The Elder Scrolls: Похититель Мыслей

Часть Первая. Пролог - Амулет

Вэйрест купался в молочном тумане, когда колокол главной площади отбил полночь. Лунный свет едва пробивался сквозь мглу, делая очертания города призрачными и нереальными. Карнавал Весенних Цветов закончился несколько часов назад, но его отголоски ещё витали в воздухе — запах восковых свечей, пряного вина и цветочных гирлянд. На площадях и в переулках лежали сброшенные маски, ленты и конфетти. Лакеи в богатых ливреях сметали мусор, в то время как городская стража сопровождала последних подвыпивших аристократов к их резиденциям.

Лизетт сидела на карнизе особняка торговца Эсторна, наблюдая за сменой стражи у парадного входа. Её тонкие пальцы поглаживали серебряные отмычки, спрятанные в специальном кожаном футляре на поясе. Каждая отмычка имела имя и характер: Жаворонок — для простых замков, Баронесса — для механизмов посложнее, а Вдова — для самых изощрённых конструкций двемерских мастеров.

«Ⰲⱑⱅⱃⱏ сегодня благоприятен», — пронеслось в её голове, наполовину на обычном языке, наполовину на древнем наречии, которое иногда приходило к ней во снах.

Она наблюдала за особняком уже несколько дней. Трёхэтажное здание в старом бретонском стиле, с высокими стрельчатыми окнами и каменными горгульями на водостоках, возвышалось над соседними домами. Фасад, облицованный светло-серым камнем, был украшен барельефами с изображением странствий Бретона-Мореплавателя — полулегендарного исследователя, переоткрывшего морской путь к затонувшей Йокуде.

За это время Лизетт изучила ритм жизни дома. Эсторн, полный мужчина с вечно влажными губами и маленькими, беспокойно бегающими глазками, в семь часов ужинал в компании своего управляющего — худого альтмера с неестественно прямой спиной. В восемь принимал гостей — сегодня это были две дамы в изысканных масках лунных бабочек с драгоценными камнями, чьи смех и жеманные восклицания доносились даже до укрытия Лизетт. В десять домоправительница, пожилая бретонка с лицом, напоминающим сморщенное яблоко, обходила комнаты, проверяя, заперты ли окна и погашены ли свечи.

Кроме домоправительницы, прислуги в доме было немного — горничная с лицом, изъеденным оспой, мрачный повар-норд, чьи руки были покрыты шрамами от ножей и ожогами, и двое лакеев-близнецов, настолько похожих, что даже Лизетт с её острым глазом с трудом различала их.

Тяжёлые бархатные шторы в западном крыле особняка наконец задвинулись — знак того, что хозяин удалился в спальню. Лизетт улыбнулась и скользнула к окну кабинета на втором этаже.

«Слава ⱀⱁⱋⰹ и её дарам», — подумала она, извлекая стеклорез с алмазным наконечником.

Через несколько минут она уже стояла в кабинете торговца. Комната, обшитая тёмными дубовыми панелями, освещалась лишь тлеющими углями в камине и лунным светом, проникающим сквозь высокие стрельчатые окна. Здесь пахло деньгами — не монетами, но самой их идеей, их духом: смесь чернил, пергамента, дорогого табака и той особой затхлости, которую источают старые счётные книги.

На стенах висели маски разных стилей и эпох — карнавальные с длинными носами, украшенные серебром и полудрагоценными камнями, хитиновые, из жуков, что водились лишь в далёком Морровинде, и древние погребальные из потемневшей бронзы. В стеклянных шкафах блестели диковинные механизмы: музыкальные шкатулки, миниатюрные двемерские устройства, часы сложной конструкции, где вместо стрелок вращались крошечные планеты.

На письменном столе из красного дерева, инкрустированном перламутром, лежали бумаги, аккуратно сложенные в стопки. На некоторых стояла печать Восточной Имперской Компании — могущественной организации, контролирующей большую часть морской торговли между Хайроком и Морровиндом. Напротив стола, в кресле с высокой спинкой, дремал механический соловей в золотой клетке — одна из редких двемерских диковинок, стоящая целое состояние. Когда Лизетт проходила мимо, птица открыла хрустальные глаза и едва слышно щёлкнула металлическим клювом.

Лизетт замерла. Соловей не был обычной игрушкой — он мог служить сигнализацией. Она вынула из потайного кармана крошечный флакон с маслом особого состава и капнула каплю на шарнир, соединяющий клюв с головой птицы. Механизм беззвучно закрылся, глаза снова погасли.

«Прости, Ⰿⰰⰾⰵⱀⱏⰽⰹⰹ», — подумала она, поглаживая металлические перья.

Лизетт не привлекали обычные драгоценности или монеты. Её целью был сейф, скрытый за картиной с изображением битвы при Гленпойнте — известного сражения Второй Эры, где войска короля Эмерика разбили орду орков. Взлом был для неё ритуалом, искусством ради искусства. В конце концов, что может быть слаще для настоящего мастера, чем совершенство ради совершенства?

Отодвинув тяжёлую раму, она увидела массивный сейф двемерской работы. Древний, несущий на себе след десятков веков, но в идеальном состоянии. Четыре диска, восемь рычагов, двенадцать возможных комбинаций в каждом цикле. По металлу вились узоры в виде древних рун и символов, смысл которых был утерян с исчезновением двемеров. Прикосновение к холодной поверхности отозвалось странным волнением где-то глубоко внутри, словно Лизетт прикоснулась к чему-то родному и одновременно запретному.

«О, ⱅⱏⰹ ⰺⰶⰵ достоин моего мастерства», — прошептала она, прикладывая ухо к холодному металлу.

Она достала Вдову — самую тонкую из своих отмычек, изготовленную из редкого серебра, добытого в шахтах Маркарта. В тусклом свете угасающего камина металл странно переливался, словно внутри серебра двигались тени.

Из коридора донёсся звук шагов — лёгкая поступь прислуги или, возможно, охранника, совершающего ночной обход. Лизетт застыла в неподвижности, превратившись в одну из теней кабинета. Шаги приблизились к двери, затем послышался тихий скрип половицы, звук отпираемого замка где-то дальше по коридору, затем шаги стали удаляться.

«Это слуга, несущий чай господину», — определила Лизетт, вновь возвращаясь к сейфу.

Пальцы Лизетт двигались с грацией опытной танцовщицы, едва касаясь механизма. Её дыхание становилось всё реже, а зрачки расширились, как у кошки, охотящейся в темноте. Время для неё замедлялось в такие моменты — звуки становились отчётливее, движения точнее. Это было похоже на транс или молитву, когда весь мир сужался до размеров замочной скважины.

За окном пролетела стая ночных птиц, их силуэты на мгновение затмили лунный свет. Лизетт почувствовала странное волнение, словно кто-то невидимый наблюдал за ней. Она бросила быстрый взгляд на окно, но увидела лишь собственное отражение на фоне ночного неба.

Первый диск поддался через минуту. Второй — ещё через две. Третий оказался упрямым, но сдался на четвёртой попытке. Последний, четвёртый диск был самым сложным — тройная пружина, ложный механизм, секретный фиксатор.

«Поддайся мне, ⱆⱂⱃⱗⰿⰵⱌⱏ», — сосредоточенно думала она, вставляя Вдову глубже.

И тут это случилось.

Сначала она подумала, что это игра теней от тлеющих углей в камине. Её правая рука, держащая отмычку, вдруг стала прозрачной, как будто сделанная из дымчатого стекла. Сквозь неё просвечивал металл сейфа, рисунок ковра под ней и даже пылинки в воздухе.

Лизетт замерла. Сердце пропустило удар, затем забилось с удвоенной силой. Она отдёрнула руку, и та снова стала материальной — бледная кожа, тонкие пальцы, сеть голубоватых вен. Обычная человеческая рука.

«Что происходит?» — выдохнула она, разглядывая свои пальцы, словно видела их впервые.

В глубине особняка послышался странный звук — то ли смех, то ли плач. Затем последовал звон разбитого стекла и глухой удар. Через мгновение всё стихло, и в особняке вновь воцарилась тишина. Лизетт напряглась, прислушиваясь. Поместье Эсторна славилось странными звуками по ночам — шепотки слуг говорили о привидениях, древних проклятиях и тайных ритуалах, которые хозяин якобы проводил в подвале.

Она сделала глубокий вдох и снова приложила Вдову к последнему диску. Странное ощущение не возвращалось, и через минуту механизм сдался с удовлетворительным щелчком. Дверца сейфа приоткрылась на долю дюйма.

Внутри лежало несколько предметов — небольшая шкатулка из чёрного дерева, мешочек с редкими драгоценными камнями, свиток с печатью Гильдии Магов и золотой амулет в форме птицы с распростёртыми крыльями. На каждом предмете Лизетт ощущала легкую магическую ауру — не сильную, но определенно необычную.

Её внимание особенно привлек амулет. Золото тускло блестело в полумраке, словно впитывая свет, а не отражая его. В центре птицы, там, где должно быть сердце, виднелась крошечная замочная скважина. Такое странное сочетание — птица и замок — отозвалось в памяти Лизетт смутным воспоминанием, которое она не могла до конца уловить.

«Ⰲⱁⱃⱁⱀⱏ...» — пронеслось в её голове, и эта мысль показалась чужой, словно кто-то нашёптывал ей изнутри.

Лизетт протянула руку к амулету — и снова её пальцы начали терять материальность. На этот раз эффект распространился до запястья. Она могла видеть кости внутри своей руки, затем сухожилия и, наконец, пустоту, как будто часть её существа просто исчезла.

Но взломщица не отдернула руку. Профессиональное любопытство и странное, необъяснимое чувство притяжения оказались сильнее страха. Она схватила амулет, и на мгновение ей показалось, что металл стал жидким, просачиваясь сквозь её полупрозрачные пальцы. Затем всё вернулось в норму — рука снова обрела плоть, а амулет стал твердым и прохладным на ощупь.

Не задумываясь, она надела цепочку на шею. Амулет оказался тяжелее, чем выглядел, как будто был сделан из более плотного металла, чем обычное золото. Он лег прямо поверх ключа, который она всегда носила, и на мгновение Лизетт почувствовала странную вибрацию, словно два предмета тихо переговаривались между собой.

Она не стала брать остальные предметы — одного амулета было достаточно, чтобы доказать своё мастерство. Лизетт аккуратно закрыла сейф, вернула картину на место и направилась к окну.

В это время где-то в доме послышался звук открывающейся двери. Не желая рисковать, она быстро скользнула к окну и выбралась на карниз. Спуск по стене занял у неё меньше минуты — пальцы и ноги находили малейшие выступы в каменной кладке с уверенностью, которая казалась сверхъестественной даже ей самой.

Выбираясь из особняка, она не могла отделаться от ощущения, что кто-то наблюдает за ней. Не Эсторн или его слуги — нечто более древнее и терпеливое. Нечто, что знало её настоящее имя, хотя она сама его не помнила.

Туман над Вэйрестом сгустился, когда Лизетт скользила по черепичным крышам старого города. Где-то вдалеке колокол отбил три часа, словно отсчитывая время до неизбежного. Но для неё эта ночь стала началом чего-то совершенно иного. Что-то пробудилось в ней — или, может быть, она пробудилась в чём-то гораздо большем, чем могла представить.

Амулет на её груди ощущался странно тёплым, словно впитывал тепло не от её тела, а от чего-то иного. Порой ей казалось, что она слышит тихий шепот, звучащий в такт её шагам, но слова были на языке, которого она не знала — или знала когда-то давно и забыла.

Где-то вдалеке ворон прокричал трижды, приветствуя луны, которых не было видно за завесой тумана. И этот крик показался Лизетт странно знакомым, словно голос из давно забытого сна.

Глава I. Осколки Прошлого

Первое воспоминание Лизетт о карманной краже было связано с болью. Десятилетняя, тощая как щепка, с копной непослушных тёмных волос, она попыталась вытащить кошелёк у торговца специями на рыночной площади Вэйреста. Её поймали, и помощник купца сломал ей два пальца, чтобы «научить воровку уважать чужую собственность». Плакать она себе не позволила — не здесь, на людях. Лишь сжала зубы и убежала, баюкая повреждённую руку.

С рынка она направилась не куда-нибудь, а на маленький галечный пляж под доками — узкую полосу берега, скрытую от посторонних глаз обветшалыми сваями и наваленными грудами досок. Прилив давно вынес туда полусгнившую рыбацкую лодку, которую Лизетт превратила в своё убежище. Под перевёрнутым корпусом, в тесной сырой темноте, она хранила скудные пожитки — смену одежды, украденный нож с обломанным кончиком, мешочек с цветными стёклышками, которые собирала у ювелирной лавки.

Там, и только там, она позволила себе всхлипнуть от боли, впиваясь зубами в тряпку, чтобы не издать ни звука. Городская стража часто прочёсывала доки в поисках беспризорников, а чайки, постоянно кружившие над пляжем, взлетали с криками при малейшем шуме, привлекая внимание.

Лизетт подскочила от звука шагов по гальке. Стиснув зубы от боли в сломанных пальцах, она вжалась глубже под лодку, сжимая в здоровой руке нож. Может, если не двигаться, они пройдут мимо...

— Эй, тут что-то есть! — детский голос разрушил её надежды. Доска, закрывавшая вход в её убежище, с треском отлетела в сторону.

— Вылезай! — скомандовал другой голос, чуть более низкий.

Лизетт не двигалась, прижимая колени к груди. Её загнали в угол, как крысу.

— Я сказал, вылезай! — в отверстие просунулась рука с палкой и ткнула её в бок.

Решив, что бегство лучше ловушки, Лизетт выскользнула наружу, выставив нож перед собой.

Перед ней стояли двое мальчишек — оба тощие, с острыми, голодными лицами. Один, чуть постарше, может одиннадцати лет, с копной грязных рыжих волос и длинным носом, держал палку. Второй был помладше, с выпирающими ушами и щербатой улыбкой.

— Гляди, Крыса, это девчонка! — воскликнул младший, тыча в неё пальцем. — И с ножиком!

— Заткнись, Джит, — процедил старший, которого, видимо, звали Крыса. Он прищурился, разглядывая Лизетт: — Что у тебя там, под лодкой?

— Ничего, — Лизетт выставила нож чуть дальше. — Уходите.

Крыса хохотнул:

— Слышал, Джит? Она нам приказывает! «Уходите»!

Они рассмеялись, как будто это была отличная шутка. Смех внезапно оборвался, и Крыса стал серьёзным:

— Это наш пляж. И всё, что на нём — наше.

— Я была здесь первая, — возразила Лизетт, хотя понимала бессмысленность спора. На городском дне право сильного было единственным законом.

— Была — ключевое слово, — ухмыльнулся Крыса. — Давай, Джит, глянь, что у неё там.

Джит попытался обойти Лизетт, но она резко взмахнула ножом:

— Не подходи!

— Ох, какая злая! — засмеялся Крыса, а потом без предупреждения метнулся вперёд и ударил своей палкой по руке Лизетт.

Удар пришёлся по больным пальцам. Боль была такой острой, что у Лизетт потемнело в глазах. Нож выпал из её руки, а сама она отшатнулась, прижимая искалеченную руку к груди.

— Держи её, Джит! — крикнул Крыса, и младший мальчишка бросился на Лизетт, сбивая её с ног.

Они покатились по гальке, и Джит, несмотря на свои небольшие размеры, оказался неожиданно сильным. Он уселся на неё верхом, прижав руки коленями.

— Попалась, остроухая! — выкрикнул он, а потом внезапно ударил её по лицу.

Удар был слабым — Джит явно не привык драться, но всё же достаточно сильным, чтобы из носа Лизетт потекла кровь.

— Держи крепче, — Крыса уже лез под лодку. — Ого, тут целый склад!

Лизетт рванулась изо всех сил, но Джит дёрнул её за волосы и снова ударил — на этот раз по скуле.

— Нашёл что-нибудь? — крикнул он, не спуская глаз с извивающейся Лизетт.

— Да! Смотри! — Крыса вылез из-под лодки, держа в руках её тряпичный узелок. — Тут одежда, какой-то мешочек и... смотри, стеклянные осколки! Зачем они ей?

— Дай сюда! — прохрипела Лизетт, чувствуя, как что-то внутри сжимается от беспомощной ярости. Её коллекция цветных стёклышек, которые она собирала у ювелирной лавки — единственное украшавшее её жизнь сокровище...

— Держи её, — Крыса подошёл ближе, развязывая мешочек. — Тут ещё какие-то тряпки и... ха! Монета!

Он победно поднял медный грош — всё, что Лизетт удалось скопить за последние недели.

— Отдай! — закричала она, извернувшись так, что смогла укусить Джита за руку. Тот завопил и отпрянул, давая ей возможность вскочить на ноги.

Но Крыса был быстрее. Он замахнулся палкой и ударил её по голове — не в полную силы, но достаточно, чтобы она снова упала. Перед глазами поплыли чёрные пятна, в ушах зазвенело.

— Дикарка, — процедил Крыса, пиная её под рёбра. — Надо научить тебя манерам.

Удар в живот заставил Лизетт свернуться клубком, защищая самые уязвимые места. Джит, держась за укушенную руку, подошёл и пнул её в спину.

— Сука, — выругался он совсем не детским голосом.

— Ещё раз пнёшь её, Джит, и я сломаю тебе руку.

Новый голос прозвучал откуда-то сверху — спокойный, властный, с холодной яростью. Лизетт с трудом подняла голову.

На груде ящиков стоял подросток лет четырнадцати, с грязно-светлыми волосами, худым, но крепким телом и взглядом, не по-детски жёстким и оценивающим. Он смотрел на происходящее без удивления, как будто ожидал увидеть именно такую картину.

— Рэнд! Мы просто... — начал Крыса, но осёкся под этим взглядом.

— Я вижу, что вы просто, — хмыкнул старший мальчишка, спрыгивая вниз. — Два куска дерьма избивают девчонку. Впечатляет.

— Она первая начала! — возмутился Джит, показывая укус. — Смотри, что она сделала!

— Заткнись, — отрезал Рэнд, и младший мальчишка мгновенно умолк.

Рэнд подошёл ближе, разглядывая Лизетт, которая с трудом села, держась за рёбра. На её лице расплывался синяк, из носа текла кровь, а разбитая губа начинала опухать.

— Что нашли? — спросил он у Крысы, даже не взглянув на Джита.

— Одежду, всякие тряпки, стекляшки, — отчитался тот, протягивая узелок. — И монету. Всего одну.

Рэнд взял мешочек и небрежно высыпал его содержимое на гальку. Стеклянные осколки разбились от удара, медная монетка откатилась в сторону. Он поднял её, покрутил в пальцах и сунул в карман.

— Жалкий улов, — хмыкнул он, а потом повернулся снова к Лизетт: — Эй, ты. Карманница?

Лизетт не ответила, тяжело дыша и глядя на свои разбитые сокровища.

— Я спросил — ты карманы чистишь? — повторил Рэнд уже с нотками раздражения в голосе.

— Да, — выдавила она.

— И тебя поймали, — это не был вопрос. — Сломали пальцы?

Лизетт кивнула, всё ещё не понимая, чего от неё хотят.

— Покажи, — Рэнд протянул руку.

Она неохотно показала свою покалеченную руку. Рэнд бесцеремонно ощупал пальцы, отчего Лизетт снова вздрогнула от боли.

— Срастутся криво, — заключил он равнодушно. — Но для нашего дела сойдёт.

— Какого ещё дела? — прохрипела Лизетт.

— У нас нет «иголки», — сказал Рэнд, как будто это всё объясняло. — Джеспер, который был у нас раньше, заболел и сдох месяц назад. А без «иголки» мы пропустили уже два хороших дома.

— Иголки? — Лизетт не понимала.

— Самые маленькие и худые, которые могут пролезть в форточку или узкий лаз, чтобы открыть дверь изнутри, — пояснил Рэнд с лёгким раздражением. — Ты как раз подходишь.

— А если я не хочу? — спросила Лизетт, хотя знала ответ.

— Тогда Крыса и Джит продолжат, где остановились, — равнодушно сказал Рэнд. — Или я могу отдать тебя Мяснику. Ему всегда нужны маленькие девочки для особых клиентов.

Лизетт почувствовала, как холодеет внутри. Она слышала о Мяснике — владельце подпольного борделя в портовом районе.

— Ну что, — продолжил Рэнд. — Ты работаешь на меня? Крадёшь, что скажу, и открываешь, что скажу. Взамен получишь крышу над головой, еду и защиту. От всех, кроме меня.

Выбора у неё не было. И Лизетт кивнула, чувствуя, как что-то обрывается внутри. Маленькая свобода, которой она так дорожила, закончилась. Теперь она принадлежала банде, хотела того или нет.

— Как тебя зовут? — спросил Рэнд.

— Лизетт.

— Ладно, Лизетт, — кивнул он и бросил мешочек с её вещами Крысе: — Можете оставить себе. А её берём с собой.

Рэнд поддел её носком ботинка:

— Вставай. До убежища далеко идти.

Убежище оказалось заброшенным складом у старой гавани — огромным пространством, пропахшим рыбой, плесенью и немытыми телами. В полумраке копошились десятки людей — дети и взрослые вперемешку, нищие, калеки, беспризорники. Они спали прямо на досках пола, укрываясь тряпьём, или сидели группами, делясь скудной едой и самогоном.

— Дом, милый дом, — хмыкнул Рэнд, проталкиваясь сквозь толпу. Люди расступались перед ним с опаской, некоторые даже кланялись. — Не дворец, конечно.

Он привёл Лизетт в дальний угол склада, где нашёлся узкий проход между ящиками — щель, куда более крупные дети не могли пролезть.

— Твоё место, — сказал Рэнд и бросил ей какую-то грязную тряпку: — Будешь спать здесь. Завтра на рассвете выходим на дело. И знай — здесь не любят маленьких девочек.

Этой ночью Лизетт почти не сомкнула глаз, вздрагивая от каждого шороха, от каждого стона или крика. Слишком много звуков, слишком много опасностей. Она сжимала в руке осколок стекла, подобранный у входа — единственное оружие, которое смогла найти.

***

Утром, как и обещал Рэнд, банда отправилась на «дело». Лизетт предстояло пролезть через узкую отдушину в погреб дома зажиточного торговца, а затем открыть дверь для остальных. И она справилась, несмотря на боль в сломанных пальцах. Её маленькое тело легко протиснулось в отверстие, её тихие шаги не разбудили хозяев, её ловкие руки открыли засовы.

Так началась новая глава в её жизни. Рэнд взял её в свою банду в качестве «иголки» — не самая почётная роль, но в ней был свой плюс — «иголку» обычно не били, слишком ценны были эти маленькие, проворные тельца.

Банда Рэнда, как она вскоре узнала, была частью более сложной системы. Над ними стояли взрослые воры, которые забирали большую часть добычи, давая детям лишь крохи. А над теми — главари районов и кварталов, настоящие короли теневого Вэйреста.

— Видишь этого человека? — шепнул ей как-то Рэнд, указывая на хорошо одетого мужчину с длинными седыми волосами, собранными в хвост. — Это Маркус Лис. Он контролирует всё воровство в порту и на рынке. Один его кивок — и ты окажешься на дне канала с перерезанным горлом.

Жизнь в банде была немногим лучше прежней, но всё же давала некоторую защиту и еду, пусть нерегулярную и скудную. Ночью они спали в том же складе, но теперь у неё было место побольше — угол, отгороженный рваным одеялом, которое она делила с двумя девочками помладше.

Спать она научилась чутко, с ножом под тряпками, служившими подушкой. Первый раз, когда чьи-то сильные руки зажали ей рот в темноте, она была не готова. Но второй раз пришедший за ней бродяга получил лезвие между рёбер — неглубоко, но достаточно, чтобы понять: эта добыча кусается. После этого расползлись слухи, и её стали трогать меньше, хотя полной безопасности не было никогда.

Рэнд учил её воровскому ремеслу — как выбирать жертву, как отвлекать внимание, как прятать украденное. И ещё он научил её читать, на свой манер — в основном вывески лавок, знаки на товарах и самые простые объявления. Это было полезно не только для выживания, но и неожиданно открывало иной, более широкий мир.

— Только не думай, что сможешь сбежать, — предупреждал он. — Таким, как мы, одна дорога отсюда — в петлю.

Шли месяцы. Лизетт становилась всё более ценной для банды — её маленькие пальцы с удивительной ловкостью открывали замки, которые другим казались неприступными. Словно она родилась с этим даром — чувствовать механизм, понимать его слабые места, находить путь там, где другие видели лишь преграду.

Именно эта способность однажды свела её с Мириам.

Ей было двенадцать, когда Рэнд привёл банду к лавке алхимика в Купеческом квартале. Невзрачное здание с потемневшей от времени вывеской, но Рэнд знал, что владелец хранил внутри ингредиенты, за которые богатые клиенты платили звонкой монетой.

— Ты пролезешь через дымоход, — инструктировал он Лизетт. — Он узкий, но ты справишься. Мы отвлечём старика, а ты наберёшь всего, что найдёшь в шкафу красного дерева — он должен стоять у дальней стены.

План сработал наполовину. Лизетт действительно пролезла через дымоход, перепачкавшись сажей с головы до ног, и оказалась в задней комнате лавки. Но вместо пустого помещения она обнаружила там девочку примерно своего возраста, сидящую за столом с колбами и ретортами.

У девочки была тёмная кожа — гораздо смуглее, чем у обычных бретонцев. Кудрявые волосы были собраны в тугой пучок, а лицо... Лизетт невольно вздрогнула. Правый глаз девочки был покрыт беловатой плёнкой — очевидно, она была полуслепой. А на открытых предплечьях виднелись многочисленные шрамы — одни старые и побелевшие, другие — свежие, ещё розовые.

— Ты пришла воровать, — сказала девочка. Не вопрос — утверждение. И странно спокойное лицо, без страха или осуждения.

Лизетт замерла, просчитывая пути отступления. Но девочка даже не попыталась позвать на помощь, лишь отложила стеклянную палочку, которой размешивала что-то в колбе.

— Дядя скоро вернётся, — продолжила она. — Сейчас его отвлекают твои друзья. Но у тебя всё равно есть минуты три, не больше.

— Ты... ты не будешь кричать? — удивилась Лизетт.

Девочка покачала головой:

— Зачем? Чтобы дядя снова запер меня в чулане без воды? Нет. Но если ты возьмёшь чёрный лотос, — она указала на полку с мешочками из тёмной ткани, — он запорет меня до смерти. Это его самый дорогой ингредиент. Возьми лучше жемчужную пыль в синих мешочках — её проще сбыть, хотя она и дешевле.

Лизетт не знала, можно ли доверять этой странной девочке, но выбора особо не было. Она быстро подошла к шкафу, нашла синие мешочки, о которых говорила незнакомка, и сунула два в карман.

— Меня зовут Мириам, — сказала девочка, когда Лизетт уже направлялась к дымоходу. — А тебя?

— Лизетт, — ответила она, не зная, зачем вообще отвечает.

— Приходи ещё, Лизетт, — сказала Мириам. — Только через дверь в следующий раз. Дядя торгует по пятницам на рынке, весь день дома не бывает. Я могу показать тебе книги.

Лизетт кивнула, не уверенная, что воспользуется приглашением, но странным образом тронутая. И скрылась в дымоходе, откуда появилась.

Позже, когда она отдала добычу Рэнду, он потрепал её по голове — редкий жест одобрения.

— Хорошо сработано, малявка. Мешочек с этой дрянью стоит больше, чем весь хлам, который мы обычно берём.

В ту ночь она впервые поела досыта — тушёное мясо с горячим хлебом, купленные на выручку от продажи жемчужной пыли. И думала о девочке с бельмом на глазу и спокойным голосом, которая предложила ей... дружбу? Лизетт не была уверена, что знает, что это такое.

Через неделю, преодолевая внутреннее сопротивление и страх, она постучала в заднюю дверь алхимической лавки.

Так началась её дружба с Мириам — странная, учитывая их разное положение, но настоящая. Мириам рассказала, что её родители — бретонский купец и женщина из редгардов — погибли во время племенной войны в Хаммерфелле, когда ей было пять. Дядя, брат отца, забрал её к себе — не из доброты, а из практических соображений: ему нужны были лишние руки в лавке, а ещё он использовал Мириам как подопытную для своих экспериментов.

— Бельмо — это когда он проверял вытяжку из удушайки, — объяснила она, указывая на своё повреждённое око. — А шрамы от разных других проверок. Он говорит, что не может тратить деньги на подопытных животных, когда у него есть я.

Лизетт сжала кулаки от бессильной ярости. Мириам же оставалась спокойной, с той странной отрешённостью, которая, как позже поняла Лизетт, была её щитом от страданий.

— Почему ты не сбежишь? — спросила она.

— Куда? — пожала плечами Мириам. — К тебе, на улицы? В приют, где меня заставят работать на кухне? По крайней мере, здесь я учусь. Я знаю уже столько о травах и алхимии, что могла бы открыть собственную лавку. Когда-нибудь так и сделаю. А ещё здесь есть книги.

Книги были страстью Мириам. В задней комнате, где дядя хранил свою библиотеку, стояли десятки томов — не только по алхимии, но и истории, географии, естественным наукам. Мириам тайком читала их ночами, при свете огарка свечи, и теперь делилась знаниями с Лизетт.

Лизетт приходила раз в неделю, иногда принося Мириам кусок свежего пирога или яблоко — маленькие сокровища, добытые на рынке. Мириам же угощала её отварами, которые лечили кашель или заживляли раны быстрее обычного. Они разговаривали о книгах, о жизни за пределами Вэйреста, о мечтах, которые обе знали, но не высказывали вслух — слишком хрупкими они были.

***

В четырнадцать Лизетт стала слишком большой для роли «иголки». Но её ловкие пальцы и растущая способность вскрывать замки сделали её ценной в другом качестве. К тому же она превращалась из угловатого ребёнка в девушку — всё ещё тонкую, но с намечающимися женственными формами, которые она тщательно скрывала под мешковатой одеждой.

Рэнд, теперь уже семнадцатилетний, заметно изменился — вытянулся, раздался в плечах, голос его стал грубее. И его внимание к Лизетт тоже изменилось. Она замечала его взгляды, то, как он защищал её от других мальчишек банды, как приносил ей лучшие куски еды.

Сначала она сторонилась его — слишком хорошо помнила те ночи, когда чужие руки зажимали ей рот в темноте. Но Рэнд не торопил события, словно понимая её страх. И постепенно Лизетт начала оттаивать, отвечать на его неуклюжие ухаживания, позволять безобидные прикосновения.

Возможно, у этой истории мог бы быть другой конец, если бы не амбиции Рэнда. В пятнадцать Лизетт стала свидетельницей его падения.

Рэнд решил, что достаточно силён, чтобы действовать независимо от взрослых воров, которым подчинялась их банда. Он организовал налёт на дом богатого купца, не поставив в известность своего «куратора» — жестокого человека по прозвищу Мясник. Налёт прошёл успешно, но когда Мясник узнал, что его обошли, его ярости не было предела.

Лизетт никогда не забудет ту ночь. Мясник и трое его подручных схватили Рэнда прямо на складе, на глазах у всей банды. Сначала его избили — методично, расчётливо, ломая рёбра, выбивая зубы, превращая лицо в кровавое месиво. Затем Мясник объявил, что Рэнд «отправляется в море» — его продадут в гребцы на имперские галеры, судьба хуже смерти.

Лизетт пыталась вмешаться, но её просто отшвырнули в сторону. В последний момент, когда Рэнда уводили, их взгляды встретились — один его глаз уже заплыл, второй смотрел с мучительной смесью боли, страха и... облегчения? Как будто он был рад, что хотя бы она осталась невредимой.

— Береги себя, Лиз, — прохрипел он разбитыми губами, прежде чем его вытащили за дверь. Больше она его никогда не видела.

А на следующий день пришли и за ней. Мясник, оказывается, знал о её необычайной ловкости в обращении с замками и решил, что такой талант не должен пропадать даром.

— У меня для тебя покупатель, девочка, — сказал он, сжимая её плечо железной хваткой. — Можешь пойти по-хорошему или как твой дружок — с разбитой мордой. Выбирай.

Выбора, конечно, не было. Её привели в небольшой дом на окраине Вэйреста, где жил её будущий наставник — Элбар, высокий, сухощавый альтмер неопределённого возраста. Как позже узнала Лизетт, высшие эльфы могли жить столетиями, и Элбару могло быть как шестьдесят, так и все двести лет. Узкое лицо с острыми чертами, золотистая кожа и лёгкий надменный прищур — всё в нём выдавало чужака, который, тем не менее, прожил в Вэйресте достаточно долго, чтобы стать своим в его теневом мире.

Мясник продал её за пятьдесят золотых — сумму, огромную по меркам трущоб, но, как оказалось, незначительную для уровня мастерства, которого от неё ожидали.

— Теперь ты принадлежишь мне, — сказал Элбар, когда Мясник ушёл, пересчитывая монеты. — Ты моя собственность, пока не отработаешь свою цену. А она будет расти с каждым днём обучения.

Элбар жил один в ветхом двухэтажном доме, забитом странными механизмами, чертежами и инструментами. Первый этаж занимала его мастерская, где он создавал замки особой сложности и отмычки к ним. На втором находилась его спальня, а Лизетт была отведена крошечная каморка на чердаке — тесная, душная летом и промерзающая зимой.

— Вот твоё место, — сказал он, показывая ей лестницу на чердак. — И даже не думай о побеге. В этом городе ты не проживёшь и дня без моего покровительства.

Обучение началось на следующий день. Элбар был жестоким учителем. За малейшую ошибку он бил её тонкой медной отвёрткой по пальцам, за серьёзный промах мог оставить без еды на сутки. Но он действительно учил — методично, безжалостно, эффективно. Каждый день Лизетт становилась немного лучше, немного быстрее, немного ближе к тому уровню мастерства, которого требовал Элбар.

— Ты особенная, — говорил он ей иногда, наблюдая, как она взламывает очередной сложный механизм. — В тебе есть дар, какого я не видел даже среди мастеров Балфиеры. Словно ты родилась с пониманием самой сути замков, их души.

Это были редкие моменты, когда в его голосе звучало что-то похожее на одобрение. Обычно же он был холоден и безжалостен, как механизм, который сам создал.

Помимо обучения ремеслу взломщика, Лизетт должна была выполнять все домашние обязанности — готовить, убирать, стирать, ходить на рынок за продуктами. Элбар был придирчив и требователен — если обед остывал, пока он работал, она оставалась без еды; если пыль скапливалась на его инструментах, получала удар тростью.

Ходить на рынок Лизетт не любила. Она чувствовала направленные на них взгляды — холодные, подозрительные, полные затаённой неприязни. В Хай Роке непростая история отношений с эльфами: альтмеры из клана Диренни когда-то правили этими землями и держали людей в рабстве. И хотя это было много столетий назад, память передавалась из поколения в поколение. Многие бретонцы сами несли эльфийскую кровь — результат смешения рас, — но это, казалось, лишь усиливало их неприязнь к "чистокровным" эльфам.

— Всегда будь начеку на улицах, — говорил ей Элбар. — В этих землях у эльфов мало друзей.

— Но я даже не эльф, — тихо отвечала Лизетт.

— Для них это неважно, — пожимал плечами Элбар. — Они видят острые уши и этого достаточно.

Лизетт знала, что Элбар, при всей своей жестокости, сам был лишь частью более крупной системы. Он выполнял заказы для влиятельных людей Вэйреста — аристократов, крупных торговцев, иногда даже для членов Городского Совета. Но над ним стояли другие — настоящие хозяева преступного мира, те, о которых говорили лишь шёпотом.

Иногда, очень редко, в дом Элбара приходили гости — люди в масках или с лицами, скрытыми под капюшонами. Они говорили с Элбаром наедине, а потом он запирался в своей мастерской на несколько дней, создавая какие-то особые отмычки или механизмы. Лизетт лишь мельком видела этих посетителей, но чувствовала исходящую от них власть и опасность.

Единственной отдушиной в её жизни были редкие встречи с Мириам. Раз в месяц, когда Элбар отправлялся за материалами для своих механизмов, он позволял Лизетт выйти в город — с предупреждением, что по всему Вэйресту у него есть глаза и уши, и любая попытка бегства закончится для неё плохо. Она всегда направлялась к алхимической лавке, где работала её единственная подруга.

Мириам за эти годы тоже изменилась. Она выросла, стала более уверенной, её знания алхимии углубились. Но дядя, похоже, становился всё более жестоким — на руках Мириам появлялись новые шрамы, а однажды Лизетт застала подругу с рассечённой губой и синяком на пол-лица.

— Он пьёт всё больше, — призналась Мириам. — И эксперименты становятся опаснее. Недавно он работал с экстрактом корня воронца — это могло убить меня, если бы я не разбавила раствор.

Они мечтали сбежать — обе, вместе. Накопить денег, уехать в другой город, начать новую жизнь. Но Лизетт была привязана к Элбару своим рабским положением и страхом перед Мясником, тогда как Мириам не могла оставить лавку — единственное, что у неё было.

***

К своему восемнадцатилетию Лизетт уже могла открыть практически любой замок в Вэйресте, кроме нескольких самых сложных, магически защищённых. Элбар, несмотря на свою жестокость, казалось, гордился ею. Он стал доверять ей самостоятельные заказы — взломы, где требовалась особая точность или скорость. Часть оплаты, совсем небольшую, он даже оставлял ей.

Именно тогда, глядя, как она открывает сложнейший механизм за считанные минуты, Элбар впервые упомянул срок её службы:

— Ты будешь моей ещё лет десять, — сказал он. — Может, чуть меньше, если твой талант продолжит развиваться.

Лизетт промолчала, но внутри у неё всё сжалось. Десять лет — больше половины того, сколько она уже прожила на свете! Это казалось вечностью. Но выбора не было, и она просто кивнула, принимая условия своего владельца.

Каморка на чердаке, которую она называла домом, со временем обросла маленькими деталями, делавшими жизнь чуть терпимее. Украденная подушка с рынка, засушенный цветок в треснувшей колбе, подаренный Мириам, пара книг, которые Элбар позволил ей взять из своей коллекции... Всё это помогало не сойти с ума от одиночества и тоски.

В один обычный день что-то изменилось. Элбар вернулся с встречи с каким-то клиентом бледный и молчаливый. Заперся в своей мастерской, не отвечая на стук. На следующее утро он ушёл, не сказав, куда направляется — необычное поведение для того, кто всегда строго следовал распорядку.

К вечеру он не вернулся. Лизетт не знала, что делать — должна ли она искать его, или это какая-то проверка? Может, он специально оставил её одну, чтобы проверить, не сбежит ли?

Она решила ждать. Прошла ночь, а затем ещё один день. Элбар не возвращался. На третий день, когда Лизетт уже начала подумывать о побеге, в дверь постучали. На пороге стоял невысокий, худой мужчина с длинными седыми волосами, собранными в хвост, и глазами, холодными, как лёд.

— Ты, должно быть, Лизетт, — сказал он, рассматривая её с едва скрываемым интересом. — Я — Маркус Лис.

Она замерла. Это имя она слышала много раз — один из самых влиятельных людей в теневом мире Вэйреста.

— Где Элбар? — спросила она, пытаясь скрыть тревогу.

— Наш общий знакомый... в отъезде, — улыбнулся Лис, переступая порог. — И скорее всего, надолго. А у меня к тебе дело. Неотложное.

— Какое? — Лизетт отступила на шаг.

— Говорят, ты умеешь открывать замки, которые другим не по силам, — Лис прошёл в гостиную, осмотрелся. — Мне нужен такой талант.

Лизетт колебалась. Элбар исчез, а теперь в его доме главный преступный босс Вэйреста предлагает ей работу. Всё это выглядело подозрительно.

— Я работаю только на Элбара, — сказала она осторожно.

Лис рассмеялся — коротко и без веселья:

— Элбар больше не вернётся в Вэйрест, девочка. У него возникли... непредвиденные обстоятельства. А теперь у тебя выбор: либо ты работаешь на меня, либо...

Он не закончил, но в его взгляде Лизетт прочитала всё, что нужно было знать.

— Что за работа? — спросила она, сдаваясь неизбежному.

— Вот и умница, — кивнул Лис. — Я не Элбар, не держу рабов. Ты будешь работать на меня как свободный подрядчик. Берёшь заказы, выполняешь их, получаешь свою долю. Большую долю, я не жадный. И живёшь, где хочешь, с кем хочешь. Единственное условие — ты работаешь только на меня.

Лизетт взвешивала его слова. Это не была настоящая свобода, но гораздо больше, чем у неё было при Элбаре.

— А если я откажусь?

Лис вздохнул:

— Тогда я найду другую взломщицу. А ты... ну, надеюсь, у тебя есть родственники где-нибудь далеко отсюда. Очень далеко.

Выбора, в общем-то, не было. Лизетт кивнула.

— Вот и славно, — улыбнулся Лис. — Собирай вещи. У меня для тебя уже есть первое дело.

Так началась её новая жизнь. Она сняла небольшую мансарду в другом конце города и представилась соседям вдовой часовщика, недавно переехавшей издалека. Она выполняла заказы Лиса — не слишком часто, но каждый требовал всего её мастерства. За это она получала щедрую плату и относительную свободу.

Первым делом после переезда она побежала в аптеку к Мириам. Её дядя скончался за полтора года до этого — как рассказывали соседи, умер от сердечного приступа, а племянница нашла его утром в лавке уже мёртвым. А сама Мириам теперь жила там же, унаследовав дело.

Лизетт не верила в случайные смерти, особенно когда речь шла о мастере-алхимике. Но вслух свои подозрения не высказывала. В Вэйресте умели хранить секреты, и она тоже научилась этому искусству.

Она нашла Мириам на заднем дворе аптеки — теперь уже её аптеки. Подруга заметно изменилась — держалась прямее, говорила увереннее, даже глаз с бельмом, казалось, смотрел яснее.

— Элбар исчез, — сказала Лизетт без предисловий, закрыв за собой дверь.

— Знаю, — кивнула Мириам. — И мне жаль. Я слышала, ты теперь одна?

— Пока, — уклончиво ответила Лизетт.

— Информация — такой же товар, как и лекарства, — пожала плечами Мириам. — Особенно для тех, кто умеет слушать.

Они обнялись, и Лизетт почувствовала, как что-то внутри наконец отпускает — напряжение, страх, одиночество.

Она не стала спрашивать о смерти дяди, а Мириам не стала говорить об этом. У каждой были свои тайны, и они уважали границы друг друга.

Так началась их новая жизнь. Лизетт оставалась взломщицей — теперь уже на службе у Лиса, но с гораздо большей свободой, чем прежде. А Мириам управляла аптекой, постепенно завоёвывая репутацию искусного алхимика.

Вэйрест был жестоким городом. Но для Лизетт он стал ареной, где она, девочка без прошлого и с заострёнными, как у эльфа, ушами, сумела не просто выжить, но и подняться на вершину своего тёмного ремесла, стать мастером теней и владычицей замков.

Глава II. Над Городом

Вэйрест сиял в ночи, как ограненный драгоценный камень, брошенный на чёрный бархат. Его шпили и башни вонзались в небо, словно стремясь проткнуть звёзды. Вдоль каналов и улиц горели тысячи огней — магические фонари, масляные лампы, свечи в окнах богатых домов. Но даже самый яркий свет порождал тени — глубокие, тревожные, живущие собственной жизнью.

Над городом кружили вороны. Не горстка птиц, а сотни чёрных крыльев, растворяющихся в темноте неба так, что были видны лишь там, где пересекали свет луны или огни города. Вечные наблюдатели Вэйреста. Чёрные судьи, летающие над улицами и площадями, над дворцами и трущобами. Их видят все, но никто не замечает. Они — свидетели рождения и смерти, взлёта и падения, любви и предательства. Безмолвные летописцы города, скрывающего за фасадами респектабельности гниющую душу.

Сегодня они особенно беспокойны. Их крылья рассекают воздух с силой и целеустремлённостью, которая не свойственна обычному ночному полёту. Словно что-то происходит — или должно произойти — этой ночью, что-то, заставляющее сердца птиц биться чаще.

Среди них есть особенные — три или четыре ворона крупнее других, с оперением настолько чёрным, что оно поглощает свет, а не отражает его. Их глаза сверкают, как осколки звёзд, упавшие в колодцы тьмы. Они не просто летают, они направляют полёт всей стаи, как генералы армию, расставляя своих солдат по всему городу.

Под ними — Вэйрест, город контрастов, заключенный в каменную скорлупу крепостных стен. С высоты он похож на труп гигантского насекомого, расчленённый на сегменты каналами и улицами. Каждый сегмент живёт своей жизнью, хотя все они питаются одной и той же кровью: золотом, властью и страданием.

Верхний город сияет, словно драгоценность в оправе: дворцы аристократов, особняки купцов, башни Коллегии Шепчущих. Там мрамор тротуаров омывается розовой водой дважды в день, а стражники в начищенных латах стоят на каждом перекрёстке, охраняя не столько покой жителей, сколько установленный порядок — незыблемый, как костная система древнего чудовища, поддерживающая его разлагающуюся плоть.

Вороны видят, как во дворце герцога Валендинского, который роскошнее королевского, идёт бал. Сквозь огромные витражные окна, за которыми кружатся пары в шелках и бархате, доносится музыка — тягучая, усыпляющая, как яд в бокале дорогого вина. Кружатся пары, кружатся сплетни, кружатся интриги. Каждый танец — партия в игре, каждый поклон — ход в бесконечном соревновании власти и влияния.

— Ваша дочь — восхитительное создание, лорд Талвиг, — говорит хозяин бала, поднося к губам бокал с вином цвета рубина. — Такая... невинная.

— Благодарю, ваша светлость, — отвечает гость, пузатый дворянин с залысинами и хищным взглядом. — Шестнадцать лет, воспитана в лучших традициях. Играет на лютне, вышивает, знает пять языков. И, разумеется, чиста как первый снег.

— Это... ценное качество в наше время, — кивает герцог. — Мой сын ищет именно такую супругу. Юную, покорную и без городских сумасбродств в голове. Как считаете, две тысячи золотых будет достаточно в качестве свадебного дара?

Они говорят о девушке в белом платье, кружащейся в танце с юным гвардейцем. Она смеётся, её глаза сияют, она не знает, что её судьба уже решена за бокалом вина. Не знает, что её тело только что было оценено и продано, как породистая кобыла на ярмарке. Не знает, что жених, наследник герцога, известен своими извращёнными вкусами и уже сломал дух трёх наложниц, купленных на невольничьем рынке в Хаммерфелле.

В тенистой части сада, вдали от огней бала, высокая девушка с серебряными волосами обнимает юношу в простой одежде. Её платье из белого шёлка сияет в темноте, словно призрачный цветок.

— Увези меня отсюда, — шепчет она, прижимаясь к его груди. — Куда угодно, хоть в Скайрим, хоть к диким оркам... Только прочь от этих стен, от этих лиц, от этих разговоров о приданом и выгоде.

Юноша гладит её волосы, и на его грубых пальцах мозоли от работы с лошадьми. Он — конюх, служащий в доме её отца. Он знает, что этот роман обречён, что завтра или через месяц она всё равно станет женой дворянского сына, а его самого вздёрнут на ближайшем дереве или вспорют живот на глазах у всего двора. Но сегодня, в этот миг, под светом бледной луны, он был счастлив как никогда.

Вороны отворачиваются от бала и летят дальше, над Храмовым кварталом, где в полумраке часовни Стендарра, бога милосердия и справедливости, старший священник пересчитывает монеты, собранные с прихожан на помощь сиротам. Его пальцы, унизанные перстнями не по церковному уставу, уверенно разделяют кучку золота на три неравные части.

— Треть в храмовую казну, треть — себе, и треть спрятать от инквизиторов, — бормочет он, раскладывая монеты. — Эти святоши из столицы каждый раз всё больше требуют. Знаю я, куда идут эти деньги — сами же половину присваивают. Нет уж, лучше я...

Он прерывается, услышав звук шагов в коридоре, и быстрым движением сгребает свою долю в карман мантии. Остальные монеты раскладывает по двум мешочкам — один с храмовой печатью для официального отчёта, второй, поменьше, отправляется за отстающую каменную плиту в полу, где уже покоится небольшое состояние, собранное за годы «благочестивой» службы.

— А для детей и так хватит, — шепчет он, вставая с колен. — Сиротам положено учиться смирению. Сытость порождает гордыню, а она — первый из грехов.

Во дворе храма, под открытым небом, потому что в часовню их не пускают, чтобы не оскверняли святое место своим видом, на холодных камнях сидят те самые сироты, ради которых собирались пожертвования. Худые, с запавшими глазами, в лохмотьях, выдаваемых за одежду. Самый младший, лет пяти, беззвучно плачет, прижимая к груди деревянную ложку — единственное, что у него осталось от матери. Старшие дети смотрят на него со смесью жалости и раздражения: слёзы ничего не изменят, нужно беречь силы для выживания.

А в соседней часовне, посвящённой Зенитару, богу торговли и богатства, другой жрец, молодой и искренний, плачет после службы, раздираемый противоречием между тем, чему его учили, и тем, что он видел каждый день. Его чистая вера разбивается о скалы человеческого лицемерия и жажды наживы.

***

Вороны продолжают свой полёт над Купеческим кварталом, где в богато обставленной комнате лысеющий мужчина средних лет обучает своего сына премудростям торговли.

— Запомни, мальчик, — говорит он, постукивая пальцем по гроссбуху, где аккуратным почерком записаны столбцы цифр. — Есть два набора счетов. Первый — для налоговых инспекторов. Второй — для нас. Первый показывает, что мы едва сводим концы с концами. Второй — что наша прибыль втрое выше заявленной».

— Но разве это не... обман, отец? — спрашивает мальчик, не старше двенадцати, с умными глазами, ещё не замутнёнными цинизмом.

— Это бизнес, — отрезает отец. — Все так делают. Или думаешь, город строит новые стены на те налоги, что собирает официально? Нет, сынок. Каждый ворует на своём уровне. Мы — у сборщиков налогов. Они — у городской казны. Казначеи — у короны. А корона... ну, ей даже воровать не нужно, она просто берёт, что хочет.

Он переворачивает страницу гроссбуха.

— А вот здесь, — продолжает купец, — записаны наши клиенты-аргониане. Видишь цены? На треть выше, чем для бретонцев или имперцев. Они не умеют торговаться, эти ящерицы, и слишком гордые, чтобы спрашивать о цене дважды. Используй это.

— А это законно? — снова спрашивает мальчик.

— Кто определяет, что законно? — пожимает плечами отец. — Судьи? Так я плачу троим из пяти городских судей. Стража? Капитан Северных ворот берёт у меня взятки уже пятнадцать лет, с тех пор как был простым сержантом. Храмовники? Первосвященник Зенитара — мой кузен, и он благословляет каждую мою сделку, даже если она заключена на крови младенцев.

Он закрывает гроссбух и запирает его в сейф, искусно замаскированный под книжный шкаф.

— Сын мой, в Вэйресте честность — это роскошь, которую могут позволить себе только мертвецы. Потому что им уже нечего терять.

Мальчик кивает, и в его глазах мелькает что-то новое — понимание, смирение, принятие правил игры, в которую ему предстоит играть всю жизнь.

Вороны снижаются ещё, пролетая над крышей борделя «Золотая Роза» на улице Утопленников. Сквозь грязное слуховое окно видна комната, где на засаленной постели лежит девушка, почти ребёнок. Её лицо опухло от слёз, а тело покрыто синяками. Рядом с ней сидит пожилая женщина с жёстким, но не злым лицом.

— Первые дни всегда тяжелее всего, — говорит она, смачивая тряпку в миске с водой и прикладывая к рассечённой губе девушки. — Потом привыкнешь.

— Я не хочу привыкать, — шепчет девушка. — Я хочу домой, к маме...

— Твоя мама продала тебя мне за пятнадцать золотых, — сухо отвечает мадам. — Сказала, что у неё ещё пятеро ртов, которые нужно кормить, а ты уже достаточно взрослая, чтобы сама о себе позаботиться.

Девушка плачет ещё сильнее, и мадам вздыхает, в её взгляде мелькает что-то похожее на сочувствие.

— Послушай, — говорит она тише. — Я не изверг. Рано или поздно все мои девочки выкупают себя — если клиентов выбирать с умом и не тратить все чаевые на побрякушки или сладости. У тебя симпатичное лицо и стройная фигурка, сможешь брать по серебренику за ночь, а то и больше. Четверть — мне за постой и еду, четверть — стражникам и чиновникам за то, чтобы не трогали, половина — твоя. За три года скопишь на свободу.

— А если я... забеременею? — спрашивает девушка, с ужасом глядя на мадам.

Та пожимает плечами.

— Есть травы. А если не поможет... В канале всегда есть место для ещё одного свёртка. Но не бойся, я слежу, чтобы мои девочки пили настой болотной спорыньи. Он горький, но надёжный.

Мадам встаёт, одёргивая юбку, и её лицо снова становится жёстким.

— Отдохни сегодня. Завтра приведу лекаря, чтобы осмотрел тебя. А с послезавтра начнёшь работать — не с Толстым Гуго, конечно, у него с новенькими всегда так... грубо. Начнёшь с капитана Норриса, он пожилой и обычно просто хочет, чтобы его обнимали и называли «папочкой». Справишься.

Она выходит из комнаты, оставив девушку наедине с рыданиями и первым уроком взрослой жизни: никто не поможет, никто не спасёт, нужно справляться самой.

Сама же владелица борделя, мадам Изольда, отправляется подсчитывать выручку. Она покупает девочек в бедных кварталах, обещая им кров и пищу. И то, и другое они получали... но какой ценой.

— Девять с половиной сотен септимов, — бормотала она, нанизывая монеты на шнурок. — Неплохо для вторника.

В Речном квартале, где узкие каналы рассекают город подобно прожилкам на старческой руке, в кабаке «Треснувший кувшин» данмер Лларас Садри предлагал свои услуги наёмного убийцы группе купцов. Его кожа цвета пепла казалась ещё темнее в тусклом свете свечей, а красные глаза мерцали, когда он наклонялся к собеседникам.

— За такую сумму я убью кого угодно, хоть самого императора, — хвастался он, разливая по кружкам дешёвое вино. — Мой яд не оставляет следов, а кинжалы остры как бритва.

Он не знал, что один из его собутыльников был осведомителем городской стражи. Его тело выловят из канала завтра на рассвете, с десятком ножевых ран и сломанными пальцами — знаком допроса, который провели слишком усердно.

Все слова сказаны, все сделки заключены. Золото перешло из рук в руки, а вместе с ним — жизни и судьбы. Завтра кто-то не проснётся в своей постели, и вдова, рыдая, будет клясться отомстить убийцам мужа. Но не сама — её руки слишком нежны для крови. Она наймёт другого ассасина, возможно, из того же притона, и колесо смерти сделает ещё один оборот.

В Нижнем городе, где дома лепятся друг к другу как струпья на теле прокажённого, на углу Гнилого переулка и улицы Висельников трое подростков из банды Речных Псов избивают старика-редгарда. Он совершил преступление — перешёл через их «территорию», не заплатив дань в пять медяков. Теперь он лежит в луже собственной крови, а мальчишки, младшему из которых едва исполнилось тринадцать, методично ломают ему рёбра тяжёлыми сапогами.

— Сдохни, черномазый, — выкрикивает один из них, белобрысый веснушчатый парень с лицом ангелочка из храмовой фрески. — Убирайтесь в свой Хаммерфелл, нечего тут...

Он не заканчивает фразу — из-за угла появляется патруль городской стражи. Мальчишки бросаются врассыпную, оставив старика умирать на мостовой.

Стражники останавливаются над избитым редгардом. Сержант носком сапога переворачивает его на спину.

— Жив ещё, — констатирует он без эмоций. — Обойдём квартал и вернёмся через час. Если всё ещё будет здесь и всё ещё живой — тогда и решим.

Они уходят, а из тёмного подвала выскальзывают двое детей и подбегают к старику. Не для того, чтобы помочь, — что они могут? — а чтобы проверить его карманы. Может, там завалялась монетка или кусок хлеба. Им нужнее, они ещё живы.

На главной площади, где только что закончился карнавал, у общественного фонтана сидит слепой скальд из Скайрима. Его пальцы перебирают струны лютни, а голос, глубокий и гулкий, рассказывает древнюю песнь о героях прошлого.

Редкие прохожие бросают монеты в стоящую перед ним шляпу. Но песня была не для них. Слепой скальд пел для птиц, кружащих над площадью, для звёзд, скрытых облаками, для тёмных божеств, чьи имена забыты людьми, но помнит ночь.

— Когда последний герой падёт, когда последний свет погаснет, — пел он, — придёт Госпожа Ночи и соберёт все тайны мира в свою корону...

В Чиновном квартале, в одном из вторых этажей дома с зелёными ставнями, два советника Городской управы отошли от шума торжественного приёма в главном зале и ведут негромкую беседу на балконе. Их силуэты едва различимы в синих сумерках, голоса приглушены, но вороны слышат каждое слово.

— Северный Угол нужно зачистить полностью, — говорит один, постукивая перстнем по мраморным перилам. От него пахнет дорогими благовониями и властью. — Снести все эти лачуги, а землю продать под новые склады. Торговая компания предлагает хорошую цену».

Его собеседник моложе, с неуверенной походкой человека, недавно допущенного в узкий круг власть имущих. Он вертит в руках бокал с не тронутым вином, словно ища в нём ответы на невысказанные вопросы.

— А что делать с жителями? — спрашивает он, и голос его звучит тише необходимого. — Там живёт не меньше трёх сотен семей. Многие — потомственные моряки, корабелы...

— Какая разница? — пожимает плечами первый, и в его жесте читается вся бесконечная история власти и бесправия. — Выселить за городскую стену, пусть сами о себе заботятся. Или к демонам их... объявим, что в квартале вспыхнула чума, закроем все выходы и подожжём. Спишем на несчастный случай.

Молодой советник бледнеет, но не возражает. Он уже понял, что в Вэйресте возражать против методов власть имущих — значит самому оказаться среди тех, кого «списывают» при случае.

— А что… закон? — только и спрашивает он.

Его спутник смеётся — громко, искренне, словно услышал забавную шутку.

— Мой друг, — говорит он, положив руку на плечо младшего. — Тебе ещё многому предстоит научиться. Империя – это закон. А Империя здесь – это король. А короля представляем мы. Запомни этот урок.

Молодой советник поднимает наконец бокал и делает глоток. На его лице отражается внутренняя борьба — последний бой совести с практичностью, честности с выгодой. И вороны, кружащие над балконом, уже знают, кто выйдет победителем.

В Коллегии Шепчущих, в башне, увитой плющом, маг Силорен проводил свой еженедельный ритуал. На операционном столе лежал труп бродяги, купленный у могильщиков за бесценок. Руки мага погружались в холодную плоть, извлекая органы — печень, сердце, мозг — и помещая их в особые сосуды с алхимическими растворами.

— Эссенция жизни, — бормотал чародей, наблюдая, как тёмная жидкость в колбах начинает мерцать. — Сила, движущая смертными телами... если выделить её, очистить, сконцентрировать...

Он не знал, что процесс уже пошёл вспять, что на дне его собственного сердца теперь растёт маленький холодный кристалл — семя безумия, которое расцветёт через год, два или десять.

В порту Вэйреста пришвартованные корабли покачивались на волнах, как огромные морские существа, дремлющие у берега. Влажный ветер нёс запахи соли, гнилых водорослей и дальних стран. Здесь встречались все пути Тамриэля — морские дороги, соединяющие Хай Рок с Хаммерфеллом, Киродиилом и далёким Саммерсетом.

На борту «Морской ведьмы», трёхмачтового галеона под флагом Стирка, моряки готовились к отплытию с рассветом. Капитан, бретонец с лицом, дублёным солёными ветрами до состояния старой кожи, смотрел, как в трюм спускают последние ящики с товаром.

Рядом с ним, завернувшись в плащ из тонкой шерсти, стояла женщина в маске из чёрного бархата — представительница заказчика груза. Маска закрывала верхнюю половину лица, оставляя видимыми лишь тонкие губы, сжатые в напряжённую линию. От неё пахло странной смесью — сандаловым деревом, амброй и чем-то, напоминающим запах старых книг и запретных трав.

— Все предметы погружены, леди Эривал, — проговорил капитан, стараясь не смотреть ей в глаза. — Сундуки размещены согласно инструкциям — вдали от компаса и других навигационных приборов.

— Я заплатила за скорость и молчание, капитан Маррен, — ответила женщина. — Не за ваши наблюдения. Выйдите в море до рассвета и держитесь подальше от имперских патрулей. То, что вы везёте, не должно проходить... обычный досмотр.

— Могу я спросить...

— Нет, — оборвала она. — Чем меньше вы знаете, тем дольше проживёте. Доставьте груз моему представителю на Строс М’Кае, получите вторую половину оплаты, и на этом наше сотрудничество завершится.

Капитан сглотнул, кивнув. Он уже жалел, что взялся за этот рейс, но отказаться сейчас означало потерять не только богатый задаток, но, возможно, и жизнь. Ходили слухи, что леди Эривал связана с даэдрическими культами, а те, кто предавал её доверие, исчезали без следа.

Когда женщина ушла, он сплюнул через левое плечо — старая моряцкая привычка отгонять беду — и поднялся на капитанский мостик. Ночной ветер принёс запах надвигающегося шторма, но корабль должен был выйти в море, невзирая на угрозы стихии. Капитан Маррен знал, что будет преследовать его всю дорогу до далекого острова — не морские бури, а страх перед тем, что скрыто в сундуках в трюме его корабля.

Над всем этим вороны кружили, наблюдая и запоминая. Их не интересовала мораль или справедливость. Они просто видели город таким, каким он был — сложным узором света и тени, добра и зла, жизни и смерти.

***

Вороны поднимались выше, их чёрные крылья сливались с ночным небом. Они кружили над городом, охватывая его целиком — этот организм, живущий по своим законам, пожирающий одних своих детей, чтобы накормить других.

Верхний город и Нижний, дворцы и трущобы, храмы и бордели, пиршественные залы и грязные подворотни — всё это части единого целого, соединённые невидимыми нитями. Деньги текут снизу вверх: от нищих к бандитам, от бандитов к стражникам, от стражников к чиновникам, от чиновников к аристократам. А вниз спускаются приказы, запреты и наказания — кнут без пряника для тех, кому не повезло родиться под счастливой звездой.

Вэйрест — город, который носит маску цивилизации, но под ней скрывается оскал первобытной жестокости. Город, где храмы полны лицемеров, дворцы — хищников, а улицы — жертв. Город, в котором деньги значат больше, чем жизнь, а происхождение определяет судьбу вернее, чем талант или труд.

Один из особенных воронов, с серебристой проседью на крыльях, отделяется от стаи и направляется к особняку Эсторна. Остальные продолжают кружить над городом, наблюдая за бесконечным танцем света и тени, богатства и нищеты, власти и бесправия. Это их город — во всей его красоте и уродстве, великолепии и мерзости. Город контрастов, где нет полутонов, только крайности, сталкивающиеся на узких улицах и в тесных переулках судьбы.

Ворон с серебристой проседью опускается на выступ крыши прямо над окном кабинета Эсторна. Его глаза, необычно яркие для ночной птицы, наблюдают, как тонкие пальцы Лизетт ловко манипулируют с замком сейфа.

Внезапно, словно почувствовав взгляд, Лизетт поднимает голову и смотрит в окно. На мгновение их взгляды встречаются — человека и птицы. И что-то странное промелькивает между ними — узнавание, не имеющее права на существование.

Ворон взмахивает крыльями и взмывает в ночное небо. Остальные птицы следуют за ним, образуя в небе узор, напоминающий ключ — древний символ, давно забытый людьми, но хранимый в памяти ночных тварей.

А Вэйрест продолжает жить своей жизнью — город, не знающий жалости, город, где торгуют всем, от пряностей до человеческих душ, город, который стал колыбелью для девочки с заострёнными ушами и судьбой темнее, чем крылья кружащих над ним воронов.

***

Лизетт бежала по улицам Вэйреста, не разбирая дороги. Её внутренний компас, обычно безошибочно ведущий через лабиринт городских улиц, сейчас сбоил, как сломанный двемерский механизм. В голове стучала одна мысль: «Прочь от теней».

Это было абсурдно для профессиональной воровки, чья жизнь и ремесло были неразрывно связаны с тенями. Но после того, что случилось в кабинете Эсторна, после того, как её рука стала прозрачной, она не могла отделаться от иррационального страха.

Обычно после успешного дела она двигалась переулками и проходными дворами, избегая ярко освещённых улиц. Но сейчас она нарочно выбирала маршрут по центральным районам, где даже в этот поздний час горели магические светильники, а последние гуляки возвращались с карнавала.

Золотой амулет в форме ворона, казалось, стал тяжелее. Он бился о её грудь в такт бегу, словно имел собственное сердце. Ключ, который она всегда носила, теперь казался холоднее обычного, почти обжигая кожу своим ледяным прикосновением.

«Это усталость. Просто усталость и разыгравшееся воображение», — твердила она себе, проходя мимо статуи Ауриэля на Площади Божественного Света. Она не была особенно религиозной, но сейчас инстинктивно сложила пальцы в защитном жесте, древнем символе, которому её научила старая Кресса, когда Лизетт была ещё ребёнком.

«Тени — это дорога в царство Ноктюрнал», — сказал ей однажды Элбар, когда сильно напился эльфийского бренди. В отличие от многих знакомых Лизетт пьяниц, он не пьянел, но становился всё более мрачным. «Госпожа Ночи собирает души тех, кто слишком долго смотрит во тьму».

Лизетт никогда не принимала эти слова всерьёз. Даэдрические Принцы были для неё чем-то далёким, почти абстрактным — объектами поклонения для суеверных моряков и фанатичных сектантов. Не для практичной воровки, чья религия заключалась в хорошо смазанных отмычках и остром зрении.

Но сейчас, после того, что случилось в сейфе Эсторна, детские страхи вернулись, усиленные стократно. Ей казалось, что каждая тень на стене может внезапно ожить, протянуть руки и утащить её в неведомую бездну.

Когда она проходила мимо храма Зенитара, освещённого десятками золотых светильников (жрецы бога богатства не экономили на освещении), ей показалось, что в просвете между домами мелькнул силуэт огромной птицы. Не обычной ночной совы, охотящейся на крыс, а чего-то гораздо большего.

Лизетт свернула в квартал Садов — самый светлый и безопасный район Вэйреста, где жили богатые купцы и младшая аристократия. Здесь даже в самую тёмную ночь фонари горели до рассвета, а стража совершала обходы каждый час. В обычное время она никогда бы не пошла через этот район — слишком много глаз, слишком высок риск быть узнанной. Но сегодня присутствие других людей и яркий свет казались единственной защитой от того невидимого, что, казалось, преследовало её.

Дорога к дому пролегала через Крысиный квартал — лабиринт узких улочек и тёмных дворов. Даже при свете дня там было неуютно, а ночью — смертельно опасно. Обычно Лизетт проходила его без колебаний, зная каждый закоулок и каждую яму. Но сегодня сама мысль о том, чтобы нырнуть в эту темноту, вызывала дрожь.

Был и другой путь — вдоль городской стены, мимо казарм стражи, где всегда горели факелы. Дольше, опаснее с точки зрения возможной встречи с патрулём, но светлее. Она выбрала его без колебаний.

Проходя мимо казарм, Лизетт столкнулась со стражником — молодым парнем в начищенной кирасе, явно новичком на службе. Он окинул её подозрительным взглядом.

— Эй, девушка, — окликнул он. — Что ты делаешь на улице в такой час?

Обычно у Лизетт был готов десяток историй на такой случай. Но сегодня её мозг словно оцепенел от страха.

— Я... возвращаюсь домой, — пробормотала она. — От сестры... она больна.

Стражник нахмурился:

— Документы есть?

У Лизетт, конечно, не было документов. Карманная воровка, а потом взломщица, всю жизнь проведшая в Нижнем городе, где никто никогда не спрашивал бумаг, или прячущаяся в тени, просто не задумывалась о таких вещах. Она лихорадочно соображала, что делать — бежать, попытаться подкупить, соблазнить?

Но тут на помощь пришла случайность. Из казармы вышел пожилой стражник с сержантскими знаками различия и крикнул:

— Эй, Рико, хватит девок клеить! Капитан вызывает!

Молодой стражник покраснел, буркнул:

— Иди своей дорогой, только быстро, — и отправился в казарму, где его ждала выволочка от начальства.

Лизетт перевела дух и продолжила путь, стараясь держаться подальше от глубоких теней, отбрасываемых внутренней крепостной стеной. Впереди уже виднелся Ремесленный квартал, а за ним — Сапфировая улица, где находилась аптека Мириам.

Она не могла идти к себе домой — не сегодня, когда каждая тень казалась дверью в иной мир. Её мансарда в доходном доме в квартале Масок была слишком маленькой, с единственным окном, выходящим на север, куда никогда не заглядывало солнце. В сущности, это была красиво обставленная коробка, полная теней.

Мириам никогда не запирала заднюю дверь своей аптеки. Старая привычка с детства, когда Лизетт часто приходила посреди ночи, голодная, избитая или ищущая убежища от преследователей. Даже сейчас, когда обе жили вполне благополучно, эта традиция оставалась неизменной — символ доверия и дружбы, выкованной в горниле Вэйрестских трущоб.

Дверь скрипнула, пропуская Лизетт внутрь. В аптеке пахло сухими травами, эссенциями и чем-то неуловимо тёплым, домашним — запах, который для Лизетт всегда ассоциировался с безопасностью.

— Мири? — позвала она шёпотом.

— Тут, наверху, — отозвалась Мириам из своей лаборатории на втором этаже. Видимо, она работала над очередным сложным составом, требующим ночной тишины и полной концентрации.

Лизетт поднялась по узкой лестнице, цепляясь за перила, словно за спасительную верёвку. Дверь в лабораторию была приоткрыта, и полоска света падала на тёмную лестничную площадку. В этом свете серебряные пылинки танцевали как снег в зимнюю ночь.

Мириам стояла у рабочего стола, разливая по склянкам какую-то пурпурную жидкость. Её курчавые волосы были собраны в практичный пучок, а на лице застыло выражение сосредоточенной задумчивости, которое Лизетт всегда находила очаровательным.

— Лиз? — удивилась она, отрываясь от работы. — Что случилось? Ты выглядишь так, словно за тобой гнались все даэдра Обливиона.

— Хуже, — выдохнула Лизетт, проходя внутрь и инстинктивно оглядываясь через плечо. — Кажется, я начинаю сходить с ума.

В тёплом свете алхимической лаборатории, среди пузырьков с разноцветными жидкостями и сушёных трав, подвешенных к потолку, Лизетт постепенно успокаивалась. Она опустилась на стул у камина, где тлели угли, создавая приятное тепло и мягкое свечение.

— Что это? — спросила Мириам, заметив амулет на шее Лизетт. — Никогда не видела у тебя этой вещи.

— Просто безделушка, — солгала Лизетт, инстинктивно пряча амулет под одеждой. — Подарок от... клиента.

Мириам вздохнула. Они выросли вместе, и она слишком хорошо знала все оттенки голоса Лизетт, чтобы не распознать ложь.

— Я готовлю отвар от бессонницы, — сказала она, возвращаясь к своим колбам. — Думаю, тебе не помешает. Но прежде расскажи, что случилось. Тебя уже три года никто не мог поймать, а сейчас ты дрожишь, как загнанный заяц.

Лизетт не стала рассказывать всё — только то, что во время очередного дела ей почудилось что-то странное, и теперь она боится теней. Она не упомянула о том, как её рука стала прозрачной, как сквозь неё просвечивали предметы в кабинете Эсторна. Это звучало слишком безумно даже для Мириам, которая верила в магию и говорила с духами-хранителями своих растений.

Мириам не задавала лишних вопросов — одно из качеств, за которое Лизетт ценила эту дружбу. Она просто налила ей чашку отвара цвета индиго и добавила несколько капель из маленького флакона.

— Выпей и ложись, — сказала она. — Спальня для гостей готова, я как раз сменила бельё утром.

Спальня для гостей — маленькая комнатка рядом с лабораторией, всегда чистая и уютная — была для Лизетт вторым домом. Бывали периоды, когда она жила здесь неделями, когда за ней охотились конкуренты или бывшие «коллеги», желающие отомстить за предательство.

Позже, лёжа в постели под мягким шерстяным одеялом, Лизетт не могла заснуть, несмотря на успокаивающий отвар. Всякий раз, когда она закрывала глаза, ей казалось, что она слышит шелест крыльев и видит огромную тень, падающую на город. Амулет на её шее пульсировал, словно в нём билось сердце.

За окном начинал брезжить рассвет, окрашивая небо Вэйреста в оттенки пурпура и золота. Совсем скоро улицы наполнятся людьми, и ночные страхи отступят перед светом нового дня. Но Лизетт знала, что тени никуда не исчезнут — они просто станут менее заметными, затаятся до следующей ночи.

И она не могла отделаться от ощущения, что этой ночью что-то изменилось — не только в окружающем мире, но и внутри неё самой. Что-то древнее и тёмное пробудилось, и теперь ждало своего часа.

Амулет в форме ворона согревался от тепла её тела, но ключ, который она всегда носила, оставался холодным, как лёд. Два символа, две тайны, два ключа от замков, о существовании которых она даже не подозревала.

Глава III. Ферма Пепла

Лизетт не любила вспоминать времена до Вэйреста. Ферма в холмах восточного Хайрока, где прошли первые десять лет её жизни, существовала в памяти как размытое пятно цвета подгнившей соломы и запаха кислого молока. Иногда, в особенно тёмные ночи, когда сон не шёл, она всё же возвращалась туда, раздирая старые шрамы, как корку на ране, что никогда не заживёт до конца.

Она не помнила своих настоящих родителей — только что храмовник Талоса в серой рясе принёс её на ферму Йоргена Громового, когда ей было около трёх лет. Крохотный ребёнок, одетый в мешковину вместо рубахи, с ключом на шее и странными, чуть заострёнными ушами. Храм выплачивал пособие за каждого сироту, взятого на воспитание — пять золотых единовременно и два серебряных ежемесячно до совершеннолетия. Для таких как Йорген, еле сводивших концы с концами, это было целое состояние.

Ферма Йоргена располагалась в предгорьях Драконьего Хвоста — земля там была скудная, серое небо низко нависало над вершинами каменистых холмов, колодец пересыхал каждое лето, а скот всегда болел. Йорген, широкоплечий норд с вечно красными от эля глазами, не был злым человеком — просто сломленным жизнью. Раньше он служил в ополчении Эвермора, второго по величине города восточного Хайрока, но, когда умер его старший брат, пришлось вернуться на ферму. Он переехал туда вместе с женой Хельгой, чтобы позаботиться о семье брата. Затем пришёл голод и забрал всю его новую семью.

Слишком стар, чтобы начать новую жизнь, слишком молод, чтобы сдаться совсем — он пил дешёвый эль, варил самогон из картофеля и ругался с соседями. К Лизетт относился без особой жестокости, но и без любви — как к лишнему рту, который приходится кормить ради тех серебряных, что платил храм.

«Острушка», — так звал её Йорген, дёргая за чуть заострённые уши. «Не поймёшь, кто тебя делал — эльф или мартышка». А потом хохотал, довольный собственной шуткой.

Хельга, худая высокая нордка с бледным, словно вырезанным из сальной свечи лицом, почти никогда не говорила. Её глаза, выцветшие, как зимнее небо, смотрели сквозь людей и предметы, будто видели что-то за гранью этого мира. Даже когда муж бил её, она не кричала — только сжималась в комок, как испуганное животное, и закрывала голову руками.

У Йоргена и Хельги было трое своих детей, но все они умерли ещё до появления Лизетт: двое мальчиков — от горячки, не дожив до года, и девочка — утонула в пруду, когда ей было пять. В тот день Хельга стирала бельё и не уследила за ребёнком. С тех пор она словно застыла между жизнью и смертью, превратившись в тень самой себя.

Первые годы были самыми тяжелыми. Четырёхлетняя Лизетт уже доила коров — её маленькие пальцы быстрее справлялись с сосками, а дёрганье за вымя было не таким болезненным для животных. В пять она собирала яйца, таская тяжёлую корзину, и пасла коз на склоне — работа, требовавшая постоянного внимания, ведь козы так и норовили забраться на скалы повыше, откуда не всегда могли самостоятельно спуститься. В шесть она уже помогала на полях, выдёргивая сорняки между рядами картофеля и моркови.

Но куда хуже физического труда была душевная пустота. Никто не рассказывал ей сказок перед сном. Никто не гладил по голове, когда она разбивала коленки. Никто не учил её буквам или цифрам. Никто не обнимал, когда она просыпалась от кошмара среди ночи, со слезами и колотящимся сердцем.

Единственным проблеском в этой серости были редкие моменты, когда Хельга, выходя из своего ступора, показывала, что отличает Лизетт от мебели. Иногда, когда Йорген уезжал в город, она могла погладить девочку по волосам или дать ей кусок свежеиспечённого хлеба с маслом. Однажды, когда Лизетт сильно заболела, Хельга даже позволила ей спать на лавке в кухне, ближе к очагу, а не в холодной пристройке.

Всё изменилось, когда Лизетт исполнилось восемь. В тот год засуха погубила почти весь урожай. Йорген стал пить больше обычного, а денег на выпивку не хватало. Он начал брать ссуды у ростовщика из ближайшего городка, но долги росли быстрее, чем его способность их отдавать. К осени Йорген задолжал ростовщику более ста золотых септимов — сумму, непомерную для бедного фермера.

В один из осенних вечеров, когда дождь барабанил по крыше, а ветер стонал в печной трубе, Йорген вернулся из таверны злее обычного. Его походка была неверной, а глаза налились кровью.

— Где моя еда? — спросил он, грохнув кулаком по столу.

Хельга молча поставила перед ним миску с похлёбкой — жидкой, с редкими кусками мяса.

— Это всё? — взревел Йорген. — Ты думаешь, этим можно накормить мужчину?

— Больше нет, — тихо ответила Хельга. — Мяса нет. Муки нет. Денег нет.

— А пособие на девчонку? Куда ты его дела, шлюха? — Йорген схватил жену за волосы, дёрнув так, что она упала на колени.

— Ты... ты сам забрал, — прошептала Хельга. — Две недели назад. На новую упряжь...

— Лгунья! — заорал Йорген, занося кулак.

Лизетт, спрятавшаяся в углу у печи, зажмурилась, но всё равно услышала глухой удар и сдавленный стон Хельги.

Когда она открыла глаза, Хельга лежала на полу, из её носа текла кровь, а Йорген уже поднимался по лестнице на второй этаж, бормоча проклятия.

С той ночи побои стали регулярными. Йорген, терзаемый долгами и призраками собственных неудач, срывал злость на жене всё чаще. Иногда доставалось и Лизетт — особенно когда она пыталась защитить Хельгу или спрятать её от мужа.

В один из таких вечеров, когда Лизетт исполнилось девять, Йорген гонялся за женой по двору с кнутом для лошадей. Лизетт стояла на пороге дома, сжимая в руке кухонный нож. Она готова была вонзить лезвие в спину Йоргена, но Хельга поймала её взгляд и едва заметно покачала головой. «Не надо, — говорили её глаза, вдруг ставшие ясными и живыми. — Не пачкай руки».

В ту ночь Лизетт поняла, что Хельга не пустая оболочка, какой казалась все эти годы. Внутри неё жил человек — сломленный, загнанный в угол, но всё ещё способный на доброту и заботу.

После этого между ними возникла странная, молчаливая связь. Хельга стала иногда оставлять для Лизетт лучшие куски еды, спрятанные под салфеткой. Или чистую одежду, выстиранную и заштопанную. Однажды девочка нашла под подушкой маленькую тряпичную куклу — грубо сделанную, но с любовно вышитым лицом.

***

В тот день, когда всё изменилось, стояла странная тишина. Даже воздух казался застывшим, как вода в пруду без ветра. Лизетт вышла во двор и заметила, что птицы не поют, а скот жмётся к стенам загона, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Небо было чистым, но с севера надвигались облака — тёмные, бурые, словно напитанные старой кровью.

Йорген вернулся ближе к вечеру — необычно трезвый и спокойный. В доме, впервые за долгое время, не было криков. Хельга заплела свои седеющие волосы в тугую косу и готовила ужин, а Йорген сидел у очага, смазывая амбарный замок. Лизетт заметила, что его взгляд стал осмысленным, почти ясным, будто в нём проснулось что-то давно забытое.

— Острушка, — позвал он её, но без обычного презрения в голосе. — Иди-ка сюда.

Лизетт осторожно приблизилась, готовая отскочить при первом признаке опасности.

Йорген достал из-за пазухи маленький кинжал в потёртых ножнах. Клинок был старый, с затёртыми рунами вдоль лезвия, но всё ещё острый. Рукоять, некогда богато украшенная, теперь облезла, открывая простую кость под слоями резьбы.

— Это мой первый нож, — сказал Йорген тихо. — Отец дал, когда мне было двенадцать. Видишь руны? Для защиты. Носи при себе, не показывай никому.

Лизетт растерянно взяла кинжал, не понимая, почему Йорген вдруг решил расстаться с вещью, о которой никогда раньше не упоминал. Ещё более странным было то, что он говорил с ней почти ласково.

— Спасибо, — пробормотала она, пряча кинжал в складках юбки.

Он кивнул, словно ожидал этой благодарности, и снова занялся замком, но что-то в его движениях выдавало напряжение. Будто он знал что-то, чего не знали остальные.

Не успела Лизетт отойти, как воздух снаружи наполнился странным гулом. Низкий, утробный звук боевого рога, похожий на вой умирающего зверя — звук, от которого стынет кровь и леденеет душа. Собаки в деревне залились лаем, а потом внезапно смолкли, как будто их всех разом задушили.

Лицо Йоргена окаменело. Он бросился к стене, где висели его старое копьё и боевой топор —наследие из дней в ополчении Эвермора.

— Вниз, — крикнул он Хельге, указывая на люк в полу. — В подпол, быстро!

Хельга схватила Лизетт за руку и потащила к подполу — тёмному убежищу, куда спускались в случае непогоды или набегов. Дубовая крышка с трудом поддалась, скрипнув петлями, и из темноты пахнуло сырой землёй и прелыми листьями.

— Там есть проход, — прошептала Хельга, затолкав девочку в черноту. — За картофельной ямой, узкий лаз. Доползёшь до оврага за амбаром.

— А вы? — спросила Лизетт, цепляясь за руку Хельги.

Но ответом ей был грохот выбиваемой двери и гортанный рёв, от которого задрожали стены дома. Хельга захлопнула крышку подпола прямо перед её лицом. Сверху послышались звуки борьбы — удары, хруст ломаемой мебели, крики Хельги, рычание Йоргена.

Лизетт стояла в полной темноте, прижимая к груди подаренный кинжал. Шум наверху стал глуше, словно мучители и жертвы переместились в другую часть дома. Она ощупью двинулась к картофельной яме, где, по словам Хельги, был лаз наружу.

Земляной пол под ногами Лизетт был влажным, осклизлым. В спёртом воздухе подпола висел запах прелой травы, гнилого дерева и чего-то ещё, тяжёлого и медного — запах страха, запах неминуемой смерти. Она двигалась на ощупь, царапая руки о корни, свисавшие с потолка, и камни, выступавшие из стен.

Когда её пальцы нашли щель в дальней стене — узкий, едва заметный проход, прорытый, вероятно, для вентиляции или стока воды — сверху раздался ужасающий крик Хельги. Такой, что Лизетт зажала уши руками, но звук проникал сквозь плоть и кость, через кровь, прямо в душу. А потом раздался низкий гортанный хохот, полный злобного веселья, и лязг металла о металл — последняя битва Йоргена.

Лизетт протиснулась в лаз, ободрав локти и колени о камни. Ход был таким узким, что приходилось двигаться по-змеиному, извиваясь всем телом, чтобы продвигаться вперёд. Холодная земля налипала на лицо и руки, забивалась в рот и нос, смешиваясь с горячими слезами.

Внезапно сверху раздался треск, и балка, державшая потолок подпола, провалилась вниз. Земля хлынула в узкий проход. Лизетт закричала, но звук потонул в грохоте обвала. Камни и земля погребли её, сдавив грудь так, что невозможно было дышать. Она почувствовала, как темнота наползает на глаза, как сознание ускользает...

***

Когда она очнулась, вокруг стояла тишина. Болело всё тело, а в горле пересохло так, что невозможно было сглотнуть. Сквозь щели в обвалившемся лазе пробивался свет — судя по его яркости, уже наступило утро следующего дня.

Земля давила на грудь, руки, ноги, превращая каждый вдох в пытку. Кинжал Йоргена, всё ещё зажатый в руке, впивался в ладонь рукоятью, оставляя глубокий след. С каждым движением ей удавалось немного расширить пространство вокруг себя, отталкивая землю и камни в стороны.

Прошли часы, прежде чем она сумела выбраться на поверхность. Когда Лизетт наконец выползла из-под обломков через узкое отверстие в земле, солнце уже стояло высоко. Ферма и окрестные дома превратились в обугленные остовы. Воздух пах гарью, кровью и смертью — как могильник, выставленный под открытое небо.

Йоргена она нашла у колодца — с перерезанным горлом и выколотыми глазами. Его тело было изуродовано так, что она узнала его только по серебряной пряжке на ремне — единственной ценной вещи, которую орки почему-то не забрали. Рядом валялись его старое копьё, сломанное пополам, и боевой топор, выпавший из мёртвой руки. На рукояти топора запеклась тёмная кровь, не похожая на человеческую — гуще и темнее, почти чёрная.

Хельгу она искала до самого полудня. И нашла в плетёном сарае для сушки табака — обнажённую, с вырезанной грудью, изнасилованную несколько раз и наконец заколотую собственными вязальными спицами. Но страшнее всего было её лицо — абсолютно спокойное, с лёгкой полуулыбкой, словно в смерти она наконец обрела покой, которого не знала при жизни. Глазницы также зияли пустотой — кто-то вырезал глаза, оставив кровавые ямы.

Лизетт не могла похоронить их сама — слишком тяжёлой была земля, едва оттаявшая после зимы, слишком слабыми — её десятилетние руки. Она просто накрыла тела старыми мешками и отправилась в ближайшую деревню, чтобы сообщить о случившемся.

Соседи тоже не избежали ужасной участи. Старик Торвальд, который учил Лизетт ловить рыбу, лежал у своего дома с отрубленными руками. Семья кузнеца Гуннара — все шестеро, включая младенца — были насажены на частокол, словно трофеи. У колодца на главной площади валялись тела дочерей Хагси Конопатого, совсем юных девушек, чья красота ещё вчера была гордостью деревни.

Лизетт брела между руинами, не в силах плакать — ужас выжег все слёзы ещё до того, как они успели пролиться. Ночь она провела в лесу, трясясь от холода и страха, прижимая к груди ключ — единственное, что связывало её с прошлым, которого она не помнила, и кинжал Йоргена, напоминание о человеке, который не был ей отцом, но в последний день проявил заботу.

Утром она побрела к соседней деревне — Рассветному Долу, в паре лиг от родной. Там её нашёл старый охотник, подобрал, отвёл к старосте. Ей задавали вопросы, но она не могла говорить — только тряслась в лихорадке, сжимая в кулаке ключ, висевший на шее, и старый кинжал с затёртыми рунами.

Через три дня, когда жар спал и к ней вернулся голос, она рассказала о нападении орков. Но к тому времени в деревне уже поползли странные слухи. Как она одна выжила, когда погибли все? Почему орки не тронули девочку с эльфийскими ушами? Может, она в сговоре с ними? Или, что ещё хуже — сама подожгла ферму и сбежала, а орки пришли позже?

Староста не верил этим сплетням, но косые взгляды и шёпот за спиной преследовали Лизетт повсюду.

В ночь четвёртого дня Лизетт проснулась от запаха дыма и приглушённых голосов за дверью.

— ...на костёр её, ведьму остроухую! — говорил грубый мужской голос. — Нормальных людей вырезали, а она цела. Нечисто тут.

— Погоди, Свен — отвечал ему староста. — Сначала допросим. Если призналась, что привела орков — тогда уж костёр.

— Ждать чего? — прохрипел третий. — Хочешь, чтоб с нами было как с Ольховым Ручьём? Пока решаем, орки придут — и нам горла перережут.

Скрипнула дверь в соседней комнате. Лизетт, сжимая в руке кинжал Йоргена, бесшумно выскользнула из-под одеяла.

Шаги приближались к её двери. Лизетт вжалась в угол за шкафом, кинжал зажат в побелевших пальцах. Дверь распахнулась, и на пороге появился Свен, сын местного кузнеца — огромный бородатый детина с фонарём в руке.

— Эй, где девка? — он шагнул в комнату, оглядываясь по сторонам.

— Сбежала, — выдохнул кто-то за его спиной.

Свен выругался и обернулся к говорившему, и в этот момент Лизетт выскочила из своего убежища, юркнула мимо него в коридор и бросилась к задней двери дома. Крики погони разорвали ночную тишину.

Она почти добралась до двери, когда тяжёлая рука схватила её за подол платья, дёрнув назад с такой силой, что ткань затрещала.

— Попалась, ведьма! — прорычал Свен, замахиваясь огромным кулаком.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Кинжал Йоргена сверкнул в полутьме, клинок с затёртыми рунами защиты вошёл в бедро Свена, разрезая плоть до самой кости. Детина взвыл от боли и выпустил её платье, хватаясь за рану, из которой хлестала кровь.

В то же мгновение его огромная ладонь сомкнулась на запястье Лизетт. С силой, неожиданной для раненого человека, он вывернул её руку. Кинжал выскользнул из её пальцев и со звоном упал на пол, отскочив под соседний стол. Свен ударил её наотмашь, отбросив к стене, и тяжело рухнул на колени, зажимая рану.

— Ты поплатишься, ведьмино отродье! — прохрипел он, лицо его исказилось от боли и злобы, как маска древнего демона на праздник Зимней Стужи.

Лизетт, оглушённая ударом, оттолкнулась от стены и бросилась к двери. Кинжал Йоргена — единственная вещь, связывавшая её с прошлым, кроме серебряного ключа — остался лежать где-то в темноте, недосягаемый и потерянный навсегда.

Лизетт вырвалась на улицу. Звёзды над головой мерцали равнодушно, словно глаза древних богов, наблюдающих за извечной борьбой людей со своими страхами. Она бежала через огороды, перепрыгивая через плетни, царапая босые ноги о камни и колючки. Позади что кричали преследователи, лаяли разбуженные собаки, кто-то причитал над раненым Свеном.

У края деревни, там, где начинался старый тракт, стояли повозки странствующих торговцев, остановившихся на ночь. Большая часть их уже спала, готовясь к раннему отъезду на рассвете. Лизетт подкралась к последней повозке и забралась под тент, зарывшись между мешками с зерном и шерстью. Серебряный ключ, висевший на шее, был теперь её единственным сокровищем — кинжал Йоргена остался в доме старосты, вместе с кровью Свена и последним напоминанием о приёмном отце.

Голоса преследователей приближались, фонари качались в темноте, как пьяные светлячки. Луч света скользнул по тенту повозки, на мгновение высветив руку Лизетт, сжимающую свой серебряный ключ.

— Тут проверь, Олаф! Она могла спрятаться, — раздался голос совсем близко.

Лизетт затаила дыхание, вжимаясь в мешки так, словно хотела стать их частью. В ушах стучала кровь, выстукивая ритм, древний как сама жизнь: «Беги-беги-беги».

Тяжёлые шаги подошли к повозке. Мешки над головой Лизетт зашевелились — кто-то ощупывал их руками, ища беглянку.

— Тут зерно, шерсть и какие-то тряпки, — проворчал голос. — Пусто.

— Ищи дальше! — крикнул другой. — Она не могла уйти далеко.

Глухой топот удаляющихся шагов, затихающие крики. Лизетт лежала, боясь пошевелиться, ожидая, что в любой момент её могут обнаружить. Только когда деревня погрузилась в тишину, прерываемую лишь случайным лаем собак, она позволила себе выдохнуть.

***

Утром, когда первые лучи солнца пробивались сквозь щели в тенте, повозка тронулась. Скрип колёс, покрикивание возницы на лошадей, неровная дорога, подбрасывающая мешки — всё это сливалось в странную колыбельную для Лизетт, которая впервые за много дней провалилась в сон без кошмаров.

О том, что случилось с Рассветным Долом, она узнала лишь годы спустя, от бродячего торговца в Вэйресте. Орки напали на деревню через день после её бегства, убили всех и спалили дотла, как и Ольховый Ручей. А потом пришли имперские легионы и истребили окрестные орочьи кланы, не оставив никого в живых, даже детей и женщин. Месть за месть, кровь за кровь — вечный круг насилия, закручивающийся всё туже с каждым витком.

Лизетт добралась до Вэйреста на той же повозке, не выдав своего присутствия до самого конца пути. Среди мешков с зерном она нашла флягу с водой, которой хватило, чтобы не умереть от жажды – она подъедала зерно, расковыряв один из мешков своим серебряным ключиком. Когда повозка въехала в городские ворота, она дождалась ночи и ускользнула незамеченной — маленькая тень среди больших теней огромного города.

Вэйрест встретил её мерцанием фонарей на мощёных улицах, гомоном ночного рынка, запахами специй, рыбы, пота и духов — всем тем коктейлем ароматов, что отличает большой портовый город. Здесь можно было затеряться, стать никем или кем угодно — в этом водовороте лиц и судеб, где никому нет дела до прошлого маленькой девочки с ключом на шее.

Но память о родной деревне, о телах соседей, о пустых глазницах Хельги, навсегда осталась с ней. И ещё — осталась ненависть к оркам, глубокая и жгучая, как раскалённое железо. Ненависть, которой хватило бы на сотню жизней.

Глава IV. Безумное Чаепитие

В то время, когда Лизетт спала беспокойным сном в доме Мириам, в другой части Вэйреста, под руинами старого храма Юлианоса, проходило собрание, которое не подчинялось ни законам здравого смысла, ни обычной логике бытия.

Подвал давно заброшенного храма был не просто заброшенной комнатой. Стены, покрытые плесенью причудливых оттенков — от золотисто-ржавого до фиолетово-чернильного — образовывали узоры, складывающиеся в лица, которые, казалось, наблюдали за происходящим живыми глазами. Пол был выложен треснувшими плитами, между которых пробивались странные грибы с полупрозрачными шляпками, мерцающими в скудном свете факелов. Запах здесь стоял особенный — смесь гниющих фруктов, свежего творога, озонового дыхания грозы и ароматного чая — букет, который вызвал бы у обычного человека тошноту, но для посвящённых был подобен лучшим духам Тамриэля.

В центре комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, покрытый скатертью, которая, при ближайшем рассмотрении, оказывалась сшитой из человеческих лиц — не кожи, а именно лиц, застывших в выражениях от блаженства до абсолютного ужаса. Вокруг стола расположилось пять существ, которых лишь с большой натяжкой можно было назвать людьми.

Во главе стола восседал Дралс Трижды-Проклятый — полуданмер-полунорд с необычной внешностью, сочетавшей черты обеих рас. В обычное время он мог бы сойти за странствующего торговца или наёмника — высокий, с резкими чертами лица, светло-серой кожей и пронзительными пурпурными глазами. Но сейчас, в присутствии своих собратьев по культу, его облик становился всё более нечеловеческим. Кожа на лице Дралса медленно бугрилась, образуя бордовые узоры, складывающиеся в руническое письмо, которое медленно менялось, словно живое. Его длинные чёрные волосы, заплетённые в десятки тонких косичек, заканчивались крошечными колокольчиками из человеческих зубов, позвякивавшими при каждом движении. Одет он был в мантию, сшитую из лоскутов драгоценных тканей всех возможных оттенков, так что при каждом его движении создавалось впечатление, будто по ткани пробегают волны цвета. В руках он держал посох, навершие которого представляло собой голову младенца с тремя глазами, вырезанную из бивня нарвала.

— Что-то меняется в городе, — произнёс Дралс, и колокольчики в его волосах зазвенели, отбивая странный ритм, не совпадающий с его словами. — Вороны над крышами беспокойны. Тени шевелятся, даже когда нет ветра. Сны смертных наполнены шёпотом.

Справа от него сидела леди Иветта из Джагги, высокая женщина-бретонка с лицом столь совершенным и симметричным, что оно казалось неестественным — как у фарфоровой куклы, созданной мастером, одержимым идеей безупречности. Её кожа была белой, почти прозрачной, с голубыми венами, просвечивающими на висках и запястьях. Глаза — настолько светло-голубые, что казались бесцветными, а зрачки были вертикальными, как у кошки. Волосы цвета спелой пшеницы были собраны в сложную причёску из кос и жгутов, в которых поблёскивали вплетённые серебряные монеты с профилями давно забытых правителей. В каждом ухе её был тройной ряд серёг — золотые, серебряные и изумрудные, издававшие тихий мелодичный звон при каждом повороте головы. Одета она была в платье из серебристой парчи, расшитое узорами, которые, если присмотреться, складывались в сцены жертвоприношений.

— Полнолуние только через пять дней, — сказала Иветта, поправляя одну из серёг. — Лучше дождаться благоприятного времени. Наш Господин не любит поспешности.

Напротив неё сидел Каспар Многоглазый, имперец средних лет, чьё телосложение выдавало бывшего легионера. Его лицо, некогда, вероятно, благородное и строгое, теперь казалось восковой маской, которую долго держали у огня — черты его текли и растягивались, словно не могли выбрать момент своего изменения. Наиболее поразительной его особенностью были глаза — правый цвета янтаря, левый — цвета озёрного льда. Но дело было не только в их цвете. Если вглядеться, а затем отвести взгляд, создавалось впечатление, что у Каспара не два, а множество глаз, которые появляются и исчезают на его лице, словно пузыри на поверхности кипящей воды. Одет он был в доспех, сделанный из чешуи рыб, столь искусно обработанной, что она казалась металлом, отливающим всеми цветами радуги. На шее его красовалось ожерелье из человеческих пальцев, каждый из которых был покрыт миниатюрными письменами.

— Ждать? — расхохотался Каспар, и глаза на его лице завертелись в сумасшедшем танце. — Ты говоришь как приверженец Периайта! Наш Господин не признаёт упорядоченности. Шеогорат — это буря, а не штиль, это смерч, а не лёгкий бриз. Пусть всё идёт своим чередом!

Слева от Дралса сидел Хаджар, редгард с внешностью столь противоречивой, что глаз отказывался воспринимать её целиком. Его лицо было раскрашено по диагонали – левая верхняя часть покрыта мелом настолько белым, что казалась призраком, наполовину материализовавшимся из стены, правая нижняя была намеренно очернена углём до оттенка полночного неба без звёзд. Граница между белым и чёрным проходила от левого виска до правого угла рта, создавая впечатление лица, разорванного между светом и тьмой. Глаза его были абсолютно безумны — белки покрывала сеть красных прожилок, а сами зрачки постоянно расширялись и сужались, не в такт с освещением. Плечи его были украшены эполетами из высушенных летучих мышей, а на груди висел медальон в форме треугольника, внутри которого можно было увидеть постоянно меняющийся ландшафт — то горы, то море, то бескрайние пустыни. Одет он был в простой чёрный балахон, подпоясанный верёвкой, но край балахона был обшит сотнями крошечных зеркал, в которых отражались не присутствующие, а какие-то совершенно иные существа и места.

— Но не преждевременного движения, — спокойно ответил Хаджар, отпивая глоток из чаши, сделанной из половины детского черепа. — Шеогорат любит безумие, но даже безумие имеет свой ритм и время. Вспомните проклятье города Люден три столетия назад — оно сработало только в ночь весеннего равноденствия, как и было задумано. В неточности нет красоты.

На другом конце стола, напротив Дралса, сидело, а точнее — раскачивалось в такт неслышимой музыке — самое странное из всех существ. Это был каджит по имени Ра'Джирр, чей мех имел необычный серебристо-голубой оттенок, а глаза полыхали янтарным огнём. Но самой удивительной его особенностью были уши — их было четыре, а не два, как у обычных каджитов. Вторая пара, более крупная и заострённая, располагалась чуть выше первой и постоянно двигалась независимо, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, словно локаторы, ищущие источник сигнала. Одет Ра'Джирр был в одну лишь набедренную повязку, но весь его серебристый мех был расписан рунами, которые, казалось, меняли форму и значение, стоило лишь на мгновение отвести от них взгляд. В руках он держал флейту, сделанную из берцовой кости гоблина, но не играл на ней, а лишь время от времени подносил к губам, словно собираясь извлечь звук, но затем опускал обратно.

— Ра'Джирр слышит голоса из-за грани, — вдруг произнёс каджит, перестав раскачиваться. Его голос звучал одновременно как детский и старческий, высокий и низкий. — Они говорят, что в городе появилось что-то, что не должно быть здесь. Что-то, что пришло из ночи, но живёт при свете. Что-то, что рождено тенями, но имеет плоть.

Все повернулись к нему, удивлённые столь связной речью от того, кто обычно лишь мурлыкал и бормотал бессвязные фразы.

— О чём ты говоришь, Ра'Джирр? — спросила Иветта, подавшись вперёд. — Какие голоса?

Каджит кивнул, все четыре уха его синхронно дёрнулись.

— Голоса, которые шепчут в промежутках между словами. Голоса, что живут в щелях между мыслями. Они говорят, что в Вэйресте — нечто, принадлежащее одновременно Мундусу и Обливиону.

— Откуда ты знаешь это? — нахмурился Каспар, и его глаза замерли, зафиксировавшись на каджите.

— Ра'Джирр услышал это от Лорда Шеогората, — просто ответил каджит. — В голове Ра'Джирра много голосов, но голос Господина всегда звучит громче других.

Культисты переглянулись. Все они были служителями Шеогората, Даэдрического Принца Безумия, последователями его культа Блаженного Выбора. Каждый из них добровольно отрекся от части своего разума, принеся её в дар Безумному Богу, и взамен получил проблеск мудрости, недоступной остальным. Но даже среди них Ра'Джирр был особенным — его безумие было столь чистым и совершенным, что сам Шеогорат иногда говорил непосредственно через него.

В центре стола вдруг появился котёл — никто не ставил его туда, он просто возник, как будто всегда был частью обстановки. Котёл был сделан из неизвестного металла цвета ночного неба, с инкрустацией из драгоценных камней, выложенных в форме созвездий, которых нет на небосводе Нирна. Внутри него кипела радужная жидкость, источавшая тот самый странный запах, который наполнял комнату.

Иветта поднялась, достала из складок своего платья маленький мешочек и высыпала в котёл порошок сушёных светящихся грибов, растущих между плит пола.

— Что скажет Великое Колесо? — произнесла она, и её голос вдруг стал многократным эхом, словно говорили все женщины её рода, жившие до неё.

Поверхность зелья в котле пошла рябью, затем разгладилась, став похожей на зеркало. В нём отразилось женское лицо — молодое, красивое, с тонкими чертами и чуть заострёнными ушами. Лизетт.

— Кто это? — спросил Каспар, наклоняясь ближе к поверхности котла. — Я чувствую... странную силу. Она кажется знакомой, как запах дома, в котором ты вырос, но не можешь вспомнить.

— Помрачение, — прошептал Хаджар, его двуцветное лицо стало необычайно серьёзным. — Это не обычная смертная. Здесь что-то иное.

— Погружение, — кивнул Дралс, и его косички зазвенели громче, словно от возбуждения.

— Обращение, — подхватила Иветта, её серёжки издали мелодичный перезвон.

— Завершение, — закончил Каспар.

Все четверо замолчали, уставившись на лицо в котле, которое странным образом менялось — то становилось старше, то моложе, словно годы набегали и откатывались, как волны прилива.

— Тень среди света, свет среди тени, — вдруг нараспев произнёс Ра'Джирр, и голос его звучал уже совсем иначе — глубже, властнее, словно говорил не он, а кто-то гораздо более древний и могущественный. — Смотрите и видьте: то, что скрывалось четверть века, ныне проявляется. Знаки и образы, сны и видения. Она — воплощённая мысль. Мысль Госпожи Ночи.

Все застыли, пораженные внезапным откровением. Котёл задрожал, и лицо Лизетт исказилось, словно от боли или страха.

— Ноктюрнал, — выдохнул Дралс, впервые за весь вечер выглядя искренне удивлённым. — Ты говоришь о Даэдрическом Принце Ночи?

— Да, — ответил Ра'Джирр, но не своим голосом, а голосом Шеогората, который использовал каджита как живой рупор. — Почти четверть века назад Гильдия Воров Вэйреста провела ритуал призыва Ноктюрнал, используя осколок обсидиана из Чёрной Бездны и кровь одарённого вора. Они искали благословения на свои дела, но случилось непредвиденное: часть сущности Ноктюрнал оказалась отделена от целого.

— И воплотилась в смертное тело? — спросил Хаджар недоверчиво. — Такое возможно?

— Всё возможно в мире, где безумие — высшая мудрость, — ответил Ра'Джирр-Шеогорат, с его усов капала слюна, которая на лету превращалась в крошечных мотыльков. — Идея была отделена от своего источника. Концепция. Мысль. И обрела плоть.

— Мысль о чём? — спросила Иветта, напряжённо глядя на каджита.

— О воровстве без кражи. О взломе без отмычек. О проникновении в суть вещей, минуя их оболочку, — улыбнулся Ра'Джирр, обнажая клыки, которые, казалось, удлинялись на глазах. — Эта девушка может украсть сущность предмета, не трогая сам предмет. Может открыть любую дверь, любой замок — потому что она сама — ключ.

— Амулет! — воскликнула вдруг Иветта. — Амулет-ворон со скважиной в сердце! Я видела такой у Эсторна. Он приобрёл его месяц назад у странствующего мага. Слухи... шёпот теней... разумный торговец не стал бы рассказывать о такой ценности, если бы не пытался залезть ко мне под юбки.

Каджит вдруг захохотал, выгибаясь дугой и задрожав всем телом - его смех был подобен скрежету несмазанных петель.

— Золото, тускло блестящее в сумраке, впитывающее свет вместо того, чтобы отражать... Девушка нашла его, прикоснулась к нему, и теперь оба резонируют, как камертоны, настроенные на одну ноту... ворон и ключ, тьма и сталь, Принц и смертная...

— Отражение, — проговорил Хаджар, глядя в котёл. — Амулет-ворон — это святилище Ноктюрнал, заключённое в малую форму. А девушка — частица Ноктюрнал, заключённая в человеческую плоть. Они тянутся друг к другу.

— Что произойдёт, если они соединятся? — спросил Каспар. — Если часть соединится с символом целого?

— Неизвестно, — ответил Ра'Джирр, и голос уже был только его — Шеогорат отступил, оставив каджита измождённым, с мокрой от пота шерстью.

— Возможно, ничего. Возможно, конец мира как мы его знаем, - задумчиво закончил Хаджар за каджита, подперев рукой подбородок.

— А что будет с девушкой? — спросила Иветта, разглядывая вернувшееся к нормальному состоянию лицо Лизетт в котле.

— Она исчезнет, — грустно улыбнулся Хаджар. — Растворится в сущности Ноктюрнал, как капля воды в океане. Её личность, её воспоминания, всё, что делало её человеком — всё это будет поглощено Госпожой Ночи.

— И какое нам до этого дело? — пожал плечами Каспар. — С каких пор служителей Шеогората волнует судьба смертных? Пусть Ноктюрнал забирает своё.

— Нет, — сказал Дралс, тихо, но твёрдо. — Здесь что-то большее. Я чувствую руку нашего Господина.

Все посмотрели на него, ожидая продолжения.

— Подумайте, — произнёс Дралс, его голос вдруг стал хриплым, как у старика. — Случайно ли Шеогорат рассказал нам об этом? Случайно ли именно нам дано это знание? Нет... Это испытание. Вызов. Возможность.

— Что ты предлагаешь? — спросила Иветта, внимательно глядя на него.

— Не дать Ноктюрнал забрать своё, — ответил Дралс, и его глаза полыхнули таким огнём, что остальные невольно отшатнулись. — Девушка обладает частью сущности Даэдрического Принца. Если мы сможем овладеть ею, провести нужные ритуалы... мы сможем изменить саму природу Ноктюрнал. Заставить ночь служить безумию!

— Ты в своём уме? — воскликнул Каспар, а потом все рассмеялись — безумный вопрос в обществе, где безумие было обычным состоянием.

— Изменить Даэдрического Принца? — Хаджар потёр двуцветный подбородок. — Даже для нас это слишком дерзко.

— Почему просто изменить? — задумчиво проговорил Каспар, глядя в котёл. — Подумайте: часть сущности Ноктюрнал уже отделена. Что если... мы отделим ещё больше?

— Раздробим, — прошептала Иветта, её зрачки расширились. — Разорвём на части...

— Расколем саму Ноктюрнал, — подхватил Дралс, и в его голосе зазвучало воодушевление. — Разобьём ночь на тысячи осколков!

— Представьте себе, — продолжил он, обводя взглядом соратников, — не одна великая тень, но тысячи малых, каждая со своей волей, своим безумием... Тени, что шепчут противоречивые вещи; ночь, что никогда не наступает целиком; тьма, раздробленная и не способная объединиться.

— Шеогорат хочет внести хаос в само понятие Ночи! — закончил Ра'Джирр, и его четыре уха встали торчком.

— Раздробить Даэдрического Принца... — прошептала Иветта, и её голос дрожал от благоговейного ужаса. — Это... немыслимо.

— Немыслимое — наша специальность, — ухмыльнулся Каспар. — Мы — последователи Безумного Бога. Для нас нет ничего невозможного.

— Повторяю: что ты конкретно предлагаешь? — настаивал Хаджар.

— Найти девушку. Захватить её. Провести ритуал в полнолуние, когда грань между мирами истончится, — ответил Дралс. — Использовать её и амулет-ворон как молот и зубило, чтобы расколоть сущность Ноктюрнал на множество фрагментов. И затем... наблюдать, как безумие проникает в самую суть ночи.

— Это безумно, — покачал головой Хаджар. — Но великолепно в своей безумности. Я участвую.

— И я, — кивнула Иветта. — Ради славы Шеогората.

— Разумеется, я тоже, — согласился Каспар. — Если мы преуспеем, наш Господин щедро вознаградит нас.

Ра'Джирр лишь тихо замурлыкал, что в его случае означало полное согласие.

— Тогда решено, — сказал Дралс. — Только... где нам искать её?

— Она в городе, — прошептал Ра'Джирр, прикрыв глаза. — Но скрыта... как луна за тучами. Взор Ра'Джирра не может проникнуть сквозь туман, которым она окружена.

Лицо Лизетт в котле вдруг задрожало, словно от волнения или страха, а затем начало растворяться, уступая место звёздному небу и силуэту высокой башни под тремя лунами.

Дралс взял в руки небольшой колокольчик, лежавший на краю стола, и позвонил. Звук разнёсся по подвалу, заставляя стены вибрировать. На зов явились слуги — обычные на первый взгляд горожане Вэйреста: мельник с мукой в волосах, торговка пряностями с корзиной душистых трав, стражник с алебардой, горничная в накрахмаленном переднике, конюх, пахнущий сеном. Но у всех них были одинаковые глаза — пустые, словно вычерпанные ложкой, с радужкой цвета болотной тины.

— Найдите девушку с заострёнными ушами, — сказал Дралс, и его колокольчики в волосах издали хрустальный перезвон. — Приведите её к нам. Целой и невредимой. От этого зависит судьба мира.

Слуги поклонились и удалились, растворившись в тенях подвала с той неестественной скоростью, которая выдавала их не совсем человеческую природу.

Ра'Джирр вдруг поднял флейту из кости гоблина и извлёк из неё единственную ноту — долгую, низкую, заставляющую внутренности скручиваться от странного, первобытного страха.

— Ноктюрнал уже чувствует, — сказал он, опуская инструмент. — Её вороны кружат над городом. Они тоже ищут девочку-тень.

— Найдём раньше них, — уверенно произнёс Каспар. — Ради славы Шеогората и грядущего безумия!

Культисты встали, взялись за руки, образовав круг вокруг котла, и начали танец — медленный, извивающийся, больше напоминающий движения теней на стене, чем человеческие па. Их тела искажались, удлинялись, сливались друг с другом, образуя странные, непристойные формы. А потом, в мгновение ока, они исчезли — словно их никогда не было в подвале. Остались лишь котёл с радужной жидкостью, да странные грибы, растущие между плит, чьи шляпки мерцали в темноте, словно звёзды на небе Обливиона.

В этот самый момент в доме Мириам, расположенном всего в нескольких кварталах от разрушенного храма, Лизетт проснулась с криком. Амулет-ворон на её груди пульсировал теплом, словно живое сердце, а серебряный ключ, висевший рядом, казался холоднее льда. В её сознании, как отблеск молнии на ночном небе, промелькнуло видение пяти искажённых лиц, склонившихся над котлом, в котором она видела собственное отражение.

— Кто вы? — прошептала она в темноту, хотя точно знала, что в комнате нет никого, кроме неё. — Чего вы хотите от меня?

Но ответом ей была лишь тишина — напряжённая, выжидающая тишина Вэйреста, города, в котором начиналась охота, где дичью была она сама, а охотников было двое: безумие и ночь.

Глава V. Аптека на Сапфировой Улице

Лизетт проснулась резко, вырванная из кошмара собственным сдавленным криком. В горле пересохло, а простыня вокруг скрутилась жгутом, словно пыталась её связать. Темнота в комнате обступала со всех сторон, глухая и плотная, как старый бархат. Только слабый отблеск уличного фонаря через витражное стекло окна рисовал на полу размытые разноцветные пятна.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась Мириам в ночной рубашке, с масляной лампой в руке.

— Лиз? — её голос звучал обеспокоенно. — Я слышала крик.

Лизетт провела дрожащей рукой по лицу, стирая выступивший пот.

— Прости, что разбудила. Кошмар, — она попыталась улыбнуться, но вышло слабо. — Я видела... лица. Склонившихся над котлом. Они искали меня.

Мириам присела на краешек кровати, поставив лампу на ночной столик. Тёплый свет разогнал тени, превратив комнату в убежище, отрезанное от враждебного внешнего мира.

— Это просто сон, — мягко сказала она, касаясь лба подруги прохладной ладонью. — Ты в безопасности.

Но обе понимали: это не совсем правда. То, что произошло с Лизетт в особняке Эсторна, было реальным. Прозрачная рука, странный жар амулета, чувство чужого присутствия — всё это не укладывалось в рамки обычной жизни.

— Ещё рано, — Мириам поправила сбившееся одеяло. — Поспи ещё немного. А утром всё будет выглядеть иначе.

Сон не шёл. Лизетт лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, ощущая тяжесть амулета на груди. Он словно вздрагивал в такт её сердцебиению, тёплый, почти горячий. Ключ же, напротив, оставался холодным — как вечный лёд на вершинах Драконьего хребта.

***

Утро пришло с запахом булочек с корицей и ванилью. Солнечный свет, яркий и чистый, заливал комнату, прогоняя ночные страхи. За окном гомонил просыпающийся город — стук колёс повозок по мостовой, выкрики торговцев, колокольный звон из храма Зенитара на Рыночной площади.

Лизетт спустилась на кухню, где Мириам уже расставляла на столе завтрак: свежие булочки от пекаря с соседней улицы, кувшин густых сливок от молочника, миску горного мёда и домашний сыр.

— Ты вовремя, — улыбнулась Мириам, оборачиваясь. Её лицо, обычно спокойное и сдержанное, сегодня светилось особенной теплотой. — Садись, я заварила твой любимый ромашковый чай.

Они завтракали в уютной тишине, нарушаемой лишь птичьим пением за окном и далёким шумом города. Пахло цветущими травами, которые Мириам выращивала в маленькой оранжерее за домом. Лизетт чувствовала, как напряжение постепенно отпускает. Всё здесь казалось таким обыденным, нормальным, безопасным.

— Я открываю аптеку через час, — сказала Мириам, собирая посуду. — Тебе лучше оставаться наверху. Мало ли... — она замолчала, не закончив фразу, но Лизетт поняла.

Мириам боялась, что кто-то может искать её. И она была права. Интуиция воровки, отточенная годами жизни на грани выживания, подсказывала: что-то надвигается.

Однако утро текло своим чередом. Внизу, в аптеке, звякал дверной колокольчик, возвещая о приходе очередного клиента. Доносились приглушённые голоса Мириам и покупателей, стук ступки и звон стеклянных флаконов. Обычная жизнь, которая казалась теперь для Лизетт почти недостижимой роскошью.

Около полудня дверной колокольчик звякнул снова, и в аптеку вошла женщина с мальчиком лет шести. Лизетт, сидевшая на верхней ступеньке лестницы и листавшая старинный травник, замерла, когда услышала этот голос — мелодичный, высокий, с едва заметной трещинкой, будто надломленная флейта.

— ...от высыпайки, пожалуйста, — говорила женщина. — Вторую неделю мучается, бедняжка. Всё тело — сплошь красные пятна.

Что-то в этом голосе показалось Лизетт странно знакомым. Она осторожно подобралась ближе к перилам, откуда можно было разглядеть посетительницу.

Женщина казалась обычной горожанкой: в простом сером платье с белым передником, с русыми волосами, заплетёнными в тугую косу. Но было в ней что-то неправильное. Лизетт не сразу поняла, что именно. Может, слишком прямая спина, или странно пустой взгляд, или то, как она держала руку мальчика — не заботливо, а словно стражник, конвоирующий преступника.

— Конечно, — Мириам извлекла из шкафа несколько флаконов. — У меня как раз есть свежий отвар из календулы и тысячелистника. Три капли на стакан воды, утром и вечером. Высыпания должны пройти через неделю.

Пока Мириам отмеряла снадобье, женщина медленно оглядывала аптеку. Её взгляд скользил по полкам с травами, по бутылям с разноцветными жидкостями... и неуклонно поднимался вверх, к лестнице, где притаилась Лизетт.

На мгновение их глаза встретились, и Лизетт подавила дрожь. В глазах женщины не было ничего — ни любопытства, ни злобы, ни страха. Они были пусты, как у куклы, и смотрели не столько на Лизетт, сколько сквозь неё, словно выискивая что-то за её спиной.

Лизетт неслышно отступила в тень. Было в этой женщине что-то неестественное, словно движениями её тела управляла чужая воля.

Женщина расплатилась за лекарство и, взяв мальчика за руку, направилась к выходу. У самой двери она остановилась на мгновение, будто прислушиваясь к чему-то, затем резко обернулась и ещё раз бросила взгляд на лестницу. Лизетт инстинктивно вжалась в стену, хотя находилась в глубокой тени. Колокольчик над дверью прозвенел так громко, что казалось, звон отдаётся эхом от стен, когда посетительница наконец покинула аптеку.

День после визита странной женщины прошёл тихо и мирно. Лизетт помогала Мириам в аптеке, растирая травы в ступке и расставляя по полкам свежеприготовленные настои. Солнце медленно ползло по небу, заглядывая в маленькие окна и золотя пылинки, танцующие в воздухе. Пахло мятой, ромашкой и сухими корнями валерианы. В такие моменты Лизетт почти забывала о тенях, преследовавших её в ночи, о прозрачной руке в особняке Эсторна, о странной посетительнице с пустыми глазами.

— Ты как будто поплыла куда-то, — голос Мириам вернул её в реальность. — О чём задумалась?

Лизетт покачала головой:

— Ни о чём особенном. Просто... давно я не чувствовала себя так спокойно.

Мириам улыбнулась, но в глазах её промелькнула тревога:

— Знаешь, я, кажется, понимаю, что было не так с той женщиной утром.

— И что же?

— Она ни разу не посмотрела на своего сына. Даже когда говорила о его болезни, — Мириам задумчиво постукивала пальцем по губе. — Как будто он... не важен для неё.

Лизетт кивнула:

— Я тоже заметила в ней что-то неправильное. Что-то... неживое.

Повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом сухих трав, которые Мириам связывала в пучки для просушки.

— У меня есть друг, — наконец сказала она. — Он знает о таких вещах больше, чем я. Возможно, он сможет помочь.

— Друг?

— Сэр Роланд, — Мириам начала перебирать травы на прилавке, словно отвлекаясь от волнения. — Странствующий рыцарь. Он приходит раз в неделю за особым снадобьем для глаз. У него... необычная история.

Лизетт знала этот тон. Мириам никогда не говорила так о простых знакомых.

— Он придёт сегодня?

— Да, должен, — кивнула Мириам, перебирая баночки с сушёными травами. — Он всегда заходит перед закатом, по четвергам. Берёт мазь для глаза и обычно остаётся на ужин.

— Ужин? — Лизетт приподняла бровь. — Так ты поэтому всегда занята по четвергам?

Мириам продолжила перебирать травы, но её пальцы заметно сбились с ритма.

— Это всего лишь ужин.

— И об этом "всего лишь ужине" ты молчала? — Лизетт скрестила руки на груди. — Мы сколько лет знакомы, а ты ни разу не упомянула о странствующем рыцаре, который регулярно остаётся на ужин.

— Это... недавно. И сложно, — Мириам наконец подняла взгляд. — Он дворянин, я травница. Ничего серьёзного.

— Судя по твоему лицу, довольно серьёзно, — усмехнулась Лизетт. — Интересно, что ещё ты от меня скрываешь.

***

День медленно клонился к вечеру. Солнце, ещё яркое, но уже предзакатное, окрашивало витражное окно аптеки всеми оттенками янтаря, рассыпая по полу и стенам россыпь золотых пятен. Лаборатория наполнилась ароматами варящихся отваров и настоек — терпкая валериана, сладковатый шалфей, горьковатый осиновый лист. Мириам колдовала над маленьким перегонным аппаратом, собирая в крошечный флакон капли драгоценного эфирного масла.

Каждая капля падала в стеклянный сосуд с тихим, едва слышным звуком — "плинь" — словно миниатюрный колокольчик отбивал секунды, превращая их в золотистую жидкость.

Колокольчик над входной дверью звякнул, и Лизетт с непонятной ей самой тревогой подошла к перилам лестницы. Она ожидала увидеть ещё одного странного посетителя с пустыми глазами, но вместо этого услышала раскатистый, как летний гром, мужской смех и радостный возглас Мириам.

— Ровно в срок, сэр Роланд! Солнце ещё не коснулось башен храма.

— Я бы пришёл с рассветом, если бы это не вызвало пересудов, моя дорогая, — этот голос, глубокий и мелодичный, звучал одновременно благородно и лукаво.

Лизетт наконец разглядела посетителя и невольно вздрогнула. Это был самый огромный человек, которого она когда-либо видела в стенах Вэйреста — не меньше шести с половиной футов ростом, широкоплечий, с руками, способными, казалось, сломать пополам дубовое бревно. Настоящий великан, втиснутый в дорогой, но потёртый на локтях бархатный камзол. Светло-русые волосы, собранные в небрежный хвост, обрамляли лицо, которое можно было бы назвать привлекательным, если бы не шрам — широкая белая полоса, пересекавшая правую часть лица от виска до подбородка, проходя через глаз, затянутый белёсой плёнкой.

Несмотря на эту устрашающую особенность, гость излучал какое-то заразительное веселье — его левый глаз, здоровый, тёмно-карий, смотрел на мир с неподдельным любопытством и теплотой. В руках он держал букет полевых цветов, наспех собранных, но перевязанных нарядной лентой.

— Для самой прекрасной целительницы Вэйреста, — он протянул букет Мириам с церемонным поклоном, который выглядел комично в исполнении такого громадного мужчины.

Мириам приняла цветы, и Лизетт с изумлением увидела, как на щеках подруги вспыхнул румянец — явление столь редкое, что она даже не могла вспомнить, когда видела его в последний раз.

— У тебя гостья, — заметил мужчина, перехватив взгляд Мириам в сторону лестницы. — Не помешал ли я вечерней беседе?

— Нет, что ты, — Мириам поспешно поставила цветы в видавшую виды глиняную вазу. — Это моя подруга, Лизетт. Она погостит у меня несколько дней.

Мужчина повернулся к лестнице, и его единственный зрячий глаз оценивающе прошёлся по Лизетт — быстро, но настолько внимательно, что ей показалось, он успел заметить не только её внешность, но и два ножа, спрятанные в рукавах, и отмычки в потайном кармане пояса.

— Сэр Роланд из Брианта к вашим услугам, — он снова поклонился, на этот раз с достоинством профессионального придворного. — Младший сын барона Брианта, рыцарь по милости короля Даггерфолла и последний в очереди на наследство — по милости старших братьев.

Его слова, сопровождаемые широкой улыбкой, лишённые какой-либо горечи, напротив, звучали как хорошая шутка, рассказанная много раз, но не потерявшая своего очарования.

— Просто Лизетт, — представилась она, спускаясь по лестнице. — Без титулов и земель.

— Лучший способ жить, уверяю вас, — подмигнул ей Роланд. — Титулы лишь утяжеляют кошелёк, а земли вынуждают заботиться о крестьянах, урожаях и прочей скуке. Свободная птица достигает больших высот, чем та, что сидит в золотой клетке.

Он говорил легко, словно разбрасывал слова как монеты на городской площади — щедро и не считая. Голос его был слишком хорошо поставленным для простого рыцаря, в нём слышались годы обучения у лучших наставников.

— Ужин почти готов, — сказала Мириам, нарушая повисшую паузу. — Лизетт, поможешь мне накрыть на стол?

Пока они готовили простую, но сытную трапезу — жаркое из кролика с травами, свежий хлеб, сыр и немного вина — сэр Роланд расположился в кресле у окна, рассказывая забавную историю о петухе, сбежавшем с птичьего двора и заблудившемся на территории королевского зверинца. Его манера говорить, жестикулировать, даже сидеть выдавала в нём человека, привыкшего к высшему обществу, но при этом лишённого типичного для аристократов высокомерия.

— А вы давно знакомы с Мириам? — спросила Лизетт, когда они сели за стол.

— Почти год, — ответил Роланд, с благодарностью принимая от Мириам тарелку с жарким. — Я пришёл к ней за лекарством для глаза. Боль не давала спать по ночам. Маги запросили целое состояние за лечение, которое, по их словам, «возможно, уменьшит дискомфорт». А Мириам за горсть медяков дала мне мазь, которая избавила от боли за три дня.

Он говорил с неподдельной теплотой, и Лизетт заметила, как Мириам улыбается, слушая его слова — не своей обычной сдержанной улыбкой, а по-настоящему широко и открыто.

— И с тех пор я её верный поклонник, — продолжил Роланд, поднимая стакан с вином. — За прекраснейшую целительницу Хайрока!

Они выпили, и разговор потёк легко и непринуждённо. Сэр Роланд рассказывал истории о жизни при дворе Вэйреста, о глупых ссорах между придворными дамами, о странных обычаях знати и смешных происшествиях на официальных приёмах. Он говорил с такой живостью, так точно передавал интонации и жесты описываемых людей, что Лизетт несколько раз ловила себя на искреннем смехе — редкость для неё в последнее время.

— А как вы потеряли глаз? — спросила она, когда ужин подходил к концу.

Улыбка Роланда стала чуть сдержаннее, но не исчезла совсем.

— В отличие от большинства моих историй, эта, увы, не весёлая, — сказал он, проводя пальцем по шраму. — Три года назад король Даггерфолла поручил мне сопровождать княжну Элисенду из Драконьего Перевала в столицу, где её ждал жених — граф Тевинтер, человек с репутацией, скажем так... неоднозначной.

Он отпил вина, словно собираясь с мыслями.

— По пути на нас напали люди в масках. Профессиональные убийцы, не простые разбойники. Четверо моих людей погибли в первые минуты схватки. Я успел увести княжну в лес, но один из нападавших настиг нас. Его меч предназначался для неё... — он развёл руками. — Я просто оказался быстрее. Правда, ценой моего правого глаза.

— И что случилось с княжной? — спросила Лизетт, почувствовав, что история не выдумана — слишком спокойно, без героического пафоса, он рассказывал о своих действиях.

— Она добралась до ближайшего поселения и отправила отряд стражи на поиски. Меня нашли, выходили. Княжна была очень благодарна. А вот её жених, граф Тевинтер... не очень. Именно его люди, как выяснилось позже, и организовали нападение. Княжна разорвала помолвку. Граф затаил обиду. На княжну, на короля... и особенно на меня.

— И теперь вы скрываетесь в Вэйресте? — догадалась Лизетт.

— Скажем так, здесь меньше шансов встретить наёмных убийц, чем на западе, — усмехнулся Роланд. — Граф считает, что я сейчас где-то в северных землях. К тому же, в Вэйресте меня ждал приятный бонус в виде общества самой талантливой целительницы во всём Хайроке.

Он поднял стакан, салютуя Мириам, которая снова покраснела.

— Я просто делаю настои и мази, — смущённо покачала головой она. — Никакой особой магии.

— В этом-то и чудо, — мягко сказал рыцарь. — Исцелять без магии — гораздо более редкий дар, чем размахивать посохом и выкрикивать заклинания. Любой маг может заживить рану, но сделать это так, чтобы не осталось боли... это настоящее искусство.

Лизетт наблюдала за их общением с лёгкой завистью. Между Мириам и сэром Роландом явно существовала связь — не пылкая страсть молодых любовников, а что-то более глубокое и спокойное, как тёплый очаг в зимнюю ночь. Такая простая, человеческая близость всегда была недоступна для неё самой — жизнь воровки не располагала к созданию прочных отношений.

В тёплом свете свечей она заметила то, что раньше ускользало от её внимания – странное сходство между Роландом и Мириам. Оба с повреждённым глазом – у него шрам, пересекающий правую часть лица через глаз с белёсой плёнкой, у неё – бельмо, результат давнего эксперимента жестокого дяди. Они сидели напротив друг друга, поврежденными сторонами лиц обращённые друг к другу – как отражения в кривом зеркале. Возможно, подумала Лизетт, именно это увечье и создало между ними невидимую связь – что-то более глубокое, чем простая симпатия. Они понимали боль друг друга без слов.

Когда они закончили с ужином, свет за окнами стал густо-синим, предвещая скорое наступление ночи. Сэр Роланд помог убрать со стола — действие, нехарактерное для дворянина его положения — и рассказал ещё одну забавную историю о придворном поэте, который случайно присел на свежевымазанную смолой скамью во время королевского пикника.

— Увы, пора мне и честь знать, — сказал он, заметив, как Мириам прикрыла рот ладонью, скрывая зевок. — День был долгим, а моя болтовня утомительной.

— Вовсе нет, — запротестовала Мириам. — Просто я встала до рассвета, чтобы собрать росяную траву.

— Тем более мне следует откланяться, — улыбнулся Роланд. — Не хочу мешать твоему отдыху.

Он поклонился обеим женщинам с изяществом, удивительным для человека его размеров.

— Было приятно познакомиться, Лизетт. Надеюсь, мы ещё увидимся.

— Я провожу тебя, — сказала Мириам, направляясь к двери.

Лизетт осталась одна в столовой, прислушиваясь к их приглушённым голосам из аптеки. Она не могла разобрать слов, но интонации говорили сами за себя — мягкие, доверительные, такие, какими говорят только с очень близкими людьми.

Через несколько минут Мириам вернулась, её глаза светились тихой радостью.

— Он тебе понравился? — спросила она, собирая оставшуюся посуду.

— Он... интересный, — дипломатично ответила Лизетт. — И, кажется, очень к тебе привязан.

Мириам улыбнулась своим мыслям:

— Роланд не такой, как большинство дворян. Он видит людей, а не их положение. И с ним так легко говорить...

Она осеклась, заметив понимающую ухмылку Лизетт.

— Лучше скажи, ты заметила что-нибудь странное сегодня? — сменила тему Мириам. — Кроме той женщины утром.

Лизетт покачала головой:

— Нет, день был на удивление... нормальным.

В её голосе прозвучало облегчение. После ночного кошмара и пугающей встречи с женщиной-куклой, как она мысленно окрестила странную посетительницу, Лизетт ожидала новых неприятностей. Но день прошёл спокойно, и даже амулет-ворон на груди не нагревался, оставаясь приятно прохладным.

— Может, это была просто случайность, — предположила Мириам, расставляя чистую посуду на полке. — И та женщина действительно просто хотела лекарство для сына.

— Может быть, — кивнула Лизетт, хотя не верила в такие совпадения.

Они уже собирались подниматься наверх, когда звон колокольчика над входной дверью заставил их обеих вздрогнуть. Мириам нахмурилась:

— Странно. Я перевернула табличку на "Закрыто"...

Уже темнело, и на улице зажигали первые фонари. Аптека обычно не работала так поздно, и посетители знали это.

— Я открою, — сказала Мириам. — Может, кому-то срочно нужно лекарство.

Лизетт схватила её за руку:

— Подожди. Что-то мне это не нравится. Дай я сначала гляну.

Она бесшумно прокралась к окну, смотрящему на крыльцо, и осторожно выглянула. То, что она увидела, заставило её кровь застыть в жилах.

У входной двери стоял отряд городской стражи — не меньше шести человек в полном обмундировании, с обнажёнными мечами. А перед ними — высокая женщина в платье из серебристой парчи. Её волосы цвета спелой пшеницы были собраны в сложную причёску, украшенную серебряными монетами. В ушах женщины сверкали тройные ряды серёг — золотые, серебряные и изумрудные, позвякивающие при каждом движении.

— Именем короля Вэйреста, откройте! — требовательный женский голос, одновременно мелодичный и жёсткий, прорезал вечернюю тишину.

Лизетт отпрянула от двери, чувствуя, как амулет на груди внезапно стал горячим, обжигая кожу даже сквозь ткань рубашки.

— Стража, — прошептала она Мириам. — И какая-то знатная дама с ними. Они вооружены.

— Что им нужно? — так же шёпотом спросила Мириам.

— Думаю, меня, — мрачно ответила Лизетт. — Чёрный ход?

Мириам кивнула:

— Через лабораторию. Только там узкий коридор, если они окружили дом...

Колокольчик снова зазвенел, на этот раз так громко, словно кто-то дёргал его изо всех сил. К звону присоединился стук — настойчивый, требовательный, от которого вздрагивали оконные стёкла.

— Последнее предупреждение! — раздался всё тот же женский голос. — Открывайте немедленно, иначе дверь будет выломана!

— Я их задержу, — Мириам схватила с полки несколько бутылочек с разноцветными жидкостями. — Беги через заднюю дверь!

— А ты?

— Я владелица аптеки, у них нет причин меня задерживать, — Мириам выдавила дрожащую улыбку. — Скажу, что сдавала комнату путешественнице, которая сегодня утром съехала. Не успели познакомиться.

Дверь в аптеке затрещала от мощного удара — стражники, видимо, применили таран. Ещё удар, и петли не выдержат.

— Иди! — шепнула Мириам, подталкивая подругу к лаборатории.

Лизетт неохотно скользнула в коридор, но у самого входа в лабораторию обернулась. Мириам стояла посреди столовой, расправив плечи, с решительным выражением на смуглом лице. В руках она держала несколько флаконов, готовая встретить незваных гостей.

Раздался оглушительный треск — входная дверь в аптеке слетела с петель. Тяжёлый топот сапог по деревянному полу, звон металла, резкие команды... Лизетт должна была бежать, спасаться, но что-то удерживало её на месте. Она не могла бросить Мириам, единственного человека, который всегда принимал её такой, какая она есть.

Дверь из аптеки в столовую распахнулась, и на пороге появилась та самая женщина в серебристом платье. Вблизи она оказалась даже красивее, чем выглядела издалека — безупречная фарфоровая кожа, тонкие черты лица, яркие голубые глаза. Глаза, которые светились внутренним светом, с вертикальными, как у кошки, зрачками.

Лизетт замерла. Эти глаза... она видела их раньше, в своём кошмаре. Видела это лицо, склонившееся над котлом с бурлящей жидкостью.

— Я леди Иветта из Джагги, советница короля по делам общественной безопасности, — продолжила женщина, обводя комнату взглядом и наконец останавливая его на Лизетт. — Вы обвиняетесь в краже королевской собственности и пособничестве даэдрическим культам.

— Это какая-то ошибка, — вступилась Мириам, делая шаг вперёд. — Моя подруга...

— Молчать! — взгляд леди Иветты полоснул по Мириам, как хлыст. — Твоё участие в этом деле только усугубляет твою вину, травница.

Из-за спины аристократки появились стражники — шестеро крепких мужчин в кольчугах и шлемах, с обнажёнными мечами. Их глаза были странно пустыми, лишёнными выражения, словно они действовали во сне.

— Взять их, — приказала леди Иветта. — Живыми. Наш Господин хочет поговорить с Осколком.

Стражники двинулись вперёд, и Лизетт, всё ещё сжимавшая в руках нож, приготовилась к безнадёжной схватке. Шестеро против одной — в таком бою не победить, даже если бы у неё был меч. Но сдаваться без боя она не собиралась.

Первый стражник уже был почти рядом, когда снаружи раздался оглушительный грохот, словно что-то тяжёлое врезалось в стену дома. За ним последовал звон разбитого стекла и крики со стороны улицы. Все замерли, даже леди Иветта выглядела озадаченной.

— Что происходит? — прошипела она, обращаясь к капитану стражи.

Тот не успел ответить. Окно в столовой вдруг разлетелось вдребезги, и в комнату ворвался самый неожиданный гость — огромный чёрный ворон размером с небольшого орла. Его перья были так темны, что, казалось, поглощали свет. А глаза горели, словно звёзды в безлунную ночь.

Глава VI. Крылья Ночи

Время застыло, как капля смолы на древесной коре. Ворон парил в воздухе, раскинув крылья — крупнее любой птицы, какую Лизетт когда-либо видела.

Стражники замерли, глядя на птицу с немым изумлением. Даже леди Иветта отступила на шаг, её рука с унизанными серебром пальцами прикрыла рот.

— Невозможно, — прошептала она, и серьги в её ушах задрожали, издавая тихий перезвон.

Ворон издал крик — не птичий, но глубокий и низкий, будто звук шёл откуда-то из недр земли.

Лизетт почувствовала, как амулет на её груди раскалился, прожигая ткань рубашки. Боль была острой, но странно отдалённой, словно происходила с кем-то другим.

— Сейчас, — шепнула она Мириам, не отрывая взгляда от ворона. — Через заднюю дверь...

Леди Иветта пришла в себя первой.

— Взять её! — крикнула она, указывая на Лизетт длинными пальцами. — Не дайте им уйти!

Стражники двинулись вперёд, но в это мгновение птица метнулась к ним, превратившись в чёрную стрелу. Она ударила первого стражника в лицо, оставив кровавую борозду от лба до подбородка. Тот закричал, выронив меч и хватаясь за рану.

Мириам не медлила. Она швырнула в остальных стражников флаконы, которые всё ещё сжимала в руке. Стекло разбилось, и комнату заполнил едкий дым — жёлто-зелёный, с запахом болотных трав и прогорклого жира.

— Пригнись и беги за мной! — Мириам дёрнула подругу за руку, увлекая её в лабораторию.

Они бросились к задней двери, опрокидывая на пути склянки и котлы. Запахи смешивались в дурманящий коктейль — горький полынный отвар, терпкий настой валерианы, едкий сладковатый запах гнилого мандрагорового корня. Мириам на бегу схватила холщовую сумку, висевшую на крючке у двери, и закинула в неё несколько свёртков с рабочего стола.

— Скорее! — она дёрнула за резную ручку.

Дверь распахнулась, и в лицо им ударил сырой ночной воздух. Позади раздавались крики и ругань — стражники пробирались через лабораторию, чихая и кашляя от едкого дыма.

Они выскочили в кромешную тьму. Вэйрест тонул в необычно густом тумане, влажном и вязком, словно сама ночь сгустилась вокруг города. Фонари на улицах мерцали размытыми бледно-жёлтыми пятнами, их свет терялся в молочной пелене.

— Держись рядом, — прошептала Лизетт, крепче сжимая руку Мириам. — Нам нужно затеряться в тумане.

Они бросились к узкому проходу между зданиями, стараясь двигаться бесшумно. Со стороны аптеки доносились звуки борьбы — грохот разбиваемой посуды, звон металла о металл, странные булькающие звуки, словно что-то вязкое растекалось по полу.

— Стоять! Именем короля! — раздался крик, и в проулок впереди них шагнули две тёмные фигуры — ещё стражники, перекрывающие путь к бегству.

— Назад! — Лизетт развернулась и потянула Мириам к деревянной лестнице, ведущей на крышу соседнего дома. Такие пожарные лестницы были обычным делом в плотно застроенном Вэйресте, где огонь мог быстро перекинуться с одного строения на другое.

Лизетт взлетела по ступеням, лёгкая и быстрая как кошка. Мириам же двигалась медленнее — крупная, с больным глазом, затруднявшим восприятие глубины, она неуклюже карабкалась вверх, тяжело дыша.

— Я не смогу, — выдохнула она, когда Лизетт уже достигла крыши. — Слишком высоко...

— Сможешь, — Лизетт протянула ей руку. — Ещё немного, Мири!

Мириам подтянулась, её лицо исказила гримаса боли — старая травма колена давала о себе знать. Она ухватилась за край крыши, подтягиваясь из последних сил. Лизетт помогла ей перевалиться через карниз, и они оказались на плоской крыше, покрытой дранкой и голубиным помётом.

Снизу доносились крики и топот сапог — погоня приближалась. Впереди, насколько хватало глаз сквозь туман, простирался лес крыш — остроконечные шпили, дымоходы, мансардные окна, переплетения верёвок для сушки белья. Вэйрест с высоты казался спящим чудовищем, чья чешуя из черепицы влажно блестела в редких лучах лунного света, пробивающихся сквозь облака.

— За мной, — Лизетт двинулась вперёд, стараясь выбирать наиболее пологие участки.

Крыша соседнего дома была на фут ниже. Лизетт легко перемахнула через узкий проулок, отделявший здания. Мириам остановилась перед краем, её единственный здоровый глаз расширился от страха.

— Я не смогу прыгнуть, — прошептала она. — Мне не видно расстояние, я упаду...

На лестнице позади них уже показались фигуры стражников. Времени на раздумья не оставалось.

— Доверься мне, — Лизетт протянула руку через пропасть. — Я поймаю тебя.

Мириам сделала глубокий вдох и прыгнула. Её прыжок был неуклюжим, без рассчитанной траектории. Она рухнула на край крыши, едва не соскользнув вниз, но Лизетт успела схватить её за запястье, удерживая от падения.

— Я тебя держу, — выдохнула она, чувствуя, как мышцы плеч напрягаются до боли. — Подтянись...

Мириам выбралась на крышу, её лицо покрывала испарина, дыхание вырывалось короткими рваными выдохами.

— Чтоб я ещё раз... согласилась на такое, — прохрипела она, пытаясь улыбнуться.

— У тебя нет выбора, — Лизетт помогла ей встать. — Нам нужно двигаться дальше.

Они бежали по крышам, перепрыгивая с одной на другую там, где здания стояли близко, или пробираясь по узким деревянным мосткам, перекинутым между домами для удобства трубочистов и кровельщиков. Мириам отставала, её движения становились всё более неуверенными.

— Лиз, — наконец выдохнула она, останавливаясь и прижимая руку к груди. — Я больше не могу. Сердце сейчас выскочит.

Лизетт оглянулась. Город расстилался во все стороны, крыши уходили вдаль, теряясь в тумане. Погони не было видно, но это ещё ничего не значило — стражники могли разделиться, окружая квартал.

— Нам нужно спуститься, — решила она. — Здесь мы слишком заметны.

Они нашли слуховое окно, ведущее на чердак какого-то дома, и через него проникли внутрь. Пахло пылью, старыми тряпками и мышами. В темноте Лизетт ощупью нашла лестницу, ведущую вниз.

— Осторожно, ступеньки скрипят, — предупредила она, начиная спуск.

Дом был жилым, но его обитатели, судя по всему, крепко спали, не подозревая о визите незваных гостей. Лизетт бесшумно провела Мириам через коридор второго этажа к окну, выходящему на крышу сарая во внутреннем дворе.

— Прыгай, — шепнула она. — Внизу мягкая крыша, навес для фруктов.

Они выбрались из дома и, спустившись во двор, продолжили свой путь уже по земле, держась глубоких теней у стен. Туман был их союзником, скрывая от преследователей и редких прохожих.

На углу улочки, где днём продавали живую рыбу для эльфийской кухни, Лизетт вдруг остановилась, прислушиваясь.

— Что? — шёпотом спросила Мириам.

— Кто-то идёт, — одними губами произнесла Лизетт, оттягивая подругу в глубокую тень под аркой.

Из тумана выступали фигуры — сначала размытые силуэты, затем всё более отчётливые. Странная процессия: мужчина с лицом, будто разделённым надвое — одна половина светлая, другая тёмная; торговка пряностями, держащая корзину странных извивающихся растений; мельник с мукой в волосах, чьи движения были дёргаными, как у марионетки... и ещё с десяток таких же — не считая слишком позднего часа, обычные горожане, но с чем-то глубоко неправильным в их облике и походке.

— Кто они? — прошептала Мириам, придвигаясь ближе к Лизетт.

— Не знаю, — ответила та. — Но не хочу встречаться с ними. Не двигайся.

Процессия медленно двигалась по улице, принюхиваясь и оглядываясь. Казалось, они что-то искали. Или кого-то.

И именно в этот момент Лизетт почувствовала странное ощущение — знакомое, но от этого не менее жуткое. Её тело стало легче, словно утрачивая вес. Она посмотрела на свою руку и увидела, что сквозь неё просвечивает стена — камни, швы между ними, даже маленький светлячок, прилепившийся к выступу.

Мириам сдавленно охнула.

— Лиз, твоя рука...

— Я знаю, — прошептала Лизетт. — Так было в доме Эсторна. Только сильнее.

Она чувствовала, как прозрачность распространяется дальше — руки, плечи, грудь... словно её тело растворялось в ночном воздухе. Но странно — страха почти не было. Только ощущение невесомости, словно что-то тяжёлое наконец отпустило.

Отряд странных людей остановился в нескольких шагах от их укрытия. Мужчина с двуцветным лицом поднял голову и глубоко вдохнул, словно пытаясь уловить запах.

— Что-то здесь есть, — произнёс он голосом, напоминающим скрип ржавых петель. — След серебра и тьмы...

Он повернулся прямо к их укрытию, и Лизетт ощутила, как его взгляд будто проходит сквозь неё, не задерживаясь. Двуцветный нахмурился, вглядываясь в тень, но так ничего и не увидел.

— Идём дальше, — сказал он наконец. — Нельзя возвращаться без неё.

Процессия двинулась дальше, растворяясь в тумане. Когда последний силуэт исчез из виду, Лизетт почувствовала, как прозрачность отступает. Её тело постепенно обретало плотность, становясь снова материальным.

— Что это было? — выдохнула Мириам, её широко распахнутый здоровый глаз не отрывался от подруги. — Ты стала почти невидимой...

— Не знаю, — призналась Лизетт. — Но не в первый раз. Это началось после того, как я взяла амулет.

Она коснулась золотого ворона, который теперь остыл и снова казался обычным украшением.

— А эти люди... — Мириам поёжилась. — Никогда такого не видела. Но глаза у двуцветного... они как у тех, кто обезумел от ядовитых грибов. Я лечила таких — зрачки расширены, взгляд пустой. Только у него это не похоже на обычное отравление.

Они продолжили путь, теперь двигаясь ещё осторожнее. Лизетт знала эти улицы как свои пять пальцев — сколько раз она пробиралась здесь после удачных или неудачных краж, скрываясь от стражи или конкурентов!

— Куда мы идём? — спросила Мириам, когда они миновали очередной перекрёсток.

— К башне Роланда, как ты и предлагала, — ответила Лизетт. — Если его не схватили вместе с нами.

— Не должны были, — покачала головой Мириам. — Нас никто не видел вместе, кроме случайных покупателей. А он живёт уединённо.

Башня показалась впереди — древнее каменное строение, часть старой фортификационной системы города. В отличие от большинства подобных сооружений, давно заброшенных или превращённых в склады, эта башня выглядела обитаемой — на верхнем ярусе тускло горел свет за узким окном-бойницей.

Мириам подошла к тяжёлой дубовой двери, окованной потемневшим от времени железом, и трижды постучала. Подождала и повторила стук — на этот раз в другом ритме: два быстрых, один медленный, снова два быстрых.

Прошла почти минута, прежде чем дверь приоткрылась. В щели блеснуло лезвие обнажённого меча, затем показалось лицо Роланда — настороженное, с румянцем недавнего сна на щеке.

— Мириам? — его единственный здоровый глаз быстро оценил ситуацию. — Что случилось?

— Впусти нас, быстрее, — выдохнула Мириам. — За нами охотятся.

Роланд отступил, позволяя им проскользнуть внутрь, и тут же запер дверь на три массивных засова. Лизетт огляделась. Башня изнутри оказалась не такой запущенной, как выглядела снаружи. Первый этаж служил чем-то вроде прихожей и склада одновременно: вдоль стен стояли сундуки, развешано было оружие — не парадное, а боевое, хорошо ухоженное.

— Проходите, — Роланд повёл их вверх по винтовой лестнице. — Наверху теплее и безопаснее.

Второй этаж представлял собой жилое помещение — просторная комната с камином, деревянным столом, несколькими стульями и кроватью у дальней стены. Несмотря на скудную обстановку, здесь было уютно.

Роланд подбросил дров в очаг, затем достал из резного шкафа бутылку и три кубка.

— Это поможет согреться, — сказал он, разливая густую тёмную жидкость. — А теперь расскажите, что произошло?

Мириам, съёжившись на табурете у огня, начала рассказывать о нападении на аптеку. Её голос дрожал, а пальцы нервно теребили край туники. Лизетт впервые заметила, что потеря дома и средств к существованию отразилась на подруге сильнее, чем та показывала — под глазами залегли тени, а в уголках рта появились горькие складки.

— Эта женщина, она называла себя леди Иветтой, — говорила Мириам. — У неё были странные глаза с вертикальными зрачками, как у кошки... И стражники, которые пришли с ней — они двигались как во сне. Я такого никогда не видела.

— А потом появился огромный ворон, — продолжила Лизетт. — Он напал на стражников, дал нам время убежать. Но это ещё не всё... — она замялась, не зная, как описать свою прозрачность.

— В чём дело? — Роланд перевёл взгляд с одной на другую.

— Покажи ему амулет, — тихо сказала Мириам.

Лизетт достала золотого ворона, положив его на стол. В свете очага металл казался тёплым, живым, а крохотная замочная скважина в центре — тёмным зрачком, изучающим всех присутствующих.

— Он был в особняке Эсторна, — объяснила она. — Я... позаимствовала его. И с тех пор начали происходить странные вещи.

— Какие вещи? — Роланд не прикасался к амулету, но смотрел на него с явным настороженным интересом.

— Я становлюсь прозрачной, — призналась Лизетт. — В глубоких тенях. Будто растворяюсь в них. Сегодня это произошло дважды — в аптеке и потом, когда нас искали эти странные люди.

Роланд нахмурился, его единственный глаз смотрел то на амулет, то на Лизетт.

— В детстве я слышал истории о золотых воронах, — медленно произнёс он. — Дед рассказывал, что такие птицы приносят удачу ворам, но горе тем, кто пытается их поймать или обмануть. Только не думал, что в сказках есть доля правды.

Он провёл рукой по шраму, пересекающему его лицо. Жест был машинальным, словно рыцарь делал так всякий раз, когда задумывался.

— Иветта называла Лизетт "Осколком", — тихо сказала Мириам. — Что бы это могло значить?

— Не знаю, — покачал головой Роланд. — Но мне не нравится происходящее. Если за вами охотятся, значит, амулет гораздо ценнее, чем кажется.

— Леди Иветта говорила что-то о своём господине, который хочет поговорить со мной, — Лизетт поёжилась. — И о каких-то культах.

— Культах? — Роланд резко выпрямился. — Она так и сказала?

— Она обвинила нас в "пособничестве даэдрическим культам", — кивнула Мириам. — Что это вообще значит?

Роланд молчал, потирая подбородок. Его лицо стало серьёзным, почти мрачным.

— Когда я служил в королевской гвардии Даггерфолла, — наконец сказал он, — мы однажды обнаружили тайное убежище в старых катакомбах под городом. Логово для каких-то сектантов. Они поклонялись чему-то, что называли "Танцующим Козлом" — рисовали странные символы на стенах, приносили жертвы... — он помолчал. — Нам приказали уничтожить всё, что мы там нашли, и никогда не упоминать о случившемся.

— И ты думаешь, эта Иветта связана с ними? — спросила Лизетт.

— Возможно, — Роланд кивнул. — У них были странные глаза, почти как ты описываешь. И они говорили, что через безумие можно увидеть истину.

— Но при чём здесь я? — Лизетт снова коснулась амулета. — Почему они охотятся за мной?

— Не знаю, — признался Роланд. — Но если они думают, что ты — Осколок чего-то, связанного с воронами и тенями... — он покачал головой. — Тебе лучше держаться от них подальше.

— Как ты это видишь? — усмехнулась Лизетт. — Они разрушили дом Мириам, наверняка объявили нас в розыск. Весь город будет искать нас.

— Не весь город, — возразил Роланд. — Только Иветта и её люди. Настоящая стража не станет охотиться за вами без приказа лорд-мэра, а он сейчас на летней охоте в горах.

Он встал, расстилая на полу несколько шкур.

— Переночуете здесь, — сказал он. — Утром решим, что делать дальше. На рассвете в городе будет безопаснее — эти... культисты, как ты их называешь, предпочитают действовать в темноте.

— Откуда ты знаешь? — настороженно спросила Лизетт.

— Видел их в катакомбах, — пожал плечами Роланд. — Они казались ослеплёнными нашими факелами, прикрывали глаза, шарахались от света. Словно свет причинял им боль.

Он поднялся на лестницу, ведущую на верхний ярус, оставив женщин одних. Мириам расстелила шкуры, превращая их в удобные лежанки, но руки её дрожали, а глаза покраснели от сдерживаемых слёз.

— Мири, — тихо позвала Лизетт, садясь рядом. — Всё пропало, да? Вся аптека...

— Не всё, — Мириам открыла холщовую сумку, которую прихватила во время бегства. Внутри оказались несколько драгоценных флаконов с редкими эссенциями, маленькая книга рецептов в кожаном переплёте и завёрнутый в ткань мешочек с золотыми монетами — все её сбережения.

— Я схватила самое ценное, — сказала она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Но остальное... все мои травы, инструменты, книги, которые я собирала годами... Весь мой дом.

Лизетт обняла подругу, чувствуя, как та дрожит от беззвучных рыданий.

— Прости меня, — прошептала она. — Это из-за меня... из-за этого проклятого амулета.

— Нет, — Мириам покачала головой, отстраняясь и вытирая глаза. — Ты не виновата. Я бы всё равно помогла тебе, даже зная, чем это обернётся. Ты же помогала мне, когда дядя меня чуть не убил.

Она попыталась улыбнуться уже искреннее:

— Мы справимся. Я могу начать заново. Роланд поможет...

— Он тебе очень дорог, да? — Лизетт вновь заметила, как теплеет взгляд подруги при упоминании рыцаря.

— Да, — просто ответила Мириам. — Очень.

За окном серели первые признаки рассвета. Туман, окутывавший Вэйрест, начинал рассеиваться, открывая городские шпили и черепичные крыши. Где-то в глубине лабиринта улиц, возможно, всё ещё рыскали культисты, ища Осколок и золотого ворона.

Лизетт лежала без сна, глядя в потолок, освещённый рассветными лучами. Амулет на её груди остыл до обычной температуры, но мысли продолжали кружиться, как стая встревоженных птиц.

Кто она? Почему её называли Осколком? Что это значит? И главное — что ей делать дальше? Бежать из города? Спрятать амулет? Или...

У неё не было ответов. Только усталость от бегства, смутная тревога и странное чувство, словно что-то внутри неё просыпается — древнее и тёмное, как ночь без звёзд.

За окном башни пролетела одинокая птица — большой чёрный ворон, чьи крылья на мгновение заслонили полную луну.

Глава VII. Пятнистая

Леди Иветта вернулась в свои покои в восточном крыле дворца, когда небо над Вэйрестом лишь начинало светлеть. Утренний воздух, просачивающийся сквозь щели в оконных рамах, пах солью, водорослями и предчувствием дождя. За окном разворачивалась безмолвная симфония пробуждающегося города: рыбаки разбирали сети на причалах, булочники растапливали печи, стража меняла ночной караул на утренний. Ещё пара часов, и город расцветёт звуками — заскрипят телеги торговцев, загремят ставни лавок, зазвенят колокола храмов. Но пока тишина была почти осязаемой, нарушаемой лишь шёпотом волн у городских причалов да шелестом её собственных шагов по мозаичному полу.

Иветта сбросила с плеч тяжёлый плащ, расшитый серебряной нитью. Серьги в её ушах отозвались мелодичным перезвоном — каждая со своей ноткой, складываясь в странный аккорд, слышный только ей. Золотые — высокий, почти болезненный звон хрустального бокала, по которому проводят мокрым пальцем. Серебряные — звук падающей капли в глубокий колодец. Изумрудные — шёпот листьев под осенним ветром.

Серьги не просто висели в ушах — они были вплавлены в плоть, проходя через хрящи и кожу, соединяясь с нервными окончаниями. Каждая из двенадцати серёг в своё время была помещена в ухо во время кровавого ритуала, закрепляя очередную ступень восхождения по лестнице безумия. Постоянная ноющая боль от них стала для Иветты частью повседневности, фоновым напоминанием о цене, которую она заплатила за свою красоту.

Леди Иветта остановилась перед зеркалом, вделанным в стену между двумя гобеленами. Старое серебряное стекло, покрытое мельчайшей сетью тёмных прожилок, словно разбитое и вновь сплавленное воедино, отразило её лицо с безупречной точностью — ни единой морщинки, ни единого изъяна. Фарфоровая кожа, идеальные черты, глаза с неземным светом. Слишком совершенное, чтобы быть настоящим.

Она улыбнулась своему отражению с тем интимным наслаждением, которое испытывает любовник, воссоединившийся с возлюбленной после долгой разлуки. Красота была её наваждением, её религией, её сутью.

Лёгкий стук в дверь прервал её созерцание. Стук был особенный — три быстрых удара, пауза, ещё два. Условный сигнал, известный лишь немногим.

— Войди, Каспар, — произнесла она, не отворачиваясь от зеркала.

Дверь бесшумно открылась, впуская мужчину средних лет в строгом чёрном камзоле с серебряной вышивкой, характерной для имперского дипломатического корпуса. Безупречно выбритое лицо, коротко стриженые волосы с проседью на висках, осанка бывшего военного — помощник имперского эмиссара Каспар Льен был воплощением киродиильской дисциплины и сдержанности. Таким его видели при дворе Вэйреста.

Иветта знала его истинную сущность. Каспар Льен был одним из главных последователей Шеогората в Вэйресте ещё задолго до прибытия Иветты. Войны в Чернотопье, где он потерял жену и троих детей, надломили его разум. Вернувшись в Империю героем, увешанным медалями, он получил почётную дипломатическую должность. Но внутри Каспар был полым, выжженным горем — идеальным сосудом для безумия. Культ Блаженного Выбора дал ему новую цель, новый смысл существования. А когда в Вэйресте появилась Иветта, он разглядел в ней родственную душу — такую же сломленную, такую же преобразившуюся через страдание.

— Баронесса недовольна, — произнёс он с лёгким акцентом, выдававшим уроженца столицы. — Я чувствую твой гнев.

— Она ускользнула, — ответила Иветта, продолжая смотреть в зеркало, но видя там теперь не своё лицо, а девушку с заострёнными ушами и серебряным ключом на шее. — Осколок почти был у нас в руках.

— Ворон вмешался, — Каспар приблизился, его шаги были мягкими, словно он ступал не по каменному полу, а по мху. — Госпожа Ночи защищает своё.

Иветта провела рукой по зеркалу, и отражение изменилось — теперь на неё смотрело юное лицо, девушка не старше семнадцати. Но не то лицо, которое было у неё в юности. Не то, которое заставляло людей отворачиваться или смотреть с жалостью.

— Я найду её, — прошептала Иветта, и серьги в её ушах задрожали от скрытой ярости. — Даже если придётся сжечь весь этот город дотла.

***

Джагги — небольшое баронство на северо-восточной окраине Шорнхельма, в отдалённых предгорьях Друадахского хребта. Земли настолько незначительные, что редко появлялись даже на королевских картах. Пограничные территории, продуваемые ветрами с гор, где лето слишком коротко, а зима тянется, словно вечность. Единственное богатство этих земель — пастбища, на которых выращивали выносливых приземистых лошадей, ценившихся за способность преодолевать сложные горные тропы.

Отец Иветты, барон Ральф из Джагги, правил этими землями с угрюмой решимостью человека, который знает, что проиграл главную битву своей жизни ещё до рождения — родившись слишком далеко от столицы, от двора, от власти и богатства. Его замок, больше похожий на сторожевую башню с пристройками, чем на резиденцию аристократа, служил одновременно домом, крепостью и тюрьмой для семьи барона. Серые стены, неизменно влажные от близости болот, покрывал изумрудный мох, который служанки каждую весну безуспешно пытались соскоблить металлическими щётками. Внутри пахло сыростью, старым деревом и пылью, въевшейся в гобелены, которые никогда не снимали для чистки — слишком древние, слишком хрупкие, слишком значимые как единственное напоминание о былой славе рода.

В замке Джагги существовала лишь одна подлинная ценность — уникальная коллекция зеркал, собранная прадедом Иветты, занимавшим при дворе Шорнхельма ныне упразднённую должность Хранителя Королевских Отражений. Эти зеркала заполняли целый зал на верхнем этаже башни. Круглые, овальные, квадратные; в рамах из дерева, серебра и золота; маленькие, размером с ладонь, и огромные, от пола до потолка. Каждое имело свою историю, своё происхождение, свою легенду. Говорили, что некоторые из них обладали магическими свойствами — показывали истинную сущность смотрящего, предсказывали будущее или отражали прошлое. Ральф не верил в эти сказки, но продолжал пополнять коллекцию, тратя на редкие экземпляры скудные доходы, остававшиеся после поборов королевских и имперских мытарей.

Иветта родилась в грозовую ночь, под вой волков, что местные считали дурным предзнаменованием. Повитуха, принимавшая роды, несколько раз осенила себя меткой Мары, увидев ребёнка. Густое пурпурное винное пятно, похожее на расплавленный воск, покрывало правую половину лица новорождённой, от виска до подбородка, захватывая глаз и часть шеи. Но это было не всё — её правая нога была короче левой и вывернута вовнутрь. Косолапость, как позже сказал лекарь, неизлечимая, с которой девочка будет жить всю жизнь.

— Метка демонов, — прошептала повитуха, когда думала, что её не слышат. — Нечистая.

Леди Хильдегарда, мать Иветты, происходила из более богатой и влиятельной семьи, чем её муж. Она была известна своей красотой — белокурые волосы, фарфоровая кожа, осиная талия. Когда-то в столице её называли Лебедем Шорнхельма. Отказавшись от блестящей партии в столице, она выбрала брак с бароном по любви, но годы в забытом всеми Джагги погасили это чувство. Увидев дочь, она отказывалась брать её на руки три дня, а потом впала в затяжную меланхолию, не покидая своих покоев месяцами.

Ребёнок получил имя в честь прабабки, но с детства слышал совсем другие прозвища. «Бедняжка», шептали слуги. «Хромая госпожа», кричали деревенские дети, когда она показывалась за пределами замка. «Метка Шеора», говорили старухи, сплёвывая через плечо и складывая пальцы в защитном жесте.

Иветта росла замкнутым ребёнком. Её мать, оправившись от меланхолии, не скрывала разочарования рождением уродливой дочери. В редкие моменты нежности Хильдегарда гладила Иветту по голове и шептала: «Бедное дитя, что с тобой будет?» Но чаще она была холодна и отстранённа, проводя дни за вышиванием и написанием длинных писем родственникам в столицу — посланий, полных жалоб и скрытых намёков на то, что ей следовало бы вернуться в родительский дом.

Когда Иветте исполнилось пять, мать впервые привела её в комнату с занавешенными зеркалами. Это была личная гардеробная леди Хильдегарды, где на стенах висело несколько зеркал разного размера, каждое — в изящной раме. Обычно они были закрыты тонкой тканью, чтобы не темнел серебряный слой амальгамы.

— Ты достаточно взрослая, чтобы понять, — сказала леди Хильдегарда, срывая ткань с первого зеркала. — Взгляни на себя. Посмотри, какое наказание послали нам боги.

Иветта никогда раньше не видела своего отражения целиком. В замке не было зеркал, доступных ей, кроме мутной поверхности колодезной воды. Теперь она увидела бледную девочку с тонкими русыми волосами, не унаследовавшую золотые локоны матери. Правая сторона лица была покрыта бугристым пурпурным пятном, которое, казалось, пульсировало в такт сердцебиению. Правый глаз тонул в этом пятне, словно тусклая звезда в багровой туманности. А когда она двигалась, становилась заметна хромота — правая нога подворачивалась внутрь, заставляя тело крениться при каждом шаге.

— Вот почему ты никогда не выйдешь замуж за достойного человека, — продолжала мать, наблюдая за реакцией дочери. — Вот почему тебе придётся выучиться полезным навыкам — шитью, готовке, управлению хозяйством. Ты будешь жить здесь, в Джагги, помогая своему брату, когда тот унаследует титул.

Родрик, брат Иветты, старший на три года, был здоровым, красивым мальчиком — гордость матери, надежда отца, наследник баронства. Он обладал привлекательной внешностью и тем особым обаянием, которое позволяло ему очаровывать взрослых, скрывая свою истинную натуру. В отличие от сестры, он пользовался полной свободой в замке и деревне, его баловали, ему прощали почти любые шалости.

Едва научившись говорить, он придумывал Иветте прозвища: «Пятнистая», «Хромоножка», «Уродина». В четыре года, когда она только училась ходить с её непослушной ногой, он уже намеренно подставлял ей подножки, смеясь, когда она падала. К семи годам его издевательства стали более изощрёнными — он подсыпал крапиву в её постель, прятал еду, когда она была голодна, портил редкие игрушки, которые ей дарили слуги из жалости.

***

Впрочем, издевательства брата были не самым страшным. Хуже были попытки «исцеления», которые мать предпринимала с маниакальной настойчивостью, словно пытаясь искупить какой-то тайный грех, породивший, по её мнению, уродство дочери.

Первое «лечение» началось, когда Иветте было семь. В тот год выдалось особенно жаркое лето, горные ручьи почти пересохли, а мрачные сосны вокруг замка казались ещё темнее на фоне выжженных солнцем пастбищ. Мать привела в замок странствующего травника, старика с глазами, жёлтыми как у совы, и руками, покрытыми таинственными татуировками.

— Я могу помочь, — прошептал он, осматривая пятно на лице девочки. — Но это будет больно.

Из дорожной сумки он извлёк пучки сухих трав, коренья странной формы и несколько флаконов с разноцветными жидкостями. Перетерев травы в деревянной ступке, он смешал порошок с одной из жидкостей, получив мазь тёмно-зелёного цвета с резким запахом, напоминающим смесь мяты и тухлых яиц.

— Это древний рецепт, — сказал он матери. — Отвар болотных трав, собранных в полнолуние, и кровь саламандры. Очищает кровь, растворяет дурные соки.

Когда он нанёс мазь на лицо Иветты, она закричала от боли — ощущение было такое, будто на кожу вылили кипящее масло.

— Держите её, — приказал травник матери. — Мазь должна впитаться полностью.

Леди Хильдегарда крепко держала дочь, пока та извивалась и плакала, умоляя прекратить. Боль была невыносимой, но худшее ждало впереди — когда мазь смыли, кожа под ней оказалась обожжённой, покрытой волдырями, которые лопались при малейшем движении.

— Это хороший знак, — кивнул травник, собирая плату. — Яд выходит. Когда волдыри заживут, пятно должно стать светлее.

Волдыри зажили через две недели мучений, но пятно не стало светлее — наоборот, теперь оно имело более грубую фактуру, напоминающую шрам от ожога. Травник к тому времени уже покинул пределы Шорнхельма с кошельком, полным серебра, и больше его никто не видел.

В тот же год Родрик устроил одну из своих самых жестоких шуток. В замок приехали гости с детьми, и он подговорил их играть в «охоту на чудовище». Чудовищем, конечно, была назначена Иветта. Дети гонялись за ней по замку, загоняя в угол, как дикого зверя, тыча в неё палками и бросая комья грязи. Когда один из мальчиков попал ей камнем в голову, и она упала, истекая кровью, взрослые наконец вмешались.

— Это просто игра, — защищался Родрик, когда отец отчитывал его. — Мы не хотели причинить вред.

Но его глаза говорили об обратном — в них светилось удовлетворение от хорошо выполненной работы. И что самое страшное — Иветта, наблюдавшая за ним из дверного проёма, поймала в его взгляде что-то ещё — особый блеск, который появлялся всякий раз, когда он причинял боль. Словно это доставляло ему физическое удовольствие, подобное тому, которое другие мальчики его возраста испытывали от сладостей или новых игрушек.

***

Когда Иветте исполнилось девять, мать решила попробовать другое лечение. К тому времени избавление дочери от уродства стало для Хильдегарды навязчивой идеей. Она заказывала книги о целительстве из столичных библиотек, собирала народные рецепты, расспрашивала каждого проезжего лекаря о методах лечения родимых пятен. На этот раз был приглашён врачеватель из Нортпоинта, известный своими необычными методами.

Он прибыл дождливым весенним днём — высокий, тощий мужчина в чёрных одеждах, с серым лицом и длинными пальцами, покрытыми тёмными пятнами от постоянного контакта с химическими веществами. Его прислуга внесла в замок несколько тяжёлых сундуков, набитых инструментами, склянками и книгами.

— Болезнь находится в крови, — объявил он, осмотрев девочку. — Нужно очистить её.

В течение трёх дней он проводил процедуру кровопускания, делая небольшие надрезы на руках и ногах Иветты и собирая вытекающую кровь в специальные чаши. Девочка слабела с каждым днём, её кожа стала ещё бледнее, а в глазах затаилась новая тень — страх перед теми, кто должен был заботиться о ней, но вместо этого причинял боль.

— Смотри, как ты бледна, — шептал Родрик, заглядывая в её комнату между процедурами. — Может, они выпустят всю твою кровь, и ты наконец умрёшь, Пятнистая?

Врачеватель уверял, что видит улучшения, что пятно становится светлее, но никто, кроме матери, не замечал изменений. Ральф, наконец, вмешался, когда Иветта потеряла сознание прямо за обеденным столом.

— Достаточно, — отрезал он, выставляя врачевателя вон. — Вы чуть не убили моего ребёнка. Хватит этих экспериментов, Хильдегарда.

Но мать не оставляла попыток «исцелить» дочь. В то особенно жаркое лето, когда Иветте было десять, в замок прибыло семейство графа Шелби с тремя детьми — мальчиками-близнецами и их сестрой десяти лет.

Родрик быстро нашёл общий язык с детьми гостей — на почве издевательств над сестрой. В тот день Иветта спряталась в своей любимой нише на кухне с книгой сказок, которую ей подарил странствующий менестрель, пожалевший хромую девочку с изуродованным лицом. Книга эта была её величайшим сокровищем — страницы из дорогой бумаги, удивительные иллюстрации, выполненные цветными чернилами, истории о принцессах и драконах, рыцарях и чудовищах.

Родрик нашёл её там вместе со своими новыми друзьями.

— Смотрите, — сказал он, указывая на сестру с той особой жестокостью, которая бывает только у детей. — Вот она, наша местная ведьма. Деревенские старухи говорят, что её отметил сам Шеор.

— У неё лицо как у прокажённой, — скривилась девочка, дочь графа. Её звали Мелисента, она была хорошенькой и хрупкой, как фарфоровая кукла, но с таким же холодным и пустым взглядом. — Ты уверен, что это не заразно?

— Мой отец говорит, что такие дети рождаются, когда их матери согрешили с демонами, — сказал один из близнецов, а второй засмеялся каким-то неестественно высоким смехом.

— Хромоножка, покажи им свою ногу, — приказал Родрик. — Ну же! Задери юбку, пусть они увидят, как она вывернута!

Иветта прижала книгу к груди и попыталась проскользнуть мимо них, но Родрик схватил её за руку:

— Я сказал, покажи!

— Пусти, — взмолилась она. — Мне больно.

— Тебе будет ещё больнее, если не сделаешь, как я говорю, — прошипел он, выкручивая ей запястье. — Или ты хочешь, чтобы я рассказал отцу, как ты украла серебряную ложку из столовой?

Это была ложь, но Иветта знала, что Родрику поверят. Ему всегда верили.

— Пожалуйста, — прошептала она, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза.

Родрик резким движением вырвал у неё книгу и бросил её близнецам:

— Держите. А мы сейчас посмотрим на её ногу.

Иветта попыталась вырваться, но Родрик был сильнее. Он держал её одной рукой, а другой задирал её юбку, обнажая искривлённую правую ногу с неестественно вывернутой стопой.

— Фу, она и правда уродка! — воскликнула Мелисента, театрально зажимая нос.

— Ты тоже такую родишь, если согрешишь с демоном, Милли! — ответил ей один из близнецов.

Все дети расхохотались, а близнецы тем временем начали рвать страницы из книги, делая из них бумажные кораблики.

— Нет! — закричала Иветта, видя, как гибнет её единственное сокровище. — Пожалуйста, не надо!

В этот момент на кухню вошла кухарка, и дети разбежались, оставив Иветту в слезах среди обрывков её книги. Старая кухарка, единственная из слуг, кто относился к Иветте с добротой, помогла ей собрать уцелевшие страницы и утешала, пока девочка рыдала.

Именно тогда, прижимая к груди останки своей книги, Иветта впервые пожелала смерти брату.

***

Когда ей исполнилось одиннадцать, в замок приехал алхимик, утверждавший, что может осветлить пятно при помощи особого раствора, содержащего толчёный перламутр и ртуть.

Алхимик резко отличался от предыдущих целителей. Он был молод, элегантен, с манерами столичного аристократа, хотя его плащ был потрёпан, а сапоги изрядно поношены. Умел льстить и, главное, умел убеждать. Когда он говорил о своём методе, его карие глаза горели таким неподдельным энтузиазмом, что даже Ральф, давно разочаровавшийся в попытках жены «исцелить» дочь, позволил очередной эксперимент.

— Наносите трижды в день, — инструктировал алхимик мать, передавая склянку с серебристой жидкостью, густой, как ртуть, и странно переливающейся на свету. — Через месяц результат будет заметен.

Первый же сеанс принёс Иветте ужасную боль. Ртуть жгла кожу, проникая глубоко в ткани, вызывая отёк и покраснение даже на здоровых участках. По ночам она просыпалась от ощущения, будто по лицу ползают тысячи муравьёв. Но мать была неумолима:

— Это для твоего же блага, — говорила она, удерживая дочь, пока та пыталась увернуться от следующей порции ядовитого средства. — Разве ты не хочешь быть нормальной?

После двух недель таких процедур Иветта начала терять волосы. Сначала только на правой стороне головы, затем по всему черепу. Её стали мучить головные боли, от которых не спасали никакие отвары. А порой она видела странные вспышки света там, где их не было, или слышала шёпот в пустых комнатах.

— Видишь, как она странно ведёт себя? — шептал Родрик отцу. — Разговаривает сама с собой, смеётся без причины. Я слышал, что ртуть может свести с ума.

Только тогда лечение было прекращено. Но было поздно — ртуть уже сделала своё дело, оставив Иветту ещё более болезненной и отрешённой, чем прежде. Волосы отросли снова, но головные боли и странные видения остались.

Как это часто бывает, яд в малых дозах стал противоядием от бóльших страданий. Отравление ртутью изменило восприятие Иветты. Мир вокруг словно приобрёл новые очертания — цвета стали ярче, звуки отчётливее, а порой она видела странные узоры и образы, скрытые от обычных глаз. В углах комнат ей мерещились тени, не отбрасываемые никем. В трещинах потолка проступали лица. А по ночам ей казалось, что она слышит, как мебель в её комнате переговаривается на неизвестном языке.

Всё больше времени Иветта проводила в одиночестве, бродя по замку или сидя у окна своей комнаты, глядя на горы вдали. Она начала рисовать — сперва неуклюже, затем всё лучше — странные существа и пейзажи, которые видела в своих видениях. Родрик называл эти рисунки «бредом сумасшедшей», но, когда никто не видел, забирал их себе, словно коллекционируя фрагменты сестринского безумия.

***

Именно в это время Иветта открыла для себя Зеркальную галерею. Всем детям в замке Джагги запрещалось входить туда, но Иветта, измученная болью и отчаянием, искала укромное место, где могла бы укрыться от брата. Высокая башня была не так проста — запутанная система коридоров и потайных ходов, оставшаяся от времён, когда замок был пограничной крепостью, защищавшей земли от набегов орков, позволяла знать все секреты тому, у кого было достаточно времени на исследование. А у Иветты, лишённой обычных детских развлечений и друзей, времени было предостаточно.

Она нашла потайной ход, ведущий в Зеркальную галерею, в стене библиотеки — за книжным шкафом, заполненным старыми счётными книгами, которые никто никогда не открывал. Достаточно было нажать на определённый камень в стене, и часть шкафа отъезжала, открывая узкий проход, по которому даже ребёнок мог пройти лишь боком.

Зеркальная галерея поразила её. Огромный круглый зал с куполообразным потолком, где стены от пола до потолка были увешаны зеркалами всех форм и размеров. Круглые, овальные, квадратные, в замысловатых рамах и без них. Маленькие, не больше ладони, и огромные, от пола до потолка. Серебряные, золочёные, из неизвестных металлов, тускло блестевших в полумраке галереи. Пахло здесь не так, как в остальном замке — не сыростью и гнилью, а чем-то сухим, древним, как пыль веков, и одновременно свежим, как озон после грозы.

Первое время Иветта ненавидела зеркала — они показывали ей правду, от которой она хотела скрыться. Но однажды ночью, когда особенно жестокое лечение оставило её в лихорадке, она в бреду забрела в Зеркальную галерею тайным ходом, ища спасения от кошмаров, преследовавших её.

В свете полной луны, проникавшем через высокие окна галереи, она увидела себя — но не такой, какой была на самом деле. В одном зеркале винное пятно было меньше, едва заметный след на щеке. В другом оно полностью исчезло, оставив лишь лёгкий румянец. А в третьем — самом старом, с потрескавшейся амальгамой по краям — она увидела себя такой, какой всегда мечтала быть: безупречно красивой, без малейшего изъяна, с сияющими глазами и золотыми волосами, как у матери.

С того дня Зеркальная галерея стала её убежищем. Здесь девочка разговаривала со своими отражениями. Она придумывала им имена, истории, характеры. В одном зеркале она была принцессой далёкой страны, в другом — храброй воительницей, в третьем — могущественной волшебницей. Зеркала становились окнами в миры, которые существовали только в её воображении — миры, где она не была уродливой, нелюбимой дочерью холодного отца и разочарованной матери.

Никто в доме не замечал ничего странного. Для родителей и немногочисленных слуг её увлечение зеркалами было лишь очередной причудой — не хуже и не лучше увлечения лошадьми или соколиной охотой, которыми развлекались дочери других баронов. Иветта была тихой, послушной, не доставляла хлопот помимо необходимости скрывать её от посторонних глаз — и этого было достаточно.

Глава VIII. Кровь отворяет Двери между Мирами

Самый страшный случай произошёл, когда Иветте было тринадцать. К тому моменту она уже научилась избегать брата и его друзей, находя убежище в самых дальних уголках замка или сада. Но однажды их пути пересеклись неожиданно для обоих.

Она полюбила лошадей — эти благородные животные не обращали внимания на её внешность, принимая яблоки и морковь из её рук с одинаковой благодарностью, смотрели своими большими карими глазами без осуждения или жалости. Особенно привязалась она к кобыле по имени Звёздочка — невзрачной гнедой лошадке с белым пятном на лбу, формой напоминающим звезду.

Однажды мрачным осенним днём, когда тяжёлые облака висели над замком, обещая скорый дождь, Иветта была в конюшне, ухаживая за своей любимицей. Она не слышала, как вошёл Родрик, и вздрогнула, когда его голос раздался прямо за её спиной:

— Смотрю, ты нашла себе друга под стать.

— Что тебе нужно? — спросила она, не оборачиваясь. Рука, гладившая бархатистую морду лошади, замерла.

— Любуюсь идиллической картиной, — усмехнулся Родрик. Ему было уже шестнадцать, он вытянулся, став почти на голову выше отца, и обрёл мужскую силу, которой любил хвастаться, поднимая тяжести на спор или ломая толстые ветки голыми руками. — Животное с животным. Уродка с лошадью. Подходящая пара.

Иветта промолчала. За годы она научилась, что лучший способ избежать худшего — не отвечать на провокации брата. Он любил, когда его жертвы реагировали, показывали страх или гнев. Как хищник, чувствующий запах крови и возбуждающийся от него.

— Я слышал, ты иногда ездишь верхом, — продолжил Родрик, подходя ближе. От него пахло элем — видимо, он провёл день с сыновьями конюха, тайком выпивая в деревенской таверне. — Представляю, как это выглядит — Хромоножка на коне. Должно быть, очень грациозно.

— Оставь меня в покое, — тихо сказала Иветта, всё ещё не глядя на него.

— О, но я так не могу, — его голос стал ниже, почти вкрадчивым, как у сытого кота, играющего с мышью. — Видишь ли, сестрица, я поспорил с сыном барона Хелвига, что даже такая калека, как ты, может проехаться верхом на породистой лошади. Он не верит. А я поставил десять золотых, что ты сможешь.

Барон Хелвиг владел землями к западу от Джагги. Его сын, Габриэль, был постоянным спутником Родрика во всех его эскападах и столь же жестоким, но более скрытным — он никогда не оставлял следов своих преступлений.

Иветта наконец обернулась. В глазах Родрика плясали недобрые огоньки.

— Я не буду участвовать в твоих спорах, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— О, будешь, — он схватил её за руку с той внезапной жестокостью, которая всегда пряталась за его обманчиво спокойным тоном. — Потому что если не будешь, я скажу отцу, что это ты украла золотой кубок деда из столовой. Тот самый, что пропал на прошлой неделе.

— Но я не брала его!

— Я знаю, — улыбнулся Родрик, обнажая ровные белые зубы. — Но отец поверит мне, а не тебе. Особенно когда я покажу ему, где спрятал кубок. В твоей комнате, под половицей у кровати.

Иветта знала, что он не блефует. Родрик уже не раз подставлял её подобным образом, и всегда выходил сухим из воды.

— Хорошо, — сдалась она. — Я проедусь верхом. Но только на Звёздочке. Она спокойная.

— О нет, — покачал головой Родрик. — Не на этой кляче. На Буране.

Буран был новым жеребцом, которого отец купил недавно на ярмарке. Огромное, агрессивное животное вороной масти, с налитыми кровью глазами и склонностью кусать всех, кто приближался к его стойлу. Норовистый, с диким нравом, он не подпускал к себе никого, кроме самого барона и главного конюха.

— Я не могу сесть на Бурана, — испугалась Иветта. — Он сбросит меня!

— Тогда тебе лучше крепко держаться, — рассмеялся Родрик и потащил её к дальнему стойлу, где стоял огромный вороной жеребец с яростным взглядом. Что-то в глазах Бурана напоминало глаза её брата — та же жестокость, та же злоба, словно животное и человек разделяли одну душу.

Через пятнадцать минут они были во внутреннем дворе замка. Родрик каким-то образом уговорил или запугал конюха, и теперь Буран, взнузданный и осёдланный, нервно переступал с ноги на ногу, косясь на Иветту своим недобрым глазом. Вокруг собралась небольшая толпа слуг и дворовых мальчишек, привлечённых необычным зрелищем. Среди них Иветта заметила Габриэля Хелвига — долговязого юношу с лисьим лицом и темными глазами.

— Залезай, — приказал Родрик. — Или я сейчас же иду к отцу.

— Я не могу, — прошептала Иветта, глядя на огромного коня. — Родрик, пожалуйста...

— Залезай! — он схватил её за талию и практически швырнул в седло.

Иветта чудом удержалась, вцепившись в гриву жеребца. Буран взвился на дыбы, почувствовав неуверенного наездника, и девушка едва не соскользнула вниз.

— Держись крепче! — крикнул Родрик, и в его голосе звучало злорадное веселье.

Буран сделал несколько кругов по двору, каждый раз ускоряясь, и Иветта поняла, что долго она не удержится. Её искривлённая нога не могла правильно упираться в стремя, а здоровая начала соскальзывать.

— Родрик! — крикнула она в отчаянии. — Помоги!

Он стоял у стены, скрестив руки на груди, с улыбкой наблюдая за её страданиями. Рядом с ним Габриэль Хелвиг что-то шептал ему на ухо, и оба покатывались со смеху.

А потом произошло неизбежное — на очередном резком повороте Иветта сорвалась с седла. Она пыталась упасть правильно, как учил её когда-то старый конюх, но её изуродованное тело не слушалось. Она рухнула на мощёный камнем двор, и послышался отчётливый хруст — её левая, здоровая нога подвернулась и сломалась.

Боль была такой сильной, что в глазах потемнело. Сквозь мутную пелену она видела, как Родрик смеётся, хлопая в ладоши, как конюх пытается поймать разъярённого Бурана, как слуги испуганно шепчутся...

А потом сквозь эту какофонию прорезался грозный рёв — её отец, привлечённый шумом, вышел во двор и увидел, что произошло.

— Что здесь творится?! — проревел барон, и все замерли.

Барон Ральф из Джагги не был добрым или нежным человеком, но в нём было железное представление о справедливости и долге. И главное — о чести рода. Родрик не просто навредил его дочери. Он выставил семью на посмешище перед чужаками — ведь Габриэль Хелвиг, несомненно, расскажет отцу, а тот — всем соседям, как наследник Джагги развлекался, калеча родную сестру.

Иветта потеряла сознание от боли, но позже ей рассказали, что произошло дальше. Отец, обычно сдержанный и холодный, пришёл в такую ярость, какой в замке не видели никогда. Он приказал привязать Родрика к позорному столбу во дворе, сорвал с него рубаху и сам взял плеть — не ту, лёгкую, которой наказывали слуг за мелкие провинности, а тяжёлую, с вплетёнными кусочками металла, оставляющую глубокие рубцы.

Только вмешательство матери спасло Родрика от публичной порки — она умоляла мужа не позорить их единственного наследника перед всем замком и чужаками. В итоге Родрика заперли в его комнате на месяц, полностью лишив привилегий. Габриэля Хелвига отослали домой с посланием отцу, а молодого конюха, помогавшему Родрику оседлать Бурана, барон продал в солдаты.

Но ненависть Родрика к сестре только усилилась после этого инцидента. Он считал, что это она виновата в его унижении, что она нарочно упала так, чтобы вызвать жалость отца. И он поклялся, что однажды отомстит.

***

После инцидента с Бураном у Иветты была не только искривлённая правая нога, но и плохо сросшаяся левая. Она хромала теперь сильнее, опираясь на трость, и даже короткие прогулки по замку давались ей с трудом.

В четырнадцать лет она пережила самое болезненное из всех лечений. В замок приехал альтмер, заявивший, что владеет древним эльфийским заклинанием, способным исправить её ногу.

Высоких эльфов редко видели в Джагги. Золотокожий, с надменным выражением утончённого лица, маг держался с королевской величественностью, словно оказывал всем величайшую милость одним своим присутствием. И при этом, в отличие от других целителей, он не просил золота — только разрешения изучить коллекцию зеркал в Зеркальной галерее.

— Кости нужно сломать заново, — объяснял он, разворачивая набор блестящих металлических инструментов, каждый со своим жутким предназначением. — А затем срастить правильно, используя магию.

Процедура проводилась без обезболивающих отваров — по словам альтмера, они могли помешать действию заклинания. Иветту привязали к столу, вставили в рот кусок кожи, чтобы она не откусила язык, и альтмер принялся за работу. Он методично, с хирургической точностью сломал её уже сросшуюся левую ногу в трёх местах.

Боль была не просто сильной — она была всеобъемлющей, словно разум девочки распадался на части. Иветта потеряла сознание, но его это не остановило. Когда она пришла в себя, он работал над её правой ногой, пытаясь выпрямить искривление, существовавшее с рождения.

Эта «операция» длилась несколько часов. Иветта то теряла сознание, то приходила в себя, хрипя вокруг кожаного кляпа. Мать держала её за руку, без конца повторяя: «Это для твоего блага, для твоего блага...». Но в какой-то момент Хильдегарда не выдержала и выбежала из комнаты, не в силах смотреть на мучения дочери.

Когда всё закончилось, обе ноги Иветты были закованы в гипс и деревянные шины. Альтмер уверял, что применил мощное заживляющее заклинание, которое ускорит процесс восстановления.

— Через месяц она будет ходить нормально, — обещал он, прежде чем удалиться в Зеркальную галерею, где провёл несколько дней, изучая коллекцию.

Но заклинание или не сработало, или, что более вероятно, его вообще не существовало. Когда через месяц сняли шины, оказалось, что левая нога срослась чуть лучше, но всё ещё неправильно, а правая осталась такой же искривлённой, как и была. Хуже того, из-за долгого обездвиживания мышцы атрофировались, и Иветте приходилось заново учиться ходить, превозмогая боль при каждом шаге.

Родрик, конечно, не упустил возможности поиздеваться над сестрой в этот период. Он прятал её трость, когда она особенно нуждалась в ней, или намеренно толкал в коридорах, заставляя её терять равновесие и падать. А однажды ночью подложил в её постель дохлую крысу, зная, что она не сможет быстро вскочить от испуга и будет вынуждена лежать рядом с мёртвым грызуном до утра.

***

Шли годы. «Лечения» продолжались, становясь всё более жестокими по мере того, как росло отчаяние матери. После особенно болезненных процедур Иветта убегала в галерею, прижималась лбом к старому зеркалу и плакала, умоляя свою прекрасную версию поменяться с ней местами.

Незадолго до того, как Иветте исполнилось шестнадцать, мать вызвала её в свои покои. Леди Хильдегарда, некогда красивая женщина, теперь выглядела истощённой, с горькими складками у рта и потухшим взглядом. Она сидела у окна, механически вышивая уже почти законченную салфетку — белоснежное полотно, где были экзотические птицы, за десять лет работы так и не взлетевшие с узорной ветки.

— Я нашла для тебя выход, — сказала она без предисловий, когда Иветта, хромая сильнее обычного, присела на краешек стула напротив. — Граф Торренс из соседнего королевства Эвермор проявил интерес.

— Интерес? — не поняла Иветта.

— К тебе, — уточнила мать, не поднимая глаз от вышивки. — В качестве невесты.

Иветта застыла. О замужестве она даже не мечтала — с её внешностью, с её уродством это казалось невозможным.

— Но почему? — прошептала она. — Почему я?

— Видишь ли, — леди Хильдегарда наконец подняла взгляд, — у графа весьма специфические интересы. Он... коллекционирует редкости. Необычные вещи. И людей тоже.

Иветта медленно осознавала смысл слов матери. Графу нужна была не жена — ему нужен был новый экспонат.

— Я показала ему твой портрет, — продолжала мать. — Тот, где ты изображена в профиль, с левой, чистой стороны. Он заинтересовался. А когда я рассказала о твоём... состоянии, он согласился сразу же.

— Без приданого? — догадалась Иветта.

— Да. Он очень настаивал на скорейшей свадьбе. Как только закончится весенняя распутица, и дороги станут проезжими, он пришлёт экипаж.

Иветта молчала, пытаясь осмыслить своё будущее. Выйти замуж за человека, который видит в ней лишь диковинку, уродца для своей коллекции. Уехать в чужую страну, где у неё не будет ни друзей, ни защитников. Расстаться с единственным местом, где она нашла утешение — Зеркальной галереей.

— Это лучшее, что я могу для тебя сделать, — сказала мать, вновь опуская взгляд. — Ты станешь графиней. Будешь жить в богатстве, о тебе позаботятся.

В тот вечер за ужином, когда вся семья собралась в большой столовой, Родрик заметил необычную тишину за столом. Он вернулся из академии в Нортпоинте на каникулы — отец отправил его учиться, едва ему исполнилось восемнадцать, не столько ради образования, сколько чтобы избавить дом от его присутствия.

— Что происходит? — спросил он, намазывая масло на хлеб. В свои девятнадцать он выглядел старше — жёсткие черты лица, холодные глаза, властная манера держаться. — У вас такие лица, словно кто-то умер.

— Твоя сестра выходит замуж, — ответил отец сухо. Он так и не простил Родрику случай с Бураном, хотя внешне их отношения вернулись к норме.

Родрик замер, а потом расхохотался:

— Иветта? Замуж? За кого, позвольте узнать? За слепого нищего?

— За графа Торренса, — отрезала мать. — И я попрошу тебя следить за своим языком.

Родрик перестал смеяться и посмотрел на сестру с каким-то новым, оценивающим выражением.

— Так-так, — протянул он. — Граф Торренс. Я наслышан о нём.

— Родрик, — предупреждающе начал отец, но сын проигнорировал его.

— Говорят, он собирает уродцев, — продолжил Родрик, не сводя глаз с сестры. — Держит их в специально оборудованных комнатах в своём замке. Как зверинец, только с людьми.

— Это неправда! — воскликнула мать, но в её голосе не было уверенности.

— О нет, матушка, правда, — усмехнулся Родрик. — Мне рассказывал кузен графа Шелби, который гостил у Торренса прошлой зимой. Граф показывал ему свою коллекцию. У него есть человек с тремя руками — третья растёт прямо из груди. Есть карлик с головой гиганта — такой огромной, что он едва держится на ногах. Есть женщина с козлиными ногами и мальчик, покрытый чешуёй, как ящерица.

Иветта побледнела, её руки затряслись, расплескивая вино из кубка.

— Прекрати сейчас же! — рявкнул отец, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули серебряные подсвечники.

Но Родрик словно не слышал, он смотрел только на сестру, наслаждаясь её страхом:

— Граф даёт им имена, как домашним животным. Карлика зовут Большеголовый, женщину с козлиными ногами — Козетта. Они едят особую пищу — для каждого своя диета, чтобы поддерживать их в наилучшей форме. А когда граф устраивает приёмы, их выводят в общий зал и заставляют танцевать или петь для гостей. Как тебе такая перспектива, сестрица? Станешь Пятнистой в его коллекции уродцев?

Иветта вскрикнула и выбежала из-за стола, опрокинув свой стул. За закрытыми дверями столовой слышались её рыдания, переходящие в истерический хохот, а потом снова в плач.

— Ты! — отец поднялся на ноги, его лицо побагровело от гнева. — ТЫ!

Он не смог больше вымолвить ни слова, только схватил Родрика за грудки и с силой встряхнул.

— Ральф! — вскрикнула мать. — Не надо!

— Ты чудовище, — выдохнул наконец барон, отталкивая сына. — Как я мог произвести на свет такое чудовище?

Родрик осклабился, поправляя смятый камзол:

— Я всего лишь сказал правду, отец. Разве не лучше ей знать, что её ждёт?

Барон молча развернулся и вышел из столовой. Мать кинулась за ним, её тихие, умоляющие слова затихли в коридоре.

Родрик остался один. Он неспешно допил вино, доел свой ужин, словно ничего не произошло. А потом улыбнулся каким-то своим мыслям. Иветта, сбежавшая в свою комнату, не видела этой улыбки. Но если бы видела, возможно, уже тогда решилась бы на то, что сделала две недели спустя.

***

В течение этих двух недель Родрик методично и планомерно усиливал страх сестры перед будущей судьбой. Он подбрасывал в её сундук с приданым страницы из трактатов, где описывались увечья и редкие заболевания. Рисовал на её платьях уродливые карикатуры, изображающие её в клетке, а по ночам царапал её дверь, подражая звуку когтей чудовища. А однажды она нашла под подушкой самодельную куклу, изображающую её — с пятном на лице и обрубками вместо ног. На шее куклы был обрывок бечёвки, имитирующий петлю.

Именно в это время, в самом отчаянном состоянии своей жизни, она впервые услышала, как старое зеркало в галерее, её любимое, то самое, где она видела себя прекрасной, заговорило с ней.

«Иветта... Иветта из Джагги...»

Шёпот был еле различим, словно далёкий шелест листьев на ветру. Но Иветта, проводившая в галерее бессонную ночь, смогла уловить его.

— Кто здесь? — спросила она, оглядываясь по сторонам. В ушах её звенело от недосыпа, а глаза слезились после часов рыданий.

«Смотри в стекло, дитя. Смотри глубже...»

Иветта подошла к старому зеркалу, вглядываясь в свое отражение. На неё смотрела прекрасная девушка с золотыми волосами и сияющими глазами, без малейшего намёка на уродство.

— Кто ты? — прошептала Иветта.

«Я — ты. Ты, какой могла бы быть. Ты, какой должна быть. Ты, какой станешь, если будешь слушать меня.»

Шёпот стал постоянным спутником её жизни. Он обещал избавление от уродства, от боли, от унижений. Он манил её, соблазнял, обещал совершенство взамен на некую цену, которую Иветта была всё более готова заплатить с каждым новым днём страданий.

К своему шестнадцатому дню рождения Иветта уже точно знала — старое зеркало было порталом. За ним существовал иной мир, населённый существами, которые выглядели точь-в-точь как люди, но таковыми не являлись. Они могли принимать любой облик, какой пожелают, могли менять черты лица по своей воле, могли становиться прекрасными или ужасными в мгновение ока. И этот мир манил её, обещая то, чего ей так не хватало в серой, унылой жизни в замке Джагги — красоту, власть, признание.

Но чтобы войти в этот мир, требовалась жертва.

«Кровь отворяет двери между мирами», — шептало зеркало в те редкие ночи, когда луна стояла высоко и её свет падал прямо на поверхность стекла, заставляя его светиться изнутри бледным серебряным сиянием.

Иветта всё глубже погружалась в беседы с зеркалом, ища избавления от кошмара, который ждал её.

«Есть только один путь», — шептало оно. — «Кровь отворяет двери между мирами».

Родрик подслушал один из этих разговоров, но лишь ухмыльнулся. Своим циничным умом он решил, что сестра окончательно лишилась рассудка, и это его полностью устраивало.

***

Когда замок уснул, Иветта прокралась в покои родителей. Барон и баронесса спали в разных комнатах уже много лет, с тех пор, как было окончательно установлено, что леди Хильдегарда больше не может иметь детей. Сначала Иветта вошла к отцу — он был крепким мужчиной даже в своём возрасте, и нападать на него в состоянии бодрствования было бы самоубийством. Но барон крепко спал, напившись, как обычно, местного кислого вина. Он даже не проснулся, когда тонкий кинжал, похищенный из оружейной, перерезал его горло.

Мать не пила, но принимала на ночь снотворное — один из многочисленных отваров, выписанных шарлатанами, посещавшими замок. Она успела открыть глаза, когда Иветта вошла в её спальню, успела увидеть дочь, стоящую над ней с окровавленным кинжалом.

— Ты, — прошептала леди Хильдегарда, и в её глазах не было удивления. Только бесконечная усталость. — Я всегда знала.

— Вы сделали меня такой, — ответила Иветта. — Вы никогда не любили меня.

— Как я могла любить то, что разрушило мою жизнь? — баронесса приподнялась на локте, её седеющие золотые волосы рассыпались по подушке. — Я была красивейшей женщиной Шорнхельма. Меня называли Лебедем. А потом родилась ты, и все стали шептаться, что это наказание за мои грехи. Что это я сделала что-то настолько ужасное, что боги наказали меня такой дочерью.

Иветта колебалась, кинжал дрожал в её руке.

— Ты думаешь, я не пыталась? — продолжала баронесса, и в её голосе прорезалась горечь. — Думаешь, мне нравилось смотреть, как ты кричишь от боли? Но другого способа не было. Все эти процедуры... все эти лекари... я искала исцеления для тебя. Чтобы ты могла жить нормальной жизнью.

— Нормальной? — Иветта рассмеялась, и это был сухой, похожий на карканье смех. — Вы называете нормальной жизнью брак с чудовищем, которое будет держать меня в клетке и показывать гостям?

Баронесса опустила глаза.

— Это лучшее, что я могла для тебя сделать.

— Нет, — покачала головой Иветта. — Лучшее, что ты можешь для меня сделать — это умереть.

Кинжал опустился, и баронесса не сопротивлялась. В её глазах промелькнуло что-то похожее на облегчение перед тем, как жизнь покинула их.

Иветта вернулась в Зеркальную галерею с руками, испачканными кровью. Она оставляла следы на полу — кровавые отпечатки её хромающей походки, путь от невинности к чудовищности.

Стоя перед старым зеркалом, она вытянула окровавленные ладони к поверхности стекла.

— Кровь отворяет двери между мирами, — произнесла она, повторяя фразу, которую слышала столько раз. — Я дала кровь. Теперь дай мне красоту.

Зеркало засветилось изнутри. Сначала — тусклым серебряным светом, едва различимым в сумраке галереи. Затем свет стал ярче, сильнее, он переливался всеми цветами радуги, но в то же время оставался холодным, безжизненным, как свет далёких звёзд.

Из зеркала шагнуло существо, похожее на Иветту так, как бывают похожи оригинал и искажённая копия. Те же черты лица, но безупречные, идеальные. Та же фигура, но без малейшего изъяна или асимметрии. И глаза — огромные, с вертикальными зрачками — смотрели на Иветту с нечеловеческим любопытством.

— Дитя теней, — проговорило существо голосом, который звучал как музыка и как скрежет металла одновременно. — Ты звала нас. Мы пришли.

Иветта не испугалась. Странным образом это существо казалось ей знакомым — словно она всегда знала о его существовании, всегда ждала этой встречи. Её идеальное "я", воплощение всех мечтаний, которые она лелеяла в самых тёмных уголках своей души.

— Кто ты? — спросила она, делая шаг навстречу.

— У нас много имён. — Существо улыбнулось зубами, слишком острыми для человеческого рта. — Зеркальные Стражи. Отражения Безумия. Дети Шеогората. Выбирай любое.

— Шеогората? — переспросила Иветта.

— Бога Творческой Искры. Господина Вдохновений. Того, Кто Смеётся На Краю Бездны, — Существо сделало странный жест, словно благословляя невидимого собеседника. — Он послал нас к тебе, Иветта из Джагги. Он видит тебя. Он наблюдал за тобой с того дня, когда ты впервые заглянула в старое зеркало. Он видел твою боль. Твоё уродство. Твоё отчаяние.

— Я видела себя в этом зеркале красивой, — прошептала Иветта. — Это был обман?

— Это было обещание, — ответило существо, протягивая руку и касаясь её изуродованной щеки. Прикосновение было холодным, но странно приятным. — Обещание того, чем ты можешь стать. Если заплатишь цену.

— Какую цену?

— Ту, которую ты уже начала платить. — Существо указало на её руки, всё ещё покрытые кровью родителей. — Кровь. Боль. И... часть твоего разума.

— Моего разума? — не поняла Иветта.

— Безумие, дитя. Шеогорат — Принц Безумия. Он не приносит дары просто так. За красоту тела придётся заплатить частью здравомыслия. Твоего обыденного, скучного, человеческого рассудка. — Существо наклонилось ближе, его дыхание пахло странной смесью мёда и гнили. — Он предлагает тебе выбор. Блаженный Выбор. Отдать кусочек своего разума, своей обыденной, скучной рассудочности — и получить взамен прозрение. Увидеть мир таким, каков он есть на самом деле. Без масок. Без условностей. Во всей его ужасающей красоте.

Иветта посмотрела на свои руки, покрытые уже подсыхающей кровью. Всё, что она знала, всё, чем жила, рушилось. Родители мертвы от её руки. Брат, вероятно, будет искать убийцу, когда обнаружит тела утром. А в зеркале стояло существо, предлагающее ей красоту и безумие в обмен на последние остатки человечности.

— И что будет потом? — спросила она. — Что будет со мной?

— Ты станешь одной из нас. — Существо протянуло руку. — Не сразу. Постепенно. Шаг за шагом. Безумие — это не падение в пропасть, дитя. Это долгая лестница, и на каждой ступени открывается новый вид. Новое понимание. Новая свобода.

Существо улыбнулось, и его улыбка была прекрасна и ужасна одновременно.

— И новая красота. Такая красота, какую не знают смертные. Посмотри. — Оно провело рукой по её лицу, и уродливое винное пятно исчезло под его прикосновением. — Это лишь начало. Ты будешь совершенной. Безупречной. Каждый, кто увидит тебя, будет очарован. Влюблён. Порабощён твоей красотой.

— Навсегда? — Иветта не могла оторвать взгляда от своего отражения в зеркале, где вместо уродливой девушки с пятном и хромотой стояла прекрасная незнакомка с её чертами.

— Пока ты платишь цену, — ответило существо. — Пока поднимаешься по лестнице безумия. Пока служишь нашему Господину. Один шаг — одно сомнение в своей красоте. Один шаг — одно убийство. Один шаг — одно безумие. И так до конца времён.

Иветта закрыла глаза. В её голове проносились образы — лица, искажённые отвращением при виде её. Жестокие слова матери. Равнодушие отца. Насмешки брата. Ужасная перспектива брака с графом-коллекционером уродств. Жизнь, полная боли, унижения, отторжения.

Или... красота. Совершенство. Власть над людьми, которые будут покорены её внешностью. И цена — всего лишь рассудок, который никогда не приносил ей ничего, кроме осознания собственного уродства.

— Я согласна, — сказала она, открывая глаза. — Что я должна сделать?

Существо улыбнулось, обнажая ряд острых, игольчатых зубов.

— Смотри в зеркало, дитя. Смотри глубоко. Видишь своё отражение? Это не ты. Это идея тебя. Концепция. Возможность. Протяни руку и возьми её. Сделай своей.

Иветта повернулась к зеркалу. В его глубине она видела себя — но эта версия была совершенной, идеальной, без малейшего изъяна. Кожа была белее снега, глаза сияли нездешним светом, волосы переливались золотом.

Она протянула руку. Её отражение сделало то же самое. Их пальцы соприкоснулись через стекло — и Иветта почувствовала не холодную твёрдость, а тепло, словно касалась живой плоти.

А потом что-то изменилось. Словно невидимая сила потянула её вперёд, сквозь стекло. Не было боли, лишь странное ощущение — будто она разделяется на части, которые затем вновь соединяются, но уже в ином порядке. Когда всё закончилось, Иветта стояла перед зеркалом, но уже не видела в нём своего отражения. Лишь туманную дымку и силуэт существа, которое теперь стояло рядом с ней в комнате.

— Ты сделала первый шаг, — сказало оно. — Отдала часть своей человечности в обмен на частицу божественного безумия. Как тебе новое лицо?

Иветта посмотрела на свои руки — безупречно гладкие, с длинными тонкими пальцами, без малейшего изъяна или пятнышка. Она провела ими по своему лицу — гладкому, идеальному. В зеркале она видела уже не себя, а свою прежнюю версию — уродливую, с пятном на щеке и хромающей походкой.

— Что случилось? — спросила она, не узнавая собственный голос — мелодичный, словно серебряный колокольчик.

— Ты взяла красоту у своего отражения. Теперь оно носит твоё уродство. Смотри: ты прекрасна.

И действительно, она была прекрасна. Но было ещё кое-что. Мир вокруг изменился. Цвета стали ярче, контрасты — резче. Она видела узоры там, где раньше была лишь однотонная поверхность. Слышала музыку в шелесте ветра за окном. И самое главное — она чувствовала связи, невидимые нити, соединяющие все вещи в этом мире. Словно прежде она видела лишь отдельные точки, а теперь — целую сеть, паутину взаимосвязей.

— Это... — она запнулась, не находя слов. — Это прекрасно.

— Это только начало, — кивнуло существо. — Теперь тебе нужно уйти отсюда. Вскоре найдут тела твоих родителей. Тебя будут подозревать.

— Куда я пойду?

— В Вэйрест. — Существо указало когтистым пальцем на юго-восток. — Великий город у моря. Там наши братья и сёстры. Культ Блаженного Выбора. Они примут тебя, научат, помогут подняться по лестнице безумия. Помогут сохранить и приумножить твою красоту.

В ту ночь Иветта покинула замок Джагги верхом на лучшей лошади из отцовской конюшни. При ней был лишь небольшой мешочек с золотом — баронская казна, ключи от которой она сняла с пояса мёртвого отца — и зеркальце, завёрнутое в бархатную ткань. Существо, назвавшееся Зеркальным Стражем, растворилось в воздухе, обещав встретить её в Вэйресте.

***

Когда стража обнаружила тела барона и баронессы, Родрик из Джагги выказал все признаки горя и ярости, которые ожидались от наследника в такой ситуации. Он кричал, требовал найти убийцу, клялся отомстить. Но ни разу не упомянул сестру.

Когда командир стражи осторожно спросил, не могла ли леди Иветта быть причастна к трагедии, учитывая её исчезновение, Родрик категорически отверг эту мысль:

— Моя сестра слаба и хрома, — сказал он, сжимая кулаки. — Ей бы не хватило ни сил, ни духа на такое злодеяние. Скорее всего, её похитили— или, что ещё хуже, тоже убили. Ищите бандитов, разбойников, наёмников. Кто-то хотел уничтожить весь наш род.

Его пламенная речь убедила стражников. Поиски Иветты начались, но в ином направлении — как возможной жертвы, а не преступницы.

Когда Родрик остался один в кабинете отца, его лицо изменилось — с него сползла маска горя, обнажая выражение мрачного удовлетворения. Он налил себе бокал лучшего вина из отцовского погреба и сел в кресло, которое теперь принадлежало ему, как и весь замок, земли, титул.

Родрик знал больше, чем показывал. Он подслушивал разговоры Иветты с зеркалом, видел странные изменения в её поведении в последние дни перед убийством. Он догадывался, что она замышляет что-то отчаянное — побег или самоубийство, — но не предполагал, что она способна на двойное убийство.

И это было... идеально. Отец и мать мертвы, сестра исчезла и, вероятно, скоро будет найдена мёртвой — сама, или с его помощью, если она вздумает когда-нибудь вернуться. А он, Родрик из Джагги, теперь был полноправным владельцем баронства, пусть и небольшого, но своего. В девятнадцать лет — вместо того, чтобы ждать смерти отца, который мог прожить ещё хоть четверть века.

— Я недооценил тебя, сестрица, — пробормотал он, глядя на лунный свет, падающий на каменный пол. — Не думал, что у тебя хватит духа на убийство. Хотя... — он усмехнулся, — я приложил к этому немало усилий.

Поиски Иветты вскоре прекратились — в конце концов, кому нужна хромая девушка с уродливым лицом, которая, скорее всего, уже погибла?

Барон Родрик из Джагги правил своими небольшими владениями с той же холодной расчётливостью, с которой когда-то мучил сестру. Он был жестоким, но умным правителем, и льстивым вассалом, понимающим, что процветающие подданные приносят больше налогов. При нём дороги стали безопаснее, урожаи — обильнее, а казна — полнее.

Родрик женился на дочери барона Хелвига, сестре Габриэля, нажил двоих детей и полностью забыл о своей давно пропавшей сестре. Вернее, почти забыл. Иногда, в особенно тёмные ночи, когда луна скрывалась за тучами, ему казалось, что в Зеркальной галерее, которую он приказал запереть сразу после исчезновения Иветты, слышится шёпот. Словно кто-то повторял его имя снова и снова, на разные лады, с интонациями от мольбы до угрозы.

Но это, конечно, были лишь причуды воображения.

Глава IX. Госпожа Зеркал

Культ Блаженного Выбора располагался в заброшенных катакомбах под старым храмом Юлианоса в северной части Вэйреста. Здесь, среди древних захоронений и забытых склепов, последователи Шеогората проводили свои ритуалы, принимали новых членов и постигали ступени безумия.

Иветту встретили как почётную гостью. Дралс Трижды-Проклятый, возглавлявший культ, сам провёл её по извилистым коридорам катакомб к центральному залу, где стоял огромный котёл из неизвестного металла. Вокруг котла были начертаны символы, похожие на те, что образовала кровь её родителей на шёлковых простынях в далёком замке Джагги.

Круг Безумных принял её как равную. Дралс Трижды-Проклятый, Каспар Многоглазый, Хаджар с двуцветным лицом и Ра'Джирр с четырьмя ушами — все они стали её братьями по безумию. Вместе они разрабатывали планы, проводили ритуалы и слушали голос своего Господина, доносящийся из глубин котла в центре зала.

— Наш Господин ждал тебя, — сказал Дралс, указывая на место в круге из пяти кресел вокруг котла. — Ты станешь пятой в Круге Безумных. Пятой и последней. Кругом без начала и конца.

В следующие месяцы Иветта прошла инициацию — серию ритуалов, призванных открыть её разум для влияния Шеогората. С каждым ритуалом она менялась — внешне и внутренне. Её глаза становились всё более светлыми, почти прозрачными, а зрачки вытягивались вертикально, как у кошки. Кожа бледнела, превращаясь в тонкий фарфоровый покров, сквозь который просвечивали голубые вены. Волосы приобрели оттенок спелой пшеницы, хотя от природы были тёмно-русыми.

Но эта красота требовала постоянных жертв. Настоящих, кровавых жертв. Иветта узнала, что её тело — всего лишь иллюзия, маска, которую нужно постоянно обновлять. Она стала охотиться на красивых девушек, забирая у них частички их внешности — прядь волос, изгиб губ, оттенок кожи. Через боль и кровь, через ритуалы, балансирующие на грани святотатства и высокого искусства, она создавала себя заново, как художник создаёт шедевр.

В своих личных покоях — сначала в тайном убежище культа, позже в её доме в Верхнем городе — Иветта оборудовала особую комнату. Стены, пол, потолок — всё было покрыто зеркалами. Здесь она проводила часы, рассматривая себя с разных углов, изучая каждый сантиметр кожи в поисках малейшего изъяна, исправляя его тут же — иногда магией, иногда скальпелем и иглой.

Каждое полнолуние она проводила ритуал обновления, для которого требовалась свежая кровь. Слуги не задавали вопросов, когда молодые девушки или юноши, приглашённые на частные приёмы леди Иветты, не возвращались домой. Вэйрест был портовым городом — люди исчезали постоянно, их тела находили в каналах или не находили вовсе.

Иветта раскрыла свой талант к манипуляциям. Обладая теперь нечеловеческой красотой и обострённым восприятием, она могла видеть слабости людей, их тайные страхи и желания. Используя это знание, она постепенно внедрилась в высшее общество Вэйреста, завоёвывая доверие аристократов и чиновников.

Она представлялась баронессой из Джагги — титулом, который формально принадлежал ей, хотя само баронство перешло к её брату, Родрику, после таинственного убийства их родителей. Никто не проверял её происхождение — её манеры, речь и внешность говорили сами за себя. К тому же, Вэйрест был далеко от Шорнхельма, и мало кто мог заподозрить самозванство.

Иветта знала, как использовать свою красоту. Её приглашали на балы и приёмы, где она очаровывала влиятельных мужчин, узнавала их секреты, а затем использовала эти знания для продвижения интересов культа. Она не гнушалась никакими средствами — от шантажа до соблазнения, от подкупа до убийства.

За семь лет она прошла путь от никому неизвестной провинциальной дворянки до фаворитки самого короля Вэйреста. Её красота стала легендарной — мужчины сходили с ума от любви к ней, женщины завидовали и подражали её стилю, а поэты посвящали ей сонеты, сравнивая с богинями или королевами древности.

Близкие отношения с королем принесли неожиданный бонус — когда правитель искал советника по делам общественной безопасности, должность, требующую особого таланта к выявлению заговоров и интриг, выбор пал на леди Иветту из Джагги. Поговаривали, что король был настолько очарован ею, что готов был доверить ей половину королевства, если бы она попросила.

Этот пост дал ей доступ к городской страже, тайным службам, системе осведомителей. Информация всех видов стекалась теперь к ней. Она знала обо всём, что происходило в городе — от торговых сделок до тайных культов, от заговоров до романтических интриг. И всем этим она пользовалась ради своей главной цели — служения Шеогорату и поддержания своей сверхъестественной красоты, требовавшей всё больших жертв.

Культ становился всё влиятельнее в Вэйресте. Их ритуалы — всё сложнее и масштабнее. С каждым полнолунием в заброшенных катакомбах собиралось всё больше адептов, жаждущих подняться по лестнице безумия, присоединиться к избранным, ступить на путь Блаженного Выбора.

И всё-таки Иветта чувствовала, что с каждым ритуалом обновления её красота становится всё более хрупкой. Всё чаще она замечала мелкие недостатки — морщинку у глаза, тусклость волос, пятнышко на коже — которые приходилось исправлять всё более сложными и кровавыми способами. Она начала бояться, что однажды ритуал не сработает, и тогда... что станет с ней? Вернётся ли уродство? Или она просто рассыплется в прах, как древняя мумия, лишённая магии, сохранявшей её?

Эти страхи грызли её изнутри, заставляя искать всё более экзотические источники красоты. Она собирала редчайшие ингредиенты — слёзы невинных, кровь девственниц, волосы новорождённых, пыльцу цветов, распускающихся раз в столетие. Её личные покои превратились в лабораторию красоты, где она экспериментировала с зельями и мазями, отварами и эссенциями, стремясь найти формулу вечного совершенства.

***

Через пять лет после бегства из Джагги Иветта ощутила, как её облик начинает тускнеть быстрее, словно отражение в запотевшем стекле. Ритуалы требовали всё больше крови, а эффект длился всё меньше. Однажды вечером, когда серёжки в её ушах звенели особенно тревожно, в дверь её покоев постучал Хаджар Двуцветный. Его разделённое надвое лицо казалось ещё более контрастным в сумеречном свете свечей.

— Источник теряет силу, — произнёс он, не дожидаясь вопроса. — Твоя красота питается отражением уродства, запертого в Джагги. Но связь ослабевает с каждым днём.

Хаджар опустился в кресло, его двухцветная борода дрожала, словно от внутреннего смеха, хотя лицо оставалось серьёзным.

— Шеогорат поделился видением. Зеркало должно быть с тобой, а не просто связано на расстоянии. Оно — якорь твоей красоты в мире смертных.

Иветта слушала, чувствуя, как внутри нарастает паника — неужели всё, чего она достигла, всё, что построила в Вэйресте, может рассыпаться из-за куска амальгамы в старом замке?

— Но мой брат... — начала она.

— Твой брат будет сопротивляться, — кивнул Хаджар. — Он интуитивно чувствует силу зеркала, хоть и не понимает её природы. Каждую ночь он проходит мимо запертой галереи, касаясь замка, но не решаясь войти. Словно часть его знает, что внутри живёт что-то... ждущее.

Хаджар достал из складок своего одеяния маленький фиал с жидкостью цвета ночного неба.

— Это эссенция кошмаров, — пояснил он. — Капли этого зелья на подушку, и сознание жертвы раскроется для шёпота из-за грани. Но требуется проводник... кто-то, кто сможет говорить напрямую с его снами.

План был хитроумен и жесток, как всё, что исходило от Круга Безумных. Каспар Льен, с его дипломатическим статусом и безупречными манерами, отправился в Шорнхельм с официальной миссией — переговоры о торговых путях и пошлинах. Дорога вела его, как бы случайно, через баронство Джагги. Родрик, теперь барон, был польщён визитом имперского дипломата. Он не знал, что за обедом Каспар добавил в его вино несколько капель эссенции кошмаров.

Культ действовал слаженно, как единый организм. Пока Каспар находился в Джагги, поддерживая иллюзию дипломатической миссии, его личные слуги — юноши с серебряными иглами под ногтями — разбрелись по окрестным деревням. Они собирали волосы, обрезки ногтей, пряди одежды барона — всё, что могло служить якорем для ритуала дальновидения.

В Вэйресте, в подземном святилище, Иветта провела три дня без пищи и воды, готовясь к ритуалу. Когда полнолуние достигло зенита, она погрузилась в транс, её сознание оторвалось от тела и устремилось через леса и горы к далёкому Джагги. Родрик уже видел первые кошмары — мутные, неясные видения, где тени обретали плоть, а мёртвые родители сидели за обеденным столом, с перерезанными глотками, из которых сочилась чёрная, как смола, кровь.

Каждую ночь Иветта являлась в его снах — сначала как смутная фигура в углу спальни, затем всё отчётливее. Она шептала ему о своём преступлении, о том, как её нож вошёл в горло отца, как мать смотрела на неё перед смертью с каким-то странным облегчением. Она рассказывала ему о зеркале, о том, как она провалилась в него, как заперлась в зазеркалье. И она обещала вернуться, обещала однажды ночью выйти из зеркала и закончить начатое – убить брата, его жену и детей.

Родрик сопротивлялся. Он обложил свою постель амулетами, купленными у странствующего знахаря. Зажигал свечи по всей комнате, не позволяя теням собираться в углах. Нанимал священников для очищения замка. Даже спал с кинжалом под подушкой — тем самым, которым когда-то дразнил сестру, угрожая отрезать ей уродливое ухо.

Но шёпот не прекращался. Теперь он преследовал его и днём — в скрипе половиц, в шелесте листьев за окном, в журчании воды в фонтане во дворе. «Я иду за тобой, брат. Я иду за своим зеркалом», — слышалось ему в шуме ветра в каминной трубе.

На исходе третьей недели слуги начали замечать перемены в господине. Барон разговаривал сам с собой, вздрагивал от малейшего шума, часами сидел, уставившись в одну точку. Бледный, с ввалившимися глазами и трясущимися руками, он стал похож на призрак самого себя. Придворные шептались о безумии, поразившем род Джагги, о проклятии, которое, должно быть, лежит на семье.

Каспар, вернувшийся погостить в Джагги на обратном пути, сочувственно качал головой и шептал вечерами заклинания, усиливающие действие эссенции кошмаров. Он расставлял по замку крошечные зеркальца — не больше ногтя, почти незаметные для обычного глаза. В них отражался не интерьер замка, а подземное святилище в Вэйресте, где Иветта, погружённая в транс, поддерживала постоянную связь с братом.

Жена Родрика, Эдельмира Хелвиг, сестра того самого Габриэля, что когда-то смеялся над падением Иветты с лошади, казалась единственным островком спокойствия в этом море безумия. Невысокая красивая женщина, с холодными глазами и тонкими губами, она наблюдала за медленным разрушением мужа с плохо скрываемым интересом. Втайне она отправляла письма своему отцу и королю Шорнхельма, намекая, что барон Джагги, возможно, потерял рассудок, и опека над его землями и двумя маленькими сыновьями, Торвальдом и Эсбьорном, вскоре может оказаться в руках её семьи. Каспар перехватывал эти письма, показывал их Родрику, усиливая его паранойю. Дети, пятилетние близнецы с волосами цвета воронова крыла и глазами такими же холодными, как у матери, стали бояться отца, шарахаясь от его дёрганых движений и бессвязного бормотания.

В ночь полнолуния, когда Массер стоял в зените, заслоняя Секунду, а красноватые тени казались особенно чёткими, Родрик сломался. Прямо посреди ужина он вскочил с места, опрокинув бокал с вином, и бросился в западное крыло замка, где находилась Зеркальная галерея. Слуги слышали звон разбиваемых замков, скрежет отодвигаемой мебели, которой была забаррикадирована дверь в галерею. А потом наступила тишина.

Утром Каспар обнаружил барона сидящим на полу галереи среди осколков разбитых зеркал. Все до единого были разбиты — кроме одного, старого, с потрескавшейся амальгамой по краям. Оно стояло нетронутым, завёрнутое в чёрную ткань.

— Забери его, — прошептал Родрик, не поднимая глаз. — Передай ей. Пусть заберёт своё проклятье и никогда не возвращается.

Каспар не выказал удивления, лишь поклонился с идеальной вежливостью дипломата и приказал погрузить зеркало в свою карету. Через три дня он был уже в Вэйресте, где Иветта, измождённая долгим ритуалом, но торжествующая, встретила его в своем доме.

С тех пор зеркало всегда находилось в её личных покоях — единственное, что связывало её с истинной сущностью, заключённой по ту сторону серебристой поверхности. Каждое полнолуние она проводила перед ним долгие часы, разговаривая со своим отражением — уродливой девушкой с винным пятном на щеке. И с каждым ритуалом обновления связь между ними становилась всё прочнее, а красота Иветты — всё совершеннее и стабильнее.

Но даже с зеркалом рядом она чувствовала, что чего-то не хватает. Словно последний элемент головоломки, последний ингредиент формулы ускользал от неё.

А затем до Круга Безумных дошли вести о золотом амулете в форме ворона, похищенном из особняка торговца Эсторна. Амулете, который, по слухам, принадлежал Ноктюрнал, Даэдрическому Принцу Ночи и извечной сопернице Шеогората.

Ра'Джирр, самый безумный из них и потому самый близкий к Шеогорату, впал в транс, передавая волю своего Господина. Он рассказал о древнем пророчестве, о части сущности Ноктюрнал, воплощённой в смертной девушке. Об Осколке, который мог стать ключом к великому изменению — к радикальной трансформации самой природы ночи.

Шеогорат желал этого Осколка. Желал использовать его для внесения безумия в само сердце ночи. Чтобы тьма стала непредсказуемой, переменчивой, как разум безумца. Чтобы тени не подчинялись больше единой воле, но действовали каждая по-своему, создавая хаос там, где прежде был порядок.

Но Иветта увидела в этом нечто большее. В состоянии своего, особого безумия, она поняла: если часть сущности Даэдрического Принца может существовать в смертном теле, значит, есть способ обрести божественную красоту. Не иллюзию, которую нужно постоянно поддерживать кровавыми ритуалами, а настоящую, вечную, нетленную красоту.

И Круг Безумных начал охоту. Охоту за Осколком. За девушкой-взломщицей, что сама не знала, кем была. За Лизетт.

***

Леди Иветта стояла у окна своих дворцовых покоев, глядя на просыпающийся город. Первые лучи солнца золотили черепичные крыши, превращая серо-синий утренний Вэйрест в переливающийся янтарный мираж. Прилив отступал, обнажая влажный песок на городских пляжах. Рыбацкие лодки возвращались с ночного промысла, их паруса белели в утреннем свете, как крылья чаек.

— Мы найдём её, — произнёс Каспар, всё ещё стоявший позади неё. В своей человеческой форме — респектабельный дипломат от Имперского двора, он выглядел отстранённым и слегка скучающим. Но она знала, что под этой маской скрывается настоящий Каспар — безумный, жаждущий хаоса и разрушения. — Наши глаза повсюду. Наши уши слышат каждый шёпот в этом городе.

Иветта не ответила. Она вновь коснулась зеркала — старого, с потрескавшейся амальгамой по краям. Того самого, которое когда-то висело в галерее замка Джагги. Которое показало ей возможность красоты, а затем научило настоящей цене за неё.

В поверхности зеркала она увидела не своё совершенное лицо, а то, что скрывалось за ним — настоящую Иветту, с пурпурным пятном, искажающим правую половину лица, с печальными глазами, смотрящими из глубин отражения. Её истинное "я", запертое по ту сторону стекла, сохраняющее её уродство, пока она наслаждалась иллюзией красоты.

— Господин ждёт, — сказала она наконец, отводя взгляд от зеркала. — Осколок должен быть нашим до полнолуния. Любой ценой.

Она знала, о какой цене идёт речь. Шеогората интересовал хаос, вносимый в самые основы мироздания. Но для Иветты ставки были гораздо выше. Она видела в Осколке, в этой девушке с врождённым даром к взлому и призрачностью, шанс на настоящую, вечную, неиллюзорную красоту. Красоту, за которую не нужно будет платить кровью каждое полнолуние. Красоту, которая не исчезнет, если ритуал не будет проведён вовремя.

Каспар кивнул и беззвучно удалился, оставив её наедине с зеркалом. Иветта вглядывалась в его глубины, где её истинное лицо смотрело с мольбой и ненавистью одновременно. Лицо, которое могло бы быть её собственным, если бы не давняя сделка с существом из мира безумия.

«Осколок будет моим», — прошептала Иветта, и серьги, вплавленные в её уши, зазвенели в ответ тремя разными нотами, складываясь в мелодию, которую могла слышать только она. Мелодию безумия, шёпот Шеогората, обещание красоты, власти и свободы. Свободы от постоянного страха, что её истинное лицо однажды вырвется из зеркальной тюрьмы и займёт своё место на её черепе.

Леди Иветта улыбнулась — безупречно красивая, невозможно совершенная улыбка на лице, которое давно перестало быть человеческим. И в этой улыбке было обещание того, что город Вэйрест скоро узнает истинное значение слова "одержимость".

Глава X. Лес Кошмаров (начало)

Лизетт проснулась от ощущения наполненного мочевого пузыря. Тусклый лунный свет просачивался сквозь узкое окно башни, рисуя серебристые узоры на каменном полу. Рядом мерно дышала Мириам, завернувшись в меховое одеяло. Наверху, должно быть, всё ещё не спал Роланд — через щели в потолочных досках пробивался слабый свет.

Она тихо поднялась, стараясь не потревожить подругу. В незнакомом месте не сразу сообразишь, где искать ночной горшок. Возможно, в комнате наверху или где-нибудь в нише — старинные башни всегда имели множество скрытых закутков.

Лизетт начала подниматься по узкой винтовой лестнице. Деревянные ступени поскрипывали под ногами, но она двигалась осторожно, тренированная годами прокрадываться незамеченной. Пройдя полный оборот спирали, она ожидала увидеть верхнюю комнату Роланда, но вместо этого лестница продолжалась дальше.

«Странно», — подумала Лизетт. — «Днём башня казалась двухэтажной».

Она продолжила подъём, и с каждой новой ступенью что-то менялось в окружающем пространстве. Сначала перемены были едва заметны — каменные стены стали чуть темнее, словно покрытые мхом или плесенью. Затем в камне начали проступать странные прожилки, похожие на древесные волокна.

Третий оборот лестницы... Четвёртый... Лизетт перестала обращать внимание на странности и сосредоточилась на подъёме. Желание найти ночной горшок становилось сильнее, а вместе с ним росло и беспокойство.

На пятом обороте она остановилась, прислушиваясь. Сверху доносились странные звуки — не шаги Роланда, а нечто иное. Шелест листьев. Поскрипывание, напоминающее трение старых досок друг о друга. И еле слышный, на грани восприятия, стон — протяжный и тоскливый, как вздох погибающего великана. Лизетт коснулась стены — поверхность была тёплой, словно под каменной оболочкой текла кровь.

На седьмом обороте она остановилась, тяжело дыша. Что-то было не так. Очень не так. Даже самые высокие сторожевые башни Вэйреста не имели столько этажей. Она оглянулась на стены и с удивлением обнаружила, что они больше не были каменными. Теперь это была цельная древесина с грубой корой, покрытой наростами и шишковатыми выступами. Не обработанное дерево, а живая, дышащая сущность, с сочащимся из трещин прозрачным соком, пахнущим сладковато и тревожно.

«Странный сон», — подумала она, почему-то уверенная, что проснулась несколько минут назад. Физические ощущения, от лёгкого подъёма до зуда в кончиках пальцев, были слишком реальными для сновидения.

Восьмой оборот, и стены вокруг совсем перестали напоминать стены башни. Теперь Лизетт поднималась внутри полого ствола гигантского дерева. Вместо ступеней под ногами были кольцевидные наросты, спирально поднимающиеся вверх. Из стен сочился прозрачный сок, пахнущий смолой и чем-то сладковато-металлическим.

Ещё один оборот лестницы, и потолок исчез. Вместо него появилось круглое отверстие, через которое виднелось ночное небо, усыпанное звёздами такими яркими и близкими, что, казалось, можно коснуться их рукой. Лизетт поднялась по последним ступеням и оказалась... снаружи.

Но не на крыше башни, как можно было ожидать. Она стояла на краю огромного дупла в стволе колоссального дерева. Ствол был настолько широк, что внутри него легко могла разместиться целая башня с винтовой лестницей — что, судя по всему, и произошло.

Лизетт осторожно выглянула из дупла и замерла от изумления. Перед ней раскинулся лес, какого она не видела никогда в жизни.

Деревья — если их можно было так назвать — возвышались на невообразимую высоту, их стволы были толщиной с башни королевского дворца. Самый крупный дуб в лесах близ Вэйреста мог бы послужить веткой для этих исполинов. Их кора переливалась оттенками от серебристо-серого до глубокого пурпурного, подсвеченная странным сиянием, исходящим от самой земли. Ветви деревьев переплетались, образуя естественные мосты высоко над головой, создавая подобие второго неба — органического, движущегося, дышащего.

Между исполинскими стволами росли растения, отдалённо напоминающие земные — но искажённые, гипертрофированные, словно увиденные в кривом зеркале. Грибы размером с дом, со шляпками, излучающими холодный фосфоресцирующий свет. Цветы с прозрачными лепестками, внутри которых пульсировали крошечные звёзды. Папоротники высотой с человека, чьи листья двигались даже при отсутствии ветра, словно ощупывая окружающее пространство в поисках добычи.

Небо над лесом было не чёрным, как ночной небосвод, а глубоким, насыщенным пурпурно-синим, словно сотканным из тончайшего бархата. И вместо привычных двух лун – ржавого Массера и крошечной бледной Секунды – там висели три небесных тела. Один спутник был в форме картофелины, кроваво-красный, второй огромный, занимающий треть небосвода, с кольцами из пыли и льда, и третий — тусклый зелёный шар с мраморными разводами.

«Это не сон», — поняла Лизетт, ощущая, как амулет-ворон на её груди становится теплее. — «Это нечто иное».

Тут она осознала, что физиологические потребности, разбудившие её, исчезли. Значит, её тело осталось в башне Роланда, а сознание каким-то образом перенеслось... куда? В Обливион? Ту часть мироздания, о которой рассказывали храмовники, предостерегая от общения с даэдра?

Лизетт выбралась из дупла, спускаясь по наружной стороне ствола, используя те же кольцевидные наросты в качестве ступеней. Она ступила на лесную почву и почувствовала, как земля под ногами мягко пружинит, словно шагаешь по плоти спящего существа. Каждый шаг отдавался едва заметной пульсацией, будто лес отвечал на её прикосновение.

Решив, что стоять на месте бессмысленно, Лизетт выбрала направление наугад и двинулась между гигантскими стволами. Вокруг царила странная тишина – не мёртвая, а выжидающая, напряжённая, словно лес затаил дыхание, наблюдая за незваной гостьей.

По мере продвижения вглубь леса Лизетт начала замечать едва уловимые изменения. Свечение почвы тускнело. Листва наверху становилась плотнее, перекрывая фиолетовое небо и три луны. Воздух густел, насыщаясь запахами гниения и разложения, которых раньше не было.

Она заметила странные наросты на коре некоторых деревьев — выпуклости, напоминающие человеческие лица с закрытыми глазами. Сначала Лизетт списала это на игру света и собственное воображение, но, приблизившись к одному из таких наростов, она с ужасом осознала, что это действительно лицо — человеческое лицо, слившееся с корой, словно кто-то вдавил живого человека в ствол дерева.

Лизетт отпрянула, но лицо не отреагировало — оно оставалось неподвижным, с закрытыми глазами, как маска, вырезанная из дерева. Только теперь она заметила, что такие лица были на многих стволах — сотни, тысячи лиц, разных возрастов и рас, застывших в древесной плоти с выражениями от умиротворённого до искажённого агонией.

Внезапно один из наростов-лиц — старик с длинной бородой — открыл глаза. Они были чисто белыми, без зрачков, и смотрели прямо на Лизетт. Губы лица зашевелились, хотя звука не было, словно оно говорило в вакууме.

Ужас охватил Лизетт. Она бросилась бежать, не разбирая дороги, желая лишь оказаться подальше от этого кошмара. Она бежала, пока лёгкие не начали гореть, а сердце — колотиться как безумное. Наконец, она остановилась, упершись руками в колени, и попыталась отдышаться.

А затем она увидела первый цветок. Он рос прямо посреди тропинки – если можно было так назвать примятую траву, по которой она шла. Цветок был удивительно обычным – простая белая ромашка, такая, какие растут на лугах Хай Рока. Но в этом инородном, фантасмагорическом лесу она казалась более чуждой, чем все окружающие громадные растения.

Лизетт замедлила шаг, разглядывая цветок. За ним обнаружился ещё один, и ещё, и ещё... Они образовывали извилистую тропинку, уводящую в сторону. Любопытство взяло верх, и Лизетт последовала за цветочной дорожкой.

Цветы становились разнообразнее – к ромашкам добавились колокольчики, лютики, васильки, незабудки. Они росли всё гуще, образуя настоящую клумбу, вытянутую и странно знакомую по форме.

И тут Лизетт поняла, что видит перед собой. Цветы складывались в силуэт лежащего человека – женщины в простом крестьянском платье, с руками, скрещенными на груди, как у покойницы. Хотя чертами лица цветочный узор не обладал, Лизетт точно знала, кого изображает эта жуткая клумба.

«Хельга», — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим и далёким, словно говорил кто-то другой. Её приёмная мать

Цветы, образующие лицо Хельги, вдруг зашевелились, хотя ветра не было. Они повернулись к Лизетт бутонами, словно множеством крошечных глаз. А потом раскрылись – все одновременно, с сухим треском, как будто сотни хрупких костей ломались одновременно.

Внутри каждого цветка было не жёлтое соцветие, а крошечный человеческий глаз – точная копия усталых, выцветших глаз Хельги. Сотни этих глаз уставились на Лизетт, моргая не синхронно, создавая эффект ряби, пробегающей по цветочному силуэту.

«Я всегда знала», — прошелестел голос, исходящий отовсюду и ниоткуда. Голос Хельги, но искажённый, словно пропущенный через толщу воды. — «Знала, что ты иная. Что тебе не место среди нас».

Лизетт застыла, не в силах двигаться ни вперёд, ни назад. Цветочное подобие Хельги продолжало говорить:

«Ты бросила нас. Ты оставила нас на погибель».

Цветы начали увядать — медленно, один за другим, их лепестки чернели и скручивались, глаза затягивались белёсой плёнкой. Но голос не умолкал:

«Ты вернулась. И теперь ты не убежишь».

Лизетт шагнула назад, не в силах больше смотреть на эту жуткую трансформацию. Земля под её ногами задрожала, и сквозь почву начали пробиваться новые растения — не цветы, а бледные, лишённые цвета побеги, похожие на человеческие пальцы. Они тянулись к её лодыжкам, пытаясь обвиться, удержать.

Она отпрыгнула, и в этот момент услышала за спиной тяжёлые шаги — хрустящие, давящие, словно кто-то шёл, нарочито наступая на сухие ветки. Лизетт обернулась и увидела его.

Йорген — её приёмный отец. Но не такой, каким она его помнила, а какой он был в последний день своей жизни — с перерезанным горлом, из которого всё ещё сочилась кровь, с выколотыми глазами, с кожей, посеревшей от наступившего разложения. Он двигался странно, дёргано, словно им управлял неумелый кукловод. В руке он сжимал бутылку своего любимого самогона, но жидкость в ней была не прозрачной, а чёрной, как смола.

— Ты, — проскрипел он, указывая на Лизетт. — Всегда знал, что ты принесёшь беду. Острушка. Эльфийское отродье.

Он сделал шаг к цветочной клумбе-Хельге и наступил на неё тяжёлым сапогом, вдавливая увядающие цветы в землю. Растения вскрикнули — тонко, болезненно, словно умирающие дети.

— Никогда не любил её, — продолжал Йорген, методично вытаптывая цветочный силуэт. — Слабая. Бесполезная. Только и могла, что плакать да детей выкидывать, не доносив.

Лизетт шагнула назад, цепенея от ужаса и отвращения. Мёртвый Йорген поднял почерневшую от гниения руку и отпил из бутылки. Чёрная жидкость потекла по его подбородку, смешиваясь с запёкшейся кровью из горловой раны.

— А теперь мы все мертвы, — проскрежетал он, растягивая бескровные губы в улыбке, обнажая почерневшие зубы. — Из-за тебя. Всегда из-за тебя.

Он шагнул к Лизетт, протягивая бутылку с чёрной жидкостью.

— Выпей, — потребовал он. — Выпей и узнай правду. О себе.

Лизетт попятилась. Йорген продолжал наступать, теперь его глазницы сочились чёрной жидкостью, и та же субстанция капала из его рта, носа, ушей, словно его тело наполнялось ею, вытесняя остатки крови и плоти.

— Они скоро придут, — просипел он. — А я наконец-то обрету покой. Настоящий покой, без снов. Без тебя.

Лизетт бросилась бежать. Криков позади не было — только хруст растаптываемых цветов и тяжёлое, влажное дыхание мертвеца, которое, казалось, звучало прямо у неё в ушах, несмотря на расстояние.

Она мчалась сквозь лес, перепрыгивая через корни и поваленные стволы, уворачиваясь от низко висящих ветвей, которые, казалось, нарочно пытались задержать её, хватая за одежду и волосы. Страх придавал ей сил, и через какое-то время звуки погони затихли позади.

Лизетт замедлила шаг, тяжело дыша. Лес вокруг изменился. Теперь она бежала среди деревьев, напоминающих гигантские грибы — с толстыми стволами и широкими «шляпками» наверху, с которых свисали длинные нити, похожие на рыболовные лески с крючками на концах. Почва под ногами стала мягче, болотистее, с каждым шагом её ботинки погружались всё глубже, оставляя за собой следы, медленно заполняющиеся тёмной водой.

Воздух сгустился, насытился запахом гнили и разложения, таким сильным, что глаза начали слезиться. И в этой влажной пелене Лизетт заметила впереди нечто странное — тёмную лужу, слишком правильной круглой формы, чтобы быть естественной.

Она подошла ближе, инстинктивно обходя лужу по краю. В отличие от других водоёмов, которые она видела в болотистой почве, эта лужа содержала не воду, а нечто более густое и тёмное — жидкую тьму, столь чёрную, что она, казалось, поглощала весь падающий на неё свет. Поверхность жидкости была неподвижной, гладкой, как отполированное стекло, без малейшей ряби несмотря на то, что вокруг капала вода с нитей-«удочек».

Лизетт наклонилась, пытаясь разглядеть, что скрывается в глубине этой странной лужи. Но вместо дна увидела лишь бесконечную черноту, которая, казалось, уходила в никуда. Гипнотическое зрелище манило, заставляя наклоняться всё ниже и ниже.

«Что это?» — подумала она, не понимая, почему эта обычная на вид лужа так притягивает её внимание.

В этот момент корень, о который она опиралась, поддался под её весом. Лизетт потеряла равновесие и, не успев выставить руки, упала лицом в тёмную жидкость.

Глава XI. Последний День Дарины

Она ожидала ощутить холод воды, вкус болотной тины, но вместо этого почувствовала, как проваливается всё глубже и глубже, словно тьма не имела дна, не имела предела. Жидкость обволакивала её, не мокрая, а скорее вязкая, как мёд, но холодная, лишённая всякой температуры. Она не могла дышать, но странным образом не испытывала потребности в воздухе. Тьма окутывала её, проникала сквозь одежду, касалась кожи, просачивалась внутрь через поры.

Падение казалось бесконечным. Тьма вокруг не была пустой — она осязалась, словно густой кисель, сквозь который Лизетт медленно погружалась в неведомые глубины. Аромат старой пыли, железа и чего-то сладкого, похожего на мёд, наполнил её ноздри, а шёпот тысяч голосов зазвучал на грани слышимости.

А потом мир взорвался ослепительным светом.

Лизетт моргнула и поняла, что больше не контролирует своё тело. Она видела — но глаза не подчинялись ей. Она чувствовала — но руки и ноги были чужими. Она стала узницей в теле, которое ей не принадлежало.

Её — чужие — руки держали кусок пергамента, заполненный схемой каких-то туннелей. Линии, начерченные красными и синими чернилами, вились и петляли, образуя сложную сеть подземных проходов и залов.

— Значит, это и есть канализация под храмом Триединства? — произнёс чужой голос её устами. Голос был женским, резковатым, с нотками привычного высокомерия. — Ничего впечатляющего, я ожидала чего-то более сложного.

— И не должно быть сложным, Дарина, — ответил усталый мужской голос. — Проще — значит надёжнее.

Лизетт наконец увидела обладателя голоса, когда чужое тело, в котором она находилась, повернуло голову. Перед ней сидел старик с изрезанным морщинами лицом, покрытым белёсыми шрамами. Его глаза, однако, были молоды и зорки — тёмно-карие, почти чёрные, внимательные, как у ястреба. Пальцы, украшенные многочисленными кольцами, перебирали монеты на столе — нервная привычка пересчитывать добычу.

Из чужих воспоминаний, внезапно всплывших в сознании Лизетт, она поняла, что находится в теле Дарины — одной из воровок Гильдии Вэйреста. А перед ней сидел Винс Тихий, главарь гильдии, в прошлом легендарный взломщик, а ныне увядающий старик, цепляющийся за власть.

Они находились в задней комнате таверны "Ржавый якорь", одного из притонов портового района Вэйреста. Помещение освещалось только тусклыми масляными лампами, а в воздухе висел тяжёлый запах застарелого пива, дешёвого табака и пота.

Помимо Винса в комнате присутствовали ещё двое: огромный рыжебородый норд с руками, покрытыми татуировками морских змеев — Торен Медвежья Лапа, промышлявший разбоем на северных торговых путях, и тонкая смуглая женщина с острыми чертами лица — Лавиния, полукровка с примесью редгардской или данмерской крови. Она славилась не только воровским талантом, но и опасным увлечением магией.

— Гильдия загибается, — угрюмо произнёс Винс, отодвигая от себя карту. — Сборы падают третий месяц подряд. Новый капитан стражи прижал нас, как блох. Троих взяли на прошлой неделе — Кривого Джона, малышку Пипу и старого Хайрема.

— И повесили всех троих, — добавил Торен, отхлебывая из кружки. Его акцент был таким сильным, что Лизетт с трудом разбирала слова. — Без суда, просто вздёрнули на рыночной площади.

— Нужно затаиться, пока буря не пройдёт, — сказал Винс. — Отменить все крупные дела, распустить младших...

— Чушь! — резко ответила Лавиния. Её голос был мелодичным, но холодным, как горный ручей. — Отступление — это смерть. Нам нужно нанести удар — настолько дерзкий, настолько яркий, чтобы весь город заговорил о нём. Заставить стражу и лорд-мэра трястись от страха.

— И что ты предлагаешь? — насмешливо спросила Дарина. Лизетт ощутила, как её-не-её кривятся в усмешке. — Ограбить королевскую сокровищницу? Или похитить саму принцессу?

— Лучше, — Лавиния подалась вперёд, её глаза возбуждённо блеснули. — Я предлагаю ритуал.

Тишина, последовавшая за её словами, была тяжёлой, как могильная плита. Винс нахмурился, Торен презрительно фыркнул, а Дарина подняла брови в притворном изумлении.

— Ритуал? — переспросил Винс. — Ты говоришь о магии, девочка?

— О самой древней и могущественной магии, какая только существует, — кивнула Лавиния. — О призыве Даэдрического Принца.

— Чушь собачья, — рыкнул Торен, стукнув кружкой по столу. — Гильдия воров не якшается с потусторонними силами. У нас есть наши руки, наши клинки и наши мозги. Этого достаточно.

— Было достаточно, — возразила Лавиния. — До того, как стража начала использовать магов-ищеек из Коллегии. Как думаешь, почему взяли Хайрема? Он был лучшим из нас, умел уходить от любой погони. Но против заклинания поиска у него не было шансов.

— К чему ты клонишь? — спросил Винс, его пальцы замерли над монетами.

Лавиния огляделась, словно проверяя, нет ли подслушивающих, а затем достала из складок одежды маленький чёрный камень, матовый, поглощающий свет свечей.

— Обсидиан из самого сердца Красной Горы, — сказала она с гордостью. — Осколок истинной тьмы. С его помощью мы можем провести ритуал призыва Ноктюрнал, Госпожи Ночи, Покровительницы Воров.

— Ты спятила, — покачал головой Винс. — Это... опасно.

— Опаснее виселицы? — парировала Лавиния. — Ноктюрнал может дать нам силу, какой не обладал ни один вор в истории Тамриэля. Способность сливаться с тенями, проходить сквозь стены, видеть в абсолютной темноте.

— А какова цена? — спросил Винс, его голос стал тихим, настороженным.

— Как всегда, — пожала плечами Лавиния. — Часть души, часть свободы. Ритуал требует крови и жертвы. Но взамен — власть, какую смертные редко получают.

Торен резко встал, его массивная фигура нависла над столом:

— Я не стану участвовать в этом безумии. Вы призовёте не благословение, а проклятие на наши головы.

— Боишься, северянин? — неожиданно для себя произнесла Дарина, и Лизетт ощутила, как губы женщины растягиваются в насмешливой улыбке. — Я думала, в Скайриме чтят старых богов и тёмных духов. Или это только сказки для детей?

Торен бросил на неё гневный взгляд:

— Именно потому, что мы чтим древних богов, мы и не играем с ними, словно это забава. Призывать даэдра... — он сплюнул на пол. — Ты просто глупая девка, не понимающая, с чем связываешься.

— Может быть, — Дарина пожала плечами. — Но я хотя бы не трусиха.

Винс поднял руку, прерывая начинающуюся ссору:

— Хватит. Нам нужно принять решение. Я не люблю магию, но Лавиния права — мы в отчаянном положении.

— Для ритуала нужно четверо, — сказала Лавиния. — И особый предмет — что-то, уже связанное с Ноктюрнал или подобными ей силами.

— В храме Триединства есть такая вещь, — кивнул Винс. — Реликвия Джакбена — древний артефакт, привезённый с Чернотопья. Статуэтка ворона из обсидиана, с глазами из лунного камня.

— Идеально, — кивнула Лавиния. — Она усилит связь с Госпожой Ночи.

— Я всё ещё против, — проворчал Торен. — Но если вы решили погубить Гильдию...

— Решено, — объявил Винс. — Нам нужен четвёртый для ритуала.

— Что скажешь насчёт молодого Лиса? — предложила Лавиния. — Маркус весьма талантлив для своих лет.

Лизетт почувствовала, как при этом имени у Дарины что-то дрогнуло внутри. Странная смесь возбуждения и смутной тревоги.

— Маркус? — переспросила Дарина. — Почему бы и нет. У мальчишки есть потенциал.

Лизетт уловила в её интонации что-то ещё — лёгкий намёк на интимность, словно между ней и этим Маркусом была какая-то особая связь.

— Хорошо, — кивнул Винс. — Теперь о деталях операции...

***

Винс взглянул на дымящиеся угли в камине, где уже догорали остатки особо важных бумаг, и кивнул:

— На сегодня хватит. Расходимся, как обычно — разными маршрутами, в разное время. Не хочу видеть вас вместе на улицах.

— Я пойду первым, — заявил Торен, поднимаясь со своего места. Его массивная фигура, казалось, заполнила всю комнату. — У меня корабль на рассвете, надо еще товар проверить.

— Хорошо, — кивнул Винс. — Лавиния, ты через четверть часа. Я — через полчаса. А ты, Дарина...

— А я задержусь, — протянула Дарина хриплым, прокуренным голосом, откидываясь на спинку стула. Тридцатипятилетняя женщина с острыми чертами лица и глазами, видевшими слишком много для одной жизни, она удерживала внимание не красотой, а особой хищной грацией. — На Жемчужной улице сегодня гуляния, я хочу развлечься.

Лизетт почувствовала, как Дарина провокационно закинула ногу на ногу, заметив, как взгляд Винса на мгновение задержался на обнажившейся щиколотке.

— Держи свои развлечения подальше от наших дел, — проворчал Винс. — И от того мальчишки, Лиса. Он слишком быстро поднимается.

Дарина рассмеялась, низкий грудной смех заставил мужчин за столом напрячься:

— Ревнуешь, старик? Маркус, может, и зеленый юнец, но иногда молодость имеет свои... преимущества. — Она демонстративно облизнула губы. — Пусть мальчику и двадцати не исполнилось, но некоторые его таланты стоят десятка опытных воров.

— Он опасен, — отрезал Винс. — Вчера был подмастерьем у сапожника, сегодня уже вхож в приличные дома. Держись от него подальше, Дарина.

— Или что? — она вызывающе подалась вперед, в вырезе её блузы мелькнула тёмная тень. — Отшлепаешь меня, Винс? Или это привилегия только для твоих молоденьких шлюшек?

Воздух в комнате сгустился от напряжения. Торен уже ушёл, а Лавиния делала вид, что полностью поглощена сбором своих амулетов, но её напряжённые плечи выдавали, что она внимательно слушает перепалку.

— Некоторые дуры учатся только на собственных ошибках, — процедил Винс и, не прощаясь, вышел из комнаты.

Когда за ним закрылась дверь, Дарина хрипло рассмеялась и вновь наполнила свой бокал. Лизетт чувствовала странную смесь эмоций, бурлящих внутри этой женщины – злость, возбуждение, странное удовлетворение от того, что ей удалось вывести Винса из равновесия.

В её разуме промелькнул образ Маркуса Лиса – молодое лицо с тонкими чертами, аристократическими скулами и глазами цвета зимнего льда. Красивый мальчишка, особенно для трущоб Вэйреста, с манерами, выдающими хорошее образование.

Он появился в гильдии всего полгода назад – никто толком не знал, откуда. Говорил, что сбежал от жестокого отчима-сапожника. Но Дарина видела изящество его рук, слышала правильную речь, замечала, как он порой непроизвольно выпрямлял спину с благородной осанкой.

Она затащила его в постель через неделю после первой встречи – просто потому, что захотела. В свои тридцать пять она привыкла брать то, что желает. Маркус оказался податливой глиной в её опытных руках – вначале неуверенный, он быстро учился, жадно впитывая её науку. Иногда Дарина почти жалела его – мальчишка, кажется, влюбился по-настоящему, с юношеской страстью и верой в вечную любовь. Это было трогательно и немного смешно.

Но секс был отличным, а его восхищение льстило её увядающему тщеславию. К тому же, Маркус оказался полезен – с его красивым лицом и располагающими манерами он легко втирался в доверие к богатым дамам, выведывая расположение ценностей в их домах.

Месяц назад, после особенно бурной ночи, она, захмелев от вина и ощущения власти, рассказала ему о своём положении в гильдии, о тайных встречах совета, а затем и о планах ритуала. Маркус слушал, широко распахнув глаза, и это выражение обожания на его лице пьянило сильнее вина.

«Мальчишка думает, что я влюблена в него», — усмехнулась Дарина, допивая остатки вина. «Мужчины всегда так самонадеянны».

Допив остатки вина, Дарина поднялась и направилась к выходу. Уже стемнело, улицы наполнились сырым туманом, поднимающимся с каналов. Она двигалась неуверенно, перебирая в голове события прошедших недель.

Она чувствовала себя важной, причастной к чему-то великому — ритуал мог изменить всё, принести гильдии невиданное могущество. И, что не менее важно, поднять её статус, сделать незаменимой.

Погружённая в свои мысли, Дарина не заметила тёмные фигуры, отделившиеся от стены в нескольких шагах от таверны. Их было четверо — стражники в полном обмундировании, с обнажёнными мечами.

— Стой! Именем короля! — крикнул один из них, преграждая ей путь.

Дарина вскрикнула и бросилась бежать — но выпитое вино сделало её движения неловкими, а улицы скользкими. Она споткнулась о выступающий булыжник и с размаху упала, больно ударившись о мостовую.

Не успела она подняться, как её схватили. Грубые руки вздёрнули вверх, заломили за спину так, что она вскрикнула от боли.

— Дарина де Морт, — произнёс капитан стражи, сверяясь с каким-то списком при свете фонаря. — Гильдия воров, правая рука Винса Тихого. Именем короля Вэйреста вы арестованы за многочисленные кражи, подстрекательство к мятежу и измену короне.

— Ты с ума сошёл? — прошипела Дарина, пытаясь вырваться. — Я дочь торговца вином! Я возвращаюсь с праздника!

***

Камера была сырой и тесной, с каменным полом, покрытым гнилой соломой. Свет проникал только через узкое окошко под потолком, слишком маленькое даже для кошки. Запах плесени смешивался с вонью отхожего места в углу.

Дарина сидела, прислонившись к стене, закутавшись в тонкое одеяло, выданное тюремщиком. Она дрожала — не столько от холода, сколько от страха. Лизетт чувствовала этот страх — липкий, удушающий, сковывающий горло и заставляющий сердце биться чаще.

Тяжелый засов за дверью проскрежетал, и в проеме показалась грузная фигура стражника по имени Грыж. Он вошел, неся миску с какой-то баландой.

— Вот, поешь, воровка, — пробасил он, ставя еду на пол так, что половина выплеснулась. Его маленькие глазки с похотью пробежались по фигуре Дарины. — Последний ужин, так сказать.

Он не уходил, стоя над ней и поглаживая себя между ног с гнусной ухмылкой.

— Слышал, у тебя последняя ночь в городе, — продолжил он. — Могу сделать ее поприятнее. Теплая постель в караулке вместо этой соломы, горячее вино... Всего-то и нужно быть ласковой со стариной Грыжем.

Дарина сплюнула ему под ноги.

— Лучше сдохну в грязи, чем прикоснусь к тебе, вонючая крыса.

Глаза стражника сузились.

— Что ж, через день-другой ты пожалеешь.

Он вышел, с силой захлопнув и заперев дверь.

Оставшись одна, Дарина оттолкнула миску. Аппетита не было. Она снова закуталась в одеяло, пытаясь унять дрожь.

— Кто мог сдать нас? — прошептала Дарина сама себе. — Кто знал о встрече?

Перед её внутренним взором проносились лица: Винс, Торен, Лавиния, Ривн... и ещё один — молодое лицо с тонкими чертами, аристократическими скулами и глазами цвета зимнего льда. Маркус Лис.

Скрип двери прервал её размышления. На пороге стоял другой стражник с фонарём, а за ним — закутанная в плащ фигура с капюшоном, скрывающим лицо.

— На пять минут, не больше, — буркнул стражник, принимая у незнакомца монету. — И без глупостей.

Когда дверь закрылась, незнакомец откинул капюшон, и Дарина увидела того, о ком только что думала — Маркуса Лиса. Совсем ещё мальчишка, лет восемнадцати на вид, с бледным лицом и странно спокойным взглядом для человека, навещающего тюрьму.

— Маркус! — выдохнула Дарина с облегчением. — Ты пришёл вытащить меня?

Он присел рядом с ней на корточки:

— Нет, Дарина. Я пришёл сказать, что Винс и остальные благополучно ушли. Их не взяли.

— Но меня взяли, — горько усмехнулась она. — Как удачно для всех вас.

Маркус вздохнул:

— Завтра на рассвете тебя отвезут на Вранов Клюв. Приговор уже вынесен.

Дарина побледнела:

— Вранов Клюв? — её голос задрожал. — Но это же... Почему не просто повесить?

— Новый капитан стражи решил показать пример, — ответил Маркус. — Публичная казнь — это слишком быстро и милосердно. Он хочет, чтобы ты послужила предупреждением для других.

Вранов Клюв — каменистый островок в полулиге от берега Вэйреста, выглядящий, как раскрытый клюв гигантского ворона, спрятавшегося на дне. Место казни для высших воров и пиратских капитанов. Осуждённого приковывали к скале достаточно высоко, чтобы прилив не доставал до его ног. Не было крыши от палящего солнца, не было защиты от штормовых брызг. Только небо, море и медленная, мучительная смерть от жажды и истощения.

— Я принёс это, — Маркус достал из-под плаща маленький свёрток. Развернув его, он показал Дарине комок тёмной смолы размером с ноготь. — Смертельный яд, Дарина. Спрячь за щекой. Когда тебя прикуют к скале, разжуй его. Смерть будет быстрой.

— Быстрой? — переспросила она с подозрением.

— Ну, — он замялся, — не совсем безболезненной. Но точно быстрее, чем от жажды и солнца.

Дарина взяла смолу, повертела в руках:

— Почему ты делаешь это?

Маркус отвёл взгляд:

— Потому что ты не заслуживаешь такой смерти. Что бы ни случилось, ты была добра ко мне, когда я только пришёл в гильдию.

Она не спускала с него глаз:

— Кто сдал меня, Маркус? — спросила она тихо. — Кто знал о встрече и о нашем тайнике?

Он молчал, всё ещё не глядя на неё.

И внезапно Дарина поняла. Поняла по его молчанию, по опущенным глазам, по неестественной жёсткости плеч.

— Это был ты, — прошептала она, холодное осознание пришло, словно удар под дых. — Ты.

Маркус не ответил, но его глаза на мгновение метнулись в сторону, и это было красноречивее любого признания.

— Почему? — её голос сорвался. — Я любила тебя! Я рассказала тебе всё! Я доверяла тебе свою жизнь!

— И это была твоя ошибка, — наконец произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — В нашем мире нельзя никому доверять, Дарина. Разве Винс не учил тебя этому?

— Зачем? — выдохнула она, слёзы текли по её щекам. — Какая тебе от этого выгода?

Маркус помолчал, словно решая, стоит ли говорить правду, а затем пожал плечами:

— Новому капитану стражи нужны были имена. Я дал твоё в обмен на свободу остальных. И на кое-что ещё.

Лизетт почувствовала, как в сердце Дарины что-то оборвалось — последняя ниточка надежды.

— Ты продал меня, — её голос стал пустым, полым. — Всё, что было между нами... всё было ложью?

— Не всё, — неожиданно мягко ответил Маркус. — Были моменты... настоящие. Ты удивительная женщина, Дарина. Просто ты оказалась на неправильной стороне.

— На неправильной стороне чего?

— Будущего, — просто ответил он. — Вэйрест меняется. Власть меняется. И я намерен быть на стороне тех, кто победит.

Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её лица. Дарина вздрогнула от его прикосновения — оно было нежным, почти любящим, и от этого ещё более жестоким.

Дарина посмотрела в глаза Маркуса:

— Даже сейчас ты пытаешься изобразить доброту? — она горько рассмеялась. — Ты настоящий актёр, Маркус Лис. Далеко пойдёшь.

Неожиданно для самой себя она кивнула:

— Я приму твой «подарок». Не хочу давать тебе удовольствие узнать, что я мучилась долго.

Маркус поднялся:

— Прощай, Дарина. — Он помедлил у двери. — Если это хоть что-то значит... мне действительно жаль.

Когда за ним закрылась дверь, Дарина спрятала комок смолы. Предатель. Молодой, красивый, опасный хищник, просто использовавший её как ступеньку в своей карьере. Как больно было сознавать, что все их ночи, все шёпотом произнесённые клятвы, все планы побега в дальние страны — всё было ложью с его стороны.

«Ты удивительная женщина», — эхом отозвались в её голове слова Маркуса. Ложь? Или в них была доля правды? Уже не важно. Возможно, он был прав. Возможно, она действительно не была рождена для жизни в тенях.

***

Рассвет над Врановым Клювом был прекрасен — небо окрасилось всеми оттенками розового и золотого, море сверкало, словно усыпанное драгоценными камнями. Дарину привезли на лодке и под конвоем из четырёх стражников подняли на вершину скалы.

Ржавые кандалы, вбитые в камень, ждали новую жертву. Стража действовала быстро и деловито — не было церемоний или речей. Только приказы и механические движения людей, не первый раз выполнявших эту процедуру.

Дарина чувствовала комок тёмной смолы, спрятанный за щекой. Она осторожно держала его языком, боясь раздавить преждевременно. Когда цепи защёлкнулись на её запястьях и щиколотках, капитан стражи кивнул своим людям:

— Уходим.

— А как же последнее слово? — вдруг спросил один из стражников, молодой парень с нервным лицом, очевидно, впервые присутствовавший при такой казни.

Капитан пожал плечами:

— Воровке не полагается милостей. Пусть благодарит короля, что её просто не повесили прилюдно.

Дарина рассмеялась хрипло и безрадостно:

— Передайте Маркусу Лису, что я жду его в самых тёмных уголках Обливиона. Мы с ним ещё не закончили.

Стражники переглянулись — имя Маркуса Лиса ничего им не говорило. Капитан лишь отмахнулся:

— Бредит уже. Всё, уходим. Лодка ждёт.

Дарина осталась одна на скале, под жарким солнцем, обдуваемая солёным ветром. Она наблюдала, как лодка стражников превращается в маленькую точку на горизонте, сливаясь с утренней дымкой.

Когда суденышко почти исчезло из виду, она языком подтолкнула комок смолы к передним зубам и решительно раздавила его.

Горечь мгновенно заполнила её рот, настолько сильная, что из глаз брызнули слёзы. Она проглотила вязкую субстанцию, преодолевая рвотный позыв. Несколько секунд ничего не происходило, и Дарина успела подумать, что Маркус обманул её, дав безвредную смолу.

А потом пришла боль.

Начиная с живота, словно там взорвался крошечный огненный шар, боль расплавленной лавой растеклась по телу. Каждый нерв, каждая мышца горели, словно их раздирали раскалёнными крючьями. Дарина хотела кричать, но горло сжалось в спазме, пропуская лишь сиплый хрип.

Лизетт чувствовала эту агонию — не отстранённо, как наблюдатель, а как собственную. Словно нити её сознания переплелись с умирающим разумом Дарины, сделав невозможным отделить себя от этой женщины.

Время растянулось. Секунды превратились в минуты, минуты — в часы. Мучительная боль длилась вечность, хотя на самом деле прошло едва ли пять минут. Сознание Дарины дробилось на осколки, но в этом распаде появилось нечто странное — ощущение, что она не одна в своём теле.

— Кто здесь? — прохрипела она сквозь спазмы.

Перед затуманенным взором Дарины начали проявляться видения — серебристый лес с деревьями, покрытыми перьями вместо листьев; девушка с тонкими чертами лица и слегка заострёнными ушами; чёрный ворон размером с орла...

— Лизетт, — прошептала она, откуда-то зная это имя. — Ты — Лизетт...

Её голова запрокинулась, тело выгнулось в последней судороге, а потом обмякло. Глаза остекленели, глядя в безоблачное небо, но больше не видя его.

***

Лизетт вынырнула из черной лужи, задыхаясь, как будто действительно тонула. Сердце колотилось в груди, а во рту стоял металлический привкус — отголосок яда, который приняла Дарина.

Она оказалась снова в фантасмагорическом лесу, но в другой его части, где не было ни грибов-деревьев, ни лиц, вросших в кору. Здесь росли странные серебристые деревья с листьями, похожими на перья, а почва под ногами была мягкой и пружинистой, словно покрытой толстым слоем мха.

Привкус яда всё ещё ощущался на языке, а тело помнило фантомную боль, которую испытала Дарина в свои последние минуты. Лизетт дрожала, обхватив себя руками, пытаясь осмыслить увиденное.

Дарина. Маркус Лис. Ритуал призыва Ноктюрнал. Чёрный обсидиан из Красной Горы. Всё это было не просто кошмарным видением, а памятью — древней, похороненной под толщей времён, но настоящей.

— Что происходит? — прошептала она, обращаясь к тишине леса. — Кто я? Что это за место?

Ответа не было, только шелест серебристых листьев-перьев над головой. Но когда она подняла взгляд, то заметила среди ветвей тёмный силуэт — огромного ворона, смотрящего на неё сверху.

Птица была крупнее любой, какую она когда-либо видела — размером с большого орла. Её перья были настолько чёрными, что, казалось, поглощали окружающий свет, создавая вокруг себя ореол тьмы. Глаза ворона сверкали, как полированный обсидиан, отражая серебристое сияние леса.

Лизетт инстинктивно коснулась амулета-ворона на своей шее. Металл был тёплым, почти горячим, и, казалось, пульсировал в такт биению её сердца.

Ворон расправил крылья и спикировал вниз, приземлившись на корявую ветку в нескольких шагах от Лизетт. Его взгляд был неожиданно осмысленным — не животным, а почти человеческим в своей сложности и глубине.

Он не произнёс ни звука, но Лизетт вдруг поняла: это существо не просто птица, а воплощение части сущности Даэдрического Принца — Госпожи Ночи, Хранительницы Теней, Покровительницы Воров. Той самой богини, которой поклонялась Дарина. Той самой, часть сущности которой была связана с Лизетт.

Ворон склонил голову, разглядывая её с нескрываемым интересом. И вновь, без слов, Лизетт поняла послание: ей нужно следовать за ним, чтобы выбраться из этого странного места — леса на границе миров, сна, который не был сном.

Птица взмахнула крыльями и взлетела, сделав круг над головой Лизетт, а затем направилась вглубь серебристого леса.

Без колебаний Лизетт последовала за ней, инстинктивно понимая: это её единственный шанс вернуться в реальный мир, к своему настоящему телу, оставшемуся в башне Роланда.

Глава XII. Лес Кошмаров (продолжение)

Лизетт шла за вороном, петляя между серебристыми деревьями. Гигантская птица летела невысоко, регулярно оглядываясь и словно проверяя, следует ли она за ним. Каждый взмах иссиня-чёрных крыльев, казалось, оставлял за собой след из тени — тонкую полосу мрака, которая висела в воздухе несколько мгновений, прежде чем раствориться.

Амулет на груди Лизетт пульсировал теплом, словно настраиваясь на ритм полёта ворона. Не требовалось слов, чтобы понять: эта птица не принадлежала обычному миру. В её глубоких, словно колодцы, глазах отражалась мудрость, копившаяся столетиями, тысячелетиями.

Лес вокруг менялся. Серебристые деревья с листьями-перьями становились реже, уступая место чему-то более знакомому — серым мощёным улицам, высоким зданиям, каналам с тёмной водой. С каждым шагом пейзаж всё больше напоминал Вэйрест — но Вэйрест, словно увиденный в кривом зеркале. Здания наклонялись под невозможными углами, окна располагались слишком высоко или низко, стены были покрыты странными знаками, которые, казалось, меняли форму, стоило только отвести взгляд.

— Это не мой город, — прошептала Лизетт, вглядываясь в искажённые очертания знакомых мест.

Ворон на мгновение замер в воздухе, его крылья расправились, словно покрывало ночи. Без единого звука он передал ясное послание: «Это не город. Это память. Твоя память».

Лизетт шагнула на знакомую улицу Грязных Ножей, где в реальном Вэйресте ютились десятки нищих мальчишек, промышлявших карманными кражами. Лужи на мостовой отражали не небо, а образы — словно окна в другие моменты времени.

Она наклонилась над ближайшей лужей, и та пошла рябью, превращаясь в подобие зеркала. В нём Лизетт увидела себя — десятилетнюю, худую как щепка, с запавшими щеками и затравленным взглядом. Маленькая Лизетт стояла на рыночной площади, продираясь сквозь толпу. Её худые, проворные пальцы скользнули в карман толстого купца в шёлковой накидке. Секунда, отточенное движение — и кошелёк исчез в её рукаве.

— Воровка! — внезапно заорал кто-то. — Держи острушку!

Острушка — презрительная кличка для тех, кто имел черты, напоминающие эльфийские. В Хай Роке, где веками тлела неприязнь к высшим эльфам, даже намёк на остроухость мог обернуться бедой.

Купец развернулся, его лицо исказилось яростью. Он схватил маленькую Лизетт за руку, выворачивая её с такой силой, что она вскрикнула от боли.

— Попалась, эльфийское отродье! — выплюнул он, вырывая кошелёк из её пальцев. — Теперь тебе не избежать виселицы!

К ним уже спешил стражник, позвякивая кольчугой и сжимая дубинку в руке.

— Что тут происходит? — спросил он, оглядывая купца и дрожащую от страха девочку.

— Эта маленькая тварь пыталась обокрасть меня, — прорычал купец, встряхнув Лизетт так, что её зубы клацнули.

Стражник презрительно оглядел ребёнка.

— Ещё одна полукровка из трущоб, — сплюнул он. — Что с ней делать? В тюрьму?

— Сломайте ей пальцы, — холодно сказал купец. — Пусть запомнит урок.

Лизетт с ужасом смотрела на своё отражение в луже. Она помнила этот день — свою первую неудачную кражу, боль от сломанных пальцев, унижение от пинков и плевков, когда её выбросили на мостовую, корчащуюся от боли. Но видеть это со стороны было ещё страшнее.

Она отшатнулась от лужи, но та растеклась, следуя за ней, расширяясь, пока не заняла всю улицу. Вода поднималась, окружала Лизетт со всех сторон, пока она не оказалась в самом центре разворачивающейся сцены.

Рыночная площадь вокруг ожила. Не просто картинка на воде — настоящий рынок с запахами специй, потных тел, гнилых овощей. Голоса торговцев, выкрикивающих цены, брань грузчиков, детский плач. И над всем этим — скрип дубинки стражника о кожаную перчатку, методично готовящегося к экзекуции.

— Нет, — прошептала Лизетт, — я не хочу это видеть снова.

Ворон, наблюдавший с крыши ближайшей лавки, каркнул — сухой, резкий звук, разрывающий ткань кошмара. Мир вокруг задрожал и рассыпался, словно был соткан из пыли.

Когда зрение Лизетт прояснилось, она стояла уже в другом месте — на узкой улочке Крысиного квартала, меж домов, теснящихся так близко, что едва оставляли место для прохода. В реальном Вэйресте это был один из самых опасных районов, где банды бездомных детей делили территорию с крысами размером с кошку.

В конце улицы Лизетт увидела знакомую фигуру. Рэнд — подросток с грязно-светлыми волосами и холодными глазами, казалось, смотрел прямо на неё. Но, конечно, это был лишь призрак памяти — он видел не нынешнюю Лизетт, а ту маленькую девочку, которую много лет назад привёл в своё логово.

— Здесь ты будешь спать, — Рэнд указал на щель между ящиками, такую узкую, что даже худощавая Лизетт едва могла в неё протиснуться. — И если хочешь жить, никогда не оставайся одна ночью. Особенно когда Мясник проводит свои "аукционы".

Лизетт почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она помнила "аукционы" — когда местные сутенёры приходили выбирать среди бездомных детей тех, кто сгодится для их борделей. Самых красивых, самых молодых, самых беззащитных. Её саму спасла лишь удача и постоянно грязное лицо.

Фигура Рэнда внезапно расплылась, его черты смазались, а затем снова обрели чёткость — но теперь это был не подросток, а взрослый юноша с жестким взглядом и шрамом через всю щёку. Лизетт узнала его — Рэнд, каким он стал спустя годы, когда его банда разрослась до небольшой армии.

— Видишь этих детей? — Рэнд указал на группу оборванных мальчишек и девчонок, жавшихся к стене в дальнем конце улицы. — Они все думают, что у них есть выбор. Что они могут выбраться из Крысиного квартала. Стать кем-то. — Он рассмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья. — Но выхода нет, Лиз. Мы все сдохнем здесь, в грязи. Просто вопрос времени.

Улица начала трансформироваться. Стены домов стали прозрачными, как если бы они были сделаны из тонкого стекла. За ними Лизетт видела драмы, разыгрывающиеся внутри: дети, спящие вповалку на грязном полу; пьяные мужчины, избивающие женщин; крысы, грызущие трупы тех, кто не дожил до утра.

— Жалкие, — протянул Рэнд, обводя рукой прозрачные стены. — Все они. И ты станешь такой же, если не научишься быть хищником, а не добычей.

Его голос изменился на последних словах, став ниже, глубже, словно говорил уже не он, а кто-то, использующий его как марионетку.

— Но я выбралась, — прошептала Лизетт, скорее себе, чем этому призраку. — Я больше не часть этого.

Рэнд рассмеялся, и его смех отразился от стен, множась, искажаясь, превращаясь в какофонию жутких звуков.

— Правда? — он наклонился к ней, его дыхание пахло гнилью и кровью. — Посмотри на свои руки, Лиз. Действительно посмотри.

Она опустила взгляд на свои руки и с ужасом увидела, что они прозрачные — не как в особняке Эсторна, когда видны были кости и сухожилия, а словно сделанные из дыма или тумана. Сквозь них просвечивали мостовая, ноги Рэнда, капли дождя, начавшего накрапывать с низкого, графитово-серого неба.

— Видишь? — Рэнд, или то, что приняло его облик, оскалился в улыбке, больше напоминающей звериный оскал. — Ты уже почти не существуешь. Скоро от тебя не останется ничего, кроме тени. И эта тень будет принадлежать ей.

Лизетт отступила, её сердце бешено колотилось. Кто такая "она"? Что происходит с её телом? Ворон, наблюдавший с выступа водосточной трубы, внезапно взмахнул крыльями и издал резкий крик. Звук был оглушительным, он разорвал ткань кошмара, и Рэнд рассыпался, словно подхваченный ветром песок.

Лизетт моргнула, и окружающий мир снова изменился. Теперь она стояла перед высоким мостом через канал. Но не обычным мостом — его арки соединяли два совершенно разных мира. С одной стороны — трущобы Крысиного квартала, с другой — сияющие особняки Верхнего города, где жила знать и богатые купцы.

На середине моста стояла девочка лет двенадцати — худая, оборванная, с копной спутанных волос. Лизетт сразу узнала себя, но не могла вспомнить этого момента. Возможно, это был не настоящий её опыт, а метафора, созданная этим странным местом.

Маленькая Лизетт смотрела на роскошные дома Верхнего города с выражением тоски и гнева на грязном лице. За её спиной толпился народ из трущоб — больные, голодные, отчаявшиеся. А перед ней, на другой стороне моста, выстроились ряды городской стражи с обнажёнными мечами и щитами, готовые отразить любую попытку перейти эту незримую границу миров.

Один из стражников — начищенные латы, шлем с плюмажем, надменное лицо — выступил вперёд:

— Назад, отребье! — крикнул он, ударяя мечом о щит. — Верхний город закрыт для вас!

Лизетт шагнула к мосту, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева. Это был не просто кошмар — это была правда Вэйреста, города, разделённого на касты так же явно, как если бы между ними были возведены стены. Она помнила, как в детстве могла лишь мечтать о чистых улицах, хорошей одежде, достаточной еде. Как завидовала благополучным детям, игравшим в парках под присмотром нянек, пока она копалась в объедках на помойках.

Маленькая Лизетт на мосту сделала ещё один шаг вперёд. Стражник поднял меч:

— Ещё один шаг, и я отрублю твои острые уши, полукровка!

В его голосе звучала не просто угроза — в нём была ненависть, глубокая и иррациональная. Ненависть к тем, кто отличался. К тем, кто был ниже. К тем, чьё существование было постоянным напоминанием о несправедливости мира.

Маленькая Лизетт не отступила. Она смотрела прямо в глаза стражнику, и в её взгляде читалось то, что Лизетт, взрослая, часто видела в глазах других детей с городского дна: не страх, не гнев, а пустота. Полное отсутствие надежды — самое страшное, что может случиться с ребёнком.

Стражник занёс меч. Лизетт бросилась вперёд с криком, зная, что это всего лишь видение, но не в силах смотреть, как убивают ребёнка — даже если этот ребёнок был ею самой в прошлом.

Но прежде, чем она достигла моста, мир вокруг снова изменился. Теперь она стояла посреди рыночной площади, но не обычной, где продавали еду и ткани, а другой — тайной, скрытой в подвалах Портового квартала. Места, которое называли Рынком Плоти.

Вокруг неё выстроились клетки — железные прутья, вделанные в каменные стены. В каждой — люди. Мужчины, женщины, дети. Одни закованы в цепи, другие избиты до полусмерти, третьи просто сидят, уставившись в одну точку, их разум уже не здесь — единственный способ спасения от невыносимой реальности.

Перед клетками прохаживались "покупатели" — богато одетые мужчины и женщины, их лица скрыты масками или капюшонами. Они рассматривали "товар", словно выбирали лошадь или собаку.

— А вот и наша звезда, — произнёс хриплый голос совсем рядом.

Лизетт обернулась и увидела огромного мужчину, чья шея была столь толстой, что подбородок почти сливался с грудью. Его плечи покрывали замысловатые татуировки, изображающие сцены насилия: удавленные женщины, расчленённые тела, кровавые ритуалы.

— Мясник, — прошептала Лизетт, узнавая страшную фигуру из своего детства.

Он был печально известным работорговцем и сутенёром, державшим в страхе половину Нижнего города. Дети боялись его больше, чем Детский Зуб — мифическое существо, которым пугали непослушных, больше, чем стражников и их палок, больше, чем голода и смерти. Мясник забирал детей, а те, кто возвращался от него, уже никогда не были прежними.

— Смотрите, господа, — Мясник указал на одну из клеток. — Особый товар для ценителей. Полукровка, наполовину альтмер, если судить по ушам. Ещё не тронутая, ручаюсь своей репутацией.

В клетке сидела девочка лет тринадцати — и снова это была Лизетт. Ещё более худая, чем на мосту, с запавшими глазами и ввалившимися щеками, она сжалась в углу, пытаясь сделаться как можно меньше, незаметнее.

— Сколько? — спросил один из покупателей, толстяк в бархатной маске, скрывавшей верхнюю половину лица.

— Пятьдесят золотых, — без колебаний ответил Мясник. — И это нижняя цена. Такие редко попадаются, обычно их забирают маги или аристократы для своих коллекций.

Лизетт с ужасом смотрела на эту сцену. Этого не было в её жизни — Рэнд защитил её от Мясника, сделав частью своей банды. Но она знала, что такое случалось с другими детьми — теми, кому не повезло найти защиту. Скольких она видела, исчезнувших с улиц — девочек и мальчиков, чьи имена становились запретными, словно упоминание могло навлечь ту же судьбу на говорящего.

Мясник шагнул к клетке, доставая увесистую связку ключей:

— Хотите рассмотреть поближе?

Покупатель в маске кивнул, облизывая толстые губы. Мясник отпер клетку и схватил девочку за волосы, выволакивая наружу. Она не кричала, не сопротивлялась — лишь смотрела пустым взглядом, словно её душа уже покинула тело.

Лизетт не выдержала. Она бросилась вперёд, забыв, что это лишь видение. Её руки прошли сквозь Мясника, как сквозь дым, но ворон, паривший под потолком рынка, внезапно спикировал вниз, целясь прямо в глаза работорговцу.

Мир вокруг задрожал, начал расплываться и исчезать, словно смытый невидимыми чёрными волнами. Последнее, что увидела Лизетт — глаза маленькой девочки, своей прошлой версии, глядящие прямо на неё с немым вопросом: "Почему?"

Когда зрение прояснилось, Лизетт обнаружила себя в совершенно иной обстановке. Дом Элбара — её наставника и фактического владельца на протяжении многих лет. Мастерская на первом этаже, где он создавал свои знаменитые замки, обучал её искусству взлома, и где она провела большую часть своей юности.

Это место было одновременно убежищем и тюрьмой. Элбар спас её от улицы, дал кров и обучил ремеслу. Но он также фактически купил её у Мясника, сделал своей собственностью, запер в четырёх стенах на долгие годы.

В центре мастерской стояла фигура самого Элбара — высокого, худощавого альтмера неопределённого возраста, с золотистой кожей и тонкими, аристократичными чертами лица. Он склонился над верстаком, его длинные пальцы ловко манипулировали крошечными деталями замка.

— Принеси мне масло для смазки механизмов, Лизетт, — произнёс он, не поднимая головы. Его голос, как всегда, был спокойным и размеренным.

Из-за его спины выступила молодая Лизетт — шестнадцатилетняя, с волосами, собранными в тугой пучок, чтобы не мешали работе. Она подала флакон с маслом и осталась стоять рядом, наблюдая за работой мастера.

— Что это за замок? — спросила она.

— Особый заказ, — ответил Элбар. — Для коллекционера с весьма специфическими требованиями.

Он отложил инструменты и посмотрел на неё:

— Однажды ты сможешь создавать такие же. Если будешь прилежной ученицей.

Молодая Лизетт кивнула, но в её глазах читалось сомнение:

— А когда я буду свободна?

Элбар усмехнулся:

— Свобода — иллюзия, дитя. Никто не свободен по-настоящему. Даже я связан обязательствами, долгами, зависимостями. Весь мир — это сеть замков и ключей, видимых и невидимых.

— Но ты обещал, что когда-нибудь освободишь меня, — настаивала она.

— И выполню обещание. Когда придёт время. Когда ты будешь готова.

Нынешняя Лизетт смотрела на эту сцену с горьковатой улыбкой. Элбар не был жестоким — по крайней мере, не намеренно. Он просто видел в ней инструмент, ценный механизм, который нужно настроить для оптимальной работы. И всё же он дал ей больше, чем кто-либо до него — навыки, которые позволили ей выжить и даже процветать в мире, который пожирал слабых без малейших угрызнений совести.

Образ Элбара странно задрожал, его черты начали расплываться, словно отражение в воде, по которой прошла рябь. Когда изображение снова обрело чёткость, перед Лизетт стоял не Элбар, а молодая Мириам — с бельмом на глазу и свежими следами побоев на смуглой коже.

— Он убьёт меня однажды, — произнесла Мириам, и в её тоне не было страха — только усталое принятие неизбежного. — Дядя. Его эксперименты становятся всё опаснее.

— Убежим вместе, — предложила юная Лизетт, протягивая руку к подруге. — Навсегда покинем Вэйрест.

Мириам грустно улыбнулась:

— И куда мы пойдём? Две изуродованные девушки без денег, без связей, без защиты? Долго ли мы проживём?

— Но мы хотя бы будем свободны!

— Свобода умереть в канаве? — Мириам покачала головой. — Нет, Лиз. Мы должны терпеть. Учиться. Становиться сильнее. И только тогда, когда будем готовы — бить.

Она взяла с верстака склянку с тёмно-зелёной жидкостью:

— Знаешь, что это? Эссенция болиголова. Три капли — и сердце останавливается. Нет боли, нет судорог. Просто сон, из которого не просыпаются.

Лизетт с удивлением смотрела на эту сцену. Она не помнила такого разговора — возможно, это тоже было искажение, созданное странным местом. Или, что ещё страшнее, настоящее воспоминание, которое она заставила себя забыть.

Мириам поставила склянку обратно:

— Каждый день я думаю об этом. Каждый день спрашиваю себя: сегодня? И каждый день отвечаю: нет, ещё не время. Я должна увидеть, как он падёт. Как все они падут.

Стены мастерской начали таять, превращаясь в туман. Образ Мириам растворился в нём, оставив после себя лишь эхо голоса: "Они всё равно не оставят нас в покое, Лиз. Им нужно то, что внутри нас. То, что делает нас особенными."

Лизетт чувствовала, как к горлу подступает комок. Все эти видения — и настоящие воспоминания, и искажённые кошмары — напоминали о том, что она хотела забыть. О её прошлом, полном боли, страха и унижений. О том, как мир снова и снова пытался сломать её, растоптать, превратить в обезличенное существо без надежды и гордости.

***

Туман рассеялся, и Лизетт обнаружила себя в странном месте — руинах какого-то древнего храма, наполовину поглощённого лесом. Колонны из чёрного мрамора, покрытые мхом и лианами, поддерживали остатки сводчатого потолка. Между ними виднелось то же фиолетовое небо с тремя лунами.

В центре руин находилось круглое озеро. Но вода в нём была не обычной — чёрная, густая как смола, она поглощала все отблески света, создавая впечатление безбрежной пустоты.

Ворон, верный проводник Лизетт через этот кошмарный мир, опустился на край озера. Он наклонил голову, словно изучая поверхность чёрной жидкости, затем перевёл взгляд на Лизетт.

Без слов она поняла его намерение.

— Ты хочешь, чтобы я... выпила это? — прошептала она, глядя на маслянистую поверхность чёрного озера.

Ворон не издал ни звука, но его взгляд был достаточно красноречив. Лизетт подошла ближе, опустилась на колени у самого края озера. От чёрной воды исходил странный запах — не неприятный, но тревожащий. Смесь ночных цветов, металла и свежевспаханной земли.

— Что это даст мне? — спросила она, глядя на своё отражение в чёрной глади. — Ещё больше кошмаров? Ещё больше боли?

Ворон расправил крылья, и на мгновение Лизетт показалось, что птица превратилась в фигуру — высокую женщину в чёрных одеждах, с лицом, скрытым тенью капюшона. Но наваждение прошло так же быстро, как появилось, и перед ней снова был только ворон.

Лизетт глубоко вздохнула. Что бы ни ждало её в этой чёрной воде, она прошла слишком долгий путь, чтобы отступить сейчас. Зачерпнув жидкость ладонями, она поднесла её к губам.

Ощущение было странным — вода казалась одновременно ледяной и обжигающе горячей. Она стекала по горлу, растекалась по телу, проникая в каждую клетку, каждый нерв, каждую мысль. Мир вокруг начал меркнуть, а сознание Лизетт погружалось всё глубже в тьму, где ждали новые тайны и новые откровения.

Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила всё, был ворон, смотрящий на неё с выражением, почти похожим на гордость в его блестящих, глубоких, как сама ночь, глазах.

Глава XIII. Дочь Мельника

Чёрная жидкость обволакивала Лизетт изнутри, проникая в каждую клетку её существа. Это было не просто вещество — нечто живое и древнее, разумное по-своему, исследующее её сознание множеством невидимых щупалец. Тьма ощупывала её разум, прощупывала воспоминания, пока не нашла то, что искала — глубоко запрятанную дверь, запечатанную годами забвения.

Мир обрёл форму, но Лизетт мгновенно поняла разницу — она не просто наблюдала, она стала частью происходящего. Её сознание вплелось в чужое, слилось с ним, растворилось до такой степени, что она уже не могла отделить свои мысли от мыслей той, чьими глазами теперь смотрела.

Она проснулась в маленькой, но опрятной комнате. Потолок с деревянными балками, узкое окно, через которое пробивался тусклый свет пасмурного утра. Стены были увешаны засушенными пучками трав, а в воздухе стоял запах полыни и чего-то ещё, сладковато-горького, похожего на лекарственные настои.

Амара, — пришло знание, но не извне, а изнутри, словно она всегда знала это имя, — семнадцать лет, дочь мельника Корвина, странная, тихая, не похожая на других девушек Вэйреста.

Лизетт чувствовала неуклюжее, угловатое тело Амары, слишком высокое для девушки, с руками и ногами, которые, казалось, жили собственной жизнью, постоянно натыкаясь на предметы или цепляясь за углы. Она ощущала глубокую неуверенность, поселившуюся в душе этой девушки — недоумение, почему другие смотрят на неё так, словно она говорит на незнакомом языке, даже когда произносит самые обычные фразы.

Она слышала шум жерновов, доносившийся снизу, — монотонный, успокаивающий звук, единственная константа в жизни Амары. Звук, который заглушал шепотки деревенских девушек за спиной: «странная», «не от мира сего», «блаженная».

Тяжёлые шаги по лестнице заставили её — Амару — поспешно встать с кровати и одёрнуть простое голубое платье.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла полная женщина с измождённым лицом и тусклыми волосами, собранными в тугой пучок. Мать Амары — Грета, вечно усталая, вечно раздражённая присутствием дочери, которую она никогда не понимала.

— До сих пор валяешься? — её голос был резким, как скрежет несмазанных петель. — Отец уже час как работает. А ты всё нежишься, как господская дочка.

— Я только проснулась, матушка, — ответила Амара, опуская глаза. — Сейчас спущусь помогать.

— Да какая от тебя помощь, — фыркнула Грета. — Только мешаешься под ногами. Лучше сходи на рынок, купи овощей и специй. Да смотри, не заблудись опять, как в прошлый раз.

В голосе матери звучала насмешка, напоминающая о случае, когда Амара, погрузившись в свои мысли, забыла дорогу домой с рынка и бродила по городу до темноты, пока озабоченный мельник не нашёл её, сидящую у фонтана и разговаривающую с каменной рыбой.

Когда дверь за матерью закрылась, плечи Амары поникли ещё больше. Лизетт чувствовала глубокую печаль, живущую в этой девушке — не острую, как удар ножа, а тупую, постоянную, как зубная боль, которую носишь внутри так долго, что уже считаешь частью себя.

Амара быстро собралась, заплела свои длинные чёрные волосы в простую косу и спустилась по скрипучей лестнице на первый этаж мельницы. В просторном помещении пахло свежесмолотой мукой, древесиной и машинным маслом. Огромные жернова вращались с тяжёлым гулом, а работники сновали туда-сюда, перетаскивая мешки с зерном и мукой.

Отец — высокий, жилистый мужчина с вечно нахмуренным лицом — стоял у окна, делая пометки в гроссбухе. Заметив дочь, он лишь кивнул, не прерывая подсчётов.

— Я иду на рынок, отец, — сказала Амара, хотя не была уверена, что он её слышит.

— Не задерживайся, — ответил он, не поднимая глаз от книги. — И не разговаривай с незнакомцами. Особенно с мужчинами.

Эти слова были сказаны с вечным подозрением человека, который видит в собственной дочери нечто чужеродное, непонятное, а потому потенциально опасное. Амара кивнула и быстро выскользнула за дверь, ощущая облегчение от того, что покидает душное пространство, где ей всегда были не рады.

На улице было прохладно — весна в Вэйресте всегда приходила поздно. Амара накинула шаль и направилась к центральной рыночной площади, расположенной в получасе ходьбы от мельницы.

Дорога пролегала через узкие улочки, вдоль каналов с мутной водой и под арками старых мостов. Амара шла, погрузившись в свои мысли, время от времени останавливаясь, чтобы рассмотреть странную форму облака или прислушаться к пению птицы, спрятавшейся за карнизом.

Рынок Вэйреста был шумным, многолюдным местом, гудящим как улей. Сотни горожан толпились меж рядов с товарами из всех уголков Тамриэля: специи из Эльсвейра, ткани из Хаммерфелла, оружие из Скайрима, вина из Киродиила.

Амара проскользнула между торговыми рядами, стараясь не привлекать внимания. На рынке ей всегда было неуютно — слишком много людей, слишком много шума, слишком много взглядов, задерживающихся на ней чуть дольше, чем следовало бы.

Она уже купила помидоры, душистый перец, кошачий чеснок и собиралась возвращаться, когда заметила его — молодого человека, стоящего у прилавка с книгами. Высокий, стройный, с вьющимися каштановыми волосами и лицом, которое казалось слишком красивым для этого грубого мира. Он перебирал старые фолианты с таким вниманием, словно искал не просто книгу, а ключ к какой-то тайне.

Амара замерла, не в силах отвести взгляд. Что-то в этом незнакомце притягивало её — не просто его внешность, но некая внутренняя сила, уверенность, которой ей так недоставало.

Словно почувствовав её взгляд, молодой человек обернулся. Их глаза встретились, и Амара почувствовала, как кровь приливает к щекам. Вместо того чтобы отвернуться, как поступило бы большинство, он улыбнулся ей — мягко, без насмешки, которую она привыкла видеть в чужих глазах.

— Вы интересуетесь старыми легендами? — спросил он, показывая книгу в потрёпанном кожаном переплёте, которую держал в руках.

— Я... — Амара запнулась, непривычная к тому, что с ней заговорили первым, да ещё так вежливо. — Я люблю истории. Особенно о древних героях и забытых королевствах.

Его улыбка стала шире:

— Какое совпадение. Я тоже. — Он протянул руку. — Меня зовут Ривн.

— Амара, — она неловко пожала его руку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Вы часто бываете на рынке, Амара? — спросил он, и в его голосе звучал неподдельный интерес. Никто никогда не говорил с ней так — словно действительно хотел услышать ответ.

— Два-три раза в неделю, — ответила она. — Мой отец владеет мельницей у Восточных ворот, и я часто хожу за покупками.

— Мельницей? — Ривн поднял брови. — Должно быть, интересное место. Я никогда не был на настоящей мельнице.

Это было так странно — взрослый человек, который никогда не видел мельницы. В уголке сознания Амары мелькнуло сомнение, но оно тут же растворилось в тепле внимания, которым окружил её этот красивый незнакомец.

— Ничего особенного, — пожала плечами она. — Просто жернова, мука, постоянный шум.

— И всё же, мне было бы любопытно взглянуть когда-нибудь, — сказал Ривн. — Если, конечно, вы не против показать.

Амара должна была отказаться. Отец строго-настрого запрещал приводить посторонних на мельницу, особенно мужчин. Но что-то в улыбке Ривна, в его глазах, смотрящих на неё без тени осуждения или насмешки, заставило её кивнуть:

— Приходите завтра после полудня. Отец уедет в город по делам, и я смогу показать вам мельницу.

Так начался их роман — странный, трогательный и обречённый с самого начала. Ривн приходил каждый день, всегда с новой книгой или историей. Они говорили часами — о звёздах и мифах, о далёких странах и древних героях. Он рассказывал ей о своих путешествиях, о морях, которые пересёк, о городах, которые повидал. И она впитывала каждое слово, словно засохшая земля — первый весенний дождь.

Три недели пролетели как сон. Амара впервые чувствовала себя по-настоящему счастливой, желанной, понятой. Родители заметили перемены в её поведении — она стала рассеяннее обычного, часто улыбалась без причины, подолгу стояла у окна, глядя вдаль.

— Ты какая-то странная в последнее время, — заметила мать за ужином, подозрительно глядя на дочь. — Более странная, чем обычно.

— Просто весна, матушка, — ответила Амара, опустив глаза. — Всё расцветает, поёт, живёт.

Отец фыркнул, прожёвывая кусок хлеба:

— Лучше б ты поменьше думала о весне и побольше о работе. Мельница не будет сама себя содержать, когда мы с матерью состаримся.

Они не понимали. Они никогда не понимали. Но это больше не имело значения — у неё был Ривн, который видел в ней не странную дочь мельника, а особенную, прекрасную, достойную любви.

***

На исходе первого месяца их знакомства Ривн сделал неожиданное предложение:

— Мой дядя приехал в город, — сказал он, когда они сидели у старого фонтана в маленьком саду за рыночной площадью. — Он очень богат и влиятелен. Я рассказал ему о тебе, и он хочет познакомиться.

Сердце Амары замерло. Это было похоже на сказку — прекрасный юноша представляет её своей семье, богатой и знатной. Но страх тут же сжал её горло:

— Я… я не знаю, что сказать. Что, если я ему не понравлюсь? Что, если он решит, что я недостойна тебя?

Ривн взял её за руку, и его глаза были серьёзны.

Он лжёт, — подумала Лизетт, наблюдая эту сцену изнутри сознания Амары. — Каждое его слово — ложь.

Но Амара не слышала этого внутреннего голоса. Она была ослеплена любовью, оглушена ею. И она согласилась — конечно же, согласилась.

— Когда мы можем встретиться с твоим дядей?

— Сегодня вечером, — улыбнулся Ривн. — Он остановился в «Серебряном олене» и будет рад поужинать с нами. Скажи родителям, что заночуешь у подруги — встреча может затянуться допоздна.

В другое время Амара насторожилась бы. Почему так срочно? Почему нужно лгать родителям? Но любовь сделала её доверчивой, и она лишь кивнула:

— Хорошо. Я скажу, что иду к Мелиссе — она живёт рядом с рыночной площадью и иногда позволяет мне остаться ночевать.

Ривн поцеловал её — нежно, почти целомудренно, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Но Амара, опьянённая поцелуем, ничего не заметила.

Вечером она надела своё лучшее платье — тёмно-синее, с вышивкой по вороту, сшитое к прошлогоднему празднику урожая. Заплела волосы в сложную косу, как показывала ей когда-то Мелисса. И солгала родителям — впервые в жизни, запинаясь и краснея.

— Пусть идёт, — равнодушно пожал плечами отец. — Всё равно от неё здесь толку мало.

На рыночной площади её уже ждал Ривн — элегантный, в тёмном камзоле, делавшем его ещё более красивым. Он повёл её по узким улочкам к «Серебряному оленю» — богатой таверне на границе Торгового и Дворянского кварталов.

— Я не одета для такого места, — забеспокоилась Амара, глядя на витиеватую вывеску заведения, где ужинали самые богатые купцы и младшие отпрыски знатных семейств.

— Ты прекрасна, — заверил её Ривн, но его голос звучал напряжённо, и глаза беспокойно оглядывали улицу, словно он боялся кого-то встретить.

Внутри таверна оказалась ещё роскошнее, чем представляла Амара. Полированное дерево, хрустальные люстры, серебряные кубки на столах. Слуги в ливреях бесшумно скользили между посетителями, разнося блюда и напитки.

Хозяин, лысеющий мужчина с масляными глазками, низко поклонился Ривну:

— Ваш дядя ожидает вас в отдельном кабинете, сударь. Позвольте проводить.

Он повёл их через главный зал, где за столами сидели богато одетые господа и дамы, к лестнице, ведущей на второй этаж. Там располагались отдельные кабинеты для особо важных гостей.

Дядя Ривна ждал их в самом дальнем кабинете. Когда дверь открылась, Амара увидела пожилого мужчину с благородной сединой, сидящего за столом, уставленным изысканными блюдами и серебряными кубками с вином. Его лицо не походило на лицо Ривна — ни одной общей черты, кроме, разве что, одинаково оценивающего взгляда.

— Дядя Сильван, — Ривн поклонился. — Позвольте представить вам Амару, дочь мельника Корвина.

Старик поднялся, галантно поцеловал руку девушки:

— Очарован, юная леди. Мой племянник не преувеличивал, воспевая вашу красоту.

Было что-то в его глазах — какая-то холодная расчётливость, тщательно скрытая за слоями учтивости, — что заставило Амуру почувствовать себя неуютно. Но Ривн уже усаживал её за стол, наполнял бокал рубиновым вином, и момент дискомфорта был забыт.

— За нашу встречу, — провозгласил Сильван, поднимая свой бокал. — За новые начинания и удивительные открытия!

Вино было сладким, с лёгкой горчинкой и необычным послевкусием, которое Амара не могла определить. Тепло разлилось по телу, а голова слегка закружилась.

Ривн сидел молча, глядя в свой бокал. Что-то в его позе, в напряжённых плечах и сжатых губах казалось неправильным. Амара вдруг почувствовала, как язык становится тяжёлым, а мысли — путаными.

— Что… что происходит? — пробормотала она, с трудом ворочая языком.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил старик с наигранной заботой. — Вы побледнели.

— Голова кружится… — Амара попыталась встать, но ноги подкосились, и она рухнула обратно в кресло. — Ривн… что…

Но Ривн избегал её взгляда, лицо его исказилось от смеси стыда и страха.

— Всё идёт по плану, — сказал «дядя», и его голос вдруг изменился, став резче, жёстче. — Девчонка сильнее, чем я думал. Обычно они отключаются после первого глотка.

В этот момент дверь кабинета открылась, и вошла женщина — высокая, смуглая, с острыми чертами лица. Её глаза были тёмными, как безлунная ночь, а в движениях чувствовалась опасная грация хищника.

Лавиния, — имя всплыло в сознании Лизетт, словно рыба из тёмных глубин на поверхность воды. Она узнала эту женщину — ту самую, что предлагала провести ритуал поклонения Ноктюрнал.

— Она готова? — спросила Лавиния, оглядывая безвольно обмякшую Амару с холодным профессиональным интересом.

— Почти, — ответил «дядя», которого, как теперь понимала Лизетт, звали Винс.

— Повозка ждёт у заднего входа, — кивнула Лавиния. — Но нам нужно спешить. Скоро стемнеет, а ритуал нужно начать в полночь.

Ривн, бледный как полотно, вдруг заговорил:

— Вы обещали, что с ней ничего не случится, — его голос дрожал. — Что она просто поспит и проснётся, ничего не помня.

Лавиния рассмеялась — холодным, безжалостным смехом:

— Она проснётся в лучшем из миров, мальчик. В объятиях самой Госпожи Ночи.

Последние слова Амара услышала уже сквозь густой туман, обволакивающий сознание. Затем наступила темнота.

***

Лизетт оставалась в сознании, когда разум Амары уже погрузился в беспамятство. Она наблюдала, как безвольное тело девушки поднимают на руки, выносят через заднюю дверь, загружают в тёмную повозку без опознавательных знаков. Лавиния села рядом с возницей, Винс устроился внутри, положив голову девушки себе на колени с почти отеческой заботой.

— Надеюсь, Торен уже всё подготовил, — проговорил Винс, когда повозка тронулась. — Времени в обрез, а ритуал требует тщательности.

— Он и Маркус должны были закончить к нашему приезду, — кивнула Лавиния. — Статуэтка на месте?

— Да, — усмехнулся Винс. — Украли из храма три дня назад. Никто даже не заметил подмены — я оставил очень похожую копию.

Повозка катилась по тёмным улицам Вэйреста, удаляясь от центра к старым районам, где древние храмы соседствовали с заброшенными особняками и пустующими складами. Наконец она остановилась у полуразрушенного здания, некогда бывшего храмом какого-то забытого божества.

Винс и Лавиния внесли бесчувственную Амару внутрь, спустились по узкой лестнице в подземелье. Там их ждали двое — огромный рыжебородый норд, которого Лизетт узнала, как Торена, и молодой мужчина с холодными глазами, в котором она с удивлением опознала Маркуса Лиса — предателя Дарины, человека, который впоследствии станет главой воров Вэйреста.

Подземелье было старым, гораздо более древним, чем сам Вэйрест. Стены из грубого камня, покрытые плесенью и мхом. Факелы в железных скобах отбрасывали неровный свет, заставляя тени плясать и извиваться, словно живые существа.

Посреди просторного зала стоял каменный алтарь — монолитная плита с высеченными на ней символами, которые, казалось, двигались, если смотреть на них слишком долго. Вокруг алтаря были расставлены свечи, чаши с тёмной жидкостью, странные предметы, среди которых Лизетт с холодком узнала осколки чёрного обсидиана — те самые, что должны были стать проводниками для Даэдрического Принца.

Амару положили на алтарь, раздели до простой нижней рубашки. Её чёрные волосы расчесали и разложили вокруг головы, словно тёмный нимб.

— Всё готово? — спросил Винс, оглядывая приготовления.

— Всё верно. Ритуал нужно начать ровно в полночь, когда Массер полностью скроет Секунду. Мы призовём Ноктюрнал, предложим ей нашу жертву — чистоту этой девушки. В обмен на это мы попросим покровительства для нашей Гильдии.

— А если она не явится? — спросил Торен, его мощная фигура была напряжена, как перед битвой.

— Явится, — уверенно ответила Лавиния. — Ноктюрнал никогда не отказывается от подношений, особенно таких… сладких. — Она провела рукой по лицу бесчувственной Амары. — Такая молодая, такая невинная. Идеальная жертва.

Время тянулось медленно. Четверо участников ритуала занимались последними приготовлениями — расставляли свечи в особом порядке, рисовали на полу символы чёрной жидкостью, которая пахла кровью и чем-то ещё, сладковато-горьким, как гниющие фрукты.

— Всё готово? — спросил Винс.

— Почти, — ответил Торен. — Маркус нашёл текст ритуала в той книге, что вы указали, но он записан в странной манере — я не уверен, что мы всё правильно поняли.

— Дай взглянуть, — потребовала Лавиния, и Маркус протянул ей древний фолиант в кожаном переплёте с потускневшими металлическими уголками. — Да, это «Кодекс Теней». Я изучала его достаточно долго, чтобы понять каждое слово.

Она пролистала страницы, задерживаясь на некоторых, подолгу вчитываясь в странные символы и знаки. Наконец, удовлетворённо кивнула:

— Всё верно. Ритуал нужно начать ровно в полночь, когда Массер полностью скроет Секунду…

Наконец Винс объявил:

— Пора. Займите свои места.

Четверо — Винс, Лавиния, Торен и Маркус — встали вокруг алтаря, образуя квадрат. Остальные члены Гильдии, которых Лизетт не знала, отступили к стенам, превратившись в безмолвных свидетелей таинства.

Лавиния подняла руки, в которых был зажат чёрный обсидиановый кинжал:

— Ночь глубока, тени длинны, — нараспев произнесла она. — Призываем тебя, Госпожа Ночи, Леди Сумерек, Хранительница Тайн!

Воздух в подземелье начал густеть, насыщаться странной энергией, от которой волосы вставали дыбом, а на коже выступали мурашки. Пламя факелов затрепетало, словно от порыва ветра, но воздух был неподвижен.

— Приди к нам через тень и мрак, через кровь и плоть! — Лавиния сделала разрез на своей ладони, позволяя крови капать на алтарь. — Мы предлагаем дар — чистоту, невинность, потенциал новой жизни!

Остальные трое последовали её примеру, разрезая ладони и позволяя крови стекать на камень. Кровь, казалось, не растекалась, а впитывалась в алтарь, словно тот был живым существом, жадно пьющим подношение.

Амара вдруг задрожала, её спина изогнулась дугой, хотя глаза оставались закрытыми. Из её приоткрытых губ вырвался тихий стон — не боли, а странного, неземного экстаза.

Тени в углах зала начали сгущаться, ползти к центру, словно притягиваемые невидимой силой. Они обвивались вокруг алтаря, вокруг неподвижной фигуры Амары, словно живые щупальца темноты.

— Приди и прими наш дар! — выкрикнула Лавиния, её голос теперь звучал глуше, с резонансом, от которого дрожали камни. — Даруй нам силу твоей тени!

Внезапно все факелы погасли одновременно, и подземелье погрузилось в абсолютную тьму. А затем пришли вороны.

Они появились не извне — они словно возникли из самого воздуха, материализовались из частиц тьмы. Сначала один — огромный, с крыльями, накрывшими весь алтарь. Затем десятки, сотни — они заполнили подземелье, кружа над алтарём, над головами застывших в ужасе людей.

Крылья их не издавали ни звука, клювы не каркали, но в этой жуткой тишине все присутствующие явственно слышали — или, скорее, ощущали — присутствие чего-то древнего, могущественного и нечеловечески холодного.

Вороны слились в вихрь, в воронку из перьев и тьмы, спускающуюся к алтарю. И в центре этого вихря начал формироваться силуэт — высокая фигура в развевающихся чёрных одеждах, с короной из лунного серебра на голове. Лица не было видно — лишь тень, но глаза… глаза сияли подобно двум звёздам, холодным и безжалостным.

Никто не произнёс ни слова. Фигура в центре вороньего вихря просто стояла, словно изучая собравшихся. Затем она подняла руку — длинную, тонкую, с пальцами, больше похожими на когти.

Одна из ворон — самая крупная — отделилась от стаи и села на грудь бесчувственной Амары. Птица склонила голову набок, словно прислушиваясь к биению сердца девушки.

Винс, бледный как смерть, всё же осмелился заговорить:

— Великая Госпожа Ночи, — его голос дрожал от страха и благоговения. — Мы призвали тебя, чтобы просить покровительства для нашей Гильдии. Мы предлагаем тебе чистую душу, невинную плоть. Прими наш дар и благослови наши тени!

Фигура в вороньем вихре не ответила. Вместо этого ворон на груди Амары взмахнул крыльями, словно в гневе, и клюнул её — прямо над сердцем, оставив крошечную ранку, из которой выступила капля крови.

Кровь эта была не обычного алого цвета — она была чёрной, как чернила, и, казалось, светилась изнутри серебристым светом. Ворон склонил голову и впился клювом в эту каплю.

В тот же миг тело Амары выгнулось дугой, её глаза распахнулись — но в них не было ни страха, ни понимания, только отражение тьмы, заполнившей всё подземелье.

Лавиния шагнула вперёд, лицо её исказил экстаз:

— Прими меня, Госпожа! Позволь мне стать твоим сосудом, твоим инструментом в мире смертных!

Фигура повернулась к ней; хоть лица не было видно, Лизетт знала — Ноктюрнал улыбается.

Ворон слетел с груди Амары и сел на плечо Лавинии; клюв его, испачканный чёрной кровью девушки, коснулся губ Лавинии, оставив на них тёмный след.

И в тот миг началась трансформация.

Лавиния закричала от боли. Её тело задрожало, будто ударенное молнией, а затем начало меняться.

Сначала затылок — кожа вздулась, треснула, и из разрыва показалась вторая голова: воронья, с клювом, перьями и глазами, горящими тем же серебристым огнём.

Потом ноги — колени выгнулись назад, суставы треснули и переформировались; пальцы слились и заострились, превращаясь в птичьи когти. Руки покрылись чёрными перьями, ногти удлинились и потемнели, став похожими на воронью кость.

А потом — самое страшное. Между ног Лавинии появилось нечто, чему не место в человеческом теле — мужской орган, но чуждый, с неправильными пропорциями, покрытый мелкими чёрными перьями, пульсирующий собственной жизнью.

Преображённая Лавиния повернулась к алтарю. Её глаза — человеческие и вороньи — полыхали серебряным огнём. Она склонилась над Амарой, длинные тонкие пальцы скользнули под белую рубаху девушки, а губы зашептали древние слова на неведомом смертным языке.

И Лизетт, всё ещё находящаяся в сознании Амары, почувствовала это — вторжение, нарушение самых глубоких границ. Нечто чуждое, холодное, нечеловеческое входило в тело, которое она сейчас делила с девушкой. Боль была не физической — она была глубже, древнее, словно само мироздание вскрикивало от неправильности происходящего.

Воронья стая кружила над алтарём всё быстрее, словно в экстазе. Фигура в центре вихря подняла руки, и темнота начала сгущаться, уплотняться, становясь материальной.

Лизетт чувствовала, как внутри тела Амары формируется нечто, растёт, заполняет пустоту — часть Даэдрического Принца, случайно оторванная от целого из-за ошибок в ритуале.

Винс, Торен и Маркус застыли в ужасе, не в силах пошевелиться или отвести взгляд от кошмарной сцены. Остальные члены Гильдии пятились к выходу: одни падали в обморок, другие закрывали глаза руками, не в силах вынести зрелище трансформации Лавинии и осквернения Амары.

Когда всё закончилось, наступила тишина — такая глубокая, словно само время остановилось. Затем Лавиния выпрямилась; её искажённое тело дрожало от удовлетворения. Воронья голова на затылке издала тихий крик — не звук, а вибрацию, прошедшую сквозь тела и души всех присутствующих.

— Семя посеяно, — произнесла она голосом, смешавшим женские и мужские обертоны. — Жизнь началась.

Фигура в центре вороньего вихря медленно растворялась, птицы по одной исчезали, словно их никогда и не было. Только одна — самая крупная — задержалась, глядя прямо на Амару своими неестественно умными глазами.

И тут Лизетт почувствовала странное родство с этой птицей, словно они были связаны невидимой нитью через бездну времени. Словно она смотрела на своё собственное начало.

Темнота начала растворяться, и Лизетт ощутила, как её сознание отделяется от тела Амары, уносится прочь, в глубины чёрного озера, из которого она когда-то выпила.

***

А потом тьма заговорила с ней.

Вот как ты появилась на свет, дитя теней, — голос не был женским или мужским, он был древним, как сама ночь, и глубоким, как бездонная пропасть. — Ты — плод союза смертной плоти и бессмертной тени. Ты — осколок моей сущности, случайно отделённый от целого. Часть меня, оказавшаяся в мире смертных из-за неправильного ритуала.

Лизетт пыталась заговорить, но у неё не было голоса в этой пустоте.

Амара умерла через девять месяцев, рожая тебя, — продолжал голос. — Её тело не выдержало вынашивания полудаэдрического существа. Тебя нашли храмовники Талоса, прибывшие слишком поздно, чтобы спасти мать. Они отдали тебя семье в далёких горах, не зная, что за создание ты на самом деле.

Лизетт чувствовала, как по её несуществующим щекам текут несуществующие слёзы.

Многие годы я искала тебя, — голос стал мягче, почти материнским. — Моя потерянная часть, моё дитя, моё отражение. И вот наконец ты нашла дорогу домой.

Перед внутренним взором Лизетт пронеслась вся её жизнь — детство на ферме Йоргена, годы на улицах Вэйреста, обучение у Элбара, работа на Маркуса Лиса. И везде, всегда рядом с ней были вороны — наблюдающие, защищающие, ведущие.

Амулет, который ты нашла у торговца, — это ключ, — объяснил голос. — Ключ к твоей истинной сущности, к твоему возвращению домой, к воссоединению с той частью тебя, которая всегда принадлежала тьме.

— Но я не хочу возвращаться, — мысленно возразила Лизетт. — Я хочу остаться собой.

Ты и останешься собой, — в голосе появились нотки мягкой насмешки. — Просто станешь больше, глубже, сильнее. Ты познаешь истинную природу тени — не отсутствие света, а присутствие чего-то иного, того, что существовало до света и будет существовать после него.

Тьма вокруг Лизетт начала редеть, проясняться. Она почувствовала, как возвращается в своё тело, как реальность снова обретает форму и вес.

Найди своё отражение, — были последние слова тьмы. — Найди ту, что станет тобой, и ту, кем станешь ты. Найди свой путь домой, дитя ночи.

И Лизетт вынырнула из чёрного озера в странных руинах, задыхаясь, словно действительно тонула. Ворон сидел на краю озера, наблюдая за ней своими умными, нечеловечески мудрыми глазами.

Теперь она знала своё происхождение. Знала, кем — или чем — она являлась на самом деле. И от этого знания внутри неё росло новое ощущение — одновременно страх, одновременно отвращение, а также странное, глубокое понимание. Словно кусочек головоломки наконец встал на место, и картина начала обретать смысл.

Ворон каркнул — впервые за всё время их взаимодействия издав звук — и взлетел, направляясь к выходу из руин. Лизетт последовала за ним, чувствуя, как амулет-ворон на её шее пульсирует в такт биению сердца, словно второй, тайный орган, наконец проснувшийся после долгого сна.

Глава XIV. Хаджар Вечный

Подвал под старым храмом Юлианоса дышал влагой и тенями. Свечи в железных подставках отбрасывали неровный свет на каменные стены, покрытые узорами плесени, которые при долгом взгляде складывались в лица — искажённые, кричащие, умоляющие. Хаджар сидел в центре начерченного на полу круга, его двуцветное лицо — белая и чёрная половины — казалось особенно контрастным в мерцающем свете. Перед ним стояла чаша из человеческого черепа, наполненная густой чёрной жидкостью. На поверхности плавали лепестки ночных цветов и что-то ещё — крошечные косточки, возможно, птичьи, возможно — нет. Запах, исходящий от зелья, был сладковато-тошнотворным, как дыхание умирающего.

— Время охоты, — прошептал Хаджар, и его голос эхом отразился от стен, словно говорил не один человек, а целый хор. — Девчонка-тень ускользнула, но запах её страха ещё свеж в воздухе города.

Он поднёс чашу к губам и отпил. Жидкость обожгла горло, растеклась по венам огнём и льдом одновременно. Мир вокруг начал расплываться, терять чёткость, словно отражение в воде, по которой пробежала рябь. И в этот момент, как всегда происходило во время транса, пришли воспоминания. Не его — Хаджара из Вэйреста, мелкого вора, продавшего душу за обещание вечной жизни. Нет, воспоминания того, кто жил в его теле уже почти тридцать лет.

***

Йокуда. Последние дни перед Потопом.

Король Анук'си восседал на троне из чёрного коралла в тронном зале дворца Ар-тамбу. Ему было всего двадцать три года, но глаза его были старше — в них читалась мудрость поколений правителей, передававших знания через кровь и ритуал. Его кожа цвета полированного эбена блестела от масел, а золотые украшения — ожерелья, браслеты, кольца — звенели при каждом движении. Перед ним стоял посланник — эльф в красных одеждах, не похожих ни на что, виденное в Йокуде. Глаза пришельца горели внутренним огнём, а улыбка была одновременно соблазнительной и угрожающей.

— Я — Вивек, — произнёс он, и в его голосе звучали обертоны, заставляющие воздух вибрировать. — Воин-Поэт Ресдайна, один из Трибунала. Я пришёл с предложением... союза.

Анук'си знал истинную природу этого «предложения». Слухи о Вивеке доходили даже до самых дальних уголков Йокуды — о его силе, его жестокости, его... особых вкусах. О том, как он «объединялся» с правителями земель, которые желал подчинить. О Муатре, его копье-члене, которым он покорял не только тела, но и души

— Ар-тамбу не нуждается в союзах с чужеземными богами, — ответил король, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Наши Предки защищают нас.

Вивек рассмеялся — звук, похожий на звон разбитого стекла:

— Предки? О, мой юный король, предки не спасут тебя от того, что грядёт. Но я... я мог бы. За определённую цену.

Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него задрожал от невидимой силы. Стражники попытались преградить ему путь, но застыли, парализованные одним жестом его руки.

— Знаешь ли ты, что такое королевское величие? — спросил Вивек, приближаясь к трону. — Это власть над самой реальностью. И я готов поделиться частицей этого знания... если ты разделишь со мной ложе.

Анук'си сжал подлокотники трона. Он был не первым правителем, которому Вивек делал подобное предложение. И он знал, что случалось с теми, кто отказывался — их царства горели, их народы становились рабами, а они сами... о их судьбе лучше было не думать. И он знал о тех, кто согласился – и их участь казалась ещё хуже.

— Одна ночь, — продолжил Вивек, теперь стоя прямо перед троном. — Всего одна ночь, и твоё королевство получит защиту от меня, Короля Срединного Воздуха. Откажешься — и я всё равно возьму то, что хочу, но уже без всякой пользы для твоего народа.

В голове Анук'си метались мысли. Он думал о своей молодой жене, ждущей первенца. О своих подданных, доверивших ему свои жизни. О чести предков, которую он должен был хранить. И он думал о тех историях, что шептали беженцы с побережья — о городах, превращённых в пепел одним словом Вивека, о королях, ставших его игрушками, о целых народах, исчезнувших без следа.

— Я... мне нужно время подумать, — выдавил он.

— До рассвета, — кивнул Вивек. — Я буду ждать в Башне Созерцания. Приходи, когда будешь готов... или я приду сам.

Когда Живой Бог покинул тронный зал, Анук'си почувствовал, как дрожат его руки. Он созвал своих советников — мудрейших анс'эев, хранителей древних путей меча

— Что делать? — спросил он, и впервые в его голосе звучало отчаяние. — Как защитить народ от бога?

Старейший из советников, который приходился дальним родичем самому Франдару Хундингу, покачал седой головой:

— Боги земель на востоке жестоки и капризны. Но есть другие силы, не менее могущественные. Принцы... они тоже играют в свои игры.

— Ты предлагаешь обратиться к даэдра? — ужаснулся младший советник.

— У нас нет выбора, — отрезал Хундинг. — Вивек не отступит. Либо король подчинится, либо мы все погибнем.

В ту ночь, пока Вивек ждал в башне, Анук'си провёл отчаянный ритуал. Не в тронном зале, а в древних катакомбах под дворцом, где хранились кости первых королей Йокуды. Используя запретные знания, переданные от отца к сыну на случай крайней нужды, он воззвал к Шеогорату — Принцу Безумия, единственному из даэдра, кто мог найти забавным бросить вызов Живому Богу.

Шеогорат явился не как человек или мер, а как ощущение — запах гниющих цветов, звук смеха и плача одновременно, вкус мёда с желчью. Его голос звучал отовсюду и ниоткуда:

— Ох, какая прелесть! Маленький король боится большого плохого бога! И что же ты хочешь от дядюшки Шео?

— Защиты, — выдохнул Анук'си. — Вивек требует... требует меня. Я не могу допустить этого осквернения.

— Не можешь или не хочешь? — в голосе Принца звучало искреннее веселье. — Но это же так забавно! Представь лицо Вивека, когда он поймёт, что его отвергли и будет вынужден тебя изнасиловать! О, это будет великолепно!

— Пожалуйста, — Анук'си упал на колени, забыв о королевской гордости. — Я сделаю всё, что пожелаешь.

— Всё? — Шеогорат материализовался перед ним — то как молодой парень с глазами цвета шторма, то как древний старик с бородой из червей, то как нечто, не имеющее формы вообще. — О, мне нравится это слово. Такое маленькое, а вмещает в себя целую вселенную возможностей!

Принц Безумия обошёл вокруг коленопреклонённого короля, и с каждым его шагом реальность слегка искажалась — стены становились мягкими, пол — жидким, воздух — твёрдым.

— Вот что я предлагаю, — наконец сказал он. — Я дам тебе способ избежать прелестей Вивека. Но взамен... о, взамен я заберу кое-что поинтереснее, чем твоё тело или даже твою душу.

— Что же?

— Коллективную душу твоего народа, — Шеогорат захихикал. — Не волнуйся, они даже не заметят! Будут жить как обычно — есть, спать, размножаться. Но их сущность, их йокуданский дух... он будет принадлежать мне. И тебе, конечно. Вы будете связаны — ты и они, вечно.

Анук'си поднял голову, в его глазах был ужас:

— Но это значит…

— Это значит, что ты никогда не умрёшь по-настоящему, — кивнул Шеогорат. — Будешь переходить из тела в тело, из эпохи в эпоху. Вечный странник, несущий в себе души всех, кого продал ради минутной слабости. Разве это не восхитительно?

— А мой народ?

— Твой народ? О, с ними всё будет в порядке. Пока ты жив — а ты будешь жить вечно — они тоже будут, эм-м-м…. жить. Правда, когда придёт время Йокуде погибнуть... ну, это уже другая история.

Выбора не было. Рассвет приближался, а с ним — визит Вивека, который не потерпит отказа. Анук'си произнёс слова клятвы, начертал кровью символы договора, отдал то, что не имел права отдавать. Шеогорат исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя лишь эхо безумного смеха и странный дар — амулет в форме разделённого надвое лица, белого и чёрного.

— Носи это всегда, — прозвучал его голос из пустоты. — Это поможет тебе помнить, кто ты есть, когда будешь менять тела как перчатки.

Когда Вивек пришёл на рассвете, он нашёл Анук'си мёртвым на троне. Но это была странная смерть — тело не несло следов насилия, лицо было спокойным, даже умиротворённым. Только кожа... кожа была разделена точно пополам — одна сторона сохранила естественный эбеновый цвет, другая побелела, как кость. Вивек впал в ярость. Его обманули, отвергли, унизили. В гневе он проклял Йокуду — через несколько лет континент начал погружаться в море, и выжившие бежали в Тамриэль, неся в себе коллективную душу, принадлежащую Князю Безумия. А душа Анук'си, теперь свободная от тела, нашла нового носителя — молодого раба в трюме корабля, бежавшего от гибнущего континента. И так началось его вечное странствие — из тела в тело, из жизни в жизнь, всегда помня о цене, которую заплатил за минуту слабости.

***

Хаджар открыл глаза — все глаза, не только те два, что были видны на его лице. В трансе его восприятие расширялось, охватывая весь город через связь с душами тех немногих йокуданцев — точнее, редгардов, как их теперь называли — чьи предки происходили из Ар-Тамбу. Он чувствовал их: докера в порту, тоскующего по пустыням родины; танцовщицу в борделе, исполняющую экзотические танцы для похотливых бретонцев; старого воина, коротающего дни в таверне за кружкой пальмового вина. Через их глаза, их чувства он искал след Осколка.

— Где же ты, дитя теней? — прошептал он, и тысячи душ внутри него зашептали в унисон. — Где прячешься?

И тут он почувствовал — слабый отголосок, искажение в ткани реальности. Не в обычном мире, а глубже — в Лесу Кошмаров, пограничном пространстве между Мундусом и Обливионом, где правила реальности гнулись и ломались по воле принцев даэдра.

— Умно, — усмехнулся Хаджар. — Но недостаточно умно.

Он встал, отбросив черепную чашу. Его тело — не изначальное тело Хаджара-вора, а результат столетий трансформаций — двигалось с нечеловеческой грацией. Двуцветная кожа мерцала в свете свечей, создавая иллюзию движения даже когда он стоял неподвижно.

— Каспар! — позвал он, и имперец появился в дверях, словно ждал зова. — Я ухожу в Лес. Следите за городом. Если я не вернусь к рассвету...

— Вы вернётесь, — уверенно сказал Каспар. — Вы всегда возвращаетесь.

Хаджар кивнул. Да, он всегда возвращался. Даже когда тело умирало, душа находила новый сосуд. Проклятие и дар Шеогората — вечная жизнь в обмен на вечное безумие. Он подошёл к стене, где висело зеркало в раме из почерневшего серебра. Его отражение смотрело на него — но это было не одно отражение, а сотни, наложенные друг на друга. Все тела, что он носил за века. Все лица, через которые смотрел на мир. Хаджар коснулся поверхности зеркала, и стекло поддалось, словно водная гладь. Он шагнул вперёд, погружаясь в собственное отражение, проваливаясь сквозь слои реальности в место, где кошмары обретали плоть. Лес Кошмаров встретил его как старого знакомого. Деревья с лицами в коре поворачивались, следя за его движением. Грибы-великаны пульсировали в такт его шагам. Даже воздух, казалось, расступался перед ним, признавая в нём существо, отмеченное самим Принцем Безумия.

— Я чувствую тебя, Осколок, — произнёс он в пустоту, и лес откликнулся эхом, искажающим его слова. — Чувствую твой страх, твоё замешательство. Ты узнала правду о себе, не так ли?

Он шёл между деревьями, оставляя за собой след из двуцветных отпечатков — белых и чёрных, как две стороны его существа. С каждым шагом он погружался глубже в Лес, приближаясь к источнику искажения, что выдавало присутствие Лизетт.

— Но знаешь ли ты всю правду? — продолжал он, обращаясь к лесу, зная, что она где-то здесь, слышит его. — Знаешь ли, почему именно сейчас ты пробудилась? Почему именно в Вэйресте? Почему именно в это время?

Впереди показалась поляна — идеально круглая, словно вырезанная из ткани леса. В центре стояла фигура, ожидающая его. Но это была не Лизетт. Это был он сам. Или, точнее, одна из его прошлых оболочек — молодой редгард с гордым лицом и глазами, полными боли. Тело, которое он носил сразу после бегства из Йокуды, когда ещё не привык к своему проклятию.

— Здравствуй, Анук'си, — произнёс двойник его собственным голосом столетней давности. — Или ты предпочитаешь Хаджар? Сложно уследить за всеми именами, не правда ли?

— Иллюзия, — Хаджар покачал головой. — Лес пытается меня запутать. Но я слишком стар для таких трюков.

— Стар? — двойник рассмеялся. — Ты не стар, ты мёртв. Мёртв уже четыре тысячи лет, просто отказываешься это признать.

— Я жив, пока живы души моего народа во мне.

— Твоего народа? — в голосе двойника появилась горечь. — Народа, который ты продал за минуту слабости? Народа, чьи души ты носишь как цепи?

Хаджар не ответил. Он знал, что это часть испытания Леса — заставить его усомниться в себе, в своих решениях, в своей миссии. Но он прошёл через слишком многое, чтобы поддаться теперь. Он сделал шаг вперёд, и двойник растаял, как дым. На его месте появилась новая фигура — Вивек собственной персоной, в своём двуполом великолепии, с Муатрой в руке.

— Ты мог бы стать моим, — промурлыкал Живой Бог. — Мог бы познать экстаз соединения с божественным. Но ты выбрал трусость.

— Я выбрал честь, — возразил Хаджар.

— Честь? — Вивек расхохотался. — Какая честь в том, чтобы обречь свой народ на вечное рабство у безумного даэдрота? Какая честь в том, чтобы скитаться из тела в тело, как паразит?

— Большая, чем в том, чтобы стать твоей игрушкой.

Вивек исчез, и Лес снова изменился. Теперь Хаджар стоял на берегу чёрного озера — того самого, где Лизетт узнала правду о своём происхождении. Но озеро было не пустым. Из чёрной глади поднимались фигуры — десятки, сотни редгардов разных эпох. Воины в древних доспехах Йокуды, беженцы в лохмотьях, благородные анс'эи с изогнутыми клинками. Все они смотрели на Хаджара пустыми глазами, в которых отражалось обвинение.

— Наши души, — произнесли они хором, и звук был подобен шёпоту пустынного ветра. — Ты продал наши души.

Хаджар не дрогнул. Он видел этих призраков сотни раз за века своего существования. Вина была его постоянной спутницей, но он научился носить её, как броню.

— Я спас вас от худшей участи, — ответил он. — Вивек превратил бы вас в рабов. Я дал вам вечность.

— Вечность в безумии, — возразили души. — Вечность в чужой воле.

Но Хаджар уже не слушал. Его внимание привлёк всплеск на поверхности озера — там, где вода встречалась с берегом. Рябь расходилась кругами, хотя ветра не было. Кто-то только что покинул озеро.

Следы вели вглубь леса, туда, где деревья росли так густо, что их кроны сплетались в непроницаемый полог. Хаджар двинулся по следу, его двуцветное тело мерцало в полумраке, создавая странный стробоскопический эффект — словно он существовал не полностью в одном месте, а распределялся между несколькими точками пространства.

Лес менялся вокруг него. Деревья становились выше, древнее. Их стволы покрывали не просто лица, а целые фигуры — мужчины, женщины, дети, вросшие в кору, застывшие в немом крике или молитве. Некоторые ещё двигались — едва заметно, словно пытаясь вырваться из древесного плена.

Впереди мелькнула тень — быстрая, почти неуловимая. Хаджар ускорил шаг, его ноги едва касались покрытой мхом земли. Погоня началась.

***

Лизетт бежала, не разбирая дороги. Ветви хлестали по лицу, корни пытались подставить подножку, но она двигалась с отчаянной грацией загнанного зверя. Позади слышались шаги — не тяжёлые, как можно было ожидать, а странно лёгкие, словно преследователь танцевал, а не бежал.

— Ты не можешь убежать от меня в Лесу Кошмаров, — голос Хаджара звучал отовсюду одновременно. — Это место подчиняется безумию, а я — живое воплощение безумия трёхсот поколений!

Лизетт рванулась влево, проскользнув между двумя исполинскими стволами. Амулет-ворон на её груди пульсировал жаром, словно предупреждая об опасности. Она знала, что не может бежать вечно — Лес не бесконечен, а Хаджар, судя по всему, чувствовал себя здесь как дома.

Внезапно земля под ногами стала мягче. Лизетт замедлилась, с ужасом понимая, что вбежала на поляну, покрытую странным серебристым мхом. Мох шевелился, дышал, и от него исходил сладковатый запах, вызывающий головокружение.

— Ловушка Снов, — раздался голос Хаджара совсем рядом. — Прекрасный выбор для финальной сцены.

Он вышел из-за деревьев, но теперь он был не один. Его тело дрожало, мерцало, и вдруг раздвоилось. Из одного Хаджара получилось два — оба с двуцветными лицами, но зеркально отражёнными. Затем четыре. Восемь. Шестнадцать.

Фигуры продолжали множиться. Теперь их были десятки — воины и торговцы, женщины и дети, старики и юноши. Все с двуцветными лицами, все с пустыми глазами, смотрящими на Лизетт.

— Души тех, кого я обрёк на вечное безумие, — кивнул центральный Хаджар, тот, что казался более реальным, чем остальные. — Но они не злятся. Они благодарны. Ведь я дал им цель — служить Шеогорату через меня.

Круг начал сжиматься. Лизетт попятилась, но серебристый мох под ногами стал вязким, цепляющимся, словно пытаясь удержать её на месте. Она выхватила нож — жалкое оружие против толпы безумных душ, но лучше, чем голые руки.

— Не сопротивляйся, — уговаривал Хаджар его голосом и голосами сотен душ. — Твоё место — с нами. Ты тоже осколок, отделённый от целого. Мы поможем тебе вернуться к твоей госпоже, а она, в свою очередь, станет частью великого безумия.

— Никогда, — прошипела Лизетт, занимая оборонительную стойку.

Первая волна призраков ринулась на неё. Лизетт взмахнула ножом, но лезвие прошло сквозь них, как сквозь туман. Зато их прикосновения были вполне реальными — холодными, высасывающими тепло и силу.

Она упала на колени, задыхаясь. Призрачные руки тянулись к ней со всех сторон, и каждое касание уносило частичку её жизни. Амулет-ворон раскалился до боли, прожигая ткань рубашки.

И тогда пришла тьма.

Не обычная темнота ночи, а живая, дышащая тьма — присутствие самой Ноктюрнал. Она хлынула из теней между деревьями, из-под корней, из самого воздуха. Тьма обрушилась на поляну волной чистой ночи.

Призраки взвыли. Тьма разрывала их на части, растворяла, поглощала. Но не уничтожала — просто разделяла, отрывая от воли Хаджара, возвращая им подобие индивидуальности.

— Нет! — закричал Хаджар, его голос впервые звучал по-настоящему испуганно. — Они мои! Моя плата за трусость! Моё проклятие!

Но Ноктюрнал не слушала. Её присутствие было подобно приливу — неумолимому, всепоглощающему. Души йокуданцев исчезали одна за другой, утягиваемые в неведомые глубины ночи.

Хаджар бросился вперёд, пытаясь добраться до Лизетт прежде, чем потеряет всю свою силу. Его тело мерцало, теряя стабильность — без душ народа он был просто оболочкой, поддерживаемой упрямством и безумием.

Лизетт поднялась, шатаясь. Серебристый мох больше не держал её — он увядал под натиском тьмы, превращаясь в обычную лесную подстилку. Она видела, как Хаджар приближается — уже не множество, а один, отчаянный и злой.

— Ты не уйдёшь! — прорычал он, замахиваясь когтистой рукой. — Я ждал тысячи лет! Я не позволю!

Его голос теперь был чистым безумием, лишенным той многоголосой какофонии, что пугала прежде. Он больше не был Легионом мертвых, лишь одной из капель их коллективного отчаяния. Его тело, сотканное из теней и отголосков чужих страданий, расплывалось, словно старая акварель под дождем.

Лизетт едва успела отшатнуться. Ее сердце билось как загнанная птица, отбивая в ребрах отчаянный ритм. Ужас схватил её за горло, парализовал, но где-то в глубине души, в самом её ядре, вспыхнула дикая, необузданная решимость. Она не хотела оставаться здесь, в этом проклятом лесу, на милость безумца. Ноктюрнал забирала своё, и это давало Лизетт лишь крохотную отсрочку.

Хаджар взмахнул своей рукой. Воздух свистнул, рассекаемый его когтями, и Лизетт почувствовала, как порывом ветра обжигает щеку. Она попятилась, спотыкаясь о корни, еще недавно покрытые серебристым мхом. Лес вокруг, обескровленный прикосновением Ноктюрнал, выглядел теперь серым и безжизненным, лишенным своей зловещей красоты.

— Ты думаешь, ты можешь уйти? — прошипел Хаджар, и в его голосе прорезалось что-то зловеще-веселое. — Думаешь, смерть — это выход? Глупая девочка! Смерть — это только начало! Я тебя найду! В каждом твоем сне, в каждой тени, я буду шептать твое имя, пока ты не сойдешь с ума!

Его слова ударили Лизетт сильнее, чем любой физический удар. Сны… Её сны всегда были убежищем, её личным пространством. А теперь даже оно будет осквернено. Волны паники захлестнули её, а затем, с внезапной, острой ясностью, сменились яростью. Праведной, кипящей яростью. Этот безумец не заберёт у неё всё.

Лизетт инстинктивно подняла руку, и амулет на её шее, доселе лишь мерцавший, вспыхнул ослепительным пурпурным светом. Это был не удар, не заклинание, а чистый, неконтролируемый выброс её собственной силы, её отчаяния и её желания вырваться. Энергия, накопленная в амулете, резонировала с её волей, создавая вокруг неё защитную, но и отталкивающую ауру.

Хаджар, казалось, даже не заметил света. Он был слишком поглощен своей яростью и предвкушением бесконечных пыток. Он набросился на неё снова.

Лизетт уклонилась, но он был быстрее, чем казалось. Когти разодрали её рукав, оставив глубокие борозды. Кровь брызнула на мох, и что-то странное произошло — земля под ними вздрогнула, словно от боли.

— Кровь Осколка, — выдохнул Хаджар, на мгновение замерев. — Кровь дитя Ноктюрнал в царстве Вермины...

В этот момент сам Лес содрогнулся. Не от ветра, не от призраков, а от чего-то куда более древнего и могущественного. Земля задрожала, деревья застонали, их ветви скрежетали, словно кости. Воздух вокруг стал вязким и тяжелым, пропитанным запахом озона и страха. Поляна, еще секунду назад погруженная в борьбу, начала растворяться.

Темнота Ноктюрнал, которая еще недавно поглощала души, теперь отступила, словно побитая собака, перед новой, более древней и всеобъемлющей Тьмой. Эта Тьма была не просто отсутствием света, это был ужас, сотканный из снов, из самых глубоких, потаенных страхов. Она не просто поглощала, она давила, деформировала реальность.

— Что это?! — выдохнул Хаджар, его безумное веселье испарилось, сменяясь чистым, первобытным ужасом. Коса выскользнула из его рук, и его тело, уже и так нестабильное, начало растягиваться, деформироваться, словно его кто-то одновременно тянул в разные стороны. Его глаза, прежде полные безумного огня, расширились от паники. — Нет! Она… она не должна…

Из самой земли, из-под корней вековых деревьев, из каждого темного уголка, потянулись призрачные, когтистые тени. Они были не похожи на призраков Хаджара — эти были чистыми порождениями кошмаров, бесформенными, но ощутимыми. Они обвили Хаджара, сжимая, разрывая его и без того распадающееся тело. Его крик утонул в нарастающем, невыносимом давлении. Лес Вермины не прощал чужаков, а тем более тех, кто осмеливался играть с границами реальности в её владениях.

Лизетт почувствовала, как её саму сжимает эта невидимая сила. Воздух выбило из лёгких, и она ощутила, как её сознание начинает затуманиваться. Серебристый свет амулета, прежде защищавший её, теперь стал точкой притяжения для этой новой, всепоглощающей тьмы. Её тело начало вибрировать, мир вокруг завертелся, размываясь в водовороте серых и черных теней. Она видела, как Хаджар, извиваясь, наконец, растворился, его крик оборвался, став частью общей симфонии ужаса, издаваемой самим Лесом. Последнее, что она увидела, было его безумное, искаженное лицо, в котором отразилась чистая, непередаваемая агония.

Затем её подхватил невидимый вихрь, рванул вверх, сквозь слои реальности, сквозь ткань снов и кошмаров. Лес исчез, сменившись калейдоскопом образов, обрывков мыслей, ощущений. Она чувствовала, как её швыряет, как нечто невидимое выталкивает её прочь, выплёвывает из этого искаженного измерения. Ужас борьбы, ярость и внезапная надежда смешались в единый, оглушительный поток.

И затем… холод. Вязкий, пронзительный холод, и приглушенный звук колоколов, отбивающих час. Запах сырого камня и пыли. И болезненное ощущение, будто её тело только что прошло сквозь каменную стену.

Лизетт распахнула глаза. Она лежала на холодном, шершавом булыжнике. Над ней возвышались массивные стены, а на горизонте, сквозь молочный туман, пробивались первые лучи рассветного солнца. Колокол главной площади вновь отбил час, его звон был обычным, земным, и оттого оглушающим.

Её тело ломило, каждый мускул ныл, будто она бежала без остановки целую ночь. Одежда была порвана в нескольких местах, а руки и лицо покрывали мелкие царапины. Но самое главное — она была здесь. В Вэйресте. В реальном мире.

Лизетт сделала глубокий, дрожащий вдох. Воздух был холодным, но чистым, без запаха разложения или страха. Она медленно села, ощупывая себя, словно проверяя, что она действительно здесь, целая, живая. Серебристый амулет на её шее едва заметно пульсировал, словно вторя биению её сердца.

Глаза Лизетт медленно скользнули по знакомым очертаниям площади. Площадь торговцев. Особняк Эсторна… Подождите. Эсторна? Её брови сошлись на переносице. Она помнила, как засыпала в башне Роланда, на одной кровати с Мириам. Башня была на другом конце Вэйреста, за рекой, почти у самой крепостной стены.

Как она оказалась здесь? За полгорода от того места, где закрыла глаза, погружаясь в сон?

Ночь была позади. Но её тени… её тени, она это знала, останутся с ней надолго. И Хаджар… его безумный смех, его обещания преследовать её в снах, эхом отдавались в голове. Она сбежала. Но действительно ли она свободна?

Над городом поднималось солнце, окрашивая туман в нежные персиковые и золотистые тона. Обычный мир казался одновременно чужим и невероятно желанным. Лизетт медленно, с трудом поднялась на ноги, её взгляд скользнул по безмолвным, сонным улицам Вэйреста. Она была дома. Но этот дом, она это чувствовала, больше никогда не будет прежним.