Терминатор империи

Глава 1. Варшава

В начале апреля 2012 года я выбрался в командировку в Польшу. Хотя делами на работе завалили по горло, я никак не мог отказаться от приглашения Ярека. Мы с ним познакомились на конференции в Японии пару лет назад и сразу прониклись взаимной симпатией. Да и Варшаву хотелось посмотреть.

В Польше я был проездом давным-давно, ещё в прошлом веке; и не в столице, а в Кракове и Вроцлаве. В историческом плане эти города больше напоминали о прошлом Австрии и Германии, чем об исконно польских традициях. Варшава, как я уже понял из путеводителя, была совсем другой.

Одна сталинская высотка прямо в центре города чего стоила. Экономные поляки, хотя и презирали всей душой этот имперский символ, но снести его так и не решились – слишком накладно. Символ конвертировали в туристический аттракцион. Путеводитель мой обещал сногсшибательные виды столицы со смотровой площадки на самой вершине башни.

Визу мне дали практически мгновенно – возможно, работникам консульства понравилась моя фамилия. Не исключено, что они сочли меня потомком захудалой ветви древнего шляхетского рода и пожалели изгоя. Пусть съездит погреться на историческую родину из негостеприимных снежных степей России.

Весна в этом году и правда выдалась на редкость холодная, так что перспектива перелёта в более мягкую климатическую зону грела мне душу. Тем более что из Москвы до Варшавы лететь всего ничего, и билеты оказались недорогими. Я даже оплатил их со своего гранта, чтобы упростить Яреку бюрократию – она у них мало отличалась от нашей, и возмещать расходы гостя было в разы сложнее, чем сразу оплачивать их из своего кармана. Так что пусть приглашающая сторона возьмёт на себя моё проживание и питание. Ну, и гонорар, конечно, выплатит. Дорожные расходы, так уж и быть, я покрою сам.

Это всё были плюсы. Но чем ближе подходила дата отъезда в Польшу, тем больше проявлялось жирных минусов. Одна за другой возникали срочные проблемы: то у родителей, то на работе, то у бывшей жены. Отложить их до возвращения не представлялось возможным. Вишенкой на торте стал противный насморк – его я подхватил буквально за пару дней до вылета. В общем, в аэропорт я приехал невыспавшимся, с заложенным носом и смутной надеждой хотя бы немного отдохнуть во время командировки.

В самолёте я почти сразу заснул. Открыл глаза, когда стюардессы разносили обед. Неплохих сотрудниц набирает себе Аэрофлот, и форма у них красивая. Особенно мне понравилась одна девушка с чёрной косой и весёлыми карими глазами. Красный пиджак и юбка сидели на ней отлично, кокетливая белая блузка с воротником в виде крыльев самолёта прекрасно оттеняла приветливую улыбку, и красный шёлковый платок с логотипом компании на лебединой шее смотрелся как нельзя лучше.

Но к дизайнерам костюма у меня тем не менее остались претензии. Большую часть выреза блузки закрывала красная жилетка. Когда стюардесса наклонялась, чтобы подать мне чай, у меня возникало непреодолимое желание написать жалобу на сайте авиакомпании с требованием исключить эту непродуманную деталь гардероба из обмундирования сотрудников Аэрофлота.

В остальном всё было отлично. Девушка оказалась очень внимательной. Она заметила моё плачевное состояние и принесла мне ещё один стакан чая с лимоном. Спросила, не нужно ли чего ещё, но в тот момент я чувствовал себя вполне прилично и не догадался попросить у неё что-нибудь вроде парацетамола. Потом я снова заснул, а когда проснулся, самолёт уже приземлился. Уши заложило ужасно, и обычные методы не помогли, видимо, из-за насморка.

Багажа у меня не было – я приехал всего на неделю, – поэтому сразу после паспортного контроля я устремился в зону прилёта. Встречал меня Ярек собственной персоной. Мы пожали друг другу руки.

– Привет, Юрий! – сказал он со своей обычной ироничной улыбкой.

Он ничуть не изменился за эти два года. Как выглядел лет на пятьдесят, так и выглядит. Спокойные серые глаза смотрели на мир доброжелательно, но с некоторой долей скептицизма. Как будто говорили: «Прямо сейчас картина чудесная, но это ненадолго».

– Привет, Ярек! – отозвался я. – Рад тебя снова видеть.

Говорили мы, естественно, по-английски, хотя Ярек ещё застал то время, когда русский учили в школе. Но так ведь и в наших школах многие учат английский и немецкий с переменным успехом. У Ярека успехи с русским были так себе. Впрочем, у меня с польским было ещё хуже.

Родители мои ездили в Польшу в советские времена, и от них я научился нескольким фразам, но понять польскую речь на слух мне не удавалось, как я ни пытался. Мои родители тоже мало что понимали – их польские друзья говорили с ними по-русски. Тем не менее родители с удовольствием ходили в Польше в кино, потому что там показывали фильмы, которых они не могли посмотреть в СССР.

Помню восторженные мамины рассказы о «Крёстном отце». Когда мы вместе смотрели этот фильм на русском в 90-е годы, я понял причину её восторга. Кино с такими зрелищными сценами вполне можно было смотреть по-китайски и всё равно вынести массу впечатлений. Особенно часто мама вспоминала отрезанную голову лошади.

Ярек сразу повёз меня в институт – оформить документы, пока не закрылся административный офис, и получить в бухгалтерии злотых на первое время. Нас встретила приятная девушка, которую Ярек назвал Милой, но я так и не понял, от какого польского имени образовалась эта уменьшительная форма. Мила на вид была самая настоящая полячка – светлые волосы, голубые глаза, белая кожа, и выражение лица как у молоденькой учительницы, которая ведёт уроки в старших классах. Сама строгая, собранная, готова ко всевозможным неожиданностям, но иногда нет-нет и улыбнётся на очередную шутку учеников. Только зря она, на мой взгляд, носила свитер на два размера больше, чем нужно. Лучше бы надела что-нибудь обтягивающее. Здесь ведь не школа.

Мы с ней быстро нашли общий язык – она стала расспрашивать меня о Москве. Оказалось, что её родители учились там в одном инженерном вузе. Но тут нашу милую беседу прервали самым бесцеремонным образом. В комнату вошёл квадратный пан с красным лицом, огромными усами, маленькими оловянными бусинами вместо глаз, пуговкой вместо носа и короткими кривыми ногами. Наверно, предки его были кавалеристами.

Прямо с порога пан начал что-то гневно орать по-польски, обращаясь то к Яреку, то к Миле. Иногда он грозно поглядывал на меня, но на английский перейти так и не соизволил. Ярек деликатно пытался вывести его в коридор, но коротышка лишь сильнее зыркал в мою сторону своими бусинами и явно не собирался лишать меня своего общества. Кричал он всё пронзительней, а его диапазону мог бы позавидовать оперный певец. С баса он срывался на дискант, потом снова переходил на бас и непрерывно повышал громкость. От его воплей у меня разболелась голова, и я уже хотел прямо спросить его, что случилось, но тут вмешалась Мила.

Она встала и очень тихо заговорила по-польски, обращаясь прямо к сердитому пану. Я ни слова не понял, но впечатление было такое, как будто она наставила на него пистолет и вежливо напомнила о хороших манерах. Пан сразу сник и стал ещё краснее, чем был. Цветом он теперь напоминал помидоры сорта «Бычье сердце». Пыл его угас, он потупил глаза, что-то тихо и неразборчиво пробормотал в сторону Милы, как будто умолял её о серьёзном одолжении, и тихо скрылся в коридоре. После него остался лишь запах дешёвого одеколона, от которого голова заболела ещё сильнее.

– Прости, пожалуйста, – извинился Ярек за странного пана, – такой у нас вредный административный сотрудник, очень русских не любит. Сегодня у него выходной, между прочим, так он специально явился на работу поорать. Ему до пенсии всего ничего осталось, вот и терпят его.

Я хотел было спросить Милу, как она одной фразой усмирила грозного пана, но решил, что вопрос этот слишком деликатный. Лучше задам его Яреку, когда мы останемся наедине. Но потом я об эпизоде с паном напрочь забыл, и за ужином мы говорили о более приятных вещах.

Поселили меня прямо в институте – на верхнем этаже предусмотрительно оборудовали удобные комнаты для гостей. Вид из них открывался прекрасный. Располагался институт весьма удачно, прямо в центре города. Мои окна выходили на тихую и красивую пешеходную улочку со старинными особняками, булыжной мостовой и стилизованными чугунными фонарями. Этакий варшавский Арбат.

Я оставил вещи в номере, и мы с Яреком пешком пошли в ресторан. Фасад института выходил на оживлённую площадь, где невооружённым взглядом можно было насчитать с десяток разнообразных кафе и ресторанов. Некоторые из них открыли летние веранды и вынесли столики наружу под цветущие деревья. Здесь весна уже началась, причём сразу с цветов – листьев на ветках пока не было.

Все рестораны выглядели исключительно аппетитно, но фаворитом Ярека оказалось небольшое заведение справа от института. Антураж на редкость непритязательный – веранды здесь не предполагалось, а белые стены и пластиковые столы больше подошли бы столовой самообслуживания. Зато готовили здесь изумительно, это я сразу почувствовал, несмотря на насморк. Да и сидеть в тёплом помещении в моём состоянии было гораздо приятней, чем на открытой веранде.

После пары кружек пива и великолепной еды я впервые после прилёта почувствовал себя лучше. Казалось, насморк наконец отступает. Голова всё ещё немного болела, но о сердитом пане я уже и думать забыл. Впереди целая неделя свободной от рутины жизни, когда можно заниматься только тем, что по-настоящему нравится, а не теми необходимыми, но занудными вещами, которые неизбежно прилипают ко всякой творческой работе, как ракушки к днищу быстрого корабля, и замедляют полёт мысли.

Моё хорошее настроение продержалось до конца ужина, но как только мы вышли на улицу, я ощутил, что горло моё словно натёрли наждачной бумагой. Я то и дело кашлял, так что Ярек даже поинтересовался, нет ли у меня аллергии на пыльцу.

– В этом году у нас была очень долгая и холодная зима, – заметил он.

Я мысленно представил себе их холодную зиму – слякоть, температура около нуля, с неба падает нечто среднее между дождём и снегом. Да, приятного мало.

– А потом, как только потеплело, – продолжил Ярек, – все деревья зацвели одновременно. Это надо было видеть. В небо поднялась громадная зелёная туча пыльцы. Поллиноз начался даже у тех, кто до сих пор и слова такого не знал. Некоторые особо слабонервные граждане звонили в службу спасения и спрашивали, не случилось ли аварии на какой-нибудь из немецких атомных электростанций. После Фукусимы у нас вообще граждане стали очень пуганые. Требуют демонтировать все АЭС в Евросоюзе.

– А как же дешёвая электроэнергия? – удивился я. – Или телевизор они собираются при лучине смотреть, как в анекдоте?

– Как-то так, да, – улыбнулся Ярек. – Хотя если бы у нас были свои собственные АЭС, на них никто бы не покусился. Экономика у нас хорошо отделена от политики. Вот и на евро не переходим, оставили свой злотый.

Я снова закашлялся – слово поллиноз я знал, но никогда раньше серьёзно не страдал от пыльцы. Может быть польская пыльца на меня убойно действует? Или её концентрация в воздухе в разы превышает обычную весеннюю норму? Я даже подумал, не зайти ли в аптеку за антигистаминным средством, заодно взять лекарство от головы, но решил, что надо просто выспаться наконец.

Видимо, в тот момент я уже плохо соображал, иначе невозможно объяснить, почему я не заметил грузовик. Я сошёл с тротуара на мостовую, увидел рядом с собой огромные фары и услышал оглушительный гудок. Прежде чем я успел грамотно проинтерпретировать эти сигналы, Ярек втащил меня обратно на тротуар, а мимо промчалась длинная фура. Из открытого кузова торчали громадные брёвна. То ли величина этих стволов произвела на меня такое впечатление, то ли драматичность момента, но в памяти немедленно всплыл библейский ботанический термин: кедры ливанские.

Ярек не на шутку перепугался, наверно, со стороны сцена с грузовиком и правда выглядела страшно. Я же не особо отреагировал на чудесное спасение – кашель и боль в горле поглотили всё моё внимание. Мы расстались у дверей института. Его уже заперли, но вместе с ключом от номера мне выдали ключ от входной двери.

– Если что понадобится, звони, – сказал Ярек на прощанье. – А завтра в полдень я за тобой зайду, сходим на ланч.

– Спасибо, до завтра! – я очень обрадовался, что методичный Ярек не предложил прямо с утра взяться за работу.

Впрочем, времени ещё полно, целая неделя, успеем и поработать. Спешить совершенно некуда. Я поднялся на верхний этаж, открыл номер, разделся, почистил зубы и немедленно заснул. Не помню уже, когда мне последний раз удалось провести в постели целую ночь, но сейчас я твёрдо намеревался компенсировать весь предыдущий недосып.

Проснулся я среди ночи. Кажется, мне снился какой-то кошмар, но я почти ничего не мог вспомнить. В голове застряла лишь одна картина: спесивого вида пан в старинной одежде и белой папахе сидел в крестьянской избе и то гудел на меня, как из бочки, то срывался на щенячий визг. Перед ним на столе стоял огромный гусь. Вроде бы не живой, а уже ощипанный и запечённый. Полностью готовый к употреблению. Наверняка пан успел его частично употребить, потому что в руке у него был нож, а бесконечные усы все были перепачканы в гусином жире. Усы оказались самой сюрреалистичной деталью и без того безумного сна – они тянулись влево и вправо строго горизонтально, плавно огибали надутые щёки и терялись где-то в районе оттопыренных ушей.

Но проснулся я вовсе не из-за кошмаров, а из-за ужасного самочувствия. Никогда в жизни мне не было так плохо. В этот момент я пожалел, что так и не дошёл до аптеки, а полезной привычки возить с собой лекарства у меня пока не появилось. Голова обычно не болела, а насморк редко переходил во что-то более серьёзное.

Я даже не мог понять, что конкретно со мной не так, и почему я больше не могу заснуть. С трудом дошёл до ванной, высморкался, прополоскал горло и умылся, но легче не стало. Я уже не мог сказать, что именно у меня болит, всё подавляло общее ощущение полной ненормальности происходящего. Меня била дрожь, и я страшно мёрз, хотя погоду обещали тёплую. Наверно, у меня была температура, но я не мог определить этого с уверенностью. Иногда меня снова мучил кашель. Голова категорически отказывалась соображать. Я тупо лежал и старался заснуть. Потом подумал, что надо позвонить Яреку. Ещё через минуту отбросил эту мысль как глупую. Из-за насморка будить человека посреди ночи? В другой раз буду умнее, положу в рюкзак упаковку парацетамола. Пусть живёт там, хуже не будет.

Ещё некоторое время спустя – хотя я не смог бы сказать, минута прошла или час – я понял, что умираю от жажды. На письменном столе стояла бутылка с водой. До неё было всего метра два, но сейчас она казалась недосягаемой. Я мысленно обругал себя, что не поставил бутылку на прикроватную тумбочку. Но я никогда раньше не доходил до такого жуткого состояния. Во мне поднималась злость на собственную непредусмотрительность. Злость придала мне сил. Не помню как, но я всё-таки встал, сделал шаг к столу и взял бутылку. На этом силы закончились, и я упал на пол. Рука разжалась, и бутылка куда-то укатилась. Судя по звуку, довольно далеко, но меня её судьба уже совершенно не интересовала.

Я вдруг отчётливо представил себе, как в полдень в комнату постучится Ярек. Хотя бы в одном я проявил дальновидность – не запер номер. Никто не отзовётся, тогда Ярек откроет дверь и обнаружит на полу хладный труп своего московского гостя. Вот не думал, что подложу ему такую свинью!

Глава 2. Неизвестное место

Видимо, я надолго отключился, потому что когда снова открыл глаза, то увидел Ярека. Но в комнате по-прежнему было довольно темно. Странно, вроде бы шторы я вечером не закрывал – сил не было. Почему-то Ярек заговорил со мной на бойком русском языке, только с небольшим акцентом, и голос у него звучал совершенно иначе, чем вчера. Слова тоже были какие-то странные:

– Ах, батюшки-светы, боярин, что же ты меня не позвал! Зачем вставать было?

В горле у меня совсем пересохло, и я промычал в ответ что-то невразумительное, а через секунду почувствовал на губах прохладную влагу. Я сделал глоток, но это была вовсе не вода, а что-то вроде морса. Или это такой квас? Но откуда он тут взялся? И налит он не в бутылку, а в кружку, причём чуть ли не в деревянную.

Но у меня не было сил размышлять над окружавшими меня несообразностями. Возможно, это просто последствия моего бредового состояния. Я жадно осушил кружку, и Ярек уложил меня обратно в кровать. Скоро я заснул, а когда проснулся, было уже гораздо светлее.

Я открыл глаза и не смог понять, где нахожусь. Конечно, вчера я не рассмотрел номер во всех деталях. Сначала я торопился на ужин с Яреком, поэтому просто бросил рюкзак на пол да одним глазком посмотрел на чудесный вид из окна, прежде чем уйти. После ужина я уже был не в той кондиции, чтобы проводить инвентаризацию мебели. Но по моим воспоминаниям здесь всё же имелся неплохой письменный стол. Стоял он прямо около большого окна. Я уже предвкушал, как завтра поставлю ноутбук, разложу тетрадь, налью себе чая и буду работать в тиши и покое. Кстати, раз уж я вспомнил о чае, здесь точно был электрический чайник и пара чашек.

Но сколько я не обводил взглядом комнату, я не увидел ни стола, ни чайника, ни даже розеток. Голый потолок без ламп, стены с красными обоями, на вид очень дорогими. Чем-то они напоминали ковровые дорожки во дворцах и на церемониях вручения разных кинопремий. Казалось, что обои сделаны из ткани, а не из бумаги. Окна были крошечными, сквозь них еле-еле пробивался дневной свет. В том углу, где по моим воспоминаниям находился стол, теперь стояли иконы чуть ли не в серебряных окладах. Стояли, естественно, не на полу, а на специальной деревянной полке. Память услужливо подбросила подходящее церковное слово: киот. В комнате моей бабушки было нечто подобное, только совсем не такого масштаба и великолепия.

Нет, это явно не мой номер. Может быть Ярек вызвал скорую, и теперь я лежу в католическом госпитале, где всем распоряжаются монахини? Поэтому в каждой палате иконы. А у комнаты такой старорежимный вид, потому что она и правда находится в старинном монастырском здании. Палату мне выделили класса люкс, может быть сам папа римский тут лежал когда-то. Вроде бы прошлый папа римский был как раз поляком.

Ладно, тут я, пожалуй, преувеличил, и палата не настолько роскошна, чтобы помещать в неё верховного католического иерарха. Наверно, это скорее уровень кардиналов. В памяти сразу всплыл кардинал Ришелье, как единственный хорошо известный мне – главным образом по романам Дюма – кардинал, но кажется, он жил совсем давно. Веке в семнадцатом вроде бы. Палата не выглядела настолько старой.

Надеюсь, пребывание в этом богоугодном заведении можно оплатить по страховке, хотя я предпочёл бы что-нибудь менее пафосное. Но до этого я вообще ни разу в жизни не лежал в больнице, поэтому не очень представлял себе, как выглядит типичная палата. Тем более в католической Польше, где многие до сих пор исключительно религиозны. Может тут и в светских больницах всё иконами увешано, чтобы больные быстрее выздоравливали и не занимали лишний день койко-место. Либо помирали со спокойной совестью – тоже быстро и без лишних душевных мук. Так или иначе обороты ускорятся, выйдет экономия.

Тут мой блуждающий взгляд наткнулся на неожиданный предмет справа от кровати. Он не укладывался в мою стройную теорию. На стене висело старинное прямоугольное зеркало в узорной раме. К чему оно там? Чтобы монахини смотрелись на себя, прежде чем подойти к больному? Но им мирская суетность и тщеславие противопоказаны. Не хватало ещё возбудить в пациенте нежные чувства. А больному с кровати самого себя в этом зеркале никак не увидеть

Я попробовал встать – почему-то зеркало возбудило моё любопытство. Голова кружилась, но ощущения не шли ни в какое сравнение с тем, что я испытал ночью. Я осторожно дошёл до зеркала и посмотрелся в него. Оно должно было отразить мою небритую физиономию, и я действительно увидел своё лицо, но с щетиной вышла загвоздка. Возможно, зеркало просто слишком мутное, поэтому мне кажется, что из растительности на лице у меня только неубедительные светлые волосинки, которые язык не поворачивается назвать усами. Особенно после лицезрения усов вчерашнего сердитого пана.

Я провёл рукой по лицу – лучше один раз потрогать, чем сто раз увидеть. Ничего, кроме тех же самых мягких и нежных волосков, я не обнаружил. Тут только до меня дошло, что лицо в зеркале выглядит слишком юным для моих тридцати с лишним лет. От осознания этого факта меня затрясло, и я бы, наверно, снова упал, но тут открылась дверь в палату. Я услышал знакомый голос:

– Что ты, боярин! Зачем тебе сейчас зеркало? Надо поправиться сначала, и станешь краше прежнего.

Чьи-то руки подхватили меня и снова уложили в кровать. Меня всё ещё била дрожь. Голос, несомненно был тот же самый, который я слышал ночью, но теперь я разглядел его обладателя. Никакого сходства с Яреком. Вместо гладко выбритого лица – борода, глаза не серые, а синие, и выражение лица совершенно другое. Какое-то в нём было безусловное принятие окружающей действительности независимо от того, ужасна она или прекрасна. С таким выражением дореволюционные мужики позировали на старых фотографиях.

Он смотрел на меня с тревогой, а когда снова заговорил, я понял, что никакого акцента в его речи нет. Просто говор не совсем московский. Или не совсем современный. Кажется, примерно так говорят артисты в самых старых – чёрно-белых ещё – советских фильмах.

– Послушай, Юр’мич, не надо торопиться. Ты три дня и три ночи в жару метался, только сегодня лучше стало. Слава Богу! Завтра же отслужу молебен святому угоднику Алексею.

Незнакомец обратился в сторону киота и перекрестился. Я был убеждён, что вижу его первый раз в жизни, но он, похоже, знал меня довольно хорошо. Только как-то странно он меня назвал. Неужели по имени-отчеству? Но он ведь старше меня – ему лет сорок на вид.

Я уже хотел спросить у незнакомца, кто он такой, и как его зовут. А ещё неплохо бы узнать, где я нахожусь, и сколько времени я здесь провёл. Судя по его словам, у меня серьёзный провал в памяти. Вопросы один за другим рождались у меня в голове, но в этот момент незнакомец вышел из комнаты.

Через минуту он вернулся с кружкой того самого приятного кислого напитка, который я уже пробовал ночью. Может это кисель? За минуту я успел немного собраться с мыслями и понял, что вопросами горю не поможешь. Выпил половину кружки, а вторую половину, похоже, всю расплескал. Но зубы теперь стучали уже не так сильно, и я решил, что созрел для серьёзного разговора.

– Я ничего не помню, – обречённо сказал я.

Незнакомец, похоже, не заметил отчаяния в моём голосе, и вообще отнёсся к моим словам предельно легкомысленно.

– Да что там помнить, Юр’мич! Моя Маринушка мне помогла тебя выходить. Она от бабки своей научилась. Та колдунья была, травами лечила.

Мне показалось, что я сошёл с ума. Да, наверно, так и есть. На самом деле я нахожусь в психиатрической лечебнице и беседую с порождением своего собственного бреда. Как можно креститься на иконы и одновременно пользоваться услугами колдунов?

Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Сейчас этот непонятный мужик исчезнет, и я увижу пустую палату. Ладно, может быть не пустую – симпатичная монахиня в чёрном шёлковом облачении с белым покрывалом на голове меня тоже устроит. На худой конец сгодится и врач в белом халате.

– Посмотри, Юр’мич, что моя Маринушка для тебя приготовила, – слуховая галлюцинация дополнилась обонятельной, я ощутил аппетитный аромат и почувствовал, что безумно голоден.

Устоять было невозможно. Пришлось принять в качестве рабочей гипотезы, что передо мной настоящее кушанье, а не воображаемое. Сам не заметил как съел миску вкуснейшего куриного бульона с сухариками. Хотя я изо всех сил старался не смотреть на незнакомца, который меня кормил, не слышать его я не мог.

– Кушай, батюшка! Кушай, мой родимый! – приговаривал он довольно.

Вот какой я ему батюшка? Полный бред!

Но бульон и правда оказался настоящим, а не плодом моей фантазии. Съел его с удовольствием и почувствовал себя гораздо лучше. Я больше не замечал в себе никаких признаков того ненормального состояния, в котором оказался прошлой ночью. Если, конечно, это была именно прошлая ночь, а не позапрошлая или ещё какая-нибудь.

Отбросим предрассудки и подойдём к делу непредвзято. Далеко не все люди мыслят логично. Сплошь и рядом они не замечают противоречий в собственных убеждениях. Возможно, незнакомец не отличается особой рациональностью мышления и некритично прибегает сразу ко всем доступным ему мистическим средствам. И в церкви молится, и к колдунам обращается. Тем более упомянутая им Марина – это скорее всего его сожительница. Она запросто могла навязать ему свои методы лечения. По опыту своего неудачного брака я знал, как сложно бывает мужчине отвертеться от женских советов и одновременно сохранить мир в семье.

Во мне созрела решимость прояснить ситуацию, пусть и со второй попытки.

– Я не понимаю, где нахожусь, – сказал я чуть бодрее.

Всё-таки на сытый желудок даже самые сумасшедшие обстоятельства воспринимаются не так трагично. На сей раз мне немного удалось вывести незнакомца из его благодушного настроя.

– Ах, батюшки-светы, своей комнаты не узнал! Ты у себя дома, боярин. Я только сундуки велел вынести, пока ты в беспамятстве лежал. Моя Маринушка сказала, пыль от них летит, ни к чему тебе.

Да, мужик точно подкаблучник. Хотя насчёт пыли замечание очень дельное. Действительно, пылью лучше не дышать. И пыльцой тоже, если уж на то пошло.

Ещё несколько столь же полезных мыслей пронеслось в моей голове, прежде чем измученный мозг наконец согласился переварить основную информацию. Это якобы мой дом и моя комната. Но я ничего не узнаю. А ещё я боярин, что бы это ни значило. Смутное воспоминание подсказало мне, что в стародавние времена бояре был чем-то вроде крёстных отцов у мафиозных кланов.

Во мне закипал гнев. Хотелось закричать на ни в чём не повинного незнакомца и потребовать, чтобы он немедленно исчез. И он, и комната эта дурацкая. Пусть всё станет, как было; я проснусь и пойду с Яреком на ланч. Но вместо того, чтобы дать волю своей ярости, я неожиданно для себя разрыдался.

– Полно, родимый, плакать, – принялся утешать меня незнакомец. – Лучше поспи ещё немного. Скоро совсем поправишься.

Похоже, моя истерика не произвела на него ни малейшего впечатления. Он вытер мне мокрое лицо роскошным льняным полотенцем. По краям украшено чуть ли не золотым шитьём. Сразу видно тонкую ручную работу. Да, похоже это и правда боярский дом. Богато живут бояре, не хуже крёстных отцов. Даже дон Корлеоне не побрезговал бы таким полотенцем. За этими мыслями я сам не заметил как заснул.

Проснулся я часа через два. По-видимому, я уже почти выздоровел, потому что спал не мёртвым сном, как в прошлый раз, а довольно чутко, и во сне прекрасно чувствовал ход времени. В окна всё ещё пробивался свет, но солнце явно клонилось к закату – лучи горизонтальными спицами пронизывали прозрачный воздух. В лучах не плясало почти ни одной пылинки – Марина навела здесь жёсткий порядок. Наверно, и влажную уборку заставляла делать по два раза в день. Интересно, где же она сама? Свалила весь уход за больным на мужа, а сама только командует, точно генерал из штаба.

Только я подумал о деспотичной Марине, как на пороге комнаты снова появился её муж. А ведь я так и не выяснил, как его зовут.

– Да ты никак совсем проснулся, боярин? Моя Маринушка говорит, тебя надо вывести на улицу. Свежий воздух тебе нужен. От него вся хворь выветрится.

Хотя жена его определённо домашний тиран, но в здравом смысле ей не откажешь. Я стал одеваться. Впрочем, правильней было бы сказать, что меня одели, потому что сам бы я ни за что не смог разобраться с непонятными мне предметами гардероба. Даже не знаю, как они называются.

Мы спустились вниз по лестнице в большой зал, видимо, столовую, а оттуда вышли в прихожую, при виде которой я сразу вспомнил деревенское слово: сени. Здесь было значительно прохладней, чем внутри дома. Похоже, на улице зима, потому что в сенях на меня надели меховую шапку и нечто вроде бархатного пальто с длинными рукавами и широким отложным воротником. Выглядело красиво, только слишком пафосно на мой вкус.

Во дворе лежали сугробы, но предзакатный свет радовал глаз по-весеннему нежными оттенками розового и сиреневого. Самое солнечное место двора уже почти оттаяло, и сейчас его очищала от остатков снега приятная женщина в платке. Ей помогала девушка лет шестнадцати и два мальчика – один постарше, а другой совсем мелкий, вроде первоклассника.

Они явно собирались что-то высаживать и сейчас определяли контуры будущих грядок. Женщина что-то объясняла своим детям, по-видимому, лечебные свойства трав, которые собиралась посеять, но я ни одного названия не понял. Девушка и первоклассник её особо не слушали, а всё время баловались и бросали друг в друга снежки. Зато старший сын слушал очень внимательно и то и дело задавал вопросы. Наверно, будущий колдун.

По елейным взглядам, которые мой спутник кидал на женщину, я понял, что это и есть его Маринушка. А девушка и мальчики – это их дети. И никакая Марина не колдунья в современном смысле этого слова, а потомственный врач. Но я не стал на неё особо заглядываться – всё-таки чужая жена. К тому же она явно была старше меня. У меня никак не могло быть настолько великовозрастной дочери, даже если бы я женился сразу после школы.

Марина не сразу нас заметила, но при моём приближении тут же выпрямилась и поклонилась мне в пояс. Дети последовали её примеру. Никто из них при этом не произнёс ни слова, хотя до этого все болтали без умолку. Теперь же их запросто можно было принять за глухонемых.

Я тоже попытался поклониться – наверно, здесь так принято здороваться друг с другом. Но муж Марины не понял моего порыва. Он решил, что я споткнулся, и тут же схватил меня, чтобы удержать от падения. Я сообразил, что бояре, вероятно, не кланяются своим домочадцам.

Если до этого я беззаботно радовался природе, свежему воздуху и солнечному свету, как обычно радуются выздоравливающие больные после вынужденного домашнего заточения, то теперь я снова ощутил весь ужас своего положения.

Я – самозванец. Обо мне заботятся люди, которые считают меня своим боярином. Наверняка у меня есть важные обязанности по отношению к ним, ведь не просто так они мне кланяются. Они доверяют мне, а я вряд ли смогу оправдать их доверие.

Невозможно дальше молчать. Надо наконец поговорить со своим спутником, как мужчина с мужчиной. Мы отошли подальше от будущих фармацевтических посадок, и я тихо сказал:

– Я ничего не помню. Не помню Марину, не помню ваших детей и не помню, как тебя зовут. Мне кажется, сегодня я увидел вас первый раз в жизни.

Мужика наконец проняло. Он ошеломлённо уставился на меня, потом бросил тоскливый взгляд в сторону Марины. Видно было, что ему до смерти хочется проконсультироваться с ней, но, по-видимому, советоваться с женой на людях считалось здесь потерей лица.

– А как тебя зовут, помнишь, боярин? – наконец спросил он умоляющим тоном.

– Да, – твёрдо сказал я в надежде окончательно убедить его в том, что я не его боярин. – Меня зовут Юрий.

Он облегчённо вздохнул, слегка улыбнулся и продолжил допрос:

– А как батюшку твоего, дай Бог ему Царство Небесное, звали, помнишь?

Я хотел было возразить, что папа мой жив, хотя в силу возраста обзавёлся несколькими хроническими заболеваниями, которые требуют регулярных походов по столь нелюбимым им врачам. Но потом решил, что такие детали сейчас не важны, и просто ответил:

– Дмитрий.

Мой собеседник уже совсем расслабился, хотя, по-моему, случайное совпадение двух распространённых русских мужских имён ничего не значит. С фамилией у нас наверняка выйдет расхождение. Всё-таки фамилия у меня довольно редкая, в отличие от имени и отчества.

Но следующий его вопрос сначала поставил меня в тупик:

– А как род твой зовётся, помнишь?

Через пару секунд я сообразил, что фамилия – это и есть родовое имя, и с некоторой даже злорадной гордостью провозгласил:

– Милославский!

Его реакция меня поразила. Он заплакал и крепко обнял меня.

– Бог милостив, боярин, ты помнишь самое главное, – проговорил он сквозь слёзы. – А как меня зовут, я тебе завсегда напомню. Назван я в честь святого угодника Алексея, человека Божия.

Глава 3. Жизнь продолжается

Всё оказалось не так плохо. Алексей рассказал, что приставили его ко мне, когда я ещё говорить толком не научился. Служил он сначала как няня, потом как воспитатель. Сам он называл себя слугой, но мне это слово совсем не понравилось. Я мысленно переименовал его должность в помощника. Так или иначе, он много лет неотлучно находился при мне и теперь вполне мог послужить своего рода переносной памятью вроде внешнего жёсткого диска.

Правда, я так и не смог понять, кто был тот «я», которому раньше служил Алексей. И куда тот «я» теперь делся. Впрочем, мне вполне хватало забот со своими собственными «я». Чтобы не запутаться, того себя, кто остался в привычном мне мире в 2012 году нашей эры, я стал называть своей старой версией. Если, конечно, он там остался, а не помер на полу своего номера в самом центре Варшавы. Нынешний «я», которого я для пущей ясности окрестил новой версией, по многим параметрам отличался от привычной мне комплектации.

Я улучил момент и внимательно осмотрел себя в зеркале. Оно давало не вполне идеальное изображение – в двадцать первом веке зеркала были чуть лучше, – но достаточно приличное. Глаза у меня по-прежнему были голубые, волосы тёмно-русые, кожа белая, а вот лицо выглядело один в один как на фотографии в паспорте нового образца, который я получил взамен советского в начале века. Двадцать первого века, естественно.

Тело тоже примерно соответствовало восемнадцатилетнему возрасту. Старая версия явно была килограммов на десять-пятнадцать тяжелее. Но несмотря на солидную разницу в весе, я не взялся бы предсказать исход борьбы между двумя версиями самого себя, даже если предположить, что такой поединок в принципе возможен. У нынешнего меня мышцы были стальные. Не знаю, сколько нужно ходить в спортзал для нужного эффекта. Манера двигаться тоже отличалась, как будто тело само угадывало мои мысли до того, как я успевал их подумать. В общем, новая версия отличалась от старой, примерно как хищный волчонок от добродушного сенбернара.

Я бы рассмотрел себя в бóльших подробностях, но мои изыскания прервал Алексей. Он всегда заходил в мою комнату без стука. По-видимому, о неприкосновенности частной жизни здесь пока не слыхали.

– Ах, батюшки-светы, боярин, нешто можно в таком срамном виде перед иконами стоять? Зря ты водишь хлеб-соль с поляками. Набрался от иноверцев безбожных привычек.

Алексей подал мне рубашку и продолжил читать мораль. Я решил не раздражать его и быстро оделся. Местная одежда довольно быстро перестала вводить меня в ступор. Возможно, руки сами помнили, что и где надо завязать и застегнуть.

Пока я одевался, меня мучил вопрос, в каком виде стояла перед Алексеем его Маринушка, когда они делали своих детишек. Надо полагать, в их спальне тоже икон хватало. Но я не решился спросить об этом Алексея. Всё-таки вопрос был слишком фамильярным, чтобы задавать его человеку, который был гораздо старше меня. Точнее, гораздо старше моей новой версии. Как я понял из разговоров с помощником, он примерно одного возраста с моей старой версией.

Надо заметить, что на вопрос о возрасте здесь никто чётко ответить не мог. Когда я спросил Алексея, сколько мне лет, тот без запинки ответил, что я родился на десятом году царствования блаженной памяти государя Феодора Иоанновича. Мне это не говорило ровным счётом ничего. Тогда я спросил его, какой сейчас год. Он так же без запинки ответил, что уже полгода как наступил 7120 год от сотворения мира. Я задумался над тем, что понимается под сотворением мира. Большой взрыв? Но тогда один год в местном летосчислении никак не может равняться астрономическому году. По здравом размышлении пришлось отложить хронологию до лучших времён.

Если с датой мне определиться не удалось, то пространственные координаты сомнений не вызывали. Я по-прежнему находился в Варшаве. На улицах звучала преимущественно польская речь, хотя встречалось много русских, казаков и татар. Казаки почти все были запорожцами, и некоторые выглядели точь-в-точь как Тарас Бульба из школьной хрестоматии по литературе. Такой интернациональный состав населения указывал на то, что город был столицей достаточно крупного восточноевропейского государства.

Из рассказов Ярека за ужином я припомнил, что в прежние века Польша довольно успешно строила свою империю. Но Золотой век Польского царства закончился со смертью короля Владислава IV. Как я понял, Яреку очень нравился Владислав IV за его веротерпимость и любовь к искусствам.

Я попытался узнать у Алексея, кто же царствует сейчас, но он посмотрел на меня так, как будто я спросил что-то неприличное. Потом вспомнил, что я и в самом деле ничего не знаю, и нехотя процедил:

– Ты, боярин, два года назад целовал крест царю Владиславу.

Слово царь он произнёс с такой издёвкой, что стал сам на себя непохож. Алексей нрав имел исключительно миролюбивый и сердился крайне редко, но сейчас я, похоже, наступил на больную мозоль. Может быть, он не может смириться с тем, что мы живём в Польше, а не на родине? Поляков он явно не жаловал.

Получалось, что я уже два года служу царю Владиславу, но его порядковый номер остался мне неизвестен. Я не рискнул дальше расспрашивать своего помощника. Моей старой версии пришлось много лет работать за границей, поэтому я лично ничего зазорного в службе польскому царю не видел. Но Алексей явно был другого мнения на этот счёт, хотя и не считал себя вправе обсуждать моё решение.

В чём именно заключается моя служба, я пока не разобрался. Никаких обязательных часов присутствия у меня не было. Зато необходимые профессиональные навыки Алексей перечислил мне во всех подробностях.

Во-первых, верховая езда. Помощник сводил меня на конюшню и заново познакомил с моими любимыми жеребцами. Те меня узнали, а я их – нет.

Во-вторых, владение холодным оружием. Я с ужасом готовился к встрече с неподъёмными монстрами вроде бастарда и ульфберта, но мой арсенал меня приятно удивил. Теперь в моде были лёгкие сабли, и у меня набралась богатая коллекция клинков из разных географических регионов. Самой любимой оказалась польская сабля. Это меня не удивило, ведь жили мы в Польше.

В-третьих, стрельба из пистолета. Тут вообще никаких проблем не было. Автомат Калашникова, который нас учили собирать на военной кафедре, технически устроен существенно сложнее, чем местные огнестрельные новинки. Так что со своим любимым турецким пистолетом я освоился без труда.

У хорошего боярина также должны быть общечеловеческие навыки или, как выражались в двадцать первом веке, soft skills. Надо судить тяжбы между своими ратниками, крестьянами и прочими вассалами; улаживать спорные ситуации с конкурирующими боярскими родами; выполнять миротворческие задания сюзерена. Это неплохо получалось у моей прошлой версии, и я надеялся, что её опыт пригодится мне в новых условиях.

После встреч с любимыми конями и любимым оружием я серьёзно призадумался, а есть ли у моей новой версии любимая девушка? Или здесь это не принято? Вспомнились слова из старой народной песни:

Наши жёны – пушки заряжёны, Вот где наши жёны.

Хотел даже спросить Алексея, как у меня обстоят дела с романтическими отношениями, но постеснялся. Впрочем, скоро вопрос этот разрешился сам собой.

Девушек я отложил на потом, а начать решил с уроков фехтования. Вопреки моим опасениям навыки никуда не делись, хотя названия приёмов я начисто забыл. Но мой учитель давно привык к тупости учеников, поэтому устные инструкции сопровождал наглядной демонстрацией. Я быстро выучил заново все его термины. Это оказалось ещё проще, чем бином Ньютона.

Тренировки и катание верхом быстро привели к тому, что я проникся полным и безусловным доверием к своему новому телу и его рефлексам. Оно умело делать разные интересные штуки, о которых моя старая версия даже не подозревала. Однако слепое доверие вскоре сыграло со мной злую шутку и чуть было не оборвало моё пребывание в 7120 году от сотворения мира.

Дней через пять после того, как я очнулся в новом теле, мы с Алексеем совершали очередную конную прогулку вдоль набережной. Дни становились теплее, сугробы потихоньку таяли, и лёд на реке покрывался трещинами. Кое-где появились полыньи, а ниже по течению – около наплавного моста – виднелась свободная водная гладь. Видимо, река там сужалась, течение ускорялось, и вода не замерзала.

Однако чуть выше по течению безрассудные горожане продолжали перебегать по льду с одного берега на другой, вместо того чтобы сделать крюк до моста. От поляков я ожидал большей предусмотрительности. Сейчас через реку перебиралась на нашу сторону девочка лет десяти – куда только смотрят её родители? Она дошла до середины реки, и в этот момент весна окончательно вступила в свои права. Раздался оглушительный треск и отколовшаяся льдина ушла под воду вместе с девочкой.

Я похолодел от ужаса. Алексей спокойно перекрестился и сказал по своему обыкновению:

– Дай Бог ей Царство Небесное!

Но девочка вынырнула и попыталась удержаться на воде, хотя намокшая шуба тянула её на дно. Течение понесло её к мосту. Я пустил коня в галоп прямо к берегу, к тому месту ниже по течению, где лёд уже растаял. Спрыгнул на скаку – это моё новое тело прекрасно умело, – скинул верхнюю одежду и сапоги. Река в этом месте неширокая, вряд ли сильно больше ста метров, я быстро доплыву до середины и перехвачу девочку. Она явно не собиралась сдаваться и полминуты на воде должна продержаться.

Прекрасный план спасения рухнул, как только я бросился в ледяную воду и поплыл. Руки и ноги совершенно не хотели делать то, что требовалось, и дело было вовсе не в температуре воды – мне и раньше доводилось в такой плавать. Просто моё тело понятия не имело о том, что такое кроль. Если бы меня сейчас увидела мой тренер, она пришла бы в ужас и немедленно вернула мне все деньги за свои частные уроки. А деньги были немаленькие, ведь учила она отлично.

К счастью, течение в этом месте оказалось ещё не слишком быстрым, и в последний момент я успел ухватить девочку за косу. Всё-таки хорошо, что здесь в моде очень длинные волосы. Однако я совершенно выбился из сил – управлять непослушным телом оказалось безумно тяжело. Я покрепче намотал косу на руку и попытался подплыть к берегу, но тут ногу свело судорогой. Ещё минута, и я вообще не смогу держаться на воде.

С берега донёсся истошный женский вопль – наверно, спохватилась мама девочки. Поздновато она прибежала. Пришла бы на полчаса раньше и объяснила своему детищу, что нельзя переходить реку в неположенном месте. Тут судорога свела вторую ногу. Течение ускорилось, и я понял, что до берега не доберусь. Я уже хотел отпустить косу девочки, чтобы не утянуть её за собой на дно. Она так долго держалась на воде самостоятельно, что наверняка продержится ещё немного и дождётся более адекватной помощи.

В этот момент моя правая рука на что-то наткнулась. К тому времени я уже так замёрз, что не сразу понял, за что ухватился. Кожа утратила всякую чувствительность. В следующую секунду я увидел женщину – она стояла на деревянном мосту и крепко держала меня за руку. Левой рукой я подтянул к ней девочку, и женщина втащила её на доски. Я тоже попытался забраться на мост. Моё тело наконец сменило гнев на милость. Возможно, почувствовало, что появился шанс покинуть негостеприимную водную стихию. А лазать оно умело хорошо даже на одних руках.

Я упал на деревянный настил и несколько секунд изо всех сил вдыхал свежий весенний воздух. Спина опиралась на твёрдые надёжные брусья, лицо согревали тёплые солнечные лучи, а далеко вверху по синему небу плыли маленькие белые облака. Внезапно на меня упала тень. Громкий голос что-то сердито выговаривал мне. Через секунду я понял, что надо мной стоит до смерти напуганный Алексей.

Мне показалось, что девочке досталось существенно меньше нравоучений от мамы, чем мне – от Алексея. И плавать-то я никогда не умел, и кидаться в воду, чтобы спасать первого встречного, никак не должен был, и, вообще, своя рубашка ближе к телу.

Меня поразили двойные стандарты моего помощника. Насколько внимательно и заботливо Алексей относился ко мне и к нашим домочадцам, настолько же равнодушно, чтобы не сказать бессердечно, он смотрел на нужды других людей. Хотя, если посмотреть правде в глаза, я ему почти такой же чужой, как эта девочка – мы с ним познакомились меньше недели назад.

После того, как я чуть не утонул, пришлось произвести серьёзную переоценку своих возможностей. По-видимому, все чисто ментальные навыки в полной сохранности перешли от старой версии к новой. Но о физических навыках этого никак нельзя было сказать. Нужно учесть на будущее. В частности, у меня сложилось стойкое ощущение, что даже если у меня и была здесь девушка, вряд ли у нас с ней что-то было. Так что не стоит ждать чудес по этой части и строить из себя опытного любовника.

На следующий день после речного инцидента Алексей объявил мне, что сегодня воскресенье, поэтому надо идти на службу. Я обрадовался, что неделя здесь семидневная, то есть именно такая, к какой я привык. Правда, воскресенье оказалось рабочим днём. Впрочем, такое бывало и в двадцать первом веке в некоторых странах, например, в Израиле.

На службу мы пошли в местный Кремль – а где же ещё служить боярам, как не в главной крепости города? Башни и стены своими очертаниями живо напомнили мне Московский Кремль, наверняка их строил тот же самый итальянский архитектор. Итальянцы вообще обожали строить кремли. Я помнил, что Нижегородский кремль, в который нас водили на экскурсию во время одной из командировок, тоже строили итальянцы, хотя и совсем по другому проекту.

К моему удивлению мы не пошли во дворец, а остановились около небольшой церкви во дворе – Алексей назвал её Спасом на Бору. Церковь выглядела очень старой и по архитектуре, и по внешнему виду – в Московском Кремле ничего похожего не было. Подобные храмы я видел только в Суздале и во Владимире. Тут я наконец догадался, что под службой Алексей подразумевал церковную службу.

К тому времени я уже понял, что мой помощник придерживается той же самой веры, какую исповедовала моя бабушка. По вечерам Алексей собирал всех домашних в зале и читал вслух отрывки из Евангелия и Псалтири. Некоторые истории и молитвы дословно совпадали с тем, что я слышал в детстве от бабушки. В храм она меня тоже водила несколько раз, поэтому я надеялся, что сумею вести себя там, как подобает. Однако я смутно помнил, что православные традиции менялись со временем, и старообрядцы, например, крестились совсем не так, как моя бабушка.

Я стал внимательно наблюдать, как крестится Алексей, чтобы в точности повторить его действия. Однако всё моё внимание ушло на то, чтобы правильно сложить пальцы на руке – два пальца нужно было поднять вверх, а три, наоборот, прижать к ладони. В результате я совершил серьёзную стратегическую ошибку. Алексей посмотрел на сотворённое мной крестное знамение и побледнел от ужаса.

– Как, Юрий Дмитрич, неужто ты отрёкся от веры православной? Стал еретиком, как твои ляхи?

Мне стало очень стыдно, и я смущённо залепетал:

– Что ты, Алексей, я просто забыл, как правильно креститься. Ты же знаешь, я даже твоё имя умудрился забыть. Всё теперь заново учу.

Проблема быстро разрешилась сама собой, как только я перестал думать о ней. Рука вспомнила правильные движения и больше не ошибалась.

В эту старинную церковь, как я понял, ходили в основном бояре со своими семьями. Справа я заметил девушку в богатом парчовом платье и белом атласном покрывале. Косу её украшала золотая лента, а жемчужные нити змейками обвивали рукава. Наверно, это дочь очень знатного боярина. Рядом с ней стояла женщина средних лет в добротной, хотя и не такой роскошной одежде, как у её юной спутницы. Видимо, она служила девушке примерно так же, как Алексей – мне.

Внезапно мои этнографические наблюдения прервались, словно передо мной ударила молния и грянул гром. Девушка обернулась и посмотрела прямо на меня.

Глава 4. Прекрасная незнакомка

Когда я увидел лицо незнакомки, то сразу забыл, где нахожусь. Я не смог бы описать словами, как она выглядела, но ничего более прекрасного в своей жизни я не видел. Как будто попал в то самое Царство Небесное, которое так любит поминать Алексей. Меня бросило в жар, и сердце билось так сильно, что стук его наверняка долетал до алтаря.

Девушка кинула на меня лишь один быстрый взгляд и уже через мгновение снова чинно встала лицом к иконостасу. Как будто вовсе не оборачивалась. Но её лицо навеки запечатлелось в моём сердце, как бы пафосно не звучали мои слова.

Только к концу службы я немного пришёл в себя и заметил, что Алексей внимательно смотрит на меня с таким интересом, с каким обычно наблюдают за незадачливым жуком, когда тот падает лапками кверху, а потом пытается взлететь. Я почувствовал, как снова краснею.

– Ты говорил, боярин, что не помнишь ничего, – насмешливо заметил Алексей, когда мы вышли из собора. – А красавицу свою черноглазую сразу признал, с первого взгляда.

– Как её зовут? – спросил я.

Шифроваться смысла уже нет, поэтому я решил воспользоваться случаем и расспросить Алексея о незнакомке поподробней.

– Ты с ней пока не познакомился, боярин. До болезни каждый день на службу ходил, чтобы её увидеть. И она ни одной обедни не пропускала. Только ты так ни разу и не решился к ней подойти.

Да, была у меня такая проблема. Я совсем не умел знакомиться с девушками. К счастью, они сами со мной охотно знакомились, а иначе бы так и помер девственником. Но здесь, похоже, не принято, чтобы девушки проявляли инициативу.

Я твёрдо решил, что завтра снова пойду к обедне и познакомлюсь с неизвестной, чего бы мне это ни стоило. Пусть даже она посмеётся надо мной или холодно пройдёт мимо, словно не видит и не слышит меня. Хотя бы узнаю, как она на самом деле ко мне относится.

Воспоминания о встрече настолько захватили меня, что я почти не смотрел по сторонам. Вдруг прямо передо мной вырос собор, как две капли воды похожий на храм Василия Блаженного на Красной площади. Я замер на месте не в силах поверить своим глазам.

Я знал, что храм строили при Иване Грозном, и по легенде царь приказал ослепить архитекторов, чтобы они не смогли построить ничего похожего в другом месте. Даже имена их помнил: Барма и Постник. Впрочем, легенда могла отличаться от правды, а на самом деле Барма и Постник ездили потом по всей Европе и возводили аналогичные соборы в других столицах. Итальянцы строили повсюду свои кремли, а наши мастера – свои соборы. Международный культурный обмен.

Тем более московский Василий Блаженный выглядел не совсем так, как этот. Перед ним ещё стоял большой памятник сразу двум известным личностям. То ли Кириллу и Мефодию, то ли Минину и Пожарскому. Здесь никакого памятника не было.

Алексей успел уйти далеко вперёд. Он обернулся, чтобы выяснить, почему я остановился. Видимо, я сильно изменился в лице, потому что Алексей подбежал ко мне и взял под руку.

– Что случилось, боярин? Ты как будто сатану увидел.

– Где мы находимся, Алексей? – спросил я нетвёрдым голосом.

– Никак тебе опять хуже стало, Юрий Дмитрич, – сокрушался Алексей. – А ведь ты почти уже всё вспомнил. Зачем только ты в реку вчера полез? Неужели ты не видишь, что мы на Красной площади стоим?

– Это я вижу, Алексей, но в каком мы городе?

Помощник в ужасе смотрел на меня, как будто я окончательно сошёл с ума. Он осторожно потянул меня за локоть. Наверно, решил срочно доставить домой. Пусть его Маринушка со мной разбирается. Но я не двигался с места и ждал ответа.

– В первопрестольном граде царства Русского, – наконец сказал Алексей таким тоном, каким взрослые разговаривают с младенцами.

– Как называется город? – рявкнул я на него.

От неожиданности Алексей выпустил мой локоть, отступил на шаг и прошептал:

– Москва, родимый, мы с тобой оба природные москвичи. Неужто ты забыл?

– Нет, не забыл! – меня прямо трясло от бешенства. – А что в нашей Москве делают поляки? Почему они тут всем распоряжаются?

Я чуть было не высказал последний свой вопрос в нецензурной форме, но вовремя сообразил, что не знаю местных законов. Вдруг матерная брань в общественном месте, тем более прямо рядом с Кремлём, карается здесь каким-нибудь ужасным наказанием? Например, повешением или даже четвертованием.

Удивительно, но моя вспышка ярости как будто успокоила Алексея. По крайней мере он сразу перестал сомневаться в моём психическом здоровье.

– Слава тебе, Господи! – вскричал он, снял шапку и перекрестился на храм Василия Блаженного. – Насилу ты за ум хватился, боярин! Ну, отлегло от сердца! Видать, болезнь тебе на пользу пошла.

По пути домой Алексей преподал мне краткий урок политграмоты. Кое-что я уже знал из трагедии Пушкина «Борис Годунов», просто не вспомнил сразу, что царь Борис был шурином того самого царя Феодора Иоанновича, на десятом году царствования которого мне повезло родиться. По мнению Алексея, Золотой век Русского царства закончился со смертью царя Фёдора.

Царь Борис не то чтобы был плохим царём, но ему не хватало политической харизмы. Ведь был он не потомственный царь, а демократически избранный. Алексей это выразил другими словами, но смысл был именно таким. В общем, народ Бориса не уважал.

Пока царь был жив, ему худо-бедно служили, но сразу после его смерти в стране начались разброд и шатание. Один за другим появлялись самозванцы. Они выдавали себя за детей Ивана Грозного. Один из них сговорился с поляками и повёл их на Москву. Сам он давно погиб, а поляки остались.

Смута продолжается уже лет пять. Самые именитые московские бояре сначала боролись за власть друг с другом, а потом пытались править сообща. Образовали коллективный орган власти под названием Семибоярщина. Но быстро поняли, что народу нужен царь, хотя бы даже чисто виртуальный. Конечно, Алексей этого эпитета не употреблял, но я понял его именно так.

Позвали править королевича Владислава – сына нынешнего польского короля Сигизмунда. Королевич обещал перейти в православную веру и приехать в Москву – венчаться на царство. Однако пока ни того, ни другого не сделал. Тем не менее два года назад московских жителей заставили под дулом пистолета присягнуть на верность царю Владиславу.

– Надобно сказать правду, боярин, – добавил в этом месте Алексей, – ты целовал крест добровольно. Уж и не знаю, что на тебя нашло.

Я тоже не знал.

Дома меня ждал гонец от пана Гонсевского – военного коменданта Москвы. В отсутствие царя Владислава он представлял здесь высшую власть. Гонец вручил мне нечто вроде повестки, которая предписывала мне явиться завтра в полдень в комендатуру. Наверно, не стоило мне так громко кричать на Красной площади о засилье поляков в Москве.

В понедельник утром я пошёл к обедне в надежде познакомиться с загадочной боярышней. Но её на службе не было. Впрочем, может быть оно и к лучшему. Не время сейчас устраивать свою личную жизнь. Ещё непонятно, куда меня отправит пан Гонсевский. Может быть сразу на Колыму? Или Колыму пока ещё не включили в состав царства Русского?

В самом мрачном расположении духа я отправился в комендатуру, которая тоже находилась в Кремле. Кажется, прямо на месте Кремлёвского дворца съездов, куда моя старая версия в детстве ходила на новогоднюю ёлку. Однако сейчас никаких подарков я не ждал.

Меня сразу провели к пану Гонсевскому. С кресла мне навстречу поднялся представительный мужчина лет сорока с приятным лицом и немалым слоем лишнего жира. Впрочем, я успел заметить, что у местных жителей дородность ассоциировалась с красотой и весьма ценилась как в женщинах, так и в мужчинах.

Лицо пана Гонсевского украшали небольшие усики и короткая заострённая бородка. В памяти сразу всплыло пиратское слово: эспаньолка. Говорил он по-польски, но использовал при этом много русских слов. Понимал я его прекрасно. Вообще, моя новая версия хорошо воспринимала на слух польскую речь. Видимо, сказывалось долгое погружение в языковую среду.

– Рад тебя видеть, пан Милославский, – любезно сказал комендант и предложил мне сесть. – Кажется, мы ещё не встречались лично, но я много слышал о тебе, как о верном слуге царя Владислава.

Наверно, на моём лице отразились не вполне верноподданнические чувства, потому что Гонсевский поспешил добавить:

– Я знаю, всё пошло совсем не так, как мы планировали два года назад. Но сам посуди, королевичу Владиславу всего шестнадцать лет. Сможет ли он навести порядок в такое смутное время? Не зная языка, не зная русских традиций?

Вопрос явно был риторическим.

– России нужен царь, – торжественно сказал комендант.

Против этого я тоже ничего возразить не мог. Конечно, я мог бы сказать, что царя можно избрать среди наших бояр. Но это самообман. Они столько лет грызлись друг с другом, что ни один не позволил бы другому занять трон.

– Царь – это гарант неприкосновенности российских границ, – продолжил Гонсевский.

Фраза звучала красиво, но непонятно, поэтому я решил уточнить:

– Пан Гонсевский, когда царь Владислав станет королём Польши, то что станется с русско-польской границей?

– Ты умный юноша, – улыбнулся комендант, но тут же спохватился. – Прости за фамильярность, просто у меня сын от первого брака примерно твоего возраста. Но ему, увы, не хватает стратегического мышления. Возможно, во втором браке мне больше повезёт с наследником.

Да, пан Гонсевский по местным понятиям был жених хоть куда. Второе лицо в государстве после царя. И собой красавец. Интересно, он невесту себе из Польши выпишет или женится на русской?

Комендант то ли услышал мой невысказанный вопрос, то ли соизволил наконец ответить на тот вопрос, который я уже задал:

– Я считаю, что Россия и Польша должны стать единой империей. Иначе между нашими государствами постоянно будут идти кровопролитные войны за спорные территории. Нашим народам надо породниться, стать братьями по крови. Поэтому я собираюсь жениться на дочери русского боярина.

Звучало разумно, но как добиться братства, пусть даже без свободы и равенства, в масштабе целой империи? По реакции Алексея на моё неправильное крестное знамение, я уже понял, что православные и католики друг с другом не ладили. Вряд ли в Польше или в России найдётся много столь же веротерпимых женихов, как пан Гонсевский. Тем более среди простых крестьян, которые привыкли брать жену из соседней деревни.

– Да, это будет непросто, – согласился Гонсевский с моими мыслями. – Нужны огромные усилия, чтобы удержать народ от братоубийственной войны. Прямо сейчас мы стоим на грани очередной смуты. Только ты сможешь спасти будущую империю.

Я сразу догадался, какой будет его следующая фраза: «Милославский, ты избранный». Начальник моей прошлой версии постоянно использовал похожие трюки, когда склонял меня выполнить очередное сложное задание. Если не ты, то кто; на тебя вся надежда; и далее по списку. Что удивительно, ему почти всегда удавалось меня уговорить.

Фокус пана Гонсевского тоже удался. Я согласился отправиться в Нижний Новгород с миротворческой миссией. Детали ещё предстояло продумать. Комендант справедливо полагал, что сначала мне лучше поехать к какому-нибудь боярину, у которого есть надёжный соратник в Нижнем. Боярин даст мне рекомендательное письмо. С его грамотой у меня будут все шансы попасть на собрание бунтовщиков и отговорить их от кровопролитного похода на Москву. Мы договорились, что в пятницу я зайду к Гонсевскому за дальнейшими инструкциями, после чего сразу отправлюсь в дорогу.

Моя новая командировка Алексея совсем не порадовала.

– Опять ты, боярин, стал плясать по польской дудке, – разочарованно буркнул он и пошёл собираться в дорогу.

Меня же больше всего огорчило исчезновение прекрасной незнакомки. Каждый день, до пятницы включительно, я слушал обедню у Спаса на Бору, но ни девушка, ни её спутница больше там не появлялись. Я испугался, что незнакомка заболела, но Алексей рассеял мои опасения:

– Если бы боярышня захворала, так её мамушка ходила бы каждое утро свечки ставить, да молебны заказывать о здравии. Уехали они из города, Юрий Дмитрич. И правильно сделали. Теперь в Москве житьё худое: поляки буянят, православные ропщут, того и гляди пойдет резня...

Алексей в целом верно оценил политическую обстановку в столице. Межконфессиональная рознь наложилась на голод – зима выдалась долгой и холодной, осенние припасы быстро таяли, а новых пока взять было неоткуда. Достаточно одной искры, такой как слишком длинная очередь за хлебом, чтобы в городе вспыхнул бунт.

– Позволь и мне, боярин, семью в деревню отправить, – продолжил мой помощник. – У меня на душе будет легче.

Я удивился, зачем ему моё разрешение в деле, которое касается лично его семьи, но, видимо, это ещё одна местная особенность. В результате мы решили отправить всех домашних в одну из подмосковных деревень, которой владел род Милославских. В доме остался только пожилой садовник. Он наотрез отказался уезжать.

– Я в Москве родился, боярин, – сказал мне старик, – всю жизнь прожил, здесь и умру. Чего мне поляков бояться? На своём веку и не таких повидал. Опричники, так те ещё хуже еретиков были, хоть и назывались православными. И где они теперь? Так и поляка скоро ни одного в первопрестольной не останется. Пора им и честь знать.

Похоже, идея пана Гонсевского о единой русско-польской империи у коренных москвичей особой поддержки пока не снискала. Посмотрим, как обстоят дела с имперскими амбициями у нижегородцев.

Во время пятничной аудиенции у коменданта, я получил от него рекомендательное письмо к боярину Кручине-Шалонскому. Вотчина его находилась недалеко от Балахны на луговом берегу Волги. Выбор Гонсевского пал на боярина Кручину по многим соображениям. Самое главное он озвучил мне в самом начале нашей беседы:

– Видишь ли, пан Милославский, в такое смутное время доверять можно только самым близким родственникам. Все мои кровные родственники в Польше, но боярин Тимофей мне теперь вместо отца родного. Я помолвлен с его единственной дочерью и наследницей рода.

Это был сильный ход – породниться с влиятельным русским боярином, к тому же с хорошими связями в Нижнем Новгороде. Я даже немного приободрился и снова поверил в успех своей миротворческой миссии, которая после разговора с домочадцами показалась мне невыполнимой.

Дальше Гонсевский повёл разговор об ещё одном важном достоинстве своего будущего тестя. Правда, речь его состояла из сплошных эвфемизмов и экивоков, но в результате я понял, что на службе у Кручины состоит киллер высшего разряда. Звали этого мастера мокрых дел Омляш. Он мог устранить любого так, чтобы ни тени подозрения не пало на заказчика.

Я очень надеялся, что мне не доведётся воспользоваться услугами Омляша. В глазах сразу встали финальные кадры «Крёстного отца», где глава клана разделывается со своими конкурентами с помощью киллеров экстра-класса, а сам в это же время спокойно крестит очередного младенца. Мной овладело жгучее желание откатиться назад к своей старой версии, но, к сожалению, я не знал, как это сделать.

Напоследок Гонсевский попросил меня передать привет его невесте.

– Конечно, я выбирал суженую, исходя из государственных соображений, – честно признался он, – но должен сказать, что красота её поразила меня до глубины души. Если бы даже я женился по любви, то всё равно не смог найти невесты прекрасней.

Что-то кольнуло меня прямо в сердце, хотя почти невероятно, чтобы невестой Гонсевского оказалась моя прекрасная незнакомка. Разве мало среди боярских дочерей писаных красавиц? Да и вкусы у нас с комендантом наверняка разные. Скорее всего, он любит дородных девушек под стать своей внушительной фигуре. Но всё равно я вышел от него с тяжёлым чувством.

Глава 5. Метель

Апрель уже наступил, но весна запаздывала. Из-за постоянных снегопадов мы невероятно долго добирались от Москвы до волжских берегов. Погода на Волге стояла откровенно зимняя. Лёд прочно сковал течение. А когда мы с Алексеем пересекли реку и выехали на пологий берег, началась ужасная метель.

Снег слепил глаза, забивал нос и мешал дышать. Очень скоро дорогу замело, и лошади с трудом пробирались через сугробы. В пути мы уже неделю, всякое повидали, но с такими препятствиями столкнулись впервые.

– Постой-ка, боярин, постой! – вдруг крикнул Алексей. – Серко мой что-то храпит, да и твоя лошадь упирается, уж не овраг ли?..

Он спешился, сделал несколько осторожных шагов вперёд и резко остановился.

– Ах, батюшки-светы, какая круть! Как Бог помиловал!

Мы сбились с дороги. Я тоже спрыгнул с лошади, походил вокруг, осмотрелся, но наши следы на заснеженной равнине исчезали быстрее, чем след от корабля на море. Я не смог определить, как вернуться назад. Пришлось идти наугад. Лошадей вели в поводу, но даже без всадников они то и дело оступались в глубоких сугробах. С каждой минутой становилось холоднее, ветер свистел в ушах и пронизывал до костей, а снег налетал сразу со всех сторон.

Через пару километров я понял, что больше не могу пробираться сквозь ледяные барханы. Я замёрз и совершенно выдохся. Через силу я сделал ещё несколько шагов, но скоро увяз в очередном сугробе и упал. Поводья выскользнули из моей руки, но лошадь никуда уходить не собиралась. Я её понимал. Мне тоже не хотелось не только идти, но даже вставать.

Алексей остановился рядом. Сквозь ветер я с трудом различал его голос, но чувствовал, как он напуган.

– Уж не прозяб ли ты, боярин? – спросил он.

– Да, я не могу идти дальше, – ответил я. – Иди один, Алексей. Деревня должна быть где-то недалеко. Пришлёшь за мной сани, когда доберёшься.

Пока мы шли, я заметил, что Алексей двигался гораздо бодрее, чем я. Очевидно, у него ещё остались силы, и он вполне может отыскать дорогу, если я не буду его тормозить. В ответ Алексей разразился длинной пафосной тирадой.

Сквозь ураганный вой ветра я разобрал не все слова, но общий смысл уловил. По мнению Алексея, родители воспитали его с одной единственной целью – верно служить своему боярину. Поэтому он меня не покинет, а умрёт вместе со мной.

Вот ведь придурок! Лучше бы подумал о жене и детях. Я ему вообще никто и к тому Юрию Милославскому, которого он знал много лет, не имею ни малейшего отношения. Тут мне в голову пришла гениальная идея. Я достал письмо от пана Гонсевского к боярину Кручине-Шалонскому, протянул его помощнику и торжественно сказал:

– Алексей, ты должен исполнить мою последнюю волю и доставить письмо. Это дело чести. Если я не выполню задание, то опозорю свой род.

Но Алексея честь нашего рода совершенно не волновала. Видимо, боярину полагалось заботиться о своей чести лично, без посредников. Помощник махнул рукой и сказал:

– Нет, боярин, и не говори об этом. Умирать, так умирать обоим. Но что это?.. Не послышалось ли мне?

Он снял шапку, повертел головой и замер в напряжении, как будто пытался что-то разобрать в завывании бури. Я тоже прислушался, и до меня явственно донёсся собачий лай. Жильё оказалось совсем недалеко, буквально в нескольких шагах. Это открытие меня воодушевило, и я поднялся на ноги.

– Это точно собака, – обрадовал я Алексея.

Мы пошли на звук лая. По дороге мой помощник неустанно перечислял, что собирается сделать в благодарность за чудесное избавление. К традиционному молебну святому угоднику Алексею, человеку Божию, добавились фунтовая свеча и пешее паломничество к печерским чудотворцам. Я мысленно прикинул расстояние от Москвы до Киева. На путешествие пешком несколько недель уйдёт, и то, если погода будет хорошая, а не такая, как сейчас.

Но даже щедрых обещаний Алексея оказалось недостаточно. Чем ближе подходили мы к собаке, тем меньше нам нравился её лай. Она выла тоскливо, словно над покойником. Других звуков не доносилось. Непохоже было, что рядом деревня.

Мы прошли ещё несколько шагов, и на нас выскочил большой чёрный пёс. Он бросился к Алексею, завилял хвостом и потёрся мордой о его руку. Сначала он тихо повизгивал, потом снова горько заскулил и бросился назад, как будто звал нас за собой. Алексей пошёл за собакой, но через несколько секунд в ужасе остановился.

– С нами крестная сила! Ну, так... сердце мое чуяло... посмотри-ка, боярин!

Я подошёл к Алексею. Перед нами на снегу лежал человек в сером шерстяном пальто с широкой пёстрой лентой вместо ремня. Из-за ленты с одной стороны торчал внушительного вида кинжал, а с другой – не менее внушительная плётка. За спиной висела винтовка в чехле. Около головы его лежала меховая шапка – такие носили татаро-монголы на иллюстрациях из школьного учебника истории.

Мне стало страшно – показалось, что он замёрз насмерть, но незнакомец дышал. Наверно, он, как и я, неосмотрительно прилёг отдохнуть и заснул. Пока я пытался привести его в чувство, Алексей внезапно вспомнил о своей семье.

– Прощай, моя Маринушка! – горестно завопил он. – Не в добрый час мы выехали из дому: пропали наши головы!

Я не понял, почему он так убивается, и сказал ему довольно сердитым тоном:

– Не реви, Алексей, лучше помоги мне поднять прохожего, а то он совсем замёрзнет.

– Эх, родной! И мы скоро заснём, чтоб век не просыпаться, – ещё горше завопил Алексей.

– Ты что, не видишь? – удивился я его ненаблюдательности. – Мы же вышли на укатанную дорогу. Лошади больше не вязнут.

Алексей осмотрелся по сторонам, прошёлся вперёд и радостно закричал:

– В самом деле, дорога, боярин. Слава Богу! Ну, Юрий Дмитрич, садись на коня, мешкать нечего.

Я прямо онемел от возмущения. Полчаса назад, когда я чуть не замёрз, он отказался бросить меня одного, несмотря на все уговоры, а теперь, наоборот, уговаривал меня бросить замерзающего человека. Где логика? Когда дар речи вернулся ко мне, я ехидно поинтересовался:

– А с прохожим что делать?

– Дай Бог ему Царство Небесное! – ответил Алексей, как обычно. – Уж видно ему на роду так написано.

Всем своим видом он словно говорил, что если мне охота возиться с прохожим, то он мне мешать не будет, но тратить на эту гиблую затею свои драгоценные силы никак не намерен.

Через несколько минут незнакомец очнулся, но идти он совсем не мог.

– Ну, видишь, Юрий Дмитрич, нам с ним делать нечего, – сказал Алексей. – Поедем! Из первой деревни мы вышлем за ним сани.

По-видимому, он решил меня как следует потроллить. Однако я в долгу не остался. За эти недели я выучил кое-какие выражения из лексикона своего помощника. Самое время ими воспользоваться.

– Побойся бога, Алексей! – пристыдил я его. – Разве ты не крещёный?

Но он даже ухом не повёл, хотя и снизошёл до объяснений.

– Да послушай, Юрий Дмитрич: за тебя я готов в огонь и воду, – ты мой боярин, а умирать за всякого прохожего не хочу. Дело другое отслужить по нём панихиду, пожалуй.

– Хватит! – заорал я на него. – Лучше помоги мне посадить его на твою лошадь.

Алексей умолк и соизволил наконец выполнить мою просьбу. С трудом мы довели прохожего до лошади. Он двигался, как робот, и, казалось, не осознавал происходящего. Но как только оказался рядом с конём, то мгновенно вскочил в седло без нашей помощи и схватил поводья. По-видимому, это был прирождённый наездник. В глазах его зажёгся разум, а лицо озарилось радостью. Собака словно почувствовала настроение своего хозяина, и с громким лаем побежала вперёд по дороге. Незнакомец поехал за ней.

– Тише, брат, тише! – закричал ему вслед Алексей. – Мой Серко и так устал.

То ли я согрелся, пока помогал прохожему, то ли ветер стал теплее. Буря уже не так сильно завывала в ушах, и я гораздо лучше, чем раньше, слышал собачий лай. Почему-то собака свернула с дороги. Она исчезла за сугробами, и лай её теперь доносился слева, в то время как дорога поворачивала направо. Незнакомец повернул за собакой налево – прямо в сугроб.

– Куда ты, земляк? Постой! – возмутился Алексей и попытался выхватить поводья из рук незнакомца. – Или хочешь опять замёрзнуть?

Незнакомец его проигнорировал и хлестнул лошадь плетью. Та рванулась вперёд, протащила за собой Алексея и выехала на главную дорогу.

– Видишь ли, – чуть слышно сказал наездник, – что моя собака лучше твоего знает дорогу?

Незнакомец постепенно согревался. Он постоянно наклонялся в разные стороны, привставал на стременах и помахивал плетью. Через несколько минут запел песню уже довольно твёрдым голосом.

– Ого, товарищ, – сказал Алексей, – да ты никак совсем обтаял, – песенки попеваешь!

– Да, добрые люди, спасибо вам! Долго бы мне спать, если бы вы меня не разбудили, – ответил наш попутчик.

Я решил, что пора нам познакомиться, и хотел уже назвать своё имя, как это обычно делала моя старая версия. Однако я не знал местного этикета. Возможно, боярин не должен представляться первым, когда имеет дело с простолюдином. Но и спрашивать его имя как-то невежливо. Пришлось начать с более нейтрального дорожного вопроса:

– Откуда ты? – спросил я. – И куда пробираешься?

–Из-под Москвы; а куда иду, и сам ещё путем не знаю. Верстах в пяти отсюда неизменный мой товарищ, добрый конь, выбился из сил и пал; я хотел кой-как добрести до первой деревни...

– А кто ты таков? – бестактно перебил его Алексей.

Видимо, он считал, что при разговоре с его боярином все встречные и поперечные должны немедленно называть своё имя и звание.

Незнакомец оценивающе посмотрел на Алексея, как будто чувствовал, что тому может не понравиться его прямой ответ.

– Кто я? Как бы вам сказать... – он гордо поднял голову и продолжил с достоинством. – Зовут меня Киршею; родом я из Царицына; служил казаком в Батурине, а теперь запорожец.

Алексей отпрыгнул от него с криком ужаса, как будто прохожий скинул маску добропорядочного гражданина и превратился в маньяка с бритвой в руке.

– Да, – продолжал спокойно прохожий, – я приписан в Запорожской Сечи к Незамановскому куреню и, без хвастовства скажу, не из последних казаков. Мой родной брат – куренной атаман, а дядя был кошевым.

Реакция Алексея меня поразила. По его мнению, все запорожские казаки были отпетыми разбойниками. Откуда в моём помощнике столько предрассудков? Мой прапрадед – дед моей бабушки – был очень хорошим отзывчивым человеком, судя по её рассказам. А происходил он из рода запорожских казаков. Кстати, его тоже звали Кирша – видимо, среди запорожцев это имя пользовалось популярностью. Конечно, полное имя прапрадеда было Кирилл, но бабушка всегда называла его дед Кирша.

Я уже хотел напомнить Алексею о своём славном предке, но вовремя сообразил, что прапрадед моей старой версии родится только через двести с лишним лет. А прапрадед моей новой версии по материнской линии навряд ли имел отношение к запорожцам. Наверняка он происходил из рода Рюрика или на худой конец Гедемина, великого князя литовского.

– Как же ты попал в наши края? – спросил я Киршу как можно любезней, пока Алексей не ляпнул ещё какой-нибудь гадости про запорожцев.

– А вот как: я года два шатаюсь по белу свету, и там и сям; да что-то в руку нейдёт. До меня дошёл слух, что в Нижнем Новгороде набирают втихомолку войско; так я хотел попытать счастья и пристать к здешним.

– Против кого? – снова встрял в беседу неугомонный Алексей.

– А мне что за дело? Про то панство знает, была бы только пожива; ведь стыдно будет вернуться в мой курень с пустыми руками. Другие выставят на улицу чаны с вином и станут потчевать всех прохожих, а мне и кошевому нечего будет поднести.

– Зачем же ты не пристал к войску гетмана Жолкевского? – пытал его мой дотошный помощник.

– Спроси лучше, зачем отстал?

– Так ты беглый?

По-видимому, такой вопрос считался здесь до крайности оскорбительным, потому что прохожий остановил лошадь, посмотрел Алексею прямо в глаза и сказал ледяным тоном:

– Кто? Я беглый?

Алексей попятился и схватился за рукоятку своего охотничьего ножа. Я уже хотел извиниться за моего помощника, чтобы пресечь поножовщину, но Кирша быстро взял себя в руки.

– Добро, добро, так и быть, – продолжал он, – мне грешно на тебя сердиться. Беглый! Нет, господин честной, запорожцы – люди вольные и служат тому, кому хотят.

Я тоже не видел ничего позорного в том, чтобы уклоняться от польской мобилизации. Кому служить, каждый выбирает сам.

Алексей и Кирша продолжили беседу – теперь они обсуждали перспективы царя Владислава. Взгляды на этот вопрос у них полностью совпадали – и тот, и другой считали, что правление польского королевича в России долго не продлится.

Их единомыслие позволило мне немного расслабиться. Вряд ли политическая дискуссия перерастёт в драку. Я стал смотреть по сторонам и увидел впереди слабый огонёк. Он мигнул и погас, потом снова зажёгся. Мы почти доехали до деревни.

Деревню окружал высокий частокол. Алексей прошёл вдоль забора и открыл ворота. Не успели мы въехать за плетень, как метель забушевала с удвоенной силой.

– Слава тебе Господи! – обрадовался Алексей. – Доехали!.. и вовремя: слышишь ли, как опять завыл ветер? Да пусть теперь бушует как хочет; нам и горюшки мало: в избе не озябнем.

– А разве мы одни теперь в дороге? – приструнил его я.

– Кому быть убиту, тот не замёрзнет, – прошептал Кирша.

Деревенские дома больше походили на хижины, но один из них выделялся своими размерами. Это был постоялый двор. На нас с лаем бросилась собака, но увидев Зареза – так звали пса Кирши – тут же бросилась обратно с тихим ворчанием. Габаритами Зарез напоминал собаку Баскервилей, и обычные псы побаивались с ним драться.

Народу на постоялом дворе собралось видимо-невидимо. По моей одежде гости поняли, что я боярин, и пытались расспросить меня как авторитетного рассказчика о том, что творится сейчас в Москве. Но я очень устал и не расположен был вести светскую беседу. К тому же Алексей гораздо лучше меня знал московские новости.

Только два гостя запомнились мне. Один сидел на почётном месте под образами – он хотел уступить своё место мне, когда я вошёл.

– Спасибо, добрый человек! – ответил я ему, как здесь было принято. – Я очень замёрз и лягу погреться на печи.

После своего купания во льдах Москвы-реки я уже успел оценить прелести русской печи. Если бы в моём номере в Варшаве была такая печь, я, может, и не попал бы сюда. Чем больше я размышлял о том, что случилось со мной в далёком апреле 2012 года, тем больше склонялся к мысли, что из-за осложнений простуды моя старая версия приказала долго жить, как здесь принято выражаться.

Добрый человек под образами понравился мне благородным выражением лица, хотя боярином явно не был. Он отличался богатырским телосложением. На его фоне пан Гонсевский при всём его дородстве показался бы шестиклассником. В остальном добрый человек походил на обычного мужика – загорелое лицо, окладистая чёрная борода. К тому времени я уже выяснил, что смуглая кожа считается здесь приметой простолюдина. У настоящего боярина кожа должна быть белая, без следов загара.

Второй гость, которого я запомнил, благородством не блистал. Более отталкивающего лица я в жизни своей не видел. По-видимому, это был полицейский служитель. Формы здесь ещё не придумали, но на груди кафтана у него вместо знаков отличия вышиты были буквы З и Я. Позднее Алексей объяснил мне, что эта аббревиатура расшифровывается как земский ярыжка. Подозреваю, что в число должностных обязанностей этого служителя закона среди прочего входило стукачество, потому что остальные гости смотрели на него с опаской и презрением, как на ядовитую змею.

Я забрался на печь, расстелил вместо пледа своё бархатное пальто – верхнюю одежду такого фасона здесь называли óхабень – и практически сразу заснул. Я лишь успел услышать, как Алексей просит хозяйку поставить в печь нашу еду. Мой помощник предусмотрительно захватил в дорогу жареного гуся и пирог, так как на постоялых дворах зачастую нельзя было найти ничего, кроме гречневой каши.

Во сне мне чудилось, что я снова слышу ругань странного сердитого пана из моего варшавского кошмара и снова вижу его необыкновенные усы, похожие на усы Сальвадора Дали.

Глава 6. Ясновельможный пан

Пару раз за ночь я просыпался. Первый раз меня разбудил хор испуганных восклицаний. Рука сама схватилась за саблю – видимо, сработал условный рефлекс моей новой версии на угрожающие звуки.

– Так это он! – вскричал баритон.

– С нами крестная сила! – поддержал его тенор.

– Хозяин, вели звонить в набат! – я узнал истеричный голос земского ярыжки.

– Какой набат? – спокойно возразил хозяин. – Разве у нас село? У нас и церкви нет.

– Он же вас зарежет и ограбит! – завизжал ярыжка.

– Да какая у нас пожива? – вступила в разговор хозяйка. – Проводим его завтра с хлебом да с солью, он нам спасибо скажет.

Послышался шум, как будто гости поспешно вставали с лавок. Вдруг отворилась входная дверь, и наступила мёртвая тишина. Мне стало интересно, что же происходит. Я слегка свесился с печи и оценил обстановку.

В избу вернулся добрый человек. Видимо, он отходил во двор по какой-то своей надобности. Гости в ужасе прижимались к стенам и смотрели на него, как на Фредди Крюгера. Хозяин и хозяйка низко поклонились ему. Человек как будто ничего не заметил, несколько раз перекрестился, подложил под голову свою шубу вместо подушки и лёг на лавку у окна

В одно мгновение изба опустела. Кроме хозяйской семьи, в комнате остались только Алексей, Кирша и добрый человек. Казак открыл дверь и свистнул своей собаке.

– Теперь и тебе будет место, – сказал он и бросил ей солидный кусок хлеба. – Поужинай, Зарез, поужинай, голубчик! Ты, чай, больно проголодался.

Я вспомнил, что тоже не ужинал, но спать хотелось больше, чем есть, и я не стал вставать. Конечно, Кирша тот ещё плут. Наверняка рассказал про доброго человека какую-нибудь небылицу – выдал его за легендарного разбойника вроде атамана Кудеяра. Исполинский рост и немереная сила незнакомца придали байке правдоподобия. Хотя достаточно один раз взглянуть ему в лицо, чтобы убедиться в его честности. Но что поделаешь, если народ такой легковерный. С этими мыслями я снова заснул.

Второй раз я пробудился от польской ругани.

– Hex их вшисци дьябли везмо! – закричал знакомый голос.

Такой польской фразы я от своих родителей никогда не слышал. Сразу вспомнился варшавский пан, который орал на меня в институте. Голос точно был его – гремучая смесь баса и дисканта раздражала, как скрип мела по доске.

Я осторожно заглянул в комнату с печи и увидел характерную квадратную фигуру, кривые ноги, оловянные глазки и вздёрнутый нос. Это была точная копия сердитого варшавского пана, только лет на двадцать моложе. Разве что усы отличались – теперь они были раза в три длиннее, лихо закручивались вдоль щёк и почти достигали ушей.

Вид приезжего пана поразил меня до глубины души. Я не мог поверить в такое совпадение. Мне казалось, что я по-прежнему вижу сон. Реальность происходящего от меня словно бы ускользала. Иначе мне сложно объяснить свою последующую безумную выходку.

Пока я лениво размышлял, снится мне пан или нет, коротышка начал командовать казаками, которые его сопровождали. По его приказу казак вытащил из печки жареного гуся и поставил кушанье на стол. Алексей немедленно вступился за нашу собственность, но казак так сильно толкнул его, что мой помощник чуть не упал. Этого я не мог вынести.

Я спрятал за пазуху пистолет и осторожно слез с печи.

– Доброго здоровья, ясновельможный пан! – сказал я и вежливо поклонился мародёру.

Рот у пана был забит гусём, поэтому он просто кивнул мне и показал на скамью. Я сел за противоположный конец стола и спросил:

– По вкусу ли тебе гусь, ясновельможный?

– Как проголодаешься, так всё будет вкусно. А что, этот гусь твой?

– Мой, пан.

Наевшийся пан похвалил мою запасливость, сыто облизнулся и отодвинул от себя гуся.

– Кушай на здоровье, пан! – любезно попросил я.

– Не хочу: я сыт.

– Мы, русские, очень гостеприимные и хлебосольные люди. Не стесняйся, кушай!

– Ешь сам, если хочешь, – щедро предложил мне пан моего собственного гуся.

– Нет, ясновельможный, это не в наших обычаях. Мы любим угощать гостей. Кушай!

Пана явно раздражала моя настойчивость. Он уже готов был заорать по своему обыкновению, но я достал из-за пазухи пистолет и наставил прямо на него. Коротышка побледнел и попытался позвать на помощь казаков. Я толкнул вперёд стол, прижал мародёра к стене и крикнул:

– Ни с места! Если кто пошевелит хоть пальцем, то я выстрелю ему в голову. А ты, ясновельможный, прикажи им выйти вон, я угощаю одного тебя. Ну, что ж ты молчишь? Если они не выйдут, то выстрелю тебе прямо в лоб. Это не угроза, это обещание.

До сих пор не понимаю, что на меня нашло, но я действительно готов был убить его из-за этого несчастного гуся. Возможно, на мне сказались несколько недель жизни в чужой для меня и очень жестокой эпохе. Когда я увидел знакомое, хотя и крайне неприятное, лицо из двадцать первого века, то снова ощутил весь ужас своего положения. И непонятным образом посчитал, что виноват в моих несчастьях не кто иной, как двойник склочного варшавского пана.

К счастью для нас обоих, ясновельможный пан оказался трусом. Он мгновенно выслал казаков на двор и начал давиться гусём. Мне стало ужасно стыдно, хотя Кирша смотрел на мою забаву с явным одобрением. По-видимому, ему такая расправа казалось делом весьма нравоучительным. Даже добрый человек – он как раз собирался уезжать и зашёл в избу попрощаться – сердечно поблагодарил меня за то, что я проучил наглого пана, хотя и посоветовал не увлекаться. Видимо, он имел в виду, что хватит с пана гуся, не надо впихивать в него ещё и пирог, который так и остался в печи.

Вдруг я подумал, что сходство между ясновельможным мародёром и варшавским паном могло быть фамильным. Может быть, легенда о гусе – конечно, приукрашенная в пользу обиженного предка – передавалась в их роду из поколения в поколение и дошла до далёкого потомка в двадцать первом веке. И теперь варшавский пан считает русских бессердечными варварами, которые издеваются над своими беззащитными гостями. Вот и отплатил мне той же монетой.

Я уже не мог разобраться, где здесь причина, а где следствие. Кто начал первый? Варшавский пан, когда наорал на меня? Или я сейчас, когда потчую его предка гусём под дулом пистолета? Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Смелей, пан Копычинский, смелей! – подбадривал несчастного пана Кирша.

Оказывается, он уже встречался с мародёром раньше, когда они оба служили под началом гетмана Сапеги во время безуспешной осады Троице-Сергиевой Лавры. Отчасти из-за той военной кампании Кирша принял решение дезертировать из польского войска. Ему не нравилось, что его однополчане разоряют православные святыни.

Копычинский проглотил последний кусок, а на десерт получил нотацию от доброго человека:

– Что, пан, будешь ли вперёд непрошеный кушать за чужим столом?

После гуся я больше не мог оставаться на постоялом дворе, где всё напоминало о моём хулиганском поступке. Повёл себя, как районная шпана, а не как родовитый боярин. Мы с Алексеем вышли во двор.

Я хотел попрощаться с Киршей, но тот заявил, что не собирается со мной расставаться, а хочет пойти ко мне на службу. Его предложение мне понравилось – Кирша отличался гибким умом, не страдал зашоренностью мышления и вполне мог пригодиться мне в моей миссии. Да и безопасность передвижения в такое смутное время прямо пропорциональна количеству путешественников в группе.

Было лишь одно но. Кирша остался без лошади. На первое время он решил сторговать у хозяина его старого кривого коня. Мы договорились, что поедем шагом, и Кирша без труда нагонит нас даже на самом тихоходном средстве передвижения.

Ехали мы молча. Меня по-прежнему мучила совесть, хотя пострадавший от меня пан остался далеко позади. Солнце только взошло, и почти вся дорога лежала в глубокой тени. Лошадь Алексея наткнулась на колоду и еле перескочила через неё. Мой помощник громко выругался и стал жаловаться на ленивое светило, которое никак не встанет толком.

– За поворотом будет светлее, – успокоил я его.

– И теплее, боярин; а здесь так ветром насквозь и прохватывает. Ну, Юрий Дмитрич, – Алексей обрадовался, что я наконец заговорил, и весело продолжил, – лихо же ты отделал этого похвальбишку поляка! Вот что называется – угостить по-русски! Чай, ему недели две есть не захочется.

У моего помощника было множество замечательных достоинств, но чувство такта в их число не входило. Я промолчал, и Алексей перешёл к более насущным вопросам.

– Однако ж, боярин, как мы выезжали из деревни, так в уши мне наносило что-то неладное.

– Ты слышал конский топот?

Мне тоже послышалось, как в нашу сторону гнали огромный табун лошадей. Для коннозаводчиков пока не сезон. Наверняка в деревню вошёл большой конный отряд. Только вот чей? Если польский, то пан Копычинский наверняка нажалуется им на меня, и кавалерия бросится за нами в погоню. Правда, у меня есть грамота от пана Гонсевского, так что мы с поляками сумеем найти общий язык.

Мысли Алексея двигались в том же направлении, но в отличие от меня, он смотрел на вещи предельно пессимистично.

– За проводником у них дело не станет: Кирша недаром остался на постоялом дворе, – наябедничал мой помощник.

– Побойся бога, Алексей, – строго отчитал его я. – Кирша человек благодарный и не станет вредить тем, кто его спас.

– Эх, боярин! Захотел ты совести в этих чертях запорожцах; они навряд и Бога-то знают, окаянные! Станет запорожский казак помнить добро! Да он, прости Господи, отца родного продаст за чарку горелки.

Вот что с ним делать, а? К счастью, в этот момент мы въехали на узкую просеку в глухом бору. Алексей начал восторгаться красотами природы и прикидывал, какого знатного медведя здесь можно завалить на охоте. Мои мысли снова вернулись к злополучному гусю.

Вдруг послышался конский топот. Алексей вздрогнул.

– Это наверняка Кирша, – успокоил его я.

– Нет, Юрий Дмитрич! Я видел клячу, которую продавал ему хозяин постоялого двора: на ней далеко не ускачешь. Глядь-ка сюда, боярин, видишь – чернеется вдали? Какой это Кирша! Словно птица летит.

Сначала я вообще ничего не разглядел, но через секунду увидел вдалеке лошадь. Она действительно мчалась необычайно быстро. У хозяина постоялого двора никак не могло заваляться настолько породистого жеребца. Однако, когда я присмотрелся к всаднику, я узнал в нём Киршу. За ним бежал Зарез, хвост и уши его стелились по ветру.

Кирша поравнялся с нами и с трудом осадил своего норовистого гнедого коня.

– Не теряйте времени, – сказал он торопливо, – за вами погоня.

Выяснилось, что в деревню прибыли польские войска из Костромы – три конных роты и сотни две обслуживающего персонала, который здесь называли лагерной челядью. За труса Копычинского они бы не вступились – репутация у ясновельможного пана среди своих была ниже плинтуса, – но тот наврал им, что я служу бунтовщикам и везу казну в Нижний Новгород. Тогда Кирша увёл со двора командирского коня и поспешил предупредить нас. Впрочем, для меня оставалось загадкой, почему он так волнуется за меня.

– Я им всё объясню, у меня поручение от пана Гонсевского, а казны никакой нет.

– Оно так, Юрий Дмитрич, – попытался образумить меня Алексей, – но пока ты будешь им толковать, что едешь с грамотой пана Гонсевского, они успеют подстрелить нас обоих: у поляков расправа короткая.

– А особливо, – поддержал его Кирша, – когда они уверены, что ты их неприятель и везешь с собою много денег.

Несмотря на их трогательное единодушие, я по-прежнему не верил в опасность. Разумней договориться с польским командиром вместо того, чтобы убегать от него. Я знал, что местные жители страшно не любят поляков и рассказывают о них разные басни. По пути сюда на постоялых дворах всякого наслушался. По рассказам выходило, что польские воины – это всё равно что черти, только без рогов и копыт, а их лагерная челядь – хуже разбойников. Но я знал из личного опыта, что поляки – совершенно нормальные люди.

Внезапно лес загудел, ветви задрожали, как будто поблизости пролетал вертолёт. За поворотом послышался свист и пистолетные выстрелы. Испуганные стаи птиц пронеслись над нашими головами.

– Живей, боярин, живей! – закричал Кирша. – Эти сорванцы ближе, чем мы думаем. Посмотри, как ощетинился Зарез: недаром он бросается во все стороны. Назад, Зарез, назад! Ну, так и есть!.. Берегись, боярин!

Моя лошадь споткнулась и рухнула на землю. Раздался звук выстрела. Метрах в пятидесяти перед основной группой всадников скакал лихой наездник. Повадками он напоминал нападающего футбольной команды. Один пистолет он разрядил в моего коня, а из второго прицеливался в Киршу.

Запорожец мгновенно спрыгнул на землю.

– Садись на моего коня, боярин, – сказал он, – а я переведаюсь с этим налётом!

Казак снял с плеча винтовку, раздался свист пули, и почти сразу мимо нас промелькнула обезумевшая от страха лошадь без седока. По здешним меркам Кирша был настоящий снайпер.

Я понял, что упустил подходящий момент для мирных переговоров. За своего налёта командир поляков с нас точно спросит по полной программе. Придётся действовать по плану запорожца.

– Ну, теперь с Богом! – сказал Кирша.

– А ты? – спросил я его.

Вместо ответа запорожец стеганул плетью гнедого жеребца, на которого я успел сесть. Ни я, ни конь не ожидали такого коварства. Прежде чем я успел придержать поводья, жеребец взвился на дыбы и ускакал метров на пятьдесят вперёд. Через несколько секунд меня догнал Алексей. Кирша с Зарезом бросились в чащу. Я очень надеялся, что поляки не будут спешиваться и преследовать их в буреломе, а все как один предпочтут отправиться в погоню за призрачной нижегородской казной.

Нам повезло, что дорога всё время петляла и часто сужалась. Большой конный отряд на ней сталкивался с теми же трудностями, что и поток машин на шоссе, где из-за аварии осталась свободной лишь одна полоса. Пока наши преследователи стояли в пробке около очередного бутылочного горлышка, мы с Алексеем неуклонно двигались вперёд. Скоро конский топот затих в отдалении – поляки прекратили преследование.

– Ну, боярин, – сказал Алексей, – помиловал нас Господь!

– А Кирша? Он рискнул жизнью, чтобы нас спасти.

– И, Юрий Дмитрич! Он детина проворный... Да и как поймать его в таком дремучем лесу?

Мне тоже очень хотелось верить, что запорожец благополучно спрятался. Непроходимый лес вокруг поражал первобытной дикостью. Я бы в таком даже слона не смог найти.

– Не совестно тебе, Алексей, что подозревал Киршу в предательстве?

– Каюсь, боярин, грешил на него; да и теперь думаю...

– Что? – спросил я возмущённо.

Твердолобость моего помощника меня поражала.

– Кирша на самом деле никакой не запорожец, – с невинным видом пояснил Алексей свою мысль.

Ну вот что с ним будешь делать? Я предпринял ещё одну попытку разрушить стереотипы в голове моего помощника и рассудительно сказал:

– Везде есть добрые люди, Алексей.

– Да ты, пожалуй, боярин, и поляков называешь добрыми людьми.

Передо мной сразу встало лицо Ярека, и я назидательно заметил:

– Конечно. Среди них есть те, у кого каждому стоит поучиться.

– И так же, как они, гнаться за проезжими, чтоб их ограбить? – ехидно спросил Алексей.

– Шайка русских разбойников или толпа польской лагерной челяди ничего не доказывают, – возразил я ему для порядка, хотя уже понял, что спорить с ним совершенно бесполезно.

Картина мира в его голове не требовала сложных объяснений. На свете есть добрые люди. Они не могут быть ни запорожцами, ни поляками. Отсюда следовал железобетонный силлогизм: если человек добрый, то он не запорожец. И тем более не поляк.

Алексей почувствовал, что мой энтузиазм иссяк, перехватил инициативу и начал в свою очередь читать мне поучения. Дескать, покойный мой батюшка, дай Бог ему Царство Небесное, один меня воспитывал после смерти моей матушки и любил больше всех на свете. Никого у него, кроме меня, не было. А всё-таки он говаривал, что легче бы ему видеть меня, единородного своего сына, в ранней могиле, чем слугою короля польского или мужем неверной полячки.

Если бы я не знал, что батюшку моей новой версии зовут так же, как моего настоящего папу, то решил бы, что воспитал меня лично Тарас Бульба.

Глава 7. Боярин Кручина

От нравоучений Алексей плавно перешёл к слухам и сплетням о боярине Кручине-Шалонском, в чьи угодья мы тем временем въехали. На постоялом дворе нашлись охотники перемыть косточки будущему тестю пана Гонсевского.

– Какой он русский боярин! Хуже басурмана: мучит крестьян, разорил все свои отчины, забыл Бога и даже – прости Господи моё согрешение! – прибавил Алексей, перекрестился и посмотрел вокруг себя с ужасом, – и даже говорят, будто бы он... вымолвить страшно... ест по постам скоромное.

Последнее правонарушение, по-видимому, считалось здесь особенно аморальным. Сам Алексей посты и постные дни соблюдал строго – не ел ни мяса, ни молочных продуктов. А поскольку он сам распоряжался закупкой наших съестных припасов, то я волей-неволей постился вместе с ним. Видимо, у боярина Кручины просто не было такого авторитарного помощника, как у меня.

Вскоре мы доехали до развилки. Нам навстречу шла лошадь с возом хвороста, её держал под уздцы крестьянин. Алексей спросил у него дорогу к дому боярина Кручины-Шалонского. При упоминании имени своего хозяина мужик заметно вздрогнул, низко поклонился и показал налево. Похоже, крестьяне в самом деле боялись грозного боярина.

Вдалеке показалась небольшая речка. На одном берегу стояло село, а на другом – красивый боярский терем с многочисленными пристройками, избами прислуги, конюшнями и псарнями. Боярские строения занимали настолько большую площадь, что издали их можно было принять за ещё одно село. Или скорее за коттеджный посёлок.

Боярские резиденции, которые я видел раньше, в том числе фамильная усадьба Милославских в Москве, по существу ничем не отличались от крестьянской избы. Дома родовитой знати выделялись только размером, качеством бруса и тщательностью отделки. Однако терем боярина Кручины на деревенскую избу вовсе не походил. Выглядел он примерно как дворцы новых русских на Рублёвке. Его неприкрытая роскошь наверняка раздражала проезжих, вот они и распускали о боярине нелестные слухи.

Мы пересекли свайный мост через речку и въехали во двор высокого терема. Кругом кипели приготовления к банкету: повара жарили на вертеле быка, обслуга непрерывно бегала между дворовыми постройками и основным зданием. Охранники во дворе неодобрительно покосились на нас с Алексеем. Наверно, мы не прошли их фейсконтроль. Охабень мой в дороге износился, помялся и уже ничем не выдавал моего боярского происхождения. Однако задерживать нас не стали.

Я спешился, отдал коня Алексею и зашёл в дом. В огромной передней на лавках сидело человек двадцать телохранителей в разноцветных кафтанах. На стенах висело оружие. По-видимому, боярин Кручина серьёзно заботился о своей безопасности. Незваным гостям тяжело будет до него добраться.

Один из охранников грубо спросил меня, что я забыл в их доме.

– Я хочу видеть боярина Тимофея Фёдоровича, – ответил я спокойно.

Мне хотелось бы беспристрастно отнестись к своему возможному союзнику и будущему тестю моего начальника. Но я не мог не отметить, что порядки в его доме примерно такие же, как у криминальных авторитетов в эпоху «лихих 90-х». Если телохранители сменят свои кафтаны на кожаные куртки и сбреют бороды, то их вообще не отличишь от «братков».

– А от кого ты прислан? – ещё нахальнее спросил охранник.

Его подельники между тем перебрасывались ехидными замечаниями в мой адрес и явно предвкушали тот момент, когда они наконец вышвырнут за дверь нищего простолюдина. Мне всё меньше и меньше нравился домашний быт боярина Кручины и манеры его домочадцев. Их куцых мозгов явно не хватало на то, чтобы встретить человека по уму, а не по одёжке.

Разговаривать с ними дальше никакого смысла не было. Поэтому я просто сбросил на пол свой охабень. Золотые позументы на малиновом кафтане, сабля в богатых ножнах и пистолет на серебряной цепочке чудесным образом перевоспитали негостеприимных охранников. Они мгновенно вскочили с лавок и вытянулись передо мной. Тот, кто задавал мне вопросы, вежливо поклонился и сказал со всей доступной ему любезностью:

– Боярин ещё не вставал. Ежели гостю угодно подождать, то пожалуйте за мной.

Только сейчас я наконец понял, зачем бояре носят настолько пафосные кафтаны. По той же причине, по какой четыреста лет спустя новые русские станут носить малиновые пиджаки и золотые цепи толщиной в палец. «Братки» во все времена чётко следовали своей генетической программе: проявляли уважение к цвету малины и блеску золота.

Охранник провёл меня в большую роскошно обставленную комнату. На лавках лежали персидские ковры, а на стенах висели неплохие портреты. В двадцать первом веке их наверняка поместили бы в музей. Боярин Кручина любил по утрам поспать, поэтому я успел внимательно изучить его картинную галерею.

Портреты на одной стене изображали польских военачальников и государственных деятелей. Их имена мне ничего не говорили. На другой стене красовался лишь один большой поясной портрет. Из подписи я понял, что на портрете – польский король Сигизмунд. Король опирался обеими руками на стол, где лежали скипетр с двуглавым орлом и богато украшенная татарская шапка. Мне показалось, что шапка как две капли воды похожа на знаменитую шапку Мономаха.

Я перечитал подпись на портрете и заметил то, что пропустил при первом чтении. В нижней части портрета латиницей шли слова: «Сигизмунд король польский и царь русский».

У меня чуть глаза на лоб не полезли от такого безграмотного агитпропа. Любому разумному человеку очевидно, что единственный шанс объединить Польшу и Россию в одну империю – это посадить на российский трон православного монарха. Только Владислав мог без ущерба для своей политической карьеры перейти в православие. Для Сигизмунда такой переход означал бы отречение от польского престола. Неужели Кручина не понимает настолько простых вещей? В этот момент я окончательно потерял доверие к его дипломатическим способностям. Боярин явно не обладал стратегическим мышлением и привык решать все вопросы грубой силой.

Стало ясно, что беседа с хозяином дома – это впустую потерянное время. Лучше сразу уйти. Но как только я двинулся к дверям, в комнату вошёл опрятно одетый и очень приветливый мужчина лет тридцати. Он назвался знакомцем боярина, что по местным понятиям означало принадлежность к ближнему кругу. Бояре обычно набирали себе свиту из бедных дворян. Знакомцы обедали вместе с боярином за одним столом и развлекали его приятной беседой.

У меня в Москве, как мне объяснил Алексей, тоже имелось несколько знакомцев, но за ту неполную неделю, что я провёл в московской усадьбе, ни один из них не почтил меня своим посещением. Поэтому никаких пышных приёмов мы не устраивали, а обедал я всегда вместе с Алексеем и его семьёй.

Я сразу сказал знакомцу боярина Кручины, что не могу больше ждать, но оказалось, что его патрон уже встал и собирается отправить гонцов в Москву к пану Гонсевскому. Тут я вспомнил, что кроме рабочих обязанностей, у меня есть личное поручение от начальника. Он просил меня передать привет его невесте – дочери боярина Кручины. Конечно, с самой девушкой мне для этого встречаться вовсе не обязательно, вполне достаточно поговорить с её отцом.

Когда знакомец услышал, что я привёз его боярину грамоту от пана Гонсевского, то немедленно проводил меня к своему патрону. Кабинет боярина Кручины поражал великолепием. Стены обтянуты позолоченной кожей, кресла украшены искусной резьбой. Даже самый понтовый олигарх двадцать первого века рисковал умереть от зависти при виде такой роскоши. Мне в голову сразу полезли неуместные мысли о золотых унитазах, но я быстро вспомнил, что ватерклозетов здесь пока не придумали. Хотя что мешало боярину Кручине сделать золотой сортир?

Хозяину кабинета на вид было лет пятьдесят. Бледное лицо, холодные серые глаза и нахмуренные брови вызывали ощущение, будто находишься рядом с дремлющим вулканом, который в любой момент может взорваться и окатить неосторожного прохожего огнём и лавой. Волосы боярин стриг коротко – на польский манер, а полуседая борода на лице была настолько редкой, что определить её фасон не представлялось возможным. Одежда его причудливо сочетала в себе русские и польские традиции. От каждой культуры боярин позаимствовал самые яркие и пышные детали костюма.

Я вежливо поклонился и протянул грамоту от пана Гонсевского. Грамота представляла собой свёрнутый в трубочку пергамент. Вместо конвертов здесь использовали шёлковые шнурки. Свиток обматывали шнурком, завязывали концы и заливали узел расплавленным воском. Когда воск слегка застывал, аутентичность послания заверяли оттиском личной печати. Та ещё криптография. Если бы пан Гонсевский не дал мне прочесть письмо перед тем, как его запечатать, я бы сумел ознакомиться с ним самостоятельно. Печать осталась бы целёхонька.

Боярин Кручина взял грамоту и внимательно изучил оттиск, прежде чем сорвать шнурок. Сесть он мне так и не предложил. Тогда я сел без приглашения. Боярин сердито сверкнул на меня глазами, но не стал отрываться от исследования печати.

– Давно ли ты из Москвы? – спросил боярин, когда наконец развернул письмо.

– Восьмой день, Тимофей Фёдорович.

– Осьмой день! Хорошего же гонца выбрал мой будущий зять! Ну, молодец, если б ты служил мне, а не пану Гонсевскому...

Я решил не обращать внимания на его провокации и держался предельно вежливо. Всё-таки он был гораздо старше меня. К тому же мне не хотелось встревать в отношения между моим начальником и его будущим тестем. Я представляю здесь пана Гонсевского и должен соблюдать его интересы. Хотя Гонсевскому я искренне сочувствовал. С таким тестем врагов уже не надо.

– Я служу одному царю русскому, Владиславу, – ответил я самой нейтральной фразой из всех возможных.

– В самом деле! Да кто же ты таков, верный слуга царя Владислава? – спросил Кручина насмешливо.

– Юрий, сын боярина Дмитрия Милославского.

– Димитрия Милославского!.. Закоснелого ненавистника поляков?.. И ты сын его?.. Но всё равно!.. Диво, что пан Гонсевский не нашёл никого прислать ко мне, кроме тебя.

– Я из дружбы к нему взялся отвезти к тебе эту грамоту.

– Сын боярина Милославского величает польского королевича царём русским... зовёт Гонсевского своим другом... диковинка! Так поэтому и твой отец за ум хватился?

– Его уж нет давно на свете.

– Вот что!.. Не осуди, Юрий Дмитрич: я прочту, о чём ко мне пан Гонсевский в своём листу пишет.

Пока боярин читал письмо, лицо его, и так не слишком приятное, становилось всё мрачнее. В досаде он ещё сильнее сдвинул густые брови и раздражённо закусил полную нижнюю губу. Я неожиданно подумал, что если бы на лице его не отражались постоянно разные оттенки гнева, то оно вполне могло бы показаться красивым и даже благородным. Мне показалось, что он похож на кого-то из моих друзей, но сколько я не перебирал в памяти их лица, так и не смог обнаружить сходства с Кручиной.

– Нет, – сказал он и сердито бросил письмо на стол, – с ними добром не разделаешься! По мне бы с корнем вон! Я бы вспахал и засеял место, на котором стоит этот разбойничий городишко!.. Вот что в своём листу пишет ко мне Гонсевский...

С этими словами боярин соизволил пересказать мне содержание письма, которое я и так прекрасно знал. Нижегородцы набирали войско для похода на Москву. Поляков они терпеть не могли. Но я – сын московского боярина, который тоже терпеть не мог поляков – мог послужить им хорошим примером и склонить их к верности царю Владиславу. Честно говоря, мне этот план казался безумным, но другого у нас не было.

– Я с удовольствием исполню поручение Гонсевского, – ответил я дипломатично, – потому что уверен, что избрание Владислава спасёт наше отечество от окончательной гибели.

Хотя на самом деле я не был уверен, что в мире вообще найдётся сила, которая может спасти наше отечество. За восемь дней пути я много всего увидел и услышал. Конечно, мне не хватало данных для составления полной картины, но одно было очевидно – люди больше не доверяли друг другу. Они люто враждовали не только с пришлыми казаками и поляками, но даже со своими собственными многолетними соседями. При таком настрое Россия скоро распадётся на отдельные мелкие княжества, которые будут постоянно воевать друг с другом в ожидании очередного Чингисхана.

– Да, да, – прервал боярин мои невесёлые мысли, – мирвольте этим бунтовщикам! Уговаривайте их! Дождётесь того, что все низовые города к ним пристанут, и тогда попытайтесь их унять. Нет, господа москвичи! Не словом ласковым усмиряют непокорных, а мечом и огнём. Гонсевский прислал сюда пана Тишкевича с региментом; но этим их не запугаешь. Если б он меня послушался и отправил поболее войска, то давным бы давно не осталось в Нижнем бревна на бревне, камня на камне!

– Мы и так воюем уже много лет, боярин, отец против сына и брат против брата. Не пора ли остановиться?

Боярин Кручина поглядел на меня пристально и с насмешливой улыбкой спросил, в каком возрасте я собираюсь стать схимником? И зачем ношу на поясе саблю вместо чёток?

Алексея рядом не было, поэтому мне не у кого было уточнить значение непонятных мне слов. Про чётки я ещё смутно помнил, что это нечто вроде ожерелья или браслета из одинаковых круглых бусин, но слово схимник было мне незнакомо. Может быть, здесь так называют один из высших дипломатических рангов? Например, ранг чрезвычайного и полномочного посла. Я уже понял, что Кручина совсем не уважает дипломатию.

Пришлось говорить наугад. К счастью, от Алексея я научился одному прекрасному выражению, которое позволяло ответить на абсолютно любой вопрос.

– Зачем мне сабля, о том тебе лучше расскажут мои соперники. А удостоюсь ли я звания схимника, про то ведает один господь.

– Да не думаешь ли ты, сердобольный посланник Гонсевского, – продолжал боярин, – что нижегородцы будут к тебе так же милосердны и побоятся умертвить тебя, как предателя и слугу короля польского?

– Я не слуга короля польского, – заметил я, хотя и понимал прекрасно, что для Кручины нет никакой разницы между службой царю Владиславу и службой его отцу Сигизмунду.

По правде сказать, я и сам уже плохо различал Владислава и Сигизмунда – оба безвылазно сидели в Польше, оба не проявляли ни малейшего интереса к делам царства Русского и оба свято придерживались католической веры своих предков. Но одно отличие несомненно – Сигизмунду я на верность не присягал.

– Ого, молодчик!.. Да ты что-то крупно поговариваешь! – сказал Кручина и грозно нахмурил свои густые брови.

Кого же он мне напоминает? Может быть одного из знаменитых диктаторов двадцатого века, чьи портреты украшали целые империи? Я припомнил все известные мне фотографии политических лидеров и понял, что опять не угадал.

– Да, боярин, – пояснил я свою мысль, – я служу не польскому королю, а царю русскому, Владиславу.

– Но Сигизмунд разве не отец его?

Мне совершенно не хотелось спорить, и я уже думал ответить каким-нибудь известным штампом. Скажем, сын за отца не отвечает. Или: вассал моего вассала не мой вассал. Но не был уверен, что эти двусмысленные изречения здесь уже в ходу. Пришлось срочно придумывать что-то более оригинальное.

– Его, а не наш. Так думает вся Москва, так думают все русские.

– Полегче, молодец, полегче! За всех не ручайся. Ты ещё молоденек, не тебе учить стариков; мы знаем лучше вашего, что пригоднее для земли русской. Сегодня ты отдохнёшь, Юрий Дмитрич, а завтра чем свет отправишься в дорогу, я дам тебе грамоту к приятелю моему, боярину Истоме-Туренину. Он живёт в Нижнем, и я прошу тебя во всём советоваться с этим испытанным в делах и прозорливым мужем. Пускай на первый случай нижегородцы присягнут хотя Владиславу; а там что Бог даст! От сына до отца недалеко...

Глава 8. Пан Тишкевич

Всё тот же боярский знакомец проводил меня в отведённую мне комнату. Без него я бы точно запутался в бесконечных коридорах, лестницах и переходах огромного дворца. В комнате стояло несколько кроватей. По-видимому, кроме меня в ней никого пока не поселили.

Знакомец предложил перекусить и объяснил, что обедать сегодня будем поздно, потому что боярин хочет как следует угостить пана Тишкевича – командира польского регимента – и его офицеров, которые сегодня прибыли во владения боярина Кручины. Как я понял, региментом называли подразделение кавалерии.

Есть мне не особо хотелось, поэтому я поблагодарил знакомца, отказался от перекуса и решил немного вздремнуть. Ночью я не выспался из-за злополучного гуся.

Прежде чем лечь, я подошёл к окну. Из него виднелась окраина обширного боярского сада, который правильней было бы назвать огородом. Возделывали его главным образом ради урожая, а не ради красоты. Мне показалось, что кусты малины вдоль забора шевелятся, словно от ветра, хотя ветви стоявших рядом деревьев оставались абсолютно неподвижными. Необычное поведение малины меня заинтересовало, и я присмотрелся повнимательней. Скоро я понял, что к дому пробирается человек.

Неужели вор настолько смел, что готов при свете дня проникнуть во дворец сурового и могущественного боярина с репутацией жестокого самодура?

Вор, если это был вор, оказался профессионалом высокого уровня. Кусты больше не шевелились, и я не столько видел, сколько угадывал траекторию его движения. По-видимому, он крался к чёрному ходу. Действительно, через полминуты перед дверью материализовался высокий мужчина атлетического сложения. Он стоял ко мне спиной, поэтому лица его я не разглядел. Тут дверь отворилась, и мужчина вошёл внутрь. Его явно ждали.

Очевидно, этот местный аналог ниндзя опасался вовсе не хозяина дома, а случайных свидетелей, которые могли увидеть, как он идёт к боярину. В памяти сразу всплыли прощальные напутствия пана Гонсевского. Если дела пойдут совсем плохо, то нужно прибегнуть к помощи особого человека, который состоит при боярине Кручине. Видимо, сейчас я удостоился чести лицезреть, пусть только со спины, самого Омляша – киллера на службе у боярина. Последний штрих идеально очертил сходство между Кручиной и уголовными авторитетами «лихих 90-х».

Я лёг на кровать, но раздеваться не стал. Интересно было бы узнать, за каким поручением явился к боярину Омляш. Хотя если рассуждать здраво, то это не моё дело. Завтра я навсегда покину дом мафиозного боярина. Надеюсь, нам больше не доведётся встретиться. Безродный дон Корлеоне выглядел гораздо обаятельней, чем родовитый боярин Кручина.

Вдруг дверь в комнату отворилась, и на пороге появилась моя прекрасная незнакомка. От волнения я не мог даже пошевелиться. Слова замерли у меня на губах. Она нежно улыбнулась мне и подошла к моей кровати.

– Я долго, долго дожидалась тебя, мой суженый! Поспешим... – сказала она пленительным голосом и взяла меня за руку.

Огромные чёрные глаза смотрели мне прямо в душу. Вблизи она выглядела ещё обворожительней. Нежная белая кожа, соболиные брови, спелые губы. Сердце моё забилось от восторга. Я прижал её руку к своей груди. Мы вышли из комнаты и сразу оказались в церкви, похожей на храм Спаса на Бору. Вдруг двери церкви с грохотом распахнулись и внутрь ворвалась толпа «братков» в кожаных куртках. С грубым разнузданным хохотом они окружили мою невесту. Я потянулся к сабле, но её не оказалось рядом. Тогда я бросился на бандитов, но обнаружил, что моё тело меня не слушается. От отчаянного ужаса я проснулся.

Оказалось, что я стою на Красной площади. Надо мной голубое небо, кругом радостные лица, а рядом – снова она. На правой руке её надето обручальное кольцо. Она смотрит на меня и говорит ласковым голосом:

– Радость дней моих, ненаглядный мой! Посмотри, сейчас взойдёт солнце.

Но вместо солнца снова появляются толпы бандитов в чёрных куртках. Выглядят они теперь иначе – почти как чекисты из фильмов про Гражданскую войну. Как и раньше, я не могу пошевелиться. Они хватают её и исчезают с адским смехом. Я брожу один по московским улицам, а кругом висят плакаты с лицом боярина Кручины и подписью: «Тимофей царь русский и король польский». На плакатах боярин совсем не хмурился, а смотрел на меня с доброй отеческой улыбкой как на родного сына.

С большим трудом мне удалось вырваться из навязчивых сновидений. Как будто важная неосознанная мысль пыталась подняться из глубин разума на поверхность и порождала пузыри кошмаров на своём пути. Никогда раньше мне не снилась прекрасная незнакомка, хотя наяву я вспоминал её постоянно. Что она хотела сказать мне? О чём предупреждала?

Сколько я не размышлял над загадочным явлением, ничего полезного в голову не приходило. Иногда мне казалось, что я вот-вот ухвачу нужную мысль, а потом она снова ускользала, как бывает, когда подзабытое слово вертится на кончике языка. Когда я совсем отчаялся, в комнату зашёл давешний знакомец и предложил пройти в банкетный зал. Гости уже въехали во двор.

Меня провели в комнату с холодными закусками и спиртными напитками. Вскоре в противоположные двери вошёл боярин Кручина, за ним следовало человек десять польских офицеров в экзотической гусарской форме. Они сразу устремились к закускам и некоторое время ели молча, а затем возобновили прерванную беседу.

Один из офицеров – он стоял ко мне боком – начал рассказывать Кручине, как сегодня они пытались поохотиться на красного зверя в боярских угодьях, но охота вышла неудачной. Я сразу догадался, что говорит он иносказательно, но боярин не понял шутку и любезно ответил:

– Так что ж, пан региментарь? Если хочешь, завтра мы поохотимся вместе, и я ручаюсь тебе...

Выходит, что собеседник боярина – это пан Тишкевич, командир регимента.

– Не ручайся, боярин: теперь этот зверь далеко, – с сожалением сказал Тишкевич. – Мы ловили сегодня одного молодца, который пробирается с казною в Нижний Новгород.

С этими словами пан Тишкевич повернулся и посмотрел прямо на меня. Я с трудом удержал готовые сорваться с губ слова: «Привет, Ярек!» Пан на секунду задержал на мне взгляд и слегка улыбнулся, но так, как улыбаются совершенно незнакомому человеку в гостях. Я присмотрелся и понял, что региментарь всё-таки отличается от Ярека – Тишкевичу на вид было лет тридцать пять, не больше. И он носил длинные усы.

Тем временем Кручина со свойственным ему нетерпением выпытывал у панов подробности их охоты на нижегородского шпиона.

В разговор вступил пан небольшого роста, который стоял прямо передо мной. Я не видел его лица, но по голосу сразу узнал ясновельможного труса Копычинского. Он оказался не только трусом, но и лжецом. История его отличалась каким-то фантастическим неправдоподобием, и, видимо, не вполне совпадала в деталях с той версией, которую он рассказал утром Тишкевичу. Врал он вдохновенно, но плохо.

Тишкевич и Кручина несколько раз перебивали его вопросами – у них в головах тоже не складывалось непротиворечивой картины происшествия.

– Мне помнится, ты рассказывал, – уточнил пан региментарь, – что запер их не в избу, а в сени.

– Ну, да не всё ли это равно! – прервал его Копычинский. – Дело в том, что они ушли, а откуда: из сеней или из избы, от этого нам не легче. Как ты прибыл с своим региментом, то они не могли быть ещё далеко, и не моя вина, если твои молодцы их не изловили.

– У одного из них убили коня, – сказал Тишкевич, – но зато и у меня лучший налёт в регименте лежит теперь с простреленным плечом.

Я вздохнул с облегчением. Запорожцу удалось уйти. И то, что налёта он только ранил, а не убил, тоже грело мне душу. Кирша – настоящий снайпер.

– Вылезли в окно... и с оружием! – недоверчиво пробормотал боярин. – А не в примету ли тебе, каковы они собою?

– Один из провожатых – малый дородный, плотный...

– И также вылез в окно?..

– У страха очи велики, боярин! И в щёлку пролезешь, как смерть на носу. Другой похож на казака; а самый-то главный – детина молодой, русоволосый, высокого роста, лицом бел... или, может статься, так мне показалось: он больно струсил и побледнел как смерть, когда я припугнул его пистолетом; одет очень чисто, в малиновом суконном кафтане...

Чем детальней Копычинский описывал мою внешность, тем сильнее менялось лицо пана Тишкевича. Сначала заулыбались его глаза, в них заискрились лукавые огоньки; через пару секунд губы растянулись в улыбке; а потом он уже не мог удержаться от весёлого смеха. Боярин Кручина тоже смекнул, в чём дело, и прервал обманщика:

– Одним словом, точь-в-точь как этот молодец, что стоит позади тебя.

Копычинский обернулся и подпрыгнул от ужаса.

– Вот он!.. Держите! Схватите его!.. У него за пазухою пистолет! – завизжал он.

Некоторых людей жизнь ничему не учит. Как мне ни было стыдно из-за гуся, я не удержался и снова поддел ясновельможного враля.

– Неправда, пан, – сказал я с улыбкой. – Теперь со мною нет пистолета: я чужим добром никого не угощаю.

– Что всё это значит? – спросил пан Тишкевич. – Растолкуйте мне...

– Прежде всего прошу познакомиться, – сказал Кручина. – Это Юрий Дмитрич Милославский; он прислан ко мне из Москвы с тайным поручением от пана Гонсевского.

Мы с Тишкевичем вежливо поклонились друг другу. Похоже, пан региментарь сразу проникся ко мне симпатией. Я же продолжал видеть в нём Ярека, хотя и понимал, что это совсем другой человек. Может быть, далёкий предок Ярека?

Затем Тишкевич стал сурово расспрашивать Копычинского, как тот посмел сочинить ему такую байку. Бедный хвастун не мог вымолвить ни слова. Он только дрожал и смотрел на меня бессмысленным взглядом.

– Я вижу, от него толку не добьёшься, – продолжал Тишкевич. – Потрудись, пан Милославский, рассказать нам, как он допытался от тебя, что ты везёшь казну в Нижний Новгород, как запер тебя и служителей твоих в холодную избу, и как вы все трое выскочили из окна, в которое, чай, и курица не пролезет?

Делать было нечего. После небылиц Копычинского оставался лишь один способ прояснить ситуацию: рассказать, как всё было на самом деле. Я постарался не акцентировать внимание на гусе и ни словом не упомянул о его размерах, но всё равно история произвела сильное впечатление. Пан Тишкевич от души смеялся, а некоторые из его офицеров явно расстроились из-за трусости своего соратника. Его мародёрство их почему-то не очень раздосадовало.

Мы с Тишкевичем разговорились. Манерой речи и характером он так напоминал Ярека, что мне ненадолго показалось, будто я снова вернулся в привычный мне мир. Мы с ним выпили по рюмочке, закусили солёными рыжиками, и я вспомнил, что с Яреком мы познакомились точно так же. Только не на банкете в боярском доме, а на фуршете во время той японской конференции. И пили мы не водку, а саке, а вместо рыжиков ели сашими.

– Кстати, пан, мы, кажется, поменялись с тобою конями? – заметил мне Тишкевич. – Только на твоём недалеко уедешь: он и теперь ещё лежит в лесу, на большой дороге...

Я попытался сказать, что сегодня же верну ему его коня. Действительно, жалко было бы лишиться такого знатного скакуна. Но Тишкевич не дал мне ответить.

– Нет, нет, дело кончено; я плохой барышник, вот и все тут! Владей на здоровье моим конём. Не ты виноват, что я поверил этому хвастуну Копычинскому, который должен благодарить Бога за то, что не висит теперь между небом и землёю; а не миновать бы ему этих качелей, если б мои молодцы подстрелили самого тебя, а не твою лошадь.

– Позволь спросить, пан региментарь, – я попытался навести более детальные справки о Кирше, – что сделалось с одним из моих провожатых, который остался пешим в лесу?

– Он, я думаю, и теперь еще разгуливает по лесу.

– Так он уцелел?

– Да, уцелел. Этот мошенник подбил глаз моему слуге, увёл моего коня и подстрелил лучшего моего налёта; но я не сержусь на него. Если б ему нечем было заменить твоей убитой лошади, то вряд ли бы я теперь с тобою познакомился.

Я поблагодарил Тишкевича за щедрый подарок и спросил, как зовут моего нового коня. Пан улыбнулся с некоторым, как мне показалось, смущением и ответил:

– Сигма. Это... – начал он пояснять этимологию имени.

Следующие слова мы с ним произнесли одновременно:

– Восемнадцатая буква греческого алфавита.

Пан региментарь очень обрадовался, что я разделяю его увлечение греческой премудростью. Как я понял, у местных бояр и воевод наука особой популярностью не пользовалась, а интерес к ней часто высмеивался, причём в довольно грубой форме. По-видимому, непонятное замечание Кручины про схимника было одним из распространённых здесь издевательств над ботанами.

Когда Тишкевич обнаружил во мне родственную душу, то предложил называть друг друга просто по имени. Его звали Пётр. Он рассказал мне, что наукам его обучал старший брат Ярослав. Тот настолько сильно увлёкся богословием, что в результате ушёл в монастырь, и Пётр стал наследником рода.

– Господь одарил брата особой мудростью. Он, я думаю, станет со временем кардиналом.

– А может быть даже папой римским, – согласился я.

– Ну что ты, Юрий, – Пётр посмотрел на меня как на несмышлёного младенца, – разве поляк может стать папой римским? Уже много веков на папский престол выбирают одних итальянцев.

– Пётр, я точно знаю, – уверенно сказал я, – что придёт время, и поляк станет папой римским. Может быть, это случится нескоро, но так будет.

Возможно, в тот момент я вещал прямо как библейский пророк, потому что Пётр посмотрел на меня чуть ли не с благоговением и торжественно сказал:

– Да будет по слову твоему.

А ведь я действительно мог стать здесь пророком. Если бы захватил с собой учебник истории из двадцать первого века. Мог бы предсказывать исход ключевых сражений, результат королевских выборов, страшные стихийные бедствия и эпидемии.

Но в глубине души я понимал, что даже учебник мне не поможет. Историческое знание – это лишь несовершенная реконструкция истинного прошлого. Нечто вроде виртуальной реальности с отстойной графикой на допотопном компьютере. Я ведь даже Красную площадь не узнал, хотя много раз гулял по ней в двадцать первом веке, а не просто читал её описания в учебнике. Что уж говорить о людях или местах, которых я никогда в жизни не видел? Разве я смогу узнать их по одному лишь словесному портрету?

Из профориентационных размышлений меня вывел громкий голос Кручины. Боярин приглашал гостей к столу. Нас стало заметно больше – к обеду приехали несколько соседей Кручины. Двое из новоприбывших – Лесута-Храпунов и Замятня-Опалёв – тоже были весьма родовитыми боярами, но ни тот, ни другой не отличались особым умом.

Как я понял, они сделали неплохую карьеру при блаженной памяти царе Феодоре Иоанновиче, но как только царём стал Борис Годунов, он сразу отправил их обоих в отставку. Теперь они непрестанно вспоминали о былых временах, когда в чести были родовитость и набожность, а не ум и административные навыки. Чем-то они напоминали бывших номенклатурных работников с их безупречным знанием основ марксизма-ленинизма и трогательной ностальгией по советским временам.

За обедом мы с Петром сели рядом и продолжили нашу беседу. Я так увлёкся разговором, что не очень обращал внимание на блюда, которыми нас потчевали. Единственное, что поразило меня – это жареный павлин в окружении своих собственных перьев. Не понимаю, как можно использовать в пищу такую красивую птицу. Я так и не решился попробовать ни кусочка, хотя Пётр ел павлинье мясо с большим удовольствием.

Ещё меня поразило, что за столом не было ни одной женщины. По-видимому, так было принято в России, но не в Польше, потому что в самый разгар веселья Пётр обратился к хозяину с просьбой:

– Боярин! – сказал он. – Если б супруга твоя здравствовала, то, верно б, не отказалась поднести нам по чарке вина и допустила бы взглянуть на светлые свои очи; так нельзя ли нам удостоиться присутствия твоей прекрасной дочери? У вас, может быть, не в обычае, чтоб девицы показывались гостям; но ведь ты, боярин, почти наш брат поляк: дозволь полюбоваться невестою пана Гонсевского.

Глава 9. Митя

Мне тоже захотелось посмотреть на невесту моего начальника – он ведь так восхищался её красотой. Но даже если дочь Кручины выглядит ослепительней, чем гурии, которые ублажают в раю мусульманских праведников, вряд ли она сможет компенсировать такого тестя, как её отец.

Однако, когда я внимательно посмотрел по сторонам, мне показалось, что гости не в той кондиции, чтобы общаться с юными девушками. Лучше бы им немедленно разойтись по своим комнатам. Многие успели напиться до маловменяемого состояния, а некоторые уже лежали под столом. Только Пётр сохранял благопристойные манеры, но даже его нельзя было счесть абсолютно трезвым. Инспектор ГИБДД вряд ли позволил бы ему сейчас сесть за руль автомобиля.

Боярин Кручина, похоже, не горел желанием, чтобы его дочь развлекала компанию пьяных мужиков, пусть даже мужики эти все были родовитыми боярами и дворянами. Он уклончиво ответил, что дочь его не совсем здорова, но он попробует позвать её. Надо сказать, что сам Кручина пил ничуть не меньше других. Теперь он впадал в неудержимую ярость из-за малейшего пустяка.

Внезапно кто-то предложил тост, и по кругу пустили громадный кубок, из которого все пили по очереди. Сквозь пьяный гвалт я разобрал лишь часть тоста. Предлагалось выпить за речь какого-то замполита. Я удивился, что здесь уже есть замполиты, хотя ещё нет ватерклозетов, но, с другой стороны, ничего особенного в этом не было. Идеологическая работа в армии велась во все времена, хотя и под разными обёртками.

Когда кубок дошёл до меня, я, естественно, пить не стал, потому что речи замполита не слышал. Вдруг она содержит призывы к экстремизму или ещё что похуже? Как я понял, тост этот был чем-то вроде коллективного письма, а я категорически не желал подписываться под неизвестным мне текстом. Поэтому просто передал кубок Петру. Кручина закричал на меня, но Пётр строго заметил ему, что я за речь замполита пить не обязан. Золотые слова!

Однако боярин затаил обиду и решил добить меня другим тостом. Он снова пустил по кругу кубок со словами:

– За здравие светлейшего, державнейшего Сигизмунда, короля польского и царя русского!

Когда кубок дошёл до меня, я решил слегка уточнить формулировку тоста. Не знаю насчёт Кручины, но лично я присягал Владиславу, а не Сигизмунду. Да и с юридической точки зрения у Сигизмунда не было никаких полномочий на российской территории, хотя в смутное время вопросы легитимности мало кого волнуют. А главное, пропаганда Кручины на редкость бессмысленна и бездарна. С такими тостами Россию и Польшу в одну империю не объединить. Я встал и громко сказал:

– Да здравствует Владислав, законный царь русский!

– Стой, Милославский! – закричал хозяин. – Или пей, как указано, или кубок мимо!

Я сразу отдал кубок дворецкому. Мне вообще пить уже совершенно не хотелось. Моя новая версия явно не имела никакой привычки к спиртным напиткам. Алексей алкоголь использовал только в медицинских целях, а я, как всегда, следовал его примеру.

И тут Кручина наконец взорвался. Извержение Везувия на картине «Последний день Помпеи» могло дать некоторое представление о его темпераменте, но сейчас всё было настоящим, а не нарисованным. Лицо боярина побелело от бешенства.

– Ты будешь пить, дерзкий мальчишка! – прошипел он как змея дрожащим от гнева голосом. – Да, клянусь честию, ты выпьешь или захлебнёшься! Подайте кубок!.. Гей, Томила, Удалой, сюда!

Ко мне подошли два гориллоподобных слуги огромного роста. Ни сабли, ни пистолета у меня при себе не было – не думал я, что они могут мне пригодиться в банкетном зале. Никакими хитрыми приёмами рукопашного боя моя новая версия не владела, потому что боярину не к лицу заниматься простонародной кулачной борьбой. Сейчас Кручина прилюдно унизит меня, этого никак не избежать.

В голове у меня немедленно сложился план – сразу во всех подробностях, с чётко продуманной последовательностью действий. Я точно знал, куда я пойду, и что буду делать, как только покину гостеприимный кров боярина Кручины. В его деревне наверняка много крестьян, которых он год за годом унижал. Но у них нет решительного и дальновидного предводителя. Спалить дворец – дело нехитрое. Он ведь деревянный. Если грамотно поджечь с разных концов, боярин выбежать не успеет. Об этом я позабочусь. Правда, дочь его жалко – крестьяне вряд ли сумеют вовремя остановиться и накажут всех без разбора. Бунт заживёт своей жизнью, как оно обычно бывает.

Я сам поразился своей жестокости, но при этом твёрдо знал, что всё так и будет. Не смогу простить боярину оскорбления. У меня перед глазами пылали языки пламени, огонь пожирал одну комнату за другой, и наконец добрался до гостиной с портретом короля Сигизмунда. Края холста почернели и обуглились, буквы надписи на мгновение вспыхнули синими огоньками и исчезли, полотно дрожало и корчилось в огне. Король вдруг словно ожил, в ужасе оглянулся по сторонам, а в следующий миг весь холст полыхнул огнём и упал со стены. Масло хорошо горит.

Положение спас Пётр. В отличие от меня, он со своей саблей никогда не расставался.

– Стыдись, боярин! – сказал он Кручине. – Юрий твой гость, дворянин; если ты позабыл это, то я не допущу его обидеть.

При этом он так посмотрел на слуг, что те сразу отступили от меня. Поняли, что рискуют остаться без головы. Всё-таки сабля – это мощный аргумент.

Кручина задыхался от ярости, и несколько минут не мог сказать ни слова. Затем он попытался призвать Петра к порядку. Дескать, тот не у себя в регименте находится, нечего в чужом дому хозяйничать.

– Не взыщи, боярин! – спокойно ответил Пётр. – Я привык хозяйничать везде, где настоящий хозяин не помнит, что делает.

Боярин дураком не был и быстро сообразил, что его «братки» не выстоят против хорошо обученных бойцов регимента. Он взял себя в руки и попытался обратить всё в шутку.

– Но неужели ты поверил, что я в самом деле решусь обидеть моего гостя? И, пан Тишкевич! Я хотел только попугать его, а по мне, пожалуй, пусть пьёт хоть за здравие татарского хана: от его слов никого не убудет. Подайте ему кубок!

Я справедливо рассудил, что пока мы с боярином выясняли отношения, гости могли позабыть уточнённую формулировку тоста, поэтому счёл нужным повторить:

– Да здравствует законный царь русский!

– Аминь! – раздался громкий голос за дверями зала.

Мне стало страшно. Сейчас Кручина отыграется на случайном прохожем, который по неосторожности поддержал мой крамольный тост. Боярин уже отдавал приказания слугам, но тут двери распахнулись, и на пороге появился человек лет пятидесяти с растрёпанной бородой и всклокоченными волосами. Повадками он напоминал буйнопомешанного, а одет был в такие лохмотья, что в памяти у меня немедленно всплыло библейское слово: рубище. Бомжи в двадцать первом веке одевались гораздо лучше.

Незнакомец передвигался резкими скачками и мгновенно оказался в центре зала. Он посмотрел прямо на меня. Лицо у него было необыкновенно умное. Мне стало ясно, что это вовсе не сумасшедший. Наоборот, остальные гости на его фоне могли показаться умственно неполноценными.

Гости изумлённо молчали и разглядывали странного посетителя. Молчание нарушил Замятня-Опалёв:

– Ба, ба, ба, Митя! Как это Бог тебя принёс? Я думал, что ты в Москве.

– Нет, Гаврилыч, – отвечал странный гость, – там душно, а Митя любит простор. То ли дело в чистом поле! Молись на все четыре стороны, никто не помешает.

– Зачем впустили этого дурака? – возмутился Кручина.

– Кто он таков? – заинтересовался Пётр.

– Тунеядец, мироед, который Бог знает почему прослыл юродивым.

– Не выгоняй его, боярин! Я никогда не видывал ваших юродивых: послушаем, что он будет говорить.

– Пожалуй; только у меня есть дураки гораздо его забавнее. Эй ты, блаженный! Зачем ко мне пожаловал?

Митя мастерски владел эзоповым языком и очень скоро довёл Кручину до белого каления, хотя не сказал ровным счётом ничего такого, к чему можно было бы придраться. Надо сказать, что остальных гостей Митя тоже по шёрстке не гладил, но те относились к нему спокойно и дружелюбно. А некоторые внимали ему с таким напряжённым интересом, с каким студенты слушают разъяснение билетов, которые могут попасться им на экзамене. Видимо, юродивый воспринимался здесь как своего рода моральный авторитет или голос разума, и сердиться на него было не принято. Из школьных уроков литературы мне сразу вспомнилось выражение: властитель дум.

Но Кручина не привык следовать местным социальным нормам.

– Вон отсюда, бродяга! – закричал боярин. – Или я размозжу тебе голову!

– Бей, Фёдорыч, бей! А Митя все-таки своё будет говорить... Бедненький ох, а за бедненьким Бог! А как Фёдорычу придется охать, то-то худо будет!.. Он заохает, а мужички его вдвое... Он закричит: «Господи помилуй»... а в тысячу голосов завопят: «Он сам никого не миловал»... Так знаешь ли что, Фёдорыч? Из-за других-то тебя вовсе не слышно будет!.. Жаль мне тебя, жаль!

– Молчи, змея!

С этими словами Кручина вскочил из-за стола и замахнулся на Митю. Юродивый даже не шелохнулся. Он спокойно стоял и смотрел на боярина с искренним сочувствием, как родитель на истеричного младенца, когда тот катается по полу и требует купить очередную бесполезную игрушку.

В этот момент распахнулись противоположные двери зала – те, что вели во внутренние комнаты. На пороге появилась богато одетая девушка. С ног до головы её укрывала роскошная фата, так что лица нельзя было разглядеть. Она громко вскрикнула и упала на руки женщины, которая её сопровождала.

Да уж, выходки боярина могли кого угодно довести до обморока. Хотя мне на мгновение показалось, что девушка вскрикнула от радости, а не от испуга. Но сколько я ни смотрел вокруг себя, я совершенно не мог понять, что могло порадовать её в этом вертепе.

Кручина вздрогнул и с озабоченным видом поспешил к девушке. Слуги забегали, как угорелые, гости повставали из-за стола, поднялась всеобщая суматоха. Ко мне незаметно подошёл Митя и тихо сказал:

– Тяжело тебе здесь, Дмитрич, ох тяжело! А ты терпи. Попадёшь снова в свой двадцать первый век.

Я подумал, что ослышался. Или, что всего вероятней, милое обхождение боярина Кручины довело меня до нервного срыва и слуховых галлюцинаций.

– Всё ты правильно расслышал, – утешил меня Митя. – Кто ты, и откуда, у тебя на лбу написано. Немудрено разглядеть, чай, не бином Ньютона.

– Как мне попасть обратно? – спросил его я в надежде, что он мне всё объяснит.

– Будь человеком и вернёшься к себе домой. Это очень просто. Когда я попаду в своё отечество – ты попадёшь в своё.

Его указания не походили на чёткий алгоритм, но Митя внушал мне доверие. Он явно знал, что говорит.

Я помолчал немного в ожидании дополнительных рекомендаций, но юродивый вовсе не собирался читать мне лекцию. Он ждал конкретных вопросов с моей стороны.

– Митя, зачем я сюда попал? – спросил я после недолгих размышлений.

– Этого я не знаю. Задание поручено тебе, ты и решай.

Я лихорадочно думал, как извлечь из него полезную информацию. Имеющихся у меня знаний явно не хватало для того, чтобы грамотно сформулировать вопрос.

– К кому я могу обратиться за помощью? – спросил я наконец.

– Когда совсем плохо станет, иди к Троице, – на этот раз Митя дал предельно чёткий ответ.

К тому времени я уже знал, что этим уменьшительным именем здесь называют Троице-Сергиеву Лавру. Совет звучал разумно. Из разговора с Петром я понял, что самые умные люди здесь живут в монастырях.

Митя, похоже, решил, что в достаточной мере повысил моё образование, и двинулся к выходу.

– Бывай, Дмитрич, ещё увидимся, – сказал он мне на прощанье.

– До свидания, Митя! – ответил я.

Хорошо бы к следующей нашей встрече подготовить более осмысленные вопросы.

Слова Мити заставили меня погрузиться в размышления. Из задумчивости меня вывел звук открывшейся двери. В зал вернулся Кручина. Я сидел очень близко к дверям, поэтому успел, пока створка закрывалась, увидеть со спины высокого человека. По-видимому, боярин только что беседовал с ним во внутренней комнате. По тигриной походке я сразу узнал мужчину, который так мастерски крался сегодня к дому между кустами малины.

Получается, тот, кого я принял за киллера Омляша, дважды удостоился боярской аудиенции – до обеда и после обеда. То есть во время обеда случилось нечто настолько чрезвычайное, что боярину срочно потребовалось скорректировать свои указания.

Не нужно было быть Митей, чтобы догадаться, какие инструкции получил от Кручины его помощник по особым делам. Наверняка сначала боярин всего лишь хотел послать его по моему следу, чтобы вмешаться, если дело запахнет керосином. Но после безобразной сцены за обедом Кручина возжаждал мести. Если использовать выражение из двадцать первого века, он просто-напросто заказал меня Омляшу.

Моё исчезновение радушный хозяин несомненно припишет козням коварных нижегородцев. Поехал добрый молодец в Нижний с отеческим благословением боярина Кручины, да не доехал. Кто виноват? Вестимо, гнусные бунтовщики. Такую версию расскажет пану Гонсевскому его будущий тесть. А тот поверит – нельзя же не верить человеку, который тебе заместо отца родного.

Лишь одного я не знал. Велено ли Омляшу доставить меня боярину живым? Или лучше сразу мёртвым? Жестокость боярина Кручины наводила меня на мысль, что он выбрал первый вариант. Тут я с ужасом сообразил, что Омляш в любом случае устранит Алексея как лишнего свидетеля. Лучше бы я выпил за здоровье короля Сигизмунда. Но кто же мог подумать, что боярин такой отморозок?

Кручина тем временем вежливо извинился перед Петром, что дочь его не сможет перед ним появиться. Пока не совсем поправилась, но к свадьбе снова заалеет, как маков цвет.

– Нечего сказать, всякий позавидует пану Гонсевскому, когда Анастасья Тимофеевна будет его супругою, – встрял в их беседу Лесута-Храпунов.

Я так точно не позавидую, подумал я про себя, но благоразумно промолчал.

«Жена доблия веселит мужа своего, – не остался в стороне Замятня-Опалёв, – и лета его исполнит миром».

Он постоянно, кстати и некстати, цитировал Библию. Чем-то его реминисценции напоминали цитаты классиков марксизма, которые редакторы советских книжек непременно вставляли в предисловия. Я попытался припомнить, не говорится ли в Библии чего-нибудь назидательного о том, как злой тесть огорчает зятя своего, но моя церковная эрудиция явно не дотягивала до уровня Замятни.

Кручина словно прочитал мои мысли и подошёл ко мне с самой любезной улыбкой на лице. Если бы я не видел, как он беседовал с Омляшем, я бы решил, что он искренне сожалеет о своей вспышке гнева.

– Юрий Дмитрич, – сказал он мне покаянным тоном, – ты что-то призадумался... Помиримся! Я и сам виню себя, что некстати погорячился. Ты целовал крест сыну, я готов присягнуть отцу – оба мы желаем блага нашему отечеству: так ссориться нам не за что. А чему быть, тому не миновать.

Последняя его фраза прозвучала зловеще. Он явно полагал, что Омляш меня не минует. Тем не менее я пожал ему руку в знак примирения. С Омляшем я как-нибудь разберусь, тогда извинения боярина окажутся вполне искренними, даже если сам он того не хотел.

Мне вспомнились мои собственные жуткие планы мести. На их фоне задумка боярина выглядела невинной детской шалостью. К моему удивлению, хотя я больше не собирался устраивать крестьянское восстание, языки пламени из моего видения никуда не делись. Как будто я знал, что дворец Кручины сгорит. Но не сегодня, и не от моих рук.

В этот момент в зал вбежали певцы и танцоры. Были среди них и женщины, но даже уличная проститутка на их фоне вполне могла показаться привлекательной. Впрочем, гости уже упились до такого скотского состояния, что не отличили бы боярскую дочь от свиньи. Не знаю, какие оргии устраивали древнегреческие гетеры с древнеримскими патрициями, но пир боярина Кручины выглядел отвратительно.

К счастью, Пётр привык рано вставать, поэтому скоро распрощался с хозяином, а я воспользовался случаем и ушёл вместе с ним. Нас проводили до моей бывшей комнаты – теперь её отвели польским офицерам. Я забрал своё оружие с твёрдым намерением не расставаться с ним больше ни на секунду, пожелал Петру спокойной ночи и отправился в дальнюю пристройку, которую выделили нам с Алексеем. Пока я шёл по саду, то вздрагивал от малейшего шороха в кустах, хотя и понимал, что Омляш не будет нападать на меня в боярских владениях, чтобы не бросить тень на заказчика.

Глава 10. Омляш

На утренней заре мы с Алексеем покинули палаты боярина Кручины-Шалонского с таким чувством, как будто вырвались из ада. Бедный Алексей мучился с похмелья и выглядел ужасно. В застольной, где вчера угощались боярские слуги, царила та же гнетущая атмосфера, что и на боярском банкете. Пришлось моему помощнику искать утешение в вине и мёде. По его словам, ничего лучше он в проклятом боярском доме не обнаружил.

Погода резко переменилась – снег растаял, кругом журчали весенние ручьи; в верхней одежде больше не было никакой необходимости. От свежего воздуха Алексей немного ожил и, как только дворец Кручины скрылся из виду, пересказал мне очередную порцию сплетен. Впрочем, в их достоверности у меня на этот раз не было никаких сомнений.

Подвыпившие слуги боярина хвастались перед Алексеем своими недавними подвигами. Из их похвальбы следовало, что Кручина крышует, если использовать ещё одно выражение из двадцать первого века, местный купеческий бизнес. Когда купцы проезжали через владения боярина, то заходили к нему с поклоном и подношением. А если не заходили, то купеческий обоз грабили прямо среди бела дня.

Ничего нового эти истории к портрету Кручины добавить уже не могли, поэтому я слушал Алексея вполуха. Всё моё внимание сосредоточилось на окрестных рощах, холмах и оврагах. Я пытался определить потенциальные места для засады.

После стычки между Киршей и лучшим стрелком Петра стало ясно, что местное огнестрельное оружие годится для прицельной стрельбы только на очень близкой дистанции. Это меня радовало. Если не въезжать прямо в западню, а держаться открытых пространств, то вполне можно ускользнуть от Омляша и его приспешников. А если мы найдём Киршу, то попробуем поймать киллера на живца.

– Не узнал ли ты чего-нибудь о Кирше? – спросил я Алексея.

– Как же! Я вчера встретился с ним на боярском дворе, да не успел двух слов перемолвить: его вели к боярину.

– Зачем?

– Не знаю; мне только проболтался один пьяный слуга, что Кирше большая честь была: боярин подарил ему коня и велел приказчику угощать его, как самого себя.

Кирша просто кладезь разнообразных талантов – в отличие от меня, он сумел обаять грозного Кручину. Мне всё сильнее хотелось найти запорожца.

– Уж не остался ли он служить у боярина? – предположил Алексей. – Товарищами у него будут всё сорванцы да разбойники, он сам запорожский казак, так ему житьё будет привольное; глядишь – ещё боярин сделает его есаулом своей разбойничьей шайки! Рыбак рыбака далеко в плёсе видит!

Алексей опять взялся за своё. Сколько же у него тараканов в голове! Хотя и он на свой лад заценил таланты Кирши и не хуже меня понимал, что запорожец далеко пойдёт.

– Нет, Алексей, – строго сказал я. – Кирша добрый человек, он не может быть разбойником. И после того, что он для меня сделал...

– А что такое он сделал? Он был у тебя в долгу, так диво ли, что вздумал расплатиться? Ведь и у разбойника бывает подчас совесть, боярин; а чтоб он был добрый человек – не верю! Нет, Юрий Дмитрич, как волка ни корми, а он всё в лес глядит.

Я не стал спорить – надо было следить за окрестностями. Пока все неровности рельефа хорошо просматривались с дороги, но непонятно, что ждёт нас дальше. Часа через два мне показалось, что около леса я вижу что-то вроде хижины. Рядом с ней, кажется, кто-то стоял. Это выглядело подозрительно.

Я остановился и попросил Алексея посмотреть в том направлении. Хорошо, что у моего помощника орлиное зрение. Такое же, как у одноклассника моей старой версии, Андрея Мусина. Только он один из всего класса мог прямо от школы разглядеть номер автобуса, когда тот появлялся в самом конце улицы.

Выяснилось, что то, что я принял за хижину – это скорее всего стог сена, а рядом с ним привязана лошадь. Судя по взволнованным комментариям Алексея, владелец лошади тоже нас заметил:

– Никак он нас увидел... садится на коня... Кой прах! Что ж он стоит на одном месте? Ни взад, ни вперёд!.. Он как будто нас дожидается... Полно, добрый ли человек?.. Смотри! Он скачет к нам... Берегись, боярин!..

Я схватился за саблю, хотя ситуация не показалась мне опасной. Даже если всадник – это Омляш, вряд ли он нападёт на нас один в чистом поле. Скорее попытается хитростью заманить нас в ловушку.

– Что это? С нами крестная сила! Не дьявольское ли наваждение?.. – в голосе Алексея теперь звучал не столько страх, сколько удивление. – Ведь он остался в отчине боярина Шалонского?.. Ах, батюшки-светы!.. Точно, это Кирша!

Через секунду я тоже узнал запорожца.

– Подобру ли, поздорову, Юрий Дмитрич? – закричал запорожец, когда подскакал к нам.

Мы обменялись впечатлениями о гостеприимстве боярина Кручины. Кирша от него тоже оказался не в восторге, несмотря на то, что боярин пожаловал ему необъезженного аргамака и три золотых корабленика. Кораблениками назывались местные монеты самого большого достоинства, но ими Кирше пришлось пожертвовать при побеге.

– Он было хотел меня задержать, да Кирша себе на уме! По мне лучше быть простым казаком на воле, чем атаманом под палкою какого-нибудь боярина.

Вороной аргамак по кличке Вихрь помог Кирше вырваться из плена, и теперь запорожец глаз не мог отвести от своего нового коня. Вихрь отвечал ему взаимностью.

Бестактный Алексей стал расспрашивать, где же Зарез. Хотя очевидно было, что такой верный пёс, пока он жив, ни за что не расстанется с хозяином. Кирша мрачно ответил, что в лесу на них напали поляки, но не стал вдаваться в подробности.

– Скажи, Кирша, – спросил я, чтобы отвлечь его от грустных мыслей, – за что ты попал в милость к боярину Кручине?

В ответ запорожец поведал нам совершенно фантастическую историю. Расскажи её кто другой, я бы ни слову не поверил, но запорожец показался мне исключительно честным человеком. Оказалось, что Кирша весьма успешно выдавал себя за колдуна. Сначала он разоблачил ведьминские козни на деревенской свадьбе, затем сумел гаданием отыскать украденные боярские холсты, а кульминацией его колдовской карьеры стало приглашение в боярский дом в качестве лекаря. Лечил он ни много ни мало саму боярскую дочь – Анастасию Тимофеевну. И что удивительно – вылечил.

– Как же ты сумел прикинуться колдуном? – заинтересовался я.

– И, боярин! Мало ли чем прикидываются люди на белом свете, да не всем так удаётся, как мне. Знаешь ли, что я не на шутку сделался колдуном и, если хочешь, расскажу сейчас по пальцам, что у тебя на душе, и о чём ты тоскуешь?

Кирша заинтриговал меня, и я решил поддержать его игру, хотя подозревал, что карты у него краплёные.

– Неужели отгадаешь? – спросил я с вызовом.

– А вот увидишь.

Запорожец пристально посмотрел на меня взглядом заправского экстрасенса. Я подумал, что с такими актёрскими способностями он бы без труда заработал себе на жизнь в «лихие 90-е» – сидел бы в телевизоре и заряжал воду, которую доверчивые телезрители ставили перед экраном. Впрочем, и здесь его неплохо наградили – Вихрь ничем не уступал моему Сигме. Разве что Сигма был гораздо лучше обучен, но это дело наживное.

– Боярин! Тебя сокрушила черноглазая красавица – не правда ли?

Кирша сумел меня удивить – ровно на одно мгновенье. Потом вмешался Алексей:

– Что ты, боярин, слушаешь этого балясника? – сказал Алексей. – Большое диво отгадать, когда я сам ему об этом проболтался!

Я давно заметил, что Кирша с Алексеем те ещё сплетники. Как только они оказывались вместе, то немедленно начинали шушукаться за моей спиной. Видимо, во время одной из таких конфиденциальных бесед Алексей и рассказал запорожцу о моей прекрасной незнакомке. Бесстыдник!

– Что дашь, боярин, – продолжал запорожец с таким уверенным видом, как будто его вовсе не смутило признание Алексея, – если я скажу тебе, кто такова родом и где живёт теперь твоя чернобровая боярышня?

– Не смешно, Кирша! – его шутка мне резко разонравилась.

Я выехал вперёд с твёрдым намерением обогнать этих пустобрёхов. Пусть дальше сплетничают, но без моего участия.

– Я не шучу, Юрий Дмитрич: ты видал её в Москве, в соборном храме Спаса на Бору.

Это не произвело на меня ни малейшего впечатления – вне всяких сомнений, Алексей в беседе с запорожцем не упустил ни единой детали моей личной жизни. Мой конь обогнал Вихря и резво побежал вперёд, подальше от злых языков.

– Вот те раз! – вскричал Алексей. – Да этого я ему не сказывал! Видит Бог, не сказывал! От кого ты узнал?

– То ли ещё я знаю! Вот ты, Юрий Дмитрич, не ведаешь, любит ли она тебя, а я знаю.

Против воли я остановил лошадь, хотя Сигму мои метания явно напрягали. Шутка Кирши зашла слишком далеко, но любопытство оказалось сильнее меня. Вдруг он действительно не шутит.

– Не может быть! – недоверчиво сказал я.

– Да, боярин. Она по тебе сохнет пуще, чем ты по ней.

От этих слов сердце моё забилось, как сумасшедшее. Внезапно я поверил, что Кирша на самом деле говорил с моей прекрасной незнакомкой.

– Но кто она? Где живёт? Как ты с ней познакомился? – я с трудом заставил себя остановиться, а то бы задал ещё с десяток вопросов.

– И сердце твоё не чуяло, что ты ночевал с ней под одной кровлею? Она дочь боярина Кручины-Шалонского.

Я хотел возразить ему, что этого не может быть. Потому что этого не может быть никогда. Девушка с лицом ангела не может быть дочерью демона во плоти, который задумал меня убить.

Но в глубине души я знал, что Кирша прав. Я ведь сам вчера заметил, что Кручина похож на хорошо знакомого мне человека. Просто побоялся признаться самому себе, кого именно он мне напоминает. Одни и те же черты в Анастасии проявились небесной красотой, а в её отце казались отблеском адского пламени.

Не знаю, что подумал обо мне рассудительный Сигма, но я просто не мог больше оставаться на месте и пустил коня в галоп. Я забыл, что нужно остерегаться Омляша, и вообще не мог думать ни о чём, кроме открывшейся мне ужасной правды. Встречный ветер бил в лицо, сдувал с него слёзы, но плакал я вовсе не от ветра. Лучше бы мне никогда не знать имени моей прекрасной незнакомки. Если бы только я мог забыть, кто она такая на самом деле.

Наконец я слегка одумался, остановил коня и стал дожидаться своих спутников. Надо рассказать им об Омляше и выработать план совместных действий. В конце концов я отвечаю за безопасность своих помощников.

Кирша и Алексей поравнялись со мной. Сейчас они выглядели, как пара сводников – не иначе как успели посудачить о моём странном поведении и придумали коварный план по воссоединению Ромео и Джульетты. Да я на пушечный выстрел к ней больше не подойду, что бы они там ни напридумывали себе. С глаз долой – из сердца вон!

Вдруг я обнаружил, что не могу заставить себя рассказать им о задании Омляша. Мне не хотелось признаваться, что Кручина меня заказал. У меня было такое чувство, как будто я – Павлик Морозов и собираюсь донести на собственного отца.

Пришлось выдумывать байку про разбойников. Якобы я подслушал разговор слуг на банкете – а чем я хуже Алексея? – и вроде бы кто-то из них работает наводчиком у местной банды. Собираются сегодня грабить проезжих на нижегородской дороге.

Кирша меня тут же поддержал и признался, что сам подслушал похожий разговор. Правда, в плане конкретных деталей его рассказ оказался таким же невнятным, как и мой. Похоже, он тоже чего-то недоговаривал, но мне это только на руку. Я не придирался к его байке, он – к моей.

Впереди показалась деревушка. Пора дать лошадям отдых. Крайняя изба показалась нам просторней других, и мы попросили хозяина пустить нас во двор. Похоже, он нам не обрадовался – сразу заявил, что еды у него никакой нет ни для людей, ни для коней. Впрочем, когда мы разговорились, я узнал причину его холодного обхождения с проезжими.

Дней пять назад к хозяину нагрянула ватага шишей. Как я понял, шишами здесь пренебрежительно называли местных партизан, которые грабили небольшие отряды поляков, но не брезговали и любой другой доступной добычей. Только крупные военные формирования могли дать партизанам достойный отпор. Кормились эти Робины Гуды задаром в окрестных деревнях.

– Всё приели, – пожаловался хозяин. – Слава тебе Господи, что голова на плечах осталась! Послушаешь их, так они-то одни и стоят за веру православную. А попадись им в руки хоть басурман, хоть поляк, хоть православный, всё равно – рубашки на теле не оставят.

Алексей отправился по соседним дворам искать корм для лошадей, и, кроме овса, притащил ещё горшок молока. Лично я после банкета у Кручины есть совершенно не хотел. Помощник долго меня уговаривал, но в результате с тяжким вздохом и недовольным ворчанием в мой адрес поставил горшок между собой и Киршей. Хозяин милостиво вынес им каравай хлеба и жбан с брагой. Буквально через полминуты в горшке не осталось ни капли молока.

Меня поражала готовность местных набивать свой желудок при всякой удобной возможности независимо от того, сыты они или нет. Справедливости ради надо сказать, что они умели не только хорошо кушать, но и долго голодать при необходимости. Видимо, без этих ценных навыков здесь просто невозможно было выжить.

После обеда Алексей вышел из избы расплатиться с бабулей, у которой купил молоко. Обратно он прибежал в невменяемом состоянии. Я никогда раньше его таким не видел.

– Что случилось, Алексей? – спросил я с беспокойством. – Тебя кто-то обидел?

– Что со мной случилось, боярин! – ответил Алексей дрожащим от гнева голосом. – Чёрт бы её побрал! Старая колдунья!.. Ведьма киевская!.. Слыхано ли дело!.. Живодёрка проклятая!... Пять алтын за молоко!

Дальше он прибавил страшное ругательство, которое в двадцать первом веке классифицировалось как разжигание межнациональной розни.

– Побойся бога, Алексей! – сказал я сурово. – Заплати ей, сколько она просит. А в другой раз договаривайся о цене заранее.

Видимо, Алексей услышал в моём голосе какие-то новые нотки, потому что не стал спорить с моим распоряжением, как он обычно делал, а тихо сказал:

– Ну, как хочешь, боярин. Казна твоя, так и воля твоя; а я ни за что бы не дал ей больше копейки...

– Позволь мне заплатить ей, боярин! – сказал Кирша. – Разумеется, твоими деньгами.

Я с радостью согласился. Пусть лучше Алексей держится подальше от бедной бабули. Не ровен час ещё какую-нибудь гадость ей скажет. Вид у него сейчас был прямо как у Раскольникова перед убийством старухи-процентщицы.

В этот момент в избу вошла предприимчивая бабуля. Выглядела она как старуха из «Сказки о рыбаке и рыбке» где-то на середине её превращения из чёрной крестьянки в столбовую дворянку. Бабуля перекрестилась, низко поклонилась во все стороны и сказала Алексею:

– Ну что ж, мой кормилец, не держи меня, рассчитывайся.

– Вот я с тобой рассчитаюсь, тётка, – сказал запорожец, – а он ничего не знает. Поди-ка сюда! Ты просишь пять алтын за твоё молоко?

– Да, батюшка, пять алтын. Прошу не погневаться: я в своем добре вольна...

– Знаю, мой свет, знаю. Вот пять алтын – получай!

Бабуля проворно схватила монеты и пересчитала их с ловкостью банковского служащего.

– Ну что, так ли? – спросил запорожец.

– Так, батюшка!

– Всё ли ты сполна получила?

– Всё, отец мой!

– Слышишь, хозяин? Будь свидетелем. Ну, тётка, глупа же ты!

– А что, мой кормилец?

– Ах ты дура неповитая! Ну те ли времена, чтоб продавать горшок молока по пяти алтын? Мы нигде меньше рубля не платили.

Я должен был сразу догадаться, что Кирша не упустит случая поиздеваться над меркантильной бабулей. Сейчас мне казалось, что я вовсе не благородный глава клана, а директор комедийной труппы, которая даёт выездное представление для детского сада. Бабуля сыпала проклятиями, Алексей и Кирша – два сапога пара – от неё не отставали, а мне хотелось заткнуть уши.

Финал истории с бабулей оказался предсказуемо жестоким. У ворот избы она стала требовать плату по новым тарифам с другого проезжего. Тот разъярился, начал таскать её за волосы и кричать: «Вот тебе рубль! Вот тебе рубль!» Я хотел вмешаться, но проезжий быстро успокоился, бросил ей медную монету и двинулся по двору к нашей избе. Похоже, местное общество пока не дозрело до рыночных отношений.

Когда проезжий зашёл в избу, я смог разглядеть его получше. Лицо у него было абсолютно спокойным, как будто не он только что наказывал бабулю. Небольшие прищуренные глаза казались заспанными, но цепкий взгляд мгновенно обежал всю внутренность помещения и задержался на мне. Передвигался он неторопливо, медвежьей походкой, но очевидно мог перемещаться и значительно быстрее, несмотря на свои крупные габариты. Хотя оба раза я видел Омляша только со спины, сейчас я был практически уверен, что это он.

Глава 11. Уговор

– Доброго здоровья, господа проезжие! – сказал новый гость и поклонился нам.

Голос у него был низкий, а дикция неразборчивая. Я заметил, что Кирша вздрогнул при звуках его речи. Очевидно, запорожец слышал его раньше, но не видел, кто говорит.

– Откуда едешь, любезный? – спросил я гостя как можно более непринуждённым тоном.

– Из Казани, боярин.

– В Нижний Новгород?

– Да, в Нижний.

– Так ты нам попутчик?

– Если ваша милость дозволит, так я от вас не отстану. Хоть, правда, ничего дурного не слышно, а всё-таки больше народу – едешь веселее.

Мне хотелось точно убедиться, что наш новый попутчик – это Омляш. Пока я располагал только косвенными уликами. Мне доводилось бывать в Казани во время командировок, и я немного помнил историю города. Взял столицу татарского ханства Иван Грозный, это я хорошо знал. Вспомнилось мне, как экскурсовод водила нас по казанскому Кремлю. Она объяснила, что Грозный до основания разрушил главную мечеть Казани. С тех пор на территории Кремля строили только православные храмы, и лишь в двадцать первом веке кремлёвский ансамбль дополнила мечеть Кул-Шариф.

– А скажи-ка, любезный, хороша ли вышла мечеть в казанском Кремле? – спросил я тоном скучающего аристократа. – Слыхал я, что татары получили у царя Владислава разрешение возвести себе мечеть выше главного собора. И два года назад начали строительство. Люди они непьющие и работящие, так наверняка давно построили сие чудо света.

– Мечеть хороша, да что нам, православным, с того? – пробурчал мнимый казанец.

Это точно Омляш, иначе зачем ему лгать про свой пункт отправления? Конечно, по невероятному совпадению на нас мог наехать обычный грабитель, но сути дела это не меняло. Надо держать с ним ухо востро.

Вскоре мы снова оседлали лошадей – до Нижнего оставалось ещё километров двадцать, а ехать в тёмное время суток мне совсем не хотелось. Тем более в сопровождении человека, похожего на Омляша. Надо сказать, что наш новый спутник тоже нас всячески поторапливал. Наверно, боялся, что дружки его заскучают в засаде и потеряют бдительность.

По дороге Омляш, если это был он, со всё возрастающим удивлением приглядывался к Вихрю. В конце концов не выдержал и сказал Кирше:

– Дивлюсь я твоему коню. Я знаю точь-в-точь такого же, только тот никому не даст усидеть на себе.

– Что же такого особенного? – спокойно заметил запорожец. – И человек на человека походит, а конь и подавно.

Даже если Кирша не знал, что в казанском Кремле нет мечети, и не распознал лжеказанца раньше, то теперь у него наверняка отпали все сомнения. Омляш только что признал боярского коня, с которым виделся явно не в Казани, а в конюшне своего заказчика.

Мы въехали в лес, и по беспокойному поведению Кирши стало ясно, что он ждёт засады. Я тоже внимательно прислушивался, но ничего подозрительного пока не слышал. Конечно, можно было бы схватить Омляша и попытаться разговорить его, но у моей старой версии не было нужных навыков. Что касается новой версии, то её возможности проявлялись или не проявлялись спонтанно, и я не мог предсказать заранее, на что она способна. Однако интуиция подсказывала мне, что благородный боярин вряд ли сможет эффективно атаковать противника исподтишка. Будем надеяться, что такая способность есть у запорожца, и в нужный момент он её применит.

Так прошло два часа. Никаких следов человека вокруг. Птичий гомон доносился равномерно со всех сторон. Вдруг вдали, почти у самой дороги, показалось полуразрушенное строение. Это было идеальное место для засады, но Кирша как ни в чём не бывало ехал дальше. Видимо, он, в отличие от меня, располагал инсайдерской информацией о точном местоположении западни.

Вскоре мы подъехали к развалинам часовни. Я и Алексей ехали впереди, а Кирша всю дорогу ехал рядом с Омляшем. Сейчас запорожец немного придержал свою лошадь. Несколько шагов он проехал позади Омляша, и вдруг взволнованно крикнул:

– Гей, товарищ! Посмотри-ка, что у тебя на шапке!

Омляш купился на этот нехитрый трюк и сдёрнул шапку. Кирша немедленно ударил его по голове своей страшной плетью – запорожец называл её нагайкой. По-видимому, казаки использовали нагайку не только в качестве кнута для лошадей, но и как оружие.

Меня бы такой удар точно выбил из седла, но Омляш лишь покачнулся и почти неуловимым для глаз движением выхватил из-за пазухи длинный нож. Однако Кирша оказался ещё быстрее – он второй раз огрел противника нагайкой, и тот упал на землю. Кирша мгновенно спрыгнул с коня и скрутил Омляшу руки за спиной его же собственным кушаком. Так здесь называли широкие пёстрые ленты, которые принято было носить вместо ремня.

Я смотрел на запорожца с восхищением. У меня бы не получилось так ловко завалить Омляша. Хорошо, что я предоставил инициативу Кирше.

Однако Алексей явно был другого мнения насчёт действий казака.

– Что ты творишь, разбойник! – закричал он на Киршу.

– Разбойник-то лежит, – спокойно ответил запорожец и затянул узел на кушаке потуже. – Я слышал, как этот душегубец сговаривался с такими же ворами ограбить боярина. Нас дожидаются за версту отсюда в овраге...

Внезапно я понял, что даже сейчас Кирша скрыл от нас часть подслушанного разговора, а другую часть переиначил. Ведь Омляш вовсе не собирался нас грабить. Запорожец наверняка услышал, на кого работает лжеказанец, и какое у него задание. Но из врождённой душевной деликатности Кирша не хочет, чтобы я узнал об этом. Он справедливо полагает, что если я узнаю о замысле отца Анастасии, то точно на ней не женюсь.

Меня так тронула забота Кирши, что я не стал рассеивать его надежды. Буду делать вид, что не знаю, на кого работает Омляш. Хотя между мной и Анастасией всё кончено. Да и не было ничего, если разобраться.

Омляш быстро пришёл в себя – на редкость крепкая голова у человека – и попробовал встать на ноги. Кирша потянул из ножен саблю.

– Побойтесь Бога! Что я вам сделал? – прохрипел Омляш и попытался изобразить невинную овечку, что с его физиономией сделать было довольно сложно.

– Что, брат, заговорил! – прервал его запорожец. – Так говори же всё! Если ты покаешься, мы тебя помилуем; а если нет, так прощайся навсегда с белым светом! Сказывай, много ли у тебя товарищей в засаде?

– Помилуйте, каких товарищей?

– Слушай, Омляш! – закричал Кирша сердито. – Я знаю тебя... говори правду!

На лице Омляша изобразился ужас – по-видимому, он сообразил, что Кирша знает не только его самого, но и его заказчика. Однако он продолжал молчать.

– Так, видно, брат, с тобой один конец, – сказал Кирша и обнажил свою саблю. – Я не хочу губить твоей души – молись Богу!

– Постой! – вскричал Омляш.

– Нет! Нам некогда с тобой растабарывать: кайся проворней в грехах, или... так и быть!.. В последний раз, – примолвил Кирша и поднял саблю, – говори сейчас, сколько у тебя товарищей?

– Шестеро, – прошептал киллер.

Неплохо он подготовился к заданию. Наверняка Кручина приказал ему доставить меня живым.

Кирша с Алексеем привязали Омляша к дереву и засунули ему в рот кляп. Через пару часов он наверняка освободится, если раньше его не найдут товарищи. В следующий раз он подготовится ещё лучше и сорвёт мою миссию в Нижнем. Хотя по замыслу пана Гонсевского, Омляш должен был мне помогать, а не мешать.

Но из Москвы не видно, что на самом деле творится в провинции, и мой хитроумный начальник просчитался. Судьба миссии и так висела на волоске, а предательство Кручины этот волосок перерезало. Проблему Омляша надо срочно решить.

Мы свернули на ужасную лесную дорогу, чтобы обойти засаду. Предусмотрительный Кирша заранее расспросил нашего хозяина в деревне, и тот объяснил ему, как объехать овраг за часовней. Когда мы проехали полкилометра по буеракам, я резко остановил свою лошадь.

– Что случилось, боярин? – забеспокоился Алексей.

– Перстень потерял, – пожаловался я и грустно посмотрел на тот палец, где полагалось находиться фамильному кольцу с печатью, – видимо, соскользнул с руки на поляне, где мы разбойника оставили.

– Я вернусь и поищу, – сразу вызвался Алексей.

– Нет, лучше я сам, – пресёк я его порыв. – Ты не знаешь, где это случилось, а я примерно понимаю. Да и Серко твой еле перескакивает через рытвины. Вы поезжайте потихоньку вперёд, я вас догоню.

С этими словами я повернул назад, пока Алексей не начал спорить. Хотя он, похоже, не собирался настаивать на своём – боярину полагалось лично заботиться о семейных реликвиях.

Я быстро вернулся на поляну, где мы оставили Омляша, и спешился. Киллер невозмутимо посмотрел на меня, словно его совершенно не удивило моё появление. Даже когда я достал из ножен саблю, взгляд его остался таким же спокойным, как будто он прекрасно знал, что я собираюсь делать дальше.

Я разрезал узлы, которые навязал Кирша. Распутать их за разумное время у меня бы не получилось. От кляпа Омляш избавился сам, но по-прежнему сидел молча и не шевелился. Он явно ждал, что последует за моим жестом доброй воли.

– У нас с твоим боярином, – сказал я, – вышло мелкое недоразумение. Но из-за этого может сорваться задание, которое я получил от будущего зятя твоего боярина. Ты ведь знаешь, о ком я говорю?

Омляш никак не отреагировал на мой вопрос. Он смотрел сквозь меня. Словно вообще не понимал, о чём речь, и не хотел понимать. Не слишком обнадёживающее начало.

А может быть Кирша слишком сильно хватил его по голове нагайкой? Я вспомнил рассказ запорожца о его драке с одним нахальным сослуживцем. Кирша так неловко ударил обидчика, что тот чуть не помер. В Запорожской Сечи за убийство своего брата, казака, наказывали страшно: зарывали убийцу живого в землю вместе с телом жертвы. К счастью, тот казак поправился, а за драки без смертоубийства никаких наказаний не полагалось, потому что гауптвахту здесь ещё не придумали.

Я внимательно посмотрел на Омляша. Рыжие волосы киллера слиплись от крови. Но всё-таки он не производил впечатления человека с серьёзной черепно-мозговой травмой.

– Нехорошо выйдет, Омляш, если из-за тебя в царстве Русском снова начнётся смута. Давай договоримся так: ты даёшь мне выполнить моё задание, а потом выполняешь своё. Пара дней тебе погоды не сделают, а мне помогут заключить мир с нижегородцами.

Омляш всё так же тупо смотрел в пространство, как будто говорил я не с ним, а с деревом. Похоже, он не собирался со мной ни о чём договариваться. Мне вспомнилось замечание Алексея о том, что даже у разбойника может быть совесть, но, весьма вероятно, к Омляшу оно не относилось. Я в последний раз попытался достучаться до киллера.

– Я не знаю, что именно велел тебе боярин: убить меня или взять живым. Но наверняка ему дела нет до моего помощника. Алексея не трогай! – пока я говорил, то вспомнил ещё одно выражение Алексея и добавил его для пущего пафоса. – Не всё грешить, Омляш, о душе подумать надобно.

В его глазах что-то промелькнуло. Совесть? Или душа? Я постоял перед ним ещё немного, потом повернулся спиной и пошёл к Сигме. Конь стоял метрах в десяти от дерева, к которому был привязан киллер. Примерно на полдороге я услышал голос Омляша:

– Тебя, боярин, приказано взять живым. Не тронешь моих товарищей, я не трону твоего слугу.

Нельзя было назвать эти переговоры успешными, но определённого результата удалось достичь. Я на секунду остановился, кивнул Омляшу и двинулся дальше. Пока я шёл к Сигме, то внимательно прислушивался к каждому шороху за спиной. Однако, когда я вскочил на коня и осмотрелся вокруг, Омляша под деревом уже не было. Ни одна травинка, ни один куст вокруг даже не шелохнулись.

Я быстро нагнал своих спутников – Сигма словно создан был для российского бездорожья и птицей перелетал через глубокие рвы. Мы ехали ещё с полчаса, стараясь не шуметь. Внезапно вдалеке, слева от нас, послышался свист. Через секунду раздался ответный свист, уже ближе к нам.

Кирша остановился и снял шапку. На несколько минут он замер, как статуя, и даже, кажется, ни разу не моргнул, пока прислушивался к свисту.

– Ну, боярин, – сказал он и надел шапку, – мы, точно, их миновали. Теперь надобно выбираться опять на большую дорогу; а не то мы заедем в такую трущобу, что как раз загубим всех коней.

Мы стали держаться левее и с большим трудом выбрались на прежний путь. Ещё часа через два лес закончился. Перед нами раскинулась луговая сторона Волги. Мы подъехали к берегу как раз напротив того места, где в Волгу впадает широкая Ока.

Я прекрасно помнил это место – моя старая версия гуляла здесь во время командировки. И тогда, и сейчас меня поражало, почему реку, которую образовали Волга и Ока при слиянии, назвали именно Волгой. Ведь Ока ничем не уступала ей. Наверно, ключевым аргументом против Оки стал явный изгиб её русла в этом месте. Волга текла относительно прямо, а Ока поворачивала почти под прямым углом.

Снова я почувствовал, что мне немного обидно за мою Оку – в детстве я проводил лето на родине бабушки, а её деревня стояла недалеко от Оки на реке Осётр. Поэтому Оку я всегда считал своей родной рекой. Волгу первый раз увидел уже старшеклассником, когда от школы организовали поездку в Ярославль на осенние каникулы. Тогда же я первый раз побывал в Угличе, Ростове Великом и Костроме. В них сохранилось много исторических зданий и памятников культурного наследия, которые, как я теперь понял, в эпоху моей новой версии уже существовали, но ещё не успели стать памятниками.

– Как же мы через Волгу переберёмся, боярин? – вывел меня из размышлений Алексей.

Действительно, лёд давно тронулся. По реке скользили, сталкивались и нагромождались друг на друга громадные льдины. На противоположном берегу виднелись знакомые башни и соборы нижегородского Кремля. Там же у пристани стояли большие лодки, вроде паромов – на них можно безопасно переправиться через реку. Но на нашей стороне ничего, кроме крошечных рыбацких лодок, не имелось.

Мы проехали вдоль берега около километра. Показалась изба, рядом стояло человек двадцать рыбаков. Все они с напряжённым вниманием смотрели на реку. Я порадовался, что у меня не такое хорошее зрение, как у Алексея, и я не вижу того, что он мне описывает.

– Глядь-ка, боярин! – сказал Алексей, – вон там, у пристани, никак человек идёт по реке... так и есть! Ах, батюшки-светы! Кого это нелегкая понесла! Смотри, смотри!.. Ну... поминай как звали!

– Зачем пускают народ на реку? – возмутился я.

– А кто его удержит, боярин? Русский человек на том стоит: где бедовое дело, тут-то удаль свою и показать. Да и чья бы корова мычала. Не ты ли ономнясь в Москву-реку полез под лёд?

– Ты не понимаешь, Алексей, это другое, – возразил я.

– Другое? – взвился мой помощник. – Да у меня сердце замерло, когда ты в реку бросился.

Как всегда, я пожалел, что начал спорить с Алексеем.

Мы подъехали к рыбакам. Седой дедушка доказывал остальным, что несчастный прохожий просто был недостаточно лёгок на ногу. Когда он, старик, был ещё молод, то переходил Волгу по льдинам совершенно спокойно.

– Да, ребята, – говорил он, – всё дело в сноровке, а то как не перейти! Льдины толстые, хоть кого подымут!

Молодёжь робко возражала ему, что переходить сейчас по льду может только полоумный. Старик в ответ брюзжал:

– Ох вы, молокососы! Раньше народ был не такой, как сейчас. Не трусливые хомяки, как вы, а богатыри.

– Что ты, дедушка, больно расхвастался! – прервал его обиженный Кирша. – Неужели-то на святой Руси все молодцы повывелись?

Я испугался, что запорожец, которого легко взять на слабо, начнёт переходить Волгу. Чему только дедушка молодых учит? Но тут из толпы вышел крестьянин и вызвался пойти на другой берег за паромом.

– Ай да молодец! – вскричал Кирша. – Постой-ка! Да ты никак крестьянин боярина Шалонского, Федька Хомяк?

Похоже, запорожец успел перезнакомиться с доброй половиной жителей боярской вотчины. Крестьянин тоже его узнал, и они разговорились о кознях злого приказчика. Тот так отравил жизнь крестьянину, что Хомяк бежал из родного села. Хочет теперь записаться добровольцем в нижегородское ополчение.

Вид крестьянина совершенно не соответствовал его прозвищу. Высокий широкоплечий парень ничем не напоминал маленького толстенького грызуна – ни внешностью, ни повадками. Я попытался отговорить его от самоубийственной попытки, но ему, похоже море было по колено. Тогда я решил удержать его силой, но стоило мне схватить его за руку, как я снова увидел пламя, которое пожирает дворец боярина Кручины-Шалонского. Только теперь я точно знал, кто бросит в его хоромы первый пучок горящей соломы – это сделает Федька Хомяк.

Глава 12. Боярин Истома

От неожиданного озарения я на секунду ослабил хватку. Хомяк ловко вырвался из моих рук и прыгнул на льдину. Я отвернулся – не мог смотреть на его безумную выходку. Но остальные так громко и подробно комментировали его продвижения, как будто вели радиорепортаж с финала чемпионата Европы по футболу. Только здесь ценой ошибки станет не почётное второе место, а человеческая жизнь.

Хотя я старался не слушать болельщиков, какие-то возгласы всё равно до меня долетали.

– Держись правей! – раздаётся надтреснутый голос дедушки-провокатора. – Вот так!.. Эй, смотри не становись на эту льдину, не сдержит!.. Ай да парень!.. Хорошо, хорошо!.. Отталкивайся живей!.. Багром-то, брат, багром!.. Не туда, не туда! Постой!.. Ну, сбился!.. Не быть пути!..

Я старался отвлечься от происходящего на реке, тем более что пища для размышлений давно накопилась. Почему я вообще стал видеть то, что произойдёт в будущем? Или я просто медленно схожу с ума в этом страшном месте, где люди смотрят для развлечения смертельно опасные зрелища? Мне только кажется, что я точно знаю о поджоге дома Кручины, а на самом деле у меня паранойя или ещё что-нибудь из бесчисленного множества диагнозов, которые научились ставить в двадцать первом веке.

– Ахти! – доносится до меня крик Алексея. – Сорвался... упал в воду!.. Ах, батюшки!.. Тонет, сердечный!..

– Ну, ребята! – снова фальцет старика, – не правду ли я говорил?.. Что нынче за народ: ни силы, ни проворства... Смотрите! Как ключ ко дну пошел.

Лишнее свидетельство в пользу того, что мои прозрения – это просто маниакальный бред. Если Федька Хомяк сейчас утонет, то он уже никогда не сможет поджечь дом своего бывшего боярина. Рыбаки тоже хороши – ведь могли мне помочь удержать сумасшедшего Федьку. Только что с ним потом делать? Здесь пока не придумали ни скорую помощь, ни психиатрические больницы.

– Вынырнул! – это кричит Кирша. – Не робей, товарищ, не робей!

На берегу поднялся такой же гул, как на стадионе, когда зрители подбадривают свою любимую команду.

– Что толку, что вынырнул! – по-прежнему брюзжит дедушка. – Его как раз затрёт льдинами. Как нет сноровки, так смелостью не возьмешь...

– Кондратьич! Кондратьич! – окликает дедушку кто-то из молодых рыбаков. – Глядь-ка... справился!

Хотя, если подойти к вопросу с другой стороны, то близкое будущее с точки зрения моей новой версии – это далёкое прошлое для старой версии. Теоретически в моей памяти могут храниться скрытые воспоминания о Смуте и об основных исторических деятелях этого тёмного периода. Только вряд ли история сохранила для потомков настолько точные сведения как имя и прозвище крестьянина, который запалил дворец боярина Кручины-Шалонского. Да и сам боярин вряд ли вошёл в учебники истории. А никаких более специальных источников по истории Смуты я никогда не читал.

– И впрямь справился..., – недоверчиво тянет дедушка Кондратьич. – Смотри пожалуй!

– Эва, как пошел!.. – ещё один молодой голос. – Со льдины на льдину!.. Ну, хват детина!.. А что ты думаешь... дойдёт, точно дойдёт!

– Бог весть! Вишь, какой торопыга! Словно по полю бежит! – пессимистично отвечает Кондратьич, но постепенно даже он воодушевляется. – Смотри, вплавь пошел!.. Дело!.. Дело!.. Лихо, молодец!.. Знатно!.. Вот это по-нашенски!

Могу ли я доверять своим видениям? Или правильней назвать их воспоминаниями? Стоит ли на них полагаться, когда принимаешь важные решения? Я не знал.

Через минуту меня оглушил восторженный рёв, каким фанаты встречают гол своей команды. Федька Хомяк переправился через Волгу.

Ещё через несколько минут большая плоскодонка отчалила от пристани и пошла в нашу сторону. Мы благополучно переправились на городскую сторону Волги. Конечно, риска в такой переправе существенно меньше, чем в эскападе Хомяка, но когда я рассмотрел с палубы льдины и оценил силу течения, то дал себе слово никогда больше не пересекать Волгу по воде во время ледохода. Хорошо, что в двадцать первом веке здесь сделали канатную дорогу.

Дом боярина Истомы-Туренина, как нам объяснили нижегородцы, располагался на вершине холма. У подножия того же холма на месте впадения Оки в Волгу стоял древний монастырь. Алексей назвал его Благовещенским. По моим воспоминаниям монастырь сохранился и в двадцать первом веке, но храмы перестроили по другим архитектурным канонам.

Около монастырских ворот на песчаном пляже весело резвились детишки. Когда я присмотрелся, то увидел среди них одного взрослого – он развлекал ребят не хуже циркового клоуна. Взрослый заметил нас, сделал несколько уморительных прыжков, от которых дети чуть не померли со смеху, и оказался рядом с нами.

– Здравствуй, Дмитрич! – сказал он.

– Здравствуй, Митя! – ответил я.

Я очень обрадовался ему, тем более что совершенно не ожидал встретить юродивого в Нижнем. У него ведь не было лошади, а пешком путь неблизкий. Удивительно, как он добрался сюда от вотчины Кручины быстрее нас. Но я решил не тратить время на выяснение этой несущественной для меня странности, а сразу спросил о том, что занимало меня больше всего.

– Митя, здесь я стал видеть какие-то картины из будущего. Стоит ли доверять этим предчувствиям?

– Доверять можно только точным знаниям, – ответил Митя. – Да ты и без меня прекрасно понимаешь, что видеть и знать – это не одно и то же.

Моя старая версия полностью разделяла мнение Мити, но ей не приходилось выживать в таких нечеловеческих условиях, как здесь. Где справедливость? Неужели в качестве компенсации мне не достанется никакой сверхспособности?

Я так ждал встречи с Митей и собирался задать ему самые умные и важные вопросы, но вместо этого неожиданно для себя начал жаловаться на жизнь.

– Зачем тогда я вижу весь этот бред? – воскликнул я сердито. – Дворец боярина Кручины в языках пламени и Хомяка с пучком соломы. Может быть, я просто сошёл с ума?

– Ты не сошёл с ума, – серьёзно ответил Митя и добавил после секундного раздумья. – Пока не сошёл. Но если будешь слепо верить всему, что видишь, то быстро слетишь с катушек.

– А как узнать точно, вижу ли я то, что будет на самом деле?

– Да как обычно. Путём умозрительных рассуждений. Ты же умел всё это раньше. Может статься, ты уже знаешь то, что нужно; осталось вспомнить.

Тоже мне Сократ нашёлся! Неожиданно я почувствовал, что мне хочется ударить Митю. Меня раздражало его спокойное превосходство. Если такой умный, то почему не богатый? Я вдруг вспомнил, как боярин Кручина замахнулся на Митю, и мне стало стыдно. Чем дальше, тем яснее становилось, что в сущности я мало чем отличаюсь от своего злейшего врага. Может быть именно поэтому и влюбился в его дочь.

– С Богом, голубчик! Ступай!.. – Митя словно почувствовал, что прямо сейчас я не способен ничему обучаться. – Да слушай, молодец: как будешь у Сергия, так помолись и за меня. Смотри не забудь!

Он снова стал играть с детишками. Наверно, их ещё можно было чему-нибудь научить.

Мы выехали на городскую площадь. Дома в Нижнем Новгороде были низкие и некрасивые, не сравнить с московскими. К двадцать первому веку, помнится, здесь появилось много красивых купеческих и дворянских особняков, но сейчас даже прабабушки их архитекторов ещё не родились на свет. Вроде бы экскурсовод говорила, что Екатерина Вторая совершала инспекционную поездку по Волге и так ужаснулась нижегородским трущобам, что повелела всё снести к чертям собачьим и выстроить заново – благолепно и чисто.

Прохожий указал нам дом боярина Истомы. В отличие от боярина Кручины, его нижегородский партнёр не любил привлекать к себе внимания – дом его ничем не выделялся на фоне унылых соседних зданий. Никаких «братков» внутри не оказалось. В небольшой передней нас встретил опрятный вежливый слуга. Он сразу побежал доложить обо мне боярину.

Через минуту двери растворились, и мне навстречу выбежал сам хозяин с распростёртыми объятиями.

– Милости просим, Юрий Дмитрич! – воскликнул он и нежно обнял меня. – Добро пожаловать!.. Ну, мог ли я ожидать такой радости?! Сын друга моего!.. Милое дитя, которое столько раз я нянчил на руках моих!.. Милославский у меня в дому!.. Ах, мой родимый! Да как же ты вырос!.. Каким стал молодцом!.. Эй, Пармен!.. Никанор!.. Накрывайте на стол!.. Накормите слуг дорогого гостя, велите убрать лошадей. Да принесите сюда бутылочку имбирного мёда... Садись, мой ясный сокол!.. Садись, мой красавец! Как две капли воды – вылитый батюшка... дай Бог ему Царство Небесное! Кабы ты знал, Юрий Дмитрич, как мы были с ним дружны!..

Я не ожидал такого поворота. Алексей уже ушёл со слугами боярина, поэтому нельзя прибегнуть к его памяти. Мог бы, между прочим, заранее предупредить меня, что мы с Истомой знакомы. Сейчас боярин начнёт спрашивать, помню ли я лошадку, которую он подарил мне на именины. А я что отвечу? Лучше сразу признаться в амнезии.

– Не погневайся, Андрей Никитич! Я что-то не помню...

– Да как тебе и помнить! Ты был ещё грудным ребёнком, как я жил в Москве и водил хлеб-соль с твоим батюшкою. То-то был столбовой русский боярин! Терпеть не мог поляков! Бывало, как схватится с Кривым-Салтыковым, который всегда стоял грудью за этих ляхов, так святых вон понеси! Не то бы было, если б он ещё здравствовал! Не пировать бы иноверцам на святой Руси!.. Эх! Как подумаю, до чего мы дожили, Юрий Дмитрич! – пожаловался боярин и вытер слёзы, которые обильно текли по его лицу, – так сердце кровью и обливается!.. Прогневили мы, грешные, Господа Бога!..

Всё мне стало ясно. Боярин Истома напомнил мне комсомольских активистов, которые в начале 80-х грудью стояли за коммунизм, а в конце того же бурного десятилетия соревновались, кто первый избавится от партбилета и раскрутит собственный бизнес. Интересно посмотреть, как будет переобуваться мой собеседник.

Я ещё несколько минут внимал патриотическим излияниям боярина, а сам внимательно рассматривал его. На вид ему лет пятьдесят, наружность привлекательная, лицо открытое и располагающее к себе, манеры прямые и даже простодушные. Что на уме, то и на языке.

– Видно, ты пошёл по батюшке, Юрий Дмитрич!.. Уж, верно, недаром к нам пожаловал! Правду сказать, здéсь только православные и остались; кабы не Нижний Новгород, то вовсе бы земля русская осиротела!.. Помоги нам Господь!

– Да, Андрей Никитич, я за делом сюда приехал. Меня прислал из Москвы приятель мой, пан Гонсевский.

– Приятель твой, пан Гонсевский! – вскричал Истома и вскочил со скамьи.

– А вчера я ночевал у боярина Кручины-Шалонского...

– У Тимофея Фёдоровича!.. И ты, Юрий Дмитрич Милославский?..

– Да, боярин! Я привез к тебе от Шалонского грамоту.

Я достал письмо и стал наблюдать за реакцией хозяина. Тот словно превратился в другого человека.

– Тише! Бога ради, тише! – прошептал Истома и осмотрелся кругом пугливо, как вор в чужом доме. – Вот что!.. Так ты из наших!.. Ну что, Юрий Дмитрич?.. Идёт ли сюда из Москвы войско? Размечут ли по бревну этот крамольный городишко?.. Перевешают ли всех зачинщиков? Зароют ли живого в землю этого разбойника, поджигу, Козьму Сухорукова?.. Давнуть, так давнуть порядком, – добавил он почти неслышно. – Да, Юрий Дмитрич, так, чтоб и правнуки-то дрожкой дрожали!

Лицо Истомы теперь выражало такую нечеловеческую злобу, что даже боярин Кручина на его фоне мог сойти за ягнёнка, а киллер Омляш – за козлёнка. Мой политически гибкий собеседник живо напомнил мне космического пирата Крыса из культового советского фильма «Гостья из будущего». Как и Крыс, Истома менял личины с молниеносной быстротой. Да и комплекция у него была примерно та же. Небольшого роста, худощавого телосложения, он ничем не походил на классических дородных бояр. Боярин новой формации, не иначе как.

– У нас с паном Гонсевским, – прервал я Истому, – другой взгляд на нижегородские волнения. Я пришёл сюда как миротворец.

Истома снова переобулся на лету – я даже глазом моргнуть не успел.

– Так, в самом деле, чего же лучше! Все нижегородские жители чтят память бывшего своего воеводы, а твоего покойного родителя; может статься, пример твой на них и подействует. Дай-то Господи! Досадуя на их упорство, иногда кажется, вот так бы и запалил с четырёх концов весь город!.. А как подумаешь да размыслишь, что они такие же православные, так и жаль станет. Эх, Юрий Дмитрич! Все мы таковы!.. Не по-нашему делается, так на первых порах вот так бы и съел, а дойдет до чего-нибудь – хвать, ан и сердца вовсе нет! Вот хоть теперь: ты, чай, думаешь, куда, дескать, Истома-Туренин зол!.. Всех хочет вешать да живых в землю закапывать!.. И, мой родимый!.. Дай-ка мне в самом деле волю, так и бешеной собаки не повешу... Своё ведь, батюшка, родное!

Я боярину не поверил. Дай ему волю, он никого не пожалеет. «Испытанный в делах и прозорливый муж», которого рекомендовал мне Кручина, на поверку оказался загнанной в угол и потому очень опасной крысой.

– А кто здесь управляет делами? – я попробовал извлечь из Истомы какую-нибудь полезную информацию.

– Да как тебе сказать: здесь много теперь именитых воевод и бояр, – отвечал Туренин, – но сила-то не в них, а знаешь ли, в ком?.. Стыдно сказать, Юрий Дмитрич! Добро бы наш брат боярин или родовой дворянин; а то какой-то смерд, бобыль, простой мясник... срам и позор для всей земли Русской! Этот серокафтанник помыкает целым городом: что сказал Козьма Минич Сухорукий, то и свято. Вперёд знаю, когда ты будешь совещаться с здешними сановниками, то и его позовут; и что ж ты думаешь: этот холоп, отдавая подобающую честь боярам и воеводам, станет молчать и во всём с ними соглашаться? Нет, Юрий Дмитрич, начнёт орать пуще всех!.. Вот до чего мы дожили!

– Когда же я смогу встретиться со здешними сановниками? – прервал я сетования боярина.

– Завтра мы сберёмся все для этого у князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского.

Тем временем слуги принесли ужин и хозяин снова надел маску набожного патриота.

– Не взыщи, дорогой гость, на убогость моей трапезы! Чем богаты, тем и рады: сегодня я ем постное. Ты, может быть, не понедельничаешь, Юрий Дмитрич? И на что тебе! Не все должны с таким упорством измозжать плоть свою, как я – многогрешный. Садись-ка, мой родимый, да похлебай этой ушицы. Стерляжья, батюшка! У меня свой садок, и не только стерляди, осетры никогда не переводятся.

На мой взгляд, вкусная и сытная уха мало соответствовала аскетическим устремлениям Истомы. Он отдал ей должное с усердием, которое никак не вязалось с его скромными габаритами. Я бы столько съесть не смог. Возможно, боярин заедал стресс – как я понял из его анализа ситуации в Нижнем, накал страстей достиг точки, когда горожанина могли отправить на виселицу за измену, если подозревали его хотя бы в малейших симпатиях к полякам.

После ужина я сразу пошёл в отведённую мне комнату. Алексей сказал мне, что Кирша ушёл со двора и пока не возвращался.

Я уже ложился спать, когда в комнату вошёл запорожец. Оказалось, что он встретил знакомого казацкого старшину, и тот берёт Киршу к себе в есаулы. Пойдут вместе с нижегородским ополчением на Москву, будут воевать с поляками. Такое ощущение, что поход на Москву – дело решённое, а мирные переговоры никого не интересуют. Только воеводу для похода пока не выбрали.

– Если б ты не ехал назад в Москву, то я ни за что бы тебя не покинул, – сказал мне Кирша. – А что, Юрий Дмитрич, неужли-то у тебя сердце лежит больше к полякам, чем к православным? Эй, останься здесь, боярин!

– Кирша, неужели ты не хочешь мирной жизни? – спросил я его серьёзно.

– Да нашему-то брату что делать тогда? Не землю же пахать, в самом деле! – ответил запорожец.

Его слова меня поразили. Раньше мне даже в голову не приходило, что для местных жителей именно война представляется естественным положением дел. Хотя, если задуматься, то по дороге из Москвы в Нижний Новгород я не встретил ни одного человека, который стремился бы к миру и согласию.

Глава 13. Новагород Низовския земли

Утром я проснулся от громких ударов колокола. Обычно в набат били, когда случалось какое-нибудь чрезвычайное происшествие. Звук разносился далеко и сверлил мозг не хуже пожарной сигнализации или сирены воздушной тревоги. Однако в окно я ничего подозрительного не увидел. Запаха дыма в воздухе тоже не ощущалось.

– Ахти, никак пожар! – вскричал Алексей, вскочил со своей постели и тоже подбежал к окну. – Что б это значило? К заутрени, что ль?.. Нет! Это не благовест!.. Точно... бьют в набат!.. Ну, вот и народ зашевелился!.. Глядь-ка, боярин!.. Все бегут сюда... Эк их высыпало!.. Да этак скоро и на улицу не продерёшься!

К нам в комнату вбежал боярин Истома-Туренин.

– Одевайся, Юрий Дмитрич, – сказал он. – Пойдем посмотреть, что там еще этот глупый народ затевает?

Мы с Алексеем быстро оделись, вышли за ворота дома и с превеликим трудом ввинтились в густую толпу. Рядом с нами два взрослых внука вели под руки дряхлого дедушку. Идти ему было тяжело, а внуки страшно торопились.

– Напрасно, дедушка, ты не остался дома, – сказал один из внуков, – сейчас опоздаем и не услышим, что будет говорить Козьма Минич.

– Что ты, дитятко, побойся Бога! Остаться дома, когда дело идёт о том, чтоб живот свой положить за матушку святую Русь!.. Да если бы и вас у меня не было, так я ползком бы приполз на городскую площадь.

Тут их нагнал ещё один член семьи, по-видимому, папа. Внуки обрадовались подкреплению – втроём они подхватили дедушку на руки и быстро побежали вдоль улицы.

Потом мимо нас пронеслась супружеская пара – дородная горожанка еле поспевала за своим низеньким кругленьким мужем. Тот упрекал её за чрезмерное любопытство, из-за которого ей не сидится дома.

– И, батюшка! – оправдывалась жена. – Да разве я не хочу также послушать, о чём вы на площади толковать будете?

– Вестимо о чём: когда идти на супостатов.

– И ты пойдёшь, Терентий Никитич?

– А как же? Разве я не такой же православный, как и все?..

Жена стала укорять мужа за то, что тот совсем не думает об их малолетних детях. На кого он их оставит? Муж посокрушался, что дети и правда маловаты, но обещал, что старшего – мальчика двенадцати лет – непременно возьмёт с собой в поход.

– А что ж? Не подымет рогатины, так с ножом пойдёт: авось хоть одного супостата на тот свет отправит – и то бы слава Богу!

Я пришёл в ужас. Хотя знал, что воевать здесь начинают очень рано. Алексей рассказывал мне, что моя новая версия успела всласть потешиться ратными подвигами ещё до присяги царю Владиславу. Хорошо, что я ничего из этих подвигов не помнил. Только длинный шрам на колене – то ли от ножа, то ли от сабли – остался при мне в качестве памятного сувенира.

Когда мы вышли на городскую площадь, к Лобному месту уже было не протолкнуться. На помост взошёл высокий человек в простой одежде, но с такого расстояния я не смог разобрать черты его лица. Алексей пристально вглядывался в него, как будто почти признал в ораторе своего знакомого. Но даже для глаз моего помощника расстояние оказалось слишком большим.

Боярин Истома не обманул меня – голос у Козьмы Минича действительно оказался зычным. Толпа замерла и слушала его в абсолютном молчании, поэтому до нас долетали целые фразы. Несколько минут я внимал пламенной речи. Оратор прекрасно чувствовал свою аудиторию, и его хорошо продуманная пропаганда била в цель без промаха. О несомненном успехе легко было судить по лицам слушателей и их дружным выкрикам, которыми они сопровождали призывы Козьмы Минича.

Вскоре на площади начался сбор средств на содержание народного ополчения. Горожане спешили по домам, а затем возвращались с деньгами и ценными вещами, чтобы сложить их у Лобного места. За полчаса около Козьмы Минича выросла целая гора подношений.

Общее умонастроение нижегородцев я теперь понимал прекрасно. Осталось выяснить, нет ли в городе хоть какой-нибудь серьёзной оппозиции, которую можно привлечь на сторону царя Владислава. Может быть, далеко не все горожане пришли сегодня на площадь?

Я обошёл много улиц, но у каждого дома наблюдал почти одну и ту же картину – либо хозяева возвращались с площади, либо они снова спешили на площадь, чтобы внести свой вклад. Никто не остался в стороне. На поддержку широких слоёв населения мне рассчитывать не приходилось.

Около одной избы я заметил компанию ребят. Они поймали угольно-чёрного, без единого пятнышка, щенка, который, по-видимому, утащил у одного из детей еду. Теперь дети спорили, как им наказать вора. Поскольку я уже знал, что наказания здесь бывают довольно изощрённые, я на всякий случай пристроился на скамейке неподалёку и стал наблюдать за судьями.

В этот момент несколько женщин и совсем древний старец подошли к скамейке, и старик присел рядом со мной отдохнуть.

– Как это, господин честной! – сказал он. – Ты здесь, а не на площади?

– Я сейчас оттуда, – оправдался я.

– И я на старости ходил. Слава Богу, кой-как дотащился, теперь готов умереть хоть завтра! Да и пора костям на покой!

Дедушка – на вид ему было лет девяносто, а то и больше – начал вспоминать былые времена. Как и многие другие горожане, он прекрасно знал отца моей новой версии, ведь тот когда-то служил в Нижнем воеводой. Я порадовался, что не назвал старику своего имени – без Алексея мне сложно было бы поддерживать беседу о моём покойном батюшке.

– Эх, жаль! Кабы Господь продлил дни бывшего воеводы нашего, Дмитрия Юрьевича Милославского, то-то был бы для него праздник!.. – сказал дедушка. – Дай Бог ему Царство Небесное! Столбовой был русский боярин!.. Ну, да если не здесь, так там он вместе с нами радуется!

– Я слышала, дедушка, – сказала симпатичная женщина в красном платке, – что у него есть сын.

– Как же! Помнится, Юрий Дмитриевич, – согласился дедушка. – Если он пошёл по батюшке, то, верно, будет нашим гостем и в Москве с поляками не останется. Нет, детушки!

Похоже, здесь свято верили в то, что сын должен быть точной копией своего отца.

Вдруг я понял, что пока беседовал с дедушкой, то совершенно забыл про детей. Я вскочил с лавки, огляделся и осознал, что ребята бесследно исчезли. Щенок пропал вместе с ними. Меня волновала его судьба.

– Вы не видели, куда пошли дети с чёрным щенком? – спросил я женщин.

– Это с тем щенком, который у моего Васьки кусок сала утащил? Так утопят его в Волге, это уж наверняка, – ответила мне та самая женщина в красном платке, которая напомнила дедушке о существовании моей новой версии. – Мой Васька страсть как собак не любит...

Она ещё не закончила говорить, а я уже бросился догонять детей.

– Ахти! – закричала мне вслед другая женщина. – Что это с молодцом сделалось? Никак он полоумный... Смотри-ка, дедушка, как он пустился от нас бежать! Прямёхонько к Волге...

Я мчался по узкой извилистой улице, но детей нигде не было видно. Показался высокий обрывистый берег. Меня окружали лабиринты сараев, похожие на советские гаражные кооперативы. Здесь можно бродить до вечера, и всё равно никого не найти. Вдруг справа послышались собачий визг и ругань.

Когда я добежал до эпицентра шума, то увидел щенка с верёвкой на шее. Два мальчика держали собаку, а третий пытался привязать к верёвке камень. Щенок отчаянно скулил и вырывался изо всех сил – он явно не ожидал такой подлости от людей.

– Что вы делаете? – строго спросил я детей.

Мальчик с камнем выпрямился и посмотрел на меня без всякого смущения. Видимо, он был главным заводилой в компании. Лицом он очень походил на женщину в красном платке. Наверно, это и был её сын Васька, который терпеть не мог собак.

– Щенка наказываем, – спокойно ответил мальчик. – Он у меня кусок сала украл.

– Василий, собак топить нехорошо, – заметил я наставительно.

Мальчики посмотрели на меня, как на умственно неполноценного.

– Эта собака – вор, – рассудительно сказал Василий.

Слово вор он произнёс особенно медленно и отчётливо, как будто опасался, что я плохо слышу.

– Если щенка хорошо обучить, – объяснил я, – то он не будет у тебя воровать. Наоборот, станет защищать твоё добро от воров.

Дети теперь смотрели на меня с некоторым, как мне показалось, испугом. Как будто вместо безобидного дебила разглядели во мне опасного для общества маньяка. Они стали потихоньку обходить меня сбоку. Похоже, собирались убежать.

– Подождите, – сказал я как можно мягче, – я выкуплю у вас щенка. Продадите?

Мальчики тут же остановились и расслабились.

– Сколько дашь? – деловито спросил Василий.

Я лихорадочно думал, какую цену назвать. Так до сих пор и не разобрался в местной валюте и её покупной способности. За меня всегда расплачивался Алексей. Назову слишком большую сумму – они снова решат, что я сумасшедший, и убегут. Я вспомнил про злополучный горшок молока и бабушку бизнесвумен.

– Пять алтын, – ответил я.

– Не шутишь, боярин? – глаза Василия загорелись; наверно, с ценой я угадал.

Я стал рыться в сумке у себя на поясе. Понять бы ещё, как отсчитать эти пять алтын. К счастью, визуально я помнил все монеты, которые Кирша выложил перед бабулей. Нашёл ровно такие же и протянул их Василию.

Он отдал мне щенка вместе с верёвкой. Потом мальчики быстро ушли – наверно, боялись, что я передумаю. А может быть, всё равно не доверяли состоянию моего психического здоровья.

Первым делом я снял верёвку с шеи щенка, а то ещё зацепится за что-нибудь. Он меня совсем не боялся – ещё не успел утратить веру в человека – и терпеливо ждал, пока я развяжу узел.

Вдруг щенок попятился и зарычал. Шерсть у него на загривке встала дыбом. Я поднял глаза и увидел двух крайне подозрительных мужчин. Они встали между сараями и отрезали мне путь на улицу. Видимо, следили за мной, когда я расплачивался с Василием, и поняли, что у меня есть деньги.

Я бы охотно отдал им свой кошелёк, чтобы не связываться, но они не походили на обычных грабителей, которые угрозами вымогают ценные вещи. Выглядели скорее как бандиты, которые не любят оставлять живых свидетелей. Ножи у них были раза в два длиннее обычных. Добропорядочные граждане, вроде Алексея, таких не носили.

Лишь когда я попытался вынуть саблю из ножен, до меня дошла нехитрая истина. Бандитам она была очевидна с самого начала. Проход между сараями слишком узкий. От сабли здесь мало проку, а бандитские ножи – как раз то, что нужно. Обнажить саблю так, чтобы она не застряла в стене или в крыше сарая, будет проблематично.

Разбойники не удостоили меня беседой. Они молча приближались ко мне – один справа, другой слева. У них явно имелся отработанный план атаки. Но ни одна из моих двух версий не смогла подсказать мне эффективного плана обороны в сложившейся ситуации. Вдали послышались крики – мне на мгновенье показалось, что я слышу голос Алексея, который зовёт меня.

Вдруг справа от меня мелькнула чёрная молния, щенок подпрыгнул и мёртвой хваткой вцепился в запястье бандита. Тот громко вскрикнул и выронил нож. Второй бандит на мгновенье обернулся в сторону своего подельника, и я немедленно воспользовался его невнимательностью. Я не стал доставать саблю из ножен, а использовал её как дубинку – резко поднял вверх и ударил бандита эфесом по подбородку. Голова его откинулась назад, послышался хруст. Похоже, я сломал ему челюсть. Хорошо, что не шею. Следующим ударом я выбил нож из его руки.

Потом я помог щенку – ударил его противника в живот. Разбойник упал, и только тогда щенок отпустил его руку и с довольным видом вернулся к моим ногам. Преимущество теперь было на нашей стороне. Бандиты с трудом поднялись и побежали куда-то вглубь лабиринта, наверняка у них тут логово. Преследовать их в незнакомых трущобах слишком опасно. Поэтому я подобрал свои военные трофеи и пошёл к выходу на улицу. Щенок гордо трусил за мной.

До меня всё явственнее доносились звуки с улицы – это точно был Алексей. Он громко звал меня. Я ускорил шаги. Не хотелось заставлять его ждать. Чем быстрее я выйду к нему, тем меньше нравоучений услышу на тему того, как опасно разгуливать одному по нижегородским трущобам.

Лучи солнца почти не проникали между сараями, и кое-где у стен оставались целые сугробы. В спешке я не разбирал дороги и поставил ногу на покрытый снегом участок. Под ним скрывался идеально гладкий ледяной каток. В следующий миг я понял, что лежу на земле, а надо мной стоит Алексей. И конечно, сердито отчитывает меня.

– Ну, перепугал ты меня, боярин! Что это с тобой сделалось?

Голова болела, и когда я ощупал затылок, то обнаружил на нём приличную шишку. Я уже хотел объяснить Алексею, что поскользнулся, но он меня не слушал.

– Как помиловал тебя Господь, Юрий Дмитрич?! И что с тобою сделалось? Мне сказали на площади, что ты пошел вниз под гору, я за тобой следом; гляжу: сидишь смирнёхонько подле какого-то старичка; вдруг как будто б тебя чем обожгло, как вскочишь да ударишься бежать! Я за тобой, а ты пуще! Я ну кричать: «Постой, Юрий Дмитрич, постой, не беги!» – а ты пуще... Ну, веришь ли, осип кричавши: «Куда, боярин, куда?» Гляжу, прямо к Волге... Сердце у меня замерло!.. Да, слава Богу, что тебя оморок ошиб прежде, чем ты успел добежать до реки. И то беда, уж оттирал, оттирал тебя... и водой прыскал, и вином тёр... насилу-то очнулся. Да что это, боярин, с тобою попритчилось?

Я понял, что ударился головой гораздо сильнее, чем мне показалось сначала. Солнце стояло уже высоко, и лёд совершенно растаял. Нет бы ему растаять до того, как я стал выбираться из лабиринта. Рассказывать Алексею обо всех моих приключениях мне совершенно не хотелось. Будет ругать ещё сильнее.

– Так, Алексей, ничего! Теперь мне лучше.

– А это кто? – Алексей ревниво покосился на щенка, который смирно сидел рядом со мной.

– Да я его первый раз вижу, – открестился я от щенка.

– Если ты, боярин, хочешь завести собаку, то я не против, – милостиво разрешил мне Алексей.

– Да не хочу я никакой собаки, – возмутился я.

Хотел добавить, что у меня аллергия на собачью шерсть, но сообразил, что здесь этого медицинского термина пока не придумали. К тому же аллергия имелась у моей старой версии, а про новую я таких тонкостей пока не выяснил.

Алексей помог мне подняться, и тут с улицы нас заметил Кирша. Похоже, весь город решил собраться около этих заброшенных сараев.

Щенок увидел Киршу и с рычанием оскалил зубы. Он твёрдо намеревался защищать меня не только от разбойников, но даже от запорожцев. Удивительно, как он подпустил ко мне Алексея. Я пнул щенка ногой. Тот обиженно посмотрел на меня и отошёл в сторону.

Всё это время Кирша не отрывал взгляда от щенка. Щенок так же пристально изучал запорожца.

– Это твоя собака, Юрий Дмитрич? – спросил Кирша.

Я повторил ему то, что уже говорил Алексею. Дескать, знать не знаю, как этот бродячий пёс ко мне прибился. Собак не люблю. Хотя этот щенок очень даже неплох, отличный сторожевой пёс из него выйдет. Может быть Кирше пригодится?

Запорожец подозвал к себе щенка. Тот выждал мгновенье, потом нерешительно приблизился и обнюхал нового хозяина.

У сараев появлялись всё новые и новые люди. Оказалось, что здесь будут хранить пожертвования, которые граждане принесли на городскую площадь. И теперь всё добро переносили с площади на берег Волги.

Рядом раздался знакомый голос:

– Здравствуй, боярин! Милости просим! Добро пожаловать к нам в Нижний Новгород!

Похоже, нижегородские трущобы – это такое место, где рано или поздно встретишь всех своих попутчиков. К нам подошёл добрый человек, с которым мы первый раз увиделись на постоялом дворе, где я накормил пана Копычинского жареным гусём. Тот самый человек, которого хитроумный Кирша ловко выдал за известного разбойника, чтобы избавиться от излишне боязливых гостей.

– Так это ты! – вскричал Алексей. – Я было и на площади признал тебя, да боялся вклепаться. Ну, Козьма Минич, дай Бог тебе здоровья! Красно ты говоришь!

Глава 14. Собрание

– Да, речь очень грамотная! – поддержал я Алексея. – У тебя особый дар, Козьма Минич.

– И, боярин! Я просто гражданин нижегородский и ничем других не лучше. Разве ты не видел, как все граждане, наперерыв друг перед другом, отдавали свои имущества? На мне хоть это платье осталось, а другой последнюю одежонку притащил на площадь: так мне ли хвастаться, боярин!

Жалко, что здесь не принято выбирать царей из простолюдинов – Козьма Минич, на мой взгляд, был бы идеальным кандидатом. И с простым народом может найти общий язык, и с боярами. Никого не обидит, со всеми договорится. Да и внешность у него внушительная, голос громкий – по местным понятиям тоже важные качества для царя. Это в эпоху телевещания рост и голос лидера перестали играть роль, а на первый план вышли монтаж и звукорежиссура.

– А скажи-ка, боярин, уж не хочешь ли и ты пристать к нам? – спросил меня Козьма Минич. – Ты целовал крест королевичу Владиславу, а душа-то в тебе всё-таки русская.

Я понял, что Алексей и с ним успел посплетничать во время нашей первой встречи на постоялом дворе. Впрочем, скрывать мне было нечего – всё равно вечером на собрании я, в качестве эмиссара пана Гонсевского, познакомлюсь во всеми местными знаменитостями.

– Нет, – ответил я, – без царя смуту не унять. Если не Владислав, то кто? Может быть ты станешь нашим царём, Козьма Минич?

Он посмотрел на меня с ужасом – то ли принял мой искренний вопрос за откровенный стёб, то ли сам страшно не хотел идти в цари.

– Что ты, боярин! С меня довольно того, что именитые бояре и воеводы не гнушаются допустить меня в свой совет и дают слово молвить.

Похоже, сословные предрассудки здесь пока слишком сильны. Если даже настолько талантливый государственный деятель из народа смотрит на высокородных бояр снизу вверх.

Козьма Минич тем временем сочувственно говорил о несчастных москвичах, которых вынудили принести клятву царю Владиславу.

– Да вот хоть, например, князь Димитрий Мамстрюкович Черкасский изволил мне сказывать, что сегодня у него в дому сберутся здешние бояре и старшины, чтоб выслушать гонца, который прислан к нам с предложением от пана Гонсевского. И как ты думаешь, кто этот доверенный человек злейшего врага нашего?.. Сын бывшего воеводы нижегородского, боярина Милославского.

– Да это господин мой! – наябедничал Алексей.

– Как! Так это ты, Юрий Дмитрич? – сказал Кузьма Минич и почтительно снял шапку. – Ну, жаль мне тебя! Кому другому, а тебе куда должно быть тяжело, боярин!

Мне действительно было тяжело, но совсем по другим причинам. Навыки моей старой версии в эту эпоху оказались практически бесполезны, а новая версия, похоже, умела только воевать. Ну, и ещё влюбляться в неподходящих девушек. Как в такой ситуации вести мирные переговоры? Да ещё с таким серьёзным оппонентом, как Козьма Минич.

– Я исполню свой долг, Козьма Минич, – ответил я. – Мне поручено вести переговоры о мире, и я постараюсь заключить мир с нижегородцами.

Мы пожали друг другу руки и разошлись по домам до вечера.

В начале шестого я вместе с боярином Истомой-Турениным отправился на боярское собрание. Алексей остался дома. Истома полагал, что шансы на заключение мира не такие уж низкие: у бояр здравого смысла больше, чем у простого народа. Только два боярина настроены предельно решительно и хотят немедленно собирать войско на Москву.

Первый – это хозяин дома, князь Дмитрий Черкасский. Родом он был откуда-то с Кавказа, но вырос в Нижнем. Второй – дворянин Григорий Образцов. Тот был коренным нижегородцем. Их воинственные настроения Истома объяснил так:

– Первый будет против потому, что сын князя Мамстрюка и такой же, как он, чеченец – ему бы всё резаться; а второй оттого, что природный нижегородец и терпеть не может поляков.

Как я понял, чеченцами здесь называли представителей всех коренных народов Кавказа, хотя князь Черкасский, судя по его родовому имени, был скорее адыгом.

Скоро мы вошли на широкий двор. Большой каменный дом князя Черкасского даже по московским меркам выглядел солидно. Мы поднялись по винтовой лестнице, оставили в передней верхнюю одежду и вошли в просторный зал, где за большим столом сидели человек двадцать бояр и Козьма Минич Сухорукий. Он держался слегка особняком, видимо, соблюдал дистанцию между собой и высокородной знатью.

Во главе стола сидел хозяин дома, очень красивый мужчина, действительно похожий на чеченца. Справа от него расположился татарский военачальник Барай-Мурза Алеевич Кутумов. По-русски он говорил с большим трудом, так что смысл его слов часто ускользал от меня. К счастью, он во всём разделял мнение князя Черкасского, а тот по-русски говорил безо всякого акцента.

Также справа сидел дворянин Образцов – узнать его не представляло труда. Как только я вошёл в комнату, он сразу посмотрел на меня взглядом василиска. Видимо, надеялся превратить меня в каменную статую. Но моя старая версия к таким взглядам давно привыкла.

Слева от князя сидел боярин Пётр Иванович Мансуров-Плещеев – лидер умеренной партии. Он и его сторонники заняли выжидательную позицию. Поход на Москву они считали преждевременным и вполне могли согласиться на мирные предложения Гонсевского.

Князь Черкасский встретил нас с боярином Туренином в дверях комнаты. Чувствовалось, что он изо всех сил старается соблюсти законы гостеприимства по отношению ко мне, но вряд ли его надолго хватит. Хотя после гостеприимства боярина Шалонского манеры князя показались мне достаточно вежливыми.

– Юрий Дмитрич, – сказал князь Черкасский, – поздравляем тебя с счастливым приездом в Нижний Новгород; хотя, сказать правду, для всех нас было бы радостнее выпить этот кубок за здравие сына Димитрия Юрьевича Милославского, а не посланника от поляков и верноподданного королевича Владислава.

Мансуров что-то вполголоса сказал князю. Наверно, призвал его к большей обходительности.

– Не вытерпел, боярин! – отвечал Черкасский. – Грустно, видит Бог, грустно! Ведь я был задушевный друг его батюшке...

Сколько же друзей было у моего покойного батюшки в Нижнем Новгороде?

Нам с боярином Турениным тоже вручили по огромному кубку мёда. Даже дипломатические переговоры сопровождались здесь обильными возлияниями. Я слегка пригубил мёд, но пить не стал – мне нужна была трезвая голова, а после утреннего падения я и так был не в лучшей форме. Затылок до сих пор болел.

– Юрий Дмитрич, – снова обратился князь ко мне, – боярин Истома-Туренин известил нас, что ты приехал с предложениями от ляха Гонсевского, засевшего с войском в Москве, которую взял обманом и лестию богоотступник Лотер и злодей гетман Жолкевский.

В одно предложение князь умудрился вместить рекордное количество антипольской пропаганды. А я-то думал, что в стародавние времена люди говорили по-простому. Не навешивали ярлыки на своих политических оппонентов.

– Да, да, злодей гетман Жолкевский! – поддержал князя Барай-Мурза.

Мне стало обидно за Жолкевского. Именно он разработал прекрасный план, который включал в себя переход королевича Владислава в православную веру и торжественную коронацию в Москве. Не его вина, что неправославный и некоронованный Владислав до сих пор сидит в Кракове под крылышком своего венценосного папеньки.

– Гетман Жолкевский не злодей, – сказал я. – Если б все советники короля Сигизмунда были столь же благородны и честны, как он, то смута давно бы прекратилась.

– То есть Владислав был бы московским воеводою!.. – прервал меня князь Черкасский.

– А мы все рабами короля польского!.. – добавил насмешливо дворянин Образцов.

Благородные бояре передёргивали ничуть не хуже, чем беспринципные пиарщики в двадцать первом веке.

– Нет, – ответил я, – не воеводою, а самодержавным и законным царём русским.

– Неправда, это ложь! – вскричал Черкасский.

– Да, да, это ложь! – повторил Барай-Мурза.

Тяжело искать логику там, куда её не клал. Пришлось прибегнуть к одному из выражений Алексея.

– Ложь противна господу, бояре, – сказал я спокойно, – и вот почему должно говорить правду даже и тогда, когда дело идёт о врагах наших.

– Защищай, Юрий Дмитрич, защищай этих кровопийц! – прервал хозяин. – Да и чему дивиться: свой своему поневоле брат!

Мансуров снова дёрнул князя за рукав и что-то прошептал – видимо, просил не обижать гостя. Но достиг прямо обратного эффекта.

– Раб Владислава и угодник ляха Гонсевского никогда не будет моим гостем! – с жаром вскричал князь Черкасский. – Нет, он не гость мой!.. Я дозволяю ему объявить, чего желает от нас достойный сподвижник грабителя Сапеги; пусть исполнит он данное ему от Гонсевского поручение и забудет навсегда, что князь Черкасский был другом отца его.

Почему мой начальник решил, что именно я – идеальный кандидат для поездки в Нижний? Моё происхождение пока мне только мешало, а не помогало. Нижегородцев особенно раздражал тот факт, что сын их любимого воеводы теперь призывает к миру с поляками.

– Да, да, пусть он говорит, а мы послушаем, – сказал Барай-Мурза, и погладил свою густую бороду.

– Не забывай, однако ж, Юрий Дмитрич, – прибавил дворянин Образцов и снова посмотрел на меня грозным взглядом, – что ты стоишь перед сановниками нижегородскими и что дерзкой речью оскорбишь в лице нашем весь Нижний Новгород.

– Надеюсь, никого из вас не оскорбит истина, а ничего другого я говорить не буду, – сказал я ледяным тоном. – Бояре и сановники нижегородские! Я прислан к вам от пана Гонсевского с мирным предложением. Вам уже известно, что вся Москва целовала крест королевичу Владиславу; гетман Жолкевский присягнул за него, что он испросит соизволение своего державного родителя креститься в веру православную, что не потерпит в земле русской ни латинских костёлов, ни других иноверных храмов и что станет, по древнему обычаю благоверных царей русских, править землёю нашею, как наследственной своей державою. Без царя иноземные войска и разбойничьи шайки по-прежнему будут разорять наше отечество. Последуйте примеру граждан московских, целуйте крест королевичу Владиславу, не восставайте друг против друга, покоритесь избранному царствующим градом законному государю нашему – и, именем Владислава, Гонсевский обещает вам милость царскую, всякую льготу, убавку податей и торговлю свободную. Я сказал всё, бояре и сановники нижегородские! Избирайте, чего хотите вы...

– Упиться кровию врагов наших! – вскричал князь Черкасский. – Кровию губителей России, кровию всех ляхов!

– Да, да, всех ляхов! – повторил Барай-Мурза Алеевич Кутумов и преданно посмотрел на Черкасского.

– Но русские, присягнувшие в верности Владиславу... – начал я.

– Пусть гибнут вместе с врагами веры православной! – прервал меня хозяин.

– Итак, – заметил я, – одна жажда крови, а не любовь к отечеству, боярин, заставляет тебя поднять оружие?

Достойных аргументов у князя не нашлось, поэтому он ехидно поинтересовался, не был ли я сегодня на нижней торговой площади.

– Какое отношение это имеет к обсуждаемому вопросу? – спросил я его вместо ответа.

– Жаль, что ты там не был, – гнул свою линию Черкасский, – ты увидел бы, что на ней цела еще виселица, на которой нижегородцы повесили изменника Вяземского. Берегись дерзкою речью напомнить им, что не один князь Вяземский достоин этой позорной казни!

На мой взгляд, князь сейчас мало чем отличался от гопника из Капотни. Боярин Мансуров, по-видимому, держался того же мнения и пристыдил своего соседа.

– Князь Димитрий!.. – тихо сказал он. – Пристало ли тебе, хозяину дома!.. Побойся Бога!..

– Сограждане, – обратился затем Мансуров ко всем присутствующим, – вы слышали предложение пана Гонсевского: пусть каждый из вас объявит свободно мысль свою. Боярин князь Черкасский! Тебе, яко старшему сановнику думы нижегородской, довлеет говорить первому; какой даёшь ответ пану Гонсевскому?

– Я уже отвечал, – сказал Черкасский. – Избранный нами главою земского дела, князь Димитрий Михайлович Пожарский пусть ведёт нас к Москве! Там станем мы отвечать гетману; он узнает, чего хотят нижегородцы, когда мы устелем трупами врагов все поля московские!

Фамилия Пожарский меня заинтересовала. Не его ли увековечили на памятнике Минину и Пожарскому? Но вероятность этого была небольшой. Слишком распространённая фамилия. Я лично знал трёх Пожарских – свою одноклассницу Гюзель и двух её младших братьев. Да и Пушкин ел котлеты у Пожарского в Торжке, а ведь до эпохи Пушкина ещё лет двести пройдёт.

Началось голосование. Бояре не только голосовали, но и толкали ответные речи – за или против, поэтому времени на подсчёт голосов ушло довольно много. Сторонники мира с Сигизмундом справедливо указывали на недостаточную военную подготовку бойцов народного ополчения. Исход марша на Москву представлялся весьма сомнительным.

В результате голоса разделились поровну. Я воодушевился – впервые у меня появилась твёрдая надежда на что-то повлиять.

– Боярин! – обратился Образцов к Черкасскому как к председателю собрания. – Когда мы не согласны меж собою, то пусть решит весь Нижний Новгород, кто из всех нас любит более своё отечество.

– Вы это сейчас увидите, бояре и сановники нижегородские, – сказал Козьма Минич.

Он встал со своего места и поклонился почтительно всем присутствующим.

Такого поворота я не ожидал. Не думал, что у простолюдина есть право решающего голоса в боярском совете.

– Да ты еще ничего не говорил, Козьма Минич, – вскричал Черкасский. – Говори, говори, чья сторона правее!

– Не мне, последнему из граждан нижегородских, – отвечал Козьма Минич, – быть судьёю между именитых бояр и воевод; довольно и того, что вы не погнушались допустить меня, простого человека, в ваш боярский совет и дозволили говорить наряду с вами, высокими сановниками царства Русского. Нет, бояре! Пусть посредником в споре вашем будет равный с вами родом и саном знаменитым, пусть решит, идти ли нам к Москве, или нет, посланник и друг пана Гонсевского.

Я сначала подумал, что ослышался. Неужели Козьма Минич искренне полагает, что я растрогаюсь от его благородства и забью мяч в свои ворота? Очевидно, князь подумал то же самое, что и я.

– Что ты, Минин! В уме ли? – вскричал Черкасский.

Я вздрогнул. Почему князь обратился к Кузьме Миничу Сухорукому по чужой фамилии? Он же не Минин, а Сухорукий. Тут я сообразил, что у простолюдинов вообще нет фамилий. Сухорукий – это всего лишь личное прозвище Кузьмы Минича. А если он станет дворянином, что вполне возможно при его способностях, то по какому принципу будет образовано его родовое имя? Наверняка по имени его отца. Именно так образовал свою фамилию дедушка моего одноклассника Андрея Мусина, когда советская власть стала вводить в их ауле паспорта. Прадеда Андрея звали Муса, а его потомки стали Мусиными.

– Юрий Дмитрич, – продолжал Минин как ни в чём не бывало, словно не услышал слов князя, – ты исполнил долг свой, ты говорил, как посланник гетмана польского; теперь я спрашиваю тебя, сына Димитрия Юрьевича Милославского, что должны мы делать: идти ли к Москве, или покориться Сигизмунду?

Он посмотрел на меня, и я понял, что должен отвечать как сын своего настоящего папы. Папа учил меня, что истина важнее победы. Я вспомнил собор Василия Блаженного. Теперь у меня не было никаких сомнений в том, что на памятнике перед ним стоят вовсе не Кирилл и Мефодий, а Минин и Пожарский – начальники нижегородского ополчения. Значит, им удалось освободить Москву от польских войск, иначе зачем бы им поставили памятник прямо на Красной площади?

Видимо, на лице моём отразилось озарение, которое я почувствовал, потому что все присутствующие смотрели на меня в немом изумлении и ловили каждое моё слово.

– Граждане нижегородские! Я точно знаю, что ополчение под началом Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского освободит Москву от поляков. Было бы нечестным с моей стороны скрывать от вас моё знание. Я вижу, что так будет.

Бояре ещё с минуту молчали и переваривали мою краткую речь. Затем началось такое столпотворение, как будто я и правда забил гол. То, что я забил его в свои собственные ворота, никого здесь не волновало. Они готовы были принять меня в свою команду.

Князь Черкасский в порыве чувств с грохотом опрокинул стол, перепрыгнул через него и крепко обнял меня.

– Прости меня, любезный, – закричал он, – я обидел тебя!.. Пусть осмелится кто-нибудь сказать, что ты не сын моего друга Милославского!

– Да, да, пусть попытается кто-нибудь! – снова подпел ему верный Барай-Мурза.

– Ты достоин быть нижегородцем, Юрий Дмитрич! – сказал Образцов и пожал мне руку.

Минин нежно смотрел на меня, как на родного сына, и утирал слёзы.

Всё это было очень трогательно, но свою миссию я провалил. И теперь должен был за это расплачиваться. Омляш больше ждать не будет.

Глава 15. Тёплый Стан

Во дворе князя Черкасского меня уже больше часа ждал встревоженный Алексей. Оказалось, он видел, как Омляш заходил в дом боярина Истомы-Туренина, а потом привёл с собой целую шайку таких же, как он, разбойников. Алексей почёл за лучшее немедленно съехать со двора чрезмерно гостеприимного боярина. Он незаметно собрал вещи, вынес их за ворота и сделал вид, что ведёт коней на водопой. А сам навьючил наши пожитки на лошадей, отвёл их на постоялый двор и отправился предупредить меня.

Предусмотрительность моего помощника меня порадовала. К сожалению, моё собственное поведение этой ночью не отличалось столь же похвальной дальновидностью.

Я заметил, что боярин Истома покинул дом князя Черкасского значительно раньше меня. Наверняка он успел предупредить Омляша, где я нахожусь. Но я всё равно не попросил князя о помощи. Возможно, уже плохо соображал – голова к вечеру совсем разболелась.

Помню, что мне почему-то представлялось неэтичным просить у нижегородцев защиты от Омляша. К тому же пришлось бы рассказать им, на кого работает киллер, а я по-прежнему не мог заставить себя пожаловаться на боярина Кручину. Больше всего я беспокоился за Анастасию – на ней неизбежно отразится всё, что сделают с отцом его ненавистники. А в Нижнем их было немало. Особенно люто жаждал мести дворянин Образцов – у него давние счёты с Кручиной.

Однако главным препятствием на пути моего здравого смысла стала невероятная эйфория, которую я ощутил, когда сумел совершенно точно предсказать будущее. Мне казалось, что во мне открылись новые способности, и реальность немедленно начнёт меняться к лучшему под моим мудрым воздействием. Безумные фантазии одна за другой рождались в моей голове.

Стыдно признаться, но в какой-то момент я представил себе, как сам боярин Кручина внемлет моим пророчествам и переходит на сторону нижегородцев. В знак примирения он разрывает помолвку своей дочери с паном Гонсевским и отдаёт её замуж за меня – сына нижегородского воеводы. Поразительно, какие глупости лезли мне в голову. Для полноты картины оставалось только вообразить себе моего начальника, который с цветами встречает наш свадебный кортеж у Арбатских ворот.

Пока я витал в облаках и тешил себя сладкими грёзами, мы успели довольно далеко отойти от дома князя Черкасского. Постоялый двор находился за городскими воротами. Улицы постепенно сужались, дома всё больше напоминали хижины, угрюмая тишина сменяла городской шум.

Мрачная атмосфера предместья заставила меня спуститься с небес на землю. Я огляделся и понял, что за нами наблюдают. Неотступная тень преследовала нас. Человек в чёрной одежде мастерски прятался за домами, но я был практически уверен, что это Омляш. Очевидно, впереди нас ждёт засада. Вполне возможно, что киллер проследил за Алексеем, несмотря на все ухищрения, и знал, на какой постоялый двор мы идём.

Впереди показались развалины деревянной церкви. Мной овладело необъяснимое предчувствие, что разбойники прячутся именно в ней. К тому времени мы почти дошли до берега Волги. Отсюда до постоялого двора рукой подать – в конце улицы виднелись его огни. Я резко остановился.

– Что такое, боярин? – спросил Алексей.

– Забыл в передней подарок от князя Черкасского. Он пожаловал мне свой фамильный кинжал. Нехорошо выйдет, князь обидится, решит, что я его не уважаю. Ты иди дальше, а я вернусь за подарком.

Я опасался, что Алексей захочет сопровождать меня, но, как я уже имел случай убедиться ранее, мой помощник предпочитал не вмешиваться в те вопросы, где речь шла о боярской чести.

Алексей пошёл дальше, а я вернулся назад, однако за поворотом дороги остановился. Нарочито медленно достал из ножен саблю – Омляш наверняка наблюдает за мной и поймёт моё предупреждение. После этого я повернул обратно к заброшенной церкви. Теперь я прятался не хуже Омляша, чтобы Алексей меня не заметил. Одновременно я изучал или скорее угадывал перемещения киллера, но тот пока держался на почтительном расстоянии.

Когда Алексей поравнялся с полуразрушенной церковью, я почти нагнал его и замер в тени соседней избы. Прислушался, не раздастся ли сзади знакомый свист, которым разбойники сигнализировали друг другу. Но в ночной тишине слышны были только шаги Алексея. Они удалялись в сторону постоялого двора. Я осторожно выглянул и увидел, что мой помощник почти дошёл до дверей. Вскоре до меня донёсся весёлый гул голосов из приоткрытой двери, затем всё смолкло. На постоялом дворе много народа – это хорошо, вряд ли Омляш решится наведаться туда со своими головорезами.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как в нескольких метрах от меня появился Омляш. Перемещался он молниеносно. Однако ближе подходить не стал – он явно не собирался лезть под мою саблю. Вместо этого он негромко свистнул. Из развалин церкви вышли четверо разбойников и двинулись в мою сторону. Двух из них я узнал – это были те самые страхолюдные Томила и Удалой, которые чуть не заставили меня силой выпить за здоровье короля Сигизмунда.

– Боярин, бросай саблю, – тихо сказал Омляш, – уговор был не трогать моих товарищей.

Голос его звучал неуверенно – по-видимому, он не очень доверял моему обещанию. Я и сам теперь себе не доверял. Сегодняшнее сотрясение мозга оказалось гораздо серьёзней, чем казалось на первый взгляд. Личность моей новой версии начала меняться, как будто настоящий Юрий Милославский – сын нижегородского воеводы – пытался отвоевать обратно контроль над своим телом.

Очевидно, природный боярин не должен ни о чём договариваться с разбойниками. Только самозванцы вроде меня на такое способны. Теперь истинный хозяин моего нового тела изо всех сил рвался, если воспользоваться поэтичным выражением князя Черкасского, «упиться кровию врагов».

Пальцы мои судорожно стиснули рукоять сабли. Ещё секунда и я окончательно потеряю самоконтроль. Разбойники чувствовали это не хуже меня – в руках их мгновенно возникли ножи и кистени. По-видимому, Омляш строго-настрого запретил им нападать первыми, иначе они давно бы уже атаковали меня.

Но единоборство двух личностей в одной голове оказалось слишком тяжёлым испытанием для мозга. Голова и так уже болела почти невыносимо, а теперь затылок словно взорвался. В глазах у меня потемнело, и я упал на землю, хотя саблю так и не выпустил.

Последним отключился слух. До меня ещё долго доносилась отборная ругань Омляша – он пытался выяснить, у кого из подельников сдали нервы, и кто именно ударил меня кистенём по голове. Разбойники пафосно клялись, что пальцем меня не тронули.

– Как Бог свят, я не пошевелился даже, Омляш, – бубнил один голос.

– Вот те Христос, я руки не успел поднять, – вторил ему другой.

– Чтоб мне издохнуть без исповеди, если я его бил, – говорил третий.

Как оправдывался четвёртый, я уже не услышал.

Когда я пришёл в себя, солнце давно встало – его свет проникал даже сквозь плотно сомкнутые веки. Глаза открываться не хотели, голова по-прежнему раскалывалась от боли. Я лежал на чём-то мягком и на мгновение даже поверил, что снова оказался в своём варшавском номере.

Может быть моё задание как раз и заключалось в том, чтобы предсказать результат похода на Москву народного ополчения из Нижнего Новгорода? Оракул сделал своё дело, и теперь может отправляться назад в будущее.

Но ещё через секунду я понял, что руки у меня связаны за спиной, а рот забит куском ткани. И лежал я, похоже, на соломе, а не на ковре или на матрасе – какие-то жёсткие травинки страшно щекотали лицо. Колени упирались в деревянный бортик. По-видимому, меня везли на телеге, покрытой соломой. Рядом раздавались голоса.

– Может сразу прикончить его, Омляш, чтоб не мучился? – спрашивал знакомый и очень противный голос. – Всё равно он до Тёплого Стана не доедет. Помрёт по дороге.

В принципе я ничего не имел против его предложения, настолько мне было плохо. Я даже не мог вспомнить, кому принадлежит противный голос, хотя мы с его обладателем точно виделись.

– Может ты этим займёшься, Прокофьич? – издевательским тоном спросил Омляш.

– Да я-то здесь при чём? – зловредный Прокофьич извивался как уж на сковородке. – Тебе это дело привычное – не он первый, не он последний...

– Пора честь знать, Прокофьич!

– Полно, брат Омляш, прикидывайся с другими! Или ты в монахи собрался?

– В монахи не в монахи, а пудовую свечу поставлю. Не всё грешить, Прокофьич; душа надобна. Сходил бы ты лучше за Кудимычем на пчельник.

Имя Прокофьич мне ничего не говорило, зато Кудимыча я хорошо помнил по красочным рассказам Кирши о его пребывании в селе боярина Кручины-Шалонского. Архип Кудимович был деревенский колдун, которого Кирша заткнул за пояс в ходе местной битвы экстрасенсов. Хотелось надеяться, что в качестве лекаря Кудимыч проявит себя лучше, чем в качестве ясновидящего, хотя я предпочёл бы лечиться у Марины. Но в моём положении выбирать не приходилось.

Телега остановилась. Только сейчас я понял, как ужасно её подбрасывало на ухабах – амортизаторов здесь пока не придумали. Кто-то подошёл к телеге, развязал мне руки и вынул изо рта кляп.

– Ты ведь не собираешься бежать, боярин? – услышал я голос Омляша.

Похоже, ему понравилось со мной договариваться. Но я больше ничего ему обещать не собирался, да и вообще не мог говорить. Мне казалось, что если скажу хоть слово, то моя голова тут же развалится на кусочки от звука моего собственного голоса. Впрочем, бежать я тоже не мог при всём желании.

Руки затекли, я их не чувствовал и сначала вообще был не в состоянии ими пошевелить. Потом они страшно заболели, зато голова на их фоне уже не казалась проблемой номер один. Я даже отважился открыть глаза.

Телега стояла на лесной опушке. На краю поляны паслись лошади без сбруи. Они с заметным удовольствием щипали молодые нежные стебельки. Рядом с конями на светло-салатовой траве сидели разбойники и завтракали. Идиллическая картина. Жалко, что французские импрессионисты ещё не родились, а то бы они непременно запечатлели эту сцену для будущих поколений.

Вскоре вернулся Прокофьич. Я сразу узнал его – это был тот самый земский ярыжка, которого я встретил на постоялом дворе одновременно с Кузьмой Мининым. Очевидно, Прокофьич на правах представителя власти сотрудничал с бандой боярина Кручины в рамках взаимовыгодной коррупционной схемы. Наверно, работал наводчиком.

За Прокофьичем шёл представительный крестьянин с окладистой рыжей бородой и пронзительными голубыми глазами. Внешность его отлично подходила для колдовской профессии. Как я понял со слов Кирши, Кудимыч зарабатывал себе на жизнь двумя вещами: пасекой и гаданием. Он тщательно собирал и сопоставлял все деревенские сплетни, что позволяло ему иногда делать довольно точные прогнозы.

К сожалению, Архип Кудимович не ограничивался чисто аналитической работой, а иногда самым наглым образом подтасовывал данные. Именно он украл боярские холсты и подбросил их в сарай Федьки Хомяка. Если бы не своевременное вмешательство Кирши, который перепрятал холсты, то Федьку сочли бы вором.

Кудимыч посмотрел на меня гипнотическим взглядом и начал что-то нашёптывать.

– Архип Кудимович, никак ты снова колдовать принялся? – прошептал я в ответ. – А ведь зарок давал.

Крестьянин вздрогнул и отвёл глаза. Омляш, который наблюдал за лечением, посмотрел на меня с интересом.

– Да не колдую я, видит Бог, не колдую, – начал оправдываться Кудимыч и покосился на Омляша так, как будто тот лично принудил его колдовать.

– Вот и не колдуй больше, – сказал я, – а то добра не жди.

Я знал, что Кирша взял с Кудимыча обещание никогда больше не колдовать и не учить других колдовству – этим крестьянин тоже иногда баловался.

После моего внушения Кудимыч отбросил замашки экстрасенса, осмотрел гематому у меня на голове и намазал её какой-то жгучей мазью. Наверно, готовил он её из пчелиного яда. В двадцать первом веке это народное средство пользовалось ничуть не меньшей популярностью, поэтому я решил, что вреда от такого лечения не будет.

Затем колдун объявил, что прямо сейчас везти меня никуда нельзя, потому что от тряски мне станет хуже. Эта медицинская рекомендация звучала разумно, но почему-то донельзя возмутила земского ярыжку.

– Боярин наш ждать не любит, – сказал он с гадкой усмешкой, – да и мы нянькой не нанимались. Чего ждать? И так три дня до Тёплого Стана ехать.

– Вот ты и поезжай, – оборвал его Омляш. – Предупредишь боярина, что мы задержимся на пару дней.

– Да я что? Я ничего, – сразу юркнул в кусты ярыжка. – Моё дело предупредить, а ты сам решай.

Он явно не стремился принять на себя гнев нетерпеливого боярина.

Дотошный Кудимыч стал расспрашивать Омляша, что это за Тёплый Стан такой. Ему бы шпионом работать, а не колдуном. Меня не покидало тревожное чувство, что любопытство в комбинации с колдовством не доведёт Кудимыча до добра.

– Да вёрст за семьдесят отсюда, в Муромском лесу у нашего боярина хутор есть.

– В Муромском лесу? – испуганно переспросил Кудимыч. – Там же разбойники промышляют.

Омляш зловеще улыбнулся, и я понял, что присные боярина Кручины внесли весомый вклад в дурную репутацию Муромских лесов.

– У него там много пустошей, а живёт он на хуторе, который выстроил ещё покойный его батюшка, – продолжил разбойник, – одни говорят, для того, чтоб охотиться и бить медведей; другие бают, для того, чтоб держать пристань и грабить обозы. Этот хутор прозывается Тёплым Станом и в таком захолустье построен, что и в полдни солнышка не видно. Сказывают, что когда-то была на том месте пустынь, от которой осталась одна каменная ограда да подземные склепы, и что будто с тех пор, как её разорили татары и погубили всех старцев, никто не смел и близко к ней подходить; что каждую ночь перерезанные монахи встают из могил и сходятся служить сами по себе панихиду; что частенько, когда делывали около этого места порубки, мужики слыхали в сумерки благовест. Один старик, которого сын и теперь ещё жив, рассказывал, что однажды зимою, отыскивая медвежий след, он заплутался и в самую полночь забрёл на пустынь; он божился, что своими глазами видел, как целый ряд монахов, в чёрных рясах, со свечами в руках, тянулся вдоль ограды и, обойдя кругом всей пустыни, пропал над самым тем местом, где и до сих пор видны могилы. Старик заметил, что все они были изувечены: у одного перерезано горло, у другого разрублена голова, а третий шёл вовсе без головы...

– И этот старик от страху не умер? – спросил робким голосом Кудимыч.

– Нет, не умер, – отвечал Омляш, довольный эффектом, который его страшная байка произвела на колдуна, – а так испугался, что тут же рехнулся и, как говорят, до самой смерти не приходил в память.

Интересно, если старик не приходил в память, то как же сумел рассказать такую связную и художественную историю? Но невысказанный вопрос остался при мне. Я и раньше замечал, что детские страшилки, которыми в двадцать первом веке пугали друг друга дошкольники, здесь производили серьёзное впечатление на взрослых людей.

– Как же отец нашего барина решился на этом месте построить хутор?

– Он был, не тем помянуто, какой-то еретик: ничему не верил, в церковь не заглядывал, в баню не ходил, не лучше был татарина. Правда, бают, при нем мертвецы наружу не показывались, а только по ночам холопы его слыхали, что под землёю кто-то охает и стонет. Был слух, что это живые люди, заточённые в подземелье; а я так мекаю, да все так мыслят, что это души усопших; а не показывались они потому, что старый боярин был ничем не лучше тех некрещёных бусурман, которые разорили пустынь. Однако ж, наконец, и он унялся ездить на хутор; после ж его смерти годов двадцать никто туда не заглядывал, и только в прошлом лете, по приказанию Тимофея Фёдоровича, починили боярский дом и поисправили все службы.

Кудимыч растерянно смотрел на Омляша, будто сам не рад был, что спросил.

– Только никому ни слова о Тёплом Стане, – грозно добавил Омляш и посмотрел на колдуна таким страшным взглядом, что тот побледнел. – Да запомни, нас ты сегодня здесь не видел. И его тоже.

Омляш показал на меня.

– Не видел, батюшка, никого не видел, – согласно закивал Кудимыч.

Глава 16. Байки из склепа

Муромские леса показались мне северным вариантом южноамериканских джунглей. Не удивлюсь, если в глубине леса на самом деле жил когда-то Соловей Разбойник из русских былин. Настоящим разбойникам здесь было раздолье. Один шаг в сторону от дороги, и путешественник оказывался либо в непроходимом болоте, либо среди лабиринта из рухнувших с корнем исполинских сосен. Даже Омляш, который неплохо знал здесь все тропинки, опасался ездить по лесу в темноте.

Чем-то Муромский лес напоминал Гримпенскую трясину. Только не было здесь логова страшной собаки и её преступного хозяина. Вместо собачьей конуры в самом сердце леса прятался хутор Тёплый Стан.

Впрочем, собак боярин Кручина тоже любил. Алексей пересказывал мне историю, как боярин ради забавы зашил одного своего гостя в медвежью шкуру и стал травить его собакой. И Кручина, и собака так вошли во вкус, что гость чудом выжил.

К вечеру третьего дня пути показалось громадное болото. На первый взгляд оно напоминало зелёный луг, сквозь который извивалась едва заметная грязная тропинка. Обманчивая свежая травка скрывала бездонную трясину. Если путник сходил с тропы, то не мог уже выбраться обратно без посторонней помощи. Лошади осторожно ступали по узкой дорожке, словно чувствовали, что малейшая оплошность грозит им и их всадникам медленной и мучительной смертью в мутной и вязкой жиже.

После болота дорога вела прямо на большую поляну, где когда-то стояла монастырская обитель. Старая ограда и четыре круглых башни по углам наверняка остались от монастыря – местами они выглядели так, как будто могли в любой момент рухнуть. Река вытекала из болота и окружала стены наподобие крепостного рва. На главных воротах виднелась полустёршаяся фреска с каким-то религиозным сюжетом, а над воротами возвышалась полуразрушенная сторожевая башня.

Омляш обменялся парой слов с часовыми на башнях, и нас беспрепятственно пропустили внутрь. Бревенчатые хоромы боярина Кручины стояли внутри ограды вдоль всей восточной стены, а остальную часть территории занимали подсобные помещения и огромная конюшня.

Боярские постройки внутри монастырских стен производили странное впечатление. Наверно, так же смотрелся кинотеатр на родине моей бабушки, который советская власть разместила в помещении городского кафедрального собора. Стены остались те же, а суть изменилась.

Внутри ограды о монастыре напоминали лишь руины церкви. В узкие щели окон вползали ветви вьющегося растения вроде плюща. Листья на нём ещё не начали толком распускаться. Вопреки названию хутора солнце не баловало Тёплый Стан своими лучами.

Наверняка под развалинами находятся подвалы с могилами монахов. В гробах лежат полуистлевшие скелеты. На такие мысли меня навело исключительное сходство руин с заставкой сериала «Байки из склепа».

Окна ярко горели только в одном крыле боярских палат. Видимо, большинство слуг уже легли спать. Разбойники провели меня по лестнице в большую комнату. За широким дубовым столом ужинали боярин Кручина и мой нижегородский знакомец боярин Андрей Никитич Истома-Туренин. Очевидно, со свойственной ему предусмотрительностью он благоразумно бежал из Нижнего Новгорода, чтобы не отвечать за пропажу своего дорогого гостя. Только Истомы мне здесь не хватало для полного счастья.

– Где вас черти носили? – закричал Кручина, едва мы ступили на порог. – Андрей Никитич уже два дня как приехал, а тебя, Омляш, не доищешься.

– Вот и я то же Омляшу говорил, боярин, – немедленно нажаловался земский ярыжка, – а он два дня стоял на пчельнике у Кудимыча. Голова, видите ли, у этого боярского сынка разболелась. Помрёт, видите ли, в дороге, а Омляшу жалко.

– Кабы твой Омляш меня послушался, то давно б об этом Милославском и слуху не было; и голова б у него больше не болела, – внёс свою лепту Туренин. – Так нет!.. «Мне, дескать, наказано от боярина живьём его схватить!» Живьём!.. Вот теперь и возись с ним!

– Хватит! – накинулся на него Кручина и глаза его засверкали от гнева. – Да знаешь ли, что этот мальчишка обидел меня за столом при пане Тишкевиче и всех моих гостях? Вспомнить не могу!.. Этот щенок осмелился угрожать мне... и ты хочешь, чтобы я удовольствовался его смертью...

Не самое обнадёживающее начало разговора, но я всё-таки решил попробовать объяснить боярину, как сильно изменился политический расклад. Если я поделился своим знанием с нижегородцами, то тем более должен просветить будущего тестя моего начальника. Пусть даже Кручина и не считает себя больше моим союзником.

– Тимофей Фёдорович, я точно знаю, что нижегородское ополчение освободит Москву от поляков, – начал я. – Сейчас ты ещё можешь примириться с нижегородцами и встать на сторону победителей. Я готов быть посредником в твоих переговорах и загладить наши прошлые обиды.

Я старался говорить самым спокойным и рассудительным тоном, но всё равно боярин счёл мои слова издевательством. Он посмотрел на меня с дикой ненавистью и чуть не задохнулся от гнева. Пока Кручина пытался набрать воздуха для ответа, в разговор снова влез боярин Истома:

– Даже тебе не постеснялся свою сказку повторить! Ты бы видел, как он врал нижегородским крамольникам; ума не приложу, откуда столько лжи взялось в этом молокососе. Как смотрел на них, каким голосом говорил – точно пророк Илия. Они и развесили уши!.. А ведь мне почти удалось уговорить их на предложение пана Гонсевского... Милославский всё испортил!.. Не клялся ли он в верности Владиславу? Не изменил ли своей присяге и не заслуживает ли этот предатель смертной казни? Ну, что ж ты молчишь? Отвечай, Тимофей Фёдорович!

Они мне не поверили. Я должен был сразу догадаться, что не смогу убедить их. Участники нижегородского ополчения доверяли моим словам только потому, что всей душой желали освободить Москву. Кручина с Истомой этого совсем не хотели.

– Нет, Андрей Никитич, – прошипел Кручина, как только отдышался, – пусть пан Гонсевский сам его казнит, когда я выдам ему предателя!.. Но сначала этот щенок ответит передо мной за все оскорбления. Будет молить меня о пощаде... так что крики его разнесутся по всему лесу.

Конечно, насчёт криков – это просто фигура речи, но она меня насторожила. Если боярин Кручина пытает своих врагов на удалённом хуторе, то вряд ли он позаботился о хорошей шумоизоляции. Можно в качестве тюрьмы использовать подземелье под разрушенной церковью, но всё равно звуки будут долетать до боярских хором.

Мне стало по-настоящему страшно. Видимо, ужас отразился на моём лице, потому что боярин Туренин довольно захихикал:

– Смотри-ка, Тимофей Фёдорович, ты его до смерти напугал!.. Твоя правда, успеем ещё казнить его, в таком деле торопливость не ум...

– Где Анастасия? – заорал я так громко, что Туренин вздрогнул и замолк на полуслове.

– Ты мою дочь сюда не впутывай, змей! – закричал в ответ Кручина и вскочил из-за стола. – Это ты её испортил, от тебя все беды!

Вот ведь придурок! Как он вообще мог оставить свою дочь одну без присмотра в такое смутное время? В двадцать первом веке его бы точно лишили родительских прав.

– Твой дворец скоро сожгут. Дворянин Образцов не пройдёт мимо, когда нижегородцы двинутся на Москву. А первый пук соломы бросит в окно твой же беглый крестьянин Федька Хомяк, – мрачно изрёк я очередное пророчество, хотя и не знал наверняка, сбудется оно или нет.

Кручина упал обратно на стул. Он сразу поверил каждому моему слову, потому что испугался за свою дочь.

– Нужно забрать Анастасию, если ещё не поздно, и увезти её в безопасное место, – продолжил я.

Одновременно я пытался понять, где в этом жутком времени можно найти хотя бы одно безопасное место. В памяти всплыли слова Мити: «Когда совсем плохо станет, иди к Троице». Конечно, ничего безопасней монастыря здесь не придумали. Монахи сумеют защитить Анастасию, если уж родной отец на это не способен. Правда, Троице-Сергиева Лавра – это мужской монастырь, но из экскурсии по Сергиевому Посаду я помнил, что женские монастыри в эту эпоху тоже существовали. И вроде бы были даже смешанные монастыри.

– Отвези её в монастырь, пусть там побудет, пока всё не уляжется, – закончил я свою речь.

Я не знал, сколько правды в моих прогнозах, но ради спасения Анастасии я пошёл бы даже на прямую ложь.

Кручина немедленно начал отдавать приказания Омляшу и другим своим слугам. Истома тоже засуетился. Он сообразил, что нижегородские бунтовщики разграбят несметные богатства его друга, и явно спешил спасти самое ценное. Через час большой отряд покинул хутор. Они торопились пересечь болото, пока ещё не совсем стемнело.

Сначала во мне жила безумная надежда, что меня тоже возьмут, но Кручина доверял только моему предсказанию, а не мне самому. Он сразу забыл про меня, и лишь перед самым отъездом наказал оставшимся слугам держать меня в подземелье до его возвращения.

Слуги провели меня через двор к руинам церкви. Они прямо тряслись от страха. Как я понял, те из подручных боярина, кто не боялся призраков и скелетов, все уехали вместе с ним. Внутри храма в полу виднелась широкая чугунная плита с толстым кольцом. Двое слуг с трудом подняли её. Под плитой открылась винтовая лестница.

Мы спустились на двадцать ступеней вниз и оказались в длинном подземелье. Вдоль стен тянулись ниши, в некоторых из них белели кости. Очевидно, раньше здесь хоронили монахов. В самой дальней из ниш виднелась окованная железом небольшая дверь с огромным висячим замком. Один из слуг достал связку ключей и отпер замок. За дверью обнаружился узкий лаз, который вёл в маленькую квадратную комнату. Больше всего она напоминала деревенский погреб.

Даже тусклого сияния свечи хватило, чтобы разглядеть всю комнату целиком. В стену была вделана толстая цепь с кольцом. На полу лежала груда соломы. Слуга достал из связки другой ключ и надел кольцо от цепи мне на ногу. Кажется, в двадцать первом веке в тюрьмах такие цепи уже не использовали, хотя наверняка я этого сказать не мог – не доводилось до сих пор бывать в действующих пенитенциарных учреждениях.

В другое время я бы получил массу удовольствия от посещения такого атмосферного дома ужасов, но сейчас я страшно беспокоился за Анастасию. Что мне стоило спросить о ней раньше, когда мы стояли на пчельнике у Кудимыча? Мы могли бы сразу забрать её из опасного дворца. Мне тогда казалось самоочевидным, что отец увёз её с собой в Тёплый Стан. Но всё равно я обязан был уточнить этот вопрос.

Неделю я не мог думать ни о чём другом. Я высчитывал, где сейчас находится боярин Кручина. Оставалось лишь надеяться, что он успел добраться до своего дворца раньше, чем к нему нагрянули бунтовщики.

В подземелье всегда царила тьма, и ход времени я определял по ежедневным приходам слуги. Он являлся утром и приносил кувшин с водой и кусок хлеба. На седьмой день я почти отчаялся – слуга сказал, что боярин так до сих пор и не вернулся. Потом я сообразил, что между вотчиной Шалонского под Балахной и хутором в Муромском лесу может не быть подходящих монастырей, и Кручине пришлось сделать крюк, чтобы отвезти дочь в безопасное место. Хотя Тёплый Стан, если разобраться, тоже был неплохо защищён от вторжения непроходимыми топями и чащами. Только юным девушкам тут всё же не место.

Может быть, боярин предусмотрительно выбрал монастырь неподалёку от Троице-Сергиевой Лавры. Сергиев Посад лежит совсем в другом направлении от Балахны. Да и расстояние между ними километров четыреста. А потом обратно до Мурома – ещё триста. Уйдёт дней двадцать на дорогу. На лошадях особо быстро не поездишь – им нужно отдыхать. А почтовых станций для замены лошадей здесь, похоже, ещё не придумали.

Так прошёл месяц – каждое утро я ждал новостей об Анастасии и каждый вечер придумывал ещё одну причину, по которой Кручина до сих пор не вернулся. Я отказывался верить, что с ними случилась беда. Хотя что-то подсказывало мне, что от дворца боярина уже остались одни только угли.

Утром тридцать первого дня моего пребывания в склепе слуга выдал мне очередную порцию хлеба и воды. Похоже, тюремный рацион здесь рассчитывали по тем же нормам, что и в работном доме из романа Диккенса «Оливер Твист». Однако добавки я не требовал, потому что прекрасно помнил, как Оливер попросил ещё каши, и к чему привела его просьба.

Мне постоянно хотелось есть, и с каждым днём чувство голода усиливалось. По ночам мне снилась еда во всех её проявлениях. Особенно часто я видел жареного гуся, но каждый раз он ускользал от меня. В одном особенно кошмарном сновидении пан Копычинский с большим отвращением ел гуся прямо на моих глазах. Ясновельможный пан плакал и давился, но категорически отказывался поделиться со мной даже маленьким кусочком. Он кричал, что для него это вопрос жизни и смерти; если он не съест гуся целиком, то его постигнет страшная кара; и как бы ему ни было плохо, он впихнёт в себя всё до последней крошки.

Вечером тридцать первого дня я пытался придумать очередное благоприятное объяснение долгому отсутствию боярина Кручины. Но на этот раз ничего не вышло. Может быть, скудное питание сказалось на моих мыслительных способностях, и я больше не мог придумывать утешительные гипотезы и обманывать самого себя. Беспросветное отчаяние обрушилось на меня и поглотило последние проблески надежды. Кромешная тьма склепа как будто проникла в самое сердце, но даже она не могла сравниться с мраком, который разъедал мой разум изнутри.

Внезапно я увидел слабый свет прямо перед собой. До меня донёсся звук ключа в замке и скрип двери. Никогда раньше мою камеру не отпирали по вечерам. Свет становился ярче. Через несколько секунд внутрь с трудом протиснулся человек. В левой руке он держал свечу. Я присмотрелся и узнал Омляша.

Лицо его, как обычно, ничего не выражало. Привычным движением он сунул правую руку за пазуху, как будто собирался достать нож. Сердце у меня оборвалось. Наверно, боярин не успел спасти свою дочь от поджигателей, иначе зачем бы он прислал ко мне Омляша? Теперь Кручина считает меня виновным в её гибели. Во мне он видит вестника несчастья, чёрного ворона, который накаркал беду.

Я и сам чувствовал себя виноватым, ведь я тоже когда-то собирался поджечь боярский дворец. Мне казалось, что мои мысли материализовались помимо моей воли, как будто я управлял руками Федьки Хомяка; я поджёг солому; и я бросил её в боярские хоромы. Лучше умереть сейчас, чем жить с неизбывным чувством вины за смерть Анастасии.

Омляш вынул из-за пазухи непонятный круглый предмет. На оружие не похоже. Предмет был завёрнут в светлую скатерть. Разбойник протянул мне посылку. Я опасливо посмотрел на неё.

– Бери, не бойся; он постный, с рыбой, – сказал Омляш. – Боярин прислал тебе за здоровье Анастасьи Тимофеевны.

Я даже не в курсе был, что начался очередной пост. Или сегодня один из постных дней? Кажется, здесь всегда постятся по средам и пятницам. Хотя иногда не постятся, после Пасхи, например. Без помощи Алексея у меня не получалось разобраться в церковных постах и праздниках. Но здесь они играли важную роль даже среди разбойников. Видимо, в скатерть завёрнут пирог с рыбной начинкой.

Ещё несколько бесполезных мыслей пронеслось в моей голове, прежде чем я осознал главное. Им удалось спасти Анастасию.

Я развернул скатерть и почувствовал запах свежей выпечки. Сначала хотел оставить часть пирога на завтра – он оказался довольно большим, но сам не заметил, как съел его целиком. Теперь я лучше понимал невероятную способность местных наедаться впрок.

Начинка изумительная – то ли из осетра, то ли из стерляди – я так и не научился их различать по вкусу. В двадцать первом веке этих рыб вылавливать запретили, зато здесь их добывали в промышленных масштабах.

– Всё так и вышло, как ты баял, – поведал мне Омляш, пока я дегустировал пирог. – Только забрали мы боярышню и всех холопей; еле успели отъехать от хором; а я чуть отстал, спрятался и вижу, как от Нижнего войско большое на холм поднимается. Не нашли они никого; с досады запалили боярские хоромы: впереди всех шёл Федька Хомяк с горящей соломой. Я его издалека признал; он детина заметный.

Омляш посмотрел на меня так, как будто ждал нового предсказания. Рот у меня был до ушей забит пирогом, и на вдохновенного пророка я в этот момент вряд ли походил. Скорее меня можно было принять за живое воплощение одного из семи смертных грехов – чревоугодия. Но мой нечестивый вид разбойника не смутил.

– Можешь мне поворожить? – спросил он.

Я чуть не подавился пирогом. Неужели здесь даже киллеры верят в колдовство?

Глава 17. На дне

С большим трудом я проглотил застрявший в горле кусок пирога, откашлялся и растерянно посмотрел на Омляша.

– Я не колдун, – сказал я ему наконец. – И тебе советую от колдунов держаться подальше. Не доведут они тебя до добра.

Похоже, Омляш мне не поверил. Он подумал с минуту и подкатился ко мне с другой стороны. За это время я успел подобрать и отправить в рот все крошки со скатерти.

– А клады в земле ты видишь? – спросил он. – Отец нашего боярина, по слухам, зарыл большой клад; то ли здесь на хуторе, то ли в своей вотчине у Балахны. Да помер неожиданно без исповеди и не успел никому рассказать, где золото лежит. Я тебя тайно выведу отсюда, чтобы ты клад поискал. Коли найдёшь, помогу тебе бежать.

При таком интересе к сокровищам Омляшу надо было идти в пираты, а не в разбойники. Если бы у меня был металлоискатель, я бы с удовольствием помог ему найти клад. А если бы и не нашёл, то в процессе мне наверняка представился бы случай убежать от Омляша. Дело нехитрое – наврать ему что-нибудь про принципы работы металлоискателя, чтобы разбойник с места боялся сойти. А самому спрятаться.

Но выдавать себя за колдуна мне совершенно не хотелось. Это антинаучно.

– Не вижу я кладов, Омляш, и никто не видит, – наставительно заметил я. – А если кто скажет тебе, что он чувствует золото сквозь землю – не верь ему. Он просто хочет тебя обмануть. В своих личных корыстных целях.

Омляш мне не поверил. Наверно, решил, что я слишком гордый и не хочу с ним сотрудничать. Он посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом, забрал пустую скатерть и ушёл.

Когда разбойник захлопнул дверь склепа, и последний отблеск свечи угас во тьме, я неожиданно увидел очень чёткую картину.

Омляш замер неподвижно на лесной поляне, а перед ним, внутри очерченного на земле круга, колдун роет заступом землю. Внезапно колдун выпрямился, обернулся, и я узнал в нём Киршу. Омляш бросился на него, повалил запорожца на землю и занёс над ним нож.

Видение оборвалось. Митя абсолютно прав – не стоит безоглядно доверять картинам из будущего. Непонятно, как их интерпретировать. Почему-то я был уверен, что Кирша спасётся, а Омляш погибнет, хотя нож был только у разбойника.

Омляш больше не приходил, так что я при всём желании не смог бы поделиться с ним своим предчувствием. Да и желания у меня особенного не было. Всё самое главное я ему уже сказал.

Дни тянулись за днями, но я их больше не считал. Не видел необходимости. Окажись на моём месте Эдмон Дантес из романа Дюма, он наверняка постарался бы сделать подкоп и выбраться из тюрьмы. Каждый день он бы методично высчитывал, насколько удлинился подземный ход из камеры в результате его работы.

Очевидно, во французских тюрьмах кормят гораздо лучше, чем в склепе у боярина Кручины. Да и остров Иф – просто курорт по сравнению с болотами Муромского леса. Я однажды побывал в замке Иф на экскурсии. Свежий морской воздух вокруг, тёплый средиземноморский климат, и даже в самых нижних камерах есть окна. В моей тюрьме никаких окон не было.

Сил хватало только на то, чтобы иногда ходить по камере, насколько позволяла цепь. Я старался прогуливаться, если это можно назвать прогулкой, два раза в день – утром и вечером. В остальное время я лежал, и чем дальше, тем больше спал. Думать особо ни о чём не думал – это было слишком энергозатратно.

Иногда я вспоминал Алексея – я успел к нему привязаться за тот неполный месяц, что мы провели вместе. А он за это время так и не понял, что я вовсе не настоящий Юрий Милославский. Не тот, о ком он всю жизнь заботился и любил так же, как своих собственных детей.

Несколько раз я пытался объяснить Алексею, что я – совсем другой человек, но он всякий раз снисходительно замечал: «Твоя правда, Юрий Дмитрич, лет пять с тобой никакого сладу не было, так ты переменился. Зато теперь снова стал ангел во плоти». По-видимому, все изменения моей личности он списывал на трудности взросления.

Наверно, Алексею тяжело было смириться с моим исчезновением. Я надеялся, что он уже утешился. Может быть, сообразил наконец, что я действительно самозванец, и горевать надо вовсе не обо мне.

Моя жизнь окончательно превратилась в день сурка. Утром я просыпался и ждал, пока откроют дверь камеры и принесут хлеб и воду. Потом вставал, умывался, ел, гулял, и снова ложился. В обед я спал. Вечером вставал и ещё немного гулял. После прогулки ложился спать. Утром всё повторялось заново.

Однажды наступило утро, когда я не проснулся заранее, как делал раньше. Меня разбудил лязг замка. Встал я с большим трудом. Сразу после завтрака я снова лёг. Мной овладело стойкое ощущение, что если я сейчас засну, то больше уже не проснусь. Я попытался о чём-нибудь подумать, чтобы не заснуть. Митя говорил, что я попаду обратно в двадцать первый век. Может быть он имел в виду именно такой способ? Чтобы попасть к себе, нужно умереть в этом времени. Незаметно для себя я всё-таки уснул.

Мне приснилось, что я лежу на траве в цветущем саду. Вокруг необычные и очень красивые деревья, на которых растут одновременно и цветы, и спелые плоды. Я знаю, что все плоды съедобные и очень вкусные, но есть мне совершенно не хочется. Поэтому я просто лежу и наслаждаюсь солнечным светом и лёгким ветерком. Я подумал, что если бы здесь вдруг оказался Алексей, то он бы наверняка сказал, что это и есть его Царство Небесное. Стоило мне вспомнить Алексея, как я тут же увидел его – он шёл по саду и явно искал кого-то. Наверно, своего боярина. Алексей внимательно посмотрел прямо на меня и сказал:

– Ахти! Нас обманули! Это не он!

Он прошёл мимо меня дальше. Я обрадовался, что Алексей наконец меня разоблачил, и теперь сможет найти своего настоящего хозяина. Мне захотелось помочь ему в поисках. Я приподнялся и хотел встать, чтобы пойти за ним, но что-то удерживало меня за ногу. Я позвал Алексея по имени, пока он не ушёл совсем далеко. Своим возгласом я всё испортил. Он тут же бросился ко мне со слезами на глазах и закричал:

– Боже мой!.. Это его голос! Юрий Дмитрич! Батюшка!.. Отец ты мой!..

Он обнял меня и теперь попеременно то всхлипывал, то ругался:

– Ах злодеи!.. Богоотступники!.. Что это они сделали с тобою? Господи Боже мой, краше в гроб кладут!.. Варвары! Кровопийцы!

Кажется, на сей раз он сердился не на меня. Это радовало.

– Добро, будет, Алексей! – услышал я голос Кирши. – Успеешь нарадоваться и нагореваться после; теперь нам не до того. Ребята, проворней сбивайте с него цепи... иль нет... постой... в этой связке должны быть от них ключи.

Раздался звон металла, и я почувствовал, что нога освободилась. В этот момент я окончательно проснулся и понял, что по-прежнему нахожусь в склепе, только теперь здесь довольно людно. Кроме Алексея и Кирши в камере оказалась ещё пара казаков.

Алексей помог мне выбраться в коридор. Там людей было ещё больше. В основном, это тоже были совершенно неизвестные казаки, но между ними стояли два хорошо знакомых мне боярина: Кручина-Шалонский и Истома-Туренин. Сладкая парочка выглядела сейчас так кисло, что если бы у меня было чуть больше сил, я бы непременно их пожалел. Истома дрожал от суеверного ужаса, а Кручина чуть не лопался от бессильного гнева. Но мне было совершенно не до них. Голова кружилась, и если бы не помощь Алексея, то я бы не удержался на ногах.

– Алексей, – сказал Кирша, – выведи поскорей своего господина на свежий воздух, а мы тотчас будем за вами. Ну, бояре, – продолжал он, – милости просим на место Юрия Дмитрича; вам вдвоём скучно не будет; вы люди умные, чай, есть о чём поговорить. Эй, молодцы! Пособите им войти в покой, в котором они угощали боярина Милославского.

Алексей вытащил меня на улицу. Здесь дышалось гораздо легче, чем в склепе. Я сразу почувствовал себя лучше. Солнце уже зашло, но после мрака подземелья даже сумерки меня ослепляли. Постепенно глаза привыкли к свету, и я понял, что за растение оплетает развалины церкви. Это оказалась жимолость – моя бабушка разводила такую же для украшения беседки на нашем деревенском участке.

Теперь на жимолости появились не только листья, но и полностью созревшие ягоды. Получается, сейчас уже конец июля, а может быть даже начало августа. Красивые переходы от синего цвета к оранжевому на закатном небе тоже скорее соответствовали концу лета, чем его началу. Значит, я пользовался гостеприимством боярина Кручины три месяца с лишним. Но даже с учётом такого солидного срока, боярин вряд ли сильно потратился на моё содержание. В двадцать первом веке служба исполнения наказаний потребовала бы от него значительно более серьёзных капиталовложений.

Вскоре из церкви вышел Кирша, за ним следовал бойкий казак небольшого роста. Вид у него тоже был командирский – видимо, это был первый заместитель есаула. В памяти сразу всплыло название старинного воинского звания: подъесаул. Через минуту появились остальные казаки, и все мы двинулись к воротам. За оградой нас поджидали ещё десять конных казаков.

Никаких следов штурма я по дороге не заметил. Да и отряд Кирши был слишком малочисленным для лобовой атаки хорошо укреплённого хутора. По-видимому, Кирша сумел скрытно проникнуть в дом боярина, потому что нашёл сообщника среди одного из доверенных лиц Кручины.

У меня сразу возникло вполне определённое подозрение насчёт личности предателя. Я внимательно осмотрел отряд и наконец увидел того, кого искал. Между двумя казаками, которые не спускали с него глаз, красовался земский ярыжка Прокофьич.

Алексей с казаками помогли мне сесть на лошадь. Сигма сразу узнал меня, хотя вместе мы провели всего пару дней. Он вообще был исключительно умный конь. Сигма почувствовал, что я с трудом держусь в седле, и старался двигаться как можно ровнее.

Мы пустились рысью по просеке к болоту. Несмотря на предупредительность Сигмы, я несколько раз чуть не вылетел из седла. Алексей и Кирша поддерживали меня с двух сторон, но по болоту придётся ехать гуськом. Тропинка слишком узкая.

Около болота Кирша приказал своим казакам остановиться.

– Отдохни, боярин, – сказал запорожец и вынул из сумки флягу с вином и кусок пирога, – да на-ка хлебни и закуси чем Бог послал. Теперь надо будет тебе покрепче сидеть на коне.

Я немедленно схватил пирог и начал есть. Мне вспомнилась сцена из «Тараса Бульбы», когда голодный поляк в осаждённом казаками городе набрасывается на кусок хлеба и умирает в страшных мучениях. Мне не хотелось повторить его судьбу, поэтому я старался есть помедленней и откусывать куски поменьше. Но судя по реакции Кирши, мне не удалось впечатлить его своими хорошими манерами.

– Ну, Юрий Дмитрич, – сказал он, – сладко же, видно, тебя кормили у боярина Кручины! Ах, сердечный, смотри, как он за обе щеки убирает!.. А пирог-то вовсе не на славу испечён.

– Душегубцы! – поддержал его Алексей. – Чтоб им самим издохнуть голодной смертью!.. Кушай, батюшка! Кушай, мой родимый! Разбойники!

– На-ка, выпей винца, боярин, – прибавил Кирша и протянул мне флягу, которую я чуть не выронил, такой тяжёлой она мне показалась.

– Ах, Господи, Боже мой! Гляди-ка, насилу держит в руках флягу! Эк они его доконали! – запереживал Кирша.

– Басурманы! Антихристы! – снова начал ругаться Алексей. – Чтоб им самим весь век капли вина не пропустить в горло, проклятые!

Я доел пирог и почувствовал, как ко мне возвращаются силы.

– Спасибо, Кирша! – сказал я. – Который раз ты спасаешь меня от смерти?

– И, Юрий Дмитрич, охота тебе говорить! Слава тебе Господи, что всякий раз удавалось; а как считать по разам, так твой один раз стоит всех моих. Не диво, что я тебе служу: за добро добром и платят, а ты из чего бился со мною часа полтора, когда нашёл меня почти мёртвого в степи и мог сам замёрзнуть, желая помочь Бог знает кому? Нет, боярин, я век с тобой не расплачусь.

Кирша опять завёл свою шарманку. Я уже много раз пытался вознаградить его за службу, но каждый раз он категорически отказывался брать деньги. Хотя наверняка есть какой-нибудь способ уговорить его, но мне пока так и не удалось ничего придумать. Некоторые особенности местного менталитета всё ещё приводили меня в недоумение.

– Ты у Кудимыча выведал, где меня искать? – прервал я излияния Кирши.

– Сначала-то его разговорил, да, а потом и сам Омляш со своими подручными к нему нагрянул. На ловца и зверь бежит. На просторе всё расскажу, а теперь, чай, ты поотдохнул, так пора в путь. Если на хуторе обо всём проведают да пустятся за нами в погоню, так дело плоховато: по болоту не расскачешься, и нас, пожалуй, поодиночке всех, как тетеревей, перестреляют.

– Небось, Кирила Пахомыч, – сказал подъесаул, – без бояр за нами погони не будет; а мы, хоть ты нам и не приказывал, всё-таки вход в подземелье завалили опять плитою, так их нескоро отыщут.

Я пришёл в ужас – ведь слуги боярина Кручины вряд ли догадаются искать его в склепе. А даже если догадаются, то могут специально не торопиться – наверняка они не очень сильно любят своего боярина. Кирша тоже забеспокоился:

– Эх, брат Малыш, напрасно! Ну, если их не найдут и они умрут голодной смертью?

– Так что ж за беда? Туда им и дорога! Иль тебе их жаль?

– Не то чтоб жаль; но ведь, по правде сказать, боярин Шалонский мне никакого зла не сделал; я ел его хлеб и соль. Вот дело другое – Юрий Дмитрич, конечно, без греха мог бы уходить Шалонского, да на беду у него есть дочка, так и ему нельзя... Эх, чёрт возьми! Кабы можно было, вернулся бы назад!.. Ну, делать нечего... Эй вы, передовые!.. Ступай! Да пусть рыжий-то едет болотом первый и если вздумает дать стречка, так посадите ему в затылок пулю... С Богом!

Инициативный помощник – это хорошо, но здесь Малыш явно перестарался. Возвращаться теперь и правда слишком опасно, а у меня к тому же сил хватит только на переезд через болото. Надо будет что-нибудь придумать, когда выберемся отсюда. До утра бояре с голоду не помрут. А кувшин с водой в склепе остался почти полный, так что жажда им не грозит.

Мы осторожно ехали через болото друг за другом. Первым ехал земский ярыжка – его ярко-рыжая шевелюра как факел маячила впереди. За ним ехал казак с винтовкой. Он внимательно следил за земским, чтобы пристрелить его при малейшей попытке к бегству. Впрочем, шаг вправо, шаг влево в здешних топях – это не побег, а верная смерть в трясине. На пуле можно сэкономить.

Скоро я перестал смотреть по сторонам, а полностью сосредоточился на том, чтобы не упасть с лошади. Сигма превзошёл самого себя – он ни разу не оступился и не сошёл с правильного пути, хотя местами тропа полностью сливалась с болотной ряской. Наверно, у моего коня имелось особое чутьё, которое позволяло ему находить твёрдую почву в болоте.

Вдруг раздался громкий всплеск, как будто в густую жижу с размаху упало что-то крупное и тяжёлое. Я посмотрел вперёд и увидел, что нашу колонну теперь возглавляет казак с винтовкой. Он почти уже выбрался на твёрдую землю. Из болота послышался крик.

– Батюшки, помогите! – завопил земский. – Погибаю... помогите!..

Поперёк тропинки лежала толстая колода. Видимо, лошадь земского шарахнулась от неожиданного препятствия и упала в болото. Она опрокинулась на бок и придавила земского. Теперь трясина потихоньку засасывала коня и всадника.

Казаки остановились, но Кирша закричал:

– Что вы его слушаете, ребята? Ступай мимо!

– Отцы мои, помогите! – продолжал кричать земский. – Меня тянет вниз!.. Задыхаюсь!.. Помогите!..

– Эх, любезный, – сказал Алексей, который чуть не плакал от жалобных криков земского, – вели его вытащить! Ведь ты сам же обещал...

– Да, – ответил Кирша ледяным тоном, – я обещал отпустить его без всякой обиды. Я его отпустил. А вытаскивать из болота уговора не было.

– Послушай, Кирила Пахомыч, – вмешался Малыш, – чёрт с ним! Ну что? Уж, так и быть, прикажи его вытащить.

– Что ты, брат! Ведь мы дали слово отпустить его на все четыре стороны, и если ему вздумалось проехаться по болоту, так нам какое дело? Пускай себе разгуливает!

Я понял, что земский чем-то оскорбил Киршу до такой степени, что запорожец до сих пор не может его простить. Характер у Прокофьича действительно вредный, это я помнил по нашей совместной поездке из Нижнего в Тёплый Стан. Но всё равно жалко его. Мне вспомнилось подходящее случаю выражение Алексея, и я тоже заступился за земского:

– Бога ради, спасите этого несчастного!

– И, боярин, – отвечал Кирша, – есть когда нам с ним возиться; да и о чём тут толковать? Дурная трава из поля вон!

– Слышишь, как он кричит? Неужели в тебе нет жалости?

– Нет, Юрий Дмитрич! – жёстко ответил запорожец. – Долг платежом красен. Вчера этот бездельник прежде всех отыскал верёвку, чтоб меня повесить. Рысью, ребята! – закричал он, когда весь отряд выехал на твёрдую дорогу.

Если бы у меня хватило сил, я бы сам вытащил Прокофьича. Но я даже флягу с вином сейчас еле мог удержать. К тому же сверху лежала лошадь, что осложняло дело. Всё равно надо было что-то придумать, но меня опять охватило чувство нереальности происходящего.

Крики земского ещё долго долетали до нас, и каждый раз я вздрагивал от ужаса. Мне казалось, что это я сам всё глубже погружаюсь в трясину. С каждым моим движением мутная жидкость всё сильнее всасывает меня внутрь, чтобы навеки похоронить в бездонных глубинах болота в самом сердце Муромского леса.

Одновременно меня не покидало ощущение, что я на самом деле давно умер, лежу в склепе, и теперь вокруг меня не настоящая жизнь, а виртуальный ад. Никаких чертей здесь нет, потому что люди и без них прекрасно умеют мучить друг друга. Земский мучается от удушья в болоте, потому что я его не вытащил, а я мучаюсь от его криков. Полное самообслуживание.

Глава 18. Сергий

Вопли земского ещё долго разносились по лесу, эхо умножало их, и вдруг всё смолкло. Алексей снял шапку, перекрестился и сказал вполголоса:

– Успокой, Господи, его душу!

– И дай ему Царство Небесное! – добавил Кирша. – Я на том свете ему зла не желаю.

Мы отъехали метров на пятьсот от болота. Вдруг лошади казаков во главе отряда захрапели и дёрнулись в сторону. Вскоре за кустами сверкнули блестящие антрацитовые глаза – между деревьями вдоль поляны молнией пронеслась целая стая волков. – Экое чутьё у этих зверей! – сказал Кирша и проводил волков взглядом. – Посмотрите-ка: ведь они пробираются к болоту...

К волкам у меня претензий не было. Это не они оставили своего спутника тонуть в болоте. Мне хотелось лечь на землю и умереть. Если бы рядом не было Алексея, я бы, наверно, так и сделал.

Дальнейший путь я не запомнил. Видимо, мой мозг снова ушёл в энергосберегающий режим. Из оцепенения меня вывел радостный собачий лай.

Я огляделся и понял, что мы выехали из леса. Занимался рассвет, неподалёку виднелась деревня. Нам навстречу неслась большая чёрная собака. Она подбежала к Вихрю, подпрыгнула и облизала руку Кирши.

– Соскучился, Зарез! – ласково сказал запорожец, а затем обратился ко мне. – Узнаёшь, боярин, щенка из Нижнего?

Узнать щенка было сложно – за четыре месяца он сильно вырос, хотя наверняка ещё не достиг своих взрослых размеров. Ещё через полгода его уже не отличишь от собаки Баскервилей.

– А ты, Зарез, узнал Юрия Дмитрича? – спросил Кирша пса.

Тот ткнулся носом в мою ногу, обнюхал её и громко чихнул. Всем своим видом он демонстрировал, что у него на меня аллергия. Ничего не забыл, хитрюга.

Когда мы подъехали к постоялому двору и спешились, вдали показалась большая толпа всадников. Они ехали по нижегородской дороге в нашу сторону. Не думал я, что Муромский лес настолько популярное место. Алексей торопливо провёл меня в избу и заказал у хозяина обед, пока не понаехали новые гости.

Хозяин уже подал мне уху, когда в избу зашли два боярина. Я сразу узнал их. Это были Лесута-Храпунов и Замятня-Опалёв, с которыми я познакомился на злосчастном обеде у боярина Кручины. Не думал, что обрадуюсь этим номенклатурщикам, но они оказались здесь как нельзя более кстати.

Сейчас предложу Лесуте и Замятне навестить их приятеля в Тёплом Стане, дабы они прервали его опасные аскетические подвиги. А возможно, бояре и без меня собирались навестить Кручину. В любом случае надо объяснить им, что искать его надо в склепе, а не в хоромах.

В этот момент дверь в избу снова отворилась и внутрь ворвался донельзя сердитый пан Копычинский. Его я меньше всего ожидал здесь встретить. Я сразу уткнулся лицом в горшок с ухой, так мне стыдно было смотреть ему в глаза.

Бояре уселись на другом конце стола и жадно набросились на большой пирог. Я столь же жадно поглощал уху. Здесь вообще принято было сначала наедаться, а потом уже приступать к светской беседе. Раньше мне такой обычай казался не очень вежливым, но теперь я одобрял его всей душой. Или, правильней сказать, не душой, а животом.

Вскоре в избу вошёл Кирша. Конечно, он уже успел познакомиться с боярами и выяснил, куда они держат путь.

– Ты, что ль, молодец, сказывал нашим людям, – спросил Лесута у запорожца, – что мы миновали дорогу на Тёплый Стан?

– Да, боярин. Я вчера сам там был.

– И видел Тимофея Фёдоровича?

– Как же! И его, и боярина Туренина.

– Так и Туренин на хуторе? Ну что, здоровы ли они?

– Славу Богу! Только больно испостились.

Я и раньше замечал, что нам с Киршей частенько приходят в голову одни и те же идеи. В чём-то мы с ним были очень похожи, хотя запорожец всю жизнь воевал, а я, наоборот, всеми силами уклонялся от воинской повинности – в рамках закона, конечно, – и даже ни разу не ездил на сборы. В тот год, когда я закончил военную кафедру, на выездные сборы не выделили денег из бюджета, чему я был несказанно рад.

Удивлённый Лесута тем временем пытался понять, с чего это вдруг боярин Кручина взялся умерщвлять свою плоть:

– Как это испостились? И Тимофей Фёдорович постится?

– Да разве ты не знаешь, боярин?.. Они теперь оба живут затворниками.

– Затворниками?

– Как же! Если ты не найдёшь их в хоромах, то ищи в подземном склепе, под церковным полом.

– Что ж они там делают?

– Вестимо что: спасаются!

– Эко диво! – сказал Опалёв, которого неожиданная набожность боярина Кручины тоже привела в изумление. – И вина не пьют?

– Какое вино! Не приезжайте вы к ним, так они дня три или четыре куска бы в рот не взяли: такие стали постники.

– Что это им вздумалось?.. – вскричал Лесута. – Да они этак вовсе себя уходят!

– Вот то-то и есть, – прибавил Опалёв, – учение свет, а неучение тьма. Что сказано в Екклесиасте? «Не буди правдив вельми и не мудрися излишне, да некогда изумишися».

– Видно, боярин, они этой книги не читывали, – предположил Кирша.

Изобретательный запорожец избавил меня от необходимости возобновлять знакомство с боярами. Но как я ни старался вести себя тихо и незаметно, наблюдательный пан Копычинский всё равно сумел опознать меня. Он пристально посмотрел на меня, подошёл к Замятне-Опалёву и что-то прошептал ему на ухо.

– Что ты врёшь, дурак! – возмутился Замятня.

Я с сожалением понял, что ясновельможный пан не отучился от своих несчастных привычек. Копычинский снова что-то возбуждённо прошептал Замятне. Тот внимательно посмотрел на меня и задумчиво проговорил вполголоса:

– Разбойник? Постой-ка! Лицо что-то знакомое... Ну, точно так...

– Позволь спросить, – теперь Замятня обращался ко мне, – ведь ты, кажется, Юрий Дмитрич Милославский?

Я молча кивнул.

– В самом деле! – вскричал Лесута-Храпунов, – теперь и я признаю тебя. Ну как ты похудел! Что это с тобой сделалось?

– Он четыре месяца был при смерти болен, – ответил Кирша, прежде чем я успел открыть рот.

Запорожец оказался неисправимым оптимистом. Даже теперь, после всего, что я пережил по милости боярина Кручины, он не утратил надежды женить меня на Анастасии. Поэтому тщательно скрывал проказы её батюшки.

– То-то тебя и не видно было, – продолжал Лесута-Храпунов. – Помнишь ли, Юрий Дмитрич, как мы познакомились с тобой у боярина Шалонского?

– Помню, – ответил я.

Вряд ли я когда-нибудь забуду тот ужасный обед. Правда, тогда я познакомился не только с Лесутой и Замятней, но также с Петром и Митей. И там я в последний раз увидел Анастасию, хотя и не узнал её. Но она наверняка меня узнала.

– Не правда ли, что он знатную нам задал пирушку!.. – Лесута предался сладким воспоминаниям. – Помнится, вы с ним что-то повздорили, да, кажется, помирились. Нечего сказать, он немного крутенек, не любит, чтоб ему поперечили; а уж хлебосол! И как захочет, так умеет приласкать!

При мысли о ласках боярина Кручины мне отчаянно захотелось употребить особо цветистые выражения нашего преподавателя на военной кафедре. Нецензурные слова уже готовы были сорваться с моего языка, но меня опередил Замятня.

Начитанный боярин очень кстати вспомнил подходящую случаю цитату из Библии:

«Прещение его подобно рыканию львову, и яко же роса злаку, тако тихость его.»

Первая половина фразы как нельзя лучше описывала боярина Кручину. Но вторая половина относилась к совершенно другому человеку. Во мне кипела ярость. Ещё хоть одно слово о достоинствах Кручины, и я немедленно вернусь на хутор и лично пристрелю хлебосольного боярина. Долг платежом красен.

Видимо, бояре, как опытные царедворцы, почувствовали исходившие от меня волны ненависти, потому что немедленно сменили пластинку.

– Эх, Юрий Дмитрич! – пожаловался Лесута. – Много с тех пор воды утекло! Вовсе житья не стало нашему брату, родовому дворянину! Нижегородские крамольники всё вверх дном поставили. Хотя бы, к примеру сказать, меня, стряпчего с ключом, – поверишь ли, Юрий Дмитрич? – в грош не ставят; а какой-нибудь простой посадский или мясник – воеводою!

– Да, да, – поддержал его Опалёв, – чего мы не насмотрелись!

Из дальнейшей беседы я узнал, как сильно изменился политический расклад за период моей временной нетрудоспособности. Пан Гонсевский перебрался из Кремля в армию прославленного польского воеводы гетмана Хоткевича. Его войска недавно подошли к Москве и разбили лагерь в Лужниках. В Кремле остался гарнизон под командованием пана Струся, но неукреплённую часть города теперь контролировало нижегородское ополчение под командованием князя Пожарского.

Кроме войск двух непримиримых противников – поляков и нижегородцев – у Москвы стояли казачьи войска Трубецкого и Заруцкого. Они, как я понял, не имели самостоятельных политических амбиций. Иными словами, до последнего сохраняли нейтралитет, чтобы переметнуться на ту сторону, которая им больше заплатит.

Партизаны, известные больше под своим неполиткорректным прозвищем шиши, тоже никуда не делись. Они устроили вокруг Москвы нечто вроде санитарного кордона – пропускали добровольцев в стан князя Пожарского и безжалостно убивали всех, кто, как им казалось, пытался пробраться в стан гетмана Хоткевича. Концлагерей для военнопленных здесь пока не придумали.

– Ты, верно, Юрий Дмитрич, – спросил Лесута, – пробираешься к пану Хоткевичу?

– Я и сам ещё не знаю, – честно ответил я.

С одной стороны, именно в лагере Хоткевича находится мой непосредственный начальник. С другой стороны, именно туда поедет боярин Кручина-Шалонский. Вместе мы никак не сработаемся. Или он, или я. Очевидно, что в такой ситуации пан Гонсевский отдаст предпочтение своему будущему тестю. Тем более что я с треском провалил своё последнее задание.

Только сейчас я с ужасом осознал, что фактически стал безработным без каких-либо перспектив дальнейшего трудоустройства. Моя старая версия никогда не оказывалась в подобной ситуации. Я часто менял работодателей, но у меня всегда были прекрасные рекомендации с предыдущих мест работы, что помогало мне своевременно находить новые позиции.

Тем временем Лесута и Замятня отпустили ещё пару замечаний о том, что настали последние времена, и до апокалипсиса уже рукой подать, после чего поспешили продолжить своё путешествие в Тёплый Стан.

– Прощенья просим, Юрий Дмитрич! – сказал Лесута. – Мы будем от тебя кланяться Тимофею Фёдоровичу.

– Да не забудьте же, бояре, – напомнил им Кирша, – если не найдёте его в хоромах, то ищите в склепе под церковным полом.

– А где мой дурак? – закричал Опалёв. – Эй ты, пан! Куда ты запропастился?

Я сообразил, что Копычинский после своей неудачной карьеры в польской армии устроился на службу к боярину в качестве шута. Очень может быть, что и мне теперь не светит ничего лучше этой должности. Хотя боярину, возможно, работать шутом не полагается.

– Я здесь, ясновельможный, – отвечал Копычинский, который всё это время прятался от меня в сенях. – Прикажешь садиться на коня?

– Садись!.. Да тише ты, польская чучела! Куда торопишься?.. Смотри, пожалуй! С ног было сшиб Степана Кондратьевича.

В порыве усердия Копычинский и правда чуть не врезался в субтильного Лесуту. Я искренне сочувствовал ясновельможному пану. Хотя в армии ему всё-таки было не место – его бы рано или поздно повесили либо за трусость, либо за измену. А у Замятни он вполне может дожить до седых волос. Не исключено, что боярин женит его на какой-нибудь шутихе, и тем продолжит его род. Иначе откуда в двадцать первом веке появится точная копия ясновельможного пана?

Наконец бояре со своим шутом покинули постоялый двор. Наступила тишина, и ничто уже не отвлекало меня от мрачных размышлений о моей загубленной карьере.

Часа через два мы тоже отправились дальше и скоро добрались до Мурома. Здесь мы отдыхали целые сутки, так что у меня было время подумать о дальнейших планах. Я снова вспомнил совет Мити: «Когда совсем плохо станет, иди к Троице». Может быть там я найду подходящую работу? Никаких других разумных мыслей мне в голову не пришло.

На третий день мы прибыли во Владимир. Я принял окончательное решение. Объявил Алексею и Кирше, что собираюсь ехать в Троице-Сергиеву Лавру. Кирша с казаками вызвался сопровождать меня, хотя им пришлось сделать довольно большой крюк.

Запорожец теперь служил связным между Москвой и Нижним Новгородом. Его нынешним пунктом назначения была ставка князя Пожарского в Москве. Как я понял, запорожские казаки в массе своей примкнули к армии князя Трубецкого, но Кирше не нравились их порядки. Его смущало полное отсутствие дисциплины. Лагерь Трубецкого больше напоминал цыганский табор, чем армейскую часть. Поэтому Кирша предпочёл служить в армии Пожарского.

К монастырю мы подъехали утром. Троице-Сергиева Лавра выглядела не как мирный монастырь, а как укреплённый замок. На стенах стояли пушки, повсюду ходили вооружённые до зубов люди. Многие дома за монастырской оградой были разрушены и сожжены. На стенах виднелись следы от артиллерийского обстрела. Из рассказов Кирши я знал, что польские войска осаждали монастырь почти полтора года, но так и не смогли его захватить.

Казаки не стали заходить в монастырь – Кирша торопился вернуться в Москву. Он попросил отслужить за него молебен преподобному Сергию и на прощанье подарил мне трофейную литовскую саблю. Моя собственная польская сабля сгинула бесследно после встречи с покойным Омляшем и его товарищами – наверно, разбойник её сразу продал, чтобы не оставлять улик. Впрочем, различия между литовской саблей и польской оказались чисто декоративными.

У монастырских ворот на траве расположились пять мужчин в чёрных рясах – то ли монахи, то ли охранники. По-видимому, они не столько несли караул, сколько отдыхали. За дорогой следил лишь один из них. Судя по всему, зрение у него было ещё лучше, чем у Алексея, поэтому остальные всецело полагались на его наблюдательность.

Я подошёл к служителям и спросил, могу ли я видеть их начальника. Мне навстречу поднялся мужчина огромного роста. Если бы он родился лет на триста позже, то мог бы стать идеальной моделью для Ильи Муромца с картины Васнецова «Три богатыря».

– Вряд ли, боярин, – ответил он, – я сейчас был у отца архимандрита в палатах: он что-то прихворнул и лежит в постели; а если у тебя есть какое дело, то можешь переговорить с отцом келарем.

Мне в принципе было совершенно без разницы, к кому из начальства обратиться со своей просьбой. Я смутно помнил, что келарь в монастыре – это примерно то же самое, что завхоз в светском учреждении. Может быть с келарем я даже быстрее найду общий язык, вряд ли он будет грузить меня сложными богословскими материями.

– А как зовут отца келаря? – спросил я.

Служители посмотрели на меня как на слабоумного. По-видимому, вся страна знала их замечательного келаря. Наконец мой собеседник сжалился над моим невежеством и ответил:

– Авраамий Палицын. Он только вчера приехал из Москвы и после обеда снова туда едет.

Я понял, что попал по адресу. Отец Авраамий занимается не только хозяйственными нуждами монастыря, но и отвечает за внешние сношения и переговоры со светскими властями. Может быть он возьмёт меня в качестве помощника? Чтобы самому каждый день в Москву не мотаться. Он ведь наверняка уже не молод.

Я попросил служителя провести меня к отцу келарю. По дороге тот устроил мне краткую экскурсию по монастырю.

– Вот в этих палатах живал прежде отец Авраамий, – сказал он и указал на небольшое двухэтажное строение, которое опасно покосилось и упало бы, если бы не опиралось на ограду. – Да видишь, как их злодеи ляхи отделали: насквозь гляди! Теперь он живёт вон в той связи, что за соборами, не просторнее других старцев; да он, Бог с ним, не привередлив: была б у него только келья в стороне, чтоб не мешали ему молиться да писать, так с него и довольно.

– А что он такое пишет? – заинтересовался я.

Моей новой версии пока ни разу не попадались люди, которые серьёзно занимаются интеллектуальным трудом. Разве что Митя, но он ничего не писал. Мне всё сильнее хотелось познакомиться с отцом Авраамием.

– Бог весть! Послушник его Финоген мне сказывал, что он пишет какое-то сказание об осаде нашего монастыря, и будто бы в нём говорится что-то и обо мне; да я плохо верю: иная речь о наших воеводах князе Долгорукове и Голохвастове – их дело боярское; а мы люди малые, что о нас писать?.. Сюда, боярин, на это крылечко.

Выходит, мой проводник защищал монастырь от войск гетмана Сапеги. Несладко должно быть пришлось тем полякам, с которыми сражался этот исполин. Мне сразу захотелось почитать исторический труд отца келаря.

Мы вошли в общежитие и прошли по длинному коридору до конца здания. Мой провожатый остановился, постучал в небольшую дверь и сказал вполголоса:

– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, грешного!

Мне понравилось, что в монастыре уважают личное пространство и не заходят в комнаты к другим без спроса, как это любит делать Алексей.

– Аминь! – ответил из кельи приятный баритон.

– Теперь ступай, боярин, – сказал мой провожатый и отворил передо мной дверь.

Глава 19. Партизаны

Отец Авраамий оказался отличный мужик. То есть не мужик, конечно, а старец, так его правильно называть. Мы с ним быстро обо всём договорились. Он взял меня к себе на службу в качестве своего представителя в лагере князя Пожарского. Официально я должен поехать в Москву как доброволец нижегородского ополчения. Но кроме чисто военных дел мне поручалось задание более деликатного характера. Разработать и осуществить план по привлечению на нашу сторону беспутной армии князя Трубецкого.

Меня немного смущало, что переход в нижегородское ополчение противоречит моей присяге царю Владиславу, но отец Авраамий рассеял мои сомнения. Он объяснил мне, что в монастыре все служат исключительно царю небесному, а земные цари никакой власти здесь не имеют. Поэтому если я иду к нему на службу, то такой переход автоматически освобождает меня от всех предыдущих обязательств. В том числе даже от семейных.

Впрочем, по последнему пункту отец Авраамий очень строго спросил меня, не остались ли у меня в миру родители, жена или дети. Он явно не одобрял тех, кто пытается укрыться в монастыре от семейных проблем, вместо того чтобы по мере сил заботиться о своих близких. Если бы отец келарь обладал даром Мити, то я бы честно объяснил ему ситуацию и признался, что у меня остались родители и бывшая жена, но, к сожалению, помогать им из этого времени у меня нет ни малейшей возможности.

Однако мой новый начальник при всём его выдающемся уме и научных талантах не видел, кто я такой на самом деле. Поэтому говорил я с ним только от лица своей новой версии. Объяснил, что родители мои умерли, а я никогда не был женат.

Напоследок отец Авраамий попросил меня выполнить одно поручение личного характера. Я уж испугался, что он тоже попросит меня передать привет своей невесте. Тем более что мой начальник выглядел ничуть не старше, чем один из коллег моей старой версии, который на седьмом десятке стал молодым отцом двух сыновей. С другой стороны, у монахов жениться вроде бы не принято.

Выяснилось, что отец Авраамий ведёт научную переписку с игуменьей Хотьковского монастыря. И сейчас ему требовался гонец, чтобы доставить очередное письмо. Мой начальник выбрал именно меня, потому что хотел познакомить меня со своей подругой.

– Игуменья Ирина Шалонская – очень мудрая старица, – пояснил мой начальник. – А ты особенный, но я не могу понять, в чём именно состоит твоё истинное призвание. Пусть она посмотрит.

Видимо, при упоминании фамилии Шалонских на лице моём отразились не вполне христианские чувства. Отец Авраамий поспешил успокоить меня:

– Тебе наверняка доводилось встречаться с её родным братом – боярином Кручиной-Шалонским. Не бойся, она совсем на него не похожа. Кротостью и милосердием игуменья превосходит ангелов небесных.

Я понял, что в роду Шалонских обыкновенных людей совсем не водилось. Все они были или святые, или злодеи. Видно, судьба у меня такая: на какую работу не устроюсь, сразу сталкиваюсь с кем-нибудь из их милой семейки.

Мы с Алексеем провели весь день в Лавре и переночевали в монастырской гостинице. Мой помощник не забыл, конечно, о всевозможных молебнах, свечах и прочих своих обетах. В том числе помолился он за здоровье Кирши и Мити и отслужил панихиду по несчастному земскому.

Я, к стыду своему, весь день только и делал, что ел и спал. Последние дни мне не удавалось толком выспаться, потому что я страшно нервничал из-за потери работы. С едой в дороге тоже иногда бывали проблемы, зато здесь, в монастыре, никто из гостей голодным не оставался.

На следующее утро на рассвете мы с Алексеем выехали из монастыря в сторону Москвы. Впрочем, почти сразу нам пришлось свернуть на побочную дорогу, чтобы заехать в Хотьковскую обитель. До неё от Лавры было километров пятнадцать.

Только сейчас я сообразил, что так и не сказал помощнику о моём новом назначении. Теперь его ждал приятный сюрприз.

– Алексей, знаешь ли ты, куда мы едем? – спросил я.

– Вестимо куда! – отвечал Алексей, и в голосе его прозвучала неприкрытая досада. – В Москву, к пану Гонсевскому.

– Ты не отгадал: мы едем в стан князя Пожарского.

– Зачем? – хмуро спросил Алексей.

Он явно не ждал ничего хорошего от моей новой миссии. Наверняка решил, что нам придётся шпионить и выведывать военные секреты для пана Гонсевского. Надо сказать, что сам Алексей был прирождённый разведчик – он с первого взгляда внушал людям необыкновенное доверие, и даже случайные знакомые охотно делились с ним своими сокровенными тайнами.

– Затем, чтоб драться с поляками, – обрадовал его я.

– С поляками!.. Да нет, ты шутишь, боярин!

– Нет, не шучу. Я больше не служу Владиславу.

– Слава тебе, Господи! – воскликнул Алексей. – Знаешь ли что, Юрий Дмитрич? Теперь я скажу всю правду: я не отстал бы от тебя, что б со мной на том свете ни было, если бы ты пошёл служить не только полякам, но даже татарам; а как бы знал да ведал, что у меня было на совести? Каждый день я клал по двадцати земных поклонов, чтоб Господь простил моё прегрешение и наставил тебя на путь истинный.

– Ну вот видишь, Алексей, твоя молитва даром не пропала.

Я не стал говорить помощнику, что мои предки по отцовской линии не только служили татарам, но и сами были крымскими татарами. Впрочем, это были предки моей старой версии, а не новой. В любом случае я лично не видел принципиальной разницы между польским королём и крымским ханом.

Примерно через час показались деревянная ограда и скромные строения Хотьковской обители. Небольшая река живописно огибала высокий берег, где среди соснового бора прятался монастырь. Здания больше напоминали бараки, но красота природы вокруг монастыря скрадывала убогость его архитектуры.

Хотя обитель древняя, никаких старинных храмов здесь не сохранилось. В отличие от Троице-Сергиевой Лавры монастырь в Хотькове строился из дерева, а не из камня, поэтому оборонять его от поляков не было никакой возможности. Монахини успели уйти в Лавру незадолго до начала осады, а их собственный монастырь сгорел дотла во время польской оккупации. Лишь недавно в Хотькове снова отстроили церковь и общежитие.

Тяжёлые деревянные ворота оказались приоткрыты. В проёме стояли три монахини. Когда мы подъехали к воротам, одна из них вышла за ограду нам навстречу. Я спешился, отдал коня Алексею, и подошёл к монахине.

Я сразу опознал в ней настоятельницу не столько по её величественной осанке и уверенному взгляду, сколько по исключительному сходству с Анастасией. Как будто меня отбросило на двадцать лет вперёд, и я увидел Анастасию такой, какой она станет в зрелом возрасте. Только у матери настоятельницы глаза были не чёрные, а такие же серые, как у её брата.

Но мне непонятно было, почему отец Авраамий назвал игуменью Ирину старицей. На вид ей было лет сорок, не больше. Возможно, он просто хотел подчеркнуть этим словом её выдающиеся интеллектуальные способности.

– Здравствуй, Юрий! – сказала игуменья. – Можно без отчества? Ведь ты привык, что люди моего возраста называют тебя просто по имени.

Как и Митя, она увидела, кто я такой на самом деле. От неожиданности я чуть было не обратился к ней по имени-отчеству и на вы, как это было принято в двадцать первом веке, но вовремя вспомнил о местном этикете.

– Здравствуй, мать Ирина! – ответил я. – Меня прислал к тебе отец Авраамий с письмом. Он сказал, что ты можешь узнать, зачем я здесь.

Она взяла письмо и покачала головой.

– Нет, даже Митя этого не смог, а я тем более не знаю. Твоё задание, тебе и решать.

Она стала расспрашивать меня о Мите, давно ли я его видел. Как я понял, Митя иногда навещал её, но уже полгода не появлялся в Хотькове.

– Он обещал заглянуть к нам перед тем, как отправится к себе на родину, – объяснила игуменья. – Но, как всегда, не сказал точной даты.

Меня тоже интересовала точная дата. Ведь Митя обещал мне, что я вернусь в двадцать первый век тогда, когда он вернётся на свою родину.

– А где Митина родина? – спросил я настоятельницу.

– Чай, там же, где и наша с тобой, – ответила она с загадочной улыбкой. – Да ты сам его спросишь. Ведь с тобой он тоже придёт попрощаться. Будешь в Кремле, не забудь зайти к Спасу на Бору.

Это было чёткое указание если не времени, то места. Хотя время тоже можно было оценить. В ближайшие два месяца я вряд ли смогу пробраться в Кремль, где засел польский гарнизон. Даже если прямо сейчас разбить войско гетмана Хоткевича и заставить его отступить от Москвы, гарнизон наверняка ещё пару месяцев продержится. К тому времени я понял, что местные могут очень долго обходиться без еды. Придётся подождать. Не будем же мы в самом деле расстреливать собственный Кремль из осадных орудий.

– Спасибо, мать Ирина, за совет, – сказал я.

– Пожалуйста, Юрий! – ответила она ласково, но тут же нахмурилась, как будто вспомнила что-то очень неприятное.

Даже когда игуменья хмурила брови, выражением лица она ни капли не походила на своего буйного брата. Скорее она выглядела как опытная школьная учительница из тех, кто одним строгим взглядом мгновенно восстанавливает дисциплину в классе.

– У меня к тебе просьба, – сказала она после небольшой паузы. – Вчера здесь был мой брат. Он забрал Анастасию и собирается пробираться с ней в стан гетмана Хоткевича. Я умоляла его повременить, но ты же сам знаешь, какой он упрямый.

Во мне снова закипел гнев на боярина Кручину. Дочь для него просто пешка в его политических играх. Инструмент, которым он привяжет к себе пана Гонсевского. Ему плевать, что на всех дорогах сейчас орудуют шиши. Как можно в такое смутное время везти в Москву молодую девушку?

– Я не прошу тебя помогать моему брату, – продолжила игуменья. – Ни я, ни ты уже не сможем ничего для него сделать.

Я так точно ничего не мог сделать для её брата. Потому что не хотел. Честно говоря, в этот момент я отчаянно жалел, что мы не оставили его умирать в склепе. Тогда бы Анастасия сейчас была здесь, со своей тётей, в полной безопасности.

Игуменья смотрела на меня с укоризной, словно прочла мои мысли. Впрочем, догадаться несложно. Она ведь прекрасно знала, как её брат обращается с людьми.

– Зачем Анастасия с ним поехала, мать Ирина? – не удержался я. – Почему не осталась с тобой? Она ведь не такая, как он.

– Да, она не такая, – подтвердила игуменья. – Она умеет любить по-настоящему, и никогда не бросает в беде тех, кого любит. Без неё отец совсем пропадёт, поэтому она поехала с ним.

Я не очень понял, чем юная девушка может помочь могущественному боярину, который наверняка путешествует не один, а со всеми своими охранниками. Но бросать Анастасию в беде мне не хотелось. А я чувствовал, что против шишей не помогут даже боярские «братки».

Партизаны отличались от разбойников тем, что отдельные их отряды, или, правильней сказать, шайки, постоянно поддерживали связь друг с другом и со своим штабом. При необходимости каждый отряд всегда мог запросить подкрепление.

Штаб шишей располагался в селе Кудиново. Именно там партизаны делили награбленное под строгим присмотром их начальника. По слухам командовал ими деревенский священник отец Еремей. Я сначала не верил, но после поездки в Троице-Сергиеву Лавру убедился, что здесь воюют все, даже духовные особы.

Пока я восстанавливал в памяти всё, что слышал о шишах, из-за ствола сосны выглянула маленькая тёмно-рыжая белка с пушистым чёрным хвостом. Она быстро оценила обстановку, спустилась вниз и побежала к настоятельнице. На полпути белка остановилась. Она села на задние лапки, посмотрела на меня чёрными миндалевидными глазами и замерла в ожидании.

– Спаси мою племянницу! – попросила мать Ирина. –Только ты сможешь ей помочь.

Похоже, мне досталась очередная невыполнимая миссия. На сей раз у меня даже плана никакого не было. Придётся реагировать по ситуации, чего я терпеть не мог.

– Я сделаю всё, что смогу, – ответил я.

Белка подбежала к игуменье. Мать Ирина достала из кармана орешек и протянула его своей любимице. Та осторожно взяла орех зубами прямо с ладони, села неподалёку, зажала гостинец в лапках, разгрызла скорлупу и съела сердцевину. Меня белка больше не боялась.

Игуменья благословила меня на прощанье и пошла к воротам. Дубовые створки захлопнулись за ней, послышался лязг засова. Мы с Алексеем снова выбрались на Троицкую дорогу и поехали к Москве.

После беседы с матерью Ириной я впервые начал думать об Анастасии как о живом человеке. Раньше я воспринимал её как чудесное создание, вроде феи из сказки, которая дарит счастье одним своим видом и прикосновением. Теперь мне стало интересно, похожа ли она на свою тётю не только внешностью, но и умом.

Я даже представил себе, что каким-то невероятным образом мне удаётся отбить Анастасию у шишей, она возвращается в Хотьково, и мы с ней переписываемся так же, как отец Авраамий с её тётей. В общем, фантазия моя в очередной раз разыгралась, хотя и в несколько более интеллектуальном направлении.

Мы проехали километров тридцать. Нужно дать лошадям отдых. Как бы мне ни хотелось поскорее нагнать боярина Кручину, придётся учесть, что у него фора в целую ночь. К тому же хорошо бы выяснить, не свернул ли он с большой дороги, чтобы обходными путями выйти к Хоткевичу. Впрочем, это маловероятно – боярин привык переть напролом.

Лично я, если бы захотел вдруг навестить своего бывшего начальника в стане гетмана, свернул бы прямо сейчас на обходную дорогу, которая пролегала примерно так же, как Московское малое кольцо в двадцать первом веке. У родителей моей бывшей жены дача находилась как раз в этих краях, и когда я отвозил их в Москву, то частенько ехал в объезд по бетонке, чтобы не стоять в пробках на Ярославском шоссе.

Здесь автомобильных пробок не было. Вместо них были шиши.

Вдали показалась деревня. Все избы стояли новенькие с иголочки. Очевидно, этот район тоже попал под польскую оккупацию, и жители лишь недавно отстроили дома на пепелище.

Мы подъехали к постоялому двору. Алексей занялся конями. Я прошёлся вокруг. Здесь недавно побывал конный отряд – вся земля изрыта копытами лошадей. Я внимательно рассмотрел следы у крыльца и обнаружил несколько изящных отпечатков женской туфли. Такую обувь носили только знатные боярыни. Наверняка здесь останавливался боярин Кручина со своей дочерью.

Когда я вошёл в избу, чтобы расспросить хозяйку, то услышал, как она изливает душу Алексею:

– О, ох, батюшка! Не равны православные! Этак с час-места останавливались у нас двое проезжих бояр и с ними человек сорок холопей, вот и стали меня так же, как твоя милость из ума выводить, а я сдуру-то и выболтай всё, что на душеньке было; и лишь только вымолвила, что мы денно и нощно молим Бога, чтоб вся эта иноземная сволочь убралась восвояси, вдруг один из бояр, мужчина такой ражий, Бог с ним, как заорёт в истошный голос да ну меня из своих ручек плетью! Уж он катал, катал меня! Кабы не молодая боярыня, дочка, что ль, его, не знаю, так он бы запорол меня до смерти! Дай Бог ей доброе здоровье и жениха по сердцу! Вступилась за меня, горемычную, и, как господа стали съезжать со двора, потихоньку сунула мне в руку серебряную копеечку. То-то добрая душа! Из себя не так чтоб очень красива, не дородна, взглянуть не на что... Ахти я дура! –примолвила хозяйка и торопливо вскочила со скамьи, – заболталась с тобой, кормилец!.. Чай, у меня хлебы-то пересидели.

Её описание боярина и боярыни идеально соответствовало психологическим портретам Кручины и его дочери. Оценочное высказывание о невзрачной внешности боярыни я пропустил мимо ушей. К тому времени я уже понял, что далеко не все здесь способны оценить красоту Анастасии.

Хозяйка – женщина с необъятными формами – явно считала стройную фигуру серьёзным физическим недостатком. На меня она тоже смотрела с неприкрытой жалостью. Скоро на столе передо нами появилось какое-то невероятное количество еды. Однако с помощью Алексея всё это изобилие исчезло во мгновение ока, причём я не отставал от своего помощника.

Алексей хотел ещё пару часов поспать после обеда, как полагается истинно православным, но я разбудил его через полчаса. Лошади отдохнули, и нам нужно было спешить за боярином Кручиной. Мой помощник обругал меня, как всегда, за еретические привычки, но встал и оседлал лошадей.

По мнению Алексея, еретиков легко отличить от православных по двум признакам: еретики не ходят в баню и не спят после обеда. В баню я ходил с удовольствием, но спать после обеда пока так и не приучился.

Мы проехали ещё километров двадцать с лишним. Дорога теперь шла по краю глубокого оврага. Идеальное место для засады. Только я так подумал, как впереди раздались выстрелы. Осторожный Алексей хотел повернуть назад, но я не сомневался, что шиши уже наблюдают за нами из леса.

– Это наверняка православное земское воинство расстреливает изменников, Алексей, так что нам бояться нечего, – громко сказал я в расчёте на то, что шиши услышат мои политкорректные выражения. – Подъедем поближе.

Глава 20. Отец Еремей

Мы проехали ещё метров тридцать. На дне оврага притаились партизаны – я прекрасно различал их по нетипичному поведению листвы. Кусты дёргались так, как будто в них вселилась целая дюжина агрессивных полтергейстов. Кроме того, ветер шишам сегодня не благоприятствовал – от оврага в сторону дороги шёл ядрёный запах самогона. Я даже слегка придержал Сигму, чтобы он не шарахнулся в сторону, когда шиши выскочат из засады. Наконец кусты закричали на нас грубым пьяным голосом:

– Кто едет? Стой!..

На дорогу вывалилась пара десятков мужчин. Оружие их и одежда не отличались единообразием. Верзила с рогатиной носил остроконечную стрелецкую шапку, мужик в крестьянском кафтане размахивал кистенём, пара казаков нацелила на нас винтовки. Но самым колоритным персонажем оказался их предводитель.

Командир отряда шишей щеголял в роскошной дворянской шубе из соболей. Под распахнутой шубой виднелся простонародный серый кафтан из грубого сукна. Зачем ему шуба летом, я так и не понял. Видимо, это признак его статуса, как чёрная куртка у чекиста. Только с меха кровь смывать сложнее, чем с кожи.

– Кто вы таковы? – спросил командир.

Я посмотрел ему в глаза. Сходство с чекистами не ограничивалось пафосной одеждой. Взгляд у него был, как у красного комиссара, который только что приказал провести децимацию в своём собственном полку. Взгляд человека, который давно перестал считать трупы.

– Проезжие, – дал я самоочевидный ответ.

Плана у меня по-прежнему никакого не родилось, поэтому я старался тянуть время. Вдруг подвернётся счастливый случай.

– Куда едете?

– Под Москву.

– Не вместе ли вон с теми боярами, что едут впереди?

– Нет, – ответил я задумчиво, – мы едем сами по себе.

Я лихорадочно соображал, как бы выручить Анастасию. Может быть сказать, что я преследую боярина, который похитил мою невесту? Но ведь сама Анастасия опровергнет мой обман. Кое-что про её характер я уже знал – отца она никогда не предаст.

– Полно, так ли? – командиру не понравилась моя медлительность.

– Видит Бог так, господа шиши! – закричал Алексей.

Я ведь говорил, что мой помощник начисто лишён чувства такта? Разве можно называть шишей шишами?

– Ты врёшь!.. – в бешенстве заорал командир. – Мы православное земское войско, а не шиши. Постой-ка, брат, нас этак прозвали зубоскалы поляки, так, видно, ты, голубчик, с ними знаешься?

– Да, да! Они изменники! – заревела вся толпа. – Долой их с лошадей!

– Что вы, ребята? Перекреститесь! – воскликнул Алексей. – Мы едем с боярином из Троицы к князю Пожарскому биться с поляками.

– Не верь им, Бычура! – сказал один из стрельцов. – Они, точно, изменники.

– Постойте, ребята! – прервал активиста Бычура. – Чтоб маху не дать!..

– Как тебя зовут, молодец? – обратился он ко мне.

– Юрий Милославский, – честно ответил я.

– Сын покойного воеводы нижегородского?

– Да, сын его, – раскрывать свою личность во всей её полноте мне сейчас явно не стоило.

– Коли так, – сказал Бычура и почтительно снял шапку, – то мы просим прощения, боярин, что тебя остановили; и если ты точно Юрий Дмитрич Милославский и едешь из Троицы, то не изволь ничего бояться.

– Я ничего и не боюсь, добрые люди! Только не задерживайте меня: я тороплюсь к Москве.

– Не погневайся, ты слышишь, какая жарёха идет на большой дороге?.. Так воля твоя, а изволь пообождать.

– Но что значит эта стрельба? – скучающим тоном спросил я.

– Да так, боярин! Наши молодцы справляются там с русскими изменниками.

– А почему вы знаете, что они изменники?

– Как не знать? Они было и проводника уж нашли, который взялся довести их до войска пана Хоткевича; да не на того напали: он из наших; повёл их просёлком, водил, водил да вывел куда надо. Теперь не отвертятся.

Выходит, боярин Кручина в последний момент решил обойти шишей, но неосмотрительно взял себе в проводники достойного последователя Сусанина. Или, наоборот, Сусанин повторит подвиг неизвестного партизана? Я помнил, что Иван Сусанин обессмертил своё имя во время Смуты, только не помнил точный год. Но он завёл поляков в болото где-то в Костромской области, а не в Московской, потому что памятник ему стоит в Костроме.

– Нельзя ли нам хоть стороной объехать? – я отчаянно искал способ подобраться к месту битвы, но в голову ничего не приходило.

– Оно бы можно, – сказал Бычура и почесал голову, – да не погневайся, господин честной: тебе надо прежде заехать в село Кудиново.

– Зачем?

– А вот, изволишь видеть, мы наслышались о батюшке твоём от нашего старшины отца Еремея, священника села Кудинова, так он лучше нашего узнает, точно ли ты Юрий Дмитрич Милославский.

– Как! – изобразил я оскорблённое негодование, хотя понимал прекрасно, что шиши даже самого Кузьму Минина будут под микроскопом изучать. – Вы не верите?

– Не то чтоб не верили, боярин, да сбруя-то на коне твоём польская.

– Так что ж?

– Оно, конечно, ничего, не велика беда, что и сабля-то у тебя литовская: статься может, она досталась тебе с бою; да всё лучше, когда ты повидаешься с отцом Еремеем. Ведь иной, как попадётся к нам в руки, так со страстей, не в обиду твоей чести будь сказано, не только Милославским, а, пожалуй, князем Пожарским назовётся.

Конечно, это лишь предлог – даже отечественная сабля вместо импортной не спасла бы меня от проверки. Хорошо, что я так похож на батюшку моей новой версии. От своего настоящего папы я унаследовал только глаза. В его чертах гораздо сильнее проявилась татарская кровь наших предков, а мне досталось больше славянских генов.

Тут послышался топот и тяжёлое дыхание. Кто-то подбежал к толпе и закричал:

– Что вы здесь стоите, ребята? Ступайте на подмогу!

– А разве вас там мало? – сказал Бычура.

– Да порядком поубавилось. Теперь дело пошло врукопашную: одного-то боярина, что поменьше ростом, с первых разов повалили; да зато другой так наших варом и варит! А глядя на него, и холопи как приняли нас в ножи, так мы свету Божьего невзвидели. Бегите проворней, ребята!

На боярина Истому я изначально не возлагал особых надежд, зато Тимофей Фёдорович проявил себя с лучшей стороны. Я представил себе, с какой ненавистью он рубит шишей, и мне немедленно захотелось к нему присоединиться. Православное земское войско не внушало мне ни малейшего доверия.

Бычура приказал четырём шишам сесть на коней и проводить нас с Алексеем в село Кудиново. Сам он побежал с остальными товарищами вперёд. Я решил попытать счастья с отцом Еремеем – может быть он, на правах старого знакомого моего батюшки, поможет мне выручить Анастасию. Никаких других дельных мыслей мне по-прежнему в голову не приходило.

Мы проскакали километров пять по просёлочной дороге. Село Кудиново со всех сторон окружали болота и густые берёзовые рощи. Идеальная база для партизанского движения. Посреди села, перед небольшой деревянной церковью, на широком лугу собралась толпа народа.

Наши провожатые спешились, мы с Алексеем последовали их примеру и подошли к двум большим липам. На скамье под липами сидел мужчина лет тридцати, с курчавой чёрной бородой, распущенными по плечам волосами и огромным золотым крестом на груди.

Одеждой отец Еремей напоминал не сельского священника, а скорее боярина, который временно исполняет обязанности духовного лица. Его пафосная длинная ряса без пояса походила на боярские халаты, которые полагалось надевать поверх кафтана по особо торжественным случаям.

Кажется, Алексей называл этот предмет туалета ферязью. У меня их имелось несколько штук разного фасона. Здесь они играли ту же роль, что деловые костюмы, смокинги и фраки в двадцать первом веке.

На ногах у отца Еремея красовались не менее пафосные жёлтые сапоги. Их длинные носки загибались вверх в полном соответствии со здешней великосветской модой. Наверно, вся эта дорогая одежда и обувь – подарки его паствы, которая денно и нощно грабит бояр на большой дороге.

Мне вспомнился священник из села на Рублёвке – в «лихие 90-е» прихожане подарили ему шестисотый мерседес. Но батюшка стеснялся своей новой машины и продолжал гонять на разбитой «пятёрке». Отцу Еремею, очевидно, стесняться было некого. Человек, который командует всеми подмосковными шишами, может не обращать внимания на общественное мнение.

Вдруг Алексей дёрнул меня за рукав и с ужасом уставился на два высоких столба с перекладиной, которые стояли за липами. Я не понял, чем моего помощника напугала эта конструкция. Очевидно, здесь собирались повесить качели для детишек.

Отец Еремей сейчас принимал донесения от командиров со всех дорог, которые вели к Москве. Мы с провожатыми встали в очередь. Только что батюшке доложил обстановку командир серпуховского направления. Он походил на татарина ещё сильнее, чем мой папа.

– Спасибо, сынок! – сказал отец Еремей, когда командир отчитался перед ним. – Знатно! Десять поляков и шесть запорожцев положено на месте, а наших ни одного. Ай да молодец!.. Темрюк! Ты хоть родом из татар, а стоишь за отечество не хуже коренного русского.

Партизаны с владимирского направления никакими успехами похвастаться не могли. Да и неудивительно – в тех краях всех изменников вырезало нижегородское ополчение, когда двигалось к Москве.

– Да что, отец Еремей, хоть вовсе не выходить на большую дорогу! – жаловался командир с Владимирки. – Вот уже третий день ни одного ляха в глаза не видим; изменники перевелись, и кого ни остановишь, всё православный да православный. Кабы ты дозволил поплотнее допрашивать проезжих, так авось ли бы и отыскался какой-нибудь предатель; а то, рассуди милостиво, кому охота взводить добровольно на себя такую беду?

– Да, как бы не так! – осадил его батюшка. – Дай вам волю, так у вас, пожалуй, и Козьма Минич Сухорукий изменником будет. Нет, ребята, чур у меня своих не трогать!

Меня порадовало, что отец Еремей не лишён здравого смысла и не идеализирует своих подопечных. Следующим подошёл командир с ярославского направления. Он выглядел один в один как инспектор ГИБДД, который остановил мою старую версию как раз на Ярославском шоссе. Только у инспектора стрижка была короче.

Инспектор тогда несправедливо обвинил меня в том, что я сел за руль в нетрезвом виде, и стал вымогать взятку. Он рассудил, что раз я езжу на дорогой иномарке, то не откажусь поделиться с ним парой тысяч. Как ни жаль мне было потерянного времени, но я не поленился съездить на медицинское освидетельствование. Я-то знал, что ни капли в рот не брал. Конечно, писал потом жалобы в разные инстанции, но концов не нашёл. Возможно, инспектора уволили по-тихому – больше я его на той дороге не встречал.

– По Ярославской дороге всё благополучно, – начал докладывать командир, похожий на инспектора.

Я знал, что он лжёт. Отец Еремей тоже это знал. Он продолжал прессовать командира.

– Смотри не лги мне, Сенька: ведь скажешь же на исповеди всю правду! Точно ли ты никого не останавливал?

– Как Бог свят, никого.

Кощунственная клятва переполнила чашу терпения отца Еремея. Он кивнул в сторону толпы, и к нему тут же подошли два купца. Они низко поклонились батюшке и встали рядом с ним. Хорошо, что купцы проявили гражданскую ответственность и не поленились дойти до села Кудиново со своей жалобой.

– Ну, – священник грозно посмотрел на коррупционера Сеньку, – знаешь ли ты этих гостей нижегородских?.. Что?.. Прикусил язычок!

– Виноват!.. Отец Еремей, – сказал Сенька и упал на колени, – помилуй! Не я же один от них поживился!

– Кто поставлен от меня старшим над другими, тот за всех один и в ответе! Разве я благословлял тебя на разбой?.. Зачем ты их ограбил? А?.. На виселицу его!

Тут только я догадался, что два столба с перекладиной – это вовсе не качели. Глухой ропот пробежал по всей толпе. Передние ряды не смели ничего говорить, но задние зашумели, и местах в трёх раздались голоса:

– Как-ста не на виселицу!.. Много будет!.. Всех не перевешаешь!..

– Что, что?.. Много будет? – сказал отец Еремей и приподнялся медленно со своего места.

– Посмотри-ка, боярин, – шепнул мне Алексей. – Господи Боже мой!.. Что это?.. Экой чудо-богатырь!.. Да перед ним и Омляш показался бы малым ребёнком!

– Ах вы крамольники! – продолжал священник. – Халдейцы проклятые! Да знаете ли, что я вас к церковному порогу не подпущу! Что вы все, как псы окаянные, передохнете без исповеди!

К тому времени я уже усвоил, что угроза смерти без исповеди действует на местных православных почти так же, как угроза исключения из партии действовала на советских коммунистов. Ропот утих, но никто не трогался с места, чтобы выполнить приказание отца Еремея. Тяжело бороться с коррупцией. Даже в двадцать первом веке тяжело, а здесь и подавно.

– Что вы дожидаетесь? – закричал батюшка громовым голосом. – Иль хотите, чтоб я повесил его своими руками?.. Темрюк, Гаврило, Матерой, возьмите его!.. Ну, что ж вы стали? – добавил он и выступил на несколько шагов вперёд.

Виновного схватили и, несмотря на отчаянное сопротивление, потащили к виселице.

– Взмилуйся, батюшка! – сказал один из купцов. – Не прикажи его вешать, а вели только нам отдать то, что у нас отняли.

– Ваше добро не пропадёт, а не в своё дело не мешайтесь, – ответил им отец Еремей ледяным тоном.

– Преложи гнев на милость, батюшка! Бог с ним! Мы ничего не ищем, – сказал второй купец.

Я был солидарен с купцами. Мне совсем не хотелось, чтобы Сеньку повесили. Хорошо, что мои собственные жалобы на инспектора-взяточника не привели к настолько же ощутимому результату.

– Нет, господа купцы! Кто милует разбойников, того сам Бог не помилует; да я уж давно заметил, что он нечист на руку... А разве, и то только для вас, дам ему время покаяться. Эй! Постойте, ребята, отведите его в мирскую избу. Матерой! Приставь к нему караул; да смотри, чтоб он был чем свет повешен, и если кто-нибудь хоть пикнет, то я завтра велю поставить другую виселицу.

Теперь настала наша очередь подойти под благословение отца Еремея.

– Ну что, детушки, как вы справились с этими изменниками?

– Авось Господь поможет! – отвечал один из наших провожатых. – А шибко дерутся, собачьи дети! Достанется и нашим на орехи.

– Как! – вскричал отец Еремей. – Так у вас на Троицкой дороге ещё дерутся, а вы здесь?..

– Не гневайся, батюшка! Нас прислал к тебе Бычура вот с этим проезжим, который показался нам подозрительным, хоть он и называет себя Юрием Дмитричем Милославским.

– Милославским? – повторил священник и подошёл ко мне. – Сыном Дмитрия Юрьевича?.. Милости просим, боярин!

Он мгновенно опознал меня, благословил и стал вспоминать моего незабвенного батюшку:

– Ах ты мой сокол ясный!.. Как ты схож с покойным твоим родителем: как две капли воды!.. Дай Бог ему Царство Небесное! Он не оставлял меня своею милостию. Батюшка твой изволил часто охотиться около нашего села, и хоть я был тогда простым дьячком, но он не гнушался моего дома и всегда изволил останавливаться у меня. Просим покорно, Юрий Дмитрич, ко мне в мою избёнку! Да чем Бог послал!

Мы с Алексеем вошли вслед за священником в большую и светлую избу. Стояла она прямо посреди церковного кладбища.

– Жена, – сказал отец Еремей, – накрывай стол, подай стклянку вишнёвки да смотри поворачивайся! Что есть в печи, всё на стол мечи!.. Знаешь ли, кто наш гость?

– Не знаю, батюшка! – отвечала попадья с низким поклоном.

– Сын боярина Милославского.

– Ой ли?.. Ох ты мой кормилец!.. Подлинно дорогой гость!.. Пожалуй, батюшка, изволь садиться! Милости просим! А я мигом все спроворю.

– Куда изволишь ехать, боярин? – спросил отец Еремей.

– К князю Пожарскому под Москву, – ответил я.

– Биться с супостатами? Дело, Юрий Дмитрич! Да и как такому молодцу сидеть поджавши руки, когда вся Русь святая двинулась грудью к матушке Москве! Ну что, боярин, ты уж, чай, давно женат?.. И детки есть?

К тому времени я уже знал, что здесь принято жениться и заводить детей в подростковом возрасте, поэтому вопрос о семье не показался мне странным.

– Нет, батюшка, – ответил я, – не женат и собираюсь остаться холостым.

– Не ручайся, Юрий Дмитрич! Придёт час воли Божией...

Я уже собирался попросить батюшку о помощи, чтобы выручить Анастасию, но опоздал.

Дверь в избу отворилась, и на пороге появился казак. Один из тех, кто стоял в патруле под командой Бычуры.

– А!.. Наливайко! – вскричал отец Еремей. – Ты с Троицкой дороги? Ну что?

Глава 21. Невеста пана Гонсевского

– Слава Богу! Справились с злодеями, – отвечал казак. – Я приехал передовым.

Я похолодел от ужаса. После всего, что я видел и слышал на площади, у меня не осталось никаких иллюзий насчёт милосердия шишей. Они и Анастасию могли зарезать за компанию со злодеями.

– Много побито наших?

– Да с полсорока больше своих не дочтёмся! Изменники дрались не на живот, а на смерть: все легли до единого. Правда, было за что и постоять! Сундуков-то с добром... серебряной посуды возов с пять, а казны на тройке не увезёшь! Наши молодцы нашли в одной телеге бочонок романеи да так-то на радости натянулись, что насилу на конях сидят. Бычура с пятидесятью человеками едет за мной следом, а другие с повозками поотстали.

– А где ваш старшина?

– Кто? Фёдор Хомяк?.. Не спрашивай о нем, батюшка... изменник!

– Что ты говоришь?

– Бычура из своих рук застрелил этого предателя. Вот как было всё дело: их оставалось всего человек двадцать, не больше; но с ними был их боярин, и нечего сказать – молодец! Стали поперёк просеки, которая идет направо в лес, да, слышь ты, вот так наших в лоск и кладут. Мы глядь туда, сюда! Где Федька Хомяк? Не тут-то было! Чем бы ему, как старшине, ни пяди от нас, он вздумал спасать дочь изменника боярина и уж совсем было выпроводил ее из лесу, да Бог попутал. Бычура, который был позади в засаде и шёл к нам на подмогу, повстречался с ним в овраге; его, как предателя, застрелил, а боярышню вместе с её сенной девушкою поворотил назад.

Широкая душа у Федьки Хомяка, царство ему небесное. Одной рукой поджёг боярские хоромы, а другой спасал боярскую дочь. Я остро почувствовал свою полную никчёмность. Федька, в отличие от меня, хотя бы попытался выручить Анастасию, пусть и без какого-либо разумного плана. Отец Еремей, кажется, тоже огорчился:

– Напрасно; пустили б их на все четыре стороны! На что вам они?

– Как на что, отец Еремей? Ведь она дочь изменника.

– Да разве мы воюем с бабами?

– Вестимо, не с бабами! Да наши молодцы не то говорят... А вот никак они въехали в село.

Похоже, шиши далеко опередили своё время и придумали феминизм на пару сотен лет раньше, чем в прогрессивных странах.

С улицы донёсся громкий гул. Конский топот, песни, дикие возгласы, и залихватский свист разносились по всей округе. Через минуту в избу вошёл Бычура. Его сопровождала пара десятков уцелевших в схватке товарищей. Выглядели они ещё ужасней, чем при нашей первой встрече – вся их одежда была заляпана кровью и грязью. Они и раньше не производили впечатления здравомыслящих людей, а теперь совершенно озверели.

– Поздравляем, батька! – сказал Бычура безо всякого почтения. – Знатная добыча! Нечего сказать, поработали мы сегодня на матушку святую Русь!

– Спасибо, детушки! – отвечал отец Еремей ласково. – Жаль только, что и наших легло довольно!

Он прекрасно понимал, что Бычуру и его бойцов сейчас дисциплинировать бесполезно.

– Зато уж и мы натешили свои душеньки! И завтра можем позабавиться. Мы захватили дочь одного из изменников бояр; так как прикажешь, сегодня, что ль, ее на виселицу иль завтра?.. Да вот она налицо.

Два шиша внесли закутанную с ног до головы в богатую фату девушку. Молодая горничная шла за ней и горько плакала.

– Варвары! Злодеи! Кровопийцы! – кричала она. – Добьюсь ли я от вас хоть каплю воды?

– На, голубушка! – сказала попадья и подала ковш воды. – Спрысни её! Бедная боярышня! – добавила она жалобным голосом. – Неужли-то вы над нею не взмилуетесь?

– Молчи, жена! – шепнул священник. – Утро вечера мудренее...

Я не мог с ним не согласиться. Женская солидарность – это хорошо, но сейчас горничной и попадье лучше было бы помалкивать. Своими жалобами они только привлекают к Анастасии лишнее внимание.

Я попытался перевести разговор на более безопасную тему. Шиши уже так упились, что вполне могут забыть о своей жертве до утра, если их как следует уболтать. Тем более у меня имелся отличный предмет для беседы.

– Бычура, – спросил я уважительно, – откуда у тебя такая знатная польская сабля? Никак ты с бою её взял?

– У того мелкого боярина отбили, – ответил польщённый командир, – сабля хороша, да ему не помогла. Больно хлипкий оказался!

Мне стало ясно, что Омляш продал мою любимую саблю боярину Истоме-Туренину. Ворованное добро не приносит удачи.

– Бычура, – продолжил я, – очень мне нравится твоя сабля. У меня была точь-в-точь такая же, да пропала в Нижнем.

Я не стал уточнять, как именно она пропала, но командир, похоже, и сам почувствовал, что дело с этой саблей нечисто. Он ощутимо напрягся и положил руку на эфес. Но я не собирался отнимать у него свою собственность.

– Давай меняться, Бычура, – предложил я любезно. – Хочешь мою литовскую саблю?

Глаза его загорелись. Ведь литовская сабля украшена гораздо богаче. Стилизованная птица на рукояти покрыта золотом. А на польской сабле лишь пара серебряных насечек, смотреть не на что.

– Спасибо, боярин! – обрадованно сказал Бычура и отцепил с пояса мою саблю.

Мы обменялись оружием, и я почувствовал себя немного уверенней. Конечно, даже моя любимая сабля не поможет мне спасти Анастасию, но если я так ничего путного и не придумаю, то хотя бы всех этих отморозков, которые в избу набились, порублю в капусту. Чем я хуже боярина Кручины?

Тем временем отец Еремей попробовал выпроводить слегка остывших шишей из своей избы и даже почти преуспел в этом. Я со своей стороны уже собирался предложить Бычуре поужинать вместе у костра и обмыть наш братский обмен оружием. Но тут, как назло, пришла в себя Анастасия.

Она открыла глаза, осмотрелась и сразу заметила меня.

– Опять он!.. – прошептала девушка и прикрыла рукой глаза. – Ах, я всё ещё сплю!

– Ну вот! Ведь я говорил, что очнётся! – сказал Бычура тоном, который не предвещал ничего хорошего.

Я совершенно растерялся. Наверно, по моему ошеломлённому виду Анастасия поняла, что не только я, но и шиши вокруг самые что ни на есть настоящие.

– Боже мой! Боже мой!.. Так!.. Я не сплю!.. Это он!.. Но зачем мы здесь... вместе с этими палачами?.. Ах! Я сейчас была в Москве... ты был один со мною... а теперь!..

– Ба, ба, ба!.. Так ты её знаешь, боярин? – спросил Бычура.

Раз уж не получилось скрыть наше знакомство, я решил хоть как-то вывернуть ситуацию в свою пользу.

– Да, добрые люди! – сказал я. – Вы ошибаетесь, она не дочь Шалонского.

– Как так?

– И я так же думаю, ребята! – подхватил мою игру священник. – Я видал боярина Шалонского: она вовсе на него не походит.

– Кой прах! – возразил один из шишей. – Что ж он, как я разрубил ему голову, примолвил, умирая, своим холопям: «Спасайте дочь мою!»

– Как? – закричала Анастасия. – Умирая?.. Кто умер?

– Боярин Кручина-Шалонский.

– Родитель мой?..

– Слышишь ли, батька, что она говорит? – сказал Бычура и посмотрел на меня с подозрением. – Что ж это, боярин, никак ты вздумал нас морочить?

Ложь не приносит удачи. Но теперь уже ничего не поделаешь, придётся врать дальше. Только на сей раз враньё не будет противоречить фактам.

– Да разве у боярина Кручины есть дети? – возмутился я. – Мне довелось несколько месяцев провести у него на хуторе Тёплый Стан, век не забуду его гостеприимства. Но никакой дочери я там не видел. Где же он её прятал, а?

– Нет, – сказала твёрдым голосом Анастасия, – я не отрекусь от отца моего. Да, злодеи! Я дочь боярина Шалонского, и если для вас мало, что вы, как разбойники, погубили моего родителя, то умертвите и меня!..

Она посмотрела на меня испепеляющим взглядом и добавила:

– Что мне радости на белом свете, когда я вижу среди убийц отца моего... Ах! Умертвите меня!

Теперь Анастасия меня ненавидит. Зато Бычура, кажется, снова проникся ко мне доверием.

– Нет, боярышня! – решил восстановить справедливость священник. – Хоть и жаль, а надобно сказать правду: Юрий Дмитрич не помогал нашим молодцам. Да что об этом толковать!.. До завтра, ребята, с Богом! Вам, чай, пора отдохнуть... Ну, что ж вы переминаетесь? Ступайте!

– Да вот, батька, – сказал Бычура и задумчиво почесал в затылке, – товарищи говорят, что сегодня, за один бы уж приём, повесить её, так и дело в шляпе.

– Ах вы богоотступники! – вскричала горничная. – Что вы затеваете? Иль вы думаете, что теперь уж некому вступиться за боярышню? Так знайте же, разбойники, что она помолвлена за гетмана Гонсевского, и если вы её хоть волосом тронете, так он вас всех живых в землю закопает.

Вот ведь дурочка! Что ей стоило держать свою правду при себе? Я понял, что это конец.

– Как!.. Она невеста пана Гонсевского? – удивился Бычура.

– Что вы слушаете эту дуру! – рявкнул священник.

Но как он ни пытался загладить промах горничной, та не унималась. Её бы энергию да в мирных целях.

– Да, да, невеста пана Гонсевского! – снова звонко выкрикнула она чуть ли не оперным сопрано. – И Боже вас сохрани...

– Невеста Гонсевского! – повторила вся толпа с яростным криком. – На виселицу её! Тащите, ребята! На виселицу!

– Остановитесь! – сказал отец Еремей и заслонил собой Анастасию. – Я приказываю вам...

Но неистовые крики заглушили слова священника. Откровение горничной мгновенно облетело всё село и воспламенило шишей. Как будто искра попала в сухой стог сена и превратила его в огненный факел. В одну минуту изба под завязку наполнилась вооружёнными людьми, народ занял всё церковное кладбище. Тысячи голосов осыпали проклятиями Гонсевского и скандировали:

– На виселицу невесту еретика!

Кто бы мог подумать, что народ настолько не любит моего бывшего начальника! Похоже, я вовремя сменил место работы. Хотя работать мне больше не придётся. Я уже прикидывал мысленно, как сначала отрублю голову Бычуре – его литовская сабля мне тоже пригодится, хотя с левой руки я бью не так ловко. Потом разрублю пополам того шиша, который убил отца Анастасии, а дальше намечалось несколько вариантов развития событий, но избу целиком зачистить уже не получится. Шишей набилось, как сельдей в бочке.

– Да выслушайте меня, детушки! – сказал священник, когда немного восстановил тишину вокруг себя. – Разве я стою за неё? Я только говорю, чтоб вы подождали до завтра.

– Нет, батька! – возразил Бычура. – Выдавай нам её сейчас, а то будет поздно: вишь, она опять обмерла!.. Где ей дожить до завтра!..

Толпа поддержала его выкриками и перечислением разнообразных преступлений пана Гонсевского: одного шиша он посадил на кол, другому отрубил голову, пятерых расстрелял без суда. Слишком мягкий у меня начальник был. Я бы на его месте всех их зарыл в землю живыми. Превентивно.

Отец Еремей предпринял последнюю попытку усмирить свою буйную паству. Видно было, что он неплохо умеет управлять широкими народными массами в обычных обстоятельствах, но сегодняшний форс-мажор превосходит его возможности.

– Слушайте, ребята, – продолжал он, – я присудил повесить за разбой Сеньку Зверева; вам всем его жаль – ну так и быть! Не троньте эту девчонку, которая и так чуть жива, и я прощу вашего товарища.

А ведь того инспектора на Ярославском шоссе тоже фамилия была Зверев, вспомнил я. Только если Сеньку всё-таки повесят завтра, непонятно, откуда возьмётся в двадцать первом веке его далёкий потомок. У меня появилась слабая надежда, что торг состоится.

– Нет, батька! – сказал Бычура. – Если Зверев виноват, то мы не стоим за него: делай с ним, что тебе угодно, а нам давай невесту пана Гонсевского.

– Да, да! – вскричала вся толпа. – Мы из твоей воли не выступаем, Еремей Афанасьевич; казни кого хочешь, а еретичку нам выдавай.

– Так попытайтесь же взять её! – заорал я и выхватил свою польскую саблю.

Бычура и его товарищи в ужасе смотрели на меня, как будто увидели перед собой сатану, как здесь принято было выражаться. Они хотели попятиться назад, но толпа не пускала их. Сейчас начнётся паника, все они станут мешать друг другу, и я, по меткому выражению князя Черкасского, по уши упьюсь кровью своих врагов.

– Безумный! – сказал священник и схватил меня за руку. – Иль ты о двух головах?..

Голова у меня была только одна, да и той я сегодня совершенно не думал. Только сейчас я осознал, что с тех пор, как встретил шишей в овраге, я весь вечер предсказуемо реагирую на их идиотские ходы вместо того, чтобы сделать что-нибудь оригинальное. Мне бы несколько минут подумать в тишине и спокойствии без этих пьяных воплей в ушах. Внезапно я понял, как выкроить себе время для размышлений.

– Бычура, – сказал я самым зловещим тоном, – ты сегодня не дал мне отомстить моему злейшему врагу – боярину Кручине-Шалонскому. Ты лично воспрепятствовал мне упиться его кровью. Он подослал ко мне разбойников в Нижнем и четыре месяца морил меня голодом у себя в подземелье – на хуторе Тёплый Стан. Я ведь, кажется, уже упоминал это дивное место?

Здесь я сделал театральную паузу и обвёл взглядом всех присутствующих. Шиши слушали меня с интересом, отец Еремей – с недоумением, а попадья, Алексей и горничная Анастасии – с неприкрытым ужасом. К счастью, сама Анастасия меня не слышала.

– Мои верные слуги, – кивнул я в сторону Алексея, – чудом нашли меня и освободили. И сегодня, когда я почти настиг боярина Кручину, чтобы отомстить ему за надругательство над моей честью, ты, Бычура, остановил меня и не дал свершиться моей законной мести.

– Боярин, прости, я не знал ничего, – заискивающим тоном оправдывался Бычура. – Ты, вишь, не соизволил сразу сказать нам...

– А я знал? – рявкнул я на него. – Ты мне не докладывал, с кем твой отряд сражается. Ты и меня принял за изменника, помнишь, Бычура? Твои товарищи чуть не набросились на меня.

Бычура уставился в пол. Ему явно хотелось провалиться сквозь землю.

– Что же теперь? – торжественно вопросил я и сам же себе ответил. – Оказалось, что у боярина Кручины есть родная дочь. Она сама подтвердила, все слышали?

– Да, боярин, истинно так, – согласились шиши.

– Бог наказывает детей за грехи отцов до третьего и четвёртого колена, – очень кстати вспомнил я изречение из Библии.

От кого же я услышал эту максиму? Наверняка от боярина Замятни. Ни Алексей, ни моя бабушка такое бы повторять не стали.

Шиши снова согласно закивали, а Бычура наконец уловил мою мысль. Он ведь был командир, поэтому улавливал желания вышестоящего начальства чуточку быстрее, чем его подчинённые.

– Да мы рази ж против, боярин? – торопливо заговорил Бычура. – Если ты своими руками её повесишь, да мы только порадуемся. А если пытать её сначала будешь, так твоя воля. Мы слова супротив не скажем.

– Вот и славно, – ответил я и убрал саблю в ножны.

Саблю я отдал Алексею на хранение. Без оружия думать было проще. Потом взял Анастасию на руки и снова обратился к шишам. Всё-таки хорошо, что научный атеизм они пока не успели придумать.

– Только не забудьте, ребята, что она такая же крещёная, как и мы: так нам грешно будет погубить её душу. Я сначала её в церковь отнесу, пусть отец Еремей её исповедует.

Бычура тут же попытался расчистить мне дорогу, но ему это оказалось не под силу.

– Да выходите же вон из избы!.. – кричал он. – Эк они набились – не продерёшься!.. Ступай-ка, отец Еремей, передом; ты скорей их поразодвинешь.

Через несколько минут нам всё же удалось выбраться из избы, где остались только Алексей и несчастная горничная. Она заливалась горючими слезами и перечисляла бесчисленные добродетели своей боярышни пронзительным колоратурным сопрано.

Мы прошли по кладбищу и взошли на ступени маленькой деревянной церкви. За церковной оградой горели костры, раздавались пьяные крики и дикий хохот. Около виселицы тоже развели костёр. Шиши за оградой выглядели как черти в аду. Зато внутри ограды теперь никого из них не осталось. Как только мы оказались в церкви, отец Еремей запер двери. Здесь было гораздо тише, и я наконец смог немного подумать.

Глава 22. Небо

Когда мы вошли внутрь, я усадил Анастасию на скамью. Мне показалось, что на улице от свежего воздуха ей стало лучше. Да и в церкви дышалось гораздо легче, чем в избе с шишами. Я хотел уже отойти от девушки, но она удержала меня за руку.

В церкви было темно, только перед иконостасом горела одна лампада. Я сразу вспомнил Спас на Бору, где впервые увидел Анастасию, хотя кремлёвский собор, конечно, внутри выглядел гораздо пафоснее, чем бедная сельская церковь. Но по сути они ничем не отличались. И тут меня осенило: церковь здесь – это то же самое, что ЗАГС в двадцать первом веке.

Мы можем заключить фиктивный брак. Если современники моей старой версии частенько регистрировали такие браки ради московской прописки или израильского гражданства, то неужели я не смогу сделать то же самое ради спасения жизни? Анастасия ведь тогда уже не будет невестой пана Гонсевского. Конечно, шиши могли наплевать на мою хитрость, но попробовать стоило.

Я опустился перед Анастасией на колени и попытался озвучить ей своё предложение, но почувствовал, что не могу сказать ни слова. Да и она наверняка не захочет меня в мужья, пусть даже фиктивные. Характер у неё твердокаменный. Вся в отца. Тогда я обратился к священнику, хотя смотрел по-прежнему на Анастасию. Так мне было проще выразить свою мысль. Правда, я начисто забыл, как здесь называют регистрацию брака, поэтому просто спросил:

– Отец Еремей, ты можешь объявить нас мужем и женой?

Батюшка посмотрел на меня с недоверием. Возможно, он решил, что я задумал какое-то особо изощрённое издевательство. Сейчас священник наверняка прикидывает, не лучше ли всё-таки отдать девушку шишам. Они-то её просто повесят, без мучений. Я запоздало понял, что в эту эпоху даже здравомыслящие люди могли принять за чистую правду моё безумное враньё о законной мести. Видимо, зверский самосуд здесь дело самое обычное. Особенно если его вершит родовитый боярин.

Меня выручила Анастасия. Она попросила отца Еремея самым решительным тоном:

– Батюшка, обвенчайте нас!

Точно, регистрация брака здесь называется венчанием. Как же я мог забыть! Даже в двадцать первом веке многие продолжали венчаться в церкви в дополнение к регистрации в ЗАГСе.

Отец Еремей с удивлением смотрел на нас. Я промямлил что-то невразумительное о том, что мы с Анастасией давно знакомы; но из-за трений с её родителем я не решался просить её руки; а теперь она осиротела, что, конечно, весьма прискорбно; зато мы можем пожениться по взаимному согласию... Видимо, батюшку удовлетворили мои невнятные объяснения, потому что он немедленно приступил к таинству венчания. Шиши ждать не будут.

Я стоял рядом с Анастасией и невпопад отвечал на вопросы священника. Иногда невеста меня тихонько поправляла. На её пушистых ресницах дрожали слёзы, но мне показалось, что ей всё-таки не так уж противно стоять рядом со мной и держаться за руки. Хотя я сомневался, что она чувствует тот же неземной восторг, который испытывал я.

Иногда она искоса поглядывала на меня из-под опущенных ресниц, и на щеках её вспыхивал румянец. Я задумался, полагается ли здесь целоваться после венчания. Мне очень хотелось поцеловать Анастасию, хотя я постоянно напоминал себе, что брак наш фиктивный, и вообще нехорошо навязываться девушке при таких печальных обстоятельствах. Она может счесть себя обязанной и позволить мне то, о чём потом сама пожалеет.

Однако до поцелуев дело дойти не успело. Когда отец Еремей объявлял нас мужем и женой, шиши чуть не сорвали церковные двери с петель. Видимо, исповедь, по их мнению, не должна занимать столько времени, особенно если кается не разбойник вроде них самих, а юная невинная девушка. К тому же её горничная красочно расписала нам неисчислимые добродетели Анастасии, но не упомянула ни единого порока. Поэтому шиши не ждали никаких проволочек с отпущением грехов своей жертвы.

Грохот ударов сразу спустил меня с небес на землю. Но священник в полном облачении уже сам распахнул дверь и вышел на крыльцо с самым грозным видом. Выглядел он как ангел, который послан с небес покарать грешников.

– Богоотступники! – воскликнул он громовым голосом. – Как дерзнули вы силою врываться в храм Господа нашего?.. Чего хотите вы от служителя алтарей, нечестивые святотатцы?

– Отец Еремей! – робко ответил Бычура и нерешительно посмотрел на своих присмиревших товарищей. – Ведь ты сам обещал, что невесту Гонсевского повесят?

– И сдержал бы моё обещание, если б мог выдать вам невесту нашего злодея.

– А почему ж ты не можешь?

– Её здесь нет!

– Как нет?.. Ребята! Что ж это?..

– Да! Здесь нет никого, кроме Юрия Дмитрича Милославского и законной его супруги, боярыни Милославской! Вот они!

В этот момент мы с Анастасией тоже вышли на крыльцо прямо в венцах. Мы по-прежнему держались за руки. Я приветливо улыбнулся Бычуре, который, похоже, совершенно ошалел от моего двурушничества.

– Православные! – продолжал отец Еремей, пока толпа не пришла в себя от удивления. – Вы видите, они обвенчаны, а кого Господь сочетал на небеси, тех на земле человек разлучить не может!

– Да! – поддержал я батюшку. – Ничто не разлучит меня с моей супругою, и если вы жаждете упиться её кровью, то убейте и меня заодно!

Бычура смотрел на меня как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. Видимо, у него в голове не укладывалось, как это я мог переобуться за столь короткий промежуток времени. Хотя в двадцать первом веке такими выкрутасами уже никого нельзя было удивить.

– Слышите ль, православные? – снова вступил в игру отец Еремей. – Вы не можете погубить жены, не умертвя вместе с нею мужа, а я посмотрю, кто из вас осмелится поднять руку на друга моего, сподвижника князя Пожарского и сына знаменитого боярина Димитрия Юрьевича Милославского!

Постепенно толпа замолкла, как будто все погрузились в размышления. На площадь перед церковью выходили всё новые люди, но никто не говорил ни слова. Гробовое молчание вполне соответствовало кладбищенскому антуражу. Как это замечательно выразил Пушкин, народ безмолвствовал.

– Как вы думаете, товарищи? – промолвил, наконец, Бычура.

– Не знаем-ста, как ты?.. – отвечал Наливайко.

– Вишь, батька-то стоит за них грудью! – прибавил Матерой.

Я припомнил, что из троих экзекуторов Сеньки Зверева, которые чуть не повесили его сегодня, именно Матерой исполнял свой долг с наименьшей охотой.

Толпа колебалась. Некоторые особо зверообразные граждане всё ещё жаждали крови. Но в целом умонастроение паствы почти перешло в штатный режим, и отцу Еремею не составило труда перехватить управление с помощью стандартных методов.

– Ну, что ж вы задумались, православные! – воскликнул он и взял из рук дьячка кружку с вином. – За мной, детушки!.. Да здравствуют новобрачные!

Два или три голоса повторили поздравление, но остальные молчали.

– А чтоб было чем выпить за их здоровье, – продолжал отец Еремей, – боярин жалует вам бочку вина, ребята.

У меня не было с собой бочки вина, но я не сомневался, что батюшка пожертвует мне бочку из своих необъятных запасов.

– Да здравствуют новобрачные! – закричали сотни голосов.

– А я, – выложил священник сразу два главных козыря, – на радости прощаю Зверева и выдаю из собственной моей казны по пяти алтын на человека.

К тому времени я уже понял, что пять алтын – это максимальная сумма, которую можно подарить просто так без ущерба для своей репутации. Если пообещать больше, то тебя перестанут считать здравомыслящим человеком. Амнистия по случаю венчания тоже выглядела весьма уместно. У царей вроде бы принято открывать тюрьмы в честь разных торжественных событий их семейной жизни.

– Ура! – заревел весь народ. – Многие лета боярыне Милославской!.. Да здравствуют молодые!

– Спасибо, ребята! Сейчас велю вам выкатить бочку вина, а завтра приходите за деньгами. Пойдём, боярин! – примолвил отец Еремей вполголоса. – Пока они будут пить и веселиться, нам зевать не должно... Я велел оседлать коней ваших и приготовить лошадей для твоей супруги и ее служительницы. Вас провожать будет Темрюк: он парень добрый и, верно, теперь во всём селе один-одинёхонек не пьян; хотя он и крестился в нашу веру, а всё ещё придерживается своего басурманского обычая: вина не пьёт.

Мы вошли в избу. Когда горничная узнала о чудесном избавлении Анастасии, то чуть не обезумела от радости. Но восторг её угас, как только она услышала, что её боярышня вышла за меня замуж.

– Как! – вскричала она. – Анастасья Тимофеевна обвенчалась?.. Ну, хороша свадебка!.. Без помолвки, без девишника!.. Ах, Боже мой!.. Что, если б мамушка Власьевна это узнала!.. Ах ты моя родимая! Сиротка ты бесталанная! Некому было тебя, горемычную, и повеличать перед свадьбою!..

– И, голубушка! – сказал священник. – До величанья ли им было! Ты, чай, слышала, какие ей на площади попевали свадебные песенки?

Алексей, напротив, очень обрадовался нашей свадьбе.

– Ох, Юрий Дмитрич! Как же ты меня напугал, когда о мести заговорил, – признался он. – Да Господь тебя вовремя образумил. Жениться всяко лучше, чем убивать.

Вот не думал я, что моё враньё прозвучит настолько убедительно. Даже Алексей мне поверил.

– Ну, боярин! – обратился ко мне батюшка. – Куда ж ты теперь поедешь с своею супругою?.. Чай, в стане у князя Пожарского жить боярыням не пристало?.. Не худо, если б ты отвез на время свою супругу в Хотьковский монастырь; он недалеко отсюда, и, верно, игуменья не откажется дать приют боярыне Милославской.

Я в этом не сомневался.

– Она родная моя тётка, – просветила Анастасия священника.

– Так и думать нечего! В добрый час, боярин! У меня на душе будет легче, как вы уедете... Не то чтоб я боялся... однако ж всё лучше... лукавый силён!.. Поезжайте с Богом!

– Отец Еремей! – спросил я. – Чем могу я отблагодарить тебя?

– Не за что, Юрий Дмитрич! Я взыскан был милостию твоего покойного родителя и, служа его сыну, только что выплачиваю старый долг. Но вот, кажется, и Темрюк готов! Он проведёт вас задами; хоть вас никто не посмеет остановить, однако ж лучше не ехать мимо церкви. Дай вам, Господи, совет и любовь, во всём благое поспешение, несчётные годы и всякого счастия! Прощайте!

Я помог Анастасии сесть на лошадь, и Темрюк вывел нас через задние ворота на огороды. Оттуда мы добрались до околицы и выехали из села Кудиново.

Темрюк ехал впереди, за ним следовали мы с Анастасией, а замыкали нашу свадебную процессию Алексей и горничная. До меня доносилось её весёлое щебетание – она что-то увлечённо рассказывала моему помощнику, а тот, как обычно, внимательно слушал и задавал уточняющие вопросы.

Сначала позади виднелось зарево от полыхающих костров, но теперь дорогу освещала только полная луна. В самом начале пути Анастасия то и дело вздрагивала, потому что ветер доносил до нас весёлые песни и громкие крики шишей, которые праздновали нашу свадьбу. При каждом новом отголоске их бурного пиршества она доверчиво прижималась ко мне. Я очень хотел обнять Анастасию, но не знал, как она к этому отнесётся.

Постепенно всё стихло. Я чувствовал, что Анастасия уже не так волнуется. Она теперь дышала спокойней и всё чаще поглядывала на меня вопросительно, как будто удивлялась, что я не заговариваю с ней. Со мной происходила прямо обратная трансформация. Чем дольше мы ехали рядом, тем сильнее билось моё сердце. Я пытался успокоиться и призвать на помощь здравый смысл, но получалось плохо.

Разумное соображение, что под страхом смерти девушка вполне может обвенчаться с крокодилом, но крокодилу всё равно ничего не светит, тут же сменилось в моей голове воспоминанием о словах Кирши. Он утверждал, что я нравлюсь Анастасии. Но ведь это было очень давно. Отдых на хуторе Тёплый Стан не пошёл на пользу моей внешности. Может быть теперь Анастасия не видит особой разницы между мной и крокодилом. Хотя с её характером она вряд ли бы стала вступать в брак с человеком, который ей совсем не симпатичен. Пусть даже брак этот фиктивный.

Голова у меня шла кругом, но в одном я был уверен. Мне вовсе не хочется, чтобы наш брак оставался фиктивным. Я страстно желал, чтобы всё было по-настоящему.

Наконец Анастасия не выдержала и тихо заговорила своим обворожительным голосом:

– Ты молчишь, Юрий Дмитрич!.. Промолви хотя словечко... Ах! Одно твоё слово ласковое, один твой привет могут уменьшить скорбь несчастной сироты.

Тут до меня дошло, что я бессердечный эгоист. Всё это время я думал только о своих желаниях и совершенно забыл, что Анастасия сегодня потеряла отца. Я даже не знал, как ответить ей, и чем утешить, потому что не мог представить себе, каково это – остаться совсем без родителей. Мои настоящие папа и мама живы, а у Анастасии никого нет. Вот настоящий Юрий Милославский смог бы почувствовать её боль, потому что его родители тоже умерли.

Вдобавок ко всему я даже не знал, как к ней правильно обращаться. Тоже по имени-отчеству? Но это же невозможно, это как со школьной учительницей о любви говорить.

– Анастасия, – сказал я, когда молчать дальше стало совсем уж невежливо, – я сам сирота и не знаю, как тебя утешить.

Хотя в моих словах не было ничего жизнеутверждающего, Анастасия явно приободрилась.

– Юрий Дмитрич, я не хочу гневить Бога: с тобой и горе мне будет радостью. Ты не знаешь и не узнал бы никогда, если б не был моим супругом, что я давным-давно люблю тебя. Во сне и наяву, никогда и нигде я не расставалась с тобою... ты был всегда моим суженым. Когда злодейка кручина томила моё сердце, я вспоминала о тебе, и твой образ, как ангел-утешитель, проливал отраду в мою душу. Теперь ты мой, и если ты также меня любишь...

– Да, я тебя люблю с тех пор, как первый раз увидел...

Тут я запнулся, потому что понятия не имел, где первый раз увиделись Анастасия и настоящий Юрий Милославский. Может быть это случилось вовсе не в Спасе на Бору. Но Анастасии вполне хватило того, что я уже сказал.

Она взяла мою руку, поднесла к губам и поцеловала. Я сразу забыл обо всём, как будто никого, кроме Анастасии, больше в мире не существовало. Бессвязные обрывки мыслей вылетели у меня из головы, ничто меня больше не тревожило. Мне казалось, что внутри меня разливается свет. Исчезло гнетущее чувство, что я самозванец в чужом теле и чужом времени. На самом деле я вообще забыл, кто я такой, и меня это совершенно не волновало. Я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле, хотя и не смог бы объяснить, где находится этот «я».

Не знаю, сколько времени мы так ехали, но вдруг вдали мелькнул огонёк. Темрюк подъехал к нам и сказал:

– Видишь, боярин?.. Вон там, за этими деревьями?.. Это Хотьков монастырь. Чай, теперь вы и без проводника доедете; дорога прямая; а мне пора и отдохнуть. Вот другие сутки, как я глаз не сводил.

Я поблагодарил его, и Темрюк повернул обратно. Показались уже знакомые мне окрестности Хотьковской обители – я был здесь утром, хотя по моим ощущениям с тех пор прошла целая вечность. Мы подъезжали к монастырю не со стороны Троицкой дороги, а по просёлку, на который проводник вывел нас лесными тропами.

Весь день я словно бы ехал по кругу и вернулся в начальную точку, но внутри меня произошли настолько серьёзные изменения, что в памяти сразу всплыл термин из курса философии: диалектическая спираль. Мне уже не очень хотелось возвращаться в двадцать первый век. Ведь там не будет Анастасии. Теперь я думал лишь о том, как лучше устроить нашу с ней совместную жизнь.

Конечно, прямо сейчас придётся оставить мою жену у тёти. Ведь мне срочно нужно выполнять задание отца Авраамия. Я и так потерял почти целые сутки. То есть не потерял, нет; это было неправильное слово, если учесть, сколько я всего приобрёл; просто теперь придётся поторопиться.

Потом нужно будет найти новую работу – женатые мужчины не могут служить в Троице-Сергиевой Лавре. Тем более мне надо как можно лучше выполнить поручение отца Авраамия. Тогда он наверняка поможет мне найти новую должность. Он ведь отличный мужик, то есть старец.

Тут я понял, что хорошо бы сказать Анастасии о моих возможных проблемах с поиском работы. Она ведь сама говорила, что хочет делить со мной не только радости, но и горести. Хотя сам я не видел здесь особых сложностей, но лучше предупредить заранее.

Мы уже почти подъехали к монастырским воротам, когда я закончил рассказ о своих рабочих перипетиях. Как служил царю Владиславу, как завалил миссию в Нижнем, и как чудесным образом нашёл новую работу в Лавре. Почему-то этот неожиданный взлёт моей карьеры привёл мою жену в ужас.

– Ты дал обет над гробом преподобного Сергия, что вернёшься в монастырь после освобождения Москвы и станешь иноком? – переспросила она дрожащим голосом и лицо её побелело.

– Да, – подтвердил я, – мы заключили соглашение с отцом Авраамием так, как это принято в его монастыре. Я ведь тогда хотел холостым остаться – не думал, что смогу жениться на тебе, а больше мне никто не нужен. Но теперь я попрошу начальника расторгнуть наш договор из-за обстоятельств непреодолимой силы. Он не откажется, он вообще отличный мужик, то есть старец.

К ужасу моему Анастасия завернулась в фату и горько заплакала. Мне кажется, если бы я признался ей, что был женат, она бы и то меньше расстроилась.

Глава 23. Битва за Москву

Анастасия и её горничная остались в Хотькове, а мы с Алексеем снова поехали в Москву – по второму кругу. На рассвете нам пришлось сделать привал – лошади за ночь совсем устали. К обеду мы оказались на том же самом постоялом дворе, что и вчера.

Хозяйка чрезвычайно удивилась нашему возвращению.

– Ахти! Кормилец, не ты ль вчера у меня останавливался? – обратилась она к Алексею. – Кажись, твой боярин с поляками биться хотел?

– Не доехали мы вчера до Москвы, голубушка, – ответил Алексей, – не думали не гадали, попали в гости к шишам.

– Ах, страсти какие! – воскликнула заинтригованная хозяйка и стала накрывать на стол. – Уж и не знаю, родимые, кого теперь больше бояться – ляхов или шишей.

Еды она принесла ещё больше, чем вчера. Считала, видимо, что мне и Алексею нужно срочно заесть стресс. Что удивительно, на столе после нас опять не осталось ни крошки. Впрочем, вчера нам так и не довелось поужинать у отца Еремея. Получается, что мы сутки ничего не ели.

Хозяйка оказалась женщиной наблюдательной и сразу заметила обручальный перстень у меня на пальце. Как только я лёг поспать после обеда, она набросилась с расспросами на Алексея.

– Неужли-то твой боярин вчера свадьбу успел сыграть?

– Да, только свадьба была не веселее похорон, – ответил мой помощник.

– И что за свадьба, которая не веселее похорон? – хозяйка прямо сгорала от любопытства.

Алексей понизил голос, как он обычно делал, когда сплетничал, и стал пересказывать ей наши вчерашние приключения. Хозяйка ахала то испуганно, то восторженно, как если бы смотрела остросюжетный триллер с элементами мелодрамы. К счастью, телевизор здесь пока не придумали. Байки постояльцев с успехом заменяли блокбастеры и мыльные оперы.

Я их болтовню особо не слушал. Ночью мы не спали, поэтому я сразу заснул и проспал после обеда часа два, если не больше, как и полагается истинно православным. Сквозь сон до меня долетел лишь один особенно громкий комментарий хозяйки:

– Ахти! Прямо на той боярышне женился? Дочке того боярина? Она-то добрая душа, но ведь взглянуть не на что. Кожа да кости. Хотя если откормить как следует... Как, говоришь, зовут её?

Мы покинули постоялый двор позже, чем вчера, поэтому до оврага с шишами добрались уже на закате. В этот раз никакой стрельбы мы не услышали – видимо, на Троицкой дороге изменников осталось не больше, чем на Владимирской. На дне оврага послышался шорох, потом донёсся сердитый окрик, но адресован он был не нам, а шишам, которые порывались выскочить из засады.

Кусты зашуршали ещё сильнее, и нам навстречу вылез Бычура. Мрачное выражение его лица ясно говорило, что он пил всю ночь и до сих пор мучается с похмелья. Почему-то дорогой шубы из соболей на нём больше не было.

– Здравствуй, боярин! – тихо сказал Бычура.

От звука его голоса Алексей вздрогнул – к шишам он по-прежнему относился настороженно. Честно говоря, мне тоже совсем не понравилось, как говорит Бычура. Он произносил слова медленно и безо всякого выражения, как будто не видел смысла в разговоре с нами. И вообще ни в чём смысла не видел.

– Здравствуй! – ответил я. – Что с тобой случилось?

Бычура удивлённо посмотрел на меня, как будто не мог понять, почему я вдруг проявил к нему интерес. Он помедлил несколько секунд, а потом заговорил, на сей раз быстро и сердито:

– Не могу я тут оставаться. Вчера Федьку застрелил, а мы друзья с ним были. Думал, он изменник, раз дочь изменника спасал. А теперь не знаю. Ты вот, боярин, так и вовсе на ней женился. За что же Федьку тогда?..

– То ли ещё будет, – честно предупредил я Бычуру. – Только начни искать изменников, уже не остановишься. Глядишь, и тебя скоро сочтут изменником. Помощник твой, Наливайко, наверно, тоже хочет старшиной стать. Как ты думаешь?

Бычура посмотрел на меня возмущённо.

– Ты что же, боярин, думаешь, я Федьку из зависти убил?

– Ничего я не думаю. Я тебе объясняю, как будет. Каждый ведь хочет быть старшиной. Или ты не хотел?

– Хотел, как же не хотеть, – согласился Бычура, – но больше не хочу.

Он посмотрел на меня вызывающе, как будто ждал, что я снова начну читать ему мораль. Но у меня не было времени его перевоспитывать. К тому же, в отличие от Алексея, я никогда не любил проповедовать.

– Прощай, – сказал я и отпустил поводья.

Сигма сразу тронулся с места – он меня понимал с полуслова. Алексей тоже не стал задерживаться. Шиши его нервировали.

– Подожди, боярин! – испуганно крикнул Бычура нам вслед. – Можно я с вами поеду?

Вот только бандита в моём отряде не хватает для полноты картины. Но оставлять его здесь и правда не стоило. В таком отчаянном состоянии он мог натворить что угодно. А так мы с Алексеем за ним присмотрим.

Я оценивающе посмотрел на Бычуру и решил сразу расставить точки над i.

– Пожалуй, возьму тебя на службу. Но у меня два условия. Первое: ослушаешься – сразу пристрелю. Второе: ничего, кроме воды, пить не будешь.

– Как, отец мой! И наливку перед обедом нельзя?

Похоже, первое условие Бычуру совершенно не смутило. А вот с алкоголем у него явно были серьёзные проблемы.

– И перед обедом и после обеда. Слышишь, ни капельки!

Наверно, если бы Бычура мог заранее предвидеть, к чему приведёт его просьба, он бы промолчал и остался в овраге с шишами. Но теперь он никак не мог отказаться от боярской милости. Его собственные товарищи его бы не поняли.

Он хмуро кивнул, свистнул, и на дорогу из леса выскочил конь.

– Вот ещё что, – сообразил я, когда мы отъехали от оврага, – имя у тебя есть?

– Вонифатий я, – ответил Бычура.

Имя, конечно, язык сломаешь. Я вспомнил, что здесь часто дают младенцу два имени: одно попроще для домашнего употребления, а второе – христианское – при крещении. Например, князя Пожарского звали не только Дмитрием, но и Козьмой. Впрочем, в двадцать первом веке тоже такое бывало – мою верующую одноклассницу Свету Бронштейн её церковные знакомые называли Фотинией. Я уже хотел спросить Бычуру, нет ли у него ещё какого-нибудь имени, не такого пафосного, но в разговор вмешался Алексей. До этого он ехал молча и крайне неодобрительно косился на нашего нового спутника. При упоминании его настоящего имени Алексей оживился и спросил:

– Так ты назван в честь святого мученика Вонифатия, которому надобно молиться об исцелении от пьянства?

Бычура согласно кивнул, и я стал называть его Вонифатием. Вдруг поможет?

На привале я решил оценить боевые навыки Вонифатия. У меня не было завышенных ожиданий. Чтобы стоять на большой дороге и грабить плохо вооружённых гражданских, особой военной подготовки не требуется. Однако отряд под командованием Вонифатия всё-таки сумел справиться с боярином Кручиной-Шалонским и его телохранителями, хотя и понёс при этом огромные потери. Возможно, мой новый попутчик не зря носит на поясе саблю.

С одной стороны, результат нашего поединка – польская сабля против литовской – меня не удивил. Вонифатий сразу же допустил элементарную ошибку, но я не воспользовался его промахом. Хотелось дать ему шанс как-то показать себя. Минут пятнадцать я парировал его атаки, и лишь потом выбил у него из рук саблю стандартным приёмом, которого мой противник не знал. Очевидно, никто не учил его фехтовать.

С другой стороны, несмотря на полное отсутствие базового образования, Вонифатий проявил недюжинный природный талант. Он прямо на ходу придумывал всё новые варианты атаки, и хотя бóльшая их часть была мне хорошо известна, пара идей впечатлила меня своей оригинальностью. Ему бы поставить технику, и тогда редкий боярин сможет с ним справиться.

Я чувствовал себя словно рыцарь-джедай, который отыскал на задворках далёкой-далёкой галактики избранного ученика. Правда, мой падаван уже перешёл на тёмную сторону, но в такое смутное время ничего другого ждать не приходилось.

Со второй попытки мы добрались до Москвы без приключений. Следующую неделю я был ужасно занят. Как всегда, содержательная работа сопровождалась огромным количеством совещаний, которые отнимали львиную долю времени. Однако каждый день я выкраивал пару часов для занятий с Вонифатием, чтобы к началу битвы с поляками он достаточно подковался и не делал совсем уж глупых ошибок.

Что касается моего задания, то есть привлечения казачьего войска на сторону князя Пожарского, то стратегический план сложился у меня в голове наутро после приезда в Москву. На рассвете я поехал в Замоскворечье осмотреть позиции князя Трубецкого – главнокомандующего казачьей армии. Крымского моста в эти времена ещё не было, зато на его месте находился одноимённый брод.

Уровень воды в Москве-реке был ниже, чем в двадцать первом веке, поэтому лошади спокойно переходили на другой берег по дну. В прежние века этим пользовались крымские татары, когда совершали набеги на Москву. От них брод и получил своё имя.

Когда я осмотрел войска князя Трубецкого и поговорил с ним самим, я понял, что казаки нам такие же союзники, как и крымские татары. Они пришли в Москву за добычей, а кого грабить – поляков или русских – им совершенно всё равно. Но были и хорошие новости.

В отличие от татар, казаки вообще не знали никакой дисциплины. Хотя моя старая версия не страдала чинопочитанием и часто вступала в дискуссии с начальством, меня всегда воспитывали в уважении к старшим. Поведение казаков меня шокировало.

При появлении старшин никто из них не вставал с места, ни один казак не снимал шапки, а многие и вовсе грубо насмехались над своими начальниками или обзывали их обидными прозвищами. Меня поразило, что начальники никак не реагируют на хамство своих подчинённых, как будто давно привыкли к их хулиганским выходкам. На фоне казаков князя Трубецкого даже шиши отца Еремея могли сойти за примерных школьников.

Зато манипулировать необузданными казачьими отрядами легче лёгкого. Не надо с ними ни о чём договариваться, надо всего лишь подкидывать им подходящие сказки о сокровищах. Если ими овладеет жажда наживы, то никакой приказ их уже не остановит. Из бесед с покойным Омляшем я давно понял, что разбойники, как и пираты, очень любят искать клады. Осталось лишь продумать тактические детали.

Для первого дня битвы я сочинил байку о колдуне с Большого Лёвшинского переулка. Надо сказать, что я не успел выучить местные наименования улиц, поэтому мысленно дополнял окружавшие меня московские пейзажи привычными мне названиями из двадцать первого века. У меня имелось ещё несколько домашних заготовок на другие дни. Ими я поделился с князем Пожарским и другими военачальниками нижегородского ополчения, но как именно они их реализовали, мне увидеть уже не довелось.

В утро перед сражением я расположился на небольшом земляном возвышении в Замоскворечье прямо рядом с казачьим войском князя Трубецкого. Под моим началом теперь находился небольшой, но дисциплинированный кавалерийский отряд. Около меня стоял Алексей – его я использовал вместо бинокля.

Кирша тоже был здесь – он должен был переводить мои команды. Я опасался, что в пылу сражения могу ненароком сбиться и употребить те выражения, которые использовал наш преподаватель на военной кафедре. Здесь это было не принято.

Разумеется, мне пришлось взять с собой Вонифатия. Он никак не желал остаться в стороне. Мне лично казалось, что моему ученику стоило бы ещё немного отточить технику, прежде чем вступать в бой с хорошо обученной польской кавалерией. Да и дисциплина у Вонифатия пока хромала. Но за короткое время он достиг таких выдающихся успехов, что я не смог устоять перед его просьбами. Я лишь велел ему не отходить от меня ни на шаг и отступать по первому моему приказу. Очень скоро мне пришлось пожалеть о своём решении.

Первые лучи солнца осветили Воробьёвы горы и крутой изгиб Москвы-реки. Утренний туман пока ещё скрывал бóльшую часть местности, поэтому моё воображение без труда дорисовало знакомые ориентиры Москвы двадцать первого века: сталинскую высотку университета за Новодевичьим монастырём и польскими шатрами, «Золотые мозги» позади казачьего лагеря и небоскрёбы Москвы-сити далеко впереди – за войсками князя Пожарского. Между ними лежал один из самых красивых и дорогих районов Москвы, по которому так часто гуляла с друзьями моя старая версия. Но в эту эпоху Хамовники ещё не вошли в черту города.

Чувство нереальности происходящего снова накрыло меня – невозможно было поверить, что через пару часов пафосные Хамовники станут ареной жестокой битвы между нижегородцами, казаками и поляками. Миротворец из меня получился никудышный. Ничем не лучше одноимённой модели кольта.

Ещё через несколько минут солнце поднялось и осветило пустынные холмы и равнины Хамовников. Туман исчез, стало видно, что никаких домов здесь пока не построили. Картины прекрасного будущего в моей голове рассеялись без следа. Пора приниматься за работу. Я прислушался к разговорам у ближайшего казачьего костра.

– А заступ ты не забыл? – озабоченно спросил Кирша Вонифатия.

Они прогуливались между казачьими кострами и усердно распространяли дезинформацию.

– Приторочил к лошади, брат Кирша. Как же без заступа? Не руками же будем землю копать, – важно ответил Вонифатий.

Выражение лица у него в этот момент удачно сочетало в себе тупость с исполнительностью, хотя ни одним из этих качеств он не обладал. Казаки вокруг навострили уши. На Киршу и Вонифатия посыпался град вопросов:

– Зачем тебе заступ, брат Кирша? Неужли клад нашли? А нам покажешь?

Пока Кирша старательно уклонялся от ответов, Вонифатий столь же старательно изображал простачка и выбалтывал одну подробность за другой. Скоро по всему лагерю разошёлся слух о великом колдуне и чернокнижнике Якове Брюсе, который раньше жил в доме с зелёными ставнями у самого земляного вала в стрелецкой слободе неподалёку от Чертольских ворот.

Полуразрушенный дом с зелёными ставнями действительно в указанном месте стоял, и вид имел самый что ни на есть зловещий и подозрительный. Только Яков Брюс там никогда не жил, да и вообще, кажется, пока ещё не родился. Я помнил, что усадьба его находится в Подмосковье недалеко от Монино – я там был на экскурсии. Конечно, никаким чернокнижником Брюс не был. Он серьёзно занимался наукой и как-то даже делал доклад на заседании Лондонского королевского общества вместо самого сэра Исаака Ньютона. Но в московском фольклоре его всегда изображали колдуном, поэтому я не удержался и тоже сделал его героем своей легенды.

Скоро казачий лагерь загудел – у всех костров обсуждали, действительно ли в доме Якова Брюса зарыт баснословный клад, или всё это бабьи сплетни. Особенно неправдоподобным показалось казакам название исторической родины Брюса.

– Боярин, – обратился ко мне казак от ближайшего костра, – а правда ли, что есть за морем страна Шитландия, и живут там не басурманы вовсе, а еретики-католики?

Я его вопрос проигнорировал. Казак сердито сплюнул и отвернулся. Но скоро любопытство пересилило его нелюбовь к дисциплине. Он встал, снял шапку и подошёл ко мне.

– Боярин, где же эта Шитландия? – снова поинтересовался он. – Неужли ещё дальше Турции?

– Дальше, – ответил я, – но на западе, а не на юге. За Польшей лежат германские земли. Там немцы живут, слыхал?

– Как же не слыхать, боярин, слыхал, – подтвердил казак.

– А за германскими землями лежит королевство франков. Они все говорят по-французски. Правит ими кардинал Ришелье. И доходит франкская земля прямо до океана. В том океане остров есть, и на нём страна Шотландия.

Казак задумчиво почесал голову.

– И зачем же, колдун тот, Яков Брюс, из такой дали к нам приехал, боярин? – спросил он.

– Да не колдун он никакой, он – алхимик.

– Это как, боярин?

– Он философский камень искал, чтобы из железа золото делать.

– Нашёл?

– Нет, вестимо. Нельзя железо в золото превратить. И если кто тебе скажет, что можно, не верь ему. Он хочет тебя обмануть ради своей корысти.

Глаза казака хищно блеснули. Как и следовало ожидать, он мне не поверил.

Скоро загремела канонада. Огонь открыли пушки армии князя Пожарского – их установили на земляном валу, который шёл прямо по Зубовскому бульвару. Артподготовка продолжалась недолго и, по мнению Алексея, не нанесла существенного урона ни польским войскам, ни нашим. От Арбатских ворот выдвинулась к Новодевичьему монастырю конница князя Пожарского и нижегородская пехота, от монастыря им навстречу помчалась польская кавалерия. Окрестности покрылись дымом, и даже Алексею тяжело стало следить за происходящим.

Казаки с интересом наблюдали за битвой, но не выказывали ни малейшего желания в ней поучаствовать. Так прошло часа два. Вдруг через брод на нашу сторону перебрался всадник. Выглядел он не лучше, чем шиши после битвы с боярином Кручиной-Шалонским. Он поскакал к шатру князя Трубецкого, чтобы запросить подкрепления для нижегородского ополчения. Конечно, князь его не принял. Но свою роль гонец сыграл прекрасно – он подал сигнал моему отряду. Я приказал наступать.

Ко мне тут же подбежал казацкий старшина и закричал:

– Именем главного воеводы, князя Трубецкого, приказываю тебе не трогаться с места!..

Я сел на лошадь и ехидно заметил старшине:

– Любезный, ты даже своим казакам позволяешь делать всё, что они хотят. Не вижу, почему бы высокородному боярину не отправиться на помощь к своему другу князю Пожарскому, если ему так хочется.

– Я велю остановить вас силой, – закричал старшина, но это была пустая угроза.

Я отпустил поводья и Сигма стрелой полетел через брод. Весь отряд последовал за мной.

– Братцы, как же так? – крикнул за моей спиной любознательный казак, который расспрашивал меня о Шотландии. – Они же первые до клада доберутся!..

Остальные казаки поддержали его дикими криками. Через несколько минут многие из них помчатся за нами, и польским полкам на берегу придётся несладко.

Я скакал по Зубовскому бульвару и старался не упускать из вида Вонифатия. Он как танк пробивал дорогу сквозь отряды польских гусар. Сабля его мелькала с невероятной быстротой. Сам Дарт Вейдер умер бы от зависти, если бы его увидел. Но лёгкие победы ударили моему ученику в голову, и он совершенно забыл об осторожности.

Мы добрались до Пречистенки и двинулись дальше к Большому Лёвшинскому переулку – надо было делом поддержать легенду о философском камне Якова Брюса. В этот момент нам навстречу со стороны Смоленского бульвара поскакал огромный казак. Его можно было бы принять за Тараса Бульбу, если бы не одно но. Настоящий Тарас никогда не стал бы воевать на стороне поляков.

Я внимательно следил за продвижением казака и заметил, что никто не может отбить его удары. Он разрубал соперников так, как будто перед ним стояли соломенные чучела. Против него могло помочь огнестрельное оружие, но пистолет я разрядил ещё раньше, когда один из гайдуков напал на Алексея. Поэтому на казака пули не осталось. Перезарядка местного оружия – дело долгое и кропотливое, а здесь счёт времени шёл на секунды.

Казак уже почти миновал нас, когда его заметил Вонифатий. Конечно, мой ученик не понял, что против лома нет приёма, и восьмипудовая туша ему пока не по зубам. Наоборот, он решил, что наконец-то встретил достойного противника.

– Назад! – крикнул я Вонифатию, но он, разумеется, меня не услышал.

Этот придурок поскакал на казака. Я пришпорил Сигму и обогнал Вонифатия. Теперь казак нацелился на меня. У меня был только один шанс остановить его, если это можно назвать шансом. Я сделал обманный выпад, как будто собирался отразить атаку казака, но в последний момент повернул саблю так, чтобы ударить его по шее. Внезапно Сигма поднялся на дыбы, хотя до этого вёл себя очень смирно и дисциплинированно, как и полагалось боевому коню.

Я взмахнул саблей, и в этот момент сильный удар вышиб меня из седла. Плечо и грудь ужасно болели, но это продолжалось недолго. Я лежал на земле, а рядом со мной валялась отрубленная голова Лжетараса. Она меня мало волновала. Чуть дальше я увидел чёрную гриву Сигмы и понял, что тот пытался защитить меня от казацкой сабли. Теперь голова моей любимой лошади плавала передо мной в луже крови. Слёзы навернулись мне на глаза, и больше я ничего не видел. Только услышал страшный крик Вонифатия:

– Прости, Юрий Дмитрич, я тебя не послушал!..

Неужели он наконец понял, зачем нужна дисциплина?

Глава 24. Лубянка

Когда я открыл глаза, то мне захотелось выругаться. Место снова оказалось совершенно незнакомым – голые стены и обшарпанный потолок не вызывали никаких ассоциаций; из мебели только кровать – не очень удобная, судя по ощущениям, – да грубо сколоченная деревянная скамья у двери. Мне показалось, что я попал в совершенно незнакомую мне эпоху. Комната одинаково сильно отличалась как от моего варшавского номера в двадцать первом веке, так и от моей московской спальни в семнадцатом веке. Может быть меня отбросило в Средние века?

Скоро у меня возникло чувство, что я застрял в дурной компьютерной игре с эффектом присутствия. Только в нормальных играх участников поощряют за их достижения – выдают оружие помощнее, дополнительные жизни и новые способности. А я, как ни стараюсь сделать что-то хорошее, получаю вместо благодарностей и наград только болезни и травмы. К тому же теряю всё, что нажил на предыдущих уровнях. На редкость бессмысленная игра, кто такую придумал?

В пессимизм я впал от того, что попробовал пошевелиться. Грудь и плечо снова заболели, и сначала мне казалось, что я вообще не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Потом я понял, что руки и ноги меня всё-таки слушаются, просто тело предпочитает сохранять полную неподвижность. Поэтому отзывается болью на любую попытку изменить положение.

Тут мне в голову пришла новая мысль. Странно, что я раньше об этом не подумал. Может быть я действительно участвую в игре с полным погружением? Только это не просто игра, а научный эксперимент. И я вызвался в качестве добровольца, но не помню предысторию, потому что по условиям эксперимента участники должны считать, будто всё происходит по-настоящему.

Мне в мозг проецируют новые воспоминания, а мою собственную память блокируют. Может быть, цель эксперимента состоит в том, чтобы выяснить, как долго человек может оставаться человеком, если отнять у него даже иллюзию справедливости.

Только одно соображение мешало мне принять новую теорию – технологии для подобного эксперимента в двадцать первом веке пока не разработали. По крайней мере, широкой общественности об этом ничего не известно. Разве что спецслужбы могут тайно тестировать новые изобретения. Но я бы никогда не стал сотрудничать со спецслужбами. Тут я с ужасом понял, что они могли меня использовать без моего согласия. От них всего можно ожидать.

В этот момент в комнату вошёл Алексей. Сначала я обрадовался ему, но почти сразу во мне снова зашевелились сомнения. Вдруг всё, что фиксируют сейчас мои органы чувств, – это всего лишь ловко сгенерированная виртуальная реальность? Подозрения так глубоко овладели мной, что даже Алексею я уже не доверял.

– Где мы находимся? – спросил я его ледяным тоном.

Искренняя улыбка сразу сползла с лица моего помощника. Он отступил на шаг к двери, словно боялся, что я наброшусь на него, как только услышу его слова.

– На Лубянке, – ответил он безо всякого выражения.

Мои худшие опасения подтвердились. Наверняка управление экспериментом ведётся через Алексея. Поэтому он почти всегда находится при мне. Не зря у него такие великолепные способности – он прекрасно различает мельчайшие детали на большом расстоянии и быстро собирает нужную информацию. Ведёт себя как идеальный разведчик, потому что за его персонажа играет настоящий спецагент.

Мне стало обидно. Он всё это время обманывал меня. Прикидывался моим другом. Странно, что сейчас он вдруг перестал мне лгать. Может быть эксперимент прекращается, когда у жертвы появляются подозрения насчёт истинной природы окружающей реальности?

– Не стыдно тебе? – спросил я Алексея.

Руки у него затряслись, и он чуть не выронил миску с чем-то очень аппетитным, судя по запаху. Но меня больше не купишь вкусной едой, хотя есть хотелось ужасно. И чувство голода, и аромат еды – это всё не на самом деле. Я твёрдо намеревался разоблачить обман.

Алексей поставил миску на скамью и подошёл к моей кровати.

– Прости, Юрий Дмитрич, – жалобно сказал он. – Моя Маринушка строго-настрого запретила тебя переносить. Придётся нам пока у князя Пожарского пожить. Я понимаю, бедновато тут, но ты бы видел тот дом, куда Кирша тебя сначала привёз. Такая лачуга. У князя хотя бы крыша не протекает.

Я сразу вспомнил усадьбу князя Пожарского на Лубянке – несколько раз приходил туда на совещания. Обстановка у него и правда убогая. Род Пожарских всегда был небогатым.

Мне стало стыдно, что я усомнился в Алексее. Он постоянно обо мне заботится, а я плачу ему чёрной неблагодарностью. Какая бы ни была реальность вокруг меня – настоящая или виртуальная, нельзя терять веру в людей. Тем более в таких добрых людей как мой помощник.

– Алексей, прости меня, пожалуйста, – примирительно начал я и уже хотел добавить, что меня всё прекрасно устраивает, но реакция помощника меня поразила.

Мои слова не только не успокоили его, но наоборот, напугали ещё сильнее. Видимо, боярин в нормальном состоянии никогда не просил прощения у своих домочадцев.

– Ах, батюшки-светы, ты никак помирать собрался, Юрий Дмитрич? – в ужасе воскликнул он. – Как же так? Моя Маринушка говорила, что ты поправишься.

– Со мной всё хорошо, Алексей, не волнуйся, – быстро сказал я, хотя моя оценка ситуации всё же была некоторым преувеличением.

Но я правда обрадовался экспертному мнению Марины. Ей я доверял безоговорочно.

Алексей немного успокоился и попытался накормить меня супом. Он подошёл к скамье и снова взял в руки плошку. Изумительный аромат стерляжьей ухи наполнил комнату. Или это осетровая уха? Я так и не научился их различать.

Однако моя паранойя пока отступать не желала – просто приняла новую форму. Я обнаружил, что обручальный перстень исчез с моего безымянного пальца. Неужели свадьба с Анастасией мне просто приснилась? Это предположение привело меня в дикий ужас. Я даже не мог заставить себя спросить Алексея, действительно ли я женился. Боялся, что в ответ он посмотрит на меня удивлённо и скажет, что мне сначала вылечиться надо, а потом уже жениться.

Алексей успел подойти ко мне с миской супа в руках, но выражение моего лица опять вывело его из равновесия.

– Что такое, Юрий Дмитрич? – спросил он с тревогой. – Неужли-то тебе уха из осетра не нравится? Может курочку хочешь?

Запах ухи сводил меня с ума, но сначала надо решить более насущные проблемы. Я понял, что мне срочно нужен мудрый совет. К тому же обязательно надо рассказать начальнику о моей женитьбе. Даже если её на самом деле не было, во что я верить категорически отказывался. Пусть начальник разбирается, если он в Москве.

– Мне нужно видеть отца Авраамия, – заявил я.

Алексей в ужасе уставился на меня. Просто чудо, что он при этом не выронил миску с ухой.

– Зачем тебе сейчас исповедаться, Юрий Дмитрич? Тебе же лучше стало. Или ты меня обманул?

– Да! То есть нет! Лучше мне, не обманул, – заорал я в полном отчаянии. – Мне просто нужно рассказать отцу Авраамию о моей женитьбе.

Дальше случилось именно то, чего я опасался. Алексей недоумевающе посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

– О женитьбе, боярин? – переспросил он и даже рот забыл закрыть от изумления.

Я зажмурился и попытался уцепиться за остатки ускользающей реальности. Сердитые шиши за оградой, деревенская церковь, Анастасия. Она там была на самом деле, и мы с ней обменялись перстнями. Только мой перстень пропал, но это ничего не значит. И пусть только Алексей посмеет сказать мне, что он ничего не помнит. Ведь он сам рассказывал о нашей свадьбе хозяйке на постоялом дворе. Я-то прекрасно слышал его слова о том, что свадьба была не веселее похорон.

– Юрий Дмитрич, да что же ты так разволновался? Покушай сначала, батюшка! – снова заговорил Алексей. – Неужели ты думаешь, что отец Авраамий не знает? Да вся Москва только и говорит, что о твоей свадьбе.

Я посмотрел на Алексея с подозрением.

– Это ты всем разболтал? – сердито спросил я.

Терпеть не могу, когда судачат о моей личной жизни.

– Да что ты, боярин, Господь с тобою! – оправдывался Алексей. – Я ни словечка не проронил. Даже Кирше не успел сказать. Только он и без меня уже всё знал.

Удивительно, как быстро здесь распространяются слухи и сплетни, хотя соцсетей ещё не придумали. Я наконец успокоился и съел суп к вящему удовольствию Алексея. Сразу после обеда он поспешил удалиться, пока я ещё чего-нибудь у него не спросил. Чувствовалось, что беседа со мной изрядно его вымотала. Впрочем, я тоже порядком устал от нашего взаимного непонимания. Ещё несколько минут я размышлял о превратностях бытия и трудностях общения, но на сытый желудок о философских материях думалось плохо, поэтому я скоро заснул.

В последующие дни я на собственном опыте убедился в эффективности местного сарафанного радио. Хотя Марина пока не давала мне выйти из дому, из разговоров со знакомыми, которые меня навещали, я прекрасно знал, что происходит в Москве. Даже о своей свадьбе мне довелось услышать немало интересного.

Князь Пожарский рассказал мне, что после трёх дней упорных боёв армия Хоткевича бежала из Москвы. От армии уцелела только половина, а укреплённый лагерь, артиллерия и весь обоз гетмана достались победителям. Польский гарнизон в Кремле пока не сдался, но помощи им теперь ждать неоткуда.

После военных сводок князь перешёл к поздравлениям. Он узнал о моей женитьбе неделю назад. Особенно его растрогало то, что мой тесть перед смертью покаялся и благословил наш брак.

– Удивительно, но я об этом ничего не слышал, Дмитрий Михайлович, – честно признался я.

Князь посмотрел мне прямо в глаза проникновенным взором небесно-голубых очей и поспешил заверить меня в исключительной надёжности своих источников информации. Хотя человеку с таким взглядом собеседники обычно сразу верят на слово.

– Мне сам Козьма Минич рассказывал, а он пустых басен повторять не будет, – сказал Пожарский. – Это истинное торжество милосердия и благости Божией.

От князя Черкасского я узнал, что в одиночку отбил Анастасию у целого отряда то ли шишей, то ли ляхов. А может быть это были запорожские казаки. Таких мелочей Дмитрий Мамстрюкович никогда в памяти не держал. Зато он запомнил имя того героя, который спас нас с Анастасией от погони.

– Вся их разбойничья рать за вами погналась во главе со своим атаманом, – поведал мне Черкасский. – Он у них то ли епископ, то ли кардинал; одним словом духовное лицо. Но татарин Темрюк их сбил со следа. Завёл всех прямо в болото. Мне сам Барай-Мурза рассказывал, помнишь его, Юрий Дмитрич? Он велел тебе кланяться.

Я не стал поправлять князя. По сути его история неплохо отражала действительность, хотя по форме больше напоминала восточные сказки с их витиеватыми гиперболами. А Темрюк и правда герой, хотя в болото никого не завёл, а вовсе даже наоборот. Без него мы бы точно в лесу заблудились.

В качестве свадебного подарка князь Черкасский вручил мне кинжал с искусной резьбой. Я видел похожие экспонаты в Адыгее, когда был на экскурсии в оружейном музее.

– Это для твоей супруги, Юрий Дмитрич. Не пристало женщине в такое смутное время ходить без оружия. Хотя поляков мы прогнали, но казаки пока никуда не делись. Посмотрел бы ты, когда выпустили из Кремля на нашу сторону боярских жён, которые были в полону у поляков, какой бунт подняли эти разбойники! И как ты думаешь, за что?.. За то, что им не дали грабить русских боярынь!.. Хороши защитники отечества!

Как я понял из рассказов, Кремль с одной стороны блокировали войска нижегородского ополчения, а с другой – казаки князя Трубецкого. Сейчас комендант гарнизона, пан Струсь, пытался договориться с нижегородцами, чтобы сдаться им, а не казакам. Казаки, естественно, протестовали и требовали поделить военнопленных поровну. Только упрямство и жадность казаков препятствовали немедленной сдаче гарнизона.

С одной стороны, я искренне сочувствовал запертым в Кремле польским войскам. Запасов еды у них не осталось, а во мне ещё живы воспоминания о том, как я сам чуть не умер от голода на хуторе Тёплый Стан. С другой стороны, чем дольше они просидят в Кремле, тем больше шансов, что цербер Марина выпустит меня из дома к моменту сдачи гарнизона. Тогда я смогу попасть в Успенский собор на благодарственный молебен по случаю победы. Здесь это такое же важное и торжественное мероприятие, как парад на Красной площади в двадцать первом веке.

Кирша навещал меня практически каждый день. Никаких баек о моей свадьбе он мне не передавал, потому что прекрасно умел отделять голые факты от красивых историй. Зато он рассказал мне об успехах Вонифатия – после третьего дня сражения тот удостоился личной благодарности от князя Пожарского. Орденов здесь пока не придумали, поэтому такая честь вполне соответствовала высшим воинским наградам двадцать первого века. Я опасался, что Вонифатий теперь беспробудно пьёт, тем более что он ни разу не появился у меня. Но Кирша рассеял мои опасения:

– Что ты, Юрий Дмитрич, как можно! Он обет дал, что если ты поправишься, то он ничего, кроме воды, пить не будет. Я его всё время здесь во дворе вижу. Он княжеских дружинников учит новым приёмам сабельного боя.

– А что же он ко мне не заходит? – удивился я.

– Так страшно ему тебе на глаза показаться, – ответил Кирша. – Боится, что ты его пристрелишь за непослушание.

Я поразился тому, насколько серьёзно люди здесь относятся ко всякого рода обетам и обещаниям. Вонифатий принял мои слова за чистую монету, хотя я всего лишь употребил фигуру речи, которая здесь принята. Не мог же я сказать ему, что поставлю двойку, если он не будет выполнять мои задания. Или пригрозить, что его отчислят после пересдачи экзамена с комиссией. Он бы такого загадочного обета не понял.

И тут меня осенило. Я сообразил, как мне отблагодарить запорожца.

– А я ведь, Кирша, тоже принёс обет прямо во время сражения, – начал я, – когда того жуткого казака увидел. Тебе Алексей ещё не рассказывал?

– Нет, боярин, – ответил Кирша удивлённо. – И какой обет ты дал?

По-видимому, ему показалось странным, что такой надёжный источник свежих новостей как Алексей до сих пор не транслировал ему этой подробности.

– Я пообещал, что если останусь жив, то щедро награжу того, кто вынесет меня с поля боя.

Кирша внимательно посмотрел на меня. Похоже, он видел меня насквозь, впрочем, как и я его. Мы с ним всегда понимали друг друга с полуслова. Но препятствовать исполнению обетов, пусть даже фиктивных или данных задним числом, здесь не принято, поэтому запорожец не смог отказаться от моего предложения.

Осень уже перевалила за середину, когда Марина наконец смилостивилась и пообещала, что выпустит меня на парад, то есть на молебен, если я ещё неделю буду прилежно выполнять её медицинские рекомендации. Но ещё одну неделю польский гарнизон не продержался. Я страшно расстроился, когда вечером пришёл Кирша и радостно закричал:

– Добрые вести, Юрий Дмитрич, добрые вести!

– Какие вести? – спросил я.

– Завтра мы будем петь благодарственный молебен в Успенском соборе.

– Неужели поляки сдаются?

– Видно, что так. А надобно им честь отдать: постояли за себя! Кабы им было что перекусить, не стали бы просить милости, да голодом-то мы их доехали!

– И ты точно знаешь, что мы завтра входим в Кремль?

Я всё ещё надеялся, что смогу попасть на парад, то есть на молебен. Ведь по-хорошему надо как следует подготовиться к такому торжественному мероприятию: разработать сценарий, определиться с главными действующими лицами, провести генеральную репетицию. В двадцать первом веке на это ушло бы никак не меньше недели. Но здесь, похоже, предпочитали импровизации.

Кирша почувствовал мои переживания и ответил уклончиво:

– Говорят так.

Я совсем пал духом, но тут очень кстати появился отец Авраамий. До этого он ни разу не навещал меня, потому что был занят переговорами с польским гарнизоном. В качестве его помощника я успел проработать совсем недолго, и теперь ему снова приходилось всё делать самому.

Он спросил меня о здоровье, и я заверил его, что чувствую себя прекрасно.

– Рад слышать, Юрий Дмитрич, что ты сможешь присоединиться к нам: мы завтра входим в Кремль.

– Я уже слышал об этом, отец Авраамий, и решился во что бы то ни стало войти в Кремль с вами.

Конечно, он понял по моему голосу, что мой наполеоновский план писан вилами по воде.

– Но если твоё здоровье требует...

– Нет! Только я не уверен, что смогу убедить Марину, – признался я.

Отец Авраамий улыбнулся. По-видимому, он был наслышан о строгих порядках Марины – она много кого лечила.

– С этой знаменитой женой я сам поговорю, – обрадовал меня начальник.

Я вздохнул с облегчением. Обаяние отца Авраамия безотказно действовало даже на таких несгибаемых ревнителей дисциплины как Марина.

Мой начальник в сопровождении Алексея немедленно отправился исполнять взятые им на себя дипломатические обязательства. В этот вечер я так и не успел обсудить с ним планы своего дальнейшего трудоустройства, но это дело не такое срочное как парад, то есть молебен. Работать в ближайшую неделю Марина меня точно не отпустит, здесь даже отец Авраамий бессилен что-либо изменить.

Обратно Алексей вернулся один, но с подробными предписаниями от Марины. Кажется, те из них, которые касались выбора транспортного средства, то есть коня, даже ему показались драконовскими.

– Не взыщи, Юрий Дмитрич, но моя Маринушка велела, чтобы завтра ты посмирнее себе лошадь взял, – начал Алексей и после секундной паузы смущённо озвучил полную версию рекомендаций. – Она хочет, чтобы ты на мерине в Кремль въезжал.

– Да хоть на осле, – обрадовался я.

Мне и правда было совершенно всё равно. Если бы Сигма был жив, я бы, конечно, въехал в Кремль на нём, но остальные лошади мне безразличны. Однако завзятому лошаднику Кирше такой поворот дел явно не понравился.

– Слыханное ли это дело, чтобы боярин на мерине ездил? – возмутился запорожец. – Тем более по Кремлю?

Я не стал говорить Кирше, что в «лихие 90-е» новые русские бояре очень даже ездили по Кремлю на «меринах». Вместо этого я миролюбиво заметил:

– Да ладно, Кирша, мерин так мерин. Только где его взять?

– Я тебе, Юрий Дмитрич, могу кое-что получше предложить, – с хитрым видом ответил запорожец. – Я ведь к тебе сегодня не с пустыми руками пришёл. И как в воду глядел.

Он повёл меня во двор, где оставил своего несравненного Вихря. Тот уже оборвал привязь, как он частенько делал по буйству характера, и подбежал к лошади, которая спокойно жевала овёс у коновязи на другом конце двора. Но Вихрь не пытался драться с ней, что было бы естественно для такого дикого коня. Наоборот, вороной аргамак Кирши стоял смирно подле гнедой лошади, ласкался к ней и, казалось, радовался, что был с нею вместе.

– Хороша кобыла? – поинтересовался Кирша то ли у Вихря, то ли у меня.

Лошадь и правда была красивая – её гнедая масть была светлее, чем у Сигмы, так что она казалась совсем рыжей. Даже её тёмная грива слегка отливала золотом, словно чёрный нефрит. Я сразу вспомнил златогривую кобылицу из сказки «Конёк-Горбунок».

– И как её зовут? – спросил я Киршу.

– Я её у польского наездника отбил, – ответил запорожец, – не успел спросить. Ты уж сам, боярин, имя ей дай.

Я подумал и решил, что имя Сигмы вполне можно использовать и в качестве женского тоже.

Глава 25. Возвращение

На следующее утро я въехал в Кремль на Сигме. Её появление произвело фурор. Лихой закубанский конь князя Черкасского при виде Сигмы сначала встал на дыбы, а потом вытянул шею и чуть не укусил коня дворянина Образцова. Одновременно он взбрыкнул и попытался лягнуть лошадь боярина Мансурова. Дворянские и боярские кони в долгу не остались. Будь на месте князя менее опытный наездник, он бы в седле не удержался.

К счастью, князь Пожарский, который ехал во главе конной процессии, так глубоко погрузился в созерцание соборных храмов, что не заметил нестроений в наших рядах. Иначе бы я наверняка получил дисциплинарное взыскание за провокацию конфликта. Сигма тоже сделала вид, что ничего не замечает. Она гордо подняла голову и спокойно прошествовала к Спасским воротам своей плавной походкой. Словно лебедь по воде проплыла.

В остальном церемония прошла на удивление торжественно, несмотря на её полную стихийность. К ужасу Алексея никто даже не регламентировал, какую именно парадную форму нужно надеть. Как я понял, речь шла о выборе подходящей ферязи. Пришлось мне спросить князя Пожарского о форме одежды. Оказалось, что сам он совершенно не озаботился этим вопросом, потому что ферязь у него всего одна. Так что я решил доверить выбор Алексею.

Когда я выходил из Успенского собора после молебна, то повстречал Минина.

– Ну, вот видишь, боярин, – сказал он, – предсказание твоё сбылось. Хотя временами мне казалось, что ты ошибся. Просто чудо, что мы победили.

– А хочешь ещё одно пророчество, Козьма Минич? – спросил я. – Только оно нескоро сбудется. Примерно через пару веков.

Минин улыбнулся:

– Никак ты шутишь, Юрий Дмитрич! Неужели у нас в России можно проведать, что через два века случится? Да у нас и через двадцать лет не угадаешь, что будет.

– В целом ты прав, Козьма Минич, но кое-что я всё-таки ведаю. Здесь на Красной площади, прямо перед собором Василия Блаженного, тебе и Дмитрию Михайловичу памятник воздвигнут. И напишут на основании: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия».

Минин долго смеялся над моими словами, как будто я удачно пошутил. Однако по моему лицу он наконец понял, что я говорю серьёзно.

– Ну, боярин, удивил ты меня! Кажется, ты сам веришь в то, что сказал. Но этого же быть не может. Иная речь князю Пожарскому памятник поставить – его дело боярское. А я человек малый, мне за что?

Тем временем мы подошли к Спасу на Бору. Я вспомнил обещание матери Ирины, что здесь я смогу найти Митю. Не то что бы мне хотелось вернуться в двадцать первый век, но с Митей надо поговорить. Ведь он собирался скоро уехать на свою родину. Я попрощался с Козьмой Миничем и зашёл в собор.

Мити я внутри не заметил, зато сразу обнаружил своего начальника. Он деловито изучал главный иконостас на предмет реставрации – все серебряные украшения были с корнем вырваны. Я решил воспользоваться случаем и поговорить с ним о работе.

– Отец Авраамий, я хотел попросить тебя подыскать мне новую службу, – сказал я. – Ведь я не смогу служить в монастыре, поскольку я женат...

– Женат! – воскликнул мой начальник.

Он несколько секунд молча смотрел на меня таким негодующим взглядом, что я готов был провалиться сквозь землю. Затем повторил:

– Женат! Для чего же ты обманул меня, несчастный? И ты дерзнул в храме Божием, пред лицом Господа твоего, осквернить свои уста лукавством и неправдою!.. Ах, Юрий Дмитрич, что ты сделал!

– Но я не лгал, отец мой! – начал оправдываться я, хотя уже не надеялся на благоприятный исход.

Мог бы сразу догадаться, что обеты здесь нарушать совсем нельзя. Даже если речь идёт о форс-мажорной ситуации. Не зря Анастасия пришла в такой ужас, когда узнала о моём обете. Ведь она гораздо лучше меня разбирается в местных обычаях. Но как же получилось, что вся Москва знала о мой женитьбе, а мой начальник – нет?

– Не лгал? – удивился отец Авраамий.

– Я не был женат, когда давал обет посвятить себя безбрачной жизни; не помышлял нарушить этот обет, и мог ли я думать, что на другой же день назову своей женой дочь злейшего врага моего – боярина Кручины-Шалонского?

Мой начальник на секунду онемел от изумления, но скоро в глазах его мелькнуло понимание. Лицо его теперь выражало искреннее сочувствие. Он взял меня за руку и сказал тихим голосом:

– Успокойся, Юрий Дмитрич! Я вижу, ты не совсем ещё выздоровел.

Похоже, теперь он серьёзно жалеет, что уговорил Марину выпустить меня на парад, то есть на молебен. Почему каждый раз, когда я пытаюсь сказать всю правду, мои слова принимают за бред сумасшедшего?

Тогда я поведал отцу Авраамию историю моей женитьбы. Он стал первым человеком, который услышал её непосредственно от меня, а не в художественном пересказе. Хотя я описывал всё, как есть, без красивых наворотов, моя история растрогала его до слёз.

– Нет, Юрий Дмитрич! Ты не нарушил свой обет! Ты обещался быть иноком, но обряд пострижения не был совершён над тобою, и, простой белец, ты можешь, не оскорбляя церкви, возвратиться снова в мир. Ты не свободен более располагать собою; вся жизнь твоя принадлежит Анастасии, этой несчастной сироте, соединённой с тобою неразрывными узами, освящёнными одним из великих таинств нашей православной церкви, – после пафосной речи мой начальник сделал небольшую паузу и перешёл на свой обычный простой язык: – А работа тебе и в миру найдётся, у нас сейчас дел невпроворот. Царя мы пока не нашли, всё приходится самим делать.

Как я мог сомневаться в здравом смысле моего начальника? Он отличный мужик, то есть старец. Однако я решил уточнить, как именно следует расторгнуть мой контракт, чтобы не вышло какого-нибудь нового недоразумения в дальнейшем.

– Как же мне поступить, отец Авраамий, чтобы после данного мною обета...

– Московские святители разрешат тебя от оного, – прервал меня начальник.

Он явно не видел в этом никакой проблемы. Тогда и мне не стоит больше беспокоиться из-за бюрократических формальностей.

Однако бурное объяснение с начальником сильно меня утомило. Всё-таки я пока был не в лучшей форме для сложных переговоров. В северном приделе вроде бы имелась скамейка, если я правильно помнил. Лучше посижу там, пока отец Авраамий проводит инвентаризацию внутреннего убранства собора.

На скамейке я обнаружил Митю. Выглядел он неважно.

– Здравствуй, Дмитрич! – сказал он. – Уж я ждал, ждал тебя! Насилу ты пришел!

– Здравствуй, Митя! – ответил я. – Что с тобой сделалось? Ты так похудел!

– Домой собираюсь, Дмитрич!.. Да и пора, голубчик, видит Бог, пора! Помаялся, пошатался лет пятьдесят по чужой стороне, будет с меня!

В нынешнем Митином состоянии вряд ли можно совершить длительное путешествие. Тем более пешком. Наверно, он имел в виду перемещения во времени, а не в пространстве. Вроде того способа, каким я попал сюда из двадцать первого века. Только в отличие от меня, Митя наверняка умел контролировать перенос сознания во времени. Я вспомнил слова матери Ирины о том, что у нас с Митей общая родина.

– А где твоя родина? – спросил я, хотя правильней было бы спросить когда, а не где. – Тоже в двадцать первом веке?

Но Митя отверг моё предположение:

– Дался тебе этот двадцать первый век! Что в нём такого особенного?

Честно говоря, я теперь и сам не знал. Мне хотелось остаться здесь вместе с Анастасией. Тем более что никаких препятствий для нашего союза больше не имелось. По-видимому, Митя услышал мои мысли.

– Не ты обронил? – спросил он и протянул мне кольцо.

– Это же мой обручальный перстень! – обрадовался я. – Где ты его нашёл?

– Да всё там же, на Троицкой дороге. Видать, слетел, когда ты с учеником своим фехтованием занимался. А ученик у тебя неплохой, далеко пойдёт.

– Ты думаешь? – меня порадовала оценка Мити, но я всё же не удержался от критического замечания: – Как-то он немного без царя в голове.

– А ты в его возрасте был другим?

Мне хотелось сказать, что да, но в действительности всё было сложнее. Моя старая версия в юности вела себя иногда довольно глупо. Да и моя новая версия тоже, если разобраться.

Я сел на скамейку рядом с Митей. Отсюда хорошо было видно то место в главном приделе, где стояла Анастасия, когда я её первый раз встретил. Выходит, она неслучайно тогда обернулась и посмотрела на меня. Ей хотелось увидеть именно меня. Или всё-таки не меня? Ведь до этого она видела только настоящего Юрия Милославского.

Неожиданно я снова почувствовал себя самозванцем. Я уже хотел надеть кольцо на палец, но вдруг засомневался, действительно ли имею на это право. Хорошо бы сначала рассказать Анастасии, кто я такой на самом деле. Она ведь меня совсем не знает. Я зажал кольцо в руке и представил себе, как поеду в Хотьково. Как только Марина меня отпустит, конечно.

– Тебе поклон от Анастасии, – сказал Митя, который снова прочёл мои мысли. – Я третьего дня был в Хотькове.

Как всегда, меня поразила быстрота Митиных перемещений в пространстве, но по-настоящему меня интересовало другое. Я сообразил, что за всё это время ни разу не связывался с Анастасией, и не знаю, как у неё дела, а ведь мы не виделись уже больше двух месяцев. Почему-то мне не пришло в голову, что можно написать ей обычное бумажное письмо, как в старину делали.

– Здорова ли она? – спросил я.

– Слава Богу! Она мне всё рассказала... Бедная, горемычная сиротинка!

Мне стало стыдно. Что теперь Анастасия обо мне думает? Наверняка решила, что я её бросил и забыл о ней.

– Да ладно, не переживай! Ждёт она тебя, – утешил меня Митя. – Хотя могла бы жениха себе найти, который получше нас с тобой.

Слова Мити меня удивили. Я не сомневался, что можно найти жениха лучше меня, но мужчин, которые были бы ещё умнее Мити, я здесь пока не встречал. Жалко, что он собирается нас покинуть. Мне ещё столько всего хотелось с ним обсудить. Но прямо сейчас я так устал, что уже ничего не соображал. Глаза у меня слипались, а в храме было довольно темно: через узкие окна свет почти не проникал, перед иконами не горело ни одной свечи. Видимо, я на несколько минут задремал, а когда проснулся, то Мити рядом не было.

Я огляделся по сторонам в поисках Мити, но увидел только отца Авраамия. Он уже закончил инспекцию храма и собирался уходить.

– Пойдём, поклонимся гробу преподобного Стефана Пермского, – сказал он мне.

В северном приделе, как мне объяснял Алексей, раньше лежали мощи миссионера, который проповедовал христианство язычникам из Республики Коми – местные называли их зырянами – и создал азбуку для их языка. После нашествия поляков его мощи исчезли, осталась только гробница. Даже сейчас, когда храм не действовал, здесь, над гробом, продолжала гореть лампада.

Там мы и нашли Митю. Как только я увидел его, до меня наконец дошёл смысл его слов о возвращении на родину. Он говорил о близкой смерти, но я понял его только сейчас, когда он умер. Я не сомневался, что Митя попал ровно туда, куда всю жизнь стремился вернуться, но мне всё равно стало очень грустно. Если бы не он, вообще страшно подумать, в кого бы я здесь превратился. А теперь придётся справляться самому.

Мне показалось, что в храме стало ещё темнее, а может быть слёзы на глазах мешали мне ясно видеть. Стены словно надвигались на меня, низкие тяжёлые своды совсем опустились, как будто я снова оказался в склепе. Зато тусклый свет лампады становился всё ярче и увеличивался в размерах. Гробница святителя Стефана уменьшилась и теперь габаритами больше напоминала письменный стол. Ещё через секунду я понял, что рядом со мной действительно стоит стол, а над ним широкое – во всю стену – тёмное окно, в которое заглядывает полный диск луны.

Я сидел на ковре в своём варшавском номере, а спиной опирался о кровать. Левая рука сжимала пустую бутылку из-под воды. Пить мне больше не хотелось, из чего я заключил, что пока моя новая версия путешествовала по России времён Смуты, старая версия всё-таки сумела добраться до заветной бутылки с водой. Тут я почувствовал, что в правой руке у меня по-прежнему зажат какой-то круглый предмет. Я разжал кулак в надежде увидеть своё обручальное кольцо, но вместо него предсказуемо обнаружил пластиковую пробку от бутылки.

Чувствовал я себя гораздо лучше, видимо, температуры у меня больше не было. Мне очень хотелось спать. В голове роились мысли о том, что же со мной на самом деле произошло, но на связные рассуждения меня пока не хватало. Подумаю об этом завтра. Я забрался в кровать, укрылся одеялом и мгновенно заснул.

Утром я проснулся от стука в дверь. Я испугался, что проспал до двенадцати, пора идти с Яреком на ланч, а у меня ещё конь не валялся. Но когда я посмотрел на часы, то понял, что до полудня пока далеко.

– Извини, что беспокою, Юрий, – услышал я голос Ярека, – у тебя всё нормально? Я тебе на всякий случай принёс лекарства. Можно я зайду?

Я пробормотал в ответ что-то утвердительное и поблагодарил Ярека за заботу. Он оставил на тумбочке бутылку с водой и пару упаковок таблеток: от аллергии и от температуры. Похоже, мой вид его успокоил, и он деликатно проигнорировал беспорядок в номере.

Из окна, которое я так и не закрыл вчера шторами, падал яркий свет на ковёр. Сразу стало видно не только смятую пластиковую бутылку – ночью я забыл выбросить её в мусорную корзину, – но и разбросанную по полу одежду. Видимо, она свалилась со стула, когда я охотился за бутылкой, но я этого совершенно не помнил. Только пробки от бутылки на полу не было. Как бы глупо это ни выглядело, но я не смог с ней расстаться, и сейчас пробка лежала у меня под подушкой.

Я встал, открыл окно и навёл порядок в номере. Насморка у меня больше не было, кашля тоже, равно как и аллергии на местную пыльцу. Никаких неприятных ощущений я не испытывал, хотя с улицы явственно доносился аромат цветущих деревьев.

Пробку от бутылки я так и не смог выбросить. Убрал её вместе с таблетками в рюкзак вместо талисмана. Не думал, что дойду до такого, но почему-то пробка казалась мне единственным вещественным доказательством моего путешествия в прошлое.

Однако гораздо логичнее было предположить, что моё собственное сознание в бредовом состоянии сгенерировало всю эту историю. Тем более что самые остросюжетные приключения моей новой версии я вполне мог позаимствовать из хорошо знакомых мне книг и фильмов. В моей истории не было ничего оригинального. Если не считать этих дурацких двойных фамилий вроде Истомы-Туренина, Замятни-Опалёва и Лесуты-Храпунова. Но почему-то мне категорически не хотелось верить, что Анастасия – тоже моя выдумка.

За ланчем Ярек рассказал мне, какой разнос устроила ему вчера жена:

– Когда она услышала, что у тебя может быть аллергия на нашу пыльцу, то страшно расстроилась. Говорила, что мне непременно надо было сводить тебя вечером в аптеку за лекарствами. У неё уже несколько знакомых слегли с какими-то осложнениями от поллиноза, она теперь очень беспокоится. Я и сам разволновался, поэтому не дал тебе утром поспать.

По-видимому, Ярек женат на современной версии Марины. Не люблю жаловаться, но справедливости ради я заметил:

– Ночью я действительно неважно себя чувствовал, может быть и правда пыльца на меня повлияла. Я уже сам сто раз пожалел, что не зашёл в аптеку.

На лице Ярека отразилось смешанное выражение искреннего сочувствия и глубокого удовлетворения. С одной стороны, он сокрушался о моих неприятностях, а с другой стороны, радовался, что интуиция жены в очередной раз его не подвела.

Ночная история не выходила у меня из головы. Я смотрел на Ярека, а видел пана Тишкевича. Казалось бы это совпадение само по себе доказывало, что история – плод моего воображения. Но оно же могло, наоборот, стать свидетельством в пользу гипотезы путешествия в прошлое. Не объясняется ли сходство между Яреком и Петром их общими историческими корнями? В конце концов я не выдержал и спросил:

– Ярек, а не было ли у тебя в роду шляхтичей по фамилии Тышкевич?

Ярек удивлённо посмотрел на меня.

– Как ты догадался? – спросил он.

Такого поворота я не ждал. Не рассказывать же Яреку, что мне приснился его далёкий предок. Пришлось срочно придумывать правдоподобное объяснение:

– Я видел в альбоме репродукцию старинного портрета. То ли епископа, то ли кардинала по фамилии Тышкевич. И он был очень похож на тебя. Но возможно, мне просто почудилось сходство там, где его нет.

– А, этот портрет! – улыбнулся довольный Ярек. – Значит, ты тоже заметил. Ты далеко не первый, кто мне об этом говорит. Я тебе завтра оригинал покажу – он выставлен в галерее у нас в Варшаве. Девичья фамилия моей бабушки Тышкевич, но документального подтверждения дворянского происхождения у неё не было. Так что, кроме портрета, нет никаких оснований считать, что я и кардинал Ярослав происходим из одного рода. Хотя сходство изумительное, тут ты прав.

Ответ Ярека воодушевил меня, и я твёрдо решил, что по возвращении в Москву покопаюсь в своей собственной родословной. Конечно, в Варшаве я мог бы провести ещё кое-какие генеалогические изыскания. Например, расспросить сердитого пана о его предках. Но мне было стыдно смотреть ему в глаза. По-видимому, он испытывал схожие чувства по отношению ко мне. Иногда я случайно пересекался с ним в коридорах института, и каждый раз мы оба смущённо отводили взгляд в сторону. Не знаю, что вспоминал при виде меня пан, но перед моими глазами неизменно вставал злополучный жареный гусь.

Глава 26. Кладбище

Боярский род Милославских оказался довольно известным, хотя я, как и бабушка Ярека, не смог обнаружить никаких документальных подтверждений своей принадлежности к знаменитой фамилии. Однако мне удалось найти следы настоящего Юрия Милославского. Он действительно жил во времена Смуты, хотя сведения о его биографии оказались весьма скудными. К тому же в архивы я пока не наведывался, а просматривал лишь исторические статьи. Возможно, никто пока толком не изучал личность моего возможного предка.

Меня особенно интересовал вопрос, что случилось с настоящим Милославским, когда я перенёсся обратно в двадцать первый век. Хотелось надеяться, что он тоже вернулся в своё тело, воссоединился с Анастасией и жил с ней долго и счастливо. Хотя я уже понял, что в те времена люди жили не очень долго. Пусть тогда хотя бы счастливо.

В одной монографии мне попалось генеалогическое древо Милославских. Оно было неполным: из него я узнал, что у Юрия Милославского был сын Владимир, но не нашёл никаких упоминаний о жене Юрия. Почему-то мне очень хотелось убедиться, что женился он именно на Анастасии. Мне не понравились намёки Мити на то, что она могла выбрать себе другого жениха. Раз уж сам я не смогу больше увидеть свою суженую, пусть хотя бы настоящий Юрий Милославский жениться на той, кого полюбил с первого взгляда.

Правда, если Юрий действительно мой предок и женат на Анастасии, то получается, что я – прямой потомок боярина Кручины-Шалонского. Интересные у меня родственники. Зато теперь понятно, в кого у меня такой вспыльчивый характер.

В монографии приводилась ссылка на недавнюю статью. Некий А. Кручина изучал надгробия с древнего боярского кладбища и извлёк из них немало ценных генеалогических сведений. Однако исследование его не было ещё закончено. Надгробные камни хранились в запасниках краеведческого музея в Хотьково, и обнаружили их совсем недавно. Автор статьи в дальнейшем собирался составить каталог всех надписей на камнях. В последнем разделе перечислялись боярские фамилии, представители которых могли быть захоронены на том же кладбище. В том числе упоминалась фамилия Милославских. Но это пока всё были непроверенные гипотезы.

Фамилия Кручины показалась мне добрым знаком. Может быть мой предполагаемый далёкий предок решил таким образом загладить наши взаимные обиды и послал мне весточку из прошлого? Ждать, пока автор систематизирует все данные, я не стал – научный труд дело кропотливое и всеобъемлющее, а меня интересовала лишь одна единственная могила. Я решил съездить в музей и попытать счастья самостоятельно.

Параллельно я изучал своих предков по материнской линии. Здесь документальных источников почти не было – все мои прародители со стороны мамы были люди малые, если воспользоваться выражением Кузьмы Минина. Зато имелось множество семейных преданий, которые любовно собирала моя бабушка. Кое-что я сам успел от неё услышать, гораздо больше знали мои родители, а больше всего бабушкиных историй сохранила моя тётя – старшая сестра моей мамы. Я знал, что она многое записывала, и попросил у неё рукопись. Тётя с удовольствием вручила мне объёмистую тетрадь с откровенно девчачьей обложкой. Мимишная рыжая белочка сидела на зелёной лужайке и грызла орех в золотой скорлупке.

– Пожалуйста, Юра, если будет время, набери на компьютере, – попросила меня тётя. – Ты так быстро набираешь, а у меня выходит в час по чайной ложке.

В другое время её просьба ужаснула бы меня. Набирать рукописный текст с историческими анекдотами непонятной степени достоверности – вот ещё! Но сейчас я с радостью принялся за работу. Почерк у тёти оказался отличный, а среди баек обнаружилось немало аутентичных эпизодов. Я наблюдал похожие сцены во время своего гипотетического путешествия в прошлое.

Одна легенда особенно заинтересовала меня. Моя бабушка слышала её от своего деда, а моего прапрадеда Кирши. Из поколения в поколение передавалось семейное предание о запорожском казаке, от которого пошёл наш род. Нрав у нашего прародителя был слишком мягкий и нежный, так что его сослуживцы часто насмехались над ним, называли его отцом Киршею и говорили, что он не запорожский казак, а баба.

Наш родоначальник действительно отличался необыкновенной по тем временам добротой: в самом пылу сражения щадил безоружного врага, не трогал женщин и детей, не жёг для развлечения дома, когда в них не было вражеской засады. Даже не забавлялся, подобно своим товарищам, над пленными, то есть не резал им ни ушей, ни носов. Пленных он обирал с ног до головы, оставлял их в одной рубашке и отпускал на все четыре стороны. Правда, это случалось иногда зимою, в трескучие морозы, но зато и летом он поступал с ними с тем же самым милосердием.

Понятно, что при таком нетипичном характере наш предок никак не мог разбогатеть на грабеже и разбое. Однако и ему однажды повезло. Во время сражения он спас жизнь знатному боярину – вывез его с поля боя после тяжёлого ранения. Боярин щедро наградил казака, и тот не стал возвращаться в Запорожскую Сечь. Уехал в свой родной Батурин, купил дом и женился.

Из рассказов Кирши я знал, что в Запорожской Сечи жениться было не принято – в этом плане казаки ничем не отличались от старцев в монастыре. Интересно, может быть Кирша, как и мой далёкий предок, тоже захочет вернуться на свою родину и жениться? Я не успел выяснить его дальнейшие планы – совершенно не думал, что так неожиданно вернусь в двадцать первый век.

В Хотьково я поехал по Ярославскому шоссе. Пока так и не разобрался, куда же в двадцать первом веке делась Троицкая дорога. Может быть как раз вдоль неё проложили железнодорожную ветку от Ярославского вокзала до Сергиева Посада?

Я благополучно добрался до музея в Хотьково – никаких коррумпированных потомков Сеньки Зверева мне по дороге не встретилось. Припарковался около музея, зашёл внутрь и побродил по залам, но надгробий нигде не обнаружил. Видимо, широкой публике их пока не демонстрировали.

Тогда я решил сыграть на своей фамилии и подошёл к музейному смотрителю в одном из залов. Я выбрал приятную женщину средних лет, которая сидела прямо рядом с лестницей на второй этаж. Лестницу перегораживал канат с табличкой: «Вход только для сотрудников».

– Скажите, пожалуйста, – обратился я к смотрителю, – где можно посмотреть могильные камни с древнего кладбища? Я читал, что в вашем музее ведутся работы по их изучению и реставрации.

– Они на втором этаже, – ответила мне женщина и махнула рукой в сторону лестницы, – но, к сожалению, мы пока не подготовили экспозицию для посетителей. Пускаем только специалистов: историков, реставраторов...

Она выжидательно смотрела на меня в надежде, что я окажусь историком или на худой конец реставратором, и тогда смотритель с радостью пропустит меня наверх. Наверняка она также готова открыть вход археологам, литературоведам и славистам. Но даже в самых смелых мечтах я никогда не тщился сойти за гуманитария.

– Понимаете, я не совсем историк, – сказал я как можно любезней, – но я очень интересуюсь историей своего рода. Моя фамилия Милославский. Моя тётя собирает семейные предания, хочет издать книгу о нашей генеалогии. Она просила меня найти недостающую информацию о боярине Юрии Дмитриевиче Милославском, который жил в семнадцатом веке. А вот в этой статье говорится, что здесь может храниться надгробие с его могилы. Он к тому же мой полный тёзка. А тёте самой тяжело ездить, и она послала меня.

Свою сумбурную речь я сопровождал показом различных вещественных доказательств – начал с паспорта, затем достал распечатку статьи Кручины, и даже вытащил зачем-то тётину тетрадь, которую тоже на всякий случай сунул в рюкзак, когда готовился к своей исторической миссии. Почему-то именно тетрадь с анимешной белочкой на обложке растопила сердце смотрителя.

– У нашей Насти совершенно такая же тетрадка, – умилилась она. – Конечно, вы проходите. Только мне тяжело на второй этаж подниматься, колено разболелось. Я сейчас Насте позвоню, она вам всё покажет. Она аспирантка, по нашим экспонатам диссертацию пишет. Если бы не она, мы бы так и не разобрались, что у нас в запасниках хранится. Лучше Насти никто вам не расскажет про эти камни.

Я сочувственно ответил, что у моей тёти тоже проблема с ногами, поэтому я и приехал вместо неё. Смотритель стала звонить Насте, но оказалось, что та ушла на обед, и вернётся минут через пятнадцать. Та часть их разговора, которую я слышал, изобиловала многозначительным намёками и призывами поторопиться.

– Настюш, да брось ты свои котлеты, приходи быстрее, – тихо проговорила смотритель в трубку и покосилась на меня. – Здесь тебя один посетитель дожидается... Ах!.. Ты не представляешь!.. Иди скорей!.. Между прочим, его фамилия Милославский!..

Видимо, трубка не выказала в ответ должного воодушевления, потому что смотритель понизила голос почти до шёпота и продолжила ещё настойчивей:

– Нет-нет, даже не думай, совсем не похож на того, который в прошлый раз приезжал. Да ничего общего, я тебе говорю!.. Небо и земля... сама увидишь!.. Десерт оставь в покое, сразу приходи!.. Ох!.. Да тебе ничем не угодишь!.. Но этот совсем особенный, уж послушай меня!..

Видимо, трубка опять не проявила подобающего внимания к словам смотрителя.

– Чай потом выпьешь, ты только и делаешь, что чай пьёшь!.. – возмущённо зашептала женщина в трубку. – Не упусти... такой уникальный случай!.. Он... он... да ты просто не представляешь!.. И тоже историей интересуется!.. Да приходи уже!..

У меня возникло ощущение, что Настя – безнадёжный синий чулок, чью личную жизнь отчаянно пытаются устроить сотрудники музея. И теперь сердобольный смотритель пытается познакомить её с очередным перспективным кавалером.

Перед глазами у меня мгновенно встал образ страхолюдной девицы в окружении могильных плит. Живые люди от неё шарахаются, приходится изучать мёртвых. Мне стало страшно. Я сам никогда не любил кладбища и не понимал людей, которые с удовольствием ходят туда на экскурсии. Из глубин памяти вдруг всплыл греческий термин для обозначения таких любителей: тафофилы.

– Может не стоит беспокоить Настю? – вежливо сказал я. – Вы мне скажите, как пройти, я сам поищу надгробие.

– Да ну что вы! Настенька наша очень любит рассказывать о своей работе. Она столько красивых историй раскопала – заслушаешься. Вы проходите налево по коридору, первая дверь справа. А Настя буквально через пару минут подойдёт.

Я поблагодарил смотрителя и быстро поднялся наверх. Сейчас нужно как можно скорее разыскать нужный могильный камень, сфотографировать его и ускользнуть из музея до прихода упыря Настеньки. Дома буду разбираться, что на камне написано.

Легко нашёл нужную дверь, открыл её и зашёл внутрь. Дверь за собой не стал притворять. Если услышу, как по лестнице кто-то поднимается, смогу тихо выскочить и уйти по коридору в другую сторону. Я уже понял, что второй этаж представляет собой сквозную галерею, которая опоясывает всё здание. Можно дойти до следующей лестницы и спуститься по ней, пока лупоглазая Настя вынюхивает меня среди могильных плит и хищно клацает кривыми клыками.

Внутри разливался яркий солнечный свет, из большого полуоткрытого окна доносился запах цветущих деревьев и пение птиц – весна наконец наступила и в наших краях. На кладбище это место вовсе не походило. Плиты и камни стояли словно книги на полках. Как будто ждали своего читателя, чтобы поделиться с ним накопленной мудростью. Я сразу вспомнил свои любимые книги, которыми зачитывался в детстве. А ведь все они были написаны мёртвыми людьми – я почти не читал современных авторов.

Я осмотрелся и через пару минут увидел надгробный камень со своей фамилией. Он стоял прямо рядом с окном. Камень был так удачно повёрнут к свету, что солнечные лучи падали на него сбоку, и тени рельефно подчёркивали полустёртые старинные буквы. По-видимому, путешествие в прошлое улучшило мои навыки чтения древних текстов. Я без труда разобрал надпись:

«Лѣта 7130-го, октября въ десятый день, представися рабъ Божій боляринъ Юрій Милославскій и супруга его Анастасія...»

У меня потеплело на сердце – всё-таки Анастасия не бросила Юрия, дождалась его, даже несмотря на то, что я так ни разу ей и не написал. И умерли они оба в один день, видно, любили друг друга. Им не пришлось больше расставаться.

Мне совсем не хотелось уходить отсюда. Я даже забыл о том, что на меня охотится засидевшаяся в девках аспирантка. Вокруг было столько всего интересного. Осмотрел ещё несколько могильных плит, но больше знакомых фамилий не увидел.

Внезапно краем глаза я заметил рыжее пятно. На долю секунду мне показалось, что на подоконнике сидит белка – перепрыгнула сюда с дерева через щель в окне. Потом я понял, что это тетрадь моей тёти с белкой на обложке и судорожно схватился за рюкзак. Неужели я забыл его закрыть, и тетрадь выпала из него? Что ещё я мог потерять?

Все молнии на рюкзаке оказались застёгнуты, тётина тетрадь надёжно покоилась внутри. Тут я припомнил слова смотрителя о том, что у их Настеньки тетрадь точно такая же. Оно и не удивительно, что вкусы у старых дев совпадают. Хотя моя тётя, в отличие от неизвестной Насти, очень красивая, но почему-то замуж так и не вышла. Судя по маминым рассказам, тётю в её молодые годы осаждали толпы поклонников. Но ни один так и не сумел завоевать её сердца.

Я подошёл к подоконнику – рядом с тетрадью лежала статья. Наверно, мои перемещения у окна нарушили хрупкое аэродинамическое равновесие в комнате. Мимо меня пронёсся порыв сквозняка, а через мгновение дверь за моей спиной захлопнулась с громким стуком, словно крышка западни. Надо было срочно уходить, пока не явилась охотница за женихами, но статья словно притягивала меня.

Когда я внимательно посмотрел на распечатанный текст, то понял, что это не статья – выходных данных не было. Скорее, это черновик текста с щедрой авторской правкой. На полях аккуратным почерком шли замечания. Их красный цвет сразу бросался в глаза. Автор черновика оказался всё тот же: А. Кручина.

Очевидно, текст прямо продолжал его первую статью, распечатка которой лежала у меня в рюкзаке. Любопытно узнать, как черновик попал на подоконник? Может быть, Кручина тоже сейчас приехал в музей для изучения новой порции надгробий? Хорошо бы с ним встретиться и поговорить.

Наверняка автор знает множество интересных историй про бояр Милославских. А может быть и про бояр Шалонских тоже. Вдруг боярин Кручина-Шалонский – это его предок? Правда, законный ребёнок у боярина Кручины был всего один, но незаконных могли быть десятки, если не сотни. Перед моими глазами снова встали картины злосчастного пира – целомудрие, как и многие другие христианские добродетели, не входило в число достоинств Тимофея Фёдоровича.

Тут мой взгляд упал на обложку тетради с белочкой. На тётиной тетради не было имени владельца, только название: «Мамины истории». Здесь же на линейках аккуратным почерком выведены имя и фамилия: Анастасия Кручина. Почерк явно тот же самый, что на полях черновика статьи.

Я вздрогнул. Мне даже в голову не приходило, что инициал А в имени автора статьи означает Анастасия. Получается, статью написала та самая аспирантка Настя, которая готовит здесь диссертацию по древним эпитафиям.

Сквозь закрытую дверь до меня донеслись приглушённые женские голоса. Один голос явно принадлежал смотрителю – наверно, докладывает, что птичка в клетке и никуда не улетела. Второй голос тоже показался мне знакомым. По лестнице застучали каблучки. Кто-то легко и быстро поднимался наверх. Я повернулся спиной к окну и стал ждать, когда откроется дверь.