Теория невмешательства Яна Маевского

Пролог

Мне снилась Москва-река. Я медленно погружался в ее осенние холодные воды вниз головой. Легкие неистово жгло, а тело предательски дрожало. И мне казалось, что так надо. Но никто не мог знать как правильно на самом деле. Даже я. Тот, кто наблюдал за другими и знал их страхи и тревоги. Тот, чья голова набилась людскими страданиями и переживаниями. Я освобождался, будто парил в невесомости, не чувствуя конечностей, но чужое я не в силах стереть. Оно во мне укоренилось так, что теперь можно было вырывать разве что с мясом.

Я еле вынырнул, хватая ртом воздух, и посмотрел по сторонам: вдалеке в тумане виднелся Крымский мост, а справа – высокие деревья в парке Горького, у которых я мог разглядеть лишь очертания вялой разноцветной листвы. Я представлял, как она кружилась в медленном вальсе, падала на холодную землю, а затем со временем гнила и от нее не оставалось живого места.

Но тут меня резко схватили за шкирку старой ночной рубахи и вытянули на холодный камень набережной. Перед этим я успел наглотаться воды. С надрывом прокашлялся, пытаясь разглядеть сквозь пелену человека, который это сделал.

Он.

Тот, кого я ненавидел всю свою жизнь. И тот, кто приходил в мои сны раз за разом.

Отец не говорил, а лишь оглядывал меня с ног до головы. Я не видел его страха, но этого было и не нужно.

В ту же секунду его руке появился нож. Он словно материализовался из воздуха.

Раз.

Горячая алая кровь заструилась по серой мокрой рубашке в районе груди.

Два.

Я выставил руку вперед — и оружие вонзилось мне прямо в ладонь.

Три.

Вязкая жидкость выливалась из моего рта, я попытался сделать вдох.

Но захлебнулся собственной кровью.

Глава 1. Неправильные вычисления

Вычислить человека проще простого —

Достаточно только коснуться.

(Из старых записей Яна Маевского, 16 февраля)

Габриэль Оноре Марсель говорил, что мы не одиноки в мире, и что бы мы не делали, мы в ответе за происходящее с другими.

А мне казалось, что я слишком не одинок, поэтому ответственен вдвойне.

Моя ответственность настигала меня там, где больше всего людей: на площади, в трамвае, на вокзале. Как будто я слышал каждый вдох и выдох, каждый шелест куртки или пальто, а может быть, даже и каждую дурацкую мысль человека. Мне уже было привычно, я ощущал себя как в своей тарелке.

Но что, если сам мир одинок? Мы тогда тоже должны быть ответственны? Надо записать это в свою тетрадь. Хорошая мысль.

Автобус резко затормозил перед светофором и практически мне в объятия упала женщина. Я неловко поймал ее, коснувшись руки, и отвел взгляд. Она что-то неразборчиво пробормотала и поправила берет.

Стук ее каблуков. Вода потоком забралась в мои легкие и заполнила рот. Попытался сделать вдох, но внутри что-то булькнуло, как будто воде внутри уже нет места. Она была вся во мне.

Закрыв глаза, начал считать до трех. Обычно это помогало. Но счет медленный, неспешный.

Раз. Я позволял страху вторгнуться в мою голову.

Два. Холодная вода. Бездна. Беспомощность. Руки тянулись к свету, но вынырнуть я не мог. Больше нет. Маленькие пузырьки воздуха уже вышли наружу. Пальцы похолодели, а затем онемели.

Три. Вместо кислорода — вода. Вместо мыслей — страх.

Но своими эмоциями я мог управлять.

Представил, что нахожусь на дне неглубокого бассейна. Теперь расстояние от руки до поверхности значительно сократилось. Я оттолкнулся от дна и оказался на свободе.

Открыл глаза.

И понял, что проехал свою остановку.

***

Я практически влетел в аудиторию под тихие смешки своих однокурсников. Коснулся головы и понял, что ветер превратил мои волосы в гнездо. Любая птица свила бы посимпатичнее. Кроме голубей.

— Маевский, — профессор по социальной философии — Андрей Михайлович Вербицкий — оторвался от доски и взглянул на меня поверх очков, — практически рекорд. Опоздали на одну минуту. — Он засунул руки в карманы и чуть качнулся. — Не заставляйте меня думать о вас в негативном ключе…

А я даже не знал, хотелось ли мне соответствовать его идеалам. С человеком, у которого была танатофобия[1], я вообще бы не связывался.

Узнал я об этом, когда Андрей Михайлович случайно потерял сознание из-за очередного приступа своей фобии. В тот день мы проверяли мой реферат, а затем профессор резко схватился за горло и начал кашлять. Я попытался ему помочь и тогда все понял.

Я сел подальше от остальных. Аудитория наполнилась шепотом, как будто воздух сейчас завибрирует. Но после того, как Андрей Михайлович прочистил горло, все смолкли.

— Социальная философия… — профессор смаковал эти слова. — Если рассматривать так называемую базу, то нам необходимо обратиться к Геродоту, Фукидиду и Полибию…

Я дернулся. И не из-за того, что предмет меня заинтересовал. Я давно об этом прочитал еще на летних каникулах.

Пронизывающий холод окутал меня с головы до пят. Мне все еще казалось, что я погружался в воду, а кислороду не оставалось места в легких. Я потер ледяные руки, разгоняя кровь.

Открыл свои записи и пробежался по тем, что оставлял недавно. Тетрадь уже повидала виды и в ней уже практически не оставалось чистых листов. Скоро придется заводить новую.

Но что, если сам мир одинок? Мы тогда тоже должны быть ответственны?

Под голос Андрея Михайловича разве что засыпать, но я попытался сфокусировать взгляд на строчках.

Одинокий мир?

Можно отбросить все рассуждения о том, что, возможно, мы одни во Вселенной и погрузиться в более глубокую проблематику. Например, человек — это функция со своим внутренним содержимым. Содержимое образует целую систему. Вот только загвоздка в том, что из-за переполненности этого внутреннего содержимого каждый принадлежит сам себе, не думает о других. Люди настолько погрязли в своих принципах, что просто не способны что-либо видеть дальше своего носа. Из этого складывается моя мысль?

Но есть же альтруисты, те, кто участвует в благотворительности. Но и они преследуют свои цели…

Я оторвал взгляд от записей и оглянулся. Однокурсники продолжали тихо шептаться, другие что-то записывали по теме лекции. И мне казалось, что я единственный здесь, у кого была ручка и тетрадь. Остальные писали либо с планшета, либо с ноутбука.

— Сегодня у меня сосед уезжает домой, — до меня донесся голос одного из однокурсников. — Устроим тусовку? Только чур не разносите мою комнату…

— Ян…

Я встрепенулся, глядя на профессора, который уже устремил свой взор на меня.

— Что писал Франк о концепции социальной философии?

— Если говорить в целом, то в его понимании общество — это духовное, соборное единство. И нельзя абсолютизировать либо «я», либо «мы». Это ведет к ошибкам: либо к «отвлеченному индивидуализму», либо к «отвлеченному коллективизму».

Андрей Михайлович кивнул и продолжил. Я рвано выдохнул, убрал свои записи и погрузился в лекцию.

Иронично слушать про Франка, который выступал против идеи социализма, а сам в ранние годы увлекался марксизмом. Я вот в детстве даже на томики Ленина не мог смотреть. Хотя книжные полки моей бабушки были забиты собраниями его сочинений. Она хранила их просто так, поэтому с каждым годом эти шедевры литературы покрывались толстым слоем коммунистической пыли.

Из размышлений меня выдернул голос Андрея Михайловича, который пробубнил что-то вроде «пара окончена» и стал собирать тетради и бумаги в свой кожаный портфель.

В столовую я пошел уже ближе к пяти, когда там было меньше всего народу. Живот урчал, но я не хотел лишний раз попадаться на глаза своим одногруппникам.

Деревянная котлета из индейки и серое пюре — сойдет для моего неприхотливого желудка.

— Маевский! — сзади послышался звонкий голос. — Наконец-то я тебя нашел!

Сердце сжалось, я затаил дыхание. Миша не должен быть здесь. Выслеживал меня специально?

— Тусим сегодня… ну ты понял, — Миша ткнул пальцем в мое плечо и широко улыбнулся. — Давай, ну это… подтягивайся, короче.

— Ты же знаешь, — я нахмурился и съежился. — Завтра пары у Смирнова.

— У тебя вечно найдется отговорка, — вздохнул Миша и взлохматил светлые кудрявые волосы. — Но за тобой должок….

Мой сосед по комнате учился на платном. Реклама и связи с общественностью. Однако его словарный запас сводился к нулю. А еще он боялся острых предметов. Поэтому писал только на планшете и никогда не носил с собой ручки. Потому что, как он говорил, однажды кто-то мог проткнуть ему горло.

И узнал я это не потому, что коснулся Миши. Однажды он напился и стал вываливать на меня все подряд. В том числе и про свои страхи. Даже было непривычно, когда человек просто так вскрывал перед тобой всю свою подноготную. Если бы я был хитрее, то, возможно, воспользовался парочкой фактов против него.

— Ну… бывай… — Миша махнул рукой и скрылся за дверью.

Последнее занятие было по философии политики и права. Мне хотелось выть до такого, что я даже кусал ногти. Легче создавать, чем переосмысливать чужое. Особенно с подачи профессора, который немного чавкал, когда говорил. Наверное, хотел есть. Чувствую, что однажды я превращусь в такого же, потому что всячески избегал столовые.

***

Самое простое — понять себя. Самое сложное — понять других. Иногда казалось, что у меня наоборот.

Чужой страх рождался из внешних обстоятельств: детство, семья, социальное окружение. Малейшее неправильное действие одного человека порождало сомнения у другого. Из этого сомнения появлялся страх. Я видел все это много раз.

Когда идешь от обратного, тогда легче понять природу опасений. Сначала узнаешь о страхе, а затем — всю его подноготную. Иногда я играл в игру: предполагаю, что именно послужило рождению той или иной фобии. И чаще всего выигрываю.

Я обернулся на крик ребят, которые словно купались в осенней листве. Даже порывистый ветер не пугал их, а наоборот раззадоривал. Они пинали пестрые листья, от чего те разлетались на несколько метров, а веселый смех разносился на всю округу. Детишкам от силы было лет шесть-семь. Вспомнил себя в этом возрасте. Когда не было забот, а мама ждала дома, приготовив любимый суп.

Я открыл свою тетрадь, перечитал, что удалось записать за сегодняшний день. Мои записи об одиноком мире не переставали покидать меня. А каково вообще одинокому человеку в таком окружении? От этой мысли я съежился и сунул руки в карманы. Словно она автоматически остудила мое тело до критической температуры. Но замерзнуть насмерть от своих рассуждений — не самая лучшая идея.

Когда я поднял голову, то понял, что в парке практически никого не осталось. От этого казалось, что каждый шаг отдавался гулким эхом, уходил за пределы этой территории. А может, оно так и есть. И нас слышал весь город.

Я всегда заходил в этот парк перед тем, как пойти в то место, от которого всячески старался бежать. Но я не мог не приходить. Мне нужно было знать, что ее холодные мысли тоже не доведут ситуацию до мертвой точки.

В квартире матери на удивление тепло. Или мне так показалось. Я снял обувь, а затем опустил взгляд еще ниже, к придверному коврику, на котором практически уже не читалась надпись: «Добро пожаловать». Скорее, «бро вать». Он лежал тут еще с моего детства. И как я раньше этого не замечал? Хотя, как и не замечать то, что обстановка и ремонт здесь сохранились с нулевых годов: старые обои в едва различимый голубой цветочек, деревянные двери с потертыми местами у самых ручек и выцветший позолоченный длинный торшер с бахромой.

Мама стояла посреди небольшого коридора и сминала ткань старого халата в горошек. Голубые глаза как будто слились с теми самыми обоями. А еще с последней нашей встречи на ее лице появилось больше морщин, хотя в ее возрасте говорят, что жизнь только начиналась. Кожа бледная, как у старой фарфоровой куклы, а некогда густые волосы были собраны в тонкий хвостик.

— Есть будешь?

Это был обычный вопрос, в который она попыталась вложить капельку заботы.

Я кивнул. Она медленно развернулась и направилась на кухню. Стены поглощали ее усталое шарканье. Но не мысли.

Налив полупрозрачный картофельный суп, она присела рядом и разгладила складки халата, а затем подперла щеку кулаком.

— Как в университете?

Я не хотел притрагиваться к еде, хотя был чертовски голоден:

— В порядке.

— В общежитии не затопили?

— Еще, наверное, не скоро затопят.

Мы замолчали. Солнце выглянуло из-за туч и осветило кухню вместе с этим несчастным супом. Он даже как будто приобрел более аппетитный оттенок.

— Может, возьмешь вещи потеплее? В твоей комнате еще остались.

— Если понадобится, я потом заеду.

А хотел ли я заезжать? И да, и нет. Прошлое тянуло меня сюда, как бы я не пытался игнорировать происходящее. Но я не мог смотреть на маму, которая с каждый днем увядала.

Самый действенный способ — избегание. Но только для кого он действенный?

Я знаю ее страх, знаю ее прошлое. И я мог бы помочь.

Но только хочет ли она сама избавиться от этого?

____

[1] Танатофобия – боязнь смерти.

Глава 2. Доказательства от обратного

Когда кто-то несёт бред, который не подкреплен фактами,

Я стараюсь сторониться таких индивидуумов особей личностей…

(Из старых записей Яна Маевского, 5 марта)

Не люблю, когда кто-то клеит себе на стены цитаты известных философов, не до конца понимая их настоящий смысл. Это то же самое, если я начну бесконтрольно вешать на стены плакаты любых рок-исполнителей, не зная их песен.

Люди думают, что таким образом они ближе к прекрасному, настоящему, ближе к пониманию самих себя. На самом же деле, они дальше от всего этого. Очень удобно вырывать фразу из контекста и представлять ее для себя за истину в последней инстанции. По моему мнению, необходимо узнать биографию философа, его взгляды, прочитать несколько работ, а затем уже думать: нужна ли тебе эта цитата и совпадает она с твоими жизненными принципами. Но по такому пути следуют немногие, к сожалению.

Однажды Люся — однокурсница с параллельного потока — сказала мне: «Фрейд писал, что нам чаще всего снится то, к чему мы страстно стремимся всей душой. Я стараюсь анализировать свои сны и прихожу к выводу, что не люблю инфантильных мужчин».

Я тогда прыснул.

Ну, во-первых, не писал, а говорил.

Во-вторых, учение Фрейда и по настоящее время подвергается критике.

Ну, а в-третьих: анализировать бред мозга, когда ты не можешь ничего контролировать, а затем еще и делать выводы на этой основе — странная затея. И весьма инфантильная.

Я слишком сильно надавил ручкой на лист тетради и на нем остались капельки синих чернил, которые тут же смазались. А мертвый свет от настольной желтой лампы как будто превратил эту кляксу в кровь какого-то мифического существа.

В комнате общежития действительно было прохладно. Может быть, стоило послушать маму и взять теплые вещи? Но моё эго не обрадовалось бы такому решению.

Сегодня в нашем полку прибыло. Еще один страх. Та самая женщина в автобусе, которая вряд ли бы прыгала от счастья, потому что о ее фобии узнал какой-то, как говорила Люся, «инфантильный мужчина».

Боязнь глубины, батофобия.

Признаки: невозможность сделать вдох, дезориентация, онемение конечностей…

На что влияет: любой отдых может быть испорчен.

И как следствие: отвержение воды как таковой, может развиться в глубокую гидрофобию[1].

Человек может бояться кататься на лодках, заплывать далеко в водоемах…

Меня прервали резкий удар по стене и громкое: «Наливай еще!». Сегодня в соседней комнате слишком весело. Но меня это не особо заботило. Если бы я попал туда и подцепил парочку страхов, то меня, наверное, потом увезли на скорой в состоянии вялого овоща.

Я попытался снова сосредоточиться на своих мыслях.

Первый мой страх, который я увидел еще в детстве — боязнь кукол. Она была у моего друга Степы.

Однажды мы играли у меня дома. Я выключил свет и закрыл дверь, а глаза старой маминой игрушки тогда как будто поглотил лунный свет. Степа сорвал голос от крика и потом весь следующий день не мог нормально говорить. А я же прочувствовал его страх как наяву: тремор рук, потливость, колотящееся сердце. Мне тогда показалось, что это я чего-то испугался, но потом связал несколько последующих ситуаций и пришел к неутешительному выводу.

А кукла была неприятная. Она чем-то напоминала персонажа Чаки из ужастиков.

Мои воспоминания прервала резко распахнувшаяся дверь. С оглушительным треском. В нашу с Мишей комнату ввалилось (по моим поверхностным расчетам) человек десять. В нос сразу же ударил запах едкого алкоголя и снеков.

— А вот и мы! — Миша отсалютовал бутылкой с неизвестной спиртовой жидкостью и его буквально занесло на кровать лицом вниз.

Все мои мышцы напряглись. Я попытался закрыть глаза, но меня тут же хлопнули по спине с такой силой, как будто я уже был готов выплюнуть легкие.

— Маевский, ну что ты как неродной, — Никита, — мой одногруппник, весьма крепкого телосложения, — плюхнулся на кровать, отчего взвыли пружины, и поставил банку с пивом на стол. — Мы тут вообще-то тебя тоже ждали.

Та самая Люся присела рядом с Мишей, взглянула на его позу, в которой он уже во всю храпел, и сложила руки перед собой. Она легко поправила каштановые вьющиеся волосы и стрельнула в меня хищным взглядом. Но как писал Блок (позволю себе вырвать из контекста): «бессмысленный и тусклый свет».

— Мы и тебе взяли, — Никита кинул мне в руки закрытую банку, которую я чуть не уронил, и продолжил: — Чтобы при мне открыл. А с ним что? — Он ткнул пальцем в уже завывающего Мишу, который обслюнявил всю подушку.

— Ему достаточно, — прыснула Люся и снова перевела взгляд на меня.

Еще один неизвестный парень, но с моего потока, включил какой-то умственно-отсталый рэп и стал хаотично раскачиваться из стороны в сторону, дергая руками.

Я опустил голову, задрожал. Захотел подняться, но не мог из-за ладони Никиты, которой он надавил мне на плечо. Я на секунду подумал, что если он коснется даже моего пальца, то я узнаю всю его подноготную. Чего бы мне совсем не хотелось делать в данный момент.

Казалось, что музыка, разговоры слились в бесконтрольную какофонию. Перед глазами все поплыло.

Я так и сидел за столом, смотря в упор на свои записи. Другие же как будто тетрадь не замечали. Я должен ее закрыть, никому не показывать, но руки словно лишились костей и болтались вдоль туловища, а дыхание сперло.

Никита пошел будить Мишу, ко мне же подсела Люся.

Она томно вздохнула и только хотела что-то сказать, положив локоть на стол. Но тут же ее резко отвело в сторону, она сбила банку с пивом и все его содержимое оказалось на тетради.

В этот же момент лампочка в моей лампе вдруг начала трескаться и мигать. Это продолжалось буквально две секунды. А затем все погасло.

Все было как в замедленной съемке. Я прерывисто дышал, сжал руки в кулаки, перед глазами появились черные точки.

Мои записи. Мое детище.

И тут меня словно отрезвило.

Я вскочил со стула, схватил тетрадь и резко выбежал из комнаты под недоуменный взгляд Люси.

На улице шел холодный ливень. Стеной. Я даже не остановился, чтобы подумать о зонтике и вернуться обратно, а просто накинул куртку на голову и побежал, куда глаза глядят. Тетрадка находилась у меня подмышкой. А ветер словно подгонял меня, чтобы я быстрее уходил подальше от того злосчастного места. Места, которое я считал собственной обителью. Даже если это был неприметный уголок.

Я знал, что однокурсники всегда подшучивали надо мной. Просто делали это тихо и незаметно. И обычно мне было плевать на это. Ровно до того момента, пока они не врывались в мое личное пространство. Все-таки люди до чертиков эгоистичны и мои рассуждения про одинокий мир нельзя считать закрытыми.

Нога попала в глубокую лужу, почти до щиколотки. Я одернул ее и помчал дальше, чувствуя, как носок и ботинок пропитались дождевой водой насквозь.

Забежал в первую попавшуюся кофейню. Согнулся пополам, чтобы отдышаться. После нескольких секунд понял, что на меня косо посмотрели несколько человек, которые сидели за столиком и пили горячий кофе в целости и сухости. Возможно, в целости находилась и их менталка, но только не моя.

Плюхнулся на первое попавшееся место и вынул тетрадь из-под куртки. Она была практически вся мокрая, а листы прилипали к онемевшим от холода пальцам.

Развернул записи, стал перелистывать: некоторых жидкость не коснулась, а другие выглядели, мягко говоря, неважно. Страницы пошли волнами, где-то потекла краска от ручки.

Я резко выдохнул и взъерошил волосы. Мне надо понять, что делать дальше, как быть.

Если ли смысл в том, чтобы что-то создавать, если потом придет тот, кто все разрушит?

Люди.

Эгоистичные, надменные, с набором пороков. Даже мир, который катился в одиночество, их недостоин.

— Простите?

Я поднял голову и увидел перед собой девушку-баристу в фирменном черном фартуке кофейни. Она сузила карие глаза и поджала губы, разглядывая меня. Прямые короткие волосы почти ниспадали на плечи. А в носу был пирсинг.

Не сразу заметив, что в руках она держала какую-то чашку, я прижал тетрадь к груди и съежился. Девушка поставила на стол напиток, приятный кофейный запах ударил мне в нос. Она шагнула назад и заложила руки за спину.

— Я понимаю, что это не мое дело, но выглядите вы неважно. Решила сделать вам комплимент от нашей кофейни. Угощайтесь, пожалуйста.

Я не ответил, все еще глядя то на чашку, то на девушку.

Она посмотрела на меня исподлобья и неловко улыбнулась.

Я выпрямился и потянулся к чашке, не понимая, что происходит. Затем одернул руку и вновь взглянул на лежавшую на столе мокрую тетрадь.

Бариста чуть склонила голову, развернулась и пошла к своему рабочему месту. Я не проводил ее взглядом. Все мое внимание было приклеено к чашке кофе, которую она оставила. Это мне? Может, она перепутала? Может пытается посмеяться надо мной?

Я увидел стоящее напротив меня зеркало, разглядел выделявшиеся серые круги под глазами, опять превратившееся в гнездо волосы. Только на этот раз это его точно свили голуби.

Посидел еще несколько минут в напряженной позе. Нога уже дергалась до такой степени, что задевала стол с нижней стороны, из-за чего кофе чуть расплескался на блюдце. Меня словно отрезало, и я все-таки с чуть большей уверенностью потянулся к чашке. Трясущимися руками взял в руки напиток. Сделал глоток. С робустой, немного корицы, минимум молока, в меру горячий. Я закрыл глаза, наслаждаясь вроде бы простым, но таким нужным для меня сейчас вкусом. Кофе словно потек по моим венам.

Я потер переносицу и вздохнул. Повернул голову в сторону прилавка и заметил ту девушку-баристу, которая что-то протирала рядом с кофемашиной. Кажется, она напевала себе под нос неизвестную мне мелодию, улыбалась и незаметно пританцовывала.

Я совсем ничего не понимал. Может, сейчас она подойдет ко мне и потребует плату? Разозлиться за то, что я так долго не оплачиваю счет за кофе? А вдруг это просто сон и на самом деле ничего этого нет?

Я со всей силы ущипнул себя за руку и прикусил нижнюю губу.

Нет. Не сплю.

Зачем ей все это нужно? Преследует свою цель? Что-то потребует от меня? Заставит убираться и мыть прилавок вместе с кофемашиной? Сделает своим рабом?

Я поднял голову к потолку и немного сполз со стула. Сейчас мне слишком сложно думать, мозг забит совершенно другим.

Как спасать записи и что это было с лампочкой в комнате? Может, пиво попало на провода?

Посидев еще минут десять, я встал и решительно направился к этой девушке с чашкой в руке. Поставил на стол и чуть пододвинул вперед. Бариста обернулась на стук и улыбнулась:

— Вам уже лучше?..

— Сколько я должен? — резко оборвал ее я.

Она заправила прядь волос за ухо и мягко усмехнулась:

— Это за счет заведения.

— Так не бывает.

— Бывает, — она сложила руки на груди.

— В моей картине мира нет.

— А в моей да.

— Я не приму. Завтра принесу деньги.

— Зачем? Разве это что-то решит?

— Мне будет неловко.

— А мне ловко.

Мы были словно на дуэли. Только ее слова ничем не были подкреплены. Она просто говорила. Без доказательств, без теорий и смыслов. Потому что ей так хотелось. Но такое не пройдет.

Девушка кивнула в сторону тетради:

— Кажется, вы были сильно расстроены из-за нее.

Я дрогнул и убрал записи за спину, не проронив ни слова.

— Если хотите, я могу вам помочь, — она пожала плечами. — Восстановить ее.

И вот опять. Сейчас выставит мне миллиардный счет за свои бесконечные услуги.

— Я училась в колледже на реставратора, — девушка вздохнула и посмотрела в сторону. — И… вот…

Я выставил руки ладонями вперед:

— Не стоит. Сам разберусь.

— Тогда советую вам хотя бы просушить каждую страницу. Обязательно в хорошо проветриваемом месте. Между ними положить впитывающую бумагу, а затем поставить тетрадь под пресс, чтобы листы разгладились.

Зачем она говорит это мне? Я помотал головой, пытаясь прийти в себя, но все же до сих пор не понимал ее намерения.

Я отстраненно кивнул и развернулся как солдат после построения, покидая кофейню.

Дождь прошел. Остались только лужи, освещаемые белыми фонарями и холодный ветер, который пробирал до костей.

Иногда мне кажется, что со мной играют. Эта девушка слишком вежливая, добрая и очень странная. Чую, она найдет меня и вытрясет все до копейки.

Я в этом уверен.

***

Я пошел в школу в шесть. Долго уговаривать маму не пришлось. Я был слишком развит не по годам. Да и она сама считала, что еще год в детском саду для меня будет невыносимым.

На учебу я ходил самостоятельно. До точки назначения было рукой подать, буквально пять минут быстрым шагом. Я всегда почти бежал наперевес с тяжелым ранцем, который подпрыгивал в такт моим движениям.

Антонина Геннадьевна была хорошим человеком, но плохим учителем. Я постоянно ее перебивал, из-за чего она скалила желтые зубы.

— Маевский, я так чувствую, что все последующие четыре года ты будешь вести за меня уроки?

В принципе я был готов. Вот только зарплату бы мне не выплачивали.

А вообще в детстве я всегда мечтал быть как капитан Врангель — путешествовать по морю, проявлять смекалку и быть свободным. В обычной же жизни — особенно, когда ты уже школьник — на тебя накладывались определенные обязательства: уроки, прилежное поведение, хорошие оценки. И ты должен соответствовать всему этому. А я хотел соответствовать себе. Потому что все эти паттерны — фикция.

Я видел, как мальчишки по очереди пихали друг друга в туалет для девочек, кидались самолетиками на занятиях, отвлекали учительницу криками. Они были собой. Почему же я должен был подстраиваться под какие-то стереотипы?

Однажды я сидел на перемене подальше ото всех в углу. Никому не мешал. Это было ключевым фактором. Но тут ко мне подсела Ангелина — одноклассница — и заглянула в книгу, которую я держал перед собой.

— Что читаешь, Ян? — она практически пропищала эти слова.

Я закатил глаза и повернулся к ней:

— Алису в стране чудес.

Она хлопнула в ладоши, от чего даже ее белокурые волосы качнулись:

— О, мне так нравится эта книга!

Интересно, что Ангелине она по душе, хотя сама боится замкнутых пространств. Пытается таким способом побороть свой страх?

— И, о чем же она? — я выгнул бровь.

Улыбка сползла с ее лица, Ангелина поправила прическу и призадумалась.

— Наверное, о приключениях.

— Нет, — я отложил книгу и сложил руки на груди. — В ней много философии. Например, вопрос о безумии. Все ли безумие — это плохо? Может быть, это способ самовыражения?

Ангелина притихла и чуть отодвинулась от меня. В глазах больше не читался интерес. Она зацепилась за юбку и начала наматывать ее край на палец.

Ну и, конечно же, я не стал говорить в лицо про ее страх. Пусть это будет нашей тайной. Общей, но не соединяющий нас в какой-то дружеский союз.

Продленка, дополнительные занятия в школе — мама пихала меня во все кружки подряд, только чтобы я не появлялся дома практически до шести вечера. Мама и отец работали.

Когда я зашел в квартиру, в нос сразу же ударил запах картофельного супа. Мой любимый.

Мама выбежала в коридор, вытирая руки о кухонное полотенце:

— Ян, опять ты что-то с волосами сделал? Почему ты вечно лохматый?

Я поставил ранец на пол, одновременно пожимая плечами.

Мне было плевать.

— Переодевайся и приходи есть.

Ужинать вместе с мамой — самая приятная часть вечера. Особенно, если мы вдвоем.

Когда я пришел на кухню, там до сих пор что-то дымилось, кипело, варилось. Даже было немного жарко.

— Как в школе?

Я выдохнул и стал ложкой вылавливать из супа картофелины.

— Да так…

— Сегодня мне звонила Антонина Геннадьевна. Сказала, что ты опять как нелюдимый. Почему?

— Мам…

— Ян, ответь честно: тебя обижают?

Я лишь отмахнулся.

— Тогда что не так?

— Мне скучно в школе.

Мама сделала глубокий вдох и присела рядом, погладив меня по голове:

— Что я могу сделать для тебя?

Я поднял на нее взгляд и тепло улыбнулся. Она сделала то же самое в ответ. Ее голубые глаза отдавали оттенком от обоев в цветочек, которые мы поклеили недавно.

Захлопнулась входная дверь. Я дрогнул. Мама посмотрела в сторону коридора, перевела взгляд на меня и шепнула:

— Беги в свою комнату.

Я послушался, хотя вся моя сущность кричала: останься. Но перечить не мог. Только не маме.

Я заперся, приложив ухо к двери.

— Что это? Опять суп?!

Хлесткий удар по столу. Я отпрянул, делая шаг назад. Тело затряслось, я зажевал нижнюю губу. Единственное моим желанием было: хоть один спокойный день в этой квартире.

— Я батрачу ради супа?!

— Милый, успокойся, пожалуйста…

Послышался звон битой посуды. Крики мамы. Она не звала на помощь, а просто рыдала.

Я забрался на кровать и накрылся одеялом.

— Прошу, пусть это закончится… Прошу…

Кому я молился? Это вопрос. Но он был последним по значимости.

До меня доносились обрывки диалога мамы и отца. Как будто я слышал даже ее шепот.

— Он не мой! Не моя порода! Вот эта черная волосня от тебя, глаза — твои! Ничего моего нет!

Я закусил тыльную сторону ладони, когда слезы полились сами. Почему? Почему он такой? В этот момент я хотел просто раствориться, но забрать маму с собой. Чтобы она не страдала, не мучилась. Что я мог сделать для нее?

Оказывается, многое. Но не слишком гуманное. То, от чего кровь стынет в жилах до сих пор.

______

[1] Гидрофобия – боязнь воды.

Глава 3. Разность теорий

Не люблю, когда со мной спорят.

Другому человеку достаточно знать о том, что я прав.

(Из старых записей Яна Маевского, 10 марта)

Я проснулся в своей комнате около восьми утра в позе засохшей кураги. И даже куртку с ботинками не снял.

Тетрадь все это время была в моих руках, я не выпускал ее ни на секунду. Как будто мне снилось, что кто-то пытался ее отнять, присвоить себе. Но снов не было.

Я еле отодрал лицо от подушки, протер глаза и сделал такой нужный для меня сейчас глоток воды, словно я пьянствовал вместе со своими однокурсниками в тот вечер.

Но мое горло иссушили мысли.

Тетрадь, треклятый дождь, та девушка в кофейне. Все смешалось во что-то неконтролируемое. От этого осознания я дернулся и сел на кровать.

Сегодня пары были где-то в одиннадцать, поэтому я должен забежать в то заведение и все-таки отдать деньги.

Не хотелось смотреть в зеркало и видеть себя в столь удручающем виде. Я быстро почистил зубы, взлохматил волосы и захватил рюкзак.

Свежий воздух на улице ударил в нос, мокрый асфальт словно переливался на утреннем восходящем солнце, а жизнь в Москве уже вовсю кипела.

Я почти не помнил, что вчера произошло, но прекрасно знал путь до кофейни.

Пальцы дрожали. То ли от холода, то ли от того, что мне сейчас снова придется оправдываться перед этой девушкой. Чего я, естественно, делать не хотел.

Я подбежал к двери и потянул на себя. Тут же передо мной в проеме выросла моя «спасительница». Мы неловко посмотрели друг на друга, а затем она легко улыбнулась, поправляя сумку на плече.

— А я вижу, вы из тех самых…

Я захлопал ресницами:

— Из каких?

— Принципиальных.

Она усмехнулась и сложила руки на груди. В этот раз на ней не было фартука баристы, поэтому я смог разглядеть ее образ, который мне был не очень понятен: рваные джинсы (и как она не мерзнет?), разноцветная футболка и фиолетовая куртка с белыми косыми полосами от шеи до низа.

— Я должен заплатить за кофе.

— Давайте для начала выйдем. А то начальство потом мне скажет, что я посетителей даже на порог не пускаю, — она шагнула вперед, и я с неохотой пропустил ее, хотя, по правде говоря, было верным решением не оставить ей места и получить хоть малейшее преимущество.

Мы отошли на небольшое расстояние от кофейни, и я сразу достал рюкзак, чтобы добыть деньги.

Девушка все это время наблюдала за мной, выгнув бровь.

— Вам понятие «просто так» вообще неизвестно?

Я остановился на полпути к карману и взглянул на нее. Как бы хотелось прочитать все то, что у нее внутри.

— Все это — неправильно, — отрезал я и протянул смятые купюры.

— Неправильно для кого? — она даже не взглянула на деньги, продолжая сверлить меня взглядом.

Я посмотрел на свою ладонь, а затем на нее. Ну, конечно же, неправильно для меня. Для кого же еще? Но вопрос заставил шестеренкам в моей голове сделать кульбит.

Девушка потерла переносицу и резко выдохнула:

— Давайте так: никто никому ничего не должен, окей? Если в вашей картине мира так не принято, то у меня для вас плохие новости.

Я все еще не знал, что сказать. Не мог же я на нее вывалить всю свою философию жизни, которая у меня собиралась по папочкам годами. Думаю, это бы выглядело весьма нелепо. Как будто я оправдывался перед незнакомым человеком.

— Может, вы просто примите деньги и вам не нужно будет отчитываться за меня в кофейне? — я попытался надавить на нужную точку.

Она прыснула и посмотрела мне прямо в глаза:

— Пытаетесь решить мои проблемы?

— Что?.. — казалось, что я теряю дар речи.

— Вы стремитесь утихомирить свои принципы или так заботитесь обо мне? Уж явно не второе.

— Я делаю доброе дело, ясно? — я вздернул подбородок. — Это вы пытаетесь быть тем, кем не являетесь.

И тут она засмеялась, запрокинув голову. Звонко, искренне. Пошел мелкий дождь, который капал мне на ресницы. От этого образ девушки немного расплывался.

— А я смотрю, вы уже в чужие головы залезать умеете?

Скажем так, почти.

— Не думала, что такой простой жест доставит мне столько проблем, — она сунула руки в карманы куртки и прошептала: — Мне искренне вас жаль, правда.

Она смеется надо мной? Или говорит серьезно?

— Все люди эгоистичны, — я уже не выдержал. — Не делайте из себя особенную.

Она задумалась и постучала указательным пальцем по щеке:

— Эгоизм может распространяться на обе стороны. Как для вас, так и для меня. И это не отменяет того факта, что я вам сделала кофе бесплатно. Потешила свое эго? Возможно. Но и вы от этого получили пользу. Не правда ли?

Я так и стоял, обнимая рюкзак. В обе стороны? О чем она вообще говорит?

— Это так не работает, — сказал я.

— Работает.

— Может, вы еще скажете, что Солнце вращается вокруг Земли?

— Не переводите тему.

— Я лишь говорю, что все это — абсурд.

— Его и так мало в жизни.

Что она хотела мне сказать? И почему я не мог поспорить с ней по-настоящему? Как будто все мои аргументы полетят в топку.

— Мне пора, — девушка пошла задом, а затем развернулась и кинула напоследок: — И да, абсурд — это не так уж и плохо.

Я проводил ее взглядом, однако внутри меня бушевал пожар. Казалось, что руки горели огнем, и я готов был стрелять пламенем направо и налево.

Чувствую, на этом наш спор не закончился. Только не на такой ноте.

***

Я сидел в столовой и в упор смотрел на деревянную котлету, которая уже действовала мне на нервы. И меня даже не радовало, что на этот раз на гарнир была гречка с овощами.

Тетрадь лежала рядом и всячески манила меня. Или сводила с ума. Я взял ее в руки, но раскрыть не смог, потому что многие страницы уже давно слиплись. Да, к совету той высокомерной девушки-баристы я, конечно же, не прислушался. Из принципа. А теперь пожинаю плоды.

Клайв С. Льюис писал: «Если вы думаете, что не страдаете гордыней, значит, вы действительно ею страдаете». И я бы вроде мог с ним согласиться. Вот только Льюис помимо сего прочего был теологом. А я атеист до мозга костей.

Я еле прожевал положенный мне обед. На ужин. Подумал, что больше никогда не буду сюда ходить. Хотя готовить самому — не самая приятная часть дня. Да и из-за занятий некогда. Особенно, если неделя начинается с пар Смирнова.

Мишу я сегодня не видел. Надо бы, наверное, поинтересоваться, как он себя чувствует. Но как мне кажется, после таких перформансов он всегда как будто заново родился.

После столовой я пошел в библиотеку, чтобы подготовиться к занятиям по проблемному полю классической эстетики. На дворе был конец сентября, а поэтому мы пока изучаем основные принципы — учение Платона и Аристотеля. Не скажу, что мне скучно. Но да.

В библиотеке было прохладно, в воздухе витал мой любимый аромат старого пергамента. Мне даже казалось, что в смеси этих запахов я могу различить, в каком году была отпечатана книга.

Людей практически не было, поэтому я выдохнул и побрел за своим набором на этот вечер.

Пока я готовился к семинару, то краем уха услышал, что в библиотеку зашли еще несколько человек, о чем-то перешептываясь между собой. Я поднял голову и увидел среди этой небольшой компании Мишу.

А он что тут делает? Это то же самое, если я приду на фестиваль тяжелого метала.

Компания скрылась среди книжных стеллажей, а я продолжил свои дела.

Позже я поставил последнюю точку в тетради, поднялся с места и пошел относить книги. Платон через несколько минут был на своем месте. Остался Аристотель.

Я завернул за очередной угол и неожиданно для себя увидел Мишу.

Вдруг лампы в библиотеке погасли, а тишина словно провалилась в саму себя. Пыль, вылетающая из стеллажей, стала такой осязаемой, что мне казалось, будто она завалит всего меня с головы до ног. Как песок.

Я оглянулся и снова посмотрел на своего соседа по комнате.

— Миша? — я поерзал на месте, вглядываясь в темноту. — Ты в порядке?

Он повернулся ко мне. Взгляд пустой, смотрящий сквозь меня.

Я хотела сделать шаг вперед. Но тут он достал ручку из своего кармана и со всей силы проткнул себе горло.

Кровь хлынула из его шеи, заливая дубовый потертый паркет библиотеки.

Я ахнул и подбежал к нему, когда он уже упал на пол, хаотично дергаясь.

— Помогите! — крикнул я, но мои слова будто застыли в воздухе.

И тогда я заорал во все горло. Но и это не помогло.

Приложил пальцы к шее Миши. Вены на его теле вздувались, пульсировали.

А он смотрел в потолок, даже не обращая внимания на то, что сделал.

Меня словно парализовало. Я не знал, что делать в такой ситуации. Ведь я не проходил основы оказания первой помощи. Трясущимися руками все еще попытался остановить кровотечение. Все мои пальцы было бордово-красные, одежда давно испачкалась.

Слезы полились сами собой. Быстрые, горячие, соленые.

И тут Миша перевел стеклянные глаза на меня.

— Что, Миша? — спохватился я и дрожащей рукой прикоснулся к нему.

Он стал хрипеть. Изо рта медленно появлялись красные пузырьки.

Наконец он смог вымолвить лишь одно слово:

— М… мать.

***

Я задрал голову и увидел пушистые облака, которые отдавали синеватым оттенком. Как будто они поглощали небо целиком, а затем без остатка растворялись в нем.

Карусель меня уносила вдаль, в неизведанные места, подальше отсюда.

Но я понимал, что просто кружусь на месте, без возможности улететь за пределы парка аттракционов.

Вместе весело играть.

Вместе весело шагать.

Играла странная детская музыка, которая мне уже порядком надоела, поэтому я помахал маме, предупреждая, чтобы она пришла за мной и забрала отсюда.

Но карусель не останавливалась, а мама засмеялась и пожала плечами. Мои брови сложились домиком, но внутри уже сверкали яркие молнии.

Но когда я в очередной раз пронесся мимо мамы, и она указала на фургончик с сахарной ватой, то немного расслабился. И даже эта приевшаяся музыка не помешала мне завершить мучительный круговорот.

— Тебе понравилось? — мама присела на корточки и протянула мне лакомство.

— Это как на уроке Антонины Геннадьевны, — я скорчил гримасу, будто съел кислый леденец. — Теперь песня мне будет сниться по ночам. Как и эти бестолковые школьные занятия.

Мама странно улыбнулась, встала и взяла меня за руку.

Мы шли вдоль бесконечных рядов с разными вкусностями, аттракционами (детскими и взрослыми) и смешными ростовыми куклами. Были слышны крики, визжания, задорный смех.

Вот бы и мне проехаться на большой карусели. Там нет дурацких мелодий, а сама конструкция поднимала тебя высоко наверх, будто ты паришь в невесомости.

— На каком еще хочешь покататься? — спросила мама.

Я показал пальцем на американские горки. Кабинки со свистом пронеслись, и ветер взлохматил мне волосы.

—Ян, — мама покачала головой, — тебе всего лишь шесть.

— Это все условности, — отмахнулся я и положил в рот огромный шмат сахарной ваты, который под конец свой недолгой жизни уже превратился в грустное нечто.

Мой рот пропитался сахаром, а руки по локоть были липкими до невозможности.

И тут мама посмотрела на меня. А мне показалось, что над городом нависли черные тучи. А ведь так оно практически и было. Мама поджала губы и произнесла:

— Нам пора домой.

Я сделал шаг назад и обнял себя за плечи. Теперь и рубашка прилипала к коже.

— А можно еще чуть-чуть? — с мольбой в голосе спросил я.

— Папа будет ругаться…

— Он не умеет ругаться, — я топнул ногой. — Он лишь все крушит у нас в квартире.

Мама устало вздохнула, посмотрела вдаль и произнесла:

— Не надо так говорить про папу.

Хотя я знал, что она согласна со мной. С каждым словом. Просто пыталась защитить его. Только зачем? Этого я не понимал до сих пор.

После нашего короткого диалога мама отмыла мои руки и лицо в туалете, а затем мы пошли прочь. Под грубый косой ливень, который, как назло, бил в самую макушку.

Но даже и от этого не было страшно.

Страшно было возвращаться в то место, в котором каждый твой день мог оказаться последним.

Глава 4. Сложение отрицательного

Складывать мысли в теорию — это не сложно.

Занятнее вытягивать оттуда отрицательные.

(Из старых записей Яна Маевского, 4 апреля)

Иногда мне казалось, что некоторые люди пустые. Нет, внутри них был, конечно, мешок с костями и органами, но на этом вся наполненность заканчивалась: ни адекватных мыслей, ни рефлексии, ни какой-либо умственной деятельности.

Выражалось это, как правило, в их способности что-то делать. Можно до бесконечности считывать человека, однако то, что он совершает зачастую значило больше, чем любое слово.

Но Миша не был пустым. Он мог сказать сущую ерунду, иногда даже некоторые слова я не способен был в принципе разобрать. Если они вообще вырывались из его рта. Но что-то в нем было. Живое, настоящее, непридуманное. Наверное, потому что он всегда приходил на помощь, хотя мы и не были друзьями. Да, точно. Думаю, что Миша был бескорыстен, несмотря на глупость в голове. А это дорогого стоило.

Казалось, что на руках до сих осталась его кровь. Горячая и липкая.

Я точно не помнил, что случилось после его смерти. Перед глазами все плыло, сознание помутнело. В тот вечер я быстро ретировался из библиотеки. Просто потому, что не мог смотреть на Мишу, не мог поверить, что он совершил нечто подобное.

Мне он снился. Как он протыкал горло этой злосчастной ручкой раз за разом: мелкий хруст пластика, хлюпающие звуки, алая кровь. Я пытался запомнить момент, когда Миша был в сознании (если бы вообще в нем был), как подносил к шее роковой предмет, который, оказывается, мог определить его жизнь за минуту. Почему? Почему он сделал это?

Я пытался понять, зачем люди совершают суицид: проблемы на работе, одиночество, буллинг. Но все-таки это не выход. Всегда можно найти опору, даже если она кажется ненадежной.

И главный вопрос: мог ли я помочь своему соседу по комнате? Мог ли отвадить его от этого? Если бы знал получше, то помог. Определенно. А если бы вообще не был с ним знаком, то я даже и не задавался этим вопросом. Где начиналась моя ответственность?

В перерывах между парами и на самих занятиях однокурсники постоянно о чем-то шептались, переглядывались между собой. Только я не смел их спросить, что происходит, Мне казалось, что это было немного нелепо с моей стороны. Все-таки мы не настолько близки. Или даже нет. Вообще не близки.

Потом нас позвали на собрание в аудиторию. О чем-то долго и мучительно рассказывали. Я не запомнил почти ни единого слова. Кажется, там было про совесть и бдительность. Зачем вообще об этом говорить, когда человек буквально умер на моих руках. Я видел его смерть.

В общежитии было тихо. О том самом спокойствии я мечтал уже с тех пор, как Люся пролила пиво на мои записи. А теперь понимаю: нужно опасаться своих желаний.

Я кинул взгляд на стол, где лежала тетрадь. У меня сложилось чувство, что она уже вся иссохла, скукожилась. Словно написанное в ней имело смысл, буквы впитали всю воду без остатка и даже больше.

Оглядел кровать Миши, его вещи: карманные часы, одну единственную тетрадь для занятий, пару статуэток из компьютерных игр. По виску стекла капля пота, я чуть не выдрал у себя клок волос.

Они придут. И они узнают, что я все видел.

Вдруг я услышал копошение снаружи. К соседям стучались в дверь. Я тихо выглянул и увидел двоих полицейский, которые стояли в другом конце коридора. Мои глаза расширились, сердце бешено застучало. Я тихо прикрыл дверь и стал искать выход из этого мучительного круговорота под названием: «допрос». Быстро накинул куртку и юркнул на улицу.

Свежий воздух забил все легкие. Словно я хотел быть живее всех живых после всего, что произошло. Застегнул молнию на верхней одежде, сунул руки в карманы и выдохнул. Клубы пара выглядели словно божественное сияние под единственным желтым фонарем. Еще минута и я поверю в Бога.

— Какая неожиданная встреча!

Я узнал этот голос. О нет. Моя «спасительница» пришла сюда, чтобы напоить кофе, а затем утопить в жмыхе. Попытался ускориться, но споткнулся на ровном месте, так как освещение у общежития было, мягко говоря, как в голове у Люси. Вроде просвет есть, но обитал там исключительно Фрейд.

— Вы в порядке?

Я практически поцеловал асфальт, но сумел удержаться. Резко повернулся к девушке-баристе и сощурился. Она словно прочитала мои мысли и сделала шаг назад:

— Вы не подумайте, я не слежу…

— Рад слышать.

Она заложила руки за спину и посмотрела на небо. Это молчание капало на меня словно вода на макушку.

Мне бы хотелось расспросить ее, что она тут делает, но потенциально я мог стать ближе к ней. Хотелось ли мне влезать в эту заварушку?

— Небо сегодня красивое.

Я проследил за ее взглядом и выгнул бровь:

— Оно же черное.

— И от того не менее прекрасное.

Ночное небо, да и еще и в тучах — прекрасное? Тогда моя бабушка любила Ленина.

— Не вижу в ваших словах смысл, — я почесал затылок, искренне пытаясь понять ее посыл.

— А он иногда и не нужен, — девушка-бариста втянула носом воздух и закрыла глаза. — Что-то мы создаем, а что-то существует независимо от нас. Небо не во власти человека. Оно большое и величественное. Необъятное.

Святой Апостол Петр, за что мне эти мучения? Я так скоро сам вознесусь.

— Но то, что мы создаем, можно контролировать. Думаю, что это лучше, чем терпеть дождь и метель.

— Вы, кажется, меня не поняли…

Ну, конечно. Она же вся такая из себя особенная. Это я падаль на службе у червя.

Мы обернулись на скрип двери. Люся выпорхнула из общежития и приблизилась к нам.

— Вы знакомы, Кира? — желваки заиграли на ее лице. Я видел Люсю такую только тогда, когда ее реферат по учению Фрейда профессор назвал сущей скукотищей.

— Немного, — Кира усмехнулась.

Теперь я знал, как ее зовут. И это меня сделало ближе к ней.

Она протягивает руку. Я замечаю ее тонкие пальцы и искусанные ногти.

— Надо наконец-то узнать друг друга. После того, что между нами произошло.

Люся округлила глаза, наблюдая за нами.

Мне пришла в голову мысль, что я мог разгадать ее и тогда у меня выпадет шанс выиграть в нашей бесконечной битве, которая началась с роковой чашки кофе. Эта Кира стреляла странными фактами направо и налево, а мне было нечем крыть.

Я сделал вдох:

— Ян.

Когда я коснулся ее ладони, меня словно отрезвило. Даже больше, чем ледяной осенний ветер и Люсин гнев.

Я закрыл глаза, а слезы брызнули сами собой.

Вина.

В этой Кире было слишком много вины. Еще я чувствовал что-то стекающее по моим рукам, доходящее до самых локтей. Сердце разрывалось на куски, пальцы дрожали, зубы стучали до хруста, готовые раскрошиться в любой момент. Я посмотрел на небо, которое окрасилось в бордовый и увидел льющийся дождь словно из самой крови. Он окрасил серый потрескавшийся асфальт, словно впитался в него до самых низов.

«Что я наделала?», — это единственное, что пульсировало в моей голове.

Я стоял у тела. Но не знал этого человека.

И он был мертв.

***

Я бежал по дороге уже несколько минут, не чувствуя усталости. Со всех сторон меня обволакивал молочный туман. Еще мгновение и я бы подумал, что он осязаем.

Куда я направлялся? Где находился?

Оглянулся назад, но и это не помогло — сплошная пелена.

Попытался в своем сознании воспроизвести хоть одну дельную мысль. Но всех их будто смотали в огромный клубок, а вытянуть из него хоть одну было невозможно.

Кар-кар.

Надо мной пролетел ворон. Его клич раздавался на всю округу, а взмах крыльев я бы сравнил с качанием огромного маятника, который неохотно разрезал тяжелый воздух.

Легкие начало жечь. Почему-то на мгновение мне показалось, что только туман помогал мне выжить в этом беспроглядном мороке. Он подпитывал меня изнутри, не давал упасть, наделял невидимой силой.

Но чем дальше я бежал, тем больше понимал, что нахожусь в небезызвестном мне парке — дымка исчезала прямо на моих глазах. Сначала я заметил вдалеке очертания голых деревьев, а затем — небольшой детской карусели.

Я подошел к ней ближе. Разноцветные лошадки, слоны, тигры — все они будто застыли с жуткими гримасами, смотрели на меня безумным взглядом.

Дотронулся до холодного и мокрого сидения. Но тут же одернул руку.

Вдруг конструкция пришла в движение. И музыка.

Я узнал ее. Эту надоедливую мелодию из моего детства я никогда не забуду. Тогда мы ходили кататься на аттракционах вместе с мамой. Мне было шесть.

Стук.

Я обернулся на звук и увидел Мишу. Он стоял неподвижно, чуть склонив голову набок. В его глазах плясали огоньки крутящейся карусели.

На секунду я захотел броситься к нему и спросить обо всем, что произошло. Но вместо этого вырвалось лишь удивленное:

— Миша?

Он молчал. Лишь смотрел в одну точку. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Скажи мне, как ты? Что с тобой?

Тишина. Играла лишь действующая на нервы мелодия.

Вместе весело играть.

Вместе весело шагать.

Детский хор задорно повторял эти слова раз за разом.

Между мной и Мишей было несколько метров. Я в одно мгновение мог оказаться рядом с ним и вытрясти из него все, что хотел узнать.

Я делаю шаг. Мелодию заедает.

Играть. Шагать…

Еще шаг. Миша стоит, не шевелясь.

Весело. Весело…

Третий.

Вместе. Вместе…

И тут огни карусели гаснут, конструкция резко останавливается. Музыка глохнет.

Я оборачиваюсь на звук. Слоники, тигры и лошадки как будто смотрят на меня тем же безумным взглядом.

Когда я вновь поворачиваюсь к Мише, то вижу рядом с собой моего отца.

Я сглотнул, но в горле пересохло. Попытался сделать вдох, но мне словно перекрыли доступ к кислороду. Моргнул, но глаза стало жечь.

Миша также стоял неподвижно.

Выцветшие зеленые глаза отца вдруг вспыхнули. Налились красным.

— Ян…

Он мерзко улыбнулся и оскалил кривые зубы. Его голос ломался, был неестественно высоким.

— Ты же знаешь…

Он достает нож.

— Что я тебе этого…

Замахивается.

— Не прощу…

Миша стал похож на игрушку, которую протыкали оружием насквозь. Остервенело, резко, с наслаждением. А он и не думал бежать.

Я упал на колени. Холодный колючий асфальт впился в мою кожу сквозь брюки. Посмотрел на свои грязные руки, а затем поднял голову.

Отца уже не было рядом, но Миша до сих пор стоял на месте. Окровавленный, бледный, но уже мертвый.

И тут его взгляд стал более ясным. Он хрипел, но четко произнес:

— Берегись своих мыслей, Ян.

Я сделал глубокий вдох. Меня выбросило в глубину улицы.

А затем я резко проснулся в холодном поту.

***

Отдирать себя от кровати утром — не самое приятное занятие. Особенно после сновидения, которое как будто вывернуло все органы наизнанку.

И несмотря на выходной, я выглядел как Ророноа Зоро.

Хотя откуда я его знаю?

Опять Люся вчера нашептала, пока мы сидели на современном естествознании. Наверное, я ее даже не заметил рядом с собой, а она как змея обвила мой разум и вложила туда парочку фактов из гиковской культуры. И я даже почему-то помнил, что ей нравился бронированный титан из «Атаки титанов».

Я умылся и приготовил себе скудный завтрак. Еще одной котлеты в своей «любимой» столовой я не выдержу.

В голове продолжал крутиться образ отца. Он раз за разом приходил ко мне. Я не принимал все это за сверхъестественное и даже не старался интерпретировать с точки зрения психологии и самокопания как такового. Потому что я ненавидел психологию.

Пока я жил один в комнате и ко мне никого не подселили. Вещи Миши так и лежали. И почему за ними не приехали его родители? Может быть, они пока оплакивали сына?

Наверное, так и было.

Настойчивый стук в дверь.

Без приглашения войти ко мне влетает Люся. Красная, запыхавшаяся, волосы спутались и прилипли к влажному от пота лбу. Она сжала кулаки и прошла в центр комнаты.

— Ян Маевский, — выпалила она, — у меня к тебе серьезный разговор.

Я так и присел. Что ей нужно от меня в такую рань?

Люся стала ходить взад и вперед, загибая пальцы:

— Сколько вы знакомы с Кирой?

— Чего? — выдавил из себя я.

Этих женщин я никогда не пойму.

— Еще раз повторить? — она вспыхнула как чучело на Масленицу. — Сколько вы уже общаетесь с Кирой?

— А какое это, собственно, имеет значение? — я выгнул бровь. — И вообще… неприлично врываться в комнату к молодому…

— Если ты не ответишь на мой вопрос, Ян Маевский, — она подошла ко мне вплотную и посмотрела сверху вниз, — я за себя не ручаюсь.

Я сглотнул. Нет, она все-таки сумасшедшая. Я даже по взгляду вижу, как она задумала мое убийство в подсобке общежития.

Вдруг нижняя губа Люси затряслась, а глаза заблестели.

— Мне просто нужно знать… Мы подруги… А я…

Я склонил голову набок, изучая ее. Что она хочет от меня? Люся, конечно, очень странный персонаж, но я не думаю, что она совсем с катушек слетела.

— Я очень за вас рад, но ради бога, не надо, — отмахнулся я и встал. — Наши с тобой «интеллектуальные» беседы не придут к общему знаменателю.

Она захлопала ресницами, глядя на меня.

— Дисконнект, понимаешь?

Она закрыла лицо ладонями и зарыдала. Громко и протяжно. Даже повыла несколько раз.

А что я такого сказал?

— Люся…

— Я… Мне…

И тут она резко выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

А вот такого перфоманса я даже от нее не ожидал. Хотя, чего я хотел от человека, который встает в шесть утра на пробежку.

Уже ближе к вечеру мои шестеренки в голове закрутились, и я понял, что имела в виду Люся. Не думал, что Кира (даже странно произносить ее имя) принесет мне столько проблем.

Я провел весь день в общежитии. Выглянул в окно: один единственный фонарь так и освещал пространство вокруг, а один единственный дворник собирал опавшую неподалёку листву.

И тут я вспомнил то, что увидел. Страх Киры, ее вину, странные слова и мертвого человека. Тело не слушалось меня в этот момент, как будто мне не принадлежало. Тем не менее, чувства и ощущения были до боли понятные. Словно я проживал их много раз.

Кровь на руках могла говорить о многом, но этот голос…

«Что я наделала?».

Не мысль, а вырвавшийся изо рта вопрос. С хрипом и надломом. А еще с чувством, что уже ничего не будет прежде.

И тут меня осенило.

Я впопыхах накинул куртку, не думая ни о чем и ни о ком. Просто побежал.

Вышедшая из-за туч луна как будто освещала мне путь к роковому месту. И к человеку, который…

Пока я приближался к кофейне, то думал о том, что вариантов могло быть множество. Но я вспомнил кое-что еще.

Сразу после касания я ощутил пустоту и пелену перед глазами. Сначала я грешил на свое самочувствие, но потом понял: это состояние Киры после произошедшего. И пелена была далеко не от слез…

Я влетел в кофейню.

Кира стояла у прилавка и обернулась на звон колокольчика над входной дверью. И даже улыбнулась мне.

А я знал.

Она кого-то убила.