Терапия для хвостиков. Как я стала целительницей и заодно нашла любовь

главы 1-3

Глава 1. Последнее утро

Кофе остывал на краю стола, и я смотрела на него с той странной отрешённостью, которая приходит, когда слишком долго живёшь по расписанию. Тёмная поверхность подёрнулась радужной плёнкой — эфирные масла из зерна поднялись и застыли, как карта несуществующих островов. Я провела пальцем по чашке. Холодная.

Тридцать четыре года. Ветеринарная клиника «Добрые лапы» на окраине города. Двенадцать лет стажа. Сотни спасённых жизней — кошек, собак, попугаев, хомяков, однажды даже лисы, которую привезли из лесополосы с перебитой лапой. И ни одной — своей.

Я сделала глоток. Горько. Остывший кофе — это метафора моей личной жизни, подумала я с усмешкой. Всегда остывает, пока я занята чужими жизнями.

— Елена Андреевна, вы сегодня какая-то… — Леночка, наша медсестра, заглянула в кабинет, поправляя хвостик. Розовая резинка с блестящим зайчиком — она носила их по настроению, и сегодня, судя по зайчику, настроение было игривым. — Задумчивая.

— Я всегда задумчивая, — отозвалась я, ставя чашку. — Это профессиональное.

— Нет, сегодня по-другому. Как будто… — она прищурилась, — как будто вы что-то потеряли.

Я не стала отвечать. Потому что Леночка была права, но объяснять это ей — двадцатидвухлетней, влюблённой в жизнь и в своего Стасика из автосервиса — было бы жестоко.

Я потеряла не что-то. Я потеряла ощущение, что меня кто-то ждёт.

Вчера мне сделал предложение — не руки и сердца, а просто сходить в кафе — мужчина. Симпатичный. Владелец сети зоомагазинов, приходил с больным попугаем. Смотрел на меня тёплыми карими глазами и говорил: «Елена, вы удивительная. Давайте выпьем кофе».

А я ответила: «У меня операция в семь утра».

Он ушёл. Попугай поправился. А я осталась.

В этом вся я.

Я поднялась, поправила халат, машинально проверила карманы — блокнот, ручка, маленький фонарик, конфета «Ромашка» (для успокоения владельцев, а иногда и себя). В коридоре уже шумели: первые пациенты, их хозяева, лай, мяуканье, чей-то голос: «Доктор, он у меня не ест третий день!»

Обычное утро.

Я открыла дверь кабинета, включила свет — и замерла.

На моём столе сидела птица.

Она была… неправильной. Слишком большой для голубя, слишком яркой для вороны, слишком спокойной для дикой. Огненно-золотые перья переливались, будто внутри каждой пушинки горел маленький закат. Глаза — два янтаря, тёмных, глубоких, с вертикальными зрачками. Одно крыло было подбито: перья слиплись, торчали в сторону, на самом краю — тёмное пятно, похожее на запёкшуюся кровь.

Птица не двигалась. Смотрела на меня.

— Откуда ты? — тихо спросила я, подходя ближе.

Она склонила голову набок. В этом движении было столько… понимания, что я на секунду засомневалась: а птица ли это?

Я протянула руку. Птица встрепенулась, раскрыла здоровое крыло — и меня накрыло волной тепла. Не жара. Не огня. Тёплого, как руки матери, как плед в зимний вечер, как шерсть кошки, свернувшейся у тебя на груди.

От птицы полетели искры. Золотые, мелкие, они кружились вокруг меня, касались кожи — и не жгли. Щекотали. Грели.

— Что ты… — начала я.

Мир качнулся.

Не так, как когда падаешь в обморок — с тошнотой и темнотой. А плавно, будто я вступила в воду. Стены кабинета поплыли, звуки стали глухими, свет — слишком ярким, потом слишком тёплым, потом...

Я почувствовала, как меня обнимают крылья. Большие, сильные, пахнущие солнцем и корицей.

И темнота.

Глава 2. Подворотня

Очнулась я от холода.

Не того холодного, когда просто зябко. А того, который идёт изнутри. От земли. От камня под голыми ступнями.

Я лежала на боку, свернувшись, как эмбрион. Первое, что я поняла — я не в своём теле. Не в том смысле, что чужое. А в том, что оно не такое. Тоньше. Легче. Руки, которыми я упёрлась в землю, чтобы подняться, были не мои: изящные пальцы, узкое запястье, кожа гладкая, без мозолей от поводков и шприцев.

Я села, пытаясь оглядеться.

Подворотня. Узкая, тёмная, между двумя домами из странного камня — тёплого на вид, будто песчаник, но с вкраплениями чего-то блестящего. Мостовая под ногами — грубые булыжники, ледяные. Я — в рваном платье. Не таком, в котором можно играть роль нищенки на Хэллоуин, а настоящем: грязная ткань, расползающиеся швы, подол оборван, из-под него — голые колени. Босиком. Волосы — длинные, тяжёлые, медно-каштановые, падают на лицо, липнут к щекам.

Я посмотрела на свои руки ещё раз. Потрогала лицо. Молодое. Кожа упругая, никаких морщинок у глаз, никаких следов усталости. Мне казалось, что я даже вижу иначе — зрение было острее, будто я всегда носила очки, а теперь сняла.

Паника накатила волной. Настоящая, животная.

Где я? Что со мной? Это сон? Бред? Кома?

Я ущипнула себя за руку. Больно. Не сон.

Из подворотни доносились звуки незнакомого города. Я подползла ближе, выглянула.

Мимо шли люди. Нет. Не люди. Ну, то есть, люди — но в странной одежде: длинные туники, плащи, кожаные штаны, сапоги. По мостовой катили телеги, запряжённые… я пригляделась. Не лошади. Крупные, серые, с длинными ушами и хвостами, похожими на крысиные. Они тянули повозки, фыркали.

Над головами прохожих порхали птицы. Но не просто птицы. Одна из них — ярко-синяя, с двумя хвостами — вдруг нырнула вниз, к лотку с фруктами, схватила яблоко и взмыла вверх. Продавец заругался, но беззлобно. Будто привык.

А потом я увидела кота. Большого, серого, размером с овчарку. Он лежал у входа в лавку, свернувшись клубком, и на спине у него… были крылья. Сложенные, кожистые, как у летучей мыши, но с перьями по краю.

Я отшатнулась, ударилась затылком о стену.

— Спокойно, — сказала я вслух. Голос был не мой. Моложе, звонче. — Спокойно, Елена. Ты ветеринар. Ты видела всякое. Ты однажды принимала роды у коровы в поле. Ты вправляла вывих попугаю. Ты…

Рядом раздался писк.

Я опустила глаза.

У моих ног, на камнях, лежала крыса. Серая, с длинным хвостом, одно ухо разорвано. Она дышала часто, тяжело, бока поднимались и опускались. Из-под лапки, правой передней, текла тонкая струйка крови — тёмная, почти чёрная на сером камне.

И я сделала то, что делала всегда. Забыла про панику. Про страх. Про всё.

Я взяла её на руки. Крыса не укусила. Прижалась ко мне, дрожащая, тёплая. Её сердечко колотилось где-то у моего запястья — часто-часто, как птичье.

— Тихо, маленькая, — прошептала я. — Сейчас посмотрим.

И тогда я увидела.

Не глазами. Как-то иначе. Внутри головы будто зажглась лампочка, и мир стал… прозрачным.

Лапка крысы светилась красным — тонкая линия, как трещина в стекле. Перелом. Небольшой, но болезненный. Рядом с нами, в щели между камнями, росла трава. Серая, невзрачная, но она светилась зелёным. Нежным, как молодая листва. Я знала — не знаю откуда, но знала — что если размять её и приложить к лапке, боль уйдёт, а кость начнёт срастаться быстрее.

А в луже, у самого края подворотни, вода светилась голубым. Чистым. Она могла смыть грязь и остановить кровь.

Я действовала быстро. Сорвала траву — пальцы сами узнали, как её мять, растирать, чтобы вышел сок. Промыла ранку водой из ладони, приложила травяную кашицу, оторвала кусок от и без того рваного подола, перевязала. Крыса смотрела на меня чёрными бусинками глаз. Дышала уже спокойнее.

— Ну вот, — сказала я. — Теперь ты будешь жить.

Она лизнула мою руку. Шершавым, тёплым язычком.

И я заплакала.

Не от горя. От облегчения. От того, что даже здесь, в этом странном, чужом, пугающем месте, я осталась собой. Я всё ещё могла помочь. Я всё ещё была нужна.

Я сидела в подворотне, прижимая к груди крысу, и плакала, пока слёзы не кончились. А потом вытерла лицо грязной ладонью, вздохнула и сказала:

— Ладно. Разберёмся.

Город жил своей жизнью, и я потихоньку начинала её понимать.

Здесь были питомцы. Не просто домашние животные — магические. Почти у каждого, кто проходил мимо, был свой зверь: кто-то нёс на плече ящерицу с разноцветными крыльями, кто-то вёл на поводке пушистого зверька с шестью лапами, кто-то просто шёл, а рядом семенил котёнок с маленькими рожками.

И у каждого питомца было своё умение. Я видела, как женщина у лотка с зеленью погладила свою черепаху — и та выпустила облачко пара, и растения вокруг стали ярче, сочнее. Видела, как мальчишка подбросил мяч, а его пёс — лохматый, с двумя хвостами — поймал его на лету и вернул хозяину, но мяч при этом светился, будто внутри горел светлячок.

Я сидела на краю тротуара, крыса спала у меня за пазухой, и думала.

Значит, здесь всё решают питомцы. Их сила, их умения. Наверное, у кого питомец лучше — тот и в почёте.

Я вспомнила птицу. Феникса. Ту, что принесла меня сюда. Её тёплые искры, её янтарные глаза.

— Ты где? — прошептала я. — Ты меня сюда зачем-то притащила. Так объясни.

Ответа не было. Только гул улицы, запах жареного мяса, специй, лошадиного пота и чего-то ещё — сладковатого, травяного, незнакомого.

Есть хотелось так, что кружилась голова. Последний раз я ела… когда? Утром? Тот самый остывший кофе. Боже.

Я встала. Пошатнулась — ноги были слабые, непривычные к босику по камням. Пошла вперёд, вдоль улицы, прижимая к себе крысу.

Надо было найти еду, воду, одежду. Надо было понять, где я и как отсюда… вернуться? Или не возвращаться?

Мысль о возвращении отозвалась странной пустотой. Возвращаться было некуда. В клинику, где я работала двенадцать лет? В квартиру, где меня ждал только телевизор и остывший чай? К попугаю, который поправился, и владельцу, который ушёл?

Я остановилась посреди улицы, и меня едва не сбила телега.

— Эй, осторожнее! — крикнул возница.

— Простите, — пробормотала я и отступила в сторону.

И тут я увидела рынок.

Он раскинулся на площади — огромной, вымощенной тёплым камнем. Ряды лотков, палаток, клеток. Люди торговались, кричали, смеялись. А между ними — животные. Десятки. Сотни.

Больные, здоровые, красивые, уродливые. С рогами, с крыльями, с двумя головами, с чешуёй, с перьями, с шерстью. Я видела, как один мужчина выводил на поводке странное создание — похожее на ящерицу, но с глазами, как у кошки. Создание дышало дымом.

Я видела, как другой — пожилой, в богатом камзоле — нёс на руках маленького пушистого зверька, который светился мягким светом и мурлыкал.

И я видела то, от чего у меня сжалось сердце.

В углу рынка, у самой стены, сидел мужик в грязном фартуке. Перед ним – клетка. В клетке – пёс. Старый, тощий, с облезлой шерстью и глазами, полными боли. Задняя лапа вывернута. Мужик держал табличку: «Продаётся. Дёшево. Или усыплю».

Я подошла ближе.

Пёс поднял голову. Посмотрел на меня.

И я увидела. Задняя лапа светилась красным — запущенный вывих, началось воспаление. Суставы — жёлтым, старость. Сердце — тревожным серым, стресс, боль. Но внутри — там, где-то глубоко — был свет. Тусклый, но живой. Преданность. Надежда.

– Сколько? – спросила я.

Мужик окинул меня взглядом. Рваное платье, босые ноги, грязное лицо. Усмехнулся.

– Тебе не по карману, оборванка. Иди отсюда.

– Сколько? – повторила я.

Он назвал цену. Я не знала местных денег, но понимала: у меня нет ничего. Совсем ничего.

– У меня нет денег, – сказала я. – Но я могу его вылечить. Лапу. Он хромает. Я могу.

Мужик заржал.

– Ты? Лечить? Да ты сама еле стоишь!

Я присела на корточки. Пёс смотрел на меня. Я протянула руку – медленно, чтобы он видел, чтобы не боялся. Он лизнул мои пальцы. Сухим, шершавым языком.

– Смотри, – сказала я, и мой голос вдруг стал твёрдым. – Смотри, как надо.

Я положила ладонь на его больную лапу. Закрыла глаза. И потянулась внутрь – туда, где светилась красная линия. Я не знала, что делаю. Просто чувствовала: вот здесь – неправильно. Кость не на месте. Надо… потянуть. Медленно. Аккуратно.

Пёс взвизгнул. Мужик отшатнулся. Но я не отпустила. Я чувствовала, как кость встаёт на место, как красная линия бледнеет, как воспаление отступает.

Открыла глаза.

Пёс стоял. На всех четырёх. Вилял хвостом.

— Ох ты ж… — выдохнул мужик.

Толпа вокруг нас загудела. Люди оборачивались, показывали пальцами. Я слышала: «Смотри, она его вылечила!», «Девчонка-то — целительница!», «Да не может быть!»

Мужик смотрел на меня с открытым ртом. Потом махнул рукой:

— Забирай. Забирай, я не знаю. Даром забирай.

Я не стала ждать. Подхватила пса — он был тяжёлый, но шёл сам, хромая уже меньше, — и нырнула в толпу. Крыса пискнула за пазухой, пёс ткнулся носом в мою руку.

— Тише, — прошептала я. — Тише, мои хорошие. Мы справимся.

И мы пошли. Босиком, в рваном платье, грязные, голодные. Но с двумя живыми душами, которые теперь были со мной.

За спиной кто-то кричал: «Эй, девушка! Постой! Кто ты?»

Я не обернулась. Я шла вперёд, и во мне впервые за долгое время что-то пело.

Не знаю, где я. Не знаю, как вернуться. Не знаю, что будет завтра.

Но я знаю одно.

Я всё ещё могу помочь.

А значит — я всё ещё я.

Солнце клонилось к закату, когда я нашла место, где можно было передохнуть. Заброшенный сарай на краю рынка, с протекающей крышей, но с сухим углом. Я устроилась там, посадила пса рядом, вытащила крысу.

Она уже почти не хромала. Смотрела на меня умными чёрными глазами.

— Ну что, — сказала я, — будем знакомиться. Я — Елена. А вы?

Пёс гавкнул. Крыса пискнула.

— Ладно. Ты будешь… — я посмотрела на его серую, облезлую шерсть. — Пепел. А ты… — я взглянула на крысу, на её ухо. — Скит. Нравится?

Скит пискнула утвердительно. Пепел положил голову мне на колени.

Я сидела в темнеющем сарае, гладила их обоих, и думала о том, что завтра надо найти еду. Воду. Может быть, работу.

А ещё — найти феникса. Ту птицу. Она должна быть где-то здесь. Она принесла меня сюда. Значит, знает больше, чем я.

Я смотрела, как за окном сарая, в чужом небе, загораются первые звёзды. Незнакомые, крупные, яркие.

— Ладно, — сказала я вслух. — Разберёмся.

Пепел вздохнул. Скит свернулась клубком у меня на руках.

И я, впервые за много лет, заснула не одна.

Глава 3. Рынок

Проснулась я от того, что кто-то лизал мне лицо.

Открыла глаза — и увидела перед собой морду Пепела. Серую, с облезлыми усами и влажными глазами. Он смотрел на меня с такой преданностью, будто я была не случайной знакомой, а его хозяйкой всю жизнь.

— Доброе утро, — прошептала я, садясь. — Или не доброе?

Судя по холоду и серому свету, сочившемуся через дырявую крышу сарая, было раннее утро. Я вся заледенела: платье — тонкое, ночь — холодная, а каменный пол не прогрелся даже к рассвету. Спина затекла, шея застыла, но я всё равно улыбнулась, когда Скит вынырнула из складок платья, где спала, свернувшись клубком, и пискнула возмущённо: «Чего так рано?»

— Извини, — сказала я. — Спать больше некогда.

Я встала. Тело отозвалось болью в каждой мышце. Босиком по холодному полу — удовольствие ниже среднего. Я попрыгала на месте, растирая руками плечи, бёдра, ступни. Пепел наблюдал за мной, склонив голову набок, и в его глазах читалось что-то вроде: «Странная у меня хозяйка, но ладно».

— Итак, — сказала я вслух, — у нас есть три задачи. Еда. Вода. Информация. — Я загнула пальцы. — И четвёртая: понять, где мы и что это за место.

Пепел гавкнул — тихо, чтобы не привлекать внимания.

— Согласна. Начнём с воды.

Сарай стоял на краю какой-то свалки — груды гнилых досок, битых горшков, рваных тряпок. За ней начинался рынок — я видела его вчера, — а с другой стороны тянулась улица, уходящая вглубь города. Я вышла из сарая, прижимая к себе Скит, Пепел трусил рядом, принюхиваясь к каждому камню.

Город просыпался.

По мостовой шли люди — теперь я могла рассмотреть их лучше. Одежда странная: у кого-то длинные туники с вышивкой, у кого-то кожаные штаны и куртки, у кого-то — что-то среднее между мантией и плащом. На ногах — сапоги, сандалии, а у некоторых — деревянные башмаки с загнутыми носами. Я, босая, в рваном платье, чувствовала себя дикаркой.

Но главное — питомцы. Они были везде.

Женщина, торгующая лепёшками, держала на поводке маленького зверька — нечто среднее между кошкой и хорьком, с пушистым хвостом, который светился изнутри. Зверёк сидел на прилавке и мурлыкал, а от его шерсти поднимался лёгкий пар — видимо, согревал лепёшки.

Мальчишка, лет двенадцати, нёс в корзине ящерицу. Ящерица была размером с ладонь, зелёная, с гребнем на спине, и от неё пахло свежей землёй. Мальчишка остановился у лотка с овощами, и ящерица вдруг выпустила тонкую струйку света — и овощи на лотке стали крупнее, ярче, будто их полили удобрением.

— Свежие! — заорал торговец. — С магическим урожаем! Кто хочет?

Значит, вот как это работает. Питомцы влияют на всё: на еду, на воду, на жизнь. У кого питомец сильнее — тот и в почёте. У кого слабее — тот выживает как может.

Я шла по улице, и меня толкали. Не со зла — просто потому, что я была незаметной. Оборванка без питомца — кому она нужна? Пепел и Скит жались ко мне, и я чувствовала их страх. Они тоже понимали: мы здесь никто.

Вода нашлась у колодца в конце улицы. Очередь из женщин с вёдрами, кувшинами, флягами. Я встала в конец, прижимая к груди крысу. Пепел лёг у моих ног.

Женщина впереди — полная, в платке, с добрым лицом — обернулась, окинула меня взглядом.

— Новенькая? — спросила она.

— Да, — сказала я. — Издалека.

— Видно, — она кивнула на мои босые ноги. — Голодная?

Я не стала врать.

— Очень.

Она вздохнула, полезла в сумку и вытащила лепёшку — серую, с тёмными пятнами, но тёплую.

— На. Не бог весть что, но силы даст.

Я взяла. Лепёшка была жёсткой, но пахла хлебом. Я отломила кусок, отдала Пепелу, потом Скит, потом взяла себе. Жевать было трудно — во рту пересохло, — но я жевала. Медленно, как учили в детстве. «Ешь не спеша, а то живот заболит».

— Спасибо, — сказала я, когда смогла говорить. — Я верну.

Женщина махнула рукой.

— Не надо. Мне за лепёшки мой питомец платит. — Она кивнула на зверька с пушистым хвостом, который сидел у её ног. — Барсик. Греет печь. Не бог весть какая магия, но жить хватает.

Я посмотрела на Барсика. Зверёк посмотрел на меня — и вдруг свет из его хвоста стал ярче. Он подошёл ко мне, ткнулся носом в мою руку.

— Ох ты ж, — удивилась женщина. — Он к чужим не идёт.

Я присела на корточки, погладила зверька. И увидела: в его груди светилось розовым — не болезнь, нет. Просто… усталость. Он работал слишком много. Грел печь сутками, без отдыха.

— Он устал, — сказала я. — Ему бы отдохнуть день. Может, траву какую-нибудь… — я огляделась, но травы поблизости не было.

Женщина уставилась на меня.

– Ты видишь? – тихо спросила она.

– Вижу, – сказала я. – Я целительница. Ну, то есть… я лечу животных.

Она молчала. Потом схватила меня за руку, потянула из очереди.

– Идём.

– Куда?

– К госпоже Тзе. Она держит рынок. Если ты правда целительница – тебе надо к ней.

Я не сопротивлялась. Пепел и Скит бежали следом. Женщина вела меня через толпу, между лотками, мимо клеток с питомцами. Я видела больных, слабых, проданных за бесценок. Сердце сжималось.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Марта. А тебя?

Я замялась. Елена? Здесь это имя звучало странно.

– Элиния, – сказала я. Не знаю, откуда взялось. Само пришло.

– Элиния, – повторила Марта. – Красивое имя. Не местное.

– Я издалека.

– Видно.

Мы остановились у большого шатра в центре рынка. Марта крикнула:

– Госпожа Тэя! Тут к тебе!

Из шатра вышла женщина. Лет сорока пяти, полная, с пучком седых волос и лицом, которое хотелось назвать «мамкиным» – добрым, тёплым, но с хитринкой в глазах. На плече у неё сидел ворон. Большой, чёрный, с блестящими глазами.

– Чего тебе, Марта? – спросила она, вытирая руки о фартук.

— Девчонка. Целительница. Барсика моего увидела — сказала, устал. А он и правда… я думала, мне кажется.

Тэя посмотрела на меня. Внимательно, с головы до ног. Я стояла босая, грязная, в рваном платье, с крысой за пазухой и псом у ног.

— Целительница? — переспросила она. — В таком виде?

— В таком виде, — подтвердила я.

Ворон на её плече каркнул.

— Карл говорит, что ты не врёшь, — сказала Тэя. — Но Карл у меня добрый, всех жалеет. — Она скрестила руки. — Докажи.

— Что доказать?

— Что ты целительница. — Она кивнула на клетку у шатра. В клетке сидел кролик. Белый, с длинными ушами, но одно ухо висело, а глаза были мутные.

Я подошла. Присела. Кролик не шевелился.

И я увидела. Внутри у него светилось серым — не болезнь, а тоска. Он скучал. Его только что привезли, отняли от матери, от дома. Он умирал от одиночества.

— Он не болен, — сказала я. — Он грустит. Ему нужен друг. Или хотя бы кто-то, кто будет с ним рядом.

Тэя молчала.

— У тебя есть трава? — спросила я. — Что-нибудь успокаивающее. Мята, мелисса. Или… — я принюхалась, — у вас тут что-то растёт. Вон там, у забора, — я кивнула на куст с мелкими листьями.

— Волчья ягода, — сказала Тэя. — Ядовитая.

— Не для кролика. — Я подошла к кусту, сорвала несколько листьев. — В малых дозах — успокаивает. Если растереть и дать понюхать.

Я вернулась, растёрла лист между пальцами, поднесла к носу кролика. Он вздрогнул, принюхался — и вдруг уши поднялись. Одно, потом другое. Глаза прояснились.

Тэя выдохнула.

— Надо же, — сказала она. — А я думала, он помрёт.

— Он не помрёт, — сказала я. — Ему просто нужно внимание.

Тэя смотрела на меня долго. Потом улыбнулась — широко, тепло.

— Ну, здравствуй, целительница. Как зовут?

— Элиния.

— Элиния. — Она кивнула. — Пойдём. Накормлю. Оботру. А потом поговорим.

Шатёр Тэи внутри был похож на нору доброй бабушки. Тёплый, пахнущий травами, свежим хлебом и дымом. На полу — ковры, в углу — большая печь, на столе — чашки, плошки, пучки сушёных трав. Карл-ворон сидел на жёрдочке и чистил перья.

Тэя дала мне кусок мыла, тряпку и ведро воды. Я помылась — кое-как, в углу за занавеской. Вода стала серой от грязи. Платье я постирала тут же, в том же ведре, и Тэя дала мне своё — старое, но чистое, с заплаткой на боку. Оно было мне велико, но я подвязала его верёвкой.

— Сойдёт, — сказала Тэя, оглядев меня. — Не принцесса, но и не оборванка.

Я посмотрела на себя в медное зеркало на стене. Из зеркала смотрела девушка. Молодая, лет девятнадцати. Большие серо-зелёные глаза, медные волосы, тонкие черты. Чистая кожа — бледная, но не болезненная. Не красавица — но что-то в лице было. Что-то, от чего я сама на секунду засмотрелась.

— Хороша, — сказала Тэя, заметив мой взгляд. — Не для себя хороша — для других. Мужчины таких любят.

Я фыркнула.

— Мне не до мужчин.

— Ага. Все так говорят. Пока не встретят того, кто заставит забыть про «не до».

Я не стала спорить.

Мы сели за стол. Тэя налила чай — травяной, душистый, с мёдом. Я пила медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Пепел лежал у моих ног, Скит сидела на столе и грызла корочку хлеба.

— Рассказывай, — сказала Тэя. — Откуда ты? Кто? Как сюда попала?

Я задумалась. Что говорить? Правду — что я из другого мира, принесённая фениксом? Она решит, что я сумасшедшая.

— Я издалека, — сказала я. — Из деревни. Далеко отсюда. Нашу деревню… — я запнулась, — сожгли. Я убежала. Шла долго. Пришла сюда.

Тэя смотрела на меня. Карл на её плече каркнул.

— Карл говорит, что ты не всё говоришь, — сказала она. — Но и не врёшь. Ладно. Не хочешь — не рассказывай. Мне не нужно.

— Спасибо.

— Дар твой откуда?

— Не знаю. — Я честно пожала плечами. — Был всегда. Я лечила животных с детства. Видела, что у них болит. А потом… — я вспомнила феникса, — стало сильнее.

Тэя кивнула.

— Бывает. Дар просыпается. Особенно когда нужен.

Она налила себе ещё чаю.

— Ты знаешь, что у нас? — спросила она. — Как устроено?

— Догадываюсь. Питомцы. У кого лучше — тот и в почёте.

— Верно. — Тэя откинулась на стуле. — У нас всё решают питомцы. Их сила, их умения. Есть Академия — там учат магов-питомцев. Есть соревнования — Звёздный Кубок. Кто побеждает — тот получает всё: деньги, славу, положение. А кто нет — прозябает. — Она кивнула на меня. — Ты внизу. На самом дне. Босая, бездомная, без питомца. Если не поднимешься — так и будешь в подворотне.

Я смотрела в чашку.

— А как подняться?

— С умом, — сказала Тэя. — И с питомцами. У тебя есть крыса и пёс. Не густо, но начало. — Она прищурилась. — А ещё у тебя есть дар. И это — твоё главное оружие. Целители здесь на вес золота. Но настоящих мало. Шарлатанов — пруд пруди. Если ты правда умеешь — ты не пропадёшь.

Я молчала.

— Я могу дать тебе работу, — сказала Тэя. — У меня на рынке много животных. Больных, брошенных, списанных. Я их подбираю, но лечить некому. Если будешь помогать — я буду платить. Немного, но на еду хватит. И на одежду. — Она улыбнулась. — И на обувь. Босиком по рынку — не дело.

— Согласна, — сказала я.

— Хорошо. — Тэя встала. — Но сначала — ещё одна проверка.

Она подошла к дальней клетке, которую я не заметила. Открыла дверцу. Внутри сидел кот. Чёрный, с белым пятном на груди. Шерсть клочьями, левый глаз заплыл, лапа подвёрнута.

— Нашла вчера, — сказала Тэя. — Умирает.

Я подошла. Кот смотрел на меня одним глазом. В нём была боль. И страх. И что-то ещё — упрямство.

Я присела. Протянула руку. Кот не зашипел. Только смотрел.

— Тихо, — прошептала я. — Сейчас.

И увидела.

Лапа — перелом. Глаз — инфекция. Шерсть — грибок. Но внутри — свет. Тусклый, но живой. Он хотел жить.

— Мне нужны травы, — сказала я, не оборачиваясь. — Ромашка. Календула. Что-нибудь от грибка. И чистая вода.

Тэя молчала секунду. Потом сказала:

— Карл. Покажи ей.

Ворон слетел с жёрдочки, сел мне на плечо — тяжёлый, тёплый — и каркнул, указывая клювом на полку с травами.

Я работала час. Промывала глаз, прикладывала компрессы, вправляла лапу — кот взвыл, но не укусил, — мазала грибок травяной мазью, которую сама же и сварила в маленьком котелке. Тэя наблюдала. Молча.

Когда я закончила, кот спал. Свернувшись клубком, на чистой тряпке. Дышал ровно.

— Как назовёшь? — спросила Тэя.

— Уголёк, — сказала я, глядя на чёрную шерсть.

Тэя усмехнулась.

— Хорошее имя. — Она помолчала. — Ладно, Элиния. Работай. Стол у тебя будет там, у входа. Приходи завтра с утра. И вот. — Она достала из кармана монеты. — Аванс. Купи себе обувь. И поесть.

Я взяла монеты. Тёплые от её руки.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. — Тэя махнула рукой. — Просто не подведи.

Я вышла из шатра. На улице уже совсем рассвело. Рынок гудел, торговался, жил. Я стояла посреди площади, босая, в чужом платье, с крысой за пазухой, псом у ног и монетами в кармане.

И впервые за это время я почувствовала не страх, а что-то другое.

Надежду.

Обувь я купила у старика в дальнем ряду. Простые кожаные сандалии, потёртые, но крепкие. Он долго смотрел на меня, потом сказал:

— Дёшево отдам. Дочка моя такие носила. Выросла.

Я взяла. Надела. И почувствовала себя человеком.

Потом купила еду: хлеб, сыр, яблоки. Пепел съел свою порцию за секунду. Скит — свою. Уголёк, которого я несла в корзине, ещё спал.

Вечером я вернулась в сарай. Пепел свернулся у моих ног, Скит зарылась в платье, Уголёк спал в корзине. Я лежала на сухой траве, смотрела в дырявую крышу, где сквозь щели виднелись звёзды.

— Завтра, — сказала я вслух. — Завтра будет новый день.

Пепел вздохнул. Скит пискнула.

И я заснула.

А где-то в вышине, над городом, в тёмном небе, мелькнула золотая искра. Маленькая, тёплая. Будто кто-то смотрел за мной. И ждал.

Главы 4-6

Глава 4. Первая пациентка

Утро началось с крика.

Не с петушиного — хотя, судя по звукам снаружи, петухи здесь тоже были, и голосили они так, будто их резали. Нет, это был крик человека. Женский, визгливый, полный возмущения.

— Ты что, совсем сдурела?! Это же породистый шипун! Он стоит больше, чем твоя лавка!

Я села, протирая глаза. Скит вынырнула из-за пазухи, пискнула. Пепел поднял голову, насторожил уши. Уголёк в корзине приоткрыл один глаз и снова закрыл — мол, разбирайтесь сами.

Я выглянула из сарая.

Рынок уже кипел. Толпа собралась у лотка с клетками, где стояла женщина в дорогом платье — пышном, синем, с золотой вышивкой. Рядом с ней — мужчина в камзоле, державший на поводке странное создание: нечто среднее между хорьком и белкой, с пушистым хвостом и маленькими рожками. Создание шипело и плевалось искрами.

Напротив них стояла Тэя. Руки в боки, фартук повязан, лицо — спокойное, но глаза метали молнии.

— У меня на рынке не воруют, — сказала она. — И не обманывают. Шипун болен. Ты его продала как здорового. За двойную цену.

— Он не болен! — взвизгнула женщина. — Это твой рынок, твои порядки, но не смей указывать мне, что я продаю!

Толпа загудела. Я видела лица — кто-то сочувствовал Тэе, кто-то женщине, а большинство просто глазело, как на представление.

Я вышла из сарая. Пепел и Скит — за мной. Ноги в новых сандалиях шли увереннее, чем вчера. Платье — чистое, хоть и велико. Волосы я кое-как заплела в косу.

— Госпожа Тэя, — сказала я, подходя. — Можно?

Тэя обернулась. Увидела меня, кивнула — коротко, но с явным облегчением.

— Элиния. Иди сюда. Посмотри на этого шипуна. Скажи, что с ним.

Женщина в синем уставилась на меня.

— Это кто ещё? Оборванка какая-то? И ты её слушаешь?

— Это моя целительница, — сказала Тэя. — И я ей доверяю. Элиния, посмотри.

Я присела на корточки перед созданием. Оно зашипело, выпустило струйку искр — но я не отшатнулась. Протянула руку. Создание принюхалось. Потом ткнулось носом в мою ладонь.

И я увидела.

Внутри у него светилось тусклым, жёлто-зелёным. Не болезнь — отравление. Он что-то съел. Что-то не то. Может, испорченную еду, может, ядовитое растение. Живот сводило, поэтому он шипел и плевался — не от злости, от боли.

— Он отравился, — сказала я. — Не сильно. Но если не помочь — через день-два умрёт.

— Врёшь! — женщина побледнела. — Он здоров! Я его только что купила!

— У кого? — спросила я, не оборачиваясь.

— У… — женщина замялась. — У торговца с южного ряда. Он сказал, что шипун здоров, просто устал с дороги.

Тэя вздохнула.

— Южный ряд. Это Гарт. Опять он.

— Я могу его вылечить, — сказала я. — Ему нужен отвар из корня солодки и немного угля. И вода. Много воды.

Тэя кивнула.

— Карл. Всё принеси.

Ворон сорвался с её плеча и улетел.

Женщина смотрела на меня с ненавистью. И со страхом. Я видела: она боялась не за шипуна. За себя. За то, что её обманули, а она не заметила.

– Если ты его вылечишь, – сказала она сквозь зубы, – я… я заплачу.

– Не мне, – сказала я. – Ему. – Я кивнула на шипуна. – И Тзе. За то, что она защищает свой рынок.

Женщина поджала губы. Но кивнула.

Карл вернулся с корнем и углём. Я растёрла корень, смешала с углём, развела в воде. Шипун сначала упирался, но потом вылакал всё до капли. Через минуту он икнул – и выпустил облачко дыма, уже не искрящегося. Просто дым.

Толпа ахнула.

– Всё, – сказала я, вытирая руки о тряпку. – Через день будет как новенький. Только не кормите его чем попало.

Женщина молчала. Потом развернулась и ушла, уводя шипуна. Тот шёл уже бодрее, хвост поднял.

Тэя положила руку мне на плечо.

– Хорошо, – сказала она тихо. – Очень хорошо.

Толпа вокруг загудела уже по-другому. Я слышала: «Целительница», «Надо же, оборванка, а видит», «Тэя опять кого-то нашла».

– Иди, – сказала Тэя. – У тебя работа. Стол я тебе поставила у входа. Начнёшь сегодня.

Стол был старый, деревянный, с царапинами на столешнице. На нём стояли весы, какие-то банки, миска. Тэя принесла ещё ворох тряпок, инструменты — маленькие ножницы, щипцы, костяные иглы для шитья, — и большой горшок с травами.

– Что сможешь – делай, – сказала она. – За лечение – сколько дадут. Но смотри: если кто-то платить не может – всё равно лечи. За доброту потом воздастся.

Я кивнула.

Первый пациент пришёл через полчаса. Старик с птицей — небольшой, с ярко-синими перьями, она сидела у него на плече и тяжело дышала.

— Она не ест третий день, — сказал старик. — Я не знаю, что делать. Я её люблю, она мне как дочь.

Я взяла птицу в руки. Посмотрела. Увидела: в горле застряло что-то острое. Кусочек кости. Птица не могла его проглотить.

— Держите её, — сказала я.

Старик держал осторожно, боясь сделать больно. Я взяла щипцы — маленькие, аккуратные — и медленно, очень медленно, потянулась к горлу птицы. Она дёрнулась, но я придержала. Раз, два — и вытащила.

Кусочек кости. Маленький, острый.

Птица вздохнула — свободно, глубоко — и вдруг запела. Тихо, но чисто.

Старик заплакал. Беззвучно, только слёзы текли по морщинам.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо.

Он оставил на столе монеты — сколько-то. Я даже не посмотрела сколько. Просто кивнула.

Следующий — мальчик с хомяком. Хомяк объелся. Следующая — женщина с кошкой. У кошки была заноза в лапе. Следующая — девушка с ящерицей. Ящерица линяла и не могла сбросить старую кожу.

Я работала весь день. Не поднимая головы. Руки сами находили, что делать. Глаза видели свечение, мозг подсказывал рецепты. Я не знала, откуда это, но это работало.

К вечеру у меня на столе выросла горка монет. Не богатство, но на еду, на одежду, на угол в сарае — хватало.

Тэя подошла, посмотрела на горку.

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.

Она помолчала.

— Слышала я, что ты сегодня утром спасла шипуна. И про кошку с занозой. И про птицу старика. — Она улыбнулась. — Слух идёт по рынку. Завтра будет больше народу.

— Я готова, — сказала я.

— Знаю. — Тэя наклонилась. — Но есть одна проблема.

— Какая?

— Ты работаешь одна. У тебя нет своего места. Сегодня ты за столом, завтра — стол уберут. Тебе нужна тележка. Мобильная. Чтобы ты могла работать где угодно. И перевозить своих питомцев. — Она кивнула на Пепела, Скит и Уголёнка, которые спали в тени у стола.

Я задумалась.

— Где её взять?

— У Гарта, — сказала Тэя. — Того самого, что шипуна продал. У него есть старая тележка. Он её не использует. Но он жадный. Придётся поторговаться.

— Я не умею торговаться.

— Научишься. — Тэя усмехнулась. — А если нет — я помогу. Но ты должна сама. Это твоя жизнь, Элиния. Твоё дело.

Она ушла. Я сидела за столом, смотрела на монеты и думала.

Тележка. Своя тележка. Мобильный пункт. Где я могла бы лечить животных, где угодно. Перевозить питомцев. Работать.

Это было… больше, чем я ожидала. Это было начало.

Вечером я пошла к Гарту.

Он сидел в дальнем ряду рынка, у своей лавки, и пил что-то из глиняной кружки. Большой, рыхлый, с красным лицом и хитрыми глазами. Увидев меня, усмехнулся.

— А, целительница. Пришла? Что надо?

— Тележка, — сказала я. — У тебя есть старая. Я хочу её купить.

Гарт расхохотался.

— Тележка! Купить! У тебя что, деньги есть?

— Есть, — сказала я. — Сколько хочешь?

Он назвал цену. Втрое больше, чем у меня было.

— Это слишком, — сказала я. — Тележка старая. Колёса небось не крутятся.

— Крутятся! — обиделся Гарт. — И вообще, не хочешь — не бери.

Я смотрела на него. Хитрый. Жадный. Но не злой. Просто делец.

— А если я тебе скидку сделаю? — спросила я. — На лечение. Любого питомца. Бесплатно. Один раз.

Гарт прищурился.

— Любого?

— Любого. Если смогу — вылечу. Бесплатно.

Он думал. Потом махнул рукой.

— Ладно. Забирай. Вон она, за лавкой. Колёса смажешь — поедут.

Тележка была старая, но крепкая. Деревянная, с двумя большими колёсами, с бортиками. Внутри — полки, ящики, место для инструментов. Я представила, как оборудую её: здесь — травы, здесь — инструменты, здесь — место для питомцев. И улыбнулась.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари, — буркнул Гарт. — Ещё пригодишься.

Я катила тележку через рынок. Пепел шёл рядом, Скит сидела на тележке, Уголёк спал в корзине. Люди оборачивались, смотрели.

— Это та целительница, — слышала я. — Смотри, у неё теперь тележка. Надо же.

— Говорят, она шипуна спасла. И птицу старика.

— А ещё кошку с занозой.

— Может, и мне к ней сходить? У моего кота что-то с ухом…

Слух шёл. И это было хорошо.

Я прикатила тележку к сараю, поставила у стены. Завтра надо будет её оборудовать. А пока — спать.

Но спать не хотелось. Я сидела на тележке, смотрела на звёзды, гладила Пепела.

— Знаешь, — сказала я ему, — я никогда не думала, что буду счастлива в рваном платье, с крысой за пазухой и тележкой. А вот — счастлива.

Пепел лизнул мою руку.

И где-то высоко-высоко, в ночном небе, снова мелькнула золотая искра.

Феникс смотрел. Ждал.

Я чувствовала это.

Глава 5. Феникс

Утро следующего дня началось с того, что я проснулась от тепла.

Не от солнца — оно ещё не встало. От чего-то другого. Тёплого, мягкого, живого.

Я открыла глаза.

На моей груди сидела птица. Огненно-золотая, с янтарными глазами. Подбитое крыло уже зажило — перья блестели, переливались. Она смотрела на меня.

— Ты, — выдохнула я.

Феникс склонила голову набок. Потом махнула крылом — и меня накрыло волной тепла. Тёплых искр. Знакомых.

— Ты меня сюда принесла, — сказала я. — Зачем?

Птица не ответила. Только смотрела.

— Ты знаешь, как вернуться?

Молчание.

— Ты знаешь, что со мной будет?

Молчание.

Птица вдруг вспыхнула — ярко, золотом — и исчезла. Растворилась в воздухе, оставив после себя только тепло и запах солнца.

Но на моих руках осталось перо. Золотое, тёплое, светящееся.

Я сжала его в кулаке.

— Ладно, — сказала я. — Значит, будем разбираться вместе.

Пепел гавкнул. Скит пискнула. Уголёк мяукнул.

И я встала. Новый день. Новые пациенты. Новые возможности.

А феникс… Феникс вернётся. Я знала.

К обеду у моей тележки стояла очередь.

Я оборудовала её, как могла: разложила травы по ящикам, поставила банки с мазями, приготовила инструменты. Пепел лежал рядом, Скит сидела на бортике, Уголёк спал в корзине. Феникса не было — но перо я спрятала за пазуху. На удачу.

Люди шли. С больными питомцами, с вопросами, с надеждой.

Старуха с облезлым попугаем. Мальчик с ящерицей, которая не росла. Девушка с кошкой, у которой не заживала рана на боку. Мужчина с собакой, которая хромала.

Я лечила всех. Брала сколько дадут. Кому-то помогала бесплатно. К концу дня у меня было столько монет, что я смогла купить себе новое платье — простое, но целое, — и ещё осталось.

А вечером, когда я катила тележку к сараю, ко мне подошла девушка.

Молодая, лет двадцати. Рыжие волосы, веснушки, зелёные глаза. Спортивная, в кожаных штанах и рубахе. На руке — шрам, длинный, заживший.

— Ты целительница? — спросила она.

— Да.

— Говорят, ты можешь вылечить любого питомца.

— Не любого. Но многих.

Девушка смотрела на меня. В глазах — боль. Старая, зажившая, но всё ещё живая.

— У меня был питомец, — сказала она. — Огненный ястреб. Погиб на соревнованиях. Я не смогла его спасти. — Она сжала кулаки. — Я хочу знать, можешь ли ты помочь мне. Не вылечить — научить. Я хочу снова иметь питомца. Но боюсь.

Я смотрела на неё.

— Как тебя зовут?

— Лиссана. Лиссана Кроу.

— Лиссана, — сказала я. — Пойдём. У меня есть чай. И время. Расскажешь мне всё.

Она кивнула. И пошла за мной.

Глава 6. Лиссана

Сарай встретил нас запахом сухой травы и теплом.

Я подбросила дров в старую жаровню, которую нашла вчера на свалке, и вода в котелке быстро нагрелась. Лиссана сидела на перевёрнутом ящике, смотрела в огонь и молчала. Пепел подошёл к ней, положил голову на колени — она машинально погладила его, даже не заметив. Скит устроилась у её ног. Уголёк, уже вполне уверенно ходивший, свернулся на её сапоге.

— Он у меня три года был, — начала Лиссана, не дожидаясь чая. — Мой ястреб. Ветер. Огненный, с медными перьями. Я его с птенца выходила. Он меня слушался, как… — она запнулась, — как собака. Лучше собаки. Мы на соревнованиях второе место взяли. Третье. Он летал так, что люди ахали. — Она сжала кружку. — А потом на Звёздном Кубке… неудачный заход. Он врезался в барьер. Я не успела. Он упал. Я держала его на руках, а он… — она замолчала.

Я не торопила. Налила чай, пододвинула ей. Она взяла, сделала глоток, поморщилась — горячо.

— Я после этого год не могла на питомцев смотреть, — сказала она тихо. — Ушла из Академии. Продала всё. Пью вот. — Она усмехнулась криво. — Ты не думай, я не спилась. Просто… не знаю, зачем жить.

— Знаю, — сказала я.

Лиссана подняла на меня глаза.

— Знаешь?

— Я двенадцать лет лечила животных, — сказала я. — Возила их в клинику, вытаскивала из-под машин, выхаживала после операций. И однажды ночью, после тяжёлой смены, когда умер щенок — я не смогла его спасти, — я сидела на полу клиники и думала: а зачем всё это? Зачем я, если не могу спасти всех?

Лиссана молчала.

— А потом утром пришла кошка с котятами. Полудохлая, на улице мороз. И я её вытащила. И котят. И поняла: не всех. Но многих. И это уже много.

Лиссана смотрела на меня. Долго.

— Ты странная, — сказала она. — Ты говоришь, как человек, который старше своих лет.

Я не стала объяснять.

— У тебя есть шанс, — сказала я. — Начать заново. Не с ястребом. С кем-то другим. Но ты боишься.

— Боюсь, — призналась она. — Я не переживу ещё раз.

— Не переживёшь, — согласилась я. — И это правильно. Потому что тот, кто не боится потерять — не любит. А любовь без страха — это не любовь.

Лиссана уставилась на меня.

— Ты правда целительница? Или философ?

— И то, и другое, — сказала я. — И ещё — женщина, которая в рваном платье три дня назад сидела в подворотне. Так что давай без лекций.

Она засмеялась. Впервые. Смех был хриплый, не привыкший, но настоящий.

— Ладно, — сказала она. — Что ты предлагаешь?

— Завтра, — сказала я. — Приходи утром. У меня будет пациент — старый пёс. Его хозяин хочет усыпить. Если мы его вытащим — ты будешь помогать. А потом решим, что делать с тобой.

Лиссана кивнула.

— Приду.

Она встала. У двери обернулась.

— Элиния. Спасибо.

— Пока не за что.

Утром она пришла. Ровно в семь, когда рынок только просыпался. В руках — корзина с едой: хлеб, сыр, яблоки.

— Это тебе, — сказала она, ставя корзину на тележку. — И твоим питомцам.

Пепел тут же сунул нос в корзину. Скит пискнула требовательно. Лиссана усмехнулась.

— А он у тебя знает, что хорошо.

— Ещё бы.

Пациент пришёл через час. Старик — тот самый, с птицей, — привёл соседа. Сосед вёл на верёвке пса. Старого, с седой мордой, с глазами, полными тусклой боли. Задние лапы волочились. Хозяин — крепкий мужик, но с потухшим взглядом — сказал:

— Он не ходит. Ветеринар сказал — усыпить. Я не могу. Но и смотреть, как он мучается, не могу.

Я присела. Пёс — какая-то местная порода, лохматый, с длинной шерстью — посмотрел на меня. В глазах — понимание. Он знал, что с ним происходит. И не боялся.

Я посмотрела. Увидела: позвоночник — старые травмы, несколько позвонков смещены. Мышцы атрофированы. Но нервы живы. И внутри — свет. Упрямый, живой.

— Он не безнадёжен, — сказала я. — Но нужно время. И много работы. Я могу попробовать. Но если вы согласны — это будет не быстро. И не дёшево.

Мужик смотрел на меня.

— Я заплачу. Всё, что скажешь. Только вылечи.

— Хорошо. — Я встала. — Оставляйте его. Приходите через три дня. Я сделаю, что смогу.

Мужик ушёл. Пёс остался. Я посмотрела на Лиссану.

— Начинаем.

Мы работали три дня. Массировали лапы, вправляли позвонки — я чувствовала, как они встают на место, — делали компрессы, поили отварами. Лиссана оказалась неожиданно хороша: у неё были ловкие руки и железное терпение. Она держала пса, пока я работала, и не вздрагивала, даже когда он скулил от боли.

— Ты умеешь, — сказала я на второй день.

— Я же наездница была. Училась. — Она пожала плечами. — Не думала, что пригодится.

На третий день пёс встал. Сам. На дрожащие лапы — но встал. И сделал шаг. Потом второй. Потом третий.

Лиссана заплакала. Тихо, отвернувшись. Я сделала вид, что не заметила.

Мужик, когда пришёл, упал на колени перед псом и обнял его. Пёс лизнул его в лицо. Я смотрела и думала: вот. Вот зачем я здесь.

Мужик заплатил — щедро, больше, чем я просила. И ещё оставил мешок крупы.

— Спасибо, — сказал он. — Я думал, всё. А ты... ты чудо.

— Не чудо, — сказала я. — Просто целитель.

Вечером мы сидели с Лиссаной у сарая. Пили чай. Пепел спал, Скит грызла корочку, Уголёк сидел на коленях у Лиссаны и мурлыкал.

— Я останусь, — сказала Лиссана вдруг.

— Где?

— С тобой. — Она посмотрела на меня. — Не как пациент. Как… помощница. Я умею с животными. Умею с людьми. Умею торговаться — меня на рынке знают. И связи у меня есть. Ты будешь лечить, а я — всё остальное.

Я смотрела на неё.

— Ты уверена?

— Уверена. — Она усмехнулась. — Ты спасла меня. Не пса — меня. Тогда, в сарае. Ты сказала, что любовь без страха — не любовь. Я поняла. Я снова хочу бояться. Значит, снова хочу любить.

— А как же ястреб?

Лиссана помолчала.

— Ветер был моим первым. И он останется в памяти. Но я не могу всю жизнь прожить с мёртвым. — Она погладила Уголёнка. — Я хочу попробовать снова. Не сейчас. Потом. Когда буду готова.

Я кивнула.

— Хорошо. Помощница мне нужна.

— Вот и договорились. — Лиссана встала. — Завтра принесу свои вещи. И ещё — у меня есть знакомый, который делает тележки. Лучше твоей. С колёсами. С полками. Надо заказать.

— Тележка у меня есть.

— У тебя есть драндулет, — сказала Лиссана. — А я говорю про настоящую. Чтобы ты могла

работать в любую погоду. И перевозить своих питомцев. И меня.

Я засмеялась.

— Ладно. Заказывай.

Лиссана ушла. Я сидела у сарая, смотрела на звёзды. Феникс не появлялся — но перо у меня за пазухой теплело. Я знала: он где-то рядом.

— Слышишь? — сказала я ему. — У меня теперь команда. Помощница. Пёс. Крыса. Кот. Скоро — новая тележка. Может, даже лечебница.

Перо потеплело сильнее. Будто феникс услышал.

И я улыбнулась.