The Beatles. Иное небо

Глава 1

Алексей Большанин,

Юлий Буркин,

Константин Фадеев

THE BEATLES. ИНОЕ НЕБО

Фантастический роман

Памяти друга,

Жени Лавренчука

«Я просто не представляю открытия Олимпийских игр в Сочи без песни Джона Леннона «Russian Winter».

Президент РСФСР Бронислав Вепрев

«Если бы не Леннон, мы бы так и жили в “совке”».

А. Б. Градский, «Я, он и Оно»

«Да кто я был до встречи с «Битлз»? Да никто. Никому я не был нужен, никто меня не знал».

Сергей Данилкин

Часть 1.

Красный таракан

...— Это факт, заявил Джон. О’кей. Будем считать, что с прошлым мы разобрались. Итак, я возвращаюсь. Завтра я начну сворачивать дела в Нью-Йорке. Я же не могу бросить всё сразу.

— Не спеши. Мы ждали друг друга десять лет, и несколько дней ничего не решат. А впереди — целая вечность.

Ю. Буркин, К. Фадеев

«Осколки неба, или

Подлинная история Битлз».

1

После того, как они набрали высоту, Джона и Люси сразу начало сносить к западу. Джон принялся искать способы управления, но у дивана не было ни рычагов, ни кнопок. Джон нахмурился, напряг пресс и дал мысленный приказ: «Направо!» Безрезультатно. Тогда он громко скомандовал вслух: «Право руля!» Диван не повиновался.

Люси хихикнула, глянула вниз и испуганно вскрикнула. Джон проследил за её взглядом и выругался. Дело было дрянь. Внизу открывался величественный и устрашающий вид гигантской сужающейся воронки. Медленно вращаясь, она всасывала в себя облака. Диван дал крен и пошёл по спирали. Равномерный гул воронки становился всё громче.

— Дядя Джон! — крикнула Люси. Джон посмотрел на неё, она крикнула что-то ещё, но из-за усилившегося шума воронки, Джон не расслышал что. Девочка несколько секунд беззвучно двигала губами, затем сложила пальцы в кружок и похлопала себя по карману.

«Жетон!» — понял Джон с облегчением. Он быстро вытащил холодную железку, крепко сжал в кулаке и вытянул руку вправо.

Но было уже поздно. Диван вяло качнулся в сторону востока, однако неумолимое воздушное течение мгновенно вернуло его на прежний курс, и с нарастающей скоростью он понёсся в жерло, стремительно сужая круги.

Джон прижал Люси к себе, та беспрерывно и тонко визжала, и глаза её при этом меняли цвет от зелёного до лилового. Сам Джон поймал себя на том, что протяжно кричит слово из четырёх букв, и в следующий момент они ухнули во что-то чёрное и горячее.

Мир исчез. Джон проснулся. «Ё-моё, — подумал он, — с кислотных шестидесятых не видел таких кошмаров».

Он встал, нацепил на нос очки, хрустя суставами, подошел к окну и несколько минут смотрел сквозь слепое стекло. Его потянуло к Йоко, он соскучился по ней. Ему захотелось обнять ее, почувствовать ее тепло, вдохнуть смешанный аромат шелка, палочек «ко» и еще чего-то неуловимого, что неизменно возбуждало его и отличало Йоко от скучных европейских женщин. Но она не подпускала его к себе уже несколько месяцев.

Выдвинув вперед челюсть, Джон, попирая домашние правила, осторожно прошел в ее спальню и обнаружил, что в эту ночь она не заперлась. Он уселся на подоконник. Небо над «Каплей» Центрального парка уже наливалось белесым светом.

«“Люси”. Это из моей песни...» Из времен «Битлз», из жизни, воспоминания о которой вчера разбередил Пол, и из-за чего он так долго не мог заснуть, снова и снова проигрывая в уме давешний разговор. В голову лезли радостные и тревожные предчувствия, но Джон суеверно давил их, загоняя внутрь, и говорил себе, что завтра работа на студии и надо выспаться, ведь контракт с «Кэпитол» подписан, а неустойка слишком велика...

«Мессия», «частицы Всевышнего», «небесный огонь»... Джон фыркнул и покосился на Йоко. С другой стороны, не он ли сам однажды, будучи под кайфом, возомнил себя Иисусом? Правда, потом он думал, что это не более чем бред. Но сейчас эти определения обрели четкий и простой смысл.

Как в детстве, когда тетя Мими объясняла ему арифметические задачки. Всё сходилось, приходило понимание, и в его голове словно вспыхивали маленькие фейерверки. И он немного злился, что не увидел сам такого простого и очевидного решения.

Вот и сейчас он понял, что все эти годы ждал, чтобы кто-то другой расставил всё по местам и объяснил ему, кто он такой и что он такое, хотя мог бы сделать это и сам.

— Ты думаешь, у нас получится? — спросил Джон шепотом у Вселенной за окном. Вместо ответа он ощутил, как в области грудной клетки разлился тихий восторг, достиг горла и заставил его засмеяться в голос.

Йоко проснулась.

— Что смешного? — спросила она.

— Всё смешное, — отозвался Джон, рухнул на кровать, подполз к ней и, словно щенок, ткнулся лбом ей в бедро.

— Мамочка, ты знаешь, с кем тебе посчастливилось жить?

— Знаю, — отозвалась та и, скрестив ноги, уселась в своём вечном черном кимоно на кровати. — С придурком, который хохочет в четыре утра.

— И это тоже. Но кое-кто вчера вечером кое-что открыл мне...

— Кое-кто, с кем ты болтал полчаса по телефону? — перебила Йоко с неодобрением.

— Точно, — покивал Джон. Внезапная эйфория стала покидать его.

— И кто же этот «кое-кто»?

Джон помолчал. Потом усмехнулся и ответил:

— Тебе не понравится.

— Ну?

— Пол.

— Тикусемо[1], — презрительно покачала головой Йоко, заползла обратно под одеяло и отвернулась. Джон посидел немного рядом, разглядывая её спину, потом встал и пошел к себе.

Восьмое декабря 1980 года, утро. За завтраком, Джона переполняли идеи и планы. Но, наталкиваясь на холодный раскосый взгляд Йоко, он сникал и замыкался. Только визит фотографа Энни Лейбовиц слегка встряхнул его и вернул в «здесь и сейчас».

— ...Джон, наша договоренность в силе? — быстро проговорила Энни, воспользовавшись тем, что Йоко вышла, чтобы дать пару инструкций Хелен, няне Шона.

— Нет, Энни, я передумал. Я хочу, чтобы и Йоко тоже была на фотографии.

— Джон, читатель не хочет видеть Йоко на обложке. Это не то лицо, из-за которого будут покупать журнал.

— Я бы и сам не купил, — усмехнулся Джон. — Но все-таки это — реклама альбома, который мы сделали вдвоём.

— Я уже пообещала редактору...

— Это моё последнее слово и не стоит больше говорить об этом.

Энни вздохнула.

— Ладно, — сказала она, поджав губы. — Посмотрим, что можно сделать.

Она принялась возиться с фонарями, синхронизируя вспышку с камерой. Все её задумки оказались в мусорной корзине. Нужно было импровизировать.

Через два часа Джон и Йоко были выжаты как лимон. Они перепробовали все возможные позы, планы, ракурсы и улыбки. И они, и Энни понимали, что это «всё не то». У Джона заныла шея, а глаза Йоко окончательно осамураились.

— Осталось только одно, — сказал Джон и улегся на диван.

— Что? — насторожилась Энни.

— Заняться любовью, — заявил он, глядя в потолок.

Йоко и Энни переглянулись.

— Правда, милая?! — куражась, воскликнул Джон и сел. — Нам ведь не впервой заниматься сексом перед камерой. Теперь это наш главный конёк.

Не заметив подвоха, Лейбовец воскликнула:

— Джон, ты гений!

— Ясен пень, — отозвался тот, встал и принялся расстегивать брючный ремень.

— Я раздеваться не буду, — заявила Йоко.

— Ложись одетая, — усмехнулся Джон, оголяя свои худые телеса.

Йоко мрачно глянула на мужа и демонстративно легла на диван. Голый Джон хмыкнул и примостился сбоку от неё.

— Обними меня и поцелуй, — скомандовала Йоко. — Да ляг ты на меня, болван!

Чутьё художника-модерниста подсказывало ей, что в этом что-то есть. Джон повиновался. Энни принялась щёлкать затвором камеры, кружа вокруг.

Потом они все вместе смотрели поляроидные дубли. Одна фотография Джону неожиданно понравилась. Она схватывала всю суть их с Йоко нынешних отношений.

— То, что надо, — сказал он. — «Он, нагой и беззащитный, в позе эмбриона жмется к своей жене, матери и сестре, в надежде на ее тепло и любовь. А лежащая рядом одетая женщина со снисходительной улыбкой позволяет ему иметь эту надежду». Идеальное дерьмо.

— Так, — кивнула Йоко.

— Пообещай мне, что на обложке будет именно этот снимок, — обратился Джон к Энни.

— Не от меня зависит, Джон. Но я почти уверена.

После того, как она ушла, Джон облегченно влил в себя чашку крепкого чая, и супруги засобирались в студию. И тут он не выдержал.

— Тебя что, вообще не интересует, о чём мы говорили с Полом?

— Он похвалил «Дабл Фэнтези». Или обругал. Впрочем, у Пола это — одно и то же.

Джон глубоко вздохнул, выдохнул и, наконец, сказал:

— Мы воссоединяемся.

Йоко застыла в недонадетой куртке.

— Я знал, мамочка, что тебе это не понравится. Но подумай. Все этого давно хотели, на каждом гребанном интервью меня пытали — когда да когда, наконец, это случится...

— Но ты всегда открестовывался от «Битлз».

— «Открещивался», — машинально поправил Джон.

— Именно, — их разговор переместился в лифт. — Я думала, мальчик-лицемер уже не имеет на тебя прежнего влияния. Но ты снова клюнул.

— Да причём тут «влияние»? — начал злиться Джон. — Это не только его, но и моя идея. Вспомни, ты сама мне рассказала притчу о художнике и императоре.

— Не помню.

— Да и черт с ней. Но в нашем, точнее, в твоем проекте «Сладкая семейка Леннонов» я и вовсе превращаюсь в порнозвезду. Слушай, мать, ты ведь разрешила мне после твоего альбома делать свой. Твой почти готов, и я закончу его. А вместо своего я поработаю с «Битлз». Я что, не имею на это права?! Почему?!

Раздался мелодичный звон, и двери лифта начали раздвигаться. Йоко тут же нажала на цифру «семь». Кабина, крякнув, опять поползла вверх. Йоко качнулась к Джону, обняла и прижалась лицом к его груди.

— Ты прав, муж мой. Как всегда.

«Интересно, что она задумала?» — пронеслось в голове Джона. И все же он был рад такому повороту.

— Просто я боюсь, что кошмар повторится, — продолжала Йоко. — Что со мной опять никто не будет здороваться, будут за глаза называть «косоглазой сукой»...

— Да ты что, Йоко-сан. — Джон приподнял ее голову за подбородок. — Пол сам предложил, чтобы мы приехали вместе.

— Ты не врешь?

— Не как обычно.

— Выходит из вас двоих — лицемерный сукин сын он, а не ты?

— Оба, — отозвался Джон.

Они засмеялись. Настроение у Джона стремительно поднималось.

— Кстати, давно мы не делали этого в лифте, — сказала Йоко, опускаясь на колени.

— Однако сегодня мой день, — ухмыльнулся Джон и снова нажал на кнопку первого этажа.

Наконец-то выйдя на улицу, они приостановились, окруженные желающими получить автограф на обложку «Двойной фантазии».

Среди прочих Джон заметил молодого человека лет двадцати пяти, мешковатого, в очках с толстой «бабушкиной» оправой.

— Мистер Леннон, — попросил парень, подсовывая альбом, — пожалуйста, напишите здесь: «Я отпускаю тебя, Марк. Будь собой. Джон Леннон».

— Это слишком сложно для меня, — сказал Джон и хотел уже просто расписаться, но тут Йоко потянула его за рукав. — Погоди-ка, — вдруг сказал он, углядев у парня под мышкой книгу в красном переплете. — Сэлинджер?

Парень кивнул.

— Надо же, — качнул головой Джон. — Точь-в-точь как у меня. Это неспроста. Давай-ка я тебе кое-что другое напишу. Он взял конверт поудобнее и старательно вывел: «Марку с дружескими пожеланиями найти в себе себя».

— Джон, мы не спешим? — плохо скрывая раздражение, спросила Йоко.

— Да-да, мы спешим. Так спешим, что не успеваем сделать что-нибудь стоящее. Но сегодня день особенный. Сегодня не только ты, мамочка, поведешь себя как человек... — бормоча это, он продолжил автограф четверостишием:

Мир — дрянь, но он твой и мой.

Будь собой.

Хочешь — лежи, а сможешь — держи

Бегущих к пропасти во ржи.

Джон Леннон, 1980

— Это из новой песни, — сказал он, возвращая конверт парню. — Когда-нибудь твоя пластинка будет стоить целое состояние. Ты — первый в мире, с кем я делюсь этим текстом.

Молодой человек напряженно кивнул.

— Ты доволен? — спросил Леннон.

Марк словно прислушался к чему-то, потом моргнул, улыбнулся и медленно произнес:

— Да. Спасибо, Джон.

— Ты первый, — повторил Джон, значительно подняв палец, и, прощаясь, потрепал Марка по плечу.

Направляясь к автомобилю, он вдруг увидел пожилого человека с поразительно знакомым лицом. Но откуда он мог знать его, так и не вспомнил. Тот странно смотрел на Джона — как будто бы насквозь, как будто за ним что-то происходит.

— Вы что-то хотели мне сказать?

Старик качнул головой.

Джон оглянулся, пытаясь понять, что же там, за ним, такого необычного, но ничего особенного не обнаружил. Тут Йоко стала буквально запихивать его в машину.

Откинув голову на спинку заднего сиденья, Джон подумал: «Откуда я все-таки могу его знать?» И вдруг ему показалось, что чем-то неуловимым этот старик напомнил ему Стюарта. Наверное, если бы тот дожил лет до восьмидесяти, то выглядел бы примерно так.

— Если вечером этот нищий будет сидеть в том же месте, — обернулся он к Йоко, — обязательно напомни мне, что я хотел с ним поговорить.

Она, привычная к заскокам гениального мужа, молча кивнула.

Всю дорогу от «Дакоты» до «Шератон-центра» черные ангелы в голове Марка молчали, и он осмелел. «Я все сделал правильно, — решил он, — вот они и отстали». Улыбка не сходила с его лица.

В номере он уселся за стол, положил перед собой лист бумаги и вывел на нем заголовок великого романа, который должен был прославить его на весь мир:

КАК Я НЕ УБИЛ ДЖОНА ЛЕННОНА

Но стоило ему написать последнюю букву, как солнце за окном в один миг зашло за тучу, в комнате потемнело, и из ее углов, мягко снявшись с мест, потянулись к Марку черные тени.

— Ты что же это натворил, Маркуша, а? — взвыла одна, медленно кружась над его головой.

— Он не наро-очно, — вторила ей другая скрипучим фальцетом, — правда ведь, Марки-бой?

— Он все исправит! Все исправит! — уверенно закудахтала третья.

Их хоровод двигался все быстрее.

— Да-да, завтра он покажет этому псевдо-Леннону...

— Этому лицемеру...

— Этому самозванцу!..

— Пошли вон! — хрипло выкрикнул Марк и закашлялся, потом заговорил севшим голосом, понимая, что говорит сам с собой: — Он не лицемер, он настоящий. Вы всё мне врали, я только теперь это понял!

Он зажмурил глаза и прижал к ушам ладони, но черные балахоны все вели свой хоровод перед его внутренним взором, голоса бубнили и завывали, не утихая. Они давили на его мозг как опухоль, выжигая его изнутри...

Марк схватил в руки томик Сэлинджера, упал на колени и принялся срывающимся голосом читать первую попавшуюся страницу:

— «...Лучше уж пусть меня бьют — хотя мне это вовсе... Боюсь бить человека по лицу...» — Его взгляд перепрыгивал со строчки на строчку. — «...Если б хоть нам обоим завязать глаза... Я себя не обманываю...»

Марку почему-то казалось, что слова любимой книги могут заставить «ангелов» замолчать. Ведь они сидят в его голове, и книга их отвлечет. Нужно только взять себя в руки.

Он собрал всю волю в кулак и, не понимая смысла фраз, прочитал без запинки целый абзац:

— «...И чем больше я думал о перчатках и о трусости, тем сильнее у меня портилось настроение, и я решил по дороге зайти куда-нибудь выпить. У Эрни я выпил всего три рюмки, да и то третью не допил. Одно могу сказать — пить я умею!»

Последнюю фразу он выкрикнул, как заклинание. Но не тут-то было: «ангелы» всё выли на разные голоса, касаясь волос Чепмена полами своих черных плащей, и это было самое страшное, потому что выходило, что они все-таки не внутри, снаружи.

Стрелки настенных часов вдруг завертелись с бешеной скоростью и также внезапно остановились, показывая около одиннадцати. Марк, не в силах больше терпеть хор в своей голове, принялся в отчаянии биться лбом о мягкое ковролиновое покрытие. И вдруг обнаружил, что в руках у него уже не книга, а тот самый тяжелый короткоствольный револьвер «Чартер Армз-38», который он прятал под рубашкой, стоя возле «Дакоты».

Он воспринял его как медицинский инструмент, вроде ингалятора или шприца, содержимое которого может мгновенно успокоить боль. «Счастье — это теплый ствол...» Не задумываясь ни на миг, Марк сунул этот ствол в рот, почуял запах смазки и нажал на спусковой крючок.

И даже успел почувствовать облегчение в тот короткий миг, когда злые голоса удивленно смолкли, а добрые — на знакомую мелодию хрустально пропели:

«Счастье е-есть...»

[1] Сукин сын (яп.).

Глава 2

2

— Это что сейчас было, Хью? — Йоко исподлобья воззрилась на Маккракена.

Тот тяжело вздохнул и смиренно отозвался:

— Ко мне вчера брат приехал...

— К вам ко всем вчера кто-то приехал, а мне нужно качественное гитарное соло! А это что было? Соло?

— Нет, — честно признался Маккракен. — Но вот завтра брат уедет...

— Он должен уехать через пять минут, а соло ты должен выдать через десять, — отрезала Йоко и принялась распекать очередного музыканта.

Атмосфера в студии «Рекорд Плэнт» царила, мягко говоря, нервная. Джон и Йоко постоянно на что-то отвлекались. Сначала они около часа обрабатывали Дэвида Геффена, владельца лейбла «Геффен Рекордз», на предмет покупки им до Рождества прав на выпуск еще недосведенного сингла Йоко «Walking on Thin Ice»[1]. Убедить его, что эта диковатая диско-композиция с пронзительным, как писк летучей мыши, вокалом чего-то стоит, было крайне важно. От этого зависело, насколько серьезно он вложится в раскрутку сингла, а позднее и всего альбома.

Геффен знал в деле толк, первая же пластинка его лейбла, «The Wanderer» Донны Саммер, стала золотой, а выпущенная всего три недели назад «Двойная Фантазия» Джона и Йоко уверенно поднималась в чартах. Во время беседы Йоко положила Геффену под столиком ступню на гульфик, но тот резко встал, и продолжил объяснять, что, несмотря на взаимные симпатии, считает неправильным раскручивать сингл недописанного альбома.

Уловка жены не ускользнула от внимания Джона, но он снисходительно относился к ее шашням — и с Геффеном, и с Дугласом, и с Хавадтоем, и с кем угодно еще. Он отвечал ей тем же — в конце концов, «открытый брак» был одним из главных достижений четы Леннонов.

Когда они, наконец, вернулись к записи, они издергали себя и звукоинженеров и несколько раз перессорились в пух и прах. И когда Гордон Гроуди с подвыванием зевнул во время подпевки, чем загубил ее, Джон наклонился к уху Йоко:

— Что-то сегодня не идет. День, вроде как, не для работы...

— Ты забыл, что со дня на день мы летим в Лондон? — возразила она. — Ты хочешь, чтобы мой альбом остался незаконченным?! — В ее голосе явственно сквозили истерические нотки.

— Остынь, — бросил ей Джон, обернулся к музыкантам и скорчил суровое выражение лица. — Слушайте, вы, лоботрясы! Мы не можем тратить по две недели на запись одной песни. Я сам — долбаный лентяй, но до вас мне далеко. Мы должны закончить этот трек сегодня — и точка. Ясно?

— А почему бы не отложить на завтра? — спросил Геффен, словно слышал короткую перепалку супругов.

— Точно! — подхватил идею басист Тони Левин. — Или вообще отдохнем денек, а продолжим в среду.

Музыканты одобрительно забренчали на инструментах.

— Почему не отложить?! — осадила их Йоко. — Да потому! — и повернулась к Джону. — Еще пара таких «деньков», и мы вылетим в трубу.

Музыкантов она презирала, считая их не более чем наемными рабочими. И эта неприязнь была взаимной. К ее песням они относились с подчеркнутым пренебрежением, и не только из-за убогости мелодий, но и из-за японского языка.

— В общем, так, народ, — пресек распри Джон. — Давайте работать. Еще раз говорю, на сегодня осталась всего одна вещь. Как ее?..

— «Твои ноги», — подсказал Тони.

— «Руки», бакаяро[2], твою мать! — взорвалась Йоко. — Сколько раз повторять?!

— Да какая разница, руки или ноги, — скривился Маккракен. — Скажите лучше, когда я, наконец, должен брать этот хренов септ-аккорд?

— Там же написано! — Йоко потрясла над головой пачкой бумаги. — Септ — после фразы «йуменимаде миру».

— А-а, тогда ясно, — не без иронии откликнулся Хьюго.

— В самом деле, Йоко, — примирительно улыбнулся Джон. — Ну, давай ты сделаешь подстрочник, так всем будет легче.

Йоко пожала плечами:

— О’кей. Потом сделаю. А сейчас — тишина. «Твои руки», дубль номер два. Айн, цвай, драй!..

Все складывали инструменты, когда из аппаратной позвали:

— Джон, тебя к телефону.

Он зашел в накуренную комнату и поднял трубку:

— Слушаю.

— Привет, это Питер.

— Который из трех с половиной дюжин Питеров, которые имеют честь меня знать?

— Самый второй, — не растерялся собеседник. И после паузы добавил: — Который Браун.

— Бог мой! Пит?! Сколько лет, сколько зим! А почему не первый?

— Первый — Шоттон.

— Но ты — единственный из всех этих чертовых Питеров, кого я рад слышать. Все остальные конченые мудаки! И Шоттон, кстати, тоже.

— А он-то с чего?

— Да ни с чего, — отозвался Джон, вынул сигарету из пачки и закурил. Ссора со старым ливерпульским другом его угнетала. — Ладно. А ты-то чего вдруг вспомнил обо мне? — продолжил он. Питер Браун и впрямь был одним из немногих, кто когда-то окружал «Битлз», о ком у Джона остались теплые воспоминания. — А, понял. Это Пол успел разболтать тебе о нашей скорой встрече.

— Ты не представляешь, насколько скорой. Но сперва скажи, это правда?

— Да. — Джон посерьезнел. — Мы действительно решили тряхнуть стариной.

— Ладно. — Питер почему-то тяжело вздохнул. — А теперь послушай меня. Вчера вечером в «Стигвуд» позвонили из русского посольства и заявили, что хотят видеть вас на гастролях в СССР. Я посмеялся, сказал, что «Битлз» не существуют и положил трубку. Но сегодня не удержался и позвонил Полу. А он мне: «Снова в СССР? Передай, что мы будем». И все мне рассказал...

Джон почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он привык считать, что всякое совпадение есть некий знак. Два звонка — русских Питеру и Пола ему — не могли быть простой случайностью.

— Постой, постой, — остановил он менеджера, — объясни мне, черт побери, только одно. С какого рожна русские захотели нас к себе через десять лет после того, как мы развалились?

— Это ты спрашиваешь у меня? Назовем это «загадочной русской душой»... До-сто-йевски... А может, они у себя за железным занавесом просто не в курсе. Я пытался обсудить это с Полом, но он несет всякую ахинею. Что, мол, это «знамение». Приплел Бисмарка, который сказал, что русские «долго запрягают, но быстро едут». А мой партнер по бизнесу бывал в Советах и говорит, что в их бюрократической машине любая идея может вариться века...

— Я думаю, — снова прервал его Джон, — мы этого никогда не узнаем.

За месяц до описываемых событий.

Все началось с почти ежедневного скандала в семье генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева.

— Галя! — в очередной раз отчитывал он свою непутевую дочь. — Еще только утро, а ты уже на бровях!

— На наших фамильных, папа.

— Мне не до шуточек!

— Ну, папа, я что, не должна была отметить день Великого Октября?

— Он был вчера.

— А я до сих пор рада.

— Галя! Я устал одним глазом следить за страной, а вторым — за тобой! Я все готов тебе простить, но пьянка в Эрмитаже — это уже ни в какие ворота!

— Да, папа, возможно, я виновата. — Женщина страдальчески свела густые брови. — Но что мне делать?! Я немолода, некрасива и неталантлива. Чем еще я могу удивить любимого человека, кроме твоих связей и возможностей?

— Какого опять «любимого человека»? А если узнает Юра? Снова мне с ним объясняться? Какая любовь, Галя? Тебе за пятьдесят! Я еще от Лиепы с Кио не отошел!

Но при виде страданий на лице дочери отцовское сердце все же смягчилось.

— А того, что ты — моя дочь, не достаточно ему, чтобы удивиться? — спросил он на тон ниже.

— Да он, когда об этом узнал, так перепугался, что я еле его удержала. Понимаешь, папа, он не ваш — не карьерист, не партийный, он — художник. Художник с большой буквы.

— Рисует, значит.

— Да нет, в широком смысле. Он музыкант. Он божественно играет на гитаре и на...

— Цыган, что ли? — нахмурившись, оборвал ее Леонид Ильич.

— Почему сразу цыган? А даже если цыган... Его зовут Боря. Боря Буряце.

— Бурятов нам еще не хватало. Вот что, Галя. Я хочу с тобой наконец серьезно поговорить. Я, Галя, — главный в этой стране и могу сделать для тебя все. Скажи, чего хочешь, и я сделаю. Но при одном условии. — Он несильно постучал по столу пальцем. — Перестань, наконец, позорить мое честное имя. А то ведь уже членам политбюро в глаза смотреть стыдно.

Галина помотала головой:

— Ничего ты не можешь, папа, ни-че-го. Вот, например, больше всего на свете Боренька любит «Битлз», а ТВОИ их в страну не пустили.

— Да? — удивился Леонид Ильич. — Что-то я забыл, кто они такие, эти «Битлас»? Антисоветчики какие-нибудь?

— У советников своих поинтересуйся. Их весь мир знает, а ты вспомнить не можешь. — Галина Леонидовна смерила отца презрительным взглядом. — Значит, так, папа, — выпрямившись, твердо сказала она. — Привезешь в Москву «Битлз» — обещаю, возьмусь за ум.

— ...По происхождению, Леонид Ильич, это простые ребята с рабочих окраин, — докладывал генсеку самый молодой и перспективный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев. — И они всегда об этом говорят, насмехаются над дворянами. «Простые люди могут хлопать в ладоши, а знать — бренчите своими бриллиантами» — это их знаменитая шутка. Королева Британии вручила им ордена, задобрить чтобы, но их художественный руководитель, Джон Леннон, свой орден ей вернул — в знак протеста против поддержки ею американской агрессии во Вьетнаме...

Брежнев одобрительно покачал головой:

— Вот, значит, как. Не враги, выходит. А вот Галя мне сказала, что мы их в страну не пустили. Врет, что ли?

— Что вы, Леонид Ильич. Галина Леонидовна — на редкость честный и прямой человек. Было такое, не пустили. Вы же знаете, какие перестраховщики сидят у нас в идеологическом отделе. Помните, как они фильм «С легким паром» на экраны не пускали? Если бы не ваше личное вмешательство... А «Белое солнце пустыни»? Опять же, только ваше мудрое решение...

Крякнув от удовольствия, генсек остановил подчиненного взмахом руки:

— Ты это прекрати, Михаил. По существу давай.

— А по существу, вот мое мнение. С «Белым солнцем пустыни» совсем другая была история: не разрешили бы, никто бы про него и не узнал. А «битласов» этих наша молодежь уже давно знает и любит, и то, что их не пускают в страну, — большой козырь врагам в том, чтобы настраивать нашу молодежь против советского правительства и КПСС. А если их наконец пригласить, симпатии молодежи переместятся на нашу сторону и станет ясно, что мы — за все передовое и прогрессивное.

— А товарищ Косыгин докладывает, что в своих песнях они высказываются против Великой Октябрьской социалистической революции.

Горбачев примолк, а затем выдавил из себя:

— Разберусь, Леонид Ильич. И доложу. Если это так, ноги их тут не будет.

— ...Леонид Ильич, все ясно. Наши деятели опять, понимаете, напутали. Есть у «битласов» песня такая, «Революция», где они поют, что, мол, не надо ее. Но обращаются они в ней к Мао Цзэдуну с его бесноватыми хунвейбинами, и в этом с политикой КПСС у них полный консенсус. Имеется в виду ихняя, китайская, революция...

— А Громыко мне сегодня сказал, что они и про Советский Союз поют. Про Ю Эс Эс А. Ты смотри мне, Михаил, — погрозил Брежнев пальцем, — наврешь — ответишь по всей строгости!

— Я, Леонид Ильич, предмет исследовал досконально и врать не приучен. Есть у них такая композиция. Но это другая песня, юмористическая. В ней поется, как будто бы один из них, по фамилии Маккартни, прилетел к нам, и все тут ему нравится, все по душе — и природа, и музыка наша народная, и девушки — как грузинские, так и украинские.

— Ишь чё... — Леонид Ильич задумался и прикрыл тяжелые веки.

Выдержав внушительную паузу, Горбачев кашлянул. Брежнев вздрогнул.

— Ладно, хрен с ними, пусть приезжают, — махнул он рукой. — Пустим их на гастроль по БАМУ, комсомольцев воодушевлять. С Дином Ридом на пару.

— Очень верная идея, Леонид Ильич! Очень верная...

— Но все-таки... — задумчиво протянул генсек. — Не пошловатые ли у них песни? Вот Константин Устинович высказал мнение, что крикливые они очень — визжат, дескать, кривляются на сцене...

— Кривляются, это да, есть такое дело, — подтвердил Горбачев скорбно. — В особенности раньше кривлялись. Но это стиль такой — рок. Наши нынче еще больше кривляются, а мы уже и привыкли. А «битласы» тем временем, наоборот, повзрослели, научились кой-чему, остепенились.

— И наконец, что скажут про нас вражеские голоса? Ты об этом подумал? Что раньше мы дураки были и только сейчас поумнели?

— Наоборот. Мы сами везде будем писать, что раньше они нам не подходили — слабовато играли, — а вот теперь дозрели до уровня нашей передовой молодежи... Ребята поют о любви, о мире. Вот и Зыкина Людмила Георгиевна говорит, что они отличные парни, она с ними встречалась, «Калинку» вместе пели.

— «Калинка» — это хорошо. Ладно, Михаил, готовь письмо в Министерство культуры и в ЦК параллельно, будем приглашать. Но не на гастроли пока, а на прослушивание. Посмотрим на них всем политбюро, вынесем решение.

— Верный подход, Леонид Ильич. Вот только один момент... — Горбачев замялся.

— Что у тебя там еще не слава богу?

— Пишут, что вроде они вместе уже не выступают, поссорились... Я об этом только вчера узнал...

Было видно, что Брежнева разговор сильно утомил. Он неуклюже завозился, пытаясь выбраться из-за стола.

— Давай-ка пригласим, а там посмотрим. Артисты народ такой — вчера поссорились, сегодня помирились. Не помирились, так помирим. И держи вопрос на контроле. Получишь ответ, доложи.

... —Значит, в Россию... — покачал головой Джон. — Что ж, в этом что-то есть. Начинать так начинать. Я готов, Питер.

— Но есть один нюанс, Джон. Я не знаю, как ты к этому отнесешься. Русские настаивают, чтобы вы были в Москве уже послезавтра.

Он подождал бурной реакции Джона, но тот молчал, просто не находя слов. Не дождавшись, Питер пояснил:

— Пока, мол, их кремлевский босс не передумал.

Наконец Джон обрел дар речи и засмеялся:

— Полный бред, — Джон затушил сигарету в пепельнице. — И это даже интересно.

— У нас еще не было дел с русскими, — по инерции продолжал оправдываться Питер, — и мы не знаем, как у них делается. Но если «Битлз» действительно воссоединяются, то такой шанс упускать нельзя. СССР больше, чем США и Европа вместе взятые. Для бизнеса это гигантский, практически неисчерпаемый ресурс. Риск прогореть, конечно, есть, кто их, русских, знает. Но хотя бы как рекламная акция это даст очень много...

В этот момент Джон почувствовал, что кто-то задел его плечо, обернулся и обнаружил, что за его спиной, вытянув шею, стоит Йоко.

— Спроси, сколько концертов и сколько платят, — вполголоса посоветовала она.

Джон спросил.

— До этого дело пока не дошло, — отозвался Питер. — Сейчас русским срочно нужны копии ваших паспортов для виз, твоего и миссис Леннон. Если ты, в принципе, согласен, вышли их сегодня по факсимильной связи на следующий номер...

Джон обернулся к жене и, задрав брови, жестом показал, как что-то чертит в воздухе. Йоко записала номер под его диктовку. В трубке воцарилось молчание.

— Эй, Пит, ты еще там? У тебя всё?

— Э-э... Вообще-то нет.

— Тогда выкладывай.

Джон отвел трубку от уха и, прикрыв ладонью микрофон, попросил Йоко задержать музыкантов. И до окончания разговора с Питером Брауном он наблюдал в окно звукорежиссера пантомиму маленького бунта.

— Ты задумывался, кто взвалит на себя менеджмент воскресших «Битлз»? — спросил Питер.

— У меня не было времени задуматься над этим. Но твоя кандидатура меня вполне устраивает.

— Э-э... Видишь ли, Джон... — Питер виновато покряхтел. — Я сейчас никак не могу уехать из Штатов. На мне «Стигвуд», и с Майком Хольцманом мы открываем еще одну новую компанию... Ради «Битлз» я бы все это бросил, но я — не Брайан. Я просто не потяну. Одно дело надраться у тебя или у Пола на свадьбе, а другое — ворочать такой махиной, как возобновленные «Битлз». Это мне не по силам.

— И что ты предлагаешь? Ты — свой, тебе я доверяю. На кого еще я могу положиться, когда вокруг — сплошные жулики и прилипалы?

— Есть предложение. Но, Джон, только, пожалуйста, не кипятись, сперва подумай хорошенько.

— Не тяни резину, не зли меня!

— Еще раз прошу, не заводись. Это предложение от Пола, но он не настаивал. Он сказал: «Если Джон будет против, пусть предложит кого-то из своих людей, и я соглашусь».

— Истман? — почти догадался Джон.

— Да. Только младший.

Джон прислушался к своим ощущениям. Он ожидал, что в памяти всплывут судебные дрязги и скандалы самого мрачного, «эппловского», периода его жизни, и это, как случалось раньше, вызовет очередную волну его острой неприязни и к Полу, и к его родственникам...

Но ничего этого, к его удивлению, не произошло. Все выгорело. К тому же Аллен Клейн оказался редкостной сволочью, и в том конфликте, пожалуй, прав был все-таки Пол.

Не выдержав паузы, Питер начал увещевать:

— Он здорово помог Полу, дал пару советов, куда вложить деньги, и тот хорошо заработал...

— Насрать, — прервал молчание Джон. — Пусть будет Истман. Так и передай Полу: «Джон сказал, насрать».

Питер облегченно засмеялся и напомнил:

— Документы...

— Документы я сегодня отправлю, — заверила Йоко, вновь появившись у Джона за спиной.

Выйдя из аппаратной, он обнаружил, что двое музыкантов уже задремали.

— Вот что, ребята, — сказал он, — вы хотели отдыха? Я решил пойти вам навстречу. Работа над пластинкой временно прекращается. Завтра мы улетаем в Советский Союз... «Битлз» соединяются! — не удержался он.

«Обалдеть!», «Круто!», «Вот это да!»... — загомонили музыканты.

Только Йоко не поддержала всеобщих восторгов:

— Ты все-таки решил похоронить мой альбом?

— Да ничего подобного. Осталось всего пять вещей, все вокальные треки прописаны. Для того чтобы записать инструменты и свести дорожки, вовсе не обязательно нужен именно я. Надо привлечь продюсера, которому мы доверяем. Да вот Дэвида, например, — повернулся он к Геффену, который все еще околачивался в студии.

— Нет-нет-нет, — замотал тот головой, — с этим... э-э... материалом я совершенно беспомощен.

— Ладно, — кивнул Джон. — Тогда я знаю, кто нам нужен.

— Нет, Джон, — холодно сказала Йоко, — с Филом мы больше не связываемся.

Осекшись, Джон кивнул. Его последняя попытка работать со Спектором закончилась плачевно. Фил тогда был просто невменяем. Когда они втроем с Мэлом Эвансом болтали в холле студии, и Мэл пожаловался, что где-то поранил нос, Фил вдруг подскочил к гиганту и врезал ему по этому самому носу кулаком. Мэл закричал от боли и схватился за нос. «Вы видели?!» — «Что видели?! — завопил Фил. — Это вы еще ничего не видели!» Он выхватил пистолет и выстрелил в потолок. От грохота у всех заложило уши, и в тот момент Джон окончательно решил, что больше никогда не будет работать с этим ненормальным...

Впрочем, в тот период все они были хороши, регулярно накачиваясь то алкоголем, то кокаином. Сам Джон однажды в ярости разгромил квартиру Гарольда Сайдера, разбил чей-то саксофон и собственную гитару, укусил Дэнни Корчмара и выбил зуб Джесси Дэвису...

Все это молнией промелькнуло у него в голове. Внезапно его посетила странная мысль, и он ее тут же озвучил:

— Знаешь, если я все правильно понимаю, продюсер должен найтись сам.

— Что ты хочешь этим сказать? — не поняла Йоко.

— Джон, к телефону! — снова позвали из аппаратной.

— Да?! — выкрикнул он в трубку. — Кто это?

— Привет. Это Деннис. Как у тебя дела?

Деннис Феррант работал с ним на записи «Imagine», и их сотрудничество началось с небольшого инцидента. Впервые встав в студии перед микрофоном и натянув на голову наушники, Йоко обнаружила, что плохо слышит фонограмму.

— Наушники сломаны! — громко пожаловалась она. Деннис взял наушники, поправил скобу между динамиками, надел их себе на голову, убедился, что все работает отменно, с усмешкой вернул их Йоко.

— Все в порядке, — сказал он.

Его усмешка вывела ее из себя. Она прочитала в ней: «Ни черта-то ты не умеешь косоглазая дура, возомнившая себя певицей только потому, что спишь с Джоном Ленноном». Словно окаменев, Йоко молча смотрела на Денниса.

— Все нормально? — повторил он вопрос. Йоко по-прежнему молчала.

Пожав плечами, Деннис повернулся, и, возвращаясь к пульту, открыл дверь, как вдруг Йоко что-то быстро сказала ему в спину по-японски, закончив: «...Fuck you!»

Деннис обернулся и автоматически ответил тем же:

— Fuck you, lady!

И тут же осознал, что, нахамив жене Джона Леннона, он, скорее всего, не только лишился этой работы, но и вовсе закончил свою карьеру в звукозаписывающей индустрии.

Хуже всего было то, что выпад Йоко никто не слышал, а вот его слова в тишине прозвучали отчетливо. Музыканты, включая Джона, удивленно смотрели на него. У Денниса стали ватными ноги.

Внезапно Джон вскочил, шагнул к нему и помог добраться до кресла у пульта. А потом сказал:

— Деннис, ты мне нравишься. Я хочу, чтобы ты работал с нами.

Потом покосился через стекло на Йоко и добавил:

— Но больше так не делай никогда.

Он ценил отчаянных и искренних людей.

— ...Деннис! — закричал Джон в трубку. — Ты, как всегда, вовремя! Хочешь заняться продюсированием сольного альбома Йоко?

— Мечтаю, — отозвался тот. — Ненавижу ее убогий вокал. Есть с чем работать.

— Я не шучу.

— Я тоже. Все сделаю по высшему классу, если ты дашь мне карт-бланш.

— Уже дал. Ни меня, ни Йоко в Штатах не будет. Приезжай послезавтра на «Рекорд Плэнт» и заключай контракт с Геффеном на твоих условиях. Только вменяемых. Он будет в курсе.

— А кто мне покажет материал?

— Геффен. И музыканты, ты их всех знаешь. Идет?

— Заметано.

Джон уже хотел положить трубу, но в последний момент спросил:

— Кстати, а ты чего звонил-то?

— Да так, — отозвался Деннис, — сам не знаю.

— Молодец! — просиял Джон и бросил трубку.

— Ну вот, послезавтра продолжите запись, — объявил он, вернувшись к музыкантам. — С вами будет работать Деннис Феррант.

Услышав это имя, Геффен обрадованно хлопнул себя по ляжке, а Йоко поджала губы, но промолчала. Отношения отношениями, а продюсером Деннис был первоклассным, этого она не признать не могла.

[1] «Прогулка по тонкому льду» (англ.).

[2] Кретин, дурак (яп.).

Глава 3

3

В самолете Нью-Йорк — Лондон они все-таки опять чуть не разругались. На то было несколько причин.

Во-первых, Джон настоял на том, чтобы они полетели на «конкорде», и, к ужасу Йоко, выложил за два билета одиннадцать тысяч баксов. Во-вторых, мимо живого «битла» каждые пять минут сновали симпатичные стюардессы, ласкали его бархатистыми взглядами, предлагали разные деликатесы, интимно сообщали, что двигаются по поднебесью с крейсерской скоростью две тысячи пятьдесят километров в час. При этом все они почему-то слишком низко наклонялись, демонстрируя всё, что скрывали их декольте. Но когда их взгляды падали на широкоскулое каменное лицо миссис Леннон, улыбки увядали, и девушки быстро исчезали в служебных отсеках. В-третьих, Джон дал девятнадцать автографов пассажирам разного возраста и цвета кожи, а у Йоко автографа не попросили ни разу.

Заметив ее напряженность, уже хорошо выпивший Джон расценил это по-своему:

— Мать, расслабься. Я придумал для твоих песен отличные аранжировки, записал твой вокал и сам исполнил подпевки, я нашел отличных музыкантов, жирного инвестора и надежного продюсера. От нас уже ничего не зависит.

— Так, всё, теперь стих, — остановила его Йоко жестом.

— Только, пожалуйста, не на японском.

— Что?.. Я говорю, закрыл глаза и стих. Спи. Нам лететь еще полтора часа, и можно вздремнуть. Неизвестно, что нас ждет в Лондоне и будет ли там возможность передохнуть.

Помолчав, Йоко сделала над собой усилие, улыбнулась и спросила:

— Джон, милый, скажи мне честно, мои песни, что, правда, полное дерьмо?

— А? — Джон уже клевал носом. — Нет.

— А вы с Полом будете их играть?

— Нет.

— А я? Я буду выступать с вами?

Ответ ей был ясен, хотя Джон и не произнес его, так как уснул окончательно. Что спасло его от шока, который он испытал бы, увидев выражение ее лица.

...Он бежал легкой трусцой по тропинке, было приятно топать босыми ступнями по мягкому слою сухой хвои. Справа, слева и сверху надвигался лес, темный и зеленый, но почему-то он не пах лесом, не пах мхом или прелыми листьями. Джона это удивило, но ненадолго.

Его вынесло на поляну, и он увидел сидящую на сухом стволе девочку лет четырех. Заметив Джона, она улыбнулась, обнажив крупные передние зубы, и сказала:

— Здравствуйте, дядя Джон.

Он машинально кивнул и помахал рукой. Затем пригляделся и отпрянул: один глаз у девочки был оранжевый, а другой — желтый.

— Тебя зовут Люси? — спросил он, уже зная ответ.

— Люси О’Доннел, — девочка энергично кивнула и ойкнула, в ее голове раздался негромкий костяной треск, и глаза, быстро провернувшись несколько раз вокруг внутренней оси, поменяли цвет. Теперь они были небесно-голубые.

Почувствовав, что его охватывает паника, Джон спросил:

— Что ты здесь делаешь? И где твои родители?

— Это все тот страшный человек, — ответила Люси и съежилась. — Его фамилия Яйцман. Он снизу такой толстый, с этими... — Девочка сделала тонкими ручками плавательные движения.

— С ластами? — подсказал Джон, холодея.

— Вот-вот, а вместо головы у него яйцо — без носа, но с глазами. Он сказал, что он хоть и некрасивый, но добрый, и пообещал отвести нас с Джулианом к фонтану и покатать на карусели. А еще наврал, что угостит нас зефирным тортом.

Девочка всхлипнула, глаза ее потемнели, став темно-фиолетовыми. — А сам завел меня сюда-а...

— Ну-ну, не плачь, — погладил ее по голове Джон. — А где Джулиан?

— Шон, — поправила девочка.

— Шон? — удивился Джон.

— Да. Шона он схватил и затащил вон туда... — Люси указала в ту сторону, куда бежал Джон.

— Шон! Шон! — стал звать Джон, но крик получался слабый, словно он кричал в вату.

Он хотел кинуться в указанном девочкой направлении, но двигался медленно, словно продираясь сквозь паутину.

— Шо-он!!!

— ...Джон, проснись! Джон! — Йоко трясла его за плечо. — Ты кричал. Тебе что-то плохое приснилось?

— Да черт знает что, — откликнулся Джон и тяжело вздохнул, чувствуя облегчение оттого, что это был всего лишь сон. Он утер со лба испарину, сердце бешено колотилось.

— Джон, как ты думаешь, в России мне удастся побывать в Берново?

— Что такое «Берново»? — спросил Джон отстраненно и, пока Йоко отвечала, глубоко вдохнул и выдохнул, как его учил доктор Янов.

— Тверской штат, деревня Берново. Это родина моей русской тети, — укоризненно посмотрела на него Йоко. — Я рассказывала тебе о ней.

— О да, прости, — кивнул Джон. — Русская скрипачка, которую ты любила больше матери... Думаю, удастся. Хотя, ты ведь знаешь, про эту поездку нам и самим пока ничего не известно. Ни сроков, ни условий. Только цель, мамочка. Только цель.

— Окучить Россию?

Он посмотрел на жену, пытаясь понять, всерьез ли она это сказала. Потом усмехнулся и, отвернувшись, уставился в иллюминатор на сияющие горы облаков внизу. В ушах неприятно пощелкивало — похоже, самолет начал снижение.

«Неужели это происходит на самом деле? — подумал Джон, увидев троицу своих бывших лучших друзей, которые как раз выбирались из кресел вип-зала аэропорта Хитроу, то ли обрадованно, то ли растерянно улыбаясь. — Макка. Идет навстречу, чертов ублюдок. Я старею, а он словно законсервировался. Но хотя бы без этой своей отвратительной привычки кокетливо играть физиономией...»

«Все та же худая каланча с обезьянкой на плече, — думал Пол. — Как же мне не хватало этого гения-полудурка! Это он сначала научил меня пилить двуручной пилой, а потом бросил одного, и все это время я мыкался, бегая от одной ручки к другой. И все ждал, когда же он появится и поможет, добавит своего безумия. Но он только ехидничал в своих интервью...»

И все же он чувствовал, что его рот растягивается в улыбке до ушей.

«...Похоже, он первый раз в жизни не знает, как себя вести, — подумал Джон, усмехнувшись. — Впрочем, как и я. Рад ли я его видеть? Рад. Даже, будь оно все проклято, счастлив!»

Поравнявшись, они неуклюже обнялись и одновременно выдохнули:

— Привет, урод. — И засмеялись этому совпадению.

— Рад тебя видеть, Йоко, — кивнул Пол, освобождаясь от объятий.

— Вот уж не ври, Макка, — отозвалась она.

— Все такая же язва?

— Все такой же лицемер.

Они послали друг другу воздушные поцелуи и вновь засмеялись, на этот раз уже втроем.

Джордж и Ринго, наблюдавшие встречу Пола и Джона со стороны, переглянулись и двинулись к ним.

«Распались на сканды, — думал Джордж. — Десять лет в Махапаринирване. Достойны ли мы возвращения, достойны ли того, чтобы пересесть с Хинаяны на Махаяну? Тьфу ты, вот же чертова индуистская хрень, похоже, она у меня уже в печенках... Но по сути — да, у нас появился второй шанс. И теперь-то у меня хватит сил и любви все понять и все объяснить...»

— Смотри-ка, Джордж, — сказал Ринго, когда они остановились возле Пола и Джона, — давненько я не видел такой картинки: два драных кота стоят морда к морде и даже не пытаются выцарапать друг другу глаза.

— Хуже того, — констатировал Джордж, — они обнимались, я видел.

— Я тоже видел, — кивнул Ринго. — И мне тоже хочется.

Смеясь, все четверо обхватили друг друга за плечи.

Несколько случайно оказавшихся неподалеку зевак захлопали в ладоши. Но сквозь овации пробился голос Линды Маккартни:

— Стойте так, стойте, не расцепляйтесь! Стелла, быстро возьми Джеймса! — Линда сунула руку трехлетнего сынишки в ладошку дочери-подростка, выдернула из кофра фотокамеру с огромным телескопическим объективом и, закинув назад белокурую гриву, прицелилась.

— О, и волосатая с тобой, — заметила Йоко, имея в виду вовсе не роскошную прическу Линды, а ее всем известную манеру не брить растительность на руках и ногах. — И детей потащите?

— Не уверен, что это тебя касается, но наши дети останутся в Лондоне. А моя супруга всегда ездит со мной, — подчеркнуто вежливо ответил Пол, опустив руки и глядя на Йоко сверху вниз.

— Встань, как стоял! — сменила тон Йоко. — Обнимайтесь, вам сказали, это будет снимок века. Джон, улыбайся, а не скалься. Ринго, выше нос. — Она помедлила, сделала над собой усилие и отшагнула в сторону, чтобы не попасть в кадр.

— Мама, я хочу писать, — скривил личико Джеймс.

— Ссы в трусы! — рявкнула Линда, не отрывая глаза от видоискателя. И, полыхая вспышками, защелкала затвором камеры.

Но уже через несколько секунд Джон, разомкнув объятия, выпрямился.

— Ну, нет, — сказал он. — Нам в шестидесятые уже хватило этих «обнимашек через силу».

— Факт, хватило, — подтвердил Джордж, сложив руки на груди. — По самую вишудху.

— Даже если это нужно для чьей-то жены, — добавил Джон, с усмешкой.

Но Линда все-таки успела. И этот снимок действительно стал знаменитым.

(И тоже попал на обложку журнала «Роллинг Стоун». Спустя годы Энни Лейбовиц, не простившая себе, что ее не было в нужный момент в нужном месте, плакалась в плечо Сюзан Зонтаг: «Легко натуралам. Легко поймать в кадр звезду, если регулярно рожаешь от нее детей». — «Зато у нас лучше развита интуиция, — успокаивала ее Сюзан, — будущее за нами!»)

Чтобы замять некоторую неловкость, Пол похлопал по плечу Ринго:

— Ричи, предъяви-ка Джону свою новую красотку.

— О да, похвастайся, самец! — с энтузиазмом воскликнул Джон.

Ему вторила Йоко, обратившись к Джорджу:

— А твою жену, я читала, зовут Оливия? И где она? Я хотела бы с ней познакомиться.

— Не смогла приехать. Дхани приболел, — развел руками Джордж.

Ринго ткнул пальцем в сторону кресел:

— Вон она, моя Барбара.

Все обернулись туда, куда он указывал, и увидели между кресел нетерпеливо пританцовывающую яркую молодую женщину с плакатом в руке:

«ДАЖЕ БИТЛЗ НИКОМУ

НЕ НУЖНЫ ПО ОДНОМУ!»

— Сама сочинила, — гордо сообщил Ринго. — Она же у меня актриса! И вообще, умница. Почти как Морин.

Разговор прервал высокий подтянутый мужчина, которого Джон заметил еще в салоне самолета. Этот человек кого-то напомнил Джону, но тогда, так и не вспомнив, он потерял к нему всякий интерес.

— Добрый день, господа, — хорошо поставленным голосом обратился подошедший. — Не уверен, помните ли вы меня, готов познакомиться с вами вторично. Со всеми кроме Пола, конечно.

— Как не помнить, — отозвался Ринго. — Джон Истман собственной персоной.

— Вот именно, — подтвердил американский шурин Пола. — А раз помните — за мной. Русские в посольстве уже ждут нас. Со мной только джентльмены, я подготовил маршрут, на котором вас никто не узнает и не помешает. Дамы — за Линдой. Вперед! Быстрее!

Джон поймал на себе говорящий взгляд Йоко: «Мы что, подчинимся этому хлыщу? Ты потерпишь это?» Действительно, как и в первую встречу, самоуверенность этого лощеного янки покоробила Джона. Но он сам согласился на его услуги, и скандалить было бессмысленно.

Джон примирительно махнул Йоко рукой, и вместе с остальными гуськом почти побежал за новоявленным менеджером, двигаясь через турникеты, ныряя под ленточные заграждения, проходя по гулким пустым залам и узким коридорам.

Наконец открылся последний массивный затвор, и они оказались перед выдвижной дверью микроавтобуса. Истман первым забрался в салон, Джон замешкался, в спину его боднул Джордж, они оба чертыхнулись, и вся ватага стала с шумом устраиваться на сиденьях.

— А где Барбара?! — растерянно воскликнул Ринго. — Я ей обещал...

— В маркитанском обозе, — пошутил Пол. — Линда и Йоко там же. Мы все встретимся в посольстве.

— А кормить нас там будут? — забеспокоился Ринго. — А то я позавтракать не успел.

— А как же, — успокоил его Истман. — Они ничего не хотят говорить по делу, зато меню предоставили самое подробное. — Он вынул из кармана листок бумаги, развернул и начал читать: — «Икра. Блини. Заливная водка. Вобля. Пельмечки...»

— Что такое «вобля»? — заинтересовался Ринго.

— По-моему, это междометие, вроде нашего «йо-хо», — отозвался Джон. — Я от одного моряка в порту это слышал.

— Вобля, это такая русская рыба, — вдруг сообщил водитель, повернувшись к компании лицом и улыбаясь от уха до уха, — которую, прежде чем есть, нужно стучать об стол.

— Нил! — радостно воскликнул Джон. — Старина, как я рад тебя видеть!

Нил Аспинолл вытянул левую руку, рискуя создать аварийную ситуацию на дороге, и они обменялись крепкими рукопожатиями.

— Сюрприз, — довольно ухмыльнулся Пол, как будто достал их бессменного оруженосца из мешка с подарками.

— Вот это да! — обрадовался Ринго. — Смотрите-ка, парни. Мы снова вместе, снова куда-то едем, бежим, летим... Всё как в старые добрые времена!

— О которых, — подхватил тем же приподнятым тоном Джон, — и вспоминать-то тошно.

— Брось, — откликнулся Пол. — На этот раз все будет по-другому.

— А как? — заинтересовался Ринго.

Тут Нил затормозил.

— Приехали.

— Выходим! — скомандовал Истман. — Нам вон к тому особняку с красным флагом на крыше.

Глава 4

4

У строго одетого молодого человека с военной выправкой расширились глаза, когда он увидел, кто приближается к дверям. Он даже отдал честь, хотя был в штатском, и распахнул высокие двери настежь.

— Вольно, — скомандовал ему Джон, но тот не отреагировал и остался торчать навытяжку.

В небольшой прихожей их встретила молоденькая курносая сотрудница.

— Добро пожаловать, — сказала она с сильным акцентом.

Подождав, пока они отдадут верхнюю одежду швейцару, она позвала:

— Идите за мной, пожалуйста.

Поднявшсь на второй этаж, они вошли в небольшой зал в розовых тонах, с роялем, камином и фуршетным столом у стены. Гостей было человек двадцать: кто-то закусывал стоя, кто-то прогуливался, разглядывая картины на стенах, кто-то сидел, ведя неспешную беседу.

— Угощайтесь, пожалуйста, — предложила секретарша.

Привычным движением Пол снял со столика бокал шампанского и, вскинув брови, огляделся в поисках компании для светской беседы. Ринго не менее привычным движением набрал полную тарелку маленьких бутербродов, но это были незнакомые ему русские бутерброды, и он принялся с удивлением рассматривать их.

— Я бы выпил сельтерской, — сказал Джордж.

— Не поняла? — наморщила лоб девушка.

— Вот, — указал Истман на небольшой арсенал зеленых бутылок. — Это «Боржоми» — отличная русская минеральная вода.

Услышав название, девушка сдернула с одной из бутылок пробку, наполнила бокал и протянула Харрисону.

— А мне бы чего-нибудь покрепче, — заявил Джон.

— На приемах не принято, — вполголоса заметил Истман. — Тем паче в такую рань.

— Водка у вас есть? — не слушая его, спросил Джон секретаршу.

— О йес, йес, — почему-то обрадовалась девушка и, налив, протянула Джону граненую стопку с прозрачной жидкостью.

— Так-то, — победно глянул Джон на дисциплинированного тезку и показал девушке два пальца: — Две.

— Джон, с чем это? — указал Ринго на один из своих бутербродов.

Тот сделал глоток, тряхнул головой, взял у Ринго бутерброд и сунул его в рот.

— Ветчина с оливкой, — сипло сообщил он.

Еще одним бутербродом закусил шампанское Пол:

— Черная икра и сливочное масло.

— Спасибо, — поблагодарил их Ринго, и только было хотел продолжить дегустацию сам, как его осадила Барбара:

— А вот и мы! А ты все ешь?!

Она, Йоко и Линда с детьми вошли в зал под предводительством ухоженной русской женщины с золотом на пальцах и «шестимесячной завивкой» на голове.

Четверка двинулась было к ним, но тут слева открылась неприметная дверь, и в зал вошел седой человек лет шестидесяти в очках с толстой роговой оправой. Атмосфера в зале неуловимо изменилась. Официантка попыталась медленно задвинуться за огромный фикус в кадке, спортивные молодые люди, распределившиеся по углам, приосанились. Те, кто что-то жевал, поспешили проглотить. В воздухе повисла тишина. Стало ясно, что прибыл хозяин.

Истман повлек к нему Пола, остальные двинулись за ними. Человек в очках без улыбки ожидал их приближения.

— Виктор Попов, чрезвычайный посол, — представился мужчина на хорошем английском, когда они подошли.

Все посмотрели на Джона. Он пожал плечами и коротко произнес:

— «Битлз».

— Великие музыканты, — пояснил Истман.

Посол холодно улыбнулся и обменялся с каждым рукопожатием. Подтянутый референт услужливо подал ему раскрытую адресную папку из пурпурной кожи.

— Господа «Битлз», — произнес посол. — Руководство Коммунистической партии и правительство Союза Советских Социалистических Республик оказывает вам большое доверие. Антивоенное творчество товарища... — он бросил взгляд в папку, — Джона Леннона, его сотрудничество с такими видными борцами за мир, как товарищи Рубин и Сил, а также общая гуманистическая направленность творчества вашего коллектива вызвали глубокий отклик в сердцах советских людей. В связи с вышесказанным я уполномочен вручить вам официальное приглашение посетить нашу необъятную Родину и познакомить с вашим творчеством наш великий народ. Добро пожаловать, товарищи «Битлз»!

Зал сдержанно зааплодировал. Джон, Пол, Джордж и Ринго небрежно поклонились. Джон принял из рук посла тяжелую папку и тут же сунул ее Истману. А посол как-то сразу расслабился, улыбнулся и сказал:

— А я, между прочим, тоже стихи пишу. Но так, для себя, для друзей... Ну, вот, например. – Он хитро прищурился и продекламировал:

— Да, широка моя страна,

Всем жопу надралá она...

Окружающие дежурно засмеялись и захлопали. Посол глянул на «битлов», но те, услышав перевод, не отреагировали ни радостью, ни возмущением.

— Ну, и так далее, про березки там... — махнул рукой посол. — А давайте-ка мы с вами сфотографируемся.

Вмешался Истман:

— Господин посол, «Битлз» пока не готовы к публичным фотографиям.

Тот понимающе кивнул, но продолжал настаивать:

— Фотографии делаются на каждом приеме. Это для нашего архива. Не беспокойтесь без разрешения, они в прессу не попадут.

И сверхкороткая фотосессия из единственного нажатия кнопки затвора, состоялась. «Битлы» по бокам и Виктор Попов в центре под большим советским гербом на стене. Еще раз пожав всем руки, посол опять исчез за дверью.

— Слушайте, — насел на Исмана Джон, — нам наконец кто-нибудь что-нибудь скажет по существу? Сколько дней мы будем в Советах, сколько у нас будет концертов, сколько нам заплатят?

— Не спешите, Джон, рано или поздно нам все объяснят. Насколько я понимаю, эти люди и сами ничего толком не знают, но обязаны выполнять свои функции и действуют строго по протоколу.

— Танец масок, — усмехнулся Джордж.

— Когда я вчера в последний раз беседовал с Питером Брауном, — сказал Пол, — он озвучил мне такой расклад. Мы прилетаем в Москву и выступаем перед главными кремлевскими боссами. И те уже решают, сколько и где у нас будет концертов. Потому что это приглашение — результат какой-то подковерной политической борьбы. Вы же помните, десять лет назад это не прокатило.

— А если они снова решат, что мы им не подходим? — резонно спросил Ринго.

— Полно, Ричард, — отечески похлопал его по плечу Истман. — Давайте надеяться на лучшее. Не забывай, что в этот раз они сами нас позвали.

За разговором «битлы» приблизились к своим половинам, беседовавшим с женщиной, которая их привела. Оказалась, что это супруга посла. Звали ее Наталья, она была значительно моложе мужа, гостеприимна, лишена какого-либо лоска и, хоть и не говорила так свободно по-английски, как муж, ее дружелюбие не нуждалось в переводе.

— Моя любимая ваша песня — «Желтая субмарина», — заявила она. — Мой дядя — капитан подводной лодки, и он привез мне эту пластинку из загранплавания. Он тогда сказал, что только очень добрые люди могли сочинить такую песню про подводную лодку. Обычный человек написал бы про храбрость, про долг, про войну и подвиг, а у вас получилось весело и легко. Кто из вас ее, кстати, спел?

— Я, — потупился Ринго.

— Вы великолепны.

— А написал ее я, — не удержался Пол.

— И вы великолепны. Вы все — чудесные ребята. Прекрасно, что вы снова вместе. Прекрасно, что вы едете в Россию. Вы не представляете, как вас у нас любят.

Пропуская слова мимо ушей, Йоко изучающе разглядывала ее лицо, пытаясь по мимике и жестам нащупывать собирательный образ русского человека, что могло помочь ей в дальнейшем. Линда, принужденно улыбаясь, наблюдала за детьми, примостившимися на банкетке возле горящего камина и экспериментирующими с чугунными щипцами и кочергой. Только Барбара внимательно слушала женщину, улыбалась и кивала.

— Насколько я знаю, «Битлз» в России запрещали, — заметил Истман с усмешкой, выражающей недоверие и понимание, что Наталья говорит неправду из самых лучших побуждений, и что уж он-то владеет всей полнотой информации.

Решив, что поддерживать светскую беседу уже нет необходимости, Линда извинилась и покинула компанию, чтобы успеть отобрать у Джеймса кочергу, которую он уже основательно раскалил в огне.

— Это да, запрещали, — подтвердила Наталья, — но вы знаете, у нас такой народ — чем сильнее запрещают, тем больше любят. Ну и, что больше всего любят, то и запрещают.

— Моя русская тетя, — встряла Йоко, — говорила русскую пословицу: «Насильно мил не будешь».

— Есть такая пословица, — кивнула Наталья, — но это немного не о том.

— А о чем?

— О нас с тобой, — с кривой усмешкой глянул на жену Джон.

Наталья посмотрела на него, на Йоко, засмеялась мягким смехом и спросила:

— Вы — Джон Леннон?

— По жене определили? — отозвался он вопросом на вопрос.

— Да нет, просто меня предупредили, что самый остроумный и язвительный в вашей компании — Джон Леннон.

— В таком случае я — это он, — кивнул Джон.

— А своих артистов у вас тоже сначала запрещают, а потом любят? — наивно хлопая глазами, спросила Барбара.

— Всякое бывает, — отозвалась Наталья. — Вы никогда не слышали такую фамилию — Высоцкий?

— «Ви-соц-кий», — наморщив лоб, по слогам повторила Барбара. — Нет, не слышала. Нежинский, Чайковский, Висоцкий...

— Я обязательно познакомила бы вас, — сказала Наталья, уже снова обращаясь к Джону, — мне кажется, вы чем-то похожи. Он также чужд условностям и не признает границ. Тоже женился на... на иностранке.

— И что вам мешает нас познакомить? — спросил Джон.

— Он умер, — грустно сказала Наталья. — Совсем недавно, полгода назад. И я до сих пор не могу научиться говорить о Володе в прошедшем времени.

— В этом, слава богу, мы с ним не похожи, — цинично заметил Джон.

— Сплюньте через левое плечо.

— Что? — не понял Джон.

Тут их разговор прервал человек, который незаметно подошел к компании и значительно посмотрел на Наталью. Она с видимым сожалением стала прощаться. Вынула из сумочки косметичку. Блеснули лезвия маникюрных ножниц. Ринго поспешно сделал шаг назад и спрятался за Джорджа. Но в отличие от британского посольства в США тут ему никто ничего отстригать не собирался. Из косметички Наталья извлекла тонкую визитницу и раздала несколько карточек.

— Ребята! Девчонки! — говорила она при этом. — Вы уж простите, что я так, по-простому, я ведь из деревенских. Когда будете в России, приезжайте к нам на дачу. Витя только на работе такой, знаете, какую он наливку клюквенную делает! Песни поёт... У нас там речка Нехлюдка, после бани нырять можно прямо в прорубь. Я сама помидоры выращиваю, садовника не брали, поварих всех и горничных размалеванных уволила, сама щи варю...

Она поочередно обняла Ринго, Пола, Джона и Джорджа и по-русскому обычаю троекратно их облобызала. Все растрогались, а Барбара и вовсе прослезилась.

Незаметный человек повлек «битлов» и их менеджера на лестничную площадку.

— А наши подруги? — воскликнул Ринго.

— Подождут здесь, — отозвался незнакомец.

Они вошли в большую комнату, где пахло крепким табаком, портупеей и чернилами. У закрытого бордовой бархатной портьерой окна стоял т-образный стол. Сидящий за ним пожилой мужчина с обрюзгшим желтым лицом сделал приглашающий жест, затем заговорил по-русски. Незаметный человечек принялся переводить:

— Уважаемые господа Старр, Харрисон, Леннон, Маккартни и Истман. Передайте, пожалуйста, ваши паспорта.

Все подчинились. Человек принял стопку документов и выдвинул ящик стола. Запахло оружейной смазкой и шоколадом. Он вынул пачку небольших отрезков бумаги, печать и штемпельную подушку. Громко хекнув в печать, он крепко вдавил ее в визы и подписал каждую старомодной чернильной авторучкой. После этого он промакнул подписи громоздким бронзовым пресс-папье с рукояткой в виде всадника с саблей и знаменем. Затем вложил визы в паспорта, положил сверху еще три и протянул провожатому. Тот передал их гостям. Истман, просмотрев документы, уложил их в бордовую папку.

— Визы вам, а также госпожам Леннон, Маккартни и Бах выданы сроком на тридцать дней, начиная с одиннадцатого декабря, то есть, значит, с завтрашнего дня. Министерство культуры СССР оплатило вам восемь авиабилетов компании «Аэрофлот», рейс двести сорок два, вылет из Лондона завтра в восемнадцать часов тридцать минут по местному времени. На регистрацию прибыть за два часа. По прибытии доложить... То есть, в смысле, вопросы есть?

Джон Истман поднял руку, как отличник за школьной партой.

— Разрешите?

Человек кивнул.

— А как с нашим багажом? С аппаратурой? У нас одни усилители весят полтонны, плюс гитары, микрофоны...

— Значит, объясняю, — перебил человек за столом. — По всем ограни... органи... зационным вопросам обращаться не ко мне. А обращаться к вашему непосредственному гастрольному директору от советской стороны Брониславу Валерьяновичу Вепреву.

— Как-как? — переспросил Истман.

— Для чукчей повторяю, Бронислав Валерьянович Вепрев. Постарайтесь запомнить и не путаться. Обидите человека. Он ждет вас в коридоре, на скамеечке. Все! Аллес! — Человек хлопнул желтой ладонью по столу и встал, давая понять, что аудиенция окончена.

В коридоре на диванчике сидела Йоко и беседовала с «гастрольным директором» — определили про себя «битлы». Спортивного телосложения мужчина лет сорока, сдержанно улыбаясь, поднялся. Лицо у него было особенное.

Джону много раз приходилось видеть вернувшихся из Вьетнама солдат, и у них у всех без исключения были похожие черты — опущенные уголки рта, глубокие борозды, бегущие от носа вниз, преждевременные морщины. Все это он отметил и на лице их нового знакомца. Другими были только глаза. У ветеранов был усталый взгляд стариков, которые видели в этой жизни все и многое желали бы забыть. А глаза этого человека горели ровным светом энтузиазма, ума, тяги к жизни и здорового пофигизма. Это сразу вызвало у «битлов» симпатию, и они улыбнулись в ответ.

— Бронислав Вепрев, — представился мужчина, протягивая руку. — Можно просто Броня. А хотите, зовите Брайаном, так ведь звали вашего великого менеджера? Мы с ним практически тезки.

Это заявление вызвало новые улыбки, хотя и несколько натянутые.

— Я теперь ваш переводчик, а также организатор и помощник во всех делах, — продолжал он. Его английский был бы совсем хорош, если бы не забавный твердый акцент. — Думаю, все формальности позади и теперь можно переместиться в какое-нибудь уютное местечко, чтобы обсудить детали предстоящей поездки. Могу предложить русский ресторан «Кыргыз Хаус» на Камбервел-роуд. Отдельный кабинет, бешбармак, танец живота и единственный в Лондоне кумыс.

— Что такое кумыс? — поинтересовался Пол.

К ужасу «битлов», выяснилось, что это перебродившее лошадиное молоко, и предложение было вежливо отклонено. Ринго позвал к себе, но было ясно, что возле его особняка уже дежурит толпа поклонников и репортеров, и вряд ли вечер окажется тихим и уютным.

— Я вспомнил! — воскликнул Пол. — Нас всех приглашал к себе Нил! Он, наверное, до сих пор ждет внизу.

Все тут же решили, что этот вариант — самый интересный. Внизу они подхватили заскучавших Барбару и Линду с детьми, набились в автобус, и довольный Аспинолл, задвинув дверцу, повел машину по зимним лондонским улицам.

Дом Нила находился в Туикенеме, в десятке миль к юго-западу от центра.

— Нил, — спросил Джон, — сколько нужно времени, чтобы добраться до твоей берлоги?

— Если без пробок, минут сорок, может быть, час.

— Значит, получишь один фунт, как обычно, — сказал Джон и засмеялся своей шутке.

— Жмоты! — закричал Нил. — Вы мне еще с шестидесятых должны, не расплатитесь!

Засмеялись и остальные.

— Господа! — откашлялся Истман. — У нас не так много времени. Давайте о деле. Во-первых, в папке я обнаружил депешу, в которой сообщается, что с собой нам рекомендовано взять только гитары, с уверениями, что у них там «всё есть». Отсюда вопрос: мистер Вепрев, что подразумевается под словом «всё»?

— Ну, обычный набор аппаратуры, — ответил Бронислав, по своей привычке слегка улыбаясь. — Усилители «Фендер», для мистера Маккартни — «Ампег»... Что еще? Микрофоны «Шур».

— А колонки? — поинтересовался Джордж. — Мы привыкли звучать громко.

— О, насчет этого можно не беспокоиться. Вы себе не представляете, какая акустика и какая аппаратура во Дворце съездов. Как-то раз певец Кобзон, это наш советский Синатра, на репетиции заставил проверить систему на полной мощности, так с уважаемого Иосифа Давыдовича парик за кулисы сдуло. Очень неловко получилось.

Джордж озадаченно кивнул.

— С децибелами будет все в порядке, — продолжал Вепрев. — Причем на любой крупной площадке, где вам будет предложено выступить. У нас не принято возить аппаратуру с собой, да и не богаты у нас музыканты, чтобы ее иметь. Зато все концертные площадки оснащены как следует, это государственная программа, ведь все зрелищные залы принадлежат у нас государству.

— Еще чуть-чуть, и я стану коммунистом, — заявил Джон.

— Судя по твоим благотворительным взносам, ты им давно уже стал, — едко заметила Йоко.

— Ладно, с нами понятно, — вмешался Джордж, — а как с нашей главной звездой?

— Да! — воскликнул Ринго. — На чем я стучать буду? На кастрюлях?

— О! — прижал руку к сердцу Истман. — Ричард, прости. Совсем вылетело из головы. — Он достал из папки факсимильный снимок хорошего качества. — Почему-то именно барабаны, на которых ты будешь работать в Кремле, русские сфотографировали и передали с документами.

На снимке была запечатлена легендарная установка «Людвиг». На бас-барабане красовалась любовно скопированная надпись «The Beatles».

Ринго удовлетворенно хмыкнул. Автобус резко качнуло, и папка выпала из рук менеджера. Из нее вылетело несколько бумажек. Истман чертыхнулся и принялся собирать их, неловко наклонившись в проход.

— А это еще что? — спросил Джон, поднимая с пола какую-то карточку.

Менеджер глянул на нее и сердито фыркнул:

— Понятия не имею. Но это тебе. Какой-то имбецил прислал мне это вчера в контору с надписью «Джону Леннону, на вечную память». Я на всякий случай захватил, вдруг ты знаешь, о чем речь.

— Боже, сколько же на свете гребаных маньяков, — криво усмехнулся Джон и перевернул снимок так, чтобы он был виден всем.

На фото была запечатлена дохлая мышь. Она, прижав лапки, лежала в картонной коробке, украшенной черной оторочкой, а рядом кто-то положил красную гвоздику.

Все притихли.

— Это Марк, — нарушил тишину Джордж.

— Какой еще Марк? — не понял Джон.

— Я помню его по Гамбургу, — отозвался Джордж. — Если тебе не нужна эта фотография, отдай ее мне.

Джон протянул ему снимок, заявив при этом:

— Крошка Джордж всегда был со странностями.

— Давайте далее, по повестке, — предложил Истман, замяв возникшую неловкость. — Что будете исполнять? Что споем Брежневу?

— Вопросик своевременный, — заметил Пол. — В любом случае начинать, думаю, надо с «Back in the USSR».

— Макка сочинил по песне на каждый случай жизни, нам не угнаться за ним! — дурашливо, словно сдаваясь, вскинул руки Джон.

— Я считаю, необходимо спеть «Revolution», — авторитетно заявила Йоко.

Истман, прищурившись, окинул ее взглядом, как серпентолог, обнаруживший новый подвид аспидовых.

— Думаю, не надо, — сказал Джордж.

— А я думаю, надо, — сузила глаза Йоко.

— Там не про Россию, а про Китай, — аргументировал Джордж.

— Про Китай точно не надо, — вмешался Вепрев. — У нас с ними сейчас не лучшие отношения.

— А нас не волнуют ваши отношения, — заявила Йоко. — «Битлз» выше политики.

— Послушайте, Джон, — сказал Истман, — почему ваша жена берет на себя ответственность высказываться за вас всех? Вы делегировали ей это право?

— Нихрена мы ей не делегировали, — вздохнул Джон и обернулся к Йоко: — Мать. Не лезь.

— Народ! — подал голос Нил за рулем. — Скоро будем на месте.

— Тогда продолжим обсуждение позже, — резюмировал менеджер, решив, что атмосфера в компании изменилась не в лучшую сторону.

Беседа распалась на локальные очажки. Пассажиры болтали, смеялись, шутили и вспоминали былые времена. Линда принялась укачивать Джеймса и петь ему колыбельную. Но подействовала она на Пола. Он притих, внезапно ощутив, как устал, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

... Он и Линда стояли на белоснежной, словно укрытой толстым ватным одеялом улице. Из-за угла выскочили сани запряженные тройкой каурых лошадей и с визгом лихо затормозили перед ними. Громадный бородатый дядька в тулупе обернулся и спросил:

— Куда изволите, господа хорошие?

— В Кремль! — скомандовал Пол.

Ямщик оглушительно свистнул, щелкнул хлыстом, и они помчались вниз по крутой горе, набирая скорость.

Улицы исчезли, тройку обступила белая степь. Полу было радостно и жутко, а в ушах звенел русский романс — тот, что он когда-то подарил Мэри Хопкин (к которой Линда ревнует его до сих пор):

Дорогой длинною, да ночкой лунною,

Да с песней той, что вдаль летит звеня...

Пол нежно приобнял жену и хотел сказать что-то ласковое, как вдруг ямщик резко затормозил и гаркнул голосом Нила Аспинолла:

— Прибыли!

Пол резко распахнул глаза. Степь и сугробы исчезли. Линда и дети осталась.

«Это был сон. Интересно, будет ли явь так же хороша?»

Глава 5

5

В доме Аспинолла поднялась обычная приветливая суета, когда много человек здороваются и знакомятся друг с другом. Сюзи, жена Нила, заставила свой многочисленный выводок пискнуть приветствие, после чего все расположились на диванах и коврах в гостиной просторного и гостеприимного дома.

Нил успел поставить друзей в известность, что тяжба с «Эппл компьютер» по поводу присвоенного этой компанией «битловского» лейбла продвигается вроде бы успешно, затем он и Сюзи надели фартуки и временно переквалифицировались в официантов и барменов. Пока они суетились, Истман счел возможным продолжить обсуждение репертуара.

Пришли к общему мнению, что концерт перед советской партийной элитой должен быть коротким. Показать себя, не более. Впрочем, «Битлз» никогда и не давали длинных концертов, как правило, их выступления длились двадцать пять — тридцать минут, этого хватало и меломанам — послушать, и фанаткам — покричать, поплакать и потерять сознание.

— Примерно двенадцать песен, — уточнил Пол.

— Давайте тринадцать, — предложил Джордж.

— Точно, — согласился Джон. — Люблю это число.

Возражений не последовало. Из ветеранских орденоносных хитов решили взять «Roll Over Beethoven» и «Can’t Buy Me Love», которые настолько въелись в мозг, что сыграть их можно было хоть сейчас без единой репетиции. И еще «Yesterday», потому что это — суперхит, а исполнить его может один Пол под гитару. Из поздних выбрали «While My Guitar Gently Weeps», «Come Together» и «Hey, Jude».

— Считаю, нам не стоит зацикливаться на ветхозаветном репертуаре, — заметил Джордж. — За эти десять лет каждый из нас уж точно написал хотя бы один хит, сравнимый по популярности с «битловским».

Все согласились с этим, но оказалось, что выбирать номера из сольных альбомов значительно труднее, так как тут оценки автора и бывших соратников сильно различались. К тому же было непонятно, как эти песни играть без репетиций, которых, похоже, не предвидится.

— Давайте брать только самое простое или то, что можно делать в одиночку, — предложил Джон. — Я не вижу ничего криминального в том, чтобы не только Пол один сыграл свою «Yesterday», но и каждый из нас тоже получил сольный выход. Мы ведь и по отдельности звезды, не так ли?

Тут подошел Нил и начал выпытывать у каждого их алкогольные пристрастия. Вскоре все, кроме Джорджа, обзавелись порцией спиртного.

— Эй, ты чего это? — удивился Джон. — Может, объяснишь вновь обретенным соратникам и друзьям, в чем дело?

— Сто раз уже объяснял, — отозвался Джордж.

— Мне — ни разу.

— Хорошо, объясняю. Я нашел кое-что покруче.

— Поня-атно, — протянул Джон и отхлебнул из стакана. — Поверь мне, дружище, одно другому не мешает.

— Еще как мешает. Я потом вас всех научу.

— Он потом научит, Джон, — нетерпеливо вмешался Пол. — Поехали дальше по концерту.

Чтобы избежать ненужных дискуссий по поводу сольных песен, решили полагаться только на мнение исполнителей. Каждый, кроме Пола, должен был написать название своего главного хита на бумаге, не советуясь с остальными. На несколько минут в комнате воцарилась тишина, только в дальнем углу бормотал телевизор, перед которым сидели и лежали дети.

Сюзи вкатила тележку с закусками, тарелками и мелодично пропела: «Налетай!»

Наконец последний бросил клочок бумаги в хрустальную салатницу. Вот что получилось: Джон — «Imagine», Джордж — «My Sweet Lord» и Ринго — «Stop and Smell the Roses».

— Только я-то не смогу сам себе подыграть, — пожаловался последний.

— Не проблема, — успокоил его Джордж, — я тебе подыграю. Там играть-то нечего.

— А я тебе соло выдам, — предложил Пол, — на мундштуке для сакса.

— От щедрот, — кивнул Джон.

— Да ладно тебе, — обиделся Пол. — Классно слушается. Звук необычный.

— Спасибо, парни, — растрогался Ринго. — Я еще сам на тамбурине подстучу, классно получится.

— Записывайте эти три песни, — кивнул Джон Истману. Тут поднял руку Вепрев:

— Позвольте мне сказать. Нил, у тебя «жучков» нет?

— Имеется в виду прослушка? Да кому я нужен?!

— Хорошо, — кивнул Вепрев и поднялся. — Так вот. Выступать вам сначала предстоит перед выжившими из ума старыми пнями, и от того, что они услышат, зависит, продолжатся ли ваши гастроли. А они все, понимаешь, из рабочих и крестьян — косоворотки, серпы-молоты и так далее. К чему я веду. Нужна хоть одна песня про рабочего, про крестьянку или что-то в этом роде.

— Они знают английский? — удивилась Барбара.

— У них будет подстрочник, — пояснил Вепрев.

— «Леди Мадонна»? — с сомнением произнес Пол. — Или твоя «Хелп»? — посмотрел он на Джона.

— И еще, — продолжил гастрольный директор. — У нас в России из песен мистера Маккартни лучше всего знают вот эту. — Бронислав довольно мелодично пропел: «Хоп, хей-хоп!» — Ее буквально напевают в дýше.

— Правда? — удивился Пол. — Понятия об этом не имел. А как это получилось?

— Вам виднее, Пол, как это у вас получается, — Вепрев приземлился на диван и погрузил нос в бокал с коктейлем.

— Как это у тебя получается, что все в тебя влюбляются?.. — пропел Ринго строчку из песни Митча Мюррея, которую когда-то им навязывал Джордж Мартин.

Все засмеялись.

— А кстати, где старина Джордж? — посмотрел Джон на Истмана.

— Я здесь, — отозвался Харрисон.

— Ты неисправимый шутник, — заметил Джон.

— Мартин будет попозже, — откликнулся Истман. — Он сейчас кого-то записывает. Пол, у тебя нет возражений насчет сверхинтеллектуальной песни про «хоп, хей-хоп»?

— На самом деле, там поется «Хо, хей-хо», — насупился тот.

— Ну, это радикально все меняет! — развеселился Истман.

— Пометьте себе — «Миссис Вандебилд», — с ноткой ревности скомандовал Джон. — Там, кстати, наш известный бессребреник Пол поет о презрении к деньгам. Это ведь как раз по-советски, не так ли, Брайан?

— Точно так.

— Я только не пойму Макка, почему ты там в фамилии букву пропустил. Конверт сверстал неграмотный дизайнер?

— Сам ты, Джон, неграмотный дизайнер. Так на меня Вадербилды в суд подать не могут.

— Ну, ты даешь, — усмехнулся Джон. — Мы, Макка, все от обезьяны произошли, а ты от юриста.

— А из рабочих и крестьян у нас никто не произошел, потому у нас нет таких песен, — прервав их пикировку, развел руками Ринго и чуть не облил Барбару виски.

— Как это нет? — все-таки влезла Йоко. — А «Working Class Hero»?

С сомнением покачал головой Джордж:

— Сильная вещь. Но в ней присутствует ненормативная лексика.

— А вот это как раз не помеха, — успокоил Вепрев. — Во-первых, я переведу так, что комар носа не подточит, во-вторых, в СССР матерная ругань — второй язык после государственного, а в-третьих, иностранный мат, он вроде уже и не мат, а профессиональный термин.

— Тогда с этим решено, — бодро подвел итог Истман. — Берем «Героя».

— Только мне не нравится, что Джон будет две песни исполнять сольно, — заявил Пол. — Когда каждый по одной, это концептуально, а пять таких песен в небольшом концерте — уже перебор.

— Я в одиночку только «Героя» сделаю, — возразил Джон. — Ты что, не сыграешь в «Imaginе» бас? Там тоже играть нечего.

— Сыграю конечно, — согласился Пол.

— Ну и вот. Я все сделаю на фоно, ты на басе, Джордж на гитаре — по гармонии, и Ринго подстучит тихонько.

— Эту песню, кстати, у нас тоже хорошо знают, — заметил Вепрев.

— Еще бы, — ухмыльнулся Джон. — Классика.

— У нас ее позиционируют, как антивоенную, антирелигиозную и антикапиталистическую.

— И антигосударственную, — добавил Джон с апломбом. Потом засомневался: — А вот это-то вряд ли понравится вашим боссам.

— Не, тоже нормально. Классики коммунизма Маркс и Энгельс писали о том, что государства должны исчезнуть.

— Ну, вот и славно! — воскликнул Истман. — Таким образом, леди и джентльмены, мы имеем двенадцать песен, и это значит, с репертуаром на кремлевское прослушивание мы определились.

— Надо тринадцать, — напомнил Джордж.

— А да, верно, — с готовностью согласился Истман. — Тринадцать так тринадцать. Какую песенку добавим?

— Новую надо, — сказал Джон. — Хотя бы одну. Причем хит. И у меня уже есть начало. Нил, у тебя гитара найдется?

— Обижаешь.

Через минуту его Сюзи протянул Леннону инструмент.

— Вот, послушайте... — Джон ударил по струнам и запел:

— Мир — дрянь, но он твой и мой.

Будь собой.

Хочешь — лежи, а сможешь — держи

Бегущих к пропасти во ржи.

Для этого мы и пришли сюда

Навсегда.

Жизнь так прекрасна и так легка,

Когда тебя достали с чердака.

Когда тебя достали с чердака...[1]

— Это нас достали с чердака? — уточнил Джордж.

— Ну да. А разве не так? У тебя нет такого ощущения? Но это еще все сыро, потом вместе доведем до ума в спокойной обстановке.

— В этой песне тоже клавишные неплохо прозвучали бы, — с фальшивой мечтательностью вздохнул Пол.

— Где ж ты их возьмешь, если Джон на гитаре будет играть? — простодушно посетовал Ринго.

Джон внимательно посмотрел на Пола.

— В принципе, Линда могла бы это взять на себя... — Пол безразлично покачал свой бокал.

— Я — «за», — кивнул Джон.

Пол вытаращил на него глаза:

— Ты это серьезно сейчас?

Джон усмехнулся:

— Конечно. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Линде тогда придется учить кучу новых песен. Да и нам тоже.

— Это каких же? — полюбопытствовал Джордж.

— Я говорю о песнях Йоко. Если Линда будет в группе, то уж Йоко-то будет там тем более.

Йоко выпрямилась на диване, стараясь не выказывать ликование. Линда, в свою очередь, стала похожа на грустную колли. Джордж поочередно внимательно посмотрел на Джона и Пола, потом откинулся на спинку дивана и тихо засмеялся. Неодобрительно покосившись на него, Пол промямлил:

— Ну-у... Вообще-то... С другой стороны... Не нужны там никакие клавишные.

— Ты уверен? — усмехнулся Джон.

— Тикусемо, — еле слышно прошептала Йоко.

Вмешался Вепрев:

— И еще одну песню Пола у нас все знают. Вот эту: «Би-Боп, Би-и-Боп», — пропел он, подражая оригинальной хрипотце.

— Еще одну ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНУЮ песню, — уточнил Истман.

— Ну, нет, — покачал головой Пол упрямо, — эту без Линды я точно спеть как надо не смогу.

— А не надо, «как надо», — отозвался Джон.

— Или как надо, или никак, — заартачился Пол.

— Значит, никак, — отрубил Джон и отвернулся, всем своим видом показывая, что этот разговор его больше не интересует.

Атмосферу разрядил Ринго.

— Парни, — сказал он, встал и пошатнулся. — И девушки, конечно. Я хочу произнести тост. То есть нет, я хочу спросить. — Тут он забыл, о чем хотел спросить и уставился на Барбару.

— О-о, — покачал головой Джордж, — а Ричи-то уже того...

Пол многозначительно кивнул, как бы говоря: «К сожалению, у него с этим серьезные проблемы...»

— Нет, Ричи не того, — возразил Ринго. — У Ричи всё под контролем. Я вот о чем хотел сказать. Смотрите. Мы все уже стали взрослыми. В смысле зрелыми. И уже давно. У всех у нас есть своя карьера и... свои дети. Мы богаты. И тем не менее, как только Пол мне позвонил, я примчался, как мальчишка. И Джордж здесь. И Джон, говорят, прилетел аж на «конкорде», продав последние штаны.

Джон гордо кивнул.

— Выходит, мы нужны друг другу, — продолжал Ринго. — И людям нужны, раз нас до сих пор зовут. И вот за это я и выпил бы. Но есть что-то еще, важное. Пол, когда звал меня, что-то рассказывал про нас и про Вселенную, но я не понял. И я ему сказал, что не понял, а он мне говорит: «Так это как раз самое главное. Джордж объяснит», — закончив эту тираду, Ринго уставился на Джорджа. — Ну?

Неожиданно вклинилась Йоко.

— Самое главное, — менторски подняла она палец и сделала паузу. Все посмотрели на нее. — Самое главное — оставаться самими сабими!

Пол захохотал, но тут же сделал вид, что закашлялся. Йоко резко встала и демонстративно пошла смотреть с детьми анимэ.

— Заткнулся бы ты, Макка, — сказал Джон. — Она ведь права. Моя новая песня как раз об этом. И послушал бы я, как ты говоришь по-японски.

Пол прокашлялся и пожал плечами, мол, я вообще молчу. Возникла заминка. Вдруг затрещал телефон, и, к удивлению хозяев, звонившие позвали «Барбару Бах, актрису». Та вышла. Линда, заметив, что из женщин в компании осталась одна она, пошла помочь Сюзи по хозяйству.

— Так ты объяснишь или нет? — повторил Ринго, снова глянув на Джорджа.

— Мне тоже было бы интересно, — признался Джон. Джордж помедлил. Потом сказал:

— Мне не хотелось бы говорить что-то сейчас. Слишком еще рано делать какие-то выводы.

— Не темни, Джордж, — с легким раздражением произнес Пол. — Расскажи то, что говорил мне, а то они решат, что я их обманул.

— А я не просил тебя передавать кому-то мои слова, — раздраженно бросил Джордж. Но тут же смягчился. — Ладно. Я много думал после того, как мы развалились. Пол рассказал мне про то, что нам пророчил Стюарт, и про то, что наши близкие не случайно умирали, по мере того, как мы объединялись...

— Это я уже слышал, — оборвал его Джон. — Мы духовно сблизились, стали как бы маленьким божеством, этим противопоставили себя Вселенной, стали менять ее, и она стала бороться с нами. Так?

— Примерно так, — кивнул Джордж. — Думаю, не мне вам объяснять, что и сами-то мы остались живы только чудом.

Истман и Вепрев смотрели на них, ничего не понимая, но разговору не мешали.

— А почему именно мы, вот ты мне что объясни?! — воскликнул Джон. — Что, до нас таких не было? И если всё так, что мы можем сделать теперь, снова объединившись, чтобы не погибнуть самим и не губить наших близких? И как, каким именно образом, мы можем менять мир к лучшему?

— Ты задал три вопроса, — заметил Джордж.

— Ну да, — подтвердил Джон.

— Первый — риторический, — продолжал Джордж. — Иисус тоже, наверное, думал: «Почему именно я?» Так сошлись звезды. Так сложились наши души. Один умный человек, например, уверял меня, что по стечению обстоятельств мы четверо олицетворяем четыре стихии — огонь, воздух, воду и землю...

— Я, чур, огонь! — встрепенулся задремавший, было, Ринго.

— Огонь, огонь, — согласился Джордж. — Конечно же, ты, кто же еще.

Неожиданно вмешался Вепрев:

— А эти стихии вместе как раз и есть составные Вселенной, и выходит, вы — маленькая Вселенная внутри большой.

— Вполне вероятно, — терпеливо подтвердил Джордж — Но все это не более чем догадки...

— Маленький организм внутри большого, — сказал Джон. — Раковая опухоль. И с ней боролась космическая иммунная система.

— И эта аналогия тоже имеет право на жизнь, — кивнул Джордж. — А вот как защититься и как менять мир... Я разговаривал об этом с Махариши...

— Ну вот, — разочарованно протянул Джон. — Значит, это все наговорил тебе «Секси Cэди»? А я-то уши развесил.

— Подожди, Джон. Мы все очень виноваты перед ним. Он не обманывал нас. Все эти годы я встречался с ним и знаю теперь его намного лучше.

— Да что ты несешь, я же своими глазами видел, как он выходил из кустов с этой...

— Своими? — пристально глядя на него, переспросил Джордж.

Джон наморщил лоб, потом хлопнул себя по коленке и воскликнул:

— Чертов Алекс! Ублюдок волшебный!

— Ему сильно не хотелось торчать в ашраме, — кивнул Джордж.

— Вот мудак! — оскалился Джон.

— А кто такой этот Волшебный Алекс? — полюбопытствовал Бронислав.

— Один мудак, — пояснил Джон.

— Ну, это-то я понял...

— Алексис Мардас, — отозвался за Джона Пол. — Долго пудрил нам мозги своими дикими проектами. Силовое поле вокруг наших домов, чудесный телефон без проводов, книги для чтения в темноте, стодорожечный магнитофон... А Джон верил.

— Ни хрена я не верил, — ощетинился Джон. — А ты не верил?

— Верил.

— И я, — кивнул Джордж. — И когда он рассказал про Махариши, мы тоже поверили. Нам ведь тоже там надоело, и мы были рады, что нашелся предлог...

— Так что же сказал тебе Сэди? — нетерпеливо прервал его Джон.

— Он поведал мне, что у него есть идеи по поводу того, как нам надо себя вести, чтобы менять мир к лучшему и не погибнуть. «Но для этого, — добавил он, — вам нужно снова собраться вместе». Я ответил, что это невозможно, что мы уже никогда не будем вместе, а вечером того же дня до меня дозвонился Пол и сказал, что хочет поговорить с тобой о воссоединении.

— Опять совпадение, — усмехнулся Джон.

— А у меня тоже было совпадение, — заявил Ринго. — Проснулся с такого дикого похмелья, что думал, сдохну, а Барбара и говорит: «Ты ведь убиваешь себя, Ричи. Когда же ты бросишь пить?» А я ей: «Когда „Битлз“ соединятся», в том смысле, что когда рак на горе свистнет. Тут-то мне Пол и позвонил.

— Рак свистнул, — прокомментировал Джон и повернулся к Джорджу. — Махариши хотя бы намекнул на что-то?

— Он сказал вот что... — начал Джордж.

Но тут за окном послышался приглушенный шум, звук пищалок, глухо бухнула петарда. Вошедший Аспинолл застонал и страдальчески закатил глаза:

— Чертовы демонстранты! Каждую неделю! Это невыносимо! Нашли Гайд-парк...

Толпа на улице вслед за мегафоном скандировала что-то ритмичное. Сюзи подошла к окну и прикрыла его поплотнее. Стало тише.

— Он сказал... — снова начал Джордж, но его перебила влетевшая в комнату Барбара:

— Ричи, прости! — Она кинулась к Ринго. — Я не могу в Россию. Мне дали главную роль! Мне нужно срочно лететь в Нэшвилл. Завтра! Я должна собраться!

— Лети! — махнул рукой Ринго и протянул ей кредитную карточку.

— Спасибо, дорогой! — Барбара чмокнула его в щеку и упорхнула.

— Так что он тебе сказал? — снова обратился Джон к Джорджу.

— Он сказал что... — Джордж замолчал, словно ожидая чего-то. Ничего не произошло. — Что мы... — повторил он, расслабившись.

Раздался оглушительный звон разбитого стекла, и возле Джорджа на пол бухнулся большой серый булыжник, вращаясь, как старинное ядро. Сразу стало холодно, портьеры надулись пузырями, огонь в камине загудел и зашелся искрами.

Аспинолл со зверским лицом подбежал к окну, рванул раму и стал кричать:

— Идиоты! Уроды! Мать вашу! — Он оглянулся и рявкнул Сюзи: — Уведи детей!

Продолжая ругаться, он сходил куда-то, вернулся с совком и щеткой, убрал осколки. Затем Вепрев помог ему залепить разбитое окно целлофаном и скотчем.

Нил со стаканом сел на диван. Лицо его было красным.

— С-сукины дети, — цедил он сквозь зубы, остывая. — Я это так не оставлю... Социалисты хреновы.

— Так, может, полицию? — предложил Истман.

— Как же, найдут они этого идиота среди сотни таких же кретинов! Слава богу, у меня страховка. Опять неделю писаниной заниматься. — Нил залпом допил содержимое своего стакана и ушел.

— О, Джордж, великий гуру, — с подвывантем начал Джон. — Лично мне уже понятно, что для откровений Махариши время еще не пришло.

— Занятно, — подал голос Истман. — А можно все-таки рискнуть и еще раз проверить? Джордж, что же вам сказал ваш достопочтимый индийский мудрец?

Джордж обреченно покачал головой, вздохнул... А потом выпалил:

— Махариши сказал, что мы не просто поем...

«Дзинь! Дзи-и-инь! Дзинь-дзинь-дзинь!!!» — в дверь трезвонили так, словно начался пожар. И это, кстати, никого бы не удивило. Но несколько секунд спустя в прихожей раздался гомон, смех, а вскоре в комнату ввалились двое, и все повскакали с мест, встречая старых друзей. Это были Джордж Мартин и Мик Джаггер, которые, как выяснилось, встретились у входа в дом.

— Привет, подонки! — кричал Мик, обнимаясь со всеми поочередно. — Вы возвращаетесь, чтобы снова все у меня отобрать? А я все равно рад! Ну, налейте мне, что ли, виски, а я вам отсыплю по стакану травы!

Освободившись от его цепких объятий, Джон подошел к Мартину, и они крепко пожали друг другу руки.

— А записываться будете? — спросил Мартин.

— Непременно, Джордж. И конечно, с тобой. Вернемся из Советов и сразу за альбом.

Тем временем губастый Мик продолжал бушевать:

— «„Битлз“ возвращаются!» — Он, кривляясь, изобразил, как читает газету. — Уже завтра это будет на всех первых полосах!.. Но, так и знайте, я без боя не сдамся! Я заявлю в прессе, что намерен на шесть сантиметров увеличить свой член! Хирургическим путем! И все про вас сразу забудут, все будут писать только обо мне.

Увидев Йоко, он закричал:

— Но вот тут мне тебя, Джон, не обскакать! Разве что женюсь на самке гамадри... — и поперхнулся, так как Йоко полушутя двинула ему кулаком под дых.

— Мик, пойдем на кухню, — криво усмехаясь, позвала она. — Дело к тебе есть.

— Какое?! — вскричал он. — Надеюсь, наркотики?! — фирменно крутанулся он вокруг себя — Или секс?! Тогда погоди чуть-чуть, я еще ничего не увеличил!

— Ты не в моем вкусе, — отозвалась она уже в коридоре.

В комнате наконец стало тихо, все перевели дух, и Мартин сказал:

— Ребята, вы тут уже несколько часов. Я думаю, Нил с Сюзи подустали. Может быть, нам всем пора откланяться? Давайте переместимся ко мне, у меня тоже уютно.

— Исключено, — покачал головой Истман. — Завтра будет тяжелый день. Думаю, надо разъезжаться.

Все засобирались.

— Куда вы, мерзавцы?! — вернулся из кухни Джаггер. — Мы же только приехали?! Ринго, ну хотя бы ты, поехали со мной, поставим этот город на уши, как обычно!

— Ему уже хватит! — крепко держа приятеля за плечи, покачал головой Джордж.

— Что, совсем уже одряхлели?! — кричал Джаггер. — Тоже мне, «Битлз»!

Но на провокацию никто так и не поддался.

[1] The world is dying, but still yours and mine.

You decide —

Comfortably lie, or stand up and try

To catch those running in the rye.

That’s why we’ve got out of the attic dust

‘Cause we must

Make your life nice and easy and just

So they lugged us out of attic dust.

They lugged us out of attic dust...

(Из песни «Out of Attic Dust» («Из чердачной пыли»), «Русский Альбом» «Битлз», 1981 г.)

Глава 6

6

Если чета Маккартни с детьми, Мартин и Ринго отправились по своим домам, то «американцы» Ленноны, несмотря на возражения Йоко, которая мечтала отдохнуть в нормальном отеле, поехали ночевать к Джорджу, уж очень хотелось Джону посмотреть на его замок, сад и коллекции всего подряд.

Джон предложил захватить с собой полюбившегося ему Вепрева, к ним же присоединился и Истман, которого также заинтриговали великие богатства Харрисона. А вот Джаггера «с хвоста скинули», и тот отправился бузить в ночные клубы один.

В кэбе по пути к Джорджу Йоко оказалась сидящей напротив Истмана. Некоторое время она скучающе смотрела в окно, потом перевела взгляд на советскую бордовую папку, лежащую у менеджера на коленях.

— Можно посмотреть? — попросила она.

Истман молча протянул Йоко тяжелое изделие из воловьей кожи с позолоченными уголками и тисненым гербом. Она открыла папку — стали видны боковой клапан, муар и флокированная бумага. Несколько минут она всматривалась в кириллический шрифт, потом покачала головой, подавила зевок, опустила папку себе на колени и прикрыла глаза. Задремал и Истман.

Через некоторое время он очнулся, ощутив на себе взгляд.

— Спасибо, — сказала Йоко, возвращая папку, — достойное произведение тоталитарного режима.

Принимая папку, Истман рассеянно кивнул.

Оливия к гостям вышла лишь ненадолго: Дхани температурил, лежал в кроватке и, если мама отлучалась, начинал хныкать. Поэтому, поздоровавшись с теми, кого знала, и познакомившись с Брониславом и Йоко, она сразу вернулась в детскую. Йоко увязалась за ней.

Оставшись в мужской компании, Джордж стал демонстрировать свои коллекции. Для начала он показал друзьям собственноручно (руками садовника Мориса) выращенные им кусты редчайшего сорта роз «Голубой Нил». Затем — эксклюзивный «Мерседес 600 Пульман», купленный у Джона, к удивлению всех не успевшего в свое время его разбить. Заядлый автомобилист Вепрев был впечатлен и сообщил, что у Леонида Брежнева есть точно такая же машина.

Потом пошли смотреть гитары, сразу решив выбрать что-то из коллекции для выступления в СССР. У Бронислава опять разбежались глаза при виде такого богатства и разнообразия. Гитары стояли и висели, радуя глаз совершенством форм и прихотливостью окрасок. Там были «Гибсоны» и «Гретчи», «Стратокастеры» и укулеле, шести- и двенадцатиструнки, с автографами и без...

— Офигеть! — примерно так выразился Бронислав по-русски и присел на стул возле стены.

Было видно, что Джорджу льстит восхищение гостей, но высказался он скромно:

— То, что все эти вещи находятся здесь — заслуга высших сил. Ведь ничего в этом мире не принадлежит нам по-настоящему.

— У тебя есть «Рикенбакер триста двадцать пять»? — деловито осведомился Джон.

— Трехсотки нет, есть четырехсотая. — Джордж вынес из соседней комнаты изящный черный инструмент и вложил его Джону в руки.

Тот прошелся по струнам и кивнул:

— Пойдет.

— Но ты ведь вроде предпочитаешь сейчас «Телекастер»

— «Стратокастер». И «Эпифон Казино».

— У меня есть и то, и другое, и третье.

— Не надо. Пусть будет эта. Хочу вернуться к истокам.

— Ну, тогда для Пола я прихвачу его же «Хофнер пятьсот», — сообщил Джордж. А себе он выбрал старую добрую «Гретч Дуо Джет».

После этого они переместились в гостиную, откуда лестница вела в небольшой погребок. Благо, и тут у Джорджа была коллекция. Но его позвала Оливия, и он вышел.

Не сдержав любопытства, гости спустились. Окидывая взглядом стеллажи с покрытыми пылью бутылками, Вепрев присвистнул и спросил:

— И зачем ему это все, если сам он не того? — он недвусмысленно щелкнул по горлу.

Джон понял этот жест и пояснил:

— Для гостей. А мы как раз гости! Люблю ходить в гости Джорджу.

Прихватив понравившиеся бутылки, они поднялись в гостиную и стали разливать. Тут раздался легкий скрип, открылась дверь, и в комнату величаво вошел молодой черно-коричневый кот.

— Познакомьтесь, это Корки, — сказал Джордж, войдя следом. — Мы его только вчера взяли, он еще никого тут не знает.

Джон, у которого дома в «Дакоте» было четыре кошки, нагнулся и погладил Корки по бархатистой спинке. Кот мурлыкнул. Внезапно шерсть его встала дыбом, он забил хвостом, вскочил на диван и вперился взглядом в угол комнаты.

Огромный красно-желто-синий попугай, которого Бронислав до этого принимал за чучело, лениво клацнул тяжелым клювом, пристально посмотрел на Корки, слетел с обруча и принялся неспешно наступать на кота. Тот начал пятиться и пятился до тех пор, пока не уперся спиной в диван. Тогда он поднял лапы и зажмурился. Попугай придвинулся к коту вплотную и вдруг сипло спросил:

— Чаю хочешь?

Истман выронил из рук бокал «Совиньон Блана», и стекла разлетелись по всей гостиной.

— Это Виджай, — пояснил Джордж. — Он говорящий.

Джон захохотал. Кот шмыгнул под диван.

— Посуда бьется к счастью, — заметил Вепрев с улыбкой. — Русская примета.

На смех в гостиную заглянула Йоко. Обернувшись к ней, птица веско сказала:

— Спать пора.

— А кстати, давайте-ка действительно ляжем спать поскорее, — вняв птице, засуетился Истман. — Завтра дел невпроворот, надо быть в форме...

Джон было заартачился, но вернувшаяся в гостиную Йоко так на него посмотрела, что он махнул рукой и поплелся за ней.

Полдень. Аэропорт. На повторный паспортный контроль, непосредственно перед вылетом, их пропустили без очереди.

Истман стал вытряхивать из папки документы. На полку вывалилось пять красных британских картонок со львом и единорогом, две синие американские с мирным, но готовым к войне, нахмуренным хищником и один серовато-зеленый пластиковый прямоугольник.

Не веря своим глазам, сотрудник «Аэрофлота» всмотрелся в него, наклонился и понюхал. Потом поднял глаза и глянул на Истмана так, словно перед ним предстала тень отца Гамлета.

— Что-то не так? — высокомерно осведомился менеджер, посмотрев на часы.

Девушка рядом с «аэрофлотовцем» опустила руку под стойку. Сотрудник указал ладонью на зеленый прямоугольник и спросил:

— Это что такое?

— Это наши паспорта, молодой человек, — с апломбом отозвался менеджер. — Вот так они выглядят, если вы вдруг не знали. Они удостоверяют наши личности.

Лицо молодого человека медленно становилось пунцовым.

— Вот эти, красненькие, — издевательски продолжал Истман, — идентифицируют британские личности, а вот эти синенькие — американские.

— А вот этот, зелененький, какую личность идентифицируют? — указал сотрудник пальцем.

Истман с утомленным выражением лица поднял невесомый пакетик, поднес его к глазам... И понял, что погиб. Вся жизнь промелькнула перед его внутренним взором. Послушный мальчик из безоблачного детства в богатом пригороде Скарсдэйл... Прилежный студент Стэнфордского университета... Преуспевающий юрист в адвокатской конторе «Истман & Истман»... Всю жизнь ему сопутствовали уважение, деньги и успех. И вот теперь наступил крах. Он покроет позором весь свой клан, его честь и репутация, честь и репутация всей его семьи будут безвозвратно поруганы.

Краем глаза он заметил, как справа приближаются высокие люди с решительными лицами. Очередь пассажиров, включая «битловскую» компанию, разом умолкла.

Внутренний голос Истмана с одесским акцентом предков горестно запричитал: «Ай-вэй, отмазывайся, парнишка! Отмазывайся пока не поздно! Скажи, что ты ни сном ни духом, скажи, подкинули-подставили!»

Как юрист, он совершенно точно мог предсказать развитие дальнейших событий. Сейчас их всех задержат и начнут разбирательство. Они опоздают на самолет и, соответственно, не успеют в срок предстать перед кремлевским руководством.

В тот же день это самое руководство уже будет в курсе, что прославленные «Битлз», выступающие за мир во всем мире, на самом деле — банда наркоманов, пытавшихся проникнуть в СССР, чтобы насаждать там чуждые советским людям ценности — такие, как наркотики и сопутствующий им разврат. А это, в свою очередь, означает почти неминуемый крах предприятия по воскрешению группы, которое, в сущности, еще и не началось.

И тогда Джон Л. Истман, избалованный мальчик, изнеженный юноша, вальяжный и чопорный адвокат, принял первое в своей жизни по-настоящему мужественное решение. Он повернулся к окружившим его таможенникам и сказал:

— Это мое. Остальные не имеют к этим наркотикам никакого отношения.

— Джон?! — услышал он голос сестры и обернулся к Линде, которая смотрела на него с ужасом и недоверием.

— Да, Линда, я наркозависим, — сказал он ей, с трудом подавив накатывающую истерику. Затем внутренне собрался, обернулся к толпе и с пафосом повторил: — Я наркозависим! Я выкуриваю в день до десятка сигарет с э-э-э... имеющих наркосодержащую начинку. Каннабисную начинку. До десятка этих...

— Косяков, — подсказал молодой таможенник.

— Да, да, косяков! А затем я испытываю состояние эйфории, то есть ловлю этот, как его...

— Кайф, — выручил кто-то из пассажиров.

— О да, благодарю вас, именно кайф. Более того, — его голос становился все тверже, — должен официально заявить, что я испытываю болезненную тягу к данным противозаконным веществам уже довольно существенный период моей жизни. Я неоднократно приобретал вышеуказанные вещества, подпадая тем самым под юрисдикцию федерального уголовного законодательства США, части «Д», главы тринадцатой, титула двадцать один, и аналогичные законы Великобритании.

Сказав все это, он протянул вперед расслабленные кисти рук и добавил по-простому:

— Вяжите меня, люди добрые.

Забрав пакет с марихуаной, Истмана вежливо увели. В какой-то момент он резко остановился, обернулся и, глядя на Линду, открыл было рот, чтобы что-то крикнуть, но промолчал, опустил голову и, подталкиваемый конвоирами, исчез за углом.

Остальные, глядя ему вслед, находились в состоянии легкого ступора. Даже на лице Йоко читалась растерянность, хотя, возможно, это было и разочарование. Сотрудник «Аэрофлота» поднял папку со стойки:

— Кто старший группы?

Негромко ругаясь по-японски, папку схватила Йоко и сунула ее Вепреву так, как будто та жгла ей ладони:

— Возьмите!

Пристально посмотрев на папку, потом на Йоко, он криво усмехнулся и негромко скомандовал:

— Идемте, ребята. Выше нос. Уже через час Джона выпустят по залог. Мы все знаем, кто его родственники и какие у них возможности.

— А кто, черт побери, будет вести наши дела в России?! — сердито спросил Леннон.

— Вот уж от кого не ожидал, — удрученно покачал головой Пол. — Ну, допустим, ладно — я, я — рок-музыкант, но чтобы Джон...

— Джон у вас молодец, — возразил Бронислав. — Я бы с ним в разведку не побоялся пойти. А что касается дел, то я справлюсь. Я Россию знаю.

Провожаемые любопытными взглядами, они зашли в полупустой салон первого класса. Судя по внешности, русских тут было только трое — женщина с надменным обрюзгшим лицом супруги партийного функционера и два волосатых парня, по-видимому, сынки крутых родителей-дипломатов. Волосатики пялились на «битлов» во все глаза.

— Ущипни меня, Макс, — попросил тот, что был повыше ростом и с волосами потемнее.

Макс с удовольствием выполнил просьбу товарища.

— Ай! — подскочил темный. — Ты че, обалдел, я ж гипотетически!

— А-а, — протянул светлый. — Извини, Ник, не понял. Да они это, зуб даю!

— «Битлз» в Ту-134? «Битлз» летят в Москву? Говорил я тебе — бери у пакистанцев, они не бодяжат.

— Спорим на жвачку! Я сейчас подойду и спрошу, — петушиным голосом выкрикнул Макс и остался сидеть на месте.

Вепрев, забавлявшийся этим диалогом со своего места, поманил молодых людей к себе.

— Вот что, мажоры, — посмотрел он на них особым стылым взглядом чекиста. — Комсомольцы?

— Ну, — кивнули они.

— Баранки гну. Билеты комсомольские сюда дайте.

Светловолосый Макс суетливо пошарил за пазухой и протянул красную книжечку. У Ника билета с собой не оказалось.

— Ты пролетел, — сказал ему Бронислав, сделал несколько шагов по проходу, наклонился к Полу и что-то тихо ему сказал.

Блондинистый Макс, почти теряя сознание, увидел, как Пол, без улыбки оглянувшись на него, достал шариковую ручку и сделал левой рукой короткий росчерк. Вепрев вернулся к мажорам.

— Вот вам автограф. Один на двоих. Рот держать на замке. Если разболтаете, что приехали «битлы»... — Он скорбно покачал головой. — Вам еще не приходилось бывать в НАШИХ застенках?

— Мы — могила, — пообещал высокий.

— Вот именно, — веско бросил Бронислав, сел в кресло и отвернулся к окну.

Пройдя на свое место, блондин дрожащими руками раскрыл свой комсомольский билет. Оба приятеля уставились в него. На страничке «Взносы» значилось: «Ноябрь, 1980. Уплачено. Пол Маккартни».

Вдруг у Линды из глаз брызнули слезы.

— Что с тобой, дорогая? — встревожился Пол.

— Джонни, — выдавила она из себя. — Что с ним будет?.. Как он мог?..

Честно говоря, история с Истманом у Пола из головы уже выветрилась. Но он понимал Линду — брат это все-таки не шурин. Она спрятала лицо в ладони, уперлась локтями в столик и, чуть покачиваясь, стала тихонько приговаривать:

— О, Джон, мой Джон...

Было больно на нее смотреть. Но у Пола в запасе были способы ее успокоить. Для этого надо было или перевести все в шутку, или превратить все в музыку. То и другое действовало всегда и безотказно. Шутка в этот раз была бы, пожалуй, не к месту. Потому он принялся ритмично, в такт причитаниям Линды, постукивать ладонями по спинке переднего кресла.

В какой-то момент она неожиданно для себя обнаружила, что уже и не причитает, а как бы напевает под аккомпанемент перкуссии мужа. Тогда она благодарно улыбнулась ему, утерла слезы и, интуитивно нащупывая мелодию, негромко запела:

— О-о, мой Джон...

— Это она про меня, что ли? — пробормотал уже слегка подвыпивший Леннон.

Пол и Линда переглянулись, улыбнулись друг другу и вместе, на два голоса, спели снова:

— О-о, мой Джон...

Неожиданно им вторил мяукающий голосок Йоко:

— Как саке свободой опьянен.

— Клево, мать, клево! — обрадовался Леннон. — Точно про меня!

К перкуссии подключился Ринго, начав шлепать по подлокотникам свернутыми «аэрофлотовскими» брошюрами.

— Теперь надо про Пола, — воскликнул Джон и пропел: — О-о, мой Пол...

— «Крылья» потерял и не нашел, — моментально подхватил герой куплета, имея в виду неотвратимо надвигающийся крах своего постбитловского проекта «Wings» [1].

— Черт возьми, офигенно! — вскричал Джон. — И что, никто из нас не додумался взять в салон гитару? Мы же собирались сочинять здесь новую песню!

С загадочной улыбкой Джордж открыл небольшой саквояж, вынул оттуда маленькую аккуратную ореховую укулельку, убрав подлокотники, взгромоздился на сиденье в позу лотоса и забренчал в дополнение к перкуссии аккорды соль, ре и ми-минор. И уже под этот более полный и гармоничный аккомпанемент запел Ринго:

— О-о, мой Джордж...

Тот усмехнулся и скромно продекламировал:

— Ты на Кришну в юности похож.

— А Ринго в размер не помещается, — заметил Джон.

— А если так? — возразил Пол. — О, мой Ринго, о...

— Отлично, — кивнул Джон.

Ринго тут же охарактеризовал себя сам:

— Без друзей не нужно ничего.

— Сделано! — воскликнул Джон и хлопнул в ладоши. — Вот вам и новая песня! Осталось сочинить припев, и готово.

— Мое соавторство будет обозначено? — ревниво спросила Йоко.

Постукивания и побрякивания постепенно сошли на нет.

— Будет, будет, успокойся, мать. С твоей строчки все и началось, я это помню.

— Неправда, — вскинул бровь Пол. — Все началось со строчки Линды.

— Ее тоже не забудем, — кивнул Джон.

— Меня не надо, — махнула рукой та. — Лучше скажи, Джон, что будет с твоей новой песней, про «Над пропастью во ржи»? Вы же вроде ее собирались делать.

— Ее тоже когда-нибудь сделаем. Но вот эта песенка, на мой взгляд, и интереснее, и проще. И мы ее все-таки все вместе придумали.

— Согласен, — кивнул Пол. — Припев сам сделаешь, или мне взяться?

— Давайте я, — предложил Джордж. — Есть идея.

— Да, пусть лучше Джордж, — согласился Леннон. — У него получится что-нибудь более необычное, чем у меня или у тебя.

— Возможно, возможно, — немного ревниво согласился Пол. — Но это касается только слов. А музыку я уже придумал. Смотри, — обратился он к Джорджу. — Берешь мажорный до...

Джордж послушно взял названный аккорд.

— Мелодия такая, — продолжал Пол, — тра-та-та-та, тра-та-та-та. Теперь фа-мэйдж и та же мелодия. И так — два раза.

— Слушай, дай ему самому сочинить, — заступился за Джорджа Джон, — а то ведь психанет, как тогда, на студии Твикинхэм.

— Не психану, — успокоил его Джордж. — Подходящая мелодия. Сейчас я придумаю слова и распишу вам всем, кто что поет.

— А про что будет припев? — поинтересовался Вепрев.

— Ну... — пожал плечами Джордж. — Догадаться нетрудно. Про карму.

— По-моему, было бы хорошо вспомнить про желтую субмарину, что мы снова в ней, снова вместе, — предложил Пол.

— Можно и про субмарину, — согласился Джордж.

— А еще про наш разрыв можно, — заметил Джон. — Мне тут один фанат сказал, что когда «Битлз» распались, небо для него раскололось на четыре части.

— Можно и про небо, — кивнул Джордж.

— Слушайте, пусть он сам думает, — на этот раз за Джорджа заступился уже Бронислав. — А то, знаете ли, получится какая-то свалка сущностей — свинья просит про желуди, коза про капусту, медведь про мед...

— Точно, — согласился Джон. — Работай, мальчик. Бумага, ручка есть?

Джордж кивнул.

— Всё, не трогайте его, — скомандовал Джон.

— Между прочим, — очень кстати влез в разговор Ринго, меняя тему и освобождая Джорджа от пристального внимания, — я вчера у Барбары нашел на полке разговорник. — Он залез в сумку и показал друзьям книжицу с румяным детиной в шароварах и с чубом на фоне Юнион Джека[2] на обложке. — И я уже делаю успехи. Вот, послушайте. — Он полистал страницы, поднял брови и, вытянув руку в сторону пассажиров, радостно прочитал: — Йаки у вас йе касети из записом популярьних писень? — Он прищурился от удовольствия. — Какой красивый язык!

Бронислав хмыкнул.

— Ринго, это не русский, — сказал он, — это украинский. Но он тоже наш, советский. Если мы...

Закончить мысль ему не дал шум потасовки. Все повернулись на крики. Юные мажоры старались вырвать друг у друга драгоценный комсомольский билет, притом не порвав его.

— Эй, — крикнул Бронислав, — вы чего это там затеяли? Совсем с катушек слетели?!

Инцидент был исчерпан, когда все четверо «битлов» подписали Нику открытку с видами Нью-Йорка, случайно оказавшуюся у Йоко.

— Джордж, тебе еще много? — поинтересовался Пол.

— Заканчиваю, — отозвался тот.

— Сколько нам еще лететь? — спросил Джон у Вепрева.

— Часа полтора.

— Проклятье! Была бы у нас хоть одна акустическая гитара, мы бы песню отрепетировали.

— Ребята, во дворце этих акустик четыре штуки, — виновато сказал Бронислав. — Но вы правы, мой прокол. Сейчас спрошу у пассажиров.

Он порывисто поднялся с места и исчез за перегородкой. Минут через пять Вепрев вернулся с гитарой в руках.

— Вот, — неуверенно улыбаясь, он протянул инструмент Джону. — Повезло. Вроде бы. Наши полярники транзитом летят, одолжили...

Это была советская семиструнная гитара «Ленинград», переделанная под шестиструнку. Седьмая, басовая, струна была заправлена за гриф маленьким гвоздиком. На корпусе красовались овальные переводные картинки с пресными гэдээровскими красотками.

Джон с опаской принял инструмент из рук Бронислава, взял аккорд и поморщился.

— Нормально, — вынес он вердикт. — Жуть. То, что надо. Ну что, — снова обернулся он к Джорджу, — готово?

— Готово, готово, — кивнул тот. — Держите ваши партии. У кого что подчеркнуто, тот то и поет. Йоко с Линдой по понятным причинам не участвуют.

Битлы разложили листочки на столиках, Джон подстроил потрепанную гитару по укулеле, и под эти инструменты и перкуссию Пола и Ринго они спели готовую песню:

О-о мой Джон,

Как саке свободой опьянен.

О-о мой Пол,

Крылья потерял и не нашел...

Где тот остров из коралла,

Где жуки поют хоралы?

Почему ж лежат нелепо

В виде луж осколки неба?

О-о мой Джордж,

Ты на Кришну в юности похож.

О мой Ринго, о,

Без друзей не нужно ничего...

Посадили субмарину

На кармическую мину,

И летят, летят нелепо

В никуда осколки неба...[3]

И вот тут Пол взял реванш. Он выдернул из внутреннего кармана пиджака мундштук от саксофона и сыграл на нем такое замысловатое и проникновенное соло, что не признать его достоинств не смог даже Джон.

— Беру свои слова обратно, Макка! — крикнул он и несколько раз хлопнул в ладоши. — Прямо гобой какой-то растаманский. Браво.

Но вот песня закончилась, и все пассажиры, кроме аппаратной дамы, зааплодировали. В проеме перегородки показались любопытные улыбающиеся лица. Внезапно где-то в животе Йоко раздался пластмассовый щелчок и звук перематывающейся пленки. Все повернулись к ней. Она покраснела.

— Ну, и что вы на меня так уставились? — спросила она с раздражением. — Да, я все записала. Для потомков. Для Шона.

— Спросить надо было, — неприятным голосом произнес Пол.

— Не беспокойся, мальчик, твои двадцать пять процентов от тебя не уйдут, — попыталась отшутиться Йоко.

— Ладно, — поставил точку в зарождающейся ссоре Джон. — Никакой беды в том, что она записала, нет. Песня удалась, и это главное.

— Я вот только последнюю строчку не понял, — вмешался Ринго. — Почему это «в никуда» летят? В СССР мы летим. Так надо и спеть: «И летят, летят нелепо в СССР осколки неба».

— Нет, Ринго, — очень серьезно сказал Вепрев. — Все правильно. Прилетишь, поймешь.

— Ну, правильно, так правильно, — пожал плечами тот. — Полетели в никуда...

Тем временем женский голос на русском и на английском объявил, что самолет начинает снижение. К гулу двигателя прибавились подозрительные похрустывания и поскрипывания. Стало закладывать уши.

Джон пересел к Джорджу, тихонько наигрывающему что-то на укулельке, запрокинул голову на спинку и, прикрыв глаза, сказал:

— Ты молодец. Ни про желуди, ни про капусту, ни про мед не забыл. Я бы так не смог.

Польщенный Джордж молча пожал плечами.

— И название симпатичное — «Splinters Of The Sky». На альбом тянет.

Джордж окончательно смутился.

— Слушай, — продолжал Джон. — А все-таки, что тебе сказал Махариши? Может, если ты мне одному скажешь, ничего страшного не случится?

— Он мне много чего говорил, — отозвался Джордж осторожно. — Что конкретно тебя интересует?

— Бумажка.

Джордж удивленно посмотрел на Джона:

— Какая еще бумажка?

Джон достал из кармана листок с песней, на обратной стороне которого было что-то написано.

— Вот эта, — сказал он и вернул листок в карман.

— И что там?

— Погоди. Сперва послушай. Я хочу изменить мир, как бы по-наполеоновски это ни звучало. Мы все этого хотим. Но когда мы пытались это делать, наши близкие погибали, и мы сами, как ты сам сказал, едва не отдали Богу душу. Если сейчас мы будем действовать как прежде, кто-то пострадает опять. Ну, например, Йоко. А я не хочу ее терять. Да, я знаю, она дрянь, змея и так далее, постоянно доводит меня до белого каления, но я ее по-своему люблю. Понимаешь, она как... как наглая сволочная кошка, которая прожила с тобой десяток лет. Иногда хочется раскрутить ее за хвост и зашвырнуть на дерево, но как только ты представишь, что ее нет, нет этого привычного урчания...

— Про кошку я понял, — сказал Джордж. — А при чем тут бумажка?

— Я к ней и веду. Раз это «нечто», как бы оно ни называлось, каждый раз намекает, мол, сидите и не рыпайтесь, то долго это продолжаться не может. Его терпение иссякнет. А как оно узнает о наших планах? Может, оно подслушивает? Может, мы создаем какие-то особые вибрации, когда начинаем говорить на эти темы? В общем, это, наверное, бред, но давай попробуем. Вот, — Джон наклонился к Джорджу и продолжил шепотом, — я набросал здесь список запрещенных тем.

Он снова вынул из кармана и положил перед Джорлжем листок. На нем в столбик были выписаны вопросы:

Каким образом мы меняли мир?

Как начать его менять снова?

Можем ли мы менять его в правильную сторону?

Как при этом остаться в живых нам самим и нашим близким?

Джордж взял ручку и стал писать так же в столбик:

Потому что, сами того не зная, работая вместе, мы занимались коллективной трансцедентальной медитацией, зацепляли шестеренки мира.

Докажи, — написал Джон.

— Помнишь историю со «Helter Skelter»? Это была недобрая песня, и она вызвала психозы и смерти. Но большинство наших песен были о любви, и в целом наше влияние было позитивным, — говорить Джорджу приходилось все громче, так как звуки, порождаемые вибрацией корпуса самолета, становились все явственнее. Но он старался не обращать на них внимания.

Джон кивнул:

— Да, наверное, ты прав.

Он огляделся по сторонам и увидел, что пассажиры притихли и выглядят немного испуганными.

Джордж продолжил писать:

Пока не знаю.

Можем.

Не знаю, но у нас с Махариши есть одна догадка. Мы думаем...

Внезапно в салоне раздался такой скрежет, словно корпус самолета собирался развалиться пополам.

— Не надо! — Джон прижал руку Джорджа своей ладонью. — Как бы нам не взорваться сейчас к чертовой матери. Похоже, моя уловка не прокатила.

Джордж глянул по сторонам и кивнул:

— Да, пожалуй, и я увлекся. Будем надеяться, что не фатально.

По салону быстрым шагом просеменила стюардесса.

— Что-то серьезное? — крикнул ей вслед Джон.

— О нет, — дежурно улыбаясь, обернулась она. — Небольшая турбулентность. Уже проскочили.

И действительно, треска и вибрации становилось все меньше — чувствовалось, что опасность миновала. Шурша и пощелкивая, включилось бортовое радио, и все тот же вкрадчивый женский голос объявил:

— Уважаемые пассажиры, наш самолет совершает посадку в аэропорту Внуково города-героя Москвы. Температура за бортом минус двадцать один градус Цельсия, московское время двадцать один час пятнадцать минут. Командир корабля и экипаж прощаются с вами. После посадки, пожалуйста, оставайтесь на своих местах до полной остановки корабля.

Тряхнуло, хрустнуло, загудел воздух под тормозными закрылками, на миг показалось, что самолет кренится вправо, но вот он выровнялся и остановился. Джон глянул в окно и увидел пустынное поле, кажущееся в сумерках серым. Невдалеке виднелась темная махина здания аэровокзала. Все это было совсем не похоже на открыточно сияющие европейские аэропорты.

— Приехали, — улыбнулся Вепрев и смахнул со лба пот.

— Я снова в СССР! — дурашливо замурлыкал Пол. — Снова в эс-эс... Снова в эс-эс... Снова в СССР!..

Но никто его показного веселья не поддержал.

[1] «Крылья» (англ.).

[2] Просторечное название британского флага.

[3] Oh, oh, my John,

Gulp your freedom sake, and go on.

Oh, oh, my Paul,

Cut away his wings and lost his soul.

Where’s this island, made of corals,

Where the beetles sing their chorals?

And the puddles, can you tell why

Look like splinters of the blue sky?

Oh, oh, my George,

Krishna’ pal in his eternal watch.

Oh, my Ringo, oh,

With no friends you can’t get high at all.

Karmic mine was blown up under

Submarine which flew asunder,

And are flying, look how they fly

Shining splinters of the blue sky...

(Песня«Splinters Of The Sky» («Осколки неба») изальбомов Битлз «In The Sky & Underground, live 69/80 и «Russian Albom», 1981 г.).

Глава 7

7

Двигатели смолкли, самолет остановился. Затем он медленно поехал вновь. Его явно тащили на буксире. Наконец лайнер встал окончательно, и уже совсем другой, мужской, голос пробормотал по радио, что можно расстегнуть ремни.

— Пойдемте скорее, — скомандовал Бронислав. — Нас должны встречать.

Музыканты и жены не заставили себя долго ждать — сказывалась многолетняя практика побегов от поклонников и репортеров.

Они первыми оказались у двери, и стюардесса, улыбаясь, распахнула ее. У стоявшего впереди всех Джона перехватило дыхание от ударившего в лицо холодного ветра. К удивлению «битлов», ни поклонников, ни репортеров не было. Их встретила только пурга. Она выла и горстями швыряла в лица твердый и крупный, как рисовые зерна, ледяной песок.

В свете бьющего в глаза прожектора они принялись медленно, ступенька за ступенькой, спускаться по трапу во тьму, придерживаясь за холодные поручни и чувствуя, как обрастают инеем веки и начинают неметь пальцы в тонких перчатках.

Внизу тьма уже не казалась такой кромешной, все было скорее серым и мглистым.

Вслед за ними остальные пассажиры сошли с трапа и сразу же забрались в обшарпанный автобус, который медленно двинулся к зданию. «Битлам» Вепрев в него сесть не позволил.

— Чего мы ждем? — сердито спросил Джон.

— Терпение, — успокаивающе поднял руку тот. — Они никогда не опаздывают...

Джон не успел спросить, о ком идет речь, как из промозглой серости к ним неслышно подплыл огромный, необычно угловатый черный лимузин.

— Давайте внутрь, — скомандовал Бронислав.

Мягко хлопнули массивные дверцы, разом оборвав завывание вьюги. В теплой и уютной утробе автомобиля пахло дорогой кожей, достатком и властью.

Водитель поднес к уху черную эбонитовую трубку и доложил:

— «Первый», я «Третий», «песняров» встретил, готов выдвигаться.

Из трубки раздались неразборчивые слова и треск.

— Слушаюсь, — сказал водитель, и тяжелая машина, легко взяв с места, помчалась по шоссе, отсвечивая синим проблесковым маячком.

За окнами было темно, и смотреть было не на что. Джон пригрелся на плече Йоко и уже, было, задремал, но тут над самым ухом раздался ее раздраженный голос:

— Неужели тут никого не интересует наше прибытие? Почему я не вижу ни одного репортера? Стоило ли тогда приглашать?

— Сначала вас прослушают в ЦК, — отозвался Бронислав, — и только когда дадут «добро» на ваши выступления, в наших газетах об этом напишут.

— Но ведь само наше прибытие — уже сенсация, — не унималась Йоко. — Неужели ни один редактор не хочет, чтобы его газета была первой?

— Да ни за что на свете, — покачал головой Вепрев. — Его же сразу попрут с работы. В советских газетах новости появляются одновременно и в одной интерпретации. Чтобы в головах людей не создавалось путаницы.

— Отвратительно, — высказала свое мнение Йоко.

— Да, — кивнул Вепрев. — Но удобно.

Они остановились возле огромного, длиною в целый квартал, здания странной формы с надписью «Москва» по-русски и вывеской «Пектопах» на английском.

— Это что за могущественная фирма смогла позволить себе рекламу в самом центре Москвы? — спросил Пол. — Это при том, что другой рекламы у вас вообще не наблюдается. Американцы?

— Какая фирма? — не понял Бронислав.

— Вот эта, — ткнул Пол пальцем в вывеску, — «Пектопах».

Вепрев расхохотался, а потом объяснил:

— Это не американцы и вообще никакая не фирма. Это слово «ресторан». Написано по-русски.

Его смех разбудил дремавшего рядом Ринго. Он огляделся и спросил:

— Это уже Красная площадь?

Выглядел он неважно.

— Нет, — ответил Бронислав. — Мы возле гостиницы, пора выгружаться и заселяться.

— А где Красная площадь?

— В двух шагах, но там уже никого нет. В это время туда уже не пускают.

— Нет, нам сначала надо на Красную площадь, — твердо заявил Ринго. — Мне сейчас, знаете, какой кошмар приснился? Как будто бы мы выходим из машины, вокруг сугробы огроменные, а нам навстречу идет мистер Эпштейн, земля ему пухом, и говорит мне: «Ричи, никуда в Москве не заходи, пока не побываешь на Красной площади. Не послушаешься — отведаешь иголок». — «Каких еще иголок?» — спрашиваю я и озираюсь, ожидая увидеть докторов со шприцами. И тут из-за сугробов выходят здоровенные такие ежи, идут к нам на задних лапах кивают с неприятными ухмылками на бандитских острых мордах. Тут-то я, слава богу, и проснулся. А снам я верю. А мистеру Эпштейну — тем более.

— А правда, можем мы все-таки погулять сейчас по Красной площади? — попросил Вепрева Джон, у которого от рассказа Ринго пробежали по спине мурашки. — Недолго. Пока не замерзнем.

— Да вопрос не в том, сколько вы будете там гулять, просто в это время... — начал Вепрев, потом внимательно посмотрел на Джона, на Ринго и обратился по-русски к водителю: — Как, командир? Пустят?

Тот пробормотал что-то в рацию, подождал, кивнул и дал по газам.

Они высадились в узеньком переулке и вслед за водителем пешком прошли к главной площади главного города самой большой в мире страны. По пути им встретился милиционер в тулупе, но вопросов он не задавал, только отдал честь и махнул рукой, мол, путь открыт.

Площадь была огромна, темна и пустынна. Белая поземка струилась по древней брусчатке. Это было очень необычно — ни прохожих, ни ярких сполохов рекламы, ни уютных освещенных окон кафе и ресторанов... Только тьма, холод, тишина и ощущение безграничного пространства.

— А где туристы? — спросила Линда, прижавшись к Полу. — Тут даже японцев нет, а они есть везде.

— В ночное время площадь закрыта для посещений, — негромко напомнил Вепрев.

— Ну, одна-то японка просочилась, — шепнул Пол, показывая глазами на Йоко.

— Тогда всё в порядке, — отозвалась Линда, и они обменялись ироничными улыбками.

Подошли к турникету. Еще один облаченный в тулуп страж порядка был уже в курсе и отодвинул тяжелую раму. Они пошли по площади.

— Что это за громадина слева? — спросил Пол.

— Крупнейший в Москве супермаркет, — отозвался Бронислав. — Там можно купить дефицит.

— Что такое «дефицит»? — полюбопытствовал Пол.

— То, чего нигде больше нет.

— Эксклюзив, — догадалась Линда. — Авторская одежда, художественные изделия...

— Ну, вроде того... А еще мандарины или приличная обувь. Колбаса.

— Колбаса и мандарины — эксклюзив? — переспросила Линда.

— Ну... Некоторые товары у нас трудно найти в обычных магазинах.

— А почему? — удивился Пол. Вепрев пожал плечами:

— Трудно сказать. Какие-то сбои в экономике.

— А вон там, вдали, что светится? Разноцветное такое, — поинтересовался Ринго.

— Это собор Василия Блаженного. А справа — Спасская башня.

— А это что? — указал Джордж на приземистое черно-красное строение.

— Это мавзолей Ленина. Монумент-усыпальница.

— Прямо того самого Ленина? — уточнил Ринго.

— Прямо того самого, — кивнул Вепрев. — Вождя мирового пролетариата.

— И он прямо до сих пор там и лежит?

— Лежит. Под пуленепробиваемым стеклом. И днем на него приходят посмотреть люди.

— А зачем под непробиваемым? — настала очередь удивиться Полу.

Они подошли к мавзолею вплотную.

— А затем, что на саркофаг покушались уже восемь раз. И камни бросали, и бомбы взрывали. Люди гибли из-за этого. Это, кстати, государственная тайна.

— А какого черта вообще надо выставлять напоказ мертвеца? — высказал свое сердитое недоумение Джон. — По-моему, это абсурд и дикость.

— Ну, это вопрос спорный, — отозвался Вепрев. — У вас в Нью-Йорке тоже, кстати, есть мавзолей — президента Гранта.

— Да, в Нью-Йорке тоже много разной дури, — кивнул Джон.

— А как умер этот ваш Ленин? — спросила Йоко. Как истинную японку, этот аспект интересовал ее чуть ли не более всего: насколько достойно человек ушел из жизни.

— В него стреляли. В восемнадцатом году. И пули, якобы отравленные ядом кураре, не были извлечены. Что, по легенде, и послужило причиной его смерти в двадцать четвертом. И что совершенно невозможно, поверьте мне.

— А на самом деле?

— Страшная болезнь, поразившая мозг и все тело...

Джордж понимающе покачал головой:

— Насколько мне известно, этот человек изменил судьбы миллионов людей.

— Он изменил историю всего мира, — подтвердил Бронислав.

— Это не могло не изуродовать его карму, — пояснил свою мысль Джордж.

Вепрев задумчиво наклонил голову.

— А ведь правда, — согласился он. — Как-то это никогда не приходило мне в голову.

Джон негромко пробормотал:

— «Ленин-Леннон», «Леннон-Ленин»... — Затем криво усмехнулся. — Звучит похоже. А мы ведь тоже меняем мир, Йоко. Если меня застрелят, организуешь мне мавзолей?

— Как говорила моя тетя — «типун тебе на язык», бакаяро! — ругнулась та.

— Хотя нет. Не хотел бы я лежать на всеобщем обозрении. Если меня застрелят, организуй мне лучше площадь имени Леннона... Нет, тоже глупо звучит.

— Если бы это случилось, там бы написали «Имэджин», — уверенно сказал Джордж.

— Точно! — усмехнулся Джон. — Проклятая попса! Чисто коммерческая песенка, я написал десятки песен поумнее и поинтереснее, но площадь назовут именно «Имэджин».

— У тебя мания величия, — покачал головой Пол.

— А у тебя ее нет?

Пол неопределенно усмехнулся.

— Джон, я вдруг вспомнил! — встрепенулся Ринго. — Барбара читала за завтраком какую-то желтую газетенку, так в ней было написано, что тебя и впрямь хотел застрелить какой-то маньяк. Его нашли в комнате отеля с простреленной башкой, рядом валялся револьвер, а на столе — начало книги «Как я не убил Джона Леннона».

— Классная утка, — усмехнулась Йоко.

— И пули его револьвера были отравлены ядом кураре! — театральным надрывом продекламировал Джон.

— Можете смеяться, — пожал плечами Ринго, — но там еще было написано, что у парня нашли твою пластинку с автографом. Но это была подделка, конечно, ты ведь никогда не пишешь в автографе тексты песен, а там было целое четверостишие.

— Черт, — сказал Джон, скривившись.

Йоко глянула на него:

— Ты думаешь, это тот парень?

Джон только пожал плечами.

— Пойдемте-ка отсюда, — зябко поежилась Линда. — Зря мы сюда приперлись. Ничего веселого тут нет.

— Это точно, — согласился Ринго.

— Зато теперь ты можешь не бояться ежей. — Джон хлопнул его по плечу, развернулся на каблуках и, сунув руки глубоко в карманы, двинулся с площади прочь.

Когда лимузин вернул их к гостинице, Вепрев провел компанию мимо швейцара с одутловатым лицом, мимо стойки с сотрудниками, бросавшими любопытные взгляды, и все оказались в холле. Чемоданы им помог донести водитель, но гитары, по настоянию Бронислава, остались в багажнике: «Вам сейчас спать надо, а не играть, — наставительно говорил он. — А то завтра будете никакие». «Битлы» вяло согласились, а Джордж усмехнулся в усы: «В крайнем случае, у меня есть укулеле».

— Ладно, ждите тут, — распорядился Бронислав и отошел к стойке. Через пару минут он вернулся с ключами. К каждому из них была прикреплена тяжелая деревянная болванка с номером.

— Разбирайте. Ваш этаж — седьмой. Вот, смотрите: семь-четырнадцать, семь-тринадцать и семь-двенадцать. Семь — этаж, потом — номер комнаты.

— Мой — семь-тринадцать, — сказал Джордж и бесцеремонно забрал соответствующий ключ.

— Ваш с Ринго, — уточнил Вепрев. — Все номера двухместные. Не беспокойтесь, они очень просторные, — опередил он возмущение музыкантов. — Желаю всем приятного отдыха. Встречаемся завтра в девять утра в фойе и едем во дворец смотреть зал. Вот мой номер телефона, звоните, если что. — Он раздал свои визитки.

— А ты не с нами будешь? — спросил Ринго.

— Сегодня нет, я все-таки домой приехал. Я в России четыре месяца не был. Надо хоть немного со своими повидаться. — Что-то в его голосе выдавало, что «со своими» не все в порядке. Но он тут же взял себя в руки. — Вон лифт. Дотащить чемоданы вам помогут. И не вздумайте гулять по гостинице — заблудитесь. Планировка здания диковатая, я потом вам о ней расскажу. Дэвид Боуи приезжал в прошлом году, так его нашли только к утру, с собаками. Советую всем сразу ложиться спать. Ну, до завтра.

...Из ванной комнаты раздался истошный вопль Линды:

— Пол!!!

Тот, как был с сигаретой во рту, бросился на крик. Вся в пене, словно Афродита, Линда стояла на чугунных ребрах ванны с ужасом показывая пальцем на крышку унитаза. Там сидел таракан.

С тараканами Пол был знаком давно и коротко. В конце концов, он провел детство не в самых фешенебельных кварталах Ливерпуля, его отец работал в мусоросборочной компании, а в Гамбурге ему приходилось ночевать в захудалых портовых ночлежках... Но этот экземпляр потряс сэра Пола не меньше, чем его жену. Таракан сидел вызывающе монументально, подавляя своими размерами и абсолютным спокойствием. Он чувствовал себя тут хозяином. Это был вызов.

Некоторое время Пол и таракан мерили друг друга хладнокровными взглядами. Затем Пол осторожно наклонился и стал медленно-медленно, словно доставая из кобуры кольт, стягивать с ноги тапок. Но тот предательски скрипнул по кафелю, и таракан насторожился, приподнявшись на суставчатых ножках.

Стало очевидно, что решающим фактором может быть только скорость, и Пол резко рванул тапок с ноги. Но еще до того, как он успел выпрямиться и размахнуться, вступила Линда: поскользнувшись, она с визгом плюхнулась в ванну.

Брызги и клочья пены взметнулись до потолка, а таракан, проворно пробежав по трубе, исчез в одном из круглых отверстий вентиляционной отдушины, находившейся в стене, за которой, как догадывался Пол, уже давно похрапывали Ринго и Джордж.

Пол перевел дух, присел на край ванны, обнаружил в сжатых зубах еще дымившуюся сигарету и глубоко затянулся.

— Ты цела? — спросил он Линду.

— Только физически, — отозвалась она.

— На, поправься, — сказал он и протянул ей окурок.

— Черт, — сказала она, затягиваясь. — Ты все-таки провез траву. А замели Джона.

— Когда в аэропорту начались разборки, я уже пожалел, что впопыхах сунул в карман эти несколько сигарет, но выкинуть их было некуда. А после того как взяли Джона, на нас никто уже не обращал внимания, вот они и остались.

— Может, это и к лучшему, — сказала Линда, сделав последнюю глубокую затяжку, и щелчком отправила окурок в раковину.

— Пойдем спать, — позвал Пол, проследив траекторию полета окурка.

Линда помолчала. Потом, задержав дыхание, уползла под воду с головой и довольно долго лежала там, пуская пузырьки. Затем вынырнула, положила мокрую голову Полу на колени сказала:

— Я хочу домой. Я хочу к детям. И Джону надо помочь. Знаешь, какой он — с виду бесстрастный хладнокровный, как игуана, но внутри... Я-то знаю. Я звонила в Нью-Йорк, его выпустили под залог в триста тысяч. Меррил сказала, он сейчас заперся в своем охотничьем домике и никого к себе не пускает. Я же все равно не буду с вами играть. Я не нужна тут.

Пол знал, что рано или поздно Линда захочет уехать, и заранее смирился с этим.

— Ты нужна мне... Но я понимаю, — сказал он. — О’кей, милая, поедешь домой. Но только после прослушивания, ладно? Мне будет спокойнее, если я буду видеть в зале тебя. Да может, мы еще и вместе поедем...

— Хорошо, — кивнула Линда. — Если бы ты не согласился, я бы осталась спать в ванне.

Глава 8

8

Утром их разбудил вернувшийся Вепрев. Всех, кроме Ринго, которого в комнате не оказалось. Его искали около получаса и нашли на четвертом этаже в ресторане. Он сидел там в полном одиночестве, опустошая не первую уже бутылку «Жигулевского», еще пару имея в запасе, и закусывая кривыми переваренными сосисками.

— Черт тебя побери, Ричи! — воскликнул Джордж. — Ты же только выглянул в коридор, потому что тебе что-то показалось! Куда ты исчез?!

— Да, — кивнул Ринго. — Мне показалось, что по полу кто-то пробежал и выскочил в коридор через щель под дверью. Я встал и выглянул. Это был таракан. Но, знаете ли, парни, это был не простой таракан. Он был размером с черепаху. Он не спеша шел по коридору и иногда оглядывался на меня, словно куда-то звал.

— Тебе это не приснилось? — засомневался Джон.

— Я так и подумал, вот и пошел за ним без опаски: проснусь, думаю, если что. И еще я подумал: «Таракан — это жук, а жук «битлу» плохого не сделает». Он и привел меня сюда, в «пектопах». А сам смылся. Как хорошо, братцы, что вы меня нашли! — Он приподнялся и расплылся в счастливой улыбке. — А я уж думал, мне одному придется съесть и выпить все это...

— Зачем же ты столько набрал? — удивился Вепрев.

— Да не разбираюсь я в ваших ценах. А возвращать как-то неудобно.

— Ладно, пора выдвигаться на позиции, — поторопил Бронислав.

— Пиво, кстати, у вас неплохое, — заметил Ринго, выползая из-за столика и прихватывая нераспечатанные бутылки. — А вот сосиски — никуда, прямо картонные...

Они двинулись к лифту, и тут Пол тихонько замурлыкал:

— Красный таракан —

Ужасный хулиган,

Проходит через стены

И водит в ресторан...

Джон усмехнулся и подхватил, шагнув в лифт:

— Красный таракан —

Ужасный хулиган,

Командует отелем

В столице красных стран...

В лифте Джордж привычным движением выдернул из саквояжа укулеле и, забренчав мажорный аккорд, заблеял импровизированный рефрен:

— Послушай, может, хватит

Топтаться под столом,

Вылазь и будешь пятым —

Товарищем «битлом».

— Йе-йе! — очень кстати пискнула Линда.

Все засмеялись и, проходя через фойе к выходу, пели уже хором:

— ...Вылазь и будешь пятым —

Товарищем «битлом»!

Но в машине песня заглохла сама собой.

— Лихо это у вас выходит, — заметил Вепрев. — «Красный „битл“» — это тянет на хит.

— И не говори, Брайни, — кивнул Джон. — Я уже и сам забыл, как легко это делать вместе.

Солнечным зимним утром Москва из окон автомобиля уже не казалась такой неприветливой и мрачной. Да, не слишком красочной, да, строгой. Но по-своему, по-северному нарядной — одетой в крахмальные кружева инея и снега.

У Дворца съездов их ожидала небольшая толпа. Горстка столичных поклонников все-таки была уже в курсе.

Москвичи разительно отличались от бесноватых западных фанов: никто не кидался к своим кумирам с воплями, не пытался ухватить что-нибудь на память, не катил впереди колясок с жаждущими исцеления инвалидами. Небольшой отряд милиции находился тут скорее для проформы и, в общем-то, бездельничал.

В руках поклонники держали плакаты, но какие — тут не было инфантильных «Ринго (Пол, Джон, Джордж), я тебя ♥». В советских плакатах была идея. Особенно удивили два: «Миру — „Битлз“» и «Boys, help Yankees get back where they belong!»[1]. По поводу последнего Вепрев шепнул, что это уловка, позволяющая любовь к их музыке замаскировать под антивоенный лозунг.

По широким мраморным лестницам они вошли в фойе, а затем и в громадный зрительный зал.

— Ой-ой-ой, — сказал Ринго.

— Да уж, — помрачнел Джон. — Столько народу нам не перекричать, какой бы аппарат тут ни стоял.

Они двинулись к сцене, которая, казалось, терялась где-то вдали. Там Бронислав познакомил музыкантов с солидным штатом обслуживающего персонала — от звукорежиссера и нескольких его помощников до работников сцены. Все они с любопытством вглядывались в лица знаменитостей и с удовольствием пожимали им руки.

— Никогда еще не видел на работе всех их сразу, — с улыбкой заметил Вепрев. — Прямо все вдруг выздоровели и вышли с больничных. Даже из отпусков вернулись.

С подключением и настройкой проблем не возникло, и уже спустя полчаса «Битлз» смогли начать репетицию. Они прогнали все песни по два раза, а потом еще несколько раз «Imagine», ринговские «розы» и новую — «Splinters Of The Sky».

В перерыве Бронислав пригласил музыкантов в правительственный буфет. Ринго подошел к ближайшему столику, где стояла тарелка с жареной рыбой, овощной салат и бутылка «Боржоми», взял вилку и пододвинул тарелку к себе.

— Ты что, — зашипел на него Бронислав, — это же товарища Горбачева! — Он указал на лысоватого мужчину, выбиравшего у стойки десерт.

Ринго поспешно положил вилку на стол.

— Ты же сказал, это буфет.

— Это тебе не английский буфет! Тут нужно вон у того прилавка оплатить и самому принести.

Они всей компанией подошли к одетой в белый халат полной женщине с рыжим шиньоном. Приземлив на прилавок дирижабль бюста, она отрешенно смотрела в пустоту. На широком лице пылали ярко накрашенные губы.

— Розочка, солнышко, — обратился к ней Вепрев. — Эти ребята-музыканты приехали к нам по приглашению Самого. — Он показал глазами наверх. — Угости, как ты умеешь. — И он положил на стойку красивую зеленую купюру с портретом вечно живого мертвого вождя.

Розочка очнулась, смахнула банкноту в ящик и сказала великолепным контральто:

— Все будет в ажуре. Ради дорогих гостей обслужу сама.

Она выплыла из-за стойки, проводила их до стола, привычным движением придвинула к нему второй и накрыла оба сероватой скатертью.

К своему столику подошел Горбачев с вазочкой мороженого. Присаживаясь, он улыбнулся «битлам», кивнул и сказал так складно, словно читал с листа:

— Приятного аппетита, господа музыканты. Я считаю, что повестка сегодняшнего дня знаменуется сближением двух социальных систем, двух политических лагерей, двух антагонических точек зрения во имя общечеловеческих ценностей, — говоря, он делал плавные, округлые жесты руками. — Таких как, например, прогрессивная музыка «Битлз», которую вы представляете. Прошло время конфронтации, пора уже, господа, находить консенсус. Я думаю, что выскажу общее мнение, если скажу, что процесс начат.

Многозначительно улыбнувшись, Михаил Сергеевич нацепил на вилку кусок семги, с наслаждением отправил его в рот и в ожидании оценки своей блестящей речи стал пристально смотреть почему-то на Ринго. Тот нервно обернулся. За спиной никого не обнаружилось.

— Что сказал этот человек? — встревоженно спросил он Вепрева. Бронислав потряс головой, пытаясь вытряхнуть образовавшийся в ней от слов партийца комок вязкого усыпляющего тумана, и понял, что не помнит ни единого слова. Тогда он махнул рукой и «перевел»:

— Он сказал, что, если бы ты слопал его рыбу, в Лондон была бы отправлена официальная нота протеста, а «Битлз» были бы с позором выдворены из СССР.

— Ничего себе! — Ринго был шокирован. — Я же нечаянно. Скажи ему, приношу, мол, свои извинения. Но вот так, сразу с угрозами — это уже шовинизм какой-то. — И он погрозил Горбачеву пальцем.

Тот удивленно вскинул брови и вопросительно глянул на Вепрева. Бронислав, подбирая слова, наморщил лоб и перевел:

— Господин Ричард Старки полностью согласен с вашим мнением и уверен, что консервативно настроенные силы, которые мы решительно осуждаем, — он вытянул палец и погрозил им точно так же, как Ринго, — не смогут сорвать зарождающиеся позитивные сдвиги в наших отношениях.

— Ну, вот и договорились, — разулыбался Горбачев. — Рад, что наше взаимопонимание находится на таком высоком политическом, социальном и, не побоюсь, товарищи, этого слова, общечеловеческом уровне.

Сказав это, он энергично воткнул вилку в очередной кусок семги. Ринго спрятал голову в плечи и отвел взгляд.

После обеда Вепрев предложил:

— Давайте прогуляемся по окрестностям, время у нас еще есть.

— А фанаты не достанут? — усомнился Джордж.

— Не достанут. Сегодня из-за вас на Красную площадь пропускают ограниченно и выборочно, так как идет замена брусчатки к новогодним праздникам. Вперед!

Они прошли мимо часового и вынырнули в сказку. Тротуар, полностью покрытый утрамбованным снегом, сверкал на солнце бриллиантовой россыпью и приятно скрипел под ногами. Вдоль дорожки тянулись идеально выровненные полуметровые сугробы. Тут и там над ними поднимались голубые елочки.

— Надо же, — удивленно заметила Линда, — вчера ночью все выглядело так... — Она подыскивала нужное слово.

— Угрюмо, — подсказал Пол. — А сегодня прямо настроение поднимается. Ты взгляни вон на те разноцветные купола, — указал он на храм Василия Блаженного. — Не церковь, а какой-то торт пряничный. А погода какаячудесная: и мороз, исолнце.

— «Cold frost and sunshine: day of wonder! But you, my friend, are still in slumber»[2], — с выражением продекламировал Бронислав.

— Шекспир, — пояснила Линде Йоко, съевшая собаку в искусстве.

Они вышли на площадь и первыми, кого увидели, были мальчик и девочка в шубках. Они весело щебетали, ели мороженное, и изо рта у них при этом шел пар.

— Что это они едят? — не поверил своим глазам Ринго.

— Пломбир, — рассеянно отозвался Бронислав.

— Что такое «пломбир»?

— Мороженое.

— В такой мороз?!

— Чтобы наслаждаться мороженым при минус двадцати, нужно родиться здесь, — заметил Джон.

— Я тоже хочу попробовать, — заявил Ринго.

— И я бы не отказался, — поддержал Пол.

— И я, — пискнула Линда.

— Ладно, — кивнул Бронислав, — сейчас выйдем с площади, и я всех угощу знаменитым московским пломбиром. Только потом, на прослушивании, на простуженные глотки не жалуйтесь.

Вдруг раздался короткий вой сирены и на площадь медленно выехал кортеж. Впереди шла милицейская «Лада» и, как кроликов с морковных грядок, сгоняла с пути пешеходов. За ней следовал громадный грузовик с гигантским прицепом. По обе стороны шествовали милиционеры в тулупах, с красными флажками в рукавицах. Всю площадь наполнило хвойное благоухание. Мимо музыкантов на невероятно длинном прицепе проплывала роскошная ель. Она просто не собиралась заканчиваться.

— Это ж сколько в ней длины? — ошарашенно спросил Пол.

— Около тридцати метров.

— А в футах? — озадачился Ринго.

— В футе тридцать с половиной сантиметров, — ответил Бронислав, — вот и считай.

Они вышли на Васильевский спуск и увидели объемистую тетку в шубе, укутанную до пояса серой шалью. Перед ней стояла тележка с мороженым. Бронислав протянул деньги:

— Семь порций эскимо, пожалуйста.

Тетка открыла крышку и достала из источавшего белый пар контейнера бруски на палочках.

— Мне — три, — потребовал Ринго.

— Ричи, — попытался вразумить друга Джордж. — Ты забыл, что такое лакунарный тонзиллит?

— А причем здесь тонзиллит? — возмутился Ринго. — Он вообще инфекционный.

Тем не менее, всем показалось, что напоминание об одном из самых обидных моментов жизни — замене его барабанщиком Джимми Николом во время австралийского турне — возымело действие.

— Ладно, одно. Попробую, — согласился Старр. — Может оно вообще невкусное.

Все двинулись дальше и не сразу заметили его исчезновение. А когда бегом вернулись к мороженщице, поняли, что Ринго нужно спасать. Но не от мороженного.

Барабанщик стоял, окруженный горластыми цыганками в пестрых тряпках. Одна из них держала его ладонь в своих унизанных кольцами толстых пальцах и пристально глядела ему в глаза. Загипнотизированный Ринго тоже не отводил взгляда от смуглой накрашенной бабы и уже вытягивал из кармана пятидесятифунтовую купюру.

— Ай, усатенький, золотой-яхонтовый, мани-мани давай, голд хэнд, ол трус сэй[3], — приговаривала она. — Ждет тебя дальняя дорога, понял? Ту-ту, лонг вэй[4], — удивляла она приближавшуюся компанию своими языковыми познаниями.

Заметив подходящих людей, цыганка на секунду стушевалась и подалась было в сторону, но, поняв каким-то своим древним чутьем, что неприятностей от потенциальных жертв, кроме, пожалуй, русского с жестким лицом, можно не опасаться, решила переключиться на них. И начала с Пола.

— Ой, лонг лайф[5] у тебя будет, красавчик, детки, чилдрен[6], живы и здоровы, вери гуд[7], яхонтовый мой! Денег будет — куры не клюют... — Бронислав только успевал переводить. — Вай, вай, жена твоя золотая, красавица, жизнь счастливую вместе проживете... Позолоти ручку, дорогой.

Пол, которому и Линду-то в свое время напророчила цыганка, не торгуясь, отдал тридцать фунтов.

— Но уж, прости за правду, золотая, — повернулась цыганка к Линде, — пораньше ты к Богу уйдешь, на других его оставишь.

— Что? — не понял Пол.

— Не стоит прислушиваться, обычное цыганское вранье, — попытался смягчить сказанное Вепрев, но Пол уже понял смысл предсказания и, слегка загрустив, покрепче прижал к себе жену.

А цыганка, радуясь подвалившей удаче, схватила за руку Джорджа, всмотрелась в ладонь и покачала головой.

— Ай-ай, — сказала, она, понизив голос. — Хворь у тебя будет, родимый, очень хворь плохая. Но, спасибо русским докторам, спасут они тебя. Еще нож вижу, кнайф бэд[8]. Но смутно, смутно вижу. Как-будто бы и не здесь... А больше ничего не скажу, пока ты, — уставилась она на Вепрева, — денег не дашь.

— Почему я? — удивился тот.

— Потому что вижу, большим человеком станешь, очень большим... Все про тебя знаю, насквозь вижу...

Бронислав вздрогнул: последняя фраза была слово в слово присказка его ГБ-шного начальника. Он поспешно сунул в руку цыганке несколько бумажек и та отступила.

— Что она сказала? — повернулся Джордж к Брониславу.

— Да не обращай внимания, Джордж.

— А все-таки?

— Ну, что-то про нож и про болезнь какую-то.

— Мне уже пророчили ножевое ранение...

Тут они услышали крик:

— На дыкх! На пхуч! Джян дэвлэса![9] Пшел вон от меня! Оставь, прошу, Иисусом Богом умоляю! — Гадалка, успевшая перейти к Джону, махала на него руками, и на лице ее читался неподдельный ужас. — Уйди в прах, свят, свят, чур меня, чур!..

Она бросила на снег деньги, которые успел ей дать Джон, затем проворно подняла полы своих бесчисленных юбок и быстро-быстро побежала, что-то бормоча товаркам. Те, кидая на Джона испуганные взгляды, поспешили за ней.

Он растерянно смотрел им вслед. Йоко, трясясь в нервном ознобе, держала его за другую руку.

— Что она сказала тебе? — спросил Джордж.

Ответила Йоко:

— Она сказала, что он уже умер.

Вепрев подобрал выброшенные сумасшедшей цыганкой банкноты, и отдал их Джону.

— Вы что так напряглись-то? — спросил он, вглядевшись в лица Джона и Йоко. — Это ведь уже совсем бред какой-то.

— Не знаю, — передернул плечами Джон.

В подавленном состоянии они вернулись во Дворец съездов.

Прошли через служебный вход.

— Как у вас тут с мерами предосторожности? — спросила Йоко Вепрева. — Может ли кто-то пронести в зал огнестрельное оружие?

— Исключено на сто процентов, — заверил Бронислав. — Тут генеральный секретарь ЦК КПСС чуть не каждый день выступает, а его берегут как зеницу ока. Это ведь центр политической системы, врагов у которой в мире не счесть. Сюда иголку не пронести, не то что пистолет.

— Девяносто восемь с половиной! — вдруг торжествующе воскликнул Ринго, который все это время был очень тихий, и о чем-то напряженно думал. — Почти сто футов будет в той елочке! Охренеть можно!

...— Непривычно как-то — ни визга, ни оваций, — нахмурился Джон. Он всегда боялся сцены, ужасно нервничал и перед выходом становился неприлично болтливым.

Из-за кулис до «битлов» доносился только мягкий баритон Горбачева, который представлял их зрителям:

— Итак, уважаемые товарищи, перед вами сейчас выступит коллектив из Великобритании под названием «Битлз». Этот вокально-инструментальный ансамбль давно и положительно зарекомендовал себя в глазах западного слушателя. Однако музыкантов этих, профессионалов и новаторов, десять лет назад наши деятели из идеологического отдела не подпустили к советскому слушателю. И вот сейчас у нас есть шанс, товарищи, исправить эту историческую ошибку. Я настоятельно прошу вас всех внимательнейшим образом выслушать их музыкальный материал, оценить подачу. А после прослушивания в малом банкетном зале состоится обсуждение, обмен мнениями и вынос окончательного вердикта.

— Чего-чего сказал этот выскочка? — наклонился во второй ложе к уху коллеги пожилой работник идеологического отдела. — Чего он нас настоятельно просит?

Оба негромко глумливо засмеялись.

— Говорит, в конце вердикта будет вынос, — отозвался второй.

— Вынесем, вынесем шельму, — кивнул собеседник. — Ногами вперед. А назад — лысиной меченой...

— Хе, хе, хе, — вполголоса посмеялись оба, привычно сложив руки на животах, и приготовились впасть в стандартную съездовскую полудрему.

— Итак, ансамбль «Битлз»! — закончил Горбачев и двинулся к лестнице со сцены.

Джон, Пол, Джордж и Ринго по привычке быстро, почти бегом, вышли из-за кулис и приветственно помахали руками. Джон подошел к стойке с микрофоном. Бронислав, сидящий в первом ряду партера, поднес ко рту свой микрофон и приготовился переводить.

— Друзья! Сегодня необычный концерт, — начал Джон. — Мы впервые выступаем в России. Мы не знаем, как вы привыкли себя вести на концертах звезд, но на всякий случай я бы хотел попросить: не нужно вскакивать на стулья, кричать, подпевать, топать ногами и падать в обморок.

Темный зал ответил гробовой тишиной. Его шутку не оценили. Джон смутился и продолжил на тон выше:

— Также не стоит бросать в нас мягкие игрушки и травмировать Джорджа Харрисона твердыми леденцами.

И на этот раз реакция публики была обескураживающе никакой. Джон взбесился и решил повторить свою давнюю выходку:

— Однако, поскольку вы являетесь лучшими из лучших, достойными подражания лидерами своего народа, предлагаю вам не хлопать, а просто бренчать своими наградами! А хлопают пусть вон те ребята на галерке. «Roll Оver Beethoven»!

Он успел увидеть недовольную гримасу на лице переводящего Вепрева и в следующую же секунду ударил по струнам. А запел эту песню по традиции Джордж:

— I’m gonna write a little letter,

Gonna mail it to my local D. J...

Я напишу письмо диджею,

Напишу, мне только надо начать...

Что заводную эту песню,

Почаще нужно включать...

Подвинься, Бетховен,

Я хочу ее слышать опять.

Да, у меня температура,

Мой приемник в огне, но я рад.

Мое сердце стучит

В ритме блюза, мои уши горят.

Подвинься, Бетховен,

Чайковский, прости меня, брат!..

Зал был заполнен менее чем на четверть. В ложах с чванливыми выражениями лиц восседали старцы из ЦК и их облаченные в меха жены. В первых рядах партера сидели люди помоложе — это была средняя и мелкая партийная, гэбэшная и министерская номенклатура, а также комсомольская элита. Они были серьезны, и не спешили показывать свое отношение к происходящему. На галерке пряталась еле различимая горстка друзей осветителей и работников сцены, но как раз это были по-настоящему заинтересованные зрители. Ощутив это, Джордж стал обращаться именно к ним:

— I got the rockin’ pneumonia,

I need a shot of rhythm’n’blues...

Я заразился рок-н-роллом,

Опасность эту я не учел,

Я слишком много слушал радио,

Мне срочно нужно сделать укол.

Подвинься, Бетховен,

К тебе пришел рок-н-ролл!

Все это крикливое и непонятное им месиво звуков члены политбюро слушали довольно скептически, но и без возмущения. В том месте, когда ритмика сменилась на еще более подвижную, некоторые из них даже стали притопывать ногой:

Завелся, днем ли, ночью,

бери подругу и,

как захочешь,

верти ее, крути,

так и сяк, вы кувыркайтесь и

в ритме блюза отрывайтесь...

Подвинься, Бетховен,

К нам прикатил рок-н-ролл!

Джордж завел стандартный гитарный запил, а после запел быстрым речитативом:

С рассвета туфли эти новые начищены, готовые,

Не трогайте, пусть там стоят;

Ой, скрипка, достала, пиликать устал я,

Мне нет пути назад,

Подвинься, Бетховен,

Чайковский, прости меня, брат!

Никто не собирался прыгать на стульях или, тем более, подпевать. Правда, одна девчушка, забыв обо всем, вскочила было с места и стала приплясывать, но на нее тут же со всех сторон зашикали и усадили обратно. Пол послал девушке воздушный поцелуй, та расцвела, и последний куплет Джордж спел, обращаясь персонально к ней:

You know she winks like a glow worm,

Dance like a spinnin’ top.

She’s got a crazy partner,

Ought to see ‘em reel and rock.

As long as she got a dime

The music will never stop![10]

— Подвинься, Бетховен, — запели они все вместе, — подвинься, Бетховен. Подвинься, Бетховен, к нам прикатил рок-н-ролл!

Песня закончилась трехэтажным барабанным брейком Ринго, и «битлы», переглянувшись, даже засмеялись от нахлынувшего, так давно забытого чувства рок-н-ролльного единства.

Джон невольно скосил глаза на Линду и Йоко, сидевших в первом ряду. Он заметил, что его жена то и дело посматривает вверх, на правительственную ложу, где сидел САМ. Рядом с ним можно было узнать дочь Галину, а также сравнительно молодого жгучего брюнета с копной черных волос.

Последовали вежливые хлопки. Тут только Джон заметил, что на одном ухе каждого слушателя нацеплен наушник. Сидевший за специальным столиком внизу и справа от сцены Вепрев бормотал для них в микрофон подстрочный перевод песни. Какое при этом можно было получить удовольствие от прослушивания, было для Джона загадкой.

Тут только он осознал, что большинство людей в зале вовсе не отдыхают, а работают. Потому они почти и не хлопали. За исключением галерки и каких-то личностей с самых дальних рядов.

Еще пара хитов, затем свет на сцене притух, Джордж и Пол ушли в тень, к ударной установке, а Джон, заиграв затейливый перебор в ля-миноре, запел «Героя рабочего класса»:

As soon as you're born they make you feel small

By giving you no time instead of it all...

Родился рабочим, так ползай в грязи,

Ничего не попишешь, молчи да ползи,

А к боли привыкнешь, она и уйдет;

Героям рабочего класса везет,

Героям рабочего класса везет...

Что уж за политически грамотный перевод озвучил Бронислав Вепрев и как он преобразовал фразу «But you‘re still fucking peasants as far as I can see»[11], но эта неполиткорректная и нудноватая, в общем-то, композиция наконец-то удостоилась настоящих оваций.

Даже после «Миссис Вандербильт» («хоп, хей-хоп») члены политбюро были посдержанее, хотя и разулыбались. Ну а всякая настороженность с их лиц пропала, когда Пол спел «Yesterday». Есть все-таки в мелодике этой песни нечто особенно созвучное русской душе.

Через полчаса «битлы» курили и стаканами хлестали «Боржоми» в большой артистической комнате с громадным толстым старинным зеркалом на стене. Постучавшись, вошел Бронислав с обьемистым газетным свертком.

— В гробу я видел такие концерты, — раздраженно сказал Джон.

— Это прослушивание, — напомнил Вепрев.

— Да даже если и прослушивание. Такое впечатление, что играешь для тюленей в зоопарке. Даже «Come Together» их не проняла. Я себя чувствовал как... Не знаю как. Дерьмо дерьмовое!

— Лично я испытал дежавю, — сказал Джордж. — Япония, зал «Будокан».

— Только там нас хотели застрелить, а здесь, я думал, съедят, — заметил Ринго. — Причем без аппетита. Так, от скуки.

— Но все-таки это круто, после стольких лет мы опять играли вместе? — скорее вопросительно, чем утвердительно сказал Пол.

— Не знаю, — все также раздраженно отозвался Джон. — Я понял, какое у меня было чувство. Как будто я вернулся к Синтии. Фрикции совершаю, а удовольствия никакого.

— Да ладно, — умиротворяюще махнул рукой Пол. — Я считаю, нужно расценивать это выступление как репетицию. И она получилась вполне достойной. На публику эту вообще не надо было внимания обращать, она тут была нужна, только чтобы гасить естественную реверберацию пустого зала. А мы ни разу не слажали.

— Да? А кто «Розы» не в той тональности начал? — ругнулся Джон. — Впрочем, неважно.

— Народ, — вмешался Бронислав, — Пол прав. Самое главное теперь, как пройдет обсуждение. По моим первым впечатлениям, шансы у нас пятьдесят на пятьдесят. Хотя «Imaginе» заставила всех встать. Но это, скорее, дань вежливости.

— А что они хотели услышать, чтобы им понравилось? — спросил Ринго.

— «Валенки» или «Катюшу»...

— «Ка-тью-ша», — повторил Ринго. — Что это такое?

— Ракетная установка, которой мы во время войны немцев били. Ну и, по совместительству, женское имя. Кэт, по-вашему... Это песня военных лет. Да дело даже не в «понравилось — не понравилось». Тут свои течения, свои подводные камни...

— Политика, — с презрительной гримасой кивнул Джордж.

— Она самая, — подтвердил Вепрев.

— Черчилль говорил, что русская политика напоминает борьбу бульдогов под ковром, — вспомнил Джордж. — Никто ничего не замечает, но время от времени оттуда вылетают трупы.

— Вот-вот, — кивнул Бронислав. — И политике, мягко говоря, наплевать на музыку. — Он коротко взмахнул рукой, как бы отметая невеселые мысли. — Ладно, ребята, не будем о грустном. В любом случае ваши гастроли состоятся, я почему-то уверен в этом. И у меня кое-что есть для вас.

Он развернул на журнальном столике свой сверток и продемонстрировал «битлам» аккуратные пачки банкнот.

— Вот ваш гонорар за сегодняшний концерт. Здесь двести тысяч долларов. По полтиннику на брата.

— Сойдет для начала, — кивнул Джон.

— Хотя могло бы быть и побольше, — сварливо добавил Пол.

— Мы же пока не подписывали никаких контрактов, — здраво заметил Джордж. — И, Пол, ты еще помнишь, кому принадлежат права на песни «Битлз»? Мы их вообще незаконно исполняем. Скажи спасибо, что здесь анархия, а то все эти деньги пошли бы на выплату штрафов.

— Ну, не такая уж у нас и анархия, — возразил Бронислав. — Но сегодня прокатило. Вот здесь, в ведомости, распишитесь. — Вепрев достал лист бумаги и шариковую ручку.

Вошла Линда.

— А где Йоко? — удивился Джон.

— Она сказала, что ее пригласили в ложу к... э-э... господину Брежнофф.

— Ушлая дамочка, — заметил Вепрев по-русски.

— И зачем это он приглашает в свою ложу женщин? — ревниво спросил Джон.

— Не за тем, — успокоил его Бронислав. — Наш Акела на ладан дышит. Вот вернется, сама расскажет, зачем он ее позвал. Ладно, парни, — обратился он к остальным, — предлагаю эти деньги положить в сейф гостиницы, а себе оставить по паре сотен на сегодняшний ночной дебош. Я — на хвосте.

— Какой дебош? — удивилась Линда.

— Ну, осмотр достопримечательностей, архитектурных памятников, фонтанов, — объяснил Бронислав. — Может, ребята захотят в кафе где-нибудь посидеть, поесть мороженого...

— Вот именно, — кивнул Джон, сдерживая улыбку.

— Я — пас, — отказалась Линда. — В такой мороз...

— Ты права, — с готовностью поддержал жену Пол. — Попьешь чайку в отеле, почитаешь книжку, закутавшись в теплый плед, как дома.

Линда пристально посмотрела на него, потом на остальных.

— Чтобы максимум в час ночи был дома. А то я тебя укутаю... В плед.

— А про какой хвост ты говорил? — уточнил Ринго.

— А я знаю это выражение, — сказал Джордж. — Бронислав имеет в виду, что мы его будем угощать, так как у него нет денег.

— Вот именно, — подтвердил Вепрев.

— Так давайте дадим ему денег, — предложил Ринго. — Он ведь заработал.

— Э, нет, — отрицающе поднял руку Бронислав. — Я хоть и с вами, но работаю не на вас. Если это где-то выплывет, мне голову оторвут.

— Ну, тогда мы обещаем тебе очень длинный хвост, — заверил Джордж.

— Пушистый и золотистый, — добавил Ринго.

— «Золотой хвост», — прокомментировал Вепрев. — Сказка такая есть.

Вошла Йоко. Вид у нее был возбужденный и гордый.

— Где тебя носит, мамочка? — встретил ее Джон.

— Потом, потом расскажу, сейчас нас ждут на банкете. Там, говорят, чуть ли не в наручниках привезли композитора, который когда-то назвал вас в статье «навозными жуками». Его собираются отдать вам на растерзание.

— Это Никита Богословский, — ухмыльнулся Вепрев. — Бедолага. Пойдемте, пойдемте, это будет забавно.

[1] «Парни, помогите янки вернуться домой» (англ.). — по мотивам песни «Битлз» «Get Back».

[2] «Мороз и солнце, день чудесный. Еще ты дремлешь, друг прелестный...» (перевод на английский Михаила Кнеллера).

[3] Gold hand, all truth say — золотая рука, всю правду сказать (иск. англ.).

[4] Long way — долгий путь (англ.).

[5] Long life — долгая жизнь (англ.).

[6] Children — дети (англ.).

[7] Very good — очень хорошо (англ.).

[8] Knife bad — ножик плохо (иск. англ.).

[9] Не смотри! Не спрашивай! Иди с Богом! (цыг.).

[10] Она буквально сияет

И крутится, как юла,

Ее партнер — сумасшедший:

Где она его взяла?!

Монеты есть, играй же, ящик,

Пока ты не сгоришь дотла! (англ.).

[11] Пока ты нормальный, а не ё**ный псих,

Ты вряд ли усвоишь все правила их... (англ.).

Глава 9

9

Ложа генсека находилась прямо над теми местами, где сидели Йоко и Линда. Леонид Ильич не привык к шуму, к громким гитарам и жестким ритмам, так что концерт ему не нравился. И только шикарный вид сверху, прямиком в обширное декольте грудастой якутки (или бурятки? — гадал он) смирял его с действительностью.

Нервы приятно щекотало старое фронтовое воспоминание, когда его подчиненный, политрук Гонтаренко, сошелся с молоденькой медсестрой-якуткой и клялся коллегам по штабу, что волосы у той не растут вообще нигде, кроме как на голове. Правда, позднее выяснилось, что опрятная сестричка просто брила все тело, спасаясь этим от казарменных вшей, но сама идея будоражила Леонида Ильича до сих пор.

Некоторое время он всматривался в округлые холмы Азии невооруженным взглядом, затем применил театральный бинокль. Наконец, в ход пошел бинокль настоящий — командирский, «цейссовский», тот самый, с которым он ни на миг не расставался на объятой огнем Малой Земле.

И все-таки музыка его доконала. В конце концерта, на какой-то особенно отвратительно громкой и тягучей композиции, в которой очкастый и несдержанный британский артист то шипел в микрофон так, словно рубил воздух шашкой, то совсем уже немузыкально скрежетал своей электрической гитарой, Леонид Ильич не выдержал и удалился в прилегающую к ложе комнату отдыха.

Но про якутку-бурятку не забыл, а поручил своему помощнику товарищу Цуканову найти ее и привести. Не для эротических забав, конечно, а поговорить, похорохориться. От этого он до сих пор не мог отказаться. Спустя пять минут Йоко, с любопытством озираясь по сторонам, вошла в комнату.

— Товарищ генеральный секретарь, — вполголоса сказал Цуканов. — Наша гостья — японка.

— Вот те раз, — покачал головой Брежнев, привставая с диванчика. — Это откуда ж она взялась такая? Вроде иностранцев мы на концерт не звали.

— Госпожа Йоко Оно — супруга одного из музыкантов.

— Ах, вот оно что. Ну, что ж, значит, попереводить тебе придется. Они же там вроде и по-английски балакают? Спроси-ка ее.

— Do you speak English?[1]

— I do[2], — лаконично отозвалась Йоко.

— Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, — пошлепал Брежнев по диванчику возле себя.

Йоко присела. Она сразу ощутила до сих пор исходящие от престарелого лидера волны мужской силы и власти. А эти флюиды всегда заводили ее.

— Ваш муж, выходит, музыкант?

— Да, мой муж — Джон Леннон. Он — великий музыкант.

— Так уж и великий? Что-то я не заметил. А вы?

— Что я?

— Вы чем занимаетесь?

— Я... — Йоко как-то растерялась. — Я... в основном... Благотворительностью, — неожиданно для себя выпалила она.

— Это что еще такое и с чем его едят?

— Это помощь бедным.

Брежнев крякнул.

— Бедным подачек не надо, — сказал он. — Им работу нужно давать. И платить за нее достойно. А у нас, в стране победившего социализма, и вовсе бедных нет.

— А у нас хватает, — пожаловалась Йоко.

— В странах капитала, — уточнил генсек.

— Да, — подтвердила японка. — И пока бедный в стране капитала найдет работу, он ноги протянуть успеет. Так что и вспомоществование наше лишним не бывает никогда.

— Хм. Резонно. А деньги-то на подачки эти вы сами где берете? Чем все-таки зарабатываете?

— Я тоже музыкант, тоже пою, — заявила Йоко и покраснела.

— И хорошо поете? — игриво спросил Брежнев, вернув свое внимание к декольте. — Или как муженек? — Генсека вдруг повело, и он чуть не уткнулся собеседнице носом прямо в ложбинку между грудями.

— Хорошо, — соврала она, не отстраняясь, а даже наоборот, более рельефно обозначив бюст.

— Так, может, нам не их, а вас в тур по стране отправить, а? — спросил Брежнев, словно подслушав ее тайные мечты.

— Я готова, товарищ генеральный секретарь, — отозвалась Йоко, наделяя Брежнева своим фирменным гипнотизирующим взглядом и как бы невзначай касаясь грудью его плеча. — Готова на все.

Тут в дверь комнаты отдыха постучали.

— Мы подумаем, — сказал генсек, выпрямляясь. — Ежели политбюро их программу не утвердит, будем прослушивать вас.

Цуканов выглянул за дверь и сообщил:

— Ваша дочь, Леонид Ильич. С товарищем.

— Пусть заходят, — кивнул Брежнев. — А вы, госпожа, э-э-э...

— Оно.

— Да. Вас проводят. Чувствуйте себя как дома. Встретимся еще, — подмигнул он гостье.

Сопровождаемая Цукановым, Йоко выскользнула из комнаты с одной, но мощной, как заряд магнитной торпеды, идеей в голове: «Как сорвать гастроли «Битлз» в СССР и заменить их собственными?» План всплыл из недр сознания сразу же, как по заказу. В принципе, Йоко уже пыталась пустить его в ход, но в прошлый раз произошла досадная осечка.

А Брежнев тем временем, устав от приятных переживаний, кряхтя, прилег на диванчик, о чем мечтал уже давно. Тут в комнату ввалилась громогласная нетрезвая Галина и принялась обнимать и целовать отца.

— Папочка, ты не представляешь, что ты совершил! Как был счастлив Боренька!

Брежнев с усилием сел.

— Хорошо, что ты довольна, Галя. Но учти, это мой последний подарок тебе. Мало мне уже осталось. Сам не помру, эти, — кивнул он на дверь, — загрызут.

— Ну что ты опять говоришь ерунду! — Она сдвинула брови, не переставая улыбаться. И добавила дежурно: — Ты еще всех этих старых пердунов переживешь!

— Нет, дочка. Год, от силы два. Не держи меня за дурака. Сама знаешь, что было в семьдесят шестом. А тут Чазов еще подагрой обрадовал.

— Но, папа...

Леонид Ильич знаком приказал ей умолкнуть.

— Позови-ка лучше своего цыгана, хочу на него лично посмотреть.

Вошел мужчина лет сорока с хорошей прической и серо-зелеными глазами. Он улыбался одновременно и нагло и смущенно, зачем-то вертел одной рукой пальцы другой. Брежнев медленно и внимательно окинул его взглядом.

— Присядь, — приказал он.

Буряце сел.

— Я не буду тебя спрашивать, любишь ли ты Галину. Достаточно того, что она тебя любит. О тебе я справки навел, будешь дальше с фарцой бриллиантовой мутить, плохо кончишь. А если Галину впутаешь...

Буряце хотел привстать, его брови надломились, ладони метнулись к груди... Леонид Ильич остановил его взмахом руки:

— А будешь человеком, будешь как сыр в масле кататься. Да и сейчас уже не бедствуешь. Что ж все кольца снял, боишься? Думаешь, я не в курсе?

Буряце что-то сдавленно хрюкнул.

— Ладно... — Леонид Ильич отдохнул немного, прикрыв глаза. — Но так просто не отпущу. Моей дочери слизняки ссыкливые ни к чему. Анекдот про меня расскажешь свежий — будешь жить.

Буряце покраснел, глянул искательно на Галину. Та сделала ободряющий жест, мол, не бойся, у отца с чувством юмора все в порядке.

— Ну, в общем, это... — Борис спрятал руки между коленей, шумно выдохнул и начал: — В общем, зачитываете вы, Леонид Ильич, приветствие спортсменам на Олимпийских играх в Москве, и говорите: «О!» Потом еще раз: «О!»

— Это про олимпийские кольца, что ли? — перебил Брежнев. — Знаю! Давай другой.

Борис отер платочком пот со лба.

— Ладно. Звонит ваш, Леонид Ильич, телефон, ну вы, значит, трубочку поднимаете и говорите: «Дорогой Леонид Ильич слушает».

— Ох-хо-хо, — то ли посмеялся, то ли простонал Брежнев. — Тоже слышал. Ладно, идите с глаз моих. Галя, Нину позови.

Галина с недовольным видом кивнула, чмокнула отца в щеку, и они с Буряце вышли из комнаты. Вошла медсестра Коровякова и сделала Брежневу привычную и желанную инъекцию нембутала.

В банкетный зал Бронислав повел «битлов» почему-то не по парадным анфиладам и мозаичным коридорам, а какой-то одному ему известной тайной тропой, по гулким железным спиральным лестницам и узким коридорам, до половины окрашенным в ядовито-зеленый цвет.

Линда взвизгнула, когда из-под ее ног с негромким цокотом шмыгнуло за угол что-то серое.

— Брайан, — не выдержал Джон, — а мы точно идем в банкетный зал, а не в подземные казематы?

— Терпение, — ухмыльнулся Вепрев.

В их звездный период во всех уголках планеты их приглашали в бессчетное количество банкетных залов, больших и малых, и все они были похожи друг на друга. Люди там ели и пили, рассказывали анекдоты, смеялись и флиртовали, заключая пари и сделки, крутились вокруг знаменитостей и красоток, сидели либо фланировали с тарелками и бокалами... Музыкантам давно уже приелась эта атмосфера. Но сегодня их ожидало нечто особенное.

Джон вспомнил об обещанном композиторе, назвавшем их «навозными жуками». Интересно посмотреть на человека, который, не зная их лично и, скорее всего, толком не слышав их музыки, вдруг так отозвался о них. В Штатах их возненавидели за длинный язык Джона, на Филиппинах они стали жертвой своего юношеского нигилизма, в Японии — заложниками религиозного фанатизма аборигенов. А тут?

— Я спрошу у него: «Что тебя подвигло на это грубое высказывание?» — поделился Джон своим намерением с Вепревым. — Брайни, ты что-нибудь о нем знаешь?

Тот кивнул:

— Он у нас — известнейший композитор, автор более чем двух сотен песен и музыки к куче фильмов. Его хиты русские люди распевают во время застолий, а одну песню, про веселого рыбака и его лодку (он не знал, как будет по-английски «шаланда»), по популярности в Советском Союзе можно приравнять к вашей «Yesterday».

«Быть может, это была зависть? — подумал Джон. — Или его заставили? Заплатили деньги?.. Но ведь такой популярный композитор наверняка очень богат».

Банкетный зал, до которого они наконец добрались, был довольно странным. Здесь не было легкой, способствующей пищеварению музыки, не было висящего в воздухе гомона толпы. Внутреннее убранство зала было поразительно спартанским. Тона в интерьере преобладали зеленые и серые.

Гости сгрудились вокруг чего-то в середине зала. Это явно не были партийные боссы или сотрудники спецслужб. Эти люди выглядели скорее как богема. Ни один из мужчин не был в галстуке, никто из женщин не сверкал драгоценностями или разрезом вечернего платья. Превалировали джинсы, длинные шарфы на шеях и растянутые свитера.

Впрочем, и сама четверка была одета разномастно, отказавшись от серых костюмов, которые еще в Лондоне попытался навязать им Истман.

Увидев «битлов», все сдержанно заулыбались и расступились. В середине на табуретке сидел и что-то жадно ел человек лет шестидесяти крайне неопрятного вида. От него остро пахло чем-то рыбным. Седые патлы торчали во все стороны, подбородок и щеки покрывала клочковатая щетина, под левым глазом цвел несвежий синяк. Он был одет в черную робу не по размеру и громадные бахилы. Рядом стоял пожилой милиционер с наручниками, которые он, видимо, ненадолго снял с бедолаги.

— Кто это? — пораженно спросила Линда со смесью брезгливости и жалости в голосе.

— Осужденный Богословский, — отрапортовал милиционер. Бронислав начал переводить:

— Задержан за тунеядство по статье двести девятой УК РСФСР. В данный момент этапирован во Дворец съездов для встречи с ансамблем «Битлз».

При слове «Битлз» заключенный жалобно замычал и закрыл голову, как будто опасаясь удара.

— Не бойся, не бойся, Никитушка, кушай, — неожиданно мягко сказал милиционер и погладил Богословского по голове.

Тот успокоился и продолжил работать челюстями.

— Послушайте! — начал Джон. — Послушай, Брайан, это какое-то Средневековье... Это что же, тот самый знаменитый композитор, который написал про нас статью? И вот во что он превратился?

— Именно из-за этой статьи и превратился, — ответил Вепрев, а затем перевел то, что им сказал милиционер: — Он предлагает сесть за стол и выпить, и он расскажет вам эту грустную и поучительную историю. А потом у него к вам будет какое-то важное дело.

Банкет был не слишком богатым — водка, газвода, пиво, ломтики вареной колбасы, хлеб, шпроты, крупно нарезанные овощи и зеленый лук.

— Концептуально, — заметила Йоко.

Все налили и выпили за искусство.

— После того как Никитушка про вас в шестьдесят четвертом ту ругательскую статью написал, — милиционер, не торопясь, закурил «беломор», — пошла его жизнь под откос. Жена стала к нему холодна, друзья отвернулись. Марк Бернес про него частушку сочинил и везде пел, только я не могу сейчас ее повторить, она сильно матерная.

— «Марк, Марк!..» — зло и быстро затараторил Богословский, лицо его исказила злобная гримаса, и он стал делать резкие движения руками, словно что-то от себя отгоняя. Милиционер потрепал Никиту по плечу, и тот затих.

— Диктор Левитан обидный шарж нарисовал. Но это все можно было вытерпеть. А вот потом... — зловеще продолжил милиционер. — Кстати, меня Егором Петровичем зовут.

Все поручкались и выпили за поэзию.

— Что же было потом? — поинтересовался Джон.

— Потом началось самое ужасное, что только может произойти с творческим человеком в нашей стране, — его стали травить в газетах. Писали, что песни Н. Богословского проникнуты кабацкой меланхолией и чужды советским людям. Что он и вовсе бездарь и халтурщик, а значит, все его доходы — нетрудовые. Его концерты стали отменять. Он начал пить, бродяжничать... Искали его долго, нашли в Архангельской области в рыбачьей артели, где он числился чернорабочим. Да только поздно уже было. Застудился он и головушкой того... ослабел.

Егор Петрович грустно посмеялся. Выпили за рабочих.

— А... К нам-то у вас какое дело? — вспомнил Пол.

— А дело вот какое. Опомнились наши начальнички, поняли, что жалко терять такой талант...

— Никита — талант, — подтвердил душевнобольной, роняя изо рта крошки хлеба.

— Да-да, — кивнул ему Егор Петрович и дунул в папиросу. — Ну, и направили к нашему светилу психиатрии, академику Снежевскому. Он Никитушку нашего осмотрел и говорит, есть шанс.

Выпили за медицину. «Битлы» были уже порядком подшофе, но, несмотря на трагичность рассказа, почему-то пребывали в отличнейшем настроении.

— Какой же это шанс? — нетерпеливо спросила обычно немногословная Йоко. Видимо, рассказ лежал в плоскости японских притчей.

— А шанс вот какой, и здесь, товарищи «битласы», нужно ваше непосредственное участие и помощь. Только вы можете спасти самого главного и самого именитого нашего композитора, вернуть его в строй. Чтобы он опять мог радовать нас своими песнями.

— Так мы готовы! — растроганно сказал Ринго. — Мы оплатим лечение в любой клинике, правда, ребята? Он ведь из-за нас пострадал. Ну, написал, не подумав, с кем не бывает...

— Это можно, — согласился Джордж. — Опять же в Индии, в ашрамах, есть замечательные целители...

— Нет, товарищи, в клинику его не надо. Все гораздо проще. Академик сказал, что нужно лишь, чтобы вы вчетвером положили ему ладони на голову и сказали — прощаем, дескать, тебя за грубое выражение «жуки-навозники».

В этот момент у Джона появилось странное чувство, что он находится в театре и смотрит какой-то бездарный спектакль, что во всем этом прослеживается какой-то подвох. Но алкогольные пары не дали ему додумать эту мысль.

— Вы готовы?

— Да, конечно! — выкрикнул за всех Ринго.

— Тогда айда, — скомандовал Егор Петрович.

Они встали, подошли к несчастному советскому гению, и Бронислав заставил их отрепетировать слово «proschayem», которое следовало произнести три раза. Чувствуя себя немного идиотами, они возложили длани на седую голову композитора и, глупо улыбаясь, вразнобой произнесли: «Прощаем! Прощаем! Прощаем!»

В комнате повисла тишина. Стало слышно, как где-то над головой булькает вода. Композитор перестал качать головой, глаза его обрели осмысленность. Вдруг он резко встал, с удивлением, как будто очнулся от сна, огляделся, заметил «битлов», улыбнулся и светски поклонился им. Кланяясь, он увидел, во что одет, охнул, извинился и выбежал в соседнюю комнату.

Через минуту оттуда к гостям с широкой улыбкой вышел упитанный человек в дорогих роговых очках. Одет он был безукоризненно.

— Благодарю вас, друзья! — воскликнул он. — Надеюсь, ваше прощение было чистосердечным, вы больше не имеете ко мне никаких претензий и не обиделись на этот маленький розыгрыш? Композитор Никита Богословский к вашим услугам.

«Битлы» ошалело смотрели на него. Мало того что этот человек был по-другому одет, у него было другое лицо... Но все разъяснилось тут же, когда вслед за ним вышел уже переодевшийся бывший заключенный.

— Прошу любить и жаловать, — представил его Богословский. — Аркадий Пильняк, актер чеховского театра и, по совместительству, мой двойник.

Исцелившийся душевнобольной композитор поклонился... Милиционер тоже оказался профессиональным актером.

Выпили за театр. Потом они все вместе сидели за столом и, хохоча, вновь и вновь припоминали детали розыгрыша.

— Все-таки, Брайни, — попросил Джон, — спроси Никиту, какого черта он написал ту статью? — и тут же сам обратился к Богословскому: — Я знаю, что она была не первая и не последняя, но, насколько я понимаю, те пасквили были заказные, их писали журналисты, которые иначе лишились бы своей работы. Но ты сказал, что даже коммунистом-то никогда не был!

— Джон, я бы мог сейчас наврать с три короба, и ты бы все принял за чистую монету, поверь мне. Сказал бы, что меня пытали или угрожали... Но нет у меня объяснения, кроме того, что я был самодовольной жопой. Что я сам, будь оно все проклято, не знаю, зачем я это сделал. Простите меня, ребята, старого дурака. Я счастлив, что познакомился с вами! Поверь, я нет-нет, да и возвращался к этой долбаной статье все эти годы. Я ушам своим не поверил, когда узнал, что вы приехали, и тут же решил организовать этот спектакль — в надежде на прощение. Несмотря на то, что я человек очень занятой — я ведь, между прочим, — Богословский сделал каменное державное лицо и поднял бровь, — председатель Союза композиторов СССР, ни много ни мало.

— Ого, — удивился Пол, — так ты начальник над всеми вашими композиторами?

— Да, — скромно кивнул Никита.

— У нас и над писателями есть начальник, — встрял Егор Петрович.

— Никита, сыграй что-нибудь из своего, что ты сам любишь, — попросил Ринго.

— Из своего? — задумался Богословский. — Только не «Шаланду»! Он подошел к стоящему в углу обшарпанному пианино «Сибирь», сел за него и положил пальцы на клавиши. — Что же спеть вам?

Взял минорный аккорд, по свингу двинул бас вниз и начал:

— Темная ночь,

Только пули свистят по степи...

Остановился.

— Красивая мелодия, — похвалил Ринго, — давай дальше.

— Да нет, не идет что-то, — признался Никита. Посидел над клавишами молча, потом заиграл другую мелодию, повеселей, и запел:

— Только глянет над Москвою утро вешнее,

Золотятся помаленьку облака...

Остановился снова.

— Да ну, ребята, давайте лучше из вашего. Вот эту, например. — И как-то странно, слегка по-джазовому себе аккомпанируя, запел:

— Michelle, ma belle, [3]

These are words that go together well, My Michelle...[4]

И «битлы», и остальные гости, с удовольствием стали подпевать знаменитому, но, как выяснилось, скромному композитору да к тому же еще и мастеру розыгрышей:

— Michelle, ma belle,

Sont des mots qui vont tres bien ensemble, tres bien ensemble...[5]—

спели они и французский куплет, но только добрались до тройного «I love you»[6], как распахнулась дверь, и в зал быстро вошли несколько человек. Группу возглавлял седой и представительный мужчина. Все сидящие за столом и стоявшие возле пианино обернулись и застыли.

— Ой, Петр Нилыч, здрассьте! — Богословский помахал в воздухе широкой ладонью.

Вошедший побагровел и негромко спросил:

— Вы понимаете, что натворили, Никита Владимирович?

— А как же. Похитил ансамбль «Битлз». Между прочим, к их вящему удовольствию.

— Это будет вам стоить места в правлении Союза, — процедил Петр Нилович и обратил внимание на гостей. — Попрошу всех покинуть бомбоубежище, — приказал он. — А с вами, Вепрев, — мрачно глянул он на Бронислава, — мы поговорим позже. Сейчас ведите гостей в малый банкетный зал. И на этот раз без фокусов.

«Малый банкетный зал» отвечал своему названию только во второй части. Он был громаден, с тяжелыми люстрами и панелями ценных пород дерева. Столы ломились от яств и напитков, гости были разодеты как средневековая знать, и они уже заждались заграничных звезд.

После пятнадцати минут знакомств, восторженных отзывов и раздачи автографов «битлам» очень захотелось уйти. К тому же стали наплывать похмелье и усталость. Но нужно было терпеть. Они отдали должное богеме, теперь своей доли требовали сильные мира сего.

Как всегда, все разделились на группы. Йоко, поставив перед собой цель, общалась с Галиной Брежневой и Борисом Буряце. Она поминутно ласково касалась плеча Галины и, далеко запрокидывая голову, хохотала над остротами Бориса. А в какой-то момент, словно бы окончательно очарованная обоими, она подарила Борису великолепно сделанную миниатюрную копию самурайского меча, а Галине — дорогущую антикварную куклу кокеши, уверив, что оба сувенира приносят в дом счастье.

Кроме Вепрева, в зале работали еще четыре переводчика.

— Вы знаете, мои дорогие, — проникновенно говорила Йоко, — я всегда восторгалась русской культурой. Мало того, скажу вам по секрету, я себя чувствую больше русской, чем японкой. Хотите знать почему? Это большой секрет, но вам я расскажу.

У Галины округлились глаза. Йоко понизила голос:

— Я была вскормлена русской тетей.

— Не может быть! — Буряце ошеломленно отпил из бокала.

— В духовном смысле, конечно, — поправилась Йоко. — Это очень романтическая история. Тетю звали Анна Бубнова, ее полюбил блестящий японский юноша, сын банкира, и увез в Японию. Его звали Сюньити Оно.

Молоденькая переводчица бормотала русские слова, не отрывая от Йоко восторженных глаз.

— Сболтнешь — вылетишь из института, — бросила ей Галина. — И из комсомола.

Та, не переставая переводить, испуганно помотала головой.

— Но потом случилась трагедия, о которой мне сейчас трудно говорить. — Йоко потупила взгляд. — Ребенок Анны умер, и ее муж привел новую жену. Оставшись одна в большом холодном доме, в чужой стране, всю свою нерастраченную любовь тетушка отдала мне. Она учила меня играть на пианино и рисовать. Если бы не она, я бы не стала той величиной в мире искусства, коей являюсь теперь.

Буряце с уважением посмотрел на Йоко и сменил пустую рюмку на полную. Также поступила и Галина.

— Моя русская тетя потом вернулась на родину, в городок Берново.

— Где это? — строго спросила Галина у переводчицы. Та беспомощно захлопала глазами.

— Регион Тверь, — ответила Йоко.

— Так вам нужно непременно посетить ее! — вскричала Галина. — Давайте я вам все организую — билеты, сопровождение, да хоть самолет! И мы с вами поедем, правда, Боренька?

— Большое спасибо, Галина. — Йоко мягко коснулась ее руки. — Весь мир знает, что в этой стране для вас нет ничего невозможного.

Галина, польщенная, кивнула.

— Но, увы, моя незабвенная любимая тетя скончалась год назад.

Йоко промокнула глаза салфеткой. Галина помолчала, скорбно сложив губы. Потом сказала:

— А и правда, Йока (можно так тебя называть?), я вот прям чувствую, что ты наша, прямо чувствую. — Она приобняла гостью за плечи. — Говори, чего хочешь, все сделаю, все достану!

— Спасибо, Галина, мне ничего не нужно, у меня все есть, — скромно произнесла Йоко. — Правда... Вот мужу моему, Джону... Ему нужно одно лекарство, мы забыли его дома. Оно редкое, гомеопатическое. — Йоко выразительно посмотрела на переводчицу, и Галина движением бровей отослала ту прочь.

Йоко приподнялась на цыпочки и что-то шепнула Галине в ухо. Та ошарашенно помолчала секунду, потом сочувственно посмотрела на Джона, беседующего с каким-то упитанным добродушным мужчиной лет сорока пяти, явно семитской наружности.

— Вот все они так, гении, Боря... — сказала Галина грустно. — Нет, чтоб просто выпивать... Вот и Вовка Высоцкий... — Потом улыбнулась Йоко одними губами и кивнула. — Организуем. Сейчас пару звоночков сделаю, подвезут.

Человека, с которым беседовал Джон, звали Моисей Миронович Мучник, он был недавно назначенным директором Дворца зрелищ и спорта сибирского города Томска. Он приехал в Москву в поисках артистов для своей сцены, а также для знакомства с вышестоящим культурным начальством — и чудом, через приятеля, Леонида Якубовича, попал на прослушивание «Битлз».

И сам собеседник, и разговор с ним явно были Джону в тягость, но вежливость не позволяла ему сказать это напрямую.

— Извините, мистер Мучник, но в таком городишке, если не сказать богом забытой дыре, как ваш Томск, не может быть хороших площадок, — говорил он со скучающим видом. — В свое время мы собирали стадионы и планируем делать это и впредь.

Вепрев с сочувствующим видом переводил, хотя Мучник то и дело пытался вставить фразу на английском, видимо полагая, что от этого его аргументы становятся более убедительными.

— Помилуйте, мистер Леннон, май год, — прижал руки к груди Моисей Миронович, — да наш дворец и есть стадион, только под крышей. Если вы планируете выступать на открытом, ит из ёр бизнес, так сказать, у нас такой тоже есть, но сейчас, знаете ли, зима, и вы таким образом пополните плеяду ледовых фигур в нашем городском саду. Я вас поставлю рядом с бременскими музыкантами. До весны.

Джон фыркнул и посмотрел на Мучника более внимательно.

— И сколько ж мест в этом вашем дворце?

— Около трех тысяч. Но это совершенно неважно, сколько там мест, главное — ваш гонорар.

— И каков он будет, по вашим представлениям?

Моисей Миронович сделал театральную паузу, округлив кустистые брови, и торжественно произнес:

— Я вам отдам все сто процентов сборов.

Джон удивился. Вепрев тоже, и настолько, что даже спросил сам, не дожидаясь Джона:

— А как же ваши комиссионные? Вам самому что, деньги не нужны?

— А, — махнул рукой Моисей Миронович, — бог с ними, с деньгами. Я получаю неплохую зарплату, мне хватает. Зато факт, что я привезу в Томск «битлов»... «Битлов»! — повторил он, как бы до сих пор не веря в то, что он стоит перед самим Джоном Ленноном и ведет с ним переговоры, — превратит вверенное мне заведение в самое популярное и даже легендарное, и не то что в городе, но во всей стране. Об этом же все толковать будут! Между прочим, — продолжал он тараторить, — недавно я устроил у себя самый первый большой концерт очень известной среди молодежи группы «Цветы» — «Флауэрз». Их на маленькие-то площадки не пускали, они у нас «подпольными» числились, а я предоставил им Дворец зрелищ и спорта... А где «Цветы», там и «Жуки», ведь правда? — Мучник широко улыбнулся.

— На какую сумму «Битлз» могут у вас рассчитывать? — спросил Вепрев в лоб.

— Вы можете рассчитывать на кругленькую сумму, примерно пятьдесят тысяч долларов! — быстро и радостно отозвался Мучник.

Услышав перевод озвученной суммы гонорара, Джон попросил Бронислава:

— Брайни, отшей этого олуха как-нибудь повежливей. Не обидь. Человек-то вроде хороший, — сказав это, он как бы ушел в свои мысли и в рассеянности двинулся куда-то в сторону.

— Видите ли, Моисей Миронович, — сказал Бронислав извиняющимся тоном, — «Битлз» пока и сами не знают, состоятся ли вообще их гастроли в Советском Союзе. Это будет известно на днях. Может быть, даже завтра.

Мучник слушал и вежливо кивал.

— И если все решится положительно, — продолжал Вепрев, — мы обязательно вернемся к этому разговору и наверняка включим ваш город в список пунктов турне. Чтобы и томчане...

— Томичи, — поправил Мучник, продолжая излучать радушие.

— Да-да, чтобы и томичи смогли сходить на концерт прославленной четверки.

— А если не решится?

— В смысле?

— Если не решится положительно и гастроли «Битлз» в СССР не состоятся, могу я тогда пригласить их в Томск эксклюзивно?

— Нет, — твердо сказал Вепрев.

Мучник молча кивнул.

— Извините, — спросил Вепрев почти грубо, — у вас больше нет вопросов?

— К вам — нет, — кивнул Мучник и улыбнулся еще лучезарнее. Затем резко развернулся на сто восемьдесят градусов и решительным шагом двинулся к выходу из банкетного зала.

Такая реакция несколько озадачила Вепрева. Он просто не знал, что среди друзей Моисей Миронович слыл не только культурной душой города, но и человеком, для которого слова «нет» не существует.

Поэтому-то он и не стал тратить время на дальнейшие пустые разговоры с посредником, а немедленно поехал к себе — в гостиницу «Волга», чтобы хорошенько обдумать дальнейшие шаги на тот случай, если гастроли «Битлз» в СССР все-таки не утвердят, что скорее всего и случится (он это чувствовал как опытный администратор).

Если вдруг утвердят, то уж он добьется, чтобы Томск был включен в их гастрольный план. А если зарубят... Он все равно должен заполучить их.

[1] Вы говорите по-английски? (англ.).

[2] Говорю (англ.).

[3] Мишель, моя дорогая (фр.).

[4] Вот и все, что я сказать сумел, моя Мишель (англ.).

[5] Мишель, моя дорогая, — вот три слова, которые так хорошо звучат вместе... (фр.).

[6] «Я люблю тебя» (англ.).

Глава 10

10

На следующий день, в то время как Йоко и Линда пошли на завтрак, все, кроме Джорджа, лежмя лежали в их с Ринго номере и самозабвенно страдали. Больше всех досталось Ринго.

— А зачем ты пил «otvertka»? — резонно говорил ему Джордж, пощипывая струны укулеле. — Ты не мог догадаться, что приличный напиток так не назовут?

— Не «otvertka», а «shilo», — раздраженно поправил Ринго. — А как отказаться, если генерал предлагает? Выпьем, говорит, во славу военно-морских пекарей!

— Кого? — слабо переспросил Пол.

— Пекарей. Я ему рассказал, что у меня отец всю жизнь проработал в булочной.

— А почему «военно-морских»?

— А я еще рассказал, что сам я служил на пароме. Вот он и сочинил такой тост — за все сразу. Мог ли я не поддержать честь семьи?

— «Отвертку» пил я, — печально произнес Джон. — А еще, я помню, было «Северное сияние». Графин «Северного сияния».

Ринго и Пол тихонько застонали.

— А в конце банкета, — услужливо напомнил Джордж, — вы еще что-то из бараньего рога пили. Это называлось «stremennaya».

Джон попытался кинуть в него пуфиком, но не смог поднять. В номер постучали. Это был Вепрев, который в этот раз домой не уезжал, а тоже заночевал в гостинице.

— Допрыгался я, ребята, с Богословским, — сказал он, присев в кресло. — Меня отстранили от работы с вами.

— Паршиво, — покачал головой Джон. — Как мы тут без тебя? Будем требовать, чтобы тебя вернули.

— Да не надо. Это ненадолго. В час у меня встреча с начальством, и я уверен, что после нагоняя меня и так к вам вернут. Я их знаю.

— В чем тогда проблема? — резонно заметил Джордж.

— В сегодняшнем дне. Вы ведь собирались на экскурсию по Москве, а сопровождать вас некому.

— Забудь, — вяло махнул рукой Джон. — Сегодня мы не намерены выходить из гостиницы.

— Да как же это? Впервые в Советском Союзе — и проторчите весь день в четырех стенах?

Джон пожал плечами:

— Насмотримся мы еще на твой Союз. На гастролях.

— Если только они состоятся, — грустно заметил Ринго. — Что-то мне подсказывает, что их не будет. И вообще, все будет плохо.

— Брось, Ричи, — сказал Джордж. — Это просто абстиненция. Тебе надо прекращать пить.

— Всем надо прекращать пить, — скорбно заметил Пол.

— В России это труднее, чем где-либо, — покачал головой Вепрев. — Так вы точно уверены, что не хотите прогуляться? А на природу скататься? Свежий воздух, лыжи, санки... Я попрошу кого-нибудь прислать к вам вместо меня. Ну, если не на природу, то хотя бы просто по Москве прогуляться...

— Сегодня мы хотим торчать в гостинице и ждать решения вашего босса, — твердо сказал Джон. — И не пить.

— Ну ладно, — сказал Вепрев. — Есть другой вариант. Не хотите гулять по Москве, Москва придет к вам сама. Вы можете оставаться здесь, но при этом знакомиться с нашими людьми. У нас такие люди!.. У себя вы таких не увидите. Ученые, космонавты, артисты, и все как на подбор — энтузиасты и бессребреники.

— Почему? — спросил Пол.

— Что «почему»?

— Почему они все бессребреники?

— Да потому что у нас платят всем примерно одинаково — и гениям, и дуракам, и работягам, и лоботрясам. И хоть это, конечно, неправильно, но уж если человек создает что-то прекрасное, интересное, из ряда вон выходящее, то делает это точно не из-за денег, а из любви к своему делу. Я уверен, вам будет интересно пообщаться с такими людьми.

— Извини, Брайни, только не сегодня, — сказал Пол и залпом осушил стакан воды.

— А вот я бы кое с кем тут повстречался, — неожиданно высказался Джордж.

— С кем? — насторожился Вепрев, поднимаясь из кресла. — Заказывай.

— Меня интересует Лев Термен, — заявил Джордж.

— Кто? — удивленно выгнул бровь Бронислав. Никогда он не слышал этого имени, а уж он-то в каких только сферах не крутился и, казалось, знал в СССР каждую, хоть чем-то выдающуюся, собаку.

— Лев Термен, — повторил Джордж так, словно назвал имя человека известнейшего — как минимум нобелевского лауреата или чемпиона мира по фигурному катанию.

— А, Термен, — кивнул Вепрев, решив не выказывать своей неосведомленности. — Хорошо. Он подойдет. Сразу после обеда. А я с вами на сегодня прощаюсь.

Ровно в три в дверь постучали, и в номер Джорджа и Ринго, который сегодня стихийно стал «штабным», вошел седенький худощавый человек лет семидесяти в круглых, как у Джона, очках. В руках у него был небольшой коричневый чемоданчик.

Он легонько поклонился, хитро улыбнулся и представился:

— Лев Термен, к вашим услугам.

В его английском явственно сквозил американский акцент.

— Товарищ Вепрев сказал, что вы хотите меня видеть, и вот я здесь. Надо отдать должное настойчивости вашего друга. Разыскать меня довольно трудно. По официальной версии я умер еще в тридцать восьмом, в Нью-Йорке.

Джордж шагнул ему навстречу, протягивая ладонь для рукопожатия.

— Джордж Харрисон, — представился он. — Это я попросил найти вас. Мне о вас рассказывал Роберт Муг. Он считает вас гением и своим главным учителем.

— Приятно это слышать, — с достоинством отозвался Термен. — Хотя, честно говоря, мне агрегаты господина Муга кажутся ужасно громоздкими.

Джордж уже успел рассказать остальным о том, кто такой Лев Термен — русский инженер и музыкант, пионер в создании электромузыкальных инструментов. «Если бы не он, — сказал он, в частности, — „Эбби Роуд“ звучал бы очень хило».

Еще Джордж знал о Термене, что в тридцатых тот жил в Штатах, занимался там производством своего главного детища, инструмента «терменвокс», был баснословно богат и женат на чернокожей танцовщице. Но потом внезапно куда-то исчез. Именно этими поворотами судьбы Термен и заинтересовал Джорджа.

— Вставайте, пьяницы несчастные, — обернулся он к остальным. — Познакомьтесь с великим человеком. Если бы не Лев, у нас не было бы синтезаторов. И что бы мы тогда сейчас играли?

— Честный рок-н-ролл, — пробурчал Джон, но к гостю подошел и подержал его руку в своей.

Его примеру последовали Пол и Ринго. Джордж виновато развел руками:

— Не обращайте внимания на этих невеж. Вчера на банкете они основательно перебрали и соображают сейчас туговато.

— Да, меня Бронислав Валерьянович предупредил, — покивал Лев Сергеевич. — Я тут кое-что захватил, попробую вам помочь. — Он подошел к телефону и набрал номер. — Добрый день. Это буфет? Тут гостям из Англии требуется ваша помощь. У вас случайно не найдется капустного рассола? Прекрасно, несите его как можно скорее. Хотя бы литр. Комната семьсот тринадцать. Ждем-с.

— Рассол мы уже пили, — трагически сообщил Ринго. — Ноль эффекта. Жизнь все так же отвратительна.

— Спокойствие, юноша, — жестом остановил его Термен. — Пили, да не тот. Его еще зарядить надо. Помню, когда мы с Лениным на терменвоксе «Жаворонка» в две руки сыграли, то так расчувствовались, что зашли в кабачок да и наклюкались там до зеленых соплей. Только моим заряженным рассолом потом и спаслись.

Джон посмотрел на Термена поверх очков.

— Простите, где это вы с Лениным напару играли? В мавзолее?

— Рядом, — не обиделся Термен. — В Кремле, в двадцать первом. — Лев Сергеевич глубоко вздохнул. — Если бы не эти торопыги в белых халатах, так и вы сейчас с ним пообщались бы.

— В смысле? — не понял Пол. — Его убили врачи?

— Да нет, он сам умер. А я тогда многими вещами занимался, идей у меня было... — Термен махнул рукой. — Заинтересовался животными, сохранившимися в вечной мерзлоте, некоторых оживил. Тут-то и понял, что и Ильича можно спасти, он как раз только-только скончался. Разработал начерно проект оживления с помощью определенной частоты токов, обратился к Сталину, да поздно уже было: выпотрошили беднягу, внутренние органы вынули и к бальзамированию приступили.

Вошли Йоко и Линда. Линда, отклоняясь назад, несла трехлитровую банку с желтой жидкостью. Бухнула ее на тумбочку и недовольно сказала:

— Лошадей нашли. Сидим в буфете, кофе пьем, тут к нам подходит женщина и говорит: «Вы с «битлами»? Вот для них лекарство» — и хлоп эту банку нам на столик. Мы говорим: «Так сами и отнесите». А она отвечает: «Не понимаю, я плохо говорю по-английски». И сколько мы ей ни втолковывали, чего хотим, так и не поняла.

— Это по-нашему, — усмехнулся Лев Сергеевич. — Когда надо вам — не понимают, а когда им — понимают хоть по-китайски.

— Кстати, — Линда подбоченилась, — скажи-ка мне, милый, что это ты вчера шептал на ушко той размалеванной официантке?

Пол совершенно не помнил эпизод с официанткой, но он привык не спорить с Линдой и отозвался наугад:

— Я ей сказал: «Отстань, сука, я сильно женат».

Линда вздохнула и махнула рукой:

— Ты неисправим.

— Ну что, давайте лечиться, — предложил Термен. — Где у вас тут стаканы?

Йоко поставила на стол стаканы и бокалы.

— Итак, подзарядка. — Термен снял с банки полиэтиленовую крышку. Затем вынул из кармана напоминающий авторучку стержень, подсоединил к нему извлеченный из другого кармана шнур с электрической вилкой, воткнул ее в розетку и опустил стержень в банку. По поверхности желтой жидкости пошли волны. У всех на секунду заложило уши, а на улице вдруг залаяли собаки. Жидкость вскипела и успокоилась.

— Химия? — поморщилась Йоко.

— Физика, — возразил Термен и разлил рассол.

Ринго выпил первым и сел на диван, прислушиваясь к своим ощущениям. Страдальческое выражение на его лице сменилось удивленным. Он подошел к столу, налил и выпил еще один стакан. По его физиономии разлилось блаженство.

Джон был следующим. Он отпил полстакана и понял, что хочет прямо сейчас пробежать стометровку. А допив, объявил о готовности осилить марафон. Пол поделился такими же переживаниями, сказав, что хочет свернуть горы. Ну, или хотя бы сходить на экскурсию по Москве.

— Чем вы зарядили эту жидкость?! — спросил Джон.

— Это секретная разработка, — ответил Лев Сергеевич скромно. — Для наших слуг народа. В основе — молекулярно-частотное структурирование воды... Но, представьте, эту разработку засекретили настолько, что никто ею так и не воспользовался. Так что, боюсь, за нее я уже не получу вторую Сталинскую премию. Но не этого жалко. Жалко, что «дядюшка Альберт» меня уже не похвалит. Как когда-то, в тридцать пятом.

— А Алберт, это, конечно же, Эйнштейн? — понятливо покивал Пол, делая большие глаза остальным.

— Он самый, — подтвердил Термен.

— Вы с ним и с Лениным втроем пили? — поинтересовался Джон.

— Нет-нет, с Лениным мы пили в Москве, а с Эйнштейном в Нью-Йорке.

Йоко наклонилась к уху сидящего в кресле Джорджа и тихонько спросила:

— Что за старикашка? С такой обширной манией величия.

— Простите, Лев, — поднялся Джордж, — я не представил вас дамам.

— И наоборот, — заметила Линда.

— Вот именно, — кивнул Джордж. — Это Линда — жена Пола, — лаконично сообщил он. — Это Йоко — жена Джона. А это — Лев Термен, — продолжил он и тут уж расцветил свою речь всеми известными ему восторженными выражениями — от «гениальный изобретатель» и «создатель первого в мире электрического музыкального инструмента» до «человек уникальной судьбы, на равных друживший со всеми великими людьми первой половины двадцатого века»...

Он говорил и говорил, а Лев Сергеевич при этом и не думал смущаться, а наоборот, улыбаясь, покачивал головой.

— Джордж, хватит, — остановила Харрисона Йоко. Тот осекся. — Было бы интереснее услышать подробности из первых уст. Мистер Термен, вы расскажете нам о себе и обо всех своих знаменитых друзьях?

— Расскажу, — пообещал тот. — Но сначала у меня вопрос. Вот молодой человек, — указал он на Пола, — высказался в том смысле, что не прочь прогуляться по Москве. Так, может, пройдемся? А по ходу я буду вам все рассказывать. Душновато тут у вас.

«Битлы» переглянулись. Несколько минут спустя они уже выходили из номера. Неожиданно Термен двинулся не налево по коридору, куда, казалось бы, следовало идти, а направо.

— Мистер Термен, вы уверены, что мы пошли правильно? — спросил за всех Джордж.

— Спокойно ребята, — отозвался тот, не сбавляя шаг. — Я эту гостиницу как свои пять пальцев знаю. В былые времена много приходилось в ней работать. В разные годы чуть не в каждой комнате тут стояли мои «жучки», а в некоторых так и остались.

— «Жучки»? — удивился Ринго, который был слишком пьян у Аспинолла, чтобы запомнить, что это значит.

— Имеются в виду шпионские микрофоны, — пояснил Джордж.

— Вот именно, — подтвердил Термен, ныряя из коридорчика в коридорчик и своевременно наклоняясь, чтобы не удариться о неожиданно понижающийся потолок.

— «Жучки»! — повторил Ринго, усмехнувшись.

— Да-да, мой друг, — подтвердил Термен. — Я и сам, признаться, тот еще жук. Я бы даже сказал, «жучила».

Неожиданно они оказались на нелепой металлической винтовой лестнице и, против ожидания, стали не спускаться, а подниматься по ней. И почти сразу оказались на улице, но не у парадного входа, а в каком-то незнакомом месте.

— Ну и планировочка, — заметила Йоко.

— В ней есть какая-то тайна, которую нам обещал открыть Бронислав, — вспомнил Пол.

— Да какая тайна! — махнул рукой Лев Сергеевич. — Сейчас расскажу. А потом двинем к метро, я хочу показать вам самую роскошную в мире станцию. Так вот. Дело было так. Архитекторы предложили товарищу Сталину на выбор два проекта гостиницы. Они были похожи, но кое в чем отличались. Их выполнили на одном чертеже, чтобы эти отличия были заметнее. Архитекторы часто так делают, так сравнивать удобнее. Но не успели они вождю об этом сказать, как тот уже поставил свою резолюцию: «Утверждаю». Ну и всё, так и построили — по двум планам одновременно. Не посмели указать Сталину на его безграмотность. Вот и вышла планировочка такой дикой. Идёмте.

До половины укутав лица шарфами, чтобы не быть узнанными, они пошли по улице к входу в подземку. Разговор о гостинице продолжился на эскалаторе.

— И что, никто этой нелепости не замечал? — не мог понять Джон.

— Как не замечал? Все это знали. Но молчали.

— Трусы! — заявила Йоко. — Я уверена: если бы вашему Сталину всё рассказали, он бы прекратил эту глупость и выбрал бы один из проектов.

— Конечно, — подтвердил Термен. — Но тут, знаете ли, по пословице: «Правды, может, ты добьешься, да на Колыме проснешься». «Колыма» - это у нас такая большая всесоюзная тюрьма.

— Ну, у вас и пословицы, — хмыкнула Йоко.

— Я ее сам придумал, — отозвался Лев Сергеевич. — Но очень точно, по-моему. И ведь не один правдолюбец сел бы, а все, кто в это дело был втянут. И за то, что вождя в дурацкое положение поставили, и за то, что вовремя не доложили, и за то, что начали строительство по уродскому проекту, и за то, что других покрывали. Всех бы под одну гребенку, «за вредительство»... Так что люди тут не только за себя боялись, но и за других.

— Удивительная история, — заметил Джордж.

— Вполне типичная для того времени, — возразил Термен.

— А когда наконец вы расскажете нам свою историю? — вмешалась Линда. — Она ведь, наверное, не менее удивительна.

— Ну да, — согласился Лев Сергеевич. — Моя биография, мягко говоря, не совсем стандартна. Но давайте я расскажу вам о себе, когда мы присядем в каком-нибудь тихом месте.

Они зашли в полупустой вагон. Уселись на скамейку, и поезд, грохоча, тронулся.

— Как странно, — заметил Джон, озираясь. — Ни строчки рекламы на стенах.

— Посмотри лучше на людей, — сказала Линда. — Какие приятные открытые лица.

Музыканты огляделись. Действительно, пассажиры подземки производили хорошее впечатление. Одеты они, правда, были ужасно, многие выглядели устало. Но все они смотрели на «битлов» с доброжелательным интересом, большинство их явно узнали, но никто не кидался к ним с разговорами или просьбами об автографах.

Кто-то тихонько пропел:

— All you need is love! All you need is love, love! Love is all you need!..[1]

Остальные, переглядываясь, заулыбались еще шире и приветливее. «Битлы» расслабились и, уже не боясь безумных выходок, размотали свои шарфы. Вышли на «Киевской».

— Вот это да! — воскликнул Пол, разглядывая лепнину и мозаичные панно на стенах. — Не подземка, а просто театр какой-то.

— А! — крикнул Джон и прислушался к эху. — Тут и ревербератора не надо. Я бы здесь с удовольствием дал концерт.

— По интерьеру немного напоминает вестибюль парижской Гранд Опера, — сообщил Термен. — В декабре двадцать седьмого я выступал там с концертом в сопровождении симфонического оркестра.

— Вы пели? — уточнила Йоко.

— Что вы! — впервые смутился Термен. — Играл. Солировал на своем инструменте — терменвоксе. Гершвин, кстати, был в восторге.

Джон не выдержал:

— Вас послушать, мистер Термен, вы с Робином Гудом богачей грабили, с Чарли Чаплиным снимались в комедиях, а Рокфеллеру взаймы давали...

— Насчет Робина Гуда врать не буду, про него уже Вальтер Скотт хорошо наврал, — отозвался Термен, вставая на ступеньку эскалатора. — А вот эти два персонажа — Чаплин и Рокфеллер — да, бывали в гостях в моей нью-йоркской студии. И Сальвадор Дали, кстати, заскакивал.

Джон застонал.

— Как он хоть звучит-то, этот ваш терменвокс?

За инженера ответил Джордж:

— Да точно так же как «Муг». Только размером раз в двадцать меньше.

— Еще услышите, — заверил Лев Сергеевич. — Я его у вас в номере оставил. Помните чемоданчик, с которым я к вам пришел?

— Синтезатор в чемоданчике? — не поверил своим ушам Джон, вспомнив многоярусный аппарат с тысячей ручек и рычажков, стоявший в студии «Эппл». Правда, инструменты, которыми пользовались клавишники на записи «Двойной фантазии», были уже не такими громоздкими, но чтобы в чемоданчике...

Они вышли на проспект.

— Вот что, молодые люди, — предложил Термен. — Давайте-ка зайдем в пельменную, отдохнем, погреемся, перекусим. Или, может, в кафе-кондитерскую?

Выбрали второе. Присели за мраморный столик. Лев, Йоко и Линда сходили на «раздачу» и принесли на подносах кофе, точнее, «напиток желудево-цикориевый» в граненых стаканах и набор пирожных: «картошку», эклер, две «корзиночки», три слоеные трубочки с кремом и «ромовую бабу».

— Вот что я вам скажу, — начал Термен, кладя в свой стакан, к удивлению и ужасу всей компании, восемь ложек сахара. — Это для мозга, — пояснил он. — Так вот. Почти вся моя биография засекречена, и это — моя главная беда. Вы спрашиваете, что я изобрел. Ну, например — «дальновидение». Еще в двадцать шестом году я передавал изображение на расстоянии, причем на большой экран, но эту мою разработку тогда засекретили напрочь, и только через много лет в мире появилось телевидение. Но уже не моей системы и значительно менее совершенное. Я от смеха давился, глядя на экранчики этих первых телевизоров размером со спичечный коробок.

Термен рассеянно отпил из стакана. Ринго последовал его примеру, скривился и отставил напиток в сторону.

— Вся Красная площадь, все правительственные и партийные учреждения Москвы оснащены моими системами сигнализации, — продолжал инженер. — И все подслушивающие устройства КГБ, тогда — НКВД, тоже были моими. И в России, и за рубежом. Потому ко мне и благоволили власти, позволяли кататься с мировыми гастролями, разрешили осесть в Америке...

А потом я был осужден. На восемь лет. Мне Бронислав Валерьянович сказал, что вас в Томск позвали, так вы, ребята, скатайтесь, не пожалеете. Сибирская глубинка — удивительный край, это я на своей шкуре прочувствовал.

— «Был осужден» — это значит, в тюрьме сидели? — уточнил Ринго.

— Не совсем в тюрьме. На всех тюрем не хватит. У нас это называется «лагерь». Но суть та же.

— А за что?

— За попытку покушения на товарища Кирова. Ну, на одного нашего партийного начальника тех лет. По материалам следствия я заложил бомбу в маятник Фуко. — Лев коротко посмеялся и аккуратно расправился с «картошкой».

— А на самом деле?

— Ну... Я ведь несколько лет был американским миллионером, и когда меня отозвали назад в Россию, советскому правительству было просто непонятно, что со мной делать. Вот и отправили подальше — с глаз долой.

Джон с пониманием покачал головой:

— Американское правительство часто поступает также.

— Естественно, — согласился Термен. — Ну, я не жалею, это была хорошая школа жизни. Обиднее, что из Штатов я вывез целый паром своих новых изобретений, думая помочь этим советской родине... Но их так и не растаможили. Говорят, мои уникальные электроприборы очень долго гнили в порту под брезентом, а потом всё было растащено на «цветмет». Ну, на переплавку металла.

— Ужасно, — высказалась Йоко. — Ваша жизнь просто ужасна.

— Что вы, девушка, — улыбнулся Термен лучезарной улыбкой. — Моя жизнь прекрасна. Ведь жизнь — это события и переживания, а того и другого у меня было на десять обычных жизней. И если я о чем-то по-настоящему жалею, так это о том, что мне пришлось бросить мою американскую жену Лавинию. Мне всегда нравились брюнетки, а кто может быть брюнетистее негритянки? Она была прелестна и грациозна как богиня. А уж как мы любили друг друга... Впрочем, блондинки мне тоже нравятся, — заявил он, кокетливо глянув на Линду. — Но тогда уж такие, как вы, — с белой-белой, совсем не загорающей бархатистой кожей...

— А сколько вам лет? — попыталась осадить его Линда.

— Каких-то восемьдесят четыре, — откликнулся Термен. — И я работаю над тем, чтобы стать если не бессмертным, то самым успешным среди долгожителей.

— А вы могли не уезжать тогда из Америки? — спросила Йоко.

— Нет, не мог.

— Не давали вид на жительство, — понимающе кивнула она.

— Что вы! Я когда свои системы сигнализации в главных американских тюрьмах установил — в Синг-Синге и Алькатрасе, — мне правительство Штатов ноги целовать готово было... Между прочим, азиатки — это особая статья моих симпатий, — резко сменил тему Лев Сергеевич. — Особенно японки с пышными формами... Такими прелестными, как ваши...

— Почему же тогда вы уехали? — продолжила допрос Йоко, пропустив комплимент мимо ушей.

— Так ведь я и попал туда, и миллионером стал, и женился — все по поручению НКВД. А потом мне дали новый приказ, и я не мог его нарушить.

— Так вы ехали домой за наградой? — презрительно поджала губы японка.

— О нет, — покачал головой Лев Сергеевич. — Я понимал, куда еду. Все, кто тогда возвращались из-за границы в Россию, попадали в лагеря, я прекрасно знал об этом. Ну, говоря по совести, была у меня надежда выкрутиться. Но не вышло, не вышло.

Тем временем в упомянутом Терменом Нью-Йорке глава концерна «Sony АТВ» Лесли Грейд ходил по своим необъятным апартаментам и пинал стулья. Он был взбешен, но у него еще не было нужного номера телефона, чтобы слить свое бешенство по проводам.

Вчера в десять часов вечера некто позвонил в офис концерна и на плохом английском сообщил его секретарше, что на концерте в России «Битлз» имели наглость петь свои песни.

— Мерзавцы! Сукины дети! — ругался Грейд.

В глубине души он отлично понимал, что это нелепость — не позволять авторам без чьего-то разрешения петь свои собственные песни, и что он — не более чем отвратительная пиявка, паразитирующая на чужом таланте. (Только одна «Yesterday» приносила его фирме более ста тысяч долларов в год чистой прибыли.) Но с тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, когда он занял эту должность, он научился врать самому себе, что занимается благородным делом защиты авторских прав и честно работает в поте лица.

Наконец в кабинет вошел его референт Боб Грант и подал Грейду лист бумаги с добытым им номером Министерства культуры СССР. Грейд холодно улыбнулся и закрыл глаза, накапливая свирепость для разговора.

...Бронислав Вепрев как раз в это время сидел в приемной Петра Ниловича Демичева, готовясь получить за вчерашнюю выходку справедливый нагоняй, потом августейшее прощение и со следующего дня продолжить работу с «Битлз». Все проходило по давно обкатанному сценарию. Демичеву уже позвонили серьезные люди и похлопотали за Бронислава, намекнув, что погладить против шерсти его, конечно, следует, но только один раз и не слишком жестко. В результате все сохраняли лицо.

Секретарша Марина услышала короткие звонки межгорода.

— Алло? — отозвалась она.

От услышанного глаза ее округлились, она покраснела, потом побледнела и, сказав, наконец: «Ноу», — бросила трубку.

— Бронислав Валерианович, — дрожащим голосом проблеяла она. — Там какой-то ненормальный кричит не по-русски, говорит, «ду ю спик инглиш», а я немецкий изучала. Помогите, пожалуйста. Он, наверное, сейчас опять звонить будет.

Так и случилось. Но на этот раз трубку взял Вепрев.

— Какого дьявола, черт вас подери, вы отключились?! — услышал он низкий хриплый голос.

— Приемная Министерства культуры СССР, — сухо отозвался Бронислав. — Слушаю вас.

— Нет, это я хотел бы вас послушать! Услышать ответы на свои вопросы! Как вы допустили, что группа «Битлз» в корыстных целях использовала на вашей территории собственность нашей корпорации?!

— Какую собственность? — удивленно спросил Бронислав, прекрасно понимая, о чем идет речь.

— С кем я говорю?! Это министр?!

— Нет. А с кем говорю я? — в свою очередь поинтересовался Бронислав.

— Дайте мне министра! Скажите ему, что с ним желает побеседовать Лесли Грейд, «Сони АТВ», Нью-Йорк.

— Минуту. — Вепрев закрыл ладонью микрофон. — Марина, передай шефу, что звонят из Америки, грозят скандалом из-за нарушения прав.

Марина вдавила клавишу на пульте и что-то прошелестела в микрофон.

— Заходите, — сказала она Брониславу и испуганными глазами показала на министерскую дверь.

Демичев кивнул Вепреву и сунул в руки трубку:

— Спроси, сколько он хочет.

— Мистер Грейд, — продолжил разговор Вепрев уже отсюда, — господин министр Демичев спрашивает, собираетесь ли вы выставить нам счет в виде штрафа за нарушение ваших прав?

В трубке молчали. Лесли Грейд оценивал реакцию собеседника, свои шансы на получение от диких азиатов компенсации и прогнозировал выгоды от сотрудничества с Советами, а также потери — в случае, если он будет сильно давить.

— Нет, — наконец ответил он тоном ниже. — Так вопрос пока не стоит. С музыкантами я разберусь. Но если и впредь они будут незаконно использовать на вашей территории контент принадлежащего нам каталога «Северных песен», я буду вынужден подать в суд и на вас. А сейчас расценивайте мой звонок как предупреждение.

Вепрев перевел. Демичев кивнул:

— Хорошо. Скажи, что мы его слова приняли к сведению и проследим за тем, чтобы в дальнейшем подобных эксцессов не повторялсь.

Собеседники вежливо распрощались.

Вепрев с удивлением заметил, что все это министра вовсе не озаботило, а, даже наоборот, как будто обрадовало. Демичев снял очки, что-то довольно бормоча, с улыбкой протер их, затем нацепил обратно на нос и строго воззрился на Бронислава.

— Ну? — сказал он. — Допрыгался?

— Допрыгался. — Вепрев сокрушенно опустил голову. Ритуальный танец на министерском ковре начался с давно привычных па.

...Термен был не просто экскурсоводом. Он рассказывал о Москве от первого лица.

— Вот в этом доме мы с академиком Йоффе останавливались, когда приезжали в Москву из Ленинграда. Великий человек! У Рентгена учился. Лабораторию мне дал. А вот американское посольство. Эх, много бы я мог про него рассказать, да права не имею. Кстати, был у меня в знакомцах и президент Эйзенхауэр. Дуайт. Правильный был человек, простой, как деревенский парень. И вояка талантливый. Не зря советский орден Победы получил.

Иногда Термен касался совсем уж былинных времен. Например, рассказывал про знаменитых московских извозчиков и со смехом вспоминал, как, будучи студентом, удирал от них, не расплатившись...

— А вот здесь меня в семнадцатом казак нагайкой по спине огрел, когда студенческую демонстрацию разгоняли. Я-то тут случайно оказался, мимо шел, да кто разбираться станет? Так я пристал к нему, чтобы он мне эту нагайку на память продал. Продай да продай... И он, представьте, уступил мне ее — за три рубля с полтиной. Долго она у меня потом над кроватью висела. А спина и сейчас еще иногда ноет.

Они поужинали в ресторане «Пекин», на открытии которого Лев Сергеевич гулял в пятьдесят пятом.

— Популярное было место, — рассказывал он, уплетая вместе со всеми аппетитное рагу. — Главное, кухня своеобразная, по-настоящему китайская. Но всему же должен быть предел, правда? Понять не могу, как могли наши советские люди заказывать собачатину в пикантном соусе.

Линда уронила салфетку.

— Да вы не пугайтесь, девушка, сейчас такое тут уже не подают, — успокоил ее Лев Сергеевич.

— Кстати, о Поднебесной, — с серьезной миной обратился к нему Джон, — вы не вспомните, Лев, где сейчас та красная ленточка, которую вы разрезали при открытии Великой Китайской стены?

Все засмеялись.

— У меня дома, в прикроватной тумбочке, — отозвался Лев Сергеевич с таким же невозмутимым выражением лица.

Когда они вышли из ресторана, уже смеркалось. То ли сказалась прогулка, то ли заканчивалось действие чудесного рассола, но все вдруг почувствовали усталость.

— Ноги просто отваливаются, — пожаловалась Йоко. — Давайте возвращаться.

Возражений не последовало. В гостиницу они приехали в двух такси и лишь вошли в «штабной» номер, Джон воскликнул:

— А вот и ваш чемоданчик, Лев! Показывайте свой чудо-инструмент.

Термен сел на стул, достал из саквояжа серый ящичек и подсоединил к нему две антенны: прямую вертикальную и дугообразную горизонтальную. Затем подключил инструмент к сети.

— Это смирновский аппарат, — сказал он. — Неплохой, шесть октав.

Он встал перед ящиком, нажал на переключатель и выставил перед собой ладони.

— Исполнение посвящается вам, прелестная леди, — кивнул он Линде, и его руки задвигались неожиданно легко и грациозно.

Возникая из ничего, по комнате разлился певучий флейтово-скрипичный, какой-то фантастический звук. У Пола буквально отвисла челюсть, когда он узнал свою «And I Love Her» [2].

Это было волшебно. Когда мелодия стихла, все захлопали, а Линда, сияя, послала инженеру воздушный поцелуй.

— Шесть октав? — удивленно пробормотал Пол, обходя инструмент кругом. — И ни клавишей, ни струн...

— Конечно. Вот эта, вертикальная, антенна отвечает за высоту звука, а вот эта, горизонтальная, за громкость. И все.

— Можно попробовать?

— Прошу, — Термен сделал Полу приглашающий жест и уступил место за аппаратом. — Но сразу у вас вряд ли получится, ведь тут у ваших пальцев нет таких привычных ориентиров, как гриф или лады...

Не слушая изобретателя, Пол помахал руками и выдал серию рычащих и лающих звуков. Потом раздалось мяуканье, которое завершилось предсмертным хрипом.

— Капец котенку, — прокомментировал Джон.

— Попробуй сам! — огрызнулся Пол.

Джон поднялся.

— Пробуйте, пробуйте, — кивнул Термен, — но уже без меня. Мне пора и честь знать. В метро переход закрывают в час ночи, не ровен час, останусь на улице. А инструмент я вам дарю на память, так что пробуйте сколько угодно. Будете играть, вспоминать Москву и наше знакомство.

Все по очереди обняли Льва Сергеевича, желая ему здоровья. С Линдой при этом случилась заминка. Лев Сергеевич все никак не разжимал своих объятий, невозмутимо объясняя:

— Суставы, понимаете ли, свело. В моем возрасте такое случается.

— Я помогу вам, — потянулся к его рукам Пол.

— О! Всё! Получилось! — Термен наконец отпустил раскрасневшуюся Линду. И тут же приник к груди Йоко. Но та быстро и умело высвободилась.

После этого Джордж подарил Льву Сергеевичу свою любимую гавайскую гитарку, на которой все оставили свои автографы.

Гость ушел. Хозяева немного посидели молча.

— Надо же, не поленился мою песню выучить, — с умилением сказал Пол. — А музыку он делает буквально из ничего.

— Прямо как мы, — заметил Ринго.

— А как он девок лапает! — восхитился Джон, валясь на кровать.

Линда вздохнула, а Ринго повторил:

— Прямо как мы.

— Он даже удивительнее, чем я думал, — сказал Джордж.

— Настоящий псих, — вторила ему Йоко.

Джон посмотрел на Ринго:

— Ну?

— Что?

— Говори уже.

— А! — понял Ринго. — Прямо как мы.

Все засмеялись.

— Красный жук, — резюмировал Джон. — Или как там он себя назвал? Жучила, вот.

Пол тихонько запел, а остальные тут же подхватили:

— Красный таракан —

Ужасный хулиган,

Проходит через стены

И водит в ресторан...

— В России происходят события, которые напоминают мне сон Алисы, — сказал Джон, покачивая головой, когда песня кончилась. — «Всё страньше и страньше». Я не удивлюсь, если мы эдак и вправду окажемся в каком-нибудь сибирском зазеркалье.

[1] Все, что тебе нужно, — любовь! Все, что тебе нужно, — любовь, любовь. Любовь — все, что нужно тебе! (англ.).

[2] «Да, я влюблен» (англ.).