The Long Dark

Пролог

«Когда боги начинают войну, первыми погибают те, кто молился прилежнее всех. В этой замерзшей глуши у веры нет милосердия — у нее есть только цена, исчисляемая кровью».— Из хроник Старого Света.

I

Арьен Норландский знал твердо: экспансию Церкви уже не остановить. Великая война богов навсегда исказила лик Старого Света, и рано или поздно новая вера подчинит себе весь мир. Словно саранча, неодолимая и безжалостная, полчища фанатиков и ревнителей веры огнем и мечом выжигали язычество, не щадя ни старых, ни малых. Армии новых королей упорно продвигались на восток. Оставляя собственные государства без защиты, они стремились к одной цели — покорению «Святой Земли». Епископ остро чувствовал, что миг его предназначения настал. Он знал: очень скоро эта безжалостная жатва поглотит и самих новоявленных владык.

Никто из королей не встречал столь яростного и кровопролитного отпора в борьбе за Норланд, какой встретил Арьен. Впрочем, сам он королем не был. Лишь благодаря несгибаемой воле и чистому, доведенному до безумия фанатизму он сумел пробить себе дорогу к вершине. И теперь, когда Арьен мертвой хваткой вцепился в трон Норланда, он был готов завершить этот священный поход любой ценой. Рыцарей и храмовников, последовавших за ним в заснеженные пустоши, цена не смущала: за Арьена, своего легендарного миссионера и пророка, каждый из них был готов без раздумий отдать жизнь. Его неистовое ораторское рвение и былые подвиги в религиозных сражениях способны были вновь и вновь поднимать в бой истощенные войска крестоносцев.

Неважно, сколько жизней уже положено на этот алтарь и сколько еще прольется крови. Долгие годы он вынашивал планы, способные сломить и окончательно подчинить себе суровый дух севера.

И он сделает это.

II

Время торопило.

Арьен находился в седле уже два дня. Срочное письмо от аббата застало его в Хаммерхоле. Из крепости епископ выехал глубокой ночью в окружении внушительного, закованного в железо отряда. Всадники рысью прошли по большаку, перед самым рассветом пересекли опасную границу с Туманным лесом, и теперь, к полудню второго дня, показались на окраине аббатства. Арьен сильно рисковал. В здешних чащобах свирепствовали «фольдинги» — безжалостные повстанцы-язычники, и горе было тому церковнику, который нарывался на их летящую из чащи стрелу или тяжелый топор. Но епископ не ведал страха. Его личная свита была рождена для резни. Мрачные, бесчувственные взгляды телохранителей, связанных клятвой на крови, неустанно оберегали своего господина.

Перед прибытием Арьен отправил настоятелю строгий приказ. Он повелел всей братии аббатства непрерывно молиться день и ночь, дабы ни одна богомерзкая магическая сила не сумела подступиться к стенам. От тех же, кто непосредственно добыл артефакт, он потребовал держать ухо востро.

«Вскоре я прибыду лично, аббат. Никому не покидать пределов монастыря и не входить внутрь часовни до моего появления», — гласили строки в письме, доставленном голубем несколькими днями ранее. — «Уверен, наемный сброд захочет выкинуть что-то в своем репиртуаре. Но напомните их вожаку: если они ослушаются, то не получат ни единого гроша».

На пороге монастыря показался отряд. Арьен окинул тяжелым взглядом массивные дубовые ворота. Те, кто следовал позади него, были столь же угрюмы и холодны, как и их предводитель. Лица всадников полностью скрывали глухие рыцарские шлемы, а на поясах зловеще покачивались тяжелые боевые булавы. Массивные створки со скрипом отворились, пуская отряд внутрь цитадели, где их уже ждали испуганные служители Бога. К коню Арьена поспешно приблизился глава монастыря. На его голове, как и у каждого из братьев, белела свежевыстриженная монашеская плешь. Низко поклонившись, аббат приглушенно произнес:

— Брат Ульн, ваше преосвященство.

— Мне известно, кто ты, болван! — оборвал его грубый, хриплый голос. Арьен и в молодости не отличался христианским терпением. — Где книга?

— В часовне, под присмотром наемников… — пробормотал аббат, испуганно опустив голову, и, робко озираясь, засеменил к внутреннему двору. Остальные монахи, пятясь, последовали за ними.

Часовые на стенах не склонили голов, как того требовал церковный обычай, хотя прекрасно знали епископа в лицо. Их суровые, обветренные лица не выражали ни почтения, ни страха — эти люди подчинялись совсем другому господину.

Большую часть монастыря составляли унылые, холодные кельи, где монахи после служб коротали свое скудное свободное время. Но Арьен не замечал их, как не замечал ни широкой трапезной, ни мрачного зала капитула справа, ни покорно склонившихся братьев. Все его мысли занимало величественное, сложенное из темного камня здание в самом центре двора — часовня аббатства Кранк.

У входа плотной группой стояли воины. Заросшие, бородатые, в заиндевевших волчьих шубах, скрывавших кольчуги, они приняли грозный вид. Их натруженные руки демонстративно опустились на рукояти клинков. Как и заведено у наемного сброда, на поясе у каждого покоился не один десяток метательных и боевых кинжалов.

— Настоящие профессионалы, господин, — заискивающе зашептал брат Ульн, едва поспевая за тяжелым жеребцом епископа. — Вырезали целый лагерь язычников, доставили вещь невредимой, как вы и приказывали… Но ведь у нас столько славных воинов Церкви, милорд, зачем мараться услугами столь отвратительных, безбожных людей?

— Неужто никто не отплатит за обиды, кои потерпел я от этого беспокойного попа? — рявкнул самый рослый и крепкий наемник, услышав трусливый шепот аббата.

Это был Борн по прозвищу Убийца Великанов, вождь отряда. Епископ медленно выпрямился в седле, не подавая виду, что уязвлен дерзостью, и спокойно, с неожиданной для его возраста ловкостью спешился.

«В каждой пяди этого Борна виден дикарь и варвар», — подумал Арьен, рассматривая стоявшего перед ним гиганта. Высокий, бугрящийся мышцами, одетый в тяжелую кольчугу, которая была густо усыпана засохшей, потемневшей кровью. Казалось, Борн совершенно не чувствовал ее веса. Его лицо заросло густой, спутанной бородой, а длинные, грязные конские волосы спадали на широкие плечи — этот человек явно не видел бани уже много недель. Возле него полукругом стояли его люди. Эти воины были пониже своего предводителя, но каждый из них выглядел опасным хищником. Они были экипированы в разномастные, трофейные доспехи и вооружены оружием явно чужеземного изготовления. Подняв дерзкие взгляды на грозного епископа, они держались вызывающе гордо.

— И еще! Ты ничего не сказал о том, что чертова книга проклята, — не унимался вождь, сплюнув на снег. — Мой лучший боец теперь корчится в лихорадке от жуткой боли, и черт знает, когда он вновь сможет взять в руки меч!

— Вы получите сполна, — сухо отмахнулся Арьен.

— Молись лучше, чтобы это была именно та книга, — он указал обтянутой в перчатку рукой на аббата.

— Все, кроме Ульна, остаются снаружи.

Аббат поспешно открыл перед ним тяжелую дверь часовни и быстро захлопнул ее прямо перед носом злобно выругавшегося наемника.

Внутри каменного храма оказалось еще холоднее, чем на улице. Воздух казался застывшим. Но для Арьена это был хороший знак. Подойдя к алтарному постаменту, на котором лежала походная сумка, епископ физически ощутил, как воздух вокруг нее буквально вибрирует от плотной, давящей энергии. Словно невидимая, осязаемая стена пыталась оттолкнуть чужаков прочь.

Аккуратно, стараясь не выказать волнения, Арьен развернул грубую ткань. Темный фолиант из толстой, грубо выделанной кожи неизвестного животного покоился на дне. В самом центре обложки был выжжен массивный символ, столь знакомый епископу по древним запретным текстам…

— Да, это она… Гальдрброк! — выдохнул Арьен, и в его глазах блеснул безумный огонь. — Наш ключ к абсолютной победе в этой промерзшей, проклятой стране. Теперь весь север склонится перед нашей волей…

— Но ведь это страшный грех, милорд! Энергия чистого зла и первородного проклятия витает вокруг нее, — испуганно перекрестился аббат, отступая на шаг.

— Глупец! — яростно прокричал Арьен, оборачиваясь к нему. — Думаешь, Церковь побеждает одним лишь кротким Словом Божьим?

Аббат, притупив взгляд, вжал голову в плечи и уставился в ледяной каменный пол. Какое-то время епископ молча вглядывался в зловещие узоры на обложке, а затем тише добавил:

— Патрия готовится к большой войне с сарацинами. У нас нет времени медлить в этих снегах. Огромное войско уже собирается на юге. Грядет долгая, затяжная бойня, и с помощью этого артефакта мы переломаем северянам хребты. Кто, как не Господь, направил нас, чтобы обернуть оружие врагов против них самих?

О деталях своего истинного замысла Арьен благоразумно умолчал. Этому святоше и болвану вовсе не следовало знать, какую цену придется заплатить за пробуждение книги.

Вдруг снаружи раздался страшный, глухой гул, будто чудовищная каменная десница с размаху ударила в ворота аббатства. Епископ с аббатом испуганно переглянулись и бросились к выходу.

Во дворе царил хаос. Монахи в панике суетились, сталкиваясь друг с другом, а рыцари свиты и наемники Борна уже бежали к надвратным укреплениям, на ходу обнажая сталь. В этот момент новый, еще более могучий удар заставил содрогнуться монастырские стены. Столетний, окованный железом дуб ворот жалобно затрещал.

— Что происходит?! — срывая голос от ужаса, взвизгнул аббат.

— На нас напали! — рявкнул вожак наемников, вытягивая из-за спины огромный двуручный клинок.

— Какая-то тварь без шума сняла часовых с надвратной башни и теперь ломает створы как щепки!

— Не каждый осмелится на такое дерзкое безумие, — процедил сквозь зубы Арьен.

Епископ не боялся за свою жизнь, но в его глазах, подернутых пеленой фанатизма, впервые мелькнула тревога за судьбу реликвии. Схватив Борна за грязную куртку, он прорычал ему прямо в лицо:

— Помоги мне сохранить книгу, варвар, и ты получишь золото в двойном размере!

— Ты не оставляешь мне выбора, поп! — хищно ухмыльнулся вождь, легким движением руки сбросив хватку Арьена.

Борн не тратил времени зря. Пока епископ молился в часовне, вожак внимательно следил, как его люди занимают позиции. Пятерка опытных наемников-арбалетчиков уже взобралась по деревянным настилам к бойницам, на ходу разглядывая распростертые внизу, растерзанные тела монастырских стражников.

— Магнус! Что там, черт тебя дери?! — крикнул вождь вверх.

Но люди на стенах вдруг заметно засуетились, их лица побледнели.

— Держись! Назад! — истошно донеслось сверху.

Земля под ногами ощутимо задрожала. Спустя мгновение тяжелые ворота с оглушительным треском разлетелись в щепки, и в образовавшийся пролом, взметая тучи снега и обломков, тяжело рухнуло массивное, уродливое существо.

— Тролль… — удивленно выдохнул Борн, крепче перехватывая рукоять двуручника.

Тряхнув тяжелой головой, покрытой костяными наростами, исполин яростно, оглушительно взревел. Его маленькие злобные глазки уставились на воинов, которые спешно выстраивались перед ним плотной стеной. Чудовище было огромным, с грязной зеленоватой кожей, сплошь поросшей серым мхом и лишайниками. Сваленный с ног ударом, он быстро поднялся, скаля желтые, почерневшие клыки. В тот же миг град тяжелых арбалетных болтов с железными наконечниками яростно забарабанил по его каменной шкуре. Снаряды глубоко вонзались в плоть, заставив тварь приостановить свой бешеный натиск. Прикрывшись мощной лапой от летящих в глаза стрел, тролль утробно зарычал.

— К бою! — Лязгнули мечи, вырываемые из ножен. Группа наемников сомкнула щиты, ощетинившись остриями пик.

Двое копейщиков из числа монастырской стражи — возможно, самые храбрые, а скорее, просто самые глупые — рванулись вперед, пытаясь нащупать уязвимое место в паху или подмышках монстра. Но тролль, словно только и ждавший этой оплошности, резко ушел от атаки. Одним могучим, размашистым ударом когтистой лапы он буквально смял бедолаг, превратив их кости, плоть и кованые кольчуги в кровавое месиво.

В ход пошли новые арбалетные болты. Трое стрелков со стены методично целились исполину прямо в голову. Несколько рыцарей Арьена из тяжелой конницы не выдержали, пришпорили коней и с копами ринулись наперерез твари, выставив вперед длинные турнирные копья. За ними в сумасшедшую атаку рванулся совсем молодой оруженосец.

Удар пришелся с двух сторон. Полетели обломки древков. Сломав пики о каменную грудь, всадники все-таки сумели глубоко ранить существо. Тролль грозно заревел от дикой боли и отступил на шаг назад. Пытаясь защититься от новых стрел, он начал беспорядочно, с корнем вырывая деревянные опоры, размахивать своими исполинскими кулаками.

Один из случайных ударов наотмашь пришелся по третьему рыцарю. Тяжелый боевой конь вместе со всадником кубарем рухнули на окровавленный снег, ломая хребты. Заметив это, озлобленный великан замахнулся для финального удара… Пространство двора огласил пронзительный, предсмертный визг, после чего от закованных в сталь смельчаков осталась лишь бесформенная груда изорванного железа.

— Не расходиться, сукины дети! Держать строй! — рявкнул Борн, быстро вращая головой и пытаясь оценить обстановку, чтобы найти брешь в обороне твари.

Один из наемников, грязно выругавшись, отскочил в сторону — было видно, что монолитный строй распадается, а в глазах бывалых рубак закипает первобытный ужас.

Но тут под сводами разрушенных ворот показалась сплоченная троица воинов. На их голых, расписанных синей краской торсах и бородатых лицах отчетливо виднелась боевая татуировка северных племен, а в могучих руках они сжимали огромные двухлезвийные секиры. Издав дикий, леденящий душу боевой клич, они одновременно ударили с флангов, всеми силами поддерживая беснующегося великана. Это была засада.

— Ральф, бери левее! — проорал Борн, мчась полукругом по глубокому снегу, чтобы зайти троллю в тыл. — Отрежьте дикарей от вожака!

Худощавый, шрамированный наемник быстро увел уцелевших стрелков на левый фланг, пытаясь частым огнем отвлечь внимание чудовища на себя.

Епископ Арьен, наблюдая за кровавой бойней с крыльца часовни, заметно нервничал. Его пальцы судорожно сжимали рукоять кинжала. Слишком долго, слишком дорогой ценой он охотился за этой проклятой книгой, чтобы сейчас какой-то дикий тролль и горстка северных варваров лишили его триумфа…

Появление тролля вместе с троицей берсерков заставило наемников отступить. Борн сразу узнал этих прославленных северных рубак, которых в бою охватывало безумное опьянение кровью, многократно умножавшее их и без того звериную силу. О неистовом мастерстве этих людей ходили легенды: каждый, кто сталкивался с ними на поле брани, зачастую встречал собственную смерть.

— Делай свое дело, наемник! — бешено закричал Арьен с крыльца.

— Стрелы! Стрелы! Бей в рожу этой твари! — зычно скомандовал великан.

Лучники и арбалетчики незамедлительно исполнили приказ. Град засевших в морде болтов заставил ослепленного и взбешенного тролля податься назад. Выгадав секунду, Борн в считанные мгновения взлетел на монастырскую стену. Тварь, пятясь от обстрела, оказалась прямо под ним.

— Бей еще! Точнее, сукины дети! — яростно ревел вождь.

Борну не впервой было валить чудовищ. Десятки глубоких шрамов на его теле напоминали о встречах с тварями и пострашнее. Грубая, нехитрая тактика в его исполнении работала не хуже сложных военных планов. Выждав идеальный момент, Борн тяжелым камнем прыгнул со стены прямо на загривок монстра, на всю длину клинка вонзив сталь в ключицу.

Тролль оглушительно завыл, пытаясь дотянуться лапами до засевшего на спине врага. Но Борн уже ловко соскользнул на окровавленный снег. На лету он подхватил пику одного из погибших стражников и одним точным, яростным выпадом пробил мягкую кожу под мышкой чудовища, загоняя остриё под самое сердце.

— Ох-х… — утробно выкашлял исполин.

Борн продолжал наваливаться на древко всем своим весом, пока лесной монстр окончательно не обмяк. Завывая от смертной муки, тролль рухнул на спину и недоуменно хрюкнул в последний раз. Черная густая кровь ручьем хлынула из ран, вырисовывая зловещие узоры на белоснежном покрове двора.

Узрев гибель своего ручного чудовища, берсерки окончательно впали в священное безумие. Их тяжелые секиры закружились с новой силой, сея смерть и оставляя ужасные, рваные раны на телах защитников. Однако стрелки на стенах наконец сменили цель. Целая туча болтов с легкостью пробила незащищенные доспехами торсы нападавших. Один из берсерков рухнул замертво сразу. Двое других, заливая снег собственной кровью, еще продолжали отчаянно размахивать топорами и сумели зарубить нескольких храмовников, прежде чем новые выстрелы повалили второго.

Последний из дикарей, получив болт прямо в глаз, тяжело задышал и опустился на колени. Из его спины и живота торчало не менее десятка стрел. Сплюнув багровую пену, он вдруг жутко, торжествующе ухмыльнулся.

— Чего скалишься, собака? — хмуро спросил Борн, с трудом вытирая меч от липкой крови тролля.

— Это ведь берсерк! — подал голос епископ, неторопливо спускаясь к месту побоища в окружении уцелевшей стражи. — Твой безумный план провалился, дикарь… Приятно знать, что проклятая книга и банда прославленного Олсона теперь лежат у ног Церкви. Вы, верно, не ожидали, что я соберу карательный отряд так быстро? Славной песни о вас не сложат. Лишь глупая, бессмысленная смерть в навозной грязи.

Сплюнув очередной сгусток крови, умирающий вожак берсерков Олсон поднял тяжелый взгляд на Арьена.

— Довольно тявкать, поп… Когда смерть приходит за нами, мы принимаем ее со всей страстью, словно обнаженную женщину. Она просто забирает нас в свои объятия… Но твоя смерть будет совсем иной, — прорычал он, и губы его снова раздвинулись в оскале. — Мои топоры за жизнь испили немало горячей крови церковников. И в этот раз мы пролили ее не зря…

Это были последние слова Олсона Друга Троллей. В следующую секунду его голова с застывшей безумной улыбкой на устах отделилась от плеч и покатилась к сапогам епископа. Борн спокойно стряхнул кровь с меча и убрал его в ножны за спину.

— Пролили не зря… — задумчиво, с внезапным подозрением повторил Арьен. — Книга!

Вдруг из открытых дверей часовни раздался душераздирающий, полный ужаса крик.

Брат Ульн лежал на каменных ступенях, придавленный лапами огромного, антрацитово-серого волка невиданных размеров. Одним молниеносным движением зверь распорол несчастному аббату горло могучими когтями. В следующую долю секунды волк перехватил зубами кожаную сумку с реликвией.

— Убейте тварь! Верните мне книгу! — срываясь на истеричный визг, закричал Арьен, брызжа слюной.

На мгновение епископ встретился со зверем взглядом. Из-под волчьей морды на него смотрели пронзительные, абсолютно человеческие глаза — голубые, словно весеннее небо. Арьен узнал бы этот взгляд из тысячи.

Волк ждать не стал. Невероятным кульбитом увернувшись от пары выпущенных арбалетных болтов, он огромными прыжками рванул к неохраняемому участку монастырской стены. Стрела за стрелой со свистом уходили в молоко под безумные вопли епископа:

— Убейте! Убейте же его! Кто-нибудь!

Один из тяжелых рыцарей попытался перерезать зверю путь, выставив пику, но мощный прыжок огромного серого тела буквально выбил латника из седла. До гребня стены оставалось совсем немного. Волк уже взлетал по каменной лестнице, и лишь один рывок отделял его от свободы. Но в этот момент пущенный кем-то арбалетный болт со свистом впился ему глубоко в бок. Сильнейший удар сбил хищника с ног, и тот кубарем покатился по обледенелым камням.

Борн, пряча ухмылку в усы, опустил дымящийся арбалет и небрежно бросил его обратно одному из своих стрелков.

Однако волк поднялся. Тяжело хромая, он перемахнул через парапет и исчез в темноте. Там, где он упал, на чистом снегу осталось широкое багровое пятно. Кровавые следы вели вглубь густого соснового бора.

Погоня продолжалась до самых сумерек, но тщетно. Всем было ясно, что без магической помощи тяжелораненому оборотню не выжить в морозную ночь, и всё же тварь сумела уйти от преследования, оставив в чаще еще нескольких мертвых ищейками храмовников.

Да, это был оборотень. Арьен и раньше сталкивался с этим проклятым племенем. Этот взгляд человеческих глаз в волчьей шкуре был глубоко ненавистен всей его натуре.

IV

Епископ скорым указом назначил нового главу аббатства из числа выживших монахов и угрюмо уселся за массивный дубовый стол в келье покойного Ульна. Никогда еще Арьен не чувствовал себя таким уязвленным и яростным. Какой-то дикий пес опять обвел его вокруг пальца! Ну ничего, время еще есть. Патрия не прощает ошибок, но кто, как не он, верный епископ, принес этой короне власть над суровыми северными землями? Он еще скажет свое слово. Обязательно скажет.

— Стража! — рявкнул он в сторону закрытой двери. — Приведи мне вожака наемников.

«Набивает себе цену, бродяга», — раздраженно подумал Арьен. Как он и ожидал, Борн не торопился на вызов. Будь воля епископа, он давно бы перебил всю эту банду самодовольных безбожников, но время карательных мер еще не пришло. С их помощью он захватил власть в этой замерзшей стране, и без их мечей не сможет долго удерживать трон. С людьми всегда можно договориться, обмануть или купить, но северные чудовища признают лишь чистую силу. А Борн владел ею в совершенстве.

В дверь негромко постучали. Пошатываясь от усталости, в комнату зашел предводитель наемников и бесцеремонно рухнул на свободный стул. Наглая улыбка до ушей не сходила с его грязного, заросшего лица. Словно хвастаясь, он лениво поигрывал новым трофеем, висевшим на шее — огромным, пожелтевшим зубом лесного тролля.

— Ты пришел наконец, — ледяным тоном произнес Арьен. — Слишком долго пришлось тебя ждать.

— Путь мой лежал сквозь мглистые горы браги, ваше преосвященство! — шутливо пробормотал Борн.

Запах перегара, пота и запекшейся крови от него стоял такой, что епископ брезгливо поморщился.

— Ты наконец приготовил мое золото, или мы продолжим дышать этим воздухом?

— Верни мою книгу! — злобно оборвал его Арьен, буквально испепеляя наемника взглядом. — В первый раз вышло, найдешь и сейчас. Золото на припасы, кони, лучшие ищейки — всё в твоем распоряжении. Справишься — получишь полную чашу золота и мое прощение.

Борн мгновенно протрезвел. Наглая улыбка сошла с его лица, уступив место серьезному, свирепому выражению. Впрочем, этот опасный вид ничуть не испугал закаленного в интригах епископа.

— Будет тебе твоя книга, поп. И волчья шуба в придачу, — сдержанно ответил наемник, подавшись вперед. — Вот только я хочу знать, почему эта вещь для тебя так важна. И что за волк-переросток увел ее у нас из-под самого носа? Я должен знать, с кем имею дело.

— Не твоего ума дело, наемник!

— Нет уж, моего! — Борн резко вскочил, ударив кулаком по столу.

Стражники за его спиной мгновенно обнажили мечи, но епископ коротким жестом приказал им успокоиться. Наемник с трудом подавил гнев и медленно опустился обратно на стул.

— Еще как моего дельце, святоша! Я потерял в этом дворе десяток отличных бойцов. Даже те сопляки-берсерки защищали эту книжонку до последнего вздоха, а банда Олсона, которая, к слову, годами успешно резала твоих крестоносцев, легла костьми ради того, чтобы волк ушел. Я имею право знать, во что ввязываюсь.

Епископ откинулся на спинку стула, внимательно и долго изучая собеседника. Какое-то время его злобные глаза бегали в раздумьях, но в конце концов он сдался. Скрывать очевидное далее не имело смысла.

— Ты ведь не глуп, Борн, — епископ устало потер переносицу. — Сам видел, как дикари Олсона ложились под твои мечи. Они умирали не за шкуру волка. Они умирали за то, чтобы этот фолиант не достался Храму.

— И зачем он святошам? — наемник хищно прищурился. — Из-за этой книжонки двор твоего монастыря теперь завален кишками моих лучших парней. Я хочу знать цену.

— Корона Патрии не может вечно держать легионы в этих проклятых льдах, пока южные границы трещат под натиском сарацин, — Арьен подошел ближе, его голос упал до зловещего шепота. — Эта вещь — замок. Мы закроем им северную магию раз и навсегда. Вырвем дикарям зубы, чтобы они больше никогда не посмели поднять топоры. И ты поможешь мне вернуть этот замок, варвар. За очень большую чашу золота.

— А волк?

— Оборотень… Из рунных магов, — неохотно процедил Арьен. — Последний представитель проклятого клана Волчьей Поляны. Из рода Вульфхарди.

— Да ну? — Борн присвистнул. — Тот самый, мать его, Вульфхарди?.. Ситуация усложняется. Мне нужно больше людей. Теперь мы не знаем, куда этот зверь понесет книгу и какие еще лесные твари встанут на ее защиту.

— Хорошо, да будет так, — кивнул епископ. — Но есть одно условие. С тобой отправится Анри и отряд рыцарей Храма. Будут присматривать за делом.

— Мне нужны воины, а не шпионы и трусливые ищейки! — злостно сплюнул Борн.

— Это мои лучшие воины, их мечи тебе пригодятся. И это мое окончательное условие. Так ты согласен или нет? — ехидно спросил епископ.

В его пальцах появилась тяжелая золотая монета, которую он ловко крутанул и швырнул через стол. Наемник молниеносно поймал ее в воздухе, подбросил и с глухим стуком сжал в кулаке.

— Согласен.

V

Петляя среди вековых деревьев в кромешном Тумане, он тяжело дышал, пытаясь отыскать едва заметную тропу. Каждое движение давалось с адской болью, сбивая и без того ослабевший нюх. Какое-то время волк двигался исключительно на инстинктах, упрямо сжимая зубами тяжелую кожаную сумку.

Погоня давно осталась позади, и это приносило слабое утешение. Однако рана в боку, оставленная арбалетным болтом, пульсировала невыносимым, жгучим жаром. Желая перевести дух, зверь тяжело привалился к стволу старой раскидистой сосны. В глазах потемнело, ледяная земля начала уходить из-под лап.

Когда сознание вернулось, он обнаружил, что туман немного рассеялся, а сам он уже принял человеческий облик. Вокруг по-прежнему было темно и студено, но знакомый, родной запах, уловленный чутким носом, вернул ему крупицу надежды. С трудом собрав остатки сил, оборотень проковылял еще несколько десятков метров. Разбросав окровавленный снег у корней одинокого столетнего ясеня, он извлек из тайника заранее припрятанную поклажу.

Коченеющими пальцами он натянул сухую одежду и накинул на плечо сумку с книгой. Затем человек медленно провел ладонью над сочащейся раной в боку, прошептав пару гортанных слов на древнем наречии. Руку на мгновение окутал тусклый, блеклый свет, но тут же угас — будто сама окружающая тьма не позволяла магии исцеления подействовать в полную силу.

Грязно выругавшись, мужчина подавил приступ удушливого кашля. Быстрым движением он начертил в морозном воздухе искрящийся рунный знак, отправляя его вглубь леса, и побрел дальше.

Не прошло и часа, как легкий снегопад перерос в настоящую, бушующую бурю. Видимость упала до нуля, становилось всё холоднее. Истратив последнюю магическую искру на поддержание тепла, оборотень внезапно замер. Напрягая рецепторы, он отчетливо уловил новые запахи, пробившиеся сквозь метель. Аромат далеких костров, конского навоза, пота и хмельной браги щекотал ноздри.

Но среди них выделялся еще один — невероятно близкий, до боли знакомый запах.

Запах родного сородича. Запах соплеменника.

Глава 1 Невольники

«Надсмотрщики совершают одну и ту же ошибку во всех захваченных землях: они думают, что если ребенок покорно опустил голову и молча тащит гранитную глыбу, то он сломлен. Но в его глазах зреет не покорность. Там закипает чистая, зловещая ненависть». — Из трактата «О методах усмирения северных племен».

I

Чем занимается мужчина после войны? Особенно когда враг окончательно побежден, мятеж жестоко подавлен, а буйная река злобы уже прорвала плотину порядка и устремилась по руслу чистой ненависти. И уж тем более — если самые ужасные, судьбоносные битвы обошли тебя стороной, оставив без почестей, славы и наград прозябать в ничтожной должности посреди чужой, глубоко враждебной земли.

На помощь такому мужчине всегда приходит выпивка. Горячая, обжигающая глотку и душу, она сперва возносит тебя до небес, наполняя фальшивым восторгом и благоговением. Она укрепляет веру в то, что жизнь прожита не зря, расцвечивает серые будни яркими красками, а после — безжалостно разрушает твою личность до самого основания.

Надсмотрщик Вельш был абсолютно уверен, что его таланты не оценили по заслугам. Дешевое виски и кислый эль ежедневно наполняли его голову вкрадчивым шепотом обиды. Каждое утро, кривясь от похмелья, он твердил себе, что больше не сделает ни глотка. Он страстно желал покинуть этот проклятый, замерзший север. Мечтал как можно скорее выполнить последние указания епископа Арьена, а лучше — вовсе разнести весь этот рудник к чертям, вздернув на столбах каждого местного подростка.

— Я должен получить за это дело хорошую сумму, — в который раз хрипло повторял он своему напарнику, укрываясь от ледяного ветра. — И сразу уеду домой. Вот уже десять лет, как я не видел мать и семью. Как только епископ выплатит долю, ноги моей здесь не будет.

Закутавшись в подбитые облезлым мехом плащи, надсмотрщики то и дело прикладывались к тяжелым флягам, спасаясь от налетающей вьюги. Иногда они, щурясь от летящей в лицо снежной крупы, лениво поглядывали на часовых на вышках, бросали презрительные взгляды на работающих внизу детей и тут же возвращались к своему зацикленному хмельному разговору.

— Сомневаюсь я, Вельш, — качал головой второй. — Епископ то и дело посылает в леса новые отряды. Слыхал? В Хаммерхол на днях прибыли свежие силы Храмовников. Что-то крупное намечается, уж поверь мне.

Вельш раздраженно отмахнулся. Его взгляд помутнел от выпитого, а на багровом лице проступила привычная злоба.

— К черту! Эти жирные свиньи из Храма так набили себе бока в Патрии, что, когда зайдут в глубь Туманного леса, мы ничего, кроме их предсмертного визга, не услышим! А после всё вернется на круги своя. Только меня здесь уже не будет — я буду сидеть на палубе корабля с бутылкой приличного южного виски.

— А я вот уже не верю, что выберусь отсюда, — тихо отозвался напарник, уставившись под ноги. — Раньше во мне еще теплилась надежда… Но эти земли буквально выжимают из человека жизнь. За десяток лет мы так и не смогли до конца сломить их. Даже эти детишки… — он запнулся, и по его телу пробежала заметная дрожь. — Посмотри в их глаза. Они ведь до краев полны тихой, зловещей ненависти. Мы никогда не дождемся отсюда перевода. Мы подохнем здесь.

— Заткнись! — огрызнулся Вельш, делая очередной глоток. — Скоро всё закончится. Вот увидишь.

Каменоломня у деревни Берг славилась лучшим строительным камнем во всем Норланде. Каждый день сюда, словно скот, сгоняли жителей всех окрестных селений. Людской ручеек тянулся от самых дальних окраин Туманного леса до суровой Ледниковой границы. Но теперь на дне раскопа трудились лишь подростки да дети. Мужчин постарше здесь давно не осталось.

Деревня Берг не один век скрывалась в густой тени Туманного леса. Под протяжный волчий вой здесь издавна рождались великие воины. Раньше они отправлялись к далеким берегам, заполняя румы быстроходных драккаров, и прославляли имена яров и древних богов в победоносных походах. Старая, могущественная сила питала северян, гнала их навстречу битвам среди неизвестных земель. Но теперь от былого величия не осталось и следа. Деревня вымирала. На рудниках гнуло спины исхудавшее, изможденное поколение рабов. Грязное тряпье на их костлявых телах едва спасало от пронизывающего ветра.

Прищурив пронзительные голубые глаза, мальчишки стойко откалывали огромные глыбы гранита, волоча на неокрепших плечах всю тяжесть поражения своих предков.

Многие из них то и дело испуганно косились на своего вожака. Парень по имени Уль с каждым ударом всё неистовее обрушивал тяжелую кирку на каменную жилу, яростно шепча проклятия под нос и бросая дикие взгляды в сторону пьяной стражи.

— Ссс… Уль, прекрати! Хватит… — едва слышно пробормотал стоявший рядом Рун, который был помладше. — Они заметят.

— Вот именно! Хватит! — вскипел Уль и со всей силы вогнал кирку в породу. — Сколько еще мы будем терпеть это дерьмо?!

— Оставь его, Рун, — процедил третий подросток, Олаф.

Олаф всегда присматривал за названым братом и не собирался идти на поводу у вспыльчивого вожака, как остальные.

— Пусть себе бурчит. Обухом перешибить плеть всё равно не выйдет.

Осторожность Олафа была оправданной. В эти суровые времена недоверчивость и скрытность стали главными условиями выживания. В мире, где воцарился закон Церкви, сильный в любой час забирал у слабого последнее, а хозяин без раздумий убивал непокорного слугу.

— Мы тут все подохнем, — не унимался Уль, понизив голос, но не сбавляя ярости. — Они вырезали наших отцов, угнали матерей, а мы продолжаем гнуть на них спины! Строим эти проклятые стены и поганые храмы для их чужого, распятого Бога!

— Вельш из-за тебя нас прямо здесь прикончит, — бледнея, прошептал Рун, косясь на пошатывающегося надсмотрщика.

Уль огляделся, убеждаясь, что стража отвлеклась на фляги, и незаметно, едва уловимым жестом подал знак вожакам из других деревень, работавшим на соседних уступах. Те, выждав паузу, ответили едва заметными кивками. Заговор зрел давно.

— Что ты задумал? — нахмурился Олаф. Ему категорически не нравился этот фанатичный блеск в глазах товарища.

Рун, предчувствуя беду, лишь молча и усердно застучал кайлом, стараясь слиться с общим шумом.

— Я выберусь отсюда, — обернувшись к братьям, твердо сказал Уль. В его глазах мешались жгучая злоба и отчаяние. — Мы все сбежим. Обязательно. Но не сегодня. Ждите знака.

Олаф ничего не ответил. С тяжелым сердцем он слушал, как жалобно стонет лес под порывами морозного ветра и как уныло стучит металл о вековой камень.

Весь остаток смены он пытался отвлечься работой, но мрачные размышления о словах Уля не выходили из головы. Парень понимал: вожак прав. Они не протянут здесь до следующей зимы. Если голод и изнурительный труд не доканают их, надсмотрщики просто забьют их ради забавы. С детьми управляться легче, а невольничьи рынки юга исправно поставляли новую рабочую силу взамен отработанной. Об этом наглядно говорили новые, испитые лица подростков из других племен, мелькавшие в раскопе. Лишь уроженцы деревни Берг еще как-то держались на ногах… но и их круг стремительно сужался.

Мысль о побеге не раз посещала даже робкого Руна, но казалась чем-то несбыточным, сказочным. Всё, что эти дети видели за свою короткую жизнь — это серые бревенчатые стены родной деревни да ненавистные, залитые потом и кровью рудники. Окружающий мир, о котором изредка шептались взрослые, казался нереальным. Достаточно было просто взглянуть на то жалкое подобие жизни, в которое превратилось существование их народа.

Впрочем, Олаф всегда внимательно прислушивался к старикам. Немногие уцелевшие деды, повидавшие на своем веку лучшие времена, когда-то были великими воинами и мореходами. В полутемных хижинах они негромко, оглядываясь на двери, рассказывали затаившим дыхание мальчишкам о невероятных заморских тварях, о былых подвигах, о древних богах и о временах, когда севером правил истинный конунг, перед которым никто не преклонял колен. Старики верили, что эти времена еще вернутся, но говорили об этом с трепетом, как о самой заветной, почти несбыточной надежде.

Между тем метель окончательно превратилась в бурю. Караульные, не желая окончательно отморозить носы и потерять работников из виду в белой пелене, приняли решение сворачивать работы.

— На сегодня всё, сволочи! — зычно объявил старший надсмотрщик. — Арн, Дэйл, Боун! Собирайте своих щенков, пока они не передохли раньше времени! Возвращаемся в лагерь. Эх, жаль на эту шваль хлеб переводить…

— Выпивка с тебя, Вельш! — крикнул стражник с соседней вышки.

— С вами, утробами ненасытными, забудешь про экономию… — проворчал тот в ответ.

Хотя до хижины Олафа и Руна было рукой подать, обратный путь сквозь бушевавшую стихию превратился в сущий ад. Дорогу замело так сильно, что каждый шаг давался с невероятным трудом. Рун совсем выбился из сил, его ноги подкашивались, и Олафу то и дело приходилось тащить брата на себе, помогая сделать очередное усилие. Младший что-то бессвязно бормотал сквозь зубы — кажется, бредил о теплой постели и горячей похлебке. Олаф не мешал ему. Погрузившись в собственные безрадостные мысли, он упрямо шел вперед, стараясь не обращать внимания на ноющие от усталости суставы и лютый, пробирающий до костей мороз.

II

Утро следующего дня принесло слабое облегчение. Проснувшись на рассвете, Олаф тихо выбрался из их полуразрушенной, заброшенной хибарки на окраине. Звенящая тишина над спящей деревней радовала слух после вчерашнего рева бури. Возле порога рос старый, давно высохший дуб — немой свидетель тех времен, когда на месте Берга еще шумел густой первозданный лес.

Взгляд парня мгновенно привлек ворон. Огромная угольно-черная птица, размером едва ли не вдвое превосходившая любого из своих собратьев, восседала на голой ветке и угрюмо, не мигая, уставилась прямо на Олафа.

Парень растерялся под этим пронзительным, пугающе разумным взглядом и, повинуясь какому-то древнему инстинкту, невольно отвесил птице короткий поклон.

К его глубокому изумлению, ворон плавно наклонил голову в ответ.

Какое-то время Олаф стоял как вкопанный, не веря собственным глазам. «Какой уважающий себя ворон станет кланяться такому оборванцу, как я?» — подумал он, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Но птица продолжала наблюдать. Набравшись смелости и поддавшись странному детскому порыву, Олаф тихо заговорил:

— Великий ворон… Прошу, прости, что обращаюсь к тебе. Быть может, сам Один услышит нас через твои уши? Мой народ угасает. Мы отчаянно нуждаемся в помощи…

Одинокая слеза скатилась по впалой щеке парня, но он тут же зло смахнул ее рукавом и насупился. Нет, он больше не будет плакать. Только не он.

Ворон вдруг резко каркнул, нарушив утреннюю тишину долгим, хриплым эхом. Птица будто снова поклонилась парню, взмахнула мощными крыльями и тяжело взмыла в небо, скрывшись за полуразрушенным деревенским частоколом. Олаф долго смотрел ему вслед, замерев в изумлении. Может быть, этот вестник действительно понял его слова?

Жестокая реальность быстро вернула Олафа на землю. Один из проходящих мимо караульных на ходу грубо пнул его тяжелым сапогом, требуя поторапливаться на построение.

Вскоре они снова оказались у ворот рудника. В нос ударил привычный, удушливый запах лагерных очагов. Дозорные на бревенчатых башнях лениво переговаривались, пока тяжелые, окованные железом створы со скрипом отворялись, разгребая свежие сугробы.

— Зайдем вечером к старику Руги? — негромко спросил Рун, когда они ровнялись с уступами каменоломни. — Так хочется есть… Хоть бы краюху хлеба раздобыть.

— Ты слишком скромен, брат, — попытался улыбнуться Олаф. — Клянусь твоими рваными сапогами, Руги задолжал нам целую рыбину!

Старый лекарь жил на отшибе, у самого края частокола, и частенько выбирался к лесному ручью за стеной. Стражники нечасто заглядывали в его убогое жилище и, что удивительно, почти не пытались отобрать его улов или припасы, хотя с остальными жителями не церемонились. Руги был единственным целителем на всю округу, и новые хозяева это прекрасно понимали. После войны по оккупированным землям прокатилась волна жутких болезней. Порой даже пустяковая царапина, полученная в ржавых оковах, могла лишить человека жизни в страшных муках.

Несмотря на все молитвы новоявленным святым, солдаты гарнизона то и дело приползали к старому язычнику за помощью. Руги знал толк не только в травах, но и в недугах магического характера. Проклятия разрушенных капищ, оскверненных тотемов и священных рощ преследовали суеверных церковников на каждом шагу, и без сильного знахаря оккупанты давно бы сгнили заживо.

Большую часть Берга составляли покосившиеся деревянные избы с прогнившими соломенными крышами и длинные общие очаги, напоминавшие об умирающей культуре севера. Миновав темную хижину гончара, парни свернули у кузницы Хельна. Но дети не замечали убожества родных мест. Опустив глаза, они поспешно прибавили шаг, стараясь проскочить мимо шедшего навстречу инквизитора.

Тяжелый черный плащ скрывал фигуру духовника с головы до ног, но даже глубокая тень, падавшая на его лицо, не могла спрятать уродливые, изъеденные оспой черты. Олаф не хотел даже думать о том, что скрывается под глухими шлемами троих конных рыцарей, сопровождавших святого отца. Такие «гости» заглядывали в их глухомань редко, и их визиты никогда не заканчивались добром.

— Снова он… Я боюсь его, Олаф, — заикаясь, прошептал Рун, сильнее вжимая голову в плечи. — Каждый раз, когда он проходит мимо, мне кажется, что он укажет на меня своим костлявым пальцем и велит забрать в застенки.

— Я тоже боюсь, — тихо признался Олаф, на секунду скосив взгляд на брата. — Но он не должен этого видеть. Они не должны почуять нашу слабость.

— Но мы ведь всего лишь дети! — с отчаянием в голосе выдохнул Рун.

— А они — всего лишь взрослые, — криво усмехнулся Олаф, пытаясь подбадрить брата.

Но в следующую секунду улыбку с его лица смыло как водой. Глаза парня расширились от ужаса. Схватив Руна за предплечье, он резко рванул его в тень между хижинами, не позволяя поднять головы.

— Что там, Олаф? Что ты увидел? Отпусти, мне больно! — зашипел Рун, пытаясь вырваться.

Вырвавшись из крепкой хватки брата, Рун всё же посмотрел вперед и ошарашенно замер.

На грубо сколоченной виселице посреди деревенской площади покачивались два безмолвных, тронутых изморозью тела. На груди покойных висели широкие деревянные таблички с грубо выведенными буквами: «ОНИ СКРЫВАЛИ ВЕДЬМ».

Мальчишки прекрасно знали этих людей — это были добрые, тихие соседи. Они молча смотрели на бездыханные трупы, едва освещаемые тусклыми всполохами факелов, и в памяти Олафа завертелись недавние слова Уля. Родители казненных девушек пытались защитить своих дочерей от лап инквизиции, и поплатились за это жизнями.

Впервые в жизни ни кованые перчатки стражи, ни длинные мечи рыцарей не вызвали в душе Олафа привычного страха. Он физически ощутил, как внутри него что-то с треском ломается, рушится последний рубеж терпения, выпуская наружу нечто темное, холодное и безжалостное. Но, взглянув на бледного, дрожащего Руна, он заставил свой гнев поутихнуть.

— Эй, ублюдки! Чего вылупились? — раздался глумливый голос со стороны эшафота. Один из двоих стражников, дежуривших у виселицы, приметил парней. — Твоя родня, что ль, болтается, малец?

Было видно, что солдаты откровенно любуются делом своих рук.

— Может, хотите присоединиться? — с хохотом добавил второй, похлопывая ладонью по рукояти тесака. — Для вашего вшивого племени на перекладине всегда местечко найдется! Ну же, подходи ближе!

Рун, бывший куда восприимчивее брата, с трудом сдерживал слезы. Немногие в эти темные времена решались проявить сострадание, но у казненных соседей когда-то были две рыжеволосые дочки. Инквизитор забрал их неделю назад, и теперь они остались лишь в памяти испуганного ребенка.

— Пошли, — процедил Олаф, увлекая брата за собой в переулок. — Им мы уже ничем не поможем.

За площадью начиналась узкая, едва заметная тропинка, сбегавшая по пологому склону к самому оврагу, где стояла избушка лекаря. Из ее трубы в потемневшее небо струилась тонкая струйка белого дыма — единственный признак того, что в этом Богом забытом углу теплится жизнь. Немного придя в себя от увиденного, Рун негромко постучал в толстую деревянную дверь.

— Входите! Нет от вас покоя ни днем, ни ночью! — донесся изнутри ворчливый, но знакомый голос.

Мальчишки поспешно отряхнули обувь от липкого снега и переступили порог. Долгожданное домашнее тепло мгновенно окутало их, снимая дневное напряжение, и Рун сладко зевнул. Внутри у Руги всё оставалось неизменным: жуткий беспорядок, завалы из разноцветных стеклянных пузырьков, пучков сушеных трав и тяжелый, едкий запах кореньев. Старик всю жизнь прожил один и никогда не пекся о чистоте. Полки веками покрывались слоями пыли, а в мешках с семенами то и дело шуршали мыши.

— Это Рун и Олаф, господин Руги, — негромко позвал старший.

— А, это вы, щенки… Ну заходите, коли пришли, — лекарь показался из полутемной каморки. — Помнится, я обещал покормить вас честным уловом.

Его изрезанное глубокими морщинами лицо и на удивление приветливый взгляд из-под густых седых бровей напоминали Олафу героев старых сказок о добрых лесных духах. Длинная холщовая рубаха и пояс, сплошь увешанный кожаными мешочками, придавали старику загадочный вид.

— Я как раз варю похлебку. Снимайте свои мокрые лохмотья. Давай, Рун, поможешь мне с рыбой, а ты, Олаф, следи за котелком да дровами не части. Годы уже не те, чтобы каждый день в чащу за сушняком ходить. — Как скажете, хозяин. Уж с огнем-то я управлюсь, — отозвался Олаф, с любопытством разглядывая мутные настойки на полках.

Не прошло и часа, как по хижине разлился густой, дурманящий аромат рыбного супа. Горячая пища постепенно возвращала к жизни их истощенные тела. Пожалуй, только в этом доме парни еще находили слабую надежду.

— Вы, несомненно, шли через площадь, — нарушил молчание лекарь, внимательно вглядываясь в лица ребят. — По глазам вижу.

— Да, Руги, мы всё видели… — Олаф отложил деревянную ложку. — Соседей больше нет.

— Возьми ложку обратно, малец, и ешь, — строго оборвал его старик. — Мы, северяне, сильная порода. Разве ты забыл мои слова? Не смей давать слабости взять верх. Я видал дерьмо и похуже за свою жизнь. Воин из меня, правда, так и не вышел… Но это не значит, что я когда-то был слабым. Лицо знахаря стало непривычно суровым.

— Север ошибок и соплей не прощает!

Олаф молча кивнул и заставил себя продолжить ужин, силой выталкивая из головы жуткий образ качающихся на веревках тел.

— Семья Голдвинов… — Рун уставился в свою миску с похлебкой. — За что их? Они ведь просто хотели спрятать дочерей.

— Церковь не любит, когда прячут десятину, — сухо отозвался Руги, не отрываясь от сортировки сушеных коней. — Особенно такую рыжеволосую десятину. За Голдвинов-младших южные купцы дали хорошую цену гарнизону. Олаф резко замер, сжав ложку так, что побелели пальцы.

— Продали? Значит… они не в застенках? Они живы?

— Для таких девок рабство на юге — это долгая смерть, Олаф, — старик тяжело вздохнул и посмотрел парню прямо в глаза. — Забудь. Инквизитор забрал их долю, а их родители теперь кормят ворон на площади. Если дернешься — Вельш вкопает рядом третий столб. Ваша задача — пережить эту зиму, а не строить из себя героев из старых саг.

Словно в насмешку над словами старика, его тело вдруг пронзила внезапная резкая судорога. Руги схватился за грудь, лицо его исказилось от боли. Старость безжалостно брала свое, подталкивая его к неизбежному финалу. Олаф отвел взгляд. Он понимал: этот старик точно не был рожден для немощной смерти в постели. И доживет ли он вообще до тех времен, когда север снова станет свободным?..

Распрощавшись с лекарем, братья поспешили к себе. Зимой на севере светлое время суток длилось недолго и считалось роскошью. С каждым часом снегопад усиливался, превращаясь в настоящую бурю, будто духи зимы выползли из своих ледяных чертогов в поисках очередной жертвы. Сон не заставил себя ждать — тяжелая работа на каменоломне забирала все силы без остатка.

III

Проснувшись среди ночи от пронизывающего холода, Олаф поспешно соскочил с лежанки, чтобы раздуть угасающие угли в очаге. Ледяной воздух без труда просачивался сквозь щели в прогнивших бревенчатых стенах. Попутно парень пытался прогнать остатки жуткого ночного кошмара. Рун спал без задних ног — дневная каторга выматывала его настолько, что он мог замерзнуть насмерть, даже не проснувшись. Олаф знал, что брат часто балансирует на этой грани.

Пара щепок и сухая древесная кора быстро занялись от улей, и хижину залил слабый, неровный свет. Тепло медленно поползло по комнате, вытесняя стужу.

Вдруг в углу зашуршало. Из темноты высунула морду жирная серая крыса. В животе Олафа тоскливо и громко заурчало, но он заставил себя подавить подступивший голод. За долгие годы мальчишки научились искусно ловить грызунов, и, если признаться честно, это мясо было куда сытнее и приятнее на вкус, чем та гнилая похлебка, которой их кормили на рудниках.

Крыса уставилась Олафу прямо в глаза, застыв в настороженности.

— Живи пока, — тихо шепнул ей парень.

Грызун противно пискнул, будто поняв человека, и принялся увлеченно прогрызать новую дыру в подгнившем половике. Олаф вздохнул, наблюдая за ловкими движениями вредителя. Поначалу это даже отвлекало, но вскоре парня начало клонить в сон.

Внезапный странный шум снаружи заставил его мгновенно прийти в себя. Наперекор бушевавшей метели, кто-то тяжело, с трудом пробирался сквозь глубокие сугробы прямо к их жилищу. «В такую погоду? Кого там черти принесли?» — промелькнуло в голове.

Олаф осторожно прильнул к щели заколоченного окна, но в белой пелене ничего не было видно. Вдруг в дверь резко, требовательно постучали. От неожиданности парень отпрянул к стене.

— Кто там?.. — сонно пробормотал проснувшийся от стука Рун, протирая глаза.

— Не знаю, — шепотом отозвался Олаф, нащупывая рукой старый ржавый нож. — Но негоже истинному северянину оставлять путника подыхать в такую темень.

Олаф отодвинул засов и рванул дверь на себя. Мощный порыв ветра вместе со снегом больно ударил по лицу, буквально вбросив внутрь хижины высокую фигуру, с ног до головы укутанную в плотный дорожный плащ. Олаф с трудом захлопнул створку и вернул засов на место.

Переступив порог, ночной гость отвесил хозяевам короткий, но изящный поклон. Лицо незнакомца полностью скрывал глубокий капюшон, и в полумраке разглядеть его черты было невозможно. Его плащ был сплошь залеплен снегом и замерзшей коркой льда, а за спиной на засаленном ремне свисала массивная кожаная сумка.

— Проходите к огню, согрейтесь, — неуверенно предложил Олаф, не выпуская ножа из-за складки рубахи.

— Благодарю вас, — донесся из-под капюшона тихий, надтреснутый старческий голос. Подойдя к очагу, путник тяжело опустился на колченогую скамью.

В хижине воцарилось тяжелое, давящее молчание. Олаф настороженно следил за каждым движением пришельца. Человек дышал прерывисто, с хрипом, будто раненый лесной зверь. Парень не знал, как начать разговор, и наконец выдавил:

— Простите… но вам лучше уйти в местную таверну на той стороне лагеря. Здесь слишком холодно для вас, да и спать не на чем.

Ему было не по себе от мысли, кто именно может скрываться под грязным сукном плаща. Одно радовало — на инквизитора или храмовника этот несчастный похож не был.

— Меня вполне устраивает ваш дом, мальчики, — тихо ответил старик. — Он довольно уютный. Пожалуй, даже самый лучший во всем Берге… Разве я забрел так далеко на север? — потерянно добавил он, озираясь. — Мне нужно на запад… О Великий Всеотец, времени совсем не осталось…

Сказав это, незнакомец, окончательно лишившись сил, завалился на бок и тяжело рухнул на солому. Олаф в мгновение ока оказался подле него и резким движением сорвал капюшон.

Путник вовсе не был стариком. На вид ему было чуть за тридцать. Черные как смоль волосы спадали на широкие плечи, а волевое лицо заросло густой бородой. Стариком он показался лишь из-за бледной, серой кожи, покрытой изморозью, глубоких морщин страдания вокруг глаз и предсмертного хрипа. Опустив взгляд ниже, Олаф похолодел: одежда мужчины на боку была насквозь пропитана свежей, еще не замерзшей кровью. Руки незнакомца тоже были в багровых подтеках.

— Что с вами? — выдохнул Олаф, тщетно пытаясь зажать рану ладонью.

— Я потерял слишком много крови… — прохрипел раненый, с трудом открывая глаза. — Древние руны указали мне путь к вашему очагу… О Всеотец, как эти дети смогут помочь мне?..

— Помочь? В чем? — испуганно переспросил Рун, поспешно поднося к губам мужчины кружку со слабой теплой водой.

Раненый тяжело закашлялся, выплевывая кровь на солому. Друзья поспешно подложили ему под голову охапку сухого сена. Мужчина с трудом, превозмогая адскую боль, развязал ремни своей заплечной сумки и извлек из нее массивный фолиант.

Книга явно не принадлежала Церкви — мальчишки никогда не видели ничего подобного в руках священников. Ее страницы были аккуратно и ровно вырезаны из толстой кожи неизвестного животного, а на массивной деревянной обложке, обтянутой потемневшей шкурой, красовался выжженный зловещий символ. Олаф не раз встречал подобные знаки на древних священных камнях и вековых деревьях в глубине Туманного леса. Эти руны нещадно вырубали и выжигали инквизиторы по всему Норланду.

— Язычник… — потрясенно прошептал Рун, отстраняясь.

Заметив испуг на лицах подростков, раненый из последних сил попытался их заверить:

— Сегодня… сегодня никто из ищеек не узнает обо мне. Слишком поздно… Я шел долгие дни. Эта книга… Гальдрброк… Ее ждут в Винланде. Вы должны… если я не смогу… сожгите ее! Слышите? Не давайте ей попасть в руки попам! Это смертельно опасно…

Мужчина явно угасал. Его лицо бледнело на глазах, а дыхание становилось всё более редким и поверхностным. Речь замедлилась, веки сомкнулись. Какое-то время он еще метался в бреду, шепча заклинания на непонятном, гортанном языке предков, а затем изрек свои последние слова:

— На запад… к фьорду Рагнара… Корабль отходит через две недели… Я должен был успеть… Винланд…

Раненый затих. Его широкая грудь больше не вздымалась.

— Умер… — едва слышно произнес Олаф и задумчиво повторил: — Винланд… Что это за место?

Внезапно на лбу покойника проступил зловещий рунный знак. Он разгорелся так ярко, словно его выжигали раскаленным железом прямо на коже. Мгновение — и всё тело незнакомца окутало яростное, бесшумное изнутри пламя. Вспыхнув ослепительным блекло-синим огнем, труп в считанные секунды обратился в прах, оставив на соломе лишь горстку тлеющих угольков.

Братья в ужасе переглянулись и одновременно уставились на тяжелую книгу, которая осталась лежать невредимой прямо посреди пепла.

— Сожги ее, Олаф! Скорее! — взвизгнул Рун, пятясь к очагу.

— Этот человек отдал жизнь, чтобы спасти ее от инквизиции… — покачал головой Олаф, не сводя глаз с обложки. — Имеем ли мы право уничтожить то, ради чего пролилась кровь?

— Он язычник! — не унимался младший. — Ты ведь прекрасно знаешь, что сделает инквизитор Вельш, если прознает про этот визит! Куда ты ее денешь? Понесешь к какому-то мифическому фьорду Рагнара? Да мы дальше этих стен отродясь ничего не видели! Прошу тебя, Олаф, брось ее в огонь!

— У нас больше не будет другого шанса, Рун. Ты ведь и сам это понимаешь.

Рун в бессилии опустился на солому и закрыл лицо руками.

— Делай что хочешь… А я не желаю закончить жизнь на виселице или пойти на корм волкам в лесу.

Олаф задумался, наблюдая, как легкий сквозняк подхватывает остатки серого пепла и кружит их по комнате.

— Это ведь могло произойти с кем угодно, но руны привели его именно к нам, — тихо начал он. — Мы не протянем на каменоломне до следующей зимы, Рун. Ты сам знаешь. А Хельга? А Йорке, Хвицерк, Йоханнес, Сурд?.. Они ведь были сильнее и выносливее нас, и где они теперь? Сгнили в общих могилах за стеной. Теперь у нас есть эта вещь. Возможно… возможно, сами боги указали нам путь.

Олаф осторожно провел ладонью по обложке «Гальдрброка». К его удивлению, кожа отдавала приятным, живым теплом. Взглянув на брата, он заметил, что Рун тоже завороженно смотрит на фолиант.

— Богов давно нет, — неуверенно и горько отозвался младший. — Их убил чужой Бог. Вместе с нашими родителями.

— А что, если нет? — Олаф подался вперед. — Что, если надежда еще жива? Что, если эта книга — наш единственный ключ к свободе? Люди в лесах всё еще сражаются, Рун! Целые отряды крестоносцев бесследно пропадают в чаще Туманного леса. И этот воин… он ведь не побоялся умереть за нее. Значит, для нас она должна значить не меньше.

— Ты говоришь… говоришь прямо как викинг из тех саг, что рассказывал старик Руги, — вздохнул Рун. — Но то старые сказки, Олаф. А мы с тобой — всего лишь рабы.

— Если ты по-прежнему считаешь меня старшим братом, — твердо отрезал Олаф, — тогда скажи мне, Рун: ты действительно готов до конца своих дней гнить на этих рудниках и ждать, пока тебя вздернут на площади?

Рун снова закрыл глаза. В его голове вереницей потянулись воспоминания о бесконечных, серых днях в каменоломне, лица погибших друзей и бесконечные вереницы смертей. По спине пробежал озноб.

— Уверен? — снова спросил Олаф.

Рун открыл глаза. Страх никуда не ушел, но в нем появилось нечто новое.

— Я не знаю… Мне чертовски страшно, брат. Но ты прав: больше я этого ада не вынесу, — он поднялся на ноги. — Это ведь руны? Там, внутри книги?

— Думаю, да. Руны и какие-то древние заклинания, — Олаф аккуратно приоткрыл первую страницу.

Книга буквально завораживала. Тепло, исходившее от нее, крепло с каждой секундой, и пальцы Олафа ощутили слабую, ритмичную вибрацию — будто внутри фолианта билось живое сердце.

— Знать бы еще, что там написано… — вздохнул Рун, разглядывая причудливые узоры. — Без знаний это всего лишь кусок разрисованной кожи.

Олаф хитро ухмыльнулся, и в его глазах впервые за много лет радостно сверкнули искры.

— Книга сама по себе из шахты нас не выведет, — заговорщицки подмигнул он брату.

С этими словами Олаф полез в карман куртки и извлек оттуда маленький стеклянный пузырек, доверху наполненный густой прозрачной жидкостью. Улыбнувшись, он добавил:

— Поэтому для начала мы поможем себе сами

— Ты… ты украл это у Руги?! — ахнул Рун, округлив глаза. — Старик ведь не на шутку разозлится, если узнает!

— Сильно сомневаюсь, что нашему дражайшему надсмотрщику Вельшу в ближайшее время понадобится противоядие, — сухо отрезал Олаф, пряча флакон обратно.

Братья переглянулись. Страх перед неизвестным будущим по-прежнему ранил душу, но странная, безумная уверенность в сегодняшнем дне переполняла их сердца. И они улыбнулись — впервые по-настоящему, за столько долгих, мучительных лет неволи.

Этой ночью их сны витали далеко на западе. Им больше не снились серые уступы рудника и крики стражи. Перед глазами парней расстилалась бескрайняя, величественная темная гладь Западного моря, по волнам которой легко и стремительно шел одинокий гордый драккар под крылом Великого ворона.

Глава 2. Кровь на снегу

«Первый шаг к свободе всегда самый грязный. На нем нет места чести или жалости — только липкий страх, ржавый нож и чужая теплая кровь, стекающая по твоим пальцам».— Из воровских поговорок Западного моря.

I

Заговорщики собирались в заброшенном хлеву на самом отшибе Берга. Здесь пахло гнилой соломой, старым навозом и сыростью, но этот едкий дух хотя бы ненадолго маскировал пар, шедший из десяти голодных ртов. Буря снаружи ревела, швыряя в дырявые стены горсти ледяной крупы.

Подростки сидели плотным кольцом вокруг угасающей лучины, их изможденные лица казались в полумраке серыми масками. Толстяк усердно и аккуратно срезал ржавым обломком косы тонкие полоски мяса с хребта только что задушенной крысы, а Шрам жадно следил за его пальцами, сглатывая сухую слюну. Ветка сидел чуть поодаль, брезгливо поджав ноги, но голодный блеск в его глазах выдавал породу — здесь, на дне раскопа, все титулы южного Норланда стоили меньше, чем эта обглоданная тушка грызуна. При появлении Олафа и Руна по углам поползли недоверчивые, колючие шепотки. Стая была на грани.

Уль и вовсе был на взводе. Его бледное лицо перекашивалось в неровном свете. Он судорожно сжимал в кулаке ржавый плотницкий топор, то и дело проверяя пальцем щербатое лезвие.

— Завтра на рассвете, — лихорадочно шептал вожак, обводя парней фанатичным взглядом. — Когда Вельш погонит нас к раскопу. Мы не станем брать кирки. Мы сразу бросимся на них. Зажмем караул у ворот, перебьем сук...

— Это самоубийство, Уль, — глухо перебил его Олаф, выходя из тени угла. Рун покорно следовал за его плечом, испуганно втянув голову в плечи. — У них кольчуги. У них три коня у коновязи и арбалеты на вышках. Прежде чем твой топор долетит до башки Вельша, твоих парней превратят в решето. Гарнизон вырежет всю деревню за этот бунт.

Уль резко развернулся, его глаза опасно сузились.

— А что ты предлагаешь, чистюля? Ждать, пока нас по одному вздернут, как Голдвинов? Или сгнить в раскопе?! Ты трус, Олаф! Твой отец подох в оковах, и ты...

Олаф не дал ему договорить. Шагнув вперед с пугающей, неестественной для его истощенного тела скоростью, он мертвой хваткой вцепился в куртку Уля и с силой прижал его к бревенчатой стене. Топор выпал из пальцев вожака и с глухим стуком зарылся в навоз. Подростки вокруг охнули, Ветка и Шрам инстинктивно подались назад, пряча руки в обноски плащей. Из горла Олафа вырвалось низкое, утробное рычание, от которого у сидевших у костра волоски встали дыбом. Во рту парня внезапно разлился густой, тошнотворный вкус железа. Какое-то мгновение Улю казалось, что из-под капюшона на него смотрят два круглых, горящих во тьме хищных зрачка.

Гнев угасал, возвращая рассудок, и Олаф медленно разжал пальцы.

— Заткнись, — процедил он прямо в лицо опешившему вожаку. — Никто не останется здесь гнить. Но умирать глупо я тоже никому не позволю. Нам нужно уравнять шансы.

Олаф залез в карман и извлек стеклянный флакон, наполненный прозрачной, густой жидкостью.

— Это сок Альрауна. Я украл его у лекаря Руги. Старик неделю цедил эту дрянь из корня, выросшего под виселицей. Одного глотка хватит, чтобы у стражника лопнули кишки.

— И как ты заставишь их сожрать это? — подал голос Ветка, пытаясь скрыть дрожь в коленях за привычной заносчивостью. — Попросишь Вельша вежливо?

— Вельш проспорил бочонок южного эля своим друккам из караулки, — Олаф спрятал флакон. — Выпивку доставили сегодня на склад комендатуры. Завтра на рассвете они вскроют его, чтобы отпраздновать конец бури. Если яд будет внутри — половина гарнизона не сможет даже поднять мечи.

Уль потер помятую грудь, глядя на Олафа с новой, опасливой долей уважения. Подростки притихли, осознавая масштаб задуманного.

— Склад охраняется круглые сутки. Храмовники Карла Выжигателя шныряют там постоянно. Кто пойдет? Если поймают — выпустят кишки прямо на пороге.

— Я пойду, — Олаф закинул капюшон на голову. — Я меньше вас всех и пролезу там, где вы застрянете. Рун, оставайся здесь и жди моего возвращения. Если до рассвета не приду — уводи тех, кто согласится идти.

II

Ночь превратила Берг в ледяной склеп. Олаф пробирался через овраги внутри поселения, стараясь держаться в плотной тени частокола. Шаг за шагом он приближался к охраняемому периметру гарнизона. Страх тяжелым обручем сдавливал грудь, мешая дышать.

Вдруг из-за угла амбара послышался хруст плотного наста. Олаф, не успев подумать, скользнул в стоявшую рядом пустую бочку из-под засолки, сжавшись в комок и подобрав колени к подбородку. Прямо мимо его укрытия зашагали тяжелые кованые сапоги часовых. Олаф слышал, как обледенелая ткань их плащей шуршит, задевая края бочки.

И тут его накрыло. От дикого прилива адреналина человеческие чувства сошли с ума, уступая место звериному началу. Мир вокруг потерял цвета, окрасившись в блеклые, мертвенно-серые тона, но при этом стал пугающе четким. Олаф зажмурился, но это не помогло: он видел сквозь щели в трухлявых досках. Он физически осязал тепло тел солдат, стоявших в паре футов. Запахи обрушились на него удушливой волной: он отчетливо уловил кислый смрад вчерашних щей на усах одного из караульных, вонь пропотевших подмышек под кольчугой и металлический аромат оружейной смазки. Слышны были даже удары чужих сердец — глухие, неровные, пугающие толчки. Парня едва не вывернуло наизнанку от этого обилия информации.

— Пошли в тепло, Джон, — донесся сверху хриплый голос. — Околеть можно. Вельш уже, небось, бочку вскрывает.

Сапоги удалились, скрипя снегом. Олаф, тяжело дыша и утирая холодный пот со лба, выполз из бочки. Суставы выли так, словно кости перестраивались внутри мяса. На неслушающихся ногах он добрался до вентиляционного окна цоколя комендатуры, выбил хлипкую деревянную решетку и беззвучно скользнул внутрь склада.

Здесь, среди мешков с гнилой, мерзлой репой, на деревянной подставке покоился заветный бочонок южного эля. Вокруг стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким храпом солдат из казармы. Олаф подошел ближе, половицы под его весом предательски и громко скрипнули. Он замер на одной ноге, сердце колотилось в ушах как сумасшедшее. Выждав минуту, он медленно вытащил деревянную пробку. Пальцы дрожали так сильно, что когда он заливал яд Альрауна, крупная прозрачная капля соскользнула по стеклу и попала ему на кожу левой ладони. Кожу мгновенно обожгло ледяным холодом, а затем пальцы полностью онемели, превратившись в нечувствительные деревянные обрубки. Олаф поспешно вытер руку о штаны, вернул пробку на место и уже повернулся к окну, чтобы уходить.

Но в этот момент тяжелая дубовая дверь склада со скрипом отворилась. В помещение, держа в руке пустую кружку, зашел дежурный стражник. Он просто хотел нацедить себе выпивки втихаря от Вельша. Его взгляд сразу упал на замершего у стены подростка, чье лицо было наполовину скрыто капюшоном.

— Ты еще что за тварь?.. — удивленно выдохнул солдат, опуская кружку. Его рука инстинктивно потянулась к висевшему на поясе сигнальному рогу.

Олаф понял: это конец. Если патрульный затрубит, план рухнет, Руна поймают, стаю казнят. Времени на раздумья не было. Выхватив из-за пазухи ржавый нож, Олаф бросился вперед.

Удар получился слепым, яростным. Олаф прыгнул на мужчину, навалившись всем весом своего истощенного тела, и вогнал лезвие прямо в основание шеи — туда, где кольчуга расходилась у ворота под подбородком.

Стражник не упал замертво. Он хрипел. Ужасно, громко, захлебываясь собственной кровью. Олаф повалился вместе с ним на пол, судорожно зажимая ему рот онемевшей, мертвой ладонью. Солдат бился в конвульсиях, его сильные ноги в кованых сапогах отчаянно барабанили по половицам, поднимая тучи пыли и переворачивая ящики. Горячая, липкая, густая кровь фонтаном ударила Олафу прямо в лицо, заливая глаза и затекая под куртку.

Олаф держал его. На глазах подростка закипали слезы дикого ужаса, его самого тошнило от жуткого, приторно-сладковатого запаха чужой смерти, но звериный инстинкт выживания заставлял его давить на рукоять ножа сильнее, ломая хрящи и выворачивая лезвие, пока обмякшее тело под ним наконец не затихло, а судороги не прекратились.

Выронив окровавленное оружие, Олаф отполз в сторону. Его рвало желчью прямо на ледяной каменный пол склада. Он убил. Собственными руками, чувствуя, как угасает чужая жизнь под его пальцами.

И тут сквозь пелену паники Олаф вспомнил. Пару дней назад вся деревня шепталась о том, что рыцари Храма привезли в гарнизон какого-то огромного чужеземного наемника. Его звали Вар. Он был избит, закован в тяжелые цепи, и Карл Выжигатель лично приказал бросить его в самый глубокий подвал комендатуры под темницей, чтобы выбить информацию о лесных кланах.

«Если они найдут меня здесь — нам конец. Но если Вар исчезнет...» — мысль вспыхнула в голове Олафа с пугающей, взрослой четкостью. Инквизиция решит, что огромный наемник сам сумел освободиться, придушил стражника на складе, забрал оружие и сбежал. На мальчишек-рабов никто даже не подумает!

Олаф преодолел тошноту, подошел к трупу и сорвал с его пояса связку тяжелых железных ключей.

Спустившись по крутой винтовой лестнице в темницу, он миновал пустые камеры и оказался в самом сыром, глухом подвале. Там, прикованный к каменной стене массивными кандалами, сидел гигант. Его медвежья шкура была изорвана, лицо превратилось в кровавое месиво от побоев, но серые глаза, когда он поднял голову на звук шагов, горели диким, неукротимым огнем.

— Ты кто еще такой, малец? — хрипло, разбитыми губами прошептал гигант.

— Уходи, — Олаф сунул связку ключей в окровавленный кулак наемника. Его голос дрожал от пережитого шока, лицо было полностью измазано багровыми подтеками. — Наверху мертвец. Забирай свое железо в арсенале и проваливай через вентиляцию. Быстрее!

Вар хищно, сквозь боль ухмыльнулся, разминая затекшие могучие плечи. Он бросил взгляд на трясущегося подростка, затем на пятна свежей крови на его куртке, и в его глазах мелькнуло понимание. Наемник не стал задавать глупых вопросов.

— Я твой должник, Олаф, — коротко бросил Вар, забирая ключи. — Если выживем — мы еще встретимся.

Кое-как выбравшись из комендатуры через то же вентиляционное окно, они разделились в темноте. Вар бесшумно скользнул к стене, чтобы перемахнуть через частокол, а Олаф бросился бежать к своей избушке.

На полпути его накрыл запоздалый шок. Олаф рухнул прямо в глубокий сугроб между заброшенными хижинами, его тело била крупная, неуправляемая дрожь. Его тошнило. Он судорожно загребал пригоршнями ледяной снег, пытаясь содрать, смыть с лица эту липкую, теплую чужую кровь, но она только размазывалась по коже багровыми разводами. Зубы стучали от первобытного ужаса. Он больше не был ребенком. Он стал убийцей, и этот грех теперь навсегда останется с ним. С трудом поднявшись, шатаясь как пьяный, он побрел к родному порогу.

III

Рун сидел у угасающего очага в их покосившейся избушке, сжимая в руках костяной нож. Страх за брата грыз его изнутри, словно голодный червь. Олафа не было уже слишком долго.

Чтобы не сойти с ума от тишины, Рун вытащил из-под соломы Гальдрброк. Он не искал знаний. Ему нужна была защита для брата. Хоть какая-то сила, способная остановить этот кошмар. Фолиант в его руках отозвался едва заметной, ритмичной вибрацией, словно внутри билось живое сердце.

Шепот возник прямо в главе — холодный, шуршащий, как сухие листья на морозе. Книга не предлагала спасения, она предлагала сделку.

Рун взял обгоревший уголек из костра. Дрожащими пальцами, повинуясь чужой, непреклонной воле, он начертил на деревянных половицах угловатый, зловещий символ Иса (Ise), означающий абсолютный застой и лед. Парень встал в центр знака, закрыл глаза и из последних сил выкрикнул это имя в пустоту.

В ту же секунду стены хижины растворились.

Рун очутился посреди бескрайней, мертвой ледяной пустыни. Небо над головой налилось тяжелым свинцом, а вокруг, словно колоссальные безмолвные стражи, высились столетние ледники. Лютый, первородный холод с легкостью пробил его лохмотья, мгновенно сковывая дыхание. Рун понял, что сейчас просто замерзнет насмерть — магия Севера не прощала ошибок глупым детям.

— Зачем ты потревожил мой покой, маленькая тля? — громоподобный, рокочущий голос раздался одновременно со всех сторон, заставив один из далеких ледников с грохотом расколоться. — Я — вечный застой. Смерть всего сущего. Зачем раб взывает к ледяному трону?

Рун упал на колени, его пальцы покрылись инеем. Но мысль об Олафе, который прямо сейчас мог умирать на складе, вернула ему остатки гордости предков.

— Мне нужна сила! — закричал Рун в пустоту, срывая голос. — Мой брат в опасности! Заморозь мой страх, дай мне оружие, чтобы защитить стаю! Или убей меня прямо здесь!

На секунду воцарилась оглушительная тишина. А затем лютый холод начал отступать. Воздух вокруг мальчика внезапно потеплел, став мягким, как летний ветерок над родным некогда фьордом. Иней на пальцах растаял.

— Времена предначертанных ступеней ушли, Заклинатель, — уже тише, с леденящим душу уважением отозвался голос. — Теперь вы сами куете свой рок. Твой страх заморожен. Возвращайся... Нам еще предстоит большая жатва.

Рун резко открыл глаза.

Он снова сидел на соломе в своей хижине. Книга Гальдрброк лежала на его коленях, а начертанный угольком знак на полу бесследно исчез. На ладони Руна медленно таяли несколько кристально чистых, сияющих снежинок. Страх действительно ушел, уступив место звенящей, ледяной пустоте.

В этот момент дверь хижины с грохотом распахнулась.

На порог, тяжело дыша, повалился Олаф. Его лицо, одежда и руки были густо покрыты запекшейся, чужой кровью, а левая рука безжизненно висела вдоль тела. Парня трясло в сильной истерике, из его груди вырывались задушенные, хриплые рыдания.

Рун не испугался. С абсолютно спокойным, холодным лицом он отложил Книгу, подошел к брату, помог ему сесть у огня и начал молча обмывать его лицо талой водой.

— Я убил его, Рун... — хрипел Олаф, хватая брата за плечи окровавленными пальцами. — Там было столько крови... Я разорвал ему горло этим чертовым ножом... Там было столько крови...

— Значит, так было нужно, брат, — тихо, с пугающей взрослой уверенностью ответил Рун, вытирая багровую воду с щеки Олафа. — Твой страх позади. Яд на месте. Книга со мной.

Олаф поднял взгляд на младшего брата и впервые не узнал его. В глазах Руна больше не было детских слез — там застыл чистый, вековой лед. Но и сам он изменился безвозвратно…

******************************