The Alone
Пролог
Дмитрий Ворон© all rights reserved.
— Девять-девять, шесть-шесть, шесть-один. «Циклон», я — «Сокол». Как слышно? Прием... — в наушниках настойчиво шуршал женский голос.
— Ше... шесть... один... — ответил эфир набором хрипов и статических разрядов. — Семь... пш-ш-ш...
— Капитан? — в голосе Хьюстон прорезалась тревога.
Я лениво наблюдал, как Кэп отцепляет тангенту рации от стропы бронежилета. Металл самолета мелко дрожал под нашими сапогами.
— На связи, — коротко бросил он.
— Ни черта не разобрать, сэр. Эфир забивает. Погодка впереди — просто дрянь, — голос диспетчера снова утонул в шипении.
— Мы еще в графике. Хватит терзать рацию, Хьюстон. Лучше врубите нам что-нибудь потяжелее, да погромче.
— Вас поняла, сэр. Конец связи... козел, — последнее слово она произнесла почти шепотом, но достаточно громко, чтобы мы услышали.
По десантному отсеку прокатился дружный хохот. Через секунду из динамиков ударили тяжелые гитарные рифы. Отряд «Дельта» мгновенно встрепенулся. Хмурые лица разгладились, кто-то начал отбивать ритм ладонью по прикладу винтовки, кто-то просто кивал в такт, проваливаясь в музыку.
В таких долгих перелетах у тебя два выбора: либо шутить, либо сходить с ума от монотонного гула турбин. Музыка была нашей единственной защитой от скуки и лишних мыслей.
Смуглый капитан поднял глаза, медленно сканируя каждого из нас. Он знал цену дисциплине, но еще лучше он знал цену настрою. В тесном отсеке, где заперты вооруженные до зубов люди, привыкшие к лишениям, тишина иногда опаснее вражеского огня.
— Вы опять назвали её «Хьюстон», сэр. Сержант в ярости, — Сэм Паркер осклабился, сверкнув белозубой улыбкой на темном лице.
— Я просто не мог упустить такой шанс, Паркер! — Кэп довольно зажмурился.
— Она по уши в вас влюблена, сэр!
— Разумеется, рядовой! Вот вернемся, и я прокачу её на своем «Харлее» так, что у неё искры из глаз посыплются… Эй! Какого дьявола? О чем это мы тут болтаем, Паркер?
— О войне, сэр! О вечной войне между мужчиной и женщиной, сэр!
— В точку! — Капитан одобрительно ткнул пальцем в воздух. — Рэм!
— Капитан? — я отозвался не сразу, с трудом отрываясь от своего блокнота.
На моих коленях уютно устроилась снайперская винтовка. Тяжелая, надежная, пахнущая оружейным маслом и холодным металлом.
Боже, как же мне её сейчас не хватает… Там, в снегах, я отдал бы правую руку за её вес на моих плечах. Но сейчас она еще со мной. Здесь еще тепло. Здесь еще пахнет жизнью.
— Какого черта ты там возишься, Рэм? — голос командира вернул меня в реальность.
— Пишу в блокноте, капитан.
— Я что, похож на слепого ублюдка, сержант? — Кэп комично выставил руки вперед, изображая незрячего, ищущего опору в пустом отсеке.
— Никак нет, капитан!
— Вот именно! Так что я спрашиваю еще раз: какого дьявола ты там выводишь, сынок? — в его голосе прорезалось напускное раздражение.
— Я начал вести дневник, капитан.
— Дневник? — Кэп выпрямился и обвел взглядом отсек. — Тогда я должен напомнить тебе, солдат, что мы летим на лучшем десантном корыте наших ВВС. Мы на задании такой, мать его, важности и секретности, что даже ваш любимый капитан не до конца вдупляет, за каким хреном нас туда везут…
Наступила пауза. Я опустил блокнот.
— ...Поэтому пиши хорошо, сержант! Чтобы я там был как тот самый, мать его, Супермен и его команда. Если командование решило угробить нас среди этого холодного куска дерьма, я хочу, чтобы о нас услышали. Всем всё ясно?
Стивзу никто не возражал.
— Есть, сэр! — ответил я, стараясь вложить в голос максимум энтузиазма.
Офицер кивнул, стал отбивать ритм ногой под хорошо знакомую песню.
— Капитан.
— На связи, Хьюстон.
— Волна четыре.
— Принял.
Капитан сменил канал. Музыка оборвалась на полутакте.
— Капитан Стивз, на связи.
Лампочка ответа загорелась зелёным, но человек по ту сторону молчал. В эфире слышалось лишь тяжелое дыхание.
— Говорит генерал Олдвин... Шум... Планы изменились.
В голосе генерала сквозила неуверенность, даже сомнение.
— Вас плохо слышно, генерал!
— Повторяю... Шум... Планы изменились! Как слышишь меня, капитан?
— Сэр! При всём уважении, мы и о прошлых нихрена не знаем!
Капитан вскочил с места и забегал по отсеку, как зверь в клетке.
— Разверни... Шум. Назад! Шум. Как слышишь меня?! Шум. Назад!
— Сэр? — неуверенно буркнул капитан, его бравада испарилась.
— Назад? Он сказал «назад»? — ухмыляясь, переспросил Паркер.
Лампа вновь загорелась. Солдаты замерли, напряженно прислушиваясь к рации.
— Простите меня... Шум.
В рации раздался звук, похожий на близкий взрыв. Лампа потухла. Все напряглись, тишину прорезал лишь грохот двигателей.
— Это был выстрел? — спросил я.
— Я... я не знаю... — голос Стивза дрожал.
Внезапно один из двигателей застыл. Просто замер, без видимой причины.
— Хьюстон!
— Капитан, что-то не так!
— Не пугай меня, Лилит, что за хрень?
— Второй двигатель встал! Джон!
Капитан рванулся к креплениям парашютов, но тут самолет дернуло. Ужасной силы толчок швырнул машину в сторону, инерция припечатала офицера к стенке. Нескольких бойцов вырвало из кресел. Я вцепился в ремень, но могучий вихрь, закрутивший самолет словно пушинку, вырвал меня из объятий металла.
Что-то взорвалось. Крик. Запах гари.
Неуправляемый самолет падал вниз, разбрасывая запчасти, оружие и людей...
Зелёный. Красный. Зелёный. Красный.
Крик.
Удар...
***
Я пришел в себя в сугробе, лежа лицом к небу. Очнулся от глухого, утробного скрежета металла где-то вдали.
Холод уже не просто кусал — он проникал под кожу, вгрызаясь в кости. Рук и ног я не чувствовал; они превратились в чужие, одеревеневшие куски льда. Каждый вдох обжигал легкие, словно я глотал битое стекло. Хотелось просто замереть и перестать бороться, но липкий, первобытный страх смерти гнал остатки крови по жилам. Пока я мог бояться — я был жив.
— ...Капитан? — мой голос утонул в реве метели.
Ветер завывал, как раненый зверь. Колючий снег хлестал по свежему порезу на щеке, заставляя щуриться. То, что я не превратился в кровавое месиво при падении, можно было считать чудом. Или проклятием.
Я тяжело заворочался, разгребая ладонями снег в поисках опоры. Рывком сел. Мир перед глазами качнулся, распадаясь на мутные вспышки света и тени. Я знал этот запах: едкая смесь керосина, горелой изоляции и плоти. Обломки фюзеляжа догорали у подножия высокой скалы. Несмотря на буран, пламя жадно вцепилось в сухие деревья, не давая ночи окончательно поглотить место крушения.
Резкая, жгучая боль в ноге окончательно вырвала меня из забытья. Тело ныло, каждая мышца была словно пропущена через мясорубку. «Нет, — выдохнул я, заставляя себя дышать ровнее. — Просто ушиб. Но времени почти нет...»
— Капитан! — крикнул я снова.
В ответ — только воющий ветер. Ни стона, ни движения. Сориентировавшись по следу из искореженного металла, я, хромая, побрел к обрыву. Там, за белой стеной снегопада, мерцали огни того, что когда-то было лучшим самолетом ВВС.
Дальше всё было как в тумане. Я шел, пока не увидел её. Мрачный зев в скале, пахнущий сыростью и старой смертью. Небольшая пещера — логово волка, от которого остался лишь оскаленный череп и груда костей.
Мертвые кости шепчут о конце, но именно этот шепот пробудил во мне ярость и желание жить.
Я лихорадочно принялся сгребать в кучу сухие листья, занесенные сюда еще осенними ветрами. Дрожащими, побелевшими пальцами натаскал веток, обломанных при падении. Когда первая искра зажгла огонь, я завыл — жизнь возвращалась в пальцы невыносимой, пульсирующей болью. Казалось, прошла вечность, прежде чем зажигалка в моих руках наконец выдала устойчивое пламя.
Я посмотрел на череп волка и прохрипел, с трудом ворочая языком:
— П-прости, друг. Но я не составлю тебе компанию. Н-не сегодня...
Даже когда пещерка наполнилась теплом, меня продолжало колотить. Я пытался удержать в губах сигарету — мой драгоценный яд. Дым наполнил легкие, немного проясняя сознание. Но я уже чувствовал, как внутри зарождается сухой, надрывный кашель. Если к утру лихорадка не прикончит меня, придется искать лекарства... и мою винтовку, оставленную где-то там, в Великом Белом Безмолвии…
Глава 1 Хижина
Месяц спустя…
Еще несколько часов назад Белое Безмолвие ласкало мой слух первозданной тишиной. Сосны застыли в вечности, ветер исчез, словно его никогда не существовало, а небо над головой казалось глыбой иссине-черного льда. Но я уже успел выучить этот урок… Ночи в Колдхиллс обманчивы.
Я следую за светом, словно раб, сжимающий в руке своего хозяина. Здесь, среди вьюги и гнетущей тьмы, керосиновая лампа — единственное, что имеет цену. Она ведет меня сквозь лес, но её фитиль гаснет в унисон с моими силами, которые испаряются с той самой секунды, как я покинул место катастрофы.
Если мне удастся дожить до рассвета, я обязательно опишу эту ночь в блокноте самыми мрачными красками. Назову её самой долгой и холодной метелью, что я видел.
Сначала пришел ветер. Одним чудовищным рывком он набросился на скованные льдом кроны. Воздух наполнился треском ломающихся ветвей, они градом падали вокруг меня, скрытые темнотой. Я слышал, как стонут сосны. В этом вое мне чудилось их желание повалиться на меня, раздавить, задушить в своих колючих объятиях.
Прогоняя страх, я начал машинально пересчитывать остатки запасов: глоток воды, один протеиновый батончик, банка консервированных ананасов... Вот и всё, что отделяет меня от небытия. Весь мой мир теперь умещался в одном рюкзаке.
«Когда я наконец доползу до Риверстока, то первым делом сойду с ума от голода», — мысль была абсурдной, но она заставила мои потрескавшиеся губы растянуться в подобии улыбки. — «Если доползешь, Алон. Если...»
На самом деле меня зовут Рэм. Но в прошлой жизни, там, за бортом разбитого самолета, парни прозвали меня Одиночкой. Пока остальные травили байки в курилке, я прятался в углу с книгой или блокнотом. Кличка прилипла сразу, и мне она даже нравилась. Кто же знал, что пророчество сослуживцев сбудется так буквально? Кто знал, что одиночество станет моей единственной реальностью.
В этих лесах я — единственный островок жизни в океане смерти. По крайней мере, других выживших я не встречал. Я карабкался по склонам, продираясь сквозь колючий кустарник, который цеплялся за мои обноски, словно пытаясь удержать. Мои шаги становились всё короче, дыхание — тяжелее. От былой формы «Дельты» остались лишь лохмотья, я укутался в слои рваной ткани так плотно, что мир видел только через узкую прорезь. В этом коконе из тряпья я чувствовал себя живой мумией, которую холод пока не успел окончательно забрать себе.
Склон стал круче. Резкая вспышка боли в лодыжке напомнила о старом вывихе, но я продолжал упорно вбивать сапоги в обледенелую землю. Нужно было набрать высоту.
Когда до вершины оставалось всего ничего, наст под ногами предательски лопнул. Я сорвался. Мир перевернулся, я заскользил вниз, обдирая руки о ледяную корку. В горле закипел крик боли, но я мгновенно вцепился в собственные губы зубами, гася звук.
«Молчи. Не смей орать. Здесь слишком много злых и голодных пастей».
Подъем стоил мне последних крох энергии. Но в моем характере не было места капитуляции, даже если победа не сулила ничего, кроме лишнего часа жизни. Со злой, почти яростной решимостью я вновь поднял лампу и похлопал по карману куртки.
Зажигалка. На месте. Еще поборемся.
Короткий выдох. Я снова вгрызся в склон, превозмогая пульсирующую боль в ноге. Хотелось выть в унисон с метелью, но тут завыл кто-то другой… Огонек в лампе испуганно дрогнул, и в этот миг кровь у меня в жилах превратилась в лед.
Шум ветра нарастал, превращаясь в сплошную стену звука, но я ответил ему последним, отчаянным рывком. Пальцы впились в край скалы, и я наконец вывалился на вершину.
Вдох… Выдох… Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.
И тут лампа погасла. Просто захлебнулась, оставив меня один на один с абсолютной тьмой. В окружении нарастающего воя, в самом сердце ледяного ничто. Она предала меня, бросив навстречу одинокой смерти.
Час сменялся другим, но время здесь давно потеряло значение. Я просто шел, раз за разом проваливаясь в пояс в рыхлый снег, затерянный где-бы то ни было среди ледяной бесконечности. Каждое движение было актом чистой воли; я прокладывал путь через наст, словно через собственное нежелание жить, пока внутри еще тлел крохотный уголек сознания.
Смерть заберет меня, это было ясно. И, честно говоря, она казалась милосердной. Она обещала бережно забрать тревогу, избавить от этой вечной необходимости передвигать ноги... Белоснежное покрывало вечности выглядело слишком заманчиво, чтобы от него отказываться.
Я поднял взгляд, и мои зрачки расширились, впитывая невозможную картину.
Дверь поддалась от одного толчка ладонью. Она со стоном повернулась на петлях, впуская меня в темноту.
В нос ударил тяжелый, сладковато-холодный запах распада. Здесь пахло смертью, но для меня, продрогшего до самого костного мозга, этот запах стал лучшим намеком на жизнь. Смерть здесь была статичной, неподвижной, а значит — защищенной от ветра.
Я нащупал засов и заперся, мои пальцы при этом отбивали дробь о дерево. Тишина внутри была настолько плотной, что я не выдержал и рассмеялся. Хриплый, каркающий звук быстро перерос в сухую истерику. Я смеялся, пока легкие не начало раздирать от кашля.
«Хватит... сдохнуть от холода — это честь, а сгнить от заразы — позор», — мысль хлестнула наотмашь, заставляя разум протрезветь. Страх подхлестнул меня. Я лихорадочно вывернул карман парки, выуживая пакет с заветным коробком спичек.
Чирк. Вспышка ослепила. Свет выхватил из темноты нечто, и я в ужасе отпрянул, с силой ударившись рюкзаком о дверь. Спичка погасла. В наступившей тишине было слышно только мое рваное, свистящее дыхание. Сердце колотилось в горле. Пальцы не слушались, я выронил несколько драгоценных палочек в пыль, прежде чем сумел заставить себя зажечь вторую.
Крохотный язычок пламени вновь разогнал мрак. Свет выхватил из пустоты чудовищную медвежью морду прямо передо мной. Раскрытая в безмолвном реве пасть, желтые клыки толщиной в палец… Секунду я не дышал, ожидая удара когтистой лапы.
«Это просто чучело», — выдохнул я вместе с облачком пара. — «Спокойно, Рэм. Это всего лишь трофей. Видимо, я забрел в охотничью сторожку».
Спичка догорела до конца, лизнув кожу. Я чертыхнулся от резкой боли и отбросил обгорелую щепку. На ощупь сосчитал остатки в коробке: всего пять штук. Слишком мало. Вспомнив, что видел на столе у стены силуэт лампы, я двинулся на ощупь, выставив руку вперед.
Пальцы наткнулись на холодное стекло и знакомый рычаг розжига. Резкий треск механизма, запах керосина…
— Есть!
Тусклый свет лампы нехотя набрал силу, раздвигая границы комнаты. Хижина была древней, сложенной из почерневших от времени бревен. Каждое из них словно впитало в себя десятилетия холода. Тень от моей фигуры плясала по стенам, но левый угол, где стояли старое кресло и кровать, оставался во власти сумерек.
Я уже хотел было расслабиться, когда краем глаза уловил в том углу нечто странное. Тень в кресле была слишком тяжелой, слишком… плотной. Я медленно обернулся, поднимая лампу выше, и застыл.
В кресле кто-то был. Фигура, неподвижная и пугающая, была накрыта серой от пыли простыней, словно заброшенная мебель. Я медленно поставил лампу на край стола. Рука сама нырнула в карман, пальцы привычно легли на холодную рукоять старого револьвера. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас выбьет ребра.
Я шагнул вперед и рванул край прогнившей ткани. Тряпка, липкая от времени и сырости, бесформенной кучей скользнула на пол. Я мгновенно отскочил назад, вскидывая оружие.
Под простыней сидел скелет. Желтая кость, клетчатая рубашка и темные штаны — всё, что осталось от человека. В центре лба чернела рваная дыра, аккуратное выходное отверстие разворотило затылок. Похоже, бедолага решил уйти красиво: накрылся тканью, чтобы не забрызгать стены, и нажал на спуск. Его старый «Кольт» валялся у самых ног, напоминая о последнем акте воли. Рядом, в окружении вековой пыли, сиротливо стояла полупустая бутылка виски.
Я медленно выдохнул. Напряжение ушло, оставив после себя лишь звон в ушах и горечь во рту. Я опустил револьвер.
— Ну, здравствуй, дружище… — прохрипел я. Голос после долгого молчания прозвучал как скрежет камня по камню
***
На самом деле, я оказался здесь не случайно, и уж тем более не по своей воле. Группа «Дельта» отправилась на этот секретный вылет месяц назад. Цель операции так и осталась для меня тайной, погребенной под обломками самолета. Полуостров Колдхиллс — дикая, неприветливая земля, и все это время я только и делал, что пробовал на вкус его «гостеприимство».
— Смогу, — пообещал я самому себе, глядя в пустые глазницы скелета. — Я обязательно что-нибудь придумаю.
У меня остался нож и — истинное сокровище, добытое в одной из мародерских вылазок — справочник по северной флоре. На его пожелтевших страницах были детально отрисованы растения с пояснениями: где искать, что можно есть, а что спасет от лихорадки. Рогоз, сосна, береза, тимофеевка... К счастью, я оказался прилежным учеником.
Первая неделя после крушения была самой тяжелой. Когда мне стало чуть лучше, я начал осторожно исследовать окрестности своей пещеры. В тот день я отважился отойти всего на сотню шагов, но удача улыбнулась мне: на небольшой полянке я наткнулся на семейство кроликов. Мастерство снайпера не пропьешь — даже обычный камень в моих руках стал смертельным оружием. Я пришиб жирного серого самца первым же броском.
К тому моменту сухпайки закончились. Помню, как вцепился в тушку, словно очнувшись от долгого сна. Трясущимися руками ободрал мясо и разложил куски на камнях у костра. Оно не было вкусным, но в тот миг казалось божественным нектаром.
Лес, поначалу пугавший меня, стал моим спасением. С каждым днем я всё смелее вступал в его безмолвные объятия. Решимость вытеснила страх. Я научился разорять гнезда, выкапывать съедобные корни и собирать ягоды. С растениями я всегда держал ухо востро: здесь цена ошибки — мучительная смерть. Я по сто раз сверялся со своей книгой, прежде чем отправить что-то в рот.
Я выжил.
И если считать пройденные мили, то сегодня, в эту черную ночь, удача буквально посыпалась мне на голову. У печи в хижине лежала аккуратная стопка дров, перемешанная с трутом. Под ними нашлась пара прошлогодних газет. На обложке одной из них еще можно было разобрать жирный заголовок: «Землетрясение в Колдхиллс и последующие рекордные морозы...»
— Я уже повстречал ваши последствия, — пробормотал я, комкая бумагу. — Похоже, именно из-за них я здесь и застрял...
Тепло. Как же мечтал о нём! Сколько времени просидел так? У желанного тепла, отстраняясь от холода, избавляясь от страха и тревоги, возвращая к жизни ноющие от боли пальцы рук и ног. Так я сидел, глядя в пространство перед собой довольно долго.
Оставив одежду сушиться у печки, я лёг на кровать и тут же провалилась в глубокий сон.
Очнулся на рассвете. Когда первые лучи солнца пробивались сквозь небольшие окна-отдушины. Обвел взглядом деревянный потолок, поднялся, опираясь на здоровую ногу. Внутри печи осталось немного углей, но разжигать огонь не имело смысла. Буря утихла, и тепло в хижине сохраниться на весь день.
— Одинокая хижина в лесу, — буркнул я, расправив ладонью сонное лицо.
Принялся перебирать содержимое рюкзака. Бросил на стол широкий блокнот и несколько ручек. Банку с ананасами, открыл консервным ножом и поставил на печь — благо она ещё пригодна для еды.
— Патронов в револьвере мертвеца не осталось, — с досадой сказал я. — Но в рюкзаке нашёлся ещё один неплохой виски, нож, ещё несколько свечей.. кое-какие лекарства.. и полная коробка спичек.
Оставив промокшую одежду сушиться на печке, я рухнул на кровать и тут же провалился в тяжелый, как свинец, сон.
Очнулся на рассвете. Первые, еще слабые лучи солнца пробивались сквозь крохотные окна-отдушины. Я обвел взглядом бревенчатый потолок, поднялся, осторожно опираясь на здоровую ногу. Внутри печи еще тлели угли, но разжигать полноценный огонь не было смысла. Буря утихла, и хижина сохранит тепло на весь день.
— Одинокая хижина в лесу, — буркнул я, проводя ладонью по заросшему, сонному лицу.
Я принялся методично перебирать содержимое своего рюкзака. На стол легли мой широкий блокнот и несколько ручек. Банку с ананасами я открыл консервным ножом и поставил на печь, чтобы слегка согреть — фрукты, к счастью, не успели испортиться.
— Патронов в револьвере мертвеца не осталось, — с досадой констатировал я, вертя в руках старый «Кольт». — Зато в моем рюкзаке нашлись еще одна бутылка виски, мой нож, несколько свечей… кое-какие лекарства… и, о чудо, полная коробка спичек.
Разговоры с самим собой за последние месяцы стали пугающей привычкой. Но теперь у меня появился слушатель. Я уставился на пустые глазницы скелета и задумчиво почесал заросший затылок.
— Да ты был счастливчиком, парень. Чистая постель, крыша... Что же тебя сломало? — Я потянул к себе его сумку и вдруг замер. — О черт! Армейский сухпай?
Я с грохотом вывалил содержимое сумки на стол. Среди тряпья блеснули знакомые реторт-пакеты.
— Пока что я не могу согласиться с твоим решением, — пробормотал я, глядя на скелет. — С такой едой можно было повоевать еще неделю.
Усевшись за стол, я быстро прикончил ананасы. Сладкий сироп смешался со жгучими глотками виски, и по телу наконец разлилось обманчивое тепло. Я расстелил блокнот и навис над своей самодельной картой.
— Так... я прошел около мили от реки на восток. Потом взял на северо-восток через холмы, вышел лесом на север. Хижина на холме... — Я поставил жирную точку на бумаге и перевернул десяток страниц туда, где текст обрывался в последний раз.
Принялся писать, стараясь, чтобы буквы не слишком сильно дрожали:
«Я нашёл хижину, и она спасла мне жизнь. Здесь снова никого нет, за исключением еще одного покойника...
Три дня пути от Холмуотерса. Три дня сплошного ада и холода. За весь путь я не встретил ни души. Хижина на холме стала моим спасением и подтверждением, что я на верном пути — к Риверстоку.
Припасы почти на нуле, но кое-что я всё-таки вырвал у смерти...
Бывший хозяин застрелился. Почему? Еды ему хватило бы еще на пару дней. Возможно, тишина оказалась тяжелее голода? Я бы хотел узнать его историю, но мертвецы не рассказывают сказок...»
P.S.
«Ещё я нашел неплохой виски. Капитан, вы бы наверняка наложили взыскание, но других лекарств у этого доктора для вас нет».
Я поднял взгляд и заметил на самом краю стола другой блокнот. Старый, с потрепанной обложкой. Сначала я не решился к нему прикоснуться, словно это была личная вещь живого человека. Вместо этого я встал и подошел к мутному, покрытому налетом зеркалу у двери.
— Рэм… — прошептал я, едва узнавая собственный голос.
Из зазеркалья на меня смотрел мужчина лет двадцати пяти, но в нем почти не осталось того парня, что садился в самолет три месяца назад. Лицо осунулось, черты стали резкими и грубыми, а в глубине уставших глаз застыл свинец. Неаккуратная борода и жесткая щетина скрывали шрамы от обморожений. Я медленно провел пальцами по щеке, не веря своим ощущениям. Неужели это действительно я?
Я обернулся к чужому блокноту. Всё-таки подошел и осторожно сдул с него слой серой пыли.
— Твой? — спросил я, продемонстрировав находку скелету в кресле. — Ты ведь не против? Нет? Ну, я так и думал.
Я прочитал имя на форзаце: Карл Фриман.
— Ну что же, Карл Фриман… теперь мне хотя бы будет чем заняться в этой тишине.
Я сделал еще один обжигающий глоток виски, свернул куртку вместо подушки и тяжело опустился на кровать. Пружины жалобно скрипнули.
— Узнаем твою историю, Карл...
Глава 2 Они наблюдают
«Не знаю, зачем я начал вести эти полевые записи… Майкрафт утверждает, что так должен поступать каждый исследователь, тем более учёный. Может, он и прав?..
Это путешествие обещает быть познавательным. Однако я всё чаще ловлю себя на мысли, что компания биолога, учителя сейсмологии и двух докторов наук — не лучшая команда для выживания на диком севере. Заказчикам не мешало бы выделить нам охрану. Но спасибо и на том, что наняли проводника — он будет ждать нас на следующей точке.
Вертолет готов. Пора в путь».
— Вертолет и ученые? — буркнул я, не отрывая взгляда от строчек. — Твоя история обещает быть куда интереснее, чем я думал, Карл...
Я перевернул страницу.
«Сели на дозаправку в Маунтин-Спрингс. Своеобразный народ… молодежи почти нет. Вылетаем вечером. Надеюсь, Майкрафт и Дэнис не станут пить в этом мрачном месте. Повторюсь: команда из биолога и сейсмологов — это ходячая катастрофа, если что-то пойдет не так. Нам чертовски не хватает вооруженного эскорта».
«Встретили проводника. Индеец. Кажется, его зовут Чуткая Мышь…»
— Маунтин-Спрингс, я слышал об этой дыре, — я сделал очередной глоток, и виски приятно обжег горло. — «Своеобразный народ»? Лучше и не скажешь. А вкус у тебя что надо, Карл. Клянусь своими рваными сапогами, ты был тем еще пропойцей, а не просто биологом.
Я мельком взглянул на ноги скелета. «Кстати, о сапогах…» — пронеслась мародерская мысль, но я тут же с брезгливостью её отбросил. Обдирать мертвеца до такой степени я еще не был готов.
Я вернулся к дневнику. Почерк здесь резко изменился, буквы стали рваными.
«Черт! Черт! Я не знаю, как это описать… в небе будто что-то взорвалось! Нам пришлось совершить экстренную посадку прямо на наст. Я не знаю, как пилот умудрился спасти наши задницы, но я готов молиться на него до конца дней…
Связи нет. Сгорела вся проводка, электроника просто выкипела. К счастью, вертолет для компании — лишь цифры в отчете, наше дело куда важнее денег. Нужно уходить на юг. Майкрафт уверен, что индеец выведет нас».
— Вертолет — пустяк? Черт возьми, даже для армии вертушка не пустяк! — я покачал головой, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — На кого же ты работал, Карл? Что это за «дело», ради которого можно вот так запросто разбрасываться авиацией?..
Я перевернул страницу, вчитываясь в неровные строки.
«Я замерз. Здесь чертовски холодно. Чуткая Мышь утверждает, что деревня Сил уже близко. Надеюсь, там мы сможем поесть и наконец-то отогреться.
Нам нужно как можно быстрее приступить к работе. Это критически важно, ведь я снова наблюдал странное поведение Северного сияния. Оно ведет себя неестественно, словно… пульсирует».
«Наконец-то мы увидели деревню.
Не могу уснуть. На рассвете снова в путь. Чуткая Мышь нервничает. Говорит, что здесь что-то не так: из труб не идет дым, на улицах нет ни души. Я попытался его успокоить — мол, для местных еще не так холодно, чтобы кочегарить печи на полную. Но он только отрицательно замахал головой.
Эти индейцы вечно нагоняют жути своими суевериями…»
«Пусто. Здесь никого нет».
Ночь с 25 по 26 число.
«Здесь никого нет! Индеец несет какую-то чушь про злых духов и проклятие. Глядя на его застывшее лицо, я поймал себя на мысли, что почти готов поверить в эти индейские байки. Но нет. Ученый не имеет права на подобную слабость. Никогда.
Жители просто ушли. Забрали всё ценное и двинулись к ближайшему крупному узлу. Электричества нет, связи тоже — скорее всего, буран оборвал линии... Майкрафт только пожимает плечами. Но один вопрос не дает мне покоя: почему они оставили дома открытыми? Почему никто не остался охранять поселение?»
«Приборы сошли с ума! В деревне загорелся свет. Везде и сразу. Это случилось, как только небо над нами засияло ядовито-зеленым пламенем... Лампы гудят на грани взрыва, свет нестабильный, мертвенный, но он есть! Я в полном замешательстве, а Майкрафт... он улыбается. Смотрит на этот электрический ад и скалится. Мне это чертовски не нравится».
Я оторвался от дневника и посмотрел на мертвую керосинку.
— Значит, и у вас тоже, — прохрипел я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
Я вспомнил свою вторую неделю в снегах. Ночь тогда вспыхнула тем же неоновым заревом. Я видел, как у разбитого пикапа на обочине сами собой зажглись фары, а радио в пустой кабине издало жуткий, захлебывающийся скрежет. Я тогда подумал, что у меня начались галлюцинации от голода. Теперь я видел подтверждение: мир сошел с ума системно.
Я вернулся к рваным строчкам Карла.
«Сияние погасло, и всё погрузилось в кромешную тьму. Как это возможно? Я долго мучился этим вопросом, пока не провалился в тяжелое забытье».
«Проснулся от волчьего воя. Десятки глоток. Признаюсь: мне стало жутко. Это не тот лай, что я слышал раньше. Этот звук — более дикий. Первобытный. Злой».
«Моя работа — документировать аномальное поведение фауны. Нужно взять себя в руки».
«Индеец исчез! Пропал без следа. Мы обшарили каждый дом. Еще ночью я видел его у костра, а теперь чертов проводник испарился, бросив нас одних. Поверить не могу! Наверное, сбежал к шоссе...»
«Прошли несколько миль. На дороге — ни одной машины. Снова волки. Теперь они совсем рядом... Я чувствую их взгляды. Они не просто охотятся. Они следят».
В голове приятно зашумело. Виски наконец-то взял свое, разливая по телу тяжелую, сонную безмятежность. Я допил остатки прямо из горлышка. Если завтра я смогу встать — значит, я еще поспорю с этой зимой. Если нет...
— Тогда меня добьет лихорадка. За тебя, Карл! — я салютовал пустой бутылкой скелету, чьи пустые глазницы теперь казались мне понимающими. — И… за биологию!
«Я видел их. Несколько десятков черных, поджарых теней с горящими глазами… Они преследуют нас по пятам. Их непрекращающийся вой выматывает, лишает сна, мешает сосредоточиться на работе. Билл и Дэнис превратились в тени самих себя, а Майкрафт… он начал срываться по любому пустяку. Я вижу, что он знает больше, чем говорит. Его гнев — это просто ширма для первобытного страха. Когда я попытался вытянуть из него детали, он просто послал меня к черту».
«Я должен сосредоточиться на биологии. Теперь, когда стая подобралась совсем близко, а приборы более-менее ожили, я фиксирую невозможные вещи…»
«…У них нет вожака. Совсем. Каждый зверь ведет себя так, будто он — единственный хозяин стаи. Я видел уже несколько стычек: один волк загрыз другого, буквально разорвал его на части и хотел продолжать бой с остальными, но его задавили числом. Это не охотничье поведение, это безумие».
«Вороны. Они просто сидят на ветках и наблюдают за нами. Сотни черных глаз».
«Пилот исчез. Он дежурил этой ночью и просто не вернулся к костру. Майкрафт сказал — ждем. Но я уже знаю, что ждать некого».
«Сейсмографы Дэниса сошли с ума. Датчики показывают активность в восемь баллов прямо сейчас! Это абсурд: вокруг стоит мертвая тишина, земля под ногами неподвижна, а прибор вопит о катастрофе. Птицы в бешенстве. Я своими глазами видел, как воробьи на полной скорости разбивались о стволы деревьев, словно намеренно искали смерти. В истории орнитологии были случаи странного поведения из-за стресса или климата, но это… это аномалия, не имеющая названия. Я обязан изучить это. Обязан понять…»
«Пилот не вернулся. Майкрафт приказал двигаться дальше».
Я оторвался от текста. Тяжело вздохнул и высыпал содержимое барабана на ладонь. Тускло блеснули две гильзы. Всего два шанса. Я медленно вернул патроны на место, чувствуя, как металл холодит пальцы. Пошатываясь, я поднялся и направился к выходу.
Небо на горизонте наливалось тревожным розоватым оттенком — короткий северный день неумолимо тонул в сумерках. Мороз крепчал, воздух становился колючим. Я вернулся за курткой, а затем вышел наружу, чтобы собрать хворост. Буря оставила после себя щедрый улов сухих веток, разбросанных под соснами. Я собирал их медленно, то и дело бросая взгляд вглубь леса. Где-то там, за ледяным заслоном деревьев, шумела река, а рядом с ней — Риверсток.
«Последний рывок, Рэм. Ты сильнее этой чертовой зимы, — уговаривал я себя. — До Риверстока всего день пути…»
Я сделал шаг и вдруг замер. Весь хмель разом выветрился из головы. Вдалеке, за выступом скалы, что-то мелькнуло. Тень? Или просто блик заходящего солнца? По спине пробежал ледяной разряд, мышцы судорожно сжались. Я простоял так минуту, не дыша, вглядываясь в неподвижные деревья.
«Просто иллюзия, — выдохнул я, заставляя себя расслабиться. — Просто голова кружится от виски и усталости».
Я крепче прижал вязанку хвороста к груди, левой рукой проверяя тяжесть револьвера в кармане. Шаг стал быстрее, почти беглым. Я оглядывался снова и снова, пока за мной не захлопнулась тяжелая дверь хижины.
— Еще немного… почитаю еще немного, — пробормотал я, падая на кровать.
«Билл и Майкрафт снова вцепились друг другу в глотки. Теперь мы сидим у костра где-то в пригороде Риверстока. Пьем чай в гробовом молчании. С дороги пришлось свернуть — сошел мощный обвал. За всё время мы так и не встретили ни одной живой души».
«Планы изменились. Идем в сам город. Вода скрывает в себе множество ответов, и мы решили во что бы то ни стало продолжить изучение, забирая на юго-запад, ближе к руслу реки».
— О чем ты, парень? Э? — мой голос прозвучал чужим, надтреснутым.
Стоило допить бутылку до дна, как алкоголь обрушился на меня всей своей тяжестью. Реальность поплыла.
— Нужно было сворачивать в Риверсток! — взревел я, вскакивая и теряя остатки контроля. Ярость на Карла, на эту зиму и на самого себя выплескивалась наружу короткими выкриками. — Я докажу тебе это, Карл! Слышишь? Докажу!
Я мерил хижину неровными шагами, выкрикивая обещания скелету, пока тепло от печи не наполнило глаза свинцом. Силы оставили меня разом. Я рухнул на кровать, кутаясь в тяжелое меховое одеяло, и долго что-то бормотал в подушку, пока мой бред не растворился в мирном потрескивании огня.
Во сне не было лиц. Пейзажи Колдхиллс перекручивались, плавились и смешивались, рождая причудливые, уродливые картины прошлого и настоящего…
Скрежет…
Волчий вой прокатывается над лесом, эхом отбиваясь от скал. Ночь коротка, и рассвет уже дышит в затылок, но сон держит меня крепко, не желая отпускать в холодную реальность. Спящий свободен от истин, а истины этого мира слишком пугающи.
Скрежет.
Я открыл глаза. Чувство страха было таким острым, будто мне в горло вонзили сосульку. Пальцы сами нашли рукоять револьвера. Взгляд — на дверь. Заперта. Засов на месте.
Я еще долго смотрел на пляшущие отсветы печи на потолке, пока веки не сомкнулись снова. Но рука так и осталась лежать на холодном металле оружия.
***
Проснулся я от невыносимой жажды. Язык прилип к гортани, но, к моему удивлению, лихорадка отступила — я чувствовал себя почти бодрым. Ощупал лодыжку: опухоль спала, боль притупилась.
Я принялся растапливать печь последними поленьями. Пришлось набивать пустые жестянки снегом и ждать, пока он превратится в воду. В рюкзаке нашлось сокровище — пара пакетиков чая. Я выполнял все эти действия машинально, словно во сне, чувствуя странную растерянность, будто делал это в первый раз в жизни.
— Нужно больше воды, — прохрипел я и, перелив талый снег из одной банки в другую, направился к выходу.
Снаружи заметно потеплело. Яркое солнце слепило, отражаясь от девственно-чистого наста. Я присел на корточки, загребая снег жестянкой, когда по затылку полоснуло знакомое чувство — за мной наблюдают.
Я медленно обернулся и замер. Дыхание перехватило.
Они сидели полукругом, всего в десяти шагах. Крупные, угольно-черные волки. Они смотрели на меня проницательно, без капли животного страха или ярости. В их неподвижных глазах читался только один приговор — голод.
Я инстинктивно хлопнул по карману. Пусто. Револьвер остался на столе в хижине.
«Медленно отступаем к двери, дружище, — приказал я себе, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Очень медленно».
Но стая словно ждала этого движения. Стоило мне сделать шаг назад, как тишину разорвал грозный, утробный рык. Один зверь подался вперед, сначала осторожно, затем перешел на трусцу, а за ним, точно черная волна, сорвались остальные.
— Вот чёрт!
Я рванул к двери, кожей ощущая приближающийся топот и хриплое дыхание за спиной. Ввалился внутрь и всем весом навалился на дверь, успев загнать засов в пазы за долю секунды до удара. С той стороны тут же раздался скрежет когтей, кто-то из зверей болезненно взвыл, врезавшись в дерево.
Я прижался спиной к доскам, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Дверь содрогалась от ударов.
— Вот теперь всё действительно плохо, Рэм… Очень плохо.
Глава 3 Русская рулетка
Дверь содрогнулась от очередного удара, заставив засов жалобно звякнуть. С той стороны доносилось тяжелое, нечеловеческое сопение. Скрежет когтей по сухой древесине звучал так, будто они пытались вскрыть консервную банку. И этой банкой был я.
— Спокойно, Рэм... Дыши, — я заставил себя отлипнуть от двери и метнулся к столу.
Револьвер лежал там же, рядом с дневником Карла. Холодная рукоять привычно легла в ладонь, и это немного уняло дрожь в коленях. Два патрона. Всего два. Против стаи, которая, судя по звукам, окружила хижину плотным кольцом.
Я подошел к одному из узких окон-отдушин и осторожно заглянул в щель. Солнце всё так же ярко сияло на снегу, но теперь белизна была исчерчена черными тенями. Они не бесновались и не выли. Волки просто сидели на снегу, рассредоточившись по периметру, и ждали. В их неподвижности было что-то глубоко противоестественное. Они не вели себя как звери — они вели себя как караул.
«Волки без вожака... каждый ведет себя как хозяин стаи», — всплыли в голове строчки из дневника Карла.
Я взглянул на печь. Огонь уже почти погас, оставив лишь горстку тлеющих углей. Дров в хижине оставалось всего на пару часов, а без тепла я стану легкой добычей еще до того, как они решатся выломать дверь.
Я снова посмотрел на скелет в кресле.
— Ну что, Карл, — прошептал я, проверяя нож на поясе. — Кажется, твои «черные друзья» пришли за добавкой.
Взгляд упал на блокнот Фримана, оставшийся открытым. Мне нужно было дочитать. Если он видел эту стаю, он мог заметить их слабость. Или способ, которым они убивали его группу.
Тишина в хижине стала давящей. Снаружи волки тоже замолчали. Эта тишина пугала сильнее, чем любой рык. Они слушали. Они ждали, когда я совершу следующую ошибку.
«Я застрял в этой грёбаной хижине. Не знаю точно, сколько их там снаружи, но, клянусь, за дверью замерло не меньше двадцати чертовых пастей...»
Я сделал глоток кофе. Черный, густой, он обжигал горло и пах горелой химией. Я нашел этот пакетик на самом дне армейского рациона Карла — старый добрый растворимый порошок, который в войсках называли «черной смертью». Сейчас мне было плевать на вкус. Мне нужен был этот кофеин, чтобы разогнать кровь и вытравить из головы остатки хмеля. Чай — для тех, кто хочет согреться. Кофе — для тех, кто собирается убивать.
«Теперь-то всё ясно… Понятно, как ты тут оказался, Карл, и почему в итоге решил пустить себе пулю в башку. Ты просто не вынес тишины по ту сторону двери. Нужно собраться. Нужно искать выход…»
Я покосился на револьвер, лежащий на столе. Сталь тускло блестела под лучами солнца, пробивающимися сквозь щели в бревнах. Я инстинктивно отстранился, словно оружие могло заразить меня своим «быстрым решением».
«Нет. Я не такой. У меня еще остались дела на этом свете. Возможно, я найду больше ответов в этой писанине мертвеца, чем в двух оставшихся патронах».
Я снова посмотрел на скелет в кресле, прищурившись от ударившего в голову кофеина.
— Знаешь, Карл… еще вчера ты казался мне славным малым, — прохрипел я. — А теперь я вижу, что просто угодил в твой капкан. Эгоистичный ты ублюдок, а не биолог. Поманил теплом и дровами, а в итоге оставил мне только пустую бутылку и стаю монстров под дверью.
Я сжал блокнот так сильно, что бумага жалобно хрустнула.
— Ну, посмотрим, что ты там еще скрыл, «коллега».
***
«У реки. Получили новые данные. Теперь я вижу — мы оказались здесь не зря, но Биллу… Биллу всё хуже».
«Я слабо разбираюсь в электронике, но даже мне бросилось в глаза: наши приборы усилены. Вскрыл один из блоков и увидел неизвестные мне схемы и сплавы. Будто те, кто отправил нас в это пекло, заранее знали, с чем нам придется столкнуться…»
Я оторвался от страницы, чувствуя, как внутри всё сжимается. Модифицированное оборудование? Схемы, которых не должно существовать? Это пахло секретными разработками за версту.
— Значит, вы были не просто учеными, Карл, — пробормотал я, сжимая кружку с остывающим кофе. — Вы были подопытными крысами с дорогой аппаратурой.
Я вернулся к рваным строчкам.
«Они снова преследуют нас. Этой ночью подошли почти вплотную. Запах крови заставляет их действовать совершенно непредсказуемо. А постоянные стоны Билла только нагнетают обстановку. Мне… мне совсем не нравится, как Майкрафт смотрит на него. В его взгляде нет сочувствия. Только холодный расчет».
«Сейчас я на дежурстве. Револьвер заряжен, но, боже, как же я не хочу стрелять!..»
«Мне кажется, или я что-то слышал во тьме?»
«Они забрали его… О боги! Я до сих пор слышу его крик! Всё произошло слишком быстро, мы даже не успели вскинуть оружие!»
«Черт… Билл. Прости нас. Я слышал, как он кричал там, в темноте».
Я закрыл глаза. В хижине воцарилась мертвая тишина, которую лишь изредка нарушал скрежет когтей снаружи. Теперь я знал, чью кровь чуяли волки. И знал, что Майкрафт, скорее всего, просто позволил этому случиться.
Я вскочил с кровати, отбросив меховое одеяло. Дневник Карла обжигал пальцы. Если приборы были модифицированы, значит, в вещах биолога должно было остаться хоть что-то. Я рванул к рюкзаку Фримана и принялся лихорадочно прощупывать каждый дюйм ткани, каждый потайной шов.
Пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное, зашитое в подкладку клапана. Я полоснул ножом по ткани и выудил прямоугольную деталь размером не больше спичечного коробка.
Как только я стер с нее пыль, всё встало на свои места.
Это был не просто датчик. Это был компактный передатчик потоковой информации, облаченный в ударопрочный корпус. На матовом металле четко виднелась гравировка: инвентарный номер и клеймо Вооруженных Сил.
— Твою мать... — выдохнул я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.
Это не была гражданская экспедиция. Это была операция под прикрытием. Карл и его ученые были лишь ширмой, «живым оборудованием», которое доставило этот передатчик в эпицентр аномалии. И наше подразделение «Дельта»... нас послали сюда не ради спасения. Мы должны были забрать данные и, скорее всего, убедиться, что свидетелей вроде Фримана не останется.
Я посмотрел на скелет Карла. Теперь его самоубийство выглядело иначе. Он не просто сдался — он понял, что его использовали как почтового голубя, которому в конце пути положена пуля.
— Нас всех подставили, Карл, — прохрипел я, сжимая передатчик в кулаке. — И тебя, и мой отряд. Мы все для них — просто расходный материал.
«Кажется, до меня начинает доходить… Я догадываюсь, что на самом деле скрывают Дэнис и Майкрафт.
Но какова их истинная цель? Мы не случайно оказались в районе Бристоля. Здесь повсюду поваленные вековые сосны и кратер странного, пугающего происхождения. В этих лесах определенно что-то произошло…»
«Майкрафт, засранец! Оказывается, у него всё это время были сигареты».
— Это уже интереснее, Карл, — прошептал я, чувствуя, как передатчик в кармане тянет вниз. — Что же ты раскопал? Какую правду ты нашел в этом кратере?
Я поднялся и принялся мерить комнату шагами, от стенки до стенки. Бросал косые взгляды на дверь: снаружи кто-то разнюхивал, кто-то тяжелый и бесшумный бродил совсем рядом с тонкой преградой из досок. Я подошел к мертвецу, задумчиво потирая подбородок.
— Ну, тебе-то уже нечего терять, а мне — нечего бояться, — сказал я и уверенно полез в нагрудный карман рубахи Карла. — Э-хэй! Ты всё-таки спёр их у него!
Я извлек потрёпанную железную пачку фирмы «Mountain». Лучший табак в стране в надежном стальном футляре. Пересчитал содержимое.
— Пять штук, Карл! Пять! — воскликнул я, выбивая одну сигарету. — Засранец, мог бы и раньше сказать. «Mountain»… классика. В этой богом забытой дыре вообще есть названия, кроме «Mountain» или «Forest»?
Я прикурил прямо от углей в печи. Горький, крепкий дым наполнил легкие, принося мгновенное успокоение. Я вернулся к дневнику.
«Он пытался отобрать мой блокнот! В тот момент, когда я хотел сделать новую запись. Ублюдок… Разбил мне бровь. Ничего, юшка из разбитого носа надолго запомнится этому подонку. Чего ты боишься, Майкрафт? Что именно я там запишу?»
— Действительно, — я выпустил струю дыма в сторону скелета. — Чего он так боялся, Карл? Ну же, говори со мной...
«Мы в двух милях южнее Риверстока. Очередная стычка, но налетевшая метель заставила нас заткнуться и спасать свои шкуры. Бристоль уже в паре шагов. Почему именно сейчас?!»
«Теперь всё встает на свои места. Я сумел припрятать записи Билла, и Майкрафт не должен об этом пронюхать. Если то, что там написано — правда... масштабы катастрофы просто колоссальны».
Я сжал блокнот так, что побелели костяшки. — Давай, Карл, — рявкнул я в пустоту. — Кончай тянуть резину, выкладывай!
Снаружи кто-то завыл — длинно, тоскливо, почти торжествующе. Мое сердце пропустило удар, но я уже не мог оторваться. Я перевернул страницу, и мой взгляд упал на строчки, написанные совсем другим почерком — тяжелым, размашистым, полным ненависти.
«Нечего было совать свой нос куда не просят! Ублюдки сговорились против меня, ну и черт с ними! Теперь они знают… Этот урод Дэнис наверняка сдох, я всадил предателю пулю прямо в грудь. А Карл… этот слабак долго не протянет. Волки сожрут его еще на окраинах Риверстока. Но умен, сукин сын, ничего не скажешь… догадался-таки».
Я замер. Сигарета замерла у самых губ. — Какого…
Я медленно, с нарастающим ужасом перевел взгляд на скелет в клетчатой рубашке. Тот самый простреленный череп. Те самые кости.
— Майкрафт? — прошептал я. — Так это ТЫ сидишь здесь?
Я отложил блокнот на край стола. Сделал глубокую затяжку, глядя, как дым медленно растворяется в холодном воздухе хижины. Значит, это не Карл. Карл остался где-то там, «приманкой» для волков. А передо мной — палач собственной группы.
— Черт! — я вскочил. — Я был в шаге от разгадки! Ты угробил их всех, Майкрафт. Ты выжег всё вокруг себя, и ради чего? Чтобы сгнить в этом кресле с бутылкой виски?
Я снова схватил блокнот, лихорадочно перелистывая страницы. Почерк Майкрафта продолжал свою кровавую летопись.
«Миновал Белый Пик. Иду дальше на юг, к Риверстоку. Волки висят на хвосте, голодные, расчетливые твари. Неужели им мало той приманки, что я им оставил?»
«Потерял всё оборудование и записи Билла. Чертов лед на озере треснул. Едва не ушел на дно вместе с сумкой. Ладно, плевать. Главное — я жив, а вся нужная информация у меня в голове. У меня еще есть револьвер и пара патронов».
— Ты был в этом так уверен, Майкрафт? — я хрипло рассмеялся, выпуская густое облако дыма прямо в пустые глазницы черепа. — Вся твоя бесценная информация теперь размазана по этой стене. Теперь её знают только черви. Прострелить бы тебе башку еще раз, да только патронов жалко… на тебя и одного-то было много.
Я вернулся к последним страницам. Почерк превратился в неровные, прыгающие каракули человека, чей рассудок съедала лихорадка.
«Я проснулся от того, что эти твари вцепились мне в ногу! Сукины дети… Я вышиб мозги одной шавке, но остальные загнали меня сюда, в эту хижину на холме».
«Черт… В спешке забыл сумку с патронами».
«Я точно помню то место. Огромный валун у кривой сосны, в двух милях к северу отсюда. Там осталась заначка: сигареты, сигнальный огонь и целая пачка патронов… Мне до них не добраться. Нога распухла, воняет гнилью. Мне кажется… или я действительно умираю?»
«…Остался один патрон. Я пытался уйти, но не вышло. Не знаю, как вообще дополз обратно до кровати. Всю жизнь хотел сыграть в русскую рулетку. Что ж, время пришло».
«Пошел ты к черту, Карл…»
— Отличный финал для твоей паршивой книжонки, Майкрафт, — заключил я, с силой затушив окурок о край стола. — И феерическое начало для моей.
Я поднялся, чувствуя, как внутри закипает азарт. Теперь у меня была цель. Кривая сосна, валун и патроны. Майкрафт застрелился, потому что не мог идти. Но я — я всё еще мог.
— Спасибо за наводку, «дружище», — я бросил блокнот на грудь скелета. — Посмотрим, повезет ли мне в этой рулетке больше, чем тебе.
Глава 4 Три сигареты в пачке
Итак, в моем распоряжении: два патрона, нож, походный топорик и безмерное, почти яростное желание выбраться из этого «благодатного» места, ставшего моим личным проклятием.
Мне удалось собрать мозаику из обрывков. В Колдхиллс была заброшена экспедиция, напрямую связанная с «Происшествием». Картина всё еще туманна, но теперь у меня есть зацепка.
Есть шанс, что Карл Фриман всё еще жив. Майкрафт считал его слабаком, но слабаки иногда оказываются на удивление живучими. Если Карл сумел добраться до Риверстока, у него должны быть оригиналы записей и, возможно, ответы на вопросы, которые жгут мне мозг сильнее обморожения.
Месяц я не видел живых людей, если не считать этого «стильного парня» в клетчатой рубашке. Я не намерен сдаваться. Я должен найти Карла. Должен найти людей. И наконец понять… какого черта я здесь оказался и за что на самом деле погибли мои друзья.
Я жадно посмотрел на стальной портсигар на столе. Внутри осталось три сигареты. Достал одну и прикурил прямо от печи — тратить спичку сейчас было бы преступлением, ценою в жизнь. Струйка сизого дыма медленно поднималась к потолочным балкам, впитываясь в старую древесину под моим тяжелым взглядом.
Я размышлял, стараясь сохранять ясность ума: «Сухпайка хватит на пару дней. Воды почти нет. Дрова на исходе. Сидеть здесь и ждать, пока волки уйдут — значит просто выбрать более медленный способ самоубийства. Судя по дневнику, эти твари больше не подчиняются инстинктам. У них свои правила».
— И правила эти мне чертовски не нравятся, — пробормотал я, прислушиваясь к шороху за дверью. — Что ж, пора выходить.
Вспомнил слова Карла:
"Кажется, у них нет вожака... каждый ведёт себя злобно, словно хозяин стаи, уже было несколько драк и одного из волков загрызли до смерти".
Я задумчиво почесал жесткую бороду, глядя на самодельную карту. Карандашные пометки и вопросительные знаки на полях — если Карл не врал, скоро я заменю их жирными точками, выведенными ручкой. Если, конечно, доживу.
Я захлопнул оба блокнота и убрал их в рюкзак. Следом отправились скудные пожитки. Позавтракал остатками сухпайка, намеренно отложив в сторону весь калорийный шпик. Жирные куски мяса легли на край стола.
— Всё для вас, пёсики, — прошептал я, глядя на дверь. — Считайте это авансом.
Еще в первое утро я заметил на потолке люк с выдвижной лестницей, но тогда он показался мне бесполезным хламом. Теперь, когда стая сжала кольцо, мои чувства обострились до предела. Первобытный страх и солдатская выучка сплелись в один тугой узел: я хотел выжить. Я выживу — или сдохну, вырывая жизнь из зубов этой зимы.
Я взобрался по лестнице и выбрался на крышу. Морозный воздух ударил в лицо, а открывшийся вид заставил меня крепче сжать топорик.
Вокруг хижины на снегу разлеглось с дюжину волков. Услышав шум наверху, они мгновенно вскинули головы, навострив уши. Черные морды потянулись к небу, жадно втягивая запах жертвы. Мне показалось, что в их оскалах сквозит издевка. Они словно смеялись над моей жалкой попыткой найти спасение там, откуда нет пути, кроме как вниз.
«Нет вожака, говоришь, Карл?.. Значит, им стану я».
— Эй! — крикнул я, перегибаясь через край крыши. — Проголодались, твари? Хотите моей человечинки? А как насчет шпика?
Я скомкал шпик в тугой сальный шар и обвязал его леской, которую нашел в кладовой хижины. Спустив приманку вниз, я принялся дразнить волков, медленно окуная жир в холодный воздух, словно макая пакетик чая в кипяток.
— Сюда! Ну же, все сюда! Ммм... Жир! — зазывал я, демонстративно вдыхая запах шпика и снова опуская его почти к самым их носам.
Стая оживилась. Звери поднялись, лениво переступая лапами, и начали смыкать кольцо под приманкой. Один прыгнул, щелкнув зубами в паре дюймов от жира. Мимо.
За ним рванул второй, потом третий. Началась толкотня. Один из волков, разгоряченный запахом, налетел на сородича. Послышался сухой, злобный рык. Третий отступил, обнажив клыки. Четвертый ответил коротким, яростным выпадом.
«Есть!» — пронеслось в голове.
Началась суматоха. Волки зверели, стараясь отогнать конкурентов от лакомого куска. Но всё это время я не сводил глаз с того, кто оставался в стороне. Огромный матерый волк с седой холкой спокойно наблюдал за хаосом, а затем и вовсе равнодушно опустил морду на вытянутые лапы.
— Эй ты! Да, я к тебе обращаюсь! — окликнул я его. Зверь нехотя поднял взгляд, и в его желтых глазах я не увидел ни капли того безумия, что охватило остальных.
Я оторвал кусок шпика и швырнул прямо ему под нос. Матерый даже глазом не моргнул. Один из молодых попытался сунуться к упавшему куску, но мгновенно отпрянул от короткого, леденящего кровь рыка вожака. Матерый медленно поднялся, одарил меня долгим, почти человеческим взглядом, и отвернулся.
Нет, этого парня не купишь на дешевые фокусы. Он был слишком умен. Или просто знал, что скоро получит всё — и шпик, и того, кто его держит.
Я хрипло рассмеялся, ловя себя на привычке наделять этот проклятый мир красками и смыслом, которых в нем давно не осталось. И все же… Матерый был чертовски умен. Те, кто поумнее, последовали его примеру, отойдя в тень, но остальные устроили под крышей настоящую бойню. Они рвали друг другу уши, хвосты и лапы; одному вцепились в глотку, и снег под хижиной начал быстро окрашиваться в багровый.
Раздался душераздирающий, захлебывающийся вой…
Первый готов. Затем второй, третий. Постепенно свалка затихла: раненые звери расступились, зализывая рваные раны под жалобный скулеж. На месте, где только что кипела ярость, осталось лежать полдесятка трупов.
Я вернулся внутрь, чувствуя холодное удовлетворение. Взглянул на часы — полдень. Бросил револьвер на стол, достал блокнот и быстро заскрипел ручкой по бумаге:
«Видел бы ты, Карл, какое представление я сейчас устроил. Уверен, Майкрафт бы в ладоши захлопал. Мне даже кажется, что он одобряюще кивнул».
Я легонько пнул ножкой стола деревянный пол, и череп Майкрафта медленно завалился набок.
«Карл был прав: волки крайне агрессивны, но в стае раскол. Тот, кто должен был стать вожаком, либо слишком хитер, либо просто не заинтересован в этой грызне. С ним будет сложнее всего. Впрочем, никто не обещал, что прогулка до Риверстока будет легкой».
Я закрыл глаза и впервые позволил воспоминаниям захлестнуть меня. Я не боялся прошлого, но в этом ледяном безмолвии оно действовало на разум разрушительно. Перед глазами вспыхнули огни самолета, раскрученного в безумной центрифуге падения, свист ветра в проломах фюзеляжа…
«Нет, — оборвал я сам себя. — Разум должен быть холодным. Никаких мыслей о крушении. Никаких мыслей о доме».
Дом… От этого слова в груди заныло сильнее, чем в обмороженных пальцах. Сколько времени прошло с тех пор, как я оставил могилы родителей и ушел на службу? Кажется, целая жизнь. Долгий, липкий сон, ставший кошмаром. Может, если я засну сейчас, то проснусь в Спрингфилде?
— Нет, — прошептал я в пустоту. — Я снова проснусь здесь.
Я разделся, чувствуя, как кожа зудит от холода. Съел последние протеиновые батончики, скормил печи остатки дров и залпом выпил обжигающий кофе. Под хаотичное потрескивание огня я начал медленно проваливаться в забытье.
— До завтра, Майкрафт, — бросил я напоследок в угол. — Посмотрим, кому из нас завтра повезет больше.
Глава 5 Вожак
В это утро я проснулся осознанным. Лихорадка ушла, оставив после себя лишь звонкую, ледяную решимость.
Дрова истлели, еда и вода закончились. Больше не было смысла прятаться. Я прогнал остатки страха, затолкал дневники в рюкзак и шагнул за порог. Угрюмый, прямой, с револьвером в застывших пальцах.
Волки поднимались медленно. Они не выли — они просто рассредоточились, отсекая путь обратно к хижине. В их глазах горел лютый, выстраданный голод. Они слишком долго ждали этой минуты, чтобы дать мне уйти.
Я оскалился в яростной ухмылке. Часть стаи исчезла, и, что важнее — пропал Матерый. Но времени на раздумья не осталось.
Тварь прыгнула из слепой зоны. Я едва успел развернуться, принимая на себя удар ревущей пасти. Клыки вонзились в рукав, и сила укуса была такой, что рука мгновенно онемела. Если бы не толщина армейской куртки, кости превратились бы в труху. От дикого рывка я выронил револьвер. Взревев от боли, я выхватил нож из сапога и со всей ненавистью вогнал лезвие волку под лопатку.
Раз. Другой. Быстро и милосердно. Волк обмяк, выпустив мою руку, и я тут же подобрал оружие со снега.
— Давай! — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Ну же!
Они застыли. Даже в своем безумии стая знала, на что способна эта блестящая железка. Внутри меня всё кипело; чувства обострились так, что я двигался быстрее, чем успевал осознавать. Еще один хищник зашел слева, но я уже нажимал на спуск. Грохот выстрела разорвал тишину, пуля вошла зверю точно в лоб, дробя черепную коробку.
— Майкрафт берег последнюю для себя! — проорал я, топоча по кровавому снегу. — Но я на вас не пожалею! Пошли вон! Убирайтесь!
Это было ошибкой. Вместо того чтобы бежать, они завыли — в один голос, так, что сердце упало в пятки. Вся стая разом сорвалась в атаку.
Я выстрелил снова. Еще один труп, но это их не остановило. Мир превратился в хаос из серой шерсти, клыков и горячей слюны. Один вцепился в плечо, другой рвал штанину, третий метил прямо в лицо. Я бил ножом вслепую, чувствуя, как лезвие входит между исхудавших ребер, отбивался, катаясь в перемешанном с кровью снегу.
Но силы покидали меня. Я чувствовал, как надо мной нависает она — злая, торжествующая смерть. Удары становились всё слабее, глаза застилала пелена боли. Я уже не боролся за жизнь. Я просто не хотел сдаваться.
Мир начал тускнеть. «Какого черта… — пронеслась последняя мысль. — Какого черта я оказался в этой холодной пустыне…»
***
Я открыл глаза.
Сначала пришла тишина. Оглушительная, мертвая тишина, в которой слышался только свист моего собственного рваного дыхания. А затем нахлынула боль. Всё тело превратилось в одну сплошную рану, руки горели так, будто их окунули в кипяток. Я с трудом смахнул налипший снег с лица, размазывая по коже чужую, еще пахнущую зверем кровь.
«Жив?.. Неужели жив?..»
Превозмогая тошноту, я приподнялся на локте. Картина вокруг напоминала скотобойню: снег был перепахан и залит багровым, повсюду валялись клочья шерсти и застывшие туши. Стая исчезла. Те, кто уцелел, убрались восвояси, оставив своего несостоявшегося обеда в покое.
Скуля от невыносимой боли в суставах, я заставил себя встать. Колени дрожали, мир перед глазами плыл и кренился. Я подобрал пустой револьвер — бесполезный кусок металла, который всё еще давал иллюзию силы — и, пошатываясь, двинулся в сторону реки.
Моя одежда превратилась в жалкое тряпье, изодранное в клочья. Даже если твари не вернутся, я был приговорен. Холод доберется до моего сердца быстрее, чем голод. Но я не вернусь в хижину-склеп. Я пройду столько, сколько смогу, или сдохну в пути. В конце концов, это был честный договор.
Тьма сгущалась пугающе быстро. Небо наливалось свинцом, а ноги в какой-то момент просто отказались подчиняться командам мозга. Я споткнулся о скрытый под снегом корень и снова рухнул в Белое Ничто, проваливаясь в спасительное небытие.
Глава 6 Призрак
Тьма расступалась неохотно, медленно разворачивая передо мной серое, безжизненное полотно. Погибающие в полете снежинки тихо оседали на обледенелую землю, обретая свой последний приют. Они касались моего лица, осыпая кожу мимолетной, почти нежной прохладой.
Справа дышало тепло.
Я с трудом повернул голову и вздрогнул. Рядом, у самого края моего зрения, сидел старик. На нем была привычная для северян потертая синяя парка, видевшая лучшие времена. Длинные волосы, перехваченные на лбу кожаной повязкой, обрамляли хмурое лицо, исчерченное глубокими морщинами. Широкий подбородок скрывала густая борода с проседью.
Старик неспешно подбрасывал трут, подкармливая прожорливые языки пламени. Костер искрил, выбрасывая в сумерки крохотные созвездия углей.
«Не думал, что на том свете всё продолжает так болеть», — была моя первая связная мысль.
Я дернулся, пытаясь принять вертикальное положение, но незнакомец остановил меня одним коротким жестом.
— Даже не думай, — произнес он властным, суровым басом, в котором, впрочем, не было ни капли зла. Он не смотрел на меня, полностью поглощенный огнем, но каким-то шестым чувством понял, что я вернулся из небытия. — Твоим рукам нужен покой.
Я опустил взгляд. Кисти были туго забинтованы полосками рваной ткани, сквозь которую проступала желтизна какой-то мази. Раны под повязками жгло немилосердно. Старик не лгал — двигаться было физически невозможно. Я чувствовал себя раздавленным, выпотрошенным, но… живым.
— Кто ты? — прохрипел я. Собственный голос показался мне скрежетом ржавого железа. Я всё еще не верил, что этот костер — не галлюцинация умирающего мозга.
— Никто, — старик даже не повернул головы. — Но ты можешь звать меня Мафусаилом. Я здесь лишь для того, чтобы засвидетельствовать уход эпохи.
— Чт… что ты имеешь в виду?
Старик пожал плечами, и его тень на стене качнулась, словно огромная ночная птица.
— Разве ты сам не видишь знаки, чужак?
Я закрыл глаза. Реальность плыла. Я всё больше сомневался в том, что это не предсмертный бред. Может, я прямо сейчас лежу в сугробе, а мороз рисует мне эти уютные картинки, пока сердце делает последний толчок? Всё было как в густом, вязком тумане. И этот странный старик…
— Кажется, мы уже виделись, — прошептал я, пытаясь ухватиться за ускользающую мысль. — И само это место… Оно такое… пустое.
Я вспомнил мертвые города, через которые прошел. Приют, Фрост, Холмуотерс. Океан брошенного железа — ни одна машина не завелась, ни одна лампа не вспыхнула без сияния в небе.
— Землетрясения изменили здесь всё, — голос Мафусаила стал тише, но весомее. — Разве мы здесь не для того, чтобы засвидетельствовать апокалипсис самого апокалипсиса? Конец того конца, что мы знали?
— Я… я не понимаю тебя, старик.
— У меня болит за тебя душа, солдат. — Он впервые посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была вечность. — Мне осталось недолго. А тебе… тебе придется жить в этом новом мире. Мире, который больше не принадлежит людям.
Мафусаил поставил рядом с огнём консервную банку, набитую снегом. Принялся толочь разнообразные корешки и травы самодельной ступкой, и из всех ингредиентов я узнал лишь плоды шиповника.
Последняя битва на земле стала для меня не последней. Но чего ожидать от этого странного старика? Кто из нас безумец?
Незнакомец развёл огонь под спящим ветвистым дубом. Только сейчас я услышал, что совсем рядом шумит река.
— Где мы? — спросил я.
— В миле от хижины, — он указал на реку, — Риверсток.
Я кивнул. Именно в эти места я и направлялся, в городок, аналогичный названию реки.
"Риверсток. Даже не верится"...
Ужасно хотелось встать, но я не хотел перечить старику, что так доброжелательно отнёсся ко мне. Я вообще не хотел проявлять враждебность к первому человеку, встреченному за три месяца долгого и одинокого пути. Даже если я сомневался в реальности происходящего.
— Как вы доставили меня сюда? Ведь тащиться со мной милю по снегу... Возможно, у вас есть снегоход или...
Мафусаил поставил у огня консервную банку с талым снегом. Он неторопливо толок в самодельной ступке смесь из корешков и трав; из всех ингредиентов я сумел узнать только сморщенные плоды шиповника.
Моя «последняя битва» на заснеженном холме оказалась вовсе не последней. Но чего ждать от этого странного старика? Кто из нас двоих окончательно лишился рассудка?
Костер уютно трещал под ветвями спящего дуба. Только сейчас сквозь гул в ушах я услышал, что совсем рядом, тяжело и мерно, шумит река.
— Где мы? — прохрипел я. — В миле от той хижины, — Мафусаил кивнул в сторону воды. — Вон там — Риверсток.
Я кивнул. Значит, я добрался. Городок, названный в честь реки, был моей целью все эти три бесконечных месяца.
«Риверсток. Даже не верится…»
Я отчаянно хотел встать, но не смел перечить человеку, который проявил ко мне милосердие. Я вообще не хотел враждовать с первым встреченным за долгое время существом, даже если продолжал сомневаться в реальности происходящего.
— Как вы доставили меня сюда? Тащить меня милю по такому снегу… У вас есть снегоход? Или…
Мафусаил внезапно расхохотался. Я опешил: секунду назад этот человек казался невозмутимым и вечным, как сама скала. Отсмеявшись, он посмотрел на меня с горьким добродушием.
— Машин больше нет, парень. Где тебя носило всё это время?
Он протяжно свистнул — так свистят индейцы или пастухи. Из-за обледенелых камышей, плавно ступая по насту, показалась гнедая лошадь. Она встряхнула гривой и неспешно подошла к хозяину.
Я живо представил, как старик верхом на этой храброй кобыле врывается в кольцо волков, разгоняя стаю. Воображение рисовало героические картины, но внутри всё равно росло противоречивое чувство: этот старик притягивал меня и в то же время пугал до дрожи в коленях.
Я решил, что Мафусаил просто старый шутник и любитель мистификаций, а его мрачный вид — лишь черта всех северян, живущих в этих диких краях с первобытных времен. Легко поверить, что цивилизации конец, когда вокруг тебя только лед и тишина. Старик явно жил прошлым…
— Думаю, в Риверстоке найдутся машины, — возразил я. — Судя по карте, это большой город по меркам Колдхиллс.
Мафусаил понимающе кивнул и снова улыбнулся. — Ты меня не услышал, чужак. Твоего мира больше нет, — спокойно повторил он.
— Я не совсем понимаю… Это дикие земли, здесь всегда были перебои со связью и светом, особенно после таких толчков…
Мафусаил посмотрел на меня с такой жалостью, что мне стало не по себе.
Мои слова о «временных перебоях» и «машинах в Риверстоке» вызвали у него лишь новый приступ утробного хохота. Я замер, чувствуя, как внутри закипает бессильное раздражение — я был элитным бойцом, а не ребенком, которому рассказывают сказки.
Но старик внезапно оборвал смех. Его лицо окаменело.
— Неужели ты до сих пор не понял, что за огонь пылает в небе? — отрывисто бросил он. — Больше нет ни света, ни машин. Всё, что современный человек приволок в этот мир, погасло. Ушло навсегда.
— Но… это же невозможно! Такого не бывает!
— Неужели? — он резко подался вперед, сверкнув глазами так яростно, что я невольно вжался в землю.
На мгновение Мафусаил отвлекся. Лошадь за его спиной навострила уши. Старик замер, и они вместе, в унисон, прислушались к ледяной тишине леса.
— Видишь ли, чужак, — продолжал он тише. — Слишком долго люди играли с природой, как с капризным ребенком. Думали, что её можно выдрессировать, подчинить своей воле и творить всё, что вздумается. Но ребенок вырос. И он в ярости.
Он замолчал. Я хотел возразить, но боль в истерзанном теле и накатившая усталость спутали все мысли. Мафусаил тем временем закончил варить свое зелье. Оно пахло прелой травой и болотом. Перелив варево в щербатую железную кружку, он поднес её к моим губам.
— Пей!
Я недоверчиво уставился на темную жидкость.
— Пей! Ты не в детском саду, а у меня нет времени возиться с твоими капризами, — отчитал он меня, как нерадивого новобранца.
Голос Мафусаила не допускал возражений. Я был слишком слаб, чтобы спорить. Первый глоток показался отвратительным, но следом пришло обволакивающее тепло. Спокойствие, разлившееся по венам, странным образом сделало вкус напитка почти приятным.
Старик удовлетворенно улыбнулся и отвернулся к огню. Я открыл рот, желая спросить о Риверстоке, о передатчике, о Карле… но слова рассыпались в прах. Веки налились свинцом, и мир вокруг костра начал медленно тонуть в уютной, непроглядной темноте.
И хотя взгляд мой был затуманен, я сразу узнал этот предмет. Это был армейский жетон…
Старик улыбнулся. И в этой улыбке вдруг исчезло всё добродушие лесного отшельника. Его лицо начало стремительно меняться, морщины разглаживались, обретая иные, до боли знакомые черты. Голос, прежде хриплый и глубокий, внезапно зазвучал с отчетливой командирской сталью:
— Задание еще не окончено, сержант Рэм. Еще нет...
Мой истощенный разум рухнул в бездну. Тепло костра сменилось ледяной вибрацией металла, а тишина реки — гулом турбин, бьющихся в агонии.
Перед глазами снова вспыхнули огни аварийной панели.
Зелёный. Красный. Зелёный. Красный…
Ритмичный пульс катастрофы. Свет, который невозможно выключить.
— Капитан... — прошептал я, проваливаясь в этот бесконечный, кроваво-зеленый круг.
Мир замер на пороге ответа.
Эпилог
Я пришел в себя около полуночи и замер, ослепленный небесным пожаром. Небо над Колдхиллс полыхало, но в этом пламени не было ни капли жизни. Огонь не переливался багрянцем, не дышал рыжим жаром, не мерцал уютным янтарём. В нем не было неистовой силы, присущей настоящему пламени. Это был изумрудный, мертвенный свет — казалось, ядовитые воды Стикса лениво расступаются перед невидимой ладьей Харона.
Я уже видел это Сияние раньше. О нем с ужасом писал Карл. В этом свете мир мертвых вещей восстает из небытия: загораются лампы, оживают двигатели, а техника начинает стонать, вспоминая свое предназначение. Но стоит этой зеленой мути рассеяться, как всё вокруг снова погружается в ледяной паралич.
Изумрудный туман медленно растаял в темноте. Я снова провалился в сон, который был полон шепотов, призраков и далеких стенаний моих друзей.
Когда я открыл глаза во второй раз, солнце уже взошло. Первым делом я поискал взглядом Мафусаила, но берег был пуст. Справа всё еще теплился костер, доедая последнюю сухую ветку. Я поднялся, чувствуя, как каждая мышца вопит от боли, и осмотрелся. На девственно-чистом снегу не было ни единого следа — ни человеческого, ни лошадиного.
Старик словно испарился в утреннем тумане. Или его никогда и не было? Быть может, я сам разжег этот огонь и наложил эти повязки в приступе лихорадочного бреда, а память просто милосердно стерла этот момент? Одиночество — страшный яд, он выжигает рассудок быстрее, чем мороз.
— Риверсток, говоришь… — прошептал я, глядя на свои забинтованные руки.
Не прошло и часа, как я снова был в пути. Река причудливо извивалась, принимая в себя притоки, становясь всё шире и полноводнее. Передо мной раскинулась долина, где сосновые леса мешались с древними дубравами, застывшими в ожидании весны, которая может никогда не наступить. Высоко в небе парил одинокий сокол, безмолвный свидетель моей борьбы.
Я нашел это место незадолго до полудня. Огромный валун у кривой сосны, про который писал Майкрафт, стоял на отшибе, словно надгробный камень. Я отбросил слой наста и почувствовал, как пальцы коснулись грубой ткани.
Сумка была здесь.
Внутри, среди промерзшего хлама, лежало сокровище: запечатанная пачка патронов к «Кольту», две сигнальные ракеты и еще одна пачка тех самых крепких сигарет. Я долго смотрел на патроны, чувствуя их тяжелый, надежный вес. Майкрафт берег их для себя, но в итоге они достались тому, кого он обрек на смерть. Я снарядил барабан до отказа. Сухой щелчок взводимого курка прозвучал в лесной тишине как смертный приговор прошлому.
Теперь я стоял на краю склона, глядя на Риверсток. Город прижался к изгибу замерзшей реки, словно испуганный зверь. С этой высоты он казался нетронутым: ряды крыш, занесенных снегом, шпиль церкви, мост. Но тишина, исходившая от него, была тяжелее любого грохота. Ни одной струйки дыма, ни одного огонька. Только бесконечный лед.
Я коснулся рюкзака, где лежали дневники Карла и Майкрафта — две летописи предательства и надежды. Я нес в Риверсток не только свое тело, но и их грехи. Сокол в небе издал резкий крик и камнем бросился вниз, к городским окраинам. Я проводил его взглядом.
— Иду, — прошептал я, чувствуя, как ветер обжигает лицо. — Слышите меня? Я иду.
Я сделал первый шаг вниз. Каждый хруст снега под сапогами отдавался в ушах как выстрел. Я больше не был Рэмом из «Дельты». Я был частью этой зимы. Я был тенью, вышедшей из леса, чтобы предъявить счет этому миру. И этот счет будет оплачен сполна».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге