Теоретик

Глава 1

Связка бубликов перекинута через плечо, в правой руке крепко сжат деревянный меч-палка, под глазом наливается ярко-синий фингал – это Жорик бежит с пригорка. Воинственно вопит. Сбивает с ног и усаживается на грудь Коли Манохина. И в двенадцать лет для летнего лагеря этого более, чем достаточно, чтобы объявить себя друзьями до гроба.

Ровно два года спустя, под июльским солнцем, в грязи, пыли и той же компании в жизнь Коли Манохина крепко вписывается магия.

Она сиреневая, пахнет бабушкиным компотом, сухофруктами и лимонной цедрой. Коля набирает тогда полную грудь воздуха и задерживает дыхание. Запах бьёт куда-то в переносицу, отдаётся глухой болью во лбу, и выдохнуть его – самое худшее, что может случиться с человеком.

У него синеют губы, пересыхает во рту. Когда перед глазами темнеет, и тело заставляет его дышать снова, по щекам катятся слёзы.

Волшебный запах не рассеивается. Мальчика сотрясает радостная дрожь.

Магии нельзя не касаться.

Искрящиеся кристаллы оставляют глубокие порезы на ладонях. Под рассечённой кожей – розовое мясо. Кровь не течёт. Замирает внутри тела, скапливается у краёв ран, пальцы будто испачканы мелом.

Кристаллы и запах уже исчезают, когда алые капли катятся по кистям, пачкают плечи Жорика, разлетаются фонтанами от радостных хлопков – части несуразного танца: Коля воображает себя барабанщиком, потом – гитаристом, скачет вокруг друга с грацией подстреленного зайца.

Жорик тогда цедит сквозь зубы:

- Николай, ты испачкал мне белую рубашку.

И ещё:

- Только никому не рассказывай о том, что видел. Нас не поймут.

Коля отвечает, что это было самое невероятное событие в их жизни, что от трепла слышит и даже, что постирает рубашку «такому зануде», лишь бы отстал.

Тем же вечером, получив нагоняй от матери за порезы и за раздевание лучшего друга на улице, Коля стирает рубашку и вспоминает сиреневые кристаллы. Огромные, тонкие, многогранные, висящие в каких-то сантиметрах от лица, пахнущие лимоном, манящие касаться.

Рубашка так и не отстирывается.

Розоватые пятна остаются на плечах, словно пагоны.

- Здорово, правда? Это, как магические войска, - на следующий день говорит Коля и суёт одежонку почти под нос другу.

Жорик закидывает испорченную одежду в рюкзак, скрещивает руки и хмурится. Его губы и брови подрагивают: он разжёвывает слова, прежде чем плеваться слюной:

- Конечно, всегда мечтал пострелять из волшебного АК.

- Да что ты понимаешь? – друг садится на спинку скамейки. Его потрёпанные красные кроссовки опираются пятками на доски с облезшей краской. Скромный тридцать девятый размер ноги. Носки и глаза подняты вверх. Там небо дерётся с тучками, а первые звёзды мигают: оттуда лицо мальчишки невидимо и несущественно.

***

Вскрытый конверт с сургучовой печатью Коля прижимает к сердцу крепко, обеими руками, как сокровище. Он валяется на жориковском диване звездой, улыбаясь, как идиот и иногда забывая моргать, пока хозяин зачитывает письмо:

- Предлагаем вам рассмотреть следующие варианты для поступления…

- Ты слышал?! Предлагают!

- Сновиденческо-Пророческий большой Гоблинский Университет…

- Гоблины существуют?!

- Ведмовской Глазоглядный Институт Колдовства…

- Глазоглядный!

- Российский Университет Дружбы Народов… Стоп, такой есть.

- И что? Это точно про рассы! Гоблины существуют!

- Николай! Лучше б о девушках думал, честное слово…

- За-ну-да!

- И Юридический Фокусосокрытный Университет.

- Куда?! Умеешь всё испортить! Ну, почему нельзя было без юристов? Жизнь – дрянь. А ну убрал их из моей мечты.

- Юристы везде пригодятся, - Жорик поправляет очки.

Коля перекатывается к краю дивана и засовывает два пальца в рот. Его лицо зеленеет – для пущей убедительности.

- Ты решил вылизать пол? – Жорик смотрит на него поверх оправы. Улыбается криво и приторно. – Я благодарен за столь своевременное предложение, но он и так чистый. Это ты живёшь в свинарнике.

- Попрошу не оскорблять мой хлев!

- О! Прости, я совсем забыл. Это раньше ты был маленьким розовым поросёночком, а сейчас – вырос в большого грязного свина!

Коля надувает щёки и несуразно машет ногами, садясь на краю дивана. Брови сходятся к переносице, кулак подпирает подбородок – вид ужасно умный и пронзительный, Жора даже надеется, что у товарища появились мозги...

- Хрю-хрю! – И бьёт себя ладонью по лицу. Коля катится со смеху.

Десяток оборотов секундной стрелки спустя сомнительная пародия на лучшего друга перестаёт дёргаться на диване и истерически хихикать. Шумное дыхание и бегающий взгляд. У Жоры скрещены руки, он хмур, как три тучи. Его губы трясутся, ищут правильное положение на вытянутом, бледном лице. Он бледный лет с двенадцати, Коля не помнит на нём следов загара. Лучший друг всегда был похож на вампира.

- Так что думаешь?

- Поясни.

- Как тебе институты, очкарик?! Мне понравился тот, с глазьями.

- Ты не серьёзно! - он улыбается как будто на мгновение, и дрожь снова крадёт губы. – Я давно решил, что умру в РАНХиГСе. А письмо – глупый розыгрыш. Мы уже выросли из подобного.

- Но как же кристаллы?!..

- Чушь. Это было давно и не правда, - Жора вдыхает, ноздри раздуваются, как у молодого бычка. Тонкие, длинные пальцы с ухоженными ногтями снова тянутся к очкам. На правом безымянном сверкает массивное кольцо. – Не исключено, что мы просто перегрелись на солнце, а руки ты поцарапал, когда спускался с дерева.

- Ты стал таким скучным взрослым. – Коля выпячивает губы и надувает правую щёку. Перекатывает воздух в левую. – Когда это ты так просто отказывался от приключений?

- А ты так и остался ребёнком. Поэтому именно я из нас двоих лучше и быстрее адаптируюсь к студенческой жизни.

- Чего? Иди ты! Все красотки универа будут на меня вешаться, а я – у них скатывать.

- На такого как ты ни одна девушка не посмотрит.

- Сказал очкарик!

- Этот аргумент года три как устарел. Вообще-то, такие аксессуары сейчас очень популярны.

- Сколько у тебя зрение? Минус шесть? Думаю, тебе придётся поднапрячься, чтобы разглядеть свою партнёршу, когда она их с тебя изящно снимет.

- Для секса, Коля, люди создали линзы.

- Уверен? А я думал, для телескопов.

- Это был коварный план. – Жора даже слегка наклоняется к его уху, шепчет. – Девушки не должны знать обо всех научных изысканиях.

- Понял. Если загляну в гости, а ты будешь в линзах, мне искать в шкафу любовницу или быстро от тебя бежать?

В ответ друг усмехается. Узкие губы с ровными, симметричными трещинками, не кусанные. За ними – часть белого клыка.

- Ладно, к обеду.

- Это ты меня пригласить собрался или приготовить? – Коля складывает конверт в четыре сгиба, прячет в задний карман.

- Ты неаппетитный.

- Даже не знаю… Мне радоваться или огорчаться?

- Бабушка приготовила твои любимые котлеты. – Жорик закатывает глаза заранее, вопль восторга бьёт по ушам.

- Святая женщина! Я обожаю твою бабушку!

- Это взаимно, - он тихо смеётся. Коля прыгает на диване, продавливая новую вмятину. У Жоры болит спина из-за них последние лет шесть. – Иногда мне кажется, что она считает тебя своим внуком.

- Ну, а как же иначе?

- По тонкому льду ходишь.

- Я её духовный внук. Понимаешь? Ем пирожки, рассказываю про друзей, школу, интересуюсь её молодостью и ношу шарфик, который она подарила на новый год. А ты, Жора, ведёшь себя, как тварь.

- Я не могу это носить. - через его лоб пролегает глубокая складка. Ещё одна – под нижней губой. – Он колется.

- Знаешь что? Характер твой колется! Нормальный шарфик.

- Я, в отличии от тебя, собранный и сдержанный человек.

Коля высовывает язык.

- Сам себя слышал? «Собранный и сдержанный человек», ха! Так говорят все Скорпионы!

- А передразниваются все Водолеи. Перед смертью.

Коля возносит руки к потолку, сотрясает ладонями воздух, возмущается. Яркая, аляпистая майка играет радугой в лучах света – солнце видно через огромное окно (жалюзи на обеих рамах подняты до одной длинны).

Жора приподнимает одну бровь, лениво откидывается на спинку стула. Ещё немного, и закусит губу – отражение в зеркальной дверце шкафа не позволяет. Рот вывернут в обратную усмешку. Тотальный контроль. Огромные ватманы: расписание на неделю, аккуратно расчерченная табличка обязательных дел и список основных целей на жизнь висят у двери. На столе ни единой вещи, кроме банки с карандашами: красным, зелёным и простым. Стены оклеены белой рогожкой. На полу чахнет фикус в кадке.

- Так что ты там про обед говорил?

- На этот раз ты быстро закончил меня проклинать, Николай.

- На этот раз я голоден. – Коля подрывается с места. В одно движение встаёт на ноги и замирает (пятка в голубом носке с ананасами глухо стучит по голому полу). – Эй! Жор?

- Слушаю.

- Я заберу письмо?

Острая бровь приподнимается как в замедленной съёмке: медленно и плавно. Секунды сменяются одна за другой, пока она достигает наивысшей точки.

- Не говори, что веришь в это. – его голосом можно вытирать грязный обеденный стол.

- Что? Конечно нет! Глупости! – Коля приподнимет ладони, машет ими перед собой. – Просто, забавная бумажка. Качественная такая! – Он закусывает губу, тянется к листу, оставленному на подлокотнике дивана, осторожно гладит витиеватые буквы. – Ты же всё равно выбросишь, а я… Я на память оставлю! Названия у ВУЗов смешные…

- Конечно, - Жора неуверенно касается чужого предплечья и, кажется, даже улыбается. Коля не уверен, он почти не видит улыбок лучшего друга со стороны. Только напротив. – Развлекайся, сколько угодно, - и тонкие пальцы по-отечески крепко сжимаются на чужой руке.

Глава 2

Здание Ведьмовского Глазоглядного Института нависает над Колей как-то особенно устрашающе. Карикатурная лепнина и явный закос под старину, не слишком сочетаются с грязевыми подтёками на стенах и колоннах. Ржавчина сгущается на водостоках кровавой корочкой. Эхо в режиме активного сопровождения: срабатывает, стоит коснуться кроссовком первой ступеньки. Самой первой. Той, которая ещё на улице.

Парень переминается с ноги на ногу, стоит в воротах. Идти к этой домине просто жутко, что говорить — не ясно. Снующие туда-сюда абитуриенты явно претендуют не на магическое училище, а на скромный факультет обыкновенного филиала ВГИКа, того, что напротив центрального рынка.

— Здравствуйте, добрый день… Как у вас дела? А я по поводу сглазотворного факультета… — бормочет он себе под нос, кусая язык и вздрагивая, словно беззвучно икая. Коля мысленно лепит себе лещ за лещом, чтобы не развернуться и не пуститься наутёк: подальше от мечты.

К его груди прижата папка с документами. Атрибут абитуриента. Среди плотного картона грамот и поддельной кожи аттестата, резиновой обложки паспорта и вороха медицинских справок проглядывает жёлтая бумага письма.

Три вечера.

Понадобилось именно столько, чтобы испробовать тринадцать способов вывести чернила. Сода, ацетон и перекись водорода отбрасываются сразу же. Соляная кислота и уксус почти заставляют буквы поблекнуть. Сульфид натрия едва не убирает чернила вместе с бумагой, а молоко, лак для волос, пена для бритья и солнечные лучи охватывают слишком большую поверхность. Для использования бритвенного лезвия и скальпеля руки растут не из того места, а глицерин скрадывает жёлтый оттенок листа. Смесь из щавелевой и лимонной кислот — чёртово истинное спасение. Ещё три часа тратится на создание витиеватого варианта своего имени. Николай Манохин — это очень длинно. Целых четырнадцать букв. Девять уникальных. И два выдранных с горя клока волос.

Будет здорово, если никто не заметит, что чёрный цвет гелиевой ручки на тон темнее остального текста письма. Вот бы убить автора идеи с оттенками: он точно моральный ублюдок. Из-за его глупых изысканий Коля ложится спать с первыми лучами летнего солнца. Июльского. Почти ирония.

— Извините, молодой человек, а вы ничего не забыли? — девичий голос звенит совсем рядом. Парень едва не подпрыгивает, спотыкается о собственную ногу и насильно заставляет тело устоять на земле.

Девушка в однотонном сером платье с двумя тонкими косичками потирает локоть и смотрит то ему в лицо, то вниз, на узоры уличной плитки.

— Да, я! Я… А что?! — папка опасно кренится, несколько бумаг высовывают из неё свои любопытные белёсые края.

— Ну, знаете, у вас, — она прикусывает губу, отворачивается и издаёт какой-то странный всхлип или смешок. — Обувь слегка разная.

Они синхронно переводят взгляды на колины ботинки.

Правый — белый кроссовок. Продольные чёрные полоски на боках. Левый — весёлый оранжевый кед.

— Ой!

Девушка смеётся. Коля неловко прячет кед за правую ногу.

— Вы, наверное, были очень взволнованы? — она заправляет за ухо жиденький локон, теребит серёжку, прячет свободную руку за спину, цепляется пальцами за тонкий ремешок сумки. Клатч величиной с колину ладонь.

— Как догадались? Я ужасно волновался! И смертельно опаздывал: отвратительное утро! – его взгляд падает на хрупкую девичью шею, спотыкается о крупную золотую цепочку, — Да, я… Этого, того самого. Коля. — девушка дёргается, отскакивает от него, как от огня, пожимает протянутую руку слабо, едва не двумя пальцами.

— Очень приятно, Ма-марина, — в летнюю жару её ладонь мертвецки холодная, — Мне кажется, что я обозналась, спутала вас с другим, совершенно другим человеком: вы весьма похожи — взгляд, запах, – она оглядывается раз шесть, пока произносит эти слова, — вдобавок, старые жёлтые бумаги, так что я допустила возможность подумать, что… — её пальцы раздирают белую кожу шеи в красные пятна, — Ох, Морг-, Матерь божья, простите покорно, мне уже необходимо идти, ведь мне надо безумно спешить, — она разворачивается на пятках и несётся прочь, словно лань, напуганная гепардом. Только слышится: — Желаю вам удачно поступить.

Коле необходимо десять секунд, чтобы перезагрузить и заставить работать внезапно зависший мозг и понестись за ней.

— Марина! Извините, но, — он сбавляет тон голоса, хватая её за запястье, снова чуть не падая, задевая кедом неровную плитку, — но вы подумали, что я маг?!

Девушка вздрагивает, съёживается, шипит, кусает губы…

— Ну, не здесь же, — и ускоряет шаг, прячась за угол. Её головка дёргается из стороны в сторону, как у игрушечной куклы, и снова поворачивается к совсем уже растерянному и бледному, как чистый холст, Коле. — Так я всё-таки оказалась права, поверить не могу.

В неё как будто вставляют новые батарейки: нескладная улыбка под по-ведьмински вздёрнутым носом растягивается с пугающей скоростью, несуразно-большие глаза сияют двумя светодиодами, она даже хлопает в ладоши несколько раз. Теперь уж вздрагивает и отступает парень.

— Но почему вы не представились по-настоящему, всё ведь было элементарно и очевидно, а ваш поступок в таком контексте — некультурен, возмутителен и просто некрасив. — она бьёт балетком асфальт, поднимает у ног облака летней пыли и оставляет чистые следы-синяки на нём.

— Знаете, что? Если вам не нравится, моё имя, мадмуазель, то увольте. У меня другого нет! — Коля перехватывает папку и расправляет плечи. Больше его это не делает.

— Не несите чепухи, у всех, уважающих себя чародеев, есть имя, — её кулачки упираются под рёбра, она чуть наклоняется, ремешок сумки съезжает по плечу, - кстати, где вы откапали это плебейское выражение — «маг» — оно не достойно таких людей, как вы и я.

— Маг, чародей, колдун — это синонимы, барышня! Не знали? Если уж ваше высочество не ознакомлено с подобной терминологией, ему следует вернуться в школу, а не пытаться поступать в высшие учебные заведения!

— Школа — слишком низкосортное заведение, чтобы нога чародейки, как я, переступала её порог, так что оставьте эти ущербные попытки принизить моё достоинство, — Марина выпячивает нижнюю губу. — Вы хоть знаете, кто мой отец?

— Не знаю! И мне всё-рав-но! Прикинь?! Зато я знаю, что кичиться отцами — удел падших женщин.

— Ах, да пошли вы…

— И пойду! Дорогу не покажешь?

Она сжимает зубы, слышен тихий скрип. Щёки втягиваются, выделяют мягкие, нечёткие скулы. Девушка смачно плюёт ему под ноги.

Коля честно сдерживает шокированный вскрик. Челюсть зависает над землёй.

Марина резко вздёргивает подбородок, тянет замочек на своей сумочке так, что он визжит от боли, рвано вытаскивает оттуда чисто-серый блокнот и ручку, демонстративно перелистывает несколько страниц (они ломаются у корешка), и карябает что-то нарочито высоко поднимая руку после каждой выведенной закорючки. Её локоть дрожит. Блокнот тоже. Пальцы заламывают его, сжимают крепко, но неровно, неудобно для записей на весу.

Коля смотрит молча на это насилие, старается не слишком сильно вжимать голову в плечи и удерживать тело от позорного бегства всеми возможными способами. По его лицу вышагивают красные пятна. Он парень! Первым уходить позорно.

Треск!

Страница орёт, неровно рвётся. Листок вбивают Коле в грудь.

— Чтобы вы знали, кому не стоит звонить, когда найдёте себе новые проблемы. — Марина показательно разжимает пальцы и, тряхнув своими крысиными косичками на манер стервы из романтических комедий, заходит прямиком в кирпичную стену института. В этот момент открытая сумка пружинит от бедра. Стеклянная колба выпадает на землю и плаксиво звенит. Рядом приземляется брошенная записка: Коля не смеет опуститься до того, чтобы принять её из рук высокомерной особы.

— Ну, не сука ли?! — парень опускается на корточки, тянется – подобрать следы новой знакомой, — Марианна де Гардоншвилли, — морщится и ворчит, — Мерзкий у тебя батя. — и листик с номерком отправляется в папку с документами.

Выпавшая склянка — нескромный флакончик с парой линз. Хрустальный. На боку витиеватым (в волшебном мире все пишут, как треклятые эльфы?) шрифтом выведено: «И пусть чудотворство фамилии даст тебе зрить!». —Фамилии? Если так, то она мне не только зрить даст. — Коля максимально гадко хихикает, но обрывает себя на полузвуке. Этот смех режет уши, воротит от самого себя. Парень дёргает плечами, скидывает уродливую маску и откупоривает флакон. Линзы интригуют.

До этого он связывается с ними только однажды по очень уважительному поводу — идёт на аниме-фестиваль. Неудачно косплеит чёрного мечника. Плащ рвётся прямо на сцене, парик сползает, а глаза опухают от некачественной продукции и жутко чешутся. Позор. После неконтролируемого смеха зала и пытки всеобщим вниманием весь остаток вечера, с переодеваниями он завязывает, с линзами — тем более. Он три часа пытается воткнуть себе в глаз липкий, влажный кругляшок, а потом ещё столько же — вытащить его из-под опухшего, гноящегося века.

В тот раз Жорик намекает ему, что план отвратительный, когда Коля только делится идеей. Согласится с другом выходит, только когда к нему возвращается зрение.

Линзы из странной колбочки надеть намного проще.

Они просятся под веко, не падают с подушечек пальцев, сразу встают на зрачок. Даже моргать почти не нужно. Пять минут мучений, и Коля становится счастливым обладателем стекла (они совершенно не мягкие и не гнущиеся) в глазу. Он стирает тыльной стороной ладони слёзы с носа, когда взгляд прилипает к рябой поверхности. Обшарпанная стена ВУЗа идёт пьяными волнами. На периферии сознания скользит мысль, что надо бы обзавестись сердцем Кондракара. Коля давит большим пальцем на подбородок, закрывает рот.

В метре от него кирпичи не колышутся, походят на камни. Он стучит по ним костяшками. Наваливается плечом. Такую стену снесёт только хорошая кувалда.

Два шага.

Рука утопает в камнях. Тёплая субстанция хлюпает, шкворчит и бурлит вокруг кожи. Горячо. Коля отступает назад и потирает ладони. Стена плывёт. Стена стоит на месте. Рябь смывает очертания кладки.

Двенадцать секунд уходит на то, чтобы вспомнить, как дышать, сгибать конечности и строить логические цепочки. Он резко дёргает плечами и чуть не роняет папку. Листы в стороны. Не удержать.

— Эта стерва смогла. А я чем хуже? Ничем. — Коля дует перед собой. Крепко зажмуривается. Обратный отсчёт — ловушка для труса. Он не может посчитать, сколько раз сделал первый шаг к вязкой жиже. Колени не перестают дрожать и подкашиваться, когда ноги всё же отталкивают тело от земли. С губ срывается чужой крик.

Жижа булькает. Жрёт нового человека.

Кажется, он орёт матом. Камни рвут, раздирают одежду. Треск костей. Кожа скатывается лоскутами. Внутри глазниц взрывается раскалённая жижа. Темнота. Смертельно узкий проход! Воздух выпадает из лёгких и застывает свинцом в трахеях. Кишки валятся из распоротого брюха, мелятся каменной мясорубкой. Ноги и руки висят склизкими тряпками. Гортань размазана по камням. Уши вывернуты наизнананку.

— Твою мать!

— Помогите ему, кто-нибудь! Ну же!

— Эй, пацан, ты жив?!

— Тяни его!

— Ал, скорее, взяли!

— Ищите врачевателя!

— Тащи! Его же сейчас расплющит!

— Ой, мамочки!

— Святая Моргана, Святая Моргана!

Крах!

Коля вываливается из каменной стены, бьётся бедром об пол, судорожно глотает воздух. Девять человек над ним не могут собраться в трёх. Расфокус.

Эффект движения в комиксах. За их плечами полосы неисчезнувших тел. Глаза закрываются. Плотнее, к нижним векам! Несколько глубоких вдохов и насильных выдохов.

— Слабоват ты, брат, — одно из тел дёргается в жёлтом контрсвете. — И сплющить могло так-то! Надо ж было как-то это, того, не знаю, договориться, чтоб проводил кто…

Коля осторожно поднимается на локтях. Сглатывает накатившую рвоту. По гландам мажет кисло-сладкая дрянь. Сзади кто-то неловко придерживает спину, слабо хлопает по плечу. Пара десятков людей. Их взгляды спотыкаются об его голову, плечи и костюм. Некоторые задерживаются, иные– мгновенно исчезают, чтобы споткнутся через секунды снова. Толпа взволнована. Толпа расцвечена искрящимися разноцветными кристаллами, роется и копошится, как стая мух, в их сиянии.

В голову, будто бы мало, врезается лютая какофония из запахов и звуков. От тухлой рыбы и роз до пыльного органа.

Парень слева протягивает Коле руку.

— Ты, это, как там? Может, врачевателя кликнуть?

— П-порядок.

Шатает. Пол убегает из-под ступней, заставляет дряблое тело валиться в бок. Он врезается ногтями в загорелую руку незнакомца, на его коже краснеют неровные линии царапин. Рушат образ. «Парень» — детина два на два метра. Удачная пародия на русского богатыря, типа Алёши Поповича. Улыбка во все тридцать два.

Из-за грузного плеча патриотической внешности вояки высовывается хихикающая мордашка. Марина. Стимул опасаться новой опоры. Коля иррационально крепче сжимает ладонь.

— Александрий, — жест, сродни метанию гири. Видимо, рукопожатие. Что-то в плече предательски хрустит, желудок исполняет акробатические упражнения. — Для близких — просто Ал. Будем знакомы!

Резкая боль в лобной доле. Моргнуть пару раз и не зажмуриться. Коля трясёт головой, усилием воли собирает мысли в нестройные шеренги. Заковыристое имя единожды — странность, дважды — тенденция. Он и так не обделён вниманием общественности после падения, лишний раз выделяться, как минимум, опасно. Сжать зубы, притвориться, что завтрак не выльется на чужие ботинки, выбросить из поля внимания смрад и светомузыку.

— Николя, — чинно выдавливает он, старается сделать морду лица, на которой, по ощущениям, уже расплывается внушительный синяк, самой светской и высокопоставленной. Роль нуждается в репетиции. Пара часов в тёмной комнате перед зеркалом, в верхних углах которого расклеены фотографии умных политиков на заседаниях — идеальная идея. Но Коля, внутренне и внешне побит и переломан, растрёпанный, в разных ботинках, с нездоровым блеском в глазах стоит перед толпой странных не-то-чтобы- людей. Здесь нет зеркал, фотографий и пары часов. Он импровизирует. Это ведь ВГИК. – Премного рад нашему знакомству, хоть сожалею о его обстоятельствах. Надеюсь, не доставил излишних хлопот?

Александрий улыбается шире, снова встряхивает его руку (сжать зубы, закусить язык, чтобы не скулить от боли) и разжимает ладонь.

— Так-и и обстоятельства ты себе наискал! Шо надо! – громкий гогот, как по щелчку, расслабляет сборище подростков. Белый шум — обычный галдёж. Коля один на один с амбалом в огромном, наполненном людьми помещении. — В камнях, як ты, застрять не каждый умудрится! Ты хоть какого роду, племени? Не видывал тебя раньше среди наших-то.

— Я?.. — Ноги будто приложили палкой под колени. Он перехватывает свою папку и упирается взглядом в пуговицу на рубашке Александрия. Как раз на уровне глаз. – Я приехал издалека! Так что, напротив, удивился бы, если бы видел кого-то знакомого здесь…

— Из Верхнего что ли? — Коля задерживает дыхание, пытается сделать лицо ещё более умное и порывисто кивает. — Так что ж ты тут забыл, фон? Ещё и не знаешь никого… Фоны просто так сюда всяко не ездят.

Парень то ли икает, то ли чихает. В глазницах бесятся зрачки. Взгляд перепрыгивает с незнакомого лица на ещё более незнакомое, ищет спасения или вдохновения. На глаза попадается Маринка, смеющаяся в центре девичей стайки (где каждая раза в два, по скромному мнению Коли, симпатичнее неё, но все смотрят с маниакальным уважением и разевают рты).

— Ну, почему же? Может, я кое с кем и знаком…

— Да-к кто-нибудь обязательно бы рассказал! — от нахмуренных бровей Александрия пролегают несколько размашистых, как и всё в нем, складок. От одного их вида бросает в дрожь.

— Как сказать? Понимаешь, мой друг, это… весьма скандальная особа. Она… Да! Не любит бросать попусту слов. — карикатура богатыря снова меняет выражение лица, теперь, на слегка Удивлённое. Коля выдыхает через нос медленно-медленно, вспоминает начало «Отче наш» и запинается на второй строке. Ложь тянется, едва рвётся, как молодое яблоко. — Особенно про своего жениха, — произносит он глубоким шёпотом.

— Кого?! — несколько пар глаз устремляется на них.

Александрию стоит шикнуть, как глаза тут же скрываются.

— Да, всё так. Всё так?.. Жениться я приехал, — бормочет Коля. Свыкается с внезапной сказкой, примеряет её, как новые джинсы, проверяет, не длинновата ли, не жмёт ли где. Жмёт сказка везде, если честно.

— И на ком же? Я-то её знаю?!

— Ты? Не смеши, эту барышню знают все. – он улыбается. Вроде, достаточно таинственно. Александрий поворачивает голову за плечо, зыркает на Марину. Коля, стараясь не плясать чечётку от радости и не падать в обморок от предвещания скорой кончины, кивает.

— Морганины стринги…

Незаметно стереть рукавом капельку пота, проступившую на виске, и снова улыбнуться, как ему кажется, светски.

— Я могу рассчитывать, что это останется между нами, Ал?

— Конечно, конечно...

— Отлично. Поймёшь ли мои опасения…? Я ещё не сделал официального предложения, так что спешить не стоит… — Коля мог бы сказать что-то ещё, много разного, но Александрий даже не смотрит на него: слова отскакивают, как мячик в пинг понге.

У него мелко дрожат руки, новая легенда висит над головой угрожающе-тёмным грозовым облаком. В темечко вот-вот ударит молния. Но Ал, кажется, этого не замечает, а Коля спешно отсыпает вежливое прощание и спешит исчезнуть из поля зрения громилы. Только оказавшись в добрых двадцати метрах от нового знакомого, убедившись, что паркетный пол ровный, чистый и им не облёванный, Коля позволяет себе оглядеть просторный холл, высокие колонны и хрустальную люстру. Ничего магического в советском интерьере.

Но сзади стена из едва не сожравших его кирпичей, а по бокам десятки кристаллов, висящих вкруг магов, или как там они себя называют?

Острые звёзды завораживают, поблёскивают надменно и лениво. Источают запах. Рябь в глазах и какофония в лёгких: к этой жути привыкаешь лишь спустя несколько осознанных минут. Желание незаметно коснуться того или иного волшебного воплощения формируется со скрипом. Обоняние тупится о мириады оттенков и полутонов.

Где эта маленькая баночка с кофейными зёрнами?! Как отвлечься и прийти в чувство, пока плечо, рука, ступня — все проходит сквозь магическую звезду. Его лицо идёт красными пятнами, когда он понимает, что людям необходимо дышать.

Да и посматривать на него снова стали с каким-то недоверием.

Он опять перехватывает папку, делает пару бесцельных шагов. Буквально перед носом вырастает стойка для подачи документов. Который раз за день Коля вручает себе мысленный лещ.

За столиком — полная дамочка слишком зрелых лет. В очочках и с большим крестиком на шее. Им она, вероятно, убивает атеистов. Когда стопка его бумаг рассыпается по столешнице с тихим шорохом, дамочка лениво крякает, смачно, причмокивая слюнявит палец и перелистывает страницы книги, такой же полной, как и она сама. Раз, ещё раз, ещё. Страницы ворчат и поскрипывают под её ногтями, которым не помешали бы пар слоёв лака.

— Не могу найти вас в списке рождённых магов, молодой человек, — крякает ещё раз. Шмыгает носом. Стирает соплю рукавом грязно-зелёной блузы.

Коля разом бледнеет.

Не таким должен был быть дебют в магическом сообществе!

— Не тот год, что ли?! Мя-я… — дамочка снова суёт пальцы в рот, снова листает книгу и едва не задевает грузным локтем чернильницу на краю стола.

Чернила радостно булькают.

Колин мозг радостно булькает тоже.

— Да как же это так? — он становится на носочки, перегибается через край стола, чуть ли не засовывая голову в каталог. Ожидание в пару страниц. Свежие чернила — о, о них он теперь знает всё! — скромно бликуют в свете лапм. — Вот же он! Я! – Коля резко тыкает в страницу, закрывая рукой почти половину бумаги.

Палец соскальзывает. Дамочка вскрикивает, хохлится и задевает локтем чернильницу.

Смазанное имя заливает угольное пятно.

— Ой, простите! Я не хотел! Оно само так получилось… Как-то! Извините? Пожалуйста… — Коля мямлит, сбивается в словах, отворачивается, едва не прикрывает голову руками.

— Вот вы растяпа, молодой человек! Не стыдно вам?

— Стыдно…

Краем глаза он наблюдает как полная дама с помощью кристалла светло-зелёного, салатового оттенка (пахнет мятными леденцами и смектой) убирает пятно со страницы. И ему ни капельки не стыдно.

— Ну, уж теперь диктуйте имя, раз вышло так, — дама возится с пером, выдёргивает сальными пальцами бородку, потом тихо и неразборчиво ругается и берёт простую шариковую ручку. — Статусность, статусность… Одни проблемы от этих перьев в документации! Диктуйте уже, молодой человек!

Коля отходит от стойки приёма документов, не чувствуя ни ног, ни тела, ни себя. Зато отчётливо ощущая за спиной крылья, по меньшей мере воробьиные, потрёпанные. Они вот-вот должны вознести его к потолку и стукнуть макушкой о хрусталь люстры. Удача! Огромное, непомерное везение! Да он самый наглый счастливчик на земле! Первый четвертак Скруджа МакДака на ножках. Был. Но на его плечо приземляется ладонь весом килограмма в три и перекашивает любую надежду на равновесие и психическое здоровье. Бедняга разворачивают на сто восемьдесят градусов, нос впечатывается в грудь Александрия и жалобно щёлкает. Насильно задохнуться. Коля отскакивает от парня на метр, как ошпаренный, и предупреждающе машет руками перед собой.

— Я? Я ничего не… Я всё могу объяснить!

— Ты чего дёрганный такой? Нечай, ударился о камни сильно? Так и без духа остаться можно, — он поднимает палец, вылепливая слова абсолютно не богатырским тоном. Ментор нашёлся! — выплюнешь весь и исхиляешь. И так соломенный, ветром, того гляди, сдунет.

Колю под дых бьёт нервный смешок.

Тяжёлая ладонь опускается на его волосы. Александрий хлопает пару раз по его голове (Коля чувствует себя гвоздём) и выпрямляется, расправляет плечи.

— Выдыхай, фон. Пойдём, хлебнём пару кружек браги. Угощаю!

Отвечать этому громиле бессмысленно. Бесцеремонно прижав к своей бочине потерявшее всякую свободную волю тело нового товарища, Ал широкими шагами идёт в сторону, абсолютно противоположную злобной кирпичной кладке.