Теплица

Глава 1

Меня зовут Маргери Сезар. Я — обычная маргаритка.

Обычная, дикая, выросшая на обочине жизни, подальше от роскошных витрин парижских бутиков и закрытых аукционов Женевы. Нас называют сорняками. Брезгливо, сквозь зубы, словно само наше существование оскверняет ту великую древнюю кровь, что течет в наших жилах.

Мы — люди-цветы. Далёкие, измельчавшие потомки нимф и дриад, которые когда-то делили эту землю с людьми, прежде чем мир зарос бетоном и асфальтом. Веками наш народ скрывался среди смертных. Мы управляли этой планетой из тени, диктовали моду через парфюмерную индустрию, контролировали мировые банки, направляли искусство. Для людей мы были гениями, эксцентричными миллиардерами, затворниками-кутюрье. Для себя — Орденом Цветов. Великим, вечным садом.

Но сад увядает.

Когда-то в мире существовали сотни магических родов. Пышные, экзотические, ядовитые и лечебные — каждый со своей уникальной характеристикой, своим характером и силой, сокрытой в ботанической магии. Теперь от этого многообразия осталось едва ли тридцать видов. За последние годы Охотники активизировались так, словно объявили тотальную прополку. Они вырезают династии под корень, методично, дом за домом, город за городом, не щадя ни младенцев, ни глубоких стариков. Нас осталось около пятисот человек на всей планете. Пятьсот испуганных, прячущихся по углам стеблей.

Чтобы выжить и продлить свой род, маги веками заключали союзы со смертными. Мужчины и женщины из благородных семей находили человеческих мужей и жен, рожали детей, а затем... затем цинично стирали своим возлюбленным память с помощью эликсиров на основе лаванды или лотоса. Человек просыпался в пустой постели, не помня ни безумной любви, ни магии, ни того, что у него когда-то был ребенок. Жестокое, но необходимое правило Ордена. Любовь проходит, магия должна оставаться в тайне.

Но эликсиры действуют не на всех. И моя семья стала тому живым, кровоточащим доказательством.

Всё изменилось три дня назад, на нашей ферме под Лионом.

Ферма Сезар никогда не знала роскоши. Пока Высший Совет аристократов утопал в шелках и золоте своих европейских офисов, мы с мамой вгрызались пальцами в сухую, каменистую лионскую землю. Род Маргариток — это магия земли. Самая простая, неброская, но живучая. Мы не умели подчинять чужую волю, как Розы, и не владели миллионными заводами, как Пионы. Всё, что мы могли — это чувствовать дыхание почвы, заставлять упрямые семена прорастать в засуху и залечивать раны растений. Мама, Жанна Сезар, и еще два десятка магов нашей крови держали эту ферму как укрытие для тех, кому некуда было бежать.

Мой отец, Люк Сезар, был обычным человеком. Простым историком. Наверное, мама любила его так сильно, что нарушила все запреты, оставив его рядом. Или, может быть, её эликсир просто дал осечку. Отец не забыл. Он годами жил среди нас, смертный среди магов, тихий мужчина в очках с толстыми линзами, вечно копавшийся в старых архивах. Он улыбался, когда я силой мысли заставляла распускаться бутоны на окне, но в его глазах всегда жил подспудный, леденящий страх.

Теперь я знаю, почему. Он понимал, что кольцо сжимается.

В тот вечер пахло надвигающейся грозой и сухой полынью. Я сидела на крыльце, лениво перебирая пальцами комья земли, заставляя мелкие сорняки обвивать мои запястья, когда воздух вдруг стал густым и удушливым, как перед взрывом. Мама выскочила из дома бледная, с растрепанными волосами. Её глаза, обычно спокойного зеленого цвета, горели паникой.

— Маргери, в дом! Живо! — крикнула она, и в тот же миг где-то на окраине поля, у старого амбара, раздался глухой, раскатистый хлопок.

Это была не молния. Это был выстрел.

Звуки штурма приближались с пугающей скоростью. Это не было похоже на хаотичный налет фанатиков — это была профессиональная, армейская зачистка. Вспышки выстрелов то тонули в густой темноте лионских полей, то на мгновение выхватывали силуэты людей в тяжелой штурмовой экипировке. Охотники двигались слаженно, без единого крика, используя глушители, отчего каждый хлопок казался приглушенным, но от этого еще более зловещим.

Мама рванула меня за руку в дом, с силой захлопнув тяжелую дубовую дверь. Её пальцы дрожали, когда она прижала ладони к древесине. Я увидела, как из-под её ногтей потянулись тонкие, волокнистые корни, намертво впиваясь в косяк, на глазах превращая хрупкое дерево в сплошной, непробиваемый щит из переплетенных узловатых ветвей. Магия земли рода Маргариток всегда была созидательной, мягкой — мама защищала, укрепляла, прятала.

— Где папа? — мой голос сорвался на сиплый шепот. Страх сковал горло, удушливый запах гари проникал сквозь щели.

— Наверху. Маргери, слушай меня внимательно, — мама резко повернулась ко мне, схватив за плечи. Её лицо было бледным, как фарфор. — Твой отец… он знал, что они придут. Мы не успеем уйти через поле, купол над общиной уже пробит. Завтра твое совершеннолетие. Завтра кровь нимф окончательно проснется в тебе. Но ты должна выжить сегодня.

Снаружи раздался оглушительный взрыв. Вся ферма содрогнулась, с потолка посыпалась штукатурка. Окно в гостиной разлетелось вдребезги, и вместе с осколками в комнату влетели черные цилиндры дымовых шашек. Воздух мгновенно заполнился едким, режущим глаза газом. Это были штурмовые спецсредства Интерпола — человеческое оружие, против которого у изнеженных магов аристократии не было иммунитета. Но мы были сорняками. Земляными сорняками.

Мама закашлялась, падая на колени, но продолжала шептать заклинания, заставляя доски пола подниматься, образуя защитный бруствер. В этот момент сверху, пошатываясь, спустился отец. Его очки были разбиты, на лбу запеклась кровь, а в руках он сжимал старую, обтянутую потрепанной кожей тетрадь.

— Жанна, они используют тактические коды связи Совета, — прохрипел он, кашляя от дыма. — Это предательство. Нас сдали свои же.

Он не успел договорить. Входная дверь, укрепленная маминой магией, разлетелась в щепки от направленного термобарического взрыва. В проем хлынул ледяной ночной воздух, смешанный с пороховой гарью, и ворвались фигуры в черном тактическом снаряжении. На их груди тускло поблескивали нашивки Охотников.

То, что произошло дальше, отпечаталось в моей памяти обрывками, как в кошмарном сне.

Мама вскрикнула, выбрасывая руки вперед. Из земли сквозь паркет рванули мощные стебли диких трав, пытаясь опутать ноги нападавших. Но один из штурмовиков хладнокровно вскинул оружие, заряженное особыми патронами с алхимическим составом Мортимера Блана. Выстрел — и мамины растения прямо в воздухе начали чернеть, покрываться язвами и рассыпаться в ядовитый пепел. Мама упала, прижимая ладони к груди, её магия увядала вместе с ней.

Отец бросился ко мне, наваливаясь всем телом, закрывая от разлетающихся пуль и осколков. Он с силой впихнул мне в руки свою тетрадь, его пальцы судорожно сжали мои обмякшие запястья.

— Беги, Маргери… Прячь это. Они ищут коды… — это были его последние слова перед тем, как тяжелый приклад штурмовой винтовки обрушился на его голову.

Во мне словно что-то оборвалось. Животный, первобытный ужас сменился удушающей, слепой яростью. Завтра мне должно было исполниться восемнадцать. Моя магия, которая до этого проявлялась лишь в послушных травинках на подоконнике, дремала в глубине израненной души. Но сейчас, видя неподвижное тело отца и стонущую маму, эта сила не просто проснулась — она сорвалась с цепи.

Это не была мягкая, защитная магия земли, которой меня учила мама. Моя сила оказалась другой. Чужой. Неправильной.

Она была грубой, тяжелой и сокрушительной, словно вековые тектонические плиты привели в движение. Я не заклинала землю — я приказала ей уничтожить. Пол под ногами Охотников вздыбился с глухим, утробным рокотом. Бетонный фундамент фермы раскололся, превращаясь в острые, неуправляемые каменные глыбы. Стены дома затрещали. Магия рванула из меня дикой, необузданной волной, выбивая оставшиеся рамы, сокрушая мебель и сбивая штурмовиков с ног тяжелыми комьями вывернутой почвы. Контролировать это было невозможно. Сила выжигала меня изнутри, ломая сосуды, отчего из носа хлынула горячая кровь.

Охотники отступили назад, не ожидая такого яростного отпора от девчонки-первокурсницы. Но цена за эту вспышку была слишком велика. Мое не готовое к таким нагрузкам тело не выдержало.

В глазах полыхнуло багровое пламя, сменившееся леденящей чернотой. Теряя сознание и падая на обломки собственного дома, я все еще судорожно прижимала к груди отцовскую тетрадь. Последнее, что я запомнила перед тем, как окончательно отключиться — это тяжелые, размеренные шаги чьих-то дорогих кожаных туфель по разрушенному паркету и равнодушный, холеный голос, донесшийся словно сквозь толщу воды:

— Заберите девчонку. Для первого курса «Теплицы» сгодится даже такой сорняк.

Темнота отступала неохотно. Она уползала тяжелыми, удушливыми клочьями, оставляя после себя привкус ржавчины на языке и тупую, пульсирующую боль в висках.

Я пришла в себя от резкого толчка. Спина упиралась во что-то жесткое, но обтянутое дорогой, пахнущей свежей выделкой кожей. Под колёсами мерно и глухо шуршал асфальт, а за окном, судя по колеблющимся теням, плыла глухая, сырая европейская ночь.

Автомобиль. Причем очень дорогой, судя по мягкому ходу и едва слышному рокоту мощного мотора.

Я попыталась шевельнуться, но руки налились свинцом. Тетрадь. Первая мысль обожгла паникой. Пальцы судорожно дернулись, и я с облегчением почувствовала шероховатый переплет — я всё еще сжимала отцовский дневник, спрятанный под курткой, прижимая его к ребрам как самое драгоценное, что у меня осталось.

— Очнулась, дикарка? — раздался холодный, безупречно вежливый и оттого еще более отвратительный голос с переднего сиденья.

Я приоткрыла глаза. В салоне царил полумрак, разбавляемый лишь зеленоватой подсветкой приборной панели. На переднем пассажирском сиденье, вполоборота ко мне, сидел мужчина. Безупречное пальто, идеально уложенные волосы, накрахмаленный воротничок. Из тех, кто никогда в жизни не пачкал руки в лионской грязи. Рядом со мной на кожаном диване лежал мой старый, наспех собранный чемодан.

— Где мои родители? — хрипло, едва разлепляя спекшиеся губы, спросила я. Из носа всё еще сочилась подсохшая кровь.

Мужчина даже не повернул головы, лишь скользнул по мне брезгливым взглядом через зеркало заднего вида.

— Твоя мать жива. Пока жива. Аристократы умеют ценить рабочие руки, способные держать купол над виноградниками, — равнодушно отозвался он. — А вот человек… Человеческий мусор не представляет ценности для Ордена. Забудь о нем. Сейчас у тебя другие заботы, Маргаритка. Высший Совет оказал тебе невиданную честь. Мы едем в Теплицу.

Теплица.

При этом слове внутри у меня всё сжалось. Сердце пропустило удар, унося мысли далеко назад, в тихие вечера на нашей ферме, когда мама, расчесывая мои волосы, шепотом рассказывала сказки о скрытом мире людей-цветов. Она часто поминала это место, но никогда — с доброй улыбкой. Скорее, с затаенным, благоговейным страхом.

Вековой замок-интернат, спрятанный где-то в туманных предгорьях Европы, защищенный куполом такой мощности, что ни один человеческий радар не способен его засечь. Старинная цитадель ботанической магии. Но замок никогда не был домом для таких, как мы. Мама говорила, что его коридоры веками топтали только Благородные — изнеженная, высокомерная элита вроде Роз или Нарциссов, да Клумбовые — среднее сословие магов, ставшие их верными псами, надзирателями и учителями. Полевых туда не пускали никогда. Для Совета мы всегда были грязью под ногами, сорняками, не достойными высокого искусства магии.

Но мир изменился. И судя по тому, что меня везут туда в запертом автомобиле, изменился в худшую сторону.

«Магов почти не осталось, Маргери», — вспомнила я мамины слова, сказанные за кухонным столом год назад. Она тогда грустно смотрела на увядающий куст герани. — «Рождаемость падает с каждым десятилетием. Кровь нимф затихает, растворяется в людях. Раньше Теплица выпускала сотни блестящих магов каждый год. Сейчас… сейчас на Благородных факультетах пустуют целые крылья. Бывают годы, когда среди аристократов не рождается вообще ни одного одаренного ребенка. Орден высыхает».

И теперь, когда Охотники начали свою кровавую жатву, а элита поняла, что их тридцать пять выживших аристократов не смогут защитить свои роскошные офисы, они вспомнили про нас. Вспомнили про сорняки, которые привыкли расти на камнях, выдерживать заморозки и пробивать асфальт.

— Ты должна радоваться, — снова подал голос мужчина в пальто, глядя в боковое окно, где сквозь ночной туман начали проступать очертания мрачных горных хребтов. — Тебя обучат. Дадут кров и форму. Высший Совет милостив к первому курсу Полевых. Но помни свое место, Маргаритка. В Теплице сорняки остаются сорняками, даже если их пересадили в золотой горшок.

Я ничего не ответила. Лишь сильнее сжала под курткой тетрадь отца, чувствуя, как внутри, вопреки слабости и страху, начинает медленно закипать та самая грубая, тяжелая сила, что разнесла фундамент моего дома. Они думают, что везут в свой замок покорный живой щит. Они не понимают, что дикие цветы нельзя приручить.

Автомобиль затормозил так резко, что мой чемодан с глухим стуком соскользнул на пол. Мужчина в пальто брезгливо толкнул тяжелую пассажирскую дверь, и в салон ворвался леденящий, сырой горный воздух.

— Выходи. Приехали, — бросил он, даже не обернувшись.

Я пошатнулась, когда мои старые ботинки коснулись каменной мостовой. Голова всё еще кружилась после той страшной вспышки магии на ферме, но то, что открылось моему взору, заставило меня забыть о боли.

Передо мной высилась Теплица.

Огромный, мрачный готический замок казался черным колоссом, высеченным прямо из скалы. Его шпили уходили высоко в туманное ночное небо, а массивные вековые стены были опутаны безжизненными плетями мертвого плюща. На секунду мне показалось, что это место дышит — из узких бойниц тянуло удушающим теплом оранжерей, смешанным с запахом сырости и какими-то приторными, дурманящими духами. Ворота замка, выкованные в форме переплетенных стеблей с острыми шипами, были гостеприимно распахнуты.

Во дворе царила суматоха, но странная, приглушенная, пропитанная липким страхом. Из подъезжавших машин и закрытых фургонов конвоиры выталкивали подростков. К моему удивлению, здесь были не только такие же оборванные, испуганные Полевые маги со всей Европы, как я. Чуть в стороне, у парадной лестницы, стояла небольшая группка молодых людей в безупречных дорожных мантиях и с дорогими кожаными саквояжами. Они держались особняком, глядя на нас как на бродячих собак.

Это был первый курс — и он, вопреки моим ожиданиям, оказался смешанным. Изнеженные дети Благородных родов, которым только исполнилось восемнадцать, стояли в одном дворе с презираемыми сорняками. Охотники выкашивали всех без разбору, и Совет был вынужден согнать в эти стены каждого, в ком текла хоть капля магии нимф.

— Шевелись, Сезар. К директору, — надзиратель грубо толкнул меня в спину, пресекая любые попытки осмотреться.

Мы вошли под мрачные своды Теплицы. Изнутри замок казался огромным лабиринтом из холодного серого камня, роскошных ковров и тяжелых гобеленов, на которых были вытканы гербы великих династий. Нас вели по бесконечным коридорам, и на лестничных пролетах я то и дело замечала студентов постарше. На их форменных пиджаках тускло поблескивали знаки отличия.

Кабинет директора Теплицы напоминал одновременно старинную библиотеку и стерильную лабораторию. Вдоль стен тянулись полки с тысячами фолиантов, а на столах булькали странные алхимические сосуды. Воздух здесь был таким густым, сладким и удушливым, что у меня мгновенно заложило уши.

За огромным письменным столом сидел мужчина. Строгий темный костюм, идеально прямая осанка и лицо, лишенное каких-либо эмоций.

Его глаза имели странный, глубокий фиолетовый оттенок, а взгляд казался настолько тяжелым, словно он заглядывал прямо мне в череп, перебирая мысли как старые бумаги.

Лоренс Фогель. Род Лотоса. Директор колледжа и высший цензор памяти.

Я невольно отступила на шаг, сильнее прижав к ребрам отцовскую тетрадь через ткань куртки. Если этот человек умеет читать мысли и стирать память, я пропала.

— Присаживайся, Маргери Сезар, — его голос прозвучал тихо, но эхом отозвался в моих висках. Он указал на жесткий стул, напротив. — Твоя магия выжгла твои же каналы, у тебя до сих пор идет кровь носом.

Я проигнорировала стул. Сделав шаг вперед, я вцепилась пальцами в край его массивного стола, забыв о сословной иерархии и страхе.

— Где моя мама? Что с ней? Мужчина в машине сказал, что она жива! — мой голос сорвался на сиплый, отчаянный крик. — Где все наши? Где люди с фермы?

Лоренс Фогель даже не моргнул. Он медленно переплел длинные пальцы рук и посмотрел на меня с леденящим, абсолютным прагматизмом. В его фиолетовых глазах не было ни капли жалости.

— все на твоей лионской ферме мертвы, Маргери, — ровно произнес он, словно зачитывал сухой бухгалтерский отчет. — Охотники зачистили квадрат под корень.

У меня подкосились ноги, и я всё-таки упала на стул. Мир вокруг покачнулся. Все мертвы. Дядя Пьер, тетя Клод, маленькая Софи... все, с кем я росла.

— Но... как же наш род? — прошептала я, глядя на свои дрожащие ладони, испачканные подсохшей лионской грязью. — Маргаритки... мы ведь...

— Твоего рода больше нет, — безжалостно отрезал Фогель. — Да, где-то в мире еще остались единичные носители крови Маргариток, но это уже не те. Разрозненные, слабые полукровки, которые даже не подозревают о своих силах. Твоя община была последним чистым очагом. Теперь ты одна.

Он встал и подошел к огромному окну, за которым в темноте угадывались очертания защитного купола замка.

— Вы все прибыли сюда с разбитыми иллюзиями. Вы думаете, что вас привезли в тюрьму. Или, напротив, что вас спасли из милости. И то, и другое — ошибка. Правда в том, Маргери, что наш мир умирает. За последние годы Охотники активизировались так, словно объявили тотальную прополку. Из сотен великих видов магов-цветов осталось едва ли тридцать. На всей планете осталось всего пятьсот человек нашей крови. Пятьсот испуганных, прячущихся по углам стеблей.

Директор повернулся ко мне, и его фиолетовые глаза хищно блеснули в полумраке кабинета.

— У Высшего Совета больше нет роскоши делить нас на господ и слуг, когда речь идет о выживании вида. Теплица даст тебе знания. Мы научим тебя контролировать ту грубую, варварскую силу, которую ты так неосторожно пробудила на своей ферме. Но взамен Орден потребует плату. Вы — наши щиты и наши мечи. Когда Охотники придут к этим стенам, каждый сорняк встанет в строй. Ты меня поняла, Дикая Маргаритка?

Я судорожно сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как глубоко внутри, под гнетом его ментального давления, глухо ворочается моя собственная, тяжелая земляная ярость. Мой дом сожжен.

— Поняла, господин директор, — тихо ответила я, сжимая зубы так, что они заскрипели.

— Прекрасно. Иди в лазарет к доктору Форест. Твой чемодан уже отнесли в общежитие. Свободна.

Тяжелая дверь директорского кабинета захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным стуком. Этот звук словно отсек меня от прошлой жизни.

Я шла по бесконечному, тонущему в полумраке коридору Теплицы, совершенно не разбирая дороги. В ушах всё еще набатом гремели безжалостные слова Фогеля: «Все мертвы... Твоего рода больше нет...».

Грудь сдавило так, что было больно дышать. Перед глазами стояло лицо отца — его разбитые очки, кровь на лбу и судорожное, последнее объятие, когда он впихивал мне в руки свою тетрадь. Завтрашнее совершеннолетие, о котором так пеклась мама, обернулось пепелищем. Меня вырвали с корнем. Уничтожили всё, что я любила, а меня саму притащили в этот сырой, пахнущий чужой магией замок, чтобы сделать живым щитом.

Меня затрясло. Крупная, неуправляемая дрожь колотила всё тело — отголосок пережитого ужаса и той грубой, разрушительной силы, что пробудилась во мне на ферме. Ноги стали ватными, перед глазами поплыли багровые пятна, а из носа снова закапала горячая кровь, пачкая воротник куртки. Я прислонилась спиной к холодной каменной стене, медленно сползая по ней на ковровую дорожку. Внутри всё выгорело. Я осталась совсем одна. Последняя дикая маргаритка в этом лицемерном саду.

— Эй, первашка! Ты чего тут разлеглась? Живая? — раздался над головой встревоженный, звонкий девичий голос.

Я с трудом подняла тяжелые веки. Передо мной на корточках сидела девушка, которая выглядела так, словно шторм был её естественной средой обитания. На ней был форменный пиджак Теплицы, но надетый как-то небрежно, с засученными по локоть рукавами. Копна темно-каштановых волос была наспех стянута в растрепанный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. У нее было открытое, усыпанное бледными веснушками лицо, а в зубах она держала незажженную сигарету. Но больше всего меня поразили её глаза — теплые, орехового оттенка, в которых вопреки здешней атмосфере не было ни капли сословного высокомерия. На груди её пиджака тускло поблескивала нашивка с изображением скромной полевой ромашки. Второй курс.

Девушка мазнула взглядом по моему лицу, мгновенно заметив кровь, и её брови взлетели вверх. Она тут же выплюнула сигарету прямо на дорогой директорский ковер.

— Ох, черт, да у тебя магическое истощение. Каналы горят, да? Кто ж тебя так выжал, маленькая? — в её голосе цинизм марсельских улиц странно смешивался с глубокой, профессиональной заботой.

Она бесцеремонно, но удивительно мягко коснулась пальцами моей шеи, нащупывая пульс. От её ладони повеяло едва уловимым, сухим ароматом аптечных трав и тепла.

— Я... мне нужно в лазарет... к доктору Форест, — прошептала я, пытаясь отстраниться, но силы окончательно покинули меня. Тетрадь под курткой казалась тяжелым слитком свинца.

— К Форест? К этой змее магнолиевой? — девушка горько усмехнулась и подставила мне свое крепкое плечо, помогая подняться. — Да она тебя скорее препарирует для своих отчетов, чем капнет лишний эликсир. Нас, Полевых, она за людей не считает. Повезло тебе, что я мимо шла. Я Луиза. Луиза Бернар из Ромашек, второй курс. Держись за меня, первашка.

Луиза крепко обхватила меня за талию, перекинув мою ослабевшую руку через свое плечо. Она оказалась удивительно сильной для своего невысокого роста. Пока мы медленно тащились по путанным, пугающим переходам замка, она уверенно вела меня вниз, в подвальные ярусы, подальше от парадных залов аристократии.

— Не бойся, я подрабатываю в лазарете, — не затыкалась Луиза, заметив, как я вздрагиваю от каждого шороха. — Чищу котлы, таскаю бинты, ну и тайно подворовываю у нашей Магнолии нормальные настойки для первого курса. Полевых сейчас согнали столько, что в госпитале яблоку упасть негде. Все напуганные, у половины — как у тебя, магия из-за стресса прорвала плотину. Ничего, дойдем. У нас, сорняков, корни крепкие, нас так просто не сломать. Как зовут-то тебя?

— Маргери, — едва слышно выдавила я, чувствуя, как сознание снова начинает ускользать, а коридоры Теплицы сужаются, превращаясь в каменную ловушку.

— Ну, будем знакомы, Дикая Маргаритка, — тихо буркнула Луиза, сильнее прижимая меня к себе, когда впереди, наконец, показались тяжелые двойные двери с матовыми стеклами, за которыми брезжил блеклый медицинский свет. — Пришли. Сейчас мы тебя подлатаем.

Двери лазарета со свистом распахнулись. Изнутри пахнуло пронзительным холодом, спиртом, йодом и тяжелым, удушливым ароматом увядающих магнолий. Этот запах не лечил — он словно консервировал боль, замораживал её, не давая выйти наружу.

— Тихо, Марго, не налегай на левую ногу, — шепнула Луиза, пытаясь побыстрее утянуть меня в тень за ширму.

Но проскользнуть незамеченными нам не удалось. Из глубины длинного зала, уставленного старыми железными койками, послышался сухой, ритмичный стук каблуков. Полевые маги первого курса, лежавшие на кроватях со льдом на головах или обгоревшими руками, тут же притихли, вжимаясь в подушки.

Доктор Валери Форест возникла перед нами словно из воздуха.

Как и подобает магнолии — цветку с жесткими, глянцевыми листьями, который пережил ледниковый период и научился цвести на голых ветках до появления зелени — Валери была воплощением монументальной, леденящей выносливости. В её облике не было ни капли мягкости. Безупречно белый халат, надетый поверх строгого темного платья, казался накрахмаленным до хруста. Тёмные волосы были затянуты в такой тугой пучок, что кожа на её висках натянулась, подчеркивая острые скулы. На лацкане холодно поблескивала серебряная брошь в виде цветка магнолии.

Её серые, клинически пустые глаза мазнули по мне, как скальпель. В этом взгляде не было злости или ненависти к Полевым — в нем было нечто худшее. Абсолютное, циничное равнодушие. Для нее мы были не испуганными детьми, а просто испорченным, бракованным материалом, который нужно вернуть в строй. Она вела себя в точности как магнолия в природе: эгоистично, обособленно, не терпя вокруг себя никакой другой поросли.

— Бернар, — её голос прозвучал как удар хлыста по стеклу. — Я, кажется, ясно дала понять, что твое присутствие здесь требуется утром. Зачем ты притащила сюда этот мусор?

— У нее выжжены каналы, доктор Форест, — Луиза даже не вздрогнула, лишь сильнее сжала мои пальцы на своем плече, принимая удар на себя. — Кровь носом, сильное истощение. Директор отправил её к вам.

Валери сделала шаг вперед. Её движения были выверенными, механическими. Она приблизилась ко мне, принеся с собой волну холодного аромата духов. Не прикасаясь ко мне, она просто взглянула на мои дрожащие руки и пятна крови на куртке. В её психотипе не было места состраданию — магнолии не плачут над сломанными ветками, они их просто отсекают.

— Маргаритка. Из Лиона, — сухо констатировала главврач, даже не спрашивая моего имени. — Прорвала плотину магии, не дождавшись совершеннолетия. Типичная дикарская глупость. Вы совершенно не умеете дозировать силу, Сезар. Кровь нимф в ваших жилах — как сточные воды в старых трубах. Рано или поздно вас всех разрывает изнутри.

— Мой дом... сожгли Охотники, — выдавила я сквозь зубы, превозмогая слабость. Земляная ярость внутри меня глухо отозвалась на её надменность, но каналы ответили острой, режущей болью. — Все наши мертвы...

— Это война, девочка, — Валери даже не моргнула. На её лице не дрогнул ни один мускул. — На войне стебли ломаются тысячами. Если я буду оплакивать каждую увядшую маргаритку, этот лазарет утонет в соплях. Мне нужны солдаты, а не жертвы.

Она резко повернулась к Луизе:

— Бернар, уведи её в третью палату на дальнем конце. Капни ей три капли очищенного сока магнолии на стакан воды. Больше не давай — эликсиры слишком дороги, чтобы тратить их на тех, кто не умеет держать себя в руках. Завтра утром она должна стоять на ногах. Если каналы не затянутся — спишем в утиль. Теплице не нужны бесполезные щиты.

Валери развернулась и пошла прочь, её каблуки снова сухо застучали по кафелю. Она уходила, оставляя за собой шлейф своего горького, удушливого парфюма. Ей было плевать на то, что у меня внутри всё горело от горя и боли. Магнолия выжила в ледниковый период, и теперь она требовала такой же безжалостной выносливости от всех остальных.

— Ну и сука же она, — тихо, но с уважением прошептала Луиза, когда доктор Форест скрылась в своем кабинете. — Но сок магнолии — штука сильная, каналы стянет за пару часов. Идем, Дикая Маргаритка. Нас так просто не спишешь.

Луиза толкнула плечом дверь третьей палаты. Здесь было темно и тихо, лишь блеклый лунный свет падал сквозь узкое готическое окно, выхватывая ровные ряды железных коек.

— Падай сюда, — Луиза помогла мне опуститься на матрас у окна. Пружины жалобно звякнули.

Я со стоном откинулась на жесткую подушку. Глаза жгло, в груди словно ворочались раскаленные угли. Луиза тем временем загремела стеклом в темноте подсобки. Через минуту она вернулась, держа в руках граненый стакан с мутной, светящейся слабым серебром жидкостью. Запах стоял специфический — резкий, горький, бьющий в нос чистой хвоей и холодом.

— На, пей. До дна, — она сунула стакан мне в дрожащие пальцы. — Магнолия велела три капли, но я плеснула пять. Нам, сорнякам, дозировки аристократов — как слону дробина. Наша магия грубее, ей нужен сильный толчок.

Я сделала глоток и едва не выплюнула жидкость обратно — горло обожгло так, словно я глотнула жидкого азота. Но едва эликсир скатился в желудок, по телу разлилась спасительная, леденящая прохлада. Пожар в жилах, бушевавший после вспышки магии на ферме, начал медленно затихать. Пульсирующая боль в висках отступила.

— Спасибо... — выдохнула я, бережно опуская пустой стакан на тумбочку. Рука под курткой автоматически проверила тетрадь отца. На месте.

— Не за что, Дикая Маргаритка. На том свете сочтемся, — Луиза привычным движением достала из-за уха сигарету, покрутила в пальцах, но зажигать не стала — побоялась Форест. Она уселась на край соседней койки, внимательно разглядывая меня. — Значит, из Лиона. Слышала я, что там стряслось. Партизаны Этьена передавали по радиосвязи, что Охотники пригнали туда тяжелую технику. Твоих... совсеми?

Я лишь молча кивнула, отвернувшись к окну. Слёзы, которые я сдерживала всё это время, наконец, обожгли щеки. Ложь директора Фогеля о том, что «моего рода больше нет», всё еще стояла комом в горле.

— Твари, — тихо, без лишней жалости, но с глухой, застарелой ненавистью произнесла Луиза. — Мою общину в Марселе тоже три года назад знатно потрепали. Если бы не бабка Марта с её подпольным госпиталем, я бы тут сейчас перед тобой не сидела. Нас вырезают, Маргери. И самое паршивое — аристократы в Совете знают, кто ведет налётчиков. Но молчат. Сливают нас, как балласт.

В этот момент из глубокой тени в самом углу палаты раздался тяжелый, хриплый мужской голос:

— Они не просто молчат, Бернар. Они подписывают нам смертные приговоры.

Я вздрогнула и резко обернулась на звук. На самой дальней койке, скрытой плотной тенью от шкафа, кто-то зашевелился.

Из глубокой тени угла палаты медленно поднялась высокая мужская фигура. Пружины койки под ним не просто звякнули — они жалобно заскрипели. Парень вышел на блеклую полосу лунного света, и я невольно затаила дыхание.

Ему было девятнадцать. Дориан Руссо. Род Одуванчиков, второй курс.

Он выглядел как ожившее воплощение дикого, яростного ветра. Его лицо было испещрено свежими ссадинами и кровоподтеками, а под левым глазом наливался тяжелый фиолетовый синяк. На губе запеклась темная корка. Дикие, непослушные русо-косые волосы торчали во все стороны, словно он только что вышел из эпицентра бури. Но самое жуткое и завораживающее в нем было другое — его глаза. Пронзительные, янтарно-желтые, они горели такой яростной, несломленной верой и цинизмом, что казались волчьими. На его измятом, сорванном с одной пуговицы пиджаке Теплицы тускло поблескивала серебряная эмблема Одуванчика.

— Руссо, черт тебя дери! Ты опять? — Луиза всплеснула руками, но в её голосе не было удивления, только усталое раздражение. — Форест же сказала тебе лежать смирно! Твои ребра после шторма еще не срослись.

— Плевать я хотел на её ребра и её магнолии, — хрипло огрызнулся Дориан. Он со стоном сел на край койки, держась ладонью за правый бок. При каждом его выдохе воздух вокруг него едва заметно вибрировал, заставляя полы его пиджака шевелиться, словно от невидимого сквозняка. — Наш дорогой Родриго Диас из Гвоздик решил сегодня доказать своему штурмовому папочке, что сорнякам не место на общих лекциях по тактике. Пришлось объяснить этому комнатному бойцу, что одуванчики хрен вырвешь из земли.

Дориан перевел свои тяжелые янтарные глаза на меня. Он окинул взглядом мою грязную одежду, кровь на куртке и тетрадь, которую я судорожно прижимала к себе. В его взгляде не было жалости — только горькое понимание.

— Новая порция живого щита, — цинично выплюнул он, криво усмехнувшись разбитыми губами. — Из Лиона, говоришь? Мой отец тоже оттуда. Механик. Земля ему пухом.

— Дориан, потише, она только что с пепелища, — строго одернула его Луиза, подходя к его койке и бесцеремонно прощупывая его ребра сквозь рубашку. Парнишка зашипел сквозь зубы.

— А я и не собираюсь петь ей колыбельные, Бернар! — Дориан резко перехватил её руку, и в его голосе звенящими нотами прорвался шквальный ветер. — Пусть эта Маргаритка сразу знает, куда попала. Мы с тобой здесь уже два года, Луиза. Два долгих, гребаных года в этой золотой клетке. И сколько нас, Полевых, на всем втором курсе? Двое! Ты да я. Из всей Европы они смогли выскрести только нас.

Он повернул голову ко мне, и в его глазах полыхнула застарелая обида:

— Аристократы ненавидят нас за то, что мы дышим с ними одним воздухом. Камилла Роза, Лукас Нарцисс, эта ледяная стерва Ингрид... Они каждый день проверяют нас на прочность. Устраивают подлянки в коридорах, травят ментальной магией, подначивают своих псов из Клумбовых сословий вроде Диаса, чтобы те устраивали нам «тренировочные» взбучки. Они веками марали ладони только о шелк, а теперь Охотники режут их дома, и Совет решил открыть ворота для бедноты. Знаешь зачем, первашка?

Дориан подался вперед, и я почувствовала, как в лицо ударил легкий, пахнущий озоном поток воздуха.

— Вы для них — мясо. Нас, второй курс, они ломали поодиночке. Но вас они пригнали толпой. Они хотят выставить вас у стен Теплицы, когда Охотники придут штурмовать замок. Чтобы вы сдыхали на передовой, пока Агата Бернье будет паковать чемоданы. Нас вечно задевают, вечно бьют под дых. Но если ты думаешь плакать по углам — лучше сразу сдайся Фогель, пусть она сотрет тебе память и выбросит к людям. Здесь выживают только те, у кого корни способны пробить этот чертов серый камень.

Я молчала, слушая его яростный шепот. Мои пальцы сильнее впились в кожаный переплет отцовской тетради. Внутри меня, прямо под ребрами, где угасал пожар выжженных магических каналов, снова глухо ворочалась тяжелая, грубая сила лионской земли. Дориан Руссо был прав. Но он еще не знал, что на дне моего чемодана лежат тактические коды, способные перевернуть всю их партию.

— Я не собираюсь плакать, — тихо, но твердо ответила я, глядя прямо в его волчьи глаза. — Моего отца убили. Мать в заложниках в Париже. У меня больше ничего не осталось, кроме этой злости. И если они хотят использовать меня как щит... я сделаю так, чтобы этот щит размозжил им головы.

Дориан замер. Внимательно вглядываясь в мое бледное лицо, он вдруг коротко, хрипло рассмеялся, отчего тут же поморщился от боли в ребрах.

— А у этой Маргаритки есть шипы, Луиза, — тихо пробормотал он, откидываясь обратно на подушки. — Ладно. Добро пожаловать в ад, первашка. Посмотрим, как ты запоешь на первой общей линейке.

Действие эликсира магнолии оказалось именно таким, как обещала Луиза, — жестким, но эффективным. К утру пожар в жилах полностью утих. Каналы магии стянулись, оставив лишь легкую тупую боль в затылке, а дрожь в руках наконец прекратилась.

Ранним утром, когда над туманными ущельями вокруг Теплицы едва забрезжил серый, холодный рассвет, Луиза вывела меня из лазарета. Дориан к тому времени уже спал, отвернувшись к стене, тяжело и прерывисто дыша. Мы шли молча, стараясь не шуметь. По пути нам не встретился никто из Клумбовых надзирателей — замок словно замер в тревожном ожидании начала учебного года.

Луиза проводила меня в самое дальнее, отрезанное от парадных залов крыло замка — полуподвальный, сырой сектор, где располагался блок Полевых магов первого курса. Здесь не было роскошных ковров и позолоченных подсвечников, только голые стены из грубого серого камня и редкие тусклые лампы под потолком.

— Ну, топай, Маргаритка. Твоя комната — третья, — Луиза остановилась у поворота коридора и ободряюще хлопнула меня по плечу, снова сунув за ухо свою незажженную сигарету. — Мой блок на этаж выше, если что — ищи там. И помни: на рожон не лезь, пока полностью не освоишься. Зубы покажешь потом.

Я кивнула, покрепче перехватила ручку своего старого чемодана и толкнула тяжелую деревянную дверь с грубо выбитой цифрой «3».

Комната оказалась крошечной, больше похожей на монастырскую келью или тюремную камеру. Внутри едва помещались две узкие железные кровати, разделенные одним общим деревянным столом, пара покосившихся платяных шкафов и глубокое узкое окно, выходившее на глухую стену замка. Из-за этого в комнате царил вечный, унылый полумрак.

Мой чемодан уже действительно стоял у левой кровати. А вот на правой... на правой сидела моя соседка.

Я замерла в дверях, невольно разглядывая её. Девушка выглядела настолько хрупкой, испуганной и зажатой, словно её привезли сюда не учиться, а на казнь. Клои Дюбуа. Род Фиалок.

Ей было восемнадцать, как и мне, но она казалась совсем девчонкой. Клои сидела на постели, поджав ноги к груди и обхватив колени тонкими, бледными руками. Её темные, почти черные волосы тонкими прядями обрамляли бледное, заострившееся лицо. Она была похожа на лесную фиалку, которую безжалостно вырвали из привычной тени деревьев и бросили под палящее солнце. В её огромных, темных глазах застыл такой удушающий, животный страх, что мне самой на секунду стало трудно дышать. Она вся сжалась, заметив меня, словно ожидала удара, и попыталась буквально вжаться в каменную стену за своей спиной.

Вокруг неё, прямо по одеялу, тонкими, едва заметными змейками вились странные, полупрозрачные нити, сотканные из глубоких, фиолетово-черных теней. Магия теневых коконов. Чувствуя панику своей хозяйки, эти тени судорожно дергались, пытаясь сплести вокруг Клои защитный барьер, спрятать её от всего мира.

— П-привет... — едва слышно, сиплым от долгого молчания голоском выдавила она. Нити теней вокруг её пальцев нервно задрожали. — Ты... ты тоже Полевая?

Я мягко закрыла за собой дверь и поставила свой саквояж на пол, стараясь не делать резких движений, чтобы окончательно не напугать эту пугливую фиалку.

— Да, Полевая, — тихо ответила я, проходя к своей кровати. — Я Маргери Сезар. Из рода Маргариток. Не бойся меня, Клои. Мы в одной лодке.

Услышав мое имя и сословие, девушка чуть заметно расслабилась, и её теневые нити мгновенно растаяли в утреннем полумраке комнаты, оставив после себя лишь легкий запах ночной сырости.

— Маргаритка?.. — Клои резко подалась вперед, и её огромные глаза округлились от шока. Голос сорвался на испуганный шепот. — Я… я слышала по радиосвязи бунтарей, что их вырезали на днях под Лионом! Там был страшный штурм.

Я замерла на полпути к своей кровати. Слова Клои полоснули по живому, заново вскрывая ночную рану. В горле встал горький, удушливый ком. Я медленно опустила голову, глядя на свои старые ботинки, на которых всё еще виднелись бурые пятна лионской земли, смешанной с кровью.

— Так ты что… — Клои испуганно прижала бледную ладонь к губам, глядя на меня со смесью ужаса и благоговения. — Ты последняя?

— Я… я не знаю, — тихо ответила я, и этот ответ прозвучал как смертный приговор. — Директор Фогель сказал, что чистых общин больше нет. Что где-то по миру еще бродят разрозненные полукровки, но они даже не знают о своей силе.

Клои тяжело вздохнула и снова поджала колени к груди, утыкаясь в них подбородком. Её плечи мелко задрожали.

— Мне вот бабушка говорила, что Фиалок во всем мире осталось около тридцати, — глухо произнесла она, глядя в пустоту перед собой. — Но кроме самой бабушки и её дальней, такой же пожилой родственницы из Бретани, я вообще никого нашей крови не знаю. Да и Маргариток я до сегодняшнего дня в глаза не видела. Наш сад подыхает, да?

Я присела на край своей жесткой кровати. Пружины жалобно звякнули в лад моим мыслям.

— Да. Я кроме своих лионских тоже никого из полевых родов не видела, — я бережно положила руку на куртку, сквозь которую проступал острый угол отцовской тетради. — Ах, нет… была еще семья Вересков. Последняя в Европе. Мама дружила с ними, они жили на севере Франции. Но их Охотники убили, еще когда я была совсем маленькой. Их род стерли первым.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Мы сидели в полумраке этой каменной кельи — две уцелевшие девчонки, на которых внезапно оборвалась многовековая история великих диких родов.

— А как ты сюда попала, Клои? — я повернулась к ней, внимательно разглядывая её хрупкий силуэт. — У тебя вообще кто-то есть? Кто остался там, за стенами Теплицы?

— Да… бабушка в Париже, — Клои шмыгнула носом, и тонкая фиолетовая нить тени снова робко скользнула по её запястью. — Она всю жизнь работала на Орден. Была уборщиком магии для мира людей. Ну, знаешь, стирала случайные следы, заглаживала последствия стихийных выбросов аристократов, чтобы смертные ничего не заподозрили. Но сейчас она совсем слепа. Старая, беспомощная…

Клои сглотнула слезы, и в её глазах промелькнула искра застарелой обиды на этот лицемерный замок:

— Когда Охотники начали зажимать наш сектор в Париже, ищейки Высшего Совета просто пришли в нашу каморку. Бабушка умоляла их оставить меня, ведь она не выживет одна. Но они даже слушать не стали. Сказали, что слепая Фиалка им в Теплице не нужна, а вот её внучка — вполне одаренный первокурсник. Меня вытащили силой, а её оставили там. Одну. В темноте.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти до боли вонзились в ладони. Вот она — истинная «милость» Высшего Совета. Забрать молодую, полную сил девчонку в качестве пушечного мяса, а слепую старуху, которая веками вычищала за ними грязь перед людьми, выбросить на съедение Охотникам.

— Они за это поплатятся, Клои. Обязательно поплатятся, — тихо, но с такой тяжелой, земляной уверенностью сказала я, что пол под нашими ногами едва заметно вибрировал.

Не успела Клои договорить, как каменные стены нашей каморки содрогнулись от оглушительного, утробного гула. Над Теплицей заговорил главный замок-колокол. Его тяжелые, зловещие удары раскатывались над ущельями, проникая сквозь глухие перекрытия и взрывая барабанные перепонки.

Клои вздрогнула, её плечи судорожно дернулись, а робкие фиолетовые частицы света вокруг пальцев мгновенно угасли. В полуподвальном коридоре блока Полевых тут же поднялся хаос: захлопали двери, послышался испуганный топот, а резкие, лающие приказы Клумбовых надзирателей гнали нас наружу.

— Пора, — тихо сказала я, вставая с кровати.

Я поправила куртку, еще раз проверив, надежно ли скрыта отцовская тетрадь с шифрами Интерпола. Клои, с трудом сглотнув слезы, поднялась следом. Мы вышли в коридор и вместе с остальными немногочисленными первашами-сорняками потянулись вверх по винтовым лестницам во внутренний двор, где из распахнутых дверей в замок вливался сырой осенний воздух.

Внутренний двор, зажатый между тремя высокими готическими корпусами, напоминал сейчас суровую шахматную доску. Нас, Полевых магов первого курса, Клумбовые конвоиры бесцеремонно выстраивали на левой стороне плаца. Нас было всего шестеро. Неровная, куцая шеренга испуганных, помятых подростков в своей старой провинциальной одежде. Рядом со мной и Клои Фиалкой переминался с ноги на ногу кудрявый парень с гитарой за спиной — Жак Дюран из Колокольчиков. Чуть поодаль стояли близнецы-Незабудки, Томас и Лукас, поразительно похожие внешне, но смотрящие в разные стороны. Замыкал наш ряд Алекс Моро из Гортензий, который испуганно озирался по сторонам, отчего его кожа у воротника куртки едва заметно меняла оттенок, пытаясь слиться с серым камнем стены. Шесть сорняков, пахнущих лионской землей, дорожной пылью и марсельским дымом.

А по правую сторону двора, отделенная широкой полосой серого камня, замерла элита первого курса. Их было всего двое. Две единственные девушки, в ком из всего нового поколения Высших Родов проснулась кровь нимф.

Они стояли идеально ровно, облаченные в безупречно подогнанную черную форму Теплицы из дорогой шерсти с сияющими золотыми эмблемами на лацканах. Клодин Дюпре из угасающего Рода Восковой Каллы стояла чуть поодаль, напряженная, с затаенной тревогой в глазах. Рядом с ней, завернувшись в роскошное кимоно поверх форменной одежды, замерла Айми Сато из Рода Цветущей Сакуры, выжившая в киотской резне. В её взгляде сквозила леденящая, отрешенная пустота человека, видевшего Охотников в лицо. Две первокурсницы-аристократки смотрели на нашу маленькую группку из шести Полевых магов, и между нами росла глухая, осязаемая стена сословного отчуждения. Весь наш первый курс состоял из восьми человек — жалкие крохи, которые Совет сумел выскрести по миру.

Позади них, на крытой галерее второго яруса, я заметила старшекурсников — второй курс был многочисленнее. Там, опершись на перила, стояла Камилла Бернье из Рода Розы, лениво накручивая на палец темный локон и брезгливо разглядывая нас, а чуть поодаль, со скрещенными на груди руками, замер янтарноглазый Дориан Руссо. Его ветреная магия слегка трепала полы его помятого пиджака, и его взгляд, брошенный на Высший Совет, обещал им скорую бурю. Рядом с ним стояла Луиза Ромашка, устало потирая переносицу.

В самом центре двора, на возвышении перед тяжелыми воротами, выстроился преподавательский состав во главе с директором Лоренсом Фогелем. Рядом с ним стояла главврач Валери Форест, чья серебряная магнолия холодно блестела на утреннем солнце, и величественный Патриарх Иоганн фон Кризантем. Его белые волосы развевались на ветру, а от самой его фигуры веяло такой сокрушительной, пугающей магией увядания, что даже сорняки вокруг меня инстинктивно затаили дыхание.

— Приветствую вас в Теплице, первый курс, — разнесся над двором тихий, но заполняющий всё пространство голос директора Фогеля. — С этого дня ваши прошлые жизни стерты. Вы прибыли сюда, чтобы стать единым целым. Великим Орденом Цветов.

Я стояла в первом ряду Полевых, чувствуя, как холодный горный ветер бьет в лицо. Мои пальцы судорожно сжались в кулаки. Я смотрела на Клодин и Айми, на холеных старшекурсников, на этот лицемерный замок, который собирался скормить нас Охотникам ради своего спасения.

Глава 2. Первые всходы

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Первый урок в Теплице начал­ся с оглу­шитель­но­го тика­нья настен­ных часов.

Нас, вось­ме­рых перво­курс­ни­ков, при­ве­ли в Запад­ную башню, где распо­ла­га­лась простор­ная, зали­тая холод­ным сентябрь­ским солн­цем оранже­рея-ауди­то­рия. Вдоль стен на кова­ных стел­ла­жах тяну­лись сотни глиня­ных горш­ков с дико­вин­ны­ми цве­та­ми, кото­рые вели себя стран­но: одни буто­ны стреми­тель­но распус­ка­лись за секун­ды, а другие тут же закры­ва­лись обратно, пови­ну­ясь како­му-то невиди­мо­му ритму.

Мы рас­се­лись за длин­ный полу­кру­глый стол из тем­но­го дуба. Рас­сад­ка про­изо­шла сама собой, пови­ну­ясь неглас­но­му зако­ну сосло­вий. На самом краю, у самого окна, сели две девуш­ки-аристо­крат­ки. Айми Сато из Рода Саку­ры сиде­ла непод­виж­но, словно фарфо­ро­вая кукла. Её роскош­ное кимо­но тяже­лы­ми склад­ка­ми лежа­ло на полу, а отре­шен­ный, пустой взгляд был устрем­лен в простран­ство. Она словно всё еще была там, в Киото, два года назад. Клодин Дюпре из Рода Воско­вой Каллы устро­и­лась рядом, но в её позе не было благо­род­но­го вели­чия. Она то и дело броса­ла испуган­ные, затрав­лен­ные взгля­ды на дверь, судорож­но сжи­мая в ладо­нях шелко­вый пла­ток. Обеднев­ший, разо­рен­ный род. Ей явно было безум­но неуют­но.

По другую сторону стола сгру­ди­лись мы — шесте­ро сорня­ков. Клои Фиал­ка тут же попыта­лась вжать­ся в стул рядом со мной, пряча блед­ное лицо за пря­дя­ми тем­ных волос. Вокруг её паль­цев под столом уже робко вились фиоле­то­вые нити теней. Кудря­вый Жак Дюран из Коло­коль­чи­ков бесце­ре­мон­но поло­жил чехол со своей гита­рой прямо на пол, тихонь­ко напе­вая что-то сквозь зубы, отчего воздух вокруг его губ едва замет­но вибри­ро­вал. Алекс Моро из Гортензий нерв­но бара­ба­ни­ла паль­ца­ми по дере­ву, и я заме­ти­ла, как кожа на её изящ­ных запясть­ях то блед­не­ла, то при­ни­ма­ла серо­ва­тый отте­нок стола — магия хаме­ле­о­на выда­ва­ла её пани­ку с голо­вой.

И, нако­нец, близ­не­цы-Неза­буд­ки. Томас Гру­бер сидел прямо, поло­жив перед собой чистую тетрадь. Его взгляд был чистым, цеп­ким и пуга­ю­ще внима­тель­ным — «чест­ная память» рода Неза­буд­ок уже фикси­ро­ва­ла каждую деталь. А вот его брат Лукас сидел, раз­ва­лясь, наро­чи­то высо­ко­мер­но погля­ды­вая на аристо­кра­ток. Он явно искал способ выде­лить­ся или выгод­но про­дать себя, и этот его взгляд мне очень не понра­вил­ся.

К столу вышла про­фес­сор хро­но­ло­гии Кла­ра ван Сентен. Пожи­лая женщи­на шести­де­ся­ти вось­ми лет из Рода Тюль­па­нов, оде­тая в безуп­реч­ное, застег­ну­тое на все пуго­ви­цы тем­но-зеле­ное платье. На её груди туск­ло поблес­ки­ва­ла эмбле­ма Клум­бо­во­го сосло­вия. На её лице, покры­том сетью глубо­ких морщин, засты­ло выра­же­ние суро­во­го акаде­ми­че­ско­го праг­ма­тиз­ма. Она оки­ну­ла нашу куцую груп­пу из вось­ми чело­век тяже­лым взгля­дом.

— Вы — первый курс. И вы — самые жал­кие крохи, кото­рые этот замок видел за всю свою веко­вую исто­рию, — безжа­лост­но нача­ла про­фес­сор ван Сентен, оперев­шись сухи­ми ладо­ня­ми о стол. — Из сотен вели­ких видов магов-цве­тов в мире оста­лось едва ли тридцать. Род Марга­ри­ток, — она хму­ро посмот­ре­ла прямо на меня, — стерт с лица земли под Лио­ном три дня назад. Нас выре­за­ют. И Выс­ший Совет при­нял указ согнать вас сюда не для того, чтобы вы про­хла­жда­лись.

При упо­ми­на­нии Лио­на Лукас Неза­буд­ка резко повернул голову в мою сторону, его глаза хищ­но блес­ну­ли. Я сжала челю­сти так, что забо­ле­ли зубы. Зем­ля под фунда­мен­том Запад­ной баш­ни едва замет­но, утроб­но ото­зва­лась на мою ярость — плиты пола под моим сту­лом тихо скрип­ну­ли. Кла­ра ван Сентен маз­ну­ла по мне оце­ни­ва­ю­щим взгля­дом, но про­дол­жа­ла:

— На моих уро­ках хро­но­ло­гии вы научи­тесь глав­но­му — чув­ство­вать фазы растений, управ­лять цик­ла­ми их роста и уско­рять их магию. Это база, без кото­рой вы не выдер­жи­те ни алхи­мии про­фес­со­ра Шмидт, ни менталь­ной защи­ты про­фес­со­ра Папа­до­пу­лу. Магия Поле­вых гру­бая и дикая, магия Благо­род­ных — рафи­ни­ро­ван­ная. Но здесь вы обя­за­ны рабо­тать как один меха­низм.

Она резко поверну­лась к Кло­дин Дюпре.

— Девоч­ка моя. Твой род Воско­вой Каллы всегда сла­вил­ся уме­ни­ем замед­лять про­цес­сы увя­да­ния через фазу покоя. Про­де­мон­стри­руй нам, способ­на ли ты кон­тро­ли­ро­вать этот бутон тюль­па­на на моем сто­ле? Или ваш род окон­ча­льно разо­рил­ся не только финан­со­во, но и маги­че­ски?

Клодин Дюпре тяжело дышала, её бледные щеки пошли пятнами, а в глазах стояли слезы унижения и ярости. Но сословная гордость, веками вбиваемая в головы аристократов, оказалась сильнее страха перед суровой преподавательницей.

— Да как вы смеете! — звонко, срываясь на ультразвук, выкрикнула Клодин, резко вставая со стула. — Я из Благородного Дома Калл! Мой род веками стоял у истоков Ордена! А вы… вы обычная клумбовая прислуга! Вы должны подчиняться Высшему Совету, а не отчитывать меня перед этими… сорняками!

Профессор ван Сентен не разозлилась. Она лишь тяжело, по-доброму вздохнула. На её мудром лице, покрытом сеточкой теплых морщин, отразилась глубокая, почти материнская грусть. Она медленно подошла к дрожащей Клодин и мягко, невесомо положила свою сухую, теплую ладонь на её плечо.

— Присядь, дитя мое, — тихо и очень ласково произнесла Клара. В её голосе не было и капли презрения. Только безграничное сочувствие. — Я знаю, кто ты. И я прекрасно помню величие Дома Восковой Каллы. Твой род подарил Ордену величайших целителей и хранителей покоя. И мне искренне, всем сердцем жаль, какие тяжелые времена переживает сейчас твоя семья.

Клодин замерла, не ожидая от «клумбовой» учительницы такой обезоруживающей доброты. Её плечи судорожно дернулись, а губы задрожали.

— Но здесь, в этих стенах, мы больше не делимся на господ и слуг, Клодин, — мягко продолжала профессор ван Сентен, обводя теплым взглядом всех нас. — Не потому, что я хочу оскорбить твою кровь. А потому, что за стенами Теплицы идет страшная война. Охотники сужают кольцо. Нас осталось так мало… всего восемь человек на вашем курсе. Вы — наше будущее. Весь наш увядающий Сад. И если мы прямо сейчас не научимся поддерживать друг друга, если не станем единым целым — мы просто погибнем поодиночке. Твоя Калла — цветок великой силы, способный замедлять увядание. Но твоя магия заблокирована твоим страхом и твоей обидой.

Клара ван Сентен ласково сжала плечо плачущей Клодин, помогая ей опуститься обратно на стул, и аккуратно подняла с пола её шелковый платок. Затем профессор повернулась ко мне и подбадривающе улыбнулась. Её глаза лучились мягким, поддерживающим светом.

— Маргери, милая, — обратилась она ко мне. — Я знаю, какое горе постигло твою семью в Лионе три дня назад. Твой род Маргариток — это символ невероятной, дикой выносливости и жизни, которая пробивает любые камни. Помоги Клодин. Протяни руку. Давай попробуем соединить вашу силу земли и её силу покоя, чтобы согреть этот увядающий бутон тюльпана. Покажите нам, на что способны сорняки и благородные, когда они стоят плечом к плечу.

Я сглотнула вязкую слюну. Все взгляды в аудитории — испуганный взор Клои, полные слез глаза Клодин и хищный, затаенный взгляд Лукаса Незабудки — скрестились на мне.

Клодин сидела замерев, судорожно втягивая носом воздух. Её ресницы всё еще были мокрыми от слёз. Когда я робко протянула ладонь к увядающему бутону на деревянном столе, Клара ван Сентен мягко подтолкнула руку Клодин вперед.

Первокурсница-аристократка отшатнулась, её губы упрямо сжались. В её глазах всё еще читалось яростное, веками взращенное нежелание опускаться до уровня «сорняка». Она нехотя, едва преодолевая внутреннее омерзение, протянула свои тонкие, холеные пальцы. Она держала их на расстоянии пары сантиметров от моих, словно боялась испачкаться о лионскую грязь под моими ногтями.

— Давайте, девочки, — тихо, подбадривающе шепнула профессор ван Сентен. — Доверьтесь друг другу.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Глубоко внутри, под ребрами, мгновенно отозвалась моя сила. Но это была не та мягкая магия земли, которой меня учила мама. Из моих пальцев рванул грубый, тяжелый, неуправляемый поток — словно тектоническая плита сдвинулась с места. Каменные полы аудитории слабо застонали. Бутон тюльпана в горшке от этой резкой ментальной вспышки испуганно сжался, его стебель затрещал, не выдерживая такого варварского напора земли.

Клодин вскрикнула, но Клара ван Сентен крепко удержала её за плечи.

— Замедли его, Клодин! Окутай своей тишиной! — крикнула профессор.

И Клодин, поддавшись панике и инстинкту самосохранения, наконец выплеснула свою магию. Из её пальцев лениво потекла нежная, густая, как белый воск, полупрозрачная энергия Восковой Каллы. Это была магия абсолютного покоя, консервации и скорби.

Стоило нашим силам соприкоснуться над несчастным цветком, как воздух в оранжерее будто загустел. Моя дикая, неукротимая земляная ярость, способная крушить бетон, наткнулась на вязкий, убаюкивающий щит Клодин. Её Калла начала гасить мои тектонические толчки, обволакивать их, превращая разрушительный хаос в созидательную, чистую энергию. А моя земля, в свою очередь, дала её угасающей, слабой мантии мощный, живительный импульс.

Тюльпан на столе замер на долю секунды. А затем на глазах у всей притихшей аудитории его стебель стремительно выпрямился, наливаясь сочным зеленым цветом. Бутон раскрылся с тихим, отчетливым хлопком, и из его сердцевины в воздух взметнулось облако мелких, золотистых искр времени. Настенные часы профессора ван Сентен на мгновение затихли, прекратив свое мерное тиканье.

Клодин резко отдернула руку, тяжело дыша и глядя на свои ладони так, словно видела их впервые. Нити её восковой магии растаяли.

— Невероятно... — едва слышно прошептал Томас Незабудка, его «честная память» зафиксировала этот момент до малейшей искры.

Его брат Лукас подался вперед, его глаза хищно сузились, фиксируя каждое мое движение. Под курткой у меня снова зажгло кожу — отцовская тетрадь словно предупреждала об опасности. Алекс Моро из Гортензий медленно выдохнула, и её кожа на руках наконец вернула свой естественный, здоровый оттенок.

— Вот видите, — Клара ван Сентен мягко улыбнулась, и на её глаза навернулись слезы гордости. — Дикая земля и благородный покой. Вы смогли сотворить чудо, потому что сорняки и цветы нужны друг другу, чтобы Сад выжил. Урок окончен, дети мои. Отдыхайте.

Клодин Дюпре даже не посмотрела на меня. Она резко вскочила, схватила свой шелковый платок и, шурша тяжелыми складками юбки, бросилась вон из аудитории, пряча лицо. Её аристократическая гордость была уязвлена тем, что без Полевой магии её собственная сила едва не уничтожила цветок.

Я медленно опустила руки, чувствуя, как по телу разливается приятная усталость.

Клодин бежала по холодному каменному коридору Западной башни, не разбирая дороги. Слёзы унижения застилали ей глаза, а шёлковый платок был сжат в кулаке так сильно, что побелели костяшки пальцев. Многовековая гордость её рода была растоптана: её, урождённую аристократку, только что отчитала клумбовая учительница, а её магия подчинилась лишь тогда, когда в дело вмешалась эта грязная лионская Маргаритка!

На крутом повороте галереи Клодин со всего размаху влетела во что-то мягкое и пахнущее удушающе-сладким, дорогим парфюмом из чёрных роз.

— Смотри, куда несёшься, Дюпре! — раздался резкий, капризный и властный девичий голос.

Клодин отшатнулась и едва не упала, но вовремя ухватилась за каменный выступ стены. Перед ней стояла Камилла Бернье. Род Розы, второй курс.

Камилла выглядела безупречно, словно сошла с обложки закрытого магического журнала. Её чёрная форма Теплицы сидела как влитая, на лацкане высокомерно сиял золотой бутон розы, а тёмные локоны идеальными волнами падали на плечи. В её карих глазах сейчас читалось крайнее раздражение.

Рядом с ней, как послушная тень, замер Лукас Вэнс из Нарциссов, казначейский сынок со второго курса, лениво разглядывающий свои безупречные ногти.

— К-Камилла… — Клодин мгновенно сжалась, её голос задрожал от страха. Напускная спесь перед профессором ван Сентен испарилась без следа. — Прости, я не заметила…

— Ты не просто не заметила, ты позоришь меня на весь замок! — Камилла сделала шаг вперед, и Клодин инстинктивно вжала голову в плечи. — До меня уже дошли слухи из аудитории хронологии. Ты устроила истерику клумбовой старухе? Серьезно? Моя мать платит твои долги и содержит твою нищую мамашу в Париже не для того, чтобы ты выставляла наш класс дураками перед сорняками!

— Я не хотела… — из глаз Клодин снова брызнули слёзы, она умоляюще посмотрела на Камиллу. — Профессор ван Сентен заставила меня… заставила соединить силу с этой девчонкой, с Сезар!

При упоминании фамилии Маргери Камилла Бернье резко осеклась. Её карие глаза опасно сузились, а лениво стоявший рядом Лукас Нарцисс даже перестал разглядывать ногти и внимательно посмотрел на Клодин. Психотип Розы мгновенно переключился с капризной тирании на холодный, хищный расчет. Почуяв угрозу своему доминированию, Роза приготовилась действовать.

— С лионской Маргариткой? — тихо, с затаенным интересом переспросила Камилла. Она подошла к Клодин вплотную, принеся с собой дурманящий, тяжелый аромат роз, который буквально подавлял волю. — Расскажи мне. До малейших деталей. Что там произошло?

— Их магия… они срезонировали, — вместо Клодин раздался скользкий, вкрадчивый голос из-за угла.

Из тени коридора, мягко ступая, вышел Лукас Незабудка. Он шёл следом за Клодин прямо из класса. Его глаза хищно блестели, а на губах играла угодническая улыбка. Он явно искал покровительства старших аристократов и принёс им первую порцию шпионских данных.

— Тюльпан расцвел от их силы и пустил золотые искры времени, — продолжил Лукас-шпион, преданно заглядывая в глаза Камилле Розе. — Но это еще не всё. У этой Маргери Сезар под курткой спрятана какая-то старая кожаная тетрадь. Она с ней не расстается и постоянно прижимает к ребрам.

Камилла медленно перевела взгляд с первокурсника-Незабудки на дрожащую Клодин. На губах наследницы Род Розы змеей заиграла жестокая, торжествующая улыбка.

— Тетрадь, значит? — протянула Камилла, лениво накручивая локон на палец. — Отцовское наследство сорняка… Очень любопытно. Ну что, Клодин, у тебя появился шанс отработать долги твоей семьи. Вытри сопли. Ты ведь у нас Восковая Калла, цветок покоя и скрытности? Вот и прояви свою суть. Твоя задача — втереться к этой Маргаритке в доверие. Стань её подругой. А потом тайно забери у нее эту тетрадь и принеси её мне. Если справишься — я попрошу маму списать половину долгов твоего фарфорового завода. Если провалишь — вы с матерью окажетесь на улице Парижа в тот же день. Выбирай.

Клодин судорожно сглотнула, переводя взгляд с торжествующей Камиллы на хитро улыбающегося Лукаса Незабудку. Выбора у нее не было.

Я выходила из аудитории хронологии в компании Клои. Пугливая Фиалка шла рядом, испуганно втягивая голову в плечи при каждом шорохе. Следом за нами из класса вышел второй близнец — Томас Незабудка. В отличие от своего развязного брата, Томас шёл с ровной осанкой, а его взгляд был сосредоточенным и серьёзным. Его «честная память» уже переваривала всё, что произошло на уроке.

Он нагнал нас у барельефа с увядающим плющом и тихо, так, чтобы слышали только мы с Клои, произнёс:

— Маргери, постой. Тебе нужно быть очень осторожной.

Я остановилась и внимательно посмотрела на него. Под курткой, словно почувствовав опасность, отцовская тетрадь снова показалась мне неестественно тяжёлой.

— Мой брат Лукас… — Томас помрачнел, и в его глазах отразилась глубокая семейная драма. — Наш род Незабудок обладает абсолютной, честной памятью. Мы фиксируем и помним каждую деталь, каждое слово, каждый полувзгляд. Но Лукас всегда использовал этот дар не для сохранения истории, а для выгоды. Я видел, как он смотрел на твою куртку во время урока. Он понял, что ты что-то прячешь. И прямо сейчас он пошёл искать, кому из старших аристократов продать эту информацию, чтобы обеспечить себе тёплое место на первом курсе.

Клои рядом со мной испуганно охнула, и тёмные нити её теней испуганно скользнули по полу, прячась под подол её юбки.

— Спасибо, Томас, — тихо ответила я, чувствуя, как внутри закипает привычная лионская злость. Нас привезли сюда как живой щит, но внутренние крысы готовы сожрать нас ещё до того, как Охотники подойдут к стенам. — Я буду присматривать за твоим братом.

Не успела я договорить, как в конце коридора показался силуэт. Это была Клодин Дюпре. Первокурсница-аристократка шла обратно к нам.

На её лице всё ещё горели пунцовые пятна после выволочки профессора, но её взгляд изменился. Вместо прежнего брезгливого высокомерия в нём читалась какая-то фальшивая, натянутая решимость. Она буквально заставляла себя идти вперёд, наступая на горло собственной гордости.

Клодин остановилась в трёх шагах от нас. Она судорожно сжала в кулаке свой шёлковый платок, посмотрела мне прямо в глаза и, запинаясь, произнесла:

— Сезар… Маргери. Я… я пришла сказать, что мне жаль. Насчёт того, что я наговорила на уроке.

Я внимательно посмотрела на Клодин Дюпре. Её ладони, сжимающие шёлковый платок, слегка дрожали, а в глубине хазелевых глаз метался затравленный страх. Томас Незабудка был прав: аристократы спустили свою ищейку с поводка. Но если Камилла Роза думает, что Дикая Маргаритка так проста, она сильно ошибается. У сорняков не только крепкие корни, у них есть глаза и уши.

Я сделала глубокий вдох, заставляя тяжёлую земляную ярость утихнуть, и натянула на лицо самую дружелюбную улыбку, на которую способна.

— Всё в порядке, Клодин. Я не держу зла, — мягко ответила я, сделав шаг навстречу. — Профессор ван Сентен права — мы все в одной лодке. Спасибо, что подошла.

Клодин едва заметно выдохнула, на её лице промелькнуло явное облегчение от того, что операция по внедрению началась так легко. Томас Незабудка рядом со мной едва слышно хмыкнул, фиксируя этот фальшивый триумф в своей честной памяти, а Клои Фиалка робко улыбнулась.

Гул замок-колокола повторился, призывая всех на обед, и наша разношёрстная группа первокурсников вместе с Клодин двинулась в сторону Большой столовой.

Когда мы распахнули тяжёлые дубовые двери, в нос ударил восхитительный, тёплый аромат свежего хлеба, корицы и спелых томатов. Этот запах резко контрастировал с общим холодом замка — он шёл со стороны огромной открытой раздачи, где хозяйничала шеф-повар Инес Соль. Род Подсолнухов.

Инес была сорокапятилетней женщиной с пышной фигурой и удивительно добрым, но усталым смуглым лицом, выдававшим её севильские корни. Её густые тёмные волосы, тронутые ранней сединой, были спрятаны под белый поварской колпак, а на груди поверх фартука поблескивала серебряная эмблема угасающего Рода Подсолнухов. Она двигалась плавно, и стоило её тёплым, мозолистым рукам коснуться тарелок, как от еды начинало исходить едва заметное, мягкое золотистое свечение.

Магия Подсолнуха буквально насыщала каждое блюдо солнечным теплом и жизненной силой, способной лечить хандру и возвращать силы после магического истощения. Род Инес был на грани исчезновения, и она осталась последним очагом тепла в этой каменной тюрьме. Она ласково улыбнулась нам, Полевым, положив в наши тарелки порции побольше.

Но сама атмосфера в зале была леденящей. Зал чётко, словно невидимым барьером, делился надвое. Здесь стояли два длинных массивных стола. Клодин Дюпре, едва переступив порог, даже не посмотрела в нашу сторону — она мгновенно, шурша юбками, побежала к первому столу. К столу аристократии.

Там, во главе, восседала безупречная Камилла Роза, лениво помешивая чай в фарфоровой чашке. Вокруг неё, словно преданные псы, сгрудились все Клумбовые студенты второго курса, включая угрюмого Родриго Диаса из Гвоздик. Клодин покорно пристроилась на самом краю, заглядывая Камилле в рот. Рядом с ними сидела отрешённая Айми Сато, которая даже не прикоснулась к еде, продолжая смотреть в пустоту.

За вторым столом сидели исключительно Полевые. Дориан Руссо, лидер бунтарей, развалившись на стуле, хмуро ковырял вилкой в тарелке, а Луиза Ромашка что-то тихо и ожесточённо выговаривала ему, обрабатывая мазью его разбитую в утренней стычке губу. За этот же стол поспешили сесть Жак Колокольчик и Алекс Гортензия.

Мы с Клои и Томасом направились к Полевому крылу. Стоило моим старым, испачканным в лионской грязи ботинкам заскрипеть по паркету, как Камилла Бернье громко, на всю столовую, отставила чашку. На её холеном лице заиграла брезгливая, торжествующая усмешка. Она обвела взглядом нашу куцую шеренгу первокурсников и громко, так, чтобы услышал каждый, произнесла:

— Боже, сколько сорняков развелось в Теплице в этом году… Скоро дышать станет совсем нечем. Наш Сад окончательно превращается в сточную канаву.

Клумбовые за её столом подобострастно зашептались и заулыбались, Родриго Диас вызывающе посмотрел на Дориана.

Внутри меня словно провернулась раскалённая тектоническая плита. Лионская земляная ярость сжала кулаки до боли. Семья Камиллы пряталась в роскошных офисах Парижа, пока мою ферму выжигали Охотники, а теперь эта рафинированная тварь смеет называть нас грязью? Пол под моими ногами едва заметно, утробно завибрировал, а тарелки на столе аристократов жалобно звякнули.

Дориан Руссо за вторым столом резко поднял свои янтарные, волчьи глаза, почувствовав, как воздух вокруг меня начал густеть.

Не успела я сделать и шага вперед, как воздух в Большой столовой резко похолодел, зазвенев от колоссального напряжения. Дориан Руссо медленно поднялся со своего места. Вокруг лидера бунтарей со свистом закружились невидимые воздушные потоки, заставив полы его измятого пиджака яростно взметнуться вверх. Столовые приборы на столах Полевых со звоном посыпались на пол, подчиняясь его шквальному ветру.

— Заткнись, Камилла, — хрипло, но с пугающей отчетливостью произнес Дориан, шагнув в проход между столами и закрывая нашу шеренгу первашей своим широким плечом. Его янтарные, волчьи глаза горели чистой, необузданной яростью. — Еще одно слово про сорняки, и твой хваленый чай из черных роз окажется на твоем безупречном платье.

За столом аристократов раздался тихий, противный смешок. Из-за спины Камиллы лениво высунулся парень со второго курса, высокомерно поправляя золотые запонки на манжетах.

Сын главного казначея Совета был истинным нарциссом — капризным, самовлюбленным и абсолютно уверенным в своей безнаказанности. Ему было девятнадцать, у него были приторно-правильные аристократические черты лица, идеально уложенные светлые волосы и холодные, пустые голубые глаза, в которых сквозило презрение ко всему живому. Будучи частью «золотой молодежи» и правой рукой Камиллы, он вел себя эгоистично, обособленно, зацикленный только на собственном превосходстве и власти отцовских денег.

— Ой, Руссо, полегче на поворотах, — захихикал Лукас Нарцисс, картинно прикрывая рот ладонью. — Ты что, давно по ребрам от Клумбовых не получал? Наша Гвоздика сегодня утром, кажется, плохо тебя проредила. Хочешь добавки прямо здесь, на глазах у своего нового набора сорняков?

Камилла Роза лишь победоносно улыбнулась, даже не повернувшись к Дориану. Ей не нужно было защищаться самой. Потому что в ту же секунду из-за стола аристократов, заслоняя собой Камиллу как нерушимая живая стена, поднялась староста второго курса.

Сын главного казначея Совета был истинным нарциссом — капризным, самовлюбленным и абсолютно уверенным в своей безнаказанности. Ему было девятнадцать, у него были приторно-правильные аристократические черты лица, идеально уложенные светлые волосы и холодные, пустые голубые глаза, в которых сквозило презрение ко всему живому. Будучи частью «золотой молодежи» и правой рукой Камиллы, он вел себя эгоистично, обособленно, зацикленный только на собственном превосходстве и власти отцовских денег.

— Ой, Руссо, полегче на поворотах, — захихикал Лукас Нарцисс, картинно прикрывая рот ладонью. — Ты что, давно по ребрам от Клумбовых не получал? Наша Гвоздика сегодня утром, кажется, плохо тебя проредила. Хочешь добавки прямо здесь, на глазах у своего нового набора сорняков?

Камилла Роза лишь победоносно улыбнулась, даже не повернувшись к Дориану. Ей не нужно было защищаться самой. Потому что в ту же секунду из-за стола аристократов, заслоняя собой Камиллу как нерушимая живая стена, поднялась староста второго курса.

Хлоя Кросс. Род Махрового Пиона, 2 курс.

Дочь великого немецкого промышленника и владельца заводов «Kross Heavy Industries» была личным телохранителем Камиллы. Хлое было девятнадцать, и в ней не было изнеженности Роз или хрупкости Нарциссов. Это была высокая, статная девушка с атлетичным телосложением, суровым лицом и тяжелым, волевым подбородком. Её коротко стриженные темно-каштановые волосы были аккуратно зачесаны назад, а в серых, как оружейная сталь, глазах читался жесткий, прагматичный психотип технолога. Род Пионов отвечал за тяжелую промышленность и магическую инженерию, и Хлоя вела себя соответственно — как несокрушимый, функциональный механизм. Она была сильной, уверенной в себе, лишенной эмоций и всегда готовой применить сокрушительную силу для защиты порядка Высшего Совета. На её безупречном пиджаке старосты золотом горела эмблема махрового пиона.

Хлоя сделала шаг вперед, и шквальный ветер Дориана с глухим стуком разлетелся о невидимый, тяжелый металлический барьер, который она мгновенно воздвигла своей магией Пиона. Воздух между ними задрожал от плотности.

— Руссо, сядь на место, — леденящим, лишенным каких-либо эмоций тоном приказала Хлоя Кросс, глядя на Дориана сверху вниз. — Ты нарушаешь устав Теплицы. Еще один магический выброс в общественном секторе, и я лично запру тебя в карцере Тайной канцелярии до конца месяца. И твоя полевая банда тебе не поможет.

Шквальный ветер Дориана с глухим металлическим звоном разбивался о невидимый барьер Хлои. Воздух между ними дрожал и шел рябью, как во время невыносимой жары. Лидер бунтарей тяжело дышал, его янтарные глаза горели бешеной яростью, но стальной щит Пиона стоял намертво — Хлоя Кросс держала его без единой эмоции на суровом лице, словно отлаженный заводской механизм.

— Ой, Руссо, ну не смеши меня, — снова подал свой приторный голос Лукас Нарцисс, вальяжно откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Твой сорняковый ветер только шторы в лазарете колыхать годен. Сядь на место и жуй свою баланду, пока Хлоя не сделала из тебя котлету.

За столом аристократов снова захихикали. Клодин Дюпре испуганно вжала голову в плечи, косясь на Камиллу Розу, которая с ленивым торжеством наблюдала за унижением Полевых.

В этот момент внутри меня словно лопнула натянутая струна. Перед глазами на секунду вспыхнуло лицо погибшего отца и горящий Лион. Моя семья мертва, моя мать в плену в Париже, а эти холеные, заносчивые твари, прячущиеся за чужими спинами, смеют глумиться над нами? Над людьми, которых они пригнали сюда умирать вместо себя?

Я сделала шаг вперед, обходя плечо Дориана.

— Маргери, назад, — процедил Дориан сквозь зубы, пытаясь удержать меня воздушным потоком, но было поздно.

Я не стала закликать травинки или нежные стебли. Я просто с силой топнула обутым в старый ботинок каблуком по серому паркету столовой. И приказала земле уничтожить эту фальшивую аристократическую спесь.

Моя магия — грубая, тяжелая, варварская сила Маргариток — рванула наружу дикой, неуправляемой волной. Это не был ветер, который можно заблокировать щитом. Это был тектонический удар. Пол Большой столовой утробно, оглушительно зарычал. Массивные дубовые доски под столом аристократов вздыбились. Тяжеленный стол Высшего сословия резко покачнулся и подскочил вверх на добрый десяток сантиметров.

Раздался оглушительный грохот. Идеальный фарфор Камиллы Розы разлетелся вдребезги, заливая чаем её безупречную юбку. Лукас Нарцисс с коротким, совсем не аристократическим воплем потерял равновесие и вместе со своим стулом с грохотом повалился навзничь прямо на пол, пачкая безупречные золотые запонки.

Даже несокрушимая Хлоя Кросс не удержалась на ногах. От мощного подземного толчка староста покачнулась, сделала два неловких шага назад, и её хваленый стальной щит с сухим треском лопнул, растворяясь в воздухе.

В столовой мгновенно воцарилась мертвая, звенящая тишина. Слышно было только, как капли чая мерно капают со стола на пол и как тяжело, со свистом дышу я, чувствуя, как из носа снова начинает медленно сочиться горячая кровь — плата за необузданную, дикую силу.

Дориан Руссо медленно повернул ко мне голову. На его разбитых, окровавленных губах впервые за всё время медленно расплылась широкая, хищная, по-настоящему волчья улыбка.

— О да... — тихо, с восторгом прошептал лидер бунтарей, переводя взгляд на ошарашенных аристократов. — У нашей Маргаритки определенно есть шипы.

Не успела Камилла Бернье подняться из-за полуразрушенного стола, как тяжелые кованые двери Большой столовой с грохотом распахнулись.

На пороге замерли преподаватели во главе с директором Лоренсом Фогелем. Рядом с ним стоял следователь Гилберт Восс из Рода Ирисов, а за их спинами тускло поблескивали нашивки элитного подразделения Садовников — силовиков Тайной канцелярии. Наэлектризованный воздух столовой мгновенно сдулся. Студенты затихли, моментально побросав оружие и магию. Хлоя Кросс вытянулась по струнке, пряча руки за спину, а Дориан Руссо, цинично ухмыляясь, опустился обратно на свой стул.

Директор Фогель медленно обвел зал своими пугающими фиолетовыми глазами Лотоса. Его взгляд на секунду задержался на вздыбленном паркете под моими ногами, но он не произнес ни слова — лишь леденящий прагматизм отразился на его лице. Нам дали понять, что до поры до времени сорнякам прощают их дикость.

— Обед окончен. Живо по аудиториям, — сухо скомандовал Гилберт Восс, и Садовники сделали шаг вперед, понукая студентов расходиться.

Полевые магии начали быстро собираться. Мы с Клои и Томасом поспешили к выходу, стараясь не привлекать лишнего внимания. Клодин Дюпре даже не посмотрела в нашу сторону — она покорно помогала Камилле отряхивать залитую чаем юбку, хотя её хазелевые глаза испуганно и растерянно косились на меня. Кажется, моя внезапная, разрушительная сила земли напугала её до глубины души.

Когда мы вышли в холодный лабиринт коридоров Полевого крыла, нас догнали еще двое первокурсников с нашего стола.

— Эй, Маргаритка! Ну ты даешь! — раздался звонкий, восторженный голос Жака Дюрана из Рода Колокольчиков. Он восторженно замахал руками, взъерошивая темные кудри. — Ты видела лицо этой Розы? А казначейский сынок? Шмякнулся как перезрелая груша! Я думал, Хлоя Пион нас прямо там в металл закатает, но твоя земля её знатно пошатнула!

— Т-тише, Жак, — испуганно прошептала Алекс Моро из Рода Гортензий, и её шея мгновенно пошла зеленовато-серыми пятнами, пытаясь слиться со старинным гобеленом на стене башни. — Нас же услышат. Садовники Восса везде ходят... Если Камилла пожалуется Агате Бернье, нас всех запрут в бункере...

— Пусть попробуют, — мрачно отозвалась я, вытирая рукавом куртки свежую каплю крови из носа. Земляная ярость внутри всё еще продолжала глухо рокотать. — Они пригнали нас сюда умирать за них. Мы им ничего не должны.

— Она права, — твердо кивнул Томас Незабудка, его честная память уже зафиксировала каждую деталь этого союза. — Нам нужно держаться вместе. Сорняки поодиночке не выживают.

Мы дружной, пускай и испуганной компанией свернули по лестнице вниз и вместе зашли в нашу с Клои крошечную третью комнату. Тесная келья едва вместила шестерых первокурсников (Маргери, Клои, Томаса, Жака, Алекс и крутившегося неподалеку Лукаса, который хмуро молчал в углу). Жак бесцеремонно усадил свою гитару на кровать, Алекс забилась в самый угол у шкафа, возвращая себе нормальный цвет кожи, а Клои Фиалка робко присела рядом со мной.

Осеннее солнце быстро скатилось за острые шпили Западной башни, и комнату затопила густая, бархатная темнота. Мы не включали свет, чтобы не привлекать внимание дежурных оперативников Ириса. Жак Дюран зажёг маленький огарок свечи, который тайно утащил из столовой Инес Подсолнуха. Тёплый, дрожащий огонёк выхватил из мрака наши бледные, уставшие лица.

Мы сидели на жестких матрасах до поздней ночи. Атмосфера была наэлектризованной после бунта в столовой, но именно этот страх и пережитый триумф заставили сорняков наконец раскрыться друг другу.

— Ну и силища в тебе, Марго, — Жак первым нарушил молчание, лениво перебирая струны гитары, отчего в воздухе плыл тихий, баюкающий гул, гасящий лишние звуки. Он сидел, скрестив ноги, на краю моей кровати. — Значит, Лион… Мой род Колокольчиков попроще будет. Нас в мире человек сорок осталось. Мать моя, Сесиль, всю жизнь в Бордо музыку преподавала людям. А отец — обычный смертный, моряк, вечно в рейсах. Мама так сильно его любила, что эликсир стирания памяти у неё рука не поднялась ему споить. Жили тихо, пока Охотники не начали зажимать наш квартал. Эти люди словно с цепи сорвались в последние годы, выслеживают нас повсюду. Мама запаниковала. Она испугалась, что меня пристрелят прямо на улице, как паршивую собаку. И… она сама сдала меня ищейкам Высшего Совета. Ради моего спасения. Сказала: «В Теплице ты будешь за каменными стенами, под куполом, там ты выживешь, сынок». Совет ведь раструбил, что спасает остатки нашей крови. Только вот спасать-то спасают, а относятся всё равно как к грязи. Видели, как Камилла в столовой выступала? Привезли в убежище, называется.

Алекс Моро, забившаяся в самый угол между шкафом и кроватью Клои, робко подняла голову. Её кожа, весь вечер отливавшая серым камнем, наконец вернула мягкий девичий оттенок, когда она почувствовала себя в безопасности среди своих.

— У меня… у меня похожая история, — тихо, заикаясь, произнесла Алекс Гортензия. — Род Гортензий всегда умел меняться, подстраиваться под почву. Нас около пятидесяти магов в мире. Мама держит невидимый ментальный купол над целой общиной беглых Полевых в густых лесах Руана. Отец — простой рыбак-человек, он возит нам припасы с побережья. Охотники выследили наш лагерь месяц назад. Пришли ночью, с тепловизорами, начали палить… Садовники Совета успели забрать меня буквально за пару минут до того, как люди прорвали наши первые щиты. Сказали, что в замке сейчас собирают всю уцелевшую молодежь, чтобы спрятать. Мама осталась там, в лесах. А я… я просто хочу, чтобы меня никто не заметил. Моя магия хамелеона — она ведь для того, чтобы прятаться. А здесь, в столовой, все только и делают, что ищут повод для драк. Мне так страшно…

Клои Фиалка нежно коснулась ладони Алекс, делясь с ней своим тихим пониманием.

— Всем нам страшно, — шепнула Клои, её теневые нити робко скользнули по одеялу, словно пытаясь укутать Алекс теплом. — Но бабушка говорила, что Теплица — самое защищенное место на земле. Фиалок осталось всего тридцать. Моя слепая бабушка Марлен в Париже каждую ночь выходила на улицы после балов аристократов — стирала следы их магии перед смертными, убирала пепел, чтобы люди ничего не прознали. Она отдала Высшему Совету все силы и зрение. А когда за мной пришли ищейки, чтобы увезти в замок на первый курс, они просто оттолкнули её в темноту каморки. Сказали, что слепая старуха им без надобности, главное — забрать молодую кровь для Ордена. Её оставили там одну. В темноте.

Близнец Томас Незабудка, сидевший на полу, опершись спиной о стену, внимательно слушал каждого. Его «честная память» намертво, слово за словом, впитывала эти ломаные, кровоточащие судьбы Полевого сословия.

— Наш род Незабудок — это память, — ровным, глубоким голосом произнёс Томас. — Всего тридцать пять магов в мире. Наш отец, Альберт Грубер, профессор истории здесь, в Теплице. Он маг по отцовской линии, а покойная мама была человеком. Мы с Лукасом выросли в этих стенах, мы видели, как замок пустел с каждым годом, как угасал наш народ под ударами людского оружия. Отец всегда говорил, что Незабудки обязаны помнить правду и поддерживать свой род. Нас согнали сюда со всей Европы, потому что Орден тает на глазах. Нам нужно держаться вместе. Сорняки поодиночке не выживают, даже в таком защищенном месте.

Там, на стуле в дальнем углу комнаты, лениво развалившись и демонстративно глядя в окно на переливающийся защитный купол замка, сидел Лукас Незабудка. Он весь вечер молчал, лишь изредка бросая хищные, оценивающие взгляды на мою куртку, под которой была надёжно спрятана тетрадь отца.

— Я только плохо разбираюсь, кто вообще входит в этот Высший Совет? — тихо спросила я, поправляя воротник куртки. — На ферме мама в политику нас не впутывала, твердила только, что в Париже сидят Розы, а в Женеве — Каллы. Но теперь, когда мы здесь, мне нужно знать, кто правит этим балом.

Умный Томас Незабудка выпрямился, опершись спиной о холодную стену. Его честная память, подпитываемая архивными рассказами отца-профессора, хранила четкую, структурированную картину магического олигархата. Огонёк свечи отразился в его серьёзных глазах.

— Высший Совет — это семь Благородных Родов, Маргери, — ровным, лекционным голосом начал Томас. — Всего около тридцати пяти магов на всю планету. Они контролируют всё: мировые финансы, тяжелую промышленность, суды и парфюмерные гиганты. Настоящие короли теневого мира Европы.

Жак на секунду перестал перебирать струны, а Алекс Гортензия подалась вперед, внимательно слушая. Томас загнул первый палец:

— Первый и самый влиятельный — Род Розы. В мире их осталось всего четверо, и все они во Франции. Главой Совета сейчас является Агата Бернье. Это Черная Роза, её магия ментального контроля абсолютна. Она держит своего мужа-человека Жан-Поля под полным ментальным поводком. У неё есть брат Гектор, дочь Камилла — та самая стерва со второго курса, с которой ты сегодня столкнулась, — и младший сын Леон, он пока в Париже. Их фасад в мире людей — гигант индустрии красоты «ROSA». Они диктуют моду и владеют миллиардами.

Томас загнул второй палец, и его взгляд стал холоднее:

— Второй — Род Звездчатого Нарцисса. Всего два мага в мире, Великобритания. Казначей Совета Джулиан Вэнс и его высокомерный сынок Лукас со второго курса, который сегодня смеялся над Дорианом. Нарциссы — это казначеи Ордена. Они управляют банками, золотом и всеми теневыми потоками.

— Третий — Род Ледяной Лилии, Германия и Австрия, — продолжил Томас. — Шесть магов, и среди них нет ни одного мужчины — все погибли под ударами Охотников за последние годы. Род возглавляет Судья Высшего Совета Хельга фон Лилиенталь. Её дочь Ингрид учится на втором курсе Теплицы, такая же холодная и безжалостная, как мать. С ними живут бабушка и три тети. Их фасад в мире людей — влиятельнейшие суды «Лилиенталь и партнеры». Лилии контролируют законы Ордена.

Алекс Гортензия в углу тихонько вздохнула, а Томас загнул четвертый палец:

— Четвертый — Род Махрового Пиона. Семь магов в Германии. Промышленник Карл Кросс и его дочь Хлоя — та самая староста-телохранительница, чей стальной щит ты сегодня разбила в столовой. Остальные пять магов рода — их личные технологи. Их легальный фасад — заводы «Kross Heavy Industries». Пионы — это тяжелая инженерия, металл и оружие Ордена.

— Пятый — Род Восковой Каллы, — Томас мельком посмотрел на дверь, словно вспоминая убежавшую Клодин. — Франция и Швейцария. Всего две выжившие женщины: вдова Елена Дюпре и её дочь Клодин, наша первокурсница. Их отец-человек недавно умер, оставив огромные долги, а их знаменитый фарфоровый завод разорен. Они обеднели и сейчас полностью зависят от милости Роз. Калла — цветок скорби и консервации.

— Шестой — Род Цветущей Сакуры, — тише произнес Томас, косясь в сторону окна. — Два мага, Япония и Франция. Старейший член Совета Чие Сато, ей семьдесят один год, и её внучка Айми — наша первокурсница в кимоно. Два года назад в Киото Охотники устроили страшную резню, вырезав всю их общину под корень. Айми чудом выжила.

Томас замолчал на секунду, туша пальцами нагаревший фитиль свечи, отчего комната на мгновение погрузилась во мрак, прежде чем разгореться вновь.

— И седьмой, самый пугающий — Род Хризантем. Императорская аристократия. В мире остался всего один маг этой крови. Величественный Патриарх Совета Иоганн фон Кризантем. Ему семьдесят четыре года, у него абсолютно белые волосы и сокрушительная, жуткая магия увядания. Его боится даже сама Агата Роза. Отец говорил, что именно старик Иоганн настоял на экстренном указе Высшего Совета — открыть ворота Теплицы для нас, Полевых магов. Хризантема ведет какую-то свою, очень глубокую и скрытую игру, которую никто в Совете не может разгадать.

В комнате воцарилась тяжелая тишина. Жак Дюран тихонько присвистнул, отчего воздух вокруг его губ задрожал звенящей нотой.

— Семь родов, тридцать пять человек… — прошептала я, чувствуя, как отцовская тетрадь под курткой словно наливается свинцом. — И они управляют всей Европой, пока Охотники вырезают их поодиночке.

— Да, — твердо кивнул Томас. — И теперь мы все заперты с их детьми в одном замке.

В дальнем углу комнаты Лукас Незабудка хищно прищурился в темноте, запоминая каждое мое слово. Наша затянувшаяся до глубокой ночи беседа подошла к концу, мы разошлись по комнатам в преддверии нового дня.

Глава 3. Штурмовая закалка

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Утро 3 сентября встретило нас пронзительным, сырым холодом, который просачивался сквозь узкую бойницу нашего окна. Замок-колокол пробил шесть раз, и этот утробный, тяжелый гул мгновенно вырвал меня из тревожного сна. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: я больше не на лионской ферме. Вокруг меня — серый голый камень Теплицы.

На соседней кровати испуганно захныкала Клои. Пугливая Фиалка судорожно натянула одеяло до самого носа, а тонкие фиолетово-черные нити её теней испуганно метались по полу, ища укрытие от зловещего звона колокола.

— Вставай, Клои, — тихо сказала я, опуская ноги на ледяной паркет. — Сегодня первая боевая тренировка. Нас ждет Рамон Диас.

При упоминании этого имени Фиалка сжалась еще сильнее. Вчера на посиделках Томас предупреждал нас, что Диас — не просто учитель. Он — ветеран штурмовых операций Ордена, и его тренировки ломают даже старшекурсников.

Через полчаса мы, шестеро первокурсников-Полевых, уже стояли на нижнем тренировочном плацу, зажатом между крепостной стеной и скалистым обрывом. Горный ветер безжалостно трепал наши старые куртки. Жак Дюран Колокольчик хмуро зевал, Алекс Моро Гортензия испуганно мимикрировала, отчего её шея окрасилась в грязно-серый цвет каменной кладки, а Томас Незабудка стоял ровно, собранно. Его брат Лукас демонстративно держался в стороне, лениво разглядывая туман над пропастью. Чуть поодаль, особняком от нас, замерли две аристократки: завернутая в кимоно Айми Сакуры и напряженная Клодин Калла, которая при моем появлении поспешно отвела взгляд, судорожно комкая платок. Нам всем выдали тренировочную форму — грубые черные куртки из плотной ткани. Под своей курткой я по-прежнему ощущала жесткий, обжигающий ребра угол отцовской тетради.

Тяжелые кованые двери башни распахнулись, и на плац вышел он.

Утро 3 сентября встретило нас пронзительным, сырым холодом, который просачивался сквозь узкую бойницу нашего окна. Замок-колокол пробил шесть раз, и этот утробный, тяжелый гул мгновенно вырвал меня из тревожного сна. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: я больше не на лионской ферме. Вокруг меня — серый голый камень Теплицы.

На соседней кровати испуганно захныкала Клои. Пугливая Фиалка судорожно натянула одеяло до самого носа, а тонкие фиолетово-черные нити её теней испуганно метались по полу, ища укрытие от зловещего звона колокола.

— Вставай, Клои, — тихо сказала я, опуская ноги на ледяной паркет. — Сегодня первая боевая тренировка. Нас ждет Рамон Диас.

При упоминании этого имени Фиалка сжалась еще сильнее. Вчера на посиделках Томас предупреждал нас, что Диас — не просто учитель. Он — ветеран штурмовых операций Ордена, и его тренировки ломают даже старшекурсников.

Через полчаса мы, шестеро первокурсников-Полевых, уже стояли на нижнем тренировочном плацу, зажатом между крепостной стеной и скалистым обрывом. Горный ветер безжалостно трепал наши старые куртки. Жак Дюран Колокольчик хмуро зевал, Алекс Моро Гортензия испуганно мимикрировала, отчего её шея окрасилась в грязно-серый цвет каменной кладки, а Томас Незабудка стоял ровно, собранно. Его брат Лукас демонстративно держался в стороне, лениво разглядывая туман над пропастью. Чуть поодаль, особняком от нас, замерли две аристократки: завернутая в кимоно Айми Сакуры и напряженная Клодин Калла, которая при моем появлении поспешно отвела взгляд, судорожно комкая платок. Нам всем выдали тренировочную форму — грубые черные куртки из плотной ткани. Под своей курткой я по-прежнему ощущала жесткий, обжигающий ребра угол отцовской тетради.

Тяжелые кованые двери башни распахнулись, и на плац вышел он.

Рамон Диас. Род Гвоздик. Ветеран-инструктор штурмового крыла и начальник охраны стен.

Ему было сорок девять лет, и каждая деталь его облика кричала о войне. Высокий, широкоплечий, со шрамом, рассекающим левую бровь, и жесткой, коротко стриженной седеющей щетиной. Его лицо казалось высеченным из гранита, а темные, абсолютно сухие глаза смотрели на мир через прицел штурмовой винтовки. На его массивной груди поверх армейского разгрузочного жилета хищно алела эмблема Гвозд­и­ки. Род Гвоздик исторически ассоциировался с кровью, верностью и жестокой воинской доблестью. Психотип Рамона полностью соответствовал его цветку — он был фанатично дисциплинированным, жестким и беспощадным силовиком, который презирал слабость в любых её проявлениях. Для него не существовало сословий, существовали только те, кто умеет держать удар, и те, кто «сгниет в канаве».

Позади него, как верная тень, стоял его девятнадцатилетний сын Родриго со второго курса, лидер боевого крыла, который вчера в столовой едва не сцепился с Дорианом. Сын смотрел на нас с тем же отцовским презрением.

Рамон Диас остановился перед нашей куцей шеренгой из восьми человек, заложив руки за спину. От него пахло порохом, кожей и горьким, резким ароматом пряной гвоздики.

— Равняйсь. Смирно, — его голос прозвучал как выстрел, заставив Алекс Гортензию инстинктивно вздрогнуть. — Вы прибыли в Теплицу и думаете, что вас здесь спрятали. Вы думаете, что эти стены и защитный купол Цикламенов спасут ваши жалкие шкуры от Охотников.

— Ошибка. Охотники сужают кольцо. Человечество объявило нам войну, и они используют новейшее тактическое оружие, тепловизоры и штурмовые спецсредства Интерпола. Каждый день эти фанатики находят и зачищают наши тайные общины по всей Европе. И когда люди окажутся у этих ворот, ваши благородные гербы и папины деньги вам не помогут. Рамон остановился прямо предо мной, буравя меня своим леденящим взглядом. Из носа у меня после вчерашнего выброса силы все еще слегка саднило. — Охотники не смотрят на сословия. Они вырезают весь Сад под корень, стреляя без разбору и в младенцев, и в стариков. На моих уроках тактики и боевой подготовки вы научитесь одному — выживать. Я сделаю из вас штурмовиков. Либо вы сломаетесь на этом плацу, либо станете стеной, о которую люди разобьют свои головы.

Он резко повернулся к сыну: — Родриго, активируй тренировочные манекены.

Каменные плиты плаца разъехались, и из-под земли поднялись три тяжелые стальные мишени.

— Правило первое, — Рамон Диас хищно улыбнулся, и его шрам на брови зловеще дернулся. — Полевые, Благородные — мне плевать. Сегодня я хочу видеть, у кого из вас есть воля к жизни, а кто сдохнет в первом же бою с людьми. Сезар, шаг вперед. Покажи мне свою дикую лионскую землю, о которой вчера гудела вся столовая. Снеси этот металл.

Я сделала шаг вперед, выходя из нашей куцей шеренги. Подошвы старых ботинок заскрипели по влажному от утренней росы камню. Холодный горный ветер хлестнул по лицу, принося с собой горьковатый аромат гвоздики от инструктора.

Все взгляды на плацу скрестились на мне. Родриго Диас у каменной арки презрительно прищурился, Клодин Дюпре испуганно вцепилась в свой шелковый платок, а Клои Фиалка за моей спиной едва заметно сжала кулаки, беззвучно молясь за меня.

Стальной тренировочный манекен высился в тридцати шагах — массивный, тяжелый, наглухо вкрученный болтами в фундамент замка. Человеческий металл. Холодный и мертвый.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Глубоко под курткой, прямо у ребер, тетрадь отца словно налилась привычным, предупреждающим теплом. Мне не нужно было заклинать семена или просить землю о помощи, как учила мама на ферме. Моя сила не умела просить. Она умела только подчинять. Она была грубой, тяжелой, вековой яростью расколотых тектонических плит, которую я едва сдерживала внутри.

Я резко открыла глаза и с глухим выдохом выбросила ладони вперед, направляя всю накопившуюся злость за сожженный дом и погибшего отца прямо в мишень.

— Круши, — сорвалось с моих губ.

Каменный плац Теплицы ответил мгновенно. Он не просто содрогнулся — он утробно, оглушительно зарычал, словно под землей проснулся голодный зверь. Толстые плиты мостовой между мной и мишенью с сухим треском раскололись в щепки, вздымаясь вверх. Из образовавшегося разлома рванул мощный, неуправляемый таран из спрессованной, каменистой почвы и острых глыб.

Грубый земляной удар на полной скорости врезался в стальной манекен. Раздался оглушительный, режущий уши скрежет разрываемого металла. Массивную мишень буквально вывернуло из фундамента вместе с вековыми болтами. Стальную опору скрутило под корень, как сухую соломинку, и тяжеленный манекен с грохотом отлетел назад, врезавшись в крепостную стену и оставив на вековой кладке глубокую вмятину. В воздух взметнулось облако каменной пыли и сухой грязи.

Сила выжгла мои каналы так резко, что в глазах на секунду полыхнуло багровым, а из носа на тренировочную куртку медленно закапала горячая кровь. Я пошатнулась, но упрямо удержалась на ногах, не позволяя себе упасть на глазах у аристократов.

На плацу воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь свистом горного ветра. Кудрявый Жак Колокольчик за моей спиной тихо и восхищенно выдохнул, а кожа на шее Алекс Гортензии от шока мгновенно окрасилась в бурый цвет крепостной стены. Родриго Диас у колонны резко отлепился от стены, его лицо потемнело, а пальцы судорожно сжались в кулаки — он явно не ожидал такой разрушительной мощи от девчонки-первокурсницы. Клодин Дюпре и вовсе попятилась назад, бледная как смерть.

Рамон Диас медленно перевел свой тяжелый взгляд с искореженного куска металла у стены на меня. На его высеченном из гранита лице не дрогнул ни один мускул. Он подошел к разлому в плацу, носком тяжелого армейского ботинка сбросил вниз осколок камня и снова посмотрел мне прямо в глаза. Его шрам на брови зловеще дернулся.

В его психотипе Гвоздики не было места мягкой похвале, но в сухих темных глазах ветерана штурмовых операций впервые промелькнуло нечто, похожее на суровое, леденящее одобрение.

— Грубо. Неотёсанно. Абсолютно не контролируемо, — его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты выплеснула всю силу за секунду, Сезар. В реальном бою с людьми тебя бы пристрелили сразу после этого удара, пока ты стоишь и истекаешь кровью от истощения. Но… — Диас сделал шаг ближе, и от него пахло порохом. — Воля к жизни у тебя есть. Сорняки из Лиона умеют огрызаться. Встать в строй, Сезар. Вытри кровь.

Я молча сделала шаг назад, стирая рукавом куртки кровь с губ.

— Давай помогу, — тихо раздался рядом знакомый звонкий голос.

Жак сделал шаг из строя и мягко, удивительно бережно прикоснулся к моему лицу чистым платком, аккуратно стирая горячую кровь со щеки и губ. В его обычно весёлых карих глазах сейчас читалось столько искренней, тёплой заботы, что у меня по коже невольно прошлась лавина непривычных, колких мурашек. От его пальцев веяло лёгкой, баюкающей вибрацией Колокольчика, которая странно успокаивала пульсирующую боль в затылке.

— Спасибо, — едва слышно выдохнула я, перехватив его руку и забирая платок. На мгновение наши пальцы соприкоснулись, и внутри меня, расталкивая каменный холод лионской злости, робко шевельнулось что-то тёплое.

Жак лишь ободряюще подмигнул мне своими непослушными кудрями и встал обратно в шеренгу. Родриго Диас у каменной арки при виде этой сцены брезгливо фыркнул, но его отец, Рамон, даже не повернул головы. Штурмовой ветеран Гвоздики уже чеканил шаг обратно к центру плаца.

— Ну что ж, — Рамон Диас резко развернулся на каблуках, и его суровый, леденящий взгляд скользнул по оставшимся первокурсникам. — Сезар показала, что у сорняков есть зубы. А теперь остальные — покажите мне, что можете сделать с манекеном вы!

Он махнул рукой, и Родриго с явным неохотным усилием нажал на рычаг у стены. Из-под разъехавшихся плит мостовой с глухим скрежетом поднялись новые стальные мишени, холодно поблескивая под серым сентябрьским небом.

Инструктор остановился прямо перед Клодин Дюпре. Восковая Калла замерла, побледнев до синевы, её холёные пальцы судорожно вцепились в шёлковый платок. После моего тектонического удара, разнёсшего металл в щепки, выходить к этим снарядам для обедневшей аристократки было настоящей пыткой. Рядом с ней Айми Сато беззвучно поправила рукав своего роскошного кимоно, и в её пустых, отрешённых глазах Сакуры впервые за утро промелькнула едва заметная, пугающая искра.

Первой к новой мишени вышла Клодин Дюпре. Изнеженная первокурсница из Рода Восковой Каллы едва заставляла свои ноги двигаться. Под леденящим взглядом Рамона Диаса её аристократическая магия воскового покоя проявилась слабо. Она выбросила вперед дрожащие руки, окутав стальной манекен блеклым, полупрозрачным туманом, пытаясь «законсервировать» и замедлить структуру металла. Манекен покрылся матовым налетом, но остался цел.

— Слабо! — отрезал Рамон Диас, недовольно поморщившись. — Твоя Калла спит, Дюпре. Смертные из Интерпола прошили бы тебя очередью до того, как твой туман долетел бы до их щитов

Следом за ней, шурша шелком кимоно, плавно выступила Айми Сато из Рода Сакуры. В её пустых, отрешенных глазах не было страха — только пугающая пустота выжившей в киотской резне. Айми даже не подняла рук. Она просто сделала глубокий выдох, и вокруг стального манекена в воздухе со свистом закружились невидимые, острые как бритва ментальные лезвия магии цветущей сакуры. Раздался оглушительный, режущий уши скрежет. На тяжелом металле мишени в одно мгновение появились десятки глубоких, рваных крестообразных разрезов, словно её кромсали невидимыми мечами. Сакура Айми умела убивать. Рамон Диас удовлетворенно кивнул, а его сын Родриго уважительно прищурился.

Когда пришла очередь Полевых, плац превратился в полигон для диких, неотёсанных сил.

Мой спаситель Жак Дюран вышел к рубежу, широко улыбаясь. Кудрявый Колокольчик резко набрал в легкие воздух и выдал такой мощный, направленный ультразвуковой импульс, что воздух между ним и мишенью пошел видимой рябью. Раздался звенящий, оглушительный колокольный гул. Стальной манекен завибрировал с такой жуткой частотой, что его заклепки со свистом вылетели из пазов, а сама мишень покрылась сеткой мелких трещин. От этого звука Клои Фиалка испуганно прикрыла уши руками.

Сама Клои Дюбуа со своей задачей справилась скрытно, в соответствии со своим психотипом Фиалки. Её черные, густые теневые коконы мгновенно укутали третью мишень, полностью скрывая её из виду. Тень намертво сковала механизмы манекена, заклинив поршни. Это была идеальная защита и маскировка, хоть и лишенная разрушительной мощи.

Пугливая Алекс Моро из Рода Гортензий экзамен провалила. Выйдя к снаряду, она запаниковала под суровым взглядом Родриго Диаса. Её кожа на шее и лице стремительно пошла серыми и бурыми пятнами, пытаясь слиться с каменной стеной за её спиной. Алекс практически растворилась в пространстве, став невидимой, но атаковать манекен так и не смогла — магия хамелеона работала только на страх и укрытие.

— На поле боя невидимость не спасет от осколочной гранаты, Моро! Учись нападать! — рявкнул Рамон Диас.

Близнец Томас Незабудка атаковать манекен не стал. Обладая «честной памятью», он просто зафиксировал уязвимые точки на искореженной мишени Жака и точным, точечным ментальным импульсом ударил в самую слабую трещину, заставив кусок стали отвалиться. А вот его брат Лукас Незабудка решил выпендриться перед Клумбовыми. Он лениво взмахнул рукой, и его магия Незабудок исказила восприятие пространства вокруг манекена, заставив тяжелую стальную опору неестественно изогнуться. Лукас самодовольно улыбнулся, преданно заглядывая в глаза Родриго Диасу, ища его одобрения.

Когда тренировка окончилась, Рамон Диас обвел нашу тяжело дышащую, уставшую восьмерку тяжелым взглядом ветерана.

— Для первого раза — сносно. Сорняки показывают зубы, Благородные вспоминают былую славу, — сухо подытожил штурмовик. — Но вы всё еще стадо испуганных детей. Родриго, убрать манекены. Свободны. Марш на алхимию к профессору Шмидт.

Мы спустились в самые глубокие, подвальные ярусы Теплицы, куда почти не проникал дневной свет. Здесь, в сырых каменных катакомбах, пахло сыростью, жжёным сахаром и резкими, едкими реактивами, от которых мгновенно першило в горле. На двери из потемневшего от времени дуба тускло поблёскивала латунная табличка с изображением хищного листа с каплями росы. Кабинет алхимии и ядов.

Когда мы вошли, все невольно остановились. Лаборатория была заставлена сотнями стеклянных реторт, булькающих колб и спиртовок, на которых кипели разноцветные экстракты. Но главным украшением этого мрачного места были огромные стеклянные аквариумы вдоль стен, в которых копошились гигантские, плотоядные экзотические растения.

За главным лабораторным столом, окутанным легкой дымкой зеленоватого пара, нас ждала она.

Профессор алхимии и ядов Кристина Шмидт. Род Росянок.

Ей было сорок пять лет. Как и её цветок — болотная росянка, заманивающая жертв сладкими липкими каплями, а затем заживо растворяющая их в своих объятиях, — Кристина обладала пугающим, гипнотическим и смертоносным психотипом. Это была высокая, неестественно худая женщина с бледной, почти прозрачной кожей. Её прямые, гладкие волосы цвета воронова крыла были обрезаны в строгое каре, а на губах всегда играла странная, застывшая полуулыбка, от которой по спине бежали мурашки. Но больше всего завораживали её глаза — огромные, глянцево-черные, без капли тепла. На её строгом темно-сером халате была приколота брошь в виде золотой росянки. Кристина вела себя обособленно и хищно.

Семья Шмидт была известна своей опасной, нестабильной магией, и то, что её родные братья были заперты в секретном бункере в Швейцарии, только добавляло профессору зловещего авторитета.

Она медленно перевела взгляд на нашу вошедшую восьмерку, и её черные глаза хищно блеснули в полумраке.

— Заходите, маленькие бутоны, заходите, — её голос прозвучал удивительно мягко, вкрадчиво, почти сладко, но от этой мягкости Клои Фиалка инстинктивно спряталась за мое плечо, а Алекс Гортензия мгновенно окрасилась в серый цвет лабораторного стола. — Отрадно видеть, что штурмовик Диас вернул мне вас почти целыми. Вытрите кровь, Сезар, в моей лаборатории не должно быть посторонних органических примесей.

Я поспешно прижала к носу платок, который мне дал Жак, чувствуя, как под курткой греет ребра отцовская тетрадь. От взгляда Кристины Шмидт хотелось спрятать её еще глубже.

— Алхимия — это наука выживания, — Кристина плавно, словно змея, обошла стол, принеся с собой едва уловимый, приторно-сладкий аромат болотного нектара. — Охотники атакуют нас современным оружием, но они — обычные люди. А человек хрупок. Его кровь можно свернуть одной каплей правильного экстракта. Его легкие можно сжечь одним вдохом нашего тумана. На моих уроках вы не будете учиться красивым фокусам. Вы будете учиться варить смерть.

Она остановилась перед аквариумом, где огромное хищное растение как раз медленно сжимало свой лист вокруг бьющегося в агонии крупного жука, выделяя липкий, растворяющий сок.

— Полевые маги всегда были ближе к дикой природе, — Кристина вкрадчиво посмотрела на нас с Жаком, полностью проигнорировав Клодин Каллу, которая брезгливо морщила нос от местных запахов. — Из сотен родов осталось едва ли тридцать. И вы, сорняки, чувствуете яды лучше, чем изнеженные аристократы. Ну что ж, проверим вашу интуицию. Разбейтесь по парам. Сегодня мы будем выделять базовый защитный антидот из сока дикой белены.

Лукас Незабудка тут же сделал шаг в сторону Клодин Дюпре, угоднически улыбаясь, а Жак Колокольчик незаметно подтолкнул меня плечом, заставляя мурашки снова пробежать по моей коже.

— Мы в паре, — тихо, но уверенно сказала я, увлекая Фиалку к третьему лабораторному столу.

Жаку пришлось встать с Томасом Незабудкой, а Лукас Незабудка, хищно улыбаясь, мгновенно пристроился к Клодин Дюпре, которая брезгливо протирала шелковым платком край своей столешницы. Алекс Гортензия осталась в паре с Айми Сакурой, испуганно бледнея и буквально сливаясь цветом кожи с серым кафелем лаборатории на фоне неподвижной, как фарфоровая кукла, аристократки.

— Отлично. Пары распределены, — вкрадчиво, почти сладко пропела Кристина Шмидт, плавно прохаживаясь между рядами. — Перед вами ступки, горелки и стебли дикой белены. Помните: сок этого растения в чистом виде вызывает бред и удушье. Люди-охотники часто используют его экстракты в своих штурмовых спецсредствах, чтобы парализовать наши каналы магии

Урок начался под мерное, пугающее шуршание плотоядных растений в аквариумах. Клои аккуратно, стараясь не дышать, разрезала толстый волокнистый стебель белены серебряным скальпелем. Из среза закапал густой, мутный сок, распространяя по подвалу приторный, одурманивающий запах, от которого мгновенно закружилась голова.

— Марго, я… я боюсь испортить, — прошептала Клои, её руки мелко дрожали, а фиолетовые частицы её магии робко коснулись стеклянной колбы. — Моя фиалка умеет только прятать, у меня нет разрушительной мощи, как у тебя…

— Твоя магия — это покой и тень, Клои. Она идеально подходит, чтобы утихомирить этот яд, — подбодрила её я, зажигая спиртовку.

Я протянула ладони к кипящему раствору, бережно настраиваясь на силу. После утреннего тектонического удара на плацу мои каналы всё еще неприятно поднывали, но тепло отцовской тетради, надёжно спрятанной под тренировочной курткой, словно возвращало мне самообладание. Я не стала бить землю каблуком. Я заставила свою магию Маргариток действовать мягко — так, как мама учила меня на лионской ферме. Из моих пальцев потекла густая, тёплая энергия почвы, которая бережно окутала стеклянный сосуд, согревая его и заставляя мутный сок белены медленно менять цвет на чистый, прозрачно-зелёный.

Клои восхищенно выдохнула и вовремя добавила в колбу капли щелочи, окутав варево своими теневыми нитями, чтобы зафиксировать реакцию. Наш антидот начал идеально густеть.

— Очень недурно для диких сорняков, — раздался прямо над нашими ушами леденящий, вкрадчивый голос.

Я вздрогнула. Профессор Кристина Шмидт стояла позади нас, бесшумно подкравшись со стороны тени. Её глянцево-чёрные глаза без единой капли тепла хищно рассматривали нашу колбу, а на губах застыла пугающая полуулыбка Росянки

Урок алхимии завершился под мерный шёпот плотоядных папоротников. Кристина Шмидт, так и не убрав с губ своей приторной, росянковой полуулыбки, разрешила нам забрать получившиеся антидоты. Из сырых, удушливых подвалов мы выбирались со смешанными чувствами: Полевые уходили с гордо поднятой головой — наша дикая интуиция и близость к природе помогли сварить идеальный состав, в то время как Клодин Дюпре покидала лабораторию злая, с намертво поджатыми губами. Её Калла под угоднические, приторные подсказки Лукаса Незабудки выдала лишь мутный, бесполезный осадок.

Мы вернулись в наш полуподвальный блок Полевых, когда Теплицу уже начали окутывать ранние сентябрьские сумерки.

Жак Колокольчик с тихим стоном блаженства упал на мою кровать, закинув руки за голову, его непослушные тёмные кудряшки забавно растрепались. Томас Незабудка сел у стола, бережно раскладывая свои хронологические записи, а Алекс Гортензия забилась в свой любимый угол у шкафа. Её кожа наконец-то вернула нормальный розоватый оттенок — здесь, среди своих, девушке-хамелеону больше не нужно было сливаться со стенами от страха.

Клои Фиалка устало опустилась на край постели, бережно сжимая в руках стеклянный флакон с нашим прозрачно-зелёным антидотом.

— Ну и денёк… — Жак лениво потянулся к гитаре, и от лёгкого прикосновения к струнам по комнате поплыл баюкающий, низкий ультразвуковой гул, который намертво глушил наши голоса для тех, кто мог подслушивать за дверью. — Диас на плацу из нас чуть душу не вытряс, а эта Шмидт… клянусь, она смотрела на мою шею так, словно прикидывала, сколько миллилитров яда нужно, чтобы я перестал орать.

— Она вела себя строго по канону своего Рода, — серьёзно отозвался Томас, не поднимая глаз от тетради. — Росянки всегда вычисляют самых выносливых. И они запоминают тех, кто сильнее всего реагирует на их присутствие. Маргери, она ведь с тебя глаз не спускала.

При упоминании моего имени я невольно вздрогнула. Я сидела у узкого окна, чувствуя, как под тренировочной курткой, прямо у ребер, отцовский дневник буквально жжёт кожу.

— Ребята, — я поднялась со стула, и мой голос прозвучал непривычно глухо, заставив Жака оборвать струну на полувздохе. Я медленно запустила руку под куртку и достала старую, обтянутую потёртой кожей тетрадь Люка Сезара. — Мой отец был обычным человеком. Но перед смертью он сказал, что нас предали. И сдали Охотникам свои же — верхушка Ордена Здесь, в этой тетради, скрыты тактические коды Интерпола и правда, которую от нас прячут

Клои испуганно округлила глаза, Алекс в углу затаила дыхание, а Томас Незабудка резко выпрямился, и в его честных, идеально помнящих каждый исторический факт глазах вспыхнул опасный, исследовательский огонёк.

Я положила тетрадь на деревянный стол, прямо под дрожащий свет догорающей свечи.

— Марго… ты уверена? — Клои Фиалка робко подалась вперёд, её огромные тёмные глаза испуганно блестели в полумраке. Нити её теней нервно задрожали на полу, обвивая ножки стола, словно пытаясь создать живой барьер вокруг нас. — Если Садовники Восса или сам директор Фогель прознают, что у тебя человеческие документы… нас ведь не просто сотрут из памяти. Нас уничтожат.

— Моего отца уже уничтожили, Клои, — тихо, но с леденящей, тяжёлой земляной уверенностью ответила я. — И маму держат в Париже как заложницу. У меня больше нет времени бояться.

Я решительно перевернула плотную обложку. Первая страница встретила нас ровным, убористым и удивительно аккуратным почерком Люка Сезара. Отец был историком, он привык работать с архивами, но то, что мы увидели, мало походило на обычные лекции. Страница была испещрена странными буквенно-цифровыми комбинациями, перемежающимися с наспех нарисованными схемами и картами дорог Франции и Германии.

Томас Незабудка резко придвинул к себе свечу, едва не спалив свои светлые волосы. Его «честная память» мгновенно включилась на полную мощность — зрачки парня расширились, фиксируя каждый символ, каждую чёрточку отцовского пера.

— О боги… — выдохнул Томас, и его обычно спокойный, лекционный голос сорвался на хрип. Он судорожно провёл пальцем по верхней строчке. — Это не просто записи историка. Маргери, твой отец… он копал под Интерпол. Смотрите сюда. Вот эти аббревиатуры — это закрытые каналы связи штурмовых групп человеческого спецназа. А вот эти ряды цифр…

Томас резко обернулся к окну, за которым переливался фиолетовый защитный купол Теплицы, а затем снова уставился в тетрадь.

— Это тактические коды частот, на которых работают глушители магии Охотников. Те самые, которые дымом выжигают наши каналы. Мой отец-профессор упоминал, что Совет пытается взломать эти частоты уже два года, чтобы укрепить купол замка. А твой папа-человек… он просто записал их здесь.

Жак Колокольчик резко взял на гитаре глухой, низкий аккорд, и звенящая ультразвуковая волна намертво прижала к полу все лишние звуки в комнате. Его кудри растрепались от волнения, а карие глаза вспыхнули опасным азартом.

— Откуда у простого смертного такие данные? — Жак подался вперёд, его голос дрожал от звенящих металлических ноток. — Чтобы достать тактические коды Интерпола, нужно сидеть либо в министерстве обороны Франции, либо…

— Либо иметь шпиона в самой верхушке Ордена Цветов, который сливает людям эти данные, — закончила я за него, и пол под нашими ногами утробно, едва заметно отозвался на мою глухую ярость. — Папа успел сказать мне перед смертью: «Нас сдали свои же». Совет сливает тактические коды Охотникам. Они отдают людей нашей крови на заклание, как балласт, чтобы выиграть время для своих роскошных парижских офисов.

Алекс Гортензия в углу испуганно всхлипнула, её шея и щёки мгновенно пошли грязно-бурыми пятнами, пытаясь раствориться в темноте за шкафом.

— Но это ещё не самое страшное, — Томас Незабудка перевернул страницу, и его пальцы задрожали. — Смотрите на эту дату. Первое сентября. День, когда нас привезли в замок. Здесь написано… «Проект "Живой Щит". Поставки штурмового оружия Интерпола через Вице-канцлера Германии Генриха фон Бюлова согласованы с…»

Томас осёкся. Имя того, кто из Высшего Совета подписал этот документ, было тщательно замазано густыми чёрными чернилами. Но сама суть соглашения заставила нас похолодеть. Аристократы тайно договорились с людьми. Они согнали нас, Полевых, в Теплицу под видом «милостивого спасения» только для того, чтобы Охотники при штурме выкосили именно нижнее сословие. Мы для них — расходный материал

Я резко захлопнула тетрадь и сунула её обратно под куртку, прижав к рёбрам. Пол под ногами перестал вибрировать, но сердце продолжало бешено колотиться. Жак оборвал струну, намертво заглушая ультразвуковой фон, а Томас единым выдохом погасил свечу. Комната погрузилась в густую непроглядную темноту.

Несколько секунд мы сидели замерев, вслушиваясь в тишину. Шорох за дверью повторился, а затем послышались удаляющиеся, едва слышные шаги. Кто бы это ни был — Лукас Незабудка или Клумбовый надзиратель Ириса — он ушёл. Но этот момент отрезвил нас лучше любого холодного душа.

«— Прячь её, Марго», — шёпотом, но с пугающей твёрдостью произнёс Томас в темноте. — Прячь и не доставай, пока мы не поймём, как расшифровать замазанные имена. Моя память зафиксировала каждую букву, я буду думать над кодами. Но сейчас — никому ни слова. Если верхушка Совета узнает, что этот дневник у нас, нас сотрут из истории Теплицы до рассвета.

Все молча кивнули. Мы единогласно решили держать эту страшную тайну при себе, пока не придумаем чёткий план.

В ту ночь ребята тихо, поодиночке выскользнули из нашей каморки, растворившись в полумраке коридоров Полевого блока. Комната номер три погрузилась в тревожный сон.

Так завершились первые дни сентября, а за ними потянулась и вся остальная осень. Наша сентябрьская учёба продолжилась, превратившись в изнурительную рутину выживания. Днём мы прилежно разыгрывали роли послушных первокурсников. На уроках хронологии милой Клары ван Сентен мы учились улавливать дыхание времени и фазы растений, Маргери и Клодин Дюпре больше не взрывали горшки, но Калла по-прежнему держалась натянуто и отстранённо, выполняя свой скрытый приказ. В сырых подвалах у хищной Кристины Шмидт мы до боли в суставах растирали стебли дикой белены, оттачивая интуицию к ядам. А на суровом плацу Рамона Диаса под присмотром его сына Родриго мы до седьмого пота учились держать удар против людского оружия, штурмовых винтовок и тактики Интерпола.

Но самое главное происходило поздно вечером.

Каждую ночь, когда замок засыпал, а над Теплицей смыкался фиолетовый защитный купол, наша шестёрка изгоев тайно собиралась в комнате номер три. Жак неизменно садился на край кровати, укутывая комнату баюкающим ультразвуком, Алекс Гортензия устраивалась в углу, полностью расслабляясь и возвращая себе живой девичий румянец, Клои Фиалка робко перебирала пальцами теневые нити, а Томас Незабудка делился новыми догадками по шифрам. Его брат Лукас окончательно откололся от нас, проводя вечера в крыле Благородных, что давало нам передышку.

Мы часами шептались, спорили, чертили на клочках бумаги схемы замка и думали, как спасти мою маму из Парижа и что делать с заговором Вице-канцлера Германии. Но за этими опасными разговорами происходило то, чего Высший Совет никак не мог предвидеть.

Мы становились близкими друзьями. Самыми преданными и верными, каких только можно встретить. Мы делились последними сухарями, утащенными с кухни доброй Инес Подсолнуха, латали друг другу ушибы после тренировок Диаса и со смехом вспоминали, как перевернулся стол аристократов. Дикие сорняки, выброшенные элитой на камни Теплицы, медленно, но верно сплетались своими корнями в один неразрывный, мощный узел.

Глава 4. Скорбь под белым воском

Клодин Дюпре (Род Восковой Каллы)

Меня зовут Клодин Дюпре. И в моих жилах течет увядающая кровь Восковой Каллы.

Кала — цветок абсолютного покоя, консервации и скорби. Нас веками считали аристократами траура, хранителями тишины, чья магия способна укутывать умирающий разум белым воском, заглушать боль и замедлять процессы тлена. Благородный Дом Дюпре когда-то стоял у самых истоков великого Ордена Цветов, а наш фарфоровый завод на границе Франции и Швейцарии поставлял изысканную посуду в лучшие дома смертных. Но фарфор бьется так же легко, как и иллюзии.

Всё рухнуло в июле.

Июль этого года стал для нас с мамой персональным адом. Мой отец, Люк Дюпре, был обычным человеком. По негласным, жестоким законам Высшего Совета, аристократы обязаны были стирать память своим смертным супругам после рождения детей, но отец каким-то образом оказался устойчив к эликсирам лаванды. Он годами жил рядом с нами, управлял заводом и вел дела с Интерполом, пытаясь защитить семью от надвигающейся угрозы. Но в июле Охотники выследили его. Отца нашли в его пригородном офисе под Женевой — люди обставили всё как банальный сердечный приступ, но я видела его каналы магии, вернее то, что от них осталось. Они были сожжены алхимическим составом.

Вслед за смертью отца пришла финансовая катастрофа. Выяснилось, что завод Дюпре разорен, счета заморожены, а многомиллионные долги перед банками людей перешли на наши плечи. Нас с мамой Еленой просто вышвырнули на паперть, пустив вековое семейное гнездо с молотка. Мы приползли в Высший Совет, умоляя о помощи, и Агата Бернье, Черная Роза, проявила «милость». Она оплатила часть наших долгов и спрятала маму в одной из своих парижских резиденций. Но у Роз ничего не бывает бесплатно.

Цена моей жизни и безопасности мамы — моя покорность. Меня пригнали на первый курс Теплицы не для того, чтобы я училась высокого искусству. Я стала личной ищейкой Камиллы Розы. Бедной родственницей, обязанной заглядывать в рот этой капризной твари со второго курса и выполнять её самые грязные поручения.

Октябрь встретил Теплицу первыми настоящими заморозками. Горный ветер за окном нашей роскошной спальни в Благородном крыле яростно выл, швыряя в стекла сухую крупу первого снега. Здесь, в отличие от полуподвального блока Полевых магов, вовсю топился камин, а постели были застелены шелковым бельем, но этот комфорт не спасал меня от удушающего, леденящего страха.

— Ты до сих пор не достала мне эту тетрадь, Клодин, — раздался от камина капризный, ленивый голос Камиллы Бернье.

Наследница Рода Розы сидела в кресле, завернувшись в кашемировый плед, и небрежно крутила на палец темный локон. На её безупречном лице играла скучающая, но оттого еще более опасная улыбка. Стоило ей повысить голос, как невидимые ментальные волны её магии контроля начали давить на мои виски, заставляя колени дрожать.

— Камилла, я… я пытаюсь подобраться к ней, — я судорожно сжала в кулаке свой шелковый платок, наступая на горло собственной гордости. Воспоминание о том, как эта бешеная Маргаритка, Маргери Сезар, в сентябре одним ударом каблука перевернула массивный дубовый стол в столовой и разбила щит Хлои Кросс, до сих пор заставляло мое сердце испуганно сжиматься. — Но она постоянно окружена своей бандой сорняков. Этот Жак Колокольчик вечно крутится рядом со своей гитарой, глуша любые звуки, а Томас Незабудка фиксирует каждый мой полувзгляд. Проверить её чемодан в полуподвальном блоке почти невозможно.

— Меня не интересуют твои оправдания, Дюпре, — Камилла резко поднялась, и аромат её духов из черных роз заполнил комнату, удушливый и тяжелый. Она подошла ко мне вплотную, и её карие глаза хищно сузились. — Лукас Незабудка подтвердил, что в дневнике её отца записаны тактические коды Интерпола, которые так ищет Высший Совет. Если эта тетрадь не окажется у меня до конца недели, я лично попрошу маму пересмотреть условия содержания твоей драгоценной мамочки в Париже. Думаю, Охотники быстро найдут её каморку, если Совет снимет с нее защиту. Выбирай, Восковая Калла. Вы с ней либо окончательно сгниете на улице, либо ты сделаешь то, что я велела.

Камилла резко развернулась и вышла из спальни, со стуком захлопнув дверь и оставив меня одну в полумраке комнаты.

Я опустилась на колени прямо перед камином, чувствуя, как из моих пальцев нехотя, густым белым воском течет магия скорби, окутывая тлеющие угли и медленно гася их. У меня не было выбора. Роза сжала свои шипы на моей шее. Мне придется пробраться в полуподвальный блок сорняков этой же ночью.

Глубокая ночь превратила Теплицу в склеп.

Я накинула на плечи тёмную форменную куртку и бесшумно выскользнула из спальни Благородного крыла. По коридорам замка гулял леденящий сквозняк, приносивший из открытых бойниц крупицы октябрьского снега. Над замком вибрировал плотный фиолетовый купол профессора Пападопулу, отчего в воздухе стоял едва слышный гул, давивший на виски.

Моё сердце колотилось так бешено, что, казалось, его стук разносится по всему этажу. В это время в замке дежурили Садовники — оперативники Тайной канцелярии из Рода Ирисов. Если они поймают первокурсницу-аристократку в полуподвальном блоке сорняков, позора не обобрать. Но страх перед Камиллой Розой и судьбой мамы в Париже был сильнее.

Я спускалась по винтовым лестницам всё ниже и ниже, туда, где роскошные ковры сменялись голым, сочащимся сыростью серым камнем. Блок Полевых магов встретил меня глухой темнотой и запахом сухой травы, дешёвого табака и лекарств.

У двери с грубо выбитой цифрой «3» я замерла, с трудом сдерживая дыхание. В кулаке я судорожно сжимала свой шёлковый платок. Чтобы проникнуть внутрь, мне пришлось выплеснуть свою магию Восковой Каллы. Из моих пальцев лениво потекла густая, полупрозрачная белая энергия покоя. Я направила её на замочную скважину, укутывая металлические петли и замок невидимым восковым щитом, чтобы они не издали ни единого звука.

Дверь поддалась и беззвучно приоткрылась.

В комнате царил густой полумрак, разбавляемый лишь блёклым лунным светом из узкого окна. На правой кровати, тихо посапывая, спала Клои Фиалка. Вокруг её одеяла робко вились тонкие ниточки ночных теней. На левой постели лежала она. Маргери Сезар. Бешеная Дикая Маргаритка, которая в сентябре едва не разнесла столовую. Её дыхание было ровным и глубоким.

Я сделала один бесшумный шаг внутрь. Мой взгляд заметался по комнате в поисках старого чемодана Маргери. Вот он — стоит у её изножья.

Наступая на горло собственной гордости, я опустилась на колени прямо в полуподвальную пыль. Пальцы дрожали, когда я коснулась металлических замков чемодана сорняка. Один щелчок… второй… Чемодан открылся с тихим шорохом. Внутри лежали простые поношенные вещи, какие-то сухие лионские травы и лечебные настойки Луизы Ромашки.

Тетради здесь не было.

«Она носит её с собой, либо прячет под матрасом», — пронеслась в голове паническая мысль.

Я медленно поднялась и подошла к спящей Маргери. Лунный свет падал на её бледное лицо с упрямо сжатыми губами. Я робко протянула руку, собираясь запустить ладонь под её подушку, как вдруг воздух вокруг меня мгновенно заледенел.

— Ищешь что-то, Дюпре? — раздался из глубокой тени у шкафа леденящий, насмешливый мужской голос.

Я испуганно отпрянула, едва не закричав, и прижала платок к губам. Из непроглядного мрака угла медленно вышла высокая фигура с растрёпанными русо-косыми волосами. Янтарно-желтые, волчьи глаза хищно блеснули в лунном свете.

Дориан Руссо. Лидер бунтарей со второго курса.

Вокруг его пальцев со свистом закружились едва заметные, острые воздушные потоки. Его магия Одуванчика намертво заблокировала мне путь к выходу. Он не спал. Он сидел в засаде в комнате первокурсников, словно знал, что я приду.

Дориан сделал один стремительный шаг вперёд, двигаясь бесшумно, точно хищник в ночном лесу. Воздушный поток рванул от его ладони, мгновенно подсекая мои ноги, и в следующую секунду я с глухим стуком оказалась впечатана спиной в холодную каменную стену.

Его сильная ладонь жестко легла мне на плечо, намертво блокируя любые движения, а вторая рука упёрлась в камень прямо возле моего уха. Вокруг его пальцев со свистом вились острые, пахнущие озоном нити ветра.

Я вся задрожала, чувствуя, как шёлковый платок выпадает из моих онемевших пальцев на грязный пол Полевого блока.

— Как… как ты узнал? Что ты вообще тут делал? — судорожно, едва дыша от сковавшего грудь страха, прошептала я, глядя в его пугающие янтарные глаза.

Дориан лишь вкрадчиво, по-волчьи ухмыльнулся, наклоняясь ко мне так близко, что я отчётливо ощутила его горячее дыхание на своей щеке. В его позе не было сословного почтения — только опасная, первобытная уверенность вожака сорняков.

— Любовался Маргери, конечно, — насмешливо, едва слышным шёпотом отозвался лидер бунтарей, и его взгляд скользнул по спящей Сезар, а затем снова хищно замер на моём лице. — Видишь, Дюпре, я только через год выйду отсюда и смогу найти себе девушку среди людей. Но желание поиметь волшебника — оно бесподобное. Особенно такую рафинированную аристократку, как ты.

У меня перехватило дыхание, а к щекам, вопреки леденящему страху, мгновенно прилил жар. Мысли путались, а магия Каллы внутри меня испуганно забилась, не в силах пробить его шквальный ветряной прессинг.

— Но… но нам же нельзя! — выдохнула я, судорожно вжимаясь спиной в неровные камни стены и чувствуя, как его тело почти вплотную прижимает меня к выбеленной кладке. — Законы Ордена… Высший Совет…

— Нельзя рожать от двух родов магов, чтобы не смешивать кровь, — Дориан наклонился ещё ниже, обжигая мои губы своим шёпотом, а на его разбитом лице заиграла дерзкая, порочная ухмылка. — А шалить никто не запрещал.

Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Каждая клеточка моего тела ощущала его опасную близость, тяжесть его руки на моём плече и леденящий сквозняк, который его магия Одуванчика удерживала вокруг нас, отсекая любые звуки. Я пришла сюда, чтобы украсть тетрадь для Камиллы, но вместо этого сама попалась в капканы этого дикого ветра.

Он прижимал меня к стене так сильно, что я чувствовала каждую мышцу его тела сквозь тонкую ткань куртки. Его янтарные глаза, горевшие в полумраке, изучали моё испуганное лицо, смакуя каждую секунду моего унижения.

— А теперь поговорим о деле, благородная Дюпре, — вкрадчиво, почти ласково прошептал Дориан, и нити его ветра у моего уха запели чуть громче, отсекая малейший шанс на крик. — Ты ведь пришла сюда не для того, чтобы проверить, тепло ли спят сорняки. И уж точно не ради моего красивого лица. Что ты искала в чемодане Маргери?

— Я… я ничего не искала, — судорожно выдохнула я, пытаясь отвернуться от его обжигающего дыхания, но его ладонь на моём плече сжалась крепче, заставив меня тихо охнуть.

— Ложь, — Дориан криво усмехнулся разбитыми губами. — Вы, аристократы, разучились врать красиво со времён увядания вашего фарфорового завода. Лукас Незабудка крутится вокруг тебя, Камилла Бернье сверлит Маргери взглядом в столовой, а ты посреди ночи лезешь в полуподвал. За красивые глазки я тебя отсюда не выпущу. Садовники Гилберта Восса с радостью заберут первокурсницу Высшего сословия за ночные прогулки по чужим блокам. Представь, какой позор для твоего Дома Калл.

Слёзы бессилия и стыда обожгли мои глаза. Если он сдаст меня, Камилла уничтожит мою маму в Париже. У меня не было выбора.

«— Камилла… она велела мне найти тетрадь», — шёпотом, наступая на остатки собственной гордости, призналась я. — Старую кожаную тетрадь отца Маргери. Сказала, что там тактические коды. Если я не принесу её до конца недели, мою маму вышвырнут на улицу Охотникам. Пожалуйста, Руссо… не сдавай меня.

Дориан замер. Его волчьи глаза опасно сузились, переваривая информацию. Ложь о том, что Сад «милостиво спасает» Полевых, в его голове, похоже, окончательно рассыпалась, уступая место какому-то новому, мрачному расчёту. Он медленно наклонился к самому моему уху, обжигая шею своим шёпотом:

— Тетрадь, значит… Камилла играет по-крупному. Хорошо, Дюпре. Я промолчу. Маргери ничего не узнает, и Садовники не придут в твою спальню. Но за молчание нужно платить.

Он подался ещё ближе, так что между нашими губами остался едва ли сантиметр, а его вторая рука медленно скользнула по каменной стене, задевая мои волосы.

— Теперь ты будешь шпионить на меня. Каждое слово Камиллы, каждый шаг Лукаса Нарцисса и все планы Высшего Совета — ты будешь приносить мне. Сюда. По ночам. И если ты решишь схитрить… — он многозначительно провёл пальцем по моей шее, заставив меня вздрогнуть от колючих мурашек, — я сам отдам тебя Маргери. Поверь, её земляной удар будет куда болезненнее моего ветра. Ты меня поняла, Восковая Калла?

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как его тяжёлое, порочное обаяние и страх окончательно подавляют мою волю. Роза держала меня за шипы с одной стороны, а этот дикий Одуванчик сжал пальцы на моём горле с другой.

— Поняла, — едва слышно выдохнула я, зажмурив глаза от удушающей, опасной близости его тела.

Прежде чем отпустить меня, Дориан подался вперёд и жадно, до боли закусил мою нижнюю губу. Острый, обжигающий импульс пронзил всё тело, заставив меня судорожно вздохнуть, а на языке остался металлический привкус крови и озона. Лидер бунтарей в последний раз окинул меня своим торжествующим, волчьим взглядом, а затем бесшумно отпрянул. Ловким, текучим движением ветра он скользнул к узкому окну-бойнице, распахнул его и растворился в холодной октябрьской темноте ночи, откуда и пришёл.

Я осталась стоять у холодной каменной стены, прижимая пальцы к горящей, разбитой губе. Ноги подкашивались, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Вдруг на левой кровати раздался тихий шорох. Маргери Сезар беспокойно заворочалась во сне, тяжело вздохнула и перевернулась на другой бок. Тёмные нити теней вокруг постели Клои Фиалки тревожно зашевелились, откликаясь на движение.

Паника ледяной волной окатила меня с ног до головы. Если Дикая Маргаритка сейчас проснётся и увидит меня здесь с разбитой губой, мне не жить.

Наступая на собственное оцепенение, я наспех подхватила с пола свой упавший шёлковый платок. Стараясь не издавать ни звука, я на цыпочках выскользнула из каморки номер три, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Магия Восковой Каллы медленно таяла на замке, возвращая железным петлям их привычную холодную тишину.

Я бежала вверх по винтовым лестницам, не чувствуя ног, прочь из этого сырого, пугающего полуподвала сорняков. Серый голый камень снова сменился роскошными коврами Благородного крыла. Каким-то чудом мне удалось проскользнуть мимо постов Садовников Ириса, чьи тяжёлые шаги эхом разносились по соседним галереям.

Ввалившись в свою тёплую, богато обставленную спальню, я намертво заперла дверь изнутри и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. Огонь в камине, который я так опрометчиво пыталась погасить своей магией скорби, почти догорел, оставляя лишь тусклые багровые угли.

На соседней роскошной кровати, укутавшись в шёлковые одеяла, спала Айми Сато. Последняя наследница Рода Сакуры лежала неподвижно, словно фарфоровая статуэтка. Даже во сне её лицо оставалось отрешённым и бледным, храня леденящую пустоту пережитой киотской резни. Она была здесь, рядом, в одной комнате со мной, но между нами, аристократками, лежала такая же пропасть, как и между всем Орденом Цветов.

Я забралась под своё одеяло прямо в одежде, содрогаясь от крупной, неуправляемой дрожи. Губа нещадно саднила, напоминая о безумном, порочном поцелуе Дориана. Камилла Роза ждала от меня тетрадь, а я за одну ночь умудрилась попасть в двойной капкан.

Утро наступило слишком быстро. Колокол Теплицы пробил семь раз, и его тяжёлые, безжалостные удары эхом отозвались в моей раскалывающейся от недосыпа голове.

Я стояла перед огромным зеркалом в нашей спальне, судорожно пытаясь замазать тональным кремом нижнюю губу. Она распухла и нещадно саднила — чёткий, кровоточащий след от дикого прощального укуса Дориана Руссо. Сердце замирало каждый раз, когда я вспоминала его янтарные волчьи глаза в полумраке комнаты сорняков. Рядом со мной Айми Сато молча надевала форму, повязывая поверх безупречного пиджака своё неизменное шёлковое кимоно. Она даже не посмотрела в мою сторону, словно я была лишь призраком в этой роскошной комнате.

Через полчаса мы уже сидели в Круглой башне, где проходили уроки ментальной защиты. Вся наша куцая восьмёрка первокурсников расселась за каменный стол. Я инстинктивно прятала лицо за прядями волос, молясь, чтобы Маргери Сезар не заметила мою рану. Но Дикая Маргаритка сидела напротив, хмурая и сосредоточенная, а рядом с ней кудрявый Жак Колокольчик лениво настраивал струну гитары. Томас Незабудка мазнул по мне своим цепким, фиксирующим взглядом, и я похолодела — его честная память наверняка заметила, как я дергаюсь. Зато его брат Лукас-шпион угоднически улыбался, надеясь сесть со мной рядом, но я демонстративно отсела ближе к Айми.

Двери аудитории бесшумно отворились, и в класс вошла она.

Профессор ментальной защиты Дафна Пападопулу. Род Цикламенов.

Ей было сорок восемь лет, и от неё веяло колоссальной, но глубоко скрытой силой. Как и её цветок — цикламен, который веками использовался как мощнейший оберег от дурных снов, ментальных атак и внешних угроз, — Дафна обладала замкнутым, защитным и самоотверженным психотипом. Это была невысокая гречанка с бледным, измождённым лицом и глубокими, тёмными глазами, в которых отражалась вековая усталость. Её длинные седеющие волосы были перехвачены серебряной заколкой в виде лепестков цикламена. На ней была струящаяся тёмно-пурпурная мантия.

Каждую ночь профессор Пападопулу в одиночку удерживала огромный фиолетовый защитный купол над всей Теплицей, отдавая замку свою жизненную энергию. Её древний род стремительно вымирал, в мире осталось всего пять магов Цикламена, и эта жертвенность буквально иссушала её изнутри.

Она плавно подошла к доске, и в воздухе мгновенно разлился тонкий, едва уловимый аромат лесной свежести и прохлады, который мягко утихомирил наши страхи и головную боль.

— Ментальная защита — это не стены, которые вы строите вокруг своего разума, — тихо, но с глубоким резонансом произнесла профессор Пападопулу, окинув нас своим мудрым взглядом. — Это способность растворить чужую агрессию до того, как она коснётся ваших мыслей. Охотники используют штурмовые звуковые частоты Интерпола, которые способны сводить магов с ума и ломать волю

Моя задача — научить вас закрывать свой разум. Сегодня мы проверим вашу внутреннюю устойчивость. Разбейтесь по парам. Вы будете пытаться проникнуть в мысли друг друга, используя базовые щиты.

Дюпре и Сезар, — тихо, но непреклонно произнесла профессор Пападопулу, указав на нас своей тонкой ладонью с серебряным перстнем-цикламеном. — Восковая Калла и Дикая Маргаритка. Покой и земля. Продемонстрируйте нам базовое слияние ментальных щитов. Помните: вы должны впустить партнёра в прихожую своего разума, но не позволить ему пройти вглубь.

У меня внутри всё оборвалось. Паника ледяным узлом завязалась в желудке. Я судорожно прикусила нижнюю губу, тут же поморщившись от резкой боли — тональный крем едва скрывал кровоточащий след от укуса Дориана Руссо. Напротив, меня Маргери Сезар медленно поднялась со стула. Её зелёные глаза смотрели прямо, хмуро и сосредоточенно.

Мы подошли к свободному пространству в центре Круглой башни. Вокруг нас на каменном полу тускло светились древние руны ментальной защиты. Под столом Жак Колокольчик лениво взял на гитаре приглушённую, вибрирующую ноту, укутывая класс своим баюкающим ультразвуком, а Томас Незабудка замер, приготовившись фиксировать каждую секунду нашего контакта. Его брат Лукас-шпион хищно прищурился в углу.

— Приготовьтесь, — Дафна Пападопулу взмахнула руками, и воздух вокруг нас наполнился тонким, прохладным ароматом лесных цикламенов. Мои виски слегка отпустило, но страх никуда не ушёл. — Начинайте контакт.

Я подняла руки, несмело направляя пальцы навстречу ладоням Маргери. Из моей кожи лениво, нехотя потекла густая восковая энергия Каллы — мой ментальный щит абсолютной тишины и скорби. Маргери выбросила руки вперед с тихим выдохом, и её грубая, тяжёлая сила земли мгновенно столкнулась с моей.

Стоило нашим аурам соприкоснуться, как в ушах оглушительно зазвенело. Профессор Пападопулу требовала лишь поверхностного касания, но наши побитые, израненные войной души срезонировали сами по себе, прорывая всякие академические барьеры. Меня буквально швырнуло в сознание Маргери. На мгновение я увидела выжженную лионскую ферму, разбитые очки её отца, услышала оглушительные хлопки штурмовых винтовок Интерпола и почувствовала ту удушающую, первобытную ярость сорняка, которая заставляла вздыбиться паркет Теплицы. И прямо там, на самом дне её мыслей, под надёжным замком земляной магии, покоился чёткий, горящий прямоугольный контур. Тетрадь. Она носила её прямо в своей памяти.

Но настоящая катастрофа случилась секундой позже. Моя собственная ментальная защита, заблокированная страхом перед Камиллой Розой, с треском лопнула под напором её тектонической силы.

Маргери Сезар ворвалась в мой разум.

Я зажмурилась, но было поздно. Сквозь пробитый восковой щит Маргери в одно мгновение увидела обрывки моего ночного кошмара. Перед её мысленным взором промелькнула сырость полуподвального блока Полевых, испуганно забившийся под шкаф Жак, её собственный чемодан, замки которого я вскрывала на коленях в пыли… и он. Высокий силуэт Дориана Руссо, выступающий из глубокой тени у шкафа. Его янтарно-жёлтые волчьи глаза, горевшие триумфом, его шквальный ветер, прижимающий меня к холодной стене, горячее дыхание на шее и тот самый жадный, порочный укус в распухшую губу.

Контакт оборвался так резко, словно нас ударило током.

Я отшатнулась назад, едва не свалившись на каменный пол, и судорожно прижала ладонь к горящей губе. Шелковый платок выпал из моих дрожащих пальцев. Маргери Сезар стояла напротив меня, тяжело дыша. Из её носа снова медленно потекла тонкая струйка горячей крови, пачкая воротник. Но её зелёные глаза… они больше не были просто хмурыми. В них горело ошарашенное, дикое осознание. Она увидела всё. Она узнала, что этой ночью я была в её комнате, рылась в её вещах по приказу Камиллы и попалась в капкан к лидеру бунтарей со второго курса.

Профессор Дафна Пападопулу медленно подошла к нам, её измождённое лицо нахмурилось, а серебряный цикламен на заколке тускло блеснул.

— Слишком глубоко, девочки. Вы нарушили фазу покоя и вскрыли ментальные травмы друг друга, — тихо, со вздохом произнесла профессор ментальной защиты, переводя взгляд с моей разбитой губы на кровь Маргери. — Сезар, вытрите кровь. Дюпре, подберите платок. Возвращайтесь на места.

Я наспех схватила шёлк с пола и бросилась к своему стулу, чувствуя, как мир вокруг меня рушится в бездну. Маргери Сезар медленно вытирала кровь платком Жака, не отрывая от меня своего леденящего, тяжёлого земляного взгляда

Краем глаза я заметила, как Маргери Сезар, вернувшись на своё место, наклонилась к Жаку Дюрану и Томасу Незабудке. Она что-то быстро, ожесточённо зашептала им, вытирая кровь с губ. В следующую секунду кудри Жака замерли, его пальцы соскользнули со струны гитары, издавая глухой звенящий фальцет, а честные глаза Томаса расширились от пугающего осознания. Вся их Полевая банда, включая притихшую Клои Фиалку и бледную Алекс Гортензию, одновременно повернули головы в мою сторону. На меня смотрели все. В этих взглядах сорняков больше не было страха — там горела глухая, тяжёлая лионская ярость и звенящая готовность защищать свою территорию.

Меня затрясло. Спасения ждать было неоткуда: Камилла Роза препарирует меня за провал, Дориан Руссо сделает своей игрушкой, а эти сорняки растерзают сразу за порогом класса.

Судорожно сжав в кулаке шёлковый платок, я резко поднялась и, шурша тяжёлыми складками юбки, быстро пересекла аудиторию. Обойдя застывшую Айми Сакуру, я опустилась на свободный стул прямо рядом с Лукасом Незабудкой.

Близнец-шпион удивленно вскинул брови, на его губах мгновенно заиграла привычная скользкая, угодническая ухмылка. Он весь месяц искал повода подобраться ближе к Благородным родам, и мой отчаянный шаг стал для него неожиданным подарком.

«— Лукас, пожалуйста, помоги мне», — шёпотом, едва сдерживая слёзы стыда и паники, заговорила я, утыкаясь взглядом в дубовую столешницу, чтобы профессор Пападопулу ничего не заметила. — Они всё узнали на ментальном контакте… Маргери увидела, что я хотела выкрасть дневник её отца. Когда прозвенит замок-колокол, пожалуйста, помоги мне уйти, чтобы они не зажали меня в коридоре. Загороди меня, отвлеки их, сделай что угодно!

Лукас Незабудка лениво откинулся на спинку стула. Его пустые, расчетливые глаза хищно блеснули, а ухмылка стала еще более развязной и наглой. Он прекрасно понимал, в каком безвыходном положении я нахожусь.

— О как… — тихо, со смаком протянул он, косясь на хмурого брата Томаса на другом конце стола. — А что мне будет за это, благородная Дюпре? Наш Дом Восковой Каллы ведь так горд, а сорняков Незабудок за людей не считает. За красивые глазки я под земляной удар Сезар и ультразвук Дюрана подставляться не стану.

Я сглотнула вязкую слюну. Внутри меня всё кричало от омерзения, аристократическая гордость Дюпре умоляла дать этому выскочке пощечину. Но на кону стояла моя жизнь. Я слишком хорошо знала, чего на самом деле желают изголодавшиеся по женскому вниманию парни в этой закрытой, удушливой Теплице, где шалости были единственной отдушиной перед лицом грядущей войны.

Наступив на горло собственной спеси, я опустила руку под стол. Мои тонкие, холёные пальцы медленно, нежно легли на его колено и скользнули чуть выше по бедру, слегка сжав плотную ткань форменных брюк.

Лукаса Незабудку прямо передёрнуло от неожиданности. Весь его напускной цинизм и шпионская уверенность в одно мгновение испарились. Его спина неестественно выпрямилась, зрачки расширились, а лицо залило густой, пунцовой краской.

— Ох… — тихо, прерывисто выдохнул он, судорожно вцепившись ладонями в край стола.

Я подалась чуть ближе, обжигая его ухо своим вкрадчивым, восковым шёпотом Каллы, продолжая медленно и нежно поглаживать его ногу:

— Ты ведь поможешь мне, Лукас? Мы ведь сможем договориться?

— Д-да… конечно… я всё сделаю, — по-юношески неуверенно, заикаясь и полностью теряя контроль над своей хвалёной незабудковой спесью, пролепетал он.

Глухой, раскатистый удар главного замок-колокола разорвал звенящую тишину Круглой башни. Его вибрация прошлась по каменным плитам, мгновенно разрушая остатки ментального поля урока.

Я ворвалась в спальню, намертво заперев за собой тяжёлую дубовую дверь на три оборота замка. Ноги окончательно отказали, и я сползла по дереву на ковёр, задыхаясь от быстрого бега и удушающих, рвущихся наружу рыданий. Слёзы градом покатились по щекам, смывая остатки тонального крема с распухшей, разбитой Дорианом губы.

Пока Айми Сато не вернулась с уроков, пока в комнате никого не было, я подползла к прикроватной тумбочке. Мои пальцы судорожно, ломая ногти, открыли потайной ящик. Там лежал старый, контрабандный человеческий телефон, который мама Елена успела сунуть мне в чемодан перед тем, как нас разлучили. Нам строго-настрого запрещалось связываться с внешним миром без надзора Садовников Тайной канцелярии. Но мне было плевать. Мир вокруг меня рушился.

Мы не говорили почти месяц — с самого первого дня сентября, когда ищейки Высшего Совета силой затащили меня в этот замок-интернат.

Я набрала заученный до боли номер, прижимая трубку к уху дрожащей рукой. Каждый глухой гудок отзывался в висках ударом молота. Ну же, мамочка, ответь… Пожалуйста.

— Алло? Клодин, детка? — раздался на том конце провода тихий, надломленный и такой родной, бесконечно далёкий голос моей мамы из Парижа.

При звуке её голоса плотина внутри меня окончательно лопнула. Я зарыдала в трубку в голос, больше не заботясь об аристократическом самообладании Восковой Каллы.

— Мама… мама, забери меня отсюда! Пожалуйста, забери меня! — закричала я, захлёбываясь слезами и сжимая шёлковое одеяло свободной рукой. — Я… я не смогу здесь больше! Я хочу к тебе, домой, в Париж, куда угодно! Пожалуйста, мамочка, умоляю, забери меня из Теплицы!

— О боже, Клодин, что случилось? Тебя кто-то обидел? — в голосе Елены Дюпре послышалась паника, она закашлялась — её алхимическое отравление после июльского штурма Охотников всё ещё давало о себе знать. — Детка, тише, нас могут прослушивать Садовники Ириса… Ты же знаешь, мы не можем уйти. Агата Бернье оплачивает мои лекарства и этот дом. Если ты уедешь из замка, Высший Совет просто снимет с нас защиту, и Охотники найдут нас через Интерпол в тот же день!

— Мама, ты не понимаешь, меня здесь убьют! — шёпотом взмолилась я, глядя на тлеющие угли в камине, из-за которых спальня казалась жуткой и серой. — Полевые сорняки… они всё узнали! Маргери Сезар взломала мой разум на ментальном практикуме! Они знают, что Камилла Роза заставила меня воровать её дневник! Они зажмут меня в коридорах, мама! А Дориан Руссо… он поймал меня ночью в их блоке, он прижал меня к стене и… и заставил шпионить на него! Мама, я запуталась, мне страшно! Вокруг одни шипы, я не выдержу этот первый курс!

На том конце провода повисла тяжёлая, звенящая тишина, прерываемая лишь слабым маминым дыханием. Наш разорённый, угасающий Род Восковой Каллы, некогда славившийся великими целителями, сейчас стоял на коленях перед Высшим Советом, и мамины тихие, бессильные слёзы в трубке стали для меня окончательным, леденящим подтверждением: спасения из этой золотой клетки не будет. Ей некуда меня забрать.

В этот момент в замке двери спальни глухо дрогнули. Айми Сато возвращалась с уроков ментальной защиты.

Я судорожно сбросила вызов и в мгновение ока швырнула контрабандный телефон обратно в потайной ящик тумбочки, задвинув его до упора. Руки тряслись так, что я едва не перевернула фарфоровую статуэтку. Вытерев рукавом мокрые от слёз щёки и прижав пальцы к разбитой Дорианом губе, я замерла на полу у кровати.

Дверь спальни беззвучно отворилась. В комнату плавно, словно призрак, скользнула Айми Сато. Род Цветущей Сакуры.

Она закрыла за собой дверь и повернулась ко мне. Её шёлковое кимоно, наброшенное поверх безупречно сидящего чёрного пиджака Теплицы, зашуршало по ковру, принеся с собой тонкий, едва уловимый, но леденящий аромат осыпающихся вишнёвых лепестков. Айми остановилась в двух шагах, глядя на меня сверху вниз своими пустыми, отрешёнными глазами.

Она молча разглядывала меня. Заметила мои покрасневшие от слёз глаза. Сползший тональный крем. И кровоточащую рану на нижней губе, которую так жадно закусил лидер бунтарей сорняков. В её пустом взгляде не было брезгливости Роз или злости Полевых. Там было нечто более пугающее — абсолютное понимание того, каково это, когда тебя ломают.

— Ты зря плачешь, Клодин, — её голос прозвучал тихо, монотонно и отрешённо, словно шёпот ветра в пустом саду. — Слёзы не строят ментальные щиты. И они не остановят тех, кто хочет сорвать твой цветок.

Я сглотнула вязкую слюну, вопреки страху глядя в её бледное фарфоровое лицо.

— Маргери… Маргери Сезар всё узнала на практикуме Пападопулу, — едва слышно, сиплым от рыданий голосом выдавила я. — Её банда объявила мне войну. А Камилла Роза грозится уничтожить мою маму в Париже, если я не выкраду для неё коды Интерпола… Мне некому помочь, Айми. Мы все здесь сгнием.

Айми Сато медленно подошла к окну, за которым октябрьские заморозки швыряли первый снег в фиолетовый купол Теплицы. Она провела тонким пальцем по стеклу, и от её дыхания на нём остался едва заметный след.

— В Киото у меня было тридцать родственников, — ровно, без единой эмоции произнесла она, продолжая смотреть на бушующую за стеклом бурю. — Они все были Благородными. Они все верили в силу своих гербов и золота Совета. Охотники убили их за двадцать минут. Людям плевать на наши сословия, Клодин. И Розы не спасут твою мать, они лишь используют твою Каллу как заслон.

Она медленно повернула голову ко мне, и её тёмные глаза хищно блеснули в полумраке спальни:

— Если сорняки хотят драки — дай им её. Но никогда не позволяй Камилле Бернье думать, что она владеет твоей скорбью. Восковая Калла умеет консервировать смерть. Так законсервируй свой страх и преврати его в оружие. Иначе этот замок сожрёт тебя задолго до того, как люди прорвут купол.

Она отвернулась и легла на свою кровать, укрывшись шёлком и мгновенно замерев, словно фарфоровая кукла в коробке.

Слова Айми Сато всю ночь горели в моих мыслях, как холодное белое пламя. «Консервируй свой страх и преврати его в оружие».

Весь следующий октябрьский день я заставляла себя высоко держать голову. На уроках я демонстративно не смотрела в сторону Маргери Сезар и её банды сорняков, хотя кожей чувствовала их тяжелые, обещающие расправу взгляды. Губа после укуса Дориана Руссо затянулась, оставив лишь крошечный розовый шрам, который я тщательно скрывала.

Бежать мне было некуда. Но если этот замок собирался сожрать меня, я должна была научиться кусаться первой. Моя магия Восковой Каллы всегда была тихой, скрытной — что ж, пришла пора проявить её суть.

После отбоя, когда над Теплицей сомкнулся фиолетовый купол ментальной защиты, я тайно выскользнула из спальни Благородных. Но в этот раз я шла не в полуподвал к сорнякам и не на встречу к яростному Одуванчику. Я направилась в заброшенное Восточное крыло замка — полуразрушенную галерею, куда Садовники Гилберта Восса заглядывали реже всего. Там пахло пылью, старым камнем и увяданием, а сквозь разбитые готические витражи на пол ложился блеклый лунный свет, перемешанный с октябрьским снегом.

Я замерла у треснувшей колонны, судорожно сжимая в руках свой неизменный шёлковый платок. Жвать пришлось недолго.

Из темноты коридора, мягко ступая, вышла фигура. Лукас Незабудка. Близнец-шпион шёл с привычной развязной ухмылкой, но его пустые глаза хищно и взволнованно блестели в лунном свете. Он до сих пор помнил то порочное, нежное прикосновение моей ладони к его бедру на уроке ментальной защиты.

— Какая встреча, благородная Дюпре, — тихо, со смаком протянул Лукас, останавливаясь в двух шагах от меня и вальяжно закладывая руки в карманы брюк. — Назначить сорняку свидание в заброшенном крыле посреди ночи… Не боишься, что Камилла Роза приревнует? Или ты пришла отдать должок за то, как я сегодня спас твою изящную шкурку в дверях класса?

Я сделала глубокий вдох, заставляя свою восковую магию покоя окутать моё сердце, чтобы заглушить панический стук. Натянув на лицо самую вкрадчивую, обворожительную улыбку, на какую была способна, я сделала шаг к нему.

— Я пришла поблагодарить тебя, Лукас, — мягко, почти шёпотом произнесла я, сокращая расстояние между нами. От меня веяло ароматом Каллы, который в этой пыльной галерее казался дурманящим. — Ты был великолепен в классе. Мой род умеет ценить настоящую преданность. Но нам нужно поговорить о деле. Камилла Роза требует от меня дневник Маргери Сезар. Но сорняки теперь знают, что я охочусь за ним. Мне нужна твоя помощь, чтобы обвести их вокруг пальца.

Лукас Незабудка подался вперёд, его ухмылка стала еще более наглой, а взгляд скользнул по моим губам.

— Твоя помощь дорого стоит, Калла, — вкрадчиво шепнул он, протягивая руку, чтобы коснуться моих волос. — Одного «спасибо» мне мало. Что ты дашь мне за дневник Сезар? У тебя ведь за душой ни гроша, Дюпре.

Я почувствовала, как к щекам прилил жар стыда, но отступать было поздно. У меня действительно не было ни денег, ни власти, ни влияния в Высшем Совете — я была лишь обедневшей марионеткой на побегушках у Камиллы. Единственное, чем я могла торговать в этой золотой клетке, была я сама. Моя собственная аристократическая кровь, моё тело и моя покорность.

Наступив на горло собственной гордости, я позволила его пальцам коснуться моих волос. Сделав еще один мягкий шаг, я почти вплотную приблизилась к нему, нежно положила ладонь на его грудь и подняла на него свои потемневшие от волнения глаза.

— Я дам тебе себя, Лукас, — выдохнула я ему прямо в губы, обжигая его своим восковым, дурманящим шёпотом. — Дориан Руссо берет то, что хочет, силой. Камилла Роза использует меня как вещь. Но если ты поможешь мне… я буду принадлежать тебе. Весь этот первый курс. Мы разделим эту тайну на двоих. Но сначала ты должен сделать так, чтобы Маргери Сезар сама принесла дневник в это крыло.

Лукас Незабудка шумно, прерывисто вздохнул. Его сердце под моей ладонью бешено заколотилось, а в ошалевших глазах отразилась дикая, голодная готовность сорняка, перед которым внезапно открылась запретная аристократическая роза.

— Что… что я должен сделать? — заикаясь и полностью теряя былую спесь, пролепетал он, со страстью сжимая мои пальцы.

— Завтра на уроке тактики Рамона Диаса ты тайно подбросишь Маргери записку от имени твоего брата Томаса, — тихо и расчетливо продиктовала я план. — Напиши, что Томас нашел шифр к кодам Интерпола и ждет её ночью здесь. Маргери придет с тетрадью. И когда она окажется тут, мы заберем дневник, а вину за кражу свалим на твоего брата Томаса. Подумай, Лукас: ты избавишься от честного брата, который тебе мешает, получишь тетрадь для Камиллы и… получишь меня.

Лукас Незабудка замер, его шпионский разум Незабудки мгновенно принял эту жестокую партию. Он не знал, что я веду свою шпионскую игру: как только Маргери придет сюда, я тайно солью эту информацию Дориану Руссо со второго курса. Пусть яростный Одуванчик и Дикая Маргаритка сами переломают кости Камилле Розе и Лукасу-шпиону прямо в этой галерее, пока я буду стоять в стороне.

— Хитрый план, Восковая Калла… — тихо, с пугающим восхищением прошептал Лукас, и его глаза хищно блеснули. — Хорошо. Я сделаю это. Но помни: если ты меня обманешь, я сотру тебя из памяти Теплицы.

Он резко притянул меня к себе за талию, жадно целуя в шею и требуя свою первую «награду», и в заброшенной галерее Восточного крыла наш шпионский заговор официально завязался в мертвую петлю

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Октябрьские заморозки превратили утренний тренировочный плац Теплицы в сплошной ледяной каток. Горный ветер яростно свистел, завывая в зубцах крепостных стен, а моя магия земли отзывалась в жилах резкой, колющей болью — пробивать промерзшие тектонические плиты было втрое тяжелее, чем сырую лионскую почву.

Но настоящая буря бушевала не снаружи, а внутри замка.

После вчерашнего ментального практикума у Дафны Цикламена, где я буквально разнесла щиты Клодин Дюпре и увидела всю её подноготную, наша Полевая банда была наготове. Я рассказала Жаку и Томасу всё: и про её попытку вскрыть мой чемодан, и про её ночную встречу с Дорианом Руссо в нашей комнате. Жак Колокольчик после этого всю ночь ожесточенно перебирал струны, готовый в любой момент оглушить эту восковую змею своим ультразвуком, а Томас Незабудка хмуро сверял в своей честной памяти каждый полувзгляд аристократки. Мы ждали, когда Клодин сделает следующий шаг.

Утром на уроке тактики Рамона Диаса вся наша шестерка сорняков демонстративно заняла верхний ярус амфитеатра Южной башни. Я сидела, скрестив руки на груди, чувствуя, как под тренировочной курткой, прямо у ребер, тетрадь отца приятно греет кожу. Наша банда была единым, ощетинившимся союзом.

Но едва я бросила взгляд вниз, на парту, где устроились девчонки-аристократки, как у меня внутри всё подозрительно сжалось.

Клодин Дюпре сидела, намертво уставившись в пустую страницу своей тетради, а её тонкие холеные пальцы судорожно, до ниток разрывали край нового шелкового платка. Но изменилась не она. Изменился Лукас Незабудка.

Близнец-шпион, который обычно вальяжно разваливался на стуле и брезгливо поглядывал на нас, сейчас сидел на три ряда ниже, буквально пожирая Клодин глазами. Его лицо то и дело заливал неестественный, пунцовый румянец, а когда Дюпре мимолетно оборачивалась, Лукас судорожно вцеплялся ладонями в край стола, шумно и прерывисто вдыхая воздух. В его пустых, шпионских глазах Незабудки больше не было расчетливого холода — там горел дикий, голодный и совершенно безумный азарт парня, которому пообещали нечто запретное. Нечто, ради чего он был готов пойти на любое преступление.

Томас Незабудка рядом со мной резко замер, и его грифель с сухим треском переломился пополам прямо на тактической схеме Диаса.

— Марго… — едва слышным, леденящим шепотом произнес Томас, не поворачивая головы, но его идеально фиксирующие глаза были намертво прикованы к брату-близнецу. — Мой брат Лукас… Его ментальный фон вибрирует от паники и дикого торжества. На уроках истории отец учил нас, что Незабудки так дышат только в одном случае — когда они заключили шпионский заговор, который должен полностью переписать правила игры. Ночью между ним и Клодин Дюпре что-то произошло. И это «что-то» касается нас.

Жак Колокольчик незаметно взял на гитаре глухой, низкий аккорд, и его маскировочный ультразвук мгновенно прижал к полу все наши голоса, отсекая Садовников.

— Эта восковая тварь решила разыграть новую карту, — процедил Жак сквозь зубы, и его темные кудри сердито взъерошились. — Марго, они готовят засаду. Лукас-крыса поможет ей подобраться к твоей куртке.

Я сильнее прижала руку к ребрам, чувствуя, как глубоко под фундаментом Южной башни, откликаясь на мою лионскую ярость, утробно и глухо заворочалась тяжелая земляная сила. Клодин думает, что после ментального провала она сможет перехитрить Дикую Маргаритку? Она понятия не имеет, что у сорняков не просто крепкие корни. Мы видим каждую их паршивую нить насквозь.

В этот момент, пока Рамон Диас чертил на доске фазы зачистки человеческого спецназа, Лукас Незабудка лениво поднялся со своего места и, сделав вид, что направляется к выходу, как бы случайно прошел мимо моей сумки, оставленной на краю верхней парты. В его опущенных пальцах тускло белел свернутый вчетверо клочок плотной пергаментной бумаги.

Я сделала глубокий вдох и нарочито уставилась на доску, где Рамон Диас как раз чертил схему тактического развёртывания Интерпола. Жак Колокольчик уловил мой сигнал и мгновенно заиграл на гитаре чуть громче, пуская по амфитеатру плотную ультразвуковую волну, которая не давала никому услышать шорох пергамента.

Лукас Незабудка прошёл мимо моей парты с самым ленивым и равнодушным видом, на который был способен. Один короткий взмах холёных пальцев — и свернутый вчетверо клочок плотной бумаги мягко соскользнул прямо в открытый боковой карман моей сумки. Близнец-шпион даже не обернулся. Он угоднически мазнул взглядом по бледной Клодин Дюпре на нижнем ярусе, на его губах заиграла самодовольная, похотливая ухмылка парня, который уже мысленно забирал свою «награду». Он вернулся на своё место, уверенный, что обвёл нас вокруг пальца.

Едва он сел, Томас Незабудка молниеносно, словно змея, запустил два пальца в мою сумку и вытащил записку. Его честная память сканировала пергамент меньше секунды. Глаза парня потемнели от глухой ярости.

— Почерк мой, один в один, — процедил Томас леденящим шёпотом, передавая бумагу мне под партой. — Текст — чистый капкан. Пишет, что я якобы расшифровал коды твоего отца в тетради и жду тебя в полночь у треснувшей колонны в заброшенном Восточном крыле. Просит прийти одну и принести дневник.

Я развернула записку, вчитываясь в ровные строчки. Внутри меня всё клокотало от ярости. Клодин Дюпре и Лукас Незабудка решили сыграть в шпионов, используя память моего погибшего отца и тетрадь, за которую сожгли мою лионскую ферму. Они думали, что Дикая Маргаритка — это наивная дурочка, которую можно выманить в тёмный угол, поманив надеждой.

— Что делаем, Марго? — Жак Колокольчик сжал гриф гитары так, что побелели костяшки. В его карих глазах прыгали опасные, звенящие искры. — Хочешь, я этой восковой кукле прямо сейчас струны в уши заверну? А Лукасу его шпионские зубы в глотку вколочу?

— Нет, — тихо, но с такой тяжёлой, монотонной земляной уверенностью ответила я, что грифель в руках Томаса жалобно хрустнул. Я медленно свернула пергамент и спрятала его в карман куртки, прямо поверх жгущей рёбра тетради Люка Сезара. — Мы сделаем вид, что я поверила. Клодин так хочет этой встречи? Отлично. Она её получит. Но в заброшенное крыло я приду не одна.

Я мельком посмотрела вниз. Клодин по-прежнему судорожно комкала изорванный шёлковый платок, её плечи мелко дрожали под безупречным аристократическим пиджаком. Камилла Роза со второго курса спустила на меня своих ищеек, надеясь забрать тактические коды. Но они недооценили сорняков.

«— Томас, Жак, собирайте Клои и Алекс», — шёпотом скомандовала я, глядя, как Рамон Диас с глухим стуком опускает тактический журнал на трибуну. — В полночь мы устроим им в Восточном крыле такой контрудар, что их хвалёный Высший Совет содрогнётся под землёй. Мы научим Каллу и Нарциссов уважать наши корни.

Клодин Дюпре (Род Восковой Каллы)

Едва замок-колокол отбил последний удар, возвещая об окончании урока тактики, я пулей вылетела из амфитеатра. Мои ноги подкашивались от страха, а разорванный шёлковый платок остался лежать на паркете жалкой кучкой белых нитей. Я не оборачивалась. Я знала, что за моей спиной, на верхних ярусах, Маргери Сезар как раз опускает руку в карман сумки, нащупывая пергамент. Мой собственный капкан, который мы со шпионом Лукасом Незабудкой так тщательно рассчитали, официально пришёл в движение.

Но чтобы эта ловушка не переломала шею мне самой, мне нужно было срочно выполнить условия моей второй, тайной ночной сделки. Сделки с тем, кто поймал меня в полуподвале Полевого блока.

Наступая на остатки своей аристократической гордости, я побежала на второй курс Полевых магов. Октябрьский холод сквозил из узких готических бойниц, но лицо моё горело. Я проскользнула мимо постов Садовников Ириса, укрываясь за своей восковой мантией скрытности, и замерла перед дверью старой лаборантской, где, как подсказал мне Лукас, Дориан Руссо часто отсиживался после тренировок.

Я толкнула тяжёлую дверь и мгновенно оказалась в темноте, пахнущей пылью, сухой травой и грозовым озоном.

Не успела я сделать и шага, как дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась сама собой — её со свистом припечатал мощный воздушный поток. Сильные руки перехватили меня за талию, и в следующую секунду я снова оказалась прижата спиной к каменной стене в полумраке, точно так же, как той безумной ночью.

— Принесла вести, моя маленькая благородная ищейка? — раздался над самым моим ухом хриплый, издевательский шёпот Дориана Руссо.

Его янтарные волчьи глаза горели в темноте лаборантской с опасным, голодным торжеством. Он наклонился так близко, что его дикие, растрёпанные русо-косые волосы коснулись моего лба. От его близости по моей коже снова с пугающей скоростью пробежала лавина колющих мурашек.

— Дориан… пусти, — прерывисто, задыхаясь от страха, выдохнула я, судорожно упираясь ладонями в его грудь сквозь плотное сукно пиджака. — Я пришла выполнить условия нашего уговора. Я скажу тебе то, что ты хотел знать про Камиллу Бернье.

— Говори, — приказал лидер бунтарей. Его ладонь на моём плече сжалась крепче, а магия Одуванчика удерживала вокруг нас плотный вакуумный кокон, отсекая любые звуки от коридора.

«— Лукас Незабудка… он подбросил Маргери фальшивую записку от имени своего брата Томаса», — шёпотом, глотая слёзы унижения, сдала я своего подельника. — В полночь Маргери придет с тетрадью отца в заброшенное Восточное крыло, к треснувшей колонне у витража. Думает, что Томас расшифровал коды Интерпола. Но там её будут ждать сама Камилла и Хлоя Кросс, чтобы отобрать дневник, а вину за кражу они свалят на Томаса… Это мой собственный план, Руссо! Я разыграла эту карту, чтобы Камилла получила то, что хочет, а виноваты остались Незабудки! Я слила тебе всё. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Дориан замер. Его волчьи глаза опасно сузились, переваривая информацию. На его разбитом лице медленно, змеёй расплылась яростная, порочная и торжествующая ухмылка. Камилла Роза думает, что зажмет первокурсницу в тёмном углу за спиной Высшего Совета? Она не знает, что со второго курса на неё уже пикирует хищник.

— Хитрый, изящный план, Клодин, — тихо, обжигая мою шею горячим дыханием, прошептал Дориан, и его пальцы у моего лица заставили меня вздрогнуть. — Но ты молодец. Хорошая из тебя получилась шпионка. Раз Камилла и эта крыса Лукас идут в Восточное крыло, я устрою им там настоящий шторм. Защитить Маргаритку от Роз — святое дело.

Он отпустил моё плечо, заставляя воздушный кокон раствориться. Лидер бунтарей цинично ухмыльнулся, бросив на меня последний предупреждающий взгляд:

— Свободна, Дюпре. На сегодня ты отработала своё молчание. Но помни: если Камилла что-то заподозрит — я лично скормлю тебя Садовникам.

Я судорожно выдохнула и пулей вылетела из лаборантской, не чувствуя ног. Мой собственный капкан, в который я так умело заманила сорняков и аристократов, пришёл в движение. Я пообещала Лукасу Незабудке себя за эту засаду, но тайно сдала его Дориану. Пусть яростный Одуванчик и Дикая Маргаритка сами переломают кости Камилле и Лукасу-шпиону у витража, пока я буду стоять в стороне и наблюдать, как этот лицемерный замок начинает пожирать сам себя.

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Полночь превратила заброшенное Восточное крыло в мертвый, леденящий лабиринт. Сквозь разбитые готические витражи на пыльный паркет падал блеклый лунный свет, перемешанный с октябрьской снежной крупой. Высокие тени от полуразрушенных колонн казались застывшими стражами.

Я шла впереди, стараясь ступать бесшумно. Под тренировочной курткой, прямо у ребер, тетрадь отца жгла кожу, словно предчувствуя скорую кровь. Сзади меня бесшумными тенями скользила вся наша Полевая банда. Кудрявый Жак Колокольчик держал руку на грифе гитары, пуская по галерее едва слышный ультразвуковой гул, который намертво глушил шорох наших шагов. Рядом собранно двигался Томас Незабудка, его честная память сканировала каждый угол. Клои Фиалка робко перебирала пальцами теневые нити, готовая укутать нас маскировкой, а бледная Алекс Гортензия испуганно мимикрировала, отчего её лицо полностью сливалось с серой каменной кладкой стен.

Когда мы приблизились к огромной треснувшей колонне, из её непроглядной тени лениво вышли три фигуры.

— Ну надо же, сорняк явился на зов, — раздался капризный, властный девичий голос, от которого воздух мгновенно наполнился дурманящим, удушливым ароматом черных роз.

Камилла Бернье. Она стояла во весь рост, лениво накручивая на палец темный локон, а на её лацкане высокомерно сиял золотой бутон. Рядом с ней, как несокрушимая стальная стена, выросла староста Хлоя Кросс, чьи серые глаза Пиона холодно блеснули в лунном свете. Из-за их спин с торжествующей, наглой ухмылкой шпиона выступил Лукас Незабудка.

— Ты опоздала, Маргери, — ухмыльнулся Лукас, преданно косясь на Камиллу. — Томас не пришел. Тетради твоего отца суждено сменить хозяина. Отдавай её Камилле, если не хочешь, чтобы Хлоя стерла тебя в порошок.

— А ты проверь свой шпионский прицел, брат, — леденящим, ровным голосом произнес Томас, выходя из-за моего плеча прямо на полосу лунного света.

Ухмылка мгновенно сползла с лица Лукаса. Его глаза округлились от шока, а спина неестественно выпрямилась. Вся их аристократическая засада замерла. Они поняли, что сорняки раскрыли их капкан и сами устроили контрудар.

— Вы… вы всё знали? — Клодин Дюпре, стоявшая на полусогнутых ногах в самом дальнем углу, испуганно вжала голову в плечи, судорожно комкая шелковый платок. Она затравленно озиралась по сторонам, понимая, что её план стравливания вот-вот захлопнется на её собственной шее.

— Нам плевать, сколько вас, сорняки, — Камилла Роза яростно сузила карие глаза, и от её фигуры во все стороны рванули мощные, удушающие ментальные волны контроля, заставив Клои Фиалку болезненно вскрикнуть и схватиться за голову. — Хлоя, взять их! Живо! Уничтожь этот мусор!

И в Восточном крыле началась настоящая, свирепая дуэль.

Хлоя Кросс сделала один мощный шаг вперед, и её магия Пиона мгновенно воздвигла перед аристократами тяжелый, нерушимый барьер из чистой магической стали. Воздух зазвенел от плотности металла.

Но я не собиралась отступать. С диким, утробным рокотом я с силой топнула каблуком по паркету, выпуская всю свою грубую, варварскую лионскую ярость земли. Вековые доски Восточного крыла с треском лопнули. Мощный тектонический таран из вывернутых каменных глыб и промерзшей почвы на полной скорости врезался в стальной щит Хлои. Раздался оглушительный, режущий уши скрежет. Вся галерея содрогнулась, с потолка посыпалась вековая штукатурка, а тяжелый щит Пиона пошел глубокими трещинами. Из носа у меня мгновенно хлынула горячая кровь от истощения каналов, но я упрямо держала удар.

— Лови волну, Роза! — заорал Жак Дюран, и его Колокольчик выдал такой сокрушительный, направленный ультразвуковой импульс, что витражи Восточного крыла со звоном разлетелись на тысячи осколков. Звенящий колокольный гул ударил Хлое и Камилле прямо в уши, заставив старосту пошатнуться, теряя контроль над щитом.

Близнец Лукас Незабудка в панике вскинул руки, пытаясь своей магией исказить восприятие пространства, чтобы защитить Камиллу, но его брат Томас молниеносно перехватил его ментальное поле. Между братьями-близнецами в тишине Восточного крыла вспыхнула их собственная, жуткая ментальная война Незабудок — они ломали память и щиты друг друга, заставляя друг друга захлебываться кровью.

Камилла Роза, удерживая равновесие среди летящих осколков, вскинула ладонь, направляя всю удушающую ментальную мощь своего контроля прямо в мою раскалывающуюся голову, чтобы заставить меня отдать тетрадь. Её черные розы уже опутывали мои мысли, выжигая остатки воли.

«Не отступлю», — упрямо хрипела я про себя, сильнее сжимая зубы, хотя из носа уже сплошным потоком лилась горячая кровь.

Я удерживала тектонический таран из последних сил. Хлоя Кросс, оглушенная звенящим ультразвуком Жака, едва стояла на ногах, но её стальной барьер Пиона всё еще держался, закрывая аристократов от моей земли. Близнецы Незабудки рядом буквально захлебывались кровью — Томас и Лукас сошлись в какой-то жуткой ментальной дуэли, выжигая память друг друга.

И в этот момент, когда мои силы были на исходе, шквал ветра Дориана Руссо врезался в плацдарм аристократов с мощью пикирующего истребителя.

Лидер бунтарей со второго курса не просто вмешался — он спас нас. Его яростные ветряные лезвия, пахнущие чистым грозовым озоном, с пушечным грохотом ударили в треснувший стальной щит Хлои. Разомкнутый барьер Пиона разлетелся в пыль с пронзительным металлическим звоном. Моя дикая, неукротимая земля, больше не сдерживаемая металлом, рванула вперед, мгновенно вздымая паркет прямо под ногами Камиллы. Наследница Розы с коротким вскриком потеряла равновесие, её ментальный контроль над моей головой оборвался, и я наконец-то смогла сделать глубокий, судорожный вдох.

Ветряной поток Дориана подхватил Лукаса-шпиона, с силой отшвыривая его в сторону, прямо на кучу обломков старых шкафов. Клодин Дюпре в самом дальнем углу испуганно закричала, закрывая лицо руками, пока ураган Руссо с корнем вырывал остатки готических витражей.

— В строй, перваши! — рявкнул Дориан, приземляясь прямо передо мной и закрывая меня своим широким плечом. Его янтарные волчьи глаза горели диким, первобытным торжеством. — Камилла, я же обещал тебе, что сорняки умеют вырывать розы с корнем!

Камилла Бернье, тяжело дыша и поправляя растрепанные темные локоны, поднялась с пола. Её карие глаза были полны ярости и... дикого страха. Она явно не ожидала, что на её личную засаду прилетит шторм со второго курса. Хлоя Кросс встала в боевую позицию, готовая призвать тяжелый металл, а Жак Колокольчик уже набирал воздух в легкие для нового ультразвукового удара. Восточное крыло Теплицы было готово превратиться в братскую могилу.

Но договорить нам не дали.

Внезапно весь воздух в полуразрушенной галерее замер, став неестественно густым, приторным и сладким. По полу пополз тяжелый фиолетовый туман. Моя земляная магия мгновенно утихла, словно заснув под наркозом, а шквальный ветер Дориана Руссо с тихим шипением растворился в воздухе.

Тяжелые кованые двери Восточного крыла, уцелевшие после бури, медленно отворились.

В зал вошли Садовники — десяток молчаливых силовиков Тайной канцелярии в тяжелой боевой экипировке магов-ирисов. Их возглавлял суровый следователь Гилберт Восс, чей взгляд Тайного сыска мгновенно зафиксировал каждого из нас, разрушенный паркет и выбитые витражи. Но страшнее всего было то, кто шел впереди них.

Директор Лоренс Фогель. Род Лотоса.

Он шел медленно, безупречно прямой, и его строгий темный костюм казался неестественно чистым среди нашей пыли и обломков. Его фиолетовые глаза Лотоса горели таким леденящим, абсолютным прагматизмом и подавляющей мощью, что у меня подкосились колени. Цензор памяти поднял руку, и невидимая ментальная волна абсолютного подчинения прижала всех нас к полу. Мы не могли даже пошевелить пальцем. Драка была окончена за одну секунду.

Фогель остановился в самом центре разрушений, переводя взгляд с Камиллы Розы на Дориана, а затем на меня, застывшую с окровавленным лицом и зажатой под курткой тетрадью отца.

— Нарушение устава Теплицы. Использование боевой магии в закрытом секторе, — его голос прозвучал тихо, но эхом отозвался в черепе каждого из нас, принося тупую боль. — Вы ведете себя как глупые, капризные дети, пока Охотники режут наши семьи за пределами купола. Высший Совет не для того сохранил ваши жизни, чтобы вы поубивали друг друга в этих коридорах.

Он повернулся к Гилберту Воссу:

— Следователь Восс. Разведите студентов по блокам. Завтра утром я жду Камиллу Бернье, Дориана Руссо и Маргери Сезар в своем кабинете. Мы решим, чью память нужно скорректировать эликсирами Лотоса, чтобы вернуть в этот замок порядок.

Садовники бесцеремонно шагнули вперед, грубо расталкивая нас по разным углам. Томас Незабудка, шатаясь и вытирая кровь, помог мне подняться. Жак хмуро закинул гитару за спину, а Алекс Гортензия медленно возвращала себе нормальный цвет кожи из серого камня стены. Лукаса Незабудку оперативники Ириса потащили под руки в Благородное крыло, куда поспешила и бледная, дрожащая Клодин Дюпре, испуганно косясь на Дориана.

Я шла назад в наш полуподвальный блок, крепко прижимая руку к ребрам, где под тренировочной курткой была надежно скрыта отцовская тетрадь. Засада обернулась грандиозным скандалом. Я не знала, почему Дориан Руссо так вовремя пришел нам на помощь и откуда он узнал про засаду Клодин, но одно я понимала четко: наш первый октябрь в Теплице закончился объявлением открытой войны.

Глава 5. Разворот крыла

Дориан Руссо (Род Одуванчиков)

Меня зовут Дориан Руссо. В моих жилах бушует ярость Дикого Одуванчика.

Сорняк. Вездесущий, упрямый, способный пробить корнями даже самый толстый слой асфальта и разнести семена по штормовому ветру. Наша магия — это боевой ветер. Не тот ласковый бриз, которым изнеженные аристократы сушат свои шёлковые локоны, а яростный шквал, пахнущий озоном, способный выбивать кованые двери и кромсать стальные щиты Пионов. Моя мать-Одуванчик давно погибла

а пьяный отец-человек, лионский механик, даже не помнит и не знает нас с братом. Меня воспитывал только старший брат — Этьен. Он заменил мне всех. Это он научил меня чинить моторы, выживать на улицах и никогда не просить пощады . Сейчас Этьен уже второй год партизанит во внешнем мире, ведя свою войну с Охотниками. А я — единственный из нашего рода, кого Садовники Совета умудрились выскрести из провинции и запереть в этой Теплице два года назад в качестве живого эксперимента.

Ночь первого ноября встретила мой блок леденящим, удушающим безмолвием.

Буквально час назад, в последнюю ночь октября, меня, побитого, со свежими ссадинами на лице, Садовники Ириса приволокли в мою комнату на втором курсе. Оперативники Гилберта Восса бесцеремонно швырнули меня на матрас и вышли, с глухим стуком заперев тяжёлую дубовую дверь на несколько ментальных замков.

Я лежал в темноте, слушая, как за окном-бойницей яростно завывает ноябрьская метель, швыряя сухую снежную крупу в фиолетовый защитный купол замка. Бок нещадно саднил после столкновения со стальной стеной Хлои Кросс, а дыхание было прерывистым.

— Ну и идиот же ты, Руссо, — раздался из темноты тихий, полный горькой злости, но такой родной девичий голос.

На край моей кровати опустилась Луиза Бернар. Род Ромашек. Единственный человек во всей этой проклятой Теплице, с кем я по-настоящему общаюсь уже второй год. Она — мой единственный друг. Луиза бесцеремонно, но удивительно аккуратно прижала к моей разбитой губе прохладный ватный тампон, пахнущий её горькими марсельскими травами.

— Зачем ты полез в Восточное крыло? Зачем ввязался в драку этих первашей? — шептала она, и в её ореховых глазах в темноте отражался блёклый свет луны. — Камилла Бернье и этот Нарцисс слили бы девчонку-Маргаритку, и Совет бы это замял. А теперь ты под ударом.

— Я не мог оставить Маргери, Луиза, — процедил я сквозь зубы, шипя от режущей боли, когда её мазь коснулась раны. — У этой первашки есть шипы. Если бы Розы заставили Клодин забрать тетрадь её отца, пострадали бы невиновные Полевые. Высший Совет использует нас.

Луиза лишь тяжело, обречённо вздохнула, убирая пальцы от моего лица.

Утром нас всех ждёт ковёр у директора Лоренса Фогеля. И я слишком хорошо знал, чем закончится этот цирк. Камиллу Бернье, как наследницу Черной Розы, полностью оправдают — Высший Совет в Париже никогда не накажет своих детей ради сорняков. Хлою Кросс пожурят для вида. А вот меня… меня окончательно исключат из Теплицы. И не просто вышвырнут к людям. Фогель лично стянет мои ментальные каналы магией Лотоса, после чего Садовники запрут меня в Париже под строжайшей стражей Совета, чтобы я не сбежал к брату-партизану

Сделать из меня безвольную послушную куклу в застенках элиты — вот их план.

Мне нужно бежать сегодня. Этой же ночью.

Луиза молча смотрела на меня, и в её ореховых глазах отражалась вся тяжесть прожитого в Теплице года. Она знала меня как облупленного. Знала, что если я вбил себе что-то в голову, то шторм Одуванчика уже не остановить. Этьен воспитал меня упрямым — если капкан захлопывается, нужно рвать лапу, но не сдаваться аристократам.

— Бежать… — тихо, пробуя это слово на вкус, повторила Луиза. Она аккуратно закрыла баночку со своей марсельской мазью и убрала её в карман пиджака. — Замки на дверях ментальные, Гилберт Восс лично накладывал плетение Ириса. Твой ветер просто разобьется о них и поднимет тревогу Садовников. Как ты собираешься выбраться из крыла второго курса, Руссо?

— У меня есть одна ниточка, Луиза, — я криво усмехнулся разбитой губой, вспоминая испуганное, бледное лицо Восковой Каллы. — Наша первокурсница Клодин Дюпре. Чтобы спасти свою шкуру от Маргери и Лукаса, она слила мне их засаду у витража. Дюпре думает, что я буду молчать, но она по уши в долгах у Камиллы Розы. Я заставил её шпионить на меня. Её восковая магия покоя способна консервировать и глушить любые замки. Она обязана помочь мне уйти.

Луиза нахмурилась, её веснушчатое лицо замерло. Она явно не одобряла мои опасные игры с Благородными родами.

— А Маргери? — Луиза заглянула мне прямо в душу своим открытым, марсельским взглядом медика. — Ты подбил первашей на бунт, Марго доверилась твоей силе, а теперь ты просто бросишь её здесь? Утром Фогель заставит её выпить эликсир Лотоса, сотрет ей память о тетради отца, и лионскую Маргаритку превратят в покорную куклу для живого щита.

Слова Луизы полоснули под дых сильнее, чем стальной барьер Хлои Пион. Я вспомнил, как Маргери стояла посреди разрушенной столовой, сжимая кулаки, пока земля под её ботинками утробно рычала. В ней была та же дикая, необузданная ярость улиц, что и во мне. Оставить её здесь на растерзание цензорам памяти казалось чистым предательством Полевой крови.

В этот момент в тишине нашей запертой комнаты раздался едва слышный, странный звук. Ментальные замки Садовников на двери не щелкнули, но по древесине лениво, бесшумно потекла густая, полупрозрачная белая энергия Восковой Каллы, укутывая железные петли глухим щитом тишины.

Дверь без единого скрипа приоткрылась. На пороге в полумраке коридора стояла Клодин Дюпре.

Она была бледнее октябрьского снега, её холеные аристократические пальцы судорожно сжимали края куртки, а хазелевые глаза испуганно метались по темной комнате. Она пробралась в блок второго курса посреди ночи, наступая на горло собственной спеси.

— Руссо… — шёпотом, задыхаясь от паники, выдохнула Клодин, делая шаг внутрь и прижимаясь спиной к закрывшейся двери. — В крыле Благородных паника. Камилла Роза взбешена из-за провала у витража, она вызвала Садовников и требует обыскать весь полуподвал. Лукас Незабудка грозится стереть меня из памяти, если я не отдамся ему прямо завтра… Они сожрут меня, Дориан! Забери меня с собой. Пожалуйста. Я выведу тебя из замка, моя Калла откроет любые ворота, но не оставляй меня им…

— Маргери остаётся с нами. Без неё я отсюда не уйду, — отрезал я, заставляя воздушный поток захлопнуть дверь лаборантской прямо перед носом испуганной Клодин.

Аристократка вздрогнула, вжимаясь спиной в деревянные доски, её хазелевые глаза расширились от паники. Восковая Калла надеялась на лёгкий побег под моим крылом, но шторм Одуванчика никогда не играет по чужим правилам. Высший Совет в Париже спишет её долги, если она принесёт им коды, а меня запрут в карцере. Но я не собирался бросать Маргери Сезар

— Руссо, ты сумасшедший, — Луиза Бернар медленно поднялась с края постели. В её ореховых глазах Ромашки читалась горькая, застарелая усталость, но вместе с тем — глубинное, чистое понимание. Она подошла ко мне вплотную, принеся с собой родной запах горьких марсельских трав, и резко, до боли крепко обняла меня за шею.

Я замер, чувствуя, как её веснушчатое лицо уткнулось в моё плечо. Это было объятие человека, с которым мы два года делили каждый синяк, каждый кусок черствого хлеба и каждую подлянку аристократов в этих серых коридорах Теплицы. Она была моим единственным, преданным другом.

— Береги себя, Дориан. Пожалуйста, — прошептала Луиза мне в самое ухо, заглушая свист метели за окном-бойницей. — Если Этьен научил тебя летать против ветра, то приземлись живым

Она отстранилась, мазнув ладонью по моим взъерошенным русокосым волосам, и уверенно кивнула Дюпре.

— Твой черёд, Калла. Выводи его к полуподвалу. И не вздумай пикнуть, иначе мой антидот из росянок превратится в твой персональный яд

Луизу с диким страхом, но спорить не посмела. Её аристократическая спесь была полностью раздавлена ноябрьской ночью. Наступая на горло собственной гордости, она вывела меня в тёмный коридор второго курса.

Дворец спал под блёклым фиолетовым сиянием защитного купола профессора Пападопулу

Мы двигались бесшумными тенями. Каждый раз, когда на дальнем конце галереи раздавался тяжёлый, мерный шаг патрульных Садовников Ириса, Клодин выбрасывала вперёд свои тонкие, дрожащие пальцы. Из её кожи лениво потекла густая, полупрозрачная белая энергия Восковой Каллы. Магия абсолютного покоя и траура мгновенно обволакивала пространство, консервируя звуки и укутывая нас невидимым восковым щитом скрытности. Пройти мимо элитных оперативников Тайной канцелярии Гилберта Восса в открытую было самоубийством, но её аристократическая кровь работала безупречно, вскрывая и глуша ментальные замки переходов.

Мы спустились по крутым винтовым лестницам в самый низ — туда, где роскошные ковры сменялись сочащимся сыростью серым камнем. Блок Полевых магов встретил нас леденящей тишиной и запахом сухой земли.

Клодин остановилась перед тяжёлой дубовой дверью с грубо выбитой цифрой «3». Её плечи мелко задрожали, а хазелевые глаза испуганно скользнули по моему лицу, задерживаясь на разбитой губе. Она слишком хорошо помнила, чем закончился её прошлый ночной визит в эту келью.

— Открывай, — леденящим шёпотом приказал я, наклоняясь к её уху так близко, что почувствовал, как участилось её дыхание. Вокруг моих пальцев со свистом закружились едва заметные, острые как бритва нити ветра, готовые в любой момент заблокировать звуки.

Дюпре послушно прижала ладони к замочной скважине. Белый воск ментального покоя Каллы мягко впитался в металл петель, заглушая всякий скрип. Дверь беззвучно приоткрылась.

В комнате царил густой полумрак, разбавляемый лишь мертвенным светом луны сквозь узкую бойницу окна. На правой кровати, укутавшись в одеяло, беспокойно спала Клои Фиалка — её теневые нити робко вились по полу, ища укрытие от ночной бури. А на левой постели лежала она. Маргери Сезар. Лионская Дикая Маргаритка спала чутко, судорожно прижимая руку к груди под одеялом — там, где даже во сне она прятала отцовскую тетрадь с кодами Интерпола.

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Сон оборвался резко, словно от толчка. Изменилось само давление воздуха в нашей крошечной келье — по лицу полоснул леденящий, пахнущий грозовым озоном сквозняк, которого здесь быть не могло. Инстинкт сорняка, привыкшего выживать под прицелом людского оружия, сработал быстрее, чем разум успел всё осознать.

Я резко распахнула глаза. В блёклом лунном свете прямо надо мной высился массивный мужской силуэт с растрёпанными русокосыми волосами. Дориан Руссо. А у приоткрытой двери, судорожно вжимаясь в косяк, замерла бледная Клодин Дюпре.

Слепая, первобытная ярость лионской земли рванула из моих жил наружу. Я резко вскинулась на постели, выбрасывая руку вперёд, чтобы приказать каменным плитам пола вздыбиться и раздавить незваных ночных гостей. Толстые вековые камни фундамента Теплицы под моими ботинками уже утробно, сокрушительно зарычали, готовые разнести стены в щепки. Но Дориан среагировал со скоростью хищника.

Его сильная ладонь жестко, намертво накрыла мой рот, глуша крик, а вторая рука прижала мои плечи обратно к жесткому матрасу. Направленный, плотный вакуумный кокон его ветра мгновенно окутал кровать, гася любые тектонические вибрации земли и звуки. Вокруг его пальцев со свистом закружились острые воздушные нити. На соседней койке Клои Фиалка лишь тревожно заворочалась во сне, но её теневые коконы не проснулись.

— Тише, Маргаритка, тише, — обжигающим, яростным шепотом произнес Дориан прямо мне в ухо, и его янтарно-желтые глаза горели волчьим азартом. Он тяжело дышал, удерживая меня всем телом. — Это я. У нас мало времени. Утром Фогель сотрет тебе память эликсирами Лотоса и превратит в безвольное мясо

Я ухожу из замка прямо сейчас. Собирай вещи, Сезар. Сорняки из Лиона не должны гнить в этой золотой клетке, Ты идешь со мной к Этьену.

На мгновение безумная мысль о свободе, о партизанском отряде его брата за стенами Теплицы едва не заставила меня согласиться, Но затем я перевела взгляд в глубину комнаты. Там тихо спала Клои Фиалка, доверившая мне свои теневые нити. На этаже спали Жак Колокольчик, испуганная Алекс Гортензия и честный Томас Незабудка. Ребята, которые месяц назад латали мои раны, делились последними сухарями Инес Подсолнуха и стали для меня единственной семьёй на этом пепелище. Если я сбегу, Садовники Ириса отыграются на них за бунт у витража.

И самое главное — я до сих пор не умела управлять своей силой. Моя грубая, тектоническая магия земли выжигала мои же каналы при каждом ударе, заставляя меня захлебываться собственной кровью. Сбежать сейчас — значило остаться беспомощным, диким сорняком, которого Охотники пристрелят в первом же лесу

Нет, Дориан, — тихо, но со звенящей, непреклонной земляной твердостью выдохнула я, убирая его руки со своих плеч и садясь на постели. — Я не побегу.

Руссо замер, его густые брови удивленно взлетели вверх, а Клодин у двери испуганно охнула, прижав платок к губам.

— Ты с ума сошла, Сезар? — процедил Дориан сквозь зубы, и полы его пиджака яростно зашевелились от закипающего ветра. — Фогель сделает из тебя послушную куклу для живого щита!

— Моё место здесь, — я решительно запустила руку под тренировочную куртку и достала старую, обтянутую потертой кожей тетрадь Люка Сезара. Прямоугольный контур слабо блеснул в лунном свете. — Здесь мои друзья. Я не брошу Клои, Жака и Томаса. И я еще не научилась контролировать эту варварскую силу, чтобы воевать на свободе. Но тетрадь не должна достаться Камилле Розе или директору.

Я с силой впихнула дневник отца в его мозолистые ладони, пахнущие озоном. На мгновение наши пальцы крепко переплелись.

— Забери её, Дориан. Уходи. Отыщи на свободе партизан Этьена или выживших свободных магов Полевых родов. Пусть они помогут тебе разобраться в этих записях и тактических кодах Интерпола.

Сделай так, чтобы смерть моего отца не была напрасной. А я останусь в Теплице. Я заставлю эти камни подчиниться мне. И когда вы вернетесь с ответами — сорняки вскроют этот замок изнутри.

Дориан Руссо неотрывно смотрел на потрепанную кожу дневника в своих руках, а затем поднял свои янтарные волчьи глаза на меня. На его разбитых губах медленно расплылась горькая, но преисполненная дикого, колоссального уважения ухмылка.

Утро наступило внезапно и принесло с собой оглушительный, панический грохот.

Замок-колокол Теплицы бешено, надрывно бил тревогу. По каменным коридорам нашего полуподвального блока разносился топот десятков тяжёлых армейских ботинок, лающие приказы и резкий скрежет выбиваемых дверей. Я резко вскочила на постели, тяжело дыша. На соседней кровати испуганно вскрикнула Клои Фиалка. Её чёрные нити теней в панике метались по стенам, свиваясь в судорожные защитные узлы.

Не успела я опустить ноги на ледяной паркет, как тяжёлая дубовая дверь нашей третьей комнаты с грохотом распахнулась, едва не сорвавшись с петель.

В проёме вырос директор Лоренс Фогель. Его лицо, обычно лишённое эмоций, сейчас казалось бледной, леденящей маской, а фиолетовые глаза Лотоса горели такой подавляющей ментальной мощью, что воздух в нашей келье мгновенно стал густым и удушливым. За его спиной, наставив штурмовые спецсредства, замерли двое рослых Садовников Тайной канцелярии в боевой экипировке Ирисов. От них веяло приторным, пугающим ароматом ментального контроля.

— Где Руссо? — Его голос прозвучал как удар хлыста, заставив Клои вжаться в матрас. Фиолетовые зрачки Фогеля хищно впились в моё бледное лицо. — Сезар, отвечай! Дориан Руссо сбежал из Теплицы этой ночью. Вскрыты ментальные замки переходов. Где он?

Я наспех натянула на лицо маску сонного, испуганного первокурсника. Внутри всё дрожало, но я заставила себя округлить глаза от искреннего недоумения. Рука под одеялом инстинктивно скользнула к рёбрам — тетради отца там больше не было. Она была на воле, в мозолистых ладонях Дориана, и это осознание придало мне сил держать удар перед главным цензором памяти.

— Что?.. Кто? Господин директор, мы… мы спали! — пролепетала я дрожащим, сиплым от сна голосом, испуганно переводя взгляд с Фогеля на наставленные стволы Садовников. — Руссо? Лидер второго курса? Откуда нам знать, где он? После вчерашнего побоища в Восточном крыле Садовники увели его в его собственный блок! Мы не выходили из комнаты!

Клои рядом со мной судорожно закивала, её зубы дробно стучали от реального, животного страха перед Ирисами: — Д-да… мы спали, честное слово… Колокол только что нас разбудил…

Фогель сделал один короткий, бесшумный шаг в глубь нашей каморки. Его фиолетовый взгляд Лотоса мазнул по моему раскрытому чемодану, по пустым углам, а затем свинцовой тяжестью обрушился на мои виски. Я почувствовала, как его ментальная магия пытается бесцеремонно взломать прихожую моего разума, прощупать ночные воспоминания. Но я упрямо выставила перед глазами лишь один образ: глухую ноябрьскую метель за окном и ровное, сонное дыхание Клои в темноте. О том, что тетрадь улетела по ветру Одуванчика, директор не должен был узнать ни за какие коврижки.

— Сезар, если я узнаю, что Полевые помогали им уйти, эликсир Лотоса станет вашим ежедневным рационом, — леденящим тоном произнес Фогель, резко разворачиваясь к выходу. — Садовники! Собрать всех первокурсников и старост второго курса в Большом зале. Живо.

Через полчаса вся наша оставшаяся группа сидела за каменным столом в Круглой башне под конвоем оперативников Гилберта Восса. Атмосфера была пропитана чистым, звенящим ужасом. Жак Колокольчик сидел бледный, без своей гитары — её Садовники отобрали при обыске. Томас Незабудка хмуро смотрел в стол, его честная память лихорадочно анализировала последствия побега. Алекс Гортензия от страха полностью слилась цветом кожи с серым стулом, став почти невидимой.

Напротив нас сидел Лукас Незабудка. Близнец-шпион выглядел просто жалко: его лицо шло багровыми пятнами, пальцы судорожно дергались, а в глазах металась дикая паника. Он понял, что Клодин Дюпре обвела его вокруг пальца. Она пообещала ему себя, использовала его, чтобы подбросить мне записку, а сама сбежала с Дорианом, оставив Лукаса разгребать это дерьмо и отвечать перед разъяренной Камиллой.

Сама Камилла Бернье восседала во главе стола. Наследница Розы была взбешена. Её идеальные темные локоны были небрежно растрепаны, а карие глаза горели такой яростью, что Клумбовые Садовники инстинктивно держались от неё подальше. Ментальные волны её контроля тяжелым прессом давили на всю аудиторию. Рядом с ней нерушимым изваянием замерла староста Хлоя Кросс, серые глаза которой выражали глухое недовольство — её, лучшего силовика Пионов, обвели вокруг пальца двое беглецов.

Директор Фогель медленно прохаживался перед нами, заложив руки за спину.

— Двое студентов покинули периметр Теплицы, — тихо, но с пугающей отчетливостью произнес он. — Дориан Руссо и Клодин Дюпре. Замки переходов были законсервированы магией Каллы, а Садовники на постах усыплены ветряным шквалом Одуванчика. Это спланированный бунт. Высший Совет в Париже уже уведомлен. Оперативники Ириса прочесывают горные хребты, но метель усложняет поиски.

Лукас Незабудка судорожно сглотнул, собираясь что-то сказать, но Камилла Роза резко, со стуком опустила фарфоровую чашку на стол, прерывая директора. Она поднялась во весь рост, высокомерно окинув взглядом нашу куцую шеренгу Полевых, а затем перевела леденящий, ядовитый взор на самого Фогеля.

— Можете не искать их в горах, господин директор, — звонко, со стальными нотками в голосе произнесла Камилла. Её психотип эгоистичной и властной Розы требовал немедленного реванша за позор у витража. — Дюпре — нищая воровка, а Руссо — партизанское отродье. Но они не просто сбежали. Из-за этого сорнякового отребья и их ночных вылазок в заброшенном крыле пострадала моя репутация и честь Высших Родов.

Она сделала паузу, хищно улыбнувшись, и добавила то, от чего даже у директора Фогеля фиолетовые глаза опасно сузились:

— Я только что связалась с Парижем по закрытому каналу связи «ROSA». Из-за этого инцидента через две недели в Теплицу приедет сама матушка — Агата Бернье. Глава Высшего Совета лично проведет прополку в этом замке и разберется, кто здесь шпионит, а кто помогает беглецам. Так что советую вам, Полевые, приготовить свои головы. Мама не станет церемониться с сорняками.

При упоминании имени Черной Розы в зале воцарилась гробовая, леденящая тишина. Клои Фиалка тихонько всхлипла, прижавшись к моему плечу. Внутренняя война в Теплице вышла на совершенно новый уровень: через две недели сюда прибудет самый сильный ментальный маг Европы, способный выжечь память любому из нас за секунду.

Едва директор Фогель ледяным тоном распустил нас по блокам, наша банда, не сговариваясь, почти побежала по винтовым лестницам вниз, в спасительную сырость полуподвала. Мы ворвались в третью комнату, и Жак Колокольчик с такой силой захлопнул тяжелую дубовую дверь, что с потолка посыпалась мелкая каменная крошка. Прижавшись спиной к дереву, он тяжело дышал. Гитару Садовники так и не вернули, и без своего привычного ультразвукового барьера парень казался беззащитным и взъерошенным.

— Нам конец, — тихо, со всхлипом произнесла Алекс Гортензия, сползая по стенке шкафа. Её кожа мгновенно пошла грязно-серыми и бурыми пятнами, отчаянно пытаясь слиться с тенью мебели. — Через две недели приедет Агата Бернье… Черная Роза. Она ведь… она просто посмотрит на нас, и мы сами выложим ей всё! Про тетрадь Люка Сезара, про коды, про ночной побег Дориана и Клодин… Она выжжет наши мозги!

Клои Фиалка испуганно забилась на мою кровать, поджав ноги к груди. Фиолетовые нити её ночных теней судорожно метались по матрасу, словно пытаясь сплести кокон, способный защитить от ментальной мощи главы Высшего Совета.

Я стояла посреди комнаты, судорожно сжимая кулаки. Внутри меня всё клокотало от лионской земляной ярости. Тетрадь отца сейчас на воле, Дориан уносит её сквозь метель к партизанам — это единственное, что грело мне душу. Но цена этого побега оказалась непомерно высокой. Нас заперли в банке с пауками, и главный паук Европы уже выехал из Парижа.

— Паника нам не поможет, — раздался от стола ровный, пугающе спокойный голос Томаса Незабудки.

Близнец сидел на жестком стуле, идеально выпрямив спину. На его лице еще виднелись следы от ментальной дуэли с братом-близнецом Лукасом — из левой ноздри запеклась тонкая струйка крови, а взгляд чистых глаз Незабудки был сосредоточенным и острым как никогда. Его «честная память» прямо сейчас лихорадочно перебирала терабайты архивных лекций его отца-профессора.

— Томас, ты не понимаешь, у нас нет щитов против Черной Розы! — Жак в отчаянии взмахнул руками. — Мы первокурсники! Наша ментальная защита у Дафны Цикламена — это детский лепет! Агата Бернье держит под полным контролем даже собственного мужа-человека, её внушение абсолютно!

— У нас есть две недели, — твердо прервал его Томас, переводя свой цепкий взгляд на меня. — И у нас есть то, чего Агата Роза никак от нас не ожидает. Память моего рода и дикая сила Маргери.

Он подался вперед, и огонёк догорающей свечи Инес Подсолнуха выхватил его решительное лицо из полумрака:

— Мой отец рассказывал мне о древних техниках Полевых родов, которые Совет умышленно вырезал из учебной программы Теплицы, чтобы держать нижнее сословие в узде. В хрониках Незабудок есть запись о «Диком резонансе». Маргери, твоя земляная магия грубая, тектоническая, она способна крушить металл и вызывать дрожь фундамента. Если мы соединим твою ярость с ментальной фиксацией моей памяти и теневой маскировкой Клои, мы сможем создать абсолютно новый, дикий тип щита. Не рафинированный аристократический барьер, а глухую подземную стену.

— Ты предлагаешь… обмануть главу Высшего Совета? — прошептала Клои Фиалка, округлив глаза от ужаса.

— Я предлагаю выжить, — жестко отрезал Томас. — Я помню каждую букву из тетради Люка Сезара, которую Маргери отдала Дориану. Я помогу вам воссоздать в голове фальшивые воспоминания о той ночи. Мы сотрем Клодин и Дориана из наших мыслей и заменим их картинкой глухой метели. За эти четырнадцать дней мы устроим себе персональный ад на тренировках. Мы научимся сплетаться корнями так, чтобы Черная Роза сломала свои ментальные шипы о нашу земляную стену. Маргери, ты готова пойти на этот риск?

Я посмотрела на свои ладони, в которых всё еще теплилась тяжелая, неукротимая сила Лиона. Мы были сорняками, выброшенными на обочину, но сорняки умеют выдерживать любые заморозки.

— Готова, — тихо и непреклонно ответила я, и пол в третьей комнате утробно отозвался на мою волю. — Две недели, Томас. Начинаем прямо сегодня.

Прошло несколько дней изнурительного, леденящего ноябрьского кошмара. Мы тренировались каждую ночь.

Томас Незабудка буквально потрошил наши головы, выстраивая в них ложные ментальные блоки, Клои Фиалка до изнеможения плела теневые коконы, а я училась удерживать земляную ярость глубоко внутри, чтобы она не выдала нас перед Садовниками. Наш дикий резонанс ковался в тайне, пока за окнами бушевала метель.

Утром пятого ноября, прямо перед лекцией по хронологии, Томас Незабудка осторожно придержал меня за локоть у барельефа с увядающим плющом. Его честная память работала безупречно, но сегодня в его чистых глазах Незабудки металась странная, затаённая тревога.

— Маргери, постой, — тихо, оглядываясь на патрульных Ириса, шепнул он. — Мой отец… профессор Альберт Грубер. Он просил передать, что хочет лично познакомиться с тобой. Сегодня после отбоя он ждёт тебя в Архивном крыле.

Я удивлённо приоткрыла рот. Профессор Грубер читал всеобщую историю Ордена Цветов, но его предмет должен был начаться у нас только во втором семестре, поэтому я до сих пор ни разу с ним не сталкивалась. Всё, что я знала о нём со слов Томаса — это то, что он пожилой Полевой маг, безумно любящий архивы и правду.

— Твой отец? Но зачем? — нахмурилась я, сильнее прижимая руку к куртке, где ещё недавно грела рёбра тетрадь Люка Сезара. — Что он хочет мне сказать? Про Лукаса, что ли?

При упоминании имени брата-близнеца Томас помрачнел, и на его челюсти заиграли желваки.

— О Лукасе дома отец теперь даже не упоминает, — горько процедил он сквозь зубы.

И я его понимала. Мой несостоявшийся похититель, близнец-шпион Лукас Незабудка, в эти дни превратился в настоящего призрака Теплицы. После позорного провала засады у витража и побега Клодин, он вообще перестал общаться с нами. В коридорах он шарахался от собственной тени, на лекциях сидел в абсолютном одиночестве на самых дальних партах, утыкаясь носом в стол. От него отвернулись все: Клумбовые презирали его за слабость, Камилла Роза сверлила его леденящим взглядом, обещая скорую расправу рук Садовников, и даже молчаливая Айми Сато с ним не разговаривала, полностью игнорируя его существование за их общим Благородным столом. Лукас-шпион остался один на один со своим страхом перед приездом Агаты Бернье.

— Нет, Марго, дело не в Лукасе, — Томас серьёзно посмотрел мне прямо в душу. — Отец узнал, что ты отдала тетрадь Люка Сезара Дориану Руссо. И… он слишком хорошо знал твоего отца-человека во внешнем мире. Иди. Архивное крыло, третья дверь слева. Он откроет тебе глаза на то, что Охотники и Высший Совет ищут на самом деле.

Глубокой ночью заброшенные коридоры Архивного крыла казались бесконечными и пугающе холодными. Горный ветер за толстыми стёклами Южной башни завывал так сильно, будто пытался прорвать фиолетовый купол ментальной защиты. Я шла без Жака и Клои — Томас настоял, чтобы я шла одна. Руки мёрзли без перчаток, но внутри всё горело от предвкушения. Мой отец и профессор Теплицы… Как эти две нити могли пересечься?

Я отсчитала третью деревянную дверь слева и робко толкнула её. На моё удивление, она была не заперта.

Внутри пахло пергаментом, сургучом и вековой пылью. Огромное помещение до самого потолка было заставлено стеллажами со свитками и старинными фолиантами Ордена. В самом конце архива, за массивным дубовым столом, освещённым тусклой зелёной лампой, сидел мужчина.

Профессор Альберт Грубер. Род Незабудок. Историк Ордена Цветов.

Ему был шестьдесят один год. Как и подобает магу из Рода Незабудок, Альберт обладал феноменальным, сосредоточенным и абсолютно честным психотипом. Это был подтянутый пожилой мужчина с благородными, глубокими морщинами на лице и аккуратной, коротко стриженной серебряно-седой бородой. Его пронзительные, чистые светло-голубые глаза Незабудки смотрели на мир с пугающей проницательностью — казалось, он помнил каждое мгновение своей жизни с точностью до секунды. Одет он был в строгий, безупречный тёмно-синий академический сюртук с серебряными пуговицами. Он вёл себя обособленно от интриг Совета, посвятив всю жизнь сохранению архивной правды Ордена. На его лацкане тускло поблёскивала серебряная эмблема пятилистника незабудки.

— Заходи, Маргери. Я ждал тебя, — тихо, но твёрдо произнёс профессор Грубер, не поднимая глаз от пожелтевшего свитка. — Томас закрыл за тобой переходы мантией памяти, у нас есть полчаса до патруля Восса.

Я медленно подошла к его столу, чувствуя, как бьётся сердце где-то в самом горле.

— Профессор Грубер… Томас сказал, что вы знали моего отца, — выдохнула я, сжимая кулаки в карманах куртки. — Это правда?

Альберт Грубер наконец поднял на меня свои чистые голубые глаза, и в них отразилась глубокая, вековая скорбь. Он медленно отложил перо.

— Твоего отца звали Люк Сезар. И он не был простым историком-человеком во внешнем мире, Маргери. Твоя мать Жанна скрывала это от тебя, чтобы защитить, — старик тяжело вздохнул, и его голос опустился до шёпота. — Люк был высокопоставленным аналитиком в специальном магическом отделе Интерпола. Он был тем, кто изнутри человеческого правительства пытался остановить Охотников. Мы познакомились с ним пятнадцать лет назад, когда Высший Совет ещё пытался вести переговоры со смертными.

У меня подкосились ноги, и я буквально упала на жёсткий стул напротив профессора. Мой папа… аналитик Интерпола?

— Твой отец вёл двойную игру, — продолжал Альберт, и его глаза Незабудки хищно блеснули под зелёной лампой. — Он тайно помогал мне собирать архивы о преступлениях верхушки Высшего Совета в Париже. И незадолго до своей смерти под Лионом он обнаружил то, за чем сейчас охотятся обе стороны. Люк узнал, что Охотники — это не просто фанатичные люди. У них есть тайное оружие, способное точечно выжигать купола и ментальные каналы Высших Родов. И твой отец записал тактические коды и имя предателя из Совета, который передал людям эти технологии, прямо в ту тетрадь, которую ты отдала Дориану Руссо.

Я затаила дыхание. Пазл в моей голове с глухим стуком встал на место. Вот почему Охотники сожгли Лион. Вот почему Клодин Дюпре и Лукас-шпион так отчаянно пытались выкрасть этот дневник по приказу Камиллы Розы.

— Дориан Руссо унёс тетрадь к партизанам Этьена, — Альберт Грубер ласково, по-отцовски накрыл мою дрожащую руку своей тёплой ладонью. — Это был правильный выбор, дитя моё. На свободе они смогут расшифровать коды твоего отца.

Я медленно шла обратно по леденящему коридору Архивного крыла, бережно переваривая каждое слово профессора Альберта Грубера. Внутри всё буквально переворачивалось от ошарашенного осознания. Мой папа… аналитик Интерпола. Человек, который пытался остановить эту бойню изнутри человеческого правительства. Тетрадь, которую я отдала Дориану, теперь казалась мне самым опасным оружием на планете.

Я спустилась по крутой винтовой лестнице Южной башни в наш сырой, полуподвальный сектор Полевых магов. Здесь царил непроглядный мрак, лишь редкие тусклые лампы под потолком отбрасывали длинные, зловещие тени на голые стены из серого камня. До моей третьей комнаты оставалось всего два поворота.

Внезапно из глубокой, глухой ниши за барельефом увядающего плюща выскочила темная фигура.

Не успела я даже вскрикнуть, как сильные, дрожащие пальцы намертво вцепились в воротник моей тренировочной куртки, с силой впечатывая меня спиной в холодную каменную кладку. Я больно ударилась затылком, перед глазами на секунду вспыхнули багровые пятна.

— Где она?! Отвечай, Сезар, где эта чертова тетрадь?! — раздался прямо над моим ухом сорванный, безумный и испуганный шепот.

В блеклом, мертвом свете луны из узкого окна я с ужасом узнала его. Лукас Незабудка.

Но это больше не был тот самодовольный, холеный шпион, который угоднически улыбался Камилле Розе в столовой. Лукас выглядел как загнанный в угол, смертельно напуганный зверь. Его пиджак Теплицы был измят, светлые волосы дико растрепаны, под глазами залегли глубокие черные тени от бессонницы, а лицо шло уродливыми багровыми пятнами. Весь его психотип расчетливого манипулятора Незабудок полностью рассыпался под гнетом тотального игнорирования и страха. Он понимал, что через десять дней приедет Агата Бернье, и если Камилла укажет на него как на соучастника позора у витража, Садовники Восса просто сотрут его личность эликсирами Лотоса.

— Лукас, пусти меня, ты с ума сошел?! — процедила я сквозь зубы, судорожно упираясь ладонями в его грудь, но парень вцепился в меня с мертвой, животной хваткой утопающего.

— Ты отдала её Руссо?! — Лукас безумно затряс меня, и из его носа от ментального перенапряжения снова закапала темная кровь, пачкая его воротник. — Дюпре обвела меня вокруг пальца! Она обещала быть со мной, а сама сбежала с этим ветряным ублюдком! Камилла пообещала, что Садовники выжгут мне мозги до того, как Черная Роза сойдет с поезда! Мне нужен этот дневник, Маргери! Скажи, куда Дориан увез коды Интерпола?! Я должен сдать их Камилле, чтобы выжить! Говори, сорняк, или я прямо сейчас сломаю твою память!

Вокруг его головы воздух опасно задрожал — Лукас в отчаянии попытался активировать свою магию Незабудок, чтобы силой ворваться в прихожую моего разума и выдрать воспоминания о ночном побеге.

Внутри меня с новой, сокрушительной силой проснулась лионская земляная ярость. Мой отец погиб, защищая этот мир от Охотников, а эта трусливая шпионская крыса смеет трясти меня в темном коридоре, чтобы выслужиться перед Розами?

Я не стала сдерживать силу, которой нас учил Томас для «Дикого резонанса». Я заставила землю ответить на мое оскорбление. Я со всей силы топнула обутым в тяжелый ботинок каблуком по каменным плитам пола. Глубоко под фундаментом полуподвала земля утробно, яростно зарычала. Толстая каменная плита прямо под ногами Лукаса резко вздыбилась и дала мощный тектонический толчок вверх.

Близнец-шпион с коротким, испуганным воплем потерял равновесие. Его мертвая хватка на моем воротнике разомкнулась, и он с грохотом отлетел назад, больно ударившись спиной о противоположную стену коридора и сползая по ней в пыль. Из моих ноздрей тут же медленно потекла горячая кровь — плата за резкий выброс дикой силы, но я упрямо выпрямилась, тяжело дыша и глядя на него сверху вниз своими потемневшими зелеными глазами Маргаритки.

— Еще раз подойдешь ко мне или к ребятам, Лукас, — леденящим, монотонным шепотом произнесла я, и воздух вокруг моих кулаков зазвенел от плотности земляной магии, — и я лично впечатаю твои шпионские кости в этот серый камень подвала. Твой брат Томас сейчас учит нас защищать свои мысли, а ты… ты просто позор своего отца. Тетради здесь больше нет. Беги жаловаться Камилле, крыса.

Лукас Незабудка сидел на грязном полу, судорожно хватая ртом воздух и прижимая руку к ушибленным ребрам. В его глазах Незабудки, некогда пустых и расчетливых, сейчас застыл такой дикий, первобытный ужас перед сорняками Лиона, что я поняла: больше он к нашей третьей комнате не сунется.

Я развернулась и быстрыми шагами направилась к своей двери, вытирая кровь под носом.

Томас Грубер (Род Незабудок)

Моя память — это проклятие, которое никогда не выключается. Я помню точный оттенок промёрзшего ноябрьского неба за окном, помню каждую каплю запекшейся крови на лице Маргери после её стычки в полуподвале, и помню, как ровно пятнадцать лет назад отец впервые принёс в наш дом архивный свиток Незабудок. Род Незабудок обязан фиксировать правду, не искажая её в угоду Высшему Совету. Но мой брат-близнец Лукас стёр это правило из своего разума ради мимолётного блеска аристократического золота.

Накануне приезда Агаты Бернье в блоке Благородных царило леденящее, трусливое безмолвие. Защитный фиолетовый купол Дафны Цикламена над замком вибрировал так низко, что у меня весь день раскалывались виски.

Я пробрался в крыло первого курса аристократов после отбоя, укутав свои шаги мантией тишины, которой меня научил отец. Нам, Полевым, сюда ход был заказан, но Садовники Гилберта Восса сейчас были заняты проверкой внешних постов ущелья. Я беззвучно толкнул незапертую дверь тринадцатой комнаты.

Лукас сидел на краю своей роскошной шёлковой постели в полной темноте. Огонёк камина давно погас, оставляя лишь серый, холодный пепел. Мой брат выглядел как живой труп. Его светлые, обычно безупречно уложенные волосы торчали грязными прядями, под глазами налились свинцовые тени, а руки мелко, неуправляемо дрожали. Шпионский психотип расчетливого Незабудки полностью сдался под гнётом тотального одиночества. После того как Маргери швырнула его силой земли в коридоре, а Камилла Роза пообещала выжечь ему мозги руками Садовников за позор у витража, Лукас остался совсем один.

— Пришёл поиздеваться, честный Томас? — хрипло, сорванным от долгого молчания голосом выплюнул он в темноту, даже не поворачивая головы. Из его носа на измятый воротник пиджака Теплицы снова медленно закапала тёмная кровь — ментальные каналы брата горели от перманентной паники. — Давай. Скажи, что я крыса. Скажи, что я позор отца. Мне плевать. Завтра приедет Чёрная Роза, и меня всё равно сотрут эликсирами Лотоса.

Я медленно подошёл ближе и сел на жёсткий деревянный стул напротив него, глядя прямо в его пустые, испуганные голубые глаза — зеркальное отражение моих собственных.

— Я пришёл не издеваться, Лукас, — тихо, но со звенящей семейной твёрдостью произнёс я. — Я пришёл напомнить тебе, кто мы такие. Мы — Незабудки. Нас осталось тридцать пять магов в мире. Наша кровь — это хроника Ордена, а не разменная монета для Камиллы Розы.

— Да что ты знаешь о выживании?! — Лукас резко вскочил, и его ментальное поле Незабудок в панике рвануло во все стороны, заставив хрустальные бокалы на тумбочке жалобно звякнуть. — Твой Лионский сорняк, твоя Маргери, перевернула стол, отдала дневник отца Руссо и теперь строит из себя королеву полуподвала! А я хотел тёплое место! Хотел, чтобы Дюпре была со мной, чтобы Совет не выбросил нас к людям под пули Охотников! И где я теперь?! Клодин сбежала с Одуванчиком, а Камилла сделает меня виноватым перед Агатой!

Я молниеносно поднялся, перехватил его дрожащие запястья и с силой впечатал его обратно в матрас. Наша общая магия Незабудок мгновенно срезонировала — в моей голове пронеслись обрывки его похотливых мыслей о Клодин под столом, его дикий страх перед Садовниками и багровые пятна лионской земли Маргери.

— Заткнись и слушай меня, брат, — леденящим, непреклонным шёпотом процедил я ему прямо в лицо. — Тетради Сезара в замке больше нет, и Камилла её не получит. Но завтра Агата Бернье вскроет разум каждого первокурсника. И если ты сдашь Маргери, Жак и Клои пострадают вместе с ней. Наш отец, профессор Грубер, всю жизнь вычищал архивы, чтобы спасти Полевых магов от зачисток Совета. Ты хочешь стать той самой тварью, которая похоронит собственную семью ради Розы, которая даже не помнит твоего имени?

Лукас замер, тяжело и прерывисто дыша. На его испуганном лице багровые пятна паники медленно сменялись удушающим, горьким осознанием собственной ничтожности. Слёзы бессилия потекли по его щекам, смешиваясь с кровью из носа.

— Что… что мне делать, Томас? — шёпотом, полностью теряя шпионскую спесь и превращаясь в растерянного восемнадцатилетнего мальчишку, пролепетал он, судорожно вцепившись в рукава моего пиджака. — Я не хочу, чтобы мне стирали память… Я боюсь её. Боюсь Чёрную Розу.

— Наш «Дикий резонанс» готов, — я медленно отпустил его руки, выпрямляясь во весь рост. — Мы с Маргери, Жаком и Клои тренировались каждую ночь. Мы выстроили в головах фальшивые щиты и ложные картинки метели. Если ты хочешь выжить — сегодня ночью ты вернёшься в третью комнату Полевых. Ты сядешь с нами за стол, и твоя идеальная память Незабудки впитает этот щит до последней капли. Мы закроем тебя своей землей и тенью. Но ты навсегда забудешь дорогу в крыло Благородных. Выбирай, Лукас. Ты с нами или ты сдыхаешь в одиночку?

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Огонёк свечи Инес Подсолнуха испуганно дрогнул, когда тяжёлая дубовая дверь третьей комнаты беззвучно приоткрылась. Жак Дюран мгновенно замер, его пальцы намертво впились в гриф гитары, а воздух вокруг его губ зазвенел от готового сорваться ультразвукового импульса. Клои Фиалка испуганно округлила глаза, и фиолетово-чёрные нити её теней судорожно рванули по матрасу, сплетаясь в защитный барьер. Алекс Моро из Гортензий в ту же секунду забилась в самый дальний угол за шкаф — от дикого страха кожа на её шее и щеках мгновенно пошла грязно-бурыми и серыми пятнами, полностью сливаясь со старой каменной кладкой стены. Пугливая Гортензия буквально попыталась раствориться в воздухе. На пороге стоял Томас. А за его спиной, ссутулившись и пряча лицо, переминался с ноги на ногу его брат-близнец. — Ты что, совсем страх потерял, Томас?! — яростно процедил Жак сквозь зубы, и его тёмные кудри сердито взъерошились. — Зачем ты притащил сюда эту крысу? Лукас сливал информацию Камилле, из-за него Клодин едва не украла тетрадь! Да я ему сейчас Колокольчиком перепонки лопну! — Жак, уймись, — леденящим, непреклонным тоном приказал Томас, закрывая дверь на засов. — Лукас возвращается в строй. Он выбрал Полевую кровь. Завтра приедет Чёрная Роза, и если его ментальный щит лопнет на допросе — Садовники Гилберта Восса выжгут мозги нам всем. Лукас Незабудка медленно поднял голову. Из его носа всё ещё сочилась тёмная кровь, пачкая воротник измятого пиджака. Весь его напускной шпионский цинизм испарился. Он посмотрел на меня своими пустыми, испуганными голубыми глазами, в которых застыл животный ужас перед главой Высшего Совета.— Сезар… Маргери… — хрипло, давясь слезами бессилия, прошептал он, судорожно сжимая кулаки. — Я… я виноват перед вами. Камилла обещала мне место в Совете, а Клодин использовала меня и сбежала. Но я не хочу, чтобы мне стирали память. Помогите мне. Пожалуйста.Алекс Гортензия в углу тихонько, испуганно всхлипнула, её кожа у воротника куртки нервно переливалась оттенками серого паркета. Клои Фиалка робко посмотрела на меня, ожидая решения.Внутри меня словно провернулась тяжёлая тектоническая плита. Земляная ярость Лиона упрямо сжала кулаки. Мне хотелось вышвырнуть этого предателя обратно к его аристократам. Но Томас был прав: на кону стояло выживание всей нашей банды изгоев. Мы были сорняками, а сорняки выживают только тогда, когда сплетаются корнями намертво.— Садись к столу, Лукас, — тихо, но со звенящей непреклонной твёрдостью скомандовала я, вытирая рукавом куртки свежую каплю крови под собственным носом. — Жак, врубай ультразвук. Клои, держи тень. Алекс… выходи из угла, ты нам нужна. Начинаем резонанс.Лукас дрожащими ногами подошёл к дубовому столу и опустился на стул рядом с братом. Алекс Гортензия, всё ещё мелко дрожа и постепенно возвращая себе нормальный розоватый цвет кожи, несмело присела на край кровати, готовая маскировать наши ментальные всплески своей силой хамелеона.Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Глубоко под каменными плитами полуподвала земля утробно, успокаивающе зарычала. Я вытянула ладони вперёд, направляя грубую, тяжёлую тектоническую ярость Лиона прямо в центр стола. Томас молниеносно перехватил мой импульс, фиксируя его своей честной памятью, Клои укутала наше варево нитями фиолетовых теней, а Алекс Гортензия ментально сгладила края купола, растворяя наши следы в пространстве комнаты.И Лукас Незабудка наконец сдался. Он закрыл глаза и с судорожным выдохом впервые влил свою идеальную, хронологическую память Незабудок в наш общий «Дикий резонанс». Стоило его силе соприкоснуться с моей землёй и тенью Клои, как воздух в комнате номер три сгустился до предела. Наш фальшивый ментальный щит — выстроенная по секундам фальшивая картинка бушующей ноябрьской метели, полностью стирающая Дориана и тетрадь из наших мыслей, — намертво впиталась в его израненный страхом разум. Мы сидели, крепко сцепившись руками над столом, до самого рассвета.

Глава 6. Черная Роза

Маргери Сезар

Утро тринадцатого ноября встретило Теплицу пронзительным, леденящим штормом. Вместо снега с чёрных небес хлынул тяжёлый, проливной ноябрьский дождь, который замерзал на лету, покрывая каменные плиты плаца скользкой коркой наста.

Нас, весь поредевший первый курс, Клумбовые надзиратели выгнали на нижний двор ещё до рассвета. Мы стояли плотной, ровной шеренгой под ледяными струями воды. Рядом со мной, укутавшись в промокшую чёрную куртку, мелко дрожала Клои Фиалка. Справа от неё замер кудрявый Жак Дюран, за ним, плечом к плечу, стояли близнецы Незабудки — Томас и притихший Лукас, чей разум наш ночной «Дикий резонанс» крепко держал под земляным замком. За ними переминалась с ноги на ногу испуганная Алекс Гортензия, чья кожа у воротника куртки нервно переливалась оттенками серого камня стен, пытаясь растворить её фигуру в каплях ливня.

Замыкала наш ряд Айми Сато из Рода Сакуры. Последняя выжившая в киотской резне первокурсница-аристократка стояла идеально прямо, словно ледяное изваяние. Ноябрьский ливень безжалостно хлестал по её роскошному шёлковому кимоно, наброшенному поверх чёрного форменного пиджака, но в её пустых, отрешённых глазах застыла всё та же пугающая пустота. Из всего первого курса Высших Родов на плацу осталась только она — после позорного побега Клодин Дюпре наше сословие Благородных первашей сократилось до одной фарфоровой куклы.

На крытой галерее второго яруса выстроился весь второй курс — они были куда многочисленнее. В самом центре, лениво накручивая на палец тёмный локон, стояла Камилла Бернье. Рядом с ней, как несокрушимая стальная стена, замерла староста Хлоя Кросс из Пионов. Чуть поодаль, высокомерно заложив руки за спину, стоял Лукас Вэнс из Рода Звездчатого Нарцисса, чьи холодные голубые глаза капризного казначейского сынка брезгливо сканировали наш полуподвальный ряд. С ними рядом, окутанная неестественным морозным паром, стояла ледяная стерва Ингрид фон Лилиенталь из Рода Ледяной Лилии. Дочь Судьи Высшего Совета смотрела на нас с таким брезгливым, леденящим высокомерием, словно мы были грязными сорняками, которые случайно проросли на её фамильном ухоженном газоне. Из всей элиты второго курса не хватало только сбежавшего Дориана Руссо, и его отсутствие кричало о бунте громче любого колокола.

Позади нас, вытянувшись по струнке, стояли ветеран Рамон Диас, его сын Родриго и преподаватели во главе с директором Фогелем. Десятки оперативников Садовников Ириса в тяжёлой экипировке Тайной канцелярии Гилберта Восса застыли вдоль стен, как безмолвные чёрные изваяния.

Тяжёлые кованые ворота Теплицы с оглушительным скрежетом распахнулись. Во двор въехала роскошная карета с золотыми гербами парижского индустриального гиганта «ROSA».

Стоило колёсам замереть, как всё пространство Большого двора мгновенно пронзило колоссальное, удушающее ментальное давление. Воздух стал настолько густым, что лёгкие сковало судорогой. Тонкий, но невероятно тяжёлый, дурманящий аромат распускающихся чёрных роз накрыл плац, выжигая любые посторонние мысли. Это была магия абсолютного контроля, перед которой хотелось упасть на колени. Наш «Дикий резонанс» внутри моей головы мгновенно отозвался глухим рокотом лионской земли, выстраивая ложную картинку бушующей метели. Капкан Чёрной Розы коснулся наших барьеров.

Лакей поспешно распахнул дверцу, и на плац Теплицы вышла она. Агата Бернье. Род Розы. Глава Высшего Совета и абсолютный ментальный правитель Европы.

Ей было сорок два года. И как истинная Чёрная Роза — цветок высшего доминирования, эгоизма и леденящей власти — Агата Бернье была воплощением царственного величия. Это была невероятно красивая женщина с безупречной, бледной фарфоровой кожей и тонкими, аристократическими чертами лица. Её длинные, иссиня-чёрные волосы были уложены в сложную корону, а карие, почти чёрные глаза смотрели на мир с абсолютным превосходством хищника. Одета она была в роскошное пальто из чёрного бархата, а на лацкане ослепительно сияла массивная золотая брошь в виде розы с чёрными бриллиантами.

Агата Бернье медленно пошла вдоль нашей шеренги, даже не удостоив взглядом склонившего голову директора Фогеля. Камилла, Лукас Нарцисс и Ингрид Лилия на галерее победоносно выпрямились, ожидая скорой «прополки» сорняков.

Чёрная Роза остановилась прямо передо мной. Её тяжёлый, сканирующий взгляд бездонных глаз опустился на моё мокрое от дождя лицо. В ту же секунду ментальный пресс её мантии контроля с пушечным грохотом обрушился на мою раскалывающуюся голову, пытаясь силой выдрать воспоминания о тетради моего отца.

Чёрная Роза не просто сканировала — она безжалостно, вслепую вырывала куски мыслей, пытаясь добраться до подвалов памяти. Удушливый, приторный аромат распускающихся роз забил лёгкие, лишая возможности дышать.

«Держись за землю, Марго… держись за метель», — судорожно билась в моей голове единственная мысль.

Наш ночной «Дикий резонанс» сработал как глухой подземный бункер. Вся ярость лионской почвы, которую я упрямо прятала внутри, зацементировала ментальный щит Томаса. Вместо образов Дориана, вскрытых замков и кожаного дневника Люка Сезара, Чёрная Роза наткнулась лишь на плотную, серую, бесконечную стену ноябрьского бурана

Картинка воющей в темноте метели стояла перед моим мысленным взором как влитая. Каналы магии подмывало от дикого напряжения, из левой ноздри на подбородок медленно потекла горячая кровь, смешиваясь с ледяными каплями дождя, но я упрямо выдержала удар, не опустив головы.

Агата Бернье едва заметно нахмурилась. Её идеальные тонкие брови дрогнули от мимолётного удивления — она явно не ожидала встретить такое глухое, монолитное сопротивление в голове обычного сорняка-первокурсника. Но тратить лишнее время на меня глава Высшего Совета не стала. Она медленно перевела свой скользящий, сканирующий взгляд дальше по шеренге на Лукаса Незабудку.

Я мельком скосила глаза. Близнец-шпион замер, бледный как полотно. Ментальное давление Чёрной Розы обрушилось на него с той же беспощадной силой. Лукас судорожно вцепился пальцами в мокрую ткань своих брюк, его зубы дробно застучали, а лицо залил густой пунцовый румянец паники. Его ментальные каналы Незабудки задрожали, готовые вот-вот лопнуть. Если бы не ночной щит его брата Томаса, укутавший его мысли нашей общей землёй и маскировкой Алекс Гортензии, Лукас сдался бы за секунду, выдав и заговор с Клодин, и то, что тетрадь моего отца уже улетела на свободу.

На крытой галерее второго яруса в этот момент Камилла Бернье и казначейский сынок Лукас Вэнс из Нарциссов победоносно выпрямились, обменявшись торжествующими, хищными ухмылками. Они упивались моментом, ожидая, что матушка сейчас вскроет эту сорняковую шеренгу и устроит кровавую «прополку». Рядом с ними нерушимым, суровым изваянием вытянулась староста Хлоя Кросс — Пион держала марку военной дисциплины перед лицом правительницы. И только Ингрид фон Лилиенталь из Рода Ледяной Лилии оставалась абсолютно нейтральной. Дочь Судьи Высшего Совета стояла чуть поодаль, окутанная морозным паром, лениво опершись на каменные перила галереи. Её леденящий, отрешённый взгляд Ледяной Лилии выражал полное, холодное безразличие ко всей этой сословной возне: судейскому роду Лилий было безразлично, кто победит в этой локальной шпионской грызне первокурсников, пока соблюдаются законы Ордена.

Агата Бернье медленно сделала ещё один шаг вдоль нашего ряда, шурша бархатным подолом пальто по обледенелому паркету плаца. Но вместо того чтобы продолжить допрос испуганного Лукаса, Чёрная Роза внезапно замерла.

Она медленно подняла свою безупречную фарфоровую голову вверх, устремив леденящий, ядовитый взор прямо на крытую галерею второго яруса, где стояла её дочь.

— Камилла, — тихо, но с таким звенящим ментальным резонансом произнесла глава Высшего Совета, что стёкла в Южной башне жалобно завибрировали. — Спустись сюда. Живо.

Победоносная ухмылка мгновенно сползла с лица Камиллы Бернье, а казначейский сынок Нарцисс испуганно отступил на полшага назад в тень колонны.

Камилла Бернье (Род Розы)

Голос матушки полоснул по ушам, словно лезвие из чистейшего обледенелого хрусталя. На мгновение мне показалось, что воздух вокруг меня превратился в вакуум, выкачав из лёгких весь кислород.

Я застыла у каменных перил крытой галереи. Мои холёные пальцы, лениво крутившие тёмный локон, судорожно сжались, едва не вырвав прядь волос. Казначейский сынок Лукас Вэнс из Нарциссов, ещё секунду назад глумливо ухмылявшийся рядом со мной, трусливо отступил на полшага назад, прячась в глубокую тень готической колонны. Староста Хлоя Кросс вытянулась по струнке ещё мертвее, чеканя Пионовскую военную выправку, а Ингрид фон Лилиенталь лишь лениво перевела свой леденящий, абсолютно нейтральный взгляд Ледяной Лилии с шеренги первокурсников на меня. Ей было плевать. Судейскому роду Лилий чужие семейные драмы были безразличны.

— Спустись сюда. Живо, — повторила матушка, даже не повысив тона. Но от этого тихого, монотонного шёпота стёкла в Южной башне жалобно зазвенели.

Мои зубы застучали от подкатившего, удушающего страха. Я, урождённая Черная Роза, наследница миллиардной империи «ROSA» и будущая правительница этого Ордена, должна была спуститься туда, на грязный обледенелый плац, под проливной ноябрьский ливень. Прямо на глаза этим оборванным сорнякам Полевого блока. К этой сумасшедшей Маргери Сезар, которая до сих пор стояла с окровавленным лицом, и к этому ничтожеству Лукасу Незабудке, который за пару дней превратился в бледную тень.

Наступая на горло собственной гордости, я медленно пошла по каменной лестнице вниз. Каждая ступень казалась мне эшафотом. Ледяные струи дождя мгновенно ударили в лицо, смывая безупречный макияж и превращая мои идеальные тёмные локоны в мокрые плети. Дорогая шерсть форменного пиджака Теплицы моментально потяжелела, впитывая воду, но я упрямо заставила себя выпрямить спину, сжимая кулаки так, что ногти до крови вонзились в ладони.

Я остановилась в трёх шагах от матушки. От неё, как всегда, пахло удушающим, тяжёлым и приторно-сладким ароматом распускающихся чёрных роз. Этот парфюм полностью подавлял любую чужую волю. Агата Бернье даже не повернулась ко мне — она продолжала смотреть сквозь шеренгу первокурсников, но её ментальный пресс обрушился на мой разум с пушечной силой.

— Ты разочаровала меня, Камилла, — тихо, так, чтобы слышал каждый Садовник Ириса на плацу, произнесла глава Высшего Совета. Её карие, почти чёрные глаза хищно блеснули в полумраке ноябрьского утра. — Я отправила тебя в Теплицу, чтобы ты училась управлять подчиненными и держать этот замок в узде. А ты устроила капризную, позорную грызню с первокурсниками.

— Матушка, это всё сорняки… — заикаясь от леденящего страха и подступивших к горлу слёз унижения, попыталась оправдаться я. — Руссо и эта нищая Дюпре… они предали нас! Они вскрыли замки переходов…

— Замолчи, — ментальный удар матушки заставил мои виски взорваться тупой, острой болью, и я инстинктивно прикусила губу, едва удерживаясь на ногах на скользком насте. — Дюпре была твоей личной ищейкой. Её нищий Род Восковой Каллы существовал только потому, что я оплачивала лекарства её матери в Париже. Ты обязана была держать её на коротком поводке. Но из-за твоей глупости и капризов Дюпре сбежала. И сбежала не одна, а с Дорианом Руссо, прихватив с собой тетрадь Люка Сезара с тактическими кодами Интерпола. Из-за твоего провала под угрозой оказалась безопасность всего Ордена. Охотники сужают кольцо, а человеческое оружие теперь может вскрыть наши купола.

Я опустила голову, чувствуя, как капли проливного дождя смешиваются со слезами стыда на моих щеках. Полевые магии в шеренге — Маргери Сезар, Жак Колокольчик, Томас Незабудка — все они смотрели на меня. Я кожей чувствовала их торжествующие, леденящие взгляды сорняков. Мой авторитет аристократки был растоптан прямо в подвальной грязи Теплицы руками моей собственной матери.

— Поскольку ты оказалась неспособна навести порядок, с сегодняшнего дня Теплица переходит на особое военное положение, — Агата Бернье наконец повернулась ко мне, и её царственный взгляд Черной Розы заставил меня сжаться. — Следователь Восс и Садовники Ириса будут лично допрашивать каждого студента. А ты, Камилла, лишаешься всех привилегий Высшего рода до конца семестра. Ты будешь тренироваться на плацу Рамона Диаса на общих основаниях. Плечом к плечу с теми, кого ты так опрометчиво называла грязью. Если твой ментальный контроль не сможет подчинить себе даже этих первашей — ты никогда не займешь мое место в Париже.

Матушка круто развернулась на каблуках, шурша бархатным подолом, и плавно направилась к дверям замка, оставив преподавателей покорно следовать за ней. Садовники Ириса мгновенно сомкнули ряды, конвоируя нас.

Я осталась стоять под проливным ледяным дождём, тяжело дыша. Мой мир рухнул.

Агата Бернье (Род Розы)

Шлейф ледяного ноябрьского ливня остался за тяжёлыми коваными дверями парадного холла. Я шла по мраморным галереям Теплицы, и стук моих каблуков эхом разносился под готическими сводами, заставляя Садовников Ириса испуганно прижиматься к стенам. Директор Лоренс Фогель покорно семенил следом, держась на уважительном расстоянии двух шагов, а следователь Гилберт Восс безмолвной тенью замыкал наше шествие.

Публичная порка Камиллы на плацу была необходимостью. Моя дочь должна понять, что в эпоху увядания глупые капризы стоят жизни.

Мы вошли в кабинет директора — просторную круглую комнату в Главной башне, уставленную старинными астролябиями и заполненную ментальными эликсирами Лотоса. Стоило дверям захлопнуться, как я коротким взмахом руки пустила по комнате волну Черной Розы. Тяжёлый, удушливый аромат ментального барьера намертво заблокировал помещение от любого шпионажа со стороны сорняков или Незабудок.

Я медленно сняла промокшее бархатное пальто, оставшись в строгом чёрном платье, и повернулась к Фогелю. Мой царственный, высокомерный фасад правительницы Парижа мгновенно сменился леденящим, жёстким прагматизмом. В моих карих глазах отразилась вся та бездна, в которую сейчас катился наш мир.

— Присаживайтесь, Лоренс. У нас мало времени, — тихо произнесла я, опускаясь в глубокое кожаное кресло и устало потирая переносицу. — Положение Высшего Совета в Париже катастрофическое. Наш легальный фасад, корпорация «ROSA», трещит по швам под давлением финансовых проверок Интерпола. Но это лишь верхушка айсберга.

Фогель напряжённо опустился на стул напротив, его фиолетовые глаза Лотоса испуганно блеснули.

«— Маги пропадают каждый день, Лоренс», — шёпотом, от которого по комнате пополз ментальный холод, продолжила я. — Из сотен великих родов в Европе осталось едва ли тридцать. Чистокровные общины вырезают одну за другой. Охотники стали действовать с пугающей, хирургической точностью. Они используют тактические частоты глушителей магии, которые полностью блокируют наши каналы, и мы не понимаем, откуда у простых смертных людей такие технологии. В самом Совете начался страшный разлад. Джулиан Вэнс трясётся за золото Нарциссов и пытается вывести капиталы в Азию, Судья Хельга Лилия требует массовых казней полукровок, а старик Иоганн фон Кризантем ведёт какую-то свою, безумную игру, окончательно забаррикадировавшись в своём швейцарском бункере. Мы расколоты изнутри.

Я сделала паузу, чувствуя, как внутри закипает ярость Розы.

— И самое страшное — наша Тайная канцелярия до сих пор не может вычислить, кто истинный лидер Охотников. Мы воюем с призраком. Кто-то координирует штурмовые группы людей, поставляя им тактические коды наших куполов. Дневник Люка Сезара, который унёс этот партизанский щенок Дориан Руссо, содержит имя этого предателя из Совета и зашифрованные каналы связи Интерпола. Тетрадь Маргаритки — наш единственный шанс узнать, кто продаёт Орден Цветов на заклание смертным.

Фогель судорожно сглотнул, бледнея на глазах: — Что… что нам делать дальше, господин Председатель?

— Нам нужен живой щит, Лоренс, — я жёстко посмотрела ему прямо в душу, полностью подавляя его волю ментальным прессом. — Официальная легенда о «милостивом спасении сорняков» должна работать идеально. Гоняйте первокурсников на плацу Диаса до седьмого пота. Заставьте их прорастать сквозь камни, учите их варить яды у Шмидт и держать дикие щиты. Через месяц Охотники Интерпола неизбежно вычислят координаты Теплицы и придут штурмовать эти стены. И когда они прорвут внешний периметр, именно шеренга этих Полевых магов во главе с Маргери Сезар должна встать в первой линии под пули, чтобы Высшие Роды успели эвакуироваться. Мы скормим людей их крови Охотникам, чтобы выиграть время для Парижа.

Я поднялась с кресла, и золотая роза на моей груди тускло блеснула в полумраке кабинета: — Завтра я лично начну допросы старшекурсников. А вы, директор, следите за каждым вздохом этой Маргаритки.

Камилла Бернье (Род Розы)

Я ворвалась в свою роскошную спальню в Благородном крыле и с треском захлопнула дверь, намертво повернув ментальный ключ. Слёзы стыда и бессильной ярости наконец-то брызнули из глаз, смывая остатки парижской туши по моим пылающим щекам. Я сползла спиной по дорогому дереву двери прямо на шелковый ковёр, содрогаясь от глухих, рвущихся наружу рыданий.

Мокрые, облепленные ледяной ноябрьской водой локоны тяжело падали на плечи. Дорогая шерсть пиджака насквозь пропиталась ливнем. Матушка… Глава Высшего Совета устроила мне публичную казнь на глазах у этих грязных, оборванных сорняков! Лишила привилегий! Заставила тренироваться в грязи с Сезар и Дюраном!

— Камилла, ну шёпотом, тише, девочка моя, — из полумрака комнаты к моим коленям стремительно опустился Лукас Вэнс.

Казначейский сынок из Рода Нарциссов выглядел как всегда безупречно: его золотистые блондинистые волосы идеально лежали даже после бури, а правильные, холеные черты лица лучились приторным сочувствием. Этот красавчик со второго курса скользнул ладонями по моим промокшим плечам, пытаясь обнять и притянуть к себе, а его пустые голубые глаза хищно блеснули, задерживаясь на декольте моей блузки. В его психотипе Нарцисса не было искренней жалости — только эгоистичное желание урвать свой кусок, пока я слаба и раздавлена.

— Ты с ума сошёл?! — звонко, срываясь на ультразвук от омерзения, выкрикнула я, с силой отталкивая его холеные руки от себя. — У меня горе! Меня растоптали перед всем замком! А ты только об одном думаешь?! Ты не забыл, Вэнс, что в конце этого года у нас выпуск?! И у нас с тобой будут нормальные, выгодные, человеческие богатые браки с миллиардерами из мира смертных, как положено по закону Совета?!

Лукас Нарцисс лишь лениво ухмыльнулся, картинно поправляя свои золотые запонки, и вальяжно откинулся спиной на мою прикроватную тумбочку. Наглый, самовлюбленный капризный мальчишка.

— Ну пустяки, Камилла, это же нам никак не мешает шалить до конца года, — вкрадчиво, со скользкой улыбочкой протянул этот красавчик, снова подаваясь ко мне. — В Париже мы подпишем брачные контракты со смертными магнатами, сотрем им память лавандой, а здесь, пока замок закрыт куполом, мы можем брать от жизни всё.

— Лукас!!!!! — в ярости завизжала я, резко поднимаясь с ковра и тяжело дыша. — Ты с ума сошёл?! Я не посмотрю, что ты мой лучший друг с самого детства, я тебе глаза твои бесстыжие мантией выжгу! Хватит лезть ко мне под юбку! Лучше скажи, что мне делать?!

Я заметалась по роскошной спальне, судорожно сжимая кулаки и косясь на окно, за которым проливной дождь хлестал по фиолетовому барьеру. Паника ледяным обручем стягивала грудь.

— Матушка в коллегии, в этой глуши… Ей что, заняться больше нечем?! — шёпотом, срываясь на хрип, заговорила я, утыкаясь ладонями в лицо. Мой психотип Розы лихорадочно просчитывал политические риски. — В Париже творится черт знает что, финансовые проверки Интерпола зажимают «ROSA»! Весь Высший Совет так и жаждет её сместить! Твой отец Джулиан спит и видит, как перехватить казну, Судья Хельга Лилия копает под наши законы, а матушка приехала сюда, в Теплицу, караулить сорняков?! Зачем она здесь, Лукас?! Если Совет в Париже поднимет бунт, пока она сидит в кабинете Фогеля, мы потеряем всё!

Лукас Вэнс медленно поднялся, и его маска беззаботного красавчика окончательно уступила место хищному, холодному расчёту Нарцисса. Мои слова о расколе в Париже заставили казначейского сынка напрячься. Наша элита на втором курсе держалась вместе только потому, что наши родители держали в руках всю Европу. Если Агату Бернье сместят, мы превратимся в ничто.

— Ты права, Камилла, — тихо, озираясь на дверь спальни, произнёс Лукас, и его голубые глаза опасно сузились. — Мой отец намекал в последнем письме, что в Совете идёт подковёрная грызня. Все ищут крысу, которая сливает тактические коды Интерполу. И если твоя матушка застряла здесь из-за побега Руссо и Дюпре, нам нужно действовать самим. Нам нужен доступ к закрытым судебным архивам Парижа.

Я вытерла тыльной стороной ладони остатки слёз с лица, упрямо вскинив подбородок: — Судебные архивы… Это ведомство Ледяных Лилий. Хельга фон Лилиенталь держит под контролем все тайные канцелярии Ордена. Но как мы до неё доберёмся из этой глуши? Матушка перекрыла все внешние каналы связи.

— Через её дочь, — Лукас Нарцисс вкрадчиво улыбнулся, подступая ближе. — Ингрид фон Лилиенталь. Наша сокурсница со второго яруса. Она ведь не просто так держит этот свой леденящий, высокомерный нейтралитет. Ингрид — любимица своей матери, Судьи Высшего Совета Хельга. У неё есть прямой, защищённый ментальный ключ к парижскому судейскому архиву Хельги. Если мы заставим Ингрид связаться с матерью и выкрасть для нас файлы по делу Охотников, мы первыми узнаем, кто предал Совет. Мама спишет все твои промахи, Камилла, если ты принесёшь ей голову парижского предателя.

Внутри меня снова распустилась привычная, амбициозная ярость Розы. Хитрый казначейский набросок Лукаса попал в самую цель. Ингрид Лилия думает, что сможет отсидеться на своей галерее, пока матушка устраивает прополку сорняков? Нет. В этой Теплице никто не останется нейтральным. Нам придётся прижать её к стене и заставить использовать влияние её матери, Судьи Хельги, ради нашего спасения.

— Хлоя Кросс соберёт Садовников для отвлечения внимания, — решительно процедила я сквозь зубы, завязывая мокрые волосы в тугой узел. — А мы с тобой, Лукас, навестим Ингрид в её морозной лаундж-зоне прямо сегодня после отбоя.

Ночная Теплица после отбоя превратилась в ледяной лабиринт из синих теней и завывающего ветра. Мы с Лукасом Вэнсом бесшумно пробирались по верхним галереям к Северной башне. Хлоя Кросс, как и обещала, устроила фальшивую проверку постов внизу, отвлекши внимание Садовников Ириса.

Лаундж-зона Рода Ледяных Лилий встретила нас обжигающим холодом. Здесь, под высоким готическим сводом, промёрзший ноябрьский воздух казался кристально чистым, а на стёклах окон веером застыли причудливые ледяные узоры.

Ингрид фон Лилиенталь сидела в глубоком кресле из белёного дуба, лениво опершись подбородком на руку. Волосы сокурсницы идеальными прямыми прядями падали на воротник её безупречного пиджака. Стоило нам переступить порог, как из её тонких пальцев поплыла едва заметная морозная дымка, заставив пол вокруг её ног покрыться тонкой коркой инея. Ингрид даже не шелохнулась, устремив на нас свой фирменный, леденящий и абсолютно нейтральный взгляд.

— Вы ошиблись дверью, Бернье, — монотонно, с изящным австрийским акцентом произнесла Ингрид, и её глаза блеснули в лунном свете. — Клумба твоей матушки — в Главной башне. А здесь зона тишины. Нарцисс, забери свою подружку, пока я не превратила твою кровь в ледяные сосульки.

— Полегче на поворотах, Лилиенталь, — Лукас Вэнс вальяжно шагнул вперёд, картинно поправляя золотые запонки, хотя от здешней стужи у него заметно шёл пар изо рта. — Мы пришли поговорить о Париже. И о твоей матери — Судье Высшего Совета Хельге.

Ингрид медленно опустила руку, и морозный пар вокруг неё сгустился, зазвенев от скрытого ментального напряжения.

— Моя мать предана закону Ордена, — леденящим тоном отрезала второкурсница, выпрямляясь в кресле. — И я не собираюсь портить её отношения с Агатой Бернье ради ваших жалких интриг. Мой род нейтрален в этой вашей глупой грызне с сорняками. Побег Руссо — это проблема Роз, а не Судей.

— Нейтрален? — я сделала шаг вперёд, и от меня волной рванул удушливый, ядовитый аромат чёрных роз, с хрустом ломая тонкий лёд на паркете между нами. Психотип доминирования Черной Розы требовал полного подчинения. — Не лги мне, Ингрид! Ты думаешь, Судейский род сможет отсидеться в стороне, пока Охотники вырезают Орден?! Лукас, покажи ей.

Лукас Вэнс достал из кармана сложенную шифровку Нарциссов и бросил её на дубовый стол перед Лилией.

— Это закрытые сводки казначейства, — хищно улыбнулась я, глядя, как зрачки Ингрид едва заметно расширились при взгляде на цифры. — За последние два месяца в Австрии и Германии бесследно пропали три ведьмы из твоего Рода. Твои тёти, Ингрид. Охотники зачистили их общины с хирургической точностью. В Совете разлад, и кто-то сливает координаты людей Хельги смертным из Интерпола. Твой род тает так же быстро, как наш.

Ингрид фон Лилиенталь замерла. Её фарфоровое лицо побледнело ещё сильнее, а серебряная ледяная лилия на лацкане тускло блеснула. Она подняла на меня свои пугающие, леденящие глаза, и в них впервые промелькнула искра затаённой, горькой паники за собственную семью в Париже. Рычаг давления сработал идеально.

— Что вы хотите? — процедила она сквозь зубы, и иней на столе под её ладонью с треском треснул.

— У тебя есть защищённый ментальный ключ к секретному судейскому архиву твоей матери в Париже, — я наклонилась к ней вплотную, обжигая её лицо своим властным шёпотом. — Завтра матушка начнёт допросы. Мы должны опередить её. Используй связь с Хельгой. Вскрой парижский архив и достань нам файлы по делу Охотников. Мы обязаны вычислить лидера людей и имя предателя в Совете до того, как этот замок взлетит на воздух. Выбирай, Ледяная Лилия. Ты помогаешь нам, или твой род окончательно исчезнет под корень, пока ты играешь в свой нейтралитет.

Тяжёлая дубовая дверь моей лаундж-зоны беззвучно захлопнулась за Камиллой Бернье и Лукасом Вэнсом. Стоило удушливому аромату чёрных роз и приторному шлейфу Нарцисса раствориться в промёрзшем воздухе Северной башни, как я устало откинулась на спинку кресла.

Из моих пальцев рванула резкая, неуправляемая вспышка магии Ледяной Лилии. Пол комнаты с оглушительным сухим треском мгновенно покрылся толстым слоем матового, игольчатого инея.

Я судорожно сжала кулаки, глядя на сложенную шифровку казначейства, оставленную Лукасом на столе. Мой хвалёный, веками взлелеянный психотип абсолютного судейского нейтралитета только что разлетелся в пыль под давлением страха за собственную семью. Камилла попала в самую уязвимую, кровоточащую рану: три мои тёти, три чистокровные Ледяные Лилии, бесследно исчезли в Австрии. Охотники людей уничтожали наш угасающий род с хирургической точностью, пока Высший Совет в Париже тонул в расколе.

«Хватит играть в тишину, Ингрид, — леденящим шёпотом приказала я самой себе, поднимаясь с кресла. — Если закон Ордена больше не защищает Судей, Судьи сами найдут правду».

Я подошла к массивному готическому окну, за которым ледяной ноябрьский ливень упрямо пытался пробить фиолетовый купол ментальной защиты. До рассвета и тотальных допросов Агаты Бернье оставалось всего несколько часов.

Наступив на горло собственным принципам, я достала фамильный кулон — чистейший, гранёный кристалл горного хрусталя в виде замороженной ледяной лилии. Это был защищённый ментальный ключ связи с моей матерью, Судьёй Высшего Совета Хельгой фон Лилиенталь.

Я закрыла глаза и прижала холодный камень к губам, выплёскивая внутрь кристалла всю свою магию. Камень отозвался мгновенно, наливаясь призрачным синим свечением. Воздух вокруг меня зазвенел от колоссальной плотности, а на стёклах окон башни ледяные узоры стремительно поползли вверх, выстраиваясь в рунические печати судейской канцелярии Парижа.

Благодаря ключу матери я тайно, в обход всех постов Садовников Гилберта Восса, ворвалась в закрытый судейский архив Высшего Совета в Париже.

Перед моим мысленным взором бесконечными рядами поплыли секретные папки уголовных дел, протоколы допросов пленных Охотников и тактические карты зачисток. Мой разум лихорадочно сканировал файлы матушки Хельги. Я открыла папку с материалами о разгроме лионской общины магов, случившемся три дня назад, и сопоставила её с секретными отчётами Тайной канцелярии об утечках информации.

Камилла Роза искала тетрадь Люка Сезара, потому что этот аналитик Интерпола зафиксировал имя шпиона. Но Судейский архив моей матери хранил нечто иное — сухие, неопровержимые факты. Я начала сравнивать даты: каждый раз, когда штурмовые группы людей получали тактические частоты для прорыва наших куполов, приказы о перемещении Садовников подписывал один и тот же человек. Тот, кто координировал внутреннюю охрану Ордена. Тот, кто имел доступ к координатам каждой вырезанной общины.

Кровь в моих жилах начала буквально превращаться в лёд. Моё фарфоровое лицо онемело, а дыхание перехватило от дикого, первобытного ужаса.

Истинный лидер Охотников, поставляющий смертным коды Интерпола, не был человеком из внешнего мира. Это был один из нас. Высокопоставленный маг Высшего Совета, заседающий в Париже, который методично сдавал собственный Сад на заклание людям ради какой-то своей, зловещей и глобальной цели.

Кристалл связи в моих руках с громким щелчком треснул, покрывшись сеткой мелких осколков, и моё сознание резко швырнуло обратно в холодную комнату Северной башни. Я стояла в полной темноте, тяжело дыша и прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу. Ноябрьская метель за окном взвыла с новой, сокрушительной силой.

Камилла Бернье и Лукас Нарцисс искали зацепки, чтобы выжить, банда Маргери Сезар в полуподвале готовила свой дикий резонанс, а я только что узнала правду из маминых архивов, которая перечёркивала всё. Наш вековой Орден Цветов был обречён. Замок Теплица был не убежищем — он был запертым склепом, и предатель из Совета уже держал занесённый нож над нашими шеями.

Глава 7. Белый саван

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Первое декабря встретило Теплицу свирепыми горными буранами, которые окончательно замуровали замок под двухметровым слоем снега. Фиолетовый защитный купол профессора Пападопулу над нашими головами теперь горел тусклым, мертвенно-белым светом, изо всех сил удерживая леденящий натиск зимы.

Самое страшное испытание осени было позади. В конце ноября, закончив свои изнурительные, выжигающие мозг индивидуальные допросы, Агата Бернье уехала обратно в Париж. Чёрная Роза покинула Теплицу в своей роскошной карете, так ничего и не добившись. Наш тайный ночной «Дикий резонанс» выдержал её ментальный таран. Благодаря Томасу Незабудке, Клои Фиалке и маскировке Алекс Гортензии, мы с Жаком и даже переметнувшимся Лукасом упрямо удерживали в головах фальшивые щиты — картинку бушующей метели, полностью стерев Дориана и кожаную тетрадь из воспоминаний. Глава Совета сломала свои ментальные шипы о нашу глухую подземную стену и убралась ни с чем.

Но передышки нам не дали. Уехав, Агата Роза оставила в Теплице осадное положение и приказ Садовникам Ириса гонять нас до кровавого пота.

Утро первого декабря началось на нижнем крытом манеже. Из-за бурана ветеран Рамон Диас запер нас в каменном зале, пахнущем порохом, сталью и горькой гвоздикой. Наш первый курс — шесть сорняков и Айми Сакура — тяжело дышал после двух часов изнурительного штурмового кросса в тяжёлом тактическом снаряжении.

— Слабаки! Оборванцы! — рявкал Рамон Диас, чеканя шаг вдоль нашей тяжело дышащей шеренги. Его шрам на брови зловеще дёргался в полумраке манежа. — Вы думаете, раз Чёрная Роза уехала, вы можете расслабиться? Охотники сужают кольцо вокруг ущелья. Эти люди используют новейшие тепловизоры и штурмовое спец оружие. Если вы не научитесь за секунду выстраивать боевые щиты — вас выкосят в первом же бою у ворот!

Я стояла в строю, вытирая рукавом куртки пот, перемешанный со свежей кровью из носа — каналы до сих пор поднывали после ноябрьских тренировок Томаса. Под пиджаком Теплицы больше не было тетради отца Люка Сезара, и от этого я чувствовала себя беззащитной. Дневник улетел сквозь бурю в мозолистых руках Дориана Руссо, и где-то там, на заснеженной воле, лидер бунтарей со второго курса прямо сейчас пытался расшифровать тактические коды Интерпола и тайные соглашения, запрятанные на страницах

Меж тем, в самом конце нашей шеренги, тяжело и яростно дыша, стояла Камилла Бернье. Матушка не простила ей позорного побега Клодин Дюпре — Агата лишила дочь всех аристократических привилегий, заставив тренироваться в грязи плечом к плечу с нами. Рядом с ней нерушимым стальным щитом замерла староста Хлоя Кросс из Пионов, удерживая боевую выправку.

И только Ингрид фон Лилиенталь оставалась на своей галерее второго курса. Дочь Судьи Высшего Совета по-прежнему сохраняла леденящий, абсолютно нейтральный взгляд Ледяной Лилии. Но сегодня её ледяные глаза непривычно долго, пугающе пристально задержались на мне. Это не было прежнее брезгливое презрение аристократки. В её взгляде читалось странное, тяжёлое и мрачное напряжение, от которого у меня по коже невольно пробежали мурашки. Я хмуро отвернулась, не понимая, что замышляет эта Лилия со второго курса.

— Сезар, шаг вперёд! — прервал мои мысли громовой приказ Рамона Диаса. — Нападай на Хлою! Посмотрим, выросли ли у твоей лионской Маргаритки новые шипы за эту осень!

Камилла Бернье (Род Розы)

Когда Рамон Диас вызвал Маргери Сезар на середину манежа против Хлои Кросс, и пол под моими ногами утробно зарычал от лионской ярости этой девки, внутри меня словно лопнула натянутая струна. Вся накопленная за ноябрь злость, унижение и жажда мести хлынули наружу. Если матушка лишила меня права приказывать Садовникам, это не значит, что я разучилась пытать.

Я резко повернула голову вправо. В самом конце нашей шеренги, мелко дрожа от холода, стояла эта трусливая девчонка-хамелеон — Алекс Моро из Рода Гортензий. Её шея от страха перед грохотом земли Сезар уже пошла серыми пятнами, пытаясь слиться с каменной кладкой. Идеальная, беззащитная мишень.

Я не стала делать пассов руками. Я просто сфокусировала всю уцелевшую, ядовитую ментальную мощь своего контроля и сокрушительным, невидимым тараном вонзила её прямо в незащищённый разум этой девки. Мои невидимые чёрные розы с шипами проросли сквозь её мысли, выжигая остатки воли.

— Падай на колени, сорняк, — леденящим шёпотом, пуская ментальный приказ, приказала я ей внутри её собственной головы. — Скреби ногтями этот камень.

Алекс Гортензия судорожно вскрикнула, хватаясь руками за голову. Её глаза испуганно округлились, кожа на лице мгновенно пошла жуткими, грязно-бурыми и багровыми пятнами кислотности, а колени подогнулись. Она с глухим стуком рухнула на колени прямо в грязь манежа, тяжело и хрипло задыхаясь от ментального удушья Черной Розы.

— Эй! Ты что творишь, аристократическая тварь?! — взревел кудрявый Жак Дюран, мгновенно прерывая тактический шаг строя.

Его Колокольчик среагировал со скоростью пули. Парень набрал в лёгкие воздух и выдал такой резкий, направленный ультразвуковой импульс прямо в моё ухо, что в моей голове оглушительно зазвенело. Воздух между нами пошёл видимой рябью. Мой ментальный контроль над Алекс с треском лопнул, и я отшатнулась на шаг назад, прижимая ладонь к пульсирующему виску.

В ту же секунду Маргери Сезар, бросив боевой рубеж у Хлои, на полной скорости рванула ко мне. Её зелёные глаза Маргаритки горели дикой, первобытной яростью. Она с силой топнула каблуком по каменным плитам манежа. Пол прямо под моими ботинками яростно, оглушительно хрустнул. Тяжёлая каменная глыба вздыбилась вверх, сбивая меня с ног.

Я с коротким воплем потеряла равновесие и с размаху повалилась навзничь, пачкая безупречный когда-то пиджак в мокрой каменной пыли и подвальной грязи. Из моего носа от звукового удара Жака тоже медленно закапала кровь.

Томас Незабудка и Клои Фиалка уже закрывали собой плачущую Алекс, укутывая её теневыми коконами, а Маргери встала надо мной во весь рост, тяжело дыша и сжимая кулаки, готовая впечатать мои кости в фундамент замка.

— Бернье! Сезар! Дюран! Отставить магию! — громом разнёсся по манежу яростный рык Рамона Диаса. Ветеран Гвоздики шёл к нам, и его шрам на брови зловеще багровел. — Ещё один несанкционированный выброс — и вы все до конца декабря будете чистить конюшни Садовников без помощи магии!

Я сидела в грязи, вытирая кровь с губы и глядя на ощетинившуюся Полевую банду снизу вверх. Лукас Вэнс из Нарциссов на галерее даже не двинулся, чтобы помочь мне.

Я шла по роскошным, устланным коврами коридорам Благородного крыла, оставляя за собой мокрые, грязные следы. Из носа всё ещё слабо капала кровь, пачкая воротник блузки, а промокший насквозь пиджак Теплицы весил, казалось, целую тонну. Каждое мгновение, проведённое на этом проклятом манеже, горело во мне чистым, раскалённым стыдом. Эти нищие оборванцы Полевого блока... Сезар и этот кудрявый ублюдок Дюран... они швырнули меня в подвальную грязь на глазах у Рамона Диаса!

Я судорожно сжала кулаки, мечтая стереть весь этот замок с лица земли.

— Ну надо же, какая грация, какая изысканная парижская эстетика, — раздался из ниши у готического окна приторный, ленивый голос.

Я резко замерла. Из тени колонны вальяжно выступил Лукас Вэнс. Наш казначейский красавчик со второго курса выглядел как всегда безупречно: его светлые волосы были идеально уложены, золотые запонки на манжетах поблёскивали в тусклом зимнем свете, а на губах играла самая наглая, скользкая ухмылка Нарцисса. Он даже не подумал подать мне руку. Вместо этого он картинно прикрыл нос ладонью, брезгливо разглядывая засохшую грязь на моем плече.

— Ты бы видела себя со стороны, Бернье, — тихо, со смаком прыснул этот капризный мальчишка, наклоняясь ко мне. В его пустых голубых eyes сквозило чистое, высокомерное презрение. — Наша великая Черная Роза, будущая королева Ордена, валяется в пыли перед сорняками на общих основаниях. Без матушки Агаты за спиной ты, оказывается, абсолютно никто. Твой ментальный контроль не способен согнуть даже пугливого хамелеона. Какая жалость. А я-то думал, мы заключили шпионский союз с сильным игроком.

Слова Нарцисса ударили под дых сильнее, чем ультразвук Жака. К горлу подкатил удушливый, горький ком слёз, но я упрямо заставила себя вскинуть подбородок, наступая на горло собственной слабости. Психотип доминирования Черной Розы внутри меня требовал немедленного реванша.

— Заткнись, Вэнс, — процедила я сквозь зубы, шаг за шагом приближаясь к нему, пока аромат моих духов из сухих чёрных роз не заставил его ухмылку слегка померкнуть. — Пока ты трусливо протирал свои золотые запонки на галерее, я пыталась прощупать этих первашей. И если ты продолжишь глумиться над моим положением, я лично позабочусь о том, чтобы твой отец Джулиан узнал, куда именно ты сливаешь капиталы казначейства Ордена в Теплице.

Лукас мгновенно перестал улыбаться, его холёное лицо неестественно выпрямилось. Этот Нарцисс трусливо дорожил отцовскими деньгами пуще собственной жизни.

«— Это толкает меня на отчаянный шаг, Лукас», — шёпотом, переходя на яростный хрип, продолжила я, хватая его за лацкан дорогого пиджака. — Нам больше нельзя ждать, пока Ингрид Лилия соизволит задействовать судейские архивы своей матери Хельги. Сорняки в полуподвале сплелись корнями намертво, они больше не боятся элиты. Если мы прямо сейчас не вскроем их «Дикий резонанс» и не найдём, куда Дориан Руссо унёс тетрадь Сезара

Я выждала ровно два часа после окончания тренировки на манеже. Сорняки всегда совершают одну и ту же ошибку — сбившись в кучу, они начинают чувствовать себя в абсолютной безопасности. Но поодиночке они остаются всё теми же жалкими, трусливыми травинками.

Спрятавшись в глубокой тени готического барельефа у перехода в Западное крыло, я наконец увидела свою цель. Алекс Моро из Рода Гортензий шла по коридору совершенно одна. Полевая банда отправила её в лазарет за успокаивающими каплями после моей утренней ментальной атаки. Девчонка выглядела жалко: она судорожно вжимала голову в плечи, а кожа на её тонкой шее то и дело шла зеленовато-серыми пятнами, рефлекторно пытаясь мимикрировать под цвет каменной кладки стен.

«Идеально», — хищно улыбнулась я про себя, нащупывая внутри остатки ядовитой магии контроля.

На этот раз рядом не было ни Сезар с её тектонической землёй, ни ублюдка Дюрана с его ультразвуком.

Стоило пугливой Гортензии поравняться с уединённым, глухим тупиком у старой оранжереи, как я стремительно выступила из тени. Не дав ей вскрикнуть, я выставила ладонь вперёд, накрывая её разум плотным, удушающим ментальным прессом

Алекс Гортензия испуганно охнула, отпрянув назад. Её глаза расширились от животного ужаса, а кожа на лице мгновенно окрасилась в багрово-серые пятна кислотности. Невидимые шипы моего контроля вонзились прямо в её виски, блокируя волю и заставляя девчонку безвольно прижаться спиной к холодному камню стены.

— А теперь слушай меня, сорняк, — процедила я сквозь зубы, шаг за шагом приближаясь к ней, пока аромат моих духов из сухих роз полностью подавлял её сопротивление. — Вы выстроили фальшивый ментальный щит перед моей матушкой. Ваш «Дикий резонанс» — это ложь

Отвечай, куда Дориан Руссо унёс кожаную тетрадь Сезара?! Если ты не откроешь мне свою память прямо сейчас, я выжгу твой разум так, что ты забудешь собственное имя!

Гортензия мелко задрожала, из её носа от моего прессинга медленно потекла струйка крови. Её губы судорожно зашевелились, готовые выдать общую тайну третьей комнаты…

— Отпусти её, Бернье! Живо! — раздался вдруг из конца коридора резкий, властный и до боли знакомый девичий голос.

Я испуганно вскинула голову, ослабляя хватку. Из полумрака галереи, стремительно чеканя шаг, вышла Луиза Бернар из Рода Ромашек.

Единственная подруга сбежавшего Руссо и лучший медик второго курса шла прямо на меня, и её ореховые глаза горели глухой, прагматичной яростью сорняка

На её сером халате Теплицы тускло поблескивала серебряная эмблема ромашки. Луиза бесцеремонно оттолкнула мою руку от задыхающейся Алекс, увлекая бледную, теряющую сознание первокурсницу за своё плечо.

— Ты совсем страх потеряла, Камилла? — Луиза вплотную приблизилась ко мне, и от неё веяло резким, горьким ароматом марсельских лекарственных трав

— Твоя матушка лишила тебя всех привилегий, а ты продолжаешь калечить первокурсников в тёмных углах?

Если я прямо сейчас зафиксирую у Алекс ментальную травму и доложу Рамону Диасу или директору Фогелю, тебя до конца зимы запрут в карцере Тайной канцелярии

! — Уйди с дороги, Бернар! — яростно прошипела я, чувствуя, как внутри закипает бессильная злость. — Этот сорняк хамелеон скрывает информацию государственной важности! Речь идет о выживании Ордена!

— Речь идет о твоих уязвленных амбициях, — жестко отрезала Луиза Ромашка, и её медицинский, холодный психотип полностью заблокировал мой ментальный аромат Роз. — Моя магия ромашки умеет не только латать раны, Камилла. Если нужно, мой горький экстракт свернет твои ментальные каналы быстрее, чем твой контроль коснется моих мыслей. Забирай свои увядшие черные розы и проваливай в свое крыло. Первокурсники под моей защитой.

Я судорожно выдохнула, понимая, что медик второго курса не блефует. Без поддержки Садовников и Лукаса Нарцисса я не могла воевать со старшекурсницей на её территории. Гортензия за её спиной уже полностью вернула свой обычный бледный цвет кожи, укрытая марсельской аурой Луизы.

Я круто развернулась на каблуках, шурша юбкой, и быстрыми шагами направилась прочь по коридору. Отчаянный шаг провалился.

Ингрид фон Лилиенталь (Род Ледяной Лилии)

В коридорах Полевого крыла пахло сыростью, дешёвым табаком и увядающей травой. После отбоя этот полуподвал казался склепом. Я скользила вдоль серых каменных стен, бережно укутав свои шаги морозным паром. Моя магия Ледяной Лилии позволяла замораживать звуки вокруг меня, оставляя Садовников Гилберта Восса в абсолютном неведении.

Весь вечер в моей голове, словно осколки разбитого хрусталя, крутились данные, которые я выкрала из судебного архива матушки Хельги в Париже

Расследования Тайной канцелярии, хронология штурмов, приказы о перемещении силовиков… Камилла Роза думает, что сорняки украли её будущее. Но сопоставив даты зачисток чистокровных общин с именами тех, кто подписывал приказы, я пришла к пугающему выводу. Это была лишь моя догадка, аналитический просчёт Ледяной Лилии, но от неё кровь стыла в жилах. Охотников людей изнутри Совета направлял Патриарх Иоганн Хризантема.

И если моя догадка верна, Теплица — это не убежище. Это загон для скота, который скоро пустят под нож.

Я остановилась перед дверью с грубо выбитой цифрой «3». На секунду я закрыла глаза, чувствуя, как фамильный кулон-лилия на моей груди обжигает кожу холодом. Мой психотип Судей требовал нейтралитета. Но когда на кону стоит выживание всего нашего вида, нейтралитет становится синонимом самоубийства.

Я не стала стучать. Я просто коснулась замочной скважины, пуская внутрь тонкую ментальную волну леденящего холода. Плетение Незабудок на двери жалобно звякнуло и на секунду замёрзло, позволяя мне беззвучно приоткрыть створку.

В комнате в полумраке, прижавшись спиной к стене, сидел он. Томас Грубер. Его честная память Незабудки, кажется, зафиксировала моё появление ещё до того, как я переступила порог. Маргери Сезар и Клои Фиалка крепко спали на своих кроватях, уставшие после изнурительного дня, а Томас сидел у стола, карауля их покой. В его чистых голубых глазах не было сонного тумана — только собранность и мгновенно вспыхнувшая настороженность.

— Лилиенталь? — леденящим, едва слышным шёпотом произнёс Томас, резко поднимаясь со стула. — Ты что здесь делаешь? Спутала блок Благородных с полуподвалом сорняков? Если Лукас проснётся в соседней каморке, он живо сдаст тебя Камилле.

— Твой брат Лукас теперь послушно жуёт баланду с вашего стола, Томас, я знаю это, — монотонно, с изящным австрийским акцентом ответила я, делая шаг внутрь и прикрывая за собой дверь. Морозный пар от моих пальцев укутал комнату, изолируя нас от спящих девчонок. — Мне нужен твой разум. Твоя честная, фиксирующая память.

Томас нахмурился, его серебряная эмблема пятилистника на лацкане тускло блеснула в лунном свете.

— Говори, что надо, и уходи, — процедил он сквозь зубы.

«— Я вскрыла парижские архивы Судейского ведомства своей матери Хельги», — шёпотом, от которого воздух в келье зазвенел от плотности, выложила я свою карту. — Я искала следы своих пропавших тёть. Но наткнулась на хронологию налётов Охотников людей

Томас, твой отец Альберт Грубер учил тебя анализировать историю. Так зафиксируй это в своей голове: каждый раз, когда штурмовые группы людей находили наши тайные общины по всей Европе, приказы о передислокации Садовников подписывал один и тот же член Высшего Совета

Томас Незабудка замер, его дыхание перехватило, а зрачки расширились, лихорадочно обрабатывая информацию.

— Ты… ты хочешь сказать… — прошептал он, и его лицо побелело сильнее октябрьского наста.

— Это лишь моя догадка, но факты не лгут, — я сделала шаг ближе, обжигая его лицо своим леденящим, судейским шёпотом. — Налёты людей и тактические частоты глушителей Интерпола тайно координирует Патриарх Иоганн Хризантема

Старик ведёт свою жуткую, скрытую игру из швейцарского бункера. Он планомерно уничтожает Орден изнутри. И Теплицу сдадут Охотникам в середине декабря. Вы выстроили «Дикий резонанс» против Камиллы и Агаты Розы, но вы защищаетесь не от того врага. Замок обречён, Томас. Предатель сидит во главе Совета, и он уже занёс нож над нашими шеями.

Томас Грубер (Род Незабудок)

Моя честная память лихорадочно перебирала архивы отцовских лекций, сопоставляя их с сухими фактами, которые только что озвучила Ингрид. Пазл складывался в жуткую, монументальную картину предательства. Если Хризантема координирует зачистки, то мы все — смертники в этой каменной коробке Теплицы

— Но почему твоя матушка не догадалась об этом? — я сделал шаг ближе к Лилии, мой шёпот вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Хельга фон Лилиенталь возглавляет Судейское ведомство. Она проверяла эти файлы. Она что… тоже с ним?

— Нет, нет! — Ингрид резко качнула platinum-blonde головой, и её icy-blue eyes испуганно блеснули. В её леденящем психотипе впервые промелькнула чисто человеческая, дочерняя уязвимость. — Мама предана закону Ордена. Она никогда бы не стала покрывать увядание собственной семьи. Впрочем,… я не знаю. В Совете Парижа сейчас такой раскол, что верить нельзя никому

Она судорожно сжала свой хрустальный кулон-лилию на груди, пытаясь унять дрожь в пальцах. Морозная дымка вокруг её ног зазвенела чуть тише.

— В конце этого месяца в Теплице рождественские каникулы, — монотонно, возвращая себе маску холодного расчёта, продолжила второкурсница. — Ясно, что из-за осадного положения никого из нас отсюда не выпустят

Но по уставу родители имеют право навещать детей на Рождество. Я написала уже маме шифрованное письмо, что нам нужно срочно поговорить лично.

— Позвони ей! У Клодин был контрабандный телефон, найди такой же! — перебил я её, чувствуя, как паника сдавливает грудь.

— Нет, — отрезала Ингрид, и иней на дубовом столе под её ладонью стал ещё плотнее. — Человеческие телефоны прослушивают. Охотники людей явно связаны с Интерполом, а спецслужбы имеют доступ к любым мобильным частотам

Одно неверное слово — и маму перехватят в Париже до того, как она сядет на поезд. Я не могу сказать это Хельге по телефону.

— Но что делать?! — я хмуро обернулся на спящих Маргери и Клои. Время до середины декабря таяло, а мы были всего лишь испуганными студентами, запертыми под куполом

— Твой отец, — тихо произнесла она, и морозный пар от её дыхания коснулся моего лица. — Профессор Альберт Грубер. Он единственный взрослый в этом замке, кто хранит честные архивы и кому ещё можно доверять. Давай пойдём к твоему отцу, расскажем ему. Кто-то из взрослых магов должен нам помочь. Мы не вывезем эту войну в одиночку.

Мы пробирались через тёмные галереи Архивного крыла, словно два призрака, нарушившие покой векового склепа. Холодные пальцы Ингрид Лилиенталь слегка подрагивали в моей руке, её магия инея бесшумно сковывала каждый шорох наших шагов. Замкнутый, суровый психотип Ледяной Лилии окончательно дал трещину перед лицом смертельной угрозы. Мы рисковали всем: если Гилберт Восс или его Садовники Ириса перехватят нас здесь, эликсиры Лотоса сотрут наши личности до рассвета.

Я аккуратно толкнул тяжёлую дубовую дверь архивного кабинета. Внутри, как и всегда, пахло сургучом, старинным пергаментом и вековой пылью. За массивным столом под тусклым зелёным абажуром лампы сидел мой отец, профессор Альберт Грубер. Свитки Хроник Ордена Цветов окружали его плотными стенами, а серебряная эмблема пятилистника незабудки тускло поблескивала на его синем академическом сюртуке.

Отец резко поднял свои пронзительные, чистые светло-голубые глаза Незабудки. Его феноменальная, честная память мгновенно зафиксировала наши бледные лица. Он не повысил голоса, но в его взгляде отразилось глубокое удивление.

— Томас? Ингрид? — старик медленно отложил перо. — Полночь давно прошла. Если Садовники Восса найдут дочь Судьи Высшего Совета в запретном секторе архивов…

— Отец, у нас нет времени на устав, — перебил я его, шумно переводя дыхание и закрывая дверь на засов. — Ингрид вскрыла парижское судейское ведомство своей матери Хельги. Мы сопоставили даты налётов Охотников.

Ингрид сделала шаг вперёд, и морозная дымка от её дыхания окутала зелёную лампу, заставляя тени на стенах замереть.

— Профессор Грубер, это лишь моя аналитическая догадка, но факты сходятся слишком точно, — леденящим, монотонным шёпотом произнесла она. — Маршруты Садовников Ириса менялись каждый раз перед тем, как люди зачищали чистокровные общины. Утечку тактических частот глушителей магии Интерполу координирует Патриарх Иоганн Хризантема. Он планомерно уничтожает Орден изнутри. И в середине декабря люди придут штурмовать Теплицу. Замок обречён. Кто-то из взрослых должен нам помочь.

В кабинете воцарилась гробовая, удушающая тишина. Слышно было только, как ледяная крупа ноябрьской метели бьётся в стёкла Южной башни.

Я ждал, что отец начнёт спорить, обвинит нас в юношеской глупости или потребует доказательств. Но его благородное лицо с серебряно-седой бородой внезапно побледнело пуще промёрзшего наводнения скал. Альберт Грубер медленно опустил голову на руки, и его плечи тяжело, обречённо дрогнули. Его чистые глаза Незабудки, помнящие каждую деталь истории магов, подёрнулись пеленой горького осознания.

«— Значит… Люк Сезар всё-таки был прав», — шёпотом, от которого у меня на затылке зашевелились волосы, произнёс отец.

— Люк Сезар? Отец Маргери?! — я подался вперёд, едва не опрокинув чернильницу.

— Да, Томас, — старик поднял на нас свой измученный взгляд. — Перед тем как Охотники сожгли его Лионскую ферму, Люк, будучи аналитиком Интерпола, прислал мне зашифрованный архивный код. Он сопоставлял спутниковые данные штурмов людей с приказами Высшего Совета. Он зафиксировал, что Охотниками управляет не человек из внешнего мира, а Патриарх Хризантем. Люк Сезар успел запечатать имя Иоганна и тактические соглашения под названием «Проект Живой Щит» в ту самую кожаную тетрадь, которую Маргери отдала Дориану Руссо. Твоя догадка абсолютно верна, Ингрид. Иоганн Хризантема ведёт Орден Цветов на бойню.

Ледяная Лилия судорожно сглотнула, её фарфоровые щёки пошли мертвенной белизной.

— Моя мама не знает об этом, — выдохнула она, сжимая кулон на груди. — В конце декабря каникулы, Хельга приедет навещать меня. Я пыталась заказать шифрованное письмо, но телефоны прослушивают Интерпол и Охотники, я не могу сказать ей правду. Что нам делать, профессор?

Старик Альберт Грубер медленно поднялся во весь рост, и его академический сюртук распрямился. Его психотип Незабудки, фанатично преданный архивной правде, отбросил остатки страха перед Советом.

— Я помогу вам, дети, — твёрдо произнёс он, ласково коснувшись плеча Ингрид. — Мой архивный вековой канал связи завязан на древние руны фундамента Теплицы, Тайная канцелярия Ириса и глушители людей не могут его отследить. Этой же ночью я отправлю Хельге фон Лилиенталь в Париж подлинные отчёты Люка Сезара. Я заставлю Судью Высшего Совета открыть глаза на заговор Хризантемы до того, как она сядет на рождественский поезд. А вы возвращайтесь в блоки.

Глава 8. Начало бури

Клодин Дюпре (Род Восковой Каллы)

Прошло несколько декабрьских дней, как мы с Дорианом застряли в занесённых полутораметровым слоем снега лесах на границе Франции. Здесь, во внешнем мире, зима бушевала по своим жестоким законам: колючая ледяная крупа безжалостно хлестала по верхушкам вековых сосен. Но здесь не было фиолетового купола профессора Пападопулу, способного согреть воздух и спрятать нас

Здесь была настоящая, дикая свобода, от которой у меня перехватывало дыхание и подкашивались ноги.

Тайный лагерь партизан Этьена прятался в глубоком скалистом овраге. Сорняки, сбежавшие от зачисток Высшего Совета и облав людей, устроили тут надёжное, суровое подполье

Мой изысканный пиджак Теплицы за эти дни превратился в измятую, испачканную в золе тряпку, холёные пальцы огрубели и окоченели от лесного холода. Мой благородный Род Восковой Каллы всегда ассоциировался со скорбью, тишиной и покоем, но сейчас этот покой казался мне предвестником скорой могилы.

В эту ночь мы сидели в полуразрушенной охотничьей хижине. Посреди комнаты мерно потрескивал костёр, бросая длинные багровые тени на бревенчатые стены. У грубо сколоченного стола партизанский связист Этьена — Полевой маг с сожжёнными каналами, который теперь работал руками с человеческой техникой, — лихорадочно щёлкал клавишами трофейного дешифратора Интерпола

Дориан Руссо сидел на охапке сухой соломы у самого огня. На его массивных коленях лежала старая, обтянутая потёртой кожей тетрадь Люка Сезара

Я инстинктивно придвинулась к нему ближе, ища тепла от его широкого плеча, пахнущего грозовым озоном.

— Есть! Прорвал фазу кодирования! — глухо выдохнул связист, и на экране старого монитора побежали ряды зелёных букв и тактических комбинаций. — Дориан, глянь сюда.

Я затаила дыхание, вглядываясь в светящийся экран через плечо Руссо.

— Смотри на эту фамилию, — связист ткнул пальцем в текст. — Генрих фон Бюлов. Пятьдесят шестой год рождения. Человек. Вице-канцлер Германии и тайный спонсор Охотников. Это он снабжает их штурмовыми винтовками и тепловизорами

Он думает, что избавляет человечество от диктатуры империи Роз в Париже. Бюлов уверен, что полностью контролирует ситуацию.

— Глупец, — леденящим шёпотом произнесла я, и из моих пальцев от волнения лениво потекла густая белая энергия Каллы, укутывая угли костра глухим восковым покоем. — Люди думают, что они кукловоды. Но они лишь ножницы в чужих руках. Читайте дальше, Дориан. Кто сливал Бюлову частоты наших куполов?

Дориан перевернул плотную страницу тетради Люка Сезара. На полях, прямо под схемами зачисток чистокровных общин, ровным почерком отца Маргери была наспех сделана пугающая приписка, от которой у меня внутри всё сковало льдом.

«Бюлов — марионетка. Его Охотники выполняют чужую волю. Патриарх Иоганн Хризантема тайно поддержал его идею истребления магов. Он использует Интерпол Бюлова как санитаров, чтобы выкосить весь Орден Цветов изнутри. Иоганн намерен остаться единственным носителем силы и ресурсов на планете, чтобы продиктовать людям свои условия мира и стать единоличным богом Нового Мира. Теплица — это не убежище, это загон на убой. Сорняков первокурсников выставят в первой линии штурмового щита. Финальный налёт Охотников назначен на конец декабря».

В хижине воцарилась гробовая, звенящая тишина. Весь этот жуткий, циничный заговор Патриарха Иоганна Хризантемы и Интерпола только что раскрылся передо мной. Замок Теплица был обречён. Маргери, Жак, Томас, Клои, Алекс… Камилла… Моя бедная мама в Париже, чью безопасность якобы оплачивала Агата Бернье… Их всех готовили к тотальному уничтожению!

— Дориан… боже, Дориан, они же убьют их всех… — моё аристократическое самообладание окончательно лопнуло. Слёзы град­ом покатились по моим бледным щекам. Меня затрясло от крупной, неуправляемой дрожи бессилия. — Замок сдадут через несколько недель… Мы должны что-то сделать… Пожалуйста, Руссо…

Мой психотип хрупкой Восковой Каллы, укутанной в скорбь и страх, сейчас взывал к его дикой, неистовой штормовой силе.

Дориан резко притянул меня к себе, намертво блокируя мою панику своим широким, надёжным плечом. Я судорожно вцепилась в лацканы его куртки, вжимаясь всем телом в мою грудь в поисках спасения от этого кошмара. Я подняла на него свои заплаканные глаза, и в его янтарно-жёлтых, волчьих зрачках отразился яростный огонь костра.

Между нами, среди леденящего ужаса открывшейся правды и треска угасающих лесных углей, внезапно вспыхнула первая настоящая, жаркая зимняя страсть. Дориан наклонился к моему лицу, обжигая шею своим тяжёлым, прерывистым дыханием, и его губы накрыли мои губы, стирая шрамы прошлого.

Дориан резко, с трудом отстранился от моих губ, тяжело и прерывисто дыша. Его янтарно-жёлтые волчьи глаза горели холодным, стальным азартом вожака. Он поднялся с соломы во весь рост, и воздух в лаборантской хижине испуганно закружился, повинуясь его закипающей силе.

— Этьен, поднимай отряд! — рявкнул Дориан, поворачиваясь к старшему брату, который хмуро курил у двери, глядя на экран дешифратора. — Объявляй полную мобилизацию всех беглых сорняков в ущелье. В середине декабря Охотники пойдут на штурм Теплицы. Мы обязаны прорваться через горные хребты обратно к замку. Партизаны ударят людям в спину, пока Маргери и перваши будут держать оборону изнутри. Мы вытащим их из этого загона на убой!

Этьен лишь молча кивнул, его суровое лицо потемнело. Он мгновенно вылетел из хижины, отдавать приказы.

Я поднялась на ноги, всё ещё мелко дрожа, и подошла к Дориану вплотную, нежно, но крепко перехватив его мозолистую ладонь. Мой психотип Восковой Каллы, некогда парализованный страхом, сейчас лихорадочно выстраивал единственно верный шпионский маршрут. Мы не могли полагаться только на партизанские винтовки против всей мощи Интерпола.

«— Дориан, этого мало», — шёпотом, заставляя свою восковую магию покоя укутать наши голоса от связных, произнесла я. — Твой брат зажмёт Охотников в горах, но в Париже сидит сам кукловод — старик Иоганн. Высший Совет Роз и Нарциссов до сих пор слеп, они считают Теплицу надёжным убежищем.

Я глубже вздохнула, упрямо вскинув подбородок:

— Мы должны ехать в Париж. Немедленно. Прямо сквозь метель. Нам нужно пробраться в резиденцию моей матери, Елены Дюпре. Мама — единственная, кто ещё имеет доступ к Хельге Лилиенталь и Агате Бернье, но её телефоны намертво прослушиваются спецслужбами. Мы явимся к ней лично. Мама должна выслушать нас, забрать эти коды Сезара и открыть глаза всему Высшему Совету на заговор Хризантемы до того, как замок сдадут.

Дориан Руссо посмотрел на меня, и на его разбитых губах медленно расплылась горькая, но преисполненная колоссального уважения ухмылка. Дикий Одуванчик и Восковая Калла — мы стали идеальным шпионским дуэтом этой зимы.

— Собирайся, Клодин, — тихо, но со звенящей озоновой твёрдостью выдохнул он, сильнее сжимая мои пальцы. — Едем в Париж. Разнесём этот змеиный клуб Высшего Совета изнутри.

Прошло несколько изнурительных дней, прежде чем мы с Дорианом наконец добрались до Парижа. Столица Франции встретила нас промозглым декабрьским туманом, сыростью и блёклым, грязным снегом, который мгновенно таял на тёмном асфальте. Париж казался чужим и пугающим. Повсюду на улицах мелькали патрульные машины Интерпола, а на правительственных зданиях висели новые тактические камеры — люди Бюлова стягивали свои невидимые сети.

Моя восковая магия консервации и покоя помогла нам продержаться этот путь в замерзающих поездах, укрывая наш тепловой след от Охотников. Но силы были на исходе.

Я прекрасно знала теневую географию Парижа. Все роскошные, скрытые ментальными барьерами усадьбы аристократов веками стояли в элитных пригородах. Именно там, в одной из закрытых охраняемых резиденций Рода Розы, Агата Бернье спрятала мою больную маму Елену, выставив это как «величайшую милость» за наши июльские долги

Оставив Дориана караулить в тени старой дубовой аллеи у кованой чугунной ограды, я бесшумно скользнула внутрь периметра. На мне всё ещё была старая, поношенная куртка Теплицы, но я высоко держала подбородок. Мои пальцы слегка дрожали, когда я направляла белый восковой туман на рунические замки высоких парадных дверей аристократического особняка. Плетение поддалось без звука.

Я толкнула тяжёлую дверь, готовая в следующую секунду упасть в родные объятия мамы, разрыдаться и выложить ей всю леденящую правду о заговоре Хризантемы

Но внутри меня встретило лишь мёртвое, удушающее безмолвие.

Я сделала шаг в просторный холл. На огромных хрустальных люстрах лежал тонкий слой пыли. Роскошная мебель в гостиной была аккуратно зачехлена блеклым белым полотном, словно саваном, а в некогда пылающем камине сиротливо чернела старая холодная зола.

Тут никого не было. Нас обманули.

— Мама!.. Мамочка, где ты?! — в панике, срываясь на хриплый крик, позвала я, заметавшись по пустым гулким комнатам резиденции. Шаги эхом разносились под высокими сводами. — Мама!

Никакого ответа. В спальне на втором этаже шкафы оказались абсолютно пусты, а на тумбочке не осталось ни одного флакона с марсельскими лекарствами, которые мама принимала после июльского алхимического отравления

Резиденция выглядела так, будто её поспешно покинули ещё пару недель назад — как раз тогда, когда Агата Бернье экстренно возвращалась в Париж после провала засады у витража

Паника ледяным узлом стянула моё горло. Слёзы отчаяния обожгли глаза. Я прижала свой изорванный шёлковый платок к губам, чувствуя, как мир вокруг меня окончательно рушится. Агата Роза перепрятала мою маму. Либо… её вообще здесь никогда не было, и Высший Совет держал Елену Дюпре в заложниках в совершенно другом тайном бункере, чтобы намертво привязать меня шпионским поводком к Камилле

— Клодин, тише… Её здесь нет, я уже понял по ментальному фону дома, — хрипло шепнул он, стремительно перехватывая мои дрожащие плечи и прижимая к своей груди, пахнущей озоном и декабрьским дождём. — Замок пуст. Нас отрезали от единственного безопасного взрослого в Париже.

— Дориан, они забрали её… забрали! — захлёбываясь слезами бессилия, прорыдала я, судорожно упираясь лбом в его куртку. — План провалился. Мы в Париже совершенно одни, у нас нет доступа к Совету, а Теплицу сдадут Охотникам в середине декабря! Мы ничего не сможем сделать!

Дориан Руссо замер, его челюсть жестко сжалась, а воздух вокруг нас зазвенел от плотности его закипающей ветряной магии.

— Дориан, всё кончено… Мы застряли здесь, а ребят в Теплице убьют… — судорожно прошептала я, утыкаясь лбом в его плечо и не в силах сдержать подступающие слёзы.

— Ни черта не кончено, Калла, — процедил Дориан сквозь зубы, и его пальцы жестко перехватили мои дрожащие запястья. — Твоей мамы здесь нет, значит, мы пойдём к той, кто отдавал приказ. Прямо в логово.

Я испуганно вскинула голову. Его янтарно-жёлтые волчьи глаза горели в полумраке заброшенной усадьбы опасным, первобытным азартом штурмовика.

— Ты с ума сошёл? К Агате Бернье? Но центральный офис корпорации «ROSA» на Елисейских полях — это неприступная цитадель, её охраняют десятки лучших Садовников Тайной канцелярии!

— Именно туда мы и направимся, — Дориан хищно ухмыльнулся разбитой губой, запуская руку во внутренний карман и демонстрируя мне потёртый кожаный дневник Люка Сезара. — Агата Роза — эгоистичная, властная тварь, но она безумно дорожит своей шкурой и миллиардами своего семейного Рода. Сейчас она сидит в Париже и даже не догадывается, что Патриарх Иоганн Хризантема тайно координирует Охотников, чтобы полностью вырезать её под корень. Когда я швырну ей на стол эти тактические коды Интерпола и соглашение по проекту «Живой щит», её хвалёная спесь испарится за секунду. Она перебросит все элитные штурмовые группы Ирисов на защиту Теплицы, просто чтобы спасти себя.

Внутри моей раскалывающейся от страха головы слова Дориана отозвались безумной, отчаянной надеждой. Из моих огрубевших от лесного холода пальцев лениво потекла густая белая энергия Восковой Каллы, укутывая угли увядающих каминных углей. Мой психотип траура и консервации покоя наконец-то перестал защищаться. Я была готова нападать.

— Хорошо, — шёпотом, но со звенящей, непреклонной решимостью ответила я, сжимая его мозолистую ладонь в ответ. — Моя магия заклинит их ментальные системы оповещения на входе, а твой ветер снесёт охрану у лифтов. Мы заставим Черную Розу открыть глаза.

Сияющий стеклом и металлом небоскрёб корпорации «ROSA» в самом центре Парижа уходил шпилем в хмурое декабрьское небо. Для обычных людей это здание было сердцем парфюмерного гиганта. Для нас — неприступной цитаделью Высшего Совета, защищённой плотными ментальными барьерами.

Мы с Дорианом тайно проникли на подземную парковку через технический туннель. Вокруг дорогих спортивных машин, укрытых полумраком, витал едва уловимый, приторный аромат Ирисов. Садовники Тайной канцелярии были повсюду.

— Держись ближе, — едва слышным шёпотом выдохнула я.

Из моих огрубевших от лесного холода пальцев лениво потекла густая белая энергия Восковой Каллы. Моя магия абсолютного покоя и консервации мягким матовым туманом окутала пространство вокруг нас, намертво глуша тепловой след наших тел и блокируя ментальные датчики сигнализации. Двое Садовников в чёрных пиджаках, стоявших у дверей служебного лифта, покачнулись — восковой туман мгновенно законсервировал их мысли, погружая в глубокий транс

Дориан змеёй скользнул вперёд и точными, штурмовыми ударами уложил их на бетонный пол до того, как они успели вскрикнуть.

Двери лифта бесшумно раскрылись. Мы зашли внутрь, и Дориан нажал кнопку верхнего пентхауса — личной резиденции Агаты Бернье. Зеркальная кабина стремительно рванула вверх, отсчитывая этажи. В груди всё сжималось от дикого страха, но запретное притяжение Одуванчика, стоявшего плечом к плечу со мной, возвращало мне упрямую решимость.

Динь.

Лифт замер, и зеркальные створки плавно разъехались. Пентхаус встретил нас роскошным интерьером из белого мрамора, заполненным тяжёлым, удушливым парфюмом чёрных роз. Но прямо перед нами, у массивных дверей кабинета Агаты, преграждая путь, стояла монументальная фигура.

Гектор Бернье. Род Розы. Правая рука Председателя, начальник личной охраны Совета и родной брат Агаты Бернье.

Ему было сорок восемь лет. И как истинная Чёрная Роза, взращённая в атмосфере сословного превосходства и жестокого подавления, Гектор обладал властным, агрессивным и беспощадным психотипом. Это был высокий, широкоплечий мужчина с идеально зачёсанными назад иссиня-чёрными локонами и холодными, абсолютно безжалостными карими глазами. На его безупречно скроенном дорогом пальто хищно алела золотая эмблема Розы с чёрными бриллиантами. Гектор вел себя как главный палач Парижа: его невидимая ментальная мантия контроля мгновенно обрушилась на нас удушающим прессом, сковывая движения и заставляя мои колени подогнуться от боли.

— Ну надо же, — леденящим, высокомерным тоном произнёс Гектор Бернье, и на его холёном лице расплылась жестокая ухмылка. Стоило ему сделать шаг вперёд, как невидимые шипы его магии контроля впились в мои виски, выжигая остатки воли. — Нищая воровка Дюпре и беглый сорняк со второго курса. Вы действительно подумали, что сможете зайти к Председателю с улицы? Гилберт Восс обыскал всю Теплицу, а вы сами приползли на бойню.

Он медленно поднял ладонь, и аромат чёрных роз в холле стал невыносимо едким, готовым за секунду свернуть наши ментальные каналы.

Невидимый ментальный таран Гектора Бернье обрушился на мой разум с такой силой, что в ушах мгновенно раздался пронзительный, оглушительный звон. Мои колени подкосились. Из моих пальцев судорожно рванулся последний, отчаянный всплеск белого воскового тумана, но Гектор даже не шелохнулся. Психотип доминирования Чёрной Розы в нём был развит безупречно — он просто раздавил мою слабую восковую магию покоя одним тяжёлым, пренебрежительным выдохом.

Дориан Руссо яростно оскалил свои разбитые губы. Вокруг его сапог со свистом закружились острые, пахнящие озоном нити шквального ветра, готовые разнести мраморные стены пентхауса. Лидер бунтарей уже приготовился ринуться в бой, но Гектор Бернье лишь лениво поднял руку, и аромат чёрных роз в холле стал невыносимо едким. Из скрытых ниш мгновенно выскочили шестеро рослых Садовников Ириса Тайной канцелярии, наставив на нас штурмовые антимагические спецсредства.

— Даже не думай, сорняк, — леденящим, высокомерным тоном произнёс Гектор, и на его холёном лице расплылась жестокая ухмылка. Он перевёл свои холодные карие глаза на меня, презрительно оглядывая мою грязную, измятую куртку Теплицы. — Вы опоздали, Дюпре. Ваша вылазка в Париж оказалась такой же бездарной, как и весь ваш нищий Род Восковой Каллы.

— Гектор, выслушай нас! — шёпотом, задыхаясь от ментального давления, взмолилась я, судорожно вцепляясь в рукав Дориана, чтобы удержать его от самоубийственной атаки. — В тетради Сезара… там коды! Ваш Орден предают изнутри! Патриарх Иоганн Хризантема тайно координирует Охотников, Теплицу штурмуют в середине декабря!

Гектор Бернье лишь глумливо, раскатисто рассмеялся, картинно поправляя свои золотые запонки с чёрными бриллиантами. Наш детективный шифр, стоивший жизни отцу Маргери, для этого высокомерного палача Парижа показался лишь жалким бредом испуганных детей.

— Сказки сорняков меня не интересуют. Моя сестра, Председатель Агата Бернье, сегодня утром срочно уехала по закрытым делам казначейства «ROSA» и вернётся в Париж только через неделю, — Гектор брезгливо махнул рукой своим оперативникам Ириса. — Вот тогда она лично и решит, что с вами сделать. Какую фазу вашей памяти скорректировать эликсирами Лотоса и в какой бункер вас запереть. А пока — вы посидите под надёжным замком. Садовники, взять их. Отобрать всё.

Оперативники Ириса бесцеремонно рванули вперёд. Дориан попытался выпустить шквал ветра, но тяжелые приторные волны ментального контроля Садовников намертво сковали его каналы. Нас грубо развели по разным сторонам, заламывая руки. Один из силовиков хищно запустил руку во внутренний карман куртки Дориана и с торжествующей ухмылкой вытащил старую, обтянутую потёртой кожей тетрадь Люка Сезара. Наше единственное оружие, наш билет на спасение Теплицы, только что оказался в руках начальника охраны Совета.

Нас потащили вниз, в глубокие, изолированные подвальные карцеры парижского небоскрёба. Двери камеры с глухим, леденящим скрежетом захлопнулись за моей спиной, погружая меня в непроглядную тьму и консервируя остатки моих надежд. Наш отчаянный шпионский план в Париже полностью провалился

Глава 9. Предчувствие

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Прошла целая неделя с того леденящего утреннего разбора на манеже, когда мы швырнули Камиллу в грязь. За эти семь бесконечных декабрьских дней Теплицу окончательно замуровало под глухими, трехметровыми сугробами, отрезав нас от внешнего мира. Но зимняя рутина Ордена продолжалась: мы прилежно ходили на уроки хронологии к Кларе ван Сентен и вскрывали ядовитые стебли на алхимии у хищной Кристины Шмидт, делая вид, что мы — самые послушные первокурсники на свете.

Но каждую ночь в третьей комнате Полевых кипела тайная работа. Томас Незабудка, вернувшись из Архивов от профессора Грубера, полностью перестроил наш «Дикий резонанс». Теперь мы не просто прятали мысли от цензоров памяти — мы по секундам выстраивали глухую подземную оборону нашего блока. Томас раскрыл нам страшную аналитическую догадку Ингрид Лилии

Мы упрямо ждали. Ждали, когда в замок приедет Судья Хельга фон Лилиенталь — мать Ингрид. Старик Альберт Грубер уже отправил ей в Париж тайный архивный шифр с доказательства заговора Хризантемы, и рождественский визит Судейской матери в середине декабря должен был взорвать этот лицемерный замок изнутри.

Утро десятого декабря началось в третьей комнате с глухого, вибрирующего ультразвука гитары Жака. Жак лениво перебирал струны, намертво глуша наши голоса для Садовников Тайной канцелярии за дверью.

— Две недели до Рождества, Марго, — тихо, со вздохом произнесла Клои Фиалка, бережно заплетая свои тёмные нити теней вокруг ножек стола. В её огромных глазах отражался страх пополам с решимостью. — Лилия сказала Томасу, что Хельга должна прибыть на осадном поезде Совета со дня на день. Думаешь, профессор Грубер успел передать ей отчёты твоего отца Люка Сезара?

— Мой отец помнит каждую букву этих документов, Клои, — твёрдо отозвался Томас Незабудка, не поднимая глаз от тактической схемы Южной башни, которую он чертил на клочке пергамента. — Письмо ушло через древние руны фундамента. Хельга Лилия не дура. Сопоставив данные Ингрид с архивами Лиона, она поймёт, что Хризантема копает могилу под весь Высший Совет в Париже. Судья приедет сюда не просто навещать дочь. Она приедет с ордером на арест Гилберта Восса и приказом развернуть Садовников.

В этот момент замок-колокол на башне Теплицы оглушительно, надрывно пробил три раза, возвещая о прибытии первого осадного поезда из Парижа.

Нас, весь поредевший первый курс, снова выгнали под леденящий горный ветер. Мы стояли плечом к плечу под тусклым, мертвенно-белым куполом ментальной защиты Дафны Цикламена. Я, Клои Фиалка, кудрявый Жак Дюран, близнецы Томас и Лукас Незабудки, испуганная Алекс Гортензия, чья кожа на шее нервно переливалась оттенками серого камня, и застывшая ледяной статуэткой Айми Сакура. Наш ночной «Дикий резонанс» вибрировал внутри моей головы глухим, монолитным щитом. Мы были готовы. Мы ждали Судью Хельгу фон Лилиенталь как спасительницу, которая развернёт Садовников против Патриарха Иоганна Хризантемы.

На крытой галерее второго яруса выстроилась элита второго курса. Камилла Бернье высокомерно вскинула промокший подбородок, рядом с ней замер казначейский сынок Лукас Вэнс из Нарциссов и нерушимая староста Хлоя Кросс. Чуть поодаль у перил стояла Ингрид фон Лилиенталь. Её icy-blue глаза Ледяной Лилии неотрывно, с пугающим напряжением смотрели на ворота. Её фарфоровые пальцы судорожно сжимали фамильный хрустальный кулон на груди — за эту неделю она истощила все силы, надеясь, что её влиятельная мать привезёт из Парижа ордера на аресты.

Тяжёлые бронированные створки ворот с оглушительным металлическим лязгом разошлись. Бронепоезд, тяжело дыша густыми клубами грязно-серого пара, медленно вкатился на внутренние рельсы станции Теплицы. Его стальной таран был покрыт налётом горного льда.

Лакеи в тяжёлых суконных ливреях поспешно бросили к подножью вагона Высшего Совета бархатный ковёр. Из дверей вагона, шурша дорогим мехом, вышла она.

Судья Хельга фон Лилиенталь. Род Ледяной Лилии. Член Высшего Совета магов Европы.

Ей был сорок один год. И как истинная Ледяная Лилия — цветок абсолютного судебного холода, карающего закона и безжалостного прагматизма — Хельга была воплощением леденящего аристократического величия. Это была высокая, неестественно стройная женщина с безупречно бледной кожей и острыми, суровыми чертами лица. Её длинные, прямые как стрелы платиновые волосы были распущены по плечам, а пронзительные, абсолютно прозрачные ледяные глаза смотрели на замок с глухим, карающим презрением. Одета она была в роскошное, идеально скроенное пальто из белого волка, а на её лацкане ослепительно сияла массивная серебряная брошь в виде замороженной во льду лилии. От её фигуры во все стороны рвануло такое мощное морозное ментальное давление, что капли проливающегося из туч конденсата мгновенно застывали на лету.

Директор Лоренс Фогель и Гилберт Восс покорно склонили головы, делая шаг навстречу Судье.

Я затаила дыхание, ожидая, что Хельга сейчас вскинет ладонь, призовёт судебных исполнителей Тайной канцелярии и вскрыет заговор Хризантемы. Томас Незабудка рядом со мной резко замер, его честная память Незабудки зафиксировала малейшее движение её бровей.

Но вместо того чтобы объявить осадное положение и арестовать Восса, Судья Хельга фон Лилиенталь медленно подошла к директору Фогелю. На её бледных, тонких губах расплылась едва заметная, пугающе леденящая, заговорщическая полуулыбка. Она обменялась с Фогелем коротким, многозначительным и пугающе спокойным взглядом, в котором не было ни капли сословной вражды.

— Приветствую вас, Лоренс. В Париже всё согласовано, — тихо, но с леденящим резонансом произнесла Судья Лилия. — Порядок в Теплице будет наведён по нашему общему плану.

Я резко вскинула голову и посмотрела на крытую галерею второго яруса. Ингрид фон Лилиенталь стояла у перил, и её фарфоровое лицо в одно мгновение побледнело сильнее декабрьского снега. Её icy-blue глаза округлились от шока, а фамильный хрустальный кулон выпал из её онемевших пальцев, с тихим звоном разбившись о каменный пол галереи. Дочь Судьи поняла то, чего мы ещё не осознавали: в Париже что-то пошло не так. Её влиятельная мать, Судья Хельга, не привезла спасение. Она вошла в этот замок как союзник директора, и наш тайный шпионский архив Люка Сезара, отправленный профессором Грубером, либо перехвачен, либо... Судейский Род Лилий изначально играл в одной упряжке с предателями Ордена.

Тяжелая дубовая дверь третьей комнаты захлопнулась, отсекая нас от завывания ветра на плацу. Жак резко швырнул куртку на кровать и мгновенно ударил по струнам гитары — плотный ультразвуковой барьер привычно накрыл комнату. Но сегодня его руки дрожали. Клои Фиалка без сил опустилась на матрас, её тени испуганно забились под мебель. Алекс Гортензия в углу снова пошла серыми пятнами паники.

— Наш план рухнул, Марго, — Томас Незабудка метался по комнате, судорожно сжимая кулаки. — Я зафиксировал её взгляд. Хельга Лилия приехала не арестовывать Фогеля. Она его союзница.

— Но мой отец… профессор Грубер… он же отправил ей архивы Люка Сезара! — Лукас Незабудка испуганно вскочил со стула, переводя пустой взгляд с брата на меня. — Она должна была узнать про заговор Хризантемы! Почему она улыбалась директору?

Внутри меня закипала глухая лионская ярость земли. Что-то пошло не так в самом Париже.

— Мы должны немедленно идти к профессору Груберу, — я решительно застегнула тактический жилет. — Старик Альберт единственный, кто знает, дошло ли письмо.

Мы выскочили в темный коридор полуподвала и быстрыми шагами направились к переходам Южной башни. Наша банда двигалась единым сплоченным узлом, Клои плела маскировочные нити теней, но стоило нам повернуть к галерее Архивного крыла, как Жак резко затормозил, едва не сбив меня с ног.

Путь к архивам был намертво заблокирован.

Прямо перед коваными дверями архивного сектора выстроился кордон из шести рослых Садовников Тайной канцелярии в боевой экипировке Ирисов. Они стояли со штурмовым антимагическим оружием наперевес. Воздух в галерее был пропитан тяжелым, приторным ароматом ментального контроля, который мгновенно заставил мои каналы болезненно заныть.

Из глубины коридора, чеканя шаг, к нам вышел Гилберт Восс. Следователь Тайной канцелярии холодно окинул нашу шеренгу своим проницательным сыскным взглядом Ириса. На его лацкане зловеще поблескивал серебряный бутон.

— Архивное крыло закрыто на специальную инспекцию Судейского ведомства, первокурсники, — леденящим, монотонным тоном произнес Восс, и его ментальное давление прижало нас к серой каменной стене. — Профессор Альберт Грубер временно отстранен от лекций по приказу директора Фогеля и Судьи Хельги. Доступ к нему строго воспрещен. Возвращайтесь в свой блок, если не хотите провести рождественские каникулы в изоляторе.

Томас Незабудка рядом со мной побелел пуще снега.

Мы почти бежали обратно по сочащимся сыростью коридорам, тяжело и хрипло дыша под глухой ультразвуковой барьер гитары Жака. Стоило дверям нашей третьей комнаты захлопнуться, как я застыла посреди каморки.

В полумраке у узкого окна, прижавшись спиной к выбеленным камням стены, нас ждала Ингрид фон Лилиенталь. Её platinum-blonde волосы были растрёпаны, аicy-blue глаза Ледяной Лилии лихорадочно блестели в свете догорающей свечи. Весь её высокомерный судейский нейтралитет окончательно осыпался, как замёрзшие лепестки.

— Маргери… Томас… я не знаю, что происходит, — прерывисто, срываясь на беспомощный шёпот, выдохнула второкурсница, судорожно сжимая в ладонях обломки своего разбитого хрустального кулона. — Мама… она не должна была так реагировать на файлы твоего отца. Она не могла войти в сговор с Фогелем.

— Ах ты тварь! — Лукас Незабудка сорвался с места, хищно оскалив зубы, и его ментальное поле Незабудки в панике рвануло во все стороны. Парень с силой захлопнул кулаки, нависая над дрожащей аристократкой. — Твоя мать — предатель! Она арестовала нашего отца! Старика Альберта заперли в архивах Садовники Восса по её личному приказу! Вы изначально были в упряжке с Хризантемой!

— Тихо! — рявкнула я, и моя земляная ярость Лиона утробно, сокрушительно ударила в каменные плиты пола, заставив Лукаса отшатнуться назад и прикусить язык. Из моего носа снова медленно потекла горячая кровь, но я упрямо выпрямилась. — Лукас, заткнись. Жак, держи барьер.

Ингрид Лилия посмотрела на нас, и по её бледным, фарфоровым щекам впервые покатились настоящие, обжигающие слёзы. Серебряная эмблема на её лацкане тускло блеснула в полумраке. Наступая на горло собственной спеси, она медленно пошла к дверям нашей кельи.

— Я правда хотела вам помочь… — тихо, со звенящей леденящей скорбью произнесла она, задерживая свой отрешённый взгляд на мне и Томасе. На пороге она обернулась, и её голос окончательно сорвался на хрип. — Но, видимо, вы обречены. Замок сдадут через несколько дней, и матушка Хельга приехала забрать меня, а не спасать сорняки.

Она резко развернулась и выскочила в тёмный коридор полуподвала

Ингрид фон Лилиенталь (Род Ледяной Лилии)

Я бежала по винтовым лестницам Северной башни, не чувствуя ног. Слёзы стыда и бессилия застывали на моих щеках колючими кристаллами льда. Из моих пальцев рвалась неуправляемая, яростная магия, отчего каменные перила покрывались игольчатым матовым инеем.

Слова Лукаса Незабудки до сих пор звенели в моих ушах, выжигая остатки благородной гордости. «Твоя мать — предатель!»

Я ворвалась в роскошные гостевые покои Благородного крыла, с грохотом распахнув тяжёлые двери. Морозная дымка мгновенно заполнила комнату, заставив пламя в камине испуганно присесть.

Судья Хельга фон Лилиенталь стояла у высокого стрельчатого окна, лениво попивая вино из хрустального бокала. Её платиновые волосы идеальными прямыми стрелами лежали на воротнике роскошного пальто из белого волка

— Ты ведёшь себя неподобающе для Судейского Рода, Ингрид, — монотонно, с изящным австрийским акцентом произнесла матушка

— Мама, почему?! — во весь голос закричала я, судорожно сжимая обломки кулона на груди. — Профессор Альберт Грубер отправил тебе в Париж отчёты Люка Сезара! Там были доказательства заговора Патриарха Иоганна Хризантемы! Старик Хризантема координирует Охотников людей, чтобы полностью вырезать Орден!

А ты… ты сошла с осадного бронепоезда, улыбнулась Фогелю и приказала Садовникам арестовать профессора в архивах! Хельга медленно повернулась ко мне. На её бледном, безупречном лице не дрогнул ни один мускул. От её фигуры во все стороны рвануло такое мощное ментальное давление судебного холода, что морозный пар в комнате зазвенел, оседая на ковре.

— Сговор? — матушка лениво опустила бокал на дубовый стол

— Какая глупость. Я прочитала документы Сезара, Ингрид. И я прекрасно знаю, что Иоганн Хризантема сливает координаты наших общин смертным. У меня перехватило дыхание, а сердце ухнуло в ледяную бездну.

— Ты знала? — прошептала я, делая шаг назад. — Знала и ничего не сделала? Но наши тёти в Австрии… Охотники убили их!

— Именно поэтому я здесь, — Хельга подошла ко мне вплотную, и её абсолютно прозрачный взгляд Ледяной Лилии заставил меня оцепенеть

— В Париже всё решено. Высший Совет расколот, «ROSA» трещит по швам, а Охотники Интерпола со штурмовым оружием Бюлова окружают ТеплицуИоганн Хризантема предал нас ради своей безумной иллюзии абсолютной власти. Изменить это мы не можем. Силы людей слишком велики, их глушители магии выжгут наши каналы за секунду

Матушка жестко перехватила мои дрожащие запястья, обжигая пальцы судейским холодом:

— Осада замка начнётся через несколько дней. И когда люди прорвут внешние ворота, вся Полевая банда первокурсников во главе с Маргери Сезар встанет в первой линии штурмового щита Диаса]. Они примут на себя первые пули и глушители. Сорняки станут тем самым живым мясом, балластом, который задержит Охотников у цитадели. А мы с тобой, директор Фогель и Садовники Ириса в это время эвакуируемся через тайные подземные переходы на бронепоезд и уедем в Париж. Мы используем их кровь, чтобы спасти свой Род, Ингрид. Я приехала забрать тебя, а не устраивать революцию. Смирись со своей скорбью. Сорняки обречены.

— Я не понимаю, — мой голос сорвался, превратившись в надломленный, испуганный шепот. Я судорожно вырвала свои запястья из её леденящей хватки. — Ты меня заберёшь, и что дальше? На чьей ты вообще стороне, мама? Я ничего не понимаю! Орден уничтожают, наши родственники гибнут, Патриарх сошёл с ума, а ты просто предлагаешь сбежать под прикрытием живого щита первокурсников?

Хельга фон Лилиенталь тяжело, с леденящим раздражением вздохнула и медленно отошла обратно к окну. Её пальцы в безупречных белых перчатках скользнули по стеклу, оставляя на нём густой морозный след.

— На чьей я стороне, Ингрид? — тихо, с глухим рокотом судебного прагматизма переспросила она, устремив свой прозрачный ледяной взгляд на бушующую за окном метель. — Я на стороне нашего выживания. Высший Совет в Париже давно сгнил. Агата Бернье думает, что удержит власть, Нарциссы прячут золото, а Иоганн Хризантема решил полностью очистить Сад руками людей. Он думает, что станет единоличным богом Нового Мира. Но он ошибается.

Матушка резко обернулась, и серебряная лилия на её груди зловеще блеснула в полумраке комнаты.

— Никакого «Нового Мира» магов не будет. Иоганн — ослепший от гордыни старец. Он не понимает, что люди Бюлова, получив тактические частоты Интерпола, не остановятся после зачистки Полевых. Охотники людей уничтожат нас всех, до последнего цветка, как только прорвут купола. Именно поэтому я не собираюсь воевать за этот Совет.

Я ошарашенно округлила глаза, чувствуя, как пазл в моей голове окончательно рушится.

— Тогда зачем мы возвращаемся в Париж?

— Мы не возвращаемся в Париж, Ингрид, — Хельга фон Лилиенталь наклонилась ко мне, обжигая моё лицо своим леденящим, заговорщическим шёпотом. — Бронепоезд, на который мы сядем вместе с Фогелем и Садовниками под грохот штурма Теплицы, пойдёт прямиком в закрытый швейцарский бункер. У Судейского ведомства есть свои планы на этот финал. Мы соберём там остатки чистокровных семей, переждём эту человеческую зачистку, а сорняки… сорняки выполнят свой единственный долг. Они задержат Охотников у ворот Теплицы, подарив нам драгоценные часы на побег. Маргери Сезар и её банда Лиона погибнут, но их смерть спасёт истинную кровь нашего Рода.

Она ласково, но пугающе крепко погладила меня по platinum-blonde волосам, возвращая себе маску абсолютного спокойствия.

— Теперь ты понимаешь? Возвращайся в свою комнату, Ингрид. Собери вещи. И забудь дорогу в полуподвальный блок. Наша партия сыграна, и сорнякам в ней места нет.

Я стояла посреди роскошных гостевых покоев, чувствуя, как внутри меня всё окончательно превращается в холодный, мёртвый лёд. Матушка вскрыла свои карты: Судейский Род Лилий вёл собственную, циничную игру на выживание за спиной Парижа и Теплицы.

Я шла по леденящим коридорам полуподвала, и морозный пар от моего дыхания окутывал стены, мгновенно превращаясь в игольчатый иней. Мой вековой судейский нейтралитет, который матушка Хельга так упрямо заставляла меня хранить, был мёртв. Рухнул вместе с хрустальным кулоном. Власть окончательно затмила головы парижской элите Высшего Совета, и ради спасения собственных шкур они готовы были пустить под нож весь наш первый курс.

Я без стука толкнула тяжёлую дубовую дверь третьей комнаты. Полевая банда первашей среагировала мгновенно: Жак Дюран резко рванул струну гитары, заставляя воздух зазвенеть от плотного ультразвукового барьера, а Томас Незабудка коршуном взвился со стула, заслоняя собой испуганную Клои Фиалку и бледную Алекс Гортензию. Переметнувшийся Лукас-шпион испуганно замер в углу. Они ждали удара Садовников, но вместо оперативников Ириса на пороге снова стояла я, тяжело дыша и сжимая кулаки.

— Ингрид? — Томас Незабудка сделал шаг вперёд, его чистые голубые глаза сузились. — Ты же ушла. Лукас наговорил тебе лишнего, но…

— Замолчите и слушайте меня, — монотонно, но со звенящей, непреклонной леденящей скорбью перебила я его, проходя в центр каморки. Моя магия инея окутала стол, заставив пламя свечи Инес Подсолнуха испуганно присесть. — У нас нет времени на обиды. Я только что была у матушки. Через пару дней на школу нападут Охотники людей.

Маргери Сезар резко вскинула голову, её зелёные глаза Маргаритки потемнели от закипающей лионской ярости земли, а пол под нашими ногами утробно, предупреждающе зарычал.

— Директор Лоренс Фогель обо всём знает и ничего не предпринимает для защиты замка, — выложила я им всю пугающую правду Хельги. — Более того… он планирует сбежать. В самый разгар штурма, когда люди прорвут внешние ворота, директор вместе с Гилбертом Воссом, Садовниками Ириса и моей мамой Хельгой эвакуируются через тайные подземные переходы на бронепоезд. Они уедут в закрытый швейцарский бункер, оставив вас здесь в первой линии штурмового щита. Вас согнали в Теплицу как балласт. Как живое мясо, которое должно погибнуть под пулями Интерпола, просто чтобы подарить элите несколько часов на побег.

В комнате воцарилась гробовая, удушающая тишина. Кудрявый Жак Колокольчик от потрясения опустил гриф гитары, Клои Фиалка тихонько всхлипнула, прижавшись к плечу хмурого Томаса, а пугливая Алекс Гортензия от дикого страха покрылась пепельно-серыми пятнами, едва не растворившись в воздухе стены.

— Чего они добьются? — глухо, со сдерживаемым земляным рокотом в голосе произнесла Маргери Сезар, судорожно сжимая кулаки под своим тактическим жилетом. Её бледное лицо было каменным. — Зачем Хельге и Фогелю предавать Париж? Чего они хотят?

— Они хотят, чтобы Высший Совет в Париже и Охотники людей полностью перебили друг друга в этой войне, — леденящим шёпотом ответила я, глядя Маргери прямо в душу своими icy-blue глазами. — Мама знает, что за зачистками общин стоит старик Иоганн Хризантема, но она не станет его останавливать. Судейский Род Лилий и цензоры Лотоса просто переждут бойню в бункере. А потом, когда абсолютно все цветы увянут и во внешнем мире не останется магов, они выйдут из тени и станут верхушкой тех, кто выжив­ет. Они возглавят Новый Мир на руинах Ордена и человечества.

Томас Незабудка судорожно сглотнул, его честная память лихорадочно переваривала этот страшный, циничный тактический шах. Шахматная доска перевернулась. Нас предали все: Патриарх Иоганн координировал Охотников из швейцарского бункера, Агата Роза в Париже была слепа, а Судья Хельга и директор Фогель готовили наш первый курс на убой.

Маргери Сезар медленно поднялась во весь рост, и промёрзшая земля глубоко под каменным фундаментом полуподвала Теплицы яростно, сокрушительно ответила на её волю, заставив стены задрожать. Самый суровый декабрь в нашей жизни официально сбросил маски. До штурма Теплицы оставалось всего три дня, и теперь нашей банде сорняков и одной Ледяной Лилии предстояло вскрыть этот запертый склеп и развернуть шторм своими руками.

Маргери Сезар (Род Маргариток)

В каморке повисла такая тяжелая, звенящая тишина, что было слышно, как ледяная крупа бьется в узкое окно-бойницу. Мысли лихорадочно неслись в голове. Нас предали все. Нас заперли в этой каменной коробке, как скот, который элита хладнокровно решила скормить Охотникам, просто чтобы успеть добежать до своего поезда в Швейцарию. Власть окончательно выжгла в них все человеческое.

Я сделала глубокий вдох. Слёзы Ингрид и бледные лица близнецов Незабудок кричали об одном — время шпионских пряток и фальшивых ментальных щитов закончилось. Сорняки не умеют покорно увядать на убой. Если этот замок собираются сдать, мы перепишем правила игры прямо сейчас.

— Значит так, мы должны действовать! — твердо произнесла я, и мой голос, перекрывая глухой ультразвуковой барьер гитары Жака, прозвучал как тактический приказ. Я обвела банду своим потемневшим, решительным взглядом Маргаритки. — Ребята, времени нет. Идите ко всем взрослым, до которых сможете добраться. Расскажите им обо всем. Ищите профессора Пападопулу, Кристину Шмидт, Клару ван Сентен. Среди преподавателей обязаны остаться те, у кого есть честные корни, кто не захочет становиться соучастником этого позорного бегства Фогеля.

Я повернулась к бледной Ледяной Лилии:

— Ингрид, ты возвращаешься наверх. Иди ко второму курсу. Хлоя Кросс держит марку военной дисциплины, Лукас Нарцисс труслив, но они не захотят остаться здесь подыхать, пока твоя мать и Фогель будут греться в швейцарском бункере. Расскажи им, что элита спасает только себя, бросая старшекурсников за компанию с нами. Поднимай второй курс.

Томас Незабудка решительно кивнул, перехватывая гриф гитары Жака, чтобы помочь Алекс Гортензии и Клои Фиалке собраться. Лукас-шпион уже лихорадочно соображал, какие скрытые переходы в Благородном крыле мы сможем заблокировать силой земли.

— А я пойду к Айми, — я решительно застегнула тактический жилет, чувствуя, как лионская земля глубоко под плитами полуподвала яростно, сокрушительно откликается на мою волю. — Её бабушка в Киото тоже обладает колоссальными силами, она пережила ту страшную человеческую резню. Может, она нам поможет, подскажет через Айми, как взломать осадные системы бронепоезда или связаться со свободными магами на воле.

Я вылетела из третьей комнаты в темный, леденящий коридор.

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Я бесшумно скользнула в тринадцатую комнату Благородного крыла. Внутри царил леденящий полумрак. Айми Сато сидела на своей шёлковой постели идеально прямо, скрестив ноги. Её роскошное кимоно белым саваном расплывалось в блёклом свете луны, а пустые, отрешённые глаза Сакуры

были устремлены в темное окно. В воздухе вокруг её тонких пальцев звенящим холодом вибрировали невидимые ментальные лезвия.

«— Замок сдадут через два дня, Айми», — шёпотом, вытирая рукавом куртки свежую каплю крови под носом, выложила я ей всё. — Фогель, Садовники и Судья Хельга Лилия бросают нас здесь как живое мясо на убой Охотникам

Они бегут в свой тайный швейцарский бункер Судейского ведомства. Власть окончательно сожрала их головы. Мне нужна твоя помощь. Твоя бабушка… она ведь выжила в киотской резне. Она может нам помочь?

Айми медленно повернула фарфоровую голову ко мне. В её тёмных зрачках впервые за весь первый курс вместо мёртвой пустоты полыхнуло леденящее, безжалостное пламя самурайской ярости.

— Моя бабушка велела мне консервировать скорбь, пока не придет время собирать кровавый урожай, — ровно, без единой эмоции произнесла она, резко поднимаясь с матраса. Струящийся шёлк её кимоно грозно зашуршал.

Нарушая все запреты Теплицы, Айми уверенно подошла к прикроватной тумбочке и достала старинный, украшенный золотой гравировкой сакуры телефон закрытой связи.

— Плевать, что Садовники Ириса и Охотники прослушивают линии, — её голос зазвенел от колоссальной плотности ментальной магии. — Уже слишком поздно что-то скрывать. Капкан захлопнулся, и мы перерубим его цепи.

Она набрала длинный международный код, прижимая трубку к уху. Каждая секунда ожидания казалась мне вечностью. Из моих ладоней от дикого напряжения в пол лениво потекла тяжёлая земляная сила, заставляя паркет под нашими ногами утробно вздрагивать.

— Бабушка, — холодно, со стальными нотками заговорила Айми на родном языке, но ментальный резонанс Сакуры мгновенно перевёл её слова в моей раскалывающейся голове. — Наш Сад предали изнутри. Патриарх Иоганн Хризантема координирует налёты Охотников людей. Теплицу штурмуют послезавтра. Директор Фогель и Судья Хельга бегут в свой швейцарский бункер, выставив первокурсников живым щитом.

На том конце провода, сквозь помехи прослушки, раздался глубокий, властный и пугающе суровый голос старой матриарха Рода Сато. Она не закричала, не впала в панику. Старая ведьма Киото, пережившая резню, ответила с леденящим, сокрушительным прагматизмом:

— Я поняла тебя, дитя моё. Наша кровь больше не прольётся напрасно. Иоганн Хризантема согнал всю верхушку Высшего Совета в Париж, в центральную резиденцию Розы, на послезавтрашнее экстренное собрание под предлогом финансового кризиса. Старик хочет собрать их всех в одной ловушке, пока Охотники будут штурмовать твою Теплицу.

В трубке послышался резкий, властный приказ на японском, и Айми хищно ухмыльнулась, глядя на меня своими потемневшими глазами.

— Бабушка немедленно собирает всех выживших, верных чести боевых магов Полевых и Благородных кланов Азии, — леденящим шёпотом перевела мне Айми, плавно опуская трубку на тумбочку. — Осада бронепоезда отменяется. Послезавтра они тайно высаживаются в Париже и штурмом возьмут саму резиденцию Розы прямо во время заседания Высшего Совета. Они выжгут заговор Хризантемы в самом сердце Франции.

Я крепко сжала кулаки, чувствуя, как лионская земля под Теплицей ответила сокрушительным, победоносным рокотом на мою волю. Шахматная партия вышла на финишную прямую. Бабушка Айми поднимала тайную армию, чтобы разнести заговор верхушки в Париже, а нам здесь, в заснеженных скалах замка, оставалось продержаться всего сорок восемь часов и превратить Теплицу в неприступную крепость перед лицом грядущей бойни сословий.

Наступило утро двадцатого декабря. До Рождества оставалось всего несколько дней, и Теплицу окончательно засыпало тяжелым, плотным снегом. Фиолетовый купол профессора Пападопулу над нашими головами гудел от напряжения, с трудом сдерживая натиск ледяной горной бури. Но настоящая буря должна была разразиться внутри этих каменных стен ровно через сорок восемь часов — в самую сочельниковую ночь.

Я сидела за дубовым столом в третьей комнате полуподвала, судорожно сжимая в руках остывшую кружку с травяным отваром Луизы. Из носа снова слабо капала кровь — плата за то, что моя земляная магия Лиона уже вторую неделю вибрировала на пределе каналов, намертво удерживая наш «Дикий резонанс».

Тяжёлая деревянная дверь тихо скрипнула, и в комнату один за другим скользнули Жак Дюран, Клои Фиалка и близнецы Незабудки. Жак немедленно ударил по струнам гитары, пуская по каморке плотную ультразвуковую волну, полностью отсекающую нас от ушей Садовников в коридоре. Ребята вернулись из своих ночных вылазок к преподавателям, и по их бледным, но решительным лицам я сразу поняла: они пришли не с пустыми руками.

— У нас получилось, Марго, — Томас Незабудка устало опустился на стул напротив меня, его чистые голубые глаза горели лихорадочным, победоносным огнём. — Наш план сработал. Взрослые маги не все сгнили в этой позолоченной клетке.

— Говори быстрее, Томас, — я подалась вперёд, чувствуя, как глубоко под фундаментом замка земля утробно зарычала, откликаясь на моё волнение. — Кто принял нашу сторону?

«— Профессор ментальной защиты Дафна Пападопулу», — шёпотом, от которого у меня по коже пробежали мурашки, выдавил Томас. — Когда я раскрыл ей хроники из архива отца и догадку Ингрид о том, что Хельга Лилия и Фогель бросают замок ради своего швейцарского бункера, её Цикламен задрожал от ярости. Профессор отдаёт всю свою жизненную энергию, удерживая купол над этой школой, и она не позволит цензорам Лотоса сбежать. Дафна пообещала, что в ночь штурма она лично изменит полярность защитного купола. Она заблокирует Садовников Ириса Гилберта Восса внутри Главной башни, намертво перекрыв им ментальные замки к бронепоезду.

— И это ещё не всё, — Жак Колокольчик хищно ухмыльнулся, взъерошив свои промокшие от снега тёмные кудри. — Наша хищная алхимик Кристина Шмидт тоже с нами. Род Росянок презирает трусость Высшего Совета. Профессор Шмидт ночью тайно вскрыла склады Тайной канцелярии и заменила эликсиры Лотоса в лаборатории на парализующий экстракт борщевика. Если оперативники Ириса попытаются применить яды против нас или Айми, они просто выжгут собственные каналы.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как к горлу подкатывает горячая волна благодарности и дикого, первобытного триумфа сорняков. Мы больше не были кучкой испуганных первокурсников, приговорённых к убою. На уроке тактики Рамон Диас учил нас держать штурмовой щит, но теперь наш щит подкреплялся сокрушительной ментальной силой профессоров Теплицы.

Лукас Незабудка в углу лихорадочно чертил на карте маршруты патрулей, а Клои Фиалка бережно сплетала теневые нити вокруг наших запястий, соединяя нас в один нерушимый боевой узел. Бабушка Айми Сакуры уже поднимала тайные кланы в Париже, чтобы взять штурмом резиденцию Роз и уничтожить Патриарха Иоганна, а нам здесь оставалось продержаться

Клодин Дюпре (Род Восковой Каллы)

В кромешной тьме подвального карцера парижской цитадели «ROSA» время потеряло всякий смысл. Прошло уже несколько дней с тех пор, как Гектор Бернье запер нас здесь, отобрав тетрадь Люка Сезара. Сырой, холодный бетон въедался в кости, но самым удивительным в этом заточении стало то, что происходило между нами. Мы с Дорианом Руссо сблизились так, как никогда не смогли бы под куполом Теплицы. Запертый в соседней камере, он не прекращал говорить со мной через узкую вентиляционную решётку. Дикий, штормовой Одуванчик, которого я раньше считала лишь опасным варваром, проявлял ко мне такую трогательную, искреннюю заботу, что моё израненное страхом аристократическое сердце окончательно оттаяло. Он согревал меня своим ветром, пробивавшимся сквозь щели, и заставлял верить, что мы выберемся.

Внезапно в коридоре раздался тяжёлый, скрежещущий звук. Ментальные замки Ирисов синхронно щёлкнули, и тяжёлая железная дверь моей камеры с грохотом распахнулась. В холл хлынул яркий, режущий глаза свет, принеся с собой удушающий, приторно-сладкий аромат.

В комнату вошла она. Председатель Высшего Совета Агата Бернье. Её карие, почти чёрные глаза Черной Розы горели леденящим, царственным величием. За её спиной, ухмыляясь, замер Гектор, держа в руках отобранный у нас дневник аналитика Интерпола.

— Ах, беглецы… — высокомерно процедила Агата, брезгливо оглядывая мой измятый, испачканный в подвальной пыли пиджак. — Мой брат сказал, что поймал вас на самом верхнем этаже. Вы действительно думали, что сможете бегать от Тайной канцелярии?

— Мы сами к вам шли, послушайте! — яростно выкрикнул из соседней открытой камеры Дориан, гремя антимагическими кандалами, но Садовники Ириса тут же грубо прижали его к стене.

Я сделала судорожный вдох, упрямо наступая на горло собственному страху перед Черной Розой: — Госпожа Председатель, выслушайте нас! Мы пришли не бунтовать. Мы знаем, кто контролирует Охотников людей и поставляет Интерполу тактические частоты глушителей магии! Это Патриарх Иоганн Хризантема! Старик ведёт свою жуткую игру из швейцарского бункера, он планомерно уничтожает Орден изнутри!

Агата Бернье резко замерла. Её безупречное фарфоровое лицо неестественно вытянулось, а карие глаза округлились от шока. Бриллиантовые кольца на её пальцах жалобно звякнули, когда она судорожно сжала кулаки.

— Ч-что?.. Но как?! Что за бред вы несёте, девчонка?! — сорвалась на яростный хрип правительница Парижа, переводя ошарашенный взгляд на Гектора.

— Это не бред! Все тактические соглашения по проекту «Живой щит» зафиксированы в тетради Сезара, которую держит ваш брат! — закричала я, глотая слёзы и чувствуя, как внутри всё клокочет от отчаяния. — Мы хотели первыми рассказать обо всём моей матушке Елене, чтобы она передала файлы вам, минуя прослушку людей… Но в усадьбе Розы её нет! Где моя мама, Агата?!

Агата Бернье медленно опустила голову. Её царственный, высокомерный фасад Черной Розы на секунду дрогнул, уступая место мрачной, леденящей скорби. Взгляд её бездонных глаз опустился на каменный пол.

— Ох, касаемо твоей мамы, Клодин… — тихо, с глухим траурным резонансом произнесла глава Высшего Совета, и от её шёпота у меня на затылке зашевелились волосы. — Видишь ли, она мертва. Меня и не было в Париже все эти дни. Я летала в Германию, к Роду Пионов, чтобы уговорить призвать их тяжелых боевых магов на защиту Теплицы. Но пока я была в уезде… Охотники людей вычислили тайное убежище Дюпре. Налёт произошёл неделю назад. Мать твою убили, Клодин. Мне жаль. Мы не успели.

Мир вокруг меня в одно мгновение разлетелся на тысячи мелких, осколочных кусков. Звуки коридора смолкли, сменившись оглушительным, удушающим вакуумом. Мама… Моя слепая, израненная июльским отравлением мамочка, ради спасения которой я продавала себя сорнякам и шпионила для Камиллы… Её больше нет. Её убили люди Интерпола по наводке Хризантемы.

— Клодин!!! — донёсся откуда-то из бесконечной темноты отчаянный, полный дикой боли и ярости крик Дориана Руссо.

Но я его уже не слышала. Мои колени подогнулись, сознание подёрнулось мёртвой, спасительной восковой пеленой покоя, и я рухнула навзничь на холодный бетон карцера, окончательно проваливаясь в глухую, глубинную тьму обморока.

Мёртвая, леденящая тьма обморока отступала неохотно, словно густой восковой саван. Сначала вернулись запахи — вместо удушливой сырости подвального бетона в нос ударил тонкий аромат дорогого дерева, горького миндаля и едва уловимого грозового озона. Потом я почувствовала тепло. Сильные, бережные руки крепко прижимали меня к широкой мужской груди, а пальцы нежно перебирали мои растрёпанные волосы.

Я медленно приоткрыла глаза. Прямо надо мной, в мягком полумраке, склонилось лицо Дориана Руссо. На его груди больше не было антимагических кандалов, его растрёпанные русо-косые локоны слегка касались моего лба, а в янтарно-жёлтых волчьих глазах горела такая бесконечная, щемящая нежность, какой я никогда в жизни у него не видела.

Я судорожно вздохнула, и страшная, сокрушительная правда о гибели мамы мгновенно полоснула по сердцу раскалённым ножом. Слёзы снова хлынули из глаз, но я заставила себя оглядеться. Мы больше не были в подвалах цитадели «ROSA». Вокруг высились роскошные стены, обитые шёлковыми обоями, а в углу уютно потрескивал камин.

— Где мы? — едва слышно, сиплым от рыданий голосом выдохнула я, судорожно вцепившись пальцами в ткань его куртки.

— Ты очнулась! — с диким, облегчённым выдохом произнёс Дориан. Его голос вибрировал от переполнявших его чувств. Он бережно наклонился и накрыл мои губы долгим, невероятно нежным и трепетным поцелуем, заставив моё израненное скорбью сердце пропустить удар.

В это страшное декабрьское утро, потеряв всё во внешнем мире, я вдруг с кристальной, пронзительной ясностью осознала: я дорога ему. Этот неистовый, дикий Одуванчик со второго курса искренне любит меня. Мой психотип Восковой Каллы обретал новую, нерушимую опору в его штормовой силе.

— Тише, Клодин, я с тобой, я рядом, — нежно шептал Дориан, вытирая мозолистым пальцем слёзы на моих щеках и продолжая держать меня на руках, словно величайшую драгоценность Ордена. — Всё позади. Агата Бернье дала нам эту комнату на верхнем этаже пентхауса. Когда ты упала, я едва не разнёс их Садовников, но Председатель остановила Гектора. Она вскрыла тетрадь твоего отца Люка Сезара. Она увидела тактические коды и подпись Хризантемы.

Я судорожно сглотнула, вглядываясь в его лицо: — И что теперь? Что делает Высший Совет?

— Прямо сейчас за стеной, в главном зале резиденции, у них идёт экстренный сбор Верховного Совета, — леденящим, но торжествующим шёпотом объяснил Руссо, и его янтарные глаза хищно блеснули. — Иоганн Хризантема сам согнал туда всю верхушку под предлогом кризиса, надеясь запереть их в ловушке. Но Агата Роза опередила его. Наша Чёрная Роза в ярости. Тетрадь твоего отца открыла ей глаза. Она выставила по периметру три трибунала Садовников Ириса и намерена арестовать Иоганна прямо во время заседания. Всё закончится, Клодин. Заговор Хризантемы будет выжжен здесь, в Париже. Мы победили.

Агата Бернье (Род Розы)

Я чеканила шаг по мраморной галерее, ведущей к главному залу Верховного Совета. Подол моего чёрного бархатного платья тяжело шуршал, а золотая роза с чёрными бриллиантами на лацкане зловеще поблёскивала под хрустальными люстрами пентхауса. Гектор безмолвной, мощной тенью шёл по правую руку от меня, сжимая в ладони конфискованный дневник аналитика Интерпола.

После того как этот беглый щенок Одуванчик и нищая Калла раскрыли мне глаза, внутри меня всё клокотало от леденящей, Чёрно-Розовой ярости. Патриарх Иоганн Хризантема посмел координировать налёты Охотников, чтобы вырезать наши семьи ради своей безумной иллюзии абсолютной власти! Он согнал нас в Париж, надеясь запереть в ловушке, пока люди штурмуют Теплицу. Но я — Председатель Высшего Совета, и я не позволю сорвать свой цветок.

Мы остановились у массивных резных дверей зала заседаний, где уже дежурили тройные трибуналы моих верных Садовников Ириса с антимагическим оруживем наперевес.

— Гектор, — тихо, но со звенящим ментальным авторитетом произнесла я, резко обернувшись к брату. — Что там слышно от Хельги? Говорила, будет на совете, заберёт наших детей, а сама намертво не выходит на связь. Мои ментальные каналы молчат.

Гектор нахмурился, его карие глаза опасно сузились: — Из-за метели в горах глушатся все внешние частоты связи, Агата. Садовники Восса не могут пробиться сквозь буран.

— Мне это не нравится, — леденящим шёпотом процедила я, и от моего волнения аромат чёрных роз в холле стал удушающе густым. — Брат, поезжай сейчас же в Теплицу, привези дочку. Привези мою Камиллу в Париж. Я чую, что в замке назревает нечто пугающее. Я пока пойду разберусь со стариком, а потом мы этих людишек-Охотников уничтожим сами. Наша империя раздавит Интерпол, как только я, как Председатель, ликвидирую крысу в Совете.

Гектор твёрдо кивнул, мгновенно развернулся на каблуках и стремительно направился к лифтам подземной парковки. Время шло на минуты.

Я повернулась к дверям зала заседаний. Мой царственный фасад правительницы Европы был безупречен. Я сделала глубокий вдох, консервируя свою ярость.

— Джулиан Вэнс и Карл Кросс уже в зале, — доложил мне старший оперативник Ириса у дверей. — Казначей Нарциссов и глава оборонных заводов Пионов на месте. Старуха Чие Сато тоже скоро будет, мне сказали, её машина только что въехала на подземный паркинг. И… господин Председатель, Иоганн уже приехал, он ждёт вас внутри.

— Великолепно, — хищно, со смертоносной ухмылкой прошептала я, поправляя воротник. — Вот сейчас я его и арестую.

Садовники синхронно, с глухим стуком распахнули передо мной тяжёлые створки. Я вошла в огромный, залитый блёклым зимним светом зал заседаний и заняла своё законное место Председателя во главе стола. Семидесятичетырёхлетний старик Иоганн сидел чуть поодаль, среди других членов Совета. Его абсолютно белые волосы тускло отливали серебром, а лицо казалось застывшей маской увядания. Джулиан Вэнс нервно перебирал свои золотые кольца, а Карл Кросс хмуро изучал чертежи. Они ещё не знали, что Чёрная Роза пришла защитить свою корону Председателя и выжечь предательство Хризантемы до последнего корня.

Я только успела коснуться ладонями прохладного мрамора стола на своём месте Председателя, как ко мне быстрыми шагами приблизился старший оперативник Тайной канцелярии. На его бледном лице Ириса проступила затаённая паника. Он наклонился к моему уху, и его шёпот заставил золотую розу на моём лацкане испуганно дрогнуть.

— Господин Председатель, Чие Сато прибыла не одна, — быстро заговорил садовник. — С ней десятки азиатских магов, они тяжело вооружены и идут прямо сюда, в пентхаус. Нам их задержать на подступах или придерживаться первоначального плана и просто ждать вашего приказа в коридорах?

Внутри меня всё на мгновение онемело. Я… я не знаю, — безумная, хаотичная мысль обожгла разум. — Чие Сато… она что, тоже пришла лишить меня власти? Воспользовалась моментом, пока «ROSA» под ударом?

Но отступать было некуда. Род Черной Розы не умеет показывать слабость перед лицом Совета.

— Это не важно, — леденящим шёпотом отрезала я, давая садовнику знак вернуться на пост.

Я медленно, царственно поднялась во весь рост, окинув присутствующих за столом своим безжалостным, сканирующим взглядом. Воздух в зале заседаний мгновенно стал вязким от удушливого аромата моих чёрных роз, ментальный пресс мантии контроля накрыл каждого мага. Джулиан Вэнс вздрогнул, а Карл Кросс напряжённо выпрямил спину. Патриарх Иоганн Хризантема продолжал сидеть неподвижно, и его абсолютно белые волосы тускло отливали серебром в свете декабрьского тумана за окном.

— Итак, у меня есть сведения, очень весомые, — громко, со стальным резонансом Председателя объявила я на весь зал, а затем резко взмахнула рукой. — Садовники, зайдите!

Тяжёлые кованые двери зала заседаний с грохотом распахнулись, и внутрь ровной, ощетинившейся стеной вошли три десятка оперативников Ириса Тайной канцелярии с антимагическим штурмовым оружием наперевес. Они мгновенно взяли зал в плотное кольцо, беря под прицел каждого члена Совета.

— Ч-что происходит?! — испуганно пискнул казначей Джулиан Вэнс, и его холёные пальцы, усыпанные золотыми кольцами Нарциссов, судорожно вцепились в край стола. — Агата, ты с ума сошла? Зачем здесь трибуналы Ирисов?

Я проигнорировала его жалкий лепет. Мой карающий, ядовитый взор был намертво прикован к торцу стола.

— Иоганн, вы ничего не желаете нам рассказать? — леденящим шёпотом, от которого стёкла в пентхаусе жалобно завибрировали, спросила я, устремив всю мощь ментального давления Черной Розы на старика. — О, последний из великого Рода Хризантем. Вы ничего не хотите поведать Высшему Совету о тактических кодах Интерпола и проекте «Живой щит», который вы развернули за нашими спинами?

Семидесятичетырёхлетний старик медленно поднял голову. На его застывшей, мертвенной маске увядания не дрогнул ни один мускул. Его пустые глаза встретили мой взгляд с пугающим, математическим фатализмом хищника, который слишком долго ждал этого дня. На его тонких, старческих губах расплылась едва заметная, леденящая кровь ухмылка.

— Желаю, Агата, — тихо, но с таким глухим, утробным рокотом увядания произнёс Патриарх Иоганн, что воздух в зале заседаний мгновенно стал ледяным. — Я очень желаю рассказать вам, как увядает этот гнилой Сад.

— Наш Орден Цветов давно погряз в трусости и капризах, Агата, — тихим, но утробным, монотонным басом заговорил Иоганн, и от его шёпота стёкла в пентхаусе жалобно завибрировали. — Вы построили свои миллиардные косметические империи, банки и заводы, превратив вековое величие нимф в банальное человеческое ремесло. Единственное правильное решение в эту эпоху увядания — полностью уничтожить людей. Стереть смертных с лица земли и возродить первородный Сад.

Джулиан Вэнс судорожно сглотнул, прижав холёные пальцы Нарциссов к груди, а Карл Кросс хмуро наложил ладонь на тактические схемы Пионов.

— Но Высший Совет никогда бы не пошёл на это, — старик Хризантема лениво обвёл взглядом прицелы Садовников Ириса. — А сорняки… бедняки из Полевого блока так и вовсе породнились со смертными. Они женятся на людях, рожают от них полукровок и до последнего вздоха защищали бы их от нашей магии. Полевые макросы — это балласт, который встал бы на защиту человечества. И именно поэтому я координирую Охотников Интерпола. Пусть смертные люди Бюлова думают, что избавляют мир от ведьм, пока их штурмовые группы выкашивают чистокровные семьи и Полевой скот в Теплице.

Иоганн сделал один короткий шаг вперёд, и удушливый, могильный запах сухих хризантем мгновенно перебил приторный аромат моих чёрных роз.

— Я предлагаю полностью уничтожить человечество, оставив лишь несколько тысяч особей для рабского труда и обслуживания наших нужд. Высший Совет в Париже сгниёт под пулями людей, Теплицу сдадут через сорок восемь часов, а когда абсолютно все цветы увянут — я останусь единственным богом и монополистом этого мира. И люди Бюлова ничего не смогут мне противопоставить. Ты думаешь меня сейчас одолеть, Агата? — Патриарх раскатисто, издевательски рассмеялся, и от его ментального смеха у меня в виски вонзились тысячи невидимых шипов. — Ты думаешь, что твои Ирисы Тайной канцелярии способны удержать увядание?

Вся моя Чёрно-Розовая ярость Председателя, копившаяся с самой ночи побега Руссо, взорвалась сокрушительным, ядовитым потоком мантии контроля. Мои карие eyes потемнели до черноты, а золотая роза на лацкане ослепительно полыхнула. Безумный старик прямо в лицо озвучил Совету свой манифест тотального геноцида, пока Чие Сато со своими азиатскими магами уже ломала замки на лифтах.

— Взять его! — во весь голос, срываясь на громовой, карающий крик Председателя, скомандовала я, указывая ладонью прямо на Иоганна. — Живым или мертвым! Уничтожить предателя!

Три десятка моих лучших оперативников Ириса одновременно нажали на спусковые крючки штурмовых антимагических спецсредств, направляя сокрушительные ментальные импульсы прямо в сердце Хризантемы.

Направленные ментальные импульсы Ирисов, способные за секунду свернуть каналы любому высшему магу, со свистом скрестились в одной точке. Прямо в груди Иоганна.

Но старик Хризантема даже не шелохнулся.

На его тонких, бескровных губах застыла всё та же пугающая, леденящая кровь ухмылка. Он медленно развёл руки в стороны, и из его иссохших пальцев рванула такая колоссальная, первобытная волна магии абсолютного увядания, что у меня перехватило дыхание. Воздух в зале мгновенно стал серым, тяжёлым и мёртвым. Мощнейшие антимагические импульсы моих Садовников, не долетев до него пары метров, с тихим шипением растворились в пространстве, словно сухие листья, брошенные в раскалённую печь. Его сила была колоссальна — Хризантема в одиночку подавлял волю целого трибунала.

— Вы слишком долго жили в сытости и роскоши своего Парижа, Агата, — монотонным, замогильным басом произнёс Иоганн, и его абсолютно белые волосы хищно взметнулись вверх. — Вы забыли, что Род Хризантем — это Род императорского траура. Наша магия не созидает. Она старит, иссушает и забирает жизни. Какая глупость — пытаться запереть увядание в стенах из белого мрамора.

Патриарх резко сжал ладони в кулаки. По залу прокатилась невидимая, удушающая тектоническая вибрация ментального удара.

Дюжина Садовников Ириса в первой шеренге одновременно вскрикнули, хватаясь за головы. Их тактические винтовки с грохотом повалились на паркет, а сами оперативники Тайной канцелярии синхронно рухнули на колени, захлебываясь кашлем — старик Хризантема одним коротким пассом выжигал их ментальные каналы изнутри. Из носа Джулиана Вэнса хлынула темная, почти черная кровь, казначей Нарциссов в ужасе сполз со стула прямо под стол, а Карл Кросс судорожно выставил перед собой щит Пионов, который тут же пошёл глубокими серыми трещинами под прессом Иоганна.

— Садовники! Удерживать рубеж! Живым или мертвым! — яростно закричала я, чувствуя, как удушливый, могильный запах сухих хризантем забивает мне легкие, выжигая мой собственный аромат черных роз.

Мой психотип Председателя отказывался признавать поражение. Я вскинула руки, выбрасывая вперёд всю свою ядовитую, сокрушительную мантию контроля, пытаясь намертво стянуть волю этого безумного старца. Но Хризантема держал удар трибунала Ирисов в одиночку, и его сокрушительная магия медленно, но верно заполняла весь пентхаус, превращая наше элитное заседание в Париже в братскую могилу.

Клодин Дюпре (Род Восковой Каллы)

Внезапно за стенами нашей комнаты, прямо в зале заседаний Верховного Совета, раздался оглушительный, вибрирующий гул. От этого страшного ментального удара роскошный паркет под нашими ногами жалобно затрещал, а хрустальные подвески на люстрах зазвенели в унисон. Пахло сухими, мёртвыми хризантемами и могильным холодом увядания. Дориан мгновенно спрятал меня за своё широкое плечо, и вокруг его кулаков со свистом закружились первые яростные нити шквального ветра.

Мы замерли, вслушиваясь в крики Садовников Ириса и режущий грохот разрушающейся магии за стеной. Патриарх Иоганн принял бой в одиночку, и его колоссальная, первобытная сила прямо сейчас сминала весь Высший Совет Парижа.

Но добежать до дверей мы не успели. С грохотом и скрежетом кованый замок нашей комнаты разлетелся на куски, выбитый мощным встречным импульсом.

На пороге в клубах озонового тумана появились люди азиатской внешности в строгих тёмных одеждах. В руках у них тускло поблёскивали тонкие ментальные лезвия. Вперёд уверенно выступила невысокая, но невероятно величественная пожилая женщина со строгим лицом и леденящим, проницательным взглядом. От её фигуры веяло такой несокрушимой, вековой самурайской яростью, что мои виски мгновенно перестали болеть от пресса Хризантемы.

— Это явно бабушка Айми, — леденящим шёпотом выдавил Дориан, слегка ослабляя закипающий ветер Одуванчика.

Я сделала судорожный шаг вперёд, чувствуя, как к горлу подкатывает горячая волна надежды.

— Госпожа Сакура, это вы? — прерывисто, глотая слёзы, выдохнула я, судорожно прижимая руки к груди. — Я… я Клодин Дюпре. А это Дориан Руссо со второго курса Теплицы. Мы принесли тактические коды вашего Рода…

— О, мисс Клодин, выходите, всё кончено, — ровно, сокрушительно спокойным голосом ответила Чие Сато, плавно опуская руку. Её азиатские боевые маги тут же расступились, освобождая нам проход в разрушенную галерею пентхауса.

Я бросилась к ней, затравленно озираясь на выбитые двери главного зала, откуда всё ещё тянуло удушливым запахом сухих цветов.

— Иоганн… его… его арестовали? — спросила я, и мой голос сорвался на панический хрип.

— О да, дитя, — Чие Сато сурово нахмурилась, и серебряный пятилистник сакуры на её кимоно зловеще блеснул в полумраке. — Этот безумный старец обладал колоссальной силой увядания. До моего прихода он успел убить казначея Джулиана Вэнса из Нарциссов, покалечить главу оборонных заводов Карла Кросса и сильно ранить Черную Розу — Председателя Агату Бернье. Он едва не выжег их ментальные каналы под корень. Но я пришла вовремя. На меня не действуют его силы, моя Сакура умеет рассекать мёртвый туман. Сейчас Иоганн взят под стражу Садовников Ириса, и в Париже его будет ждать высший трибунал Высшего Совета.

Матриарх Рода Сато резко развернулась к лифтам подземной парковки, и её грозный шёлк зашуршал. Её боевые маги уже проверяли тактическое снаряжение.

— Но у нас нет времени праздновать победу, Клодин, — Чие Сато жёстко посмотрела мне прямо в душу своими бездонными тёмными глазами. — Патриарх Иоганн арестован, но его смертоносный план уже приведён в движение во внешнем мире. Все его Охотники людей со штурмовым оружием Интерпола Бюлова прямо сейчас идут в Теплицу. Они стягивают кольцо вокруг ущелья. Нам надо спешить. Гектор Бернье уже улетел на скоростном осадном поезде в горы, чтобы спасти Камиллу, а мы отправляемся следом за ним.

Глава 10. Саван сочельника

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Вечер перед Рождеством превратил Теплицу в затерянный среди заснеженных скал склеп. Белый мертвенный свет защитного барьера отражался от трехметровых сугробов, накрывая замок удушающим, звенящим предчувствием беды. Завтра наступит светлый праздник, но у нас в полуподвальном блоке Полевых никто не думал о подарках. Мы приняли решение остаться и не бежать, потому что сорнякам из Лиона просто некуда было податься посреди заблокированных Интерполом горных хребтов. Да и, честно говоря, многие студенты до последнего не верили в реальность грядущей катастрофы, считая предупреждения Ингрид Лилии лишь предпраздничной паранойей первокурсников.

Но мы действовали. Мы предупредили наших преподавателей — тех немногих, в ком ещё осталась честная Полевая кровь и капля совести. Профессор ментальной защиты Дафна Пападопулу и алхимик Кристина Шмидт не стали трусливо паковать чемоданы. Накануне сочельника они объединили свои силы и сделали защитный купол Теплицы настолько мощным, что его силовые рунические нити намертво перекрыли подземный железнодорожный путь. Вся осадная станция Теплицы оказалась заблокирована монолитной энергетической стеной Цикламена.

Я своими глазами видела, как Судья Хельга фон Лилиенталь металась по платформе, яростно командуя своим людям-Садовникам вскинуть антимагическое оружие и силой пробить барьер. Но древняя магия Дафны стояла насмерть. Железнодорожный таран бронепоезда Судейского ведомства просто не мог сдвинуться с места, запертый в каменном мешке. Хельга билась в истерике, понимая, что её циничный план эвакуации в швейцарский бункер рушится каждую секунду, пока Охотники людей Бюлова уже стягивали кольцо обстрела вокруг ущелья.

Развязка наступила внезапно и страшно. Гилберт Восс, доведённый до отчаяния приказом директора Фогеля, лично вывел штурмовой трибунал людей-Садовников на крытую галерею Главной башни.

— Снять щит, Пападопулу! Это измена Высшему Совету! — леденящим, сорванным на хрип криком взревел следователь Ириса.

Дафна Пападопулу, бледная, с разметавшимися седыми волосами, стояла в центре рунического круга, отдавая все свои жизненные силы удержанию монолита. Она лишь упрямо покачала頭овой. И в ту же секунду Гектор Бернье, только что прилетевший на скоростном составе из Парижа и прорвавшийся к платформе, вскинул ладонь. Мощнейший, ядовитый ментальный таран Чёрной Розы с пушечным грохотом пробил её защиту.

Профессора Дафну, ту самую, что удерживала купол, убили прямо на наших глазах. Её безвольное тело с тихим стуком рухнуло на холодные обледенелые плиты, а из её ушей и носа хлынула тёмная магическая кровь.

В ту же секунду перекрывающий рельсы барьер с треском растворился в воздухе. Хельга Лилия, поспешно забрав свою бледную дочь Ингрид, директора Фогеля и Гилберта Восса с верными Садовниками Ириса, экстренно покинули Теплицу. Бронированный осадный поезд с оглушительным металлическим скрежетом сорвался с места, унося элиту в темноту туннеля швейцарского направления. Нас бросили. Трусливо и хладнокровно, как живое мясо.

В замке мгновенно вспыхнула дикая, неуправляемая паника. Перепуганные студенты второго курса метались по коридорам, Жак Колокольчик безуспешно пытался утихомирить кричащую Клои Фиалку, а Алекс Гортензия от ужаса полностью потеряла контроль над кожей, переливаясь всеми оттенками серого паркета. Но кругом простирался лишь глухой, непроходимый зимний лес — куда бежать в летних пиджаках Теплицы посреди декабрьского бурана?

Персонал людей, повара, лакеи и охранники, не связанные ментальными клятвами магов, конечно же, тоже в панике разбежались, побросав оружие и тактические приборы связи в сугробы. Тяжёлые кованые ворота школы остались приоткрытыми, а защитный купол над замком начал стремительно тускнеть и таять после смерти Дафны.

Мы вышли на заснеженный плац нижнего двора всей нашей шеренгой первокурсников вместе с Айми Сакурой. Ледяной горный ветер хлестал по лицу, швыряя колючую крупу. Вокруг царила звенящая, мёртвая тишина. Элита уехала, слуги предали, и мы остались тут совершенно одни.

— Сегодня наша последняя ночь, — тихо, но отчётливо произнесла я, медленно обводя взглядом своих притихших друзей в огромном, пустеющем Главном холле Теплицы.

Мой голос эхом разнёсся под высокими готическими сводами, где ещё недавно звенели высокомерные аристократические речи. Теперь здесь царил леденнящий душу хаос. Ветеран Родриго Диас вместе с оставшимися верными преподавателями — Кристиной Шмидт и Кларой ван Сентен — лихорадочно запирали все внутренние врата и укрепляли массивные дубовые затворы Главной башни. Из разбитых узких окон-бойниц было отчётливо видно, как со всех сторон к Теплице сквозь ноябрьскую метель прибывают тяжелые танки и штурмовые группы людей. Их было около тысячи — целая армия Охотников Интерпола в масках и тепловизорах. Их мощные, антимагические орудия без остановки били прямо об купол, и остатки барьера Дафны Пападопулу уже трещали по швам, осыпаясь на заснеженный плац мертвенно-белыми искрами. Каждая секунда приближала финал.

Жак Дюран судорожно настраивал гриф гитары у разбитой колонны, Клои Фиалка тихо шептала заклинания, вплетая фиолетовые нити теней в щели дверей, а Алекс Гортензия, бледная, как сам декабрьский наст, рефлекторно сжимала тактический жилет. Лукас Незабудка стоял чуть поодаль, отрешённо глядя на приоткрытые ворота осадной станции, откуда недавно улетел поезд элиты.

Вдруг Томас Грубер крепко взял меня за руку и отвёл в сторону, в глубокую тень за барельеф увядающего плюща. Его пальцы были удивительно горячими, несмотря на пробирающий до костей холод холла. Близнец-Полевой заглянул мне прямо в душу своими чистыми, пронзительными голубыми глазами, и вся его привычная, фиксирующая маска Незабудки на секунду осыпалась.

— Маргери, слушай, — хрипло, едва слышно из-за грохота канонады снаружи, заговорил он, сильнее сжимая мою ладонь. — Я дурачусь вечно, и это понятно. Если сегодня наш последний день, я хочу тебе сказать… ты мне нравишься. Очень давно, Марго. С самой нашей первой встречи

Его честные, открытые слова, прозвучавшие на самом пороге смерти, ударили под дых сильнее, чем тектонический таран. У меня мгновенно пошла крупная, неуправляемая дрожь по всему телу, а сердце бешено, судорожно заколотилось.

— Томас, я… я, я не знаю. Ты мне тоже нравишься, но… — слова застревали в горле, я отчаянно пыталась справиться с дрожью в голосе, глядя в его пронзительные голубые глаза.

Договорить мне не дали. Томас резко шагнул вперёд, обхватил моё лицо ладонями и страстно поцеловал меня. Этот поцелуй на самом пороге гибели, под сокрушительный грохот танковых снарядов за стенами, был наполнен такой отчаянной, обречённой силой Полевой крови, что весь мир вокруг меня перестал существовать. Не было больше ни предательства Совета, ни леденящего страха. Было только его тепло.

— Эй, любовники, пойдёмте! Там Клара всех собрала уже, купол почти разбит! — нас прервал Лукас, который внезапно выскочил из-за барельефа.

Близнец-шпион тяжело дышал, его лицо было бледным, но в глазах Незабудки больше не было трусости. Он крепко сжимал в руках трофейный армейский автомат, брошенный сбежавшим персоналом.

Мы с Томасом резко отстранились друг от друга, судорожно глотая холодный воздух холла. Я на секунду прижала пальцы к горящим губам, пытаясь унять бешеный стук сердца. Дрожь по телу всё ещё не прошла, но земля под моими тяжелыми ботинками утробно, яростно зарычала, возвращая мне мою лионскую ярость Маргаритки. Время шло на секунды.

— Идём, — твёрдо произнесла я, перехватив Томаса за руку и увлекая его за собой обратно на свет тусклых ламп холла.

В центре зала Клара ван Сентен уже собрала всех оставшихся студентов и преподавателей. Профессор хронологии стояла идеально прямо, её суровое лицо Полевой ведьмы было каменным. Рядом Кристина Шмидт лихорадочно раздавала Жаку, Клои и испуганной Алекс Гортензии склянки с парализующими экстрактами. Айми Сато застыла в стороне, её белое кимоно зловеще развевалось от сквозняков, а вокруг пальцев звенящим холодом вибрировали ментальные лезвия Сакуры. Родриго Диас заколачивал последние щели в центральных дверях.

Оглушительный, сокрушительный удар сотряс Главную башню сверху донизу. Вековые каменные плиты под нашими ногами жалобно хрустнули, с потолка лавиной посыпалась вековая штукатурка. Сквозь выбитые готические витражи мы увидели, как мертвенно-белый купол Дафны окончательно лопнул, разлетаясь в темноте ночи на миллионы блёклых искр. Защиты больше не было.

Мы с Томасом и Лукасом ворвались в круглую залу холла, где Клара ван Сентен выстраивала последний рубеж обороны. Потолок Теплицы содрогался от грохота гусениц. Купол Дафны Пападопулу разлетелся на миллионы блёклых искр, и леденящий ночной буран ворвался сквозь разбитые витражи, швыряя снег прямо нам в лица.

Тяжёлые, кованые ворота Главной башни с оглушительным, пушечным треском разлетелись на куски. Металлический таран первого человеческого танка Интерпола вломился прямо в холл, выбивая тонны векового камня. Вслед за бронетехникой в пролом ринулась первая штурмовая тысяча Охотников в чёрных масках и тепловизорах. В их руках хищно застрекотали автоматы, а из тактических орудий рванули невидимые ультразвуковые волны глушителей магии Бюлова.

— Лови землю, твари! — бешено закричала я, делая шаг вперёд и намертво переплетая свои пальцы с пальцами Томаса Незабудки.

Вся сокрушительная, накопленная за эту суровую зиму тектоническая ярость лионской Маргаритки рванула из моих жил прямо в фундамент замка. Вековые каменные плиты холла со страшным хрустом лопнули. Мощнейший подземный таран из вывернутых глыб и промёрзшей почвы на полной скорости врезался в гусеницы ведущего танка людей, с корнем выворачивая стальной корпус и опрокидывая бронетехнику навзничь.

В ту же секунду Хлоя Кросс сделала мощный выпад, и её магия Пиона воздвигла перед нами нерушимый барьер из чистой магической стали, отражая лавину штурмовых пуль. Кудрявый Жак Дюран выдал такой направленный ультразвуковой импульс гитары, что у первых рядов Охотников из ушей брызнула кровь, а Айми Сакура плавно взмахнула шёлковым рукавом кимоно, пуская по залу веер смертоносных ментальных лезвий.

Но людей было слишком много, их глушители магии Бюлова начали удушающим прессом давить на наши каналы, заставляя стальной щит Хлои покрываться глубокими трещинами. Мои колени задрожали, из носа ручьем хлынула горячая кровь. Охотники брали нас в кольцо, торжествующе вскидывая оружие. Мы приготовились умереть.

И в этот самый критический момент, когда надежда почти угасла, со стороны разбитых ворот осадной станции раздался оглушительный, победоносный рёв штормового ветра.

Сквозь метель и пролом в стене в зал стремительно влетела целая армия магов. На острие атаки, окутанная яростным, пахнущим озоном ураганом, шла Камилла Бернье. Час назад дядя Гектор силой увёл её на скоростной осадный поезд в Париж, спасая от штурма. Но когда на полпути Камилла узнала от дяди, что в Париже Патриарх Иоганн убил Нарцисса и ранил её мать, а Теплицу цинично бросили на убой, Черная Роза взбунтовалась. Наследница Рода Розы заставила Гектора развернуть состав, подняла всех верных Садовников Ириса Тайной канцелярии Парижа и вернулась со своимибоевыми силами обратно в замок, чтобы не дать уничтожить свою Теплицу.

— К бою! Раздавить людей! — яростно закричала Камилла, и от её фигуры рванула такая колоссальная, ядовитая мантия ментального контроля, что сотни Охотников Интерпола в первых рядах мгновенно выронили автоматы, в панике хватаясь за головы.

Рядом с ней Гектор Бернье обрушил на бронетехнику людей сокрушительные удары, а его Садовники Ириса открыли шквальный огонь из магических орудий. Камилла встала в нашу общую шеренгу сорняков, тяжело дыша, её глаза горели яростью. Сорняки и Черная Роза Парижа объединились на этом заснеженном пепелище.

Зал холла превратился в ревущую, захлёбывающуюся кровью мясорубку, где в яростной агонии столкнулись остатки вымирающего магического мира. Свист автоматных очередей Охотников Интерпола смешивался с грохотом разрываемой земли, хрустом костей и предсмертными криками. Очередная волна невидимого ультразвука от глушителей Бюлова ударила по площади, и стальной щит Хлои Кросс с пронзительным звоном лопнул. Хлою Пион отшвырнуло назад, она тяжело упала на обломки колонны, прижимая ладонь к глубокой рваной ране на плече.

— Держать рубеж! Не сдавать Теплицу! — во весь голос закричала Клара ван Сентен. Профессор хронологии упрямо стояла в самом центре зала, направляя свою магию на укрепление рунических затворов, хотя пули Охотников свистели в сантиметрах от её лица.

В эту же секунду Охотники вскинули огнемёты. Струя жидкого пламени ударила в угол, где Софи Моретти из Рода Жасмина — профессор психологии второго курса, у которой я, как первокурсница, ещё не успела отучиться, — пыталась выстроить ментальный барьер равновесия, чтобы унять панику старшекурсников. Огонь мгновенно поглотил её, и отчаянный крик профессора утонул в грохоте танковых моторов. Наша добрая повариха Инес, лихорадочно перевязывавшая раненых у разбитой колонны, чудом увернулась от огненного шквала. Она осталась жива, упрямо продолжая тащить студентов в укрытие под градом осколков, хотя её фартук был насквозь испачкан сажей.

Камилла Бернье и её дядя Гектор яростно выжигали ментальные каналы нападающих, но Садовники Парижа гибли десятками. Людской персонал Тайной канцелярии не выдерживал натиска тяжёлой бронетехники смертных.

Рядом с Камиллой, судорожно сжимая рукоять боевого стилета и задыхаясь от ужаса, отбивался казначейский сынок со второго курса — Лукас Вэнс из Рода Звездчатого Нарцисса. Его идеальный психотип эгоистичного аристократа полностью рассыпался. Когда пуля Охотника зацепила его холёное плечо, Нарцисс с криком повалился на колени, пачкая безупречный пиджак в крови и каменной пыли, окончательно осознав, что Высший Совет бросил его здесь умирать наравне с сорняками.

— Томас! — в панике закричал близнец Лукас Незабудка. Он попытался выставить тактическое искажение пространства, чтобы прикрыть брата, но в этот момент тяжёлый танковый снаряд разорвался прямо за его спиной. Мощнейшая взрывная волна и лавина осколков накрыли парня. Лукас Незабудка погиб мгновенно, его безвольное тело рухнуло на окровавленные плиты.

— Нет! Лукас! — безумный, раздирающий душу крик профессора Альберта Грубера утонул в грохоте канонады. Старик Незабудка, только что прорвавшийся из Архивов, бросился к телу погибшего сына, выстраивая вокруг него хронологический барьер последними каплями жизненных сил. Но бронебойная пуля Охотника безжалостно пробила грудь старика. Профессор Альберт Грубер медленно опустился на колени рядом с Лукасом, его глаза подёрнулись дымкой, и он замер навсегда, до последнего вздоха защищая свою семью. Томас Незабудка, оставшийся в живых, в диком шоке прижал ладонь к собственному окровавленному боку, глядя на гибель отца и брата.

Жак Дюран до крови разбил пальцы о струны гитары, выдавая импульс за импульсом, пока Клои Фиалка судорожно затягивала теневыми нитями раны Кристины Шмидт. Хищная алхимик-Росянка была тяжело ранена, её лицо шло бледными пятнами.

Рядом с ними раздался пронзительный, полный чистого ужаса крик. Алекс Гортензия, чья пугливая магия хамелеона до этого спасала её, на секунду потеряла контроль над концентрацией. Из-за дикой паники её кожа начала лихорадочно менять цвета прямо посреди линии огня, выдав её укрытие для штурмовиков. Тяжёлая пулемётная очередь Интерпола насквозь прошила хрупкую первокурсницу. Алекс Гортензия упала на каменный пол, её испуганные глаза навсегда остекленели, а кожа застыла мертвенно-серым, асфальтовым цветом. Сорняки потеряли свою самую беззащитную травинку. Она так и не успела дожить до Рождества.

Перед тем как Алекс упала, она пыталась прикрыть раненого Родриго Диаса — молодой ветеран Гвоздики по-прежнему лежал без сознания . Его отец, старый Рамон Диас, в ярости расстреливал Охотников из автомата, мстя за сына, но штурмовой залп настиг и его. Старый Рамон Диас рухнул навзничь прямо перед Родриго, пожертвовав жизнью ради спасения своего единственного наследника.

В лазаретном углу холла Луиза Бернар из Рода Ромашек — наш преданный медик, которая всю эту ночь оставалась в Теплице вместе с нами, — лихорадочно прижимала ватные тампоны к ранам выживших, глуша их ментальный шок горькими марсельскими травами.

В этот самый страшный момент, когда Главный холл Теплицы уже казался нашей общей могилой, на осадную станцию с оглушительным, металлическим тараном влетел бронепоезд азиатских кланов.

Сквозь метель и пролом в стене в зал ворвался настоящий, неукротимый грозовой ураган. Дориан Руссо обрушил на танки людей такой свирепый шквал Одуванчика, что многотонную технику Интерпола начало швырять друг на друга. Вслед за ним с боевым кличем во главе сотен магов Сакуры шла великая матриарх Чие Сато, чьи ментальные лезвия за секунды рассекали штурмовые цепи людей. Клодин Дюпре бледной тенью скользила следом — её густая белая магия Восковой Каллы мягким саваном укутывала раненых, консервируя их боль.

Вместе с ними из поезда высыпали вооружённые партизаны. Их вёл вперёд старший брат Дориана — Этьен Руссо. Он ринулся на самый опасный рубеж, прямо под глушители магии у командного пункта Охотников, где засел Вице-канцлер Генрих фон Бюлов. Этьен успел выпустить направленный огненный шквал сорняков, который полностью уничтожил блиндаж вместе с Бюловым. Смертный лидер Охотников погиб на месте, его Интерпол остался без головы. Но в эту же секунду личная охрана Бюлова дала ответный залп. Тяжёлая свинцовая очередь прошила грудь лидера партизан. Этьен Руссо рухнул на заснеженный плац, его глаза закрылись навсегда. Он погиб, успев обезглавить армию врага ради спасения младшего брата и Теплицы.

Совместными, безумными усилиями — яростью моей земли, штормом Дориана, лезвиями Сакуры Чие Сато и неожиданным контрударом Камиллы Бернье — остатки первой тысячи Охотников Интерпола были полностью уничтожены и обращены в бегство. Ноябрьский плац Теплицы был завален трупами. Купол был разрушен, профессор психологии Софи Жасмин, профессор Альберт Грубер, близнец Лукас Незабудка, пугливая Алекс Гортензия, ветеран Рамон Диас и партизан Этьен Руссо погибли. Клара ван Сентен и повариха Инес выжили и бросились помогать раненым. Томас Незабудка, казначейский сынык Вэнс, алхимик Шмидт и Родриго Диас были тяжело ранены, а замок лежал в руинах.

Наступило Рождество. Солнце выползло из-за седых горных хребтов, окрасив промёрзшее ущелье в блёкло-розовые, леденящие тона, но для Теплицы это был не праздник. Великий готический замок, веками считавшийся неприступной цитаделью Высшего Совета, теперь лежал на половину разрушенный. Вместо праздничных гирлянд на голых каменных стенах холла осела чёрная, жирная копоть от людских огнемётов, а сквозь обрушившиеся готические своды прямо на остывающий паркет равнодушно сыпался крупный хлопьями декабрьский снег.

Вокруг высились целые горы трупов. Смертные штурмовики Интерпола в обугленной тактической броне лежали вперемешку с Садовниками Ириса и нашими друзьями, чья благородная и Полевая кровь за эту ночь замёрзла, превратившись в уродливые багровые наледи.

Я сидела на обломке мраморной колонны, бессильно опустив руки. Внутри меня выжгло всё до самого дна. Мы пережили эту жуткую бурю, отстояли Теплицу, но какой ценой? Цена нашей сочельниковой победы кричала вокруг слишком громко. Чуть поодаль, укутанный в горький марсельский туман Луизы, сидел Томас Незабудка. Он не плакал — в его психотипе честной памяти просто заклинило хронологию. Его пальцы судорожно сжимали пропитанный кровью пиджак брата-близнеца Лукаса, а рядом лежали укрытые белым саваном тела профессора Альберта Грубера и пугливой Алекс Гортензии, чья кожа навсегда застыла мертвенно-серым цветом асфальта. Неподалёку Дориан Руссо, глухо воя от ярости, закрывал глаза своему старшему брату Этьену, пока Клодин Дюпре безмолвно консервировала воском раны выживших, а Камилла Роза, потерявшая всякую спесь, сидела прямо в грязи, тупо глядя на свои окровавленные ладони.

В те утренние минуты, замерзая под руинами башни, мы наивно думали, что это конец. Мы считали, что, разбив армию Бюлова и арестовав Патриарха Иоганна в Париже, мы уничтожили саму гидру предательства.

Но как же сильно мы ошибались. Тогда, собирая осколки своих сломанных жизней в это рождественское утро, мы и представить не могли, что штурм Интерпола был лишь скромной прелюдией.

Часть 2 Глава 11. Новая угроза

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Март ворвался в ущелье внезапно, принеся с собой гнилую, сырую весну. Полутораметровые декабрьские сугробы Теплицы за два месяца превратились в грязные, сочащиеся пеплом ручьи, которые с шумом стекали по обломкам некогда неприступных готических башен. Наш замок, на половину разрушенный в сочельниковую ночь, кое-как залатали Садовники, но запах гари от человеческих огнемётов до сих пор въелся в серые камни холла.

Прошло ровно два месяца с той страшной бойни. Мир магов изменился до неузнаваемости, перевернувшись на нашей шахматной доске.

Патриарха Иоганна Хризантему казнили. Его сокрушительная магия увядания не помогла ему на Высшем суде в Париже, который после столетнего перерыва возглавила грозная матриарх Рода Сакуры — Чие Сато. Именно её ментальные лезвия утвердили смертный приговор последнему из Хризантем, оборвав его безумный план геноцида.

Но Париж это не спасло. Агата Бернье после тяжёлых ранений, нанесённых Иоганном, впала в глубокую ментальную кому, из которой врачи Ромашек не могли её вытащить. В итоге Высший Совет временно возглавила её девятнадцатилетняя дочь — Камилла Бернье. Экстерном окончив Теплицу, капризная Роза надела корону Председателя, а её правой рукой и главным силовиком стал преданный дядя Гектор. Рядом с ней, заняв кресло своего покойного отца Джулиана в Совете, теперь восседал и красавчик Лукас Вэнс. Нарцисс уехал из замка в столицу, мгновенно прибрав к рукам всё казначейство Ордена.

А Теплица тем временем училась жить заново. Клара ван Сентен стала новым директором школы, упрямо пытаясь восстановить порядок. В этом семестре из Нидерландов к ней на помощь прибыл её родной племянник — Хендрик ван Сентен. Ему было двадцать два года, этот высокий, молчаливый ассистент Хронологов окончил Теплицу три года назад и теперь неотлучно следовал за тёткой, сканируя коридоры своим цепким взглядом. Наша повариха Инес продолжала латать быт, Луиза Бернар заведовала лазаретом, а выживший Родриго Диас медленно учился ходить после пробитой головы.

Но над нами по-прежнему висела глухая, леденящая неизвестность.

Судья Хельга фон Лилиенталь, её дочь Ингрид, бывший директор Лоренс Фогель и следователь Гилберт Восс бесследно исчезли в ночь штурма, улетев на осадном поезде в свой секретный швейцарский бункер. Все остальные оперативники Ириса Тайной канцелярии погибли в сочельниковой бойне, оставив замок без внутренней охраны.

Мы думали, что, разбив Охотников Интерпола Бюлова и казнив Иоганна, мы победили. Мы праздновали уход людей. Но за эти месяцы магов во внешнем мире всё равно продолжали похищать. Чистокровные общины таяли одна за другой. На глазах у Совета до конца исчезли Рода Цикламенов, Жасминов, Магнолий, Лаванд и наших бедных Гортензий. Наша Алекс Моро была мертва, но её вырезанный Род в Европе продолжали методично уничтожать и без пули Бюлова.

Каждое мартовское утро в разрушенной Теплице напоминало мне о том, какую страшную цену мы заплатили за право дышать. Наша банда сорняков пережила сочельниковую ночь, но раны, оставленные той битвой, до сих пор кровоточили.

Луиза Бернар теперь официально стала главной по медицинской части в замке. Наш прежний сильный врач, Валерия Форест, бесследно пропала месяц назад при загадочных обстоятельствах, пополнив список исчезнувших магов. Теперь Луиза каждый день проводила в лазарете, до изнеможения выхаживая Родриго Диаса. После смерти отца, старого Рамона, Родриго выжил, но закрылся в себе ещё больше, превратившись в неразговорчивую, суровую глыбу льда.

Жак Дюран неожиданно для всех начал ухаживать за Клои Фиалкой. Наш кудрявый Колокольчик вечно крутился вокруг неё со своей гитарой, пытаясь развеять её страхи, и я была искренне, очень рада за них. Хоть у кого-то на этих руинах рождалось что-то светлое.

К могиле Алекс Гортензии на заснеженном кладбище у оранжереи мы ходили почти каждый день. Навещать её было невыносимо больно. Самое жуткое, что ровно месяц назад вся её семья во внешнем мире исчезла тоже, подчистую, закрыв собой историю Рода Гортензий на этой земле. Охотников Бюлова больше не было, но сорняков и аристократов кто-то продолжал методично стирать из Хроник.

Мой собственный мир тоже раскололся. Дориан Руссо за эти месяцы невероятно сблизился с Клодин Дюпре. Они начали официально встречаться. Я с глухой, затаённой обидой наблюдала за ними в столовой: Дориан теперь совсем меня не замечал, даже не здоровался при встрече, всё время проводя со своей Восковой Каллой. Внутри меня всё клокотало от недоумения — ведь ещё осенью я была уверена, что нравлюсь ему! Что общего у них вообще могло быть? Он же презирал её, считал изнеженной аристократической ищейкой Камиллы! Но зимний кошмар переписал его чувства.

Из-за этого я стала гораздо больше времени уделять Томасу Незабудке. Тот страстный поцелуй в Главном холле перед самой битвой… это было всё, что между нами произошло. После трагической гибели отца Альберта и брата Лукаса Томас замкнулся. Он не делал никаких шагов навстречу, словно его «честная память» Незабудок заклинила на моменте скорби. Хотя я ловила себя на мысли, что он мне очень нравится внешне — его чистые голубые глаза и благородная осанка притягивали меня сильнее с каждым днём.

Мы сидели в третьей комнате, когда тяжёлая дверь полуподвала распахнулась. На пороге стояла новый директор Клара ван Сентен. За её спиной возвышался высокий, широкоплечий молодой мужчина двадцати двух лет в строгом тёмном сюртуке. Его холодные, пронзительные серые глаза мгновенно и цепко просканировали нашу каморку, задержавшись на мне и Томасе.

— Первокурсники, — строго произнесла Клара. — Это Хендрик ван Сентен, мой племянник и новый ассистент кафедры Хронологии. Он окончил Теплицу три года назад и прибыл из Нидерландов, чтобы помочь мне разобраться с тем, почему наши люди продолжают пропадать. Хендрик, это те самые выжившие, о которых я тебе говорила.

Племянник директора сделал шаг вперёд, и воздух в комнате едва заметно задрожал от плотности его скрытой магии.

Хендрик пристально посмотрел на Томаса, затем перевёл взгляд на мои ладони и шёпотом, так, чтобы не услышали Садовники в коридоре, произнёс:

— Ваша земляная плотность и мантия памяти Незабудок… Я вижу следы вашего «Дикого резонанса». Вы хорошо защищались от Агаты Бернье. Но если вы хотите узнать, кто зачистил Род Гортензий месяц назад, пока Камилла празднует победу в Париже, нам нужно поговорить без лишних ушей. Прямо сегодня после отбоя.

Глубокой ночью заброшенный класс хронологии казался пугающим. По углам замерли огромные старинные напольные часы, чьё мерное, тяжёлое тиканье больно било по натянутым до предела нервам. Наш «Дикий резонанс» с Томасом упрямо удерживал плотный ментальный барьер вокруг нас, пока мы ждали.

Дверь беззвучно приоткрылась, и в кабинет скользнул Хендрик ван Сентен. В полумраке его пронзительные стальные глаза казались абсолютно холодными. Он не стал зажигать лампу, лишь бросил на массивный дубовый стол толстую папку со старыми голландскими криминальными сводками Интерпола.

— Спасибо, что пришли, — тихо, почти шёпотом произнёс двадцатидвухлетний ассистент, присаживаясь на край стола. — Моя тётка, директор Клара, думает, что исчезновения магов — это запоздалая месть остатков Охотников Бюлова. Она уверена, что люди продолжают зачищать наши Рода по старым тактическим картам. Но я поднял закрытые европейские архивы за последние два месяца. Бюлов мёртв, его координационный центр в Теплице уничтожен, а люди во внешнем мире дезориентированы. Смертные не смогли бы провернуть это сами.

Томас Незабудка хмуро сделал шаг вперёд, его чистые голубые глаза опасно сузились. За эти два месяца скорби по отцу и брату я впервые видела его таким сосредоточенным.

— Тогда кто? — процедил Томас сквозь зубы. — Хельга Лилия и Фогель из своего швейцарского бункера? Они воруют магов, чтобы собрать у себя верхушку для Нового Мира?

— В том-то и дело, что нет, — Хендрик раскрыл папку, демонстрируя нам странные, пугающие химические формулы и фотографии пустых, заброшенных ферм, где ещё недавно жили маги. — Посмотрите на отчёты алхимических экспертиз с мест похищений Рода Лаванд и гортензий. На стенах домов нет следов гари от человеческих огнемётов. Там зафиксирован совершенно другой след. Растительный. Плотный, удушающий концентрат, который за секунды выжигает ментальные каналы жертвы до того, как она успеет вскрикнуть. Это не технологии людей Бюлова. И это не судебная магия Хельги. Магов крадёт кто-то третий, Маргери. Общины вырезает какая-то древняя, невероятно сильная теневая структура магов, о которой Высший Совет в Париже вообще ничего не знает.

Внутри меня всё похолодело. Воспоминания о Лионской ферме, где погибли мои родители, с новой силой полоснули по сердцу. Тектоническая земля глубоко под каменным фундаментом класса тихо, утробно зарычала, откликаясь на мою закипающую ярость.

Мы с Томасом обменялись ошарашенными взглядами. Мы были абсолютно уверены, что казнью Патриарха Иоганна оборвали эту шпионскую петлю. Но Хендрик ван Сентен со своими голландскими архивами только что доказал обратное. Настоящие кукловоды, тайно стоявшие за спиной Иоганна Хризантемы, всё ещё оставались в тени. Мы понятия не имели, кто это и зачем они методично собирают свой кровавый урожай по всей Европе.

Каменные ступени, ведущие вниз в Полевой блок, дышали мартовской сыростью. В полуподвальном коридоре тускло мерцала всего одна масляная лампа, бросая длинные, неровные тени на серые своды. Тиканье огромных часов из кабинета Хронологии всё ещё стояло в моих ушах, смешиваясь с леденящими словами Хендрика о таинственном растительном яде.

Я шла впереди, кутаясь в тактическую куртку, а Томас Незабудка бесшумной тенью следовал за мной. За эти два месяца после сочельниковой бойни мы разучились говорить просто так. Смерть профессора Альберта и близнеца Лукаса словно выжгла из Томаса все прежние мальчишеские дурачества, заперев его в глухой, непроницаемой броне траура. Я видела, как тяжело ему даётся каждый день, и моё сердце сжималось от глухой, беспомощной боли. Мне так хотелось вернуть его, прежнего. Того, кто умел тепло улыбаться одними глазами.

Мы поравнялись с тяжёлой дубовой дверью нашей третьей комнаты. Я уже протянула руку к кованой ручке, как вдруг Томас резко замер.

Прежде чем я успела обернуться, его горячие пальцы робко, но удивительно крепко перехватили моё запястье. Этот неожиданный жест заставил землю глубоко под нашими ногами утробно, едва слышно зарычать, откликаясь на судорожный всплеск моей магии.

— Марго, постой… не заходи пока, — хрипло, сорванным от долгого молчания шёпотом произнёс Томас.

Я медленно повернулась к нему спиной к двери. В полумраке коридора его чистые голубые глаза Незабудки смотрели на меня с такой невыносимой, обнажённой тоской и отчаянной надеждой, что у меня мгновенно перехватило дыхание. Вся его леденящая скорбь последних месяцев словно дала трещину в эту секунду. Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние между нами до какого-то опасного, интимного минимума, и перевёл взгляд на мои губы.

— Я больше не могу молчать, — тихо, но со звенящей, эмоциональной твёрдостью заговорил он, и его вторая ладонь несмело коснулась моей щеки, обжигая кожу лихорадочным теплом. — Тот поцелуй… перед самым прорывом купола, когда танки ломали ворота. Я помню каждую секунду, Марго. Моя память Незабудки фиксирует всё, но этот момент я прокручиваю в голове каждую ночь. Я знаю, что закрылся. Знаю, что после гибели отца и брата превратился в бездушный манекен. Но правда в том, что ты — единственное, что удерживает меня от падения в эту темноту. Ты мне нужна, Марго. Физически нужна здесь, рядом. Я не умею красиво говорить, как Нарциссы, но… ты мне очень нравишься. Пожалуйста, не отталкивай меня.

У меня по всему содрогающемуся телу пошла крупная, неуправляемая дрожь, точно такая же, как в сочельник. Его признание, такое честное, ранимое и полное скрытой боли, ударило прямо в душу. Я смотрела на его благородное, осунувшееся лицо, чувствуя, как внутри моих собственных шипов тает лед. Томас действительно безумно нравился мне внешне, и сейчас, среди этого мартовского хаоса, его протянутая рука была единственным островком искренности. Но на периферии сознания всё ещё упрямо и больно кололся образ Дориана, который демонстративно обнимал Клодин в столовой, заставляя меня задыхаться от ревности.

Моё сердце сделало бешеный кувырок и, кажется, просто перестало биться. Горячие пальцы Томаса на моей щеке стирали мартовскую стужу, а его чистые, полные боли и надежды глаза Незабудки гипнотизировали, лишая воли. Ревность к Дориану, удушающая обида, шпионские загадки Хендрика — всё это вдруг отлетело на задний план, разбившись о глухую стену нашего одиночества в этом сыром коридоре. Сорняки выживают, только когда сплетаются корнями, и прямо сейчас мне до боли, до крика хотелось сплестись с ним. С тем, кто был готов закрыть меня от пуль собственным телом.

— Томас… — выдохнула я, и моё прерывистое дыхание коснулось его губ.

Я сделала тот самый отчаянный шаг навстречу, ломая собственные шипы, и накрыла его ладонь своей. Томас судорожно выдохнул, его пальцы сильнее впились в моё запястье, и он наклонился, готовый снова поцеловать меня — на этот раз осознанно, без страха перед танковыми снарядами. Внутри меня всё замерло в предвкушении этого долгожданного тепла…

Щёлк.

Резкий, оглушительный звук открывающейся двери в конце коридора разорвал тишину, словно выстрел. Мы с Томасом инстинктивно отпрянули друг от друга.

Из каморки старшекурсников, тихо переговариваясь, вышли они. Дориан Руссо и Клодин Дюпре.

Они возвращались со своего ночного свидания. Дориан бережно придерживал Клодин за талию, а на её плечах была наброшена его тяжёлая куртка, пахнущая грозовым озоном. Бывшая изнеженная аристократка из Рода Восковой Каллы что-то тихо шептала ему, робко улыбаясь, и в её хазелевых глазах горело то самое спокойное, уверенное счастье, которое раньше принадлежало… кому? Мне?

Стоило им заметить нас, как Клодин испугано осеклась, её восковая магия рефлекторно выдала облако белого пара, а Дориан мгновенно замер. На секунду в полумраке подвального коридора воцарилась удушающая, мёртвая тишина.

Наши взгляды с Дорианом скрестились. Прямо, жёстко, без прикрас. В его янтарно-жёлтых, волчьих зрачках Одуванчика на мгновение полыхнуло нечто настолько яростное, тёмное и дикое, что воздух вокруг нас со свистом закружился, подняв с пола сухую каменную пыль. Нити его ветряной магии опасно зазвенели от бешеной, неуправляемой вспышки ревности. Он посмотрел на руку Томаса, которая всё ещё бережно придерживала меня за талию, и его челюсть жестко сжалась.

Но уже через долю секунды этот волчий огонь в его глазах сменился леденящим, удушающим равнодушием. Дориан демонстративно отвёл взор, демонстративно крепче прижал к себе Клодин и прошёл мимо нас, даже не кивнув. Он обращался со мной как с абсолютным, пустым местом, словно той сочельниковой битвы и наших общих тайн никогда не существовало.

Мои ладони судорожно сжались в кулаки, а лионская земля глубоко под ногами яростно, сокрушительно зарычала, готовая взорвать этот проклятый коридор. Ревность и обида обожгли горло горьким привкусом пепла. Томас Незабудка, почувствовав мою дрожь, молча сделал шаг вперёд, заслоняя меня от спины уходящего Дориана своим широким плечом.

Я захлопнула тяжёлую дубовую дверь третьей комнаты с такой силой, что штукатурка жалобно посыпалась с косяка. Слёзы обиды и жгучей, удушающей ревности наконец-то брызнули из глаз. Я прижалась спиной к деревянным доскам, судорожно глотая воздух. Перед глазами всё ещё стоял этот бешеный, а затем демонстративно равнодушный взгляд янтарных глаз Дориана. Томас остался там, в коридоре. Он всё понял. Понял, что этот проклятый Одуванчик до сих пор имеет надо мной власть, и от этого мне было тошно перед самой собой.

— Марго? Ты чего? — из полумрака каморки донёсся тихий, надломленный голос.

На своей кровати, обняв колени, сидела Клои Фиалка. В комнате не горела свеча, лишь блёклый мартовский свет луны падал на её промокшие от слёз щёки. Её тёмные нити теней, обычно послушно вплетавшиеся в ножки стола, сейчас хаотично и нервно метались по полу, словно испуганные змеи. Клои выглядела непривычно блёклой, раздавленной.

Я размазала слёзы по лицу, наступая на горло собственной драме. Моя подруга, моя верная Фиалка, которая всю зиму помогала держать «Дикий резонанс», сейчас сама тихо тонула в каком-то своём, глубинном горе. Жак Дюран ухаживал за ней последние недели, и я думала, что ей легче, но сейчас её психотип скорби кричал о новой беде.

— Клои, боже… Что случилось? — я стремительно пересекла комнату и опустилась на матрас рядом с ней, забыв про свои обиды и крепко обняв её за худые, дрожащие плечи. — Тебя кто-то обидел? Садовники?

— Нет… Хуже, Марго, — Клои судорожно всхлипнула, протягивая мне измятый, пожелтевший клочок бумаги. — Утренней почтой пришло письмо из Лиона. Из нашей старой общины. Моя бабушка… она тяжело заболела. Ромашки из медицинского ведомства говорят, что она умирает. Ей остались считанные дни. Мне… мне нужно срочно уехать, Марго. Завтра утром. Клара ван Сентен обещала выписать пропуск на осадный бронепоезд до Парижа.

Я взяла в руки измятое письмо, вчитываясь в неровные строчки, написанные якобы старым лекарем их общины. Но по мере того как я соображала и скользила глазами по тексту, внутри меня, расталкивая лионскую ярость земли, зашевелилось липкое, леденящее подозрение.

В моей голове мгновенно возникли ночные, шпионские выкладки Хендрика ван Сентена]. «За последние два месяца бесследно исчезли целые Рода… Плотный растительный концентрат выжигает каналы жертвы до того, как она успеет вскрикнуть… Это теневая структура».

Род Фиалок тоже принадлежал к Полевым магам со связями в человеческом мире. И это внезапное, трагическое письмо о смертельной болезни бабушки прямо в начале марта, когда по всей Европе тайно крадут магов, выглядело слишком… вовремя. Слишком хирургически точно. Будто невидимый кукловод просто дёргал за ниточки, заставляя Клои добровольно покинуть безопасные руины Теплицы и сесть на поезд прямо в расставленный капкан.

— Клои, посмотри на меня, — я жестко перехватила её подбородок, заставляя заглянуть в мои потемневшие зелёные глаза. — Ты никуда не поедешь. Это ловушка.

— Ты с ума сошла, Марго? — Клои резко вырвала свой подбородок из моих пальцев, и её глаза налились горючими, злыми слезами. Тёмные нити её теней яростно хлестнули по каменному полу, заставив мартовский сквозняк в каморке взвыть ещё громче. — Это моя бабушка! Моя родная бабушка, которая пряталась на окраинах Парижа все эти годы! Она умирает там, одна! А ты строишь свои шпионские теории? Клара уже подписала пропуск, поезд уходит на рассвете, и я обязана успеть!

Она разрыдалась, уткнувшись лицом в колени, и я поняла, что упрямую, обезумевшую от горя Клои мне в одиночку не переубедить. Время шло на минуты. Если она сядет в этот утренний состав до Парижа, её перехватят на первой же глухой станции.

Я резко поднялась с матраса, на ходу набрасывая на плечи куртку Теплицы. Мне нужен был тот, кого Клои послушает беспрекословно. Тот, кто за последние недели стал для неё ближе всех. Жак Дюран. Наш кудрявый Колокольчик умел ладить с её капризными тенями, и сейчас только он мог удержать девчонку в замке.

Я выскочила из третьей комнаты и на полной скорости взлетела по винтовой лестнице в Западное крыло, где располагались каморки старших потоков. Ночные коридоры школы тонули в удушливом, холодном полумраке, и стук моих ботинок эхом разносился под готическими сводами. Я бежала, молясь про себя, чтобы Жак, который сегодня засиделся у старшекурсников, ещё не ушёл к себе в полуподвал.

Пролетев мимо старого лазаретного перехода, я резко затормозила на повороте, едва не поскользнувшись на сырой каменной крошке. Из ниши у заброшенной готической арки, прямо передо мной, выступила высокая фигура.

Я едва не врезалась в его грудь. Наш взгляд встретился в упор, и моё сердце болезнечно сжалось, пропустив удар.

Дориан Руссо.

Он стоял один, опершись спиной о холодную кладку стены, лениво держа в руках незажжённую сигарету. На нём не было куртки — он остался в одном лёгком чёрном свитере, и в темноте галереи его янтарно-жёлтые глаза хищно блеснули, намертво приковывая меня к месту. Воздух вокруг моих лодыжек опасно зазвенел от резкого, холодного сквозняка.

— Куда так летишь, Сезар? — тихо, с леденящей, удушающей холодностью процедил он сквозь зубы. На его разбитых губах застыла всё та же жестокая ухмылка, которая весь вечер выжигала мне душу. — Опять ищешь Незабудку для ночных прогулок по коридорам? Полевой блок в другой стороне.

Я заставила себя глубоко вдохнуть, силой заталкивая вспыхнувшую ревность и обиду куда-то в самый низ живота. Сейчас было не время для личных счётов. На кону стояла жизнь Клои, и удушающая холодность Дориана не должна была мне помешать. Земля под нашими ногами медленно успокоилась, перестав вибрировать.

— Мне плевать на твои ухмылки, Руссо, — тихо, но удивительно твёрдо произнесла я, глядя ему прямо в глаза и делая полшага назад, чтобы разорвать эту невыносимую близость. — И Незабудку я не ищу. Речь идёт о Клои Фиалке. Завтра утром она собирается сесть на осадный поезд до Парижа.

Дориан даже не шелохнулся, но я заметила, как его пальцы, державшие сигарету, едва заметно дрогнули. Жестокая насмешка на его губах слегка померкла.

— И что? Она получила официальный пропуск от Клары, — равнодушно отозвался он, хотя в янтарных глазах уже промелькнул опасный, оценивающий блеск штурмовика. — Бабушка умирает. Естественно, она хочет успеть.

— Бабушка в Париже, да, — я сделала шаг ближе, понизив голос до шёпота. — Но Хендрик ван Сентен только что показал нам с Томасом архивные отчёты за последние два месяца. Магов в Европе продолжают похищать. Месяц назад бесследно исчезла вся семья Алекс Гортензии, и там не было людей Бюлова. Их выкосил какой-то неизвестный растительный яд. А сегодня Клои получает письмо, которое хирургически точно бьёт по её самому больному месту, заставляя добровольно покинуть Теплицу. Ты правда веришь в такие совпадения? Это ловушка, Дориан. Её выманивают, чтобы срезать под корень.

Лицо Дориана изменилось за одну секунду. Ленивая, пренебрежительная маска старшекурсника с него мгновенно слетела. Его челюсть жёстко сжалась, а янтарно-жёлтые глаза опасно потемнели, наливаясь грозовой, холодной яростью. План невидимого врага был слишком очевиден для того, кто сам месяцами скрывался в партизанских лесах.

— Где письмо? — резко, без лишних слов спросил он, швыряя незажжённую сигарету на каменный пол.

— У Клои в комнате. Она заперлась и никого не слушает, плачет, — ответила я, чувствуя, как между нами снова восстанавливается та самая суровая, штурмовая рабочая связь, что была в ноябре.

— Идём, — Дориан круто развернулся на каблуках, шурша подошвами по сырому камню. — Надо найти Жака. Колокольчик сейчас у парней в конце галереи. Только он сможет пробить её упрямство своими звуковыми частотами до того, как рассветный состав тронется со станции.

Мы с Дорианом ворвались в комнату в концу галереи старших потоков без стука. За столом сидели несколько ребят, но Жак Дюран сразу вскинул голову. Заметив наши бледные, застывшие лица, он мгновенно отложил медиатор.

— Жак, хватай гитару и иди за нами, живо, — на ходу бросил Дориан, даже не сбавляя шага. — Клои получила фальшивую шифровку из Парижа. Её выманивают из Теплицы. Поезд на рассвете.

Кудрявый Колокольчик изменился в лице за секунду. Вся его обычная беспечность и весёлость испарились. Он молча перехватил ремень гитары, закинул её за спину и рванул следом за нами, на ходу застёгивая пиджак. Мы неслись по тёмным винтовым лестницам обратно в полуподвал, практически не дыша. Стук наших ботинок гулко отскакивал от сырых каменных сводов.

Когда наша троица влетела в коридор Полевого блока, у запертой двери третьей комнаты мы резко затормозили. На пороге стоял Томас Незабудка.

Он по-прежнему караулил коридор после нашего прерванного разговора. Томас перевёл взгляд с моей руки, которую я в спешке забыла выпустить из ладони Дориана, на взбешённое лицо самого Одуванчика. В его чистых голубых глаз промелькнула опасная, холодная вспышка. Он мгновенно выпрямился, преграждая нам путь к двери и закрывая её своим широким плечом. Вся его скрытая, затаённая обида за то, что я ушла от его признания прямо к Руссо, сейчас раскалила воздух между парнями до предела.

— Что здесь происходит? — процедил Томас сквозь зубы, глядя прямо на Дориана. — Руссо, ты ничего не перепутал? Твоё крыло наверху. Какого чёрта ты забыл у нашей двери посреди ночи?

— Отойди с дороги, Незабудка, сейчас не до твоей ревности, — жёстко отрезал Дориан, делая шаг вперёд и наливаясь опасным озоновым теплом. Воздух в коридоре угрожающе зазвенел. — Твоя Фиалка заперлась внутри с билетом в один конец. Её бабушку никто не травил, её выманивают те самые твари, что зачистили Род Гортензий месяц назад.

Жак бесцеремонно оттолкнул их обоих в стороны, выступая вперёд. Его пальцы с силой легли на струны.

— Клои! Открой! — крикнул Жак, прижимаясь лбом к дубовым доскам двери. — Открой, или я сейчас выжгу этот замок вместе с петлями!

Жак резко ударил по струнам гитары, и направленная звуковая волна Колокольчика с оглушительным треском выбила старый металлический замок. Дубовая створка с грохотом распахнулась, и мы всей толпой влетели внутрь, готовые силой удерживать девчонку от роковой ошибки.

Но в третьей комнате Клои не было.

В полумраке каморки, прямо посреди пустой постели, сиротливо вилась лишь блёклая, угасающая тень её магии. Фиалковый дым медленно растворялся в холодном воздухе, удерживая на матрасе измятый клочок бумаги. Жак бросился вперёд, его пальцы судорожно перехватили листок, и в тусклом свете луны мы прочитали размазанные от слёз строчки: «Я уехала. Простите».

— Она обвела нас вокруг пальца, — процедил Дориан, и в его янтарных глазах полыхнуло дикое бешенство. — Пока мы спорили в коридоре, она сбежала через окно оранжереи. Поезд на Париж отходит через двадцать минут.

— Нам плевать на запреты Клары, — я решительно застегнула тактическую куртку, чувствуя, как лионская земля глубоко под руинами Теплицы яростно зарычала, откликаясь на мою волю. — Мы вытащим её из этого состава.

Не спросив разрешения у нового директора и наплевав на осадный режим, наша банда сорняков рванула прочь из полуподвала. Я, Дориан, Жак и Томас Незабудка, который молча перехватил армейский фонарь, неслись по полуразрушенным подземным галереям Главной башни прямо к осадной железнодорожной станции. Личные недомолвки, ревность и боль мартовской оттепели в одно мгновение сгорели — перед лицом смертельной угрозы сорняки снова действовали как один нерушимый штурмовой кулак.

Мы выскочили на обледенелую платформу вокзала в ту самую секунду, как из туннеля, тяжело отдуваясь густыми клубами серого пара, медленно выкатывался тяжёлый бронированный локомотив Судейского ведомства.

У самого края путей, сиротливо прижимая к груди старый дорожный саквояж, стояла Клои Фиалка. Её тонкая фигурка мелко дрожала от пронизывающего горного ветра, а глаза, опухшие от слёз, были неотрывно устремлены на открывающиеся двери вагона.

Жак Дюран первым перемахнул через обледенелое заграждение и безумной стрелой рванул по заснеженному перрону. Он налетел на Клои со спины, выбивая из её онемевших рук дорожный саквояж, и мёртвой хваткой прижал девчонку к своей груди.

— Пусти! Пусти меня, Жак! Я должна ехать! — отчаянно закричала Клои, пытаясь вырваться и забившись в его руках, пока её тёмные нити теней испуганно хлестали по металлической обшивке вагона.

— Никуда ты не поедешь, дура! Слышишь меня?! Не пущу! — Жак Колокольчик перехватил её крепче, его голос сорвался на хриплый, отчаянный крик, а пальцы судорожно впились в её пальто. Он уткнулся лицом в её плечо, силой своей звуковой магии успокаивая её бьющийся в панике пульс.

В ту же секунду Дориан Руссо и Томас Незабудка нерушимой стеной выросли прямо перед открывшимися дверями осадного поезда. Дориан яростно оскалился, и вокруг его сапог со свистом рванули злые, колючие нити ветра, намертво блокируя вход в тамбур. Томас Незабудка встал плечом к плечу с ним, высоко подняв армейский фонарь. Свет полоснул по стальным решёткам окон вагона.

Клац.

Тяжёлая кованая дверь бронированного состава медленно отворилась шире. Но вместо испуганных проводников из темноты тамбура на обледенелый перрон уверенно сошёл Хендрик ван Сентен. Двадцатидвухлетний ассистент Хронологии стоял в своём распахнутом чёрном пальто, лениво держа руки в карманах. Его пронзительные стальные глаза цепко окинули нашу задыхающуюся от бега шеренгу.

— Я так и знал, что вы примчитесь, — тихо, почти шёпотом произнёс Хендрик, и его голландский акцент прозвучал удивительно спокойно посреди этого ночного хаоса. — Моя тётка, директор Клара, подписала этот пропуск, не глядя. Она слишком верит в официальные бумаги Парижа. Но я тайно вызвался сопровождать этот осадный рейс Судейского ведомства, потому что чуял — на первой же узловой станции этот состав перехватят.

Хендрик сделал шаг ближе и бесцеремонно вытянул из кармана плачущей Клои измятый клочок фальшивого письма. Томас мгновенно направил луч фонаря прямо на пожелтевшую бумагу.

— Смотрите сюда, — Хендрик указал бледным пальцем на нижний край бланка, где чернила слегка расплылись от сырости. — Текст написан на старой парижской бумаге, но на самом верху есть едва заметный, вдавленный сухой оттиск. Растительный орнамент. Тот самый, что я нашёл на пустых фермах исчезнувшего Рода Гортензий и Рода Лаванд. Клои, твоя бабушка в Париже жива и здорова. Это письмо — фальшивка. Теневая структура выманивала тебя из Теплицы, чтобы перерезать твои ментальные каналы прямо в вагоне, пока поезд будет идти сквозь безлюдные альпийские туннели.

Клои Фиалка испуганно охнула, её колени подогнулись, и она окончательно обмякла в надёжных руках державшего её Жака. Весь её безумный порыв скорби разбился о сухие шпионские факты.

Я подошла к Томасу, чувствуя, как лионская земля глубоко под рельсами станции Теплицы глухо, одобряюще зарычала, возвращая мне боевую твёрдость Маргаритки. Мы стояли на обледенелом вокзале прямо посреди ночи, тяжело дыша.

— Мне всё равно, — Клои резко вскинула голову, вытирая слезы рукавом пальто, и в её голосе, обычно таком тихом, вдруг зазвенела отчаянная, безумная решимость. — Пусть это ловушка! Пусть это фальшивка! Но если есть хоть один шанс из тысячи, что моя бабушка в Париже в опасности, я не останусь сидеть на этих руинах! Я поеду туда. Сама.

Жак Дюран ошарашенно отпустил её плечи, переводя взгляд на Дориана и Томаса. Мы все замерли. Переубедить её было невозможно — страх за единственного близкого человека выжег в ней остатки осторожности.

— Одна ты не поедешь, — Дориан Руссо сделал шаг вперед, и его янтарно-жёлтые глаза хищно блеснули в полумраке платформы. Вокруг его сапог со свистом рванул резкий, холодный ветер Одуванчика. — Мы вы выросли на этих руинах вместе. Если эта теневая структура расставила капкан в Париже, значит, мы сами станем для них капканом. Мы едем с тобой. Все.

Томас Незабудка молча поднял армейский фонарь, и его чистые голубые глаза встретили решительный взгляд брата-бунтаря. Ревность, боль, недомолвки мартовской оттепели — всё это в одно мгновение отошло на задний план. Сорняки не бросают своих.

— Клара ван Сентен выпишет ордер на экстренную практику, если я попрошу, — Хендрик ван Сентен спокойно поправил воротник своего чёрного пальто, и на его хмуром лице ассистента хронологии проступил холодный, шпионский азарт. — Моя тётка поймет, что удерживать вас здесь силой уже бессмысленно. Но помните: в Париже сейчас правит Камилла Роза, а заговор Хризантемы только-только затих. Мы едем в самое логово зверя. Садитесь в вагон, поезд отправляется через три минуты.

Жак подтолкнул Клои к тамбуру, бережно забирая её саквояж, а Дориан уверенно шагнул на стальные ступени бронированного состава Судейского ведомства. Томас на секунду задержался у поручней, оборачиваясь ко мне. Его пальцы снова крепко, до дрожи перехватили мою ладонь, увлекая за собой внутрь теплого, пахнущего сухим деревом вагона.

Тяжёлая железная дверь с глухим, леденящим скрежетом захлопнулась за нашими спинами. Бронированный локомотив тяжело отдулся густыми клубами пара, металлические колеса с надрывным стуком провернулись по обледенелым рельсам, и состав медленно пополз сквозь безлюдные альпийские туннели.

Колёса бронированного состава тяжело и размеренно стучали по рельсам, унося нас сквозь глухую тьму альпийских туннелей. В купе горела лишь тусклая жёлтая лампа, отчего тени на деревянных стенах казались неестественно длинными и глубокими. Жак и Клои остались в соседнем секторе вместе с Хендриком, который лихорадочно перепроверял голландские алхимические папки, а мы с Томасом оказались предоставлены сами себе.

Томас сидел напротив меня, прислонившись затылком к обшивке вагона. Его пальцы, всё ещё испачканные дорожной пылью, нервно подёргивались. Голубые глаза Незабудки, в которых за эти недели застыло слишком много взрослой скорби, сейчас неотрывно смотрели на меня.

— Марго, — тихо произнёс он, ломая затянувшееся молчание, и от звука его голоса у меня внутри снова всё перевернулось. — В полуподвале… перед тем как выбежали Дориан с Клодин… я ведь не договорил.

Он резко поднялся со своего места и пересел на мой диван, вплотную, так, что я ощутила лихорадочное тепло его тела. Моё дыхание мгновенно перехватило. Томас аккуратно, бережно взял мою ладонь в свои, и я почувствовала, как крупная, неуправляемая дрожь снова побежала по моей коже, стирая весь мартовский холод. Его честный, ранимый взгляд Незабудки пробивал любую броню.

«— Я знаю, что вокруг творится ад», — шёпотом, от которого по телу разлилась томительная, горячая волна, продолжил он. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. — Но, когда я обнимал тебя в сочельник, я впервые за всю жизнь понял, что такое настоящий покой. Ты мне очень нравишься, Марго. Правда.

Я смотрела на его благородное, исхудавшее от горя лицо, и внутри моих шипов окончательно растаял лед. Томас был здесь. Он был настоящим, живым, готовым любить меня прямо сейчас, посреди этой шпионской катастрофы. Я медленно подалась вперёд, ломая остатки гордости, и робко коснулась своими губами его губ. Томас судорожно выдохнул, его ладонь мгновенно легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, и он ответил на поцелуй с такой неистовой, накопившейся за два месяца нежностью, что у меня закружилась голова. Это было настоящее, глубокое чувство, в которое я проваливалась без остатка.

Но в ту самую секунду, когда его губы обжигали мои, за матовым стеклом двери купе промелькнула высокая, широкоплечая фигура.

Дориан Руссо.

Он демонстративно медленно прошёл по узкому коридору вагона, карауля безопасность состава. Сквозь полупрозрачное стекло я отчётливо увидела, как он на долю секунды замер, бросив яростный, испепеляющий янтарный взгляд на силуэты наших слившихся тел. Воздух в купе мгновенно зазвенел, а по оконному стеклу пробежала мелкая вибрация от удушающего, ревнивого озона, который Одуванчик выплеснул в коридор. Дориан жестко сжал кулаки и зашагал дальше, оставляя после себя леденящий шлейф грозового холода.

Я резко отстранилась от Томаса, тяжело дыша и прижимая пальцы к горящим губам. Сердце бешено колотилось в груди. Томас всё понял — он перевёл взгляд на дверь купе, и его голубые глаза опасно сузились от глухой мужской обиды.

Я резко поднялась с дивана, уходя от растерянного и уязвлённого взгляда Томаса. Воздух в купе казался слишком вязким, удушающим, а на губах всё ещё горел его поцелуй, который теперь казался кражей. Мне нужно было вдохнуть, смыть с себя это лихорадочное чувство вины и ревности, разрывавшее грудь на части.

— Я скоро вернусь, Томас, — тихо бросила я и, не дожидаясь ответа, выскочила в узкий коридор вагона.

Колёса поезда оглушительно стучали на стыках рельсов, состав качало из стороны в сторону, пока он нёсся сквозь непроглядную мартовскую тьму. Я шла по проходу, едва удерживая равновесие, пока не толкнула тяжёлую металлическую дверь перехода.

В межвагонном тамбуре царил леденящий полумрак. Сквозь резиновые уплотнители дверей со свистом врывался яростный горный ветер, швыряя в лицо брызги ледяного мартовского дождя. Но самым невыносимым здесь был запах — густой, резкий, пахнущий озоном аромат надвигающейся грозы.

Дориан стоял у заиндевевшего окна, скрестив руки на груди. Его силуэт в чёрном свитере казался огромным, почти монолитным на фоне пролетающей за стеклом темноты. При звуке хлопнувшей двери он медленно повернул голову. Его янтарно-жёлтые глаза хищно блеснули, приковывая меня к полу. Насмешливая маска, которую он так упрямо носил все эти два месяца, окончательно исчезла. Лицо Дориана было бледным, осунувшимся, а челюсть свело от ярости.

— Гуляешь, Сезар? — хрипло, сорванным голосом произнёс он, делая шаг ко мне. Поезд резко тряхнуло, и он поймал меня за плечи, намертво прижимая спиной к холодной металлической стене тамбура. — Или пришла проверить, хорошо ли я охраняю твой покой с Незабудкой? Приятно было целоваться, пока поезд идёт в Париж?

Обида, копившаяся во мне долгие недели, наконец прорвала плотину. Слёзы, горячие и злые, хлынули по моим щекам. Я со всей силы толкнула его в грудь, пыталась вырваться из этих тисков, но он даже не шелохнулся.

— Отпусти меня, Руссо! Какое тебе дело?! — отчаянно закричала я, задыхаясь от его близости, от тепла его тела, которое так сильно контрастировало со всей его жестокостью. — Ты же сам вычеркнул меня! Ты ходишь по школе с Клодин, обнимаешь её у всех на глазах, даже не смотришь в мою сторону! Ты презирал её всю осень, а теперь она твоя вселенная?! Почему ты относишься ко мне как к пустому месту, а теперь смеешь смотреть на меня с этой бешеной ревностью?!

Дориан резко перехватил мои запястья, прижимая их к стене над моей головой. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, обжигало моё лицо. В его глазах, прямо под янтарной пеленой, отразилась такая дикая, первобытная боль, что у меня перехватило дыхание.

— Потому что я схожу с ума, Марго! — во весь голос, заглушая грохот поезда, рявкнул он, и его пальцы судорожно сжались на моих руках. — Ты думаешь, мне легко смотреть, как этот правильный мальчик Незабудка дышит тебе в шею?! Думаешь, я забыл сочельник?!

Он резко замолчал, его губы дрогнули, а хватка на моих запястьях ослабла, превращаясь в отчаянное, умоляющее прикосновение. Он опустил голову, утыкаясь лбом в моё плечо, и я почувствовала, как его крупно трясёт.

— Я связался с Клодин, потому что её мать убили из-за меня, Марго, — глухо, едва слышно прошептал он в ткань моей куртки. — Из-за этой проклятой тетради твоего отца. Клодин осталась совершенно одна в этом мире, раздавленная скорбью. Мой брат Этьен погиб, спасая меня. Я должен был позаботиться о ней, должен был забрать её боль, чтобы не свихнуться от собственной вины. А к тебе я не подходил, потому что рядом со мной — смерть. Каждый, кто мне дорог, погибает. Я пытался защитить тебя от самого себя. Но когда я увидел тебя с Томасом в купе… внутри меня всё просто выжгло. Я не могу видеть тебя с другим. Не могу.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Его слова, полные надрыва, признания и удушающей вины, перевернули всё, что я знала.

Я больше не могла сдерживать эту удушающую бурю внутри. Все обиды, страхи и недели леденящего отчуждения сгорели в одну секунду, уступая место первобытному, дикому порыву. Я рванулась вперёд и отчаянно, со всей накопившейся тоской впилась в его губы.

Дориан издал глухой, утробный рык, словно раненый зверь, которого наконец выпустили на волю. Мой поцелуй сорвал с него последние остатки самообладания. Он перехватил мои запястья, с силой прижал меня обратно к холодной металлической стене тамбура и жадно, до боли начал целовать мою шею, спускаясь всё ниже. Его дыхание обжигало кожу, заставляя меня судорожно выгибаться навстречу его безумному теплу. Колёса поезда оглушительно грохотали на стыках рельсов, состав швыряло из стороны в сторону сквозь мартовскую тьму, но мы оба окончательно потеряли связь с реальностью

Его горячие, мозолистые ладони скользнули под мою футболку, обжигая кожу лихорадочным, озоновым прикосновением. Дориан судорожно вздохнул, утыкаясь лицом в изгиб моего плеча, и его руки начали бесстыдно, жадно мять мою грудь, сминая ткань белья. Весь его страх принести мне смерть, вся вина перед Клодин и ревность к Томасу переплавились в эту запретную, порочную и неистовую страсть Полевой крови. Я запустила пальцы в его растрёпанные русо-косые локоны, притягивая его к себе ещё ближе, задыхаясь от колоссального, удушающего притяжения, которое мы так долго пытались выжечь из своей памяти.

Глава 12. Пепел на рельсах

Клодин Дюпре (Род Восковой Каллы)

Утро встретило разрушенную Теплицу блёклым, сырым туманом, который лениво заползал сквозь разбитые готические витражи Главной башни. Весенняя капель монотонно и уныло стучала по обломкам каменных карнизов, вымывая из трещин фундамента чёрную декабрьскую гарь.

Я проснулась в своей комнате с удушающим, липким чувством тревоги. Дориан не приходил к вентиляционной решётке этой ночью, и его грозовой озоновый аромат больше не согревал мою холодную постель. Я списала это на его суровый партизанский характер — за эти два месяца наших официальных отношений я привыкла к тому, что Руссо часто замыкался в себе, уходя на ночные дежурства к обрушенным стенам ворот. Но сегодня предчувствие беды буквально сдавливало мне грудь.

Поспешно набросив на плечи измятый пиджак Теплицы и бережно пригладив растрёпанные волосы, я вышла в пустой коридор Благородного крыла. Стук моих каблуков гулко и сиротливо отскакивал от серых камней. На ходу я застёгивала пуговицы, наступая на горло собственной слабости. За эти два месяца, потеряв во внешнем мире маму, я выжила только благодаря Дориану. Моя Восковой Калла медленно училась жить заново ради него, отпуская старые обиды. Я видела, как Маргери Сезар в столовой задыхалась от ревности, провожая нас взглядом, и внутри меня порой шевелилась острая, скрытая вина перед ней. Но Дориан теперь был моей единственной вселенной.

Я поднялась по винтовой лестнице на третий ярус и толкнула тяжёлую дверь класса Хронологии. Начинался первый утренний урок нового семестра.

Но внутри меня встретила лишь звенящая, мёртвая тишина.

Я замерла на пороге, ошарашенно оглядывая огромный готический зал. Длинные дубовые парты были абсолютно пусты. На учительском столе сиротливо чернела закрытая чернильница, а огромные напольные часы в углу тяжело и размеренно отсчитывали секунды. Никого. Ни единого студента.

Сердце бешено заколотилось в горле. Я круто развернулась на каблуках и бросилась вниз, в полуподвальный блок Полевых магов, надеясь застать их там. Я ворвалась в третью комнату первокурсников, настежь распахнув дверь: постель Маргери была аккуратно заправлена, вещи Клои Фиалки лежали в беспорядке, а на полу сиротливо вился едва уловимый, тающий след её тёмной магии теней. Каморка Жака и близнецов Незабудок тоже оказалась пуста.

Они исчезли. Все до единого.

Я бежала по сочащимся сыростью переходам Архивного крыла, глотая подступающие слёзы паники, пока не наткнулась у лазаретного тупика на Луизу Бернар. Наша Ромашка стояла у окна, судорожно сжимая в руках медицинский бланк, а рядом, тяжело опираясь на костыль, застыл суровый Родриго Диас. Его лицо после сочельниковой травмы казалось каменным.

— Луиза! Где все?! Почему на уроках никого нет?! — сорвавшись на испуганный крик, выдохнула я, судорожно хватая её за рукав серого халата.

Луиза медленно повернула ко мне свои ореховые глаза, полные глухой, безнадёжной усталости.

— Клодин, тише… Они сбежали, — тихо, едва слышно произнесла медик, и её пальцы дрогнули. — Ещё ночью. Клои Фиалка получила какое-то странное письмо из Парижа о болезни её бабушки и тайно бросилась на вокзал. Маргери, Жак и Томас Незабудка рванули за ней, чтобы удержать. А вместе с ними ушёл и твой Дориан.

Мир вокруг меня в одно мгновение покачнулся, а к горлу подкатил горький, удушливый ком.

— Дориан… уехал? В Париж? Без меня?! — я сделала шаг назад, и из моих пальцев от дикого шока лениво повалил густой белый восковой пар, консервируя воздух вокруг.

— Да, Клодин, они все уехали в Париж, — хмуро подтвердил Родриго Диас, и в его глазах Гвоздики полыхнул опасный боевой огонёк. — Племянник директора Хендрик ван Сентен вызвался тайно сопровождать их осадный поезд Судейского ведомства. Хендрик считает, что письмо Клои — это фальшивка. Теневой враг, который похищает наших людей по всей Европе, выманивает Фиалку в Париж, как наживку. И Дориан вместе с сорняками решил развернуть этот капкан своими руками. Осадный состав ушёл на рассвете сквозь альпийские туннели.

Я прижала ладонь к губам, чувствуя, как внутри всё окончательно рушится.

Я упрямо вскинула подбородок, изо всех сил заталкивая подступающие к горлу слёзы обратно. Моя магия воскового покоя медленно угасла, впитываясь обратно в бледную кожу пальцев. Если Дориан думал, что сможет запереть меня в этих полуразрушенных стенах и в одиночку броситься под растительные яды ради спасения Клои Фиалки — он слишком плохо знал Клодин Дюпре. Я потеряла маму, я потеряла свой Род, и я не собиралась терять единственного человека, который вернул мне смысл дышать.

— Клодин, даже не думай, — Луиза Бернар хмуро сделала шаг ко мне, пытаясь перехватить моё плечо. — Теплица сейчас — единственное безопасное место. В Париже тебя никто не защитит.

— Меня защитит моё имя, Луиза, — холодно и отрешённо отрезала я, уходя от её руки. — Высший Совет может презирать Полевых, но они не посмеют тронуть дочь Елены Дюпре на улицах столицы. Я еду в Париж. Сама.

Я круто развернулась и быстрыми, решительными шагами направилась к себе, чтобы собраться. На тумбочке у зеркала сиротливо лежал старинный, инкрустированный серебром письменный набор. Мои пальцы слегка дрожали, когда я вытаскивала плотный лист пергамента с тиснением Теплицы.

Звонить напрямую в столицу было бессмысленно — официальные каналы связи в Совете сейчас тщательно фильтровались Садовниками Гектора. Но Камилла Бернье, несмотря на свой новый статус Председателя, всё ещё оставалась моей давней знакомой по Парижу. Я должна была узнать, на чьей она стороне теперь, когда её матушка Агата в коме.

Я обмакнула перо в чернила и быстро написала официальное, но полное скрытого подтекста послание:

«Камилла. Наш Сад в Теплице пуст. Дориан и вся Полевая банда тайно бежали в Париж на утреннем осадном поезде Судей. С ними племянник Клары, Хендрик. Они идут прямиком в капкан теневого врага, который вырезает Рода во внешнем мире. Я выезжаю следующим рейсом. Примешь ли ты меня в своей резиденции Розы как гостью, или Черная Роза Парижа забыла наши старые союзы? Клодин».

Я запечатала письмо фамильным сургучом Восковой Каллы и передала его дежурному Садовнику осадной станции, приказав отправить экспресс-почтой Тайной канцелярии напрямую в канцелярию нового Председателя Высшего Совета.

Через час, бросив в дорожную сумку лишь пару сменных вещей и марсельские эликсиры Луизы, я уже стояла на опустевшем перроне осадной станции Теплицы. Подол моего дорожного плаща трепал леденящий мартовский ветер, а локомотив следующего бронепоезда тяжело отдувался паром, готовый унести меня вслед за Дорианом. Я ехала в Париж не как испуганная беженка, а как законная наследница Дюпре, готовая встретиться с Камиллой Бернье и защитить парня, которого я любила больше жизни.

Камилла Бернье (Род Розы)

Роскошное кресло Председателя Высшего Совета казалось мне слишком просторным, почти ледяным. Я сидела за массивным мраморным столом в главном кабинете парижского небоскрёба «ROSA», безмолвно разглядывая панораму окутанного мартовским туманом Парижа. Матушка Агата по-прежнему лежала в коме в элитной клинике Ромашек, и этот удушающий, неподъёмный груз власти в девятнадцать лет рухнул на мои плечи. Я экстерном завершила Теплицу, надела корону, но каждую секунду чувствовала, как теневые нити заговоров затягиваются вокруг моей шеи.

— Ты слишком напряжена, Камилла, — раздался от дверей вкрадчивый, ленивый голос.

В кабинет вальяжно вошёл Лукас Вэнс. Наш казначейский Нарцисс со второго курса выглядел как всегда безупречно: идеально уложенные светлые волосы, дорогой тёмный костюм, а на пальцах поблёскивали фамильные золотые кольца его покойного отца Джулиана. Заняв кресло казначея в Совете, Лукас быстро освоился в Париже, хотя в его пустых голубых глазах до сих пор прятался глухой, животный страх перед той сочельниковой резнёй.

— Из Европы приходят пугающие финансовые отчёты, — Лукас лениво опустил на мраморный стол папку с бумагами. — Чистокровные Рода продолжают исчезать один за другим. Род Магнолий и Лаванд стёрты полностью за последний месяц. Судья Чие Сато рвёт и мечет, её азиатские трибуналы ведут собственное расследование в Париже. Если мы прямо сейчас не покажем, кто здесь власть, Сато сместит твой Род с престола Высшего Совета.

Я не успела ответить. Тяжёлые резные двери кабинета порывисто распахнулись, и внутрь быстрыми, чеканящими шагами вошёл мой дядя Гектор Бернье. Главный силовик Совета и моя правая рука выглядел хмурым, его карие глаза Черной Розы горели опасным, тактическим азартом. В руках он держал плотный лист пергамента, запечатанный знакомым мне белым восковым сургучом.

— Нам пришло экспресс-письмо из Теплицы, — Гектор швырнул листок прямо передо мной на стол. — От Клодин Дюпре.

Я поспешно сломала воск Восковой Каллы и впилась глазами в ровные строчки шпионского шифра. По мере того как я читала, мои карие глаза хищно, торжествующе блеснули, а аромат моих чёрных роз в кабинете мгновенно стал удушающе густым.

— Ну надо же… — со смертоносной, ядовитой ухмылкой прошептала я, откидываясь на спинку кресла. — Дориан Руссо, Маргери Сезар и вся их Полевая банда первокурсников тайно сбежали из Теплицы. Прямо сейчас они мчатся в Париж на осадном поезде Судей. Клодин пишет, что их выманивает тот самый теневой враг, который вырезает наши Рода. И она сама едет следом.

Лукас Вэнс резко выпрямился, его холёное лицо неестественно побелело от паники: — Сорняки в Париже?! Камилла, их нужно немедленно запереть в подвальных карцерах, пока Чие Сато не пронюхала об их прибытии и не устроила новый штурм прямо на вокзале!

— Нет, Лукас, мы сыграем тоньше, — отрезала я, поднимаясь во весь рост и чувствуя, как внутри распускается психотип Черной Розы Председателя. — Мы не станем их прятать. Клодин просит принять её как гостью — что ж, я выполню её просьбу. Гектор, бери личный штурмовой трибунал Садовников Ириса и отправляйся на вокзал. Оцепите перрон. Вы должны встретить этот состав из Теплицы раньше, чем до него доберутся палачи теневой структуры или люди Чие Сато. Мы перехватим сорняков, заберём Хендрикa ван Сентена

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Тяжёлая металлическая дверь тамбура со стороны нашего вагона с резким, скрежещущим щелчком поддалась и распахнулась.

Мы с Дорианом отпрянули друг от друга так резко, словно нас ударило мощным разрядом тока. Я судорожно отдёрнула футболку, сердце колотилось где-то в горле, а дыхание перехватило от ужаса и стыда. Пальцы Дориана, ещё секунду назад жадно сжимавшие мою кожу, замерли в воздухе. Вокруг нас всё ещё витал удушающий, обжигающий аромат грозового озона, который мы только что выплеснули в этот леденящий полумрак.

На пороге стоял Томас Незабудка.

В его опущенной руке тускло светил армейский фонарь, выхватывая из темноты тамбура наши застывшие, тяжело дышащие силуэты. Томас не кричал. Он не бросился на Дориана с кулаками. Но то, как его чистые голубые глаза медленно, с невыносимой, уничтожающей болью прошлись по моим раскрасневшимся губам и растрёпанным волосам, полоснуло меня по сердцу хуже любого ножа. Вся его робкая, ранимая надежда, его честное мартовское признание, которое я всего двадцать минут назад приняла в купе, только что было растоптано и осквернено здесь, на грязном полу межвагонного перехода.

В тамбуре воцарилась грандиозная, мёртвая драма. Слышно было только, как яростно свистит мартовский ветер сквозь резиновые уплотнители и как оглушительно гремят колёса поезда на стыках рельсов.

Дориан медленно сделал шаг вперёд, заслоняя меня своим широким плечом. Его янтарно-жёлтые глаза снова налились тем самым глухим, волчьим равнодушием, но я видела, как тяжело вздымается его грудь.

— Незабудка, послушай… — хрипло начал Дориан, но Томас даже не повернул к нему головы.

Он смотрел только на меня. И этот его взгляд, пустой, выжженный до самого основания, зафиксировал моё предательство навсегда. Томас медленно опустил фонарь. Его пальцы, которые до этого так нежно гладили мою щеку, судорожно сжались в кулаки.

— Поезд въезжает на вокзал Парижа, Сезар, — тихо, совершенно мёртвым и чужим голосом произнёс Томас, и от его леденящего тона у меня по спине пробежали мурашки. — Хендрик просил передать, чтобы вы возвращались в купе и забирали вещи Клои. Нас уже ждут.

Он круто развернулся на каблуках и молча, не прибавляя шагу, ушёл назад по тёмному коридору вагона. Дверь за его спиной захлопнулась с глухим стуком, окончательно отсекая меня от его прощения.

— Марго… — Дориан попытался коснуться моего плеча, но я в каком-то безумном, истерическом испуге оттолкнула его руку.

— Не трогай меня! — задыхаясь от слёз и подступающей к горлу тошноты, прошептала я, отступая к противоположной двери. — Пожалуйста, просто не подходи ко мне.

В ту же секунду состав огласил ночную темноту протяжным, надрывным металлическим гудком. Бронированный поезд Судейского ведомства со скрежетом начал сбавлять скорость, влетая под огромные готические своды парижского вокзала. За окнами замелькали тусклые жёлтые фонари перрона, выхватывая из мартовского тумана ровные, зловещие шеренги мужчин в чёрных шинелях.

Бронированные двери осадного состава разошлись с тяжелым, свистящим вздохом гидравлики. В тамбур хлынул сырой, промозглый воздух парижского вокзала, насквозь пропитанный запахом мокрого угля, чугуна и едва уловимым, приторным ароматом ирисов.

Я выходила на платформу одной из последних, едва переставляя онемевшие ноги. Снежная крупа, бившая под готические своды перрона, мгновенно таяла на моих горящих щеках, но этот холод не мог смыть лихорадочный стыд.

Вся платформа была оцеплена. Две плотные шеренги Садовников Тайной канцелярии в тяжелых черных шинелях стояли неподвижно, держа штурмовые автоматы наперевес. Впереди них, заложив руки за спину, чеканил шаг Гектор Бернье. Его безупречное кашемировое пальто казалось чужеродным на фоне нашего измятого, покрытого копотью полевого снаряжения. На лацкане Гектора тускло поблескивала золотая роза.

— Ну надо же, беглый первый курс в полном составе, — леденящим, ровным тоном произнес Гектор, останавливаясь прямо перед Хендриком ван Сентеном. Его карие глаза Черной Розы сканировали нас с безжалостным превосходством. — Клодин Дюпре оказалась весьма предусмотрительной гостьей. По приказу нового Председателя, Камиллы Бернье, вы все доставляетесь в центральную резиденцию. Без глупостей, первокурсники. Париж сейчас — не место для ваших шпионских прогулок.

Жак Дюран лишь крепче прижал к себе Клои Фиалку, закрывая её от оперативников своим плечом. Клои мелко дрожала, судорожно сжимая в ладони то самое фальшивое письмо, которое едва не стоило ей жизни. Дориан Руссо стоял чуть поодаль. Его челюсть была жестко сжата, а янтарные глаза Одуванчика горели мрачной, затаенной яростью, но под прицелами трибунала Ирисов даже его штормовой ветер оставался бессилен.

Я попыталась сделать шаг вперед, но взгляд мой рефлекторно, вопреки всякой логике, метнулся в сторону.

Томас стоял у самого края нашей шеренги. Он бережно придерживал Клои за локоть, помогая ей удерживать равновесие на скользком бетоне. На его осунувшемся, бледном лице не осталось ни одной живой эмоции. Это была маска мертвой, выжженной Незабудки.

Я рванулась к нему, ловя его взгляд, беззвучно умоляя просто посмотреть на меня, наткнуться на мои глаза, дать мне хотя бы шанс объясниться... Но Томас Незабудка смотрел сквозь меня. Его чистые голубые глаза оставались абсолютно прозрачными и пустыми, словно меня вообще не существовало на этом перроне. Он вычеркнул меня из своей фиксирующей памяти прямо там, в тамбуре поезда, и эта холодная, глухая пустота ранила сильнее, чем любое антимагическое оружие Садовников.

— Двигаемся, — скомандовал Гектор, взмахивая рукой.

Нас грубо оцепили кольцом оперативники, увлекая за собой к черным тонированным машинам, ждавшим у вокзальных ворот.

Роскошь центральной парижской резиденции буквально душила. После сырого полуподвала Теплицы этот огромный зал, облицованный белоснежным мрамором, казался хирургически стерильным и бесконечно чужим. В воздухе стоял тяжелый, приторный и удушливый аромат черных роз, от которого мои ментальные каналы болезненно сжимались. Нас вели ровной шеренгой. По бокам, чеканя шаг, шли Садовники Тайной канцелярии в тяжелых шинелях, наставив на нас антимагические винтовки.

Камилла Бернье стояла у высокого стрельчатого окна. Её строгое траурное платье Председателя тяжело шуршало, когда она медленно развернулась на каблуках. На её лацкане хищно алела золотая роза. Рядом с ней, небрежно привалившись к дубовому столу, стоял Лукас Вэнс. Нарцисс со второго курса высокомерно ухмылялся, разглядывая наш потрёпанный, грязный вид с явным пренебрежением. На его холеных пальцах поблёскивали массивные кольца.

— Ну надо же, какая трогательная встреча, — приторным, леденящим тоном произнесла Камилла, делая шаг к нашей шеренге. В её карих глазах зажегся опасный блеск Черной Розы. — Приползли-таки в Париж. Я слышала, вы сорвали осадный рейс Клары из-за какого-то паршивого письма? Дориан, Маргери… вы действительно возомнили себя спасителями Ордена? Вы — нищие сорняки, нарушившие приказ Высшего Совета. И прямо сейчас Гектор запрёт вас в подвалах, пока я не решу, как поступить с вашей памятью.

Внутри меня мгновенно закипела лионская ярость земли. Я упрямо вскинула подбородок, готовая выпустить всю накопленную силу, чтобы обрушить этот пафосный мраморный пол прямо на её холеные туфли. Мои ладони судорожно сжались в кулаки. Но прежде чем я успела сделать хоть вдох, из нашей шеренги Полевых неожиданно шагнул вперед он.

Томас Незабудка.

Он сделал четкий, механический шаг, громко стукнув подошвой армейского ботинка по белому мрамору. Его исхудавшее лицо после гибели отца Альберта и брата Лукаса казалось абсолютно безжизненной, выточенной из серого камня маской. В его пронзительных голубых глазах больше не было ни капли той жизни, что звенела в нем осенью. Он смотрел идеально прямо перед собой, полностью, леденяще игнорируя моё присутствие. Словно меня никогда не существовало в его жизни.

— Приказ Высшего Совета законен, господин Председатель, — мёртвым, монотонным голосом произнес Томас, вытянувшись по струнке перед Камиллой. — Род Незабудок всегда служил Хроникам и закону. Первокурсница Сезар и Руссо действовали в состоянии эмоционального аффекта. Если Совету нужны наши показания по делу о поддельных письмах, я готов предоставить свою фиксирующую память Тайной канцелярии в полном объёме. Без сопротивления.

У меня перехватило дыхание. Мир вокруг покачнулся, а к горлу подкатил горький, удушливый ком. Томас ломал всю нашу защиту, ломал наше общее Полевое братство, добровольно сдаваясь в руки аристократов. Я судорожно пыталась поймать его взгляд, заглянуть в его глаза, но натыкалась лишь на глухую, леденящую стену его безразличия. Его месть за поцелуй в тамбуре поезда оказалась самой страшной — он предал меня Совету, растоптав все мои чувства.

Тяжёлые дубовые двери зала заседаний медленно, со звенящим скрежетом поползли в стороны.

На пороге, шурша тяжёлыми тёмными шелками роскошного кимоно, появилась Айми Сато. Моя бывшая сокурсница по Благородному крылу сильно изменилась за эти два месяца в Париже. Её фарфоровое лицо казалось застывшим ликом безжалостного самурая, а вокруг её тонких пальцев вибрировал такой плотный, режущий холод ментальных лезвий Сакуры, что чёрные розы Камиллы инстинктивно свернули лепестки. За её спиной безмолвными тенями застыли шестеро тяжело воооруженных боевых магов азиатских кланов.

— Высший трибунал Чие Сато не давал разрешения на допрос этих свидетелей, Камилла, — ровно, сокрушительно спокойным тоном произнесла Айми Сакура, делая шаг на мрамор зала и намертво перекрывая давление Роз своим невидимым клинком. — Эти первокурсники прибыли в Париж по делу о похищении Рода Гортензий. И Клан Сакуры забирает их под свою юрисдикцию. Прямо сейчас.

— Ты всего лишь мелкая первокурсница, Айми, а твоя бабка — старуха! А я… я глава Ордена! — сорвалась на яростный, высокомерный крик Камилла, и удушливый аромат её чёрных роз заполнил зал до самых сводов. Её карие глаза бешено сверкали, а холёные пальцы судорожно впились в край мраморного стола. Вся её гордость правительницы трещала по швам.

— Ну да, ну да, — глумливо ухмыльнулась Айми Сакура. Она лениво поправила шёлковый рукав своего тёмного кимоно, и её ментальные лезвия зловеще, леденящим звоном полоснули по воздуху, намертво срезая ядовитый прессинг Розы. — Глава — твой дядя Гектор, Камилла. А ты просто его красивая картинка на Председательском стуле.

— Да как ты смеешь! — лицо Камиллы Бернье неестественно вытянулось, исказившись от уязвлённой аристократической спеси. Она сделала шаг вперёд, дрожа от бессильной ярости. — Айми, твоей бабке осталось недолго. Она дышит на ладан, а потом, гляди, и твой Род прервётся так же, как Род Гортензий! Вы — азиатские выскочки на парижской земле!

В эту самую секунду тяжёлые дубовые двери зала заседаний, которые Гектор не успел запереть, с глухим, руническим грохотом разошлись в стороны.

На пороге появилась монументальная, овеянная леденящей вековой силой фигура. Старуха Чие Сато.

Глава Верховного трибунала и матриарх Рода Сакуры шла медленно, опираясь на деревянную трость с золотым набалдашником, но от каждого её шага по белому мрамору во все стороны разлетались невидимые, режущие ментальные волны. Её пронзительные, абсолютно тёмные глаза сканировали зал с таким безжалостным, судейским спокойствием, что даже Садовники Ириса Гектора инстинктивно опустили штурмовые автоматы.

— Повтори, что ты сейчас сказала о моём Роде, девочка, — глухим, сокрушительным басом произнесла Чие Сато, останавливаясь в центре зала прямо между Камиллой и нашей притихшей шеренгой Полевых.

Камилла Бернье мгновенно осеклась, её лицо в одно мгновение побелело сильнее мартовского снега, а казначейский сынок Лукас Нарцисс за её спиной испуганно вжал голову в плечи. Весь пафос Черной Розы испарился перед лицом той, кто всего два месяца назад лично швырнул Патриарха Иоганна в подземную камеру.

— Нам некогда делить кресла и спорить о чистокровности, пока кто-то методично срезает бутоны нашего Сада, — глухой, сокрушительный бас старухи Чие Сато заставил хрустальные подвески люстр испуганно зазвенеть. Матриарх тяжело опустила ладонь на золотой набалдашник своей трости, и режущий ментальный холод в зале мгновенно утих, сменившись давящим, вековым авторитетом. — Мои люди проверили алхимические следы. Нам нужно прямо сейчас найти, кто истребляет цветочных людей по всей Европе. Убийца ловит нас на слабости, выманивая фальшивыми письмами, а значит, мы дадим ему то, чего он хочет.

Чие Сато медленно повернула свою седую голову в сторону нашей шеренги и устремила пронзительный, бездонный взгляд на притихшую Клои Фиалку.

— Мы сделаем эту девочку приманкой, — ровно, с пугающим прагматизмом произнесла старуха. — Раз уж её письмо вело в Париж, мы разыграем её приезд. Позволим теневой структуре думать, что Фиалка осталась одна и без защиты. А в укрытии вокруг неё мы пошлём лучших Садовников Тайной канцелярии с антимагическим штурмовым оружием. Капкан захлопнется, но уже на запястьях похитителей.

Я почувствовала, как Жак Дюран рядом со мной резко напрягся, готовый вскинуть гитару и закрыть Клои от этого безумного предложения, но тяжёлая ладонь Дориана Руссо жестко опустилась на его плечо, удерживая Колокольчика от глупостей. Дориан хищно прищурился, просчитывая тактику штурма.

Гектор Бернье сделал шаг вперёд, брякнув золотыми запонками. Начальник охраны Совета на секунду переглянулся со своей побледневшей племянницей Камиллой, а затем уверенно посмотрел на матриарха Клана Сакуры. Его суровый, штурмовой психотип Черной Розы мгновенно принял эти правила игры.

— Это разумно, госпожа Сато, — жестко и решительно произнес Гектор, поправляя воротник своего кашемирового пальто. — Если мы перехватим исполнителей на наживке, у нас наконец-то появятся живые свидетели. Я соглашаюсь на эту операцию и решаю возглавить её лично. Мои лучшие трибуналы Ирисов перекроют весь сектор зачистки.

Камилла Бернье лишь молча, с уязвлённым высокомерием опустилась обратно в своё Председательское кресло, понимая, что старуха Чие снова перехватила инициативу в её собственном зале заседаний. А я, бросив короткий взгляд на Томаса Незабудку, увидела, что он даже не шелохнулся.

Оперативники в чёрных шинелях вели нас по извилистым стеклянным переходам резиденции в сторону гостевого крыла. Садовники Гектора держались строго, но я не видела ничего вокруг. Внутри меня всё горело от удушающей, разрывающей боли.

Как только конвой завернул за угол, оставив нас у дверей жилых комнат, я улучила секунду. Томас шёл последним, бесконечно далёкий, сбросивший с себя все эмоции. Я резко рванулась вперёд, мёртвой хваткой вцепилась в рукав его пиджака и силой увлекла за собой в полумрак уединённого тупика зимнего сада, скрытого раскидистыми ветвями пальм.

— Томас, пожалуйста, выслушай меня! — со слезами на глазах взмолилась я, прижимаясь спиной к стеклянной стене оранжереи. Мой голос дрожал, а к горлу подкатывал горький привкус пепла. — Тот поцелуй в тамбуре… это было безумие, ошибка! Дориан просто наговорил мне… Он подошёл, я не смогла сдержаться. Но ты мне действительно нравишься, Томас! Посмотри на меня, не молчи!

Томас Незабудка медленно перевёл на меня свои чистые, леденящие голубые глаза. На его бледном лице не дрогнул ни один мускул. Его пальцы, которые ещё в купе поезда так нежно путались в моих волосах, теперь оставались неподвижными.

— Ошибка? — чужим, абсолютно выжженным тоном переспросил он, и в его голосе прозвучало такое сокрушительное равнодушие, что у меня подкосились колени. — Моя память Незабудки не умеет стирать ошибки, Сезар. Я зафиксировал всё. И то, как ты отвечала на его поцелуи, и то, где блуждали его руки под твоей футболкой. Ты сделала свой выбор ещё на рельсах. Не нужно плакать. Между нами ничего нет и больше никогда не будет. Для меня ты теперь — просто первокурсница Сезар, с которой мы делим боевой рубеж.

Каждое его слово било наотмашь, безжалостно уничтожая последние остатки моих надежд. Я закрыла лицо руками, беззвучно разрыдавшись от этого глухого, леденящего отчуждения. Я потеряла его. Навсегда.

— Оставь её в покое, Незабудка, — раздался из тени пальмовых листьев резкий, хриплый голос.

Из полумрака зимнего сада медленно вышел Дориан Руссо. Его янтарно-жёлтые глаза горели опасным, диким огнём, а вокруг его широких плеч снова едва заметно закружились колючие, пахнущие озоном нити ветра. Дориан шагнул к нам вплотную, его челюсть была жёстко сжата. Он видел мои слёзы, и его волчья ярость едва не прорывала плотину самообладания.

— Ты высказал ей всё, что хотел? — процедил Дориан сквозь зубы, нависая над Томасом. — Теперь проваливай в свою комнату. Ей не перед кем оправдываться.

Томас даже не дрогнул перед его ветряным прессингом. Он лишь смерил Дориана коротким, пренебрежительным взглядом пустых голубых глаз и, развернувшись на каблуках, молча покинул нас.

— Ребята, идёмте в комнату! — вылезла голова Жака из-за угла, прерывая эту удушающую, готовую взорваться озоном тишину зимнего сада.

Кудрявый Колокольчик выглядел бледным, его пальцы нервно подёргивались, а за плечом по-прежнему висел чехол от гитары. Он перевёл встревоженный взгляд с моих заплаканных глаз на сжатые кулаки Дориана и тяжело вздохнул. Ему сейчас было совершенно не до наших любовных разборок.

— Надо подбодрить Клои, — тихо, с глухим надрывом добавил Жак, полностью выдёргивая нас из омута личной драмы. — Ей страшно. Гектор со своими людьми уже расставляет ловушки по периметру, а она сидит там одна. Идёмте. Ей нужны мы. Все мы.

Дориан резко выдохнул, и колючие нити ветра вокруг его плеч мгновенно угасли. Он бросил на меня короткий, полный мрачной, собственнической тоски взгляд, но спорить не стал. Штурмовой характер партизана взял верх — когда члену банды грозила смерть, сорняки обязаны были закрыть его общим щитом.

Я быстро размазала слёзы по щекам, заставляя себя дышать ровно. Земля под ногами окончательно успокоилась. Наступая на горло собственной разорванной в клочья гордости, я вышла вслед за Жаком в стеклянный коридор.

Мы зашли в отведённую Клои гостевую комнату. Фиалка сидела на краю огромной роскошной кровати, испуганно сжавшись в комок и глядя перед собой остановившимся взглядом. В углу, скрестив руки на груди, молча застыл Томас, по-прежнему леденяще игнорируя моё присутствие. Рядом Хендрик ван Сентен лихорадочно перебирал карты Парижа, сверяя координаты с Садовниками.

— Я не смогу… Марго, я просто не смогу выйти туда, — Клои судорожно ловила ртом воздух, её пальцы до белизны суставов впились в шёлковое покрывало.

Тёмные нити её магии, обычно послушные, сейчас в панике хаотично метались по стенам гостевой комнаты, расползаясь испуганными змеями под мебель и уродливо искажая тени от мебели. Страх Фиалки перед безликим убийцей, который уже уничтожил целые Рода, буквально парализовал её.

Я опустилась на кровать рядом с ней, наплевав на всю ту бурю, что ещё секунду назад разрывала меня в клочья в зимнем саду. Сейчас имела значение только Клои. Я крепко обняла её за дрожащие плечи, силой заставляя лионскую землю глубоко под фундаментом резиденции отозваться глухим, успокаивающим и незыблемым рокотом.

— Сможешь, Клои. Ты не одна, — твёрдо произнесла я, заглядывая в её полные слёз глаза. — Мы все здесь.

Жак мгновенно опустился на колени прямо перед ней на ковёр. Он бережно перехватил её ледяные ладони, и из-под его пальцев поплыла мягкая, едва уловимая ультразвуковая вибрация Колокольчика, которая хирургически точно выравнивала её рваный, испуганный пульс. Тёмные тени на стенах начали замедлять свой безумный бег, покорно возвращаясь к ногам своей хозяйки.

Томас Незабудка сделал шаг вперёд из своего тёмного угла. Его лицо оставалось всё той же каменной, безжизненной маской, а леденящий взгляд голубых глаз по-прежнему скользил мимо меня, словно на моём месте было пустое пространство. Но ради Клои он перешагнул через अपना траур. Томас положил руку на плечо Жака, вливая свою ментальную стойкость Незабудки в наш общий Полевой круг. Мы удерживали её щитом из чистой верности — Жак, Томас и я. Без Дориана, который хмуро караулил коридор за дверью.

Хендрик ван Сентен, стоявший у стола с тактическими картами, внимательно зафиксировал, как унялась ментальная буря Клои. Двадцатидвухлетний ассистент Хронологии холодно кивнул, сворачивая пергаментные чертежи, и нажал на кнопку скрытого рунического спикерфона связи на стене.

— Гектор, приманка готова, — ровным, шпионским шёпотом произнёс Хендрик, и его стальные глаза отразились в зеркале шкафа. — Фиалка выходит на улицу через технический сектор. Прикажите вашим Садовникам в укрытии активировать антимагические тепловизоры. Охота на теневого врага в Париже официально началась.

План Чие Сато начал рушиться в ту самую секунду, когда Клои перешагнула порог старого покосившегося дома на окраине Парижа. Гектор Бернье распределил засаду безупречно: восемь лучших Садовников Тайной канцелярии с антимагическими штурмовыми винтовками рассредоточились в укрытиях по периметру туманной площади. Жак Дюран, бледный и взвинченный, упрямо отказался оставаться внизу и под прикрытием Садовников скользнул к черному входу дома, сжимая в руках свою гитару — он намеревался караулить Клои изнутри коридора. Мы же с Дорианом, Томасом и Хендриком наблюдали за зданием снизу, затаившись в тени заброшенных арок цокольного яруса.

Дверь дома была приоткрыта. Клои Фиалка медленно зашла внутрь, и через мгновение из разбитого окна второго этажа раздался её истошный, раздирающий душу крик.

Всё пошло не по плану. Клои увидела, что её бабушка мертва. Её не просто выманили фальшивкой — теневой враг уже побывал здесь до нашего приезда. Из окон дома внезапно повалил густой, удушливый растительный дым, пахнущий ядовитой беленой и спорыньей. Изнутри здания донесся оглушительный, панический ультразвуковой аккорд Жака — Колокольчик попытался выставить звуковой барьер вокруг Клои, но его магия захлебнулась в этом плотном ядовитом тумане.

— Засада! Всем трибуналам — к бою! — громовым рыком скомандовал Гектор Бернье.

Начальник охраны Совета лично выбежал на площадь, вскинув ладонь для ментального удара, а вслед за ним из укрытий выскочили все восемь вооружённых Садовников Камиллы. Но этот растительный дым действовал мгновенно и страшно. Не успели люди Гектора нажать на спусковые крючки, как туман окутал их с головой. Оперативники Ириса один за другим начали хрипеть и задыхаться, роняя спецсредства и замертво падая на брусчатку — их ментальные каналы парализовало за секунды. Гектор Бернье и все восемь его Садовников Тайной канцелярии лежали неподвижно чуть поодаль, безвольно распластавшись на мокром камне — ядовитый концентрат выжег их жизни мгновенно, превратив элиту Парижа в остывающие трупы. Они были мертвы.

Мы смотрели на это снизу, прижавшись к холодным камням арки. Хендрик ван Сентен судорожно вцепился в тактический фонарь, его стальные глаза округлились от шока. Томас Незабудка, по-прежнему леденяще игнорируя меня, рванулся вперёд, готовый силой своей памяти зафиксировать позиции нападающих, но Дориан Руссо жестко перехватил его за воротник, удерживая на месте.

— Стой, Незабудка, их выкосили без единого выстрела! — хрипло процедил Дориан, и вокруг его плеч бешено завыл озоновый ветер Одуванчика.

Из глубины туманной площади, наступая на безвольные тела парализованных Садовников, медленно сошла высокая фигура в глухом тёмном балахоне. В её руках зловеще, металлическим скрежетом вибрировало странное, древнее латунное устройство, усаженное длинными иглами-капиллярами.

Высокая фигура в глухом тёмном балахоне медленно, пугающе бесшумно подошла к неподвижному телу Гектора Бернье. Неизвестный наклонился над мёртвым начальником охраны Совета и с глухим металлическим скрежетом активировал своё латунное устройство. Длинные иглы-капилляры аппарата хищно вонзились прямо в грудь Чёрной Розы. Мы, замерев под аркой цокольного яруса, с диким ужасом наблюдали, как латунные трубки устройства мгновенно налились густым, светящимся багровым светом. Аппарат буквально выкачал из Гектора остатки его магии, словно саму жизнь и кровь, заставив его тело усохнуть и стать пепельно-серым прямо на наших глазах. Скрытые под тканью балахона неизвестные семена тускло, зловеще полыхнули сквозь ткань, впитывая эту колоссальную чужую силу.

Насытившись, незнакомец медленно поднял свою скрытую капюшоном голову. Его абсолютно белые, пустые глаза без зрачков сфокусировались на разбитом окне второго этажа, где сквозь клубы ядовитого дыма испуганно прижалась к стеклу Клои Фиалка. Изнутри дома всё ещё доносились удушливые, хриплые звуки — Жак Колокольчик из последних сил пытался удерживать слабеющий барьер.

Убийца жестоко ухмыльнулся своими тонкими, бескровными губами и медленно, чеканя шаг по окровавленной брусчатке, двинулся прямиком к Клои. Он шёл забирать её силу, чтобы завершить свой кровавый сбор.

— Что нам делать?! — в панике выдохнула я, судорожно хватая Дориана за рукав свитера. Мой голос сорвался на испуганный, отчаянный шёпот, а земля под моими сапогами яростно, сокрушительно зарычала, готовая взорваться от моей лионской ярости.

Дориан Руссо жёстко перехватил мои пальцы, и его янтарные глаза Одуванчика налились безумным, штурмовым огнём. Колючие, пахнущие озоном нити ветра вокруг его плеч зазвенели, готовые сорваться в ураган. Томас Незабудка рядом со мной резко выпрямился, его бледное лицо Незабудки превратилось в леденящую маску боевой готовности, а Хендрик ван Сентен судорожно перехватил тактический фонарь. Жак и Клои были на волосок от смерти

Штурмуем! — яростно выдохнул Дориан.

В ту же секунду из его ладоней со свистом вырвался оглушительный, сокрушительный поток ветра. Одуванчиковый шквал снёс остатки мартовского тумана и на полной скорости ударил в грудь фигуры в балахоне, заставив незнакомца покачнуться и сделать несколько шагов назад, уходя от дверей дома Клои.

Я не заставила себя ждать. Моя земляная ярость Лиона, сжатая внутри до предела, рванула прямо в растрескавшуюся брусчатку. Каменные плиты площади с оглушительным грохотом лопнули, выворачиваясь наизнанку. Мощная волна из острых обломков булыжника и подмёрзшей почвы вздыбилась под ногами убийцы, переворачивая землю и выбивая из его пальцев то самое зловещее латунное устройство. Аппарат со звенящим металлическим лязгом покатился по грязи.

Пока мы с Дорианом принимали на себя весь удар, Томас и Хендрик рыбьим скоком рванули к полуразрушенному чёрному входу, чтобы вытащить задыхающихся в ядовитом дыму Жака и Клои.

От наших совместных ударов фигуру отбросило к стене, и яростный порыв ветра наконец сорвал с её головы глубокий тёмный капюшон. В тусклом свете уличного фонаря мы с Дорианом замерли, ошарашенно разглядывая лицо нашего палача.

Перед нами стоял старик. На вид ему было около семидесяти лет, но его иссушённое, покрытое глубокими шрамами лицо дышало такой пугающей, первобытной мощью, которая казалась бесконечной. Его абсолютно белые глаза без зрачков смотрели на нас с леденящим, безумным торжеством, а на тонких бескровных губах расплылась жестокая ухмылка.

— Глупые Полевые дети… — проскрипел его замогильный, хриплый голос, от которого стёкла в заброшенных домах жалобно задрожали. — Вы думали, что казнив Иоганна, остановили Очищение? Ваши увядающие жизни — лишь удобрение для нашего великого финала. Нам осталось собрать совсем немного магии.

Старик медленно повёл руками, и прямо из трещин разбитого нами камня со свистом вылезли толстые, уродливые стебли чёрной спорыньи, устремляясь к нашим лодыжкам. Мы понятия не имели, о каком Очищении говорит этот монстр и чьё имя скрывает его Род, но его сила была колоссальна. Из глубины дома Томас и Хендрик уже тащили на руках бледную, потерявшую сознание Клои и кашляющего кровью Жака, который до последнего пытался удерживать барьер.

свистом обвивали обломки брусчатки, сжимая кольцо вокруг нас. Я чувствовала, как от одного дыхания этого жуткого старика воздух вокруг тяжелеет, выжигая ментальные каналы. Сила белых глаз без зрачков давила на плечи, заставляя колени дрожать. Дориан изо всех сил удерживал встречный ветряной щит, но его ураган заметно слабел под натиском первобытной магии.

Мы были на волосок от того, чтобы усохнуть на этой площади прямо рядом с телом Гектора.

— Жак, держись, не отключайся! — хрипло выкрикнул Томас, едва удерживая на ногах кашляющего кровью Колокольчика. Хендрик в этот момент пытался перехватить обмякшую Клои.

Жак Дюран медленно поднял голову. Его лицо было бледным, как мартовский туман, а пальцы дрожали, но в глазах зажглась отчаянная, безумная решимость. Понимая, что его Фиалка без сознания, а банда сейчас погибнет, он собрал последние крохи своих сил. Наплевав на разрывающую легкие боль от яда, Жак судорожно вцепился в гриф своей разбитой гитары и с диким, надрывным криком наотмашь ударил по струнам.

Направленная, сокрушительная звуковая волна колоссальной частоты разорвала тишину площади. Этот ментальный импульс Колокольчика был настолько мощным, что стекла в заброшенных домах вокруг нас со звоном разлетелись на тысячи мелких осколков.

Мортимер Блан не ожидал такого контрудара от полумертвого мальчишки. Старик болезненно поморщился и инстинктивно вскинул ладони к голове, закрывая уши от раздирающего ультразвука. Черные стебли спорыньи на мгновение замерли, теряя управление и опадая на брусчатку.

— Марго, аппарат! Забирай его и бежим! — безумно рявкнул Дориан, хватая меня за руку и совершая мощный рывок вперед.

Дважды просить меня не пришлось. Я рванулась к расщелине в камнях, упала на колени прямо в мартовскую грязь и судорожно перехватила холодный, хищно вибрирующий латунный корпус устройства Бланов. Тяжелый аппарат с длинными иглами-капиллярами оказался у меня в руках — наша первая, самая важная улика против теневого врага.

Дориан не дал мне подняться самостоятельно. Он резко вздернул меня на ноги, обрушивая в спину дезориентированному старику яростный, финальный шквал ветра, который поднял на воздух тонны пыли, камней и мусора, полностью ослепляя Мортимера.

— К машинам! Живо! — скомандовал Хендрик.

Мы бежали так, словно за нами гналась сама смерть. Томас и Хендрик тащили Клои и Жака, Дориан прикрывал наш тыл, а я прижимала к груди латунный прибор. Мы ворвались в брошенные на краю площади тонированные внедорожники Садовников. Хендрик прыгнул за руль ведущей машины, с мясом вырывая замок зажигания, мотор бешено взревел, и колеса с диким свистом провернулись по мокрому асфальту.

Тяжёлый тонированный внедорожник Садовников с диким визгом резины влетел на подземную парковку резиденции «ROSA». Хендрик ван Сентен до упора выжал тормоз, и машину швырнуло боком, едва не впечатав в бетонную колонну.

Мы вывалились из салона в удушливом, паническом ужасе, тяжело дыша и едва держась на ногах. Томас и Хендрик, шатаясь, тащили на себе едва дышащего Жака и бледную Клои Фиалку, а я намертво, до судорог в пальцах прижимала к груди леденящий латунный аппарат неизвестного убийцы. Дориан шёл последним, его лицо было белым как мел, а вокруг кулаков всё ещё испуганно кружили остатки озонового ветра.

Мы ворвались в главный зал Верховного Совета без стука, настежь распахнув кованые створки.

Камилла Бернье и старуха Чие Сато по-прежнему были там. Стоило Председателю Совета увидеть наш потрёпанный, окровавленный вид и отсутствие своего дяди, как её карие глаза округлились от зловещего предчувствия. Лицо Камиллы в секунду потеряло всю свою аристократическую спесь.

— Где Гектор? — сорвавшись на испуганный хрип, выдохнула Камилла, резко поднимаясь со своего кресла. — Где мой дядя, Сезар?! Где трибуналы Ирисов?

— Они мертвы, Камилла! — во весь голос, захлебываясь слезами и подступающим к горлу криком, выложила я ей всю страшную правду, с грохотом швыряя гудящее латунное устройство прямо на зеркальный мраморный стол Совета. — Все до единого! Ваши Садовники и Гектор Бернье… их выкосил за секунды неизвестный растительный яд! А этот монстр… этот страшный старик с абсолютно белыми глазами без зрачков подошел к твоему дяде и буквально выкачал из него всю магию и жизнь этим аппаратом! Гектор усох у нас на глазах, превратившись в пепел! Клои и Жак едва выжили!

Камилла Бернье покачнулась, словно от физического удара. Её холёные пальцы судорожно вцепились в край стола, золотая роза на лацкане испуганно задрожала, а сама она медленно, с тихим стоном отчаяния опустилась обратно в кресло. Лукас Нарцисс за её спиной в панике схватился за голову, его лицо неестественно побелело. Глава Тайной канцелярии, главный силовик Парижа, удерживавший баланс власти, был уничтожен за одну мартовскую минуту.

Старуха Чие Сато медленно поднялась, тяжело опираясь на свою деревянную трость. Её пронзительные тёмные глаза Сакуры неотрывно впились в латунные иглы-капилляры устройства, которое я принесла. Вековая ведьма Киото впервые за все эти месяцы выглядела по-настоящему встревоженной.

— Теневой враг нанёс удар прямо в сердце Парижа, — глухим, сокрушительным басом произнесла Чие Сато, переводя грозный взгляд на бледную Камиллу и Айми. — Гектор Бернье мёртв, Тайная канцелярия обезглавлена, а эта черная спорынья на площади доказывает, что Орден Цветов находится на грани полного уничтожения. У нас больше нет времени на сословные капризы и прятки в Швейцарии.

Матриарх Сакур резко ударила тростью по мраморному полу, заставив зал содрогнуться.

— Камилла, бери себя в руки! Мы вынуждены созвать экстренное собрание всего Верховного Совета.

Камилла долго не могла прийти в себя. Она сидела, неподвижно уставившись в одну точку на мраморном столе, и её плечи мелко, беззащитно вздрагивали. Вся её высокомерная маска правительницы Ордена осыпалась, обнажив растерянную, испуганную девчонку, у которой только что отняли последнюю опору. Лукас Вэнс, бледный и непривычно молчаливый, осторожно положил ладонь ей на плечо, но она даже не шелохнулась.

Чие Сато действовала безжалостно и быстро, не давая залу утонуть в чужом горе. Она подозвала к себе Айми и тихо, на родном языке отдала короткий приказ. Айми кивнула, её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах застыло мрачное понимание.

— Высший Совет соберётся здесь через три часа, — Чие Сато повернулась к Камилле, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Нам нужна оборона. Айми, отправь экстренных вестников семье Кросс. Пусть Карл Кросс, несмотря на свои раны, поднимет все уцелевшие штурмовые отряды Пионов и немедленно прибудет на заседание. Без его тяжёлой магии стали мы не удержим Париж, если этот монстр решит прийти за нами прямо в резиденцию. Высших Родов осталось слишком мало — Лилии в бегах, а мы обязаны держать этот рубеж вместе.

Нас, измотанных, пахнущих гарью и кровью, наконец оставили в покое. Садовники отвели нашу банду в просторное, роскошное гостевое крыло резиденции, где нам предстояло провести эти дни, пока верхушка Ордена пытается переписать правила выживания. Но эта парижская роскошь никого из нас не радовала. Мы гостили в самом сердце Франции, окружённые шёлковыми портьерами и хрустальными люстрами, но внутри каждого из нас была выжженная пустыня.

Я стояла у панорамного окна гостевой гостиной, глядя на утопающие в мартовском тумане парижские крыши. Мои пальцы до сих пор ныли от тяжести латунного аппарата, который я тащила с площади.

Жак сидел на диване, бережно укутав Клои в тёплый плед. Фиалка тихо спала, уткнувшись ему в грудь, её лицо было неестественно бледным, а Жак лениво, почти механически перебирал её волосы, безмолвно глядя в пространство перед собой. Хендрик ван Сентен заперся в соседнем кабинете, лихорадочно сверяя алхимические записи.

Дориан стоял у камина, спиной ко мне. Огонь отбрасывал блики на его широкий силуэт, и от его молчаливого, давящего присутствия в комнате становилось трудно дышать. Наше безумие в тамбуре поезда продолжало гореть между нами раскалённым клеймом, но сейчас, после гибели Гектора, этот пожар казался удушающим.

Я медленно обернулась и посмотрела в угол комнаты.

Томас сидел на низком банкетном стуле у дверей. Он чистил свой тактический нож, мерно и плавно проводя бруском по стальному лезвию. Его чистые голубые глаза были опущены. Я сделала робкий шаг в его сторону, чувствуя, как внутри всё сжимается от дикого, невыносимого желания просто подойти, упасть перед ним на колени, коснуться его руки и умолять вернуть то тепло, что было между нами в купе. Мне хотелось выплакать ему всю ту жуткую картину усыхающего Гектора, спрятаться в его честной, надёжной силе.

Но Томас почувствовал моё движение. Он не вскинул ладонь, не выставил защиту. Он просто медленно поднял голову и посмотрел на меня. Этот взгляд был страшнее любой ярости. В нём не было обиды, не было ревности — только глухая, бесконечная пустота. Он посмотрел на меня как на случайную прохожую, с которой его по ошибке заперли в одной комнате, а затем спокойно вернулся к своему ножу.

Тяжелые шаги в коридоре заставили всех нас одновременно вздрогнуть. Двери гостиной распахнулись, и в проеме появился Карл Кросс. Из-за тяжелых ранений двухмесячной давности он заметно хромал, опираясь на стальную трость, а за его спиной безмолвной стеной застыли штурмовики Пионов в защитной броне.

Но я смотрела не на них.

Сквозь ряды вооруженных магов, тяжело дыша и бережно сжимая лямку дорожной сумки, в комнату ворвалась Клодин Дюпре. Подол её дорожного плаща был мокрым от мартовского дождя, а на бледных щеках горел лихорадочный, болезненный румянец. Она только что приехала следующим рейсом и, судя по её дикому, мечущемуся взгляду, ещё не знала всех деталей того ада, что произошел на площади.

Клодин замерла прямо посреди гостиной. Её глаза, полные слез и отчаянного страха, мгновенно отыскали среди нас Дориана.

— Дориан! — сорвавшимся, плачущим шепотом выдохнула она, роняя сумку на паркет, и бросилась к нему, на ходу раскрывая объятия. — На вокзале Садовники сказали, что Гектор мертв… Что на вас напали! Боже, ты жив, ты цел…

Дориан не двинулся с места. Когда Клодин со слезами уткнулась лицом в его грудь, судорожно вцепившись пальцами в его черный свитер, он медленно, словно через силу, опустил руки на её плечи. Его челюсть была жестко сжата, а янтарные глаза Одуванчика поверх головы Клодин устремились прямо на меня. В этом взгляде горела такая невыносимая, удушающая мука, что мне показалось, будто стены резиденции рушатся на наши головы.

В комнате воцарилась грандиозная, сокрушительная немая сцена. Жак на диване лишь сильнее прижал к себе спящую Клои, отводя глаза.

Я стояла у окна, чувствуя, как внутри всё разрывается от уродливого, ядовитого коктейля из ревности, боли и вины. Клодин любила его. Она примчалась за ним сквозь альпийские туннели, готовая умереть, совершенно не подозревая, что еще два часа назад в темном тамбуре поезда этот самый Дориан жадно целовал мою шею и шептал, что сходит по мне с ума.

Я заставила себя перевести взгляд в угол комнаты. Томас Незабудка даже не перестал точить свой нож. Брусок мерно, со скрежетом скользил по стали. Он лишь на секунду поднял свои прозрачные, леденящие голубые глаза, мазнул ими по обнимающимся Дориану и Клодин, а затем с тихой, уничтожающей ухмылкой посмотрел на меня. Этот его взгляд говорил яснее любых слов: «Смотри, Сезар. Вот твоя цена».

Я больше не могла дышать этим воздухом. Он казался мне слишком плотным, удушающим, насквозь пропитанным чужими объятиями, запахом дождя от плаща Клодин и леденящим, глухим озоном, который Дориан продолжал бессознательно выплёскивать в комнату. Смотреть на то, как Клодин судорожно прижимается к его груди, и одновременно ловить на себе уничтожающую, пустую ухмылку Томаса было выше моих сил. Моя гордость Маргаритки, вечно утыканная защитными шипами, сейчас просто рассыпалась в прах.

Я резко развернулась, отводя взгляд от Хлои Кросс, которая продолжала мрачно и проницательно наблюдать за мной из-за плеча своего отца, и быстрыми, рваными шагами направилась к выходу. Я прошла мимо замершего Дориана, даже не повернув головы, толкнула тяжёлую створку и почти выбежала в длинный, стерильно-белый мраморный коридор гостевого крыла.

Здесь, в тишине и одиночестве, я наконец смогла сделать глубокий, судорожный вдох. Слёзы обиды обожгли глаза, но я упрямо размазала их по щекам кулаком. Сорняки не плачут в Париже. Только не перед лицом аристократов.

Дверь соседнего кабинета негромко щёлкнула, и из неё вышел Хендрик ван Сентен. В руках двадцатидвухлетний ассистент Хронологии держал несколько исписанных листов и латунную деталь, которую он, видимо, отделил от прибора убийцы для изучения. Его пронзительные стальные глаза были непривычно тёмными от концентрации, а на лбу прорезалась глубокая складка. Заметив моё взвинченное состояние и бледное лицо, он лишь понимающе и холодно кивнул, не задавая лишних вопросов. Шпионский прагматизм голландца сейчас был единственным, что спасало меня от безумия.

— Маргери, хорошо, что ты вышла, — тихо, почти шёпотом произнёс Хендрик, подходя ближе. В его голосе звенел чистый исследовательский азарт, смешанный с затаённой тревогой. — Я успел провести первичный алхимический анализ этого латунного аппарата, пока вы там разбирались со своими чувствами. Всё гораздо страшнее, чем мы думали. Это устройство… оно работает на принципах древнего, столетнего извлечения чистой магии. Тот старик на площади не просто убил Гектора. Он выкачал его каналы до капли, чтобы напитать некие органические структуры. Словно сухие, спящие зародыши чего-то первородного. Убийца собирает силу Высших Родов ради какого-то грандиозного пробуждения. И судя по остаточному налёту на иглах, Клои Фиалка должна была стать финальным элементом в его цепи.

Внутри меня всё окончательно похолодело. Каждое слово Хендрика укладывалось в ту страшную, мозаичную картину, которую мы начали собирать ещё на рельсах Теплицы.

— Нам нужно рассказать об этом Карлу Кроссу и Чие Сато, — твёрдо произнесла я, судорожно сжимая кулаки и заставляя свои колени перестать дрожать. — Прямо сейчас.

— Мы расскажем, — Хендрик хмуро убрал листы в папку и посмотрел в конец коридора, где Садовники Ириса уже открывали двери в главный зал. — Время вышло. Карл Кросс увёл штурмовиков на позиции. Экстренное заседание Высшего Совета официально началось, Маргери. Нам пора идти. Весь выживший Париж ждёт наших показаний.

Глава 13. Экстренный совет

Клодин Дюпре (Род Восковой Каллы)

Шум шагов штурмовиков Пионов и негромкий стук трости Карла Кросса постепенно затихали впереди, когда мы свернули в длинный, облицованный белоснежным мрамором переход, ведущий к залу заседаний. Дориан шёл чуть позади меня. Он двигался тяжело, пряча руки в карманы брюк, а его янтарно-жёлтые глаза были опущены.

Внутри меня всё горело от удушающего, леденящего подозрения. Я слишком хорошо помнила то каменное, вымученное онемение, с которым его руки легли на мои плечи там, в гостиной. Помнила заплаканное лицо Маргери Сезар у окна, хмурый взгляд Хлои Кросс и этот резкий, бьющий в нос запах грозового озона, который всегда появлялся у Дориана только в моменты наивысшего ментального надрыва.

Я резко затормозила посреди пустого коридора, прямо под огромным готическим витражом. Дориан по инерции сделал ещё шаг и остановился, вопросительно и мрачно взглянув на меня.

— Клодин, что такое? — тихо, с глухим надрывом спросил он. — Надо идти. Совет вот-вот начнётся.

— Подожди, — прерывисто, чувствуя, как к горлу подкатывает горячая волна боли, выдохнула я. Мои пальцы, сжимавшие ремень дорожной сумки, задрожали, а из ладоней рефлекторно повалил бледный восковой пар. Я сделала шаг к нему, заглядывая в его потемневшие зрачки. — Дориан, посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри мне в глаза и не лги. Что произошло в этом мчащемся поезде?

Дориан жестко сжал челюсть, его янтарные глаза опасно сузились, но он промолчал, упрямо отводя взгляд в сторону заиндевевшего стекла.

— Я ведь вижу, — слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец брызнули из глаз, стекая по бледным щекам. Я шагнула к нему вплотную, почти касаясь его груди. — Ты онемел, когда я обняла тебя. Ты стоял как каменное изваяние. А Маргери… Маргери Сезар плакала. Между вами что-то произошло в том тамбуре, да? Ты ведь уехал из Теплицы ради неё! Скажи мне правду, Дориан! Ты сошёлся со мной только из жалости? Только из-за того, что мою маму убили, а твой брат Этьен погиб, спасая тебя?!

Мой голос сорвался на отчаянный, раскалённый крик, эхом разнёсшийся под пустыми мраморными сводами резиденции. Вся моя аристократическая гордость Дюпре, вся иллюзия нашего двухмесячного мартовского счастья прямо сейчас рушилась, рассыпаясь в прах перед дверями Высшего Совета.

Дориан резко выдохнул, и вокруг его широких плеч со свистом закружились колючие, пахнущие озоном нити ветра. Он запустил пальцы в свои растрёпанные русо-косые локоны, и на его бледном лице отразилась такая дикая, первобытная мука, что у меня перехватило дыхание. Ему пришлось выбирать между спасительной ложью и безжалостной, уничтожающей правдой прямо на пороге зала заседаний.

— Клодин, не надо… — хрипло, едва слышно прошептал он, и его голос задрожал от колоссального напряжения. — Я не хотел причинять тебе боль. Ты дорога мне, клянусь. Я обещал защищать тебя. Но… когда я увидел её в купе с Томасом, внутри меня всё выжгло. В тамбуре я потерял контроль. Я целовал её. Я до сих пор безумно, до судорог одержим этой Маргариткой, Клодин. Прости меня, если сможешь.

Мир вокруг меня в одно мгновение окончательно раскололся и рухнул, а сердце, казалось, просто перестало биться в груди.

Я судорожно сглотнула подступающие к горлу слёзы, заставляя себя выпрямиться. Мои ладони мгновенно стали холодными, а восковой пар впитался обратно под кожу. Дориан Руссо только что уничтожил всё, во что я верила эти два месяца, но я была Дюпре. И я не собиралась разыгрывать перед ним роль жалкой, покинутой Полевой девчонки.

Я демонстративно прошла мимо него, даже не взглянув на его бледное, искажённое виной лицо, и первой переступила порог огромного, залитого ярким светом зала Верховного Совета.

За длинным мраморным столом уже сидели все выжившие лидеры Парижа. Камилла Бернье в своём Председательском кресле казалась тёмной, суровой статуей. Рядом с ней перебирал кольца бледный Лукас Вэнс, а чуть поодаль, опёршись на стальную трость, хмуро застыл Карл Кросс, окружённый штурмовиками Пионов. Хлоя Кросс и старуха Чие Сато неотрывно следили за тем, как в зал ровной шеренгой заходят Маргери Сезар, Хендрик и остальные Полевые.

Я проигнорировала их всех. Спокойным, чеканящим шагом я подошла прямо к торцу стола, где на правах старого аристократического союза Роз и Каллы пустовало одно из кресел Высших Родов.

— Камилла, — мой голос прозвучал удивительно чисто и холодно, в нём не осталось ни единой капли недавнего надрыва. — Род Дюпре прерван во внешнем мире, но я жива. Я требую права занять своё законное место за этим столом, чтобы использовать все ресурсы Восковой Каллы ради защиты Парижа.

Лукас Вэнс удивлённо приподнял бровь, а Маргери Сезар у двери испуганно замерла, почувствовав, как воздух в зале мгновенно заледенел от моей новой, карающей решимости. Дориан остался стоять в тени у входа, не смея поднять на меня глаз.

Камилла Бернье медленно перевела на меня свой карий, проницательный взгляд. На её тонких губах впервые за эту жуткую ночь расплылась слабая, понимающая ухмылка Черной Розы. Она увидела мои заплаканные, но теперь абсолютно пустые глаза и всё поняла. Ей нужна была верность чистокровных магов.

— Садись, Клодин. Я разрешаю тебе занять это место, — твёрдо произнесла Камилла, царственным жестом указывая на пустующий стул. — Ну, мы с Лукасом тоже не сильно взрослые, молодой Совет — это хорошо. Нам пора брать управление в свои руки.

Я медленно опустилась в роскошное кожаное кресло, расправляя подол мокрого дорожного плаща. Между мной и Полевой бандой Теплицы прямо в эту секунду легла невидимая, глухая стена. Я больше не была частью их нищего, шпионского братства. Я разорвала эту связь навсегда.

Маргери Сезар (Род Маргариток)

В зале Верховного Совета воцарилась удушающая, могильная тишина, нарушаемая лишь мерным, глухим гулом латунного аппарата, лежащего на зеркальном мраморе стола. Я неотрывно смотрела на Клодин Дюпре, и внутри меня всё леденело от дикого, сюрреалистичного шока. Девчонка, которая ещё пару часов назад казалась мне беззащитной и раздавленной горем беженкой, теперь сидела в кресле Высших Родов по правую руку от Камиллы Бернье. Её хазелевые глаза были сухими, а лицо застыло надменной, фарфоровой маской.

Камилла и Лукас Вэнс приняли её в свои ряды с пугающей лёгкостью, и этот обновлённый, молодой и мстительный Совет Роз, Нарциссов и Восковой Каллы теперь возвышался над нами, готовый диктовать свои правила выживания.

— Итак, — Карл Кросс тяжело опустил ладони на набалдашник своей стальной трости, и его суровый, штурмовой взгляд Пиона впился в Хендрика ван Сентена. — Вы утверждаете, что этот прибор выкачивает чистую магию. Мой лучший друг Гектор Бернье усох на ваших глазах. Кому принадлежит это латунное уродство? Кто этот старик на площади?

Хендрик сделал шаг вперёд, его стальные голландские глаза холодно отразили свет хрустальных люстр. Он раскрыл свою кожаную папку, выкладывая на стол исписанные листы с алхимическими анализами.

— Мы не знаем его имени, — ровным, шпионским шёпотом произнёс Хендрик, и его слова заставили Хлою Кросс в углу зала напряжённо выпрямиться. — Но этот аппарат сделан по технологиям, которые Орден Цветов запретил и уничтожил ровно сто лет назад. Этот старик выкачивает каналы магов до последней капли, чтобы напитать некие органические зародыши. Теневая структура ведёт эту зачистку по всей Европе. Но самое главное я раскопал в закрытых архивах моей тётки Клары.

Хендрик провёл пальцем по тактической карте, останавливаясь на глухой, заблокированной горной гряде в заснеженных Альпах.

— Исполнители теневого врага действуют тайно, но все следы их логистики и зашифрованные радиочастоты сходятся в одной точке, — Хендрик поднял взгляд на притихшую Камиллу и старуху Чие Сато. — На границе Франции и Швейцарии. Прямо над заброшенными туннелями осадных поездов. Убийцы базируются там же, где находится секретный подземный бункер сбежавших Судей. Бывший директор Лоренс Фогель и Судьья Хельга Лилия не просто трусливо сбежали в сочельник. Они тайно вышли на контакт с этой теневой силой. Они объединились.

В зале Совета снова пронёсся глухой, встревоженный ропот. Камилла судорожно сжала край стола, её карие глаза хищно блеснули. Шпионский пазл мартовской оттепели наконец-то оголил свой главный, смертоносный рубеж: Хельга Лилия и Фогель в своём швейцарском бункере укрывали тех, кто выпивал магов до дна.

Тяжёлые дубовые двери зала заседаний Верховного Совета наконец закрылись за Полевыми сорняками. В огромном помещении, залитом блёклым мартовским светом, остались лишь мы — новая, молодая кровь Парижа. Карл Кросс увёл штурмовиков на нижние уровни готовить технику, а старуха Чие Сато вместе с Айми отправилась в трибунал оформлять ордера на зачистку швейцарских границ.

Я сидела идеально прямо, положив тонкие, затянутые в кружево пальцы на прохладный мрамор стола. Моё кожаное кресло Высших Родов больше не казалось мне слишком просторным — теперь я занимала его по праву.

— Ну ты и устроила шоу, Дюпре, — Лукас Вэнс вальяжно откинулся на спинку соседнего стула, лениво прокручивая на пальце тяжёлое золотое кольцо. Его светлые волосы тускло отливали серебром в полумраке, а на губах играла привычная, высокомерная ухмылка. — Примчалась из Теплицы, вся в слезах, а стоило зайти в зал — и вот ты уже полноправный член Совета. Нарциссы ценят такую хватку.

— Это не шоу, Лукас, — холодно отозвалась я, даже не повернув головы в его сторону. Мой взгляд был намертво прикован к тактической карте Альп, которую Хендрик ван Сентен забыл на столе. — Это выживание. Мой Род стёрт во внешнем мире, и если бы я осталась с этими нищими первокурсниками, этот старик с площади выкачал бы и мои каналы.

Камилла Бернье медленно поднялась со своего Председательского места. Подол её чёрного бархатного платья тяжело зашуршал по паркету, когда она подошла к окну, устремив свой карий, проницательный взгляд на туманные крыши Парижа. Аромат её чёрных роз в комнате стал густым, давящим, но моя восковая магия покоя больше не сжималась перед её прессингом — она консервировала воздух вокруг меня, выстраивая невидимый, леденящий щит.

— Клодин права, — тихо, но со звенящей сталью в голосе произнесла Камилла, резко обернувшись к нам. Её лицо, ещё час назад растерянное после известия о гибели дяди Гектора, снова превратилось в каменную маску Председателя. — Старый мир рухнул. Моего дядю превратили в пепел. И если мы сейчас совершим ошибку, Чие Сато заберёт власть у Роз навсегда. Нам нужен этот альпийский поход. Но мы разыграем его по своим правилам.

Камилла сделала шаг к столу и резко, хищно опустила ладонь прямо на заснеженную швейцарскую гряду, где был отмечен бункер Судей.

— Хельга Лилия и директор Фогель прячут там этого монстра, — Камилла сузила глаза, переводя взгляд с меня на Лукаса. — А в авангард штурма Кросс и Сато отправят наших первашей. Маргери Сезар, этот бунтарь Дориан, Жак и Незабудка пойдут первой волной. И это наш идеальный шанс, Клодин. Мы закроем два вопроса одним ударом.

Внутри меня всё на мгновение замерло, но я не подала виду. Мои ладони оставались абсолютно неподвижными.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Лукас, заинтересованно подавшись вперёд.

— Они хотят схоронить на этих перевалах теневого врага, — леденящим шёпотом, от которого у меня по спине побежали мурашки, заговорила Камилла. — Но мы сделаем так, чтобы в этих подземных туннелях Альп остались лежать и наши враги, и наши личные неприятели. Вся эта неконтролируемая Полевая банда первокурсников. Маргери Сезар, которая вечно лезет со своей земляной яростью, и Дориан Руссо, чей шторм слишком опасен для Совета.

Камилла посмотрела мне прямо в душу, и в её карих глазах отразилось жестокое, шпионское понимание моей боли. Она знала про тамбур поезда. Знала, как Дориан растоптал моё доверие ради этой нищей Маргаритки.

— Карл Кросс выделит Хлое Кросс и штурмовикам Пионов тяжёлые антимагические затворы, чтобы заблокировать выходы из бункера в случае прорыва яда, — продолжила Председатель. — Мы тайно отдадим Хлое приказ. Как только сорняки втянутся вглубь швейцарских туннелей и столкнутся лицом к лицу с этим столетним монстром, штурмовики Пионов запечатают внешние гермозатворы базы наглухо. Намертво. Изнутри не выйдет никто. Теневой враг выжжет каналы Руссо и Сезар, а каменные своды Альп станут для них братской могилой. Высший Совет очистится от бунтарей, а мы вернёмся в Париж абсолютными победителями.

Я медленно перевела дыхание, чувствуя, как внутри моих собственных шипов Восковой Каллы окончательно замерзает всякое милосердие. Дориан выбрал свою одержимость. Он выбрал смерть и опасность, бросив меня на руинах Теплицы. И теперь, сидя в этом роскошном кресле Высшего Совета, я была готова подписать его смертный приговор собственной рукой.

— Я согласна, Камилла, — ровно и отрешённо произнесла я, поднимая на неё свои холодные, хазелевые глаза.

Камилла Бернье резким взмахом руки прервала затянувшееся молчание. Её карие глаза хищно блеснули, когда она вывела на тактическом экране терминала новые списки мобилизации.

— Для этой зачистки нам понадобятся абсолютно все, кто видел изнанку сочельниковой бойни, — холодно произнесла Председатель Высшего Совета, внося финальные правки в штурмовой ордер. — Гектор стянул в Париж лучшие силы, но Хендрик утверждает, что швейцарские туннели Хельги огромны. Карл Кросс уже отправил экстренную шифровку в замок Клеменсу. По моему приказу на миссию вызывают из Теплицы остаток студентов: Родриго Диаса и Луизу Бернар.

Я едва заметно повела плечом. Родриго Гвоздика после пробитой головы едва научился ходить, а Луиза Ромашка была всего лишь слабым замковым лекарем. Камилла цинично выгребала из Теплицы последнее живое мясо Полевого блока, чтобы бросить его под гусеницы нашей шпионской машины.

— Зачем они нам в Альпах? — лениво уточнил Лукас Вэнс, поправляя обшлаг безупречного пиджака. — Диас — калека, а от девчонки-Ромашки на штурме никакого толку.

— Наоборот, Лукас, это идеальный тактический ход, — с леденящей, жестокой ухмылкой отозвалась я, и восковой пар вокруг моих кружевных манжет стал ещё гуще. Ревность и удушающая боль от предательства Дориана окончательно выжгли во мне остатки жалости. — Родриго безумно предан памяти своего погибшего отца Рамона. Он пойдёт в штурмовой волне впереди всех, слепой от ярости и жажды мести. А Луиза… Луиза будет консервировать раны наших первашей прямо на поле боя, заставляя их штурмовать туннели до последнего вздоха, пока Хлоя Кросс не запечатает гермозатворы бункера Судей навсегда. Нам нужно, чтобы вся эта Полевая банда зашла в каменную ловушку до единого человека. Без остатка.

Камилла понимающе кивнула, шлепая тяжелой сургучной печатью по официальному приказу Высшего Совета.

Тяжёлый металлический лязг замков на входных дверях гостевого крыла заставил меня вздрогнуть и оторваться от панорамного окна. Часы на стене показывали половину четвёртого утра. В коридор, поддерживаемый под руку Садовниками, медленно вошёл Родриго Диас. Его лицо, осунувшееся и бледное после сочельниковой травмы головы, казалось высеченным из гранита. Он тяжело опирался на костыль, но в упрямом, жёстком развороте плеч читалась всё та же несгибаемая гвардейская порода. Следом за ним, едва переставляя ноги от дикой усталости, шла Луиза Бернар. Её дорожный плащ был насквозь пропитан мартовской сыростью, а в руках она судорожно сжимала неизменную медицинскую сумку.

— Марго! — Луиза всхлипнула, стоило ей увидеть меня.

Она бросила свою сумку прямо на паркет и стремительно подбежала, крепко, до боли обнимая меня за шею. Её плечи мелко дрожали. Из Теплицы их сорвали экстренным штурмовым приказом Высшего Совета посреди ночи, запихнув в первый же осадный состав Судей. Они ехали в Париж без остановок сквозь заснеженные перевалы, толком не понимая, что происходит.

— Луиза, тише, всё хорошо… вы здесь, — шёпотом успокаивала я её, утыкаясь носом в её пахнущие сушёными марсельскими травами волосы. Но внутри меня всё сжималось от глухого ужаса. Камилла Бернье и Клодин Дюпре выгребали из нашей школы последние выжившие силы.

Родриго Диас тем временем даже не взглянул в сторону лаундж-зоны, где у камина хмуро застыл Дориан. Простучав костылём по зеркальному мрамору, молодой ветеран Гвоздики остановился прямо перед Томасом Незабудкой, который всё так же отрешённо сидел на банкетке в углу.

— Докладывай, Незабудка, — хрипло, без лишних приветствий процедил Родриго сквозь зубы. Его глаза горели опасным, сухим огнём человека, потерявшего отца и жаждущего мести. — Мой отец Рамон погиб на брусчатке Теплицы не для того, чтобы я отсиживался в лазарете. Что раскопала Тайная канцелярия Парижа? Какова тактическая схема штурма швейцарских границ?

Томас медленно отложил в сторону брусок для заточки ножа. Он идеально прямо поднялся на ноги, вытягиваясь перед Родриго по струнке.

— Высший Совет утвердил координаты альпийской базы, Диас, — мёртвым, лишённым каких-либо эмоций голосом ответил Томас. Его чистые голубые глаза оставались абсолютно прозрачными и холодными. — Хельга Лилия и Фогель укрывают теневого врага в бункере Судей. Осадный состав Пионов готовится к отправке. Мы идём в авангарде первой штурмовой волны. Вся банда Теплицы выступает на рассвете. Резонанс памяти Незабудок зафиксировал карты Хендрикa. Я выдам тебе полный тактический отчёт.

Я замерла, не выпуская Луизу из объятий. Мой взгляд рефлекторно, с отчаянной, удушающей надеждой попытался поймать глаза Томаса. Мне так хотелось, чтобы он проявил хоть каплю прежнего тепла, чтобы его леденящая маска треснула при виде наших измученных, прибывших из замка друзей. Но Томас Незабудка снова посмотрел сквозь меня. Его взгляд мазнул по моему лицу как по пустому месту, абсолютно безразлично, фиксируя лишь сухие шпионские данные для Родриго.

В гостиной гостевого крыла стало невыносимо тесно. С прибытием Луизы и Родриго воздух здесь будто окончательно превратился в натянутую струну, готовую лопнуть от любого неосторожного слова.

Луиза, немного успокоившись, сидела на диване рядом со спящей Клои, тихо переговариваясь с Жаком. Родриго Диас, тяжело опершись на костыль, изучал тактическую карту вместе с Томасом. Они говорили вполголоса, подчеркнуто сухо, отсчитывая минуты до рассвета. Томас двигался как автомат, его голубые глаза оставались леденящими, и эта его каменная исполнительность выжигала мне душу сильнее, чем если бы он кричал на меня.

Я не выдержала этого удушающего плена. Развернувшись, я быстрыми шагами направилась к выходу на крытую террасу гостевого крыла, чтобы просто вдохнуть мартовского воздуха и спрятать подступающие слезы.

На улице было темно и сыро. Мелкий дождь со снегом монотонно стучал по стеклянной крыше навеса, а Париж внизу тонул в грязном сером тумане. Я облокотилась о каменные перила, обхватив себя руками за плечи, и позволила слезам наконец свободно покатиться по щекам. Мне было страшно. Страшно от того, что Гектор мертв, страшно перед этим безликим столетним монстром с латунным аппаратом, но больнее всего было от того, как легко Томас вычеркнул меня из своей жизни.

Позади меня тихо скрипнула балконная дверь.

Я вздрогнула и обернулась, ожидая увидеть Томаса или Жака, но из полумрака террасы ко мне медленно подошел Дориан. От его высокой фигуры в одном лишь свитере веяло резким, обжигающим теплом озона. Его янтарно-жёлтые глаза Одуванчика смотрели на меня с такой бешеной, нерастраченной нежностью и надрывом, что у меня перехватило дыхание.

— Марго, — хрипло, сорванным голосом произнес он, останавливаясь в шаге от меня. Он протянул руку, и его горячие пальцы несмело, почти умоляюще коснулись моей мокрой от слез щеки. — Не плачь из-за него. Пожалуйста. Я видел, как ты смотришь на Незабудку... Внутри меня всё переворачивается от этой картины. Клодин заняла кресло в Совете, она возненавидела меня, и мне плевать. Слышишь? Мне плевать на гнев аристократов. Единственное, что имеет значение — это то, что произошло между нами в тамбуре поезда. Я одержим тобой, Марго.

Я замерла под его горячим прикосновением, разрываясь на части. Мои шипы Маргаритки таяли от его слов, его дикая страсть манила меня, обещая защиту в этом безумном мире. Но в ту же секунду сквозь стекло террасы я поймала прямой взгляд Томаса. Он стоял у карты в гостиной и смотрел прямо на нас через панорамное окно. В его голубых глазах не было ни капли ревности — только мертвая, окончательная пустота человека, который зафиксировал мое новое предательство. Я судорожно оттолкнула руки Дориана, задыхаясь от этой невыносимой, разрывающей нас изнутри драмы.

Глава 14. Альпийское начало конца

В замкнутом пространстве металлического купе осадного вагона было настолько тихо, что стук колёс по рельсам казался оглушительным. Тяжёлый состав Судейского ведомства на полной скорости нёсся сквозь альпийские туннели, увлекая нас в темноту. Сырой, промозглый воздух, пахнущий оружейным маслом и застоявшимся паром, удушающей петлёй стягивал горло.

Расклад в купе был невыносимым. На узком диване напротив меня сидел Томас. Он по-прежнему мерно и безучастно протирал сухой ветошью стальное лезвие своего ножа, ни разу не подняв взгляда. Рядом с ним расположился Дориан, который, скрестив руки на груди, хмуро смотрел в заиндевевшее окно, где проносилась кромешная тьма. Его плечи были напряжены, а в воздухе купе едва заметно пахло озоном — шторм внутри него никак не мог утихнуть. Я оказалась зажата между их раскалённым молчанием, чувствуя себя виновницей этого немого ада.

В дверях купе показался Хендрик ван Сентен. В руках он держал развёрнутые пергаментные схемы подземных уровней швейцарской базы Судей.

— Жак и Луиза смогли устроить Родриго в медицинском отсеке в хвосте состава, — спокойно, шёпотом произнёс Хендрик, переводя свои стальные глаза на тактическую карту. — Но нам пора разобрать позиции. До въезда на заброшенную альпийскую станцию осталось чуть больше часа.

За спиной ассистента возникла Хлоя Кросс. Староста Пионов бесцеремонно протиснулась внутрь, тяжело опершись рукой на переборку из-за ноющего раненого плеча. Её суровый взгляд скользнул по Дориану, задержался на мне и, наконец, смягчился, когда она посмотрела на Томаса. Она видела его леденящую маску и, кажется, испытывала к нему ту самую скрытую, затаённую жалость, которая втайне граничила с чем-то большим.

— Хватит играть в молчанку, — жёстко прервала Хлоя это удушающее онемение купе, ударив ладонью по косяку двери. — Личные обиды оставите в Париже. Мой отец, Карл Кросс, выделил моим Садовникам антимагические затворы, и мы подстрахуем вас в технических коридорах, как только вы втянетесь вглубь туннелей. Наша задача — выманить Фогеля и Хельгу Лилию из бункера. Сезар, твоя земля пойдёт в первой штурмовой волне вместе с Руссо. Томас и Хендрик обеспечивают фиксацию и связь.

Томас лишь молча, коротко кивнул, убирая нож в чехол. Его леденящие голубые глаза по-прежнему мазали мимо меня, словно на моём месте сидел пустой манекен. Дориан глухо рыкнул, не оборачиваясь, но спорить не стал.

Я сжала кулаки, чувствуя, как земля глубоко под рельсами Альп утробно, едва слышно зарычала, откликаясь на мою внутреннюю боль. Мы сидели в одном вагоне, мчась навстречу неизвестному, пугающему палачу с площади, но настоящая драма продолжала выжигать нас изнутри. Мы даже представить не могли, что нас ждёт впереди.

Вдруг осадный состав резко, со страшным металлическим скрежетом качнуло в сторону. Свет в купе моргнул и угас, погружая вагон в зловещую, могильную темноту, а сквозь вентиляционные решётки потолка медленно пополз знакомый, удушливый растительный аромат белены и спорыньи. Невидимый враг перехватывал наш поезд прямо посреди альпийского туннеля.

Тяжёлые тормозные колодки бронепоезда взвыли с такой сокрушительной силой, что нас буквально швырнуло друг на друга. Состав Судейского ведомства со скрежетом замер, и в ту же секунду из соседних вагонов, где располагались основные силы штурмовых отрядов Пионов и Садовники Камиллы, донеслись глухие удары, крики команды и панический лязг оружия. Поезд заблокировало посреди бесконечного подземного туннеля, а в вентиляции уже зловеще шуршал удушливый растительный туман.

— Луиза! Жак! — в панике закричала я, пытаясь наощупь прорваться к выходу из купе в кромешной тьме.

Из хвостового медицинского отсека сквозь грохот заклинивших дверей донёсся истошный, сорванный крик Луизы Бернар. Жак Дюран изо всех сил пытался закрыть её и раненого Родриго, который беспомощно хрипел, задыхаясь от мгновенно заполнившего проход яда белены. Спорынья выжигала воздух со шпионской, хирургической скоростью. Садовники в передних вагонах даже не успели активировать антимагические тепловизоры — их ментальные каналы парализовало прямо на сиденьях.

— Ложись, Марго! — бешено рявкнул Дориан.

В темноте купе вспыхнул яростный, пахнущий озоном шквал ветра. Одуванчиковый ураган Руссо со свистом ударил в потолок, пытаясь выгнать ядовитый дым обратно в вентиляционные шахты, но первобытная магия неизвестного врага давила сверху монолитным прессом. Хендрик ван Сентен и Хлоя Кросс, зажатые в проходе, начали судорожно кашлять, теряя сознание от удушья. Стальной щит Хлои даже не успел развернуться.

В этот самый критический миг, когда смерть уже коснулась моих лёгких, чья-то горячая, сильная ладонь намертво, до хруста в суставах перехватила моё запястье в темноте.

Томас Незабудка.

Вспышка его чистой, отчаянной Полевой магии пробила леденящий мрак вагона. В ту же секунду наш старый, нерушимый «Дикий резонанс» рефлекторно, повинуясь лишь древнему инстинкту выживания, рванул из наших жил прямо в обшивку поезда. Земляная ярость Лиона и фиксирующая память Незабудок переплелись, воздвигнув вокруг нас и задыхающихся Хендрика с Хлоей невидимый, плотный купол равновесия, который начисто отсёк растительный яд.

Я прерывисто задышала, чувствуя, как Томас прижимает меня к своей груди в этой душной темноте. Его сердце бешено, судорожно колотилось. На секунду мне показалось, что вся его леденящая маска безразличия рухнула, уступая место прежнему, робкому теплу. Но стоило Дориану выбить боковое окно вагона, впустив внутрь сквозняк туннеля, как Томас Незабудка резко, почти брезгливо выпустил мою руку. Его голубые глаза, блеснувшие в блёклом свете аварийных ламп, снова стали абсолютно пустыми и чужими. Он защитил меня и Хлою только потому, что этого требовал тактический долг Полевого блока.

Мы выбирались наружу сквозь узкую раму разбитого Дорианом окна, срывая кожу на ладонях о колючие стеклянные крошки. Мои ботинки с глухим, эхом разнесшимся стуком приземлились на обледенелый щебень между рельсами.

Внутри заброшенного альпийского туннеля стоял мертвенный, леденящий холод. Фонарь в руках Хендрика ван Сентена едва пробивал плотную пелену серого дыма, который удушливыми завихрениями оседал на холодных металлических бортах замершего поезда. Из соседних вагонов, где находились штурмовики Пионов и Садовники Камиллы, не доносилось больше ни звука — растительный концентрат полностью зачистил состав за считанные минуты.

— Скорее в хвост! Луиза! Жак! — тяжело дыша от бега и страха, скомандовала я.

Мы с Дорианом и Томасом на полной скорости неслись вдоль вагонов по шпалам, скользя на обледеневших лужах. Хлоя Кросс, придерживая раненое плечо, упрямо бежала следом за нами, на ходу вытаскивая из кобуры армейский пистолет Садовников.

Дверь медицинского отсека поддалась с жутким металлическим скрежетом. Дориан навалился на неё плечом, выбивая кованый засов. Внутри, в облаке тающего фиалкового дыма Клои, мы наконец нашли их. Жак Дюран сидел на полу, прижимая к себе потерявшую сознание Луизу. Его гитара валялась рядом с порванными струнами, а сам кудрявый Колокольчик судорожно хрипел, но его глаза горели отчаянной Полевой верностью. Родриго Диас лежал на кушетке, его пальцы намертво вцепились в металлический поручень, а на бледных губах запеклась темная кровь от удушья.

— Живы… господи, вы живы, — я упала на колени перед Луизой, лихорадочно проверяя её пульс, пока Томас и Хендрик помогали Родриго перехватить его костыли.

Томас Незабудка действовал молча, четко, словно робот. Его леденящие голубые глаза по-прежнему ни разу не остановились на мне, упрямо игнорируя моё присутствие. Вся его прошлая нежность Незабудки умерла там, на рельсах Парижа. Каждое его прикосновение к Родриго или Жаку было подчеркнуто профессиональным, штурмовым. И это его выжженное, монотонное безразличие убивало меня сильнее, чем весь этот альпийский туман.

— Марго, посмотри туда… — внезапно сорванным, паническим шёпотом произнёс Жак, указывая бледным пальцем сквозь пролом в тамбуре в сторону головы поезда.

Я медленно поднялась на ноги и посмотрела вперед, на рельсы перед замершим локомотивом.

Свет фар поезда аварийно моргнул, выхватив из темноты туннеля три зловещих силуэта в глухих темных балахонах. Они стояли прямо на путях, преграждая нам единственный путь к спасению. В их руках в тусклом свете ламп синхронно, с металлическим скрежетом завибрировали точно такие же древние латунные аппараты с длинными иглами-капиллярами, какой мы привезли в Париж. Исполнители теневой структуры ждали нас.

Три фигуры в темных балахонах одновременно вскинули руки, и латунные аппараты в их пальцах оглушительно, металлическим скрежетом взвыли, заставляя воздух в туннеле завибрировать. По обледенелым рельсам и шпалам прямо к нашим ногам со свистом рванула волна удушающей, жирной черной спорыньи, выжигая ментальные каналы на своем пути.

— Штурм! Закройте Клои и Родриго! — безумно закричал Дориан.

В ту же секунду вокруг его плеч взвился яростный, пахнущий озоном грозовой шквал ветра. Одуванчиковый ураган Руссо сорвался с его ладоней, на полной скорости сминая ядовитые стебли и швыряя в лица нападающих лавину ледяной крошки и щебня. Но старики под капюшонами даже не шелохнулись, упрямо продавливая его защиту своей вековой силой.

Я поняла, что это наш единственный шанс. Наступая на горло собственной боли от леденящего молчания Томаса, я сделала дикий выпад вперед и со всей силы вонзила пальцы прямо в промерзший, покрытый копотью бетонный пол туннеля.

Вся тектоническая, сокрушительная ярость лионской земли, что росла во мне всю эту зиму, рванула вверх по дренажным шахтам. Огромные своды альпийского туннеля со страшным, пушечным треском лопнули. Многотонные глыбы векового гранита и столетние пласты льда с оглушительным грохотом обрушились прямо на головы трех исполнителей теневой структуры, навсегда погребая их под завалами вместе с их латунными приборами и спорыньей. Поднявшееся облако серой пыли полностью ослепило сектор.

— Сюда! Бегом! В технический лаз! — закричал Хендрик ван Сентен, выхватывая тактический фонарь и указывая на скрытую за трубами бронированную гермодверь с символикой Судейского ведомства.

Мы бежали, задыхаясь от оседавшей на губах пыли и мартовской гари. Жак и Томас Незабудка практически волокли на себе хромающего Родриго и слабую Луизу. Томас по-прежнему двигался как бездушный штурмовой автомат, его голубые глаза были пусты, но его сильные руки крепко удерживали Диаса. Хлоя Кросс, стиснув зубы от боли в раненом плече, первой навалилась на ржавый рычаг технического входа, прокручивая заклинившие затворы.

Бронированная дверь с тяжелым, леденящим скрежетом поддалась, открывая нам путь вглубь секретного швейцарского убежища Судей. Мы ворвались внутрь и захлопнули за собой затворы, отсекая себя от заваленного туннеля. Но стоило Хендрику направить луч фонаря вглубь первого подземного коридора, как наши сердца окончательно пропустили удар, а к горлу подкатил горький, удушливый ком паники.

Мы ворвались в центральный зал управления швейцарского бункера, и от увиденного у меня подкосились колени. Запах остывающей крови и приторной, удушливой белены здесь въелся в металлические переборки.

В самом центре зала, прямо в массивных кожаных креслах Судейского ведомства, сидели три серых, полностью высосанных трупа. Бывший директор Лоренс Фогель, Судья Хельга Лилия и её дочь Ингрид — все они были мертвы. Их чистокровная магия и жизненные соки были цинично выжаты до последней капли, оставив от некогда могущественных аристократов лишь усохшие, сморщенные оболочки. Следователь Гилберт Восс лежал рядом на полу, его тело превратилось в такой же серо-пепельный саван. Невидимый враг не пощадил никого.

Но самым страшным в этом пустом, разграбленном зале был не вид мёртвых Судей.

Прямо посреди помещения высился огромный, старинный латунный саркофаг, усаженный сотнями гудящих трубок и датчиков. Сквозь его стеклянную крышку, в густом, светящемся растительном тумане, медленно колыхались контуры чего-то нечеловеческого — первородной нимфы, чьё спящее веками семя теперь лихорадочно напитывалось выкачанной кровью магов. Сюда, в это зловещее устройство, стекались все латунные капилляры, высасывавшие жизнь из Ордена Цветов. Троицы убийц в зале не было — они всё ещё оставались там, под завалами туннеля, но дело их рук продолжало хищно и монотонно гудеть.

Из угла за пультом управления донёсся слабый, прерывистый хрип. Там, в луже собственной крови, судорожно прижимая ладонь к разорванной груди, лежал один из чудом уцелевших старших Садовников Ириса. Его ментальные каналы были сожжены, но он ещё дышал. Хендрик ван Сентен мгновенно бросился к нему, приподнимая его голову.

— Кто это сделал?.. — задыхаясь от боли, спросила я, падая на колени рядом.

— Семья Блан… — захлёбываясь кровью, прошептал раненый Садовник, указывая дрожащим пальцем на пустующие кресла и светящийся саркофаг. — Валериус, Мортимер и Агнес… Сто лет назад Высший Совет думал, что стёр их Род с лица земли за чёрную магию Белены. Но они выжили. Целый век эта троица скрывалась в самых глухих, заброшенных общинах Европы, притворяясь слабыми Полевыми магами Теплицы и Парижа. Они воровали наших детей… выжимали их силу латунными аппаратами, чтобы оживить нимфу. Им осталась последняя капля магии… Бегите, они вернутся…

Раненый Садовник обмяк в руках Хендрика, его глаза остекленели навсегда. В зале воцарилась звенящая, леденящая тишина. Я медленно подняла голову и наткнулась на взгляд Томаса. Его голубые глаза оставались прозрачными и пустыми, но я видела, как плотно сжались его губы.

— Нам нужно разбить этот чертов аквариум, прямо сейчас! — Хлоя Кросс резко шагнула к латунному саркофагу, тяжело дыша и преодолевая тупую боль в раненом плече. Ее пистолет Садовников замер на уровне стеклянного купола. — Хендрик, если этот аппарат высасывает из нас силы ради этой твари, мы должны уничтожить первоисточник до того, как эти трое вылезут из-под завалов!

— Стой! — Хендрик ван Сентен резко перехватил ее запястье, его стальные глаза шпиона лихорадочно сканировали переплетение трубок. — Не смей стрелять. Внутри латунных фильтров все еще циркулирует концентрат выкачанной магии Хельги и Фогеля. Если ты разобьешь стекло в лоб, этот удушливый концентрат Белены выплеснется в зал и выжжет наши каналы за секунды. Нужно перерубить подающие кабели одновременно. Землей и сталью. Нам нужен общий резонанс.

Жак бережно усадил бледную, едва дышащую Клои Фиалку в углу у пульта, а Луиза Бернар лихорадочно растирала виски кашляющему Родриго. Дориан Руссо хмуро встал по левую сторону от латунной махины, его ладони налились озоновым теплом, готовые пустить встречный шквал ветра, чтобы удержать остатки ядовитого пара.

Я подошла к правой стороне саркофага. Пальцы мелко дрожали, но лионская земля глубоко под бетонным фундаментом бункера послушно замерла, концентрируя мою ярость.

Томас Незабудка встал прямо напротив меня, через стекло, в котором медленно колыхались жуткие контуры первородной нимфы. В тусклом багровом свете датчиков его бледное лицо казалось высеченным из альпийского льда. Он методично, плавным штурмовым движением перехватил свой тактический нож, проверяя рунические насечки на лезвии. Его чистые голубые глаза смотрели сквозь стекло, сквозь нимфу, сквозь меня — абсолютно пустые, лишенные прежней жизни Незабудки.

Я не выдержала этого леденящего онемения перед лицом возможной смерти.

— Томас, пожалуйста… — сорвавшимся, умоляющим шепотом выдохнула я, подаваясь вперед над гудящими трубками. Слёзы обиды и дикого страха обожгли глаза. — Те трое сейчас ворвутся сюда. Мы можем остаться в этих туннелях навсегда. Неужели ты так и уйдешь, даже не поговорив со мной? Неужели то, что было между нами в Теплице и в том купе, для тебя больше ничего не значит? Ответь мне хоть что-то! Не молчи!

Томас медленно поднял голову. Рукоять ножа замерла в его ладони. Он посмотрел мне прямо в глаза, и на его исхудавшем от горя лице не дрогнул ни один мускул. В его взгляде не было ярости Дориана, не было аристократической мстительности Клодин. Там была только звенящая, мертвая тишина.

— Моя память фиксирует всё, Сезар, — тихо, совершенно чужим, выжженным тоном произнес Томас Незабудка, и от его леденящих слов у меня внутри все окончательно оборвалось. — И я зафиксировал, как легко ты меняешь союзы. Здесь штурмовой рубеж. Мне некогда тратить фиксирующий резонанс на пустые слова. Готовь землю к удару.

Его слова ударили наотмашь, безжалостно добивая остатки моих мартовских надежд. Я судорожно выдохнула, стискивая зубы и чувствуя, как под моими сапогами бетон бункера пошел глубокими трещинами. Томас вычеркнул меня окончательно.

— Бьем на счет три! — скомандовал Хендрик, вскидывая тактический нож.

Но в этот самый миг из дальнего коридора, ведущего к заваленному туннелю, донесся оглушительный, рунический грохот. Многотонные гранитные глыбы, которыми мы забаррикадировали вход, с глухим скрежетом разлетелись в щепки, и по заиндевевшим стенам бункера Судей стремительно поползла жирная, черная спорынья. Столетняя троица Блан пробила завалы быстрее, чем мы успели опустить свои клинки.

Валериус Блан шёл впереди. На его тонких губах застыла вековая, зловещая ухмылка. По левую руку от него, лениво поигрывая латунными трубками своего аппарата, ступал Мортимер, чьи абсолютно белые глаза без зрачков хищно сфокусировались на нас. Агнес Блан — третья из выживших, сухая, похожая на обглоданную мартовскими ветрами ветку старуха, — замыкала их шеренгу, держа своё устройство наготове.

— Вы думали, что горсть гранита способна удержать первородные семена? — проскрипел замогильный голос Валериуса, от которого переборки бункера застонали. — Высший Совет прислал нам детей на убой. Ваша Полевая кровь станет идеальным финальным штрихом.

— Штурм! — безумно выкрикнул Дориан.

В ту же секунду зал управления превратился в ревущий, захлёбывающийся ядом ад. Дориан Руссо рванулся вперёд, и из его ладоней со свистом вырвался колоссальный, пахнущий озоном грозовой ураган. Ветер Одуванчика на полной скорости смял первую волну спорыньи Валериуса, швыряя тяжелые латунные стулья и куски обшивки прямо в лица нападающих. Вслед за ним, превозмогая жуткую боль, на одном костыле выпрямился Родриго Диас. Ветеран Гвоздики, хрипя от подступающего к горлу удушья, вскинул трофейный автомат Садовников и в ярости открыл огонь на поражение, прикрывая собой бледную Луизу Бернар и испуганную Клои Фиалку в углу пульта.

Я не заставила себя ждать. Моя лионская ярость земли, смешанная с дикой, разрывающей душу болью от леденящего безразличия Томаса, рванула прямо в бетонное основание бункера. Тяжёлый пол зала управления с оглушительным грохотом лопнул, выворачиваясь наизнанку. Огромные тектонические плиты вздыбились, выстраивая заградительный рубеж перед Мортимером и Агнес, уходя от их смертоносных игольчатых трубок.

Но сила столетних Сорняковых магов была безгранична. Валериус Блан лишь плавно повёл ладонью в воздухе, и плотный, концентрированный туман удушливой белены за секунду пробил мой земляной барьер и ветряной щит Дориана. Ядовитый концентрат заполнил зал, выжигая наши ментальные каналы до основания.

Первый страшный удар приняла на себя Хлоя Кросс. Староста Пионов, чьё раненое плечо и без того лишало её маневренности, попыталась выставить стальной щит перед Хендриком, но Агнес Блан оказалась быстрее. Из её латунного аппарата со звенящим скрежетом вырвались длинные, хищные иглы-капилляры, которые насквозь прошили грудь Хлои.

— Нет! Хлоя! — отчаянный, сорванный крик Хендрикa ван Сентена потонул в грохоте канонады.

Иглы устройства зловеще налились багровым светом. Мы с диким ужасом наблюдали, как латунные трубки Бланов начали стремительно, до капли выкачивать из Кроссовской старости остатки её магии стали. Тело Хлои усохло за несколько секунд, её глаза навечно остекленели, и она замертво рухнула на обломки плит, превратившись в пепельно-серый саван. Кровавый конвейер нимфы забрал свою первую жертву прямо у нас на глазах.

В эту же секунду Жак Дюран, видя, что черная спорынья Мортимера уже обвивает ноги задыхающейся Клои Фиалки, совершил свой последний, безумный и отчаянный рывок. Кудрявый Колокольчик наотмашь, до крови разрывая пальцы, ударил по уцелевшим струнам своей гитары, выдавая сокрушительный ультразвуковой импульс прямо в лицо Мортимеру. Старик поморщился, теряя концентрацию, но Валериус Блан безжалостно вскинул руку, направляя шквал ядовитых шипов Борщевика прямо в грудь Жака.

Тяжёлые растительные лезвия пробили легкие Колокольчика. Жак упал навзничь прямо перед Клои, пачкая её шёлковое покрывало багровой кровью. Он хрипел, его пальцы судорожно пытались удержать гриф гитары, пока Луиза в слезах бросалась к нему, безуспешно пытаясь затянуть раны марсельскими травами. Жак Дюран умирал на руках у своей Фиалки, отдавая последнюю Полевую верность этому штурмовому рубежу.

Я стояла посреди этого кошмара, задыхаясь от яда и слёз.

— Жак! Нет, нет, нет! Жак, открой глаза, пожалуйста! — истошный, захлёбывающийся крик Клои Фиалки полоснул по ушам страшнее любого ультразвука.

Она упала на грудь Жака, пачкая руки его горячей Полевой кровью, пока Колокольчик делал свой последний, прерывистый вдох. Луиза Бернар в слезах лихорадочно прижимала марсельские травы к его разорванным лёгким, но её исцеляющая магия бессильно растворялась в воздухе. Жак Дюран замер, его пальцы выпустили гриф гитары, и в ту же секунду Клои Фиалка окончательно сошла со ума от горя.

Её психотип Полевой соратницы полностью разрушился, высвобождая первобытную, тёмную ярость. Из её тонких пальцев во все стороны рванул колоссальный, неконтролируемый шквал абсолютно чёрных, уродливых нитей теней. Тьма за секунду заполнила весь зал управления бункера, поглощая свет багровых датчиков и ослепляя столетнюю троицу Блан. Стебли спорыньи Валериуса в этой непроглядной глухой ночи потеряли ориентир, а латунные приборы Мортимера и Агнес испуганно заскрежетали, натыкаясь на плотный фиалковый саван.

— Назад! Отступаем к запасному шлюзу! — бешено прорычал Дориан сквозь пелену тьмы.

Одуванчиковый ураган Руссо обрушил мощнейший круговой поток ветра, удерживая остатки ядовитого дыма Белены, пока мы вслепую прорывались сквозь этот ад. Родриго Диас, стиснув зубы и кашляя кровью, упрямо перехватил автомат, давая ответный залп в темноту наощупь.

В кромешной тьме чьи-то сильные, жесткие руки внезапно навалились на меня, увлекая в сторону. Томас Незабудка. Его бледное лицо на секунду оказалось в сантиметре от моего, а в его чистых голубых глазах, отразивших блёклый свет аварийной лампы шлюза, наконец-то пробилась дикая, леденящая мука скорби. Он потерял отца, брата, а теперь на его глазах усохла Хлоя Кросс и погиб Жак. Томас судорожно, мёртвой хваткой перехватил тело бездыханного Жака, взваливая его на плечо, пока Хендрик тащил иссушённый саван Хлои.

— Двигайся, Сезар! Землю под ноги, живо! — хрипло процедил Томас сквозь зубы. Его голос дрожал от колоссального надрыва, но стоило мне попытаться коснуться его плеча, как он жестко оттолкнул мою руку, уходя от любого намёка на прежнюю близость. Наша общая Полевая верность заставляла его спасать банду, но меня как девушку он выжг из своей памяти окончательно.

Я заставила себя наступить на эту удушающую боль. Направив всю свою лионскую ярость земли прямо в технический порог запасного выхода, я вывернула бетонную плиту, намертво заваливая проход за нашими спинами. Мы буквально вывалились в узкий эвакуационный коридор, волоча за собой раненых и тела погибших друзей, пока обезумевшая Клои продолжала выть в темноте.

Мы бежали по узкому, заиндевевшему эвакуационному коридору, который уводил нас всё глубже в ледяное чрево горы. Под потолком тускло мигали редкие аварийные лампы, выхватывая из темноты покрытые инеем бетонные стены. Шаги гулко отскакивали от пола, смешиваясь с тяжёлым, хриплым дыханием Родриго, который упрямо переставлял костыли, превозмогая адскую боль.

Когда коридор расширился, превратившись в небольшую техническую развилку, силы окончательно оставили нас. Хендрик бережно опустил на холодные плиты иссушённое тело Хлои Кросс. Томас, чья куртка была насквозь пропитана кровью, медленно, с какой-то пугающей, бережной аккуратностью уложил Жака.

Рядом на полу сидела Клои Фиалка. Её тёмные нити магии безвольно свисали с пальцев, едва заметно подёргиваясь. Она больше не кричала. Она просто тупо смотрела на застывшее лицо Жака, качаясь из стороны в сторону и беззвучно шевеля губами. Наш весёлый, кудрявый Колокольчик, который ещё вчера ухаживал за ней и пытался развеять её страхи, теперь лежал неподвижно, навсегда оставшись на этой проклятой швейцарской базе. Луиза опустилась на колени рядом с Фиалкой, закрыв лицо руками, и её плечи судорожно содрогались от беззвучных слёз.

В этой звенящей, удушающей тишине, нарушаемой лишь капелью с заиндевевшего потолка, Томас медленно выпрямился.

Он повернулся к Дориану. Его исхудавшее лицо, высеченное из альпийского льда, сейчас мелко дрожало, а в пронзительных голубых глазах Незабудки впервые за все эти месяцы прорвалась наружу дикая, первобытная ярость. Прорвалась глухо, сокрушительно, сметая всю его леденящую маску безразличия.

— Это всё из-за тебя, Руссо, — тихо, но со звенящим, смертоносным надрывом произнёс Томас. Каждый шаг его армейских ботинок по бетону звучал как выстрел. Он шёл прямо на Дориана. — Из-за твоего штурмового эгоизма. Из-за твоей вечной спеси бунтаря. Мой отец и брат погибли в сочельник, защищая школу, пока твой брат Этьен шёл напролом. А сегодня… сегодня ты снова полез вперёд со своим ветром, возомнив себя бессмертным лидером! Жак погиб, закрывая Клои, потому что твой хвалёный грозовой щит разлетелся в щепки в первые секунды! Хлоя Кросс мертва! Из-за твоей слепой самоуверенности Полевой блок умывается кровью! Каждый, кто идёт за тобой, усыхает и гибнет!

Дориан резко вскинул голову, его янтарно-жёлтые глаза Одуванчика налились бешеной, волчьей яростью, а вокруг его кулаков с опасным свистом рванули колючие нити ветра, пахнущие озоном. Он сделал шаг навстречу, нависая над Томасом, и его челюсть жёстко свело. Вина перед Клодин, гибель брата Этьена и Жака, ревность к Маргери — всё это сейчас переплавилось в его дикий, неконтролируемый гнев.

— Закрой пасть, Незабудка! — во весь голос, заглушая гул вентиляции, рявкнул Дориан, хватая Томаса за грудки и с силой вжимая в бетонную стену коридора. — Ты думаешь, мне легко?! Думаешь, я хотел этой смерти?! Если бы мы не приняли удар на себя на площади и здесь, этот монстр выпил бы вас всех ещё в коридоре, пока ты протирал свой чертов нож! Мой брат погиб, чтобы дать нам шанс, и я зубами вырву победу у этих тварей! Не смей вешать на меня эти трупы!

Томас даже не попытался выставить ментальную защиту. Он лишь жестко перехватил запястья Дориана, пытаясь оторвать его руки от своей куртки, и между парнями прямо над телами погибших друзей едва не вспыхнула грандиозная, безумная драка.

— Прекратите! Оба! Угомонитесь! — я рванулась между ними, со слезами и яростью толкая Дориана в грудь, а Хендрик ван Сентен бесцеремонно перехватил Томаса за плечо, силой разводя парней в разные стороны. Земля под нашими сапогами утробно, сокрушительно зарычала от всплеска моей магии Лиона. — Вы что творите?! Жак и Хлоя погибли ради того, чтобы мы перебили друг друга в этом тупике?! Бланы пробивают завалы, они идут за нами, а вы делите свои обиды прямо перед мертвецами?!

Парни тяжело дышали, сверля друг друга уничтожающими взглядами. Дориан медленно опустил руки, его озоновый ветер испуганно угас, а Томас Незабудка круто отвернулся, снова уходя в своё глухое, непроницаемое онемение.

коридоре снова повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно было только, как Луиза тихо, прерывисто всхлипывает, гладя Клои по растрёпанным волосам, да как Хендрик ван Сентен хмуро возится у заклинившей гермодвери в конце туннеля, пытаясь разблокировать электронный замок.

Томас сидел спиной к нам, привалившись к ледяной стене. Его руки, испачканные в крови Жака, мелко дрожали, но лицо снова превратилось в каменную маску. Дориан стоял у противоположной стены, тяжело дыша и глядя в пол. Полевое братство, которое удерживало нас вместе всю зиму, сейчас казалось окончательно мёртвым.

Вдруг этот удушливый покой разорвал резкий, пронзительный треск.

Звук шёл снизу, от тела погибшей Хлои Кросс. На её тактическом жилете, прикреплённая к портупее, ожила армейская шпионская рация скрытой связи Высшего Совета. Динамик зашипел, захлебнулся статическими помехами, а затем сквозь штормовой гул ретрансляторов раздался голос.

Холодный. Размеренный. Ровный. До боли знакомый.

— Альпийский сектор, говорит центральная резиденция, — зазвучал из динамика леденящий, аристократический голос Клодин Дюпре прямо из Парижа. — Датчики зафиксировали критический прорыв растительного яда в главном зале и остановку систем жизнеобеспечения Судей. Камилла Бернье и Высший Совет утверждают, что объект полностью заражён. Оставшимся на верхних уровнях штурмовикам Пионов — слушай мой официальный приказ.

Мы все как один замерли, боясь сделать даже вдох. Дориан медленно поднял голову, его янтарные глаза Одуванчика испуганно сузились, а Томас резко обернулся, впившись взглядом в хрипящую рацию.

— Задраить внешние гермозатворы альпийской базы наглухо, — без единой капли жалости или сомнения отчеканила Клодин, и её слова эхом отскочили от бетонных сводов нашего тупика. — Опустить тяжёлые бронезаслоны и заблокировать все выходы сметной мантией. Объект должен быть законсервирован вместе с теневым врагом и всеми, кто находится внутри туннелей. Повторяю: изнутри не должен выйти никто. Исполнять.

Динамик рации выдал длинный, глухой сигнал отключения связи и затих.

В ту же секунду далеко впереди, в самом начале эвакуационного туннеля, раздался страшный, металлический, сотрясающий всю гору грохот. Это многотонные внешние гермозатворы швейцарской базы сорвались с петель, намертво перекрывая нам единственный путь назад, к осадному поезду. Камилла и Клодин Дюпре выполнили свой циничный шпионский план.

Мир окончательно перевернулся. Нас не просто бросили под удар столетней троицы Блан — Высший Совет, наша собственная аристократия, только что заживо запечатала нас в этой ледяной альпийской могиле. Они решили схоронить и монстров, и своих личных неприятелей за один раз.

— Нас заблокировали… — сорвавшимся, побелевшим от паники шёпотом произнесла Луиза, судорожно прижимая к себе безучастную Клои Фиалку.

Я медленно перевела взгляд с рации на Дориана, а затем на Томаса. Моя лионская земля глубоко под сапогами в последний раз глухо, безнадёжно зарычала, признавая поражение. Мы были отрезаны от всего мира. Позади нас, пробивая бетонные завалы, шли безжалостные столетние палачи, а впереди высились глухие шёлковые затворы Парижа, подписанные рукой девушки, которую Дориан когда-то пообещал защищать.

Рукоять шпионского передатчика Высшего Совета всё ещё оставалась лихорадочно-горячей в моих пальцах, когда эхо приказа затихло в динамиках. Я медленно опустила руку на холодный мрамор стола. Внутри меня не было ни капли сожаления — только леденящая, чистая и концентрированная пустота, заполнившая каждую вену. Дориан Руссо получил то, что заслужил. Если его шторм так сильно тянулся к Дикой Маргаритке, пусть они сгорают в объятиях друг друга в швейцарской могиле, пока чёрная спорынья теневого врага выжигает их ментальные каналы.

— Изящно сыграно, Клодин, — Лукас Вэнс со зловещей ухмылкой Нарцисса откинулся на спинку Председательского дивана, лениво аплодируя тремя пальцами. — Полевой бунт зачищен руками самих Садовников.

Камилла Бернье у окна даже не обернулась, лишь аромат её чёрных роз в кабинете стал удушающе густым, одобряя моё решение.

Бум!

Грандиозный ментальный импульс такой сокрушительной силы ударил в кованые двери кабинета, что тяжёлые дубовые створки с мясом вынесло из петель. Осколки дерева и рунических замков веером разлетелись по залу.

На пороге, шурша тёмными шелками роскошного кимоно, стояла Айми Сакура. Её фарфоровое лицо было застывшим ликом безжалостного самурая, а вокруг её тонких пальцев звенящим, леденящим гулом вибрировали сотни ментальных лезвий. Вслед за ней в разгромленный кабинет, тяжело опираясь на деревянную трость, медленно вошла монументальная старуха Чие Сато. За их спинами безмолвными тенями выстроились два десятка тяжело вооружённых боевых магов азиатских кланов.

— Вы совершили государственную измену, Камилла, — сокрушительно спокойным, глухим басом произнесла Чие Сато, останавливаясь в центре зала и с силой ударяя тростью по мрамору. От этого звука стёкла небоскрёба жалобно зазвенели. — Вы умышленно бросили первый курс Теплицы и штурмовиков Пионов на убой, запечатав гермозатворы. Клан Сакуры объявляет ваш молодой Совет трибуналу. Вы арестованы. Мы возглавим Орден и немедленно отправимся в Альпы, чтобы вскрыть бункер Судей.

— Попробуй взять нас, старуха! — бешено взвизгнула Камилла Бернье, и из её ладоней яростным шквалом рванули шипы Чёрной Розы.

В ту же секунду в кабинете Председателя вспыхнула грандиозная, беспощадная дуэль. По остаткам охраны Камиллы, занявшим позиции у колонн, мгновенно ударил режущий холод лезвий Айми. Азиатские воины Сакуры с боевым кличем ринулись на Садовников Ириса. Воздух раскалился до предела. Лукас Вэнс в панике выставил идеальное тактическое искажение, ослепляя нападающих зеркальными бликами, чтобы помешать трибуналу продвинуться к столу.

Я вскочила со своего кресла, и моя магия воскового покоя рефлекторно вырвалась наружу густым белым паром. Я не могла позволить Сато разрушить мою месть. Консервируя воздух вокруг Камиллы и Лукаса, я выстраивала плотные восковые заслоны, мешая ментальным лезвиям Айми пробить нашу защиту.

— Вы не выйдете отсюда, Сато! — со слезами ярости и разорванной гордости на глазах закричала я, направляя ледяной туман прямо под ноги наступающим боевым магам.

Это была настоящая война в самом сердце Парижа.

Плотное облако моего воскового пара с шипением растворялось под натиском чистой, режущей энергии Сакуры. Воздух в кабинете Председателя звенел так, что закладывало уши. Рядом со мной Камилла Бернье, тяжело дыша, выбрасывала импульс за импульсом, но боевые маги Чие Сато методично сжимали кольцо, оттесняя остатки наших Садовников к разбитым панорамным окнам.

— Дюпре! Берегись! — истошно выкрикнул Лукас Вэнс.

Я не успела среагировать. Воздушное пространство передо мной с тихим свистом лопнуло, и сквозь завесу тумана белой молнией прорвалась Айми Сакура. Её фарфоровое лицо было абсолютно спокойным, но в глазах горел безжалостный огонь. Тонкие пальцы Айми сделали неуловимый пасс, и десятки невидимых ментальных лезвий с размаху ударили по моему восковому щиту. Защитный заслон с треском раскололся, и меня отбросило назад, прямо на массивный дубовый стол.

Между нами вспыхнула жестокая, яростная дуэль один на один. Айми наступала плавно, шурша шелками тёмного кимоно, её лезвия рассекали воздух в сантиметрах от моего горла. Я лихорадочно концентрировала мантию воскового покоя, выбрасывая ледяной, удушающий туман прямо ей под ноги, пытаясь сковать её движения и заморозить её ментальные каналы. Ревность, боль от предательства Дориана и аристократическая гордость Дюпре давали мне силы держаться, но Айми Сакура была неумолима. Она пробивала каждый мой блок, мстя за своих друзей, запертых в Альпах.

— Камилла, Клодин, мы не удержим зал! — панически заорал Лукас Вэнс, выставляя последнее зеркальное искажение Нарциссов, которое на секунду ослепило наступающих воинов Чие Сато. Наш гвардейский трибунал Ирисов был практически уничтожен. Боевые маги азиатских кланов полностью перехватили инициативу.

Лукас судорожно рванул на себя тяжёлую золотую раму картины за Председательским креслом, обнажая скрытую в стене руническую панель.

— Уходим! Сюда! — Камилла Бернье, утирая кровь с разбитой губы, бросилась к нему. — Лукас, активируй секретный казначейский телепорт Совета! Живо!

— Клодин, назад! — крикнул мне Вэнс, лихорадочно вбивая фамильный код в светящуюся латунную панель. Скрытые руны на полу кабинета мгновенно налились плотным, багровым казначейским светом, формируя пространственный коридор.

Айми Сакура сделала резкий выпад, её финальное ментальное лезвие глубоко полоснуло меня по плечу, заставив вскрикнуть от жгучей боли. Но я успела оттолкнуться от стола и рыбьим скоком ввалилась в сияющий портал вслед за Камиллой и Лукасом. Старуха Чие Сато яростно взмахнула тростью, пытаясь разбить руническую цепь, но пространственный затвор захлопнулся с оглушительным металлическим щелчком. Мы бежали из собственной резиденции, бросая Париж

Айми Сато (Род Сакуры)

— Проклятье! — в ярости выдохнула я, тяжело дыша. Мои ментальные лезвия со звенящим, разочарованным скрежетом растворились в воздухе, оставив после себя лишь резкий запах озона и битого мрамора.

Я замерла перед пустой стеной за Председательским креслом, где ещё секунду назад сияла руническая панель казначейского портала Вэнса. На полу, прямо на том месте, где стояли Камилла, Клодин и Лукас, остался лишь выжженный багровый след, медленно остывающий в сыром мартовском тумане, который валил сквозь разбитые окна. Мы упустили их. Молодой Совет ускользнул в самый последний момент, бросив своих Садовников и резиденцию «ROSA».

Боевые маги нашего Клана быстро и безжалостно разоружали последних оперативников Ириса, заламывая им руки и выстраивая у колонн. Война в самом сердце Парижа утихла так же внезапно, как и вспыхнула.

Старуха Чие Сато медленно, тяжело стуча своей деревянной тростью по окровавленному мрамору, подошла к главному терминалу управления Высшего Совета. Её фарфоровое лицо оставалось пугающе спокойным, но в глубоких тёмных глазах горела суровая, вековая решимость. Она бесцеремонно отодвинула разбитую клавиатуру, опустила ладонь на рунический считыватель и закрыла глаза, вливая свою ментальную силу прямо в логистические узлы казначейского казначейства Вэнсов.

— Золото всегда оставляет след, — глухим, сокрушительным басом произнесла бабушка, и экраны терминала испуганно моргнули, очищаясь от системных помех. — Лукас Вэнс думал, что его семейные коды надёжно спрятаны. Но казначейские порталы привязаны к геодезическим точкам Ордена. Я вижу вектор их перемещения.

Я стремительно подошла к ней, вглядываясь в бегущие по монитору строчки зашифрованных координат. На экране терминала, лихорадочно мигая, высветилась та самая точка на границе Франции и Швейцарии, которую ещё несколько часов назад Хендрик ван Сентен отмечал на наших картах.

— Они сбежали в запертый бункер Судей, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость Сакуры. — Камилла и Клодин Дюпре переместились прямо туда, где заперли наших первокурсников. Они бросились в самую гущу мартовской бойни.

— Значит, там они и встретят свой трибунал, — Чие Сато резко выпрямилась, и её трость с глухим стуком опустилась на пол, ставя точку в парижском раунде. Она повернулась к командирам наших штурмовых отрядов. — Объявляйте полную боевую готовность. Поднимайте все уцелевшие осадные поезда Клана Сакуры на подземных перронах столицы. Мы выступаем в Альпы немедленно. Мы вскроем эти гермозатворы и вытащим наших детей из каменного мешка, чего бы нам это ни стоило. А молодая аристократия ответит за каждое преданное сердце.

Глава 15. Бойня за выживание

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Тёмный, заиндевевший эвакуационный туннель казался бесконечной, леденящей веной внутри горы. Под потолком тускло мигали аварийные лампы. Воздух становился всё холоднее, вырываясь из наших ртов густыми клубами белого пара. Томас Незабудка шёл чуть впереди — он упрямо, без единого стона или жалобы нёс на плечах тело Жака Дюрана. Его исхудавшее лицо в этом полумраке казалось высеченным из камня, а чистые голубые глаза были устремлены строго вперёд. Я шла следом, придерживая за плечи бледную, мелко дрожащую Клои Фиалку, которая тихо шептала что-то в пустоту. Хендрик ван Сентен и Родриго Диас замыкали наш измученный отряд, а Луиза Бернар беззвучно плакала, прижимая к себе медицинскую сумку.

— Хендрик, долго ещё до технического выхода? — хрипло процедил Дориан Руссо, чья куртка всё ещё пахла озоновым штормом. — Черная спорынья сзади может прожечь завалы в любой момент.

— Ещё около километра, если верить схемам… — шёпотом отозвался голландский ассистент, но договорить он не успел.

Прямо перед нами, всего в десяти шагах, пространство заиндевевшего туннеля внезапно озарилось ослепительной, ядовито-багровой вспышкой. Сводчатый бетонный потолок жалобно застонал от резкого перепада давления, а воздух зазвенел от мощного пространственного всплеска.

Из сияющего рунического коридора, тяжело дыша и спотыкаясь на скользких плитах, на обледенелый пол вывалились трое.

Камилла Бернье в разорванном чёрном бархатном платье, с разбитой губой и горящими яростью карими глазами. Лукас Вэнс, чьи светлые волосы были растрёпаны, а на холёном лице застыл дикий, животный страх. И Клодин Дюпре. Она судорожно прижимала ладонь к глубокой ране на плече, сквозь её пальцы сочилась багровая кровь, пачкая роскошный, некогда безупречный меховой плащ. Портал за их спинами с оглушительным, металлическим щелчком захлопнулся, погружая туннель обратно в полумрак.

Мы замерли. Лицом к лицу. В этой леденящей подземной тишине.

Молодой Высший Совет, который всего полчаса назад через шпионскую рацию Хлои Кросс отдал приказ запечатать нас в этой альпийской могиле, только что сам угодил в собственный капкан. Клодин Дюпре, тяжело дыша от боли, медленно подняла голову, и её хазелевые глаза встретились со взглядом Дориана.

В туннеле воцарилась звенящая, невыносимая тишина. Слышно было лишь, как с заиндевевших бетонных сводов монотонно капает ледяная вода, разбиваясь о шпалы. Багровый отсвет закрывшегося портала медленно угасал на холёном лице Лукаса Вэнса, чьи зубы мелко стучали от парализующего страха.

Камилла Бернье застыла на месте, судорожно прижимая ладонь к разбитой губе. Но весь мой мир сузился до Клодин Дюпре. Раненая, бледная, в испачканном кровью меховом плаще, она тяжело опиралась на плечо Нарцисса и неотрывно смотрела на Дориана. Вернее, на его руки, которые рефлекторно потянулись к тактическому ножу.

— Ты… — хрипло, со звенящим шёпотом, полным дикой, первобытной ярости, выдохнул Дориан. Шаг за шагом Одуванчик надвигался на неё по обледенелому щебню, и вокруг его широких плеч со свистом закружился злой, колючий ветер. Янтарно-жёлтые глаза партизана горели безумием. — Это был твой голос в рации Хлои. Ты… ты отдала приказ запечатать гермозатворы базы наглухо. Ты заживо похоронила нас в этой горе, Клодин!

Клодин Дюпре даже не попыталась отступить. Напротив, она упрямо, с разорванной в клочья аристократической гордостью вскинула подбородок, и из её глаз брызнули горючие, злые слёзы. Из её здоровой ладони рефлекторно повалил густой белый восковой пар.

— Да! Это сделала я! — во весь голос, сорвавшись на отчаянный, надрывный крик, который эхом раскатился по бесконечным туннелям, закричала она ему прямо в лицо. — Я заперла вас здесь! А чего ты ждал, Дориан?! Что я буду покорно сидеть на руинах Теплицы и ждать, пока ты развлекаешься со своей Маргариткой в тамбуре поезда?! Ты сошёлся со мной из жалости! Ты предал меня, растоптал моё доверие ради неё! Ты уехал спасать Полевых сорняков, оставив меня одну! Высший Совет очистился от бунтарей, и мне не жаль ни одной секунды! Живите и сдыхайте в этой могиле вместе!

— Заткнись, Дюпре! Посмотри наверх! — сокрушительным, леденящим стальным рыком прервал её Томас Незабудка.

Он сделал шаг вперёд, и Клодин осеклась, её глаза испуганно округлились. В тусклом свете аварийной лампы Томас Незабудка стоял перед ней, бережно удерживая на плечах остывающее тело Жака. Лицо кудрявого Колокольчика было белым, а его пальцы навечно застыли на сломанном грифе гитары. Чуть поодаль Хендрик ван Сентен безмолвно держал на руках серый, иссушенный саван Хлои Кросс.

— Наш Сад умылся кровью, пока вы делили кресла в Париже, — мёртвым, монотонным голосом произнёс Томас, и его чистые голубые глаза Незабудки мазнули по Клодин с полным, уничтожающим безразличием. — Жак погиб, защищая Клои. Хлоя Кросс мертва. И этот монстр прямо сейчас идёт за нами.

Камилла Бернье испуганно охнула, отступая к стене, а Лукас Вэнс в панике закрыл лицо руками. Клодин замерла, её восковая магия испуганно угасла, а по бледным щекам безостановочно катились слёзы шока. Она поняла, в какую тактическую ловушку они переместились.

ГРОХОТ.

Внезапно в самом конце эвакуационного туннеля раздался страшный, пушечный взрыв. Многотонные бетонные плиты, которыми я завалила проход, с диким металлическим скрежетом разлетелись на куски шрапнели. По заиндевевшим сводам горы стремительно, со свистом поползли толстые, жирные чёрные стебли спорыньи, выжигая остатки мартовского воздуха и стремясь к нашим лодыжкам.

Из серого ядовитого тумана медленно, чеканя шаг по рельсам, вышла столетняя троица. Валериус, Мортимер и Агнес Блан. Их абсолютно белые глаза без зрачков зловеще блеснули в полумраке, а латунные капилляры трёх аппаратов хищно запели, наливаясь багровым светом. Они пробили завалы. Они настигли нас.

— Старые обиды сословий мертвы, — я шагнула вперёд, и из моих ладоней в обледенелые рельсы с яростным рокотом потекла сокрушительная земляная сила Лиона, заставляя шпалы вибрировать. Я встала плечом к плечу с Дорианом и Томасом. — Если мы прямо сейчас не перепишем наши союзы и не встретим их общим штурмовым щитом, этот туннель станет братской могилой для всего нашего поколения магов Ордена. К бою!

Камилла Бернье, Клодин и Лукас Вэнс, преодолевая ужас и раны, рефлекторно вскинули руки, объединяя мантии Роз, Нарциссов и Восковой Каллы с нашим Полевым штормом. Четырёхугольник разбитых чувств и шпионских предательств в одну секунду сгорел перед лицом первобытной смерти.

Темноту туннеля разорвала ослепительная вспышка. Три латунных аппарата в руках Семьи Блан запели в унисон, и багровое свечение их капилляров залило заиндевевшие стены зловещим, кровавым блеском. По рельсам, сминая обломки бетона, рванул сплошной ковёр из чёрной удушливой спорыньи и ядовитых побегов белены. Воздух мгновенно стал вязким, горьким, выжигающим ментальные каналы с каждым судорожным вдохом.

— Держать рубеж! — безумно закричала я, до крови впиваясь ногтями в ладони и выбрасывая всю накопленную лионскую ярость земли прямо перед собой.

Тяжёлый пол эвакуационного коридора со страшным, оглушительным треском раскололся под ногами Валериуса Блана. Многотонная каменная плита вздыбилась вертикально вверх, выстраивая массивную стену между нами и наступающим ядом.

В ту же секунду Дориан Руссо, шагнув вперёд и заслоняя меня своим широким плечом, обрушил в эту каменную расщелину колоссальный грозовой шквал ветра. Одуванчиковый ураган, пахнущий раскалённым озоном, ревел так, что закладывало уши, пытаясь удержать концентрат Борщевика, который Агнес Блан направляла сквозь щели.

Но столетние палачи Ордена даже не замедлили шаг. Сила их первородной магии, копившаяся целый век, давила на наши щиты монолитным прессом.

— Глупые сорняки, — донёсся сквозь грохот канонады сухой, леденящий смех Мортимера Блана. — Вы собрали здесь всю молодую кровь Ордена. Высший Высший Суд Парижа сам отдал вас в наши руки. Ваша магия до последней капли напитает саркофаг нимфы.

Сзади нас, преодолевая дикую боль в раненом плече и умываясь слезами, Клодин Дюпре вскинула ладони. Её магия воскового покоя вырвалась плотным белым паром, консервируя воздух над нашими головами и выстраивая защитные заслоны там, где ветряной щит Дориана давал трещину. Камилла Бернье и Лукас Вэнс, бледные, охваченные животным страхом, объединили силы Роз и Нарциссов, выбрасывая встречные ментальные искажения, чтобы ослепить наступающую троицу. Старый раскол, измены в тамбуре поезда, ревность и месть Клодин — всё это сгорело за одну мартовскую секунду. Мы дрались за право дышать.

Тектоническая стена, которую я удерживала из последних сил, пошла глубокими, зигзагообразными трещинами. Валериус Блан даже не напрягался — он просто шел вперед, и от одного движения его бледной руки гранитная толща крошилась, превращаясь в серую пыль. Воздух вокруг нас окончательно превратился в раскаленный свинец, пропитанный горьким, удушливым запахом белены.

Ветряной щит Дориана дрогнул. Колючие нити озона вокруг его плеч начали испуганно гаснуть, магия Одуванчика захлебывалась под прессом вековой силы. Дориан хрипел, его пальцы судорожно скрючились в воздухе, пытались удержать напор, но спорынья уже обвивала его сапоги, подбираясь к ментальным каналам. Еще секунда — и его шторм был бы выпит до самого основания.

— Назад, Руссо! — этот крик разорвал грохот обрушающегося бетона.

Прежде чем я успела хотя бы выдохнуть, из темноты туннеля смазанной, стремительной тенью вылетел Томас. Он не выставил хронологическую защиту, не пытался просчитать тактику. Парень совершил безумный, отчаянный бросок вперед, наотмашь толкая Дориана в плечо и закрывая его своим телом от прямого удара.

В ту же секунду Агнес Блан жестоко, торжествующе ухмыльнулась. Из латунного корпуса её прибора со звенящим, леденящим скрежетом вырвались длинные иглы-капилляры и с глухим звуком вонзились глубоко в грудь Томаса.

— Томас! — мой собственный крик застрял в горле, превратившись в хриплый, безумный хрип. Земля под моими ногами судорожно, сокрушительно вздрогнула, отвечая на дикую вспышку моей паники.

Аппарат в руках старухи хищно, утробно загудел, наливаясь густым багровым светом. Мы с ужасом видели, как латунные трубки начали стремительно выкачивать из Томаса остатки его ментальной силы Незабудки. Его исхудавшее лицо в одно мгновение побелело, приобретая тот самый пепельно-серый, страшный оттенок увядания, а чистые голубые глаза начали медленно затягиваться мутной, стеклянной пеленой. Его фиксирующая память, державшая всю нашу банду вместе, угасала прямо на моих глазах. Он падал навзничь на холодный щебень, отдавая свою жизнь за парня, которого еще полчаса назад ненавидел всей душой.

Дориан, ошарашенно глядя на упавшего Незабудку, взвыл от ярости, и его озоновый ураган вспыхнул с новой, сокрушительной силой, на мгновение ослепляя троицу Блан лавиной каменной крошки. А я упала на колени перед Томасом, пачкая руки в его крови и судорожно пытаясь закрыть рану на его груди ладонями, пока Луиза в ужасе кричала где-то позади.

Клодин Дюпре (Род Восковой Каллы)

Всё, что я строила внутри себя — вся эта леденящая аристократическая гордость, вся моя выпестованная, удушливая жажда мести Дориану и Маргери, — рассыпалось в прах за одну мартовскую секунду. На моих глазах Томас, которого я считала лишь безликой частью этой нищей Полевой банды, шагнул под латунные иглы Агнес Блан. Он отдал свою жизнь за человека, который предал меня, за человека, которого я сама заперла в этой горе.

Глядя на то, как его чистые голубые глаза затягиваются мутной пеленой увядания, я почувствовала, как в моей груди с корнем вырывается что-то самое главное. Наша сословная война, троны в Париже, капризы Камиллы — всё это было глупой, ничтожной фальшивкой перед лицом этой чистой, обнажённой Полевой жертвы.

— Клодин, назад! — испуганно закричал Лукас Вэнс, пытаясь перехватить край моего плаща.

Но я уже не слышала. Я рванулась вперёд, сбрасывая с плеч роскошный, отороченный мехом аристократический плащ Дюпре. Подол моего платья шуршал по обледенелому щебню шпал. Я шла прямо на Агнес Блан, и внутри меня, ломая все естественные барьеры ментальных каналов, закипала колоссальная, первобытная сила Восковой Каллы. Сила, которую мой Род копил веками, но которую никто и никогда не решался выпустить на свободу полностью. Потому что цена такого высвобождения всегда была одной — жизнь самого мага.

— Довольно, — тихо, со звенящим надрывом произнесла я.

Из моих ладоней, из глаз, из каждой поры кожи хлынул такой плотный, сияющий, хирургически белый восковой пар, что туннель в одно мгновение погрузился в абсолютное, стерильное безмолвие. Этот туман не просто консервировал воздух — он превращал всё, чего касался, в монолитный, вечный ледяной кокон.

Я чувствовала, как внутри меня со страшным, физическим треском рвутся ментальные жилы. Боль была такой неистовой, удушающей, словно мои собственные лёгкие заливали раскалённым воском, но я упрямо шагала вперёд. Мой психотип аристократки сгорел, уступая место финальному аккорду искупления.

Старуха Агнес Блан испуганно охнула, попытавшись развернуть свой латунный аппарат в мою сторону, но было слишком поздно. На полной штурмовой скорости мой восковой шквал обрушился на неё. Белый сияющий пар мгновенно сковал её пальцы, намертво забивая латунные трубки и иглы-капилляры устройства, которые ещё секунду назад высасывали жизнь из Томаса. Металл прибора со звоном лопнул, не выдержав колоссального давления восковой пробки.

— Умри, тварь, — прошептала я, и это были последние слова, на которые у меня хватило дыхания.

Восковой кокон с глухим, хрустальным звуком сомкнулся вокруг Агнес Блан. Её иссушённое, столетнее тело за долю секунды покрылось толстой, непробиваемой коркой мёртвого воска. Древняя Сорняковая ведьма застыла вечной, пепельно-серой статуей, её ментальные каналы разорвало моим финальным импульсом изнутри. Одна из трёх выживших столетних кукловодов была мертва. Она была уничтожена полностью.

Но цена оказалась абсолютной. Мои силы иссякли. Я покачнулась и медленно, теряя сознание, осела на холодные, грязные шпалы туннеля прямо рядом с Томасом. Моё тело казалось неестественно лёгким, почти прозрачным, а дыхание со свистом вырывалось из груди, унося последние крохи жизни.

Дориан Руссо, ошарашенно глядя на расколотый восковой монолит и мою угасающую фигуру, взвыл от дикой, разрывающей душу вины, и его озоновый ветер вспыхнул с новой, сокрушительной силой, закрывая наш тыл от обезумевших от ярости Валериуса и Мортимера. А Маргери Сезар, разрываясь между умирающим Томасом и мной, судорожно прижала мою ледяную ладонь к своему лицу, захлёбываясь слезами.

Валериус и Мортимер Блан взвыли в два голоса — этот жуткий, замогильный крик заставил бетонные стены туннеля задрожать, а с потолка гравием посыпалась крошка. Белые пустые глаза оставшихся братьев налились бешеной, вековой ненавистью. Гибель сестры Агнес сорвала с них остатки холодного торжества.

— Вы ответите за это, ничтожные бутоны! — прорычал Валериус, и латунные капилляры его аппарата вспыхнули слепящим, ядовито-багровым светом.

По обледенелым рельсам, сметая всё на своём пути, рванула сплошная, неостановимая лавина жирной чёрной спорыньи. Концентрат белены и борщевика хлынул на нас удушающей волной, мгновенно прожигая ментальные щиты. Дориан Руссо, шатаясь от усталости и разрывающей душу вины перед лежащей без сознания Клодин, выбросил вперёд руки, пытаясь удержать встречный озоновый шквал, но его ветер испуганно угасал. Я судорожно впивалась пальцами в щебень, заставляя тектонические плиты подниматься, но барьеры лопались один за другим под прессом столетней ярости. Мы задыхались. Луиза, Родриго, Камилла и Лукас Вэнс в ужасе прижались к стене — это был финал.

ГРАНДИОЗНЫЙ, ОГЛУШИТЕЛЬНЫЙ ВЗРЫВ.

Вся гора содрогнулась от мощнейшего удара, и тяжёлые внешние гермозатворы базы, которые Клодин запечатала из Парижа, с диким металлическим скрежетом разлетелись на тысячи мелких осколков. Толстые стальные бронезаслоны вынесло направленным руническим импульсом.

Сквозь поднявшееся облако серой пыли и шипящие клубы белого пара, прямо по путям, на полной штурмовой скорости выкатился массивный локомотив осадного поезда Клана Сакуры. Состав пробил блокаду в самый последний, критический миг.

— К бою! — громовым, сокрушительным басом скомандовала старуха Чие Сато, тяжело ступая на обледенелый щебень туннеля и вскидывая свою деревянную трость. Из её вековых ладоней во все стороны рванули мощнейшие ментальные волны, на корню срезая наступающую спорынью Бланов.

Вслед за ней, шурша тёмными шелками кимоно, со ступеней вагона безумной молнией сошла Айми Сакура. Её фарфоровое лицо было застывшим ликом яростного самурая. Вокруг её тонких пальцев зловещим, леденящим гулом вибрировали сотни ментальных лезвий. Два десятка тяжело вооружённых боевых магов азиатских кланов с боевым кличем ворвались в туннель, открывая шквальный антимагический огонь по Валериусу и Мортимеру.

— Айми… — прерывисто, захлёбываясь слезами, выдохнула я, удерживая на коленях бледную Клодин и холодеющего Томаса.

Айми Сакура сделала неуловимый пасс руками, и её режущий холод Сакуры намертво перекрыл ядовитый туман Бланов, выстраивая между нами и столетними палачами нерушимый гвардейский щит.

— Скорее! Заносите его в медицинский отсек, быстрее! — сорванный, отчаянный голос Луизы Бернар едва пробивал грохот боевых заклинаний и шквальный огонь, который маги Клана Сакуры вели по позициям Валериуса и Мортимера.

Хендрик и Родриго Диас, превозмогая слабость и кашляя от ядовитой гари, на руках затащили Томаса по стальным ступеням в медицинский вагон прибывшего поезда. Его тело казалось пугающе лёгким и холодным. Я бросилась за ними, спотыкаясь о порог тамбура. Внутри меня всё кричало от дикого, невыносимого ужаса: Клодин только что растворилась в воздухе, пожертвовав собой, Жак лежал без дыхания, и если сейчас угаснет и Томас, этот туннель станет концом для всех нас.

Томаса уложили на узкую медицинскую кушетку. Белое сияние люминесцентных ламп вагона безжалостно выхватило его пепельно-серое лицо. Из глубоких ран на груди, оставленных иглами Агнес Блан, толчками вытекала тёмная, густая Полевая кровь. Чистые голубые глаза Незабудки были полуприкрыты, их затягивала мутная, стеклянная пелена увядания. Его ментальные каналы, выпитые столетним прибором почти до самого основания, угасали с каждой секундой.

— Томас! Томас, посмотри на меня, слышишь?! Не смей закрывать глаза! — я упала на колени прямо перед кушеткой, судорожно хватая его ледяную, испачканную в крови Жака ладонь и прижимая её к своим пылающим щекам. Горячие, горькие слёзы безостановочно катились из моих глаз, смывая дорожную копоть. — Пожалуйста, не уходи... Прости меня за всё! Прости за тот проклятый тамбур, за то, что сделала тебе больно! Ты нужен мне, Томас! Живи, умоляю тебя, живи!

Я лихорадочно вливала всю уцелевшую, теплую земляную силу Лиона в его остывающие ладони, пытаясь своим теплом согреть его умирающие каналы. Луиза в панике, с дрожащими руками вскрывала одну марсельскую ампулу за другой, лихорадочно вводя концентрированные экстракты целебных трав прямо в его вены.

Томас Незабудка сделал один тяжелый, прерывистый вдох. Его ресницы дрогнули, и сквозь мутную пелену в его прозрачных голубых глазах в самый последний раз пробился едва уловимый, робкий отблеск прежней жизни — той самой, что звенела в нём в Теплице. Его пальцы слабо, едва ощутимо ответили на моё судорожное рукопожатие, фиксируя моё присутствие рядом с ним перед лицом грядущей тьмы.

А снаружи, на обледенелых рельсах Альп, Дориан Руссо остался стоять один в шаге от воскового кокона, где исчезла Клодин. Раздавленный колоссальной, удушающей виной за её гибель, Одуванчик полностью потерял контроль над собой. Его янтарные глаза налились диким, безумным огнём, и вокруг его широких плеч взвился такой яростный, смертоносный озоновый шторм, что Садовники Сакуры инстинктивно начали отступать назад. Дориан превратил свой ветер в бушующее лезвие, готовый в одиночку разорвать Валериуса и Мортимера на куски

Мониторы в медицинском отсеке жалобно, прерывисто пищали, отсчитывая угасающие удары сердца Томаса. Его пальцы, только что слабо ответившие на мое рукопожатие, бессильно разжались, окончательно соскальзывая с моей ладони.

— Марго, уйди, не мешай! — закричала Луиза, бесцеремонно отталкивая меня от кушетки. Ее руки были по локоть в крови, она лихорадочно вбивала иглу катетера, вливая в разорванные каналы Незабудки последние капли концентрированных марсельских эссенций. — Родриго, держи фиксаж! Хендрик, качай кислород!

Я попятилась к выходу из вагона, задыхаясь от собственных слез. Внутри купе пахло спиртом, железом и смертью, но снаружи, в ледяной темноте туннеля, гремел настоящий апокалипсис. Личные драмы больше не могли остановить этот штурм.

Выскочив на рельсы, я едва не упала от мощной взрывной волны. Воздух Парижа и Альп смешался в один удушливый коктейль. Обезумевший от вины за гибель Клодин, Дориан Руссо превратил свой одуванчиковый шквал в ревущее, неуправляемое штормовое лезвие. Его ветер сдирал обшивку с вагонов, крошил вековой гранит сводов и буквально перерубал толстые стебли спорыньи, которые Валериус и Мортимер Блан лихорадочно выбрасывали из темноты.

Боевые маги Клана Сакуры под предводительством Айми шли напролом. Режущий холод её ментальных лезвий вспыхивал в полумраке туннеля, хирургически точно отсекая пути отхода для столетней троицы. Старуха Чие Сато, тяжело опираясь на трость, стояла нерушимой скалой, и её вековые импульсы удерживали потоки Борщевика.

Камилла Бернье, умываясь слезами после исчезновения Клодин, тоже бросилась в бой. Её психотип Черной Розы раскололся от горя, и теперь она яростно, сокрушительно выбрасывала шипы прямо в спину отступающему Мортимеру Блану, искупая свой парижский обман.

— В бункер! Они отступают к залу управления! — громовым голосом крикнула Айми Сакура, уходя от встречного удара латунного аппарата.

Мортимер Блан, тяжело раненный штурмовым огнем Сакур и шипами Камиллы, кашлял серой пепельной кровью. Понимая, что их столетний заговор рушится, оставшиеся братья начали отчаянное, безумное отступление назад, сквозь разбитые гермозатворы прямо к латунному саркофагу первородной нимфы. Лукас Вэнс попытался трусливо перебежать туннель, чтобы спрятаться за броней поезда, но Мортимер на полной штурмовой скорости перехватил его. Латунные иглы-капилляры устройства Бланов с глухим скрежетом вонзились в грудь Нарцисса.

Лукас даже не успел вскрикнуть. Его холеное лицо вытянулось в предсмертной судороге, и его казначейская магия до последней капли была выпита прибором. Лукас Вэнс усох за три секунды, пополнив список жертв этой мартовской бойни и превратившись в пепельно-серый саван. Он стал еще одним трупом в этой ледяной могиле.

— Быстрее! Не дайте им дойти до нимфы! — безумно закричал Дориан, прорывая штормом коридор базы.

Мы ворвались в центральный зал управления в ту самую секунду, когда Валериус Блан, шатаясь от ран, упал грудью на латунную панель саркофага. Из его пальцев, пачкающих металл багровой кровью, вырвался финальный, вековой импульс. Оставшиеся латунные устройства Бланов, вобравшие в себя силу Гектора, Хлои, Жака, а теперь и Лукаса Вэнса, одновременно оглушительно, металлическим скрежетом взвыли.

Вся выкачанная магия Высших Родов хлынула по трубкам прямо внутрь стеклянного купола. Стеклянный саркофаг нимфы в центре зала озарился слепящим, ядовито-зеленым первородным светом. Жидкий туман внутри закипел, и контуры нечеловеческого существа начали стремительно, пугающе расширяться, разбивая столетнюю оболочку семени.

Стеклянный купол саркофага не выдержал колоссального внутреннего давления и с оглушительным, оглушающим звоном разлетелся на миллионы сверкающих осколков. Зелёное, удушливо-приторное марево первородной магии хлынуло в зал управления, мгновенно оседая инеем на металлических пультах. Из густого кипящего тумана медленно, пугающе грациозно ступило на забрызганный кровью бетон нечеловеческое существо.

Первородная нимфа открыла глаза. В её бездонных, абсолютно чёрных зрачках, лишённых белков, отразился весь этот леденящий альпийский бункер. Её кожа отливала блёклой, древесной белизной, а вместо волос по плечам вились тонкие, живые виноградные лозы, усеянные каплями выкачанной Полевой крови.

— О, великая создательница… Наш столетний сбор завершён! — Валериус и Мортимер Блан в экстазе упали на колени прямо перед ней на обломки брусчатки. Старики благоговейно простёрли к ней свои иссушённые, дрожащие руки, пачкая подол её туманного савана. — Очисти этот проклятый Орден Цветов! Начни новую эру!

Нимфа медленно повернула свою увенчанную лозами голову к коленопреклонённым братьям Блан. В её застывшем, прекрасном и жутком лице не было ни капли благодарности — лишь глухая, первобытная пустота дикой природы, не знающая пощады. Прежде чем Валериус успел хотя бы вскрикнуть, существо плавно, невесомо опустило свои длинные, изящные пальцы прямо на его седую макушку.

Касание было мгновенным. И страшным.

Прямо из ушей, глаз и рта Валериуса Блана с глухим, костяным хрустом рванули толстые, раскалывающие плоть корни. Его тело за долю секунды неестественно вытянулось, кожа налилась грубой, пепельно-серой корой, а растопыренные пальцы превратились в узловатые мартовские ветви. Столетний старик не успел даже издать вдох — нимфа одним касанием превратила его в мёртвое, безжизненное дерево природы, навсегда очищая его увядающие Сорняковые каналы от магии. Мортимер в диком, безумном ужасе отпрянул назад, но лоза нимфы мгновенно захлестнула его шею, и второй брат с таким же жутким хрустом пророс корнями прямо сквозь пульт управления, обращаясь в сухой, корявый дуб. Кукловоды Ордена были стёрты своим же собственным творением.

— Назад! Всем назад! — безумным, сорванным криком заорала Айми Сакура, и её ментальные лезвия в панике зазвенели, выстраивая встречный леденящий заслон.

Но нимфа уже сделала плавный, парящий шаг в нашу сторону. Вокруг её лодыжек со свистом распускались ядовитые цветы Борщевика, а её нечеловеческая аура давила на плечи с такой сокрушительной силой, что Камилла Бернье и уцелевшие боевые маги Клана Сакуры инстинктивно начали пятиться к выходу, роняя штурмовое оружие. Первородное существо не делило нас на сословия и Полевых — для неё мы все были лишь сухим хворостом, который нужно было вернуть под фундамент её Первородного Сада. Дориан Руссо, тяжело дыша и загораживая меня своим широким плечом, вскинул руки, концентрируя свой финальный, неуправляемый озоновый шторм Одуванчика, пока я судорожно вонзала пальцы в растрескавшийся бетон, готовясь принять этот безумный, смертоносный бой

Камилла Бернье (Род Розы)

Внутри меня не осталось ничего. Вся эта парижская роскошь, Председательское кресло Высшего Совета, шёлковые мантии и хрустальные люстры — всё это рассыпалось в прах, превратившись в пепел прямо на моих глазах. Дядя Гектор усох на обледенелой площади, Лукас Вэнс превратился в сморщенный серый саван у пульта, а Клодин Дюпре навсегда растворилась в воздухе, оставив после себя лишь леденящий белый пар. Я осталась совершенно одна. Черная Роза Парижа, которая так отчаянно цеплялась за власть, оказалась всего лишь испуганной девчонкой, запертой в холодном швейцарском бункере перед лицом первобытного кошмара.

Нимфа сделала ещё один плавный, парящий шаг вперёд. Её абсолютно чёрные, пустые зрачки бездонно блеснули, а тонкие лозы, вившиеся по её белым плечам, хищно устремились к дверному проходу. Существо шло к выходу из зала — туда, где на путях стоял осадный поезд Клана Сакуры, где в медицинском вагоне Луиза Бернар пыталась удержать угасающую жизнь Томаса Незабудки.

Если эта тварь выйдет из бункера, она очистит всех до единого человека. Наше поколение магов будет стёрто, превращено в безмолвный мартовский лес.

Я судорожно выдохнула, утирала кровь с разбитой губы и медленно поднялась на ноги прямо перед наступающей богиней увядания. Мой аристократический психотип правительницы сгорел, очищая душу от спеси и обмана. Я посмотрела на Маргери Сезар, которая судорожно вжимала пальцы в растрескавшийся бетон, на Дориана, чьи руки дрожали от неуправляемого озона, и на Айми Сакуру, чьи ментальные лезвия бессильно звенели в воздухе.

— Бегите, — тихо, но удивительно твёрдо произнесла я, делая свой первый, решительный шаг навстречу нимфе. — Хендрик, Айми… уводите поезд. Спасайте Томаса и Полевых. Я должна вернуть этот долг Теплице.

— Камилла, стой! Назад! — закричала Маргери, пытаясь перехватить подол моего разорванного бархатного платья, но я лишь обернулась и коротко, со слезами на глазах улыбнулась ей. Это была моя первая честная улыбка за все эти долгие, удушливые месяцы.

Я рванулась вперёд, ломая все естественные ограничители ментальных каналов Высших Родов. Из моих ладоней, из груди, из каждой поры кожи с оглушительным, сокрушительным треском вырвался колоссальный, необъятный шквал колючих стеблей Чёрной Розы. Моя магия, подпитанная всей накопленной яростью и скорбью по Гектору и Клодин, плотным, непробиваемым кольцом обрушилась на первородное существо, намертво связывая её белые руки и лозы.

Нимфа медленно повернула свою увенчанную виноградными листьями главу ко мне. В её пустых чёрных глазах не было удивления — лишь холодное, бездонное безразличие природы. Она плавно, невесомо опустила свои длинные изящные пальцы прямо на мою обнажённую шею.

Касание обожгло кожу леденящим, удушающим холодом. Прямо из моих лёгких, ломая кости и разрывая ментальные жилы, с глухим костяным хрустом поползли мощные, узловатые корни. Я чувствовала, как моё тело за долю секунды неестественно вытягивается, кожа мгновенно покрывается плотной, тёмной и грубой древесной корой, а растопыренные пальцы превращаются в гибкие мартовские ветви. Боль была неистовой, разрывающей сознание, но я упрямо, до самого последнего стука сердца удерживала нимфу своими шипами, сжимая её в смертельном, финальном объятии Чёрной Розы.

Я не успела издать ни единого звука. Мои карие глаза навсегда остекленели, превращаясь в две блёклые янтарные капли смолы, а моё тело с глухим хрустом окончательно проросло сквозь металлические панели зала, обращаясь в роскошный, цветущий куст диких роз с острыми, окровавленными шипами. Председатель Высшего Совета Камилла Бернье пала на этом штурмовом рубеже, искупая свой парижский обман собственной жизнью и ценой своего превращения даря сорнякам последние, драгоценные секунды на спасение.

— Камилла! — истошный, сорванный крик Маргери Сезар потонул в грохоте ломающегося металла, когда Дориан Руссо силой перехватил её за пояс, увлекая назад по тёмному эвакуационному коридору вслед за отступающими боевыми магами Айми.

Глава 16. Конец цветочной истории

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Мы вывалились из рушащегося коридора бункера обратно на обледенелый щебень туннеля. Позади, в глубине заблокированной базы Судей, всё ещё доносился глухой, зловещий хруст ломающегося металла и прорастающих корней Камиллы. Дориан буквально тащил меня за собой, его пальцы намертво впились в моё запястье, а вокруг его плеч испуганно выл затихающий озоновый шторм. Айми и старуха Чие Сато шуршали шёлковыми одеждами, на ходу отдавая штурмовые команды уцелевшим боевым магам.

— Быстрее! Живо в вагоны! Системы локомотива запущены! — громовым голосом крикнул Хендрик ван Сентен, высунувшись из кабины массивного осадного поезда Сакур. Родриго Диас, тяжело навалившись на поручни тамбура, придерживал для нас тяжёлую бронированную дверь.

Я не помнила, как взлетела по железным ступеням. Ноги сами несли меня мимо застывшей в ужасе Клои Фиалки прямо в глубь медицинского отсека.

Под белым, безжалостным светом люминесцентных ламп кушетка Томаса казалась операционным столом в морге. Аппараты фиксации жизнедеятельности выдавали редкий, протяжный и угасающий писк. Пульс Незабудки падал со смертоносной, хирургической скоростью. Его исхудавшее пепельно-серое лицо окончательно потеряло остатки мартовского тепла, а чистые голубые глаза были плотно закрыты.

— Марго! Назад! — истошно, захлёбываясь слезами, закричала Луиза Бернар. Её халат был полностью залит кровью Томаса и Жака, а руки судорожно сжимали пустые марсельские ампулы. — Травы больше не держат его каналы! У него клиническая смерть, ментальные жилы разорваны и угасают! Нужен общий, немедленный ментальный импульс Полевой крови, чтобы запустить его сердце, иначе он уйдёт прямо сейчас!

В купе ворвался Дориан Руссо, тяжело дыша и пахня раскалённым озоном. За его спиной в проходе замерла бледная Айми Сакура.

— Томас! Слышишь меня, Томас?! — я упала на колени перед кушеткой, судорожно, до хруста в суставах перехватывая его ледяные пальцы и прижимая их к своей груди. Слёзы, горячие и злые, хлынули из моих глаз, пачкая его бледную кожу. — Пожалуйста, вернись... Не бросай меня на этих руинах! Я люблю тебя, Томас! Слышишь? Люблю!

Дориан молча, с диким надрывом и виной в янтарных глазах опустил свои горячие ладони на плечи Томаса, вливая остатки своего грозового ветра прямо в его увядающее тело. Я закрыла глаза, концентрируя всю тектоническую, сокрушительную лионскую ярость земли, что оставалась в моих жилах. Наш старый, нерушимый Полевой резонанс рванул наружу единой, мощнейшей волной. Земля и ветер переплелись, пробивая леденящий мрак его каналов и нанося мощнейший ментальный удар прямо по замершему сердцу Незабудки.

Пииип... Пииип... Клац.

Монитор на стене вагона судорожно моргнул, и рваная зелёная линия пульса, захлебнувшись, медленно поползла вверх. Томас Незабудка сделал один тяжёлый, надрывный и судорожный вдох, его грудь высоко взметнулась под нашими ладонями.

Размеренный, глухой перестук колёс осадного бронепоезда постепенно заполнял сознание. Альпийские туннели остались где-то позади, и теперь наш состав на предельной штурмовой скорости летел сквозь мартовские сумерки обратно к Парижу.

В купе медицинской фиксации пахло марсельскими эссенциями, железом и свежей хвойной гарью. Луиза и Родриго, измотанные до предела, ушли в соседний отсек, чтобы сменить повязки и наконец дать нам побыть наедине. Я сидела на самом краю медицинской кушетки, не выпуская тонкие, всё ещё пугающе прохладные пальцы Томаса из своих ладоней. Слёзы высохли, оставив на щеках стягивающие дорожки, но сердце продолжало лихорадочно колотиться.

Томас медленно, с тяжёлым вздохом приоткрыл глаза. Пелена увядания ушла, и на меня снова посмотрели его чистые, прозрачные голубые глаза Незабудки. Его взгляд всё ещё был бесконечно слаб, ментальные каналы едва восстанавливали разорванные жилы, но та глухая, леденящая маска каменного безразличия, что душила меня все эти дни, наконец-то треснула. Признание, которое я выкрикнула над его замершим сердцем, пробило его судейскую броню.

— Марго… — едва слышным, прерывистым шёпотом произнёс он, и его пальцы в ответ слабо, но ощутимо сжали мою ладонь. — Моя фиксирующая память… записала каждое твоё слово. Там, на пороге тьмы. Ты… правда это сказала?

— Правда, Томас, правда, — я судорожно кивнула, глотая новый подступивший к горлу ком, и прижалась лбом к его плечу, задыхаясь от накопившейся нежности и боли. — Я так испугалась, что потеряю тебя. Всё, что произошло в том проклятом тамбуре, все эти глупые обиды и ревность — это было безумие. Клодин погибла, Жак ушёл, Камилла осталась в Альпах… Наш Сад почти уничтожен. Но ты живи, пожалуйста. Без тебя здесь ничего не имеет смысла.

Томас долго молчал, слушая надрывный стук колёс. Его грудь тяжело вздымалась под простынёй. На его исхудавшем, бледном лице впервые за эту жуткую мартовскую ночь проступила робкая, ранимая и честная человеческая эмоция. В его глазах блеснули чистые слёзы скорби по потерянным друзьям, смешанные с тихим облегчением.

— Я не умею стирать прошлое, Сезар, — тихо, но удивительно мягко ответил он, и в его голос наконец вернулось прежнее тепло Теплицы. — Но я зафиксирую этот момент. Мы выживем. Мы дойдём до конца. Вместе.

Этот первый, тихий и полный слёз разговор склеивал наши разорванные души заново прямо посреди мчащегося поезда. А в узком металлическом коридоре вагона, прислонившись спиной к бронированной переборке, неподвижно застыл Дориан Руссо. Одуванчик караулил наш покой, засунув руки в карманы куртки. Его янтарные глаза были абсолютно тёмными, выжженными изнутри. Раздавленный колоссальной, удушающей виной за исчезновение Клодин, он слышал каждое наше слово через полуоткрытую дверь, и этот штормовой финал мартовского треугольника окончательно превращал его собственное сердце в пепелище.

Стук колес отдавался в моей голове тяжелыми, кузнечными ударами. Состав Клана Сакуры со скрежетом и шипением гидравлики замер на подземном перроне парижской резиденции «ROSA». Бронированные двери разошлись в стороны, впуская в тамбур стерильный, холодный воздух столицы.

Я вышел на платформу одним из первых, пряча руки в карманы куртки. Озоновый шторм внутри меня утих, оставив после себя лишь выжженную, мертвую пустыню. Клодин исчезла на тех рельсах из-за меня. Из-за моей слепой, бешеной одержимости Маргариткой. Я слышал их тихий, полный слез шепот в купе, видел, как Томас Незабудка возвращался к жизни под её ладонями. Мой тактический долг перед ними был исполнен. Я защитил их. Но теперь, когда Клодин растворилась в воздухе, искупая наши грехи своей восковой кровью, я больше не имел права оставаться рядом.

На перроне и в огромных залах резиденции нас встречали не просто штурмовики. Париж стянул под своды высотки «ROSA» абсолютно всех, кто уцелел в этой столетней шпионской катастрофе. Здесь, плечом к плечу, стояла вся последняя горстка людей цветов — около сотни последних магов мира, выживших в сочельниковой бойне и мартовской зачистке.

У длинных мраморных колонн стояла сама директор Клара ван Сентен, её строгое лицо осунулось от горя, но взгляд оставался твердым. Рядом с ней застыла Кристина Шмидт, судорожно прижимая к груди старые свитки Хроник. В первом ряду, бледная, с покрасневшими от слез глазами, стояла Сесиль Дюран — мать нашего покойного Жака. Она еще не знала, что её кудрявый Колокольчик навсегда остался в Альпах, и от этого вида у меня перехватило дыхание. Чуть позади, растерянно комкая фартук, замерла повариха Инесс, а вокруг толпились испуганные, но решительные остатки Полевого и Благородного крыла. Каждое лицо в этой толпе дышало глухим, отчаянным пониманием — бежать больше некуда. Все были оповещены об угрозе, заговор Семьи Блан был вскрыт под корень, и Орден Цветов готовился принять свой самый последний, финальный трибунал прямо на улицах столицы.

Я знал, что обычные парижане за пределами резиденции сейчас спокойно идут по своим делам, пьют кофе в утренних бистро и спешат на работу, совершенно не замечая надвигающегося апокалипсиса. Древний ментальный барьер Ордена — Занавес Соцветий— наглухо закрывал наш мир от их глаз. Для простых смертных эта мартовская буря казалась лишь аномальным весенним туманом и резким похолоданием, а сама первородная нимфа и наш смертельный бой для них останутся невидимыми, скрытыми в искаженном пространстве параллельного восприятия. Они увидят лишь густые облака над крышами, пока мы будем умываться кровью за их жизни.

Я дождался, пока Хендрик ван Сентен отвлечется на рапорт старухе Чие Сато, и бесшумно скользнул к его тактическому столу в штабном вагоне. Мои пальцы действовали мгновенно и четко, штурмовой психотип партизана не подвел — я аккуратно перехватил холодный, хищно вибрирующий латунный прибор Валериуса Блана, который мы вывезли из бункера Судей. Наша главная улика. Наше единственное оружие.

Я спрятал аппарат под куртку и медленно двинулся против течения толпы, пробираясь к техническим лифтам, ведущим за пределы городских стен. Прямо на Париж, пробивая Занавес и заставляя мартовские леса прорастать за секунды, на полной скорости неслась первородная нимфа. Она шла очистить этот мир, превратив последнюю горстку магов в безмолвные деревья природы.

Я не собирался ждать ее здесь, подставляя под удар Маргери и Томаса. Я уходил за черту города, в туманные пустоши окраин, один на один навстречу пробудившейся богине увядания. Латунный аппарат Бланов в моих руках судорожно запел, наливаясь багровым светом. Я был готов превратить свой одуванчиковый ветер в смертоносное штормовое лезвие и отдать свою Полевую кровь в этом финальном, самоубийственном бою, закрывая собой Маргери и искупая вину перед исчезнувшей Клодин Дюпре до самого конца.

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Я медленно вела Томаса по перрону, бережно придерживая его под руку. Его шаги всё ещё были неверными, но в чистых голубых глазах Незабудки горело упрямое желание стоять на своих ногах. Вокруг нас шумела последняя сотня магов Земли — преподаватели, повара, штурмовики. Но стоило нам приблизиться к колоннам, как толпа расступилась, и прямо к нам быстрыми шагами направилась Сесиль Дюран. Её бледное лицо, исхудавшее от мартовской тревоги, казалось высеченным из мела, а пальцы судорожно сжимали шерстяной платок. Она искала глазами своего кудрявого Колокольчика.

Я почувствовала, как к горлу подкатил горький, удушливый ком. Я не могла вытолкнуть из себя ни слова, страшась этой невыносимой, разрывающей сердце правды. Но Клои Фиалка, которая шла чуть позади нас, беззвучно качаясь из стороны в сторону, вдруг сделала шаг вперёд.

Её психотип робкой девочки окончательно сгорел на тех альпийских рельсах, уступив место выжженной, мёртвой пустоте. Клои подняла на Сесиль свои тёмные, бездонные глаза, в которых больше не осталось слёз. Из её пальцев лениво, почти траурно потянулась тонкая нить магии теней, обвивая порванный гриф гитары Жака, который она упрямо прижимала к своей груди.

— Его больше нет, Сесиль, — тихо, пугающе ровным и лишённым эмоций голосом произнесла Клои, глядя прямо в глаза матери своего любимого. — Жак погиб в бункере Альп. Он до самого последнего вздоха бил по струнам, закрывая меня своим телом от ядовитых шипов Борщевика. Он умер как настоящий Полевой штурмовик. Умер у меня на руках.

Сесиль Дюран покачнулась, словно от физического удара. Из её груди вырвался страшный, задушенный крик отчаяния, и она рухнула на колени прямо на холодный бетон перрона, закрывая лицо руками. Клара ван Сентен и Кристина Шмидт мгновенно бросились к ней, пытаясь удержать, а повариха Инесс разрыдалась в голос, роняя свой фартук. Клои Фиалка лишь молча, отрешённо опустилась рядом с матерью Жака, разделяя с ней эту неподъёмную, общую скорбь Полевого блока.

В этот самый драматичный миг к нам на полной штурмовой скорости подлетел Хендрик. Его стальные глаза были дикими от шока, а шпионский прагматизм дал трещину.

— Аппарат! Латунный аппарат Валериуса исчез со штабного стола! — тяжело дыша, выдохнул он.

— Дориан… — Айми Сакура, стремительно вынырнув из толпы боевых магов, мгновенно вывела на карманный терминал внешние радары Занавеса Соцветий. Её фарфоровое лицо исказилось от мрачного понимания. — Его озоновый шторм только что зафиксирован за пределами городских стен. Этот безумный Одуванчик выкрал прибор Бланов. Он ушёл в туманные пустоши окраин в одиночку, чтобы принять встречный удар первородной нимфы и сгореть там ради нас!

Мы бежали сквозь Занавес Соцветий, и окружающий мир вокруг нас уродливо, шпионски ломался, теряя привычные очертания. Обычный Париж с его шумом машин и утренним светом остался далеко позади, скрытый искажённым пространством параллельного восприятия. Здесь, на бесплодных туманных окраинах за городскими стенами, царил леденящий мартовский хаос. Земля под моими сапогами была скована изморозью, но древесная аура первородного существа уже заставляла почву утробно, безумно рокотать.

— Быстрее! Мы теряем его координаты! — на бегу тяжело выдохнула Айми Сакура, лихорадочно сверяя данные на светящемся экране терминала. Её шёлковое тёмное кимоно яростно трепал ветер, а вокруг пальцев зловещим звоном кружили готовые к бою ментальные лезвия.

Рядом со мной, превозмогая слабость после клинической смерти, упрямо бежал Томас. Его чистые голубые глаза Незабудки были сужены от дикой, невыносимой концентрации. Ментальные каналы парня работали на пределе штурмовых возможностей, его фиксирующая память намертво держала тактический вектор Хендрика ван Сентена, который прорывался чуть правее с автоматом наперевес. Мы нарушили все приказы Клары и Чие Сато, бросив последнюю сотню магов в резиденции, потому что сорняки не оставляли своих. Только не Дориана. Не после того, как Клодин Дюпре отдала жизнь ради нашего спасения.

Впереди, на самом краю окутанного серым маревом поля, туман внезапно взорвался ослепительной, ядовито-багровой вспышкой.

— Дориан! — сорвавшимся, паническим криком закричала я, когда мы наконец вылетели из-за насыпи.

Картина, открывшаяся нам, заставила моё сердце пропустить удар. Дориан Руссо стоял посреди этого мёртвого поля, раздавленный виной, но абсолютно безумный в своём финальном шквале. Его одуванчиковый ураган ревел с такой сокрушительной силой, что сдирал промёрзший дёрн до самого скального основания. В его руках дико, металлическим скрежетом выл украденный латунный аппарат Валериуса Блана, высасывая остатки озоновой магии из его собственных жил и направляя её встречным штурмовым щитом.

Но первородная нимфа была неостановима. Она медленно, паря над землёй, надвигалась на него сквозь серую дымку. Стоило ей сделать шаг, как из-под её босых ног со свистом вырывались многометровые, уродливые корни, мгновенно разрывая ветряные потоки Дориана. Живые виноградные лозы, усеянные каплями выкачанной Полевой крови, уже хищно, кольцо за кольцом опутывали его широкие плечи, утягивая Одуванчика в своё смертоносное, очищающее объятие. Нимфа заносила руку над его головой, готовая одним касанием превратить его в очередное безжизненное дерево природы.

— Бьём вместе! Не дайте ей коснуться его! — бешено рявкнул Томас Незабудка, первым срывая свой тактический нож с портупеи и бросаясь наперерез лозам.

Я со всей силы вонзила ладони в ледяную землю, выпуская всю лионскую ярость земли, чтобы выстроить финальный тектонический барьер между Дорианом и богиней увядания.

Дориан Руссо (Род Одуванчика)

Живые, усеянные каплями багровой крови лозы нимфы сжали мое горло, ломая хрящи и утягивая меня в ледяную, удушающую бездну. Я чувствовал, как первобытные корни уже прорастают сквозь мою грудь, выжигая остатки озоновой магии. Боль была неистовой, разрывающей каналы на куски, но в это последнее мартовское мгновение я открыл глаза.

Сквозь серую пелену Занавеса я увидел их. Маргери и Томас Незабудка стояли плечом к плечу, объединенные общим Полевым щитом. Они прибежали за мной. Они нарушили приказы, рискнули жизнью последней сотни магов мира только для того, чтобы не оставлять меня одного в этой туманной пустоши.

Вина перед исчезнувшей Клодин Дюпре, безумная, выжигающая сердце страсть к Маргаритке и робкая верность нашей банде — всё это переплавилось внутри меня в один финальный, сокрушительный взрыв. Я больше не хотел бежать. Я исполнил свой штурмовой долг. Я закрыл их.

— Живите… — едва слышно, одними окровавленными губами прошептал я, глядя прямо в расширившиеся от дикого ужаса глаза Марго.

Я собрал последние, смертоносные крохи своего одуванчикового шторма и до отказа выжал ментальные каналы, направляя всю ярость урагана прямо внутрь украденного латунного аппарата Валериуса Блана, который я сжимал в ладонях. Прибор Бланов, вобравший в себя колоссальный концентрат выкачанной силы Высших Родов, не выдержал моего безумного озонового давления. Металлический корпус устройства со звенящим, оглушительным треском лопнул прямо в моих руках, вызывая колоссальную, необратимую цепную реакцию.

Взрыв ядерной силы магии Цветов разорвал темноту окраин Парижа. Слепящая, бело-багровая волна первородной энергии титаническим шквалом рванула во все стороны, превращая обледенелую землю в пыль. Первородная нимфа истошно, по-человечески жутко закричала, когда этот разрушительный поток разорвал её лозы и корни, выжигая её семя изнутри и обращая её белое нечеловеческое тело в пепел. Наше столетнее Очищение закончилось здесь, на этом грязном мартовском поле. Мы сгорали вместе с ней в этом сияющем костре.

Я падал навзничь в эту ослепительную пустоту, чувствуя, как моё собственное тело рассыпается блёклыми одуванчиковыми искрами, уносясь по ветру в мартовское небо Парижа. Я уходил к Клодин, отдавая свою Полевую кровь ради спасения Сада.

Маргери Сезар (Род Маргариток)

— Дориан! Нет! — мой истошный, раздирающий душу крик захлебнулся в грохоте колоссального взрыва.

Рефлекторно, повинуясь лишь дикому животному инстинкту выживания, я со всей силы вонзила ладони в растрескавшуюся землю, выбрасывая всю лионскую ярость земли наружу. Мощнейший, плотный тектонический купол из многотонных гранитных плит и векового камня вырос вокруг Томаса, Айми, Хендрика и меня за долю секунды до того, как слепящая волна багрового огня накрыла поле.

Ударная волна с ураганным ревом ударила в мой земляной щит. Камни плавились, плиты трещали и лопались, но я держала этот купол зубами, умываясь горячими слезами и отдавая последние силы, чтобы защитить Томаса и Луизу. Огненный шквал бушевал снаружи, выжигая первородную нимфу и остатки Семьи Блан, но нас эта волна не взяла — мой каменный заслон выстоял в этом мартовском аду.

Когда всё затихло и гранитные плиты с грохотом опали, обнажив выжженную, покрытую пеплом пустыню, я упала на колени прямо в дорожную грязь. Первородной нимфы больше не было. На поле не осталось ничего, кроме блеклых, угасающих в воздухе озоновых искр Дориана Руссо, которые мартовский ветер лениво уносил в сторону Парижа. Он уничтожил тварь ценой собственной жизни.

Томас Незабудка медленно подошел ко мне со спины, его сильная, теплая ладонь мягко опустилась на мое плечо, возвращая мне фиксацию реальности. Наша драма чувств, его прощение в поезде — всё это было настоящим, впереди нас ждала жизнь и восстановление разрушенного Ордена вместе с уцелевшей сотней магов.

Я прижалась лицом к ладоням, беззвучно и горько разрыдавшись. Я знала, что останусь с Томасом, знала, что его честная Незабудка — мое будущее. Но там, в самой глуши моей истерзанной, разорванной в клочья Полевой души, я знала страшную, сокровенную правду, которую не скажу никому и никогда. Дориан Руссо, этот неистовый, дикий и опасный Одуванчик, со всей своей жестокостью и безумной страстью, навсегда остался любовью всей моей жизни. И его шторм улетал в небо, оставляя в моем сердце вечный, несгораемый пепел.

Маргери Сезар (Род Маргариток)

Прошло три дня, но мартовский туман так и не покинул Париж. Он лениво полз по разбитым панорамным окнам резиденции «ROSA», смешиваясь с запахом сырости и остывающего пепла. Занавес Соцветий медленно восстанавливался над столицей, стирая из памяти обычных людей отголоски той страшной неощутимой бури, что отгремела на окраинах. Город за стенами жил своей обычной, слепой жизнью, совершенно не подозревая, какую цену Орден Цветов заплатил за его покой.

В огромном, полуразрушенном зимнем саду резиденции было прохладно. Стеклянный купол над нашими головами местами пошёл трещинами, и сквозь них внутрь сиротливо пикировала мелкая снежная крупа.

Здесь собрались все, кто выжил. Последняя сотня магов Земли. Опустошённые, израненные, пахнущие походной копотью и траурными марсельскими травами. В первом ряду, поддерживаемая под руку поварихой Инесс, беззвучно плакала Клои Фиалка, бережно прижимая к груди порванный гриф гитары Жака. Рядом с ней, опустив голову, застыла Сесиль Дюран. Профессор Клеменс и Кристина Шмидт стояли чуть поодаль, безмолвно сжимая в руках закрытые свитки Хроник. Чуть в стороне, тяжело опираясь на костыли, замер Родриго Диас, чьё бледное лицо казалось высеченным из камня. Вся элита и все сорняки нашего мира теперь делили одну общую, неподъёмную скорбь на этих холодных плитах.

Мы провожали павших. Тех, чьи имена теперь навсегда зафиксированы в истории Ордена: Гектора Бернье, Лукаса Вэнса, Хлою Кросс, нашего весёлого Жака Колокольчика, Председателя Камиллу Розу и Клодин Дюпре, растворившую себя в восковом коконе.

И Дориана. Моего неистового, дикого Одуванчика.

Томас Незабудка стоял прямо рядом со мной. Его раны на груди были туго перебинтованы Луизой, а чистые голубые глаза смотрели на меня с той самой робкой, ранимой и честной надеждой, которую он вернул в медицинском вагоне. Он медленно протянул руку, и его тёплые, сильные пальцы мягко переплелись с моими, предлагая мне будущее. Предлагая спокойную, надёжную жизнь и своё прощение.

Но внутри меня всё окончательно замерло. Я аккуратно, почти неощутимо ослабила хватку и медленно убрала свою ладонь из его руки. Томас вздрогнул, его прозрачный взгляд Незабудки на секунду потемнел от глухой, пронзительной боли, но он всё понял без слов. Моя фиксирующая память могла остаться с ним на руинах этого Сада, но моё сердце навсегда улетело вместе с тем безумным озоновым взрывом на окраине Парижа. Я помнила лишь Дориана. Помнила его утробный рык, его горячие мозолистые ладони под моей футболкой в тамбуре поезда и его последний, прерывистый шёпот сквозь лозы нимфы. Я хотела остаться верна ему. До самого своего последнего вздоха, до увядания моих собственных ментальных каналов я собиралась нести этот удушающий, раскалённый пепел его шторма внутри своей души. Любовь всей моей жизни сгорела в Альпах, и я не собиралась предавать её память ради спасительного комфорта.

Старуха Чие Сато медленно вышла вперёд, в самый центр зимнего сада. Великая ведьма Киото, ставшая теперь официальным главой остатка магов мира, тяжело опустила деревянную трость на мраморный пол. От этого глухого звука вся сотня выживших людей цветов мгновенно замерла, устремив на неё свои полные усталости глаза.

— Наше Очищение завершено, но Сад почти пуст, — глухим, сокрушительным басом произнесла Чие Сато, и её пронзительные тёмные зрачки Сакуры сканировали притихшую толпу. — Старый мир сословий, Высших Родов и Полевых общин полностью уничтожен. Нас осталось слишком мало. Настолько мало, что если мы продолжим прятаться по разным углам Европы, Орден Цветов исчезнет навсегда. Отныне маги будут держаться вместе. У нас больше нет разделения на кровь и сорняки.

Матриарх Сакур обвела взглядом Клару ван Сентен и Кристину Шмидт, ставя финальную тактическую точку в этой мартовской шпионской войне.

— Мы покинем резиденцию «ROSA» в Париже, покинем все скрытые поселения, пентхаусы и общины мира. Мы все переселимся в Теплицу. Замок Клеменса станет нашим единственным, общим домом. Мы возведём над всей территорией школы единый, непробиваемый ментальный купол

Подземный перрон резиденции «ROSA» был погружён в гулкий, металлический полумрак. Локомотивы осадных составов тяжело, надрывно отдувались паром, заполняя бетонные своды белёсой шипящей пеленой. Последняя сотня магов Земли стягивала сюда всё, что удалось спасти: ящики с алхимическими эссенциями, оружие, тюки с тёплой одеждой. Шёл великий исход. Мы заколачивали двери Парижа, чтобы навсегда укрыться под единым куполом.

Я стояла у погрузочной платформы, безвольно наблюдая за суетой. Мои ладони были пусты, а в груди монотонно ныла выжженная, холодная пустота.

— Марго, — тихий, сорванный голос заставил меня обернуться.

Рядом стояла Клои Фиалка. Без своего Жака она казалась пугающе хрупкой, почти прозрачной. Она упрямо прижимала к груди сломанный гриф гитары, словно это был единственный якорь, удерживающий её на краю бездны.

— Ты действительно решила остаться одна, Марго? — Клои подняла на меня свои тёмные, выплаканные глаза. В них больше не было страха перед Бланами — только вековая Полевая скорбь. — Я видела, как ты отпустила руку Томаса в зимнем саду.

— Я не могу иначе, Клои, — шёпотом ответила я, бережно поправляя воротник её тёмной дорожной куртки. Пальцы мелко дрожали. — Если я приму его тепло, я предам память Дориана. Моя земля выстоит, но сердце… оно сгорело там, на окраине. Вместе с его озоном.

— Понимаю, — Фиалка отрешённо устремила взгляд на шипящий локомотив. — Наш Сад умылся кровью. Я тоже… я каждую секунду слышу, как Жак бьёт по струнам в моей голове. Сесиль Дюран зовёт меня в свой вагон, мы поедем вместе. Мы будем жить в Теплице ради его памяти. Береги себя, Маргаритка. Нам теперь держаться друг за друга под этим куполом.

Она слабо сжала мои пальцы на прощание и медленно побрела вдоль состава, шурша подолом дорожного плаща.

Я сделала несколько шагов к медицинскому тендеру, где Хендрик ван Сентен помогал забираться по ступеням Родриго Диасу. Ветеран Гвоздики, тяжело навалившись на костыли, хмуро сканировал взглядом платформу. Заметив меня, он жестко сжал челюсть.

— Ну что, Сезар, уходим на руины? — хрипло процедил Родриго, и в его глазах боевого гвардейца полыхнул сухой, упрямый огонёк. — Мой отец Рамон погиб на брусчатке школы, Гектор Бернье превратился в пепел здесь. Теперь Сато запрёт нас в замке, как зверей в клетке.

— Это единственный способ выжить, Родриго, — тихо произнесла я, останавливаясь у подножия лестницы. — Нас слишком мало. Если Занавес Соцветий рухнет, обычные люди растопчут нас.

— Знаю, — Диас глухо кашлянул, поправляя повязку на голове. — Будем крепить оборону купола. Твой Лион и моя Гвоздика ещё послужат Ордену, когда раны затянутся. Прощай, Марго. В замке начнётся совсем другая жизнь.

Луиза Бернар высунулась из дверей вагона, со слезами на глазах крепко обняла меня за шею, пахнув марсельскими сушёными травами, и увлекла Родриго внутрь.

Я круто развернулась на каблуках, собираясь идти к своему пассажирскому блоку, но наткнулась на него.

Томас Незабудка стоял у массивной бетонной опоры перрона, заложив руки за спину. Его раны на груди были плотно перебинтованы, а чистые голубые глаза смотрели на меня с леденящей, прозрачной ясностью. В них больше не было той робкой надежды, что светилась в купе, но ушла и каменная мстительная пустота. Он принял мой выбор. Он зафиксировал его навсегда.

— Ждёшь отправления, Сезар? — тихо, удивительно мягко спросил Томас, делая шаг мне навстречу. Стук его армейских ботинок гулко отскочил от плит.

— Да, Томас, — я опустила голову, не в силах выдерживать чистоту его взгляда. — Прости меня. За то, что не могу дать тебе то, чего ты заслуживаешь. Ты вытащил меня из ада, спас мою жизнь, а я…

— Не надо, Марго, — Томас мягко прервал меня, и на его бледном, осунувшемся лице проступила едва заметная, грустная улыбка Незабудки. — Моя фиксирующая память не умеет стирать прошлое, но она умеет уважать чужую верность. Ты верна Руссо. Верна его безумному шторму. Я зафиксировал это. И я больше не стану требовать от тебя невозможного.

Он протянул мне руку — открытую, честную ладонь без тактического ножа или защитных рун.

— Наш Полевой союз в Теплице остаётся в силе, — ровно и уверенно произнёс он, глядя мне прямо в душу. — Мы делим один боевой рубеж, один купол и одну землю. Я буду твоим щитом на тренировочном плацу, Маргери. Буду твоим соратником. Но как парня… ты выжгла меня из своей жизни окончательно. И я отпускаю тебя.

Я судорожно вздохнула, протягивая руку в ответ, и наши ладони сошлись в коротком, крепком штурмовом рукопожатии. Это было прощание с нашей робкой осенней любовью. Полевой союз первокурсников официально переплавился в сугубо боевое братство, лишённое личных надежд.

— Спасибо тебе, Томас. За всё, — прерывисто выдохнула я, уходя от его руки.

Локомотив состава Сакур огласил подземный перрон протяжным, надрывным металлическим гудком. Пора было занимать места.

Осадный бронепоезд Клана Сакуры со скрежетом и шипением гидравлики замер на полуразрушенной станции Теплицы. Тяжёлые стальные двери разошлись, и в тамбур хлынул чистый, до боли знакомый воздух Альп, густо перемешанный с леденящей копотью декабрьского пожара и свежей мартовской крупой.

Мы вернулись домой. Последняя сотня магов Земли медленно сходила на замковую брусчатку под тяжёлым мартовским снегопадом.

Прошло несколько недель. Замок оживал, упрямо наступая на горло недавней трагедии. Под единым, непробиваемым ментальным куполом, который старуха Чие Сато, Клара ван Сентен и Кристина Шмидт возвели над всей территорией школы, жизнь выживших людей цветов постепенно, ровно и шпионски налаживалась. Занавес Соцветий намертво отсёк нас от внешнего мира, превратив Теплицу в наш единственный, безопасный ковчег.

Я стояла у обрушенной балясины Главного манежа, наблюдая за тем, как шрамы сочельниковой бойни медленно затягиваются новой жизнью.

У лазаретных корпусов Луиза Бернар, весело улыбаясь, помогала Родриго Диасу делать первые шаги без костылей — его Гвоздика крепла, возвращая гвардейскую осанку. В садовой оранжерее Клои Фиалка бережно высаживала новые луковицы под чутким присмотром Сесиль Дюран. Клои больше не плакала; в её движениях появилась тихая, зрелая Полевая стойкость, а старый гриф гитары Жака теперь надёжно покоился на каминной полке их новой комнаты. Повариха Инесс шумно командовала на кухне, а директор Клара ван Сентен уверенно вела за собой первокурсников на утренние Хроники.

Я перевела взгляд чуть левее. У тренировочных манекенов Томас Незабудка мерно и чётко отрабатывал штурмовые удары тактическим ножом. Его чистые голубые глаза были сосредоточены. Он почувствовал моё присутствие, на секунду замер и коротко, со спокойным уважением кивнул мне. Это был кинжальный, честный кивок соратника по оружию. Наш Полевой союз окончательно переплавился в безупречное боевое братство. У него всё было хорошо. У всех вокруг всё понемногу налаживалось. Они учились жить заново, отпуская пепел Парижа и заснеженных Альп.

Все, кроме меня.

Я медленно отвернулась от суеты манежа и подняла голову, устремив взгляд в бескрайнее мартовское небо, затянутое серой пеленой защитного купола. Холодная снежная крупа обжигала мои щёки, но я не замечала её. Мои ладони были по-прежнему пусты, а внутри моих ментальных каналов Лиона монотонно и удушающе выла разорванная в клочья, неизлечимая пустота.

По верхушкам старых замковых елей со свистом пронёсся резкий, порывистый мартовский ветер. Он пах озоном. Хлёсткий, дикий и колючий, он растрепал мои волосы, словно напоминая о том самом обжигающем, запретном тепле в тёмном тамбуре осадного поезда. Этот сквозняк перехватил моё дыхание, заставляя сердце судорожно, болезненно сжаться в груди.

Я закрыла глаза, подставляя лицо под удары этого неистового шторма. Пусть Томас строит новое будущее Ордена, пусть Клои хранит память Жака, а выжившая сотня магов запечатывает замковые гермозатворы. Я не собиралась отпускать своё прошлое. До самого своего последнего вздоха, до полного увядания моих земных бутонов я собиралась думать лишь о нём. Мой неистовый, дикий и незабвенный Одуванчик сгорел, спасая нас, и я останусь верна его буре до самого конца.

Предрассветный час красил далёкие лесные массивы в блёклый, леденящий оттенок синевы. Весь замок ещё спал глубоким, безмятежным сном под надёжной защитой Единого Купола. Сто уцелевших магов Ордена Цветов видели свои мирные, мартовские сны в тёплых комнатах Теплицы, окончательно отгородившись от шпионских кошмаров Парижа.

Я медленно поднялась на самую высокую, стрельчатую готическую башню Главного архивного крыла. Каменистые ступени винтовой лестницы обжигали подошвы моих сапог, но я упорно шла вверх, оставляя позади спящую школу, штурмовые манекены Томаса, тихую оранжерею Клои Фиалки и затянутые шрамы нашего общего прошлого. Моя лионская земля глубоко внизу молчала, убаюканная изоляцией купола, но внутри моих ментальных каналов удушающий, раскалённый пожар не утихал ни на минуту. Я устала нести этот пепел в одиночестве.

Я толкнула тяжёлую дубовую дверь и вышла на открытую смотровую площадку башни.

Ледяной, пронизывающий мартовский ветер мгновенно ударил мне в лицо, срывая капюшон дорожного плаща. Он пах чистым, обжигающим грозовым озоном. Мои волосы растрепались, а дыхание перехватило от дикого, неистового узнавания. Это был его шторм. Его дикий, неуправляемый дух Одуванчика звал меня отсюда, с самой крыши этого мира.

Я подошла к самому краю каменного карниза, глядя на просыпающиеся в тумане замковые корпуса. И тут моё сердце окончательно пропустило удар.

Вокруг башни, вопреки всем законам суровой мартовской зимы, в воздухе лениво, паряще кружились тысячи пушистых, невесомых семян одуванчиков. Они искрились в блёклых лучах восходящего солнца, усеивая воздух золотистым первородным сиянием. Ветер бережно подхватывал их, увлекая за пределы защитного купола, прямо в бесконечное чистое небо. Дориан Руссо не погиб на том поле Парижа — его шторм рассыпался на миллионы этих живых искр, и теперь он пришёл за мной, чтобы сорвать последние затворы моего Полевого плена.

Вся моя выжженная, разорванная в клочья душа в одно мгновение наполнилась ослепительным, первобытным светом. Ревность, боль, предательства сословий и удушающая скорбь Теплицы — всё это растаяло, исчезая в мартовском тумане. Я больше не была запертым сорняком. Я была свободна. Моя верность Одуванчику победила саму смерть.

Я сделала последний шаг к краю бездны, раскрывая объятия навстречу ревущему озоновому шквалу и протягивая ладони к летящим пушистым семенам. На моих губах впервые за все эти долгие недели расплылась счастливая, безумная Полевая улыбка.

— Я иду к тебе, мой Дориан, я иду! — сорвавшимся, ликующим и полным неистовой любви криком выдохнула я прямо в мартовское небо, шагая вперёд, в пустоту.

Ветер с рёвом подхватил моё тело, сминая дорожный плащ и унося меня ввысь, в самое сердце искрящегося золотого шторма.

Томас Незабудка (Род Незабудки)

Утро наступило ровно в шесть. Защитный купол над Теплицей едва заметно мигнул, пропуская первые блёклые лучи мартовского солнца, а моя фиксирующая память уже механически запустила свой привычный, штурмовой отсчёт секунд. Я проснулся от странного, давящего чувства абсолютной тишины в Полевом корпусе.

Я быстро натянул армейские ботинки, застегнул портупею и по привычке вышел в коридор. Ноги сами понесли меня вверх по винтовой каменной лестнице Главного архивного крыла. Логика шпиона подсказывала, что на самой высокой башне замка что-то изменилось. Воздух на ступенях становился всё холоднее, и чем выше я поднимался, тем сильнее сквозь щели в кладке пахло... озоном. Свежим, раскалённым грозовым озоном Руссо, который должен был исчезнуть ещё три дня назад на окраинах Парижа.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь и вышел на открытую смотровую площадку.

На каменном карнизе башни никого не было. Леденящий мартовский ветер яростно свистел между балясинами, гоняя по обледенелому полу несколько увядших стеблей дикой травы. Но прямо у самого края, аккуратно зацепленный за кованый штырь, сиротливо висел измятый дорожный плащ Маргери Сезар.

Я медленно подошёл ближе и опустил руку на холодную плотную ткань. Мои пальцы замерли. В ту же секунду мой резонанс Незабудки рефлекторно, с хирургической точностью считал и зафиксировал всё, что произошло здесь час назад. Навсегда.

Моя память Незабудки в деталях выдала мне её финальный исход. Я увидел, как она стояла здесь, умываясь слезами, как пушистые семена одуванчиков кружили вокруг её бледного лица и как она с по-настоящему счастливой, безумной улыбкой сделала свой последний шаг прямо в объятия мартовского урагана Дориана. Её земляная магия Лиона не сорвалась вниз — она растворилась в его небе, переплавившись в вечный, несгораемый союз Полевой любви. Маргери Сезар не покончила с собой. Она просто ушла к нему. Ушла к единственному человеку, который остался для неё смыслом дышать.

Я медленно убрал ладонь с плаща и заставил свои кулаки разжаться. В моих чистых голубых eyes не было ни обиды, ни ревности — только глухая, бесконечная скорбь человека, который потерял последнюю нить, связывавшую его с прошлым Теплицы. Она выжгла меня из своей жизни ещё в Париже, и этот её финальный выбор на вершине башни был абсолютно честным. Она осталась верна своему Одуванчику до самого конца.

Я аккуратно свернул её плащ, прижал его к груди и повернулся к выходу, готовый спуститься на Главную площадь, где у манежей уже собиралась последняя сотня магов Земли. Профессор Клеменс, Клара ван Сентен, Клои Фиалка и Родриго Диас ждали тактического отчёта. И я предоставлю им эту фиксацию. Я объявлю всему Ордену, что Дикая Маргаритка навсегда покинула наш купол, улетев вслед за штормом Дориана Руссо, а их Полевое братство на этой башне официально превратилось в легенду.

Заключение . Новая история

Айми Сато (Род Сакуры)

Прошло много лет. Мартовский туман, когда-то окутывавший руины старого Парижа, остался лишь на пожелтевших страницах Хроник. Занавес Соцветий надёжно скрывал нас от внешнего мира, а Единый Купол над Теплицей давно превратился в нерушимый, сияющий свод, под защитой которого расцветало совершенно новое, сильное поколение магов Земли.

Я медленно шла по вымощенным камнем дорожкам возрождённого замка. Шёлка моего тёмного, расшитого серебряными лепестками кимоно тяжело шуршали по брусчатке. Годы шпионских войн и тяжесть управления Орденом оставили свой отпечаток — я давно стала взрослой, мудрой женщиной, Председателем Высшего Совета, но мои ментальные лезвия Сакуры по-прежнему оставались острыми и стояли на страже нашего общего дома.

За мной весёлой, притихшей стайкой семенили первокурсники. Около двух десятков юных детей цветов — новое, первое поколение, рождённое здесь, под этим куполом, от той самой уцелевшей сотни магов.

Эти новые дети родились свободными, в любви и мире, которые мы вырвали у смерти.

Я привела их в самый центр центрального сада Теплицы, где под стеклянным куполом раскинулась огромная, залитая мартовским солнцем оранжерея.

— Подойдите ближе, дети, — тихо, но со звенящей вековой сталью в голосе произнесла я, останавливаясь у подножия монументального постамента.

Я ласково коснулась деревянной трости с золотым набалдашником, которая теперь всегда была со мной. Внутри кольнула острая, удушающая волна тоски. Это была трость моей бабушки, Чие Сато. Великая матриарх Клана Сакуры ушла из жизни уже давно, её вековое сердце остановилось через несколько лет после исхода из Парижа, когда замок был окончательно запечатан. Она отдала все свои силы, чтобы удержать этот Купол, и теперь покоилась в родовой усыпальнице, оставив мне наследие и Орден. Я так скучала по её глухому, сокрушительному басу.

Юные маги испуганно и восхищённо замерли, выдернув меня из воспоминаний. Прямо перед ними высилась огромная, высеченная из цельного гранита и латуни статуя Маргери Сезар и Дориана Руссо. Они были изображены вместе, плечом к плечу, застывшие в своём последнем, яростном штурмовом броске. Дориан нависал над ней, вскинув руки к небу, а Маргери упрямо сжимала пальцы, словно удерживая тектонический щит.

Этот сектор сада обладал удивительной, первобытной магией. Вокруг каменного изваяния, вопреки законам закрытого пространства, всегда гулял резкий, порывистый мартовский ветер, пахнущий свежим грозовым озоном. А земля под нашими сапогами утробно, едва слышно дрожала, словно глубоко под фундаментом замка бились живые, неистребимые корни Дикой Маргаритки.

— Эти двое показали нашему миру, что такое истинная любовь, — ровно и глубоко произнесла я, лаская взглядом гранитные черты лица Марго. — И они дали будущее вам, юным магам. Дориан Руссо и Маргери Сезар сгорели в пламени мартовской оттепели, переписав историю Ордена своей собственной кровью и Полевой верностью. Они доказали, что сословия мертвы перед лицом чистых чувств. Помните об их жертве каждый раз, когда выходите на тренировочный плац.

Дети цветов безмолвно закивали, заворожённо глядя на летящие вокруг статуи пушистые семена одуванчиков.

— А теперь, — я обернулась к арке Главного корпуса и на моём фарфоровом лице расплылась тёплая, искренняя улыбка. — Поприветствуйте своего директора и наших преподавателей!

Из тени раскидистых пальм на залитую солнцем дорожку сада медленно вышла целая процессия, ведущая за собой наше будущее. Впереди шёл мужчина — Томас Незабудка. Годы пощадили его, лишь на висках проступила благородная серебряная седина, а его военная выправка и штурмовой психотип стали ещё более зрелыми и непоколебимыми. Он сменил армейскую куртку на строгий тёмный сюртук директора Теплицы. Его чистые голубые глаза Незабудки смотрели на мир с леденящей прозрачностью и мудростью человека, который зафиксировал гибель старого мира и смог построить на его пепелище новый Сад. Он обрёл свой покой в этих Хрониках.

Рядом с ним, мягко улыбаясь, шла Луиза Бернар — теперь уже главный, мудрый лекарь школы, чей халат по-прежнему едва заметно пах марсельскими целебными травами. Под руку её бережно придерживал Родриго Диас. Молодой мастер боевой тактики Гвоздики полностью восстановился, его осанка была безупречной и гордой, а от костылей не осталось и следа. Следом за ними шли уцелевшие профессора и Клои Фиалка, держа под мышкой новые журналы посещаемости. Наш Сад вырос заново.

— Здравствуйте, Председатель Айми. Здравствуйте, дети, — тихо, но на удивление тепло произнёс Томас, останавливаясь рядом со мной и бережно закладывая руки за спину. Он мазнул коротким, полным векового уважения взглядом по гранитной статуе Маргери и Дориана, окончательно отпуская своё прошлое. Парень повернулся к притихшим первокурсникам. — Ну что, начнём нашу новую эпоху?!

Дети радостно закричали, заполняя оранжерею звонким, счастливым смехом, Луиза и Родриго тепло переглянулись, а порывистый мартовский ветер Дориана Руссо напоследок ласково растрепал наши волосы, улетая под самый купол Теплицы.