отерев рот дрожащей рукой, она подняла взгляд на мёртвого норда прямо перед собой. С полированной поверхности его шлема на неё смотрел монстр — тот, каким пугают непослушных детей. Когтистый, клыкастый, весь в крови с головы до ног. Под ногти забились ошмётки мяса и золотые волосы.

Она толкнула голову норда ногой, и отражение сменилось укоризненным взглядом его потухших глаз. Спокойнее от этого не стало.

Она побрела вперёд, перешагивая через трупы.

Чужая кровь застывала на коже отвратительной коркой. Ночь вокруг становилась всё темнее, а степная трава под ногами постепенно сменилась каменной плиткой. Прямо перед Сераной внезапно выросла огромная чаша, украшенная острыми зубьями. Со дна медленно поднялась густая чёрная жидкость, и, при виде мерзости, переливающейся через край, Серана вспомнила, где видела её прежде — в Соборе замка Волкихар.

Она почувствовала спиной чей-то взгляд — и из хищника мгновенно превратилась в добычу.

— Тебе идёт смерть.

Холодная лапа Молаг Бала небрежно убрала её грязные волосы на плечо, обнажив шею.

Серана задержала дыхание, не смея пошевелиться. Всё внутри сжалось в комок первобытного ужаса, когда он предстал перед ней. Она не доставала ему и до плеча — такая же беззащитная, как тысячи лет назад, когда её привели на ритуал. Дрожащая невинная девочка. Жертвенный ягнёнок.

— Если бы в нашу первую встречу ты выглядела так… я посвящал бы тебя намного, намного дольше, — его голос проникал под кожу, и она впервые за очень долгое время почувствовала холод.

Её лицо уместилось между двумя его пальцами. Он рывком поднял его вверх, заставив посмотреть в глаза — две бездны пламени Обливиона.

— Я горжусь, тем удовольствием, с которым ты ломаешь хребты, отрываешь головы, распарываешь животы. А этот пьянящий вкус крови… — он провёл большим пальцем по её губе и вдруг рывком вонзил когти ей в грудь.

Сдавленный стон перешёл в крик, когда он толкнул её на ледяной пол и сорвал и без того истрёпанную броню. Его лапы шарили по телу, когти рвали кожу, смрад дыхания душил. Сотрясаясь от рыданий, Серана проклинала его дар за то, что не могла сейчас просто умереть.

Пытку прервал треск потолка — прямо на Молаг Бала камнем рухнуло тело. Зарычав, он сбросил его с себя, и оно глухо приземлилось рядом с Сераной, заляпав пол кровью. Даэдра не удостоил его даже взгляда.

— Эйнир… — сквозь ком в горле выдавила она. — Эйнир!

Он с трудом открыл глаза, и они забегали между ней и Молаг Балом со смесью ужаса и ярости. Громадным усилием воли он заставил себя привстать на локтях и прохрипеть:

— Fus Ro Dah!

Молага Бала отшвырнуло в тень. Эйнир попытался что-то сказать, но захлебнулся кровью и потерял сознание. Серана осталась с содроганием ждать возвращения демона — не в силах ни прикрыться, ни встать, ни стереть с лица слёзы и кровь.

Но больше никто не появлялся, и она наконец закрыла глаза, моля богов прекратить этот кошмар.

Кажется, они услышали.

VII. Исповедь и причастие

Хотите знать, кто такие Изгои? Мы — люди, вынужденные грабить собственный край. Выжигать собственную землю. Мы — бич нордов. Топор, падающий в ночи. Последний крик перед тем, как боги заберут вашу душу. Мы — истинные сыновья и дочери Предела. — Корторан, Изгой

Первым, что Эйнир увидел, было белоснежное лицо Гелебора. С торжественной улыбкой эльф указал на возникший перед алтарем портал, из которого струился холодный свет:

— Награда за ваше испытание! — объявил он, но сразу поник, когда Эйнир бесцеремонно отодвинул его от себя.

Эйнир сделал глубокий вдох. Лёгкие не протестовали, внутренности были на своих местах. Татуировка исчезла с руки, а кровь — с подбородка. Во рту её вкус остался.

Серана сидела рядом с ним, отвернувшись. Он не стал ничего говорить и накрыл её руку своей. Не поворачиваясь, она крепко сжала его ладонь.

Они позволили себе передышку в тишине. Гелебор оставил их в покое и принялся полировать чашу из гелиотропа. Эйнир следил, как мерцание портала умиротворяюще шевелило тени на стенах. Впервые, с тех пор как ввязался в дела клана Волкихар, он почувствовал себя по-настоящему уставшим.

Наконец, Серана вздохнула и сказала бесцветным голосом:

— Пора.

Его руки она не отпустила, даже когда они поднялись и приблизились к порталу. Эйнир не сказал бы этого вслух, но ему так тоже было спокойнее.

Перед самым порталом Серана остановилась и тихо сказала:

— Не знаю, что бы я делала без тебя.

Эйнир на мгновение смутился, но твёрдо ответил:

— Узнаешь нескоро.

Она слабо улыбнулась и вместе они шагнули в свет.

***

От вида, поджидавшего их по ту сторону портала, захватывало дух: они оказались на самой вершине горы, на балконе Храма. Отсюда ледяное озеро Восларума и Насларума казалось не больше лужи, а сама долина тонула в облаках, как в мыльной пене.

Викарий Виртур стоял спиной к ним на самом краю балкона, глядя вдаль.

— Должен признаться, я никогда не ожидал принять у себя первородного вампира и Довакина, — произнёс он скрипучим голосом и иронично хлопнул в ладоши. — А ваш танец с драконами — браво!

От Эйнира не укрылась едва заметная дрожь в его голосе: эльф был напуган.

— Подумай над последними словами, — сухо сказала Серана, обнажая меч.

Виртур медленно обернулся, и в ту же секунду глаза его вспыхнули знакомым пламенем — точно, как у неё. Серана медленно опустила оружие. Эйнир же, напротив, уже скользнул ладонью к арбалету.

— Гелебор не упомянул, что его брат — вампир, — процедил он.

— Но ты ведь служишь Аури-Элю… — сдвинула брови Серана.

Эльф мрачно ухмыльнулся и начал мерить балкон нервными шагами.

— Когда я заразился, меня покинули и мой брат, и мой бог. Обрекли меня на вечное заключение в этом проклятом Храме, — Виртур с горечью выплёвывал каждое слово. — Они поступили со мной как с чудовищем, и я действительно стал им.

Эйнир нехотя отметил, что на место отвращения пришла жалость. В глубине души этого боялся каждый охотник на вампиров: невольно стать тем, кого поклялся убивать. Лишь один укус — а иногда и простая царапина — отделяли жизнь от существования, друзей — от врагов.

— Ты наверняка думаешь, Довакин, что твой создатель, Аури-Эль, не предаст тебя? — обратился к нему Виртур. — Что, убив меня, ты докажешь ему свою верность?

— Мне нет никакого дела до Аури-Эля, — пренебрежительно поморщился Эйнир. — Как и до тебя. Нам нужен только его Лук. И, если верить Гелебору, он будет стоить твоей крови.

Отчаяние Виртура становилось почти осязаемым. Он шагнул к Серане и с жаром заговорил:

— Сестра, ты не можешь позволить смертному забрать Лук! Он не поймёт его мощи, его роли в судьбе нашего народа. Тебя привело сюда пророчество о Тирании Солнца? Мы исполним его! Вместе! Это ведь я — его создатель...

Виртур резко замолк и опустил взгляд с Сераны на лезвие меча, торчащее между его рёбер. Её пальцы дрожали на рукояти, но взгляд был ледяным.

— Твоё пророчество разрушило мою жизнь, — прошипела она.

Одним движением Серана подняла эльфа в воздух прямо на клинке. Эйнир шагнул вперёд и дёрнул её за плечо:

— Серана! Он мог бы рассказать больше!

Словно через силу, она стряхнула эльфа с лезвия. Эйнир подхватил его за воротник, не позволив осесть на пол.

— Как использовать Лук? — спросил он.

В ответ Виртур только сипло вдохнул, запрокинул голову. Эйнир стиснул зубы и дал ему пощёчину. Без толку.

— Вылечи его! — крикнул он Серане.

— Ни за что, — отрезала она.

Эйнир с досадой разжал пальцы и тело Виртура безвольно рухнуло вниз. Он тяжело выдохнул, бросил на Серану долгий, тяжёлый взгляд:

— Ты поступила опрометчиво.

На её лице на мгновение мелькнуло сожаление, но она немедленно скрыла его под маской упрямости:

— Я поступила справедливо.

— Странный у нас союз. Что справедливо — решать тебе, а расплачиваться будем оба.

Вместо ответа Серана опустила взгляд, сняла перчатку и собрала пальцем кровь Виртура с лезвия.

Следуя инструкциям Гелебора, она стряхнула каплю на один из концов звезды, вырезанной в центре балкона. Кровь зашипела, заплясала искрами по каменным выемкам. Вспышка света ослепила их, а когда она рассеялась, на алтаре появился заветный Лук.

Эйнир невольно задержал дыхание. Изящнейшая работа — с резными плечами и тетивой, отливающей мистическим светом — Лук казался слишком прекрасным, чтобы касаться его грязными руками. Даже если Древний свиток не раскрыл его силу, разыскать такое оружие стоило хотя бы, чтобы полюбоваться.

Однако времени на это не было — Стража Рассвета могла появиться в Забытой долине с минуты на минуту. Серана настояла на том, чтобы самой понести Лук. Прикрепив его за спиной, она нетерпеливо шагнула в портал. Эйнир задержался лишь на миг — чтобы бросить последний взгляд на тело викария Виртура, унесшего с собой тайну Лука, — и последовал за ней.

***

К закату они набрели на пещеру в стороне от Забытой Долины. Идти в ночь было опасно и бессмысленно — что делать дальше, они не знали. Из свитка следовало лишь одно: Лук Аури-Эля не должен попасть в руки Харкона. Но как именно он поможет положить конец его замыслам, оставалось загадкой.

Разводя костёр, расстилая шкуры и доедая остатки пайка от старухи с мельницы, они молчали. Эйнир был смертельно измотан, но больше всего его угнетало отсутствие чёткого плана. Серана погрузилась в свои мысли и явно не горела желанием вступать в дискуссию.

Приступы меланхолии случались с ней и раньше, и причины всегда были Эйниру понятны. Но ещё никогда ему не казалось, что он сам мог быть одной из них. Теперь Серана будто нарочно избегала его — ни взгляда, ни случайного прикосновения.

Может, злилась, что он стал свидетелем её оплошности с Виртуром? Или её кошмара о Молаг Бале...

Ему всегда нравилось, что Серана не стыдилась быть искренней в своих переживаниях. Но такие раны она вряд ли обнажала перед кем-либо прежде. Думала ли она теперь, что выглядит в его глазах слабой? Эйнир мог доказать обратное, лишь уравновесив чаши весов.

— Серана?

Она отложила Лук, который рассматривала в свете пламени, и подняла на него усталый взгляд.

— Послушай, я знаю, что поставила нас в трудное положение, — сказала она. — Но прежде чем поговорим о решении, мне нужно собраться с мыслями...

— Я хотел поговорить о другом, — покачал головой Эйнир. — О том, что показал обо мне Нектар аэдра.

— Я не хочу лезть тебе в душу, — поспешно заверила Серана.

Он ощутил, как вспотели ладони, но пути назад уже не было:

— Раз уж теперь на нашей стороне только мы вдвоём, я хочу, чтобы ты знала, кто я такой.

Она удивлённо посмотрела на него, но всё же кивнула и придвинулась ближе. Склонившись над костром, Эйнир начал:

— Дед растил нас с братьями как «истинных нордов». Сколько себя помню, наша жизнь была нескончаемой тренировкой. Он хотел видеть идеальных воинов — и ошибок не прощал. Никогда.

Он ожидал, что говорить об этом будет сложнее, но под внимательным взглядом Сераны слова полились сами собой, как птицы, вырвавшиеся из клетки.

— Твои шрамы… — прошептала она.

— О, это был особый случай, — криво усмехнулся Эйнир. — Обычно он обходился кулаками, но в тот раз я впервые попытался дать сдачи. Он словно сорвался с цепи. Думаю, мои братья никогда себе такого не позволяли. Они вообще не позорили его имени так, как я: шли на врага с мечом, а не с луком; не марали руки магией; в них не было ни малодушия, ни хитрости. Отчасти, это их и погубило.

Эйнир заметил, что сжал кулаки до алых полумесяцев на ладонях, и постарался продолжить спокойнее:

— Когда Йореку и Бернду исполнилось восемнадцать, мы стали элитной группой наёмников. Несколько лет дед добывал для нас заказы по всему восточному региону. Мы брали только «чистую» работу: сопровождение, охрана, охота на Изгоев и чудовищ. Последним заданием стало прервать ритуал племени ричменов, который грозил наслать чуму на весь Хай-Рок. Сперва мы с Эринбьорном вышли на разведку. Он видел то, что нужно знать, готовясь к честному бою: их число, оружие, план лагеря. Я же увидел другое: их силы намного превосходили наши, но у них была и слабость — никто не охранял источник, откуда они брали воду.

Эйнир прервался, чтобы собраться с духом. Он понимал: вряд ли после того, что скажет дальше, Серана будет смотреть на него так же, как сейчас.

— Я знал, что братья никогда не согласятся на грязные приёмы, поэтому пошёл на обман. Я убедил их подождать в укрытии до утра и вызвался на вахту первым. А когда они уснули, оставил пост и пробрался к источнику, чтобы отравить его.

Вспомнив, как гордился своей выходкой, Эйнир скрипнул зубами от злости. Столько раз картины той ночи всплывали перед ним, но, облекая их в слова, он как в первый почувствовал ком в горле:

— Вернувшись, я не нашёл братьев в укрытии. Земля была вытоптана, вся в крови, вокруг трупы Изгоев. Я пошёл по следу и увидел, как они тащат Йорека, Бернда и Эринбьорна в своё логово. И ничего не сделал... Подумал, что погибну вместе с ними, если попытаюсь спасти. Каким же я был…

Эйнир осёкся и провёл трясущейся рукой по лицу. Серана, казалось, даже не дышала.

— Всю ночь я слышал их крики. А к утру мой план сработал — большую часть Изгоев убил яд. Я прорвался через оставшихся к телам братьев, но от них… От них осталось не много.

Серана неотрывно смотрела на него, прикрыв рот ладонью. Вторую она протянула было к нему, но остановила себя на полпути.

— Домой я больше не возвращался. Сбежал в Скайрим, будто это что-то исправит… — Эйнир больше не мог сдерживать дрожь в голосе. — Если бы я не был так глуп и труслив, они могли бы быть сейчас живы. Быть может, ту'ум проснулся бы в нужный момент… Бернд сыграл бы свадьбу в этом месяце. А теперь его невеста даже не знает, где искать могилу.

Эйнир отвернулся и поморгал, прогоняя жжение в глазах. Наступила гнетущая тишина, в которой он слышал только свои беспорядочные мысли. Серана долго не решалась её нарушить, но всё же осторожно коснулась его плеча:

— Ты хотел спасти их, а не предать, — тихо сказала она. — И даже если всё пошло не так... Думаю, им было легче умирать, зная, что ты останешься жив.

Эйнир не отстранился. Вместо этого медленно накрыл её ладонь своей — неловко, почти отрешённо, будто боялся спугнуть ту редкую теплоту, что она ему протянула.

Серана была права — конечно, братья желали бы ему жизни. Но он всё ещё был у них в долгу, вернуть который мог только, прожив её так, как сделали бы они. Не впустую, а с честью. Именно этого искупления он искал, вступая в противостояние с Харконом и Алдуином.

Из размышлений его вырвал слегка севший голос Сераны:

— А то, что увидел ты… — она откашлялась и опустила голову, спрятав лицо за волосами. — Это был обряд. Тот самый, что превратил меня в вампира. Мама и я... мы были жертвами Молаг Балу.

Она едва заметно вздрогнула и добавила почти шёпотом:

— Каков дар, такова и цена.

Это были слова её отца. Он повторял их, когда она неделями лежала в кровати, не в силах говорить или есть. Даже плакать. Повторял, хотя она никогда не винила его или мать за то, что не выносила больше темноты. За то, что годами вздрагивала от любого мужского голоса. За то, что просыпалась без причины — и больше не засыпала.

Теперь она впервые произнесла их вслух — и привкус этих слов был горек, как полынь.

Эйнир отвёл глаза, но не выпускал её руки. Мысль о ритуале — о том, через что ей пришлось пройти, — отзывалась в нём отвращением и злой, беспомощной тоской. Думать о ней — тогда ещё смертной, юной, брошенной в эту грязную сделку — было почти невыносимо. Он с трудом заставил себя спросить:

— Это было... твоё решение?

Серана печально улыбнулась, но кроме боли в лице её была и гордость:

— Нет. Но я знала цену. И ради тех, кого любила, я готова была её заплатить.

Ночь выдалась тёплой, но сырой. Постепенно пламя костра погасло, превратившись в тлеющие угли.

Эйнир умел проваливаться в сон, едва коснувшись головой земли. Серана же привыкла засыпать с трудом, но этот раз был поистине невыносим: едва закрыв глаза, она ощущала касание холодных лап, слышала лязг зубов, и грудь будто сдавливали тиски. Казалось, тьма пещеры вот-вот превратится в тьму Собора, и всё повторится вновь…

— Эйнир, — не выдержала она. — Ты спишь?

Он промычал что-то утвердительное.

— Не мог бы ты лечь ближе? Я не могу уснуть… — призналась Серана.

С тихим шелестом он уложил шкуру в полуметре от неё и сонным голосом заверил:

— Всё будет в порядке. Спи спокойно.

Серана не могла объяснить себе, почему поверила его словам. Почему рядом с обычным смертным ей было спокойнее, чем за стенами замка. Она искала ответ, слушая размеренный звук его дыхания, и незаметно погрузилась в крепкий, человеческий сон.

***

За завтраком Эйнир и Серана составили новый план: разыскать её мать, Валерику. Заперев Серану в саркофаге, она забрала с собой второй Древний свиток о Тирании Солнца и исчезла. Даже дочери она не открыла, где собирается скрываться, лишь обронила напоследок, что в этом месте Харкон никогда не станет её искать. Перебрав разные варианты, они остановились на замке Волкихар.

Серана была уверена: скрыться прямо под носом у Харкона — в духе её матери. Других зацепок не было, и Эйниру пришлось согласиться.

Правый хребет гор Друадах они объехали крюком вдоль самого берега Карта, там, где Изгои появлялись редко. День стоял ясный и тёплый; над водой клубился лёгкий туман. По скалам над их головами метались визгливые снежные лисицы, а лошадь недовольно фыркала, оступаясь на мокрых камнях и шарахаясь от грязевых крабов, то и дело лезущих под копыта.

За плеском Карта они не услышали тяжёлых шагов позади, не уловили звон стали — вспышка магии застала их врасплох.

Заклинание парализовало лошадь, и та, будто каменное изваяние, повалилась на бок, потащив за собой Эйнира и Серану. Серана перекатилась по влажной траве и мгновенно метнула в нападающего огненный шар.

Перед ними стоял огромный мужчина в странной броне: мех сверкал, словно металл. Он не попытался увернуться — шар круто развернулся возле него и полетел обратно, опалив траву там, где только что стояла Серана.

Удивляться было некогда. Замахнувшись молотом, мужчина начал обходить её полукругом, не сводя с неё по-кошачьи горящих под капюшоном глаз.

С трудом высвободив ногу из стремени, Эйнир поспешно отцепил от седла секиру. Враг двигался против часовой стрелки, и Серана подстроилась под его темп, выжидая момент для удара.

«Нападёт первой», — подумал Эйнир и не ошибся.

Серана рванулась вперёд, целясь в голову. Вампир без труда парировал удар за ударом. Шире расставив руки на рукояти, Эйнир попытался рубануть по шее врага, но тот оттолкнул Серану, ловко увернулся и, перехватив секиру, ткнул Эйнира рукоятью его же оружия в челюсть.

Искры посыпались у него из глаз, но Эйнир сумел удержаться на ногах. От тяжёлого удара молотом в живот это его не спасло. Кираса вмялась в кожу, и он согнулся пополам.

Серана сражалась отчаянно: подсечки концом клинка, обманные выпады, размашистые удары — но несмотря на свои габариты, вампир легко уходил от атак. Когда ему наскучила игра, он нырнул за спину Серане, схватил её за капюшон и заслонился ею от Эйнира, как щитом.

Она зажмурилась, но Эйнир успел остановить секиру в паре сантиметров от её лица. Вампир сухо рассмеялся и оттащил её на шаг назад.

— Твой папочка передаёт привет, принцесса, — сказал он, приставляя острый шип на перчатке к её виску.

Серана попыталась вырваться, но враг крепко прижимал её руки к телу.

— Тише, тише. Эта блестящая штучка у твоей милой мордашки покрыта серебром. Не убьёт, но в себя ты придёшь нескоро.

— Нужно напрочь забыть о чести, чтобы марать руки за моего отца, — прошипела она.

— А твоя честь, случаем, не пострадала, когда ты сбежала к смертному? — осклабился вампир.

— Иди в Обливион! — рявкнула Серана.

Вампир пропустил это мимо ушей:

— Есть предложение: мы с тобой позавтракаем человеком, а затем я поведу тебя домой. Уверен, папочка простит тебя, если ты принесёшь ему в подарок голову своего трэлла.

Серана с ювелирной точностью ткнула его каблуком в уязвимое место на сапоге. Вампир на мгновение отвлёкся, и Эйнир незамедлительно замахнулся секирой.

Она одними губами прошептала: «Бей!».

Эйнир не решался. Удар в голову мог задеть её, а любой другой — лишь спровоцировать врага. Его руки застыли на рукояти, словно окаменевшие.

С резким вдохом Серана лишила его выбора: выхватила кинжал и вогнала его в бедро вампира. Тот взревел, но сдержал слово и молниеносно вонзил шип в её висок.

Когда её тело рухнуло на землю, Эйнир выругался и нанёс удар. Вампир в ярости вырвал секиру из его рук и отбросил к реке. Запаниковав, Эйнир выкрикнул:

— Fus Ro Dah!

Сила драконьего крика рикошетом отлетела от вампира и швырнула Эйнира в одинокую сосну у берега.

— Насмотрелся на дядю Ульфрика, самоучка? — насмешливо бросил вампир, приближаясь.

Когда воздух вернулся в лёгкие, Эйнир прохрипел:

— Какой тебе будет толк от золота Харкона, если он погубит весь Нирн?

— Не утруждай себя болтовнёй, трэлл, — сверкнув клыками, вампир занёс над ним молот. — Я лишь выполняю свою работу. И, как видишь, чертовски хорошо.

Он совершил первую и единственную ошибку: оставил голову без защиты.

Эйнир резко дёрнул кинжал Сераны, всё ещё торчащий из его бедра. Вампира перекосило от боли. Молот ушёл в сторону, ударив в булыжник, а Эйнир рванулся вперёд, и оторвал капюшон от доспеха врага.

Вампир схватился за лысую макушку и зарычал. Эйнир попытался вонзить кинжал ему в горло, но тот вслепую ударил его наотмашь и, нырнув в тень под скалой, скрылся.

Эйнир кинулся к Серане, на ходу стягивая испорченную кирасу. Острые края разорвали кожаную броню под ней и оставили на коже саднящие царапины, но он этого даже не почувствовал. Опустившись рядом, он укрыл её голову от солнца, положив на колени, и осмотрел её висок.

Любые раны обычно заживали на ней мгновенно, но эта даже не думала затягиваться.

Впервые за долгое время Эйнир пожалел, что заклинание лечения, как и любое другое, было ему не под силу. Он уже настолько привык полагаться в этом на Серану, что не сразу вспомнил об остатках целебного зелья.

Подхватив на руки, он унёс её в тень и осторожно уложил на траву. Затем успокоил пришедшую в себя лошадь и вытащил из дорожной сумки полупустой пузырёк — тот самый, что был с ним ещё в крипте Ночной Пустоты.

Эйнир приложил горлышко к губам Сераны и, придерживая голову, медленно влил зелье. Края раны начали затягиваться на глазах, но сознание к ней не вернулось.

Оставаться здесь было нельзя. Он поспешил вернуться в седло, держа её перед собой, и тронулся в путь. День, едва начавшись, уже казался слишком длинным.

Обогнув горный хребет, он выехал к одинокой таверне «Старый Хролдан». Из трубы валил уютный дым, а по двору носились куры и гуси. Соблазн немедленно спешиться и спрятаться в этом оазисе среди неприветливых гор был велик, но Эйнир решил добраться хотя бы до Рорикстеда, чтобы наверняка избежать реванша с вампиром.

Рорикстед славился своими плодородными землями. В разгар сезона урожая жители работали на улице с утра до вечера. К чужакам здесь относились спокойно — местная таверна всегда пользовалась популярностью у странников.

Аккуратно сняв Серану с лошади, Эйнир надвинул капюшон ей на лицо и, толкнув плечом дверь, занёс внутрь. Он опустил голову, надеясь не привлекать внимания, но попытка провалилась. Посетители за столами бросали косые взгляды, перешёптывались:

— Мёртвая?

— Или пьяная...

— Небось накачал её скумой, мерзавец!

— Не смотри, это не наше дело…

Усатый хозяин таверны вскочил с табурета и запричитал с искренним беспокойством:

— Что случилось? Давайте, позовём лекаря!

— Наткнулись на Изгоев в горах, — соврал Эйнир. — Ничего серьёзного. Просто нужна комната, где можно перевести дух.

Из-за прилавка высунулась смуглая старушка и сухо спросила:

— Женаты?

Он нервно замотал головой.

— Тогда две комнаты! — отрезала она и принялась рыться в переднике в поисках ключей.

— Бабушка, мы здесь совсем ненадолго... — запротестовал Эйнир, но старуха была непреклонна:

— У нас тут не публичный дом!

Отсчитав золото за две комнаты, он заглянул в свой кошель и окончательно помрачнел.

В комнате попросторнее он закрыл ставни и уложил Серану на старую кровать. Трактирщик принёс ему миску воды, и, окунув в неё лоскут ткани, Эйнир присел возле кровати. Пара бережных движений — и засохшая кровь исчезла с лица Сераны. На месте раны осталась лишь розоватая точка.

Теперь она казалась просто спящей. Когда её лицо не отражало привычную тревогу, она выглядела совсем юной, почти беззащитной. Едва ли, глядя на неё сейчас, можно было узнать ту бесстрашную воительницу, что без колебаний жертвовала собой, чтобы отобрать у врага преимущество.

Эйнир задержал взгляд на её ресницах. Машинально провёл пальцами по её волосам, убирая их со лба, и поспешно отдёрнул руку, будто обжёгшись.

Сперва сделка с вампиром казалась ему меньшим злом, потом — редким везением, но теперь он вовсе перестал себя понимать. Если они просто соратники, почему от собственной неспособности защитить её у него щемило в груди? Почему он делился с ней тайнами? Почему аромат дурмана и миндаля кружил голову?

Бездействие только сильнее нервировало его. Оставив на прикроватном столике короткую записку, Эйнир вышел из комнаты.

— Нет ли у вас здесь кузнеца? — обратился он к трактирщику. — Хочу кое-что подправить.

Трактирщик почесал седоватую голову.

— Есть один, да только берет дорого.

— Плохо, — буркнул Эйнир, потирая ссадины на животе. Доспех был необходим как воздух, а покупать новый — было за пределом мечтаний.

Трактирщик пошарил за стойкой и достал конверт, с одной стороны запачканный пивом.

— Недавно ярл оставил кое-какие заказы. Можешь взглянуть.

Каждый контракт был напечатан на плотной дорогой бумаге и размашисто подписан Рориком, скромным главой Рорикстеда. Эйнир быстро пробежался глазами по заголовкам:

— Мамонтовый бивень, великан, дракон… Я смотрю, ваш ярл не мелочится.

— Это точно, — посмеялся трактирщик. — Нечего стыдиться, если тебе такое не по плечу. В этих горах уже пролито слишком много молодой крови...

Опустевший кошель не оставлял Эйниру большого выбора.

— Дракон, значит... — со вздохом сказал он.

VIII. Затишье и буря

Всё очень просто, мой друг. Наше процветание — результат упорной работы, удачи и благословения богов. — Жуан Манетт из Рорикстеда

Карта за картой, Рорик раскладывал пасьянс на крыльце своего имения. Ветер доносил с полей звуки жатвы, и они были словно музыка для его ушей. Он наслаждался последними тёплыми деньками, зная, что скоро Рорикстед окажется в оковах суровой зимы.

Из-за угла вдруг выскочил босоногий мальчишка с большим кувшином в руках — племянник трактирщика — и проворно взлетел на крыльцо.

— Уважаемый господин! — выпалил он и шлёпнул на стол сложенный лист бумаги. — Дядя Мралки передаёт вам письмо.

Подняв бровь, Рорик посмотрел на кувшин, и мальчик спохватился:

— И холодное пиво!

Наполнив себе кружку, Рорик оценивающе покосился на мальчишку, но решил: пока рано. Он махнул рукой на пышную яблоню перед домом:

— Выбери-ка себе самое спелое яблоко.

Мальчик охотно вскарабкался на дерево, встряхнул ветви и вернулся с блестящим жёлтым плодом.

— Спасибо, уважаемый господин, — сказал он, но вдруг замялся: — Я, конечно, не стал бы читать ваше письмо...

— А ты умеешь? — насмешливо прищурился Рорик.

Мальчик залился краской и признался:

— Не очень… Но дядя сказал, там про дракона!

Рорик сглотнул и развернул лист. Он боялся в очередной раз прочесть об унесённой драконом жизни, но новость была гораздо приятнее. Добравшись до конца письма, Рорик задумчиво отложил его и откинулся в кресле. Мальчишка нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Я пообещал много золота тому, кто справится с драконом, что живёт к югу отсюда, — начал объяснять Рорик.

— Я однажды видел его! — со знанием дела закивал мальчик. — Когда забрался на крышу.

Рорик глотнул пива и продолжил:

— Это задание опасное. Я рассчитывал, что за него возьмётся целая команда воинов. Однако твой дядя пишет, что на дракона пошёл один-единственный человек.

— Дракон сожрёт его, уважаемый господин? — затаив дыхание, спросил мальчик.

— Наверняка, — не стал скрывать Рорик. — Если не вернётся к закату — значит, уже пьёт Совнгардский мёд. А мы выпьем за его душу здесь, в таверне.

Мальчик недоуменно склонил голову:

— За чужака?..

— За чужака отважного. Хоть и не самого умного.

Рорик вернулся к пасьянсу, но, заметив, что мальчишка всё ещё стоит рядом, поднял на него вопросительный взгляд.

— А если вдруг он вернётся с головой дракона?.. — взволнованно сказал тот. — Разрешите мне подождать вместе с вами?

Для вида Рорик тяжело вздохнул, но в глубине души был рад компании. Он хлопнул ладонью по табурету подле себя и предупредил:

— Только если готов учиться пасьянсу.

За игрой время пролетело незаметно. Мальчишка оказался смышлёным и вскоре уже шёл в ногу с Рориком, складывая колоду за колодой.

Среди золотых колосьев в поле напротив имения появилась одинокая фигура, подсвеченная закатным солнцем. Она хромала всё ближе, пока Рорик не разглядел в ней молодого норда с мешком на плече.

В его доспехе отсутствовала передняя пластина, а потрёпанная броня под ним была прожжена до самой кожи. Он вздрагивал, наступая на левую ногу, но лицо его было каменным.

— Господин Рорик, — поприветствовал он, остановившись перед крыльцом, и развернул мешок.

Брови Рорика взлетели вверх, когда он увидел перед собой шип с головы кровавого дракона. Мальчишка с восторженным писком подскочил к норду:

— Ты в одиночку убил целого дракона?! Он дышал на тебя огнём? Можно я потрогаю шип, всего разочек?

Но воин даже не взглянул на него — лишь выжидающе смотрел на Рорика. Тот в безмолвном изумлении достал из кармана расшитый кисет с обещанным вознаграждением.

— Как твоё имя, странник? — наконец выдавил он.

— Эйнир.

— Рорикстед благодарен тебе, Эйнир. Даже если дракон однажды восстанет из мёртвых — хоть ненадолго, ты подарил моим людям спокойный сон, — Рорик бросил взгляд на прореху в его доспехе. — В твоём распоряжении наш лекарь и кузнец. Они помогут, чем смогут.

Эйнир фыркнул:

— Тот самый кузнец, что требует за ремонт одной пластины шестьсот септимов и три дня работы?

Рорик снял с пальца перстень и протянул его Эйниру:

— Вернись к нему с этим. Твой доспех будет готов к утру.

Поблагодарив его, Эйнир уже собрался уходить, но мальчишка вцепился в его рукав.

— Ты что, Драконорождённый?.. — благоговейно прошептал он.

Рорик со смехом потрепал его по голове:

— Дети!.. Что с них взять?

***

Добравшись до таверны, Эйнир уже почти не чувствовал левой ноги. Его мучила жажда, а ожог на груди то и дело дёргало, как от электрического разряда. Он отмахнулся от кинувшегося к нему трактирщика и проковылял к двери комнаты, где оставил Серану. За ней было тихо, но он на всякий случай постучал.

— Эйнир? — глухо донеслось из комнаты.

От облегчения он на мгновение забыл о ранах и поспешно вошёл.

Серана сидела на кровати с книгой в руках. Не считая залёгших под глазами теней и побелевших губ, выглядела она намного лучше. Оставленная Эйниром записка лежала рядом, чуть смятая, будто её долго теребили в руках.

Увидев его, Серана бросилась навстречу и довела его до кровати.

— Что произошло? — спросила она, торопливо расстёгивая его броню.

Эйнир стянул её, стараясь не потревожить рану, и ответил:

— Поохотился на дракона.

— Остался без присмотра всего на несколько часов... — покачала головой Серана, осматривая ожог.

Она осторожно накрыла его рукой, и от вспышки боли Эйнир зашипел. За ней, однако, мгновенно последовал успокаивающий холодок заклинания.

Он следил, как окутанная голубоватым светом ладонь Сераны скользит по его груди к нижнему краю ожога. Её брови были чуть сдвинуты, взгляд сосредоточен. Едва вернув себе силы, она уже с готовностью отдавала их, чтобы помочь ему.

Вдруг, она подняла голову, и их глаза встретились. В её взгляде было что-то настолько тёплое, что Эйнир почувствовал, как к лицу приливает кровь.

— Больно? — шепнула Серана.

— Нет.

Она чуть растерянно посмотрела на свою ладонь:

— Тогда почему у тебя так бьётся...

Эйнир не сразу нашёлся, что ответить. Он вдруг осознал, как ему не хватало её с самого утра. Как без её присутствия, её голоса он будто не прожил этот день, а наблюдал его со стороны.

— Наверное... потому что я рад тебя видеть, — сказал он, сам удивившись своей откровенности.

Серана улыбнулась и едва слышно произнесла:

— Я тоже.

Ожог исчез с кожи, оставив еле заметный след. Она чуть отодвинулась и взялась за его колено.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Эйнир.

— Отделалась мигренью.

Он пересказал ей, что произошло после её ранения. О поединке с драконом — без подробностей: Серана и без того негодовала, что он рискнул пойти в одиночку. Но его самого сильнее беспокоила неуязвимость вампира, идущего по их следу.

Она задумчиво потёрла виски, а затем сказала:

— На нём могла быть Шкура Спасителя.

— Точно. Как я сразу не догадался, — сострил Эйнир.

Серана закатила глаза, но всё же объяснила:

— Шкура Спасителя — это артефакт Хирсина, способный отражать магию. Я знаю о нём только из книг, но не удивлюсь, если он попал в руки кого-то из моих сородичей.

— Значит, в случае реванша нам остаётся только грубая сила, — заключил Эйнир.

— Жду не дождусь.

Он поднялся, размял излеченную ногу, затем подтащил к кровати сумку и продемонстрировал Серане покупки, сделанные за награду:

— Тебе — новый плащ. Я чуть не сгорел от стыда, когда нёс тебя сюда в той рваной тряпке.

Она цокнула языком с притворным возмущением, но благодарно приняла подарок.

Себе Эйнир купил чистую рубаху и новую броню. В кисете ещё оставалось достаточно монет, чтобы завтра заплатить кузнецу и купить пару целебных зелий. Трактирщик пообещал в придачу подарок от заведения — бадью с горячей водой.

Пока он наполнял её, Эйнир и Серана решили поужинать в общем зале. Она прибегла к проверенной хитрости — надела повязку на глаза, прикинувшись слепой. Они заняли укромное место в углу, но даже отсюда до них долетали запах оленьего жира, капающего на угли, уютное жужжание голосов и неторопливое бренчание лютни.

— Никак не могу привыкнуть находиться в окружении смертных, — поделилась Серана.

— Аппетит просыпается? — поддел Эйнир.

— Не без этого, — уголки её губ дрогнули. — Знаешь, я столько веков видела людей только на расстоянии. Или сквозь призму голода. Но чем больше я наблюдаю смертную жизнь вблизи, тем меньше она кажется непохожей на мою…

Эйнир откинулся на спинку скамьи и признал:

— В ней есть свои прелести. Хотя помнить об этом бывает непросто.

В этот момент дверь таверны с грохотом распахнулась — и внутрь вошли Стражи Рассвета.

Агмейр, Вори, Ингьярд и незнакомый имперец сели за стол напротив и подозвали трактирщика. Эйнир поспешно отвернулся и предупредил Серану, затем они поднялись и, не привлекая внимания, скользнули к своей комнате — охотники, к счастью, были слишком увлечены разговором.

До двери оставалось всего пара шагов, когда из-за прилавка раздался окрик:

— Спать по разным комнатам!

Мать трактирщика надвигалась, грозно раздув ноздри. Несколько постояльцев обернулись — среди них был и Агмейр. Он тронул за плечо Вори, и в следующую секунду на Эйнира и Серану уставился весь стол.

— Заметили… — прошипел Эйнир.

Скрипнув стулом, Ингьярд поднялась. За ней встал и Агмейр.

— Прятаться поздно, — тихо сказала Серана. — Придётся тебе применить своё обаяние.

Выслушав выговор старухи, Эйнир нехотя повёл Серану к столу Стражей Рассвета. Ингьярд испепеляла их взглядом, Агмейр и Вори смотрели с немым изумлением, а рыжий имперец — со спокойным любопытством.

— Скайрим тесен, — мрачно бросил Эйнир.

Ингьярд без обиняков потребовала:

— Отдайте то, что нашли в Забытой долине.

— Пускай оно остаётся в надёжных руках, — отрезала Серана.

Со дня вступления в орден Эйнир всегда ладил с Агмейром. Именно к нему он и обратился:

— Как дела в Форте?

Агмейр виновато покосился на Ингьярд, но всё же признался:

— Клан Волкихар устроил нам крупную западню. Они искали Серану и Древний свиток. Погибло много наших, — он кинул признательный взгляд на имперца: — Если бы не Кезон, то даже…

— Агмейр, они больше не часть ордена! — одёрнула его Ингьярд.

— Это не значит, что нам плевать, — холодно произнёс Эйнир.

Серана обхватила себя за плечи и тихо сказала:

— Мне очень жаль. Не сомневайтесь, мой отец заплатит за это.

Не без удовлетворения Эйнир отметил, как вытянулись лица Стражей Рассвета. Их «враг» выражал сочувствие — не злорадство. Лишь рыжий имперец, должно быть, Кезон, не выглядел удивлённым. Он разглядывал Серану с хищным интересом, будто сверял её слова с какой-то своей догадкой.

Когда их взгляды пересеклись, на лице имперца мелькнула неуловимая, недобрая ухмылка — и ладонь Эйнира невольно сжалась в кулак.

— Твоей вины в этом не меньше, — огрызнулась Ингьярд. — Это ты натравила его на нас, ты расколола орден, и ты увела у нас из-под носа артефакт из пророчества!

Голос Сераны мгновенно зазвенел морозом:

— Мне стоило остаться и позволить вам воткнуть нож мне в спину?

— Немалая часть ордена была против, — неожиданно вставила Вори. — Даже Изран признал, что это было бы бесчестно.

— Значит, вас ещё не поздно призвать к здравомыслию, — сказал Эйнир. — Боритесь с влиянием Харкона в Скайриме, обороняйте Форт. А нам просто позвольте закончить начатое.

Вдруг, подавшись вперёд, заговорил Кезон:

— Знаменитые дезертир и вампирша… — он стал задумчиво вращать пальцами карманный ножик, как скорпион, поигрывающий жалом. — Я слышал о вас всякое, но мне не кажется, что вы ищете крови. Чтобы её не пролилось — и чтобы не пострадали посторонние — я предлагаю перемирие. До утра. А утром у вас будет последний шанс отдать нам то, что причитается.

Эйнир с трудом верил своим глазам — от Стражей Рассвета не последовало возражений. Даже Ингьярд, сжав зубы, промолчала. Столь безропотного подчинения удостаивался не каждый ветеран ордена, а уж тем более не новичок.

— Ты прав, — произнёс Эйнир. — Мы не ищем крови. Но не советую этим злоупотреблять.

Они с Сераной оставили Стражу Рассвета и вернулись к уже поджидавшей их бадье горячей воды. Эйнир уступил Серане очередь, а сам ушёл в свою каморку. Сев на краешек узкой койки, он долго вслушивался в гул таверны и негромкий плеск воды за стеной.

В ордене происходило что-то тревожное. Кто такой Кезон — и как понимать взгляд, которым он сверлил Серану? Даже фанатичная ненависть беспокоила бы Эйнира меньше — по крайней мере, к ней они уже привыкли. Однако в этом взгляде было что-то хладнокровное, изучающее...

Будь его воля — они бы немедленно покинули Рорикстед. Но идти в замок Волкихар без доспеха было самоубийством. Значит, эту ночь придётся провести здесь, даже если утро ничего хорошего не сулит.

Вскоре дверь приоткрылась, и вошла Серана, окутанная запахом хвойного мыла. На ней была его новая рубаха — слишком широкая, особенно в плечах и запястьях. С влажных волос капала вода. Она попыталась оправдаться:

— Моя одежда пережила слишком много, чтобы надеть её на чистое тело, так что пришлось взять твою…

— Тебе повезло, что она идёт тебе почти так же, как мне.

Оставив Серану в каморке, он занял её место в бадье. Вода была горячей — видимо, Серана заново разогрела её для него. Ломота медленно покидала тело, тяжесть — голову. Вместе с грязью и кровью он будто смывал с себя всё, что пережил за последнюю неделю, освобождая место для свежих мыслей. Но всплывала лишь одна.

Серана.

Он всё чаще ловил себя на том, что её имя оказывалось в самом центре его решений — толкало к поступкам, которых от себя не ожидал. Не к глупости, не к слепоте — но к грани, за которой начиналось нечто чуждое его осторожности. И всё же именно рядом с ней он чувствовал себя настоящим — не солдатом, не Избранным, а собой.

Серана стала тем, на кого он мог положиться — спутницей, собеседницей, другом. Но с каждым пройденным днём, с каждой общей потерей и победой, становилось труднее не видеть в этом нечто большее. Неуместное, нелогичное, но неоспоримое.

Эйнир выдохнул, опустив плечи в тёплую воду. Прежде он не замечал, сколько сил, оказывается, тратил на то, чтобы отгородиться от этих мыслей. Признать их отнюдь не было легче, но в голове точно немного прояснилось.

Он вылез из бадьи, натянул брюки и постучал по стене.

Серана вернулась в комнату с той же растерянностью на лице, что и у него самого — будто тоже безуспешно пыталась разложить всё по полочкам.

— А ты даже ничего, если тебя отмыть, — заметила она.

Он усмехнулся: комплиментом это было с натяжкой, но ему почему-то понравилось это слышать.

— Видела бы ты меня после недели нормального питания.

Серана взяла в руки книгу и прошла к кровати. Когда она оказалась за его спиной, он машинально свёл лопатки, чтобы прикрыть шрамы, но тут же вспомнил — она их уже видела.

Эйниру не давала покоя мысль: когда в следующий раз им достанется столько воды? Он поднял с пола одну из уцелевших рубашек и принялся стирать.

Так и не услышав шелеста страниц, Эйнир кинул через плечо:

— Неужели уже уснула?

Серана слезла с кровати и села возле него на пол. Немного понаблюдав, произнесла:

— Я бы хотела научиться стирать.

— Ты умеешь воскрешать мёртвых, но не стирать? — фыркнул он.

— Никто в своём уме не стал бы отбирать работу у прачек в моём замке, — отрезала Серана. — Но мне их услуги, похоже, ещё не скоро светят.

Он показал ей азы, и вскоре она с решительным видом вступила в схватку с кровью и грязью, въевшимися в алый батист. Конечно, дело не обошлось без обоюдного обстрела мыльной пеной, который прервала ворвавшаяся в комнату мать трактирщика.

— Выселю с рассветом! — вопила она, хлеща Эйнира полотенцем.

— Бабушка! — пытался защищаться он. — Здесь ничего такого... Ай!

Серана была слишком занята тем, что плакала от смеха, чтобы прийти ему на выручку.

Когда в зале наконец стихли голоса, Эйнир решил перебраться в соседнюю комнату. Не отрываясь от книги, Серана наблюдала краем глаза, как он собирает вещи. Уже у порога она вдруг остановила его:

— Не самая разумная идея — разделяться, когда где-то в таверне притаилась Стража Рассвета.

— Если хочешь, чтобы я остался — просто попроси, — усмехнулся Эйнир.

Но улыбка медленно сползла с его лица, когда он посмотрел на неё внимательнее. Лицо Сераны было серьёзным. Почти напряжённым. Она глубоко вдохнула — и тихо сказала:

— Останься.

Эйнир постоял мгновение у двери, затем шагнул назад и прикрыл за собой дверь. Серана сдвинулась на кровати, уступая ему место, и положила между ними свёрток с Луком Аури-Эля. Опустившись рядом, Эйнир задул свечу.

Они не говорили больше ни слова, хоть сон и не шёл.

Он не питал иллюзий: утро предстояло тяжёлое, а день — ещё хуже. Эта тишина в чужой таверне среди гор была лишь временным затишьем. Однако последующая буря его почему-то не пугала.

IX. Преступление и наказание

Чёрная дверь спросит: «Что есть величайшая иллюзия жизни?» И я отвечу: «Невинность, брат мой». — из дневника Цицерона

На розоватом предрассветном небе ещё горели звёзды, когда Эйнир и Серана подошли к кузнице. Дом казался спящим, но из трубы уже валил дым. Воздух был прохладным и тихим, как поверхность замёрзшего озера, нарушаемый лишь цоканьем копыт и едва слышным потрескиванием углей.

Серана ехала в седле, а Эйнир шёл рядом, держа поводья и поглаживая лошадиную шею. Хоть за всю ночь они ни разу не коснулись друг друга, ему казалось, будто он задолжал Серане немного личного пространства.

Мысль о прошедшей ночи всё ещё не давала покоя — не столько из-за того, что Серана была так близко, сколько из-за того, как легко это случилось. Без слов, без объяснений, словно это было естественно. Он чувствовал её дыхание во тьме, слышал, как она ворочалась, но ни разу не решился пошевелиться. И всё же, лежа на краю, он ловил себя на том, что близость Сераны заполняла собой некую пустоту, что преследовала его, как тупая зубная боль.

Она вела себя как обычно — ни словом, ни взглядом не выдавала, значило ли это для неё что-либо. Возможно, именно это заставляло Эйнира сомневаться, не додумывал ли он лишнего. Да, общее дело не могло не сблизить их, но что, если он принимал дружеское участие за нечто большее?

Эйнир отогнал эти мысли и вернулся к насущным:

— Мы слишком легко покинули таверну, — пробормотал он.

— Возможно, твои коллеги не решились напасть без подкрепления, — пожала плечами Серана. — Или же просто проспали.

Эйнир поморщился:

— Какие они мне коллеги?

— Кто знает. Может, после победы над моим отцом у вас ещё будет шанс на примирение.

— Даже если бы я хотел — меня уже не примут назад, — сказал Эйнир. — Особенно после тех слухов, что скоро доберутся до Форта.

Серана приподняла бровь:

— О том, что мы увезли Лук Аури-Эля?

— О том, что я остался у тебя на ночь.

Эйнир украдкой следил за её реакцией. Она чуть усмехнулась, откинув с лица локон.

— Слухи о нас ходили с первого дня. Думаю, многие бы даже разочаровались, узнав, насколько у нас всё невинно.

Эйнир хмыкнул, опустив взгляд, но уголки губ непроизвольно дрогнули вверх. Он и сам не знал, чего хотел услышать, прощупывая почву, но, как всегда, Серана оставляла простор для догадок — то ли шутка, то ли заигрывание.

Он похлопал лошадь по шее и направился к двери кузницы. Серана подъехала к обочине и спешилась, чтобы размяться.

Под дверью горел тёплый свет, но за ней стояла тишина. Должно быть, кираса была готова, а кузнец, протрудившийся над ней всю ночь, уже не мог дождаться, когда от неё избавится. На стук он что-то глухо буркнул, и Эйнир вошёл.

Сидевший в кресле напротив входа заметно уступал кузнецу в ширине плеч. Вместо длинного седого хвоста — рыжие кудри, обрамляющие лицо, похожее на лисью морду.

— Кезон? — опешил Эйнир.

Тот хлопнул по подлокотникам и вздохнул:

— Ну наконец-то. Знаешь, сколько я тут проторчал? Изран бы гордился. — Он изобразил низкий, скрипучий бас: — «Если можешь не спать — не спи. Сон для слабаков».

Эйнира не обманула нарочито расслабленная поза. Кезон был вооружён: на поясе — две сабли, в пальцах — всё тот же карманный нож, лениво выписывающий петли.

— Где хозяева? — настороженно спросил Эйнир, оглядев беспорядок в мастерской. Среди хлама на полу лежала и его нагрудная пластина.

— Они были не против, чтобы мы немного поболтали, — Кезон осклабился. — Или у тебя кишка тонка поговорить по-мужски — без вампирши?

Эйнир прищурился. Дешёвая провокация. Значит, либо Кезон не хотел, чтобы Серана вмешалась, либо наоборот — ждал её.

— Дай угадаю. Ты отвлекаешь меня, пока остальные пытаются напасть на неё? План так себе. В опасности — они, не Серана.

— Тяжело тебе, должно быть, живётся, — фыркнул Кезон. — Раз даже в дружелюбной беседе ищешь подвох.

Снаружи и правда было слишком тихо. Если бы готовилась засада, она уже началась бы. Эйнир произнёс сквозь зубы:

— Тогда говори.

Кезон поднял глаза к потолку с притворной задумчивостью:

— А ты знал, что за всю историю Стражи Рассвета, только трое покинули орден живыми? Первый заразился вампиризмом и в Форте ему стали не рады. Второго ты знаешь: Селанн был не в восторге от принципов Израна. А третий — ты.

— Неплохая осведомлённость для новобранца, — кинул Эйнир и начал неспешно двигаться вглубь кузницы. Кезон внимательно следил за ним, но продолжал:

— Этот список был бы пуст, если бы все утруждали себя узнать подноготную ордена, прежде чем присягать ему в верности. — Он развёл руками. — Впрочем, каюсь, любопытство — мой порок. А твоя история… одна из самых любопытных.

Эйнир начал подозревать, что перед ним — если и не безумец, то человек со странностями. Он наклонился, поднял нагрудник и спокойно ответил:

— Она ничем не отличается от истории Селанна. Я тоже не согласен с методами Стражи Рассвета, но войны им не объявлял.

Кезон резко подался вперёд и впился в Эйнира взглядом.

— Почему нет? Они использовали тебя. Предали. Сделали мишенью. В конце концов, они хотят убить твою женщину.

— Опять эти домыслы… — раздражённо вздохнул Эйнир: — Будь добр, избавь меня от исповеди. Ты дал понять, что у тебя свои счёты со Стражей Рассвета — пожалуйста. Я тебе в этом не союзник.

— Дружище, ты не в том положении, чтобы отмахиваться от союзников. Сколько их у тебя? Одна вампирша? — Кезон снисходительно покачал головой. — Пока ты ей полезен, она — напарница мечты: днём прикроет спину, ночью — развеет тоску. Она ведь не дура — знает, что второго такого простачка не найдёт. Но не удивляйся, если, став обузой, снова вернёшься в ряды добычи.

Эйнир отлично понимал, на что рассчитывал Кезон, — задеть, вывести из себя. И это ему почти удалось. Эйнир не видел в Серане угрозы, но и на долгий союз не рассчитывал. Когда дело будет сделано, ничего больше не удержит её рядом с ним. Мало что смертный, так еще и младше, низкого происхождения, уступающий в силе, в знаниях, в смелости.

Он заставил себя скрыть сомнение за хладнокровной усмешкой:

— Предлагаешь поплакать в твою жилетку, когда это случится?

— Не нужно ждать, — отозвался Кезон. — Вместо этого можно объединиться с тем, кто знает, что такое быть между двух огней. Мы с тобой — единственные, кто видит изнанку этого хаоса, кто может внести в него хоть каплю справедливости.

Из-под половицы вдруг раздался глухой грохот — будто в подвале рухнуло что-то тяжёлое. Эйнир пристегнул нагрудную пластину и сухо заметил:

— Ты так и не объснил, что с хозяевами.

Кезон цокнул с досадой, поднялся и проворчал:

— А ты скучнее, чем я ожидал.

Молниеносным движением он выхватил сабли из ножен и зачертил в воздухе восьмерки. Эйнир достал секиру и приготовился.

— Попробую сделать твою историю чуть любопытнее, — ухмыльнулся Кезон и рванулся вперёд.

Сабли вспыхнули в свете кузнечного очага — одна метнулась к плечу, другая к боку. Эйнир едва успел подставить древко и отбить удар и тут же отступил к верстаку, вынуждая Кезона менять угол атаки.

Имперец был стремителен. Он кружился, нанося удары с такой скоростью, что клинки сливались в непрерывное движение. Эйнир не пытался угнаться — он изматывал противника.

Один из ударов Эйнир принял на лезвие секиры, и тут же — встречным движением — рубанул сбоку. Кезон ушёл, но не до конца: одна из сабель застряла между зубьями обуха. Эйнир дёрнул на себя, и оружие вырвалось, звякнув о каменный пол.

Кезон не отступил, а напротив — подошёл вплотную. В правой руке мелькнул знакомый блеск — карманный нож. Удар был коротким — лезвие вонзилось в стык между пластинами на плече Эйнира.

Он не отвлёкся на боль, прошившую руку, и с силой оттолкнул Кезона. Тот налетел на раскалённый тигель, взвыл и пошатнулся. Потянулся к упавшей сабле, но Эйнир перехватил его за ворот и рывком подтащил к большому тазу с водой, куда кузнец обычно окунал сталь.

— Всё ещё скучно? — прошипел он и вдавил голову Кезона в воду.

Кезон забился, выронив нож, вода полетела во все стороны, пальцы побелели на краях таза. Но внезапно он замер — перестал дышать и вырываться, а затем дёрнул локтем назад.

Удар пришёлся Эйниру в пах. Он охнул, разжал хватку и согнулся пополам. Прежде чем успел выдохнуть, Кезон с разворота вогнал кулак в его челюсть. Эйнир отшатнулся, прижав одну руку к разбитым губам, а другой нащупал на полу секиру.

Снаружи раздался голос Сераны — резкий, срывающийся:

— Эйнир! Помоги, скорее!

Не мешкая ни секунды, он рванулся к выходу. За его спиной раздался натужный клокочущий звук. До Эйнира не сразу дошло, что Кезон смеётся.

— Теперь уж точно станет интереснее, — прохрипел тот.

— Когда я вернусь — узнаешь насколько, — бросил Эйнир и, сплюнув кровь, вылетел из кузницы.

Он кинулся навстречу Серане, бегущей к нему со стороны пшеничного поля. Она несла в руках кого-то, одетого в броню Стражи Рассвета.

— Ты ранен? — выпалила она, заметив кровь на его лице.

Он покачал головой, не отрывая взгляда от человека в её руках.

Если бы не грива русых волос, он никогда не узнал бы в этом обескровленном, иссохшем теле свою бывшую соратницу — Вори. Серая, как пепел, кожа облепила скулы, глазницы ввалились, губы исчезли.

Таких тел Эйнир повидал немало. Это могла быть только работа вампира.

Что-то холодное поползло по позвоночнику. Он вгляделся в лицо Сераны. Неужели в её глазах не растерянность, а… вина?

Он сдержал порыв отшатнуться, и попытался обуздать шум мыслей в голове. Он знал, что это возможно. Знал, что жажда — не просто слово. Но ещё он знал Серану. И он должен был услышать, что она скажет.

— Эйнир, я знаю, как это выглядит, — она говорила быстро, голос едва заметно дрожал. — Но я думаю, это яд. Вори ждала меня на краю поля, хотела поговорить, предупредить… И вдруг просто начала оседать, сжиматься — будто её что-то высосало изнутри. Я ничего не успела сделать.

Она подняла на него взгляд:

— Ты веришь мне?..

Эйнир смотрел в её глаза и не видел в них ни голода, ни злости — только тревогу и жалость. Даже понимая, что могла отпугнуть его, она не оставила Вори одну, а бросилась к нему. Он сглотнул и тихо ответил:

— Верю. Конечно, верю.

Серана выдохнула и кивнула, затем снова посмотрела на его губы и нахмурилась:

— Что с тобой случилось?

— Меня ждал Кезон. Пытался втянуть в какую-то вендетту против Стражи Рассвета. Когда я отказался — взбесился. Думаю, кузнеца с семьёй он держит в подвале...

Позади вдруг раздался крик:

— Вори! Кезон!

Агмейр и Ингьярд бежали по дороге, озираясь по сторонам. Увидев Серану с телом, они резко остановились. Агмейр побелел от ярости.

— Что вы с ней сделали?! — заревел он, выхватывая меч.

Ингьярд вскинула арбалет и дрогнувшим голосом спросила:

— Она мертва?

Эйнир встал между ней и Сераной и примирительно поднял ладони:

— Спокойно. Дайте нам объясниться.

— Покажи её, — перебил Агмейр, приближаясь.

Эйнир не стал мешать ему. Агмейр обошёл его, взглянул на Вори вблизи — и замер. Всхлипнув, он дрожащей рукой наставил на них оружие.

— Агмейр, в этом нет моей вины, — мягко начала Серана. — Взгляни, на шее нет следа клыков…

— Ни капли крови… — прошептал он. — Не оставила ни капли...

Сквозь ком в горле Ингьярд прорычала:

— Ты такое же чудовище, как она, Эйнир. И сдохнете вы одной смертью.

— Серана пыталась её спасти! — резко ответил Эйнир. — А если уж искать виновного, то это ваш…

— Кезон! — ахнул Агмейр.

Тот стоял на пороге кузницы, согнувшись, будто тяжело ранен. Он изобразил измождённый взгляд и крикнул напарникам:

— Помогите! Семья кузнеца… — он сделал вид, будто переводит дух. — Здесь дети!

Агмейр и Ингьярд застыли в нерешительности. Их терзал выбор: остаться мстить или броситься спасать.

— Кезон сам это устроил, — медленно и твёрдо сказал Агмейру Эйнир. — Я клянусь тебе.

Тот молча плюнул ему в лицо и скрепя сердце отступил к Кезону.

— Ингьярд! — позвал имперец.

Она не сдвинулась с места. В следующий миг её болт сорвался с тетивы.

Эйнир зажмурился — но боли не последовало. Он уже успел удивиться, насколько легко, оказывается, умирать, когда возле уха прошелестел судорожный вдох.

Приоткрыв один глаз, он обнаружил перед собой острый наконечник, а на древке за ним — тонкие пальцы Сераны. Вори покоилась теперь на её плече, а в освободившейся руке Серана сжимала болт, который мог бы поразить Эйнира ровно между бровей.

Ингьярд выругалась, опустила арбалет и бросилась к Агмейру и Кезону. Все трое скрылись в доме, а Эйнир и Серана побежали к лошади. Серана осторожно уложила Вори в траву у дороги, прикрыла ей глаза, затем вскочила в седло за Эйниром — и они галопом помчались прочь из Рорикстеда.

Преодолев достаточное расстояние, они сбавили скорость и подвели лошадь к реке, чтобы дать ей напиться.

— Ты снова спасла мне жизнь, — сказал Эйнир Серане. — Спасибо.

— Спасибо? — горько повторила она. — Они повесят убийства Вори и семьи кузнеца на тебя, как моего «сообщника». Из-за меня тебя казнят.

Эйнир думал об этом с момента, как увидел Агмейра и Ингьярд. Если этим утром он был всего лишь изгнанником Стражи Рассвета, то теперь — преступником. От казни его могло бы спасти признание, что он Драконорождённый, но от репутации убийцы — уже ничто. И виновата в этом была вовсе не Серана, а незнакомец, которому он не сделал никакого зла.

— Не из-за тебя. Из-за Кезона, — произнёс он, стиснув зубы, и имя отозвалось уколом в плече.

Он успел забыть о ране, но стоило о ней подумать — кожа вокруг неё будто разом онемела.

— Рыжая сволочь ткнула меня в плечо, — сообщил он Серане. — Подлатаешь?

Она коснулась его плеча и порез затянулся в мгновение ока. Затем она протянула ладонь к его лицу и невесомо коснулась губ. Холодные пальцы, обвитые нитями заклинания, аккуратно скользнули по ним. Они задержались даже после того, как рана исчезла, и Эйнир невольно затаил дыхание, чтобы не спугнуть их.

— С тех пор как мы встретились, моя жизнь словно началась заново, — сказала она и медленно убрала руку. — А твоя рушится на глазах.

Эйнир обернулся к ней со слабой улыбкой.

— Ошибаешься. После нашей встречи я впервые почувствовал себя... нужным. Конечно, это преувеличение, но так в жизни появился хоть какой-то смысл.

— Не преувеличение, — ответила Серана, чуть приблизившись. — Ты мне нужен. Куда больше, чем я думала.

Её лицо было всего в паре дюймов от него. Он жадно рассматривал каждую черту, будто пытался запомнить на всю жизнь. Хоть и знал, что ни его память, ни один портрет не сохранят тонкий баланс нежности и печали в её взгляде.

— А ты нужна мне.

Она застыла на мгновение, будто эти слова были для неё не облегчением, а ударом в самое сердце. Затем отодвинулась, прикрыв плечи руками, словно ей внезапно стало холодно.

— Прости, — сказала она, отводя взгляд. — Я… Я не ожидала это услышать.

Она молча отвернулась и посмотрела куда-то вдаль. Эйнир тоже выпрямился в седле, постаравшись придать себе невозмутимый вид. Его уже не удивляло, что, сделав два шага вперёд, Серана неизменно делала один назад. Его удивляли собственные терпение и бережность к этому странному танцу.

Они ехали молча, держа курс на север. Впереди их ждал замок Волкихар — место, где всё начиналось и где, возможно, могло наконец закончиться.

***

Вечером того же дня, Гаран Марети обедал в одиночестве — как всегда, в библиотеке замка Волкихар. Отделив от лопатки сочный кусок мяса, он отправил его в рот и вытянул из ящика свежий доклад от Хоркера, одного из чужеземных наёмников Харкона.

Мясо таяло во рту.

— Кастрат, — догадался Гаран и мысленно похвалил Раргала, Хозяина Трэллов, за изобретательность. Секрет был, конечно же, подсмотрен у смертных, но результат оказался изумительным.

В отличие от доклада Хоркера. Тот писал, что обнаружил Серану и её спутника на берегу Карта, однако им удалось сбежать. Вопреки своей репутации, наёмник пока только разочаровывал.

Лопатку Гаран не доел, а бросил под стол, где её тут же поймала его гончая и начала жадно грызть. Сам Марети вернулся к докладу, но не успел прочесть ни абзаца — дверь библиотеки с грохотом распахнулась.

— Марети. Ты должен это видеть, — прогремел Ортьольф, ввалившись в комнату без приглашения.

За ним вошли ещё двое вампиров. На плечах они несли тела — в мокрой одежде с запахом соли. Вода с них капала прямо на мраморный пол. Собака вдруг взвизгнула и забилась в угол.

— Ку-Сит, спокойно! — прикрикнул Марети и стукнул кулаком по подлокотнику. — Нельзя, девочка. Плохо!

Тела аккуратно спустили на пол и развернули лицами вверх. Привстав с кресла, Гаран пригляделся к ним и выпалил:

— Это ведь тот самый Страж Рассвета и… — его голос стал чуть выше: — Серана!

— Сами приплыли, — хмыкнул Ортьольф. — Попытались подобраться к северному проходу, но наткнулись на магический барьер.

— Великолепно, — пробормотал Марети. Спрятав доклад, он снял со спинки кресла кафтан и торопливо его натянул. Ку-Сит бесшумно прошмыгнула к телу смертного, уронила рядом с ним недоглоданную кость и вернулась в угол.

Ортьольф хмуро поднял глаза на Марети:

— Их с девчонкой Харкона одна муха укусила?

— Не говори глупостей. Надо думать, у Ку-Сит что-то с носом.

Они обошли главный холл стороной, чтобы не вызывать сенсаций, и поднялись на второй этаж, в жилое крыло. Коридор был пуст — в нём лишь ровным пламенем горели свечи.

— На месте Харкона я бы выдрал ей волосы и отправил назад в саркофаг, — проворчал Ортьольф, глядя на Серану с нескрываемым отвращением.

— Ты забываешься, друг мой, — прохладно отозвался Марети. — В этом замке Серана все еще второй вампир после Лорда.

— Надолго ли? — фыркнул Ортьольф.

Дверь в кабинет Харкона была открыта, а сам он стоял в нём, склонившись над картой Скайрима. Перьевая ручка скользила по пергаменту. Он не поднял головы, даже услышав шаги, а лишь сухо бросил:

— Войдите.

Марети шагнул вперёд и изящно поклонился.

— Милорд, ваша дочь...

Харкон резко обернулся. В следующее мгновение он уже стоял прямо перед вампиром, держащим Серану. Глаза его оставались бесстрастными, но пальцы на долю секунды сжались в кулак.

— Не прошло и века, — протянул он. — Что с ней?

— Барьер Талимара лишил её чувств, милорд. Они пытались пробраться в замок через потайной ход.

— Прекрасно. Если Хоркер соизволит вернуться — убейте его. Пока он водил нас за нос, добыча приплыла в наши руки сама. Унесите Серану в её покои. А человека...

— Будет угодно передать редгарду? — услужливо предложил Марети.

— Не стоит беспокоить мастера по столь пустяковому поводу. У меня как раз освободился час на досуг, — Харкон зловеще обнажил клыки. — Ах да, сними с Сераны этот лук. Он мне ещё пригодится.

Х. Соль и сахар

Главное в искусстве отравителя — точное понимание того, как эффект зависит от количества и концентрации вещества. — Занзиба Умный

Из тьмы Эйнира вырвала волна нестерпимого жара. Каждый мускул скрутило в агонии, будто по костям текло кипящее масло. Виски раскалывались от оглушительного лязга.

Боль исчезла так же внезапно, как пришла, но дрожь осталась. Подняв голову, он увидел, как холодный, неестественный свет выхватывает из мрака стены, увешанные цепями и железными кольцами, и столы с пугающими инструментами. В воздухе стоял запах металла и чего-то подгнившего.

Он попытался пошевелиться — и вновь зажмурился от пронзительного звона. Звук исходил от оков, которыми его запястья были прикованы к стене. Его доспех исчез, а распростёртых рук он почти не чувствовал.

Последним, что он помнил, была их лодка, приближавшаяся к пещере под замком Волкихар. Серана говорила ему что-то о Вори, а затем…

Когти страха впились в грудь. Где она? Её имя невольно сорвалось с его губ, и ему немедленно ответил низкий, ледяной голос:

— Тебя следовало бы убить уже за то, что смеешь произносить её имя.

Из тени медленно вышел Харкон. Когда Эйниру удалось сфокусировать на нём взгляд, он похолодел — от его слов, но ещё больше — от улыбки.

— Что ты со мной сделал? — прохрипел он, ощутив на языке привкус крови.

— Пока ничего. Кто-то меня опередил, — лениво ответил Харкон и постучал пальцем по плечу.

На смену жару пришёл жесточайший озноб. Эйнир опустил голову в попытке обуздать панику и понять, что происходит. Серана исцелила рану на его плече, но она весь путь продолжала саднить. А теперь под кожей словно вовсе шевелилось что-то инородное — расползалось, как жгучие, липкие нити.

— Яд… — прошептал он.

— Жалкое, но занимательное зрелище — как вы, Стражи Рассвета, не добравшись до меня, принялись убивать друг друга, — произнёс Харкон. — В этом мы даже похожи: охотник всегда найдёт себе добычу.

С трудом сглотнув, Эйнир выдохнул:

— Где Серана?

В руке Харкона вспыхнула молния, и Эйнира вновь пронзило той самой обжигающей болью, что вырвала его из забвения. У него разом отказало всё тело — дыхание, зрение, слух. Он не сразу пришёл в себя настолько, чтобы понимать слова Харкона:

— Яд действует медленно, смертный. У нас впереди ещё долгий разговор. Так что советую внять каждому моему слову… — он приблизился, и в его голосе зазвенело едкое презрение: — Что я сказал насчёт её имени?

Эйнир знал, что молчать — опасно. Лучше говорить: больше слов и меньше правды.

— Ты хочешь знать, где Древний свиток? — просипел он. — Стража Рассвета отобрала его у… твоей дочери. Мы не знаем где его прячут.

Харкон хмыкнул, словно от скуки, и начал медленно прохаживаться по камере, водя пальцами по столу с инструментами. Он взял в руки что-то длинное, железное, и поднёс к жаровне, где тлели угли.

— Меня всегда восхищали двемеры. Они были народом умным, непредсказуемым, берегущим свои тайны. Но превыше всего я уважаю их мастерство. Это клеймо, — он продемонстрировал Эйниру раскалённый герб клана Волкихар на конце штыря, — сделано из двемерского металла. А значит, даже магия не способна стереть его след.

Эйнир почувствовал, как волоски на шее встают дыбом, но не отвёл взгляда. Он постарался прозвучать спокойно:

— Какой в этом смысл? Мне нечего тебе рассказать.

Харкон усмехнулся и медленно повернул клеймо, разглядывая его изгибы.

— Смысл в том, чтобы настроить тебя на правильный лад. Сейчас ты говоришь со мной, как с равным. Ты дважды вошёл в мой дом без приглашения. А самое отвратительное — ты посмел вообразить, будто ты — ровня моей дочери.

Улыбка бесследно сошла с его губ и он посмотрел на Эйнира со зловещей смесью омерзения и предвкушения.

— Этот знак напомнит тебе, где твоё место. Клеймо трэлла останется с тобой до скорой смерти — и дольше, пока черви не обглодают твои поганые кости.

Горячее тавро зависло в дюйме от лица Эйнира. Он дрожал и жмурился, пока Харкон издевательски водил им в воздухе, опаляя кожу жаром. И, как бы Эйнир ни стискивал зубы, к прикосновению железа он был не готов.

Вспышка боли была настолько острой, что реальность на миг исчезла. Плоть зашипела; запахло горелым мясом. Где-то на краю сознания он услышал собственный крик, словно со стороны.

Харкон выпрямился, небрежно уронив клеймо обратно в угли.

— Вот теперь ты готов к разговору с лордом.

***

Первым, что почувствовала Серана, было нежное прикосновение атласной обивки гроба. Очнувшись, она обнаружила себя в кромешной темноте. У неё перехватило дыхание. Она поспешно сдвинула крышку, не дожидаясь, пока сознание дорисует сдавливающие её стены саркофага.

К окну её спальни, как всегда, лип густой туман, ненавистный ей с детства. Он заставлял чувствовать себя совсем одинокой, будто мира за стенами холодного замка не существовало вовсе.

Серану охватил озноб — и вовсе не из-за тонкой ночной сорочки или злого ветра, что прорывался из приоткрытого окна. В голове взвыла тревога: «Найди его. Скорее!». Руки дрожали, не слушались, пока она судорожно натягивала одежду. Меча рядом не оказалось — и ей ничего не оставалось, кроме как снять со стены коридора фамильную реликвию: клинок, наречённый её далёким предком «Луч».

Сбегая по ступеням, она сбивчиво шептала:

— Я найду тебя… Только живи. Пожалуйста…

У входа в главный зал она столкнулась с Вингальмо, альтмером, прозванным «левой рукой» Харкона. Тот отвесил небрежный поклон, что шло вразрез его обычной приторной учтивости.

— Леди Волкихар. Как приятно видеть вас дома, — ехидно произнёс он. — Я знал, что вы заскучаете по родным стенам, но думал, всё же вернётесь через главные ворота.

— Где мой отец? — оборвала его Серана.

— Милорд очень тосковал без вас, — проигнорировал вопрос Вингальмо. — Мы все опасались, что вы пойдёте по стопам вашей мат…

Он не успел договорить. Скользкая усмешка навсегда застыла на лице альтмера, когда его голова покатилась по полу. Вслед за ней рухнуло и тело.

В главном зале было непривычно пусто. Лишь Ортьольф и Гаран Марети сидели за длинным столом, переговариваясь вполголоса. Завидев Серану, Марети вскочил на ноги. Проследив за каплями крови, стекавшими с её клинка, Ортьольф выкатил глаза:

— Убила остроухого ублюдка…

— Где отец? — повторила Серана.

— В Хрустальной комнате, — поспешно выпалил Марети.

У неё зашумело в ушах. Хрустальная комната была пыточной.

Отец был жутко собой доволен, когда придумал ей название. «Кричат там так, что впору бить хрустальные бокалы», — посмеивался он.

Уже спускаясь в подвал, Серана уловила запах крови Эйнира. Тяжёлой, тревожной нотой он всплыл среди смрадов замка: гнили, сырости и роз. От страха у неё сжалось горло.

Серана распахнула дверь Хрустальной комнаты, держа меч наготове.

Перед ней стоял Харкон — безмятежный, будто только что завершил вечернюю трапезу. Он вытирал кровь с рук льняной тряпкой.

— Мы уже заждались тебя, дочь моя, — ядовито произнёс он. — Надеюсь, ты успела отдохнуть?

За его спиной Эйнир висел, прикованный к стене. Лица не было видно за спутанными волосами, но его окровавленная грудь едва заметно вздымалась — и Серана с трудом сдержала вздох облегчения.

Она шагнула вперёд, но Харкон покачал пальцем, преградив ей путь:

— Смертного утомил наш разговор. Позволь ему отдышаться.

Её костяшки побелели на рукояти меча.

— Ты заплатишь, отец, — прорычала Серана.

Он с издёвкой развёл руками:

— За что, милая? Раз уж ты так дорожишь своей смертной крысой — стоило подумать дважды, прежде чем тащить его в замок. Ты унаследовала остроту ума от матери, если всерьёз считала, что я не усилю охрану после твоего побега.

Серана взглянула на него исподлобья и злобно отчеканила:

— Мы с мамой тебе не враги. Мы лишь пытаемся спасти Нирн от катастрофы, которую ты…

— Ложь! — рявкнул Харкон. — Валерика всегда видела во мне соперника. Она завидовала моей силе. А ты — неблагодарная, наивная девчонка, готовая служить за ласковое слово, как собака. Сначала матери, а теперь грязному трэллу…

— Отпусти его, — перебила она. — И мы решим это внутри семьи.

Харкон недобро усмехнулся:

— А не ты ли вовлекла в семейные дела Стражу Рассвета? Впрочем, я уже узнал всё, что хотел, от смертного отродья, — он кивнул на Эйнира и, притворно задумавшись, добавил: — Но твой визит привёл меня в прекрасное расположение духа. Пожалуй, я даже позволю тебе самой положить конец его страданиям.

Серана сделала резкий вдох и взмахнула мечом. Харкон поймал клинок ладонью и вырвал его из её руки, даже не моргнув. Схватив со стола долото, она растворилась стайкой летучих мышей и рванулась ему за спину.

Стоило ей собраться воедино, как глотку будто стиснули клещами. Она могла лишь беспомощно биться в воздухе, хрипя и хватаясь за горло. Харкон медленно поднял её над полом магической хваткой, а затем отшвырнул от себя.

Серана ударилась о стену и со стоном сползла вниз. Меч был слишком далеко; лёгкие жгло огнём. Она зажмурилась. Сколько раз в мыслях она разыгрывала эту встречу? Сколько раз мечтала, что сможет наконец дать отцу отпор? Но теперь им обоим стало очевидно: он сильнее. Намного сильнее.

Но с этим унизительным осознанием пришла неожиданная ясность: если победить силой не выйдет — она должна сделать это иначе. Так, как поступил бы Эйнир. Даже если для этого придётся сыграть по правилам Харкона.

Она медленно поднялась и, проглотив подступившую к горлу горечь, заставила себя сказать:

— Прости меня... папа.

С губ Харкона впервые сошла насмешка, и он замер, вглядываясь в лицо Сераны. Она шагнула вперёд — осторожно, будто боялась его спугнуть, — и продолжила с видом раскаяния:

— Мы оба сделали друг другу больно, и прошлого не вернуть. Но у нашей семьи ещё может быть будущее. Просто позволь мне заслужить твоё прощение.

— И как же ты намерена это сделать? — прищурился Харкон.

Серана ответила не сразу, будто колебалась:

— Я готова сделать шаг тебе навстречу. Остаться в замке. Попытаться понять, почему пророчество так много значит для тебя.

Харкон дёрнул уголком рта, но его взгляд оставался серьёзным.

— От меня ты, конечно же, ждёшь ответного шага?

— Ты ведь знаешь, я хуже тебя справляюсь с чувствами, — словно нехотя признала Серана. — И, если смерть Эйнира встанет между нами, брешь станет труднее залатать.

Харкон долго молчал. В его взгляде смешались недоверие, уязвлённая гордость и что-то, что могло бы быть печалью — если бы он позволил себе такие чувства. Он словно взвешивал, что пугало его сильнее — обман или надежда.

Медленно обойдя стол, он приблизился к Серане. Та стояла прямо, не отводя взгляда, хотя даже дышать ей теперь удавалось с трудом.

Склонив голову набок, Харкон произнёс, будто размышляя вслух:

— Любопытно. Ты говоришь слова, которые я мечтал услышать много лет назад. Когда ты впервые отвернулась от меня.

Он взглянул на Эйнира и его губы искривила хищная ухмылка.

— Тогда твоей главной слабостью была гордость, но эта, новая — куда хрупче, — он вновь посмотрел на Серану и пренебрежительно махнул рукой: — Хочешь — излечи его. Но помни, куда я ударю, если предашь меня снова.

Серана немедленно бросилась к Эйниру. Торопливо откинув с его лица волосы, она замерла.

Оно было залито кровью — две струйки из носа и совсем свежая в уголке рта, но её шокировало не это. Чуть выше, на левой щеке, горело алым пламенем клеймо, которым помечали трэллов.

Она сделала несколько глубоких вдохов, чтобы не поддаться вспышке гнева. Однако в мыслях уже впивалась пальцами в лицо отца, вжимая их всё глубже, пока не лопнут глаза и не хрустнет череп...

Отогнав это видение, Серана вцепилась в оковы на запястьях Эйнира. Железо въелось в его кожу до открытых язв. С щелчком разомкнув их, она бережно подхватила его и опустила на пол.

На его плече расползлась сетка чёрных пульсирующих вен. Серана осторожно коснулась их пальцем и обернулась к Харкону, следившему за ней с выражением почти физического отвращения.

— Что это за яд? — спросила она, с трудом сдерживая гнев.

Он равнодушно пожал плечами:

— Яд — не моё оружие.

Серана растерянно провела ладонями по лицу. Да, яд был не в стиле Харкона, но в стиле Кезона. Вероятно, тем же ядом он убил и Вори. А она, идиотка, затянув рану магией, заперла отраву внутри.

В далёкой юности Серана нередко присутствовала на пытках. Она ещё помнила, что кнутов в Хрустальной комнате хватало, а вот пряниками служили зелья лечения и противоядия, спрятанные в ящике под столом.

Она открыла его и мгновенно нашла нужный флакон. Там же, среди пыточных инструментов, лежал серебряный скальпель. Украдкой смахнув его в рукав, Серана вернулась к Эйниру.

Она осторожно приподняла его подбородок и поднесла горлышко пузырька к губам. Слабо закашлявшись, он приоткрыл глаза.

— Знаю, гадость, — шепнула она. — Но надо выпить до конца.

Эйнир подчинился, и тёмные прожилки на его коже немного посветлели. Однако, не исчезли — яд оказался слишком силён.

Её сердце упало. Даже если каким-то чудом, она смогла бы добраться до алхимической лаборатории, она слишком долго не имела дел с противоядиями, чтобы успеть подобрать верную формулу. На такое была бы способна разве что её мать...

В ярости ударив кулаком по стене, Серана подняла взгляд на отца.

— Моё предложение ещё в силе, — невозмутимо сказал тот. — Или ты намерена просто смотреть, как он умирает?

К Эйниру окончательно вернулось сознание. Его покрасневшие глаза забегали по комнате, в отчаянном поиске выхода. Затем он глухо позвал:

— Серана...

Она не сразу нашла в себе силы встретиться с ним взглядом.

— Я больше не могу, — тихо произнёс он.

Серана отчаянно замотала головой:

— Потерпи ещё немного. Я найду противоядие...

Эйнир сжал её ладонь — теми пальцами, что Харкон не успел сломать, — и не отступил:

— Я просто хочу умереть. Но только не от твоей руки... Пожалуйста.

Его слова привели Серану в бешенство. Как он мог говорить такое, после того, как они встали плечом к плечу против всего мира? После всех тех дней, когда он был единственным поводом для её улыбки? После ночей, в которые его дыхание было так близко, что одновременно успокаивало и волновало?

Схватив его за плечи, она собралась было потребовать ответа, однако его взгляд заставил её остановиться в замешательстве. Для того, кому едва удавалось оставаться в сознании, он был удивительно твёрд. Она вгляделась в его лицо внимательнее и вдруг поняла: он что-то задумал. А ей не оставалось ничего, кроме как доверять.

Она помогла ему сесть, прислонив спиной к стене, а затем повернулась к Харкону и спросила дрожащим голосом:

— Ты мог бы…?

— Я ведь сразу сказал тебе, Серана: он не жилец, — раздражённо вздохнул тот, но всё же шагнул ближе.

Опустив голову, она погладила руку Эйнира, будто на прощание, и уступила своё место отцу. Он не мешкая склонился к жертве — и в этот миг Эйнир вложил остатки сил в крик:

— Fus Ro Dah!

Харкон влетел в факел и с глухим стуком рухнул на пол. Серана подскочила к нему, без колебаний всадила серебряный скальпель в висок и стащила связку ключей с его пояса.

От напряжений Эйнир осел набок. Серана провела исцеляющим заклинанием над его руками, грудью и спиной. Он вздрагивал от каждого прикосновения, словно зверь, слишком долго пробывший в капкане, и оттого его раны затягивались рвано и болезненно.

— Я долечу тебя на ходу, хорошо? — сдалась она, убедившись, что, его жизни угрожает только яд.

Эйнир сплюнул чёрной слизью, и покорно кивнул.

Серана закинула его руку себе на плечо, и они поковыляли к тяжёлой двери в конце коридора. На верхних этажах уже засуетились — а значит, нужно было тороиться.

— Это кратчайший путь, — пробормотала Серана, перебирая ключи.

— На поверхность?

— Наоборот — в катакомбы.

По ту сторону было невозможно дышать — казалось, трупная вонь впитывается в кожу, оседает на костях. К дыре, зияющей в центре комнаты вели навечно въевшиеся в пол полосы крови. Не в силах больше сдерживать тошноту, Эйнир согнулся в мучительном сухом позыве.

— Сюда сбрасывают тела трэллов, — тихо пояснила Серана и заглянула вниз. На дне громоздилась свежая куча трупов — падение обещало быть коротким, но неприятным.

Грязно выругавшись, Эйнир прыгнул первым, а она — следом. Оба перекатились на спину у подножия зловонной груды.

За следующей дверью началась канализация. Тесные, влажные тоннели кишели злокрысами и тараканами. Серана прокладывала путь безошибочно, будто учила его наизусть. Она знала, где перешагивать через ловушки, а где — красться, чтобы не потревожить морозных пауков.

Когда они, наконец, выбрались на воздух, Эйнир с жадностью вдохнул полной грудью — словно выбрался из-под воды. Они оказались во внутреннем дворе замка.

Этот серый клочок земли, тёмный и поросший сорняками, с трудом можно было назвать садом. О былом величии напоминали лишь роскошью лунные часы из эльфийского золота в самом его центре. Лунный цикл изображали на нём завораживающе мерцающие опалы.

Эйнир без сил опустился на жухлую траву и лёг на спину. Он чувствовал, как яд разбегается по венам и выжигает мысли. По его вискам стекали капли пота.

Серана села рядом и спрятала лицо в ладонях, измотанная пережитыми страхом и гневом. Эйниру потребовалось сделать усилие, чтобы собрать слова в осмысленную фразу:

— Я знал, что ты придёшь за мной, — он не сразу узнал свой севший голос. — Ни секунды не сомневался.

Она вдруг наклонилась, коснулась его лица дрожащей рукой и встревоженно проговорила:

— Ты весь горишь. Нам нужно спешить…

— Дай мне ещё пару минут, — попросил Эйнир. Он не был уверен, что сможет идти, пока не отступит сковавший его озноб.

Серана смотрела то в его глаза, то, чуть нахмурившись, на клеймо. Её губы подрагивали, будто она не решалась произнести что-то вслух. Он тяжело вздохнул:

— Я знаю, о чём ты думаешь. Теперь я слишком страшный.

Она попыталась засмеяться, но звук вышел больше похожим на всхлип. Она провела ладонью по его волосам и тихо сказала:

— Я думаю о том, что у меня не вышло держать тебя на расстоянии. Нам обоим было бы так... безопаснее, — она опустила взгляд и горько добавила: — Но увидев тебя в этих цепях, я поняла, что без тебя уже не справлюсь.

Эйнир прикрыл глаза, обдумывая её признание. В другое время он, возможно, нашёл бы взвешенный ответ, который не стал бы для них точкой невозврата. Однако яд и пытки оставили в нём силы лишь на честность:

— Значит, не я один был идиотом всё это время, — прошептал он. — Держал лицо, будто не понял уже давно, что ты — лучшее, что со мной случалось.

Серана прижалась своим лбом к его. Жар заставил её поморщиться, но она не отпрянула. Эйнир чуть повернул голову и их дыхание смешалось. Пауза затянулась — слишком долгая для случайности. Всего одно движение — и он мог коснуться её губ.

В последний миг пальцы Сераны мягко легли на его щеку.

— Эйнир… — её голос был чуть сбивчивым. — Не так. Не когда ты в таком состоянии.

Он растерянно вгляделся в её лицо, но она не отводила взгляда. В нём не было ни сомнения, ни отрешённости — напротив, ей словно тоже с трудом удалось сдержаться.

— Да, ты права, — признал он наконец. — Не хочу потом гадать, была ли это галлюцинация.

Серана медленно отстранилась.

— Продолжим с этого момента, если выживешь, — сказала она со слабой улыбкой.

— Готов дожить хоть до ста лет, — пробормотал Эйнир, чувствуя, как тяжелеют веки.

XI. Душа и тело

Здесь нет ничего живого. Вокруг лишь восставшие мертвецы, которым лежать бы себе в могиле. Я слышу, как их кости звякают о камни или друг о друга, когда они ходят. Если доберусь до дома, повешу меч на стену и больше никогда никуда не пойду… — Записка в Каирне Душ

— Похоже, твоей матери одиноко, — заметил Эйнир, наблюдая, как Серана активирует гномон лунных часов Валерики тем же способом, каким он когда-то пробудил её в крипте Ночной Пустоты.

Серана сняла ладонь с пронзившего её шипа на верхушке гномона и бросила на Эйнира вопросительный взгляд.

— Подозрительная тяга к проникновению острых предметов в тело, — невозмутимо пояснил он.

— Всё-таки без сознания ты мне нравился больше, — устало вздохнула Серана и первой шагнула вниз по лестнице, открывшейся под каменными плитами циферблата.

Эйнир пошатнулся, но последовал за ней, стараясь не дать головокружению выбить ступени из-под ног. Придерживая его за локоть, Серана ступила на пол тайной лаборатории Валерики.

— Мама? — осторожно позвала она.

Лаборатория встретила их тишиной. В помещении не было ни души.

В его центре зияла огромная трещина в полу, из которой рвались вверх лиловые блики, похожие на водную рябь. Воздух казался разреженным — дышать было тяжело, а холод словно оседал в лёгких. На идеально чистых полках, уходящих под потолок, не было ни пылинки, и в этой стерильной пустоте лаборатория выглядела даже более заброшенной, чем если бы повсюду висели клочья паутины.

— Не верю… — выдохнула Серана, приближаясь к трещине. — Она открыла портал!

— Значит, это мне не мерещится, — пробормотал Эйнир.

— Это вход в Каирн Душ. План Обливиона, связывающий все чёрные камни душ. Мама считала, что захваченные в них смертные попадают туда — навечно. Мне казалось, она давно оставила попытки его открыть… Но, видимо, она лишь хотела, чтобы я так думала.

Эйнир заглянул вниз. В плотном мареве терялись висящие прямо в воздухе ступени.

— Спускаться туда — безумие, — сказал он. — Что если её там нет? А если есть, она может быть…

— Мертва? — усмехнулась Серана. — Ты не знаешь мою мать, Эйнир. Она — единственная, кто может тебе помочь. И если за ней придётся пойти в Обливион, мы это сделаем.

Эйнир поёжился, глядя в лиловую пустоту.

— Что ж, мне уж точно терять нечего. Но сперва... — он обвёл взглядом лабораторию, — контрольный обход. Последнее, чего мне сейчас хочется, — это вляпаться в новую ловушку.

Серана не стала спорить, но сама осталась у портала, чтобы «провести пару испытаний». Эйнир прошёлся по комнате, придерживаясь за стены. Слабость накатывала волнами, и перед очередным приливом он успел добраться до массивного стеллажа в дальнем углу.

На полу перед ним виднелись едва заметные царапины, а слева висел факел — явно ни разу не горевший. Эйнир без раздумий потянул его вниз.

— Как ты узнал… — удивилась Серана, наблюдая, как стеллаж с глухим скрежетом отъезжает в сторону, открывая деревянную дверь.

— Тебе стоит чаще бывать в тайных подземельях, — хмыкнул он.

За дверью скрывалась оружейная, битком набитая хламом, защищенным магией от времени и пыли. Среди груды доспехов лишь один оказался мужским — массивный, с широким нагрудником, наверняка, с плеча самого Харкона.

Надеть его оказалось труднее, чем Эйнир ожидал. Его пальцы онемели, а тело нещадно било дрожью. Он опустился на скамью и стал возиться с застёжками, стараясь не ругаться вслух.

Даже оставшись наедине, он продолжал думать о Серане. Он не был уверен, открыл ли бы ей свои чувства, если бы жар не развязал ему язык. Прежде он никогда этого не делал.

Таких слов он не говорил Файоне, своей молочной сестре — дочери деревенской пряхи, пожалевшей осиротевшего младенца. Сперва Файоне куда больше нравился светловолосый нахальный Эринбьорн. Только этим, пожалуй, она и стала Эйниру интересна: брат неизменно укладывал его на лопатки в спарринге, но он утешался тем, что именно ему она оставила его первый засос на шее, который он носил гордо, как медаль.

Не признался он и Инес — невесте знаменитого мага, которую они с братьями сопровождали в путь до Эвермора. Тогда Эйнир думал, что по-настоящему полюбил. Но иллюзий не питал: для неё он был лишь последним глотком свободы, прежде чем связать себя с мужчиной, вдвое старше неё. Она ничего не объясняла — просто прошептала ему в губы, что выбора у неё не было. А он не спрашивал, потому что думал, что по-настоящему полюбил.

С Сераной всё было иначе. Ни азарта, как с Файоной, ни ослепляющего желания, как с Инес. Она была одновременно сложной и искренней, заставляла постепенно разгадывать, что скрывалось за прекрасной маской. А скрывалась за ней непреклонная верность: даже тело и разум предали его сегодня, но Серана — нет.

Она подарила ему новую цель: быть рядом до конца.

Но каким он был, этот конец? Явно не близким — теперь, когда Лук Аури-Эля оказался в руках Харкона, а о помощи Стражи Рассвета можно было забыть. Даже их снаряжение осталось где-то в замке. Эйнир чуть не прослезился, представив, как его любимым арбалетом пользуется какой-нибудь бездарный вампир.

Облачившись в броню, он вернулся и застал Серану в компании двух крыс: одна мёртвая, другая — обращённая в нежить. Бедняга беспомощно ползала по ступеньке у её ног, залитая мертвенным светом Каирна Душ.

— Обливион требует в оплату душу, — мрачно пояснила Серана. — У меня её нет, так что мне путь открыт. Но всё живое портал убивает прямо на пороге.

— Значит, с душой не войти, а без неё не выжить? — нахмурился Эйнир.

Она подняла на него взгляд и иронично заметила:

— Как видишь, есть один способ…

— Я не стану вампиром, — отрезал он.

Серана поспешно покачала головой:

— Я бы никому не навязала этот «дар». Но есть другой фокус. Я могу попробовать выдать одну из собранных тобой душ драконов за твою собственную. Два чёрных камня я уже нашла.

Эйнир отодвинул носком мёртвую крысу и опустился рядом. От прохода пахло озоном и веяло стужей.

Первая попытка оказалась неудачной: сразу несколько душ рванули в камень, но, как только он треснул, их дёрнуло назад — будто кто-то ударил Эйнира под дых. Серана впервые выругалась при нём. Зажав нос, из которого хлынула чёрная кровь, Эйнир сообщил, что оно того стоило.

Вторая попытка шла медленнее. Серана до боли сжимала его руку, сосредоточенно перебирая души драконов. Заклинание отзывалось странным трепетом под ложечкой, и беспокойные души выбрасывали в сознание чужие чувства, голоса, обрывки воспоминаний.

Она остановилась на Салокнире — драконе, которого Эйнир с Дельфиной убили в роще Кин. В тот день он впервые говорил лицом к лицу с Алдуином, а на следующий — сбежал.

Салокнир податливо скользнул в камень. Серана вытягивала душу аккуратно, почти ласково. В груди Эйнира осталась тянущая пустота, и ни одна из других душ не спешила её заполнить.

— Как себя чувствуешь? — спросила Серана.

— Будто чего-то не хватает… — он прислушался к ощущениям. — Как части тела, которую обидно потерять, но жить без неё можно.

Она понимающе кивнула:

— Как сосок?

Сперва он не поверил своим ушам, а в следующий миг разразился хохотом. Серана отвела взгляд, но тут же прыснула сама, уронив голову ему на плечо.

— Как же дурно я на тебя влияю, — сказал Эйнир, поглаживая её по спине.

— Только не говори моей маме.

***

Из полуразрушенной крепости под ослепительным фиалковым небом выбежала женщина, похожая на валькирию. Её глаза не сверкали янтарём, как у Сераны, — они жгли, словно самое сердце свечного пламени. Она была эффектна, но её хищная стать мало перекликалась с мягкой, почти печальной красотой дочери. Лишь сложная причёска выдавала в ней нечто устаревшее — атавизм странных вкусов минувших эпох.

— Мама! — позвала Серана и бросилась к ней.

— Нет, нет, нет! — отчеканила Валерика. Её голос звенел — холодный и острый. — Слишком рано… Неужели Харкон нашёл тебя?

Вместо объятий она совсем не по-матерински схватила её за плечи. Эйнир машинально шагнул ближе, и Валерика бросила на него колючий взгляд. Увидев клеймо на его щеке, она сузила глаза.

— Ты совсем спятила, Серана? Что здесь делает трэлл?

— Эйнир не трэлл, — быстро ответила Серана. — Он мой… друг. Он освободил меня и помог защитить Древний свиток. Без него…

— Друг? — перебила Валерика. — Смертный, принадлежащий Харкону?

— Я никому не принадлежу, — сухо сказал Эйнир. — А ваша дочь достаточно умна, чтобы отличить друга от врага.

— Но недостаточно, чтобы не поверить в сказку о благородном смертном рыцаре, воспылавшем любовью к нашему роду, — съязвила Валерика.

Серана не позволила ей продолжить:

— Давайте отложим обмен любезностями. Эйнир умирает. Его отравили, и без тебя я не смогу приготовить противоядие. Вернись с нами в лабораторию — прошу.

Опустив взгляд, Валерика призналась:

— Я не могу. Идеальные Повелители заперли меня здесь.

— Что значит «заперли»? — сдвинула брови Серана.

— Помимо пошлины в шесть сотен душ, они потребовали и мою. Я отказалась — укрылась в этой крепости и подняла вокруг неё щит. Тогда они связали его древней магией с моей душой и душой другого пленника — дракона. Пока один из нас жив — другой не сможет покинуть Каирн Душ.

Серана и Эйнир переглянулись. Он подумал, что глядя на него сейчас, никто бы не поверил, что он рождён убивать драконов. В ушах звенело, звук переходил в болезненный визг, а перед глазами плясали тёмные мушки. Серана помогла ему удержаться на ногах.

— Не верю, что у тебя нет здесь никакого оборудования, — с нажимом сказала она Валерике.

— Мои ресурсы очень ограничены, Серана. Я не намерена тратить их на незнакомца.

— Этот «незнакомец» за пару недель сделал для меня больше, чем ты за многие века! — прошипела Серана.

Валерика резко вскинула голову:

— Да как ты смеешь! — возмутилась она. — Я отказалась от всего: от семьи, от дома, от свободы — лишь бы защитить тебя!

— Без Эйнира тебе не обрести свободу, мама… — тихо сказала Серана, но запнулась, не решаясь раскрыть за него тайну.

Но он готов был сознаться в чём угодно, только бы похожий на бредовое видение мир вокруг прекратил бешено вращаться.

— Я… Драконорождённый, — выдавил он.

Валерика медленно поднесла ладони к вискам, будто у неё заболела голова.

— Драконья кровь — вот чего мне не хватало! Ну конечно, как же я раньше не…

Она мотнула головой и резко повернулась к Серане:

— За мной.

Боевой походкой Валерика повела их в крепость. Эйниру становилось всё труднее идти. Его мутило от вида поднятой её каблуками пыли, закручивавшейся в кольца и со свистом уносящейся к висящим в воздухе обломкам башен. Что из этого было реальностью, а что — игрой воспалённого разума, определить здесь было одинаково невозможно и бессмысленно.

Валерика провела их вглубь своего убежища — под тень полуразрушенных сводов, меж которых то и дело проглядывало аметистовое небо Каирна Душ. Внутри было удивительно чисто и тепло, но неуютно.

Её лаборатория была тесна: со всех сторон выстроились шкафы, битком набитые ингредиентами и свитками. На столе в центре громоздились сложные конструкции из алхимического стекла.

— Пошевеливайтесь, — скомандовала Валерика. — Трэлл, встань у стола и не мешай. Серана, займись дистиллятором.

Присев на край стола, Эйнир наблюдал, как вампиры методично готовят оборудование. Помещение наполнилось звоном колб и перегонных кубов.

— Откуда у тебя свежие ингредиенты? — спросила Серана, разжигая горелку под тигелем.

— Мои гаргульи могут покидать Каирн Душ. А снаружи у меня есть… торговый посредник.

— Устроилась ты неплохо, — прохладно заметила Серана. — Уединённая крепость, любимое дело под рукой… А я, между прочим, две Эры гнила в саркофаге.

Валерика надолго замолчала, затем произнесла чуть дрогнувшим голосом:

— Если бы не мысль, что ты в безопасности в этом саркофаге, я давно лишилась бы рассудка.

Серана опустила взгляд, не ответив. Валерика вздохнула, отложила щипцы, которыми укладывала в дистиллятор сухие бутоны, и подошла к Эйниру. Раскрыв ему веки пальцами, всмотрелась в глаза:

— Расширенный зрачок… Думаю, в яде была морозная мириам. Температура повышена — это мора тапинелла.

— Мора тапинелла? — пробормотала Серана. — Я думала, она вызывает сильные галлюцинации…

— Вызывает, — подтвердил Эйнир, наблюдая за кружащей над столом стайкой мамонтов размером со шмеля.

Валерика продолжила осмотр:

— Судя по цвету покровов… в составе было человеческое сердце.

Эйнир с трудом подавил подступившую тошноту.

— Нужно проверить на примеси, — сказала Валерика и протянула руку к его шее, но Серана перехватила её запястье.

— Я сама.

Раздражённо цокнув языком, Валерика всё же отступила к дистиллятору. Серана заняла её место, нервно заправила волосы за уши и подняла на Эйнира почти извиняющийся взгляд.

— Только не говори, что собираешься меня укусить, — нахмурился он.

— А ты думал, тебя, Стража Рассвета, ни разу в жизни не укусит вампир?

От одной только мысли о клыках, пронзающих кожу, у Эйнира вспотели ладони.

— Я ведь… не заражусь? — спросил он.

— Обещаю быть осторожной, — заверила Серана.

— А яд? Он не навредит тебе?

Она постучала ногтем по столешнице, скользнув взглядом по почерневшим венам на его шее.

— Нам обоим будет немного противно. Но не более.

Сделав пару глубоких вдохов, Эйнир обречённо сдвинул ворот рубашки.

— Только… будь нежной. Мой первый раз всё-таки.

Серана цокнула с притворным неодобрением, но на губах её мелькнула улыбка. Она мягко взяла его за подбородок и повернула в сторону. Эйнир краем глаза заметил, как Валерика, делая вид, что погружена в работу, всё же чуть приподняла бровь.

Когда Серана наклонилась ближе и он ощутил её дыхание на своей шее, его сердце забилось так громко, что, казалось, его было слышно даже в соседней комнате. От того, как её губы на мгновение задержались у самой кожи, прежде чем коснуться, по спине побежали мурашки. Даже самому себе он не хотел признаваться, что чувствует не только страх.

Он напрягся, ожидая боли… но вместо этого ощутил лёгкий, почти неосязаемый укол — и еле уловимую дрожь её пальцев на своей коже.

Слева донёсся резкий звон — Валерика с шумом переставила реторту. Эйнир непроизвольно вздрогнул.

«И всё это — на глазах у её матери… — подумал он. — Всё же, таких везунчиков, как мы с Сераной, больше не найти».

Отстранившись, она сплюнула в ведро под столом и не поднимая взгляда сообщила Валерике:

— В крови — крохотная доза корня жарницы. Придётся обойтись без горноцвета.

— Поразительно, — произнесла Валерика, с интересом глянув на Эйнира. — Если бы не драконья кровь, он давно был бы мёртв.

Слабость накрыла его с новой силой. Всё вокруг начало меркнуть — звуки словно ушли под воду, тело перестало слушаться. Он ещё видел, как Серана что-то говорит ему, но уже ничего не понимал. Единственное, что он успел сделать, прежде чем нырнуть в беспамятство — это нежно смахнуть каплю своей крови с её губ.

***

В Каирне Душ было сложно уследить за временем, но Серана была уверена, что прошло уже больше суток. Она провела их, почти не отходя от постели Эйнира: проверяла дыхание, поила противоядием, меняла холодный компресс. В этой суете она не замечала своего измождения, пока Валерика не остановила её в лаборатории с укором:

— Посмотри на себя, Серана. Ты выглядишь не лучше своего смертного. Когда ты ела в последний раз?

— Четыре дня назад, — рассеянно ответила она. Только сейчас она осознала, насколько была голодна. — Пелеида поделилась со мной зельем крови.

— Пелеида? Удивлена, что она всё ещё цела. Она ведь всегда по уши в неприятностях…

— Она не изменилась, — слабо улыбнулась Серана, присаживаясь к столу. — Ты всегда говорила, что нам с ней не по пути… и оказалась права.

Валерика поставила перед ними два кубка и наполнила их зельем крови. Накрыв один ладонью, она охладила его заклинанием.

— Ты ведь всё ещё любишь холодное? — спросила она, протягивая его Серане.

— Да, люблю.

Валерика смотрела на неё долго и внимательно. Затем, наконец, сказала:

— Ты тоже не изменилась. Такая же упрямая, всё делаешь по-своему.

— Впервые за всю жизнь я не позволяю распоряжаться мной, а ты зовёшь это упрямством? — устало упрекнула Серана. — Ничего и никогда не бывало по-моему. Отец выбрал для меня жизнь вампира, а ты — мою роль в вашей войне…

Она почувствовала, как в ней закипает злость, но сдержалась. Было бы слишком легко продолжить этот замкнутый круг, в котором они бесконечно ранили друг друга. Но кто-то должен был его прервать.

— Я изменилась, — спокойно продолжила она. — И хочу, чтобы ты это увидела. Хочу, чтобы мы снова стали семьёй. Но настоящей, где мы — равные. Я больше не жду от тебя наставлений и приказов. Я жду… что ты просто будешь моей мамой.

Валерика молчала, крепко сжав пальцы вокруг кубка. В её взгляде не было ни гнева, ни холодной отчуждённости — только печаль. Несколько секунд тишины повисли между ними, и Серана уже подумала, что та не ответит вовсе.

— Я тоже не всегда была вольна выбирать свою судьбу, — наконец произнесла Валерика. — Мне приходилось носить множество лиц, но я никогда не забывала, кем буду всегда — твоей матерью. Мне жаль, что я заставила тебя сомневаться в этом.

Она сдержанно, почти неловко, коснулась руки Сераны.

— Ты стала сильнее, дочка. Я вижу это. И… — она неуверенно улыбнулась, — я тобой горжусь.

Серана сжала её пальцы в ответ. В этом непривычном касании было больше, чем в тысячах слов. Стена между ними не рухнула — но впервые за тысячи лет в ней появилась заветная трещина. Ради одного этого уже стоило спуститься в Обливион.

***

По пробуждении Эйнира встретили сразу три неприятных сюрприза: гадкий привкус во рту, пустой живот и колючая щетина. Он лежал на кровати в одной из спален крепости. Соседняя половина была пуста, но подушка хранила запах дурмана и миндаля.

Эйнир медленно сел, оценивая своё состояние. Тело немного затекло, но слушалось. Мысли обрели чёткость — и вместе с ней пришли воспоминания. Одна за другой всплывали картины всего, что недавно беспощадно тянуло его в пасть смерти.

Вязкий холод на запястьях. Смрад собственной горелой плоти. Бессвязная ложь, которой он пытался отсрочить очередную вспышку боли. Голос Харкона — сочащийся тем же ядом, что тёк по его венам.

Он опустил ноги на пол, с трудом сглотнув ком в горле. Отвращение к самому себе оказалось хуже боли: в замке Волкихар он был игрушкой, пешкой, отравленным куском мяса на крючке. Серана вырвала его из кошмара — в этот раз. Но теперь Эйнир уже не мог отрицать очевидного: Харкон был им не по зубам. И чтобы вспомнить об этом, достаточно было взглянуть в зеркало.

Эйнир вышел в коридор. Здесь, как и в спальне, было пусто и тихо. Он заглянул в пару соседних комнат: библиотека, две пустые спальни, кладовая. Остановившись у широкого окна, он собрался было окинуть взглядом удручающую пустошь снаружи — но, увидев нависшую перед рамой шипастую морду дракона, вскрикнул и отшатнулся.

— Joor? [7] Тебя не должно здесь быть, — пророкотал дракон, обводя коридор внимательным взглядом. — Где Валерика?

— Het ahstaad, [8] — выпалил Эйнир и тут же мысленно дал себе подзатыльник.

Дракон прищурился:

— Dovahkiin. Коварная Валерика… Такому предательству позавидовал бы сам Miraak. Она призвала тебя, чтобы убить меня, vahzah?

— Нет. Я здесь вообще незваный гость.

Дракон смерил его долгим взглядом и постучал когтем по внешней стене кладовой.

— В таком случае окажи hindah. [9] Мне нужен сосуд с поцарапанной крышкой.

Не спуская глаз с дракона, Эйнир приоткрыл дверь.

— Вижу бочку… — он попытался её приподнять, и внутри что-то тихо плеснулось. — Тяжёлая. Что в ней?

— Не твой maarahmik, [10] — отрезал дракон. — Давай сюда.

Эйнир облокотился на дверной проём и скрестил руки на груди:

— Предлагаю не hindah, а sent: [11] получишь бочку в обмен на один вопрос.

— Не играй с огнём, Dovahkiin, — тон дракона стал угрожающим.

— С огнём я обращаюсь не хуже тебя, — заверил его Эйнир.

На удивление, дерзость сработала. Дракон придвинулся чуть ближе к окну и с интересом прищурился:

— Ты не первый Dovahkiin на моём пути. Но в прошлых не было твоего ahkrin. [12] Или же vorohah... [13] Что ж, я слушаю.

— Тебе известно, чем здесь занимается Валерика?

Дракон задумался и тяжело выдохнул:

— Нас с Валерикой сложно назвать fahdonne. [14] Мне известно лишь, что она стремится исполнить некий qostiid.

— Пророчество? — Эйнир растерянно нахмурился. — Но…

— Sent есть sent, — напомнил дракон.

Эйнир отступил от окна. Они считали, что Валерика посвятила века предотвращению пророчества. Но если теперь она стремится его исполнить — всё пропало. Он должен был найти Серану. Немедленно.

Подкатив бочку к окну, Эйнир с трудом водрузил её на подоконник. Дракон крепко сжал её когтями, бросил короткое "Kogaan" [15] и исчез в небе.

Эйнир ускорил шаг.

[7] Смертный.

[8] Без понятия.

[9] Услуга.

[10] Дело.

[11] Сделка.

[12] Бесстрашие.

[13] Безумие.

[14] Друзья.

[15] Спасибо.

XII. Камень и родник

Я долго жил среди камней, Мой город выточен из них. Я там — в бессветной глубине, Где сердце гор согрел родник. — Ингвар Певец

В одном из коридоров Эйнир наконец услышал голоса. Серана и Валерика склонились над большим горшком с незнакомым ему растением. Серана придерживала широкие листья, усыпанные золотистой крапинкой, а Валерика аккуратно поливала корни загадочной жидкостью из пробирки.

Серана заметила его первой. Её лицо просветлело, и, тут же выпустив всё из рук, она пошла навстречу. От её улыбки Эйнир на мгновение забыл о тревоге — и по-дурацки выдал:

— Привет.

— Вот так ты возвращаешься с того света? Просто «привет»?

— В следующий раз придумаю что-нибудь поэффектнее.

— Лучше без следующего раза, — прошептала она и обняла его. Коротко, крепко, с выдохом облегчения. Затем тут же отстранилась — Валерика наблюдала.

Она смотрела на него холодно, но уже не враждебно. Даже если за этим взглядом скрывались вопросы, лицо осталось непроницаемым.

Эйнир кашлянул:

— Благодарю вас за помощь.

— Миру пока нужен Драконорождённый, — сухо отозвалась Валерика. Оставив растение, добавила: — Я займусь садом в другом крыле, Серана. Приходи, когда… освободишься.

Она стремительно зашагала по коридору и скрылась за углом. Серана открыла рот, чтобы что-то сказать, но Эйнир молча приложил палец к её губам, вслушиваясь в удаляющийся стук каблуков.

Шаги затихали. Валерика не подслушивала, а значит — не подозревала, что Эйнир узнал лишнее.

— Эйнир, в чём дело? — насторожилась Серана.

— Местный дракон рассказал мне кое-что интересное о твоей матери, — тихо сообщил он.

— Дюрневир? Они ведь враги. Что он может о ней знать?

— Что она ищет способ исполнить некое пророчество.

Серана нахмурилась и опустила взгляд.

— Пророчеств много… — пробормотала она.

Эйнир вздохнул и взял её за плечи.

— Знаю, об этом не хочется думать. Но если Валерика и Харкон ищут одного и того же — мы не можем закрыть на это глаза.

Серана медленно убрала его руки и шагнула назад. Провела ладонью по лицу, взвешивая эту мысль, затем твёрдо сказала:

— Я спрошу её прямо.

— Серана, если мои подозрения верны, это только спровоцирует её. Пока её нет, мы могли бы...

Она резко подняла ладонь, останавливая его:

— Я не стану здесь рыскать за её спиной. Три дня в этой проклятой крепости я ходила на цыпочках, взвешивала каждое слово, старалась выжать из неё хотя бы каплю тепла, крупицу доверия. А ты хочешь, чтобы я всё это перечеркнула? Скажи честно, ты бы поступил так со своей матерью?

Вопрос застал Эйнира врасплох. Он не думал о матери уже много лет. В детстве он приставал к братьям с расспросами о ней, но те могли вспомнить немного. Йорек и Бернд говорили, что она была похожа на Эринбьорна — светловолосая, с вечно прищуренными голубыми глазами. Сам Эринбьорн помнил только голос — низкий, с хрипотцой. Иногда, после очередного наказания, Эйнир мечтал, как она вернётся и сделает с дедом то же, что тот делал с ними, а затем заберёт их далеко-далеко. Но, взрослея, понял: проще не мечтать.

— Я не знаю, — честно ответил он.

Лицо Сераны смягчилось. Казалось, она пожалела о сказанном.

— Ты имеешь право поступить по совести. Но и мне оставь право не допустить новой опрометчивости, — сказал Эйнир. — Я лишь предлагаю обсудить, что делать, если мы не найдём в этой крепости союзника.

Скрепя сердце, Серана кивнула:

— Ты прав. Одного родителя я уже недооценила… Но, если она враг, я должна узнать это в глаза.

Она вдруг замялась и с досадой посмотрела на дверь в конце коридора.

— К слову, я вовсе не так представляла нашу встречу.

— А как же? — приподнял бровь Эйнир.

Серана взяла его за руку и повела в комнату, которая сгодилась бы за кабинет, будь в Каирне Душ кому писать письма. Среди книжных полок стояли два стола. Один, у стены — завален книгами. Второй, в центре, ждал гостей: две свечи, и в воздухе — запах, от которого у Эйнира закружилась голова.

После трёх дней беспамятства он готов был наброситься даже на чёрствый сухарь, а горячая похлёбка из оленины показалась ему сном наяву. Рядом стояла бутылка вина.

Эйнир с изумлением уставился на Серану. Неужели она — древний вампир — не только подумала о такой чуждой для неё потребности, как человеческая пища, но ещё и вспомнила, что он однажды обмолвился, как любит оленину?

— Как здесь оказалась… — он вспомнил слова Валерики. — Гаргульи?

— Не без них, — улыбнулась Серана.

Эйнир отодвинул для неё стул и разлил по кубкам вино, затем сел напротив. Насыщенный, пряный вкус похлёбки казался чем-то из совсем чужой жизни. Такой, в которой они с Сераной могли бы познакомиться на рынке, а затем пойти на танцы в трактир. Вместо замков и крепостей в ней был бы маленький деревянный дом, вместо смертельных сражений — перепалки с соседями. Простой и светлой жизни, о которой им оставалось только мечтать.

— Мало тебе вытащить меня из могилы, ты решила ещё и встретить меня как принца? — пошутил Эйнир, отложив ложку.

— Я решила, что мы заслужили один спокойный вечер.

Он посмотрел на неё поверх кубка — как будто видел впервые. Не в бою, не в крови, а просто: за ужином при свечах. Женщину, которая помнит, как он любит оленину. С которой даже в сердце Обливиона он мог, хоть на миг, расслабиться.

— Не могу сказать, что спокоен, — сказал он, встал и обошёл стол. Оперевшись ладонями о край рядом с ней, чуть наклонился:

— Мне не даёт покоя то, на чём мы остановились тогда, в саду.

Серана тоже слегка приблизилась, в её взгляде мелькнула знакомая искра:

— Значит, в тебе говорил не жар?

Эйнир не ответил сразу. Его внимание приковали тени её ресниц, дрожащие в свете свечи, и её аромат, пьянящий сильнее, чем вино.

— Должно быть, я наговорил в тот день много глупостей, — тихо сказал он. — Но те слова в саду были, наверное, самыми верными в моей жизни.

Эйнир протянул руку, медленно — настолько, чтобы в любой момент можно было остановить его, — и коснулся её лица. Лёгким движением убрал с него прядь. Серана подалась навстречу и почти неслышно прошептала его имя. Их дыхание не впервые становилось единым — впервые этого казалось недостаточно.

Сперва поцелуй был осторожным. Его губы встретились с её — прохладными, как прикосновение ночного ветра, но мягкими, будто в них хранилась вся та ласка, которую она не выражала словами.

Её рука легла ему на грудь, сначала несмело, потом чуть крепче, словно проверяя — не собирается ли он исчезнуть. Эйнир притянул её ближе, чтобы не оставить места сомнениям.

Её пальцы скользнули к его щеке — крадучись, почти изучающе. Она задержалась, касаясь кожи под скулой, там, где был выжжен её фамильный герб.

Эйнир вздрогнул и прервал поцелуй — словно ожидал, что она отпрянет.

— Он хотел оставить на тебе свою метку, — шепнула Серана. — Но моя будет сильнее.

Она чуть наклонила голову и поцеловала клеймо. В этом не было мести или жалости. Только выбор — принять в нём даже то, что сам он считал уродством. И если она могла это сделать, быть может, с этим всё же можно было жить.

Эйнир отстранился лишь на миг — чтобы приподнять Серану за бёдра. Та обвила его ногами, нашла его губы вновь, уже глубже, смелее. Стул оказался лишним — пнув его в сторону, Эйнир бросил «Fus!» через плечо, и ворох книг на соседнем столе с шелестом осыпался на пол.

Серана тихо рассмеялась:

— Позёр.

— Ты ведь не любишь банальностей, — отозвался он, усаживая её на освободившееся место.

Её пальцы уверенно освобождали его от рубашки. Он не отставал: одна за другой сдавались пуговицы на её блузке, пока ткань не скользнула на пол.

Кожа Эйнира будто пылала, и в этом жаре было только одно утешение — её холодные ладони, укрощающие в нём дракона. Она, напротив, словно обжигалась о него, но это лишь подстёгивало — стискивать клыки, прижиматься крепче, пока всё вокруг не исчезнет.

Он никогда не считал себя достойным судьбы Избранного — ни наёмником, ни Довакином, ни Стражем Рассвета. Но сейчас её глаза, её прикосновения говорили, что он — особенный. Единственный. Нужный. И он не мог им не поверить.

С её губ Эйнир спустился вдоль шеи к ключицам, потом к краю нагрудной повязки, державшейся на узлах из шёлковых лент. Ни одно сражение не вызывало у него такого волнения, как это — медленное, терпеливое.

Серана провела пальцами вдоль его позвоночника — лёгкое, почти невесомое касание, за которым волной прошли мурашки. Когда ленты наконец поддались, Эйнир коснулся россыпи родинок под её грудью и пробормотал:

— Созвездие Змея?

— Что-нибудь ещё достойное внимания? — выдохнула она, не открывая глаз.

Безусловно, были вещи поважнее. На них он и сосредоточился.

Когда в пояснице отозвалась прежняя слабость, Эйнир осторожно уложил Серану на спину. Но стоило прохладному дереву коснуться её лопаток — всё её тело напряглось. Пальцы на его коже замерли. Не остановились — застыли камнем.

Эйнир немедленно прервался, поднял голову и встретился с её взглядом.

В её широко распахнутых глазах была не отрешённость, не стыд. Ужас. Как у зверя, загнанного в угол. Её будто затянуло за пределы комнаты — куда-то, где он не мог до неё дотянуться.

Он отшатнулся, словно его окатили холодной водой. Ведь совсем недавно он видел своими глазами, что Нектар аэдра воскресил в её памяти. И всё равно позволил желанию ослепить себя настолько, чтобы забыть…

Серана резко втянула воздух и села, подтянув колени к груди.

— Прости, — выдохнула она. — Дай мне минутку…

Он не сказал ничего. Только набросил ей блузку на плечи, поднял с пола стул и присел рядом, отложив любые мысли о продолжении.

После долгой паузы, Серана произнесла, не глядя на него:

— Я думала, что готова, но ошиблась…

Эйнир потянулся за её ладонью и коротко прижал её к губам.

— Просто… знай, — тихо сказал он, — для меня это ничего не меняет. Абсолютно ничего.

Серана не убрала руки. Эйнир держал её долго. Тишина не давила — напротив, заполнила всё, что говорить было излишне. На смену страсти пришла тёплая, честная нежность, которая не терпит спешки. И лучше времени для неё не придумать, чем один спокойный вечер.

***

Дюрневир лежал на огромной каменной плите среди зарослей стручков душ. Могло показаться, что он дремлет, но глаза его были открыты. Они мутно смотрели куда-то вдаль, где сквозь тяжёлые тучи пробивались лиловые молнии. Эйнир приближался, а Дюрневир даже не шелохнулся — будто не замечал, или не считал нужным замечать.

— Zu'u lost meyz wa tinvaak, Durnehviir, [16] — сказал Эйнир.

Смежив веки, Дюрневир почти лениво ответил:

— Dovahkiin… Ты положил конец vorohah [17] своего Zoor Vukein? [18]

— О чём ты говоришь? — нахмурился тот.

Дракон приоткрыл глаза и взглянул на него с лёгкой досадой.

— Aanvorey Dovahkiin…Yuniik. [19]

— Мы ведь уже встречались. Моё имя Эйнир.

— Зачем мне знать его? У тебя было много имён. Теперь их помнит только graad. [20]

Беседы с драконами всегда напоминали Эйниру игру в карты по чужим правилам и с плохой рукой. Только Дюрневир, казалось, играл даже не с ним, а сам с собой.

— Graad los gut wahsar, [21] — продолжал он. — Не хочешь ли ты оказаться там? Я могу подарить тебе stin. [22] Hes drem… [23]

Что-то с ним было явно не так. Медленно обойдя плиту, Эйнир заметил среди стручков душ деревянные обломки. В носу засвербело от сладковатого запаха — он узнал его сразу:

— Скума…

Всё вставало на свои места: затуманенный взгляд, бессвязная речь, глухой голос. Даже в горячечном бреду Эйнир не представил бы себе дракона-наркомана — а вот он, прямо перед ним.

— Валерика подсадила тебя на скуму? — поморщился он.

Дюрневир с раздражением дёрнул хвостом:

— Она предложила моей sil [24] парить над grensesille, [25] пока мой kopraan [26] не может воспарить над taazokaan. [27]

Эйнир растерянно обошёл вокруг дракона. Он пришёл, чтобы заручиться его поддержкой, пока Серана отвлекала Валерику. Но теперь он не понимал, держит ли Валерика Дюрневира на поводке — или делит с ним чашу.

— Как ты вообще оказался здесь? — спросил он.

Тот приподнял голову и обвёл взглядом пустошь, словно и сам искал ответ.

— Ahst diist kaask se kah. Nu kaask se aarot, [28] — прорычал он, обдав Эйнира ледяным дыханием. — Идеальные Повелители обещали мне krantok [29] над братьями — силу alok-dilon, [30] что сделает меня непобедимым. Lozaan, lozaan, lozaan… [31]

Он замолчал, глаза его вновь закрылись. Эйнир терпеливо ждал, пока Дюрневир заговорит дальше:

— Валерика здесь andiiv [32] и grunzah, [33] как и я. Мы больше не питаем ненависти. Но она убедит тебя убить меня. Dreh ni feyz, Dovahkiin. [34]

— Я сделаю это, если ты сам пожелаешь. Не по воле Валерики, а потому что дракон не должен быть заперт в клетке.

— Ты думаешь я приму aazrii [35] от врага моего народа, Dovahkiin? — мрачно хмыкнул Дюрневир.

— Kaask se kah, [36] — напомнил Эйнир.

Дракон посмотрел на него с внезапной ясностью и, подумав, медленно произнёс:

— Мы уже заключали с тобой sent. [37] Заключим ещё один. Ты ведь пришёл именно за этим.

Эйнир не стал отрицать:

— Мне предстоит сложный разговор с Валерикой. И, если он пойдёт не так, она может быть опасна для меня и моей...

Правильного названия он пока не придумал. Слово “возлюбленная” звучало нелепо, “подруга” — ещё хуже. Сдавшись, он просто закончил:

— ...Сераны.

— Ты просишь меня нарушить dremstad [38] и напасть на Валерику? — сверкнул зубами Дюрневир.

— Я дам сигнал, только если она нападёт первой, — заверил Эйнир. — Полагаю, одного твоего появления будет достаточно, чтобы она поняла: в её же интересах уладить всё по-хорошему.

Дюрневир плавно расправил крылья и сел, не сводя с него пристального взгляда.

— Если krazahd, [39] что привел тебя в grensesille, так же дорог тебе, как мне — мой stin, это справедливый sent.

Эйнир выдохнул с облегчением, но не позволил гордой позе дракона отвлечь себя от того, как подрагивали его когти. Он сухо заметил:

— Сперва тебе нужно протрезветь.

— Надеюсь, наш sent того стоит, — холодно отозвался Дюрневир и, подняв над плитой вихрь, исчез в небе, оставив за собой только запах грозы и скумы.

***

Поёживаясь от гуляющего по Храму Небесной гавани сквозняка, Эсберн капнул сургучом на очередной свиток и отложил его к остальным на край каменного стола. Глаза саднило, будто в них насыпали песка, но он ни на миг не выпускал перо из рук. Конечно, такая миссия, как возрождение ордена Клинков, влекла за собой нешуточные объёмы канцелярской работы — а в этом старик знал толк.

С лестницы послышался чеканный шаг, за ним — привычный грохот доспехов. Когда морозным воздухом пахнуло уже совсем рядом, Эсберн спросил, не поднимая головы:

— Шумиха в Рорикстеде улеглась?

— Напротив, — на столешницу перед ним шлёпнулись два влажных листа.

Эсберн дважды зажмурился, прогоняя усталость, и, наклонившись, разглядел в первом слегка расплывшемся портрете Эйнира, а во втором — его вампиршу. Машинально разглаживая пальцами заломы на бумаге, он вопросительно взглянул на Дельфину.

— Это развешано по всему Пределу. А может, и по всему Скайриму, — угрюмо пояснила она. — Стража Рассвета обвиняет его в измене, сговоре с вампирами и четырёх убийствах. Если в Вайтране услышат об этом — о поддержке Балгруфа можно забыть.

С досадой сдёрнув доспехи, Дельфина уселась на край стола и прорычала:

— Клянусь, этот ублюдок стал последним Драконорожденным только потому, что мы больше не вынесли бы этого…

Эсберн устало пригладил бороду и вздохнул. Всю жизнь он задавался вопросом, кто избирает Драконорожденных — но впервые искренне пожелал этому высшему разуму зла, и притом в самой осязаемой форме.

— Репутация важна, — медленно проговорил он, — но она мало что значит для мёртвого Довакина. А если он перешёл дорогу и вампирам, и Страже Рассвета — именно так всё скоро и закончится.

— Думаешь, я этого не понимаю? — огрызнулась Дельфина. — Но нас лишь двое. Мы не можем ни контролировать его, ни защищать.

— Ты права: вдвоём — не справиться, — спокойно согласился Эсберн и с многозначительным видом обвёл пальцем печать Стражи Рассвета под портретом.

Лоб Дельфины разгладился, но она покачала головой:

— Раскрыть его ордену — значит раскрыть всему Скайриму. Ты знаешь, что начнётся — политика, интриги, покушения. Пути назад не будет. Ни для него, ни для нас… — она встала, собрала доспех в охапку и шагнула в полумрак оружейной.

Задержав взгляд на шлеме Клинков, что не видел неба со времён Великой войны, она провела ладонью по позолоченной резьбе, как по лбу старого друга, и добавила:

— В одном он прав: мы не готовы к крупной игре, Эсберн.

— Прости моё стариковское бесчувствие, — отозвался он, — но в эти дни больше нет места для философии наших золотых времён. Ты видишь в Довакине символ. Я же вижу — инструмент. Мы уже не агенты порядка. Мы — последняя надежда Тамриэля. А надежда, как ты помнишь, требует жертв.

— Предлагаешь — пожертвовать им?

— Ни для кого не секрет, какой конец ожидает Эйнира, — пожал плечами Эсберн. — Однако страх сломать меч — не повод не вынимать его из ножен, согласна?

Дельфина не ответила. Тени внутренней борьбы долго плясали на её лице, пока, наконец, она не смахнула портреты со стола. Те, как осенние листья, упали в трескучую пасть камина и загорелись. С бумажных лиц стала неторопливо слезать бумажная кожа.

[16] Я пришёл поговорить с тобой, Дюрневир.

[17] Безумие.

[18] Мифический Рассвет.

[19] Другой Довакин... Новоявленный.

[20] Могила.

[21] Могила — столь далёкая мечта.

[22] Свобода.

[23] Сладкий покой.

[24] Душа.

[25] Каирн Душ.

[26] Тело.

[27] Тамриэль.

[28] Сперва — оковы гордыни. Теперь — оковы рабства.

[29] Преимущество.

[30] Некромантия.

[31] Обман, обман, обман.

[32] Жертва.

[33] Пленница.

[34] Не сопротивляйся, Довакин.

[35] Жалость.

[36] Оковы гордыни.

[37] Сделка.

[38] Перемирие.

[39] Цель.

XIII. Прощение и прощание

Служение требует преданности, а не жалости. Когда настанет тьма — ты не должен дрогнуть. — из клятвы Стражи Рассвета.

Во внутреннем дворе крепости был разбит сад Валерики. Всё здесь казалось причудливым и даже отталкивающим — как и сам Каирн Душ.

Серана оторвалась от прополки клумбы и сказала:

— Я нигде раньше не видела таких растений. Даже в книгах.

— Они уникальны. Никто прежде не сажал семян с Нирна в почву Каирна Душ, — объяснила Валерика, подстригая пышный куст, напоминающий можжевельник. — Не все выживают без солнца, но те, которым удаётся — становятся мечтой любого алхимика. Они закалены суровыми условиями, их свойства усилены. И в Тамриэле за них готовы многое отдать…

— Только ты способна, застряв в Обливионе, держать чёрный рынок в Скайриме, — покачала головой Серана.

Она взялась за метлу, а мать стала собирать ветки в ведро

— Смертный задерживается, — заметила Валерика.

Серана глянула на неё исподлобья:

— Имя, мама.

— Ты ведь понимаешь, насколько глупо привязываться к нему? — вздохнула та, отложив ведро. — Сперва я думала, ты просто играешь. Но потом увидела, как ты сидишь у его постели. Как возишься с этой проклятой похлёбкой. Как меняется твоё лицо, когда ты о нём говоришь. Даже бессмертный спутник — уже слабость. А человек — приговор.

Серана выпрямилась. Ей было бы легче услышать в голосе матери насмешку, даже раздражение — но не эту усталую уверенность. Потому что она была права. Эйнир умрёт. Если не завтра, то через десятилетие. Для неё — всего миг. А затем наступит пустота.

Но если пустота чему-то и научила Серану, так это тому, что даже мимолётное тепло — это истинная жизнь. А ледяная вечность — лишь её отсутствие.

— Значит, я выбрала приговор, — спокойно ответила она. — И он мне по вкусу.

После долгого молчания, Валерика произнесла с неожиданной горечью:

— Только не надейся, что этого будет достаточно.

Они работали в тишине вплоть до возвращения Эйнира. Он спустился в сад с «Лучом» на поясе и холщовым мешочком в руках.

— Где тебя носит? — чёрство кинула Валерика. — Серана отказывается обсуждать планы без тебя, а ты разгуливаешь по пустоши?

Эйнир положил мешочек на скамью перед ними и достал оттуда чёрный камень душ.

— Серана сказала, что вам могут пригодиться сувениры из соседней крепости. Хотел поблагодарить вас за противоядие.

Валерика оценила подарок сдержанным кивком и унесла его вместе с ведром ко входу в крепость.

Эйнир тем временем протянул Серане сжатую ладонь.

— Увидел это — и почему-то подумал о тебе.

Она осторожно разомкнула его пальцы. Перед ней оказалась тонкая золотая нить с маленьким аметистовым кулоном. Несмотря на простоту, в нём было что-то древнее, почти призрачное — как будто он видел больше, чем мог рассказать.

— Никогда бы не подумала, что в этом месте можно найти такую красоту, — выдохнула она.

— Я тоже, — ответил Эйнир. Он смотрел не на кулон, а на неё — с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. Серана уже знала: таким его не видел никто, кроме неё.

Она улыбнулась в ответ и на мгновение сжала его руку. Впервые с тех пор, как ступила в сад, она позволила себе наконец вдохнуть полной грудью. Всё утро она держала каменное лицо и ровный голос, но мысли бегали кругами, каждый раз возвращаясь ко всему, что может пойти не так.

Теперь — хотя бы на миг — всё было под контролем. Его присутствие, его голос. Маленький подарок, не к месту и не по случаю, который оказался именно тем, что спустило её на землю.

Эйнир бросил на неё короткий, вопросительный взгляд. Серана едва заметно кивнула: всё идёт по плану.

— Надеюсь, вы закончили обмениваться сентиментальностями, — вернувшись, произнесла Валерика. — Теперь, я полагаю, пора перейти к сути вашего визита.

Серана спрятала кулон в карман и сложила руки на груди:

— Как ты уже знаешь, мы раскрыли первую часть пророчества. Но без твоего Свитка смысл не полон. Объясни, зачем отцу Лук Аури-Эля?

Валерика присела на скамью и заговорила наставительным тоном:

— Без него Харкону никогда не завершить ритуал, поэтому нужно сделать все, чтобы он не попал… — она осеклась, заметив, как Серана и Эйнир синхронно отводят глаза, и прошептала: — О, боги.

— Он ведь, как и мы, не знает, что с ним делать, — пожал плечами Эйнир.

Взгляд Валерики мог бы прикончить небольшого зверька.

— Содержание моего Свитка Харкону известно давно. Единственное, чего ему не хватало — местонахождение Лука. И вы двое… Первородный вампир и Драконорождённый — и вы не смогли его уберечь? Какой позор…

— Я объяснила, мама, — вскинулась Серана. — Отец готовил нам ловушку. Мы потеряли всё. Эйнир едва выжил.

— Ты опустила, что вы вломились в замок с Луком наперевес, — ядовито напомнила Валерика и обратилась к Эйниру. — Я хочу знать каждое слово, что прозвучало в Хрустальной комнате. Что Харкон успел узнать?

Он чуть дёрнулся, но голос его остался ровным:

— Возможно, пару новых ругательств.

Серана медленно повернулась к нему. Эйнир смотрел прямо перед собой. Только кадык заметно дёрнулся — вверх и вниз.

— То есть… — тихо пояснил он. — Он ничего не узнал. Ни о вас, ни о Луке. Я нагородил чепухи про выдуманные магические стрелы. Не сказал ни слова правды.

Серана поспешно опустила глаза, чтобы он не увидел, как глубоко она ошиблась. В тот день, в Хрустальной комнате, она поверила Харкону и всё это время была уверена, что он вырвал из Эйнира правду. Даже будь это так — она ничуть не осудила бы. Но теперь ей стало невыносимо стыдно.

Валерика смерила Эйнира долгим взглядом:

— Впечатляет, что ты пережил эту выходку, — голос её стал чуть мягче. — Но увы, ты угадал. В пророчестве сказано: из Лука будет выпущена стрела, окроплённая кровью Дочери Хладной Гавани.

— Всей? — глухо спросила Серана.

— До последней капли.

Стиснув клыки, Серана медленно обхватила себя за плечи. Харкон никогда не был ей любящим отцом. Уже много веков у неё не было причин полагать, что она для него больше, чем досадная помеха. Если бы не та уступка в Хрустальной комнате...

Да, это было глупо, но тогда — всего на миг, — в ней вспыхнула незваная надежда: не простить его — но достучаться до чего-то глубже этого помешательства. А теперь она видела яснее прежнего: он никогда не выберет её. Это отнюдь не удивило её, но почему-то в груди снова защемила старая боль.

Эйнир бросил на неё короткий взгляд и подвинулся чуть ближе. Без слов — просто, чтобы она знала: он понял.

— Почему бы просто не уничтожить Лук? — спросил он.

— Невозможно, — отрезала Валерика. — Как и Свитки.

Серана закусила губу, собираясь с мыслями.

— Тогда... сперва вытащим тебя отсюда.

Валерика хлопнула ладонью по скамье, перстень звякнул о камень.

— Ты вообще меня слушаешь, Серана? Мы должны держаться как можно дальше от Харкона. Пусть Луком займётся Эйнир, а ты останешься здесь. В безопасности.

Серана замерла, глядя на мать. Неужели всё снова вернулось туда, откуда началось?

— Ты недостаточно продержала меня взаперти? — зашипела она.

— И сделаю это снова, если придётся, — ни секунды не колеблясь, отрезала Валерика. — Чтобы защитить тебя.

Серана прищурилась и долго всматривалась в её лицо. Потом сказала спокойно и холодно:

— Меня? Или шанс самой исполнить пророчество?

Глаза Валерики чуть расширились, ресницы задрожали. Она попыталась сохранить лицо, но пауза уже слишком затянулась.

— Откуда ты… — севшим голосом начала она, но Серана остановила её жестом:

— Скажи, что речь о другом пророчестве. Мама. Пожалуйста...

Валерика приоткрыла рот, наверняка собираясь солгать, но вновь сомкнула губы. Она опустила голову, а потом со вздохом подпёрла лоб костяшками пальцев. В её лице не осталось ничего от прежнего ледяного достоинства.

— Знаешь… — тихо сказала Серана. — Я была готова простить многое. Ложь. То, как ты использовала меня. То, как ты не слышишь — никогда не слышишь — что я пытаюсь сказать.

Она чуть склонила голову.

— Но не трусость. Неужели тебе не хватило духу сознаться единственной, кто ещё называет тебя семьёй? А хватит ли, чтобы снова принести меня в жертву?

Валерика вскочила и окончательно растеряла остатки выдержки:

— Не смей так говорить! Знаешь, чем я занималась все эти годы? Искала способ заменить нашу кровь. Я не сдамся. Мне лишь нужно больше времени, больше знаний, больше материала, — она метнула взгляд на Эйнира. — Кто знает… может, его кровь и есть ключ. Осталось только проверить...

— Вы ведь сбежали сюда, именно иза-за того, что план Харкона безумен, — перебил он. — Что изменилось?

Та скривилась, словно от плевка.

— Я и не надеюсь, что примитивный смертный разум способен понять истинный смысл пророчества. Потушить солнце — лишь первый шаг. Вечная Ночь приблизит Хладную Гавань к Нирну, как никогда прежде, и тогда ничто не остановит Молага Бала. Наступит конец эры света и начало эры Жнеца. А мы с Сераной займём своё законное место у его трона.

Серана и Эйнир уставились на Валерику, будто её подменили. В каждом её слове было всё больше лихорадочного упоения, а в ранее твёрдом голосе появилась дрожь.

— Ты не в себе, — выдохнула Серана. — Ты абсолютно потеряла рассудок…

Та улыбнулась дочери со снисходительной тоской:

— Я всегда знала, что твоя вера слаба. Но обещаю, дочка, со временем ты поймешь, что я делаю всё это ради тебя.

Серана задохнулась от гнева и, щедро сдобрив ядом каждое слово, отчеканила:

— Мне не нужно силы. Не нужно господства. И меньше всего — вновь оказаться рядом с тем монстром, которому ты поклоняешься!

— Может стоит запереть тебя ещё на пару веков, чтобы ты научилась следить за языком? — прорычала Валерика.

На её руках один за другим вытянулись крючковатые когти. Кожа Сераны стала стремительно темнеть. Эйнир, чувствовавший себя, как злокрыс между троллями, вмешался, взяв Серану за плечо.

— Не начинайте то, о чём обе пожалеете.

Она глянула на него и медленно втянула воздух. Стальной оттенок стал сходить с её лица. Эйнир слегка наклонил голову с немым вопросом, но вместо ответа, Серана вновь обратилась к матери:

— Ты уже испытала, как мало для Молаг Бала значит верность. Как бы преданно ты ему ни служила, ты будешь для него не больше, чем игрушка…

— Тогда мы были никем, — перебила Валерика. — Но сейчас мы сильны. Вот увидишь, теперь мы завоюем его благосклонность.

— Ценой тысяч чужих жизней? — сухо бросил Эйнир.

— А победа над Харконом принесёт мир в Тамриэль? Люди остановят кровопролитие и протянут руку вампирам? — взорвалась Валерика и схватила дочь за запястье. — Когда грядёт казнь, ты готова выбирать меж концов топора?

Серана выдернула руку и отрезала:

— Я услышала достаточно.

Валерика застыла с протянутой ладонью и скорбно сведёнными бровями. Но стоило Серане сделать шаг назад, её лицо стало прежним.

— Ты покинешь Каирн Душ через мой труп, — тихо произнесла она.

Серана взглянула на Эйнира и обречённо кивнула, поставив точку в переговорах.

— Strun! — незамедлительно крикнул он.

Вместе с ударом молнии на стену сада тяжело опустился Дюрневир. От взмахов его крыльев в воздух взметнулась пыль и опавшие листья, закачались кроны деревьев.

Валерика резко обернулась и на мгновение застыла. На её лице не появилось ни тени удивления, только губы дрогнули в озлобленной усмешке.

— Значит, вы пришли не просто побеседовать, — сказала она, выпрямив спину.

Она вскинула руку и её пальцы окутали проворные красные нити заклинания.

— Ты и правда стала совсем другой, Серана, — добавила она уже тише.

— Надеюсь, ты тоже. Или по-прежнему не знаешь, когда остановиться?

— Так ты теперь говоришь с матерью? Дерзишь из-за спин своих цепных псов...

Валерика шагнула назад и, не поворачивая головы, бросила в сторону Дюрневира:

— А тебе, старый змей, наскучило перемирие? Забыл, кто тысячу лет была твоей единственной собеседницей?

Дюрневир вытянул шею и почти коснулся головой земли. Его голос, когда он раздался, был низким и грозным, как небо перед штормом:

— Я не забыл. Мы долго были единственными голосами в безмолвии, но пришло время услышать новые. Даже если их песнь тебе не по душе.

— Ты ещё ничего не слышал, Дюрневир.

С этими словами Валерика взмахнула рукой, и из-под земли с треском вырвались две гаргульи. Сама она в тот же миг обратилась вампиром-лордом и взмыла над садом.

Тряхнув крыльями, гаргульи повернули каменные морды и одновременно метнулись к Серане и Эйниру.

Серана шагнула вперёд и выпустила из ладоней ледяной шквал, окатив им ближайшую гаргулью. Та взревела и рванулась прямо в поток заклинания. За миг до столкновения, Серана возвела перед собой ледяной щит.

Когда гаргулья разбила его тяжёлым ударом, Серана отлетела назад вместе с осколками. Край клумбы ткнул её в спину, и этот короткий укол боли будто проткнул пузырь, в котором она сдерживала рвущегося наружу монстра.

Она вытянулась и позволила крыльям вспороть кожу на лопатках, а клыкам разорвать губы. Все её чувства обострились, и мир сжался до единственной цели: убить.

С глухим рыком Серана сорвалась с места. Новая волна льда сбила гаргулью с ног. Её крылья треснули, шкура покрылась инеем. Серана приземлилась сверху и вонзила когти в глазницы твари. Влажно хлюпнув, они покинули орбиты, обнажая магическое ядро внутри. Отчаянно визжа, гаргулья заметалась, пытаясь скинуть с себя Серану.

Тем временем Эйнир отступал, увлекая вторую гаргулью к колонне у входа в сад. Не портя меч о её каменную шкуру, он водил её кругами — то мелькал из-за укрытия, то делал ложный выпад.

Наконец, гаргулью это разъярило настолько, что она стукнула лапами о колонну и истошно взревела. В этот момент Эйнир рявкнул:

— Tiid Klo!

Мир остановился, а вместе с ним — обе гаргульи. Он шагнул вперёд, поднял меч обеими руками и вогнал его в широко распахнутую пасть чудовища.

Гаргулья Сераны замерла, уже готовая с разбега впечатать её в стену. Серана воспользовалась возможностью убраться с её дороги и позволить весу гаргульи обратиться против неё самой.

Раздался скрежет, вспышка, а следом — время возобновило свой ход. Гаргулья Эйнира пошатнулась, мотнула головой — и осела, разваливаясь на куски. Вторая же с грохотом влетела в стену. По её шее и груди мгновенно пошли трещины. В самую глубокую из них — прямо на глотке — Серана вонзила когти, и камень поддался. Один резкий рывок — и гаргулья рассыпалась у её ног.

Земля содрогнулась — Дюрневир тяжело опустился в сад. Его дыхание было рваным, по шее тянулся длинный ожог, светившийся тускло, как перегоревшая молния.

Валерика спикировала следом. Едва коснувшись земли, она схватила Эйнира за волосы одной рукой, другой — стиснула его горло. Она пошатывалась. Одна нога волочилась, будто вот-вот могла отделиться от тела.

Эйнир не рискнул сопротивляться. Лицо его почти не дрогнуло, но по щеке сбежала капля пота.

— Если пытаешься отправить меня в Обливион, дочка, — прохрипела Валерика, — то его я заберу с собой.

Серана не двинулась с места. С её когтей всё ещё капала кровь гаргульи, но облик её уже возвращался к человеческому — крылья исчезли, пальцы укоротились. Она сглотнула и произнесла голосом, звенящим, как морозный ветер:

— Ты правда думаешь, что я стану выбирать между вами? Что буду умолять? Ты ведь сама боишься этого куда больше, чем я.

Пальцы Валерики беспокойно пошевелились на шее Эйнира. Она долго вглядывалась в глаза дочери, а её дыхание становилось всё более неровным. Наконец она поморщилась, словно от боли, и горько выпалила:

— Нет ничего страшнее этого выбора. Верность себе или ему... — её голос дрогнул, и она постепенно вернулась в своё обычное тело. — Я не хочу… не могу заставить тебя тоже через него пройти.

Она обречённо оттолкнула Эйнира от себя. Тот поспешно отшатнулся и закашлялся, но не сказал ни слова — просто вернулся к Серане, потирая горло. Где-то позади скрежетнул зубами Дюрневир, не сводивший с происходящего глаз.

Загадки, которыми говорила с Сераной мать, постепенно стали складываться в ответ. Приговор, выбор, верность — всё это было вовсе не о них с Эйниром. Валерика обнажила собственную тайну — то, что руководило ею даже сильнее одержимости Молаг Балом. Это был Харкон.

— Ты защищаешь его… — выдохнула Серана. — Ты защищаешь отца от меня?

Валерика не стала отрицать. Только устало провела пальцами по переносице и опустилась на край ближайшей клумбы.

— Три долга разрывают меня, — глухо произнесла она. — Вера. Материнство. И то, что связывает меня с ним.

Серана уставилась на неё в ужасе.

Любовь. Видимо, этим мать считала свою больную, необъяснимую преданность Харкону. И от этого Серану тошнило. Лишь в песнях бардов любовь — это неуправляемая стихия. В реальности же все ищут одного: того, кто становится их свечой в ночи. Того, с кем можно быть собой, но нестерпимо хочется быть лучше. И любят его ровно до тех пор, пока он этого заслуживает.

— Я никогда не пойму, как можно оставаться верной чудовищу, — сквозь зубы сказала Серана.

Медленно подняв взгляд, Валерика безрадостно улыбнулась:

— Если это твоё чудовище — ты будешь верна до конца.

Серана вздохнула и отвернулась. Долго смотрела в тяжёлое небо, будто где-то за облаками могло быть объяснение — как так вышло, что от её семьи остались только горящие руины. Чем глубже она погружалась, тем больше терялась — и тем скорее сгорала сама.

— Союзница, что пытается усидеть между двумя сторонами, в итоге предаёт обе, — сдавленно заключила она. — И ждать от неё правды не стоило.

Она вновь посмотрела в глаза матери:

— Я заберу Свиток и уйду. Без твоего согласия. И, скорее всего, без прощания.

Валерика чуть склонилась — будто от неожиданного удара — и провела ладонью по лицу, смахивая то ли кровь, то ли боль. Жест был почти рассеянным, но Серана знала: внутри неё всё было натянуто до предела.

Эйнир инстинктивно перехватил меч покрепче, а Дюрневир расправил крылья. Никто не делал первого шага.

— Тогда бери, — ответила Валерика почти шёпотом. — И не оглядывайся.

***

Они остановились у края магического барьера, за которым столпились, как зеваки, заключённые души. В звенящей тишине даже слышен был шелест их вздохов.

Серана остановилась в полушаге позади Эйнира, оставив ему пространство для разговора с Дюрневиром, а себе — для размышлений.

Дракон обернулся на крепость — взгляд был долгий, почти трепетный, как прощание с местом, что, вопреки всему, стал ему домом.

— Я уже чувствую запах stinselok, [40] — сказал он, прикрыв глаза. — Ven, [41] скользящий по моей чешуе. Не томи меня дольше, Dovahkiin.

Эйнир обнажил меч. Поклонился — не низко, но достаточно, чтобы даже дракон понял: это был не жест победителя.

— Zinaal sent. Kogaan, Durnehviir. [42]

— Помни, — произнёс тот, — моя sil [43] достаточно сильна, чтобы обрести kopraan [44] в один последний раз. Призови меня в час нужды. Позволь перед забвением воспарить ещё раз в lok [45] — и мы сразимся напоследок, iisk wah iisk. [46]

Он медленно опустился на землю, бережно укладывая тело, в последний раз расправляя каждый мускул. Его голова склонилась, шея изогнулась. В стыке между двумя широкими пластинами чешуи Эйнир увидел тонкую бледную линию — точку, сулящую быструю и лёгкую смерть.

Эйнир положил ладонь на рукоять.

— Последний вопрос, — сказал он. — Ты уверен?

Дюрневир не открыл глаз, но голос его звучал ровно, почти торжественно:

— Тот, в ком течёт dovahsos, [47] не сомневается. Это мой урок тебе, Einir Nahraanven.

Меч не дрогнул в руке Эйнира, но он вдохнул глубже. Имя, данное ему Дюрневиром, дрожало в воздухе, как благословение и прощание одновременно.

Он опустил клинок. Быстро и точно.

Остриё вошло беззвучно. Тело дёрнулось, но Дюрневир не издал ни рыка. Его дыхание просто застыло в воздухе, словно застуженное.

Вытянул меч, Эйнир стёр с него кровь. В следующее мгновение из груди дракона хлынул свет — будто кто-то вынес пламя из недр горы. Лучи потянулись ввысь и скользнули к Эйниру, один за другим впиваясь в него.

Он закрыл глаза. В голове пронёсся вихрь воспоминаний Дюрневира — дни драконьих войн, голоса Идеальных Повелителей, дикие образы, порождённые скумой…

На его плечо легла рука Сераны и она шепнула:

— Ты в порядке?

Эйнир кивнул, но ответил с трудом:

— Отнимать души силой почему-то было проще.

— Дюрневир назвал тебя «Наранвен» — что это значит?

— Освободитель, — тихо ответил он.

[40] Небесная свобода.

[41] Ветер.

[42] Достойная сделка. Спасибо, Дюрневир.

[43] Душа.

[44] Тело.

[45] Небо.

[46] Клык к клыку.

[47] Кровь дракона.

XIV. Человек и зверь

Мы стоим в стороне от всех кланов! Наш дар настолько велик, что наша мощь почти ничем не ограничена. Наши тёмные силы делают из нас отличных хищников, отличных воинов. Живущие при солнечном свете дрожат от одного нашего имени! — девиз клана Куарра

Потайной двор замка Волкихар понемногу становился любимым местом Эйнира. Во второй раз он ступал сюда, как на остров покоя и порядка, где под совершенно обычным небом — пусть и затянутым туманом — можно было наконец вдохнуть обычный скайримский воздух.

Серана поднялась по лестнице следом, сжимая в руках Древний свиток. Она настолько отвыкла от света, что задержалась на последней ступени, крепко зажмурившись.

Стоило Эйниру оглядеться внимательнее, как от его облегчения не осталось и следа: вокруг была вытоптана трава, земля у цветника раскидана, на одном из кустов висел обрывок тёмной мантии.

— Они искали нас, — тихо сказал он. — Но не догадались, где вход.

— Пока не догадались, — угрюмо уточнила Серана. — Здесь больше не безопасно.

Он подошёл к дверям, ведущим в замок. Те висели на петлях, жалобно поскрипывая. Их выбили грубо — но щепки у порога уже замело пылью, а следы подошв в проходе были сухими, размытыми.

— Прошло несколько дней, — заключил Эйнир. — Наверное, они уже давно прочесали замок и больше не ждут нас.

Он обернулся к Серане:

— Значит, самое время искать Лук.

Она подошла ближе, устало потирая виски.

— Он может быть где угодно. У отца — десятки тайников. Обыскать каждый и остаться незамеченными… просто невозможно.

Эйнир прошёлся вдоль стены. В клумбе, среди обломков, кто-то из вампиров оставил грязный шлем. Эйнир поднял его, протёр тусклый метал — и вздрогнул.

Под его глазами лежали болезненные тени. Впалую, поросшую щетиной щеку окончательно обезображивало проклятое тавро. Это бледное уставшее лицо не могло принадлежать охотнику на вампиров. Из отражения на него смотрел скорее…

— …трэлл, — пробормотал Эйнир и продолжил уже громче: — Трэллы ведь передвигаются по всему замку. Наверняка, они слышат и видят больше, чем любой вампир, правда?

Серана нахмурилась, чуть подавшись вперёд:

— Ты хочешь… притвориться трэллом? Ты хоть представляешь, насколько это опасно? Даже если тебя не раскроют, с тобой могут… может случиться всё, что угодно.

— Значит, всё же есть шанс, что не раскроют? — хмыкнул он.

Серана со вздохом признала:

— Трэллы действительно почти невидимы для вампиров. То есть, они как… мебель, — она осеклась, опустив глаза. — Сейчас я понимаю, как отвратительно это звучит.

— Хоть и отвратительно, но это преимущество. День-другой — добуду зацепку и вернусь к тебе.

Она молчала долго, затем кивнула. Коснувшись двумя пальцами земли, подошла ближе и оставила немного грязи на его щеке.

— Двигайся медленно. Не стой прямо. Говори тихо и только по делу. Самое главное — не смотри никому в глаза. Пока будешь держаться этих правил, вряд ли кто станет к тебе присматриваться.

Она взяла его за подбородок и подтянула к себе, внимательно изучая его лицо. Не удержавшись, Эйнир скользнул взглядом ниже. От Сераны это не укрылось:

— Уже тренируешься? — прищурилась она.

— Ты сказала не смотреть в глаза. А про губы — ни слова.

— Куда бы ты ни таращился — это привлечёт внимание, — отрезала Серана. — Не давай им повода обратить на тебя внимание.

Она отпустила его подбородок и добавила уже мягче:

— И потом… тебя слишком легко узнать по глазам. Придётся немного их изменить.

— Надеюсь, не так, как ты “изменила” глаза гаргульи? — нахмурился Эйнир.

— С твоими буду аккуратнее, — усмехнулась она. — Всё же, они мне нравятся больше.

Она невесомо коснулась его лба и прошептала заклинание. Под веками на миг вспыхнуло неприятное жжение, которое Эйнир попытался прогнать, часто поморгав.

Когда оно прошло, Серана подала ему шлем. Отражение вперилось в него взглядом чужих тёмных глаз. Рядом с ними черты лица казались ещё резче, а оттенок кожи — более землистым.

— Иллюзия?

— Детский фокус. Продержится пару дней, — пожала плечами Серана. Затем добавила почти разочарованно: — Но теперь даже я тебя не сразу узнаю.

— Значит, фокус отличный, — похвалил он, легонько похлопав её по спине.

— Пока ты будешь искать Лук, я займусь барьером. Он не даёт ни войти, ни выйти, а значит кто-то поддерживает его изнутри, — Серана хмуро прикусила ноготь. — Не знаю, кто из прихвостней отца способен на такое, но это, должно быть, гениальный маг.

Эйнир поднял с земли сухую ветку и протянул ей:

— Набросаешь мне путь?

Начертив на земле схему, она подробно прошлась по важным помещениям: этаж трэллов, главный зал, покои глав клана. Эйнир рассматривал рисунок, пока тот не отпечатался на внутренней стороне век.

— Скоро стемнеет, — сказала Серана, подняв глаза к небу. — Вампиры проснутся и стекутся в главный зал на трапезу. Обычно часть трэллов ведут к столу, а оставшихся загоняют в клетки на сон. Если сможешь попасть к последним — с рассветом тебя выпустят на работу в замок.

— Понял. Если что-то пойдёт не так — возвращаемся сюда, в сад. Береги себя.

Серана кивнула, уже отворачиваясь. Эйнир поймал её за талию и развернул назад к себе.

— А меня ты отпустишь без напутствия?

— Если умрёшь — убью, — тихо сказала она, положив руки ему на плечи.

Он медленно запустил ладонь в её волосы и наклонился ближе.

— Убедила. Придётся выжить.

Эйнир попытался быть нежным, но тревожная жадность одержала верх. Его губы пытались запомнить каждый миллиметр губ Сераны. Она обвила его шею и ответила так, будто его могли в любой момент у неё отобрать.

Всего несколько секунд — и они отстранились друг от друга.

Эйнир покинул двор первым. Не оборачивался — чтобы не дать себе повода повернуть назад. Сердце глухо билось о рёбра, но пока Серана смотрела ему вслед, шаг его был твёрдым.

Он вернулся в замок тем же путём, которым они когда-то сбежали. В помещении, куда отправлялись мёртвые трэллы, Эйнир, едва сдерживая тошноту, взобрался на смрадную груду и снял с одного из свежих тел одежду. Грубая мешковина, влажная от чужой крови, коснулась кожи — и его словно опустили под воду.

Происходящее стало напоминать сон: он будто заперся в чужом теле и шагал в чужую жизнь. Это странное оцепенение даже немного успокаивало.

Он прошёл мимо Хрустальной комнаты, будто не его здесь били молнией, пока не обуглился мозг. Поднялся по лестнице на звук голосов, будто не его любой из говоривших мог в мгновение ока добавить к гниющей куче в подвале. Решительно направился в сторону крыла трэллов, будто не ему навстречу…

Эйнир резко пришёл в себя. Навстречу шли двое вампиров.

— Всё сложилось бы иначе, если бы дело поручили Хоркеру, — мрачно сказал один.

— Он что, чудотворец? С тем, что смертный ослеп, ничего не поделаешь.

— Если бы вместо погони за Сераной Хоркер занялся Жрецом, он мог бы вовремя его отбить. Ты ведь видел, в каком состоянии Стража Рассвета?

Эйнир поспешно опустил голову и, ссутулившись, отошёл к стене. Вампиры не удостоили его даже взглядом.

— Теперь остаётся ждать, пока Харкон остынет, — раздражённо выдохнул второй. — Может, потом нас отправят в Сиродил.

— Я бы скорее станцевал на крыше замка в полдень, сняв штаны, чем вернулся в эту клоаку.

— Так ему и скажешь.

Даже когда их шаги стихли, Эйнир остался стоять на месте. Ясно было одно: речь шла о Дексионе Ивике. Тот предупреждал, что чтение Свитков почти всегда заканчивается слепотой. Но, увидев его живым и невредимым в последний раз, Эйнир надеялся на чудо. Видимо, напрасно.

Он выругался про себя и отогнал лишние мысли. Сейчас было о чём волноваться и без Жреца.

Двигаясь дальше, он отмечал в уме полезные детали: тёмные альковы, где можно спрятаться; окна, из которых, в случае чего, можно прыгнуть — и не на скалы, а в воду. Добравшись до двери в крыло трэллов, он прислонился ухом к дереву. Оттуда доносилось приглушённое ворчание:

— …теперь я должен один за всем уследить? Клан — полуголодный, а проклятый фокусник переводит столько мяса...

Следом протяжно заскрипел металл, потом что-то звякнуло.

— Пошевеливайтесь! — рявкнул тот же голос. Шум стал ближе и громче.

Эйнир отпрянул и отступил в тень ближайшей ниши в стене. Дверь распахнулась. В коридор вышел долговязый вампир-норд. За ним шла цепочка трэллов — одинаково медлительных, сгорбленных, с опущенными глазами.

Вампир, как назло, повернул в его сторону. Каждый шаг приближал его к нише. Эйнир вжался в стену, задержал дыхание. Сердце билось так сильно, что казалось, его можно было обнаружить по одному только звуку.

Вампир чуть замедлился. Его ноздри дрогнули.

«Кровь! — спохватился Эйнир. — Я весь в чужой крови. Если он её учует…»

Вампир развернулся. Спиной. И повёл трэллов дальше, в сторону главного зала.

Эйнир выдохнул сквозь зубы. Один из замыкающих трэллов повернул голову, и встретился с ним взглядом.

В его глазах не было ни удивления, ни сочувствия. Он смотрел и прямо на Эйнира, и сквозь него — как на очередную тень в коридоре. Задержавшись на его лице лишь на миг, он снова опустил глаза.

Эйнир прислонился лбом к холодному камню. Сердце никак не желало спуститься из горла на своё законное место.

«Отлично начал, — с раздражением подумал он. — Прошёл один коридор — и уже на пороге сердечного приступа».

Он заставил себя выровнять дыхание и вернулся к двери. Едва приоткрыв её, он сразу отпрянул: из щели ударила волна вони, такая густая, что в глазах защипало. Пахло нечистотами, потом и гниющими овощами.

Пересилив себя, он осторожно шагнул внутрь и огляделся. В просторной комнате без окон стояло несколько клеток. В каждой — по трое-четверо: мужчины, женщины, дети. Все они были похожи на призраков, и лицо каждого было отмечено тем же клеймом, что и у него. Появление чужака им было безразлично: они ели руками из деревянных мисок что-то кашеобразное, не поднимая глаз.

Эйниру пришлось признаться себе, что первым на него накатило глубокое отвращение. Не к людям — к тому, что от них осталось. К вампирам, выстроившим систему, превращающую их в одичавших загнанных животных. И к себе — за это брезгливое малодушие.

Он медленно подошёл ближе, стараясь не смотреть по сторонам. Замки на клетках были тяжёлыми и надежными. Пробраться внутрь было невозможно.

Один из трэллов всё же приковал к себе его взгляд: мальчик лет восьми сидел, прижав колени к подбородку, и жевал, уронив лицо в миску. Он был настолько тощим, что казался прозрачным. Клеймо на его щеке было нечётким — наверняка, оно уже долго росло вместе с ним.

Значит, пока Стража Рассвета слоняется по пещерам и устраивает между собой распри, дети растут в клетках, как скот. И никому нет до них дела. От этой мысли у Эйнира до скрипа сжались челюсти.

Вдруг совсем рядом что-то резко ударило по прутьям, заставив его дёрнуться. Из клетки выглянула каджитка с тусклой, облезлой шерстью и хрипло бросила:

— Новенький?

Он настороженно кивнул. На него уставились ещё несколько трэллов.

— Где тебя держали раньше?

— В другом… крыле, — пробормотал он, изобразив робость.

Каджитка понизила голос почти до шёпота:

— В северном? У Талимара?

Имя ничего ему не говорило, но Эйнир машинально ответил:

— Да.

Его ответ повис в воздухе. Он сразу пожалел, что солгал — теперь его разглядывали с куда большим вниманием.

Каджитка прищурилась, но лишь заметила:

— Обычно он отпускает только по частям. — И, будто потеряв к нему интерес, отступила в глубину клетки.

Не придумав ничего лучше, Эйнир опустился на пол. Даже это было разумнее, чем бродить по замку, пока весь клан на ногах.

Тишину нарушало только чьё-то свистящее дыхание. Ни у кого из трэллов не было сил на разговоры, а у многих — даже на сон. Они смотрели ровно перед собой невидящим взглядом, словно мёртвые, которых не удосужились похоронить. Эйнир насчитал двоих стариков, четверых детей, девять мужчин и двенадцать женщин. Одна из них — кудрявая бретонка, казалось, была уже на сносях: огромный живот вздымался под мешковиной в такт дыханию.

Позади хлопнула дверь. Тяжело ступая, в загон вернулся тот самый долговязый вампир. Лицо его тоже было вытянутым, напоминающим лошадиное. Он не сразу заметил Эйнира у решётки, но, разглядев, нахмурился и прогремел:

— А ты у нас откуда?

Подойдя ближе, он грубо схватил Эйнира за предплечье, дёрнул вверх и прищурился. Каждый мускул сводило почти до судороги, пока вампир в упор рассматривал его, человека, за чьей головой охотился весь клан. Наконец, вампир заключил:

— Не узнаю. Ни рожи, ни запаха.

Эйнир мысленно пообещал себе расцеловать Серану за иллюзию и выдал вампиру сложившуюся легенду:

— Я из северного крыла.

Раргал шумно втянул воздух и поморщился.

— Северного, говоришь? А пахнешь так, будто вылез из задницы мамонта. Почему перевели без моего ведома?

Эйнир выдержал паузу — короткую, как положено запуганному трэллу, — и пробормотал:

— Простите, господин. Это Талимар…

— Чтоб у него бивень во лбу вырос! — прорычал вампир. — Куда я должен девать его недобитков? Посадить себе на голову?

Он бросил взгляд на клетки, рванул ключ с пояса и с лязгом отомкнул дверцу самой узкой — той, где сидела беременная женщина.

— Внутрь, — скомандовал он.

Эйнир молча наклонился и вошёл. Женщина с усилием сдвинулась в сторону, освобождая ему место. Дверь за спиной шумно захлопнулась, и Раргал удалился, продолжая бурчать себе под нос угрозы и проклятья.

Несколько мгновений бретонка разглядывала Эйнира исподлобья. Он подтянул ноги, стараясь оставить ей как можно больше пространства. Её взгляд от этого не смягчился.

— Давай договоримся, — вдруг прошипела она. — Ты не будешь делать глупостей, а я не задушу тебе во сне.

— Каких глупостей? — растерялся он.

Она склонила голову набок и мрачно взглянула на свой живот. Когда до Эйнира дошло, он так резко дёрнулся назад, что ударился затылком о решётку.

— Даже в мыслях не было! — выпалил он. — Клянусь, тебе не нужно меня бояться.

— Думаешь, я это из страха говорю? — издевательски ответила она, но, немного помолчав, представилась: — Я Фаралин.

— Я… — он замешкался всего на долю секунды. — Йорек.

— А ты не слишком похож на человека, побывавшего в лапах редгарда.

Да, ему стоило догадаться самому: «Талимар» — действительно редгардское имя.

— А чего не хватает? — спросил он.

— Вот именно, что всё на месте: руки, ноги, глаза, язык. И даже силы на болтовню.

Трэллы оказались куда наблюдательнее вампиров. Значит, даже среди них нельзя было терять бдительность ни на миг. Эйнир поспешил перевести тему, пусть и без особого такта:

— Ты и сама удивительно бодра, для своего… положения.

Фаралин кисло усмехнулась:

— За брюхатым скотом всегда лучше уход. Голодом не морят, почти не бьют, пускают в купальни через день. Даже отдельная клетка… была. Здоровый младенец ведь будет вкуснее.

Её будничный тон ошарашил его. Он переводил взгляд с лица Фаралин на её живот и обратно, не веря своим ушам.

Какая бы судьба ни ждала этого ребёнка — сразу попасть на вампирский стол, или расти трэллом — судьба Фаралин пугала Эйнира не меньше. Он не хотел думать, как она вообще попала в такую ситуацию — знал только, что не пожелал бы этого даже самому злейшему врагу.

Что если, сняв барьер, они с Сераной смогли бы вывести отсюда людей? В гробу он видел этот Лук. За ним всегда можно вернуться, но вот у трэллов, у детей, у Фаралин — второго шанса могло не быть.

Она следила за ним, приподняв бровь.

— Как долго ты пробыл в северном крыле, Йорек?

— Тяжело было уследить за временем… — выдавил он.

Фаралин смотрела на него не моргая. Раскусила. Без сомнений. Поглаживая живот, она спокойно сказала:

— Будь сегодня твоя первая ночь здесь, я дала бы тебе такой совет: не будь размазнёй. Не принимай ничего близко к сердцу, или хотя бы не показывай этого. Здесь каждый сам за себя.

Эйнир с трудом сглотнул.

— Это был бы неплохой совет. Для новичка.

Она хмыкнула, отвернулась и легла набок. Он знал, что завтра ему как никогда нужен был ясный ум, и тоже попытался уснуть. Возможно, он даже сумел бы справиться с неудобством, смрадом, холодом. Но не с липким ужасом, сковывающим каждую мышцу.

Фаралин была права. Эйнир не мог позволить себе поддаваться эмоциям. Холодный рассудок подсказывал: Лук должен был остаться в приоритете, ведь от него зависело куда больше жизней. В том числе — жизнь Сераны.

Наверняка, сейчас она кралась где-то по одному из коридоров над его головой. Хотелось верить, что её путь оказался легче, но в этот раз преимущество было скорее на стороне Эйнира. Извращённое, парадоксальное преимущество — маска безликого раба. Серану же можно было узнать с одного лишь взгляда — по походке, или по шлейфу запаха, который ни с чем не спутаешь.

Он почти убедил себя, что чувствует его и сейчас. Плечи сами собой расслабились, а стены зловонной клетки будто чуть отступили. На ум стали идти всякие мелочи: как порхают её пальцы, когда она заплетает пряди у лица в тонкие косы; как она, заскучав в дороге, напевает под нос старинные баллады, а поймав себя на этом, резко замолкает; как, даже сидя в сырой пещере у костра, по-королевски держит спину.

Он старательно перебирал эти мысли в голове, как чётки. Цеплялся за каждую, будто только они могли защитить его от того, чтобы поддаться этому месту и превратиться из человека в зверя.

***

Серана пряталась под потолком главного зала и мысленно проклинала давно почившего зодчего за то, что не сделал балки шире. Она лежала на животе, вцепившись руками в шероховатую поверхность, скрестив ноги и стараясь не шевелиться.

Зал пока был почти пуст. Прямо под ней Салония Кейлия, бывшая фрейлина Валерики, сплетничала с двумя незнакомыми вампирами о враждебном клане Куарра:

— Если у патриарха и правда появится гарем, и каждый клан пришлёт по фаворитке, Куарра обрастут союзниками со всей Империи, — процедила она.

— Нам ведь тоже пришло приглашение?

— Пришло. Но отправить некого. Вампир низкого происхождения их оскорбит, а из высшего… — она фальшиво рассмеялась. — Кого прислать, Серану?

Вампиры угодливо захихикали. Серана невольно скривилась от напоминания, какой была бы её жизнь при дворе — судьба бесправного товара на рынке власти. В чём-то она казалась ей даже хуже настоящей.

— Дочь Вингальмо подошла бы, — тоскливо заметила одна, — но теперь…

Они синхронно вздохнули и немного посидели в тишине.

— Всё уладится, когда лорд назначит нового советника, — наконец произнесла другая.

Салония цокнула языком:

— Я бы на это не надеялась. Прошло уже больше недели, а он только и думает, что о дочурке и её питомце.

Серана замерла. Выходит, здесь время шло иначе, чем в Каирне Душ.

— Но ведь это важно, — несмело возразила собеседница. — Если он тоже часть пророчества…

— Без Жреца и Свитка всё равно не узнать — какая часть, — перебила Салония. — Лук в замке, а Серана и Драконорождённый — нет. Мы победили.

С неприятной мыслью, что Харкону теперь открыт козырь Эйнира, Серана уже успела свыкнуться. А вот слова о пророчестве её озадачили. Это скрыла от неё Валерика? Серане казалось, что Эйнир вызывал у матери сугубо научный интерес, но если его имя было вписано в пророчество, то всё вставало с ног на голову…

Когда зал пополнился ещё дюжиной вампиров, в восточной арке появился Раргал в сопровождении трэллов. Серана с облегчением отметила, что Эйнира среди них не было. Они рассредоточились по комнате так, чтобы каждый мог легко до них дотянуться, но вампиры не двинулись, пока на пороге не появился Харкон.

Серана впилась взглядом в его усталое лицо с лихорадочно горящими глазами. Лицо вампира, втянутого в изнуряющий круговорот мыслей — то же, что она видела иногда в своём отражении. Он выглядел хуже, чем в их последнюю встречу, но это не вызвало в ней ни злорадства, ни жалости. Она знала, что Харкон стал опаснее, чем когда-либо.

Опустившись в кресло, он жестом разрешил начать трапезу. Вампиры склонились к шеям и запястьям трэллов. Кто-то стонал от боли, другие не издавали ни звука. Серане хотелось отвернуться, но она вынудила себя продолжать наблюдение, выискивая среди вампиров того, кто мог приложить руку к барьеру.

За столами было меньше придворных, чем она помнила. Большинство лиц были ей знакомы. Среди старых приближённых Харкона не хватало только Вингальмо и Ортьольфа.

— Милорд, — обратился к Харкону Гаран Марети, — если позволите, я бы хотел предложить иной план экспедиций на континент. Возможно, вы сочтёте его чуть менее… расточительным.

— Ты подвергаешь сомнению мои приказы, Марети? — сверкнул клыками Харкон.

— Никак нет, милорд. Я лишь обдумывал распределение наших ресурсов … Некоторые из ваших подданных вынуждены справляться в одиночку с задачами, требующими больше рук.

— Они жалуются?

— Просят помощи, милорд, — мягко уточнил Гаран. — К примеру, Раргал следит сразу за тремя сменами трэллов. И многих теряет из-за работы Талимара Ярима. Такими темпами нас ждёт нехватка пищи.

Это имя было Серане незнакомо. Она вновь оглядела присутствующих, гадая, кому из них оно принадлежало. Харкон тяжело вздохнул, подперев лоб рукой:

— Пускай Садри снабдит Раргала тем, что поможет дольше удерживать людей в живых.

— К слову, он тоже несколько измотан требованиями Талимара, милорд...

— Довольно, Гаран! — взорвался Харкон. — Для замка нет защиты надёжнее, и это не обсуждается. Если Садри считает ниже своего достоинства вносить свою лепту — пусть доложит мне об этом лично.

— Я всё улажу, милорд, — покорно склонил голову Марети и вернулся к еде.

У Сераны стало только больше вопросов, но одно ей было ясно: Феран Садри связан с барьером, а значит, пока он восседал за столом — стоило наведаться в его мастерскую. Она бросила последний, пронзающий льдом взгляд на отца, задержала дыхание и растворилась в воздухе стайкой летучих мышей.

XV. Смола и зола

Я стараюсь держать стадо на все вкусы. Ну, кто что любит. Кое-кто приходит по своей воле, но это редко. Почти всех приходится убеждать. — Раргал Хозяин Трэллов

Ещё будучи смертной девочкой, Серана часто бывала в мастерской Ферана Садри. Тогда он сам едва вышел из мальчишеского возраста, но уже считался способным алхимиком. Мать отправляла её к нему учиться основам, прежде чем допустить к собственной, более тонкой работе. Сперва Серану невозможно было загнать в лабораторию, а после — выгнать. Она лезла под руку, задавала тысячу вопросов, то и дело роняла колбы, но Феран всегда оставался с ней терпелив.

Лишь однажды он повысил голос: когда Серана по глупости пролила на себя эктоплазму. Жидкость разъела юбку, чулки и кожу, оставив на колене шрам в форме звезды — красовавшийся там до сих пор. Феран тогда лечил её сам, и, дрожащим голосом, умолял не рассказывать родителям.

Теперь она стояла в той же комнате — и, пожалуй, была здесь единственным элементом, в котором хоть что-то изменилось. Оборудование Ферана, уже много веков как устаревшее, оставалось на своих местах; на столах царил тот же хаос, а на стеллажах с ингредиентами — напротив, идеальный порядок. Каждая баночка была скрупулёзно помечена этикеткой — Серана узнала почерк с первого взгляда.

Оставив дверь чуть приоткрытой, чтобы вовремя услышать приближение шагов, она прошла вглубь лаборатории. Набор ингредиентов на главном столе удивил её: яйцо оригмы соседствовало с чешуйчаткой, двемерское масло — с плодами алоказии. Для столь консервативного алхимика это были странные сочетания. Серана никак не могла определить, что он рассчитывал получить — то ли яд, то ли зелье выносливости.

На соседнем столе лежал раскрытый журнал. По страницам тянулись формулы, а рядом — таблица с пометками:

«О–53: слишком сильный эффект. Испытуемый умер от шока. Т. недоволен.

О–54: ускоренная истощаемость. Противопоказан женщинам любой расы.

О–55: стабильный эффект до пяти часов. Испытуемый остаётся в сознании — протестировать на каджитах.»

Грязные коготки вины впились в её грудь. Когда-то она и сама спокойно писала такие строки. Жалеть трэллов тогда казалось таким же нелепым, как жалеть весы или ступку. Если их коротким, бесцельным жизням всё равно было суждено оборваться — не было ли даже милосерднее сперва извлечь из них пользу?

Серана до крови прикусила щёку. Пусть теперь у неё открылись глаза — но что это меняло для сотен тех, кого погубило её прежнее «милосердие»? Для людей без числа, без имён, без лиц. Для тех, кто мог бы умереть в бою, или в объятиях близких, но оказался куском мяса на её столе — алхимическом или обеденном.

Она пролистала ещё несколько страниц, пока на последней не наткнулась на нацарапанную в спешке памятку: «Тирдас: навестить перед сном Лорда и Талимара Ярима».

Пока в Каирне Душ прошло четыре дня, здесь миновало больше восьми, а значит, Тирдас мог либо уже заканчиваться, либо наступить завтра. Узнать можно было только одним способом: подкараулить Садри у покоев Харкона и, если повезёт, проследить, где он найдёт этого Талимара.

Уже на пороге Серана замешкалась. Больше всего ей сейчас хотелось разрушить лабораторию и похоронить под горящими обломками всю работу Ферана. Какую бы цель он ни преследовал, жертв стало бы меньше. А Харкон...

Она представила его перекошенное яростью лицо. Как он одним движением обезглавливает алхимика, а затем, похолодев, понимает, что вина была вовсе не на нём. Что в стенах, где он мнит себя богом, притаилась тень и она уже дышит ему в спину.

Да, вот чего ей хотелось бы больше всего. Но Серана уже привыкла: всё, чего она по-настоящему хотела, всегда было на дюйм дальше, чем она могла дотянуться. Почти всё. И ради того, что уже было в её руках, она должна была стиснуть клыки и уйти. Без следа.

Тьма коридора поглотила её прежде, чем в его начале послышались шаги Ронтила, ученика Ферана Садри. Серана бесшумно проскользнула к лестнице на верхний этаж.

До рассвета оставалось ещё много времени — и провести его нужно было в укрытии, где не появятся ни отец, ни придворные, ни трэллы. Серана быстро кралась мимо спален и кабинетов, пока не оказалась напротив покоев Валерики.

Она остановилась и, не удержавшись, обвела пальцем узор на тёмном дереве — так же, как делала в детстве, когда не решалась войти. Когда знала: в лучшем случае мать отвлечётся лишь на секунду, чтобы подать руку для поцелуя; в худшем — сорвёт на ней злость, после очередной ссоры с Харконом.

Да, это было не худшее укрытие. Наверняка, отец избегал всего, что напоминало о жене, как солнца.

Серана тихо приоткрыла дверь и вгляделась в темноту.

В воздухе лениво кружились пылинки. Здесь пахло розами — ещё гуще, чем где-либо в замке. Через узкую щель она разглядела широкий гроб Валерики и алтарь Молаг Бала в углу. Вместо свеч его украшали теперь только ветхие огарки.

Слева вдруг что-то грохнуло. Соседняя дверь распахнулась настежь. Серана мгновенно скользнула в покои, заперла засов и затаилась.

Кто-то прошёл мимо, беззаботно посвистывая. У двери он не сбавил шага.

Когда в коридоре снова воцарилась тишина, Серана выдохнула и обернулась.

У противоположной стены горела золотом пара раскосых глаз.

Пространство сжалось, выбив из груди воздух и подталкивая: «Бей первой!». Её рука скользнула к ножнам, но застыла на рукояти, когда вокруг глаз напротив проступили знакомые черты. Вздёрнутые брови, острые скулы, аккуратная рыжая бородка.

Гаран Марети стоял перед письменным столом Валерики, запустив ладони в ящик. Он будто врос в пол, но взгляд метался между ней и дверью. Медленно вытащив руки, он поклонился:

— Леди Серана. — Его голос звучал почти невозмутимо. — Вы бесспорно умеете удивлять.

— А вы — появляться там, где вас быть не должно, — сухо ответила она. — Отец знает, что вы наведываетесь в покои его жены?

— Я полагал, что достаточно скрытен, однако вас мне не превзойти. Мы перевернули весь замок — но вы будто провалились сквозь землю.

Серана стала понемногу подходить ближе, не сводя с него глаз.

— Буду честна: я не хочу убивать вас.

— А я не хочу давать вам повод. Даже посмею предположить, что я полезнее для вас живым.

Серана раскрыла ладонь, и над ней возник маленький шар света. Она подтолкнула его в сторону собеседника, чтобы яснее видеть его лицо. Он отступил от стола на пару шагов и, выдвинув стул, жестом пригласил её присесть. Проигнорировав предложение, Серана сказала:

— Довольно, Гаран, — это прозвучало так похоже на Харкона, что они оба вздрогнули. Она кашлянула и добавила капельку мягче: — Я устала от загадок. Говорите прямо, что у вас на уме.

Он вздохнул и опустился на стул сам.

— Не знаю, как вы снова оказались здесь, но это… многое меняет. — Он задумчиво приложил сложенные ладони к подбородку. — Пожалуй, в лучшую сторону. Да, мы можем помочь друг другу...

Серана обошла его и заглянула в оставленный открытым ящик стола. В нём таилось несколько блокнотов, карта Скайрима, камень душ, зеркальце и усыпанные бриллиантами серьги. Она задумалась на секунду, затем положила их в карман. Гаран удивлённо заморгал.

— Что вы здесь искали? — спросила она.

— Способ остановить вашего отца, — просто сознался он. — С недавних пор я не вижу для клана иного спасения.

Серана вновь встала перед ним и сложила руки на груди:

— Вы? Его преданный советник?

— Никто не чувствует приближение извержения раньше того, кто стоит у жерла вулкана, — с горечью сказал он и опустил глаза. — Лорд Харкон стал безразличен к подданным. Опрометчив, слеп, рассеян. Да, его всё ещё боятся, но уже перестают уважать. Тот вампир, кому я поклялся однажды в верности, хотел бы, чтобы я защитил клан от безумца, занявшего его место.

— Он потерял рассудок уже очень давно, но всё это время ты оставался его верным псом, — прохладно заметила Серана.

— Прежде мы не гибли на отчаянных, беспорядочных вылазках, оставив замок пустовать. Мы не впускали в самое сердце нашего дома чужаков, лишающих нас покоя. Мы не стояли на пороге голода, в конце концов.

— Этот чужак… Талимар Ярим, верно? — догадалась она. Брови Марети поползли вверх, но он сразу же кивнул. — Кто он?

— Наёмник из клана Гарлуфи. Он возвёл барьер над замком и питает его своим варварским колдовством. Мы едва знакомы — он не покидает покоев ни днём ни ночью, и не впускает никого, кроме трэллов. Причём в немалых количествах…

— Неужели гость прожорлив?

Гарана шутка ничуть не позабавила.

— Гарлуфи получают ману из боли. Представьте себе, сколько её требуется, чтобы дни напролёт защищать целый остров.

Слова Гарана с щелчком встали на место недостающего фрагмента этой головоломки. Работа Ферана Садри обрела зловещий смысл: несмертельные яды с яркими, болезненными эффектами. Трэллов заставляли страдать, как можно дольше откладывая смерть. Это можно было бы назвать звериной жестокостью, если бы за ней не стоял холодный каркас отлаженной системы.

— Я положу этому конец, — прошипела Серана.

— Если примете мою помощь, — склонил голову Гаран, — я буду в вашем распоряжении.

***

Сплюнув очередной ком копоти, угодивший в рот, Эйнир на секунду отложил скребок. Кровь нехотя зашевелилась в затёкших руках — те с каждой минутой слушались всё хуже. Он скривился, глядя на свои пальцы: помимо сажи, на них осталось что-то склизкое, с запахом подгнившей шерсти.

С вершины второй стремянки доносилось едва слышное бормотание. Пьетур, один из трэллов, вместе с Эйниром счищал сырой налёт с прохудившегося потолка кузницы — и без умолку болтал сам с собой. Внизу стояли ещё двое: орк Гулграш и альтмерский мальчик Илерис. Они мешали в большом тазу горячую смесь из жирной смолы, извести и золы, которой предстояло замазывать бреши.

— Много отдыхаешь, — заметил Пьетур. В голосе его не было упрёка — напротив, почти забота. — Если они увидят, больше не будешь таким свежим и румяным.

Только по меркам трэллов Эйнира можно было назвать свежим. После ночи в холодной клетке у него ныла каждая косточка, а от голода кружилась голова. Он чувствовал себя, как злокрыс, попавший под телегу — и был уверен, что выглядит соответствующе.

— Я слышал, днём тебя отправят чистить купальни. Там будет работа полегче. А если будешь усерден, могут даже покормить, — заверил его Пьетур и продолжил нашёптывать что-то сам себе.

Эйнир молча вернулся к работе. Быть может, в купальнях ему попадётся компания, от которой можно добиться хоть какой-то пользы? Пьетура было бы, пожалуй, нетрудно разговорить, но с головой у него явно было не всё в порядке. О Гулграше Эйнира предупредили утром — у того не было языка. А Илериса он втягивать не хотел вовсе. Почему-то даже смотреть ему в глаза было тяжело.

Внезапно стремянка накренилась. Потолок чуть отпрыгнул, а пол — напротив, подплыл ближе. Эйнир инстинктивно отшатнулся в противоположную сторону, и, на мгновение зависнув в воздухе, стремянка с грохотом вернулась на своё место.

— Прости! — пискнул снизу Илерис.

Его жёлтые глаза едва не вылезали из орбит. На худеньком плече лежал огромный мешок извести, которым он и задел стремянку. Если бы Эйнир поднял такой в свои двенадцать лет, ему бы уже подливали мёд в Совнгарде.

— В следующий раз толкай посильнее, — сказал он. — Другого шанса выспаться у меня может не быть.

Илерис удивлённо приоткрыл рот, а потом робко хихикнул. Пьетур вдруг тихо обратился к нему:

— Ты едва не убил старшего товарища. Разве это повод для смеха?

Улыбка мгновенно слетела с губ Илериса. Пьетур смотрел на него с ласковым укором. Затем спустился на пару ступеней — и с размаху ударил его железным долотом по лицу.

Мальчик дёрнулся, выронив мешок. Без единого звука, он осел на корточки и прижал трясущиеся ладони ко лбу. По его пальцам мгновенно побежала кровь. Гулграш оторвал от рукава туники кусочек ткани, подал ему и сразу вернулся к тазу, лишь коротко покосившись на Пьетура.

Прежде чем понял, что делает, Эйнир уже держал того за воротник. Пьетур выронил долото и вцепился одной рукой в стремянку, а другой — в запястье Эйнира, чтобы не упасть.

— Это что сейчас было? — прошипел Эйнир.

Пьетур смотрел на него с искренним, почти детским недоумением:

— Я защитил брата-норда, только и всего, — пролепетал он. — Ты ведь новенький. Я должен жалеть тебя...

Эйнир медленно втянул воздух, стараясь остудить бурлившую у висков кровь. Последнее, что ему сейчас было нужно — это привлечь к себе внимание глупой дракой. Он глянул вниз: у Илериса уже почти остановилось кровотечение. Глаза мальчика метались между их лицами, испуганно, как у зверька, которого вот-вот добьют.

— Надеюсь, тебя тоже есть кому пожалеть, — сквозь зубы сказал Эйнир и отпустил Пьетура.

Они продолжили заделывать течь. Гулграш и Илерис подавали им смоляную замазку, а они быстро втирали её, пока та не остыла. На пальцах один за другим расцветали ожоги от её горячих капель.

Ещё некоторое время Пьетур причитал себе под нос, с рвением орудуя совком. Потом вдруг замолчал и повернулся к Эйниру.

— Ты рассердился, потому что измотан, брат? — его голос снова был безмятежен. — Но, знаешь, это ещё не самая поганая работа. Тебя могли отправить собирать останки в главном зале. Или на псарню. Или, как нас, прибирать собор после этих жутких церемоний…

Эйнир не подал виду, что это слово зажгло в его голове фитилёк. Взяв у Гулграша свежую порцию замазки, он равнодушно бросил:

— А что в этом сложного?

— О, в соборе всегда ужасно страшно. Молаг Бал рядом — следит за каждым движением. — Пьетур заговорщицки понизил голос: — А теперь лорд Харкон стал запираться там и приносить ему жертвы. Я слышал, он насылает проклятие на свою дочку.

«Вот оно, — подумал Эйнир. — С этим уже можно работать».

Однако радоваться было рано. Днём его собирались отправить на работу в купальни — а значит, о соборе можно было забыть. На схеме Сераны вход туда находился между главным залом и покоями Харкона, где стражи, наверняка, больше, чем где-либо в замке. Проникнуть незамеченным — не вариант.

Другое дело — попасть в ряды трэллов-уборщиков. Эйнир скосил взгляд на Пьетура, и к нему закралась идея, от которой он сам же покрылся мурашками.

Кого удивит несчастный случай, когда трэлл стоит на шаткой стремянке? В глубине души Эйнир посчитал поступок Пьетура мрачным утешением — теперь у него даже не дрогнет рука.

В нос опять ударил запах костра, затушенного болотной водой: Гулграш протягивал ему зловонный черпак с замазкой. Эйнир встал на ступень ниже, согнулся и протянул к нему руку. Затем выдохнул, сделал вид, будто нога потеряла опору и резко дёрнулся вбок, толкнув орка плечом.

Качнувшись, Гулграш всё же сохранил равновесие, а вот черпак вылетел из его рук. Горячая смесь плеснула на ногу Пьетура. Тот замычал от боли и отшатнулся, потянув за собой стремянку.

Она заскрипела и поехала вбок, ударившись о стену. Он рухнул тяжело, с глухим стуком, словно мешок угля, — и вскрикнул только тогда, когда попытался подняться. Его левая рука неестественно выгнулась, а на плече выступил острый бугорок.

— Тупое зелёное отродье! — взахлёб зашептал он. — Криворукий ублюдок! Они отправят меня к нему… Нет! Я не сломал. Ничего не сломал…

Гулграш опасливо оглянулся на открытую дверь и кинулся поднимать стремянку, а Илерис — собирать пролитую замазку. К Пьетуру никто не подошёл — видимо, жалость у трэллов не поощрялась. Спрыгнув на пол, Эйнир стал помогать Илерису.

Пьетур отполз к стене и время от времени поскуливал, когда затевал очередную попытку вправить плечо. Гулграш занял его место на стремянке, а Илерису пришлось бегать с черпаком между ними. За работой, Эйнир то и дело ловил на себе их взгляды, но, даже если они догадывались, что с Пьетуром произошла вовсе не случайность, кажется, это их ничуть не расстроило.

К возвращению Раргала работа была выполнена. Он вошёл в кузницу, ковыряясь меж клыков соломинкой, и сперва довольно оглядел потолок, а потом — перевёл взгляд на Пьетура. Тот поспешил встать рядом с остальными.

— Я не давал тебе позволения усаживать задницу, когда вздумается, — прогремел вампир, угрожающе нависнув над ним.

— Я работал, господин, честно работал, как все... — залепетал Пьетур. — Только упал, но это пустяки.

Раргал подошёл к нему вплотную и посмотрел на вывихнутое плечо. Затем одним рывком вправил его назад.

Пьетур засунул кулак себе в рот, чтобы заглушить вопль, но от него всё равно стыла кровь в жилах. Раргал вцепился в его тунику и встряхнул, брызжа слюной:

— Теперь ты непригоден! Знаешь, куда отправляются бесполезные куски мяса? Знаешь?!

Эйнир сохранял на лице ту же каменную маску, что и Гулграш, но краем глаза заметил, как на губах Илериса на миг расцвела злорадная улыбка — и от этого ему стало не по себе.

— Я не виноват, господин! — зарыдал Пьетур. — Меня толкнули!

— Кто? — взревел Раргал.

Пьетур вперил налитые кровью глаза прямо в Эйнира. Тот напрягся, но не отвёл взгляда: если и предстояло поставить слово против слова, он знал, чьё будет звучать убедительнее. Выждав пару секунд, Пьетур отвернулся и выпалил:

— Гулграш.

Орк не шелохнулся.

— Тем, кто вместо пользы приносит неприятности, — прошипел Раргал, приблизившись к нему, — дорога в одно место. Но, увы, мне велено быть бережливым. Так что — вы двое отправитесь сегодня на псарню.

Пьетур тотчас закивал, горячо приговаривая:

— Храни вас Владыка, господин. Спасибо… Большое вам спасибо…

Гулграш только шумно сглотнул и чуть склонил голову.

Раргал ткнул в Эйнира толстым пальцем:

— Ты займёшь их место. В собор — живо.

— Да, господин.

Эйнир вышел из кузницы с маленькой победой. Она уже стоила ему дюжины ожогов, сорванных ногтей и сомнительной сделки с совестью. Кажется, Пьетура и Гулграша не ждало ничего смертельного на псарне. Но будь это иначе... разве он бы остановился?

Он не мог сразу ответить себе: «да». И от этого его тошнило.

Эйнир ещё не знал, какой мелочью покажется цена этой победы, когда настанет черёд следующей.

***

Когда в окнах забрезжил слабый серый свет, замок окончательно затих. Покинув собор, Эйнир не обнаружил в главном зале ни души — вампиры разошлись по спальням.

Однако он знал об одном исключении: Харкон, по словам трэллов, уже давно проводил дни не в гробу, а в своём кабинете. Вдобавок вся его охрана сейчас прочёсывала материк в поисках Эйнира и Сераны — складывалось чуть ли не личное приглашение в его покои.

Дождавшись, пока остальные трэллы его обгонят, Эйнир свернул в жилое крыло. Красться было бы глупо: безопаснее выглядеть так, будто его прислали прибраться. Он шагал быстро, держа в памяти план замка.

Эйнир взглянул на окровавленные ведро и тряпку в руках, и костяшки на них побелели. Десять лет жизни с оружием в руках — но столько крови, как в соборе Молаг Бала, он не видел прежде никогда. Жертвы приносили ночью, поэтому к полудню она была уже почерневшей, подсохшей по краям, но в центре — липкой, как мёд. На коленях и пальцах осталась бурая корка, которую хотелось содрать вместе с кожей.

Он уже видел собор прежде — не наяву, но в кошмаре Сераны, когда они выпили Нектар аэдра. В том же месте, где Молаг Бал мучал её, где в последний раз ударилось её сердце, ему пришлось сегодня ползать с тряпкой в кулаке, вдыхая сладковатый запах крови, от которого скручивало горло. Он тысячу раз проклял себя за выходку с Пьетуром. Здесь уроду было бы самое место. Так он думал, пока его ладонь вдруг не защекотал слабый поток воздуха.

Пол собора был выложен огромными каменными плитами, и из-под одной из них едва заметно тянуло. Эйнир украдкой ощупал её края: шире и тупее, чем у прочих. Приглядевшись, он заметил, что кровь понемногу просачивается куда-то в эти щели.

Под собором было что-то спрятано. Эйнир ничуть бы не удивился, если Харкон прятал Лук именно там, в святая святых. Но как туда проникнуть — оставалось загадкой. Если Харкон действительно проводил ритуалы в одиночку, то только он один знал, как открыть проход. Значит, нужные ответы могли ждать не в соборе, а в его покоях.

Эйнир добрался до тяжёлой двери с гербом клана Волкихар и приник к ней ухом. Тишина. Собравшись с духом, он толкнул её и заглянул внутрь.

Первым он увидел чёрную пасть пустого камина, а перед ним — два кресла с высокими спинками. На полу лежала шкура зверя, которого можно было принять за волка, но пропорции были… слишком человеческими.

«Оборотень», — догадался Эйнир. Он никогда их не видел, но кто ещё это мог быть?

У противоположной стены стояла потемневшая от времени и крови дыба — должно быть, для развлечения гостей, которых Харкон принимал здесь, у входа. Личному пользованию он выделил верхний уровень, куда вели широкие ступени. С порога над ними можно было разглядеть только украшенную позолотой крышку гроба.

Эйнир тихо прикрыл за собой дверь, оставил у порога ведро и прошёл вперёд. Со старинного портрета над камином на него смотрел Харкон, восседающий на троне. Рядом стояла Валерика, положив руку на его плечо. Оба были заметно моложе, а их лица выражали спокойную, гордую уверенность. С другой стороны стояла юная Серана.

Ей можно было дать лет шестнадцать — лицо ещё было по-детски округлым, а взгляд огромных глаз несколько растерянным. Они были глубокого синего цвета, каким бывает самый край северного сияния. Её подбородок был поднят высоко, но в ней ещё не было стати родителей: она свела брови упрямым «домиком» и нервно сжала руки на ткани голубого платья.

Эйнир вспомнил себя в этом возрасте и усмехнулся, представив себе их встречу: печальной принцессы-культистки и забитого доморощенного солдата. Наверняка эти двое устроили бы такое, что их нынешние дела показались бы приземлённой суетой уставших взрослых.

Поднявшись по ступеням, он оглядел верхний уровень: гроб, письменный стол, усыпанный бумагами, узкая софа, а рядом — столик с кувшином то ли вина, то ли крови. У лестницы стояла витрина с трофеями: эльфийский кинжал необычной формы, амулет из черепа костяного ястреба и ожерелье со знаком Молаг Бала — такое же, как раньше носила Серана.

У Эйнира от него всегда шёл мороз по коже. К счастью, с той ночи в Рорикстеде она больше не надевала этот проклятый рабский ошейник. А вчера его место занял найденный им аметистовый кулон, который она то и дело задумчиво обводила ноготком.

Приблизившись, он среди прочего обнаружил на столе знакомую обложку с символом Акатоша: на досуге Харкон почитывал «О Драконорождённых». Видимо, не хотел оставить Эйниру ни шанса вновь застать себя врасплох.

Снизу вдруг донёсся еле слышный шелест. Эйнир мгновенно пригнулся, схватил со стола нож для писем и метнулся к окну, не придумав ничего лучше, чем спрятаться за шторой. Пыльная парча прикрыла его полностью и, он надеялся, заглушала прерывистое дыхание.

В ушах шумело так, что он едва различил следующий звук: шорох шагов по шкуре оборотня. Затем – стук каблуков на ступенях. И долгая тишина.

Под тунику скользнула капля пота. Эйнир сглотнул и медленно поднял руку, сжимающую нож, над головой. Она дрожала так, что рукоять едва не ударилась о стену.

Вошедший точно был рядом. Не издавал ни звука — значит понял, что он не один. И скоро поймёт, что прятаться здесь больше негде.

Тихо скрипнула дверь платяного шкафа. Сейчас дойдёт и до окна. Эйнир задержал дыхание и приготовился бить в глаз.

Штора дёрнулась. Он рванул нож вниз — и сразу почувствовал на запястье ледяную хватку. Одну руку перехватили в воздухе, вторую с силой вжали в стену.

Он уже втянул воздух для Крика, но замер, услышав у самого уха испуганный шёпот:

— Эйнир?

Глаза у Сераны были такие же дикие, как у него самого.

— Твою мать, Серана… — простонал он и с трудом выдохнул.

Она тут же отпустила его и выпалила:

— Я чуть не убила тебя! Какой же ты…

Нож выскользнул из пальцев. Эйнир молча заключил её в объятия, а она прижалась лбом к его плечу. Они постояли так немного, восстанавливая дыхание.

— Что меня выдало? — спросил он, когда сердце оставило попытки проломить ему рёбра.

Поморщившись, она отстранилась.

— Запах.

Эйнир с досадой отвёл взгляд и отступил на шаг. Он уже почти смирился с тем, что выглядел и пах, как падаль, — но не когда его видела таким Серана.

— Если бы здесь где-нибудь водились ванны с лепестками роз… — проворчал он. — А то только кровь да дерьмо. Сегодня, вот, собирал останки тех, кого Харкон принёс в жертву Молаг Балу.

— Боги… — прошептала она, — что вообще творится в этом замке?

— Думаю, ритуал был как-то связан с Луком. Который, к слову, может быть спрятан прямо под собором, — Эйнир вернулся к письменному столу. — Искал здесь хоть какую-то подсказку… пока ты не попыталась добавить мне седых волос.

— Мне тоже нужно кое-что, кроме твоих седых волос, — сказала она и, встав рядом, принялась обыскивать ящики Харкона. — У нас появился союзник. Пока он отвлекает отца в кабинете, я должна найти его печать.

— Союзник? — нахмурился Эйнир, перебирая стопку писем. — Кто-то из вампиров знает, что мы здесь?

— Советник отца, Гаран Марети. Он всегда действовал в интересах клана, поэтому я… доверяю ему. Пока.

Вытащив из-под столешницы большую овальную печать, Серана достала из кармана аккуратный конверт и положила перед собой. Эйнир протянул ей брусочек сургуча со стола, а она зажгла между пальцев крошечный язычок пламени и поднесла его ближе. Несколько алых капель упали на конверт.

— От него я узнала, кто стоит за барьером, — сообщила она, вдавливая в них фамильный герб. — Наёмный редгардский колдун…

— Талимар, — кивнул Эйнир.

Серана вдруг резко вскинула голову:

— Ты встречал его?

— Нет. Только знаю, что попасть к нему среди трэллов считается приговором.

Он отложил письма, не найдя ни единого упоминания Лука, и взялся за кипу пожелтевших свитков. Большая часть была на незнакомом языке, остальные — касались хозяйственных учётов.

— Он пытает трэллов и питает их болью барьер, — тихо сказала Серана. — Это редкая магия, но чудовищно сильная.

Эйнир медленно поднял на неё глаза. В голове вновь прозвучали слова Фаралин: «руки, ноги, глаза, язык». Вот чего лишались те, кто попадал в руки редгарда. Они были здесь и скотом, и рабами, и игрушками — а теперь вампиры ещё и огородили замок их костями.

— Нашла способ покончить с ним? — спросил он севшим от гнева голосом.

— Это, — Серана тряхнула конвертом и снова спрятала его, — лишит его источника силы. Мы подделали приказ, будто теперь за доставку трэллов отвечает Марети. Он перехватит сегодняшнюю партию у Раргала, а я помогу им сбежать. Когда редгард ослабнет без «топлива», я смогу положить конец этому безумию.

Она вдруг обратила внимание на свитки в руках Эйнира и накрыла его ладонь своей.

— Дай-ка взглянуть.

Её брови поползли вверх уже на первой строке.

— Мамины… — пробормотала она. — Сейчас ей достаточно заклинания, чтобы призвать гаргулью, но раньше она пользовалась этим.

— Думаешь, Харкон заметит пропажу? — прищурил глаз Эйнир.

Серана поколебалась всего миг, потом махнула рукой и сунула все три свитка в карман.

— К завтрашнему дню это будет его наименьшей проблемой.

— Если я успею найти способ попасть под собор, — Эйнир устало провёл рукой по лицу. — В бумагах — ни единого слова о нём.

— Возможно, есть путь через катакомбы… — предложила Серана, но уверенности в её голосе не было.

В отличие от верхних этажей, у трэлла не могло быть ни одного убедительного предлога оказаться в катакомбах. Это был бы уже открытый побег — а значит, крайняя мера.

— Может, стоит сперва обыскать кабинет Харкона? Ты уже была там?

— Не вздумай, Эйнир. Марети говорит, что последнюю неделю отец не выходит оттуда. Ты и так рискнул, пробравшись сюда…

— Ладно, — вздохнул он и убрал прядь волос ей за ухо. — Обо мне не волнуйся. Я ведь всегда что-нибудь придумываю.

Серана слабо улыбнулась:

— Слышала, как тебя обсуждали вампиры. Говорят, живучий, как таракан.

— Скоро отращу такие же усы, — фыркнул Эйнир.

— Хоть о чём-либо ты думаешь больше, чем о своих усах?

— Ты ведь знаешь. О тебе я думаю почти столько же.

Она со смехом поцеловала его в щёку. Он так старательно держал дистанцию, чтобы не смущать её своим видом и запахом, а она взяла — и поцеловала. Его кожа там, где коснулись её губы, будто ожила.

— Пора расходиться, — нехотя сказал он, погладив её по спине. — Раргал может меня не досчитаться.

Серана задумалась и вдруг попросила:

— Окажешь услугу? Если вечером будешь где-то поблизости — уничтожь конверт. После нашего побега, он станет опасной уликой против Марети.

— Постараюсь. Увидимся завтра?

— Но в месте получше, — она сжала напоследок его руку, и в голосе дрогнуло то, что она редко показывала: тревога. — Обещаешь?

Эйниру не оставалось ровно ничего, кроме как ответить:

— Обещаю.

XVI. Маски и лица

Мне нужно рассказать тебе кое-что о Меридии. Она обманщица. Она обещала, что если я буду верно ей служить, то получу свободу. Но она не сказала, что свобода — просто ещё одно слово, означающее пустоту. Не верь ей. Не верь ни одному князю даэдра. Никогда. — «Слова Павшего»

С лестницы донёсся нестройный топот босых ног. Один за другим трэллы спустились в подвал — семь человек и одна каджитка. Их замыкал Гаран Марети, нервно подталкивая в спины:

— Живее! Вы что, засыпаете на ходу?

Некоторые были настолько обескровлены, что действительно едва держались на ногах. Они безропотно шагали вперёд, не поднимая головы. Только старик-норд, у которого не хватало одного уха, и каджитка напряжённо озирались по сторонам. Заметив Серану, они тут же поникли.

Обогнав их, Гаран подскочил к двери в катакомбы, отпер её ключом и поторопил трэллов:

— Ради богов, исчезните уже отсюда, — затем повернулся к Серане: — Уверены, что справитесь дальше без меня?

— Уверена, Гаран. Не опоздай на трапезу и… — она коротко сжала его плечо: — Не забывай наш уговор.

— Я присмотрю за ним, — кивнул он и взлетел обратно по лестнице.

Серана осталась наедине с трэллами. Теперь, когда Гаран не мог услышать, она наконец произнесла вслух:

— Сегодня вы не попадёте к Талимару Яриму. Я выведу вас на свободу.

Даже самые слабые из них вскинули головы. Старик без уха что-то глухо пробормотал стоящим поблизости, и они уставились на Серану со звериной ненавистью.

Конечно, они видели в ней чудовище — и она прожила долгие годы, ничем не опровергая это звание. Никакие слова не могли этого изменить, но она попыталась хотя бы начать разговор:

— Я понимаю, вы не привыкли верить вампирам. Но я не причиню вам вреда, клянусь.

— Мы уже слышали это раньше, — с тихим гневом ответила каджитка. — Очередная игра.

— Если мы всё равно в ней подохнем, то может хоть тебя с собой утащим? — прорычал другой трэлл.

Серана примирительно подняла ладони:

— Нет никакой игры. Я даже не часть клана.

— Как же — ты ведь дочь Харкона, — злобно усмехнулся старик. — Одно лицо.

Серана невольно поёжилась. Её часто называли копией матери, но узнать в ней черты Харкона могли лишь немногие.

— Нам нечего терять, — прошипела каджитка. — Есть хоть одна причина не оставить ему на прощание голову дочурки?

Кольцо трэллов уплотнилось. Разумеется, у них не было ни единого шанса оставить Серане даже царапину — она боялась другого. Боялась, что на её руках окажется их кровь. Она медленно, но твёрдо сказала:

— Причина одна. Вы окажете ему услугу. Вы нападёте, я буду защищаться, а выиграет только Харкон.

— Она лжёт, — перебил трэлл-данмер. — Он разослал ползамка на поиски, лишь бы вернуть её домой. Видно, скучает по остаткам своей семейки.

— Да, отец ищет меня, но только чтобы убить. Меня и человека, который стал мне ближе, чем семья.

Серана оглядела измученные лица трэллов и решила говорить начистоту:

— Он такой же смертный, как вы. Прямо сейчас он в этом замке, рискует жизнью, чтобы спасти как можно больше людей. В этом — весь он, самый самоотверженный человек, из всех, что я встречала. И даже он нашёл в себе силы поверить мне.

Трэллы слушали напряжённо и мрачно переглядывались.

— Я прошу вас сделать то же. Всего один раз. Вам ведь, так или иначе, нечего терять, — закончила Серана.

Тишина затянулась, а трэллы всё никак не решались пошевелиться. Тогда она молча развернулась, наколдовала маленький сгусток света и просто пошла вглубь катакомб одна.

Через пару минут за спиной послышались шаги. Серана украдкой выпустила вздох облегчения. Трэллы догоняли её, с опаской оглядывая сырой тоннель.

Она вела трэллов не в укромное место, как пообещала Гарану, а к тайному выходу наружу. Её саму поражало, что она помнила почти каждый поворот этого лабиринта. Время от времени трэллам требовалась передышка, и тогда Серана уходила немного вперёд, чтобы удостовериться в правильности дороги. Так она вовремя обнаружила и прикончила морозного паука, притаившегося в одном из коридоров, а в другом — заметила магический капкан.

Наконец, в конце тоннеля забрезжил свет почти севшего солнца, и по лицу хлестнул поток солёного воздуха. Даже самые истощённые трэллы воспрянули духом и ускорили шаг.

Они вышли к заброшенному причалу под замком, где злой ветер бил волнами о берег. Над водой висели на цепях несколько лодок. Хоть они и были древними, магия уберегла их от обветшания. Серана подвела людей к катушке, которой регулировалась цепь.

— Этой ночью, либо утром, магический барьер вокруг замка исчезнет. Следите в оба, чтобы как можно быстрее спуститься на воду и отчалить. Не плывите сразу к берегу, сперва — как можно дальше на запад.

Не веря своим глазам, трэллы таращились то на неё, то на лодки. По бледному лицу одной из женщин побежали слёзы. Старик без уха подёргал цепь, словно проверяя, не ловушка ли это.

— И что же, — хрипло бросил он, — мы просто вернёмся в Скайрим… свободными?

— Не стану лгать, что вы будете в безопасности. Вероятно, вас попытаются поймать, но в этот раз… не сдавайтесь без боя.

— А что с остальными? — спросил данмер. — В клетках остались дети.

Серана опустила взгляд и тяжело вздохнула. Она знала, что не сможет позволить себе ещё большего риска. Что их побег с Луком может стать для оставшихся трэллов приговором. Но сказать это вслух не смогла.

— Всех мне не спасти, но я попытаюсь, — солгала она.

Вернувшись ко входу в тоннель, она в последний раз обернулась. Трэллы стояли, сбившись в кучку, чтобы защититься от холода, и провожали её взглядом.

— Спасибо, — всхлипнула вдруг каджитка.

За ней повторило ещё несколько голосов. Серана кивнула им на прощание и снова нырнула в пасть тоннеля.

Она редко осмеливалась обращаться к богам с молитвой, но весь обратный путь просила их подарить этим людям всего две вещи — простые, хоть и почти невозможные: жизнь и свободу.

***

Ещё вчера Эйнир едва не поседел, стоя в алькове рядом с крылом трэллов, а сегодня отдал бы всё, чтобы вновь оказаться там: наблюдать за цепочкой трэллов, идущих в главный зал, а не быть её беспомощным звеном.

Скрываться от Раргала было бесполезно: он тщательно следил за режимом трэллов. Те, кому удалось поспать прошлой ночью, следующей обязательно шли на трапезу. Эйнир был рад уже тому, что его отсутствия днём никто не заметил. Он заглянул в каждую дверь западного крыла, но не нашёл ни намёка на тайник.

У кабинета одного из советников Харкона его поймал Раргал и с криком загнал в ряды тех, кто сегодня у вампиров в меню. Пока он подозревал Эйнира только в отлынивании от работы, но, если во время трапезы ему пустят кровь — всё кончено. По словам Сераны, её запах отличался от человеческой так же, как запах горящего торфа от свежескошенной травы.

Эйнир был слишком утомлён, чтобы паниковать. В главный зал он вошёл уже смирившись — придётся импровизировать. Может, найти, чем отвлечь вампиров?

Он украдкой огляделся. Всё те же залитые кровью столы, блюда, на которые Эйнир старался не смотреть, множество свечей, балконы с обеих сторон. Вампиры уже заняли свои места, переговариваясь вполголоса. Ни один из них даже не взглянул на трэллов, будто в зале появилась дюжина мух, а не людей. Ни один, кроме рыжеволосого данмера.

Он сидел справа от трона Харкона и пристально вглядывался в лица трэллов. Сперва его глаза скользнули мимо Эйнира, но в следующую секунду — вернулись.

У Эйнира вспотели ладони. Вампир рассматривал его, чуть прищурившись, а потом едва заметно указал подбородком на место подле себя и как ни в чём не бывало завязал беседу с соседом.

Вспомнив слова Сераны, Эйнир немного успокоился: у них ведь был союзник — некий Гаран Марети. Это вполне могло быть данмерским именем.

Ему так или иначе не оставалось ничего другого, кроме как встать возле него и, взяв пример с других трэллов, опустить голову. Данмер нисколько не отвлёкся от разговора. Эйнир следил, как его рука плавно скользнула по столу, подхватывая пальцами капли пролитой крови, но собеседник этого даже не заметил.

Ни один вампир не касался трэллов, пока по залу не прокатился низкий голос Харкона:

— Приятного аппетита, сёстры и братья.

Он бесшумно приблизился к столу и опустился на трон. Вампиры как по команде принялись за еду.

— Милорд, — приветствовал его данмер.

— Добрый вечер, Гаран.

«Это он. Значит, я в безопасности,» — проговорил про себя Эйнир, но убедить в этом тело не удалось.

Оно налилось свинцом при одной мысли, что Харкона отделяет от него всего пара шагов. Шрамы давно исчезли, но он помнил каждую рану, и все разом отозвались призрачной болью. Пульс стал тяжёлым, сбивчивым — точно, как тогда, а место мыслей заняли рефлексы: уходи, спрячься, исчезни.

Эйнир вдруг понял: именно этого Харкон и добивался. Он не убивал сразу. Он играл с добычей, дрессировал её превращаться из человека в тень при одном своём появлении. И это сработало. Но не вызывало страха — только тихую, звериную ярость.

Гаран Марети неожиданно схватил его застывшую камнем руку и поднёс запястье к самому рту. Не укусил, лишь сделал вид, и быстрым движением размазал по нему кровь со стола.

Не успел Эйнир перевести дух, как с балкона напротив вдруг раздался грохот: шестеро вооружённых вампиров во главе с бородатым нордом спустились в зал. Перед собой они вели двух мужчин с мешками на головах. Один из них сильно хромал.

— Лорд Харкон, — пробасил бородач, коротко поклонившись. — Как вы приказывали, новый улов я привёл к вам живым.

— Показывай, Ортьольф, — велел Харкон, покручивая бокал с кровью.

Ортьольф подтолкнул вперёд первого пленника, поставил его на колени и сорвал мешок.

Сперва мужчина зажмурился от света, а затем оглядел зал. Его затрясло, но, сделав несколько глубоких вдохов, он медленно выпрямил спину и с вызовом посмотрел на Харкона.

По залу прокатился смешок. Харкон жестом приказал открыть лицо второго пленника. Едва увидев, что лежит на столах, тот согнулся в позыве тошноты.

Эйнир почувствовал, как зашевелились волоски на шее.

Оба пленника были нордами. У обоих были чёрные волосы, светлые глаза и крупные шрамы на левой стороне лица. Встань он рядом — их приняли бы за братьев.

— Я не… Я не тот, кого вы ищете! — закричал мужчина помоложе. — Прошу, отпустите… У меня есть дети!

Вампиры зароптали, выжидающе поглядывая на Харкона. Тот с досадой стукнул бокалом о стол:

— Убить. Это не он.

Те, кто привёл их, с готовностью вонзили клыки в шеи мужчин. Их предсмертные хрипы скрутили в груди Эйнира ледяной узел.

Когда тела оттащили, трапеза продолжилась, словно ничего не произошло.

Два человека погибли только потому, что были на него похожи. Ещё больше он сам того не ведая сделал мишенями целого клана. Они стали жертвами чужой войны, пока тот, кто их втянул, стоял в её сердце — живой и невредимый. И не мог сделать ничего, кроме как бессильно смотреть.

— Моё терпение подходит к концу, — процедил Харкон Гарану Марети. — Если Ортьольф ещё хоть раз вернётся с пустыми руками, он присоединится к Вингальмо.

— Позвольте мне немедленно заняться планом его следующей экспедиции, — предложил тот, отодвигая кресло.

Харкон устало махнул рукой:

— Ступай. Доешь в библиотеке.

Гаран поднялся, поклонился и повёл Эйнира к выходу.

— Марети, — позвал вдруг Харкон.

Эйнир и Гаран стрельнули друг на друга глазами. Сглотнув, Гаран обернулся и учтиво склонил голову:

— Да, милорд?

— Тебя клану будет не хватать больше, чем этих двоих. Не разочаруй меня.

— Никогда, милорд.

Стоило им покинуть зал и скрыться за поворотом, Эйнир остановился. Адреналин ещё гнал кровь по венам, как у волка, проскочившего между двух капканов. Страх, злость, вина — он не знал, что из этого заставило его заговорить первым:

— Как просто ты предаёшь своего милорда. Это настораживает.

— Я не стану держать ответ перед… — Гаран брезгливо оглядел его и цокнул: — Совсем не так я представлял себе Драконорождённого.

Ладонь невольно сжалась в кулак. Значит, теперь об этом знал весь их клан — блеск.

— Если Харкон узнает, что ты вытворяешь за его спиной — будешь выглядеть не лучше. Ты прекрасно это знаешь и всё же помогаешь нам. Не могу понять, зачем.

— Объяснения ни к чему перед лицом фактов: ты побывал у самого стола Лорда и не проронил ни капли крови. Благодаря мне.

— В этом замке я увидел, что движет каждым вампиром, — сквозь зубы сказал Эйнир. — Смерть, боль и хаос. Какую бы маску ты ни надел — монстр обязательно вырвется наружу. Вопрос только — когда.

Гаран Марети принялся разглядывать свои отполированные ногти:

— А что же Леди Серана? Её маска ещё на месте?

Эйнир мог бы сказать, что она — исключение. Что именно она стоит особняком от вампиров, которых он теперь ненавидел сильнее, чем когда-либо. Что только она заслуживает прощения.

Но чем? Тем, что не убивала при нём? Тяжёлой судьбой и красивыми глазами?

Это было бы удобно. И до омерзения трусливо.

— У неё всё в порядке? — глухо спросил он.

— В полном. К слову, она обещала, что и у меня будет тоже, — с нажимом ответил Гаран.

— Я помню о твоём «приказе», — раздражённо выдохнул Эйнир. — Поищу его, пока Раргал в главном зале.

Гаран задумчиво посмотрел в потолок.

— Он был на кухне, когда я передал ему конверт. Не удивлюсь, если там же его и оставил.

Эйнир ещё ни разу не бывал на кухне, но знал, что она находится в начале крыла трэллов. А значит, пока Раргал занят, её можно было спокойно обыскать. Однако Гарану ни к чему было знать, куда подсылать вампиров:

— Начну с его спальни, — солгал он. — А дальше посмотрим.

Гаран Марети чуть наклонил голову набок.

— Не стану желать удачи, Довакин. Если ты ещё жив, значит тебе её не занимать.

— Да, я тот ещё счастливчик, — чёрство бросил Эйнир и зашагал прочь по коридору.

***

Даже в доме деда, где уютом и не пахло, кухня была единственным местом, где Эйниру бывало по-настоящему хорошо. Особенно, когда дежурил Бернд — придумывая рецепты на ходу и дурачась: то жонглировал яйцами, то рисовал на пшеничных лепёшках рожицы. А когда его стряпня наконец попадала на стол, Эйнир дрался с Эринбьорном за добавку.

Затхлая тёмная каморка, которую называли кухней в замке Волкихар, была недостойна этого слова. Вонь варёной требухи и несвежей капусты висела в воздухе тяжёлой пеленой. Окна были заколочены широкими досками, а единственным источником света был давно потрескавшийся очаг у закопчённой стены. Именно здесь, среди грязных горшков, для трэллов готовили их ежедневный рацион: похлёбку, едва отличимую от помоев.

Кроме бульканья котла, в кухне раздавалось прерывистое дыхание — сдавленный глоток воздуха, пауза, мучительно долгий выдох.

Приоткрыв дверь чуть шире, Эйнир увидел Фаралин. Она согнулась над картофельными очистками, вцепившись обеими руками в край стола. Сначала он подумал, что она что-то ищет, но потом заметил, как её бьёт крупная дрожь.

— Фаралин…

Она с трудом подняла голову, но тут же снова зажмурилась и подогнула ноги. Эйнир бросился к ней на помощь, но она остановила его жестом и простонала:

— Не надо. Сейчас пройдёт.

— Ты… Ты рожать?

— Не сейчас. Но скоро. И я не позволю им забрать его…

Эйнир растерянно взглянул на её живот. Жизнь точно не готовила его к принятию родов, но даже с ним у ребёнка было больше шансов, чем с вампирами. Он попытался придать голосу твёрдость:

— Мы тебя спрячем. Сможешь идти?

— Я собиралась, но не думала, что будет так больно… — Фаралин сделала ещё пару рваных вдохов и крепко вцепилась в руку Эйнира: — Прошу, помоги мне добраться до купальни.

— Зачем? — нахмурился он. — Я могу отвести тебя в катакомбы под замком. Есть место, о котором даже вампиры не знают…

— Йорек, умоляю! — выпалила она. — Мне нужно в купальни!

Она с трудом выпрямилась, стерла со лба пот и, отдышавшись, продолжила уже спокойнее:

— Катакомбы заперты. Но я видела, как из стока в купальнях временами тянет свежий воздух. Будто где-то есть дверца наружу — то открывается, то закрывается… Там они никогда не станут искать.

Он не стал спорить. Всё-таки Фаралин знала замок лучше. Осмотрев кухню, он схватил со стола два ножа — один сунул за пояс, второй протянул ей.

Рядом лежал скомканный лист, прижатый половником. Приказ. Он совсем о нём забыл.

Эйнир швырнул бумажку в очаг, подал Фаралин руку, второй обхватил её за плечи.

— В купальни, так в купальни.

До них было вовсе не далеко, но Фаралин не могла идти быстро. Иногда боль отступала, позволяя ускориться, но вскоре возвращалась с новой силой.

Вдруг из-за поворота выплыл знакомый силуэт.

Пьетур шёл со стороны псарни, как обычно бормоча себе под нос. Они застыли, надеясь, что он пройдёт мимо. Но, пересекая коридор, он покрутил головой, замер и притих.

Сперва он долго сверлил взглядом Эйнира — его глаз при этом подёргивался. Затем посмотрел на Фаралин, её живот и произнёс, будто с учтивым любопытством:

— Брат-норд снова защищает не тех, кого следует.

Эйнир взглянул на него исподлобья:

— Иди своей дорогой.

— Пожалуйста, Пьетур… — прошептала Фаралин.

Тот помедлил мгновение, а потом вдруг беззлобно улыбнулся — и сорвался с места.

— Не вздумай останавливаться, — бросил ей Эйнир и кинулся вдогонку.

Пьетур мчался в сторону главного зала, то и дело оглядываясь. Хоть он был уже немолод, угнаться за ним было непросто. У Эйнира едва хватало дыхания на бег, а у Пьетура — ещё и на то, чтобы крикнуть на ходу:

— Сюда! Трэлл рожает!

Они оказались в длинном коридоре с множеством окон — именно здесь Эйнир шёл накануне, запоминая, за какими из них ждёт вода, а за какими — скалы. Пьетур вдруг угодил ногой в трещину в полу, и этой заминки хватило, чтобы Эйнир влетел плечом ему в спину.

Пьетур рухнул на пол, но тут же стал корчиться, как змея. Эйнир вдавил его лицо в плитку и прорычал:

— Ещё звук — и пожалеешь, что тебя сегодня не сожрали.

Тот продолжал хрипеть и пинаться, пока Эйнир не приложил его головой о камень. Даже когда это сработало, он не смог остановиться — бил снова и снова, пока не услышал с лестницы окрик:

— Эй! Ты что творишь?

В тунику Эйнира вцепились несколько рук и оттащили его от Пьетура. Вампир-имперец прижал его к стене. Ещё двое мужчин стояли рядом, а женщина сапогом перевернула Пьетура на спину.

— Какого скампа здесь происходит? — прошипел имперец.

Выплюнув выбитый зуб, Пьетур пролепетал:

— Бретонка рожает… — он указал трясущимся пальцем вглубь коридора. — Вон там…

Эйнир в бешенстве дёрнулся, но вампир удержал его, ударив коленом в живот.

— Приведём её к Раргалу. Пускай разбирается, — проворчала женщина.

Двое вампиров двинулись вместе с ней вслед за Фаралин. Глядя им в спины, Эйнир почувствовал, как ярость уступает место единственной мысли — тяжёлой, но предельно ясной: в его руках сейчас были две жизни. Не судьба мира, не исполнение пророчества, а мать и её дитя.

Он больше не колебался.

— Я — тот, кого ищет Харкон.

Вампиры резко обернулись. От удивления имперец чуть ослабил хватку. Все уставились на него — даже Пьетур поднял разбитые брови.

— Ложь, — наконец брякнула женщина. — Я слышала сама: ему нужен белоглазый норд. Этот просто пытается нас отвлечь.

— Упустите меня ещё раз — и отправитесь в Хрустальную комнату вместо меня, — отозвался Эйнир.

Прищурившись, имперец процедил:

— Если это правда, Харкон нас вознаградит. А если нет — съедим смертного. Медленно. По частям.

Он отпустил его — только чтобы поставить на колени и, схватив за волосы, повернуть его голову к ближайшему вампиру.

— Заткни ему пасть.

Тот снял расшитый пояс с мантии и с опаской приблизился. Видимо, боялся Крика. Эйнир не рискнул бы созвать на шум весь замок, но от мрачного развлечения отказаться не смог.

Когда пояс оказался уже у самого лица, он резко втянул воздух.

Трое вампиров подпрыгнули, как испуганные коты. Ближайший даже выронил пояс. Имперец тоже вздрогнул, но первым пришёл в себя — и ударил Эйнира головой о стену.

На мгновение у него потемнело в глазах. Сквозь чугунный звон черепа внезапно пробился странный звук. Он едва узнал собственный смех — злой и сухой, как кашель.

— Бойтесь, твари, — успел выдавить он, прежде чем рот туго затянули тканью.

Имперец, оправившись, отдал распоряжение:

— Мы с Намасуром справимся с ним. Вы двое — за бретонкой.

— Уверен? — засомневалась женщина.

— Без Голоса он всего лишь человек, — пренебрежительно кинул тот и рывком поднял Эйнира с колен.

У него застучало в висках. Только что он отдал всё, что у него было — шанс найти Лук и уйти живым, но даже этого оказалось недостаточно. Его жертва не спасла Фаралин. Лишь немного отсрочила непоправимое.

Когда её преследователи скрылись, вампиры стянули Эйниру руки за спиной куском верёвки и повели вперёд. Пьетуру велели идти с ними. Он ковылял сзади, еле переставляя ноги, и с кровавым причмокиванием бормотал себе под нос.

— Если он здесь, значит, и Серана недалеко, — заметил тот, кого имперец назвал Намасуром.

— Ещё неизвестно, он это или нет. Но если да… — имперец ткнул Эйнира в затылок и ядовито усмехнулся: — Ты ведь расскажешь Харкону, где прячется твоя подружка. Правда?

Эйнир посмотрел ему в глаза — долго, не моргая, с холодной яростью. Вампира это взбесило. Он со злостью ударил его локтем по лицу. Из носа хлынула кровь и тут же пропитала кляп.

От её запаха вампиры даже отшатнулись. Намасур ахнул:

— Это он… Это правда Драконорождённый!

Воспользовавшись их потрясением, Эйнир подтянул связанные руки выше и выдернул из-за пояса кухонный нож. Молниеносным движением он полоснул имперца по животу. Тот с криком сжал края раны и попятился. Прежде чем Намасур успел помочь, Эйнир пнул имперца к окну. Его он хорошо помнил: треснувший подоконник, а за ним — тёмные клыки скал.

Вытолкнув вампира из окна, Эйнир тут же откатился в сторону. В место, где он только что стоял, угодил огненный шар. С перекошенным в бешенстве лицом Намасур готовился метнуть следующий. Эйнир нырнул за спину застывшего в испуге Пьетура, и закрылся им, как щитом.

Вопль тотчас сменился клокотом, когда пламя сварило его заживо. Воздух наполнился омерзительным запахом обугленной плоти. Эйнир выронил нож и поднёс руки к охваченному огнём телу. Вместе с верёвкой, связывающей запястья, горела и кожа, но он терпел, прикусив кляп, пока путы не лопнули.

Намасур подскочил к нему и повалил на пол, вцепившись в горло. Задыхаясь, Эйнир хватал его за лицо, в попытке попасть в глаза. Вампир отдёрнулся, выхватил кинжал и вонзил ему в бок.

Сдавленно взревев, Эйнир собрал остатки сил, дотянулся до ножа, оставшегося на полу, и вогнал его в шею Намасура. Лезвие вошло по рукоять и показалось с другой стороны. Вампир ещё миг нависал над ним, заливая чёрной кровью, а затем повалился набок и рассыпался в прах.

Постанывая от боли в обожжённых ладонях, Эйнир зажал рану и медленно сел. Даже сквозь пальцы кровь бежала неумолимым потоком. Он знал, что если не остановить её — то скоро потеряет сознание, а её запах приведёт к нему вампиров.

Тело Пьетура всё ещё не погасло. Эйнир перевёл взгляд с языков пламени на нож в руке и выругался. Иного выхода не было — мёртвым он уже не поможет ни Фаралин, ни Серане.

Он подполз к останкам и сунул лезвие в пекло — туда, где всё ещё что-то пузырилось. Нож раскалился быстро: покраснел, а воздух над ним еле заметно поплыл. Эйнир вытащил его, задрал край туники и, дрожа всем телом, зажмурился.

Сделав несколько вдохов, он плашмя прижал лезвие к кровоточащему краю раны.

Сперва он услышал шипение мяса. Только потом — звук, который не мог вырваться из человеческой глотки. Кляп ненамного приглушил вой, а потом всё поглотила тьма. В ней осталась только боль. Чудовищная боль, выжигающая все мысли.

Холодный камень коснулся щеки, вернув его в реальность. В голове, пульсируя в такт сердцу, звучал голос: «Вставай! Ну же, уходи отсюда!». Эйнир не понимал, кому он принадлежал — Серане? Йореку? Ему самому?

Он судорожно сорвал с лица кляп и стал хватать ртом воздух. Когда зрение прояснилось, он с трудом посмотрел на рану.

Почерневшие края сжались, как подпалённая бумага. Кровь остановилась, но из раны всё ещё тянулся слабый дымок. Эйнир отвернулся и его вырвало.

Вытерев рот, он медленно поднялся. Навалившись на стену и тяжело дыша, попытался привести мысли в порядок.

Фаралин, должно быть, уже поймали. Он представил, как вампиры тащат её по коридору, пока она зовёт его на помощь — и в груди закололо. Но он едва держался на ногах. Руки не слушались. Пришлось признать, что теперь он её не спасёт. Только потянет ко дну.

К нему вернулось эхо её слов: катакомбы заперты, но сток в купальнях ведёт наружу.

Эйниру больше некуда было идти. Стиснув зубы и цепляясь за стену, он продолжил путь в купальни — уже один.

XVII. Рождение и смерть

Нет врага более смертоносного, чем вампир. Они изворотливы и жестоки.

— Компаньон

В тёмных купальнях, выложенных позеленевшим от влаги камнем, было скользко и холодно. Воздух стоял вязкий, как в мокром подвале, с примесью ржавчины и старого мыла.

Два неглубоких резервуара для воды были пусты, на дне лежал известковый налёт. Вся вода хранилась в бочках, сложенных у входа пирамидой — Эйнир искренне пожалел тех, кому пришлось её сюда таскать.

Где-то в темноте зашуршали крылья: то ли моль, то ли те плоские серые насекомые, какие бывают в заброшенных колодцах. Одно из них, взлетев, ударилось о потолок и шлёпнулось обратно в застоявшуюся у стенок резервуара воду.

Эйнир осторожно спустился вниз, стараясь не тревожить рану. Правая сторона торса пока только тревожно «гудела», но стоило неловко потянуть её, как ему начинало мерещиться лицо Аркея.

Над дном резервуара тянулась широкая кованая решётка — в неё взрослый человек мог бы влезть только ползком. Поднеся к ней ладонь, Эйнир не почувствовал ничего.

Ни малейшего дуновения воздуха. Он подёргал решётку, сдирая волдыри на руках, но она и не думала поддаваться.

Сердце скользнуло куда-то к пупку. Не было ни одной причины верить, что в стоке крылось спасение. Только слова Фаралин — и те были отчаянной догадкой. Последней надеждой беспомощной матери спасти своё дитя.

Сверху раздался грохот. Наверняка, обнаружив следы боя, вампиры уже начали прочёсывать этаж. Теперь, когда они знали, с кем имеют дело, мелочиться не станут. Они выпустят гончих и перевернут весь замок. Даже если Фаралин успела спрятаться — её тоже найдут. А может, найдут и Серану.

Эйнир тяжело опустился возле решётки и упёрся лбом в колени. Воздух не входил в лёгкие, сердце билось не в ритм, а как попало.

Он не защитил Фаралин. Не спас её ребёнка. Не прикрыл Серану. Не нашёл Лук. Не принял ни одного верного решения. Лишь, как проклятье, снова обрёк всех вокруг себя на смерть.

Он подставил и убил Пьетура — человека, чья вина была лишь в том, что его рассудок не выдержал страшной и унизительной жизни трэлла. Всего два дня этой жизни почти сломали и его самого. А всё оказалось впустую.

Он мог остаться здесь. Просто лечь, закрыть глаза и позволить им найти себя. Пусть добьют. Пусть всё закончится.

Но перед закрытыми глазами возникли лица. Серана. Йорек. Бернд. Эринбьорн.

После всего, чем они пожертвовали ради него, сдаться было бы предательством. Поблажкой, на которую он не имел права.

Уняв дрожь, Эйнир медленно поднялся. Без надежды. Без плана. Без сил. Только один простой шаг за другим.

Сначала он вернулся к решётке. Встав к ней спиной, вцепился руками, поморщился от боли и крикнул:

— Wuld!

Его дёрнуло вперёд, и решётка с лязгом вырвалась из гнезда. Ударившись плечом о противоположную стенку, он сполз, шипя от боли.

Открытый сток зиял перед ним, как хищная улыбка.

Эйниру пришлось лечь на живот, вытянув руки вперёд, чтобы протиснуться внутрь. Он стискивал зубы, пока сырой камень терзал обожжённые ладони, но стоило задеть раненый бок — из горла вырвался сдавленный хрип.

Отдышавшись, он пополз дальше, стараясь перенести вес на левую сторону. Сток шёл вниз под пологим углом, и лица то и дело касалась холодная, зловонная жижа, пахнущая гнилью и застарелой кровью.

Эйнир долго двигался в полной темноте, ощупывая путь перед собой, пока рукам вдруг не стало просторнее. Узкий тоннель закончился.

Он оказался в помещении, где смог встать почти в полный рост. Оно было достаточно большим, чтобы он не мог дотянуться до стены напротив. Идти вслепую здесь было гораздо опаснее, чем обжечься, поэтому Эйнир рявкнул:

— Yol!

Пламя лизнуло низкий потолок, на миг выхватив из темноты развилку из трёх ходов. Один из них вёл дальше на север, другой — на запад, а восточный был завален. Снова оказавшись в темноте, Эйнир выжал промокшую в стоке тунику и задумался.

Если он верно рассчитывал расстояние, которое уже преодолел, то северный ход мог рано или поздно вывести его в знакомые катакомбы. Но если он уйдёт на запад…

В западном крыле, под собором, был тайник Харкона. Он так и не нашёл способ попасть туда сверху, но что, если это можно было сделать отсюда — где никогда не окажется добровольно ни вампир, ни трэлл?

Этим решением Эйнир мог пополнить коллекцию своих поражений, или, хотя бы раз, ему могло повезти. Он невольно усмехнулся, представив, что сказала бы Серана:

— Ты? И пойти лёгким путём? Не верю.

Он со вздохом выпрямился, насколько возможно, и осторожно шагнул в западный проход.

***

По ощущениям Эйнир должен был давно уже миновать дальний зал, но тоннель всё не кончался. В его руках горел импровизированный факел: кусок туники, промасленный жиром из стока под кухней и намотанный на обломок деревянной подпорки, что он нашёл под ногами.

Теперь он подсвечивал то чёрные глазницы стоков, то разбегающихся по потолку тараканов. Холод и жажда всё сильнее отвлекали Эйнира от подсчёта шагов.

«Ещё сотня и поворачиваю обратно», — с досадой решил он.

На шестьсот сорок первом шаге, среди тихого стука капель вдруг раздался отдалённый грохот. Эйнир замер, сомневаясь, что ему не мерещится. Тогда в проход вдруг хлынул поток прохладного воздуха, заставив поёжиться и потревожив пламя.

Наплевав на осторожность, он помчался навстречу сквозняку, который становился всё сильнее, пока окончательно не погасил факел. Осмотревшись в темноте, Эйнир вдруг заметил, что откуда-то слева еле заметно пробивается отблеск света. Он направился к нему уже тише, почти крадучись.

Проход постепенно вывел его к входу в просторное помещение. Из большого отверстия в высоком потолке струился струился бледный свет, казавшийся отвыкшим глазам почти ослепительным, а прямо под ним покачивалась верёвочная лестница. Перед последней ступенькой стояла каменная платформа, в которой было нечто знакомое до боли.

Приглядевшись, Эйнир застыл.

Над платформой, так похожей на убранство Крипты Ночной Пустоты, гордо расправились плечи Лука Аури-Эля.

Эйнир безотчётно сделал шаг вперёд, даже не дыша. Но сверху вдруг донёсся шум. Полоску света закрыл собой тёмный силуэт.

Попятившись назад, Эйнир присел, затаившись в проходе.

По лестнице спускался мужчина — ловко, словно плыл по воздуху. Добравшись до низа, он обернулся и потянулся к Луку. Его глаза всполохнули в полутьме, как тлеющие угли.

Харкон. Он оставался верен себе — не подпускал к Луку никого, даже если приходилось самому спускаться в канализацию. Эйнир вжался в стену так, будто надеялся, что она его поглотит. Но Харкон не смотрел по сторонам: благоговейно проведя пальцем по сияющей тетиве, он снял Лук с платформы и закрепил за спиной. Затем взмыл вверх по лестнице и исчез.

Сдавленно выдохнув, Эйнир отложил потухший факел и провёл по лицу рукой. Вот откуда шёл поток воздуха, о котором говорила Фаралин. Каждую ночь Харкон открывал люк в полу собора, чтобы провести ритуал над Луком, а затем прятал его обратно. Лучше не придумаешь: ни единая душа в замке не видит его — никаких подозрительный свёртков, которые тайком проносят по коридору. Лук уже в том единственном месте, где может понадобиться, но знает об этом только Харкон.

Оставалось лишь дождаться, когда он закончит жертвоприношение, а затем пуститься с Луком наутёк. После всего пережитого ради него, это было похоже на передышку. На везение, которое Эйниру так редко выпадало.

«Слишком просто, чтобы быть правдой», — подумал он и немедленно узнал, в чём заключался подвох.

Сверху донёсся душераздирающий крик первой жертвы. За ним — следующей. И ему предстояло выслушать их все. Даже тот, что принадлежал двенадцатилетнему Илерису.

***

Около полуночи по второму этажу замка прокатился пронзительный визг. Затем — шум борьбы, после которого наступило короткое затишье. Серана чуть выглянула из укрытия: ниши за гобеленом напротив покоев Талимара Ярима. Кричащей женщины не было видно.

Тишину снова разорвал её срывающийся голос:

— Йорек!

Серана вздрогнула. Это имя часто давали нордам, особенно первенцам, но ей немедленно пришёл на ум брат Эйнира. Она видела его лишь изуродованным призраком в Испытании Аури-Эля, но могла дорисовать в воображении, каким он был при жизни: те же тёмные волосы, тот же твёрдо очерченный подбородок. Только Йорек выглядел как барельеф в камне, а Эйнир — как картина на холсте.

За углом показались двое вампиров. Они волокли под локти молодую бретонку с бурей каштановых кудрей. Она так отчаянно извивалась, что Серана не сразу заметила её внушительный живот.

— Куда ты делся, сукин сын?! — ревела она. — Помоги мне!

Выбившись из сил, беременная повисла в руках вампиров, то и дело вздрагивая, будто её пронзала боль.

«Схватки…», — с ужасом поняла Серана. Очевидно, вампиры тащили женщину к Талимару, чтобы она отстрадала роды у него, питая болью барьер.

Серана караулила его уже несколько часов, глотая пыль и стряхивая с плеч паутину. Ждала, когда у него закончатся трэллы, и ему придётся покинуть покои. Но это могло подождать. Ни одна женщина не заслуживала в повитухи вампира-садиста.

Она отодвинула гобелен и в одно мгновение оказалась перед вампирами. Отдёрнув одного от бретонки, зажала ему рот и выпустила ледяной шип прямо в лоб. Второй с воплем выстрелил в неё молнией, но Серана лишь поморщилась и спокойно обернулась. Он не успел позвать на помощь: одним движением она свернула ему шею.

Женщина попятилась и рухнула на пол. Отползая, выхватила меч из ножен убитого вампира и дрожащими руками наставила на Серану остриё.

— Если бы я желала тебе зла, оно бы уже случилось, — мягко сказала та.

— Чего ты от меня хочешь? — выпалила бретонка, немного опустив оружие.

Серана беспокойно оглянулась на дверь с заколдованным замком.

— Чтобы ты уносила отсюда ноги, — она протянула ей руку и поторопила: — Вставай.

Ошарашенно уставившись на неё, женщина медленно опустила меч и неуверенно потянулась навстречу. Едва коснувшись её ладони, она вдруг втянула голову в плечи и застонала, схватившись за живот.

— Не могу, — сквозь зубы выдохнула она. — Не могу больше идти…

Серана наклонилась, перекинула руку бретонки себе за шею и подняла её на руки. Той было настолько больно, что она лишь покорно ухватилась крепче и прошептала:

— Кто ты?

— Просто та, кому надоело смотреть, как вы умираете.

Вес женщины чуть замедлил её, но Серана решительно направилась вглубь коридора. Покои Валерики сослужили ей укрытием однажды и могли бы сослужить снова.

Если бы не грохот двери, распахнувшейся за спиной.

Бретонка выглянула из-за её плеча, и лицо её побелело. Не оборачиваясь, Серана перешла на бег. Почти добравшись до поворота, они вдруг влетели в невидимую стену. Женщина вскрикнула, обхватив живот, а стена сдвинулась с места, оттолкнув их назад.

Серана развернулась и упёрлась в неё спиной, пытаясь затормозить, но сил оказалось недостаточно. Подняв голову, она увидела в нескольких метрах от себя редгарда в жёлтой мантии. Его руки двигались так, будто он невидимой верёвкой тянул стену к себе.

— Серана Волкихар! — с издевательской торжественностью произнёс он. — Блудная дочь Харкона и пятно на моей репутации.

Когда они оказались прямо перед ним, он опустил руки, и стена остановилась. Он посмотрел на сжавшуюся от боли и страха бретонку, и на его смуглом лице, покрытом узором вытатуированных точек, появилась алчная улыбка.

— Думаешь, задобрить меня гостинцем?

— Кто ты такой, чтобы я тебя задабривала? — прорычала Серана.

Она поставила женщину на пол и встала между ней и Талимаром. Та вцепилась одной рукой ей в плечо, другой — в стену, не в силах встать прямо. По её лицу бежал пот, и она с трудом сфокусировала взгляд на редгарде.

— Ах да, точно. Ты ведь даже имени моего не знаешь — а уже доставила мне столько хлопот, — посетовал он.

Серана обнажила меч, но не решалась напасть, не зная, на что способен враг.

— Я знаю твоё имя, Талимар Ярим. Знаю, что ты прихвостень моего отца. И что без трэллов ты — никто.

Талимар ответил с недоброй усмешкой:

— Так-так. Сначала прекращается доставка трэллов, потом у моих покоев поднимается этот невыносимый шум, а затем появляется та, что «проскочила» сквозь мой барьер… А знаешь, уловка ведь почти сработала, — его взгляд скользнул к бретонке. — Вот только ты явилась к палачу, держа в руках топор.

Если боль женщины была его единственным источником маны, значит, убивать её он не станет. Это развязывало Серане руки.

Она метнула в Талимара ледяное копьё, а вслед за ним — алые нити вампирского высасывания. Он отбил копьё широким браслетом, отразил заклинание силовым полем, а затем взмахом руки разорвал его, отшвырнув Серану назад. Та затормозила, схватившись за стену, и снова бросилась в атаку. Талимар попытался закрыться сверху, но она на бегу кинулась на пол и проскользнула мимо, полоснув его мечом по щиколотке.

Приём застал Талимара врасплох. Он зашипел, поджал ногу и силовым полем прижал Серану к полу. Она попыталась отползти, но редгард сжал её невидимыми стенками со всех сторон.

— А ты та ещё дрянь, — выдохнул он, присев на корточки. — К счастью, отцу ты нужна живой, но не невредимой. Сперва расскажешь, где пряталась, пока меня попрекали тем, что я якобы дал тебе сбежать. А потом я покажу тебе...

Он вдруг вскрикнул на полуслове: пнув прямо по раненой щиколотке, бретонка попыталась вцепиться ногтями ему в глаза.

Талимар с рёвом скинул её и отшвырнул силовым полем. Этого мгновения Серане хватило, чтобы вскочить и выпустить в него новый шквал ледяных шипов. Они впились ему в спину, и на жёлтой мантии расцвели тёмные пятна.

Серана занесла меч над его головой, но наткнулась на очередной щит. Она пыталась пробить его грубой силой, а Талимар, дрожа от напряжения, держал защиту. Ход боя прервал всхлип бретонки.

У неё отошли воды. Она стояла на четвереньках, едва дыша, а по её штанам расплывалось мокрое пятно. Затем её скрутило от боли, и она повалилась на бок.

Силы Талимара мгновенно окрепли. Щит дёрнулся вверх, заставив Серану выронить меч, и её швырнуло в стену.

— Волкихарским фокусам я уже научился, — пропыхтел он и околдовал её вампирским высасыванием.

У Сераны закружилась голова, но, собрав остатки маны, она выставила между ними ледяной барьер. У Талимара он вызвал только снисходительный смех:

— Это ты называешь щитом?

Следующая серия силовых толчков, как призрачные руки, гнала её туда, куда хотел редгард, пока она не оказалась прямо перед ним, в плену невидимых стен.

— Какая трусливая магия, — выговорила она. — Я опозорила твоё имя, а ты не осмеливаешься даже ударить меня?

Талимар посмотрел ей в глаза с хладнокровной улыбкой:

— Думаешь, сыграть на моём честолюбии?

— Лишь удивляюсь, что тот, кто истязал сотни трэллов, не может оставить даже царапину другому вампиру.

— Будь по-твоему, — хмыкнул Талимар. — Но не думай, что ты змея, запустившая язык в ухо саблезуба. Ты — злокрыс, которому он показывает его место.

Он начертил в воздухе сложный знак, вызвал тяжёлую булаву и, опустив силовые поля, нанёс размашистый удар.

Серана рухнула рядом с бретонкой, привалившейся к стене, и забрызгала её кровью. Там, где было левое плечо, осталась подёргивающееся липкое месиво, из которого безвольно свисала омертвевшая рука. Замычав от напряжения, женщина подтянула её к себе и помогла сесть.

Всё, кроме крошечной точки прямо перед глазами, покрылось мутной пеленой. Только глаза бретонки Серана видела отчётливо — зелёные, с тёмной крапинкой. Покрасневшие от боли и слёз, но со скрытой в самой глубине яростью. Горькой и упрямой, какая бывает только у людей.

Серана поняла: эта ярость будет держать её до конца. Она не сдастся, не потеряет сознание. А значит, будет продолжать питать Талимара болью — и не оставит ей ни шанса на победу.

Спрятать её Серана не могла. Убить — тем более. Но роды можно было остановить. Резко и безболезненно. Для женщины — не для Сераны.

Мысль о том, что она отнимет у неё всё, чего лишили её саму, стянуло горло, как удавка. А ребёнок... Он погиб бы при любом исходе. И только ей решать, последуют ли мать и дитя друг за другом.

Когда Серана наклонилась к её шее, в груди у неё разлился тяжёлый свинец.

— Прости меня, — прошептала она и вонзила клыки.

Бретонка завыла нечеловеческим голосом. Она безуспешно пыталась оттащить Серану за волосы, а затем в отчаянии вцепилась в раздробленное плечо. Рану будто прошило током, но Серана не отпрянула, пока её не оторвал Талимар.

Лицо бретонки стало меняться на глазах: кожа побелела, из носа хлынула кровь, лицо стало похоже на морду нетопыря. Её сердце остановилось, и она погрузилась в глубокий сон, из которого ей суждено было проснуться уже вампиром.

Серана вытерла рот, но в нём остался вкус крови. Вкус двух оборванных жизней, одна из которых даже не успела начаться, а вторая — превратилась в своё обезображенное подобие.

Талимар ошарашенно переводил взгляд с бретонки на Серану. Она встретила его безжизненным, выгоревшим взглядом — и одним резким движением вправила себе руку. Суставы хрустнули, плоть срослась и обросла нетронутой кожей.

Талимар отшатнулся и вызвал перед собой щит. Потом, осознав, что ману ему больше нечем пополнить, развернулся и бросился бежать.

Серана растворилась стайкой летучих мышей и появилась перед самым лицом редгарда. Он пытался обороняться силовыми полями, но она неумолимо наступала, пока его силы не иссякли окончательно.

— Ты видела на что я способен, Серана. Тебе нужен такой вампир, как я, — заговорил он, старательно изображая спокойствие.

Она молча подняла с пола меч.

— Вместе со мной погибнет древнее искусство. Ты совершаешь большую…

Смуглая голова прочертила в воздухе дугу, повторяя узор из точек на щеке.

Снаружи раздался гул — будто по исполинскому хрустальному бокалу стукнули серебряной ложкой. Барьер пал.

Замок Волкихар превратился в Обливион.

***

Туманная ночь над внутренним двором дышала мертвенной тишиной. Сюда не долетал ни шум замка, ни плеск воды, ни вой ветра. В плешивой траве не водилось сверчков, в туманном небе — ночных птиц.

Два дня назад они с Сераной условились встретиться здесь, если что-то пойдёт не так. Теперь Эйнир вернулся сюда с одним из самых могущественных артефактов Тамриэля в руках, но «не так» было всё.

Он не знал, где Серана. Обожжённые ладони сочились, бок немел всё сильнее — даже то, что он больше не чувствовал боли, казалось неправильным. Но хуже всего были крики.

Они не смолкли, когда в живых не осталось ни одного трэлла. Не когда Харкон водрузил окровавленный Лук на платформу под собором и закрыл люк. Не когда Эйнир нёс его через канализацию и катакомбы. Не когда вытаскивал из тайника во внутреннем дворе доспех, меч и Древний Свиток и сдирал с себя опостылевшие лохмотья.

Прогонять их бесполезно — это он уже знал. После той ночи, когда Изгои убили братьев, их крики преследовали его не меньше недели.

Привалившись к разбитому цветнику, он погрузился в нечто похожее на дрёму — беспокойное, спутанное, без начала и конца. Он ни за что не определил бы, сколько прошло времени, прежде чем его вырвал из полузабытья потусторонний гул. Замок содрогнулся, словно гигантская рука легла на стеклянный колпак над ним. Сжав Лук покрепче, Эйнир настороженно поднял голову.

Высоко в тёмных клубах тумана волнами пробежали крошечные огни, будто один за другим вспыхивали и гибли тысячи светлячков. Барьер пал.

Во мраке пронеслась крылатая тень. Описав круг над башнями, она спикировала вниз, опускаясь к лунным часам.

Серана была в облике вампира-лорда — окровавленная, с выжженным, тусклым взглядом. Её замок тоже явно не пощадил. Но наконец видеть её — даже такой — было чем-то, напоминающим счастливый сон.

— Умница, — хрипло сказал Эйнир, подходя ближе. Он поднял Лук, как трофей, но Серана даже не взглянула на него — смотрела только ему в глаза.

— Ты жив, — выдохнула она и протянула к нему когтистую руку, но отдёрнула, побоявшись коснуться. — Погоня уже началась. Придётся бежать по воздуху.

— До берега далеко. Ты справишься?

— Придётся.

Эйнир накрепко привязал к себе Лук и Свиток, затем подставил Серане плечи. Ухватив их когтями, как орлица, она спросила:

— Готов?

— Нет, — честно ответил он.

Когда они взмыли в небо, у Эйнира перехватило дух. Он попробовал зажмуриться — и его тут же замутило. Тогда он пообещал себе смотреть только вперёд, не вниз. В следующую же секунду он, побелев, таращился на башни замка и суровые волны прямо под собой.

Их провожал с острова раздававшийся в тумане шум — крики, команды, всплески. Вампиры уже рассаживались по лодкам. Но шансов догнать их не было: Серана летела не к берегу, а в сторону белых склонов, что маячили к северу от Солитьюда.

На полпути она начала слабеть. Крылья взмахивали всё реже, тяжелея с каждым движением. Серану уводило в сторону, и Эйнир чувствовал, как её когти дрожат на его плечах.

Сглотнув, он произнёс, сам удивившись твёрдости голоса:

— Ты — чудо. Знаешь об этом?

— Эйнир, это не помогает, — прошипела Серана.

— И не должно. Хотел успеть сказать, пока ты меня не уронила.

— Не уроню. Если замолчишь.

Остаток дороги дался ей с нечеловеческим трудом. К тому времени, как склоны подплыли достаточно близко, Серана едва проталкивала воздух в грудь сдавленными всхлипами. На последнем издыхании она ушла в планирование и, теряя высоту, врезалась в сугроб. Вылетев из её лап, Эйнир прокатился по снегу и замер, тяжело дыша. Серана рухнула рядом.

Подобравшись к ней ближе, он вздрогнул. От изнеможения она стала неузнаваема: лицо превратилось в обтянутый серой кожей череп, зрачки сузились в щёлочки, а клыки впивались в собственные губы, пока она ловила воздух ртом.

— Не подходи! — выпалила она, зажав лицо иссохшей рукой.

Он уже знал, как выглядит жажда вампира. Она подкрадывалась тогда, когда силы окончательно иссякали. Она сводила мышцы, жгла изнутри, превращала каждый вдох в пытку. И договориться с ней было невозможно.

— Тебе нужна кровь, — сказал он, расстегнув ворот.

— Нет! — Серана отползла на трясущихся руках. — Я не смогу… не смогу остановиться.

— Сможешь.

Он положил руки ей на плечи. Она отвернулась и попыталась оттолкнуть его — но вышло так слабо, что даже в нынешнем состоянии он не шелохнулся.

— Пока не встанешь на ноги — не видать укрытия. А без укрытия нам конец, — он поймал пальцами её подбородок и повернул к себе. — Пожалуйста, Серана.

Она прикрыла глаза и судорожно вздохнула. Затем посмотрела на него так, что у него побежали мурашки по коже: будто одновременно хотела разорвать его и молила о прощении. Схватив за ворот, Серана прильнула ледяными губами к его шее — жадно, почти поцелуем, — и вонзила клыки

Это было совсем не похоже на тот раз в Каирне Душ. Тогда он ничего не чувствовал. Теперь же клыки вонзились с болью, которая не задерживалась в одном месте, а разбегалась по нервам до самых кончиков пальцев. У Эйнира потемнело в глазах, он непроизвольно дёрнулся назад. Но руки Сераны окрепли после первого же глотка, и она легко удержала его, впившись ногтями в спину. Её дыхание стало учащаться, и она упёрлась ладонями ему в грудь, будто пыталась оттащить саму себя.

Сквозь боль и дурноту Эйнир нашёл в себе силы не сопротивляться. Он лишь провёл ладонью по её волосам — мягко, будто она не пила его кровь, а искала утешения.

От этого прикосновения Серана вздрогнула и, словно через силу, разжала клыки. Её лицо уже обрело прежние черты, зрачки вновь расширились. Но стоило ей отстраниться, как она схватилась за горло и попыталась что-то сказать.

Безуспешно. Из груди вырвался только сиплый хрип. Под её кожей, спускаясь от лица к груди, горели бледным светом венки. Она испуганно ощупывала их, содрогаясь от боли.

— Серана? — Эйнир попытался удержать её дрожащей рукой, но та обмякла без чувств и повалила их обоих в снег.

XVIII. Массер и Секунда

Знание опасно лишь настолько, насколько опасен владеющий им.

— Апокриф

Распахнув глаза, Серана осторожно втянула воздух, плотный и тёплый, как войлочное одеяло. Её горло больше не жгло, и она решилась коснуться его рукой. На пальцах остались блестящие капельки влаги.

Под её спиной оказался плащ, расстеленный на неровной, но мягкой поверхности. Запустив под него ладонь, Серана с удивлением нащупала кудрявый мох.

Перед глазами стояла лёгкая дымка, но сквозь неё она различила каменные стены, мерцавшие в рассеянном голубоватом свете светящихся грибов. В нескольких шагах оо неё пол пещеры проваливался во впадину с мутной, чуть подрагивающей водой. Над ней пар клубился особенно густо и расползался оттуда по всей пещере.

Рядом лежали Лук и Свиток — но не было Эйнира. Последним, что Серана помнила, была его горячая шея со следами её клыков и его кровь, от которой было невыносимо тяжело оторваться, хоть она и жгла, как кипящее вино. Тогда она была уверена, что её попросту разорвёт изнутри, будто солнечный свет хлынул прямо ей в грудь. Но теперь парализующую жажду и боль сменила обыденная усталость.

Проигнорировав её, Серана поспешно встала и направилась в тёмный проход, который, как она надеялась, мог вывести её из пещеры. Он петлял змеёй, и с каждым поворотом в нём становилось всё холоднее. Наконец, за очередным изгибом показался выход и белый склон за ним. На его фоне над маленьким костром темнела сидящая на земле фигура.

Не замечая её приближения, Эйнир пёк в огне кролика, по кусочкам насаженного на кинжал. Серана вгляделась в его застывшее лицо — лицо человека, во всех смыслах прошедшего Обливион. Тот парень, что не так давно вызволил её из саркофага — хоть и тогда далеко не наивный — теперь казался старше на несколько лет.

Бесшумно приблизившись, она коснулась его плеча. Эйнир отдёрнулся, словно ужаленный, и крикнул:

— Feim!

Серана отпрянула и дала ему секунду прийти в себя. Он со вздохом отложил крольчатину, положил одну руку на сердце, а вторую протянул ей:

— Не хватает только добить друг друга, да?

Она молча опустилась на колени и обняла его. Слова не шли — она не знала, поблагодарить его, отчитать или извиниться.

— Прости, не знал, что с моей кровью всё настолько плохо, — тихо сказал он, гладя её по спине.

— Напротив — слишком хорошо, — сипло ответила Серана. — В тебе частица Акатоша, во мне — Молаг Бала. Им лучше не соприкасаться.

Она чуть отстранилась, и он неловко коснулся её шеи:

— Следы остались.

Увидев его руку без перчатки, Серана ахнула.

Кожа на вздувшихся дрожащих пальцах пестрела серыми и розовыми пятнами, а ладонь покрывали волдыри. Под теми, что уже лопнули, сохли отвратительные кровавые корки. Почерневшие, обломанные ногти напоминали когти ожившего мертвеца, прорывшего себе путь из могилы.

— Что с тобой случилось? — прошептала она, немедленно окутав его ладони заклинанием.

Эйнир уткнулся лбом в её плечо и с трудом выдохнул:

— Я расскажу тебе потом. А сейчас хочу забыть. Хоть ненадолго.

Пока он ел, они сидели у костра, наблюдая за плывущими над склоном всполохами северного сияния. Серана тоже хотела забыть и старалась прогнать из головы все мысли кроме одной: они живы, и они вместе. Вопреки всему.

— Я никогда не видела прежде горячих источников.

— В этих горах их не пересчитать. И слава богам — иначе мы околели бы к рассвету.

— Знаешь, тебе не помешало бы окунуться, — заметила она.

Эйнир не ответил сразу. Сперва внимательно посмотрел на неё, будто прощупывая почву.

— Я собирался. Но… подумал, может, ты захочешь со мной?

В его словах не было и тени заигрывания — это была усталая, осторожная просьба. Серана представила, каково будет оказаться рядом с ним в тёплой воде, и поняла, что ничего не желала бы сильнее.

— Пойдём, — шепнула она, потянув его за руку.

Вернувшись в жаркую глубь пещеры, она стала стягивать с себя доспех. Эйнир тут же отвернулся к стене. Серану это одновременно умилило и… почти возмутило. Нашёлся, святоша. Будто не он в Каирне Душ раздел её по пояс и целовал всё, что попадало под губы.

— У меня тут одна проблемка, — кашлянул он вдруг.

Она замерла с полурасстёгнутой блузкой и обернулась. Эйнир, оставшийся в одном белье, показал ей странную рану на боку — не слишком глубокую, но варварски прижжённую. Почерневшие края блестели от сукровицы, а кожа далеко за их пределами наливалась воспалённой краснотой.

Серана немедленно кинулась к нему и выпалила:

— Какого скампа ты молчал?!

Она дотронулась так осторожно, как могла — но даже от лёгкого прикосновения он сжал зубы и вздрогнул.

— Успел привыкнуть, — выдавил он.

У Сераны дрожали пальцы, пока она лечила рану, слушая его приглушённые стоны. Её воображение рисовало картины, от которых хотелось взвыть: как в него вонзают кинжал, как он прижигает рану своей же рукой, как теряет сознание... Ткани затягивались медленно, жар понемногу спадал, но грубый тёмный след всё никак не исчезал.

— Спасибо, — с трудом произнёс Эйнир, накрыв её руку своей.

Серана сглотнула подступивший к горлу ком:

— Тот, кто это сделал…

— Он мёртв.

Она нервно провела руками по лицу.

— Ты должен выучить хотя бы простейшее заклинание восстановления. Что, если однажды меня не окажется рядом вовремя?

Он мрачно отвёл взгляд.

— Бесполезно. Я пытался.

— Так не бывает, Эйнир. Любой способен собрать достаточно маны, чтобы…

— Я не способен! — неожиданно рявкнул он. — Думаешь, будь моя воля, я приползал бы к тебе раз за разом, побитый, как шавка? Смотрел бы, как калечат тех, кто рядом со мной? Так, как в замке, я никогда ещё не жалел об этой... беспомощности.

Его глаза пылали белым огнём, грудь тяжело вздымалась. Он впервые поднял на Серану голос — но она не позволила этому гневу себя задеть. Под ним она узнала другую рану, против которой была бессильна любая магия.

— Этот замок ломает всех, кто в него ступает. С магией или без. Смертных или нет, — сказала она и провела рукой по его щеке, нежно обводя клеймо. — И мы — единственные, кто смог дать ему сдачи.

Эйнир смотрел на неё с горечью, но его лоб постепенно разглаживался. Вздохнув, он повернулся к ней спиной, собрал волосы в кулак и отбросил их на плечо, обнажив влажную от пара шею.

Прежде Серана видела лишь край его татуировки, но теперь перед ней целиком предстал кустарно выбитый молот — расплывшийся настолько, что напоминал крылья летучей мыши. В нём зияли белые просветы — там, где вместо чернил игла оставила шрамы.

Она видела этот символ лишь однажды: в книге, которую Эйнир когда-то принёс ей в форте Стражи Рассвета.

— Знак Талоса… — неуверенно произнесла она. — Не думала, что ты религиозен.

— Я — нет. А вот мой дед — весьма. Когда застал меня за учебником магии, он сперва выбил из меня «эльфийскую дурь», а потом оставил напоминание, в чём истинная сила норда.

Серана осторожно коснулась татуировки. Его мышцы чуть напряглись, забеспокоились старые шрамы на спине, но голос его остался ровным:

— С тех пор мне не удалось ни одного заклинания. Я просто… не чувствую ману. Не могу её направить.

Он так редко говорил о прошлом, что Серана ловила каждую крупицу с затаённой жадностью. Но всякий раз то, что она слышала, оставляло в её сердце горький осадок. Его жизнь тоже была чередой насилия, унижений и утрат, но в отличие от неё, он не отгородился от них мнимым могуществом. Не стал одним из монстров, которых прежде боялся. Каждый, кому он был не по зубам, оставлял след на его теле, как на холсте, но дух в нём будто становился от этого только чище и сильнее.

Она обняла его, прижавшись виском к лопатке, и ощущая, как под кожей степенно, упрямо бьётся сердце.

— Не думаю, что это навсегда, — тихо сказала она. — Если когда-нибудь захочешь… я могу попробовать помочь.

Он развернулся, коротко поцеловал её в лоб и расстегнул оставшиеся пуговицы на её блузке.

— Пойдём скорее в воду, — утомлённо произнёс он. — Не терпится отмыться от... всего этого.

Впадина оказалась неглубокой — когда Серана села, вода, бурлящая и пахнущая серой, еле покрыла её плечи. Едва погрузившись, она зашипела — её ледяную кожу почти обжигало. Эйнир же таких неудобств не испытывал: устроившись напротив, он сразу прикрыл глаза и испустил долгий, благодарный вздох.

Привыкнув к температуре, Серана всё же отметила, что мышцы постепенно расслабляются, а тело будто оттаивает. Она смыла с подбородка и рук следы крови и, расплетая косы у висков, заметила на себе взгляд Эйнира.

Раньше его глаза сбивали её с толку — узковатые, чуть насмешливые под нависшими веками, и при этом исполненные серебряной стужи. Скажи ей кто тогда, с каким теплом они способны смотреть — она ни за что бы не поверила. Как и в то, что тонкие, угрюмо сжатые губы однажды будут устало улыбаться ей и позовут:

— Иди ко мне.

Она подплыла к нему, но вместо того чтобы сесть рядом, устроилась на его коленях. Брови Эйнира поползли вверх. Тёплая вода колыхнулась между ними, и она почувствовала, как его тело слегка напряглось. Румянец, прежде тронувший от жара его щёки, теперь перекинулся и на уши.

— С тобой ещё полно работы, — вполголоса сказала она и начала соскребать грязь с его груди и веснушчатых плеч. Даже изнурённое, его тело оставалось сильным — не тяжёлым, а вылепленным для сражения. Кожа натягивалась на сухожилиях, а рельеф стал острее, чем раньше.

Он не сводил с неё взгляда, будто перед ним оказалась не женщина, смывающая с него въевшуюся кровь, а звезда: пошевелишься — спугнёшь, и взмоет обратно в небо.

Когда её руки добрались до его шеи, она стёрла свернувшуюся кровь и с трепетом обвела пальцами две красные точки под ней. За свою жизнь она оставила сотни таких — и на нём тоже уже не впервые. Но эта отметина стали напоминанием: кем бы он ни был — даже самым близким — она всегда будет угрозой. Хищницей, чья природа может стать ей отвратительна, но никогда не перестанет ею руководить.

Однако Эйнир выжил, и след на его коже скоро исчезнет. А вот на шее бретонки, которую она обратила, — уже никогда. Она понесёт его через всю вечность, вместе с ненавистью. Пламенной, справедливой ненавистью к той, кто отнял у неё самое драгоценное.

Серану выдернуло из этих мыслей лёгкое касание. Эйнир мягко отнял её пальцы от своей шеи и шепнул:

— Перестань, Серана. Всё ведь обошлось.

Она не удивилась бы, если бы он охладел к ней, после пережитого в замке. Если бы, увидев изнанку вампирской жизни, он больше не смог смотреть ей в глаза. Пока этого не случилось — но лишь потому, что он не знал главного: она укусила сегодня не только его.

— Я просто ненавижу делать тебе больно, — сглотнув, выговорила она.

Эйнир откинул её волосы за спину и наклонился ближе. Она безотчётно подставила ему шею — однако почувствовала вовсе не поцелуй.

Его зубы сомкнулись на её коже неожиданно, но не больно — ровно настолько, чтобы она вздрогнула и втянула воздух. От укуса вниз по телу побежал разряд, заставив вцепиться ногтями в его плечи.

В следующую секунду он разжал зубы, но не отстранился.

— Теперь мы квиты, — промурлыкал он и поцеловал жгучий след, будто убаюкивая его.

Таким он был — единственный оплот надёжности в её мире. Хрупкий смертный, трёхнедельное знакомство с которым могло оборваться в любую секунду. Вместо клятв у них были угрозы, вместо утешений — укусы. Другой принял бы её касания за приглашение, он же — узнал в них одичалую жажду тепла. Эйнир был далёк от совершенства, но почему-то именно за трещинки в нём и получалось держаться крепче всего.

Серана взяла его лицо в ладони, накрыла его губы своими и жадно коснулась их языком, ощутив солоноватую влагу. Он ответил сразу — его руки скользнули к её талии и притянули ближе. От пара и возбуждения дышать стало почти невозможно. Вода колыхалась, вскипала вокруг, а в ней беспокойно сплетались и таяли алые ниточки крови.

Смерть и боль слишком долго держали их в ледяных когтях, и им назло хотелось наконец пожить — громко, быстро, от всего сердца.

Серана направила руку Эйнира туда, где её не хватало больше всего. Его обжигающие пальцы оказались способны на удивительную нежность — и узор из шрамов и мозолей её почти не портил.

Их дыхание гулко отражалось от стен, сливаясь в гипнотический дуэт. Сердцебиение Эйнира было таким близким и громким, что начало казаться её собственным. Серана слышала только его — и голос в голове, просящий: «Ещё...»

От любого прикосновения — даже от собственных рук — ей прежде становилось не по себе. Пускай голова знала, чего хочет, тело никогда не прекращало защищаться. Но с Эйниром оно начало вспоминать, что бывает иначе. Он ничего не требовал. Не спешил. Не вторгался. Он позволял ей самой вести и убеждаться, что её тело полностью принадлежит ей, и оно всё ещё способно чувствовать и желать.

Обняв его за шею, она коснулась губами мочки его уха. Её ладонь осмелела под водой и скользнула вниз по его телу, неспешно возвращая ласки. Эйнир выдохнул сквозь зубы и крепче сжал её бедро. Его пальцы дрогнули, будто в нерешительности. А в следующую секунду — замерли вовсе.

Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Не думаю, что смогу сейчас... — выдохнул он. — Уж поверь, не потому что не хочу.

Серана ясно видела, что не поэтому. Она растерянно вгляделась в его лицо, и он отвернулся — почти с досадой. Его грудь вздымалась неровно, всё тело было горячим и твёрдым, словно его против воли держали в узде.

— Вряд ли хватит сил. И я никак не могу перестать думать… — Эйнир снял с неё руки и, запустив пальцы в мокрые волосы, нервно сжал их.

Серана попыталась было сесть рядом, но он мягко вернул её обратно, на себя. Собравшись с силами, он сказал:

— В замке была одна девушка. Вот-вот должна была родить. Она просила защитить её и ребёнка, но я… не справился.

Он на мгновение прикрыл глаза, а затем отрешённо посмотрел вверх — на пляшущие по потолку блики водной ряби.

— Не могу перестать гадать, что они с ней сделали...

Даже в жаркой воде Серану будто сковало льдом. Пар перестал ласково окутывать — теперь он лип к горлу, душил. Эхо всплесков больше не успокаивало, а оглушало. Хотелось немедленно выскочить из источника и убежать — туда, где можно было бы в тишине осознать его слова.

Он говорил о беременной бретонке. Конечно, он знал её — он ведь столько времени провёл среди трэллов. А она знала имя «Йорек»…

Всё вставало на свои места. Он пытался её спасти — как же иначе? Наверняка, именно тогда его и ранили.

И разве он не заслуживал правды? Право идти вперёд без мучительных догадок о тех, кто остался позади? Серана знала: никто, кроме неё, не мог бы положить конец его терзаниям. Но от одной мысли об этом у неё сжалось горло.

Теперь это было не опасением, а уверенностью: всё, что есть между ними — исчезнет в одно мгновение. Она не просто оборвала зарождающуюся жизнь, а ту самую, за которую Эйнир едва не отдал свою. Он сможет это понять. Может, даже простить. Но больше не сможет смотреть на неё так же, как сейчас. С каждым прикосновением он будет вспоминать, что держит в руках чудовище.

Этого Серана не могла допустить. Не сейчас. Эйнир был нужен ей, как никогда. Не просто как союзник. Как Массер нужен Секунде — неотделим, незаменим. Наверное, и они делились своими тайнами лишь когда их путь по ночному небу подходил к концу.

Она постаралась придать голосу твёрдость:

— Я держусь за мысль, что теперь, когда Лук и Свиток у нас, в замке больше не родится ни одного раба.

Эйнир зажмурился и выругался сквозь зубы:

— Забыл тебе сказать: Дексион Ивик…

— …ослеп, — кивнула она, вспомнив слова Салонии Кейлии.

— Придётся снова связаться с Эсберном. Не знаю никого другого, кто мог бы помочь. Но играть по моим правилам он больше не станет, — опустив голову, Эйнир мрачно вгляделся в мутную воду. — Если придётся, я дам ему то, чего он хочет. Пройдусь по девяти городам с табличкой «Довакин» на шее — мне уже плевать. Я устал прятаться и наблюдать.

— Сперва разберёмся, что вообще успело произойти в Скайриме. Завтра. Со свежей головой, — сказала Серана чуть резче, чем собиралась.

Она выбралась из воды первой, но не смогла заставить себя надеть одежду, пахнущую замком. Выжимая волосы и застёгивая аметистовый кулон, она делала вид, что не замечает, как Эйнир украдкой приглядывается к её лицу. Она легла на моховую подстилку, спиной к нему, и бессловно молила: пускай до утра не смотрит ей в глаза. Не обнимает, не греет, не целует.

Он будто прочёл её мысли : лёг рядом, накрыв их обоих своим плащом, но касался лишь тем, чем был вынужден — плечом и бедром. Вот только с тем, что он пах как металл на солнце, как горный воздух и что-то дымно-горьковатое, он ничего поделать не мог. Даже просто вдыхая этот ставший родным запах, Серана чувствовала, как вина вгрызается под рёбра. Она приготовилась к очередному испытанию: бессоннице, которая оставит её с этой мукой один на один.

Однако, Серана ошиблась. Теперь бессонницей она страдала не одна. Дыхание выдавало, что Эйнир тоже не спал — но она не решалась с ним заговорить.

Через какое-то время он сдался первым и, повернувшись на бок, всё-таки прижал её к себе. Она положила голову на его локоть, и их пальцы сплелись под плащом.

Он вздохнул ей в затылок — так, как вздыхает тысячелетний дракон, глядя на мир в огне.

Серана слишком поздно заметила, как слеза сорвалась с её виска и скользнула по его коже. Эйнир немедленно приподнялся и заглянул ей в лицо, чуть сведя брови.

— Не молчи, Серана, — сказал он и осторожно провёл рукой по её влажным воволосам.

За ней никогда не водилось привычки молчать. Она всегда говорила прямо всё, что было у неё на уме — не из простодушия, а из безразличия. В её жизни не было тех, для кого хотелось бы быть «правильной». Ничьи слова не задевали, ничьи суждения не волновали.

Пока не появился он. Зияющая, кровоточащая брешь в её броне.

Она была не в силах скрывать дольше. Правда просилась наружу, как яд, исторгнуть который больно и унизительно, но необходимо для жизни.

Серана села, подтянув к груди плащ, и обречённо выпалила:

— Я обратила ту девушку.

Эйнир медленно поднялся следом, напряжённо глядя ей в глаза. Её голос окончательно сел, когда она заговорила дальше:

— Бретонку, о которой ты говорил. Она оказалась рядом, когда я сражалась с Талимаром. Пока он питался её болью, мы обе были обречены. — Она заставила себя встретить его взгляд. — Я не могла убить её. Но смогла… прервать роды.

— Но что... Что с ребёнком?

Вместо ответа Серана только покачала головой.

Он прикрыл лицо рукой и долго молчал. Она затаила дыхание, следя, как подрагивают его ресницы, пока он обдумывает услышанное.

— Её ведь всё ещё могут убить, — наконец сказал он.

— У вампиров есть один-единственный закон: не убивать новообращённых.

Эйнир усмехнулся сухо, с отвращением:

— Но не новорождённых?

Они долго сидели в тишине. Признание принесло Серане горькое облегчение, и она о нём не жалела. Пока не увидела в его взгляде тот самый миг, когда до него дошло: она была готова всё скрыть.

Он не сказал об этом вслух ни слова, но когда она заметила, как он отступает на шаг внутрь себя, её будто опустили в ледяную воду.

— Это чудовищный выбор, — сдержанно произнёс он. — Не знаю, как бы я поступил.

Снова улёгшись на спину, он легонько хлопнул по месту рядом с собой и тихо вздохнул:

— Попытаемся поспать.

Серана медленно опустилась на подстилку. Больше не прячась, но и не касаясь. Как она и ожидала, рана на сердце ныла — хоть яда в ней больше и не было.

После паузы Эйнир сказал вдруг — так тихо, чтобы даже эхо не услышало:

— Не делай так больше. Не молчи. Что бы ни было — можешь мне рассказать.

Он не смотрел на неё. Просто лежал рядом. Но в его усталом голосе было больше, чем просьба. Это было условие доверия. То, без чего волк может ещё подставить загривок — но уже никогда не повернётся спиной.

— Даю слово, — шепнула Серана в ответ.

Эйнир не говорил больше ничего. Только чуть плотнее укрыл её плащом.

Серана уже умела считывать эти человеческие жесты — хоть тепло для неё ничего не значило. Он говорил ей без слов: ты нужна. Несмотря ни на что.

Как Секунда нужна Массеру.

XIX. Правда и ложь

Когда на Снежную Башню придут раскол, бесцарствие и кровопролитие, Проснётся Пожиратель Мира, и Колесо повернётся на Последнем Драконорождённом.

— «О Драконорождённых» Приор Эмелин Мадрин

С наступлением месяца Заката Солнца даже в полдень солнце висело низко, лениво касаясь крыш. С залива тянуло пронизывающим ветром, от которого у Геймунда уже потрескалось лицо. Он то и дело угрюмо посматривал на сизую тучу над фермой, в ожидании снега, но тот всё не шёл — будто затаился в засаде.

Весь урожай давно собрали, и теперь Катла, хозяйка фермы, вышагивала между хлевов, следя, как идёт утепление к зиме. В сторону стойла она даже не смотрела: в отличие от молодых работников, Геймунд уже дослужился до того, чтобы работать в полном покое.

Он стоял, согнувшись, в открытом загоне, придерживая лодыжку белого жеребца, и чистил его копыто острым крюком.

— Видит Кинарет, как я жду морозов… — причитал он вполголоса. — И не фыркай мне тут! Уж как-нибудь переживёшь зиму в тёплом стойле. А я хоть спину разогну, когда слякоть кругом наконец замёрзнет.

Надвинув шапку пониже, он потянулся за новой подковой, лежащей на табурете, но окоченевшие пальцы неловко столкнули её на пол. Конюх выругался и вслепую стал шарить ладонью в соломе — пока подкову вдруг не вложили ему прямо в руку.

Обернувшись, он обнаружил перед загоном мужчину в капюшоне, скрывающем лицо.

— Спасибо… — настороженно произнёс Геймунд.

К мельканию путников на ферме давно привыкли, но тем, кто не показывал лица, здесь не были рады. За плечом незнакомца конюх поймал взгляд Катлы — та тоже насторожилась.

— По чём конь? — спросил мужчина.

Ухо Геймунда, привычное к самым разным говорам гостей столицы, сразу уловило: жёсткий нордский акцент незнакомца был будто слегка «смазан» чем-то чужим.

— Тысяча септимов, — ответил он.

— Тяжёлые настали времена, — поджал губы мужчина.

«Точно что-то бретонское, — решил Геймунд. — Полукровка?»

Он выпрямился и машинально сжал крюк, когда путник запустил руку под плащ. В складках ткани промелькнули пластины бурой кожи — на нём была броня, каких конюх прежде не видел. В следующий миг перед Геймундом оказалась пара серёг из белого золота, щедро усыпанных бриллиантами.

Он едва не обронил челюсть. Многим аристократам в военное время приходилось обменивать драгоценности на шанс выжить, но эти были совсем иного рода. Даже он, простой крестьянин, видел: это не побрякушка из шкатулки вельможи — а нечто древнее и даже… королевское.

Однако протягивал их явно не король. Те говорили вычурно и чисто, по-сиродильски, и путешествовали с охраной. Этого же путника ждала всего одна фигура у дороги.

По силуэту сразу было ясно: женщина. Лица её видно не было; она стояла неподвижно, держа в руках два объёмных свёртка. Глядя на неё, Геймунд почему-то занервничал.

— В Вайтране за эти серьги дали бы двух коней, — сказал мужчина.

Геймунда не удивило бы, если б дали и больше. Любой другой на его месте уже жал бы руку покупателя, но его внезапно сковало дурное предчувствие. За тем, как такая роскошь оказалась в руках пришельцев с севера, скрывающих лица, определённо стояла нехорошая история. А меньше всего он хотел бы втянуть в неё жену и сына.

Геймунд пытался исподлобья разглядеть хоть что-то под капюшоном мужчины, но нижнюю часть лица укрывали клубы пара. Тогда он вновь перевёл взгляд на женщину.

У него вдруг похолодело под ложечкой. Только теперь он понял, что в ней его так встревожило: у её губ не было ни облачка.

Обитателям фермы, как негласным привратникам Солитьюда, иногда передавали сводки о разыскиваемых преступниках. Большинство конюх забывал, едва взглянув, но только не последнюю. Около недели назад сам тан прислал им два портрета: на одном был якобы изображён Драконорождённый, а на втором — похитившая его вампирша.

Геймунд собрал воедино всё, что видел: мужчина и женщина — молодые, высокие, с бледной кожей. Мужчина — не местный, а женщина — не дышит. Обоим есть что скрывать, но не на чем скрыться. Идеальное попадание.

Если он ошибался, то мог прослыть дураком. Но если нет — тем, кто спас самого Довакина. От этой мысли у него сама собой расправилась грудь.

— Времена и впрямь тяжёлые, — произнёс он, стараясь не выдать волнение. — Пошлю-ка я сына за ювелиром, пусть сперва взглянет на твои серьги. Идёт?

Мужчина с досадой вздохнул, но согласился:

— Только вели ему поторопиться.

Он неспешно вернулся к женщине и заговорил с ней вполголоса, а Геймунд тем временем стремительно зашагал к дому.

Стоя на одном колене, его сын, Хорм, чинил крыльцо, задетое недавним пожаром. Завидев отца, он принял крайне сосредоточенный вид и вдвое усерднее заработал молотком.

— Есть поручение, — сказал Геймунд, хлопнув его по плечу.

— Руки-то у меня всего две, — ворчливо откликнулся Хорм. — Если хочешь, чтобы крыльцо было готово к закату — обожди.

Опустившись рядом, Геймунд выдернул из его рук молоток и зашептал сквозь зубы:

— Забудь проклятое крыльцо и слушай внимательно. Найди в городе стражу и передай, что на ферме появился пропавший Довакин. И что он не один.

Хорм беззвучно зашевелил губами, как выброшенная на берег рыба. Отец нетерпеливо встряхнул его:

— Живо! Но не вздумай трепаться, кому не следует.

Вскочив на ноги и спотыкаясь, сын кинулся к воротам, пытаясь на ходу разглядеть путников у дороги. Только когда Геймунд показал ему кулак, тот собрался с мыслями и скрылся из виду.

У стойла уже поджидала встревоженная Катла.

— Мне не по себе от таких гостей, Геймунд, — тихо сказала она. — Чего они хотят?

— Сейчас здесь будет стража. Думаю, им стоит на них взглянуть… — увидев, как вытягивается лицо Катлы, конюх поспешил добавить: — Ты только не пугайся. Веди себя, как обычно.

— Как тут не пугаться? — выпалила она. — Кто они? Они опасны?

— Пока ничего не подозревают — нет.

— Если нас убьют — ты уволен! — прорычала Катла и, старательно избегая смотреть по сторонам, отошла к хлеву.

Стук сапог нарушил тишину неожиданно скоро. Конюх даже не поднял головы: по размеренной тяжести шагов и звону металла он безошибочно узнал городской патруль. Лошади прянули ушами. Жеребец засуетился, но Геймунд сумел удержать его в стойле.

Чужаки у дороги сразу попытались ускользнуть с глаз, однако быстро сообразили, что стража пришла именно за ними. Тогда мужчина шагнул чуть вперёд, заслоняя спутницу, и его рука скользнула под плащ. Женщина не дрогнула, только вытянулась, как паук, готовый к прыжку. Когда их окружили, на ферме вдруг стало так тихо, что даже ветер, казалось перешёл на шёпот.

Катла и другие работники притаились у стен. Хорм подскочил к отцу и нервно вцепился в ограду стойла. Из ряда стражей, среди которых почему-то были и солдаты Легиона, выступил капитан патруля и, вскинув руку, приказал:

— Откройте лица. Немедленно.

Капюшон снял только мужчина. Геймунд присмотрелся к нему — и сперва решил, что всё же ошибся.

Глядя на портрет Драконорождённого несколько дней назад, они с женой посетовали, что их судьба оказалась в руках смазливого юнца, немногим старше их сына. Но суровое, обезображенное жутким клеймом, лицо незнакомца имело с ним мало общего. Одним лишь точным совпадением с портретом были глаза цвета старого снега, уверенно глядящие на капитана, который, казалось, и сам сомневался, что перед ним Довакин.

— Ты тоже! — прикрикнул тот женщине, но она не шелохнулась.

— Нас обвиняют в чужом преступлении, — заговорил мужчина. — Отведите нас к ярлу, пускай она судит…

Капитан вновь махнул рукой — и кольцо стражей ощетинилось копьями.

— Я не стану больше повторять.

Женщина медленно сдвинула капюшон назад. Геймунд невольно забормотал молитву. В отличие от спутника, она будто сошла прямиком с портрета: изящные черты, алые губы, волосы цвета воронова крыла. Он не винил бы Довакина, если бы тот и без чар стал её слугой.

Стражи зароптали под шлемами, а обитатели фермы испуганно переглянулись. Даже капитан отступил на шаг. Довакин смотрел на вампиршу с тревогой, но та, осторожно коснувшись лица, ответила ему озадаченным взглядом.

— Я вас не трону, — сказала она, скользнув взглядом по лицам стражников. — Ярл Элисиф знает нас и может за меня поручиться.

— У нас приказ: доставить живым только Довакина, — отчеканил капитан, вынимая меч.

Мужчина резко выпрямился, будто от удара, и на его лице промелькнула оторопь. Вампирша тоже застыла, словно не поверила своим ушам. Когда Довакин пришёл в себя, его голос стал жёстче:

— Кто отдал приказ?

Капитан замялся, словно не ожидал, что его станут допрашивать в ответ.

— Стража Рассвета связалась с таном Солитьюда. Они предупредили, что вы можете помешать исполнению приказа.

— Почему бы мне не помешать, если мы невиновны? — раздражённо сказал Довакин.

— Чары вампирши вынуждают вас защищать её. Их снимут, как только...

Довакин нахмурился и выпалил с искренним недоумением:

— Какие ещё чары? Она — моя соратница и союзница Хаафингара, — он продолжил уже спокойнее, но с нажимом: — Ваш тан знает, кто защитил Драконий Мост? Кто предотвратил катастрофу в Синем Дворце и форте Стражи Рассвета? Без кого вашей легенде о Драконорождённом давно пришёл бы конец?

Капитан молчал, но не опустил оружия. Несколько стражников переглянулись, чуть плотнее сжав ряды.

— Ярл Элисиф знает. Если приведёте нас к ней, она поступит по чести и даст нам обоим слово. А будете действовать по указу недалёкого тана — рискнёте в один день огорчить вдову верховного короля и Драконорождённого, — закончил Довакин, холодно глядя на капитана сверху вниз.

Тот медленно обошёл их полукругом, не сводя глаз с вампирши. Её кожа стала понемногу облетать с лица, как глазурь с дорогой куклы.

— Свяжите меня, если этого требует порядок, — сухо предложила она.

Подумав, капитан коротко кивнул подчинённым:

— Связать обоих, и во дворец.

Довакин на секунду прикрыл глаза, а вампирша немедленно накинула капюшон и выдохнула.

Один из стражей подозвал Геймунда, и тот молча передал им два мотка верёвки. Довакин и вампирша покорно позволили перевязать себе руки, и их повели по ферме к воротам города. Проходя мимо, он вдруг встретился взглядом с Геймундом и беззлобно обронил:

— Ловко у тебя вышло.

— Если вернётесь, отдам коня за восемьсот, — извиняющимся тоном ответил конюх.

Когда Довакин улыбнулся, он вдруг поймал себя на мысли: в том портрете всё же было что-то достоверное.

***

На нижнем ярусе Синего дворца пол был начищен до такого блеска, что резало в глазах. Эйнир мимоходом взглянул на то самое место, где каких-то пару недель назад они с Сераной выкрали целых десять минут нормальной жизни — с вином и танцами.

В тот день он впервые увидел таящееся в ней чудовище, но его это не отрезвило. Он снова и снова закрывал на него глаза, пока почти не убедил себя, что оно теперь просто часть его жизни. Даже когда оно глотало его кровь, он будто смотрел на него сквозь витраж, который оставлял в грязной и запутанной реальности хоть немного красоты, пусть и мрачной. Но прошлой ночью стекло наконец треснуло.

Из мыслей его вырвали голоса, доносящиеся из тронного зала:

— Ульфрика можно винить во многом, но не в глупости, — отчеканил стальной женский голос. — Это не лобовая атака, а провокация.

— Перебирайте названия сколько угодно, легат Рикке. Вот только Братья Бури, располагающиеся прямо под столицей, от этого никуда не денутся, — чёрство возразил мужской.

— Скажите, когда вы в последний раз были на войне? — парировала женщина.

Патруль остановился у подножия лестницы. Капитан первым поднялся наверх и прогремел:

— Ярл Элисиф, простите за вторжение…

Знакомый голос гневно оборвал его:

— Вы прерываете неотложное заседание моего совета!

— Я не посмел бы, если бы дело не требовало вашего слова, ярл Элисиф. По приказу тана, мы доставили к вам Довакина.

В тронном зале вдруг стало очень тихо, а затем ярл произнесла совсем другим голосом:

— Ведите.

Прежде Эйнир с содроганием представлял себе день, когда Скайрим назовёт его этим именем. День, что неотвратимо приближался и грозил расколоть жизнь на «до» и «после». Однако, обдумывая, как и когда раскрыть свою тайну, он упустил главное: слишком многие из тех, кто уже знал, привыкли двигать его на шахматной доске по собственному усмотрению.

И вот оно — случилось. А он… спокоен. Ни гнева, ни паники — только тихое удивление. Тому, что он вдруг держится перед стражей так, будто его всегда обступали с благоговением. Что, поднимаясь по лестнице навстречу семи парам глаз, не опускает взгляда. Что после удара, которого он боялся больше всего, оказалось до обидного легко подняться и идти дальше.

Элисиф восседала на троне, рядом стоял её хускарл, а по обе стороны — пятеро советников в резных креслах: двое мужчин и три женщины. Единственным знакомым лицом среди них оказалась Сибилла Стентор. Значит, в глазах ярла её польза всё же перевесила вампиризм.

Сперва сидящие во все глаза уставились на Эйнира, но появление Сераны тут же отвлекло их внимание. Женщина-тан приглушённо вскрикнула, а хускарл и легат одновременно потянулись к оружию.

— Ярл Элисиф, — сдержанно поклонился Эйнир. Серана сделала изящный книксен, чем ввела присутствующих в ещё больший ступор.

— Так это правда, — привстав, выговорила Элисиф. — Тот, кто представлялся мне охотником на вампиров, оказался Драконорождённым.

Совет заметно поразило, что ярл обратилась к нему, как к знакомому. Всех, кроме Сибиллы, которая с каменным лицом постукивала ногтями по подлокотнику.

— Не знаю, что вы слышали обо мне, но уверен, это — единственное слово правды. Стража Рассвета оклеветала меня и Серану.

— Тебя ни в чём не винят, — поправила Элисиф и посмотрела на Серану с опаской. — Они утверждают, что ты похитила Довакина и подчинила его своей воле. Есть, что на это сказать?

— Разве он выглядит безвольным, мой ярл? — невозмутимо ответила та.

— Нет. Но он выглядит… иначе, — проговорила Элисиф, задержав взгляд на его клейме.

Эйнир напряжённо подбирал слова, чтобы выиграть немного времени. Он не рассчитывал обелить их имена здесь и сейчас, но мог хотя бы не позволить им сразу казнить Серану.

— Мы уже были свидетелями вашей мудрости, ярл Элисиф. Вы не из тех, кто слепо верит в чёрное и белое, — сказал он, и та украдкой переглянулась с Сибиллой. — Прошу, позвольте объяснить вам всё наедине.

На лице ярла проступило сомнение. Она медленно переводила взгляд с Эйнира на Серану, пока не вмешался её хускарл:

— Наедине с вампиром вы не останетесь, мой ярл.

— А как нам знать, что перед нами действительно Драконорождённый? Поверить листовкам фанатиков с осиновыми кольями? — вмешался один из танов – закутанный в меха мужчина средних лет.

— И почему он появляется у ворот Солитьюда в тот же день, что и Братья Бури? — скрестила руки легат.

Сибилла Стентор пренебрежительно бросила:

— Так пускай докажет, что он тот, за кого себя выдаёт.

Взоры сидящих снова обратились на Эйнира. Будто перед ними был дрессированный зверь, готовый показать трюк. Скрипнув зубами, он всё же отступил на пару шагов, посмотрел в потолок и крикнул:

— Yol!

Огненное дыхание вырвалось у него из груди, лизнуло уродливую лепнину под потолком и рассеялось, не оставив и следа. Кто-то восхищённо ахнул, а тан в мехах с энтузиазмом захлопал в ладоши. Эйнир смерил его ледяным взглядом.

Едва сдерживая волнение, Элисиф громко произнесла:

— Я рада принять тебя в своём дворце, Довакин.

Затем она повернулась к рыжебородому управляющему и скомандовала:

— Фолк, выдели Довакину и его спутнице покои. Пускай ни в чём не нуждаются.

Тот вскочил на ноги, но тут же замешкался у трона Элисиф:

— Вампир тоже, мой ярл?

— Выполняй приказ и возвращайся на совет, — угрожающе сверкнула глазами Элисиф, но всё же добавила: — Только выставь перед покоями охрану.

Отвесив спешный поклон, Фолк махнул капитану, чтобы тот развязал Эйниру и Серане руки. Затем суетливо пригласил:

— Пройдёмте со мной. Я сделаю всё, чтобы вы чувствовали себя, как дома.

Потирая запястья, они покинули тронный зал и проследовали за управляющим в жилое крыло. Остановившись у одной из дверей, он сглотнул и обратился к Серане:

— Эти покои для вас.

— Нам хватит одних, — отозвалась она.

Растерявшись, Фолк перевёл взгляд на Эйнира и, получив от него одобрительный кивок, покосился на сопровождавших стражников.

— Хоть триста караульных поставьте, — пожал плечами Эйнир. — Только, если можно, принесите чего-нибудь поесть.

— Непременно, — склонил голову Фолк и впустил их в спальню.

Внутри было настолько светло и уютно, что они с Сераной даже несколько портили картину: казалось почти преступным пройти по выметенному полу в грязных сапогах и запятнать кресла у камина застарелой кровью с доспехов. Та же мысль, похоже, посетила и управляющего — он поспешил кликнуть служанок.

Серана отошла к окну, чтобы не пугать их, пока те разжигали камин и притаскивали всё, чего в покоях не хватало: сменную одежду, мыло, горячий пирог с рыбой, воду и вино. Слоняясь по комнате, они то и дело косились на Эйнира, а когда он обратился к ним с просьбой найти ему бритву, едва не сбились с ног от восторга.

Он поспешил присоединиться к Серане у окна, где не смущал бы ни их, ни себя. Она наблюдала за безумным нищим у стен дворца, который метался от прохожего к прохожему, цепляясь за полы одежд и размахивая руками. Переведя взгляд на Эйнира, она заметила вполголоса:

— А мир пока не так уж плох к Избранному.

— Я тоже так подумал в первый раз, — мрачно ответил он. — Подожди денёк, а может, и меньше. Когда поймут, что их легенда оскорбительно похожа на обычного человека…

— …они не простят, — закончила Серана.

Он заметил вдруг, что прямо на её щеке лежит бледный луч солнца — а она даже не морщится. Как и когда ей пришлось снять капюшон на конюшне.

— Ты стала меньше бояться света.

Она провела пальцами по сеточке побелевших вен на шее и неуверенно сказала:

— Кажется, твоя кровь что-то… изменила. Не могу найти иного объяснения.

— Значит, теперь я ещё и лечу от вампиризма? — растерялся он.

— Поверь, ощущения больше походят на похмелье, чем на исцеление.

Когда слуги наконец удалились, в комнате воцарилась долгожданная тишина. На кровати его уже ждали чистые рубашка, брюки и дублет, а её — простое серое платье с высоким воротом. Переодевшись, они сели за стол.

Едва куснув рыбный пирог, Эйнир прикрыл глаза и чуть не пустил слезу счастья. Серана лишь потягивала вино, задумчиво обводя пальцем край тарелки.

— Думаешь, Эсберн раскрыл тебя Страже Рассвета? — спросила она.

— Скорее всего, — угрюмо ответил он. — Но нельзя исключать Дельфину и Эленвен. Если нас объявили убийцами Вори, то эти трое, должно быть, наперегонки бросились спасать мою репутацию.

— Но теперь спаситель Скайрима известен, как раб вампира, — возразила Серана. — Хороша репутация.

— Легенда о герое в беде — их лучший ход. Ведь каждый будет втайне мечтать приложить руку к "спасению". Даже простой конюх, которому иначе не было бы никакого дела до розыска.

Они вновь надолго замолчали. За весь путь до Солитьюда они обменялись лишь парой реплик. Она была на нервах, хоть и пыталась это скрыть, а он не знал, о чём говорить. Рассказывать друг другу байки и заигрывать больше не получалось.

Он думал об этом уже долго, и только сейчас осознал, почему прежде не видел в этом ни фальши, ни кощунства. Как мог отверженец, проживший столько лет во льдах, не ухватиться за первую же каплю тепла? Особенно когда цена так ничтожна: лишь зажмуриться и представить, будто его греет очаг, а не пожар.

Но теперь он оказался слишком близок к ожогу, чтобы не очнуться: перед ним не спасение, не луч во тьме, и даже не человек.

Перед ним вампир. Пусть в ней немало человеческого, но закрыть глаза на остальное — значило быть не с ней, а с фантазией. А позволять Серане отвлекать и утешать его, но только пока она тщательно прячет неприглядные стороны — значило попросту пользоваться ею. А может, всё это время он этим и занимался…

Серана встала и медленно подошла к камину, не глядя в его сторону.

— Единственный способ доказать мою невиновность — это найти настоящего убийцу, — тихо сказала она, глядя в огонь.

— Если убедить Стражу Рассвета, что мы оба нужны им живыми — добраться до Кезона станет лишь делом времени.

— Нет у нас времени. Мой отец уже бросил все силы, чтобы нас вернуть, и в любой момент…

— Что ты предлагаешь? — резко перебил Эйнир. — Дать им тебя убить?

Серана взглянула на него через плечо и холодно произнесла:

— Сбежать, Эйнир. Я предлагаю сбежать и действовать в одиночку.

— Ты ведь сама только что сказала: Харкон уже дышит нам в спину.

— Подумай — проще найти в стоге сена иглу или игольницу, увешанную арбалетами?

Он решительно покачал головой:

— Сбежав, мы только подтвердим их клевету. И шанса очистить твоё имя больше никогда не представится.

— А насколько чистым вообще может стать имя вампира? — сухо усмехнулась она.

— Настолько, чтобы её приняли, как союзницу Довакина.

Серана обернулась и процедила:

— Так может, Довакин больше печётся о собственном имени?

Эйнир встал и в два шага оказался прямо перед ней. Вскинув голову, она встретила его взгляд с вызовом, который распалил его ещё сильнее. Он выплёвывал каждое слово низким от гнева голосом:

— Весь Скайрим теперь следит за каждым моим шагом. И от того, что они увидят, зависит всё. Каким будет мой бой с Алдуином. Будет ли у меня крыша над головой, оружие, армия. Будешь ли рядом ты. А значит — падёт ли он, или я.

Серана не отвела взгляда, но голос её стал тише:

— Значит, ты не можешь позволить себе такую союзницу, как я.

Она отвернулась, будто собираясь отойти, но Эйнир преградил ей путь и твёрдо сказал:

— Я сам решу, что могу себе позволить.

Её взгляд смягчился, и теперь в нём была усталая печаль. Быть может, это была та же тоска, что снедала его самого. По тому, как просто всё было прежде.

Он не спросил бы, даже если бы тишину не нарушил внезапный стук в дверь. Они успели отступить друг от друга на шаг, прежде чем в покои вошла Элисиф Прекрасная. За ней тенью скользнула Сибилла Стентор.

— Настало время рассказать, что ты за человек, Довакин, — гордо произнесла ярл. — Но знай, что лжи я больше не прощу. Даже тебе.

Эйнир почтительно склонил голову и украдкой кинул взгляд на Серану. Она моргнула ему в знак, что поняла: игра началась.

XX. Долг и одолжение

Приди ко мне, Стендарр, ибо без тебя я глух к роптанию народа моего, и тщетно писание, когда забыл я о нужде его в мудрости и утешении.

— «Описание земель и главных особенностей их истории» Имперское Географическое Общество

Сунув кончик пера в рот, Нарцелла Маррон снова перечитала последнюю строчку вслух:

«Однако Фьори сжала Змею в могучем кулаке, не дав ей вонзить клыки в свою плоть».

Она нервно покачала коленом и заключила — не то. Читая «О Фьори и Холгейре», она уже ловила себя на мысли, что персонаж Холгейра меркнет рядом с Фьори, но в её версии он и вовсе стал бесполезен. Перечеркнув написанное, она вывела заново:

«Однако Холгейр сжал Змею в могучем кулаке, не дав ей вонзить клыки в плоть Фьори».

Другое дело. Она спасла его — а он её. Вот это любовь!

А может, теперь им стоит поцеловаться? Нарцелла никогда бы не призналась в этом вслух, но ей вообще не хватало в сюжете немного страсти…

«Затем он скрепил их любовь поцелуем», — написала она, но тут же поджала губы: до чего банально вручить инициативу мужчине.

«Затем она скрепила их любовь поцелуем».

Да кто так вообще пишет? Ведь нужно сделать так, чтобы читатель краснел и трепетал, переворачивая страницу.

Однако пока над своей строчкой краснела только сама Нарцелла. Она ещё ни разу не целовалась — так откуда же ей было черпать вдохновение? Что, если она напишет глупость? Может, тем, кто на пороге смерти, и не до поцелуев вовсе…

Совета можно было бы спросить у подруг из военной академии, но те остались в Бравиле. Нарцелла никогда не могла взять в толк, как они умудрялись находить себе кавалеров, если девочки учились отдельно от мальчиков. Сама она едва выкраивала время на писательство — куда уж там до тайных свиданий.

Конечно, её старания окупились — она ведь дослужилась до звания оруженосца самой легата Рикке. Подруги провожали Нарцеллу на службу, не скрывая зависти. Наверняка, их утешало хотя бы то, что её отправили в серый, морозный Скайрим. А окончательно душу отогрела бы её маленькая тайна — она ведь завидовала им в ответ. Как бы она хотела поцеловаться с кем-нибудь хоть разочек…

Но точно не на службе. Уж лучше ходить нецелованной, чем разочаровать легата Рикке.

Махнув рукой, Нарцелла решила писать лишь о том, в чём точно разбиралась:

«Затем они крепко пожали руки в знак любви».

Она уставилась на строчку, не моргая. Затем простонала:

— Это кошмар…

И с досадой разорвала лист в клочья.

Нарцелла пожертвовала часами сна ради этой главы — и не продвинулась ни на строчку. Она всё равно бы никогда её никому не показала — зачем же тогда теряла столько времени? Зачем рисковала получить выговор от Рикке за утомлённый вид? Бросить бы всю рукопись в камин!

Спрятав письменные принадлежности в сундучок, она со злостью рухнула в кровать и уронила голову на подушку, как на плаху. В мысли упорно вторгались проклятые Фьори и Холгейр. И зачем только она прочла эту дурацкую нордскую легенду? А главное, почему прониклась ею так, что несчастливый конец всё терзал её, как заноза?

Сон никак не шёл, и Нарцелла решила спуститься на кухню. Быть может, тёплый мёд способен вымыть из головы навязчивые размышления: обнялись они напоследок, или всё-таки поцеловались?..

Мрачный Замок ещё никогда не оправдывал своего имени так, как сегодня. Почти все казармы опустели: спать нынче дозволялось только высшему командованию и их приближённым.

С утра отряд Братьев Бури разбил лагерь под самой столицей. Легат Рикке считала такой ход слишком дерзким, чтобы не быть ловушкой, и убедила ярла Элисиф занять выжидательную позицию. Ворота города закрыли, часть солдат подтянули к стенам, а оставшихся — согнали в дополнительные патрули. Солитьюд сковало тревожное оцепенение.

Нарцелла и не заметила, как перешла на цыпочки, не решаясь нарушить стуком шагов тишину спящей крепости. Она очень скоро пожалела, что не накинула ничего поверх ночной рубашки — от стен тянуло таким холодом, что у неё немели губы и пальцы.

На перекрёстке с соседним коридором, где располагались покои командования, она вдруг заметила в его глубине тусклый, зеленоватый свет. Его едва хватало, чтобы уловить покачивающуюся тень и слабый металлический блеск у двери легата Рикке.

Попятившись за угол, Нарцелла вцепилась в кинжал на пояске. Она задержала дыхание, не позволяя даже ему отвлечь себя от золотого правила солдата: «Сперва — оцени».

По меньшей мере двое вскрывают дверь легата, именно этой ночью оставшуюся без охраны. В одиночку Нарцелле с ними не справиться, а искать подкрепление нет времени. Если они пытались застать Рикке врасплох — значит знали, что в равном бою им её не взять. Тогда оставалось лишь разбудить её. Чего бы это ни стоило.

Не теряя ни секунды, она схватила железный щит с позолоченным имперским драконом у входа в легатское крыло — и с силой швырнула его в стену.

Она не дрогнула, когда от оглушающего лязга заложило уши, а из-за спины донёсся стремительный топот. Солдат не имел права отступать. Приняв тактическое решение — он держался его до конца.

Нарцелла успела кинуть щит ещё лишь раз, прежде, чем по затылку пришёлся тупой удар. Весь череп загудел, как улей, а в нём зароились сбивчивые мысли, будто одуревшие пчёлы.

Как стыдно, что её тело найдут в ночной рубашке с пожелтевшим воротником. А вдруг они отправят её вещи матушке, и та прочтёт переложение «О Фьори и Холгейре»? Стоило всё же его сжечь…

К её горлу приставили лезвие. Держал его Брат Бури. У него было грубое, поросшее светлой бородой лицо, мозолистые руки, и разило от него, как от медведя. И вот эта карикатура собиралась отнять её шанс дожить до первого поцелуя…

Застыв, норд озадаченно уставился на неё. Он явно не ожидал увидеть на её лице не страх, а разочарование.

— Ралоф! На выход! — прорычал кто-то со стороны лестницы.

Лезвие вжалось в кожу Нарцеллы сильнее, горячая струйка поползла к вороту. Она продолжала твёрдо смотреть в глаза норда, сузившиеся, скачущие между её лицом и остриём. Как мог опустить взгляд солдат, в одиночку остановивший покушение на своего легата? Пускай и ценой своей жизни.

Зажмурившись, Брат Бури резко втянул воздух. В следующую секунду Нарцелла осела на пол.

Она сидела неподвижно, вслушиваясь в шум, охвативший весь этаж: грохот шагов и оружия; голоса, над которыми взлетел, будто орёл над воробьями, звучный тембр легата Рикке. Она была невредима — а значит, долг оруженосца был выполнен. Удовлетворённо прикрыв глаза, Нарцелла приготовилась встречать смерть.

Однако, звуки всё не стихали, боль в затылке не отступала, а аэдра не спешили вести её в Этериус. Вместо них, перед ней появилась легат Рикке и, схватив её за плечи, облегчённо выдохнула:

— Живая. Молодец. Жди помощи.

Она исчезла на лестнице, а Нарцелла растерянно коснулась окровавленной шеи.

Рана оказалась не глубже царапины.

Она не знала, как это понимать. В академии учили, что враг не знает жалости, но Брат Бури пощадил её. Держал меч у самого горла, а затем вдруг решил не убивать. Это было почти унизительно, но…

По пылающим щекам побежали незваные слёзы. Утираясь, Нарцелла осознала, что плачет от счастья. Она даже не подозревала, как сильно ей, оказывается, нравилось жить.

Откуда-то выскочил оруженосец генерала Туллия — Антиохус, и прижал к её ране платок, пропитанный кровоостанавливающим зельем. Они отнюдь не были друзьями — едва ли обменивались парой слов на службе, но сейчас он смотрел на неё так, будто погибала его самая близкая подруга.

— Куда ещё ранили? — встревоженно спросил он.

— Ударили… по голове, — пробормотала она.

Он чуть наклонил её к себе, чтобы взглянуть на затылок, и она внимательно вгляделась в его лицо снизу вверх. Возможно, именно удар по макушке помог ей вдруг подметить, что он был вполне ничего — со смуглой кожей, носом с милой горбинкой и большими глазами цвета жжённого сахара.

«Подходит», — заключила она и, подняв подбородок, решительно поцеловала его.

Антиохус застыл, ошарашенно уставившись на неё. Даже губ не разомкнул — только промычал что-то нечленораздельное, пока она пыталась расположить их носы под удачным углом.

Всё, вроде, было, как надо: угроза жизни, туман в голове, симпатичный парень, но бабочек в животе она не почувствовала — только щекотку от его редких усиков и шершавость его губ. Вместо фанфар слышно было лишь, как он то и дело простуженно шмыгает носом.

Отстранившись, Нарцелла утёрла рот рукавом и усмехнулась себе под нос: а разговоров-то было. Пунцовый, как имперский штандарт, Антиохус пролепетал:

— Тебе надо в лазарет. Срочно…

— Не пойду, — спокойно отрезала она, поднимаясь на ноги.

И с чистой совестью заковыляла дописывать поцелуй Фьори и Хольгейра.

***

Хоть раз в жизни каждая юная наследница слышит в ответ на сетования о бесконечной учёбе, что однажды скажет своим мучителям «спасибо». Для Сераны, которая когда-то изнывала от уныния на уроках истории и языков, этот день наконец настал.

По её просьбе из столичной библиотеки в Синий дворец доставили все книги, где хоть мельком упоминались Древние Свитки или Культ Мотылька Предка. Часть их была написана на сиродильском, а где-то встречались даже вкрапления айлейдского — потому следом пришлось послать слугу ещё и за стопкой словарей.

В их компании Серана и провела утро, разложив добычу по всей кровати. Перевести удавалось не всё, но главное она уже поняла: способ прочесть Свиток без Жреца Мотылька существует. Оставалось лишь понять — как. Однако, подобные труды редко блистали ясностью.

Очередным подтверждением стал целый абзац драконьих рун, внезапно прервавший мемуары чейдинхольского учёного, странствовавшего по Скайриму на заре Третьей Эры. Руны были выведены нетвёрдой рукой, будто автор и сам до конца не понимал, что записывает. Другой читатель, возможно, отложил бы книгу в раздражении. Серана же погладила страицу почти с благодарностью — за повод заговорить с Эйниром.

Они молчали с прошлого вечера. В беседе с Элисиф и Сибиллой, они честно объяснились о раздоре со Стражей Рассвета, но лишнего не касались: подробности о Каирне Душ, пророчестве и всём, что произошло в замке Волкихар, они оставили при себе.

На лице Элисиф было ясно написано, что она им верит. Вот только, никакого преимущества это пока не дало. Она уже вызвала Стражу Рассвета на переговоры, однако поддержки в них не обещала.

Сибилла же больше тревожилась о том, что укрывать их в Солитьюде — означало пригласить Харкона совершить налёт на и без того беспокойный город. И она, разумеется, была абсолютно права.

Побег решил бы обе проблемы. Это было бы так легко — они ведь выбирались из мест и похуже. Но теперь, когда она не просто вампир, а соратница Драконорождённого, о лёгких выходах можно было забыть.

Эйнир делал всё, чтобы уберечь её, но даже если ему это удастся — какое место уготовано ей в жизни Довакина? Лучшее, на что она могла рассчитывать — быть неудобным дополнением к нему. Даже в этом дворце ей не смотрели в глаза, а обращаться к ней — избегали, так что ему постоянно приходилось говорить за двоих. Это выводило её из себя, хоть она и понимала: прослыть его тенью — лучше, чем змеёй на его плече.

Придерживая пальцем нужную страницу, Серана встала с кровати и заглянула за резную ширму рядом с ней.

Эйнир сидел на табурете перед зеркалом и, запрокинув подбородок, обтирал полотенцем побритую шею. Затем он принялся наносить мыльную пену на поросшие щетиной щёки, но, коснувшись клейма, замер.

Его лицо в отражении стремительно потемнело. Он вдруг приставил бритву к самому краю клейма. Его грудь вздымалась чуть быстрее, челюсти сжались. Когда по лезвию побежала капля крови, Серана крепче вцепилась в ширму, но заставила себя промолчать. У неё не было права ни жалеть его, ни указывать, что правильно.

Эйнир отстранённо проследил, как алая капля соскользнула с лезвия на пол, и прикрыл глаза. Выдохнув сквозь зубы, он всё же отложил бритву.

— Решил оставить? — тихо спросила Серана.

Он ответил бесцветным голосом, не оборачиваясь:

— У других трэллов выбора нет вовсе. Почему он должен быть у меня? Притвориться, будто ничего не было, всё равно не смогу.

— Если отрастишь бороду, он не будет бросаться в глаза, — сказала она, встав за его спиной.

Он умыл лицо и, глядя в их отражение, кажется, подумал о том же, о чём и она: им шло быть рядом. Будто они были одной породы — рождённой из белого пламени и чёрного льда. Красивая насмешка над реальностью, где сама природа расставила их по разные стороны.

Серана не задумывалась прежде о том, что Эйнир был бы идеальным вампиром. Бессмертие только огранило бы его силу, хладнокровие, отчуждённую красоту — и его вечность стала бы по-настоящему великой. Но главное — он бы навеки принадлежал ей.

Если бы только они разделили эту жизнь во тьме и жажде, она превратилась бы, наконец, из кошмара в мечту. И разделял их всего один укус — а его горячая шея, в которой пульс отсчитывал отведённое ему время, была прямо перед ней…

Серана резко выпрямилась. Наверное, она действительно начинала сходить с ума. Это всегда было лишь вопросом времени, но она не была готова к тому, насколько омерзительными могут стать её мысли.

Следивший за её лицом Эйнир чуть сдвинул брови, но вопросов не задал. Знал ведь, что вёл себя не менее странно. Днём защищал её даже от косых взглядов, а ночью сбегал на самый край кровати. Видимо, надеялся, что это поможет ему сохранить трезвость.

«Что ж, будь по-твоему», — подумала Серана с лёгкой желчью и протянула ему раскрытую книгу.

— Будь добр, переведи этот фрагмент.

Эйнир пробежал глазами по странице, скривился и сухо заключил:

— Писал дурак. Здесь столько ошибок, что скамп ногу сломит. Речь идёт о… Так, дай-ка сюда.

Он едва слышно прочёл вслух несколько слов, от чего стены гулко дрогнули.

— Значит, в горах между Скайримом и Сиродилом есть место, где растёт древо… — он раздражённо постучал по бумаге. — Вот что это: lovaas или povaas? В общем, либо песни, либо изобилия. И летают мотыльки. Там ждёт своих детей bormah… «Отец» — так драконы называют Акатоша.

— Всё сходится, — задумчиво кивнула Серана. — Я находила упоминания некоего ритуала чтения Древних Свитков, но, видимо, совершить его может только благословлённый Акатошем.

Отложив книгу, он кисло бросил:

— Кто бы это мог быть…

Раздался стук в дверь, и служанка пискнула снаружи:

— Ярл Элисиф Прекрасная ожидает вас к завтраку через десять минут.

Эйнир освободил место у зеркала и Серана опустилась на табурет. В простой шкатулке, оставленной на столе слугами, она нашла деревянный гребень.

— Думаю, у свиты было достаточно времени, чтобы отговорить её от помощи вампиру, — мрачно заметила она, распутывая пряди.

— Элисиф — вдова. Траур делает её мягкотелой. И если этим может пользоваться её свита, то сможем и мы, — спокойно ответил Эйнир, застёгивая дублет.

— Она всё ещё политик. А в политике ничего не бывает даром.

— Уверяю тебя, она знает, что получит взамен. Услышав, что её поддерживает Довакин, ярлы поскачут в Солитьюд, роняя подковы, чтобы признать её верховной королевой.

Серана отложила гребень и перебрала содержимое шкатулки. В её время женщины пользовались тёмными глинистыми помадами и жгучим румянцем — чтобы выглядеть как разъярённые богини, едва вернувшиеся с поля боя. Нынешняя же косметика была мягче, светлее и тошнотворно пахла цветами.

Для интереса она достала горшочек с почти белёсой помадой — такую теперь обожали нордки — и нанесла её кистью. На фоне побледневших губ глаза, казалось, зажглись ещё ярче. Для вампира это было скорее недостатком.

— Остаётся только надеяться, что корона — действительно её главный приоритет, — пробормотала она, подрисовывая брови угольком.

Эйнир неотрывно следил за ней с нечитаемым выражением лица. Серана осознала вдруг, насколько её измотала эта подспудная борьба, но не выдала себя. Вместо этого она поправила платье и сдержанно произнесла:

— Не будем заставлять хозяйку ждать.

С порога столовой их приветствовал огромный гобелен с медвежьей головой — символом Солитьюда. Его суровый оскал не добавлял залу уюта, но к нему во дворцах и не стремились — куда важнее была демонстрация власти.

В очагах пылал огонь, неспособный прогнать зябкую строгость из этих стен. Посреди зала тянулся длинный стол, способный вместить полсотни гостей, но сидела за ним одна лишь Элисиф.

Он был накрыт совсем не по-нордски. Даже в том, что ела на завтрак, Элисиф подражала имперцам — на тарелках не было ни кусочка мяса, лишь всяческие булочки, сыры и омлеты. Серане не нужно было оборачиваться, чтобы представить, как Эйнир с досадой поджимает губы.

Сделав шаг к столу, она внезапно словно наткнулась на невидимую стену. Нос защекотал запах, от которого в груди разлился свинец. Губительный смрад капкана, готового захлопнуться.

Стол украшала ваза с розами.

Идти вперёд удавалось с трудом, как по морскому илу. Каждый вдох, словно рывок ошейника, тянул из дворца назад в замок Волкихар.

Через мгновение запах дошёл и до Эйнира. Она услышала, как он сглотнул, в попытке протолкнуть в горло тот же липкий ужас. Приблизиться он смог, только зажав нос ладонью.

— Простите. Слишком сладко пахнет, — выдавил он и без спроса переставил вазу на дальний подоконник.

Хорошим тоном это было не назвать, но иначе их обоих попросту стошнило бы. Брови Элисиф поползли вверх, однако она нашла в себе силы на вежливость:

— Мои гости должны чувствовать себя как дома. Прошу к столу, разделите со мной трапезу.

Слуг в столовой не было, поэтому их чаши Эйнир наполнил сам. На столе не стояло вина, даже разбавленного — только травяные настои и молоко с мёдом. Серана была уверена, что этому удивились бы даже в Сиродиле.

— Надеюсь, вам удалось отдохнуть после… всего пережитого? — спросила ярл, поднеся чашу ко рту.

— Смею предположить, что мы даже стали походить на людей, — отозвался Эйнир.

Взгляд Элисиф скользнул на лицо Сераны, к которой это, конечно, относилось в меньшей степени. Возможно, она даже хотела это подчеркнуть, но Серана оставалась самой учтивостью:

— Спасибо за гостеприимство, ярл Элисиф.

— К сожалению, не для всех эта ночь прошла спокойно, — сказала та, промокнув губы салфеткой. — Братья Бури совершили коварное покушение на жизнь легата Рикке, правой руки генерала Туллия.

Эйниру слабо удалось изобразить участие:

— Легат сильно пострадала?

— На ней ни царапины. А вот из Братьев Бури выжил лишь один. Его допрашивали всю ночь, однако он отказывается раскрыть, кто впустил их в город.

— Это даже достойно уважения, — не поднимая глаз заметила Серана.

— Согласна, — чуть склонила голову Элисиф. — Но в первую очередь — это значит, что предатель всё ещё разгуливает по Солитьюду. И я должна узнать его имя любой ценой.

По вкрадчивому тону стало очевидно, что ярл ведёт не просто светскую беседу. Эйнир тоже это понял и, отложив прибор, выжидающе откинулся на спинку кресла. Элисиф сложила ладони на стол и продолжила:

— Представьте себе, что вы молодой патриот. Вы вступаете в ряды Братьев Бури из лучших побуждений и, даже попав в плен, остаётесь им верны. И вдруг в вашей камере появляется сам Довакин, с просьбой выдать ему истинного врага Скайрима.

— Я называю его имперской подстилкой и откусываю себе язык, — сухо откликнулся Эйнир.

Элисиф натянуто улыбнулась:

— Пожалуй, твой Довакин недостаточно убедителен. Мой же — готов сделать всё необходимое ради цели.

— Мой ярл, допрашивать ваших пленных — значит открыто встать под знамя Империи…

— И герою Тамриэля под ним самое место. Или же тебе милее знамя убийцы короля?

Эйнир со вздохом покачал головой:

— Мои убеждения не играют роли, ярл Элисиф. Довакин возможен как символ, лишь пока остаётся над обеими сторонами войны.

— Тогда я желаю говорить не с символом, а с человеком, — Элисиф подалась вперёд и сказала с нажимом: — Я добьюсь от Стражи Рассвета неприкосновенности Сераны. Но лишь в обмен на имя предателя.

Эйнир ничуть не изменился в лице. Ни удивления, ни злости. Только смотрел он на ярла уже без уважительной лояльности, а как один хищник смотрит на другого, зашедшего на его территорию. Под этим взглядом Элисиф невольно отодвинулась от стола.

Теперь Серана увидела воочию, от чего он так долго бежал. Одна ночь — ровно столько понадобилось власть имущим, чтобы найти, как его использовать, и за какую ниточку дёрнуть.

— Мне казалось, что защита невиновных — долг правителя, а не одолжение, — с морозным гневом сказала она.

Элисиф подняла голову выше и отчеканила:

— Мой долг — это защита моего народа. Таков же и долг Довакина.

Она цеплялась за это слово, будто за поводок. Скрипнув клыками от возмущения, Серана сжала под столом ладонь Эйнира, как немой сигнал: «Не вздумай».

Он долго смотрел на её руку, но не в глаза. Затем добавил собственное условие:

— Вы проведёте суд и позволите Серане официально оправдаться от всех обвинений.

Его голос был твёрд, несмотря на то, как нервно дёрнулся кадык.

— Я возглавлю его, — с готовностью кивнула Элисиф.

Серана отпустила его ладонь и, глядя, как они жмут руки, сжала ткань платья до белых костяшек. Она не нашла в себе ни капли благодарности к Эйниру. Только бессильную злость.

Стража повела её назад в покои, а его — в Мрачный Замок. Расставаясь, они даже не пересеклись взглядами. Она не хотела видеть, как из его силы превращается в слабость. Он же, наверняка, пытался свыкнуться с тем, что теперь у всех на виду кнут, которым можно загнать его в любое ярмо.

В покоях Серана с остервенением продолжила своё исследование, в тщетной попытке отогнать тревогу о будущем.

Сегодня Эйнира вовлекли в безобидный торг, хоть и унизительный. Но если она сдержит слово быть рядом до победы над Алдуином — это непременно повторится. И с каждым разом ставки будут всё выше.

Лучшее, что она могла для него сделать — это исчезнуть. Не заставлять его больше разрываться, не быть бременем. Покинуть его судьбу, как только Харкон падёт.

Кто мог бы подумать, что небьющееся сердце может вдруг взорваться такой болью? Отшвырнув книгу, Серана судорожно прижала руки к груди, будто могла скрепить его разваливающиеся части. Одна мысль о том, чтобы остаться без Эйнира, жгла хуже, чем солнце.

А значит — это и впрямь должно было прекратиться. Потому что он уже стал для неё настоящей зависимостью. Или чем-то хуже.

XXI. Дар и проклятие

Когда я был мальцом, мне казалось, что нет ничего безопаснее имперских крепостей. Смешно.

— Ралоф

Как только они замечали, что Ралоф хоть на мгновение проваливался в сон, они принимались стучать по прутьям. Если слышали, как у него урчит живот, кто-то обязательно оказывался в поле зрения с яблоком или кроличьей ножкой. Они сменялись каждые полчаса и заставляли отвечать на одни и те же вопросы, снова и снова, пока у него не пересохло во рту.

Когда он спросил, почему бы им просто не начать пытать его, они ответили, что не садисты. Ралоф давно так не смеялся.

Сама Рикке заявилась лишь единожды, чтобы отыграть доброго допрашивающего, пока один из её капитанов играл злого. Они отлично знали, что делают, и наверняка раскололи бы менее опытного солдата. Однако Ралоф видел их насквозь.

Когда ему сказали, что в темницу спускается особый гость, он ожидал увидеть самого Туллия. Один из легионеров поставил перед камерой стул, и скрылся. К удивлению пленника, по ту сторону решётки появился его первый посетитель без имперского доспеха.

Ралоф уже не пытался уйти от разговора — это было бесполезно. Куда вернее — наскучить собеседнику, и тот рано или поздно оставит его в покое. По крайней мере, пока не появится следующий.

Сложив руки за спиной, мужчина окинул взглядом камеру и равнодушно заметил:

— Не так уж здесь и мрачно.

Ралоф молча глядел на него исподлобья. Норд — молодой, крепкий; ему бы сражаться за Братьев Бури, а не имперских шавок. С одной стороны, в нём было нечто знакомое, но с другой — Ралоф обязательно бы запомнил лицо со столь уродливым шрамом.

Опустившись на стул, мужчина изучающе разглядывал его в ответ. И вдруг лицо его вытянулось:

— Ралоф? — изумлённо выдохнул он.

Значит, они действительно были знакомы. Но откуда?

Лишь когда мужчина чуть подался вперёд, и пламя факела выхватило его глаза — белёсые, как у сома, — Ралоф узнал его:

— Эйнир… — и тут же разочарованно скривился: — Ты что, теперь с Империей?

— Нет, — немедленно отрезал тот и неловко почесал подбородок. — Не ожидал вновь тебя встретить. И уж точно не так…

— Если ты не в легионе, то отчего же мы по разные стороны решётки? — хрипло бросил Ралоф.

Вместо ответа Эйнир обратился к кому-то, по-видимому, стоящему у стены камеры:

— Ваш пленник еле разговаривает. Будь другом, принеси ему пива.

— Простите, — отозвался юношеский голос, — но капитан не давал приказа…

— Отставить, — жёстко оборвал его Эйнир. — Я объяснюсь с твоим капитаном, солдат.

Караульный немного поколебался, но всё же подчинился:

— Так точно, Драконорождённый.

На всякий случай отдав честь, он удалился. Ралоф, выкативший глаза из орбит, остался наедине с Эйниром, скованно приподнявшим плечи.

Последнее время среди Братьев Бури ходили разные слухи: то о появлении Драконорождённого, то о пропаже, то вовсе о смерти. У Ралофа были дела поважнее сплетен, но уж новость о признании Довакина двором Солитьюда дошла бы даже до него.

— Что за нелепая уловка? — пробормотал он.

Эйнир тяжело вздохнул:

— Помнишь дракона из Хелгена?

— Помню ли я исполинскую огнедышащую скотину, превратившую его в Обливион? — прорычал Ралоф.

В середине месяца Последнего Зерна их обоих везли туда на казнь — в компании сослуживцев Ралофа, самого Ульфрика Буревестника и воришки из Рорикстеда. Тогда стойкость своих Ралофа не удивила, а вот увидеть, как изнеженный солнечным Хай Роком недонорд едет навстречу гибели с почти скучающим видом, он не ожидал. В этот момент стало ясно: перед ним всё же нормальный мужик.

От плахи их спас напавший на деревню дракон, однако поодиночке из поселения было не выбраться. Ралоф помог Эйниру освободиться от оков, а взамен получил достойного соратника. Он грамотно прикрывал спину, однако слишком часто лез под удар сам. Сначала Ралоф счёл это отвагой, но позже понял, что ошибся.

Добравшись до Ривервуда, они укрылись в доме его сестры, Гердур. Лишь когда она усадила их за стол, Ралоф как следует познакомился со своим немногословным попутчиком. Эйнир оказался «белым» наёмником, ищущим в Скайриме новой жизни. Он так и не сказал, что оставил в старой, но Ралоф безошибочно узнал в его глазах того самого зверя, что многих толкает под меч. Скорбь.

Однако теперь его место занял другой. Именно тот, что должен жить в мужчине — зверь, вскормленный жаждой к жизни, а не смерти. Он просыпался во всех, кто побывал на их грани, а Эйнир выглядел так, будто успел пройти по ней далеко не раз.

— Тем драконом был Алдуин, — сообщил он. — И он напал на Хелген из-за меня.

— Почему же ты уносил ноги со мной, а не разорвал его Криком к скамповой матери? — грубо усмехнулся Ралоф.

— Я и сам тогда не знал, что я Драконорождённый, — признался Эйнир и выпрямил спину. — Но теперь я несу долг перед Скайримом. Справедливая война всегда была частью его жизни, но то, что вы сделали прошлой ночью — разве в этом есть честь?

Чести в этом не было. Ралоф так и говорил в лицо командованию, но те настояли на том, что эта хитрость — меньшее зло. Одна сделка с совестью — сказали они — и со смертью Рикке ход войны круто изменится. И, хоть ему это было не по душе, он почти довёл дело до конца. Если б только не соплячка, слоняющаяся по замку среди ночи…

— Не меньше, чем в твоей позорной игре, — огрызнулся он. — Не откажешь имперцам в изобретательности: высыпали мне на голову и знакомую рожу, и сказки о Довакине…

— Предатель, которого ты покрываешь, — угроза не только… — Эйнир вдруг осёкся и с досадой отвёл взгляд. Тихо выругавшись, он нервно тряхнул головой: — Нет, не могу больше нести эту чушь.

С его лица будто сползла маска, когда он придвинулся ближе, уперев локти в колени, и посмотрел прямо в глаза Ралофу.

— Послушай, мне плевать на ваши разборки с Империей. Они уже знают, что вы проникли в город через портовые ворота, и теперь им нужно лишь имя того, кто вас впустил, — взявшись за решётку, он с нажимом произнёс: — Просто назови его — и я смогу тебя защитить.

— Я покусился на саму Рикке. Имперцы ни за что меня не отпустят.

— Меня прислали не они, а ярл. С ней я смогу сладить.

Ралоф искренне рассмеялся:

— И чем только ты занимался здесь столько времени? Так и не сообразил, как обстоят дела в Скайриме? Слово Элисиф значит меньше, чем слово её кухарки — та хотя бы решает, что сегодня будет на столе… — Улыбка сползла с его лица и он продолжил уже со злостью: — Столицей управляет Туллий — чужеземец, не чтящий ни наших обычаев, ни наших богов.

Эйнир плавно откинулся на спинку стула и ущипнул себя за переносицу, переваривая услышанное.

Так глупо, как с ним, имперцы не промахивались ещё никогда. Им стоило найти кого-то, кто по меньшей мере не показывал бы, как мало знает и печётся о судьбе Скайрима. Да и вообще, сложно было представить себе норда, похожего на Довакина меньше, чем Эйнир.

— Если я помогу тебе сбежать, ты назовёшь предателя? — глухо спросил он.

— Пойдёшь против своей хозяйки? — фыркнул Ралоф. — Так и поверил.

— Твоя смерть в нашу сделку не входила. Только имя, — произнёс Эйнир. — Я намерен сдержать слово, данное Элисиф. Но тебе — я намерен вернуть долг. Я не забыл, кто спас меня в Хелгене.

Ралоф отчаянно пытался вытеснить из сердца надежду, но она уже пустила ядовитые ростки. Ему хотелось верить Эйниру. Тогда, в пылу боя и в доме Гердур он показывал себя порядочным человеком... Кто знает — может на эту сделку его толкнула нужда, а не жажда наживы?

Так или иначе, Братья Бури уже потеряли своего солитьюдского союзника. Этот проходимец наверняка вернулся на сторону «победителей» в тот же миг, как услышал, что Рикке выжила. Стоило ли покрывать его ценой своей жизни, когда каждый воин в рядах ополчения был на вес золота.

«Не ради себя. Ради Братьев, которым ещё нужен мой меч», — скрепя сердце решился Ралоф.

— Я назову имя только стоя за стеной Солитьюда, — отчеканил он.

Плечи Эйнира заметно расслабились, но складка между его бровей не исчезла.

— Дай мне время подготовиться. Я вернусь после заката… — он метнул взгляд ко входу, услышав, как возвращается имперский солдат, и продолжил чуть громче, без запинки: — …и мы продолжим наш разговор. У тебя будет время подумать, кто — истинный враг Скайрима.

Ралоф не удержался от усмешки. Имперскую пешку Эйнир определённо изображал убедительнее, чем Довакина.

Приблизившись, легионер протянул Ралофу кружку пива через решётку. Он едва не подавился слюной, однако остатки гордости не позволили ему сразу наброситься на подачку.

— Пускай сперва глотнёт его светлость, — пренебрежительно бросил он.

Солдат отступил и напряжённо покосился на Эйнира. Тот потянулся было к кружке, но имперец вдруг отдёрнул её. Медленно опустив руку, Эйнир спросил со сталью в голосе:

— Что подсыпали?

Легионер замялся, не решаясь признаться при пленнике, и на него пришлось надавить:

— Отвечай, солдат.

— Лунного сахара, Драконорождённый. Капитан посчитал, что это развяжет ему язык.

— А потом вы удивляетесь, что норды вас ненавидят… — процедил Эйнир. — Накормите и напоите его. По-человечески. Я продолжу допрос позже, и если замечу, что он хоть немного не в себе…

— Простите, Драконорождённый, но капитан запретил мне впредь выполнять ваши приказы, — чуть виновато ответил имперец.

Нахмурившись, Ралоф следил, как Эйнир неловко отворачивается с видом человека, который давно рассчитывал быть пойманным на чём-то дурном, и всё равно смутился. Зачем бы им было включать это в спектакль о Довакине? Это не было бессмыслицей лишь в одном случае…

— Ещё увидимся, — сдержанно бросил Эйнир и покинул темницу, оставив Ралофа наедине со странной смесью замешательства и… надежды.

***

Отчитавшись перед Элисиф и Рикке, Эйнир вернулся в покои, где застал Серану ровно так, как и ожидал — с головой зарывшейся в книги на кровати. Она медленно отложила потрёпанный том в сторону, и подняла на него выжидающий взгляд.

Прежде чем заговорить, Эйнир подошёл к столу и налил себе вина.

— Я ведь рассказывал, что до нашей встречи меня чуть не казнили?

— За пересечение границы, помню, — отрешённо откликнулась Серана.

— Тогда меня спас Брат Бури. Он помог мне выбраться из Хелгена, а затем привёл к своей семье. Позволил разделить с ними кров и стол… — осушив кубок, Эйнир со стуком отставил его в сторону. — Угадай, кого держат в имперской темнице?

Серана мрачно хмыкнула:

— И что же, он не согласен посодействовать по старой дружбе?

— Нет. Только в обмен на свободу.

Он опустился на край кровати и устало размял плечи. Больше всего ему хотелось бы сейчас ощутить на них руки Сераны, но попросить об этом вслух было бы так же нелепо, как попытаться купить мамонта у великана. Даже если удастся — в жизни воцарится от этого только больший бардак.

— Я дал ему слово, что устрою побег, — вздохнул он. — А Элисиф и Рикке сказал, что это будет лишь хитрость, которая окончится засадой.

— И какое из обещаний ты намерен сдержать? — нахмурилась Серана.

Эйнир не ответил сразу. Он сомневался не в своём решении, а в том, что в нём увидит она. Её ведь явно раздражала его слабость. После того, как Элисиф играючи заставила его плясать под свою дудку, Серана простилась с ним так, будто он оскорбил её, а не спас. А точнее — не простилась вовсе.

— Оба. Я обещал Ралофу свободу, а Элисиф — имя. Остальное — небольшая подтасовка. Думаю, она уже достаточно проносила корону, чтобы к ним привыкнуть.

Лицо Сераны осталось непроницаемым.

— Они с легатом ничего не подозревают?

— Не всерьёз. Они не знают, что я в долгу перед Ралофом, и, к тому же, уверены, что крепко держат меня за поводок.

— Если Элисиф не оценит твоих увёрток, она попросту откажется выполнить свою часть сделки, — заметила Серана.

— Я знаю. Если придётся — сбежим, как ты и хотела, — устало ответил Эйнир. — Однако прежде нужно разобраться с побегом. Легионеры готовят нам маршрут, но я должен как-то увести Ралофа из западни в его конце.

— Будь я на твоём месте… — Она задумчиво прикусила ноготь. — Я наложила бы на него заклинание невидимости. Но для тебя можно отыскать и зелье.

— Не вариант, — щёлкнул языком он. — Охрана следит за каждым моим шагом.

— А моим — нет, — вкрадчиво заметила Серана и, соскользнув с кровати, приблизилась к окну.

Приоткрыв его, она зажмурилась от света, но решительно выглянула наружу. Эйнир встал рядом, и посмотрел вместе с ней на выступ, тянущийся по всей внешней стене дворца от одного окна к другому.

— По этим карнизам можно спуститься вниз, — заключила Серана. — Я могла бы попасть в город и…

— …привлечь внимание, — буркнул он. — В городе для тебя слишком опасно.

Она со злостью захлопнула окно и зашипела:

— Твоя опека уже стоит у меня поперёк горла, Эйнир.

— Хоть один из нас должен иногда вспоминать о здравом смысле.

— Ты не дорос ещё учить меня здравому смыслу, — вскинула голову она.

Эйнир угрожающе понизил голос:

— Смени тон, Серана.

Она гневно всплеснула руками:

— А разве ты понимаешь иной? Я с самого начала предупреждала тебя о том, что твоя дипломатия сомнительна. Но ты поступил по-своему и…

— Всё, что я сделал, было ради нашей безопасности! — огрызнулся он.

— Всё, что ты сделал, поставило тебя в идиотское положение, — возразила Серана. — А когда я пытаюсь помочь тебе выпутаться, ты ведёшь себя как...

— Как кто? — ядовито прищурился Эйнир. — Кто же гордо отворачивается, когда стоило бы проявить каплю благодарности?

Она на секунду потеряла дар речи, а затем рявкнула:

— Благодарности хочешь? Тогда начни принимать решения со мной, а не за меня! Или ты слишком занят игрой в рыцаря на белом коне?

— Неужели так сложно довериться мне всего один раз? — Эйнир склонился ближе к её лицу и жёстко отчеканил: — Здесь ты бессильна. Слышишь? Бессильна. Магия, меч, клыки — всё, чем ты привыкла решать проблемы, сделает сейчас только хуже.

Пристально глядя на него, Серана склонила голову набок и процедила:

— Звучит так, будто тебе это даже нравится. Теперь я больше похожа на нормальную женщину, не так ли?

Эйнир угрюмо покачал головой:

— Только тем, что выедаешь мне мозг.

Серана отвела взгляд, но сквозь злость на её лице проступило нечто более уязвимое. До него вдруг дошло, что это была не просто колкость. Ей действительно нужен был его ответ. Он взял себя в руки и примирительно вздохнул:

— Будь мы нормальными, разве мы выкарабкались бы из стольких сортов дерьма?

— Мы бы в него не попадали, — тускло отозвалась она.

— Все попадают. Но нормальная женщина не предложит выбраться из него по карнизу в десяти метрах от земли.

Уголки её губ слабо дрогнули, и она пожала плечами:

— Мысль напрашивается сама. Они настолько широкие, что их будто для того и строили, чтобы пробираться в соседние… — Серана внезапно осеклась и, вытаращившись друг на друга, они одновременно выдохнули: — Сибилла!

— Её покои — в двух дверях от наших, — вспомнил Эйнир.

Они немедленно высунулись из окна и обнаружили на некотором расстоянии от него небольшой балкон, обвитый узлами ползучих растений. Карниз вёл ровно к нему, точно приглашая наведаться к хозяйке.

— Сколько нужно времени? — спросил Эйнир.

— Если я не найду готового зелья… полчаса, не больше, — сказала Серана, уже прибирая подол платья повыше.

— Думаю, я смогу выманить Сибиллу посплетничать, — кивнул он и подал ей руку, чтобы помочь вылезти из окна.

Серана встала на карниз и крепко вцепилась пальцами в шероховатую стену дворца. Она смотрела вниз с бесстрашием ласточки, вьющей гнездо на утёсе. Ветер нещадно трепал её волосы и платье, но Эйнир поймал себя на мысли, что сейчас она была прекраснее, чем когда-либо.

Он покинул покои и обратился к стерегущей снаружи охране:

— Хочу навестить Сибиллу Стентор.

Те неуверенно переглянулись, и старший из них ответил:

— Вы должны уведомить ярла, если собираетесь воспользоваться услугами мага.

— Меня не интересует магия. Я намерен лишь задать ей один вопрос. Доложите об этом, кому хотите.

Поразмыслив, стражи решили разделиться: двое остались у двери покоев, один отправился к Элисиф, а ещё двое повели Эйнира к Сибилле.

Она не отвечала на стук, по-видимому, из принципа, и открыла дверь, только когда он громко позвал её:

— Сибилла! Это Эйнир. Нужно поговорить.

— Какая честь, — сухо бросила она, привалившись к дверному проёму. — Чем могу служить верному другу короны?

— Не желаешь ли прогуляться в дворцовом саду?

— Нет.

Эйнир уже успел позабыть, какой обаятельной могла быть Сибилла. Поджав губы, он стал лихорадочно подбирать тему для разговора, которая откликнется даже её чёрствому сердцу.

— Я хотел задать тебе вопрос, — наконец решился он. — Вопрос личного характера.

— Придётся выговориться кому-то другому. Я собираюсь в поездку в Винтерхолд, — отбрила Стентор.

«Покинуть дворец к прибытию Стражи Рассвета — умно», — подумал Эйнир.

Она собралась уже захлопнуть дверь, но он просунул в щель носок сапога и поспешно выпалил:

— Я не знаю другого мага, кто мог бы знать об… излечении от вампиризма.

Он и сам удивился, что с языка сорвалось именно это. Сибилла застыла на мгновение, сжав ладонь на ручке двери, а затем, прищурившись, произнесла:

— Уверена, мои скромные познания уступают тем, что завалялись где-то в твоей кровати.

— Я не могу спросить Серану, потому что… — Эйнир посмотрел себе под ноги, изображая неловкость: — Она может неправильно меня понять.

Сибилла взглянула на него с нескрываемым презрением, но всё же вышла в коридор и нехотя бросила:

— Пройдёмся. Но недолго.

У выхода в сад она велела сопровождающим:

— Ждите здесь.

— Простите, но нам приказано…

— Я беру Довакина под свою ответственность и верну в ваши руки лично. Не советую действовать мне на нервы.

Стражники покорно выстроились по обеим сторонам арки, откуда могли держать в поле зрения весь сад. Надев капюшон, Сибилла быстро зашагала по выложенной камнем дорожке, а Эйнир пошёл следом.

Хоть стены и спасали от злого ветра, здесь было холодно, а причудливо выстриженные кусты хвои и лоскуты ещё зелёной травы покрывал колючий иней. Где-то за живой изгородью раздавались приглушённые голоса, взволнованно перешёптывающиеся о чём-то. Эйнир не разобрал слов, но Сибилла неприятно усмехнулась и пошла в их направлении.

На скамье среди голубых елей сидела одна из танов — темноволосая женщина с золотым обручем над скуластым лицом. Перед ней сидел на корточках управляющий Фолк, положив ладонь на её бедро, и они оба сосредоточенно изучали раскрытый на её коленях свиток.

— Ох уж эти государственные дела, — громко произнесла Сибилла. — То зовут в пустые кабинеты, то в укромные уголки сада…

Фолк резко убрал руку, а женщина чуть отодвинулась, но они постарались сохранить невозмутимый вид.

— Ты ещё здесь, Стентор? — проворчал он. — Разве ты не собиралась покинуть дворец в самый разгар поисков предателя?

— Потерпи ещё пару часов, Фолк. После моего отъезда никто не помешает вам с Брюлин совещаться, где бы вы ни пожелали.

Смерив Сибиллу ледяным взглядом, женщина обратилась к Эйниру:

— Простите этих двоих, Довакин. Иногда они выпускают пар в глупых склоках.

Не нужно было острого ума, чтобы догадаться: перед ним разворачивался роман, который не так уж успешно держали в тайне. Но, в кои то веки, оказавшись в нём не участником, а наблюдателем, он всё же посочувствовал Фолку и Брюлин.

— Бывают способы и похуже, — сдержанно отозвался он. — Не хотели прерывать вашу беседу…

— Мы уже собирались вернуться во дворец, — заверил Фолк.

Раскланявшись, они с Брюлин поспешили скрыться с глаз. Сибилла проводила их пренебрежительным взглядом и, заняв их место на скамье, вывела пальцами сложный знак, застывший на мгновение в воздухе, а затем исчезнувший со вспышкой.

— Так нас никто не услышит, — мрачно пояснила она.

На ней, как обычно, были шёлковые перчатки, скрывающие жуткую цену её жизни среди смертных.

— Твой побочный эффект… ухудшается? — спросил Эйнир, опустившись рядом.

— Что за бестолковый вопрос? Куда он, по-твоему, должен деться, если я продолжаю принимать декокт? — вскинулась она и добавила с горькой усмешкой: — Быть вампиром — так неудобно, не правда ли? И ты решил, что пора исправить эту надоевшую мелочь.

— Я просто хочу знать, есть ли у нас шанс на что-то… — Эйнир вдруг вспомнил их ссору и понятие, которое из-за слов Сераны казалось теперь почти унизительным: — …нормальное.

Сибилла медленно покачала головой, будто услышала глупую шутку:

— Вы, смертные, подчинили своей воле весь мир. Огнём и железом выковали из него то, что угодно лишь вам. Но вы не наслаждаетесь победой, не знаете покоя. Вы неустанно ищете те крупицы иного мира, что вам ещё не покорились, чтобы и их поставить на колени. А чудовищами вы, почему-то, зовёте нас.

Слушая её, Эйнир нервно стиснул край скамьи. Он заговорил об излечении только потому, что ничем другим Сибиллу было не заинтриговать. Так почему же теперь ему так остро хотелось оправдаться?

— Речь не о власти, а о безопасности, — тихо сказал он. — Если однажды Серана станет человеком, мне будет легче её защитить.

— Расскажи, будь добр: как ты защитишь её от ритуала, в котором до неё погибли сотни вампиров? От лишающей рассудка боли, когда на её сердце вырежут крест Меридии? От постоянных болезней, которые будут точить её ослабленное тело, уже отвыкшее жить? — Сверля его тяжёлым взглядом, Сибилла нанесла решающий удар: — Как защитишь её от вечности в Хладной гавани, куда её душа отправится после скорой смерти?

Эйнир растерянно отвернулся, пытаясь осознать услышанное. Вампиризм всегда казался ему проклятой клеткой, в которой те, кто слепо тянулись к могуществу, получали по заслугам, но он не мог представить себе, насколько жестокое наказание ждало тех, кто пытался её покинуть. Он скорее сам бы отправился в Хладную гавань, чем подверг ему Серану.

Немного помолчав, Сибилла добавила без прежнего остервенения:

— Уже успел вообразить, как она становится идеальной жёнушкой и рожает тебе носатых наследничков? Забудь об этом. После излечения она проживёт от силы лет восемь, и будет бесплодна, как пустыня.

— Ничего из этого мне не нужно, — твёрдо ответил он. — Я лишь хотел понять… каким может быть наше будущее.

— Незавидным, — немедленно заключила Сибилла. В её голосе впервые не было яда — только снисходительная уверенность.

Возвращаясь в покои, Эйнир снова и снова прокручивал в голове её слова. Он и прежде не позволял себе никаких надежд, но этот приговор отчего-то выбил у него землю из-под ног. Будь он хоть самым везучим человеком Тамриэля, каким бы был их «счастливый конец»? Превращаться в немощного старика на глазах Сераны, казалось не многим лучше, чем просто погибнуть.

Она ждала его за столом, с пузырьком свежего зелья невидимости и победной улыбкой. Однако, увидев выражение его лица, она прекратила улыбаться и обеспокоенно вскочила со стула.

— Что-то случилось?

«Ты», — хотел ответить Эйнир. Если бы он верил, что судьбами управляют боги, то возненавидел бы их за то, что быть с ней — проще, чем дышать, и больнее, чем сгорать. То ли она была их жестоким даром, то ли сладким проклятием — этого он не знал. Знал лишь, что больше не мог растрачивать их драгоценные секунды вместе на сомнения.

Он подошёл к ней и, приподняв её подбородок пальцем, заглянул ей в глаза. Затаив дыхание, она искала что-то в его лице, с той же тревогой и нежностью, что и в их первый раз.

И Эйнир поцеловал её так же, словно впервые. Его губы признавались ей, что его выбор уже ничем не изменить, а её — как ей было необходимо это знать.

Не прерываясь, Серана попятилась, мягко увлекая его за собой, пока не уткнулась лопатками в стену. Оперевшись на гладкий камень над её головой, он покрывал поцелуями её губы, лоб, виски. Она льнула навстречу, обнимая его за талию и неторопливо поигрывая его волосами.

— Я благодарна, — вдруг шепнула ему на ухо она.

Эйнир улыбнулся уголком рта:

— Знаю.

— Не за сделку с Элисиф. За всё.

— Я знаю, — повторил он, поправляя аметистовый кулон на её шее. — А я благодарен тебе.

Она поймала его ладонь и прижалась к ней щекой, не сводя с него ласкового взгляда. Однако в глубине его таилась настолько щемящая печаль, что по его коже побежали мурашки.

Её утаскивал тот же зыбучий песок, что едва не поглотил его самого: скорбь о неизбежной разлуке. Но Эйнир не мог позволить ей отобрать у него Серану уже сейчас. Пока он был рядом, она принадлежала не коварным когтям траура, а ему. Только ему.

Он поцеловал её напоследок так, чтобы об этом напомнить: крепче прижав её к стене и уверенно раскрыв её губы своими. Она с готовностью впустила их, положив руку на его затылок, и позволила вернуть себя в то, что было у них здесь и сейчас. Эйнир окончательно убедился в своей победе, когда попытался отстраниться, а она упрямо оттянула момент, стиснув его губу клыками.

— Сперва я был благодарен только за зелье, — ухмыльнулся он, — но теперь — и за это тоже.

Насмешливо отведя его лицо в сторону, Серана выскользнула из его рук.

— В покоях Сибиллы я добыла не только зелье, но и гарантию, что ярл сдержит своё слово, — деловито сообщила она.

— Какую же? — спросил Эйнир, приглаживая взъерошенные волосы.

Серана присела на край стола и доложила, как бы вскользь:

— Элисиф беременна.

Он замер и медленно обернулся к ней, приподняв бровь.

— Сибилла хранит целый запас средств, которые обычно готовят для будущих матерей, — пояснила она и чуть склонила голову: — Знаешь, что это значит?

Выпрямив спину, Эйнир сухо заключил:

— Это значит, что в нашу игру могут играть двое.

XXII. Клыки и зубы

Если кто-то хочет использовать любовь в качестве эффективного метода пытки, стоит знать, что любовь одного смертного к другому является самым сильным и, следовательно, самым эффективным и мощным источником манипуляции. — «Правильное применение пыток, том 8» Герцогиня Страданий

— Что он сделал?!

Голос Элисиф эхом прокатился по залу, когда она разъярённо вцепилась в подлокотники трона и лицо её приняло оттенок, неотличимый от ткани пунцового платья.

Скрипнув зубами, легат Рикке повторила:

— Драконорождённый помог пленнику сбежать. Мои люди поджидали их у назначенного выхода, но он явился туда один. А при нём обнаружили остатки зелья невидимости. — Она вытащила из набедренной сумки пузырёк, в котором перекатывалась теперь лишь пара капель, напоминающих топлёное масло.

Легат и Эйнир стояли у подножия ступеней, ведущих к трону. Он выдерживал взгляд Элисиф с прохладной невозмутимостью, как выдержал прежде поднятый легионерами переполох, выговор от Рикке и позорный путь в Синий дворец со связанными руками и кляпом во рту.

— Где ты его взял? — Голос Элисиф дрожал от гнева.

— Мой ярл, — мирно начал он, — я должен был…

— Отвечай! — рявкнула она, но ярость в её глазах внезапно сменилось чем-то в шаге от ужаса: — Тебе помогла Сибилла?

— Нет, — твёрдо заверил Эйнир. — Я действовал один.

— Не смей лгать мне! — Элисиф вскочила и стала медленно спускаться по ступеням, шурша юбками. — Если ты освободил мятежника, значит ты с ними заодно. Ты их отвлекающий манёвр или же шпион?

— Я всего лишь должник Ралофа. Однажды он спас мне жизнь. И я отплатил бы ему тем же, будь он хоть талморцем. — Её взгляд ничуть не смягчился, и он попытался заговорить с ней на столь любимом нордами языке: — Вы ведь знаете, что этого требует наш обычай.

Остановившись перед ним, ярл презрительно сощурилась:

— Наш? В тебе меньше нордского, чем в доспехе Рикке.

На лице Эйнира дрогнули желваки. В последний раз он слышал этот упрёк, собираясь с братьями на дело, ставшее последним. Тогда он зачем-то пытался доказать Бернду, что Изгои — жертвы Империи, а не враги, невпопад цитируя исторические труды из библиотеки Джеханны. Услышав их разговор, дед отвесил Эйниру затрещину и напомнил, что он — позор нордской нации.

Впрочем, повод для этого находился ежедневно: он ведь не умел ни сражаться, ни отдыхать, ни мыслить, как норд, и давно оставил попытки это исправить. Напротив — он действовал назло, упивался своей мнимой исключительностью. А теперь за исключительность настоящую ему приходилось расплачиваться каждый проклятый день.

— Меня судит ярл с короной не из золота, а из костей с имперского стола, — процедил он.

Со звонким шлепком Элисиф оставила на его щеке красный след от ладони. Эйнир лишь шумно вздохнул, чувствуя, как понемногу звереет. Последнее время это удавалось ему непривычно легко.

— Не забывай, где твоё место, Довакин! — прорычала Элисиф. — Неприкосновенных нет. И я обещаю тебе, за это предательство ты ответишь, как полагается.

— А о прошлом обещании вы уже забыли? Я узнал имя того, кто впустил Братьев Бури в город. Но я найду, кому его сообщить, если вы не намерены выполнить свою часть сделки, — сухо сказал он.

— Ты ещё смеешь говорить о сделке? Тебе стоило бы молить меня о прощении, посыпая голову пеплом! — На лбу Элисиф выступили зеленоватые венки, когда она зашипела сквозь зубы: — Одно моё слово отделяет твоё драгоценное чудовище от казни. Я могу приказать убить её на твоих глазах, а затем вытащить из тебя имя изменника горячими щипцами…

Это была уже не угроза. Это было приглашение: «Сорвись. Перестань притворяться, не выбирай слова. Бей в самое больное место — или это сделают они». И Эйнир смертельно устал от них отказываться.

— Я могу разорвать вас на части тем же словом, что сделало вас вдовой, — ледяным тоном ответил он. — Но не стану поступать так с будущей матерью.

Она вздрогнула и машинально отступила на несколько шагов. Её взгляд испуганно метался между ним и Рикке. Широко распахнув глаза, та уставилась на живот Элисиф, скрытый под свободным платьем.

— Неужели это тайна даже от легиона? — приподнял бровь Эйнир. — Вы мудрая женщина, мой ярл. Для тех, кто положил глаз на престол, нет соперника опаснее, чем этот ребёнок. Боюсь представить, на что они пойдут, если узнают...

Придя в себя, легат Рикке выпалила:

— Каким мерзавцем нужно быть, чтобы угрожать ещё не рождённому ребёнку?

Эти слова потревожили его совесть, как рыбная кость тревожит нёбо — не опасно, если не позволить ей проникнуть глубже. Чтобы не выдать этого, он продолжал пристально следить за Элисиф.

Все, кто смотрел на него так прежде, боялись Довакина, но она… На её лице мелькнул страх именно перед ним. И если приходилось выбирать между её недавней спесью и страхом, он согласен был сниться ей в кошмарах.

— Я лишь соглашаюсь со словами ярла, — откликнулся он и, неспешно сократив расстояние между ними, произнёс совсем тихо: — Неприкосновенных нет.

Стиснув ткань платья в побелевших кулаках, Элисиф резко развернулась, хлестнув Эйнира бронзовыми волосами, и нервно взбежала к трону. Отвернувшись и схватившись за его спинку, она некоторое время молча собиралась с мыслями. Затем, когда её плечи стали вздыматься ровнее, она плавно опустилась на трон и сдавленно отчеканила:

— Суд состоится и будет справедливым. Но после — вы навсегда покинете Солитьюд. В столице ты не найдёшь впредь ни убежища, ни союзников.

Судя по выражению лица Рикке, в рядах легиона — тоже. Эйнир знал, что ещё пожалеет об этом, когда придёт время выступить против Алдуина, но прямо сейчас жалеть должны были те, кто рассчитывал сделать из него покорное орудие.

Решив, что тема сделки исчерпана, он бесстрастно выдал:

— Вашего предателя зовут Эрикур.

— Тан Эрикур?! — в один голос ахнули Элисиф и Рикке.

— По словам пленного, он уже давно использует свою власть на пользу восстания. Весь порт и половина города под его контролем — ему ничего не стоило провести внутрь Братьев Бури.

Прижав пальцы к вискам, Элисиф ошарашенно пробормотала:

— Они знали, когда нанести удар, потому что им докладывали о каждом решении совета…

— Я немедленно задержу тана, ярл Элисиф, — гневно бросила легат, уже повернувшись на пятках. Однако, прежде чем уйти, сказала уже мягче: — Ваша тайна со мной в безопасности. Даже от генерала.

И, смерив Эйнира напоследок укоризненным взглядом, она удалилась, оставив их с Элисиф в напряжённой тишине.

— Всё могло бы быть иначе, мой ярл, — заметил он. — Я мог бы стать хорошим другом вам и будущему королю.

— Боюсь, из тебя хороший друг лишь для других чудовищ, — со сталью в голосе парировала Элисиф.

Эйнир пренебрежительно усмехнулся. Если, чтобы стать в её глазах чудовищем, достаточно было выразить отказ в абсолютной покорности, то как бы она назвала тех, кого чудовищами считал он? Даже ему, чужеземцу, не хотелось бы видеть на троне Скайрима верховную королеву, так мало смыслящую в жизни за пределами йокуданских шелков и лебяжьих перин.

Он едва не забыл поклониться, прежде чем покинуть тронный зал.

***

Когда-то Агмейр обещал сёстрам, что они непременно побывают в Солитьюде: увидят Синий Дворец, Императорскую башню, Храм Богов, а затем он накупит им модных платьев и духов. И это действительно стало его целью — они были достойны большего, чем провести свои лучшие годы среди овец и навоза. Но, когда в их деревне стали пропадать люди, эта мечта уступила место новой — подарить семье жизнь без осиновых кольев в каждом кармане и лихорадочных ночных молитв. Жизнь без вампиров.

И теперь Агмейр шёл по Синему Дворцу, даже не оглядываясь по сторонам. Так или иначе, одним глазом много не разглядеть, а вертеть головой, как идиот, он пока не привык.

Они шли по широкому коридору строем: во главе него были управляющий дворца, Изран и Дельфина, за ними — Дорак и Белевал, Агмейр вёл рядом Дексиона Ивика — хоть на двоих у них был один лишь зрячий глаз, а замыкал их Кезон. Путешествовать столь небольшим отрядом было рискованно, но вторая половина ордена, ставшего совсем немногочисленным, осталась защищать форт. В глубине души, Агмейру всё меньше казалось, что они способны защититься от неизбежного. Им оставалось разве что выбирать: сдаться с боем или без.

В конце коридора их ожидало просторное помещение, где под огромной люстрой стоял круглый каменный стол, увитый нехитрой резьбой. По оконным стёклам нещадно стучал ливень, и его дробь смешалась в ушах Агмейра с собственным пульсом, участившимся от тихой ярости.

За столом ждали ярл Элисиф Прекрасная, Серана и он. Дезертир. Изменник. Убийца куда страшнее вампира — ведь им двигала не жажда, а нечто похуже. Он был чудовищем в первую очередь, и лишь потом — Драконорождённым.

Агмейр готовился увидеть на его лице то же отрешённое спокойствие, с каким он сидел с ними прежде у очага в форте, учил других новичков стрельбе и возвращался с очередной успешной миссии. Подумать только — тогда Агмейр даже восхищался его хладнокровием, точностью выстрелов, тем, как он говорил с Израном на равных… Завидовал, что, вступив в орден в один день, они заняли в нём столь разное положение: один — муштрованный воин, который каждый день вносил вклад в общее дело, а второй — трусливый пастух, которому не доверяли даже острого оружия.

Но они оба изменились. Агмейр перестал быть тряпкой, а Эйнир показал своё истинное лицо. Глядя на него, сидящего бок о бок с Сераной, невозможно было не заметить, что их больная связь постепенно лишала его человеческого облика: он стал бледнее, суше, на его коже появился герб её клана, а в глазах — настораживающий блеск. По ним ясно читалось его отношение к бывшим союзникам: он смотрел на них волком, пока не заметил повязки на глазах Дексиона и Агмейра — и тогда он на мгновение натянул маску лицемерного сочувствия, за которую хотелось выпустить болт ему в лоб. А затем он увидел Кезона.

Эйнир и Серана синхронно выпрямились, и за столом будто мгновенно стало меньше места. Если бы взглядом можно было убить, Кезон непременно рухнул бы замертво, но вместо этого он лишь слегка сузил глаза, сохраняя неизменное самообладание. Поклонившись ярлу, Стражи Рассвета заняли места вокруг стола. Казалось, гроза, бушующая за окном, пробралась в переговорную, и готова вспарывать её тяжёлый воздух молниями.

— Солитьюд приветствует Стражу Рассвета, — произнесла ярл, обводя их настороженным взглядом. — Скайрим признателен вашему ордену за защиту и всегда был рад предоставить вам свободу в выборе методов. Но сегодня, когда они угрожают делам государства, я обязана вмешаться.

Изран откашлялся и мрачно пробасил:

— Благодарю, ярл Элисиф. Я не силён в государственных делах и уж тем более в пророчествах, потому согласен вверить судьбу Драконорождённого, — это слово он практически выплюнул, — в руки Клинков и ярлов. Но я разбираюсь в истреблении вампиров. И вижу, что передо мной — один из опаснейших. На её руках хватает крови, но особой расплаты орден требует за убийство нашей соратницы, Вори из Данстара.

Серане не хватило совести даже опустить голову. Агмейр готов был кинуться к ней через стол и всадить кинжал прямо в пасть, лишившую Вори жизни. Пасть, из которой они слышали прежде только тщательно подобранные слова лицемерия, усыпившие их бдительность.

— У вас нет доказательств, — констатировала Элисиф Прекрасная.

— Есть свидетели! — разъярённо выпалил Агмейр, указывая на себя и Кезона. — Мы видели своими глазами, как она убила Вори!

Если бы не очередная засада, их слова могла б подтвердить и Ингьярд. Агмейр хотел верить, что они с Вори встретились где-нибудь в Совнгарде…

— Не лги ярлу. Вы видели лишь её тело в руках Сераны, — подал голос Эйнир.

Дорак заставил всех подскочить внезапным ударом огромного кулака по столу и прогремел:

— Пускай остальные готовы дать тебе поблажку из-за нордских сказок — мне на них плевать. Я вижу не Избранного, а паука, застрявшего в собственной паутине из обмана и похоти. И я привык видеть пауков раздавленными под моим сапогом…

— Мы уже проходили это, Дорак, — раздражённо перебила Дельфина. — Довакином распоряжаются Клинки, так что не прерывай разговор пустыми угрозами.

Стражи Рассвета зароптали, но Элисиф не позволила стычке разгореться:

— Молчать! Если вы неспособны соблюдать порядок, я вышвырну вас из дворца!

Изран обвёл соратников таким взглядом, что они немедленно умолкли и смиренно откинулись на спинки стульев.

— Прошу прощения, ярл Элисиф. Мои люди лишь жаждут справедливости, — угрюмо сказал он.

— И они её получат, — заверила она. — Я лично проведу суд над Сераной. Обе стороны получат слово и, если её вина будет доказана, я вынесу достойный приговор.

Изран резко подался вперёд, с гримасой, которая, как знали все в форте, не обещала собеседнику ничего хорошего. Но через мгновение взял себя в руки. Агмейру казалось, что от такого усилия над собой у того вот-вот выступит пот.

— Суд над вампиром — это такое же безумие, как суд над троллем или спригганом, — прорычал Изран.

— Отчего же тогда вам прежде не казалось безумием принимать мою помощь? — сухо спросила Серана.

— Оттого что мы увидели в тебе больше человеческого, чем ты заслуживаешь, — горько отозвалась Белевал.

Только после этих слов Серана наконец отвернулась и с тоской посмотрела в окно. Эйнир взглянул на неё краем глаза и холодно отчеканил, стуча ребром ладони о стол:

— За этот месяц Серана спасла больше жизней, чем все вы вместе взятые. Вы знаете, почему она пошла против семьи, и чем ей это грозит. Так с какой стати ей было совершать убийства в Рорикстеде?

— Ради тебя, — заговорил вдруг Кезон.

Эйнир медленно повернул голову и вперился в него испепеляющим взглядом, но тот продолжил абсолютно бесстрастно:

— Ты был обижен на орден за то, что он не оправдал твоих ожиданий. На мир — за то, что вынужден был скрывать от него свою силу. На свою силу — за то, что её недостаточно. И тогда в твоих руках оказалась она — непобедимое оружие, покорное твоему слову. Такая власть ударяет в голову…

— А ты судишь по себе, Кезон? — презрительно сощурилась Серана.

— Приберегите свои обвинения для суда, — устало остановила их Элисиф. — Вот мои требования: во-первых, подсудимая должна до него дожить. Стража Рассвета подпишет клятву о соблюдении её неприкосновенности. Во-вторых, все четыре дня до заседания вы должны провести за пределами Солитьюда. — Она неприязненно покосилась на Эйнира. — Вас это тоже касается.

— Четыре дня? — нахмурился он. — Мой ярл, я не думаю…

— Я не спрашиваю твоего мнения, — повысила голос она. — Сейчас в столице решаются вопросы поважнее, и в ней нет места для второго очага беспокойства.

За столом воцарилась короткая тишина. Агмейр выжидающе следил за Израном, которому явно было, что сказать об этом решении. Но его неожиданно опередила Серана:

— Мы нашли вторую часть Пророчества о Тирании Солнца, и способ, которым Эйнир сможет прочесть его. Четырёх дней должно хватить, чтобы провести ритуал.

Изран сдвинул брови и обратился к Дексиону Ивику:

— Это может быть правдой?

— Вполне, — кивнул тот, поправив повязку на глазах. — Я знаю об этом ритуале лишь из книг, но души драконов определённо имеют особую связь с тканью времени. Даже большую, чем у Жрецов Мотылька.

Изран долго смотрел на него исподлобья, а затем с тяжёлым вздохом заключил:

— Добро. Отправляемся в путь с восходом.

— Хочу предложить ещё одно условие. Для нашей безопасности, — произнёс вдруг Кезон. — Чтобы защитить нас от риска, а Серану от «ложных» обвинений, ей стоит спилить клыки.

Дорак и Белевал согласно загудели, а Агмейр хлопнул Кезона по плечу с мрачным одобрением. Порой ему казалось, что чутьё Кезона даже острее, чем ум Израна. Именно он всегда облекал в слова то, что было необходимо Стражам Рассвета, ещё до того, как они сами это осознавали.

Глядя на застывшее лицо Сераны, Агмейр понадеялся, что впредь ему будет сниться оторопь в её золотых глазах, а не обескровленное тело Вори. Что место нежного смеха Вори, часто мерещащегося ему в тишине, займут крики чудовища, корчащегося от боли. Да, они обязательно сделают это как можно больнее. Возможно, вырвут клыки, а не спилят, а может, заодно раскроят лицо, приводящее в бешенство своей безупречностью...

Агмейр перевёл взгляд на Эйнира и торжества в нём поубавилось. Он был почти уверен, что в любую секунду тот сорвётся с места и сам перегрызёт Кезону горло. Быть может, в первую очередь стоило обезвреживать вовсе не Серану?..

— Я согласна, — твёрдо ответила она.

Эйнир резко обернулся к ней, побелев настолько, что его глаза почти слились с кожей.

— Мой ярл, дайте нам несколько минут… — через силу выдавил он.

— К чему терять время, если обе стороны согласны? — отмахнулась Элисиф. — Я разрешаю немедленно провести процедуру. Придворный лекарь предоставит вам необходимые инструменты.

Впервые за долгое время Агмейр улыбнулся. Вот-вот должна была исполниться его последняя и самая наивная мечта: увидеть вещь, безобразную, благородную и настолько редкую, что он уже и не надеялся с ней встретиться — справедливость.

***

На протяжении всего пути в подвал, Эйнир непрерывно сверлил её взглядом, под которым становилось невозможно держать лицо. Серана упорно смотрела прямо перед собой, пытаясь привести в порядок мысли, но с каждым шагом ей становилось всё тревожнее, пока наконец сил на прятки не осталось вовсе:

— Так всем будет проще, — тихо вздохнула она.

— Я вижу, что ты делаешь, — вполголоса сказал он. — Ты пытаешься наказать себя за Фаралин.

— Нет.

— Не только за неё?

Вместо ответа Серана нервно прикусила щёку. Она действительно думала об этом отчасти, как о расплате, хоть и до смешного неравноценной — чего стоили два клыка против сотен жизней, что они успели отнять? Полчаса унижения не могли оправдать годы кровопролития, но в ней тлела эгоистичная надежда, что эта крохотная жертва хоть немного заглушит точащее её чувство вины. Однако, это пришло ей в голову уже после того, как она дала согласие на процедуру.

— Это выгодный компромисс, — повела плечом она.

Эйнир коротко покосился на идущих позади Стражей Рассвета и, придвинувшись ближе, перешёл на шёпот:

— Они не ищут компромисса. Чтобы обойти иммунитет, они попытаются спровоцировать тебя.

— Или тебя.

Хотя злейшим врагом ордена пытались выставить Серану, во время переговоров внимание Кезона было сосредоточено вовсе не на ней. Кем бы ни был этот человек, одно можно было сказать с уверенностью: если прежде Эйнир вызывал у него зловещее любопытство, оно успело перерасти в одержимость. И ничего хорошего она не предвещала.

— Клянусь, ещё немного, и им это удастся… — прошипел он.

— Не удастся. Потому что ты отнесёшься с уважением к моему решению, — уверенно произнесла Серана, глядя ему в глаза.

Он шумно выдохнул, но взгляда не отвёл. В другое время её бы даже позабавило, что теперь она призывает его к хладнокровию, а не наоборот. Но чем глубже они спускались под землю, тем сложнее ей давалось думать о чём-либо кроме последних часов своей смертной жизни.

Тогда её так же вели по тёмному коридору — не силой, но и не добровольно. Открыли перед ней дверь в помещение, где так же пахло воском и кровью. Велели ей занять место на столе, а затем так же стянули её запястья и лодыжки — правда, на этот раз, кожаными ремнями, а не колодками. Всё-таки, в отличие от собора замка Волкихар, в кабинете придворного лекаря привыкли спасать жизни, а не отнимать.

Его щуплый хозяин робко разложил перед Стражей Рассвета инструменты, от вида которых Серану едва не передёрнуло, и она поспешила отвернуться.

— Я покажу вам, как пользоваться скобой, — пролепетал лекарь, — но если позволите, на время процедуры…

— Прячься, маленький человек, — насмешливо ответил Дорак, затягивая ремень на лбу Сераны, обездвиживающий голову. — Я проведу её сам. Подпилить клыки для орка не сложнее, чем побриться.

Не скрывая облегчения, лекарь взял с подноса широкую стальную скобу, и приблизился к столу. Стражи Рассвета окружили его, наблюдая, как тот с опаской примеривается ко рту Сераны. Когда Эйнир попытался протолкнуться ближе, она услышала сочащийся ядом голос Агмейра:

— Кезон, он хочет место в первом ряду.

— Что ж, если он мог спокойно смотреть, как умирает Вори, то пускай смотрит и теперь. — Праведный гнев в словах Кезона был настолько фальшивым, что от возмущения Серана скрипнула зубами, чем довела несчастного лекаря до дрожи.

Эйнир оказался у самого стола, рядом с её головой, но Агмейр и Кезон крепко держали его за плечи с обеих сторон, не позволяя пошевелиться. Кезон чуть наклонился и сказал ему на ухо что-то, от чего он судорожно дёрнул подбородком в сторону, явно цепляясь за самообладание из последних сил.

Изран стоял, словно надзиратель, у её ног, а Белевал и Дорак — с противоположной стороны, рядом с лекарем, внимательно наблюдая за тем, как он раскручивает винт на скобе.

— Вы не могли бы?.. — замялся он, стараясь не смотреть Серане в глаза.

Она без колебаний открыла рот, желая покончить с этим как можно скорее. Но остатки контроля отобрали у неё пальцы Белевал, грубо потянувшие её челюсть вниз.

— Не стесняйся, тварь, — процедила она. — Мы уже видели, на что способна твоя пасть.

Серана невольно зажмурилась, когда скоба проникла в рот и винт крутанулся ещё несколько раз, расширяясь, пока челюсть не заныла от напряжения. Спешно вытерев руки салфеткой, лекарь покинул кабинет, предоставив работу Дораку. Тот выбрал самый грубый рашпиль с длинной деревянной ручкой и медленно покрутил его в пальцах, а затем с одобрительным кивком принялся за дело.

Рашпиль прошёлся по клыку без боли, но со скрежетом, от которого хотелось собственноручно отделить себе череп от тела. Дорак испробовал несколько разных углов и, обнаружив удобный, стал наращивать темп. Лезвие двигалось безжалостно: вперёд-назад. Этот ритм однажды заменил её сердцебиение на ту извращённую тёмную волю, что питала её последние тысячи лет. Лишь это тогда и оставалось ей — беспомощной добыче — биться в агонии, пока зло точило путь к самой её душе: вперёд-назад…

Вдруг, рашпиль сорвался и рассёк ей губу. Серана не издала ни звука — не стала доставлять Страже Рассвета такого удовольствия. Она лишь посмотрела из-под ресниц на сухую ухмылку Дорака, даже не пытающегося выставить это случайностью, а затем перевела взгляд на лицо Эйнира.

Он не двигался, хоть и выглядел так, будто его самого полоснули лезвием. На миг Серана забыла о гордости, которая помогала ей переживать это унижение, и о том, что она его заслужила. Они оскорбляли им не только её, но и Эйнира. Вынуждали сдерживаться не из бессилия — любой из них мог в мгновение ока превратить присутствующих в кровавые мазки на стенах — а из преданности друг другу. И от этой жестокости, ничуть не уступавшей вампирской, ей на секунду стало по-настоящему страшно.

— Заживает, как на собаке, — буркнул Дорак, продолжив пилить клык.

Ещё несколько движений — и внезапно в её череп словно вонзили раскалённый клинок. Боль пробежала по нерву во все стороны — в глаз, висок, язык, заставив сдавленно захрипеть. Однако рашпиль не остановился, а тронулся вновь.

Мир накрыла мутная пелена, в которой она услышала, будто из-под воды, треск ремней и грохот стола, а за ним взволнованные голоса. Они зажужжали как осы — неразумные насекомые, вздумавшие дразнить дракона. На месте их улья и их самих осталось бы мёртвое пепелище, если бы другой дракон не произнёс три слова:

— Tiid Klo Ul!

В застывшем мире осталось только два звука: болезненно глубокое дыхание Сераны и частое, неровное — Эйнира. Только высвободив руки из лопнувших ремней и вырвав изо рта скобу, она заметила, что её кожа успела приобрести стальной оттенок, а вытянувшиеся когти оставили в столешнице глубокие царапины. Стряхнув с себя руки Агмейра и Кезона, Эйнир кинулся к ней и осторожно коснулся её лица.

— Уйдём, хочешь? — выпалил он.

«Больше всего», — подумала Серана, но не могла сказать этого вслух. После того, что произошло с Ралофом, очередной инцидент похоронил бы репутацию Эйнира навеки. А это могло стоить ему жизни.

— Они этого и добиваются, — с трудом произнесла она. От каждого слова во рту словно разливалась ртуть.

Он остервенело дёрнул головой:

— Плевать. Избавимся от всех, если потребуется.

Серана села и посмотрела на скобу в своих руках. Затем подняла взгляд на перекошенное лицо Дорака и злобно выдохнула:

— Оставим им последнее предупреждение.

Она резко раскрыла его челюсти и, вставив в них скобу, расширила её до предела, не обращая ни малейшего внимания на зловещий хруст. Эйнир мрачно наблюдал за этим, пока его внимание не привлекли прочие инструменты, оставленные лекарем. Среди них были шёлковая нить и игла для зашивания ран. Он взял её с подноса и, вернувшись к Кезону, перевернул замершую в воздухе руку, которой тот удерживал его во время процедуры. Лицо Эйнира не выражало абсолютно ничего, когда он одним движением загнал иглу под ноготь его большого пальца.

Серана вздрогнула. Она уже видела Эйнира в бешенстве, знала, что он не считал себя выше грязных приёмов в бою, но столь холодной и прицельной жестокости не замечала в нём никогда. В её глазах он так долго пробыл единственным лучом света, что ей стало не по себе от напоминания: тьма есть даже в нём. А ещё хуже — от догадки, что её присутствие только сгущает эту тьму.

Стоило времени возобновить свой ход, в кабинете воцарился полный хаос. Дорак с рёвом схватился за голову, в панике пытаясь избавиться от скобы во рту. К нему присоединился Кезон, чей пронзительный крик оборвался, когда Эйнир сжал его горло и с силой ударил его спиной о стену. Остальные запоздало схватились за оружие, но остановились в нерешительности, всё ещё дезориентированные Криком.

— Один шанс, — холодно бросил Эйнир через плечо. — У вас есть ещё один шанс закончить по-хорошему.

Белевал и Агмейр наставили мечи на Серану, исподлобья глядящую на них со стола, но Изран оценил ситуацию быстрее и мудрее них:

— Убрали оружие! — рявкнул он, затем перешагнул через скорчившегося на полу Дорака, сжимающего в кулаке скобу, рывком оттащил Эйнира от Кезона и прорычал: — Если станете угрожать моим людям — вас не спасёт ни одно пророчество и ни один ярл.

— Так проследи, чтобы твои люди не играли с огнём, Изран, — огрызнулся Эйнир.

Он отошёл обратно к столу, и они с Сераной, стирающей с лица застывшую кровь, молча следили, как Стражи Рассвета приходят в себя: Агмейр осматривал челюсть Дорака сидевшего у стены, грозно раздувая ноздри; Кезон избавился от иглы и, дрожа всем телом, прислонился к стеллажу с книгами, волком глядя на Эйнира; Белевал, покрасневшая от злости и испуга, всё же нашла в себе силы подержать свечу для Израна, который решил окончить процедуру сам.

Серана не позволила им больше касаться себя, и её голову теперь держал в ладонях Эйнир, встав у изголовья. Изран работал рашпилем быстро и точно, не задевая чувствительной части клыков. Вибрация лезвия всё ещё действовала ей на нервы, но часть её поглощали тёплые руки Эйнира, едва заметно поглаживающие Серану пальцами по щеке. Хоть так и было намного легче, она не смотрела ему в глаза — отчего-то ей казалось, что, если она это сделает, он навсегда запомнит её в этом унизительном положении.

Когда всё закончилось, Серана села на край стола и провела языком по спиленным зубам — чуть неровным, но неотличимым от человеческих. Она успела забыть, что когда-то они уже были такими. Сейчас это казалось противоестественным и даже неполноценным. Будто она враз стала более беззащитной, хоть на клыки она никогда особо и не полагалась. Кровь смертных она пила теперь крайне редко, а обратить кого-то… Пожалуй, этой возможности её лишили к лучшему.

— Уже чувствуете себя в безопасности? — ядовито спросила она, потирая челюсть.

Никто не ответил. Стража Рассвета покинула кабинет лекаря без того триумфа, на который рассчитывала. Последним шёл Кезон, и он задержался в проходе, чтобы сказать напоследок:

— А с вами становится всё интереснее. Жаль, у нас так мало времени.

— У тебя мало, Кезон, — отозвался Эйнир, и тот удалился вразвалочку, будто ничего из ряда вон с ним здесь не произошло.

Как только он скрылся из виду, Серана перестала наконец держать спину и, опустив плечи, утомлённо провела ладонями по лицу. По ощущениям они провели здесь уже много часов, и ей отчаянно хотелось смыть с себя их следы: чужие прикосновения и слова, скрежет рашпиля и хруст челюсти Дорака.

— Пойдём к себе. Я устала, — шепнула она, прислонившись лбом к груди Эйнира.

Он обнял её одной рукой за плечи, а вторую аккуратно завёл под её колени и посмотрел в глаза, ожидая разрешения. Она так долго презирала слабость в себе и других, что её первым порывом было встать и идти, высоко подняв голову — так, чтобы видели все. Но она осознала вдруг, насколько безразлично ей было, что подумают «все», когда она ясно видела: Эйнир не предлагал ей жалость. Ему просто было необходимо убедиться, что он всё ещё её опора. И отказать ему — означало разбить сердце им обоим.

Обвив его шею, Серана позволила взять себя на руки. Он поцеловал её в висок и вынес из кабинета, как самую большую драгоценность. Как единственный в мире человек, который не требовал всегда быть сильной, не терять достоинства, не показывать своих ран. Как тот, в чьих руках не хотелось быть железной — хотелось просто быть.

— Обещай, что впредь не сделаешь подобного, — на ходу произнёс Эйнир. — Даже ради меня.

— Ради тебя я сделаю что-нибудь и похуже, — честно призналась Серана.

Он остановился и пристально посмотрел на неё:

— Ты хотела уважения к своему решению? Уважай моё: я никогда больше не стану смотреть, как тебе делают больно.

Вытянув шею, она шепнула ему на ухо тот наивный вопрос, что терзал её уже давно:

— А если ты сам сделаешь?

Ещё в начале их знакомства, Серана заметила его талант подбирать для всех нужные слова. Но она поняла, что для него значит, когда осознала: говоря с ней, он не просчитывал ничего наперёд. Эйнир был с ней искренен, даже когда его слова не дарили облегчения. Как сейчас, когда вместо сладких обещаний он ответил именно то, что она ожидала услышать:

— Тогда, поверь, мне будет больнее.

— Не сомневайся, — тихо откликнулась Серана и прижалась к нему крепче.

Весь мир обращался с ней, как с монстром, и ей порой становилось трудно считать себя кем-то иным. Но разве монстр не пожалел бы клыков ради будущего своего человека? Разве боги послали бы ей утешение в его руках, тепле и стуке его сердца? Разве он касался бы губами её волос так нежно, будто она могла растаять?

«Пускай для них я буду кем угодно — важно лишь, кто я для него», — решила Серана, уткнувшись лицом в его шею. Она знала ответ и без слов, но одновременно жаждала и боялась их услышать.

Быть может, эти слова не изменили бы ничего. А быть может — изменили бы всё. Пока ей оставалось лишь гадать.

XXIII. Крик и шёпот

Да благословен будет голос Предков, ибо позволяет он Видеть Невидимое. Да благословенно будет касание Предков, ибо позволяет оно Слышать Неслышимое. Да благословенно будет слово Предков, ибо открывает оно Путь Нехоженый.

— Культ Шелкопряда

Болота к югу от Солитьюда покрывал тонкий слой льда, еле видный под лениво ползущим по нему молочным туманом. Звёзд на небе уже почти не было, но солнце ещё не спешило показаться на горизонте. Здесь лошадей приходилось вести под уздцы — они осторожно ступали по сухим островкам, нервно прядая ушами, когда где-то, хохоча, проносилась неясыть.

Собрав воедино свои познания, Дексион Ивик и Серана заключили, что где-то в Джерольских горах была расположена одна из Полян Предков — мест обитания тех самых Мотыльков Предка, что могли послужить «проводниками» между Древним Свитком и Эйниром. Но, как именно — Дексион умолчал, сказав лишь, что, раскрыв таинство ритуала, он обрёк бы его на провал.

Им предстоял долгий и непростой путь к Фолкриту. Эйнир и Серана немного обгоняли Стражу Рассвета: те пожелали непрерывно держать их в поле зрения, что отчасти было даже на руку — приложив некоторое усилие, можно было представить себе, будто в мире снова были лишь они вдвоём и дорога. Как в не такие уж старые и уж точно не добрые времена.

— Знаешь, что было моим любимым занятием в детстве? — сказал Эйнир, глядя на замёрзшие лужицы под ногами.

— Строить глазки бретонкам? — насмешливо откликнулась Серана.

— Это было на втором месте. А на первом… — Он выбрал самую гладкую ледяную корку и надавил на неё носком сапога. По ней побежала паутинка трещин, а затем лёд с хрустом провалился.

Серана посмотрела на него с лёгким недоумением.

— У нас редко бывало достаточно холодно, но, когда случалось — я мог часами болтаться по улицам в поисках лучшей лужи. А затем столько же размышлять: бить на ней лёд или нет.

— Так развлекаются дети… простых людей?

— Это было не развлечение, Серана, — покачал головой он. — Это было философское исследование. Что приносит большее удовлетворение — созерцать нечто идеальное или разрушать его?

Оглядевшись, она нашла ещё один обледенелый участок и, разбив его каблуком, задумчиво заключила:

— Что-то в этом есть. Может, ощущение контроля? Лёд беззащитен перед тобой — в твоей власти изменить его, и изменить необратимо…

— Ну и хрустит приятно, — пожал плечами Эйнир.

— Приятно, — согласилась Серана. — Что не отменяет факта: ты был весьма странным мальчиком.

— Не страннее девочки, никогда не прыгавшей по лужам.

— Если бы я сама познала прелести прыжков по лужам, мне было бы совсем нечему у тебя научиться.

— Не согласен. Таких вещей ещё полно, — возразил он.

— Приведи пример, — выгнула бровь Серана.

Эйнир наклонился ближе и понизил голос:

— Доберёмся до какой-нибудь кровати — покажу.

Облизнув губы, она подалась навстречу и томно шепнула ему на ухо:

— Научишь меня храпеть по нотам?

Эйнир отвернулся и прижал кулак ко рту, чтобы не расхохотаться. Сдавленное фырканье Сераны ему в этом не помогало.

— Я не храплю, — успокоившись, буркнул он.

— Конечно, нет, — ответила она, но выражение её лица не внушало доверия.

Позади них кто-то ускорил шаг, влажно шлёпая по земле. Эйнир обречённо опустил голову: он надеялся, что здравый смысл подскажет попутчикам держаться от них подальше. Однако, из-за его плеча выплыло треугольное лицо Дельфины со сжатыми в ниточку губами.

— Нужно поговорить, — произнесла она и исподлобья глянула на Серану.

Прежде, чем он успел ответить какой-нибудь гадостью, Серана молча ушла вперёд, проложив между ними достаточное расстояние, чтобы разговор казался личным. Иногда Эйниру казалось, что она слишком хорошо воспитана для окружающей её компании. Включая, пожалуй, его самого.

— Чья была идея, — сухо бросил он, — твоя или Эсберна?

Во взгляде Дельфины не было прежней бойкой покровительственности. Теперь она держалась настороженно, будто перед ней был неприрученный зверь. Эта перемена Эйнира вполне устраивала.

— Мы раскрыли тебя, чтобы уберечь…

— Твоя или Эсберна? — надавил он.

Скрипнув зубами, Дельфина призналась:

— Эсберна.

Эйнир тихо хмыкнул. До чего наивно было считать её бóльшим источником проблем, чем Эсберн. Всему виной была дурная привычка, на которую когда-то указал ему Бернд: сторониться той собаки, что громко лает, вместо той, что тихо кусает.

— Знаешь, я собирался сделать это сам, — прохладно сообщил он. — Перестать скрываться, вернуться в Храм Небесной Гавани и начать всё с чистого листа.

— Мы всегда на твоей стороне. Даже, если тебе не нравятся наши методы.

— Тебе самой-то они нравятся?

— Мне не нравится, что при дворе тебя чураются, как прокажённого, — нахмурилась Дельфина, и к ней понемногу стала возвращаться привычная въедливость: — Что ты натворил?

— Мы с ярлом не сошлись в политических взглядах, — проворчал он.

Она шумно втянула воздух, явно начиная раздражаться:

— Эйнир, у тебя всего две обязанности: убивать драконов и нравиться людям. Знаешь, зачем?

— Потому что так проще убивать драконов.

— Раз ты это понимаешь — значит ты не идиот. Скажи, почему тогда ты делаешь всё, чтобы саботировать нашу работу? Почему заводишь повсюду врагов? — С каждым словом ей было всё труднее удержать себя в руках, пока последние не вылетели, словно плевки: — Почему ты такой мудак?

Эйнир смерил Дельфину ледяным взглядом, но она столь искренне не замечала бревна в собственном глазу, что ему даже не удалось разозлиться.

— Когда покончу с Харконом, я стану из настоящего мудака фальшивым идолом, как вы и хотели. Твоя задача — не мешать мне.

— Моя задача — тебя оберегать. И для этого я должна знать каждую твою проблему в лицо. Со Стражей Рассвета всё ясно, с ярлом разберёмся позже. — Дельфина указала подбородком на Серану: — Объясни мне эту проблему.

— Защищать меня значит — защищать и её, — отрезал он.

— Пока Алдуин не побеждён, ни ты, ни Клинки не имеют права отвлекаться на твоих женщин, — скривилась Дельфина. — И уж точно не на таких.

Эйнир не удержался от издёвки:

— Как продвигается возрождение ордена? Ах да, вы ведь так отвлеклись на моих женщин, что Клинков по-прежнему лишь двое: невротик и истеричка.

— Мудак, — прошипела она себе под нос и вернулась к Страже Рассвета.

Облака над головой постепенно окрашивались в розовый цвет, а в кронах редких деревьев засуетились птицы. Убедившись, что болото закончилось, а земля под ногами стала твёрже и суше, путники оседлали коней и взяли курс на мост к Морфалу, показавшийся среди холмов впереди. Наблюдая, как первые лучи солнца рассеивают туман, Эйнир поймал себя на предчувствии, что разговор с Дельфиной останется самой безобидной неприятностью из всех, что ему сегодня предстояли.

Они держались подальше от дорог, где их могли увидеть лишние глаза. Когда поперёк их пути раскинулась длинная горная цепь, Стража Рассвета настояла на том, чтобы пересечь её напролом, по извилистой и бугристой, как драконий хвост, тропе. Ехать в гору пришлось узкой цепочкой, чуть привстав в стременах.

Жмурясь от жгущего лицо мелкого снега, Эйнир даже не заметил, как Кезон проскочил мимо него по самому краю откоса и нагнал Серану.

Дорога была настолько узкой, что вмешаться было попросту невозможно: две лошади уже едва не наступали друг другу на копыта. Оставалось только выругаться сквозь зубы и вслушиваться в его слова, приглушённые ветром:

— Ох, до чего ты сурова! Даже не улыбнёшься мне? Или ещё не привыкла к новым зубкам?

Эйнир на секунду забыл о холоде — ему показалось, что он буквально начинает вскипать под доспехом. Однако, голова Сераны осталось абсолютно неподвижной под капюшоном, что заставило его гнев уступить место мрачному предвкушению: Кезон рассчитывал завязать с ней словесную дуэль, нащупать её слабости и вывести из равновесия. С Эйниром у него был бы на это шанс — это знали они оба. Но то, что Серана была сделана из совсем другого теста, Кезону только предстояло узнать.

— Не держи обид, — продолжал увещевать он. — Без клыков ты даже симпатичнее. А твой принц ещё скажет мне спасибо, если дело дойдёт до…

Молниеносным движением Серана вытянула из волос шпильку и ткнула лошадь Кезона в бок. Испуганно заржав, та встала на дыбы; из-под её копыт с грохотом посыпались камни. Сам он вцепился в её шею и стал в панике колотить её шпорами, пытаясь увести от края кручи, чем пугал лошадь только сильнее.

Серана безмятежно ехала вперёд, по-прежнему не произнося ни слова и не обращая ни малейшего внимания на крик Стражи Рассвета, поднявшийся позади. Первым с Кезоном поравнялся Эйнир и, с удовольствием понаблюдав, как его лисья морда белеет от страха, всё же протянул руку к его поводьям. Увы, для смерти Кезона было ещё рано. Сперва они должны были вытряхнуть из него правду. И сделать это в нужный момент.

Почувствовав поддержку, лошадь резко рванула вперёд и с усилием выбросила себя обратно на тропу. Кезон поспешил выпрямиться в седле и пригладить рыжие кудри, но скрыть дрожь ему не удалось.

Вороной конь Израна грозно фыркнул им в спины, а его всадник дал обоим по увесистому подзатыльнику и прогремел:

— Вы пытаетесь созвать на шум троллей или сразу весь клан Волкихар? Кезон, марш в конец цепи, и чтобы я тебя рядом с ними не видел. А ты… — Он ткнул пальцем в Эйнира, но его внезапно прервал низкий гул, донёсшийся откуда-то с вершины горы.

Эйнир узнал его безошибочно:

— Дракон…

Все немедленно задрали головы, ища его силуэт в облаках. Дельфина грубо поторопила их:

— Убираемся! Сейчас же!

Наплевав на узость тропы, они помчались вперёд. Лошади фыркали и поскальзывались на снегу, но промелькнувшая над склоном огромная тень подстегнула их лучше любого кнута. Стоило им выехать на пологий склон, как рёв раздался уже совсем низко.

— Арбалеты! — скомандовал Изран.

Несмотря на панику в глазах, Дорак, Белевал и Кезон изготовились моментально. Агмейру мешал дотянуться до седельных сумок Дексион Ивик, сидящий позади, и вместо него арбалет и колчан отцепил от них Эйнир.

— Верни, ублюдок! — зашипел Агмейр.

— Ты и с двумя-то глазами стрелял, как дерьмо, — огрызнулся Эйнир, взглянул на сосновую рощу у подножия склона и, спешившись, крикнул остальным: — На открытом пространстве шансов нет! Отпускайте коней и съезжайте вниз!

Серана тотчас выпорхнула из седла и шлёпнула кобылу, чтобы та убиралась прочь. Стража Рассвета последовала её примеру, но Дельфина попыталась остановить их:

— Разделяться нельзя! Мы должны защитить Довакина любой…

— Вы должны делать, что я говорю, если хотите жить! — перебил Эйнир и не церемонясь раздал всем указания: — Изран, организуй в роще засаду. Дельфина, объясни всем, куда бить. Серана, помоги Дексиону спрятаться и возвращайся ко мне.

Ни один из них не казался довольным планом, но на пререкания не было времени.

— Вперёд! — велел Страже Рассвета Изран, развернулся боком к склону и, выставив вперёд правую ногу, оттолкнулся левой от наста. Страх добавил его сослуживцам достаточно сговорчивости, чтобы те безропотно заскользили по снегу следом за ним.

Тем временем, Серана подскочила к Дексиону Ивику и неловко бросила:

— Простите, но так будет быстрее, — а затем, легко подняв его на руки, метнулась в противоположную от склона сторону, где в скале темнели укромные расселины.

С щелчком взведя тетиву, Эйнир поднял арбалет. Затылок приклада лёг на его плечо, как крепкая ладонь старого друга, а прикосновение гребня к щеке было таким же прохладным и родным, как касания Сераны. Только сейчас он осознал, как соскучился по этому мгновению почти внетелесного покоя, когда весь мир сжимается до трёх простых вещей: вдоха, наконечника болта и цели.

Дракон облетал склон широкой дугой, по-видимому, ещё не придав значения тому, что его добыча бросилась врассыпную. Эйнир поворачивал арбалет вслед за ним со значительным опережением — поправкой на ветер, между порывами которого могло в любую секунду наступить короткое затишье, и тогда…

Выстрел. Пробитое насквозь перепончатое крыло застыло в воздухе, а когда во второе угодил следующий болт — дракон с разъярённым рыком спикировал вниз. Уже над самой землёй он приготовился к Крику, но Эйнир не позволил себя опередить, и они прогремели одновременно:

— Fo Krah Diin!

— Yol Toor Shul!

Между ними столкнулись бледно-синий вихрь стужи и алый поток огня, и мир, казалось, на миг задержал дыхание. Затем воздух разорвался с оглушительным хлопком. Из взрыва во все стороны хлынул жгучий пар, окутывая склон плотной пеленой. В ней оставалось полагаться только на слух: сквозь гулкое эхо едва можно было различить, как дракон грузно опускается на землю и начинает приближаться, шурша снегом под лапами. Пригнувшись, Эйнир стал тихо уходить с его пути.

— Daar pogaan sulle Dovahhe tinvaak do genund se Dovahkiin... [48] — вкрадчиво заговорил тот. — Genun hinmaar. [49]

Подобравшись к ближайшему валуну, Эйнир нырнул за него и тут же дёрнулся от неожиданности: его рот зажала ледяная рука, а вторая затащила глубже в укрытие. В дымке рядом с ним загорелись два янтарных огонька.

— Твоё молчание оскорбляет нас обоих, Dovahkiin. Коль в нас течёт одна кровь, ты должен говорить со мной, как равный, — насмешливо приговаривал дракон, подбираясь всё ближе. — Быть может, ты не владеешь нашим языком, kosmeriin, [50] и стыд гонит тебя с моих глаз?

— Дам знак — ослабь его, — шепнул Эйнир Серане и бесшумно обошёл дракона вдоль нависающей над ними скалы.

Оказавшись за его спиной, он громко сказал:

— Zu'u vis nunon fraan paak us rinid. Nuz Zu'u lost kiin ah ahrk hi lost kiin niraat. [51]

К тому моменту, как дракон развернулся и крикнул: «Fus», Эйнир уже откатился вниз по склону и, незаметно подобравшись к его задней лапе, рассёк мечом незащищённое сухожилие. Раскатисто взревев, дракон отшвырнул его ещё ниже взмахом шипастого хвоста.

Эйнир проехал по сугробу на спине и затормозил, схватившись за подвернувшийся под руку куст снежных ягод. Над его головой уже раздавались тяжёлые шаги дракона, и он поспешно поднялся на колени, чтобы оглянуться. Клыкастая пасть маячила всего в нескольких метрах от него, но сквозь пар, уже достаточно рассеявшийся, Эйнир смог различить поодаль Серану, выскочившую из-за валуна. Он махнул ей рукой, и, кинувшись за спину дракона, она с готовностью окутала его вампирским заклинанием.

Когда тот резко повернул к ней морду, Эйнир воспользовался шансом снова крикнуть:

— Yol Toor Shul!

Пламя хищно заглотило мутно-серебристую голову дракона, а затем выплюнуло уже почерневшей, с потрескавшейся чешуёй и обугленным глазом. Он застыл, словно не сразу осознал, что с ним произошло, и это безмолвие было страшнее любого рыка. Потому что оно означало лишь одно: далее они будут иметь дело со зверем. Неуправляемым и непредсказуемым диким зверем.

Эйнир еле успел увернуться от клыков, лязгнувших у его уха, и попытался ткнуть дракона мечом в оголившуюся под чешуёй воспалённую плоть. Однако тот дёрнул головой так, чтобы лезвие скользнуло по рогу, а затем им же боднул Эйнира в грудь.

Его отбросило назад, ещё ближе к роще. Лёжа на снегу, он с трудом вдохнул, коснулся левой рукой правого плеча и зарычал от боли. Броня погнулась, но выдержала. А вот кость под ней — нет. От ключицы к пальцам пробежал жгучий спазм, стиснув рукоять меча до треска швов на перчатке. Хоть из глаз едва не посыпались искры, Эйнир решил, что это к лучшему: если бы он выпустил меч — то больше бы его не поднял.

Он не успел собрать достаточно воли, чтобы подняться — и над ним нависла морда дракона. Последующий удар драконьей лапы наверняка был бы смертельным, если бы между ними вдруг не возникла Серана. Три острых когтя полоснули её по лицу, груди и животу. По снегу веером разлетелись клочья её брони и чёрные брызги, а сама она упала прямо на раненое плечо Эйнира, отчего у него заплясали перед глазами тёмные пятна.

Широко раскрытая пасть дракона рывком приблизилась к ним, но Серана успела смахнуть кровь, заливающую глаза, и выстрелить прямо внутрь ледяным копьём. Пока дракон с хрипом крошил его клыками, они помогли друг другу встать на ноги. Обняв Серану здоровой рукой, Эйнир развернулся к роще и вложил последние силы в Крик:

— Wuld Nah Kest!

Стремительный Рывок доставил их к подножию склона, где среди деревьев уже затаилась Стража Рассвета. От Крика боль в плече сместилась куда-то ниже, но, стиснув зубы, Эйнир бросился за Сераной вглубь рощи. Спрятавшись, за поваленным стволом, укрытым шапкой снега, они вслушивались в шум позади. Рисуя на белом багровую полосу, дракон полз за ними — уже слишком ослабленный, чтобы лететь. Он сипло дышал и с хрустом валил сосны на своём пути, пока наконец не оказался в западне.

Раздался короткий свист, и Стража Рассвета выскочила из укрытий, а их мечи как один вонзились в его тело — там, где между чешуйчатыми пластинами скрывались уязвимые точки: шея, брюхо, поджилки. Испустив последний пронзительный рёв, он осел наземь, заставив склон содрогнуться.

Откинувшись на ствол за спиной, Эйнир пытался успокоить дыхание, но с каждым вздохом от плеча к груди будто пробегал электрический разряд. Серана хватала одну за другой жмени снега и умывала им лицо. Её раны уже затянулись, но из рассечённого лба натекло столько крови, что она с трудом разлепляла ресницы. Глаза под ними не покраснели, как у человека, а почернели и блестели от слёз.

Сзади послышались возгласы Стражи Рассвета, а затем, извиваясь золотистой лентой, душа дракона пролетела над их головами и обвила Эйнира хвостом, сотканным из чистого света.

Под его веками на секунду вспыхнули чужие воспоминания: крепости, обращающиеся в руины; люди в жутких масках, преклоняющие перед драконом колени; голос Алдуина, скандирующий: «Slen Tiid Vo». А затем душа угнездилась где-то внутри, будто там всегда было уготовано место для неё.

Это слияние придало Эйниру достаточно сил, чтобы превозмочь себя и сорвать правый наплечник с онемевшей руки. Серана села напротив и, всё ещё болезненно жмурясь, стала торопливо расстёгивать его броню. Заметив, что её капюшон порван и вот-вот обнажит лицо солнцу, он прохрипел:

— Возьми мой плащ.

— Подождёт, — буркнула она, сдвинув его воротник в сторону и осматривая расплывшееся под кожей тёмное пятно.

До них донёсся голос Израна — и в нём было чуть меньше хладнокровия, чем обычно:

— Белевал, приведи назад Дексиона. Вы трое, за мной — нужно догнать лошадей.

Судя по скрипу удаляющихся шагов, его приказы встретили с покорностью. Лишь Дельфина осталась в роще и, перепрыгнув через ствол, опустилась на колени рядом с Сераной.

— Отослать прочь отряд тренированных воинов и пойти на дракона в одиночку… — запричитала она, хмуро глядя на рану Эйнира. — Если бы ты не сбегал от Клинков, то уже давно научился бы тактикам получше.

— Натравливать дракона на тех, кто готов обделаться, едва его увидев? — процедил он.

Взяв за локоть, Серана приподняла его руку, и плечо будто лизнуло огнём.

— Неужели ещё не ясно, что сломано? — рявкнул Эйнир.

— Тихо! — шикнула она и поднесла ладонь к его коже. — Сейчас будет больно.

— А можно мне другого лекаря… — отозвался было он, но, когда она провела пальцами по его ключице, слова застряли у него в горле.

Нащупав под костью бугорок, Серана наклонилась ближе и нажала на него чуть сильнее. Эйнир вскрикнул и вцепился здоровой рукой в её запястье. Плеча будто коснулось раскалённое железо, но хуже всего был звук. Еле слышное шуршание, будто змея ползёт по песку.

Серана поморщилась, словно больно было и ей самой, но при Дельфине могла утешить его, лишь коротко коснувшись щеки тыльной стороной ладони.

— Осколок, — подытожила она.

— Что будем делать? — простонал Эйнир.

— Доставать.

Кожа на её правой руке потемнела, а на пальцах один за другим вытянулись длинные тонкие когти. Представив, как они вспарывают его плоть, Эйнир невольно вздрогнул.

— Руку нужно обеззаразить хотя бы огнём, — сдавленно сказала Серана: частичное обращение явно стоило ей больших усилий. Она повернулась к Дельфине, уставившейся на неё и побледневшей: — В этой форме пламя мне неподвластно. Сможешь наколдовать?

— Не владею магией разрушения, — кашлянула та.

Серана снова посмотрела на Эйнира и потребовала:

— Тогда — ты.

— Крик сожжёт тебе руку к скамповой матери.

— Я не прошу кричать.

Прикрыв глаза, он раздражённо вздохнул:

— Ты ведь знаешь, что я не могу...

— Я знаю, что одно неудачное движение — и осколок пробьёт тебе лёгкое! — оборвала Серана.

— Так оботрись снегом и приступай, — сухо произнёс он.

— Ты правда скорее умрёшь, чем попытаешься? — вспылила она. — Дельфина права: ты кидаешься на передовую с таким видом, будто знаешь, что делаешь, а когда дело доходит до последствий — ты вдруг не при делах. Легко быть героем, когда есть кому собрать тебя по кусочкам. Ты рассчитываешь, что я и из мёртвых тебя воскрешу?

С измазанным кровью лицом и почерневшими глазами она походила в гневе на даэдра, но Эйнир и не подумал опустить взгляд. Да, он знал заклинание пламени. Да, оно удавалось ему когда-то. И да, многолетние попытки его повторить ни к чему не приводили. Но Серана, разумеется, считала, что для успеха не хватало только одного: её повеления. Пожалуй, осознание, что этого недостаточно, было бы для неё полезным щелчком по носу.

Подняв левую ладонь, Эйнир закрыл глаза и начал твердить в уме заклинание, пытаясь ощутить в ней то же покалывание, какое вызывал в груди Ту’ум. Когда-то ему дали совет вкладывать в призыв огня свой гнев, и он честно попытался им воспользоваться — причин для гнева у него всегда было в избытке. Его злили ноющая пульсация под ключицей и угодивший за шиворот снег. Злило наступать себе на горло, вместо того, чтобы оставить Страже Рассвета голову Кезона на прощание и исчезнуть навсегда. Злило, что когда-то хватило одного скверного дня, чтобы на всю жизнь оставить его магическим импотентом.

Над его ладонью проскочили пара тусклых искр и с жалким треском плюхнулись на землю.

Проследив за ними, Серана изменилась в лице. Мрачное удовлетворение от её неловкости даже потеснило горький привкус унижения — радовало, что, по крайней мере, поднимать этот вопрос она впредь не станет. Дельфина же выглядела так, будто на её глазах кого-то стошнило.

— Ладно, обойдёмся, — сдержанно заключила Серана.

Она вытерла руку о плащ и тщательно омыла её снегом. Затем обтёрла им и кожу Эйнира, велев Дельфине держать его воротник подальше. Холод обезболил плечо ровно настолько, чтобы он не дёрнулся, когда коготь прошёл вниз от основания ключицы, оставив за собой алую черту. На этом мужество его и покинуло.

С момента, когда Серана раздвинула пальцами края надреза и пока она не нащупала осколок, успевший скрыться среди мышц, он ни на секунду не прекращал поток ругательств, обливаясь семью потами. Дельфине приходилось крепко удерживать его на месте, что стало особенно трудно, когда Серана поддела когтем край осколка и стала тянуть его наружу.

На несколько счастливых мгновений Эйнир, кажется, потерял сознание, но его вернуло назад ощущение, будто из него вытаскивали занозу. Только в сотню раз глубже и больнее. Серана задерживала дыхание вместе с ним, однако её рука оставалась твёрдой, пока наконец скользкий от крови фрагмент кости не выполз наружу. От этого зрелища Дельфина отшатнулась и, зажав ладонью рот, скрылась где-то за стволом.

— Всё… Всё позади, всё закончилось, — зашептала Серана, успокаивая то ли Эйнира, то ли себя.

Окончательное облегчение наступило, когда она затянула рану заклинанием, но дрожь всё не прекращалась. Язык не слушался, и лишь с большим трудом Эйниру удалось выговорить:

— Только… пальцы… не облизывай…

— В следующий раз я тебя добью, — выдохнула она и, проверив украдкой, не смотрит ли Дельфина, прижалась к его лбу своим.

Прохлада её кожи немного угомонила шум в висках, и он глухо напомнил:

— Плащ.

Цокнув языком, Серана всё же покорно поменялась с ним плащами и даже успела коротко поцеловать перед возвращением Стражи Рассвета.

***

Долгая дорога, ночёвка в заброшенной хижине во владении Фолкрит, и подъём в Джерольские горы оставили Эйнира в наисквернейшем настроении. Нападение дракона прибавило Страже Рассвета любезности: они оставили его с Сераной в покое и даже косых взглядов кидали теперь меньше. Но едва ли Эйниру было от этого спокойнее. Каждую секунду пути он готовился к удару в спину, а ночь провёл вовсе, не сомкнув глаз.

Радовало одно — поплутав немного среди горных троп, они нашли наконец вход в пещеру, где должна была скрываться Поляна Предков. Сперва узкий проход вывел их в тупик, где не было абсолютно ничего, кроме поросших мхом булыжников. Ощупывая его стены, Дорак принялся ворчать:

— Чему удивляться, когда в проводниках слепец и вампирша…

— Что, если это засада? — побелев, выпалил Агмейр и сделал шаг к Серане: — Снаружи нас уже ждёт твоя родня, не так ли?

— Я уже устала повторять, — закатила глаза она, — я бы не стала так долго тянуть, если бы желала вашей смерти.

— Закрыли рты, — резко вмешался Изран, глядя куда-то вверх. — Слушайте…

В тишине до них донёсся приглушённый шум воды. Все принялись изучать стены с двойным усердием, и вскоре Белевал нащупала валун, нетвёрдо стоящий на земле. Вместе с ней на него навалились Дорак и Изран, но он не сдвинулся с места, пока к ним не присоединилась Серана.

Из открывшегося прохода неожиданно хлынули свет и свежий воздух — последнее, что можно было ожидать от многовековой пещеры. Пригнув головы, они шагнули внутрь один за другим, и от открывшегося вида у всех захватило дыхание.

Они стояли над впадиной, на дне которой раскинулось мелкое озеро, окружённое елями. Через свод пещеры с огромной высоты срывалось несколько водопадов, но их потоки падали словно замедленно, с тихим убаюкивающим плеском. Вода явно была горячей — над ней клубились пар и радужные брызги, в которых рассеивались пробивающиеся откуда-то сверху лучи солнца.

Однако самым завораживающим зрелищем было причудливое дерево, растущее в самом центре озера, на островке из солевых отложений. Вместо листьев его ветви усеивали тысячи нежных розовых цветов, источающих аромат одновременно сладкий, как вишня, и пряный, как розмарин. Над ними лениво кружил рой Мотыльков Предка, поблёскивая на свету серебристыми крыльями.

Они медленно спустились к воде, и Дексион Ивик вдруг остановил их:

— Дальше пойдём только мы с Драконорождённым. Будь добр, доставь меня к Поющему дереву.

Стража Рассвета осталась у края озера, а Серана протянула Эйниру Древний свиток, на мгновение задержав руку на его ладони. От стайки над деревом неторопливо отделились несколько Мотыльков, и стали виться у его головы, провожая к острову.

Проведя Дексиона к дереву вброд, Эйнир отпустил его локоть и молча наблюдал, как тот с благоговением ощупывает тёмный извилистый ствол, будто где-то в нём высечена тайная надпись. Сам он то и дело оглядывался на другой берег — хоть и знал, что Серана постоит за себя получше многих, ему было не по себе от мысли, что он оставил её наедине с Кезоном и Стражей Рассвета.

Всё больше Мотыльков подтягивались к нему, пуская в глаза солнечные блики. На самой границе слуха он различал издаваемый ими звук: нечто среднее между шелестом крыльев и заговорщицким шёпотом. Эйнир брезгливо отмахнулся от них, и Дексион каким-то образом это почувствовал.

— Не отпугивай их! — взмолился он.

— Дексион, чем скорее вы прервёте загадочное молчание, тем скорее мы покончим с этим.

— Без Мотыльков Предка ты ослепнешь, едва раскрыв Древний Свиток, — объяснил жрец и извлёк из кармана нож, напоминающий крошечный серп. — Однако, у их помощи есть цена.

— Конечно, есть, — кисло усмехнулся Эйнир. — И чего же они хотят? Жертвоприношение? Кровь девственницы? Боюсь, я не подойду, но можно спросить Израна…

Вложив в его руку нож, Дексион твёрдо произнёс:

— Подношение Мотылькам выкраивается из самой ткани времени, Эйнир. В обмен на помощь они пожелают забрать твоё самое счастливое воспоминание.

Эйнир растерянно уставился на него и переспросил:

— Забрать?

Подтолкнув его к дереву, жрец пояснил:

— Сначала ты должен вспомнить момент истинного счастья, а затем сделать на коре надрез. Мотыльки сотрут это воспоминание из твоего сознания, но даруют тебе «второе зрение», необходимое для чтения Свитка.

Положив Древний Свиток рядом с собой, Эйнир медленно опустился на колено перед деревом и еле слышно повторил:

— Момент истинного счастья…

Он понемногу начинал проникаться исконно нордской неприязнью ко всему магическому. От слов «кровь», «цена» и «жертва» у него давно уже дёргался глаз, но особенно его выводили из себя артефакты и пророчества, норовящие залезть ему в голову. Потому как ковыряться в ней было занятием не из приятных.

Эйнир прекрасно прожил бы остаток жизни без осознания, что мог пересчитать счастливые воспоминания по пальцам одной руки. Наверняка, у большинства людей они были чем-то из детства, но в его случае истинным счастьем было то, что оно давно кончилось. Пожалуй, хорошее он мог вспомнить лишь о тех временах, когда дед уезжал на службу, оставляя Йорека за старшего, или о паре лёгких заказов, за которые они брались с братьями в юношестве. Объединяло их одно: свобода. Недолгая и условная, но всё же свобода.

Свора Мотыльков стала немного плотнее, но продолжала держаться на некотором расстоянии. По-видимому, такая плата их не устраивала, и Эйнир попытался предложить другую.

Узнав, что он Драконорождённый, он тоже, кажется, был счастлив. Эта новость словно вырвала его из тёмной пучины, куда он безнадёжно погружался с того дня, как потерял семью. Она не только вернула в его жизнь смысл, но и подарила то, что прежде ему даже не снилось. Тот, кто привык быть обузой — оказался вдруг ожившей легендой, чьё имя звучало в балладах и молитвах. Разве это могло не вскружить голову? Пускай и всего на пару дней…

Оглянувшись, Эйнир обнаружил, что мотыльки стали понемногу разлетаться, и поспешно переключился на мысль, которую втайне надеялся от них укрыть.

«Серана. Я счастлив, когда я с Сераной,» — мысленно проговорил он.

Шелест над ним внезапно стал громче: Мотыльки вновь окружили его, теперь нахально опускаясь на его спину и волосы. С трудом подавив желание стряхнуть их, Эйнир пришёл к безрадостному выводу, что он на верном пути.

Однако, он проводил с Сераной каждый день на протяжение почти целого месяца. Вычленить одно воспоминание было непросто — ведь поводов для счастья у них было за это время не много. Разве что…

На ум пришёл их первый поцелуй в Каирне Душ, и всё что было после... От банальности этой мысли Эйниру стало стыдно перед самим собой. Но прокручивая тот вечер в голове, он невольно заулыбался, как дурак. Тогда он до последнего был уверен, что Серана остановит его. Что вечному и прекрасному не суждено соприкоснуться с приземлённым и мирским. А затем это случилось так легко, будто иначе и быть не могло.

И всё же, ощущалось это скорее так, будто он утолил давно назревавшую жажду. Однако тем счастьем, что застало его врасплох, пожалуй, был вечер в таверне Рорикстеда. Вопреки преследующему их хаосу, он забыл тогда обо всём, кроме её глаз, смеха, тонких ключиц, выглядывающих из-под позаимствованной у него рубашки... Признав, как сильно его тянет к ней, он впервые позволил себе просто наслаждаться её присутствием. Просто осознать, насколько им хорошо вместе. И он бы отдал всё, чтобы так было всегда...

Облепив его со всех сторон, Мотыльки уже лезли на его лицо, ползли по рукам, шурша крыльями, будто озверевшие. Стиснув зубы, Эйнир занёс нож над стволом, и застыл.

Впредь он не сможет пережить тот единственный момент, что хотел бы растянуть навеки, даже в собственных мыслях. Его самое счастливое воспоминание отнимут навсегда, и что же останется на его месте?

Останется Серана. Даже если между ними что-то изменится — плевать. Он будет знать, что поступил правильно. Что потерял нечто важное ради неё.

Стоило ему надрезать кору Поющего дерева, как Мотыльки загудели одну пронзительную ноту, от которой содрогались внутренности и звенело в ушах. Поморщившись, Эйнир потянулся к Древнему Свитку, в котором, казалось гулко билось невидимое сердце, и рывком раскрыл его.

Перед его глазами раскинулось звёздное небо, затмив собой всё вокруг — исчезли и Мотыльки, и Поляна Предков, и все, кто был рядом. Звёзды складывались в знаки, которых Эйнир никогда прежде не видел, однако каким-то образом мог прочесть. Их будто озвучивал чужой голос в его голове:

Кровь Хладной Гавани ослепит глаз Дракона. Кровь Дракона ослепит глаз Хладной Гавани.

Он повторил эти слова, и одно за другим его стали одолевать видения: вот в его руках эльфийская стрела, которую он вонзает себе в сердце, а затем кладёт на тетиву Лука Аури-Эля. Он видит перед собой вампира, сидящего на троне из костей, видит его улыбку. Он прицеливается и выдыхает перед выстрелом, когда на лицо вампира падает луч кроваво-красного Солнца. Это лицо Сераны. Он пытается остановиться, пытается сказать ей что-нибудь, но тело не слушается: его губы плотно сжаты, а пальцы сами собой выпускают стрелу…

Во тьме раздался взволнованный голос:

— Эйнир!

По его щеке легонько ударила холодная ладонь, и он вновь увидел перед собой Серану, но уже реальную. За ней возникло ещё несколько лиц: Агмейр, Дорак, Белевал и Кезон склонились над ним, нахмурившись, а Изран допытывал стоящего рядом Дексиона:

— «Кровь Дракона ослепит глаз Хладной Гавани» — что это означает?

— Полагаю, что кровь Довакина способна убить первородного вампира, — произнёс тот, задумчиво поглаживая бороду.

Эйнир медленно сел и зажмурился. Всё плыло перед глазами, будто спьяну. Под носом было влажно — из ноздри текла тёплая струйка крови, которую он стёр дрожащей рукой.

— Что ты видел? — тихо спросила Серана.

— То, что сказал Дексион, — выдохнул Эйнир, пытаясь прогнать видение из головы.

Вдохнув аромат дурмана и миндаля, он вдруг подумал об утраченном воспоминании — и его будто окатили холодной водой. Он помнил вечер в Рорикстеде до мельчайших подробностей. Будто это было вчера.

— Дексион, они не забрали воспоминание…

Серана озадаченно взглянула на Эйнира, а жрец, обернувшись, подозрительно поджал губы.

— Я ведь упоминал, что ритуал не удался бы, раскрой я его истинный смысл?

Хоть Дексион и не видел, каким взглядом сверлил его Эйнир, он заметно занервничал.

— Мотыльков Предка привлекает то, что существует вне времени, как и они сами, — мягко продолжил он. — Любовь.

Сохранив каменное лицо, Эйнир сообщил ему на простом Тамриэлике, что он думал о Мотыльках Предка, ритуале и всей этой магической дряни.

[48] Среди драконов поговаривают о возвращении Довакина…

[49] Покажись же.

[50] Самозванец.

[51] Стыдиться можно только равных. Но я рождён охотником, а ты — добычей.

XXIV. Святые и грешники

Когда я пришла в себя и увидела, что натворила, то начала молиться Аркею. Я умоляла его избавить меня от проклятия Молага Бала. Но Аркей был безмолвен.

— Лами Бал

Кровавый глаз заходящего солнца неотрывно следил за путниками, объезжающими Фолкрит и озеро Илиналта в поисках подходящего ночлега. Под его взглядом мучавшая Эйнира головная боль становилась всё назойливее.

То он пытался осознать видение из Древнего Свитка, то придумать, как добыть улики против Кезона, но настойчивее всего были мысли о том, что с проклятыми Мотыльками вышло как-то… глупо. Каждый раз, встречаясь с Сераной взглядом, он задавал себе вопрос: что глупее — поговорить о ритуале или промолчать. А пока он размышлял, они успели отыскать в одной из скал неглубокую сухую пещеру и избавиться от облюбовавших её спригганов.

Припасы уже подходили к концу, а в охоте не было смысла без костра, который мог бы выдать их укрытие. Кезон, Агмейр и Белевал вызвались отправиться на лесопилку неподалёку и купить у владельцев что-нибудь съестное, остальные же распределились по пещере и принялись приводить в порядок себя и снаряжение.

Когда Эйнир сел поодаль от них у каменной стены и занялся арбалетом, Серана, всё это время державшаяся на учтивом расстоянии, опустилась рядом. Она очищала лезвие меча с самым непринуждённым видом, словно не замечала, как Эйнир то и дело прерывал свою возню, собираясь заговорить, но каждый раз шёл на попятную. Наконец она сделала это сама — должно быть, из милосердия:

— Сегодня я увидела второго сприггана в своей жизни.

Эйнир неловко фыркнул. По-видимому, он скрывал свои метания настолько паршиво, что она схватилась за первый попавшийся повод избавить его от страданий. Хорошо хоть речь зашла не о погоде…

— Полагаю, на острове они не водятся, — откликнулся он, соскабливая грязь с направляющей арбалета.

— Когда-то моему отцу принадлежало намного больше хаафингарских земель, чем один несчастный остров. Однажды он пригласил в наши охотничьи угодья новоиспечённого правителя Картальда — одного из внуков Вульфхарта — надеясь перетянуть его на свою сторону в политических играх…

— У Вульфхарта были дети? Я всегда считал, что он был слишком занят истреблением меров.

— Не поверишь, кем была мать его бастарда, — усмехнулась Серана. — Все потомки Вульфхарта были такими же красавцами, как Дорак.

Медленно отложив арбалет, Эйнир схватил её за плечи и выпалил:

— Тот самый Вульфхарт… спал с орком?!

— И, по-видимому, удачно замёл следы.

Как и любой норд, Эйнир вырос на мифах о Драконе Севера, воплотившем в себе все нордские добродетели. Главной из них, разумеется, считалась ненависть к другим народам — настолько пламенная, что она не раз вытаскивала его из могилы. Страшно было представить, до чего такое открытие довело бы тех, кто эту добродетель с ним разделял…

— И что же, ты побывала на охоте с внуком самого Вульфхарта? — придя в себя, спросил Эйнир.

— Сперва отец не желал брать меня с собой. Переубедить его смогли лишь двухдневная голодовка и клятва, что я произведу на всех наилучшее впечатление. И вот, мы впервые оказались не на манеже, а в настоящем лесу — я и моя любимая кобыла Трева… — Серана улыбнулась, но в глазах её стояла тихая грусть. — Клянусь, в тот день в Тамриэле не было девочки счастливее.

Капнув на лезвие немного масла, она стала тщательно втирать его в сталь лоскутом кожи и продолжила:

— Пока мы не зашли на территорию сприггана. Кони взбесились так, что даже взрослым с трудом удавалось удержаться в седле, а у меня шансов не было вовсе — Трева сбросила меня и исчезла в чаще. Разобравшись со спригганом, люди отца принялись искать меня в кустах, но нашли лишь облитое грязью и слезами существо, невыносимо воющее: «Трева! Моя Трева!».

Всегда собранную и гордую Серану было настолько трудно представить себе ревущей девчонкой, что Эйнир не смог сдержать улыбку.

— Не сказав ни слова, отец поскакал за ней, и поспеть за ним мог только его гость на породистом жеребце. Когда они нашли Треву, она всё ещё не пришла в себя. Она напала на отца, пытаясь укусить его или выбить из седла, а его гость решил прийти на помощь. Он разбил её череп одним ударом молота.

Серана замолчала ненадолго, и Эйнир тихо сказал:

— Это быстрая смерть. Не самая худшая, хоть это и паршивое утешение.

— К тому моменту, как мы их нагнали, на правой руке гостя уже не было ни одного пальца, — произнесла Серана, не поднимая взгляда. — Стоит ли говорить, что о союзе с Картальдом впредь не могло быть и речи? Вражда, завязавшаяся в тот день, длилась много лет. Их род был стёрт с лица Нирна, вместе с целым владением, а наш — лишился всех земель и титулов.

Резко всадив меч в ножны, она со вздохом отложила его, но её руки отказывались от покоя: подогнув ноги, она стала отрешённо оттирать грязь с носков сапог.

— Мы одержали верх лишь потому, что обратились к Молаг Балу. А ведь стоило мне в тот день просто остаться в замке…

— Твой отец завёл бы себе других врагов. Неизбежно.

За твёрдостью голоса Эйнир попытался скрыть растерянность: ему с трудом верилось, что Харкон мог хоть однажды встать на сторону Сераны — пусть и не изменив своей зверской натуре. Однако, это подтверждало то, о чём Эйнир всегда догадывался: Серана не могла возненавидеть отца окончательно. И не сможет никогда.

— Это утешение ещё паршивее, — хмыкнула она.

— А вот самое паршивое: выйди всё иначе, к моменту моего рождения от тебя не осталось бы даже косточки... — Эйнир осёкся, осознав, как близко они вновь подобрались к тому самому разговору, но всё же заставил себя договорить: — Назови меня эгоистом, но на такой расклад я не согласен.

Серана слабо улыбнулась и понизила голос:

— Осторожно, ещё немного и скажешь что-нибудь романтичное.

Коротко посовещавшись, Дорак, Дельфина и Дексион отправились на отдых рядом с единственным источником тепла — давно уже спящими у стены пещеры лошадьми, а Изран остался караулить у входа.

— Отдохни и ты, — предложил Эйнир, погладив Серану по колену. — Я побуду на вахте с Израном.

Взяв с него слово разбудить её, когда вернётся Кезон, она всё же расстелила шкуру у стены и устроилась на ней с мечом под боком.

Настало самое время действовать: попытаться хоть что-нибудь выведать о Кезоне. А если повезёт — даже пробудить в Изране здравый смысл. Ведь в глубине души тот был куда более вменяем, чем пытался казаться — это стало очевидно ещё тогда, когда Серана впервые появилась в форте.

Однако, теперь проблема была не в нём, а в Эйнире и тошноте, подкатывающей к горлу от одной лишь мысли идти к кому-то с протянутой рукой, уговаривать, оправдываться. И от того, что ничего иного ему не оставалось.

Когда он сел рядом с Израном, тот оторвался от карты, на которой сосредоточенно делал пометки, и угрюмо уставился на него исподлобья. Не обращая на это внимания, Эйнир безмятежно окинул взглядом долину, залитую лунным светом и усеянную мелкими мшистыми сопками. На вершине одной из них красовался череп мамонта — там разбила лагерь пара великанов со своим стадом. Их длинные силуэты изредка мелькали во тьме, но двигались медленно и сонно — либо они не заметили обживших пещеру соседей, либо им было на них абсолютно наплевать.

С брюзгливым вздохом Изран спрятал карту в карман.

— Знаешь, ты слишком стар, чтобы быть таким наивным, — бросил Эйнир.

— А ты слишком молод, чтобы мне дерзить, — прорычал Изран, но в его голосе было куда больше усталости, чем злобы.

— Сможешь сказать, глядя мне в глаза, что ты ни капли не сомневаешься в том, кто убийца Вори? Если так — до суда эта тема будет закрыта.

Они сверлили друг друга взглядами, пока наконец Изран не отвернулся, угрюмо стиснув зубы.

— Выкладывай, — процедил он. — Всё, что произошло в Рорикстеде. Я сам решу, чему верить.

Сглотнуть эту подачку оказалось труднее, чем Эйнир ожидал, но он заставил себя говорить ровно:

— Кезон выведал где-то, что утром мы заглянем на кузницу, и отправился поджидать нас там. По-видимому, у него был при себе яд, которым он отравил семью кузнеца, Вори, а позже и меня. Пока он отвлекал меня, Серана столкнулась с умирающей Вори. Именно так он всё и подстроил — чтобы её застали с телом в руках.

— Чего ради идти на такие ухищрения?

— Тебе лучше знать — Кезон точил зуб не на нас, а на Стражу Рассвета. По крайней мере, пока я не сорвал его планы тем, что выжил… Готов поспорить, что он ещё попытается это исправить.

— Орден не переходит дорогу никому, кроме вампиров и тех, кто водит с ними дружбу, — с нажимом ответил Изран. Однако, покосившись на его клеймо, добавил: — То, во что ввязался ты, на дружбу не похоже.

— Это — самое безобидное из всего, на что способен Харкон. Если бы ты видел то, что видел я, ты ни на миг не забывал бы, кто — твой настоящий враг.

Глотнув из фляги, Изран произнёс, будто нехотя:

— Я никогда не считал им тебя. Или её. И уж точно не считаю Кезона. Будь его целью уничтожить орден, он сделал бы это прямо в форте.

С этим было тяжело поспорить, и, подумав, Эйнир признал:

— Значит, у него другая цель... Что ты вообще о нём знаешь?

— Кезон служил в городской страже Маркарта, пока вампиры не выпотрошили одну из местных семей на его глазах. Он хороший боец и лидер. Умён, ответственен. Многие в ордене обязаны ему жизнью.

Изран говорил уверенно, однако в его словах не было ни тени благосклонности. Это был отчёт, отстранённый и сухой. Допускающий вывод, способный оправдать этот изматывающий разговор:

— Ты ему не доверяешь.

— Я никому не доверяю.

Это был лучший результат, на который Эйнир только мог надеяться, а потому он с чувством выполненного долга замолчал и посмотрел вдаль. Изран тоже погрузился в свои мысли, лишь время от времени тяжело вздыхая.

Вскоре перед пещерой появились Кезон, Агмейр и Белевал, неся на плечах сумки с провизией. Увидев Израна в компании Эйнира, Кезон на миг застыл, но тут же сделал вид, будто лишь разминал затёкшую шею.

Эйнир взглянул на Серану, мирно спящую, подложив ладонь под голову и немного сведя тонкие брови и решил, что один ужин со Стражей Рассвета он мог пережить и в одиночку.

Устроившись у входа, они разложили перед собой добычу — хлеб, сыр и воду — разделили её поровну и принялись за еду. Флягу с водой передавали по кругу, но, несмотря на жажду, Эйнир не сделал ни глотка, пока не увидел, как из неё пьёт сам Кезон.

— Я вот, что подумал, — заговорил вдруг Агмейр, промокнув губы рукавом. — Раз уж без крови Эйнира не обойтись — ею стоит запастись. Хоть одним флаконом. Ведь, если с ним что-то случится…

Эйнир мрачно рассмеялся и взглянул на Израна, не скрывая иронии. Он и сам не придумал бы лучшего удобрения для ростков сомнения, едва в нём поселившихся. Разве что открытое признание самого Кезона: «Я покушался на его жизнь и сделаю это снова!».

— Поговорим об этом в Солитьюде, — с каменным лицом отозвался Изран.

— Но, Изран… — встряла было Белевал и тот жёстко оборвал её:

— В Солитьюде!

Остаток трапезы прошёл в тишине. Лишь из долины доносилось то утробное гудение мамонта, то низкий голос великана. Вместе с сытостью незаметно подкрадывалась и усталость — пускай рассудок требовал оставаться начеку, веки становились всё тяжелее, а мысли ворочались неохотно, будто сонные рыбы в озёрной воде. К счастью, состояние Стражи Рассвета было ничем не лучше: единственным, чей взгляд оставался кристально ясным, был Изран, давно привыкший к нехватке сна.

— С утра возьмём курс на Рорикстед, — сказал он вдруг. — Купим еды и зелий.

На него изумлённо уставились три с половиной пары глаз.

— С ней? — выпалил Кезон, дёрнув подбородком в сторону Сераны.

— Пускай подождёт за городом, — спокойно ответил Изран.

Эйнир едва верил своим ушам: похоже, тот не только решил увидеть место преступления собственными глазами, но и додумался этого не раскрывать. По задумчивому лицу Кезона невозможно было прочесть, посчитал ли он это угрозой, но, когда между его пальцев заплясал знакомый карманный нож, сомнения отпали. Эйнир знал, что он попытается перехватить ход так или иначе, а значит, оставался лишь один способ удержать контроль. Провокация.

— Занервничал, Кезон? — бросил Эйнир с самой неприятной улыбкой, на какую только был способен.

— Местным не стоит вновь видеть лицо убийцы…

— Потому что они могут его узнать?

Кезон покачал головой с видом тихого разочарования:

— Как же ты намерен спасти Скайрим, если ты не в силах просто посочувствовать его жителям?

Несмотря на демонстративное спокойствие, нож стал чертить в его руках более широкие петли. Однако, прежде чем Эйнир успел надавить снова, из зарослей снаружи вдруг донеслись слабый шорох и одно тихое слово:

— Нашёл.

В следующую секунду на пол пещеры приземлился подожжённый ком спрессованной травы, и последним, что они увидели, прежде чем пространство вокруг заполнил едкий дым, был огромный боевой молот, раскалывающий голову Агмейра, как глиняный горшок.

Все с криком схватились за оружие, разбудив остальных. Дым раздирал горло и разъедал глаза, но даже сквозь пелену Эйнир мгновенно узнал силуэт, перекрывший собой выход. Исполинский рост, необъятные плечи и руки, гладкая лысая голова — так этого вампира и называли при дворе Харкона:

— Хоркер… — отступая, хрипнул Эйнир подскочившей к нему Серане.

Тот вновь поднял молот и крутанул им в воздухе, отбивая удары сразу нескольких мечей, но взгляд его лениво искал в хаосе знакомые лица, пока наконец не расплылся в зловещей улыбке:

— Принцесса и её ручной дракон. Я успел по вам соскучиться.

Обезумев от дыма, кони бросились наружу. Среди их топота и визга раздался и резко оборвался душераздирающий вопль Дексиона. Прильнув к стенам, Стража Рассвета выпустила лошадей, а Хоркер ловко лавировал между ними, не сдавая позиции у выхода, пока они не исчезли во тьме ночи.

Эйнир и Серана присоединились к Страже Рассвета, оттесняющей Хоркера из пещеры. Тот двигался быстро, отшвыривая нападающих молотом, плечами и ногами. Среди дыма, криков и кашля Эйнир не заметил, как оказался рядом с Кезоном, вращающим саблями, будто в танце. Вдруг, одна из них выбилась из ритма и метнулась в его сторону.

Между мечом и саблей вспыхнула искра — Эйнир едва успел отразить удар, который мог бы раскроить его лицо пополам. Полуоборотом нырнув под скрещённые клинки, он плечом толкнул Кезона под удар молота. Броня на его спине погнулась с отвратительным скрежетом и впилась в тело, заставив того с криком упасть на колени.

Хоркер немедленно размозжил бы голову Кезона, если бы не Изран, подобравшийся к вампиру ближе всех. Отбив его молот своим, он скользнул под его локоть и воткнул посеребрённый кинжал в незащищённое место под мышкой.

Выигранного мига хватило, чтобы они прорвались наконец на свежий воздух. Но жгучие слёзы наполняли глаза даже здесь — сквозь них Эйнир различил лишь, как фигура Израна вдруг вырастает, его голова поднимается даже выше Хоркера, а затем огромная рука с глухим щелчком дёргает её в сторону.

Прежде чем тело коснулось земли, Серана успела рассечь лицо вампира когтями, за что тот отомстил, переломив её крыло пополам. Когда она зарычала от боли, Эйниру с трудом удалось подавить в горле Крик — на Хоркере по-прежнему была Шкура Спасителя, отражающая магию. Но он не успел предупредить об этом остальных, и Белевал в отчаянии запустила в вампира огненный шар.

Даже не коснувшись лоснящегося меха, шар отскочил и угодил в валежник перед пещерой. Вспышка пламени мгновенно окрасила долину алым, а по земле заплясал дикий хоровод теней, от которого резало в глазах.

Серана бросилась было навстречу огню, чтобы потушить его заклинанием, но Хоркер поймал её за сломанное крыло и отдёрнул назад. Эйнир и Дельфина одновременно кинулись на выручку, однако Серана освободилась сама и умудрилась даже вырвать молот из его рук.

И всё же, ни у неё, ни у Стражи Рассвета, дезориентированной и ослабленной, не было ни малейшего шанса взять его грубой силой. Здесь требовалась сила немыслимая, нечеловеческая… И Эйнира вдруг осенило, где её стоило искать.

Он позвал Дорака, оказавшегося ближе всех к пещере:

— Дорак! Арбалет!

Тот без колебаний задержал дыхание и растворился в дыме, а через мгновение появился вновь с окровавленным арбалетом в руках. Хоркер встал на его пути, но Белевал, Серана и Дельфина окружили его, позволив Дораку прорваться к Эйниру.

— Мы прикроем, — бросил он, всучив ему арбалет, и вернулся в бой.

Взвалив арбалет на плечо, Эйнир направил его в сердце долины, где сквозь дым медленно разгорающегося пожара едва различимы были головы великанов, настороженно следящих за сражением. От нехватки кислорода у него тряслись руки, но права на ошибку не было, а потому, стерев плечом выступившую на глазах влагу, он заставил себя сосредоточиться.

Монотонное ворчание великана резко оборвалось, когда болт прошил его ухо навылет. Он и его сородич не сговариваясь схватились за дубины, а в следующий миг земля задрожала под их стремительными шагами.

Шум позади стал тише — все застыли, с ужасом глядя на приближающихся великанов, а на горле Эйнира внезапно сомкнулись толстые пальцы. Без труда подняв его над землёй, Хоркер прошипел:

— Увёртливый червь. Что ж, пускай же в один день погибнут все, на кого Харкон объявил охоту… — Он прервался, чтобы увернуться от атаки Сераны и наложить на неё заклинание паралича. — Ты, я и его дражайшая дочурка.

Эйниру казалось, что его гортань вот-вот начнёт крошиться, а от грохота собственного сердца он попросту оглохнет. Вложив последние силы в размах, он попытался ударить Хоркера арбалетом. Тот поймал его свободной ладонью и, осклабившись, вырвал из руки Эйнира. Однако, его ухмылка растворилась, как только он услышал свирепое мычание над головой.

Великаны оказались уже совсем близко, и их льдистые глаза, спрятанные под буйными бровями, метались между лицом Хоркера и арбалетом. Смекнув, к какому выводу они пришли, тот отшвырнул арбалет прочь. Но великаны даже не взглянули на него — они продолжали наступать на Хоркера, в бешенстве раздувая ноздри. Отступая, вампир немного ослабил хватку на шее Эйнира. Этого едва хватило, чтобы он сумел выдавить:

— Fus!

Крик отскочил от Шкуры Спасителя и, выбив Эйнира из руки Хоркера, отшвырнул его в горящие кусты можжевельника. Упав на спину, Эйнир не смог сделать ни вдоха: воздух обжигал, словно кипяток, а доспех сразу начал раскаляться. В панике выкатившись из зарослей, он сорвал с себя горячую пластину и зашёлся настолько мучительным кашлем, что его едва не вырвало, а на губах осталась кровь. Будто удушения было мало, Криком он, по-видимому, искалечил горло окончательно.

Приподнявшись на ватных руках, он оглянулся и увидел, как один из великанов переступил через Серану и рывком занёс гигантскую дубину над головой. Хоркер бросился было бежать, но второй великан преградил ему дорогу, и в следующую же секунду дубина встретилась с целью.

Тело вампира взмыло так высоко, что, когда оно зависло на миг в небе, его легко можно было принять за птицу. На земле все затаили дыхание, глядя вверх. Но на то, как оно приземляется с влажным хрустом, никто смотреть не стал.

По-видимому, великаны посчитали это справедливым исходом — не обратив на уцелевших ни капли внимания, они развернулись и отправились восвояси, опасливо перешагивая через огонь.

С трудом поднявшись на ноги, Эйнир побрёл к Серане, к которой уже вернулся человеческий облик. Битва явно истощила её, но даже в полуобмороке её первым вопросом было:

— Ты ранен?

Попытавшись ответить, Эйнир обнаружил, что отёкшую гортань словно набили раскалённым песком. Серана уже протянула окутанную голубоватым светом ладонь к его горлу, но он остановил её, сипло выдавив:

— Из… ран.

Цепляясь друг за друга, они добрались до клочка земли перед пещерой, куда Кезон ползком дотащил Израна. Стражи Рассвета уже склонились над ними: пока Белевал помогала Кезону стянуть изломанный доспех, Дорак и Дельфина пытались привести в чувство Израна. Издалека он казался мёртвым, но вблизи стало заметно, как его грудь слабо вздымается, а мутный взгляд следит за языками пламени подкрадывающимися всё ближе.

— Отойдите, — скомандовала Серана и опустилась на колени.

Сразу же проведя исцеляющим заклинанием по его шее, вывернутой под неестественным углом, она ощупала её и безуспешно попыталась повернуть. Ниже плеч всё его тело было абсолютно безвольным, а когда она уколола его шпилькой — ни одна конечность даже не пошевелилась.

— Он парализован, — пробормотала Серана. — Я не смогу помочь…

Все застыли, ошарашенно переводя взгляд с неё на Израна, пока Кезон не заговорил хриплым, сбивчивым голосом:

— Судьба наказала его за бесхребетность. Сперва — проклятое помилование, затем — сделка с Элисиф… Если бы мы наплевали на всё и сразу отправились в Форт, этого не случилось бы.

— Старость множит оплошности, — горько произнёс Дорак.

— И находятся те, кто не брезгует этим пользоваться, — процедил Кезон, исподлобья глядя на Эйнира.

Его ничуть не удивило, что даже сейчас — раненый, окружённый огнём и смертью — Кезон не упустил шанс расставить свой капкан. Не удивило, но кровь застучала в висках с новой силой. Так долго он был терпеливее всех святых, молчал и выжидал — а всё снова покатилось в Обливион. Но Эйнир начинал потихоньку входить во вкус: лишь в полном хаосе он освобождался от опостылевших оков самоконтроля и осторожности. И, пожалуй, стоило начать наслаждаться этими редкими моментами свободы.

Не говоря ни слова, он шагнул к Кезону, схватил его за воротник и со всей силы саданул кулаком по лицу. Сплюнув кровью, тот рванул на него головой вперёд и повалил на землю. Эйнир продолжил бить его в печень, а Кезон тянулся к его шее, пока наконец не угодил ребром ладони в кадык.

Несмотря на мучительный спазм в истерзанном горле, рефлекс дёрнул колено Эйнира в пах Кезона, а когда тот отшатнулся, он успел откатиться в сторону. Дорак, Белевал и Дельфина попытались вмешаться, но Серана преградила им путь мечом.

Кезон встал в свете окольцевавшего их огня с ножом в руках, чуть сгорбленный, окровавленный — и криво улыбался.

— Не вижу в тебе ничего драконьего. Ни голоса, ни яиц, — прорычал он. — Ах да, кровь... Не бойся — её я оставлю достаточно, чтобы хватило и Харкону, и твоей шлюхе.

Голоса Стражи Рассвета и треск огня вмиг будто смолкли. Дыхание выровнялось само собой, боль утихла, а весь мир расступился, оставив Эйнира наедине с тремя лишь вещами: снятым с пояса кинжалом, незащищённым сердцем Кезона и концентрированной яростью.

Он начал медленно приближаться к Кезону, а тот — крутить нож, как волчок, и перекидывать из руки в руку, в попытке запутать Эйнира. Однако, заметив, что Эйнир неотрывно смотрит ему в глаза, он резко оборвал игру и пошёл в атаку.

Легко отбив первый выпад в горло, Эйнир увернулся от следующего — в грудь. Третий полоснул его по щеке, но он перехватил руку Кезона, заломил её за спину, заставив согнуться пополам, и ударил его коленом в лицо.

Кезон застонал, но всё же умудрился бросить нож в другую руку и дважды ткнуть Эйнира в бедро. Стиснув зубы, Эйнир оттолкнул его в горящую траву, а когда тот попытался встать, придавил его к земле сапогом. Сперва Кезон запаниковал, воя от боли и тщетно пытаясь вырваться, но внезапно затих и со всей силы дёрнул ногу Эйнира вперёд, повалив его рядом с собой.

В воздухе ещё сильнее запахло гарью, когда его поддоспешник загорелся. Они с Кезоном отчаянно мешали друг другу выбраться из огня, но всё же выползли почти одновременно, задыхаясь и судорожно хлопая ладонями по дымящимся волосам и одежде. Рубаха Кезона истлела до лохмотьев, едва держащихся на плечах, и на его спине обнажился пурпурный кровоподтёк, оставленный молотом Хоркера. Эйнир засадил в него рукоятью кинжала, и Кезон обессиленно распластался на земле. Перевернув его на спину, Эйнир бил его по лицу, уже превратившемуся в липкое красное месиво, мысленно отсчитывая каждый удар.

За яд. За клевету. За Вори. Все те, что разбили его кулаки в кровь — за Серану.

Лишь окончательно выдохшись, Эйнир остановился. Опустив голову, он зажмурился, прогоняя пот и кровь, заливающие глаза. А когда вновь их раскрыл — перед ним вдруг возникла четырёхконечная звезда, окружённая шестнадцатью лучами. Он не сразу понял, татуировка это или шрам, но узнал знак безошибочно.

На самом сердце Кезона был вырезан крест Меридии.

***

Гомон в тронном зале Синего дворца смолк, когда Элисиф Прекрасная стукнула перстнями по ручкам трона и звучно объявила:

— Именем Восьми Богов, я клянусь уподобиться им в мудрости и справедливости и открываю суд!

Первыми поднялись сидящие подле неё советники. Теперь их было всего четверо: тан Брюлин, управитель дворца Фолк Огнебород, первосвященник Храма Богов Рорлунд и — что стало большой сенсацией — Эленвен, неожиданно явившаяся в столицу и настоявшая на «личном контроле» над проведением суда. Их примеру последовали остальные: знать, собравшаяся поглазеть, и Стража Рассвета — за исключением, конечно, Израна, оставшегося в кресле. Серане и Кезону, прикованным за лодыжки к тяжёлым железным скамьям в центре зала, встать удалось с некоторым трудом.

— Именем Восьми Богов! — повторили собравшиеся; промолчали лишь Серана, Эйнир и Эленвен.

Стоило всем кроме подсудимых вновь занять свои места, как Элисиф обратилась к Рорлунду:

— Скажите, не разгневаются ли боги, если вампир предстанет перед судом наравне с человеком?

Смиренно сложив руки перед собой, тот ответил:

— Я не нашёл ответа на этот вопрос в священных книгах, а потому стал искать его в своём сердце. Оно подсказывает мне, что, если Аркей позволил судьбе вверить нашему правосудию вампира, мы должны исполнить его волю со всем старанием.

Этот бессмысленный церемониал стал одним из редких поводов заскучать по вампирским порядкам. Да, их суды не славились справедливостью, однако Серана отдала бы сейчас что угодно, чтобы сразу перейти к делу. Кому нужна была эта пустая болтовня? Разве что зрителям, с упоением разглядывающим местных знаменитостей — её и Эйнира.

— В Рорикстеде были убиты четверо — кузнец Тиндри с двумя дочерями и Вори из Данстара, — продолжила Элисиф. — Суду предстоит установить, кто убийца: Серана Волкихар или Кезон из Маркарта.

Собравшиеся зашумели, послышались свист и проклятия, но Серана стояла идеально прямо, будто их не слышала. Не дрогнул и Кезон, не сводящий с неё пристального взгляда из-под отёкших век. Его лицо всё так же напоминало горсть винограда, и она солгала бы, сказав, что этот вид не радовал ей глаз.

Сперва слово дали Серане. Она спокойно и сухо пересказала события того утра, а зал реагировал на каждое её слово волной перешёптываний. Кезон же, слушая её, лишь праздно рассматривал люстру, покачивая ногой. Затем настал черёд советников Элисиф задавать Серане вопросы. Первой подала голос тан Брюлин:

— Кто может подтвердить твои слова?

Вопрос был такой же идиотской формальностью, как и всё, ему предшествовавшее — в ряду свидетелей было занято одно лишь место. Указав на него, Серана ответила:

— Перед вами мой свидетель, Эйнир… — На мгновение она осеклась. Она знала, как звали его отца, но ещё — что его дед носил то же имя, а потому Эйнир никогда не называл себя «сыном Хьорта». Однако, в его положении оставаться безымянным человеком было отныне невозможно.

И вдруг её осенило — он ведь уже получил другое имя. Старое было пуповиной, однажды обвившей его горло, а новое — благодарностью дракона. Оно говорило не о том, кем был отец Эйнира, а о том, кем стал он сам.

— …Наранвен. — закончила она.

Он вскинул голову и удивлённо взглянул на Серану. Та едва заметно приподняла подбородок, намекнув ему держать лицо перед толпой, сбитой с толку однозначно ненордским именем. Эйнир немедленно овладел собой и встал.

— Я ручаюсь за правдивость слов Сераны и её невиновность, — сухо сказал он. — Но при всём уважении, суд тратит время на то, чтобы доказать, что снег белый, когда стоило бы расследовать, почему бывший вампир…

— Свидетель будет говорить, когда к нему обратится суд! — оборвала его Элисиф.

Не скрывая раздражения, Эйнир сжал губы и обвёл выжидающим взглядом её советников. Откашлявшись, Фолк неуверенно произнёс:

— Боюсь, свидетель слишком предвзят, чтобы опираться на его показания.

— Предвзят? — Эленвен вдруг подалась вперёд и картинно склонила голову набок. — А что же связывает Драконорождённого с подсудимой?

Она, наверняка, узнала о том, что они делят покои ещё прежде, чем они сами переступили их порог. К чему ей было подкидывать дрова в и без того прекрасно разгорающийся скандал? Впрочем, Серана не удивилась бы, если бы Эленвен делала это из обыкновенной зловредности.

— Не знал, что свидетели тоже обязаны оправдываться, — холодно заметил Эйнир. — Но, если так — Серана не раз спасала мне жизнь. Я доверяю ей больше, чем любому в этом зале.

— А до меня доходили более подробные сведения… — прищурилась Эленвен.

Спорить и защищаться — означало играть по её правилам, а потому Серана решила попросту выбросить игральные карты ей в лицо:

— Вы так взволнованы — уж не ревнуете ли, госпожа эмиссар?

За её спиной раздался смех — любой уважающий себя скайримец был рад поглумиться над талморцами, столь незыблемо убеждёнными в собственном превосходстве. Однако настораживающей неожиданностью было то, что улыбка мелькнула и на лице самой Эленвен.

— Тишина! — потребовала Элисиф. — Если вопросы исчерпаны, я передаю слово другому подсудимому. Встань, Кезон из Маркарта, и мы услышим твою правду.

Лениво потянувшись, тот поднялся и окинул скучающим взглядом зал. По дороге в Солитьюд он не проронил ни слова, чем бы Эйнир ему ни угрожал, и теперь, когда заговорил, его голос был севшим:

— «Мою правду»? — Кезон вдруг щёлкнул пальцами и обратился к первосвященнику Рорлунду: — Скажи-ка, святоша, разве правда принадлежит мне? Не богам, не людям, а одному несчастному имперцу? А может правда переходит из рук в руки, как портовая девка?

Лицо Рорлунда покраснело от возмущения, а прочие советники недоумённо переглянулись. Однако, прерывать исповедь не стали — Элисиф успокоила их сдержанным жестом.

— Что ж, пожалуй, сегодня она в белых ручках вашего ненаглядного Избранного. Он прав: мы ковыряемся в столь тоскливом дерьме, вместо того, чтобы изобличать убийц. А ведь их здесь намного больше, чем двое. — Он беспечно развёл руками и стал перечислять: — Серана, должно быть, сожрала больше народу, чем вы встречали за всю свою жизнь. Драконорождённый прожил слишком долго для безгрешного мессии. Я прикончил сотню человек своими руками и ещё столько же чужими… И да, среди них была деревенщина из Рорикстеда и тупица Вори.

В толпе поднялся гвалт, а судьи едва не повскакивали со своих мест. Не сводя с Кезона глаз, Серана стиснула руками край скамьи. Признание, от которого зависела её судьба, сорвалось с его губ так легко, словно эта ложь не превратила их жизни в кошмар наяву. И почему-то она не испытала ни капли облегчения.

— К чему эта истерика? — перекричал шум Кезон. — Можно подумать, хоть один из вас знает, каково быть убитым. Я вот знаю — однажды меня убил этот человек.

Обернувшись, он указал трясущимся пальцем на Израна.

Тот был неподвижен, и лишь его глаза чуть расширились. Серана скользнула взглядом по лицам Дорака, Белевал и Эйнира, но те тоже пребывали в полном замешательстве.

— Уже позабыл, старик? — издевательски протянул Кезон. — Обидно — мы ведь были почти семьёй. Селанн считал тебя братом, а меня сыном.

Губы Израна дрогнули, но ему не удалось ничего сказать, и оставалось только судорожно втягивать носом воздух. Кезону всё хуже удавалось держать себя в руках и с каждым словом его трясло сильнее и сильнее:

— Пока я не заразился. Пока ты не объявил на меня охоту. Селанн стоял перед тобой на коленях, умолял просто забыть обо мне, но ты прикрылся своим треклятым кодексом. Твои люди загнали меня и освежевали, как оленя, а ты лишь смотрел… — Позабыв о цепи на лодыжке, Кезон дёрнулся к Израну и зашипел, брызгая слюной: — Я захлёбывался кровью и думал: «Почему он не добьёт меня? Неужели у него кишка тонка?». Но потом я понял — тебе попросту было наплевать. Глубоко наплевать.

В зале стояла звенящая тишина, в которой дребезжание натянутой цепи казалось оглушительным. Глаза Израна заблестели, но не отрывались от лица Кезона ни на миг.

— Да, я очень сожалел, что ты меня не добил, — горько хохотнул Кезон. — И пообещал себе, что ты тоже об этом пожалеешь. Что об этом пожалеет весь твой орден фанатиков, уже неотличимых от чудовищ, с которыми поклялись бороться. Что обе стороны этой безумной войны исчезнут с лица Нирна — пускай и вместе со мной.

Он снова опустился на скамью и с трудом перевёл дух. Его налитые кровью глаза уставились в одну точку.

— Но месть оказалась дорогим удовольствием. А единственное место, где готовы платить вампиру — это Тёмное Братство. Если бы вы только знали, что я там творил, Рорикстед показался бы вам не страшнее кражи сладкого рулета... — Кезон вдруг с улыбкой покосился на Израна. — Мне пригодилось всё, чему вы с Селанном меня научили. Однако именно Тёмные Братья познакомили меня с моей истинной страстью. Ядом.

Кивнув в сторону Эйнира, он похвастался:

— Некрофил подтвердит — я скамповски хорош. Признаться, он стал первым, кого не взяла моя любимая формула… но, полагаю, и последним.

Эйнир смотрел на него уже без прежней ненависти, а со смесью отвращения и жалости. У Кезона это вызвало новую вспышку ярости:

— Для тебя всё это — страшная сказка, правда? История из грязных трущоб, куда твоя священная нога никогда не ступит? Думаешь, красивые пророчества помогли бы тебе пережить ритуал исцеления, оставляющий от тебя лишь искалеченную тень? А под лезвием скульптора лиц, заживо снимающим кожу, тебя удержала бы драконья кровь? — Он медленно покачал головой и отчеканил: — Нет. В этом может быть один лишь союзник. Воля.

Ответ Эйнира ему был абсолютно не нужен — а тот находился в таком ступоре, что даже при желании не смог бы ничего сказать. Тогда Кезон вновь переключился на Израна:

— Знаешь, как выглядел Селанн в день моего возвращения? Как иссохший старик. Да, даже хуже, чем ты… Он был не в себе, много пил, но узнал меня по одной лишь походке. А вот я его не узнал. Не узнал труса, поселившегося в его шкуре — того, кто отказался помочь мне отомстить. Я даже не заметил, как… — Его голос внезапно сорвался, и он опустил взгляд на свои ладони. — Как он оказался в моих руках…

Он замолчал и вытер их о штаны, словно на них до сих пор была кровь.

— Я следил за жизнью ордена днями и ночами. Знал каждого из вас в лицо, знал о каждом вашем шаге и о каждой съеденной фасолине. Скрывать не стану: я едва не умер снова — от скуки… Пока в форте не появилась пиявка.

Кезон смерил Серану взглядом, полным яда.

— Я даже спать перестал — так боялся, что она опередит меня и зальёт вашей кровью долину. И тогда один за другим посыпались сюрпризы: вампирша оказалась благородной и беззубой, а Стража Рассвета — достаточно подлой, чтобы тайком наточить на неё кол. Но главный сюрприз ждал меня после того представления, что Избранный устроил в форте напоследок.

Он долго всматривался в лица Сераны, Эйнира, Дорака и Белевал, пока не вернулся к смертельно бледному Израну.

— В ордене вдруг заговорили о чести, совести, справедливости. Потребовали для неё помилования. А ты, старый шакал, его пообещал. Проявил к волкихарской суке то милосердие, которого не дождался я. — Голос Кезона внезапно сорвался на крик, от которого в жилах стыла кровь: — Почему?

Он вскочил со скамьи и рванулся к Израну в таком бешенстве, что ему даже удалось сдвинуть её с места. Дикий скрежет смешался с его стенаниями в душераздирающую какофонию:

— Я вырос на твоих глазах, я сражался с тобой плечом к плечу! Так почему пощады заслужила она, а не я? Ответь мне!

Стража кинулась к нему и силой усадила обратно, но он всё продолжал реветь: «ответь», будто его крик мог заставить недуг Израна отступить. Так и не дождавшись от него ничего, кроме единственной слезы, скользнувшей по смуглой морщинистой щеке, Кезон опустил голову в ладони.

— Это был идеальный момент для моего возвращения. Орден расколот, вампиры дышат в спину, ты слишком занят, чтобы разглядеть во мне что-то знакомое… — Прожигая Израна взглядом обезумевшего зверя, он смаковал каждое слово: — Знай, я выжал из этой возможности всё, до последней капли крови. Я вёл твоих людей в засады, я подливал им яд, я позволил вам упустить Лук Аури-Эля. Я почти… почти победил.

Не выдержав, Серана отвела взгляд. Среди всех их врагов, Кезон вызывал у неё прежде самую жгучую злость. Он далеко не был опаснейшим — напротив: её выводила из себя именно мысль о том, что обыкновенный смертный поджёг фитиль снаряда, подорвавшего землю у них под ногами. И хоть теперь у них появился шанс вновь встать крепко, он не ощущался, как победа. У него был привкус горя — чужого, но всё же пронзительного.

Долгое молчание прервал голос Элисиф, которому она тщетно пыталась придать твёрдость:

— Именем Восьми Богов, я приговариваю тебя…

— Кориолан, — негромко подсказал Дорак. — Я знал его ещё пасынком Селанна.

— Сыном. Назовите меня его сыном, — глухо донеслось со скамьи.

— Я приговариваю тебя, Кориолан, сын Селанна, к казни. На закате ты будешь обезглавлен.

Советники нестройно повторили:

— Именем Восьми Богов.

— Именем Восьми Богов… — прошептал и сам Кориолан.

XXV. Свет и тень

Не надо держаться за лишнее в жизни, даже если это лишнее — ты сам.

— Старый орк

День после казни Кориолана, пронёсся мимо, как клин угрюмых перелётных птиц.

С самого рассвета Эйнир ни на минуту не возвращался в покои. Сперва он убеждал Элисиф позволить им остаться в Солитьюде ещё на пару дней — и выбил неохотное согласие, лишь надавив на её жалость к Израну. От его имени Эйнир отослал к Стражам Рассвета, оставшимся в форте, приказ выдвигаться в Солитьюд, а самому Израну подыскал место среди подопечных Храма Богов. Если кто-то в Скайриме и мог ему помочь — это были местные целители.

Даже попытка пообедать с Сераной не увенчалась успехом: во дворец вдруг заявились шестеро солитьюдцев, пожелавших вступить в Стражу Рассвета после вчерашнего суда. Тогда Эйниру пришлось встретиться с Дораком и Белевал, чтобы вверить им новобранцев, а заодно получить отчёт о численности Стражи Рассвета.

— Считая пополнение и Дельфину, в нашем распоряжении двадцать семь человек, пять боевых троллей и четыре собаки, — зачитал он Серане, когда они наконец остались наедине.

На столе перед ними развернулся план замка Волкихар, набросанный Сераной, и выстроившиеся на нём отряды: монеты вверх императором заменили людей, а вверх драконами — вампиров; виноградины стали троллями, а орехи — гончими смерти. Рядом лежали три свитка, некогда украденных из покоев Харкона. Указав на них, Серана подсказала:

— Прибавь три гаргульи. — Следом на столе оказались её брошь с родовым гербом и бритвенная кисть Эйнира: — Одного первородного вампира и обладателя самой соблазнительной бороды Тамриэля.

Эйнир тихо хмыкнул. Сам он старался лишний раз не встречать своего отражения — теперь он видел в нём точную копию деда, разве что без седины. Однако, с бородой оставалось только сжиться: ведь она действительно смягчала вид клейма и, что ещё важнее, нравилась Серане.

— Этого у Эсберна не отнять, — отозвался он. — Вот только всех тридцати вампиров и их гончих не соблазнить даже ему.

— После нашего визита их стало немного меньше, — заметила Серана, потянувшись к отряду септимов-вампиров.

Когда она согнулась над картой, уперев локти в стол, Эйнир поймал себя на том, что следит за складками её платья внимательнее, чем за расстановкой сил. Он поспешил вернуть взгляд к плану, едва не отдёрнув себя вслух: «не время».

— Возможно с ними выступят и трэллы, — пробормотала она, выпрямившись.

— Думаешь, они станут отдавать жизнь за вампиров? — нахмурился Эйнир.

Нервно постукивая ногтем по бумаге, Серана поджала губы:

— Я говорю о тех, что уже её отдали.

Представив себе, как по замку бредут ожившие трупы трэллов — такие же измождённые и беспомощные, какими они были при жизни — Эйнир в очередной раз задался вопросом: отчего боги так скупы на человеческий покой, даже посмертный?

Впрочем, мысль о некромантии немедленно напомнила ему и о хорошем:

— У нас есть Дюрневир.

— Ему нужно открытое пространство, а замок будут оборонять изнутри.

— Сложно представить себе более открытое пространство, чем море, а ещё сложнее — что мы пройдём по нему без препятствий. От которых Дюрневир и сможет нас защитить.

— И это возвращает нас к главному вопросу. — Присев на край стола, Серана окинула план утомлённым взглядом. — На чём нам выйти в море?

Эта мысль беспокоила Эйнира прежде всего. В отличие от прочих трудностей море не перехитрить и не обойти — без судна и команды осада была попросту невозможна. Но орден едва смог обеспечить своих членов лошадьми, а о корабле не приходилось даже мечтать.

— Я пытался прощупать почву через Фолка и Брюлин, — сообщил он, понуро потирая переносицу. — Они любезно намекнули, что Элисиф скорее потопит весь свой флот, чем поделится со мной хоть шлюпкой.

Сложив руки за спиной, Серана задумчиво обошла покои, но, по-видимому, не найдя нигде ответов, остановилась у камина и бросила через плечо:

— Что насчёт кораблей тана Эрикура? Должно быть, в порту всё ещё царит хаос после его казни. Если сделать всё тихо, никто и не заметит пропажи. Во всяком случае, не заметит вовремя…

— В тебе дремлет пиратка? — насмешливо ответил Эйнир и опустился в кресло за её спиной. — Не буди её. Угадать, какие из кораблей принадлежат Эрикуру непросто, а если случайно обидим не того человека…

— Знаю. У тебя появится ещё больше врагов, — вздохнула Серана.

Развернувшись, она плавно скользнула на его колени и положила голову на спинку кресла. Он коснулся её виска своим, с готовностью погружаясь в пленительно-медовое облако дурмана, где лишь горечь миндаля пыталась предостеречь: эта сладость далеко не невинна.

Однажды Серана обмолвилась, что даже её запах — часть охоты. Что его задача — манить и усыплять, превращать жертву в податливого ягнёнка. Да, из-за него ясность и правда стремительно покидала мысли, но в остальном его эффект на Эйнира был совсем обратным. Особенно сейчас, перед битвой — когда он выдирал из лап времени каждый вдох и каждое касание, тщетно пытаясь насытиться.

Серана держалась куда лучше него и продолжала размышлять:

— Никто не предоставит нам корабль добровольно — такой подарок не по карману никому в Скайриме.

Эйнир мысленно повторил её слова, отрешённо наблюдая за тем, как пламя обгладывает побелевшие поленья. Война была так же прожорлива — сжигала золото, земли, людей. Она разоряла обе стороны и всех, кто оказался между ними. За одним лишь исключением:

— Талмор… Корабль по карману Талмору. — Серана медленно повернула к нему голову, но Эйнир не смотрел ей в глаза. — У Эленвен давно есть на меня планы. Если я им подыграю, она может согласиться на одолжение.

Выпрямившись, она сдвинулась так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, и её голос зазвенел сталью:

— Ты себя слышишь? Талмор — последние, кого стоит брать в союзники.

— Других нам не светит, — констатировал Эйнир, и Серана не нашлась, что на это возразить.

— Эленвен никогда не отпустит тебя с крючка, и ты это знаешь, — тихо сказала она. — Она выжмет всё из этого союза и из тебя.

— Это будет обоюдно, — пожал плечами Эйнир. — Когда руки дойдут до Алдуина, на моей стороне не выступит ни Солитьюд, ни легион. Да, я попытаюсь завоевать симпатии других ярлов, но далеко не все вверят мне своих людей. Тогда-то мне и пригодится Талмор и его щупальца, уже проникшие в каждое владение Скайрима.

Линия губ Сераны вдруг стала жёстче, и она холодно произнесла:

— Когда-то я знала человека, обменявшего свободу на победу. Теперь мы идём на него войной.

Эйнир парировал без раздумий:

— Знаешь, в чём наше различие? Харкон сделал это ради себя. Я же — ради куда более ценного…

Вскочив на ноги, Серана сжала обеими руками ручки кресла и гневно зашипела:

— Не смей! Не смей говорить, что ради меня.

— Серана...

— Ради меня ты должен прекратить кидаться в пекло и найти другое решение! — перебила она. — Моим спасителем ты уже побывал, вызволив из крипты.

— Я тоже так думал, — ответил Эйнир, и напряжённый взгляд Сераны потребовал от него пояснений. Во рту вдруг пересохло, но собственный голос удивил его твёрдостью: — А затем понял, что в тот день не я спас тебя. Это ты меня спасла.

Её лицо немного смягчилось, но в следующую секунду она впилась в его губы так, будто желала укусить. Вместо нежности в этом поцелуе оказался голод — тот же, что ощущал и он сам, но не успел бы утолить, будь у них хоть век. Она целовала его с вызовом, почти с обвинением: «Смотри, кого ты выбрал». И Эйнир обязан был доказал ей, что был таким же. Зависимым, жадным, отчаянным.

Не отрываясь от её губ, он встал и увлёк Серану в кровать, где она зашептала, стягивая с него одежду:

— Ты сладкоречивый, упрямый и самонадеянный…

— Но? — выдохнул он в ложбинку на её ключице.

— Но я… — Когда ткань лифа расступилась перед его губами, она осеклась, и запустила пальцы в его волосы, рассыпав их по плечам.

Так было даже лучше — пожалуй, в этом Эйнир должен был её опередить. Подняв голову, он мягко взял Серану за подбородок и заглянул ей в глаза.

— Я люблю тебя.

Прежде эти слова казались совершенно чужими, когда он произносил их у себя в голове. Тем, что он — самой судьбой обречённый на одиночество, — никогда не скажет и уж точно не услышит. Однако, даже судьба оказалась бессильна перед такой женщиной, как Серана.

Ей было совершенно не нужно повторять эти слова. Обвив его шею, она просто показала Эйниру, каковы они на вкус, и никаких сомнений не осталось. Он отвечал ей трепетно, уже без спешки — так, как подобает обращаться с сокровищем. Ведь именно оно попало в его руки — самая необыкновенная женщина, пожелавшая быть рядом, касаться его, делить с ним даже темнейшие ночи.

Зная, как нелегко Серане давалось доверить себя, Эйнир напомнил себе об осторожности. Не подвести, не спугнуть, не сделать больно. Однако, стоило ей окончательно избавиться от одежды — он осознал, насколько тяжела будет ноша сдержанности.

Уже не впервые Эйнир видел Серану обнажённой, но каждый раз у него отнимался дар речи. Он крепко недолюбливал богов — что, несомненно, было взаимно, — но за это творение им можно было простить многое. За её совершенные длинные ноги, с совершенным шрамиком в виде звезды на колене; за совершенную грудь и совершенное Созвездие Змея под ней; за совершенные вздохи, срывающиеся с совершенных губ.

Серана была не из тех, кто громок в постели, но оттого каждый стон был лишь ценнее. Пока его пальцы искали всё новые способы их добиться, а губы — жадно ловили, её ладони ласково обвели шрамы на его спине и принялись красться от его груди всё ниже и ниже. Оказавшись во власти её рук, Эйнир застыл на мгновение, которого хватило, чтобы Серана легонько сжала зубы на его плече.

— Ты так сладко пахнешь, когда возбуждаешься, — выдохнула она.

В этот момент он понял, что больше не в силах тянуть. Пока у него ещё оставалась хоть крупица рассудка, он прижал её к себе и, перевернувшись на спину, откинулся на подушки. Эйниру показалось, что так он сможет убедить её тело: оно способно не только покоряться.

Улыбнувшись, Серана выпрямилась и устроилась поудобнее, нарочно испытывая его терпение. Откинув волосы и чуть выгнув спину, она маняще провела руками по раскинувшемуся перед ним виду, чем едва не ввергла Эйнира в безумие. Лишь чудом он удержал себя в руках, позволяя ей самой преодолеть пространство между ними — так медленно, как она того хотела.

Слившись без остатка, они выдохнули одновременно — почти судорожно. Серана замерла, проведя пальцами по мурашкам, покрывшим его предплечья.

— Прохладно, — признался Эйнир, улыбнувшись уголком рта.

— Могу слезть, — съязвила Серана, но дрожь в её голосе выдавала, что она тоже ещё не свыклась с новыми ощущениями. В этом смысле они были друг у друга первыми: она — его первый вампир, а он — её первый человек.

Подцепив пальцем золотую цепочку на её шее, он заставил её наклониться к его лицу и шепнул:

— Кто ж тебя теперь отпустит?

Покрывая поцелуями её шею, Эйнир пытался отвлечь себя от охватившего его озноба. Всё же, тело ожидало коснуться того же тёплого очага, что горел в других женщинах, а очутилось вдруг среди стен неприступного замка. Но стоило Серане начать двигаться, уперев ладони в его грудь — все прежние женщины вылетели у него из головы.

Что значит обыкновенный очаг, когда перед ним открывают врата замка? В его мире отныне была лишь одна — та, что с каждым движением обращалась из холодного мрамора в податливый шёлк. Чьё учащённое дыхание у его уха напрочь лишало остатков воли. Чьи глаза одновременно просили и приказывали доказать своё признание.

Наконец Эйнир поддался, сжав её бёдра и двинувшись навстречу, и её приглушённые вздохи перетекли в стоны. Она вдруг снова выпрямилась и обхватила его запястья, словно что-то нащупывая. Догадавшись, что она хотела ощутить его пульс, Эйнир не удержался от улыбки — едва получив над ним немного власти, она уже обращалась с ним, как с добычей. Впрочем, он решил ещё немного подыграть и, поймав ладонь Сераны, положил её себе на горло.

Её глаза чуть расширились, но в следующий же миг холодные пальцы нашли сердцебиение Эйнира, ушедшее в галоп, и она ускорилась вместе с ним. Его руки очертили линию её талии и обхватили грудь, обвели острые ключицы и добрались до белых венок на её шее. Он никогда бы не сказал этого вслух, но в глубине души ему нравилось видеть на теле Сераны свой след. Что бы их ни разлучило — будь то время или расстояние — прямо на её коже уже навсегда выведено: она принадлежит ему, а он — ей.

И ведь она отчего-то желала его так же отчаянно — льнула к его мозолистым рукам, пробовала на вкус его шрамы и целовала его так, будто от этого зависела её жизнь. А он верил, что так оно и было — ведь его собственная зависела от того, чтобы быть ещё ближе, ещё глубже и не жалеть ни о чём, если их первый раз окажется последним.

Приподнявшись, Эйнир осторожно уложил Серану на спину и внимательно вгляделся в её лицо. На нём мелькнула тень сомнения: она знала, что стала уязвимее, а продолжить — означало отпустить контроль. Но он показывал всем видом, что не требует этого, а предлагает, терпеливо ожидая её решения. И тогда, глубоко вздохнув, она обхватила его за талию и притянула ближе.

Эйнир помедлил всего миг, вдруг вспомнив об одной бретонской хитрости. Подтянув к себе подушку, он подложил её под бёдра Сераны, а когда вновь нарастил темп, её ногти безжалостно впились в его плечи. Она изогнулась навстречу, зажмурившись и кусая губы, но он хотел иного.

— Смотри на меня, — простонал Эйнир, коснувшись её щеки.

Она покорно открыла глаза, но даже в её затуманенном наслаждением взгляде было что-то несгибаемое, царственное. Словно она была богиней изо льда, позволяющей ему припасть к своему алтарю. И он начал молиться — так горячо, чтобы растопить лёд своим дыханием и услышать долгожданный тихий зов:

— Эйнир…

Он бросился за ним очертя голову — таять вслед за Сераной и вместе с ней стискивать в кулаке постель, пока мир поглощает янтарная вспышка.

Ещё не вспомнив, как дышать, сперва Эйнир украл последний тонкий стон с её влажных приоткрытых губ, и лишь затем обессиленно опустился рядом. В Серане ещё не до конца унялась дрожь, когда она устроилась на его груди, своей прохладой возвращая его объятое пламенем тело к жизни.

Подставив ладонь под подбородок, она улыбнулась ему, и Эйнир как никогда позавидовал самому себе. Должно быть, он исчерпал всё отведённое ему везение, чтобы дожить до этого момента. Когда Серана посмотрит на него безоговорочно влюблённо, прижмётся крепче и спокойно уснёт в его руках. И большего везения он впредь не мог себе представить.

***

Визит в Мрачный Замок разворачивался ровно так, как Эйнир и ожидал. Стоило ему лишь заикнуться о корабле, как легат Рикке посоветовала ему поискать его в Виндхельме и без церемоний выставила за дверь. Пока всё шло по плану, и даже лучше — его наглость настолько вывела её из себя, что она даже не приставила к нему сопровождающих. А значит, он мог беспрепятственно пробраться в восточное крыло, где находилась столичная штаб-квартира Талмора.

Он шёл по коридорам размеренным шагом и не сбавил его, даже когда ему навстречу вышли несколько легионеров. Ему удалось сохранить настолько уверенный вид, что они расступились, по-видимому, решив, что на этот раз он здесь гость, а не нарушитель покоя. Пожалуй, это была удачная встреча — если однажды понадобится, солдаты смогут подтвердить его алиби: он шёл из кабинета легата к выходу, только и всего.

Однако за поворотом Эйнир направился не к выходу, а к окну, выходящему на стену крепости. Осторожно выглянув наружу, он насчитал между ним и талморской башней трёх караульных, хмуро прячущихся от крупного града под собственными щитами. Из-за тяжёлых туч на улице даже днём стоял сумрак, и всё же пробраться здесь незамеченным было попросту невыполнимо. Для обычного человека, конечно же.

Понадеявшись, что стук града хоть немного заглушит Крик, Эйнир рявкнул:

— Tiid Klo!

Грохот прервался настолько резко, что от наступившей тишины свербело в ушах. Выпрыгнув из окна на засыпанную льдинками открытую площадку, Эйнир перебежал мимо застывших легионеров ко входу в башню и отпер его, сняв ключ с пояса стерегущего её талморца.

За дверью его встретила небольшая приёмная, где посетители, очевидно, бывали нечасто. В этом пустом неуютном помещении не было решительно ничего примечательного, кроме огромной карты Скайрима на стене, ощетинившейся красными и синими флажками, и необычного цветочно-травянистого аромата.

Его источник обнаружился, когда время возобновило свой ход — на узкой лестнице напротив входа появилась беловолосая альтмерка, несущаяся поднос с чайником, увитым изящной серебряной лозой. Эйнир поднял обе ладони и предупредил:

— Не пугайся…

В узких ядовито-зелёных глазах альтмерки действительно не было ни капли испуга, когда она не раздумывая швырнула в него горячий чайник. Эйнир успел увернуться, но на его руку всё же брызнуло немного кипятка, заставив отдёрнуться и выругаться. Альтмерка не упустила возможности запустить ему в голову и тяжёлым подносом.

— Орвания! В чём дело? — строго крикнули откуда-то с верхнего этажа.

Щёлкнув застёжкой на фартуке, альтмерка выхватила тонкий кухонный нож и приставила к его горлу Эйнира.

— К нам пробрался человек, госпожа, — доложила она и добавила почти с отвращением: — Норд.

За тихим скрипом сверху послышались быстрые шаги, а затем на лестнице появилась Эленвен — как обычно, в полном талморском одеянии. Увидев Эйнира, она не выказала особого удивления, а лишь вопросительно приподняла бровь.

— Здравствуй, Эленвен, — невозмутимо произнёс он. — Прекрасно выглядишь.

Орванию настолько ошарашило такое приветствие, что она не удержалась от быстрого взгляда в сторону своей госпожи. Этого мига хватило, чтобы Эйнир отнял у неё нож и бесцеремонно воткнул его в стоящий рядом деревянный шкафчик.

— Это валенвудская древесина, — укоризненно процедила Эленвен, но тут же махнула Орвании рукой: — Сообрази-ка здесь порядок и нового чаю. Довакин уже привык слыть скверным гостем, а я скверной хозяйкой — никогда.

Узнав, кто перед ней, Орвания пригляделась к нему с бóльшим, но по-прежнему брезгливым интересом. Однако, когда он наклонился и подал ей чайник и поднос, она несколько оттаяла и даже наколдовала ему небольшой кусочек льда. Приложив его к обожжённой ладони, Эйнир сел за стол, куда его жестом пригласила Эленвен.

— Я думал, ты станешь серьёзнее относиться к охране, после того случая в посольстве, — заметил он.

— А я думала, ты сможешь дольше хранить свою тайну, — иронично вздохнула Эленвен. — Казалось бы — только вчера мы с тобой секретничали на балу, а сегодня вся страна знает твоё имя...

Она села напротив и принялась внимательно его разглядывать, чуть прищурившись и задержав взгляд на клейме. Отныне на Эйнира пялились в любом обществе, а потому он не повёл и бровью.

— В посольстве мне нравилось куда больше, — сказал он, оглядывая приёмную. — Здесь не разглядеть твой тонкий вкус.

— Поэтому я стараюсь не засиживаться в башне, когда гощу в столице. К счастью, здесь меня всегда ждут на приёмах, судах, казнях. Впрочем, на последней казни ожидали и тебя...

Эйнир никогда не считал казни захватывающим зрелищем, а в особенности — после того, как побывал на плахе сам. Если прежде его отталкивала обыкновенная гадливость, то теперь он слишком явно представлял себе оцепенение осуждённого, влачащего непослушное тело навстречу смерти.

Конечно, Эйнир достаточно владел собой, чтобы это перетерпеть, но точно не ради Кориолана. Жалкий конец его жизни скрасила бы лишь возможность обернуть это очередным представлением: сыпать речами, проклятьями и многозначительными взглядами. А лишить его этой последней отдушины — показалось Эйниру и Серане достойной местью.

— Я был занят, — отрезал он и решил тут же перейти к делу: — Обдумывал наш с тобой давний разговор и пришёл к неприятному выводу: ты была права. Нравится мне это или нет — я уже на шахматной доске, а единственное, что можно с этим сделать, — занять наилучшее поле. И я хочу знать, каким видишь его ты.

— Готова поспорить, ты хочешь совсем не этого, — снисходительно улыбнулась Эленвен.

Орвания бесшумно поставила перед ними новый чайник, над носиком которого вилась благоухающая струйка пара, и пару чашек на тончайших блюдцах, а затем наполнила их горячим золотистым отваром.

Эйнир благодарно кивнул Орвании, но не притронулся к чашке, пока Эленвен не сделала первый глоток. Эта паранойя уже докучала даже ему самому, однако теперь, похоже, ему до самой могилы суждено было начинать любой приём пищи с мысли о яде.

— Лилландрильский чай, прямо с острова Саммерсет, — сообщила она. — Считается, что он укрепляет тело и дух.

На вкус чай оказался приятным: под свежей цветочной сладостью таилась сухая древесная терпкость, а тепло, разливавшееся от него в груди не походило на медовое или винное — оно не притупляло ум, но напротив — проясняло.

Увиливать от ответа было бы напрасной тратой времени, а потому, отставив чашку, Эйнир просто признался:

— Я хочу покончить с кланом Волкихар. Раз уж все кругом ведут себя так, будто это именно моя прихоть, а не вопрос выживания Нирна — пусть будет так.

— Разумеется, это прихоть, Эйнир. Не ты ли утверждал, что занимаешься этим в рамках эскапизма?

— Больше нет.

— «Больше нет», — передразнила Эленвен. — Прости, что не лишаюсь чувств от восхищения.

— Мне нужен корабль, — терпеливо продолжил Эйнир.

Она медленно откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

— Очень дорогая игрушка.

— Без которой я не успею убить Харкона прежде, чем он убьёт меня. — Покручивая чашку в руке, Эйнир покосился на карту Скайрима. — Кто же тогда повернёт ход гражданской войны в нужное тебе русло?

Склонив голову набок, Эленвен смотрела на него долго и пристально, а он старательно выдерживал её взгляд, зная, что кроме обещаний может предложить ей только присутствие духа. Ничуть не меняясь в лице, она наконец ответила:

— Сторона, на которой я желала бы тебя видеть, считает тебя опасным и ненадёжным болваном.

— Уверен, объединив усилия, мы могли бы это исправить, — пожал плечами он и придвинулся ближе к столу. — Но сперва я должен понять: в чём твоя цель, Эленвен? Зачем Талмору поддерживать Империю, едва зарыв с ней топор войны?

Осушив свою чашку, она задумчиво постучала длинным ногтем по блюдцу и спросила:

— Ты знаком с Ульфриком Буревестником?

Ещё ребёнком Эйнир знал, что его родители погибли, сражаясь за этого человека, но в день, когда встретил его сам, им оказалось не до знакомства — их обоих собирались обезглавить. Он ужал эту историю до краткого и почти честного ответа:

— Не лично.

— А я – да, — поджала губы Эленвен. — Этот человек вобрал в себя все те качества, что я презираю в вашем племени. И от одной мысли, что ими заразится целая страна, у меня пропадает аппетит.

— Неужели его шансы на победу настолько серьёзны?

— Его армия берёт не силой, а единством. У них есть идея, есть лицо, за которым идут люди. Даже убить его — значит оказать услугу, ведь больше живых символов норды обожают только мёртвых…

— Я считал, что лицо легиона — сам Император, — нахмурился Эйнир.

Эленвен пренебрежительно отмахнулась:

— Он слишком далеко, чтобы вспоминать о нём на поле боя, а увидев скорбную образину Туллия, солдат скорее сам кинется на меч. Тебе в этом смысле повезло больше… — Она снова скользнула взглядом по его лицу и криво улыбнулась: — По человеческим меркам, конечно же.

Хотя Эйнир не страдал чувствительной гордостью, эта желчь начинала действовать ему на нервы.

— Допустим, Империя одержит победу — что дальше? — надавил он.

— Через пару поколений Доминион станет управлять этой страной, — без обиняков выдала Эленвен. — Именно страной, а не пепелищем, в которую превратил бы её Ульфрик.

— Какая трогательная мечта, — сухо отозвался Эйнир.

Эленвен со вздохом подлила в обе чашки ещё чая.

— Ты знаешь не понаслышке, с каким рвением народ разбрасывается словами «враг», «предатель», «чудовище». Но я раскрою тебе тайну: ко мне они относятся не больше, чем к тебе. Ты защищаешь свой вид, а я свой — такова наша природа.

Эйнир с трудом сдержал усмешку. Открыть глаза собеседника на мнимое сходство — этот приём был стар, как Нирн, и работал лишь в том случае, если собеседник ещё не лишился молочных зубов. Однако, если Эленвен к нему прибегла, значит заглотила крючок.

Сделав ещё глоток чая, он решился её поторопить:

— Что ж, тогда решай — стоят ли их жизни одного корабля.

Эленвен повернулась к окну и обвела взглядом блестящие крыши Синего дворца. Её выражение оставалось непроницаемым, но каблук, выстукивающий по камню незатейливый ритм, выдавал, что решение давалось ей труднее, чем могло показаться. Наконец, она хлопнула ладонью по столу и отчеканила:

— Ты получишь корабль и положишь конец этой кровавой истории. А затем немедленно примешься налаживать отношения с легионом. И будешь следовать в этом моим советам.

Это условие было не только ожидаемым, но и выгодным — в конце концов, обзавестись сразу двумя сильными союзниками Эйниру бы совсем не помешало. Этих сил должно было хватить на войну с Алдуином, а то, что произойдёт с ними после, он своей проблемой не считал. Пытаясь не выдать торжества, Эйнир сдержанно кивнул:

— С удовольствием — ты ведь куда искушённее меня в политике и дипломатии. Твои советы не должны касаться только одного: моей личной жизни.

Эленвен расплылась в крайне неприятной улыбке:

— Дорогой, в дружбе нет места нелепому слову «личный». Впрочем, меня не интересует с кем ты спишь — если речь об этом.

— На суде ты привлекла внимание к этому вопросу, — прохладно напомнил Эйнир.

— Я дала вам возможность закрыть его, вместо того, чтобы предоставить это деревенским сплетникам. Не благодари. — В знак окончания беседы, она встала и протянула ему ладонь для рукопожатия. — Получишь свой корабль в Турдас. Но учти: ни одна живая душа не должна знать о нашем уговоре.

Поднявшись следом, Эйнир сжал её руку и невинно улыбнулся:

— Каком уговоре? Мой корабль оплатит неравнодушная знать Солитьюда, проникнувшись благородной целью Стражи Рассвета.

Пальцы Эленвен вдруг поползли выше и ласково погладили его по предплечью, когда она проворковала:

— Хороший мальчик.

Продолжая улыбаться, Эйнир сглотнул подступившую к горлу тошноту.

***

Словно скальпель, нос корабля безжалостно рассекал туман. Тот самый туман, что когда-то обещал замку Волкихар защиту от смертных, их кораблей и их ничтожного возмездия. А Серана наблюдала за этим с палубы, бок о бок со смертными и священным оружием, сулящим её клану смерть.

Она была уверена, что в замке следили за морем так же напряжённо, как на корабле — мерный скрип мачты далеко разносился над тихой водой, предупреждая вампиров об опасности. Однако в том, что они узнают в глухих хлопках звук драконьих крыльев, она сомневалась.

Возрождённый Криком Дюрневир летел над кормой, и взмахи его крыльев раздували парус до предела, ощутимо ускоряя корабль. Пожалуй, он был единственным членом команды, кто приближался к острову с нетерпением. Для него этот бой был долгожданным глотком свободы, а для других — величайшим риском в их недолгих жизнях. А точнее — в жизни всего Нирна: сегодня они либо уничтожат Харкона, либо самолично вручат ему все недостающие элементы пророчества.

Когда в дымке стал чётче вырисовываться тёмный силуэт замка, капитан корабля — редгард, чьё лицо раньше времени состарили ветер и соль, — махнул рукой боцману, а тот распорядился, чтобы матросы опустили парус и подготовили вёдра с водой. Потеряв скорость, корабль стал подползать к острову, будто затаившаяся змея.

Эйнир подал Дюрневиру знак обогнать их, а когда тот с азартом рванулся вперёд, Стража Рассвета выстроилась плотными рядами и подняла над собой вымоченные в воде щиты. Серана видела из-под края своего щита, как дракон подлетает к одной из стен, а затем, под вопли ужаса, обдаёт бойницы ледяным дыханием. В следующее мгновение из окон соседней башни посыпался залп огненных шаров и, не задев Дюрневира, обрушился на корабль.

Всполохи пламени разбили туман на осколки, вонзающиеся в глаза, ослепляющие, сбивающие с толку. Палубу мгновенно охватили жар и дым. Хотя щиты приняли основной удар на себя, кое-где дерево всё же загорелось, и матросы с криком бросились его тушить. Мачта наверняка не пережила бы второго обстрела, если бы его не предотвратил Дюрневир.

На острове вновь наступило затишье. Не теряя времени, капитан подвёл корабль ещё ближе и приказал бросить якорь в паре десятков метров от берега.

— Дальше — мель, — сплюнул он и скомандовал матросам: — Шлюпки!

Страже Рассвета не доставало дисциплины, чтобы распределиться по ним быстро и слаженно, а когда настал черёд рассаживать боевых троллей, поднялись такие шум и суета, что Серана сохранила самообладание, лишь напомнив себе: эти люди знали, что им не суждено вернуться, и всё равно плыли вперёд. Пожалуй, это было важнее, чем то, соблюдали ли они в этом строгий порядок.

Облетев остров, Дюрневир вернулся и завис над шлюпкой, которую Серана и Эйнир делили с Дельфиной, парой собак, одним из троллей и Гунмаром — их дрессировщиком. Живность в лодке забеспокоилась, и Гунмару пришлось ободряюще похлопать по шлему тролля, а Эйниру — утешить дрожащих псов, которые, впрочем, побаивались и его самого.

— Повсюду sik horvutte. Будьте начеку, — сообщил Дюрневир и вновь воспарил над скалами.

— Рунные ловушки, — мрачно перевёл Эйнир, налегая на вёсла.

— Вряд ли это их единственный козырь, — глухо отозвалась Серана.

Хмуро следя за полётом дракона, Дельфина процедила:

— А глядя на ваш козырь, Клинки прошлого сейчас давятся совнгардским мёдом.

— Сегодня за нас сражаются не они, а Дюрневир, — отрезал Эйнир, даже не взглянув на неё.

Отрешённо поглаживая собачью холку, он вглядывался в чёрные клыки башен, впивающиеся в небо. Ему удавалось скрывать страх куда лучше, чем раньше, но не от Сераны. Она уже привыкла замечать где пролегают его первые морщинки, как сужаются зрачки, как меняется дыхание. Не привыкла лишь к одному: вновь и вновь вести его туда, где любой страх мог стать явью.

Закрыв глаза, Серана помолилась о том, чтобы вернуться на корабль вместе с Эйниром, таким же живым и тёплым, как сейчас. Хоть один из них должен был остаться прежним, и это не могла быть она сама. Ей всё же предстояло убить родного отца.

Ступив на берег, первым делом Серана извлекла из плаща три свитка и, разложив их перед собой, прочла магическую формулу. Не с первого раза, но бумага всё же вспыхнула лиловым пламенем и стремительно обратилась в серый пепел, а из него с гулким грохотом одна за другой возникли гаргульи. Расправив каменные крылья, они застыли в ожидании приказа. Серана отправила их вперёд отряда, и те зашагали к воротам, ступая в каждое рунное кольцо на своём пути.

Одни ловушки палили огнём, другие обрастали ледяными шипами, третьи разражались молниями. Гаргульям стихии были нипочём, однако стало очевидно, что без них осада закончилась бы прежде, чем Стража Рассвета столкнулась хоть с одним вампиром.

Отряд проследовал по очищенному мосту к опущенной железной решётке перед воротами. Сообща взявшись за неё, тролли и гаргульи, медленно, но верно подняли её из желобов в мостовой. Окончательно открыть проход им удалось, когда Дюрневир вцепился в неё когтями и с лязгом дёрнул вверх, позволяя Страже Рассвета хлынуть внутрь замка.

Привычный смрад стал здесь ещё гуще, а запах роз окончательно потонул в трупной вони. Но пока кто-то корчился от тошноты у стен коридора, Серана напряжённо вслушивалась в царившую впереди тишину. Медленно подбираясь к арке главного зала, где их несомненно поджидала ловушка, она вдруг различила слабый дрожащий голосок. В его всхлипах с трудом можно было узнать старинную колыбельную:

«Кто-то плачет среди елей, Тянет ледяные руки. Значит призрак Бледной Леди Этой ночью нас погубит…»

Серана не слышала её с той ночи в далёком детстве, когда в последний раз видела кормилицу, воспитывающую её с рождения. Тогда она уложила Серану спать и, поцеловав её маленькую ладошку, попросила за что-то прощения, прежде чем исчезнуть из замка навсегда.

Обнажив оружие, отряд двинулся дальше. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то шептал молитвы, остальные притихли, в ожидании команды. Выглянув из-за арки первой, сначала Серана увидела ярко горящую люстру: вампиры позаботились о том, чтобы кошмарную картину под ней было видно в мельчайших деталях.

В зале было негде упасть яблоку — весь его занимала плотная толпа воскрешённых трэллов, застывших, задрав голову. Все они смотрели на балкон, с которого входящим предстояло спуститься в зал, но глаза их не выражали ровно ничего. Серана знала, что вампиры воспользуются некромантией, но не представляла себе, что из могилы поднимут даже тех, в чьих останках с трудом угадывалось хоть что-то человеческое. Их было больше сотни — мужчин, женщин, детей, всех возможных рас и возрастов, но сердце билось лишь у одной из них.

На столе, за которым обычно восседал Харкон, стояла девушка — совсем юная, бледная и исхудавшая. На ней была та же ночная сорочка, что надели на Серану, когда они попали к Харкону в плен, а её короткие тёмные волосы были заплетены в такую же причёску. Но главной деталью этой живой скульптуры была петля на шее девушки, заставляющая её стоять на носочках, слегка пошатываясь. Она продолжала выводить севшим голосом:

«Пусть мы солнца не увидим, Его света мне не надо. Только бы остаток жизни Провести с тобою рядом…»

Отшатнувшись от арки, Серана встретилась взглядом с побелевшим Эйниром.

— Сможешь прострелить отсюда верёвку? — прошептала она.

— Даже если смогу — толпа двинется вперёд и затопчет её.

Обратившись вампиром-лордом, Серана твёрдо ответила:

— Стреляй.

Взведя арбалет, Эйнир прицелился, но не торопился с выстрелом. Верёвка едва заметно покачивалась, когда девушка переступала с ноги на ногу, и он выждал короткий миг её покоя, прежде чем нажать на спусковой крючок.

С тихим хлопком лопнувшей верёвки в зал проник хаос. Серана подлетела к девушке, едва не рухнувшей со стола, и подхватила её в воздух, а воскрешённые трэллы как один рванулись к балкону. Первыми им навстречу вышли гаргульи, а за ними и боевые тролли. Мало кто из трэллов был вооружён настоящим оружием, но они кидались на врага неистово, обступая плотным кольцом и не останавливаясь, пока их истлевшие тела окончательно не распадались на части.

Приземлившись на один из балконов, Серана опустила девушку на пол. Но в тот момент, когда она вновь приняла человеческую форму, та вдруг дёрнулась и лишь в последний момент Серане удалось перехватить её руку, сжимающую осколок серебряного зеркала.

— Бледная Леди… Уйди! Не трогай… — рыдала девушка, тщетно пытаясь ударить её.

— Успокойся. Ты должна спрятаться, слышишь? — как можно мягче сказала Серана, но девушка продолжала биться в истерике, пока её не прервал раздавшийся снизу рёв троллей.

На соседних балконах вдруг появились вампиры и набросили на них алые путы заклинания, лишающего сил. Когда Стража Рассвета кинулась в изрядно прореженную толпу мертвецов, направив арбалеты на балконы, сразу из нескольких дверей в зал стремглав хлынули гончие смерти.

Серана отпустила девушку и выпустила в ближайшего вампира шквал ледяных шипов, а в другого метнула электрический разряд, освободив одного из троллей от их заклятия. Однако, когда хныканье за её спиной резко оборвалось, она осознала, что совершила чудовищную ошибку.

Над телом девушки, разрубленным пополам, стоял Ортьольф, медленно слизывая с секиры горячую кровь.

— Покончил с копией — теперь черёд оригинала, — хмыкнул он и коротко рубанул крест-накрест.

Уклониться на балконе было негде, а потому Серане оставалось лишь обернуться роем летучих мышей и возникнуть вновь уже за его спиной. Но Ортьольфа не застал врасплох этот манёвр — он с готовностью завёл секиру за спину, вогнав лезвие в грудь Сераны по самое древко.

Она не смогла даже закричать — рёбра, вспоровшие лёгкие, скреблись о лезвие с тошнотворным скрежетом, не позволяя сделать ни вдоха. Её будто выбили из реальности в отдельный план Обливиона, где был один лишь правитель — зверская боль.

Не вынимая секиры, чтобы не дать ране затянуться, Ортьольф заломил руки Сераны за спину и прижал её щекой к балюстраде.

— Посмотри, что бывает с крысами в логове волка, — прорычал он, наклонив её голову ниже.

Каменный пол главного зала больше нельзя было разглядеть под слоем человеческих останков, крови и свежих тел — гончих смерти, Стражей Рассвета, их собак и двух троллей. Большую их часть вынудили рассредоточиться по коридорам, чтобы скрыться от атак сверху, и теперь оттуда доносились голоса, звон оружия и грохот. Но среди тех, кто остался внизу, был Эйнир и, даже отбиваясь от стаи гончих, он умудрился почти вслепую выстрелить в Ортьольфа из арбалета.

Тот отшатнулся и мгновенно выдернул болт из плеча, но выигранной секунды хватило, чтобы Серана вновь растворилась летучими мышами и рухнула под балкон, на лету выхватив из ножен меч. Ортьольф, спрыгнувший следом слишком поспешно, не заметил, что остриё уже направлено прямо в его сердце. Легко скользнув в тело, упавшее на него всем весом, клинок показался с другой его стороны, уже покрытый вязкой чёрной кровью.

— Волк и крыса дохнут одинаково, — сквозь зубы сказала Серана и, стряхнув с меча безвольное тело Ортьольфа, сжала края своей раны, ускоряя заживление.

Перед ней вдруг появился Эйнир и, подав ей руку, помог встать на ноги.

— Они разделили нас, — угрюмо сообщил он.

Краем глаза заметив движение на балконе, Серана потянула Эйнира на себя, и в дюйме от его головы промелькнула молния. Получив в ответ ледяное копьё в лоб, вампир рассыпался в прах.

— Нам тоже нужно уходить, — заключила Серана, и они нырнули в проход, ведущий к собору.

Набитые ловушками коридоры унесли куда больше жизней, чем главный зал, но бойня в соборе не шла с ними ни в какое сравнение. Здесь обе стороны сражались в полную мощь — среди вспышек заклинаний, рёва атронахов и свиста болтов невозможно было отличить вампиров от людей, троллей от гаргулий, живое от мёртвого. Им оставалось лишь кинуться в самую гущу битвы, в которой всё же наметился значительный перевес, когда Серана вернула к жизни пару погибших троллей.

И всё же здесь не было главного — её отца. Он не мог прятаться — лишь выжидать, а значит, его стоило искать в особенном месте. Том, что стало бы достойной могилой для их семьи.

Когда последний вампир рассыпался в пепел, они насчитали в соборе одного тролля и пять уцелевших Стражей Рассвета, а где-то в восточном крыле раздавались голоса оставшихся. Потери вампиров было сложнее оценить, но в одном Серана была уверена:

— Мы не встретили Гарана Марети.

— Его могли казнить после нашего побега, — заметил Эйнир, очищая меч от крови. — А может, он рядом с Харконом.

— А почему нам не плевать? — встрял Оллрод — один из тех, кто не признавал негласное лидерство Эйнира.

— Потому что Марети — второе лицо в замке после Харкона, — сухо ответил тот. — Если он жив и чем-то занят, он точно делает это не в одиночку.

— Нельзя исключать, что он на нашей стороне, — добавила Серана. На скептический взгляд Эйнира она ответила твёрдым собственным, и он нехотя признал:

— Исключать нельзя. Нужно найти его.

Они двинулись в противоположное крыло в обход главного зала. Но в коридоре прямо за ним их поджидала картина, которую Серана не надеялась увидеть где-либо, кроме таких редких тёплых воспоминаний. Ворота в сад, некогда заколоченные и скрытые под гобеленом, снова были открыты настежь, впуская в замок робкий серый свет. Снаружи последовало негромкое приглашение:

— Смелее, дочь моя. Ты ведь леди этого замка.

Конечно, Харкон пожелал осквернить напоследок единственное светлое место, оставшееся в их доме. Превратить зелёный островок спокойствия в последнюю сцену омерзительного спектакля, где роли охотников и жертв давно уже стали неотличимы.

Но Серана действительно была в этом замке наследницей и хозяйкой, а потому, выпрямив спину и стерев с лица кровь, окинула решительным взглядом свой небольшой отряд. Оллрод, Гунмар, Дорак и две женщины, чьих имён она даже не знала — они вообще знали друг о друге ничтожно мало, а кто-то из них долгое время считал её врагом. Но сейчас суровое мужество на их лицах обещало: они пойдут за ней до конца.

Она посмотрела в глаза каждого из них, выразив своё уважение, пока не остановилась на Эйнире.

Ей нужно было ещё столько ему сказать. Что ей нравился его голос по утрам. Что она не знала больше никого, кто бы так ревностно начищал сапоги. Что она никогда не любила прежде, и полюбить уже не сможет. Но сказала она лишь одно слово:

— Вперёд.

Эйнир кивнул, и место арбалета в его руках занял Лук Аури-Эля. Надрезав ребро ладони, он капнул кровью на одну из эльфийских стрел и, изготовившись, шагнул в дверь вслед за Сераной.

Сад Валерики окончательно превратился в руины — не уцелело ни одной клумбы и арки, а у стены, покрытой инеем, лежало бездыханное тело Дюрневира, на этот раз, убитого навсегда. Прямо на обломках циферблата лунных часов стоял треснувший трон. Откинувшись в нём, Харкон спокойно наблюдал за входящими.

— Я всегда ненавидел этот сад… — заговорил он и прервался лишь на секунду, чтобы поймать ладонью выпущенную в него стрелу. — Здешние птицы видели мою жену чаще, чем я. Возможно, я истребил их именно из ревности.

Эйнир уже направил на него следующую стрелу, но больше не спешил отпускать тетиву. Стража Рассвета медленно распределялась по саду, оглядываясь в поисках ловушек.

— Твои вампиры мертвы. Ты остался один, отец, — холодно произнесла Серана.

— Значит, у меня не осталось слабостей, — снисходительно улыбнулся он. — Помнишь, чем я обещал отплатить тебе за предательство?

Она придвинулась ближе к Эйниру, чтобы защитить его, однако Харкон даже не думал вставать с трона.

— Меня всё терзал вопрос: как моя дочь терпит общество смертного? Разве я не взрастил в ней гордость, не научил тому, что она достойна лишь самого лучшего? — продолжил он, склонив голову набок. — Что ж, полагаю, она и впрямь выбрала лучшего из смертных. Держать на поводке Последнего Драконорождённого — это по меньшей мере любопытно. А любопытство не чуждо даже лордам.

Эйнир едва заметно кивнул Страже Рассвета и те выпустили в Харкона залп болтов. Лениво отгородившись от них ледяным барьером, тот щёлкнул пальцами и коротко приказал:

— Убей их, Довакин.

Прежде, чем Серана успела осознать происходящее, Эйнир выстрелил дважды — убив одну из женщин и Гунмара. Дёрнув его за плечо, Серана заставила его опустить Лук и выпалила:

— Что ты творишь?

Глаза Эйнира были широко раскрыты, он дышал неровно и подёргивался, будто пытаясь вырваться из невидимых пут, но неведомая сила вынудила его крикнуть:

— Fus Ro Dah!

Сотни раз Серана слышала этот Крик со стороны, но впервые испытала на себе ту абсолютную беспомощность, когда земля уходит из-под ног и вновь встречает в своём грубом объятии уже где-то далеко. Серане потребовалось несколько мгновений, чтобы заживить изломанный позвоночник и задвинуть подальше паническое мельтешение в голове.

Она не знала, как Харкон управлял Эйниром, но в одном была уверена: он тщательно подготовил это наказание, в надежде увидеть, как они погибнут от рук друг друга. Стиснув зубы, она поднялась на ноги и рванулась к Эйниру, но отец возник на её пути и преградил его мечом.

Из-под её треснувшей брони снова вырвались крылья, когти вытянулись, и, отшвырнув оружие, Серана в ярости набросилась на Харкона, окутывая его вампирским заклинанием. Немедленно приняв форму чудовища, тот взлетел над садом и стал одну за другой метать в неё молнии. Серана была меньше и быстрее его и умудрялась выхватывать атаки то с одной, то с другой стороны, однако он обращал на них не больше внимания, чем на комариные укусы. Одного лишь удара его тяжёлых когтей хватило, чтобы сбить её на землю.

Приподнявшись, она увидела, как Эйнир, окружённый трупами, добивал тролля, разбив его морду собственным шлемом. Он был тяжело ранен — из спины торчало два обломка болтов, а правая нога была вывернута под совершенно неверным углом. Но он не останавливался, пока не исполнил приказ Харкона, и только тогда рухнул на колени, хватая ртом воздух, будто вынырнул из-под воды.

Когда Серана попыталась откатиться в сторону, отец опередил её, приземлившись прямо над ней. Она безостановочно выпускала в него заклинания, но даже морщась от боли, он не сдвинулся с места. Медленно наклонившись, он схватил её протянутую руку и рывком отделил её от тела.

Она потеряла сознание совсем ненадолго, а затем вернулась в калейдоскоп боли, где всё вокруг разбивалось на кровавые осколки и впивалось в её плечо, волна за волной. От шока Серана металась между формой вампира-лорда и человеческой, пока окончательно не потерялась во времени и пространстве.

Вернув себе привычный облик, Харкон поднял её над землёй и с презрением выплюнул:

— Пора избавить столь великую силу от столь жалкого сосуда.

Пока он нёс её к лунным часам, она слышала голос Эйнира будто сквозь ватное одеяло:

— Харкон! Пророчество не стоит её жизни!

— В этом я с тобой согласен, — зловеще хмыкнул он. — Чего стоит жизнь одной Дочери Хладной Гавани, когда в моих руках они обе? Скажи, моя жена скрывается под этим садом?

— Да, — против воли ответил Эйнир.

— И вы проникли в её убежище с помощью крови Сераны, не так ли? Говори!

— Да…

У неё не оказалось сил сопротивляться, когда отец подтащил её к гномону часов и коснулся ладонью рваной раны на её плече, заставив завыть от боли. Он нанёс её кровь на шип, венчающий гномон, и тот стал степенно вращаться вокруг своей оси, приводя в движение механизм часов, пока наконец в них не открылся люк, ведущий в лабораторию Валерики.

Харкон посмотрел на Серану с хищной улыбкой, а затем подвесил её в воздухе магической хваткой и сказал, смакуя каждый слог:

— Она мне больше не нужна. Убей её.

Не поднимаясь с колен, Эйнир потянулся за Луком Аури-Эля мучительно медленно. Пока он смачивал стрелу своей кровью, его била всё более крупная дрожь, но опустить руки ему не удавалось. Они сами натянули тетиву до побледневшей щеки, по которой бежали струйки пота. Стиснув зубы, он боролся с самим собой, то уводя Лук в сторону, то вновь направляя его на Серану.

— Сопротивляться тщетно, — довольно протянул Харкон. — Ночь за ночью я омывал Лук реками крови, чтобы осквернить его своей волей. Чтобы, едва коснувшись его, ты стал моим рабом. А рабы должны подчиняться.

Серана не могла пошевелить ни мускулом, и лишь бессильно смотрела в глаза Эйнира. Даже покрасневшие и влажные от отчаяния, они завораживали, будто сквозь них пробивался свет самого Этериуса. И если они станут последним, что она увидит на Нирне, значит его богам всё же не чуждо милосердие.

— Давай же! Стреляй! — поторопил Харкон.

Серана невольно зажмурилась, но в следующее мгновение опустилась на циферблат вполне живой, а стрела пронеслась мимо неё. Позади раздалось омерзительное клокотание и, обернувшись, она увидела, как отец придерживает рукой собственную голову, держащуюся на теле лишь небольшим клочком кожи. Он рухнул вперёд и невидящим взглядом уставился на Серану, моргая медленно, почти сонно. Прямо над ними на фоне ртутного неба возвышалась фигура, показавшаяся Серане видением.

— Мама?.. — выдохнула она.

— Я здесь, — отозвалась Валерика, склонившись над ней и окутав заклинанием лечения.

Она отвернулась, когда окровавленная стрела с тонким свистом вонзилась в затылок Харкона, но Серана следила за этой и всеми последующими, пока огонёк в его глазах не угас окончательно, а от его тела не осталась лишь горка праха. Только тогда Эйнир отшвырнул Лук Аури-Эля и, захлёбываясь воздухом от спешки и боли, приблизился к часам, волоча за собой искалеченную ногу.

— Прости меня, прости… — зашептал он, прижав к себе Серану.

Она обняла его так крепко, как позволяла одна рука, пока его сердце, бешено вколачивающееся в рёбра, не начало замедляться. Происходящее напоминало ей сон: она смотрела будто из-за мутного стекла, как дрожащая рука матери касается пепла отца, а её губы шепчут старую нордскую молитву. И Серана бессознательно зашептала вместе с ней.

«Мы живы, а он — нет», — мысленно проговорила она, но разум упрямился, не позволяя ей выдохнуть спокойно. В этом пепле была её собственная плоть — тот, кто подарил ей жизнь и едва её не отнял, но его вид не вызывал ни триумфа, ни горя. Только тупую тянущую боль в груди.

Отстранившись от Эйнира, но не выпуская его плеча, она сипло обратилась к Валерике:

— Что ты здесь делаешь?

— Исполняю долг матери, — глухо ответила та. — Но Харкон — не последняя угроза…

Её слова заглушил гомон толпы, становящийся всё громче, пока в сад не высыпали Стражи Рассвета, отбившие восточное крыло. Они вели перед собой пленных — безоружные и раненые, у стены выстроились Гаран Марети, Феран Садри и несколько незнакомых Серане вампиров. Узнав в последней обращённую ей бретонку Фаралин, она похолодела.

— Эти — пытались сбежать из замка, а когда их поймали, стали клясться, что ты захочешь их выслушать, — доложила Эйниру Белевал, с каждым словом морщась от ожога, покрывавшего её щеку.

С трудом выпрямившись, Серана и Эйнир подошли к вампирам, на чьих лицах страх, надежда и решимость смешивались ровно так же, как прежде на лицах Стражи Рассвета. Гаран удивлённо заморгал, увидев перед собой Валерику, но обратиться предпочёл к Серане, безуспешно изображая хладнокровие:

— Я говорю от лица тех, кто не сражался за Харкона и не желал ему победы. Мы желали лишь выжить, а теперь — вручаем себя в ваши руки. Защитите нас, леди Серана.

Стража Рассвета смотрела на него с презрением, но ожидала решения молча. Валерика кинула Серане многозначительный, почти испытующий взгляд — именно об этом она предупреждала её в Каирне Душ. О казни, где придётся выбирать меж двух концов топора.

Однако, если пережитое чему-то её и научило — это тому, что любой выбор сводится к двум простым вещам: поступать так, как привык, или лучше. И на него имел право каждый — человек или вампир, богатый или бедный, герой или чудовище.

— Мы не сможем больше жить, как раньше, — твёрдо сказала Серана. — Но если вы готовы попытаться жить иначе…

Эйнир прервал её стальным голосом:

— Нет.

Медленно обернувшись, Серана встретилась с его ледяным взглядом и встала между ним и вампирами, примирительно подняв ладони:

— Они безоружны и просят пощады.

— А сколько трэллов просили их о пощаде? — рявкнул он.

Да, за многие века в камень этого замка въелось слишком много крови, чтобы оправдать их. Серана знала, как легко жить в мире, окрашенным алым, если убедить себя, что распоряжаться им — твоё священное право. Что чужие жизни кажутся не значительнее песчинок, если отгородиться от них пропастью равнодушия. Но смотреть, как то же самое делает Эйнир, она не могла.

— Вампиры и люди никогда не пытались сосуществовать, но мы с тобой — доказательство тому, что это возможно. — Высоко подняв голову, Серана пообещала: — Я возглавлю клан и прослежу за этим. Никаких трэллов, никаких пророчеств, никаких смертей.

Позади что-то зашуршало, и, повернув голову к вампирам, Серана обнаружила их преклонившими колени в знак смирения. Стражи Рассвета переглянулись, а Эйнир провёл по лицу ладонью, и под его холодным гневом проступила чудовищная усталость.

— На сколько хватит их терпения? Год? Век? Пока жив хоть один — люди неизбежно продолжат гибнуть. А затем появится новый Харкон — это лишь вопрос времени, которого у вас в избытке. — Он перевёл взгляд на Серану и добавил уже тише, почти как просьбу: — Я просто хочу положить этому конец.

Наплевав на наблюдающих, она протянула ладонь и ласково коснулась его руки.

— Конец должен быть иным. Ты ведь дал второй шанс мне. Ты показал мне, на что способно милосердие.

Но ей не удалось смягчить Эйнира ни на каплю:

— Ты не молила о нём на коленях, а заслужила.

— И кто же судьи? — вспылила Серана, отдёрнув руку. — Орден бывших бандитов и свинопасов? Ты сам презирал их слепую ненависть. Ты видел, что она сделала с Кориоланом, с Израном, со всеми, кто гниёт сейчас в земле. Не позволяй ей забрать и тебя.

Они долго смотрели друг другу в глаза и ни один не желал отвести взгляд первым. Однажды это должно было произойти — они были слишком похожими и слишком разными одновременно. Как два лезвия ножниц, бессильных друг без друга, но всегда направленных в разные стороны.

— Отойди, Серана, — жёстко бросил Эйнир.

Груз судеб, попавших в её руки, был слишком велик, чтобы сдвинуться с места. Люди видели в них лишь безликие сгустки неконтролируемой жажды, и их было сложно винить в этом заблуждении. Они никогда не беседовали с вампиром, не открывали накопленных за долгие жизни историй и знаний, не замечали, что сходств между ними куда больше, чем различий. Чтобы осознать это, требовалось подобраться друг к другу чрезвычайно близко. А Эйнира Серана впустила ещё дальше.

Посчитав, что этого достаточно, она почти отказалась от давнего решения уйти. Почти поверила, что сможет стать одной из нитей в пёстром полотне жизни: такой, какой её задумывали боги — с началом и концом, радостью и горем. Однако, сплетаясь с прочими нитями, Серана то обрывала их, то надрывалась сама. А значит, ей оставалось лишь вытянуть себя наружу, как бы больно это ни было.

Вместо ответа она взмахнула рукой, и мёртвый тролль с рыком поднялся с земли. Стража Рассвета неуверенно обнажила оружие, а вампиры вскочили с колен и сбились в плотную группу за спиной Сераны.

— Обе стороны понесли сегодня много потерь, — констатировала она. — Слишком много, чтобы продолжать.

— Я считал, что мы на одной стороне, — горько отозвался Эйнир.

Не выдав ни единой жилкой, как щемит у неё в груди, Серана медленно отступила и сказала на прощание:

— Одна сторона слишком мала для нас двоих.

Она бросилась ко входу в катакомбы, зная, что вампиры и Валерика немедля последуют за ней, а тех, кто атакует их в спину, ждёт окрик:

— Отставить! Оставайтесь на местах!

Часть её тянулась назад, стеная: «Вернись! Останься с ним!». Но Серана старательно душила её и, задыхаясь вместе с ней, всего на миг позволила ей взять над собой верх. Прежде чем запереть за собой дверь, она оглянулась на Эйнира в последний раз.

Хоть он и был окружён людьми, в его опустошённом взгляде читалось неоспоримое: она оставила его совсем одного. И отныне лишь это их с Сераной и связывало.