Теодора

Падение

Я пыталась встать на ноги, но снова и снова падала лицом в грязь. Мои колени были разбиты в кровь, спина болела от падения, но я не могла просто лежать тут и ждать своей смерти. Кто вообще хочет умирать в грязи? Дождь сильным потоком размывал землю, заявляя мне, что куда бы я ни держала путь, я не дойду. Капли яростно били меня по лицу, но боли я уже не чувствовала, от холода кожа словно онемела. Сгорая от унижения и злости, я на коленях выползла из грязи и с третьей попытки встала на ноги, спутанные намокшие волосы каштаново-красного оттенка прилипали к лицу и лезли в глаза, пришлось рукой размазать грязь по лицу в попытках убрать их. Легкое летнее платье, которое ещё недавно было светлее и чище первого снега, сейчас напоминало лохмотья и неприятно прилегало к замерзшему телу.

Было настолько холодно, что я машинально коснулась груди — туда, где под тканью платья жгло огнем. Проклятая печать, которую Совет впечатал в мою плоть, чтобы я даже не пыталась думать, что всё будет как прежде. Я попыталась послать хоть искру силы в замерзшие пальцы — и меня тут же скрутило от боли. Ничего не работало. Совсем. Как у... смертных.

С трудом переставляя ноги и чувствуя саднящую боль в разбитых коленях, я упрямо шла дальше по размытой ливнем тропинке и проклинала Богов. Обычно это никому не помогает. Ни один Бог не слушает оскорблений простого смертного, у которого жизнь пошла под откос. Но я исключение из правил. Им придется слушать мои проклятья. Почему?

Ещё сегодня утром я восседала на своем троне, сплетённом из живых ветвей и лунного камня, и наблюдала, как в моем мире заходит солнце. Красиво, надо признать. Я старалась, когда создавала эти закаты. Сначала я пристально следила за своим творением, хотела, чтобы всё было правильно и справедливо, старалась над каждой деталью, создавала каждое существо со всей своей любовью. Но если веками смотреть на потрясающую картину, даже она может наскучить. Так случилось и со мной. Сотни лет я следила за ходом событий, не торопилась, медленно вносила изменения, чтобы что-то исправить и улучшить, но со временем я… как это называется… выгорела. Устала наблюдать за одними и теми же цикличными событиями. Рождение, жизнь, смерть, скорбь, новое рождение, опять тяжелая жизнь, снова смерть. И так по кругу бесчисленное количество раз. Я пыталась развеять свою скуку всеми доступными мне способами. А их, признаться, было много, у меня очень богатая фантазия, только взгляните на мой мир.

А сегодня утром ко мне пришёл Вельзен, мой старший брат, величайший зануда.

— Теодора. Совет Богов требует твоего присутствия. Немедленно.

Даже не поздоровался. Брат стоял передо мной в своем белоснежном костюме из шелковой ткани с идеально-прямой спиной и напряженным выражением лица.

— По какому вопросу? — спросила я, не отрывая взгляд от заката. — Если опять про Разлом, то я уже говорила: люди справятся. У них герои, магия, в конце концов. Пусть развлекаются.

А я бы посмотрела на это.

— Дело не в Разломе. Дело в тебе.

Я оторвала взгляд от красноватого заката и удивленно посмотрела на Вельзена. А это что-то новенькое.

Зал Совета Богов встретил меня тишиной. Тринадцать Богов уже ждали меня, сидя на своих местах. Персифаль, глава Совета, сидел во главе прямоугольного стола. Справа от него — Теона, Богиня Судеб, перебирающая нити, которые я так любила рвать. Слева — Роуг, Бог Войны, которого я ни разу не видела без его доспехов. Остальные десять — Боги попроще: Торговли, Ремёсел, Морей, Домашнего Очага... скучные, правильные, лишенные фантазии, следующие правилам, которые сами же и придумали.

В центре стола парил мой мир. Сияющий шар, в котором можно было разглядеть каждую гору, реку, каждого человека, если приглядеться. Моё дитя. Моя игрушка.

Боги сидели по обе стороны стола, даже не повернувшись ко мне, когда я вошла. Персифаль кивнул мне на кованый стул напротив него. Место для обвиняемого.

— Теодора, — голос Верховного был глубоким, как начало бури. — Ты знаешь, зачем тебя призвали?

— Понятия не имею, — я улыбнулась самой невинной улыбкой. После неё Вельзен обычно получал от мамы, а я оставалась в выигрыше. — Но, видимо не для того, чтобы объявить мне выговор за слишком красивые закаты?

Никто не засмеялся.

— Ты нарушила три основных заповеди творения, — отчеканила Теона. Её пальцы перебирали нити, одна из которых, кажется, вела к моему миру. — Первая: не вмешиваться в свободу воли разумных существ после завершения творения. Вторая: не создавать страдания ради развлечения. Третья: не оставлять незакрытых разрывов между мирами.

— О, только не говори мне, что я здесь из-за этой бюрократии, — фыркнула я. — Свобода воли? Да они молятся нам каждый день! Они хотят, чтобы мы вмешивались!

— Они хотят защиты, — вмешался Вельзен. — А ты устраивала войны, вдохновляла убийц. Ты создала расу уродцев и бросила их на съедение предрассудкам. А теперь твари из Разлома пожирают всё, что ты создала.

— Я творю! — во мне вскипела обида. — Я создаю красоту, драму, смысл! Без меня их жизни были бы пресными и скучными. Только страдания добавляют жизни смысл, тебе ли не знать, Теона.

Никого не впечатлило мое объяснение.

— Я пытаюсь закрыть Разлом! — рявкнула я, не выдержав напора. Никогда не отличалась смирением и терпеливостью. — Я создала героев, пророчества, артефакты... Что ещё вы хотите?

— Ты создала хаос, — отрезал Персифаль. — И по законам Совета ты понесешь наказание.

— Мы хотим, чтобы ты ответила за свои игры, — добавил Деон — Бог морей — Лично. В своем мире.

Я рассмеялась. Представляете? Я думала, это шутка. Потому что это никак не могло быть правдой. Просто невозможно.

— Вы не можете. Я — Богиня. Я создала этот мир. Я...

— Ты будешь в нём жить, — перебил Вельзен, в голосе которого я услышала сожаление, но так и не смогла понять, искреннее оно было или нет. — Как обычный человек. И ты закроешь Разлом. Только тогда ты сможешь вернуться обратно, в ином случае останешься там до тех пор, пока твой мир сам себя не уничтожит.

Со своего места поднялся Роуг, высокий статный мужчина, и шагнул ко мне. В его руке пульсировал свет — печать Богов. Я знала, как они работают: вплавляются в самую суть, в душу, в божественную силу, запирая её наглухо. Снять такую может только Совет, да и то не факт — некоторые носили их тысячелетиями, лишенные своих сил и привилегий.

— Брат, — прошептала тихо, испуганно посмотрев на брата. Ни от кого другого я бы не добилась сочувствия. — Пожалуйста, нет. Я всё исправлю, клянусь, не надо. Совет, прошу вас!

Вельзен не ответил, но в его глазах на секунду мелькнуло что-то странное. Не жалость. Испуг? Остальные Боги тактично отвернулись от меня.

Роуг подошёл ко мне слишком близко. Я посмотрела на Бога войны и увидела его холодные и серые как сталь глаза. Свет ударил меня в грудь. Я почувствовала, как сила начала вытекать из меня, как вода сквозь пальцы. Сначала исчезла связь с миром. Потом пропала способность исцелять себя.

Печать жгла просто чудовищно, слезы брызнули из глаз, и я осела на пол, прижимая руки к груди, чтобы магией унять боль, но из рук вылетело несколько искр, а потом и они пропали. Вся магия, которой я владела, покинула меня.

С ужасом посмотрела на Совет, судорожно вдыхая воздух, но лиц уже не видела. Рука Роуга легла мне на голову, и на секунду я оказалась в полной невесомости. А потом полетела вниз. Падение длилось не больше пары секунд, но они показались мне вечностью, я падала сквозь миры других Богов, активные и заброшенные, и чувствовала боль тех, кто был там заперт, и ясно слышала затихающие молитвы моих собственных «детей».

Я упала плашмя на спину прямо в лужу грязи и пару минут лежала с закрытыми глазами, не двигаясь и почти не дыша. Спина гудела от удара, грудь болела от печати, голова от слез, которые лились, не прекращаясь. Но когда я поняла, что меня никто не спасет, а если я буду тут лежать и жалеть себя, могу заболеть и умереть, как и все смертные, пришлось вставать.

Идти было тяжко, дождь продолжал бить меня по лицу, а ещё в нос ударил запах тухлой капусты, навоза и мокрой собаки. Мир, который я создавала с любовью и вдохновением, встретил меня запахом помойки. Что ж, возможно я это заслужила.

Плана у меня не было.

Только небольшой тряпичный мешочек, привязанный к моему поясу. В нём была помятая записка, старый медальон на серебряной цепочке и золотые монеты. Поднесла медальон к лицу, рассматривая его. Сама подвеска была размером с крупную монету, идеально круглая, из полированного обсидиана. Камень был чернее ночи — в нём словно застыла сама бездна. По краю едва заметная вязь древних рун, которые засветились тусклым золотом, когда я прикоснулась к ним. «Жертва», «Закрытие», «Погибель», «Жизнь».

А в записке было написано: «Прости меня, Тео, я помогу тебе».

Почерк брата я узнала сразу, поэтому скомкала клочок бумаги и швырнула себе под ноги. Не нужна мне его помощь. Предатель. Но во время пути перебирала в памяти руны с медальона, пока ноги увязали в грязи. «Жертва». «Закрытие». «Погибель». «Жизнь». Красивая последовательность. Интересно, кто будет жертвой? Надеюсь, не я. Сегодняшней платы хватит на десять жизней вперед. Но мысль о том, что кому-то возможно придется пожертвовать своей жизнью ради моего возвращения домой напрягала. Как заставить этого кого-то?

Через три часа беспрерывной ходьбы под холодным дождем я поменяла своё мнение. Я замёрзла, вымокла до нитки, и каждый шаг отдавался болью в разбитых коленях. Если Вельзен действительно раскаивается — а он должен, он просто обязан раскаиваться! — я приму его помощь. А когда вернусь Наверх… может быть, даже прощу. На самом деле я поняла, что одна не справлюсь, а помощь виноватого Бога — это куда лучше, чем отсутствие помощи. Я одна в этом враждебном мире, который сама создала. И он меня уничтожит. Мне определенно нужна помощь, и одного Бога, возможно, будет маловато. Возможно, и целой армии будет недостаточно.

Путь до Разлома был не близкий, одна я не дойду, и куда идти я не знала, да и неважно это. Если я не найду какое-то поселение в ближайший час, мне конец. Да помогут мне чёртовы Боги, отвернувшиеся от меня, или я вернусь Наверх и сама скину их в свой дурацкий мир.

В добрый путь

Не знаю, сколько я ещё прошла. Час? Два? Вечность? Ноги заплетались, платье противно хлюпало при каждом шаге, туфли стерлись, и их пришлось выбросить, поэтому я шла по размытой дороге босыми ногами, а дождь всё лил, словно издеваясь надо мной. Я уже не проклинала Богов — берегла дыхание и силы.

Когда впереди замаячили огни, я сначала решила, что это галлюцинация. Но запах... запах был слишком реальным. Навоз, прелое сено, жареное мясо и... выпивка!

Я дошла.

Прошлась по деревне, спрашивая у жителей, куда идти, пока какой-то житель почти за руку не отвел меня к таверне. Таверна называлась «Толстый гусь». Или «Весёлый кабан». Какая разница. Я ввалилась внутрь, и первое, что я сделала — застыла на пороге, впитывая тепло, как замерзший кот.

В лицо ударил жар от камина, запах пота, эля и жареного лука. Стало так безопасно, тепло и уютно. Однако скоро тело начало снова дрожать.

На меня уставились все, даже официантка застыла в проходе с подносом.

Ещё бы. Мокрая, грязная, в лохмотьях, с волосами, похожими на паклю, и, подозреваю, с безумным блеском в глазах. Я проигнорировала взгляды, проковыляла к стойке и рухнула на табурет.

— Вина, — прохрипела я трактирщику. — Самого лучшего. И завтрак. И ванну. И комнату. И ещё вина.

Мужик — толстый и красномордый гном с усами, как у моржа — окинул меня презрительным взглядом, который ясно спрашивал: «А деньги у тебя есть, нищенка?». Я молча вытряхнула на стойку пару золотых из мешочка. Глаза у трактирщика стали круглыми, как плошки, а взгляд из презрительного стал почти счастливым.

— Слушаюсь, госпожа, — выдохнул он, и золото исчезло в его кармане раньше, чем я успела моргнуть.

Через час я сидела в углу, за самым дальним столом, в сухой жесткой рубахе, которую мне дала трактирщица после ванны. Чувствовала себя чистой, приятно пахнущей и чёртовски голодной. Мое любимое платье оказалось в мусорке, обуви не было, плана тоже, так что я собиралась напиться в хлам. Вино приятно согревало горло. Тёплое, кисловатое, дешёвое... божественно вкусное. Признаться, последние пару часов я думала, что никогда больше не попробую этот напиток. Ещё были мысли о смерти, долгой и мучительной, от рук собственных «детей», но это пугало меньше, чем отсутствие вина в моей короткой грустной жизни.

Я скучающим взглядом оглядела посетителей таверны, не задерживая ни на ком свой взгляд дольше пары секунд. Когда-то я создавала их. Буквально. Моими руками. Я помню, как лепила первых людей из глины и звёздной пыли, вдыхала в них жизнь, учила их улыбаться. Они были идеальны. Слишком идеальны. Их совершенство мне быстро наскучило.

После вкусного ужина и ещё пары кружек я уже почти начала забывать о том, что я — падшая Богиня. Вдруг почувствовала чужое присутствие слишком близко.

— Скучаете, госпожа?

Я повернула голову и увидела молодого паренька. Лет двадцать, может, меньше. Худой, жилистый, с оливковой кожей и острыми чертами лица. Он был симпатичным, но что-то в нём отталкивало. Очень подозрительный парень. Одет он был в обноски, но держался так, будто он хозяин таверны.

Он был похож на тифлинга, но это не точно, когда я начала скрещивать расы, я почти перестала различать их, но этот явно полукровка. Маленькие рожки едва заметны, скрыты волосами, но я знала куда смотреть. Красные отблески в чёрных глазах ещё один признак.

— Отвали, — сказала я ласково.

— А я просто спросил, — он улыбнулся, и я заметила у него заострённые клыки. — Смотрю, вы тут одна, грустите. Может, компания нужна?

Его рука скользнула под стол, к моему поясу, где висел мешочек с монетами. Профессионально.

Поймала его за запястье раньше, чем он коснулся завязок. Поверить не могу, я здесь меньше суток, а меня уже пытаются ограбить!

— Ай! — он дёрнулся, но я держала крепко.

— Не учили, что воровать — это плохо? — прошипела, глядя ему прямо в глаза.

Он дёрнулся сильнее, пытаясь вырваться, но я не отпускала. В его глазах мелькнуло удивление, но он быстро спрятал его за наглой ухмылкой.

— Да вы шутите, госпожа, — осклабился он. — Я просто мимо проходил. Рука случайно потянулась.

— Случайно, — хмыкнула я. — Ну-ну.

Разжала пальцы, и он отдёрнул руку, потирая запястье. Сел напротив, но смотрел настороженно, как бездомный пёс, который не знает, ударят его или дадут кость. Странно, что не сбежал. Но на самом деле я мало, что могла ему сделать. Потребовать наказания? А кто я такая? Всё, что у меня есть — это кошель, в котором уже стало на пару монет меньше. Разве что я могла закатить скандал.

— Ладно, — сказала я, допивая вино. — Ты местный?

— Допустим.

— И как тебя зовут?

— Киран, — он склонил голову набок, жест напоминал собачий. — А вас?

— Теодора.

— Красивое имя, — в его глазах мелькнула насмешка. — Для Богини.

Я поперхнулась.

— Чего? — переспросила я, когда прокашлялась, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну, Теодора, — пожал он плечами. — Имя-то божественное. Мамаша ваша, видать, надеялась на что-то великое. А вы тут в «Большом быке» кислое вино пьете.

Выдохнула. Конечно. Я же тут Богиня. Храмы, молитвы, все жители мира знают моё имя. Нужно было придумать что-то другое.

— Слушай, Киран, — я решила сменить тему. — Ты знаешь эти места?

— Знаю.

— Мне нужен проводник. И помощник. На пару дней. А я заплачу тебе.

Он прищурился, оценивая меня. Я видела, как в его голове крутятся шестерёнки: «Богатая дура, одна, при деньгах, можно развести, а можно и правда подрядиться, если заплатит много».

— Сколько?

— Один золотой.

Он присвистнул.

— И что делать?

— Показывать мне дорогу. Носить вещи. Не воровать у меня. Выполнять мелкие поручения. Приносить мне сплетни, — я ему подмигнула.

Он хмыкнул, но в глазах мелькнул интерес. Расчётливый, прикидывающий выгоду. Я такие взгляды за тысячелетия научилась читать.

— А если откажусь?

— Сдам тебя страже, — пожала плечами. — Скажу, что ты пытался обчистить меня, пока я пила вино. Думаю, это не первый твой прокол, наверняка кто-то уже точит на тебя зуб?

Он скривился, но кивнул.

— Договорились. Но еда — три раза в день. И никаких «слуга». Я — наёмный помощник.

— По рукам, — я плеснула ему в кружку вина из своего кувшина. — Пей. Завтра утром выходим.

— Куда?

— Это мы решим завтра.

Он хотел спросить ещё что-то, но я оборвала жестом:

— Завтра. Всё завтра.

Пришлось приплатить, чтобы ему выделили комнату недалеко от меня, а мне оставалось надеяться, что за ночь он не сбежит, а если сбежит, то хотя бы не обчистит меня.

Утро встретило меня головной болью, противным моросящим дождём и полным отсутствием желания куда-либо идти. Моё теперь уже смертное тело, которое я ненавидела с каждым часом всё сильнее, затекло на жёсткой кровати, разбитые вчера колени неприятно ныли, а вчерашнее вино напоминало о себе сухостью во рту. Кажется, смертные называют это похмельем. Пренеприятное чувство.

Под подушкой нашла ещё одну записку, почерк опять был похож на Вельзеновский. «Для закрытия Разлома нужна твоя сила и медальон».

Спасибо, придурок. Вы лишили меня силы, ты не забыл? Долго я возмущалась, ходя из стороны в сторону в маленькой съемной комнате, пока живот не начал урчать от голода. Спустилась в общий зал, мечтая только о горячем завтраке. В зале было шумно, народ толпился у стойки, и сквозь гомон до меня долетели обрывки разговоров:

— ...опять этот урод припёрся...

— ...мать его, Богиня, видите ли, отметила...

— ...рогатый выродок...

Я поморщилась. Люди везде одинаковы. Всегда найдут, кого травить. Сама я, конечно, в прежние времена тоже любила понаблюдать за травлей — драма, страсти, эмоции. Но сейчас, с утра, с больной головой, слушать это было противно. Равнодушно скользнула взглядом по направлению к стойке — и замерла.

Он стоял ко мне вполоборота. Высокий, чуть выше среднего, худощавый, но не хилый — его руки знали, что такое физический труд. Одет он был бедно, но опрятно. В руках корзина с хлебом — свежим, румяным, ещё тёплым.

А потом он повернулся, и я увидела его лицо.

Правая сторона — темнее левой, покрытая переливающимися тёмными чешуйками. Из левой части головы рос длинный изогнутый рог. Из-под одежды виднелся хвост с кисточкой на конце, которым он нервно дёргал.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Что-то во мне дёрнулось. Странное, неуютное, забытое чувство. Будто я должна его знать. Будто где-то в глубине памяти хранилось что-то важное. Медальон, висящий на моей шее, потеплел, и тогда я всё поняла.

Парень расплатился с трактирщиком, взял пустую корзину и направился к выходу. Проходя мимо меня, он на секунду задержал на мне взгляд и улыбнулся. В нём была моя божественная сила. Маленькая крупица, крошечная искра. Вот о чём говорил Вельзен.

— Доброе утро, — сказал он. Голос тёплый, спокойный. — Хлеб свежий, если хотите. Завтра я ещё принесу.

Рядом бесшумно материализовался Киран, жующий краюху хлеба.

— Чего уставились? — спросил он с набитым ртом. — Святого не видели?

— Кого? — переспросила я, всё ещё глядя на закрытую дверь.

— Теодора. Тут его Святым зовут, потому что дурак на всю голову, — Киран постучал себя по виску. — В него камнями в детстве кидались, а он улыбался. До сих пор улыбается. Хлеб печёт, в поле работает, со всеми приветливый. Мать его, ходят слухи, говорила ему, что его рождение — это дар Богини. Мол, вымолила его, и Богиня позволила ему, уродцу, появиться на свет. А он, видимо, верит в это. Представляете, какой идиот? Мамаша, наверное, с троллем…

Я смотрела на Кирана и чувствовала, как внутри разрастается странное, липкое чувство.

Теодор.

— Ты его знаешь? — спросил Киран.

— Нет, — ответила слишком быстро. — Просто... задумалась.

— О чём?

— О том, что мне нужны люди для похода. Надёжные, сильные. Думаю, он впишется.

Киран поперхнулся хлебом.

— Вы хотите взять его? Погодите, в какой поход?

— К Разлому, конечно.

Разлом образовался на краю мира. Я даже не сразу его заметила, а когда из него начали выходить какие-то твари, решила присмотреться. Он выглядел как рваная рана в воздухе, и являлся проходом в какой-то заброшенный мир, который почему-то слишком плотно приблизился к моему, и этот мир очень недружественно настроен к моему. Злобные существа, проникшие оттуда, начали рушить всё, что я так долго строила.

Спустя минуту воришка рассмеялся. Посмотрел на моё лицо, понял, что я не смеюсь, и резко перестал.

— Вы не шутите… — медленно сказал Киран.

— Конечно, нет. Я собираюсь закрыть его, но сначала мне нужно туда дойти. И Теодор нам пригодится.

— Нам? Нет-нет-нет, я не соглашался идти к Разлому, я не самоубийца, в конце концов. Это просто подработка на пару дней.

Он не на шутку испугался, побледнел и начал что-то тараторить. Придется воспользоваться им и оставить здесь. Неприятно, но ладно, однако я собиралась заставить его отработать свой золотой так, что он пожалеет, что согласился на него.

— Ладно. Как скажешь. Помоги мне выйти на Теодора, исполняй мои поручения ещё пару дней и будешь свободен как ветер в поле, — я неосознанно поморщилась, но что я могла поделать, никаких рычагов давления у меня нет.

Киран смотрел на меня как на сумасшедшую. Может, так оно и было.

— Что? Он выглядит сильным. Работает в поле — значит, выносливый. У него есть... — я запнулась, подбирая слово, — внутренний стержень. Такие не предают.

И, вероятно, он единственный во всем этом дурацком мире, кто в самом деле сможет закрыть Разлом.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ваши деньги — ваши риски. Только он не пойдёт. Он, конечно, идиот, но не настолько.

— Посмотрим, — ответила я, допивая вино. — Где он живёт?

Через пару часов Киран пообещал отвести меня к нему, а пока я упрямо придумывала легенду. Нужно что-то такое, чтобы он поверил мне и без разговоров пошёл за мной к Разлому. Но что?

Киран нашел для меня старую обувь и повел по нужному адресу. Тео жил на окраине деревни, в покосившемся, но ухоженном домике с небольшим полем рядом. Он как раз заканчивал чинить забор и при моём приближении поднял голову.

— О, это вы, — узнал он. — Хлеб закончился? Я же говорил, завтра принесу ещё.

— Я не за хлебом, — остановилась в паре шагов, разглядывая его. Вблизи он казался ещё более... странным.

Я давно заметила: полукровки всегда интереснее чистокровных. Они ищут себя, ломают шаблоны, выживают вопреки всему. Но Теодор, несмотря на свой внешний вид, был чистокровным человеком, а всё это… сделала с ним я. Его мать приходила в мой храм годами, моля о ребенке, день за днем, год за годом, а когда я устала отмахиваться от её голоса как от настойчивого комара, я решила исполнить просьбу. Даже наделила её дитя крупицей своей магии, чтобы посмотреть, как он с ней справится. Его рог, хвост, чешуя, — всем этим я «наградила» его, чтобы посмотреть, как его сломают. Мне было интересно, как долго человек сможет терпеть издевательства, если у него есть сила остановить их. Он мог стать очень сильным воином и колдуном, порабощать страны, если бы у него была правильная мотивация и достаточно злобы. Но вот что из него выросло.

— А зачем? — он отложил молоток, вытер руки о штаны и подошёл ближе.

Я выдохнула. Мысленно повторила свою легенду.

— Меня зовут Дора, — в этот раз я была умнее, у него могли возникнуть вопросы, назови я ему своё полное имя. Не очень люблю это сокращение, но ради дела придется потерпеть. — Я собираю отряд, чтобы отправиться в Разлом. Мне было видение от Богини, она даровала мне медальон, способный закрыть Разлом, и мне нужны люди. В моём видении был ты, она указала на тебя, видимо, без тебя Разлом не закрыть. И я тоже думаю, что ты выглядишь надёжным.

Если мать и правда воспитывала его в вере в меня, то он должен откликнуться на просьбу Богини. Надеюсь. Киран выразительно посмотрел на нас, но промолчал. Видимо, он не привык делать что-либо, за что ему не перепадет денег.

Тео моргнул. Потом улыбнулся — шире, теплее, и от этой улыбки у меня внутри что-то ёкнуло.

— К Разлому? — переспросил он. — Это где твари?

— Да.

— Туда же никто не ходит.

— И я бы не пошла, но Богиня…

Он помолчал, глядя на меня. Я видела, как в его глазах что-то происходит — он оценивает меня, наши шансы, сомневается, стоит ли ему в это ввязываться.

— Моя мама всегда говорила, что я рождён для чего-то важного, — сказал он тихо. — Что уродство моё — это знак. Богиня даровала мне жизнь и силу не для того, чтобы я творил зло, а для... для чего-то, что изменит мир.

Я сглотнула.

— И ты веришь? — спросила прежде, чем успела прикусить язык. Вот разрушать его веру в меня в тот момент, когда она мне очень нужна — плохая идея.

— Верю, — просто ответил он. — А вы? Вы верите, что сможете закрыть Разлом?

— Верю, — соврала я. — Иначе бы не пошла.

Он кивнул, будто этого было достаточно.

— Тогда я с вами.

— Просто так? — не поверила я. — Даже не спросишь, опасно ли? Не погибнем ли?

— Опасно, — он пожал плечами. — Наверное, погибнем. Но если сидеть на месте и бояться всего на свете, то зачем тогда жить?

У меня не было ответа.

— Послезавтра на рассвете встретимся у таверны, — сказала я. — И... Теодор?

— Да?

— Спасибо.

Остаток дня и весь следующий я готовилась к походу. Отправилась с Кираном за покупками, не доверив вору свой кошель, купила себе пару походных нарядов, тёплый плащ, удобные сапоги, припасы в дорогу и две лошади. Деньги таяли на глазах, а когда полностью закончились, убрала кошель обратно, отчего-то почувствовав приятную тяжесть. Открыв его, я увидела, что он снова полон золота, а в короткой записке было: «Пожалуйста».

Мы с Кираном проложили маршрут и узнали, куда мне с Теодором примерно двигаться. Также я узнала, что воин, которого я ищу, находился в трех днях пути отсюда. Когда примерная цель была намечена, и у меня появилась карта и даже один попутчик, мне стало спокойнее. Возможно, я и правда смогу спасти этот мир. Не своими руками, конечно, но кому какое дело до этого?

Вечером в таверне был прощальный ужин с моим «наемным помощником», я так и не смогла уговорить его отправиться со мной в поход, но за службу отплатила ему двумя золотыми вместо одного, в надежде, что он передумает. Не передумал. Когда мы уже попрощались, в таверну вошёл низкий мужичок с двумя стражниками.

— Я же так и говорил! Он здесь, это он меня ограбил два дня назад! — указательным пальцем ткнул в Кирана, и не успел воришка двинуться к выходу, как один из стражников кинулся за ним, и вдвоем они обездвижили и вытолкали его за пределы таверны. Киран бросил на меня испуганный взгляд, но что я могла сделать?

Когда в таверне стих шум, я повернулась к гному за стойкой и спросила:

— Какое здесь наказание за воровство?

— Смерть, госпожа, не сегодня, так завтра его казнят, — без особой жалости ответил хозяин таверны.

Вот чёрт.

Всю ночь я не спала. Не потому, что переживала за этого наглого воришку — в конце концов, он сам виноват, нечего было воровать, — а потому что он был моим единственным проводником. Единственным, кто знал дорогу, кто нашёл мне карту, и вообще согласился помогать. Пусть и за деньги.

И ещё, потому что в некотором роде я была виновата в том, что ему пришлось жить в таких условиях и начать воровать. Разве не я сделала мир таким?

— Чёртов мальчишка, — прошипела я в подушку. — Почему я должна за тобой бегать?

Утро встретило меня головной болью и полным отсутствием решимости кого-либо спасать. Пора думать о своём спасении, сегодня нужно выдвинуться с Теодором в Харкнесс, а не размышлять о судьбе глупого юнца.

Я спустилась в общий зал, надеясь, что горячий завтрак и порция вина приведут мысли в порядок. За моим столом уже сидел ждущий меня Теодор.

— Я слышал, что случилось, — тихо сказал он. — С тем мальчиком, с которым вы приходили ко мне.

— И что? Он сам виноват. Нечего воровать, — я поморщилась.

Теодор молчал. Просто смотрел на меня своими светлыми глазами, и в них не было осуждения. Только... ожидание.

— Что? — не выдержала я.

— Вы пойдете его спасать?

Я рассмеялась. Нервно, зло. Что с ним не так?

— Спасать? Ты предлагаешь мне лезть в тюрьму? Чтобы спасти преступника? Да меня саму там запрут! Или убьют!

— Я с вами пойду, — сказал он просто, как будто от него было много проку.

— Ты... что?

— Пойду с вами, — повторил парень. — Вдвоём легче, чем одной.

— Ты дурак, — выдохнула я. — Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Это тюрьма! Там стражники! Нас поймают и...

— И казнят, — кивнул он. — Но если мы ничего не сделаем, казнят его.

— Он вор! — рявкнула я, чувствуя себя очень некомфортно. — Он пытался меня ограбить в первый же вечер!

— А вы всё равно дали ему шанс, — тихо заспорил Теодор. — Наняли. Кормили.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле.

— Почему ты хочешь ему помочь? — спросила я наконец. — Ты его даже не знаешь.

Теодор широко улыбнулся.

— Он же совсем молодой. Восемнадцать лет, наверное, может, меньше. Всю жизнь один, жил на улице, полукровка, никому ненужный. Ворует, потому что иначе не выжить.

— Ты же живешь. Вон, хлеб продаешь, — возразила я.

— У меня была семья, мама оставила мне дом, научила печь и работать в поле. А его никто не научил.

Я молчала. Потому что он был прав. Чёртов «Святой» был прав.

— И потом, — добавил он тихо, — если мы не будем спасать тех, кто ошибся, то зачем мы вообще живём?

У него все сводится к смыслу жизни? Я смотрела на него и чувствовала, как осыпаются заскорузлые стены, которые я выстраивала тысячелетия. Киран и правда не сделал мне ничего плохого, помог, а завтра его казнят за то, что он пытался выжить.

— Если меня казнят из-за вас двоих, я тебя убью.

Оказалось, я не умела ездить на лошадях. С божественной силой многое давалось легко, а теперь я как младенец. Когда Крошка пошла, я чуть не свалилась. Малышка, стоящая рядом с Теодором, фыркнула, будто смеясь надо мной. Я упала, заявила, что пойду пешком, но Тео сказал, что так мы до Разлома будем идти год. Пришлось снова лезть в седло — у него за спиной. Каждая кочка отзывалась новой болью. Когда мы наконец слезли, я готова была целовать землю.

Тюрьма оказалась старой каменной постройкой на окраине города, до которой мы добирались три часа. Два этажа, решётки на окнах, у входа двое стражников, которые клевали носами от скуки.

— Проникнуть внутрь не получится, — прошептала я, выглядывая из-за угла. — Нас заметят сразу.

— А если не проникать? — спросил Тео.

— Что ты предлагаешь? Постучаться и попросить войти?

Он задумался. А потом выдал такое, от чего у меня глаза на лоб полезли:

— А давай.

— Что — давай?

— Постучимся и попросим, — он пожал плечами. — Хуже не будет.

— Хуже? Нас посадят в ту же камеру!

— Не посадят, если мы принесём выпивку, — он кивнул на мою флягу с вином, которую я набрала и сунула в сумку за пояс перед выходом из таверны. — Стражники любят выпить, а пьяные хуже видят, и с координацией проблемы.

Смотрела на него и не верила своим ушам.

— Ты предлагаешь напоить стражников?

— Ну да. А пока они будут пить, мы пройдём внутрь, найдём Кирана и выведем его.

— А ключи?

— У них на поясе. Когда они напьются, мы незаметно их снимем.

Я хотела сказать, что это идиотский план. Что так не бывает. Тюрьмы охраняются лучше, а стражники не пьют на посту. Но этот мир создала я: коррупция, беззаконие, плохие охранники — всё это имело место быть. К тому же другого плана у нас не было. А о том, чтобы бросить Кирана и поехать дальше в Харкнесс, Тео и слышать не хотел.

— Ладно, — заключила я. — Ты остаёшься здесь. Когда я закончу — свистну.

Выдохнула, распустила заплетенные в высокий хвост длинные волосы и пошла.

— Доброй ночи, господа, — улыбнулась стражникам своей самой обаятельной улыбкой. — Скучаете?

Мужики встрепенулись. Один, молодой, с рыжими усами, уставился на меня с подозрением. Второй, постарше, с обрюзгшим лицом, уже разглядывал мою флягу.

— Кто такая? Чего надо? — рыжий нахмурился.

— Я путешественница, ищу, где здесь можно остановиться, а это... — я подняла флягу, — лучшее вино, что я пробовала в своём путешествии. Дай, думаю, угощу тех, кто доблестно службу несёт и людей защищает. Чтобы не скучно было.

Старый стражник заметно оживился:

— Вино, говоришь?

— Лучшее, — соврала я. — Очень терпкое и крепкое. Угощайтесь.

Я протянула флягу. Старый схватил её, отпил, поморщился, но кивнул:

— Кисловато, но бодрит. Рыжий, попробуй.

Второй стражник колебался, но любопытство и скука победили. Он сделал глоток, потом ещё один.

— Да, ничего так, — признал он.

— Пейте, пейте, — я улыбалась, хотя внутри всё дрожало. — Я ещё принесу, если надо, видела тут недалеко таверну.

Они пили. Я болтала о погоде, о дурацких налогах, о том, как тяжело путешествовать одной, без крепкого мужского плеча рядом. Минут через десять старый уже клевал носом, а рыжий пытался сфокусировать на мне взгляд, но плохо с этим справлялся. Дешевое вино быстро опьяняет.

— Эй, — спросил он заплетающимся языком, — а ты... ты чего тут... правда?

— Правда-правда, — я погладила его по руке. — Отдыхайте. Я пока внутрь загляну, ладно?

— А? Чего? — он попытался встать, но ноги не слушались.

— Тихо-тихо, — я подхватила его под локоть, усаживая обратно. — Спи уже, я тут за всем пригляжу.

Он рухнул на скамью и захрапел через секунду. Старый уже спал, привалившись к стене. Я выдохнула, сняла с пояса у рыжего связку ключей и громко свистнула. Через минуту Тео был уже у здания тюрьмы.

— Это сработало, — выдохнул он, с изумлением глядя на спящих стражников.

Он послал меня к страже, хотя сам не верил в успех своего плана?

Внутри тюрьмы воняло сыростью, мочой, гнилой соломой и отчаянием. Мы крались по коридору, заглядывая во все камеры. В одних спали люди, в других никого не было.

— Киран! — шептала я в каждую щель. — Киран, чёрт тебя дери, отзовись!

— Здесь...

Голос доносился из камеры в самом конце. Я подбежала, вставила ключ в замок с третьей попытки, потому что руки тряслись, и дверь открылась.

Киран сидел на куче гнилой соломы, бледный, с огромным синяком под глазом.

— Вы... — выдохнул он, с удивлением смотря на нас с Теодором. — Вы пришли?

— Не радуйся раньше времени, — прошипела я, хватая его за руку. — Бежим, пока эти на воротах не проснулись.

Мы вылетели в коридор, но на полпути к выходу из-за угла вышел ещё один стражник. Высокий, злой, явно не пивший сегодня.

— А ну стоять! — рявкнул он, выхватывая меч.

Я замерла. Киран вцепился мне в руку. Теодор шагнул вперёд, заслоняя нас собой.

— Господин стражник, — сказал он спокойно, поднимая руки вверх, — мы не хотели вас беспокоить.

— Не хотели? — стражник заржал. — Да вы в тюрьму вломились, преступника украсть хотите! Я вас сейчас...

Он не договорил, потому что Киран, собрав остатки сил, подхватил с пола пустое ведро и со всей дури огрел стражника по голове. Мужик рухнул как подкошенный.

— Бежим! — заорал Киран.

И мы побежали.

Наружу мы вывалились уставшие, испуганные и запыхавшиеся, с бешено колотящимися сердцами. Стражники у входа ещё спали. Я на секунду задержалась, чтобы бросить на землю пару золотых — чтоб не так обидно было, когда проснутся, — и рванула за Тео и Кираном.

Добежав до лошадей, которых мы оставили в лесу, мы с Теодором оседлали Малышку, а Киран запрыгнул на Крошку, и мы пустились прочь из города по объездной дороге. К закату мы решили сделать привал. В лесу было тихо и вот-вот должно было стемнеть. Я сползла с лошади и поняла, что ноги не держат, поездка на лошади мне будет сниться в кошмарах.

— Есть хотите? — спросил Теодор, развязывая мешок с припасами. У него там, кажется, был целый склад — хлеб, сыр, вяленое мясо, даже пара яблок.

Киран, который всё это время молчал, глядя в костёр, который развел Теодор, вдруг поднял голову.

— Вы из-за меня могли погибнуть, — сказал он тихо хриплым голосом. — Из-за меня. А я вам никто. Я — вор. Я... — он сглотнул. — Зачем?

Мне хотелось ответить что-то колкое, но Теодор опередил меня.

— Затем, что ты человек, — сказал он просто. — Или не совсем человек, но какая разница? Ты живой. Ты дышишь. Ты можешь улыбаться, злиться, бояться. Значит, ты заслуживаешь шанса.

— Шанса на что? — Киран усмехнулся горько.

— На жизнь, — ответила уже я, чтобы избежать проповеди «Святого».

Киран посмотрел на меня. В глазах — недоверие, смешанное с чем-то похожим на надежду.

Мы ели молча. Костёр потрескивал, лес шумел, где-то ухала сова. Обычный вечер.

— Я пойду с вами, — вдруг сказал Киран.

Подняла бровь, не сразу поверив ему.

— Я не знаю, зачем вы это сделали и чего добиваетесь, но... — он запнулся, подбирая слова. — Вы первые, кто за меня вступился. Так что я пойду за вами.

Теодор протянул ему яблоко.

— На, заслужил.

Киран взял, покрутил в руках и вдруг спросил:

— А ты чего пошёл с ней? Жил же нормально, а тут почти верная смерть.

Теодор задумался, глядя в огонь.

— Мама всегда говорила, что я рождён для чего-то важного, — сказал он наконец. — Что моё... уродство — это не проклятье, что Богиня дала мне силу не для зла, а для того, чтобы я помогал людям.

— И ты поверил? — Киран скривился. — Богиня? Да плевать ей на нас. Если бы она существовала, она бы не допустила всего этого.

Я внутренне сжалась. Интересно, что бы он сказал, если б узнал, что Богиня сидела напротив него и жевала хлеб? Возможно, кинул бы в меня камень.

— Не знаю, — Теодор пожал плечами. — Может, ты и прав. Но если Богини нет или ей всё равно на нас, тогда тем более мы должны помогать друг другу. Потому что кроме нас нам никто не поможет.

Киран хотел возразить, но промолчал. Хотя его лицо было достаточно выразительным.

— Но Богиня точно есть, Доре было послано видение о том, что она спасет мир и закроет Разлом. Я бы хотел увидеть это своими глазами.

— Ладно, философы, — сказала я. — Завтра рано вставать. Нас ждёт долгий путь.

Я закуталась в плащ и легла на траву, глядя в звёздное небо. Закрыла глаза и подумала: звёзды в этом мире я создавала особенно тщательно. Красиво получилось. Жаль, что раньше я не смотрела на них вот так — снизу.

Добро пожаловать в Харкнесс

Утром мы двинулись дальше.

Дорога вилась через поля и перелески, солнце пригревало, и даже моё ноющее тело немного успокоилось. Киран болтал без умолку — видимо, отходил от вчерашнего шока. Теодор слушал и улыбался, иногда вставлял что-то такое доброе и наивное, отчего Киран беззлобно закатывал глаза.

К полудню показались стены Харкнесса.

— Ну что, — Теодор остановил Малышку, вглядываясь в ворота. — Нам нужно найти наёмника. Что мы о нём знаем?

— Он недавно вернулся из похода куда-то, и потерял свой отряд. Но он один стоит сотню обычных бойцов, — ответила я.

— Может, ты знаешь имя? Как он выглядит хотя бы? — уточнил Киран, погладив Крошку по шее.

— У него на лице шрамы.

— Воин со шрамами, как неожиданно… — пробубнил вор.

Мы въехали в город. Он был больше предыдущего, шумнее, грязнее. В воздухе пахло жареным мясом, кожей и лошадиным навозом — стандартный набор.

Первая таверна, которую мы нашли, называлась «Пьяный ёж». Я оставила парней с лошадьми и вошла внутрь разведать обстановку, однако туда наш наёмник не заходил. Во второй таверне с названием «Мёртвая куропатка» о нём тоже ничего не слышали.

Какие дурацкие названия у таверен. Ну никакой фантазии. Я вышла на улицу, и мы поехали к третьей, последней таверне в городе.

Внутри было душно, накурено и шумно. За столами сидели в основном мужики с грубыми лицами и мозолистыми руками. Наёмники, торговцы, пара городских стражников в углу. Я подошла к стойке и жестом подозвала трактирщика — толстого потного мужчину в фартуке, когда-то белом, но настолько застиранном, что сейчас сложно было определить цвет.

— Мне нужна информация, — я положила на стойку монету.

— Слушаю, госпожа, — трактирщик мгновенно стал внимательным.

— Я ищу наёмника. Он вернулся в город недавно. На лице шрамы. Знаешь такого?

Трактирщик нахмурился, почесал затылок.

— Ну их много, вы же описали буквально каждого наёмника.

А то я не знаю.

— Есть тут один приезжий, — трактирщик махнул рукой в сторону дальнего угла. — Вон там, в углу обычно сидит. Но сейчас рано ещё. Приходит ближе к закату. Пьёт один, ни с кем не разговаривает.

— Спасибо, — я положила ещё монету. — Мы бы остались тут, если можно, нам нужны три комнаты и место в конюшне, у нас две лошади.

После горячей ванны и сытного ужина я налила себе эля и прислонилась к стене. Киран уже доел и наблюдал за посетителями, выискивая наёмника по моему описанию. После ванны, когда я доставала из сумки сменную одежду, нашла ещё одну записку от брата. «Винсент». Подозреваю, что нашего наёмника так и зовут. Когда я ещё была Богиней, видела его пару раз, но никогда не наблюдала за его жизнью пристально. Ну жил воин и жил, мало ли воинов живёт?

Он появился, когда солнце почти село.

Высокий, широкоплечий, со светлыми коротко стрижеными волосами и серыми, глубоко посаженными глазами, которые казались почти прозрачными в полумраке таверны. Лицо пересекали шрамы — длинные, от виска к подбородку, ещё один короткий рассекал правую бровь. Одет просто: потёртая куртка, высокие сапоги и меч на поясе.

Он прошёл в свой угол, не глядя по сторонам, и сел спиной к стене — привычка бывшего наёмника, который должен всё контролировать, — и жестом попросил вина.

Я допила своё, поднялась и направилась к нему.

— Винсент?

— Здесь занято, — сказал он, даже не подняв головы.

— Теперь уже нет, — я плюхнулась на лавку напротив.

Он поднял глаза. Холодные, уставшие, пустые.

— Ты кто? — глухо спросил Винсент.

— Меня зовут Дора. Я твой билет на тот свет или к искуплению. Зависит от того, как посмотришь.

Он усмехнулся. Без веселья.

— Красиво говоришь. Проваливай.

— Мне нужна охрана, — продолжила я, игнорируя его тон. — Мальчикам нужна нянька. Мы идём закрывать Разлом, и мне нужны опытные воины.

При слове «Разлом» в его глазах что-то мелькнуло. Всего на секунду. Боль? Ярость? Он быстро спрятал это под маской равнодушия.

— Нет.

— Даже если я хорошо заплачу?

— Даже если озолотишь.

Я вздохнула. Просто не будет.

— Я знаю, что ты потерял свой отряд. Монстры с Разлома, да?

Он сжал кружку так, что костяшки побелели.

— Убирайся, — процедил сквозь зубы.

— Я предлагаю тебе шанс отомстить, — тихо сказала я. — Пойти туда и закрыть эту дыру, чтобы больше ни один воин не погиб. Я знаю способ.

Он молчал. Долго. Я уже начала думать, что сейчас он меня пошлёт куда подальше, и придётся искать к нему другой подход, либо другого такого Винсента. Но он вдруг посмотрел на меня, внимательно разглядывая.

— Ты серьёзно? — спросил он. — Ты, женщина, ни разу не бывавшая в бою, с двумя молодыми пацанами собралась закрывать Разлом?

— У меня есть план, — соврала я. — И артефак, — коснулась медальона на груди. — И информация. И... — запнулась, — и мне нужен кто-то, кто умеет драться. Потому что, как ты правильно сказал, я не умею. Какой толк от меня, которая знает, как закрыть Разлом, если я до него не дойду?

Он хмыкнул, но в его глазах появился интерес.

— А эти двое? — кивнул он в сторону стола, где Киран и Теодор делали вид, что увлечены разговором. — Они умеют?

— Один — вор, — призналась я. — Другой — пекарь. Так что маловероятно.

Винсент долго смотрел на меня, а потом вдруг усмехнулся. Когда хмурое лицо разгладилось, я увидела, что чёрты лица у него правильные, и шрамы его почти не портят.

— Ты самая безумная женщина, которую я встречал, — сказал он. — И я видел много безумных.

— Так ты идёшь?

Он помолчал, допил вино, поставил кружку на стол.

— Я подумаю, — сказал он. — Приходи завтра. Если я буду в настроении — поговорим.

Он встал и вышел, не оглядываясь, только оставил на столе пару серебряных монет.

Я осталась сидеть, чувствуя, что это был не провал. Но и не победа.

— Ну что? — налетели на меня ребята, как только я вернулась к столу.

— Сказал, подумает, — буркнула. — Завтра нужно будет подойти ещё раз.

— И всё? — разочарованно протянул Киран. — А я думал, ты его уговоришь.

— Он не из тех, кого можно уговорить за пять минут, — ответила я, глядя на дверь, в которую вышел Винсент. — Он из тех, кто должен сам принять решение.

— А если не примет? — спросил Теодор.

— Тогда пойдём дальше без него, — пожала плечами я. — Но... — я посмотрела на них, — я надеюсь, что примет, потому что он нам нужен.

Мы сидели в тишине, каждый думал о своём. Ночь я провела на жестком матрасе, но по сравнению с сырой землей, на которой я спала вчера, это было почти блаженством. Было тепло, спокойно, и даже чей-то храп за стенкой не мешал.

Я спустилась в общий зал первой. Заказала вино — на голодный желудок, чисто для храбрости — и уставилась на дверь. Киран и Теодор подошли через полчаса. Киран сонный, злой, с взлохмаченными волосами, минут через пятнадцать задремал, положив голову на сложенные на столе руки. Теодор читал какую-то потрепанную книгу, которую нашел на полке таверны. Не думала, что он умеет читать.

Я выпила уже третью кружку вина и начинала злиться.

— Он не придет, — сказала я вслух. — Конечно, не придет. Зачем ему какие-то безумцы с историей про Разлом? Он решил, что мы шарлатаны, и правильно сделал.

— Придет, — спокойно ответил Теодор, не отрываясь от чтения.

— Откуда ты знаешь?

— У него глаза как у человека, который ищет, за что зацепиться. Он просто проверяет нас.

— Книжки умные читаешь? — огрызнулась я.

— Нет. Просто знаю людей.

Я фыркнула, но на душе стало спокойнее. Иллюзия уверенности лучше, чем её отсутствие.

Дверь открылась ровно в полдень.

Винсент вошёл, стряхивая капли дождя с куртки, и направился прямо к нашему столу. Он казался гигантом, был выше меня по крайней мере на голову, и в ширину был как три меня. Киран мгновенно проснулся. Теодор отложил книгу.

— Налейте, — сказал Винсент, садясь напротив меня и кивая на кувшин.

Я плеснула ему вина. Он выпил залпом, поставил кружку на стол и уставился на меня своими светлыми глазами.

— Рассказывай, — коротко бросил он. — Подробно.

— Что именно?

— Всё. Кто ты, откуда у тебя артефакт, куда именно мы идём, и почему я должен тебе верить.

Я глубоко вздохнула. Легенда была готова. Полночи я продумывала детали.

— Меня зовут Теодора, — начала я. — Я путешественница. Была в храме, молилась о спасении от чудовищ, и на меня снизошло откровение. Я видела Разлом. Видела, как его закрыть. Богиня дала мне артефакт, — я коснулась медальона, — и сказала, что по пути ко мне присоединятся те, кто сможет мне помочь. Мол, им предначертано пройти со мной весь путь и закрыть Разлом.

Винсент слушал, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым.

— А они? — он кивнул на моих спутников.

— Тебя я видела в своём видении, его тоже, — я кивнула на Теодора. — А Киран — просто так получилось.

Винсент хмыкнул.

— И ты хочешь, чтобы я повел вас через полмира, закрывать дыру, из которой лезут твари, убившие мой отряд?

— Да, — сказала я просто. — Потому что если ты не пойдешь — сдохнешь здесь, в этом городе, от вина и тоски. Либо вернешься в свой дом, если он у тебя есть, и сдохнешь от тоски там. А если пойдешь — то закроешь Разлом и отомстишь за своих, либо падешь в бою как воин и встретишься со своим павшим отрядом. Слухами земля полнится, извини.

Тишина повисла в воздухе. Киран замер. Теодор смотрел на меня с ужасом и осуждением. Ну да, я не искала выражения помягче, вряд ли Винсент привык к мягкости. Зато теперь он понимает, что его ждет при любом исходе. Я не добрый человек, не мягкий, у меня есть цель, и я собираюсь сделать всё это дерьмо и наконец-то вернуться домой.

Винсент смотрел на нашу компанию достаточно долго, а потом усмехнулся — горько, но без злости.

— Ты страшная женщина, Дора, — сказал он. — Ладно. Я пойду с вами, — он промедлил, — за сто золотых.

— Сто? — опешила я, надеясь, что мне показалось.

Судя по выражению его лица, не показалось. Ладно, он же наёмник, чего я могла ещё ожидать. Сто я вполне смогу потратить, учитывая, что я не заработала ни единой монетки и буквально жила на попечении у брата.

— По рукам.

Он протянул руку через стол.

Я пожала её. Ладонь у него была жесткая, горячая, с мозолями от меча.

— Добро пожаловать в команду, — сказала я.

— Когда выходим? — он не очень-то многословный. Подозреваю, что впредь он будет ещё молчаливее.

— Завтра на рассвете.

Он кивнул, встал и направился к выходу.

Теодор улыбнулся, и от его улыбки стало светло, как в солнечный день.

— Он пойдет, — сказал он. — Я знал.

— Откуда?

— Ты ему понравилась.

Я поперхнулась вином.

— Что?

— Ну, не в том смысле, — Тео смутился. — В смысле... он увидел в тебе что-то важное, и ему это понравилось. Может быть, свет?

Я промолчала. Потому что не знала, что именно Винсент во мне увидел. Света во мне не осталось. Весь мой свет в Теодоре. Пусть там и будет, ему там безопаснее и комфортнее.

Ночной лес полон ужасов

Так мы вчетвером путешествовали больше двух недель, изредка заезжая в города, которые были нам по пути, чтобы поспать в кровати, поесть горячую пищу и послушать сплетни. На самом деле я зазывала всех в город, когда у меня кончалось вино. Без вина и жизнь не та, я не позволю Богам отнять у меня последнюю радость, и так одни испытания.

Вельзен молчал, я не знала, где искать следующего спутника, поэтому мы просто шли вперед по наводке Винса — он рассказал, где их отряд наткнулся на чудовищ, и мы направились туда, к тому же лес был на пути к Разлому, если верить карте.

— Дальше в обход леса, получится дольше, но безопаснее, — сообщил Винс на очередном привале.

— Насколько дольше? — уточнил Тео.

— Дня на три, — он задержал взгляд на мне и исправился, — на четыре.

Неслыханная дерзость! Не могу поверить, что я настолько их задерживаю.

— Ну уж нет, лишние четыре дня в седле не для меня. Поедем через лес. Может, нас там сожрут волки, и не придется больше никуда ехать.

Киран усмехнулся моему нытью, но вернул серьезное выражение лица, когда я сурово на него посмотрела.

— В лес так в лес, — заключил Винсент и следующие сутки, пока мы ехали до запретного леса, молчал. Он вообще редко говорил. Если бы не его тяжелая аура и мрачные взгляды, я бы забыла, что он вообще поехал с нами.

Лес встретил нас тишиной. Мёртвой, липкой, от которой уши закладывало. Даже ветер не шумел — просто давил на плечи сыростью и холодом.

— Мне здесь не нравится, — подал голос Киран, нервно оглядываясь.

— Кому нравится? — буркнула я, пытаясь удержаться в седле. Крошка, кажется, тоже чувствовала напряжение — дергала ушами и шла неохотно, будто каждым шагом проверяла землю перед собой, прежде чем ступить полным своим весом.

Винсент ехал первым, меч был наготове. Тео замыкал шествие. У Винса был свой конь, ещё одного мы купили в Харкнессе для Кирана — черногривый Вихрь. Имя своего скакуна Винс не сказал. Возможно, он его просто не придумал, и конь оставался безымянным.

К вечеру лес стал совсем неуютным. Деревья тянули голые ветви, будто скрюченные пальцы, тьма сгущалась быстрее обычного, а откуда-то издалека доносился вой.

— Ночью не поедем, — отрезал Винсент, когда мы наткнулись на небольшую поляну. — Вставайте лагерем.

Я сползла с лошади и поняла, что ноги не держат. Хорошо хоть Тео успел вовремя подхватить под локоть.

— Я ненавижу лошадей, — сообщила я всем. — Ненавижу лес. Ненавижу этот поход. Ненавижу монстров, которые заставляют нас тащиться в эту глушь. Ненавижу эти дурацкие сапоги. И этот куст тоже ненавижу.

— Ты это уже говорила, — беззлобно заметил Винсент, разжигая костёр.

— Значит, повторюсь. Вино есть у кого-нибудь?

Киран молча протянул флягу. Я подозрительно на него посмотрела.

— Ты же не отравил его, чтобы заставить меня замолчать?

— Обижаете, госпожа моя. Только лучшее для вас.

Я сделала глоток. Обычное кислое пойло, но после целого дня в седле — божественный нектар.

Костёр разгорелся, отгоняя тьму, но не страх. Мы сидели в круге света, прижимаясь ближе к огню и друг к другу. Лес вокруг жил своей жизнью — ветки скрипели, где-то ухало, хлюпало, и иногда казалось, что между стволами мелькали чужие тени.

— Долго нам ещё? — спросил Тео, подкладывая в костёр сухие ветки.

— Через пару дней должны выйти к старой заставе, — ответил Винсент. — Там, где мы... — он запнулся. — Где я потерял свой отряд.

Посмотрела на него. Лицо Винсента в свете костра казалось высеченным из камня — ни единой эмоции. Только желваки ходили на скулах.

— Дежурю первый, — сказал наёмник, прервав неловкое молчание. — Остальные спать.

Я не спорила. Уснула, как только голова коснулась седла, подложенного вместо подушки. Уставшие лошади тоже уснули, похрапывая во сне.

Проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

— Тихо, — шепнул Винсент, прижимая палец к губам. Лицо у него было напряженное. — Вставай. У нас гости.

Села мгновенно, прогоняя сон. Костёр почти погас — только угли тлели, давая скудный свет. Тео и Киран уже не спали, жались друг к другу, всматриваясь в темноту.

— Что там? — шепнула я.

— Не знаю. Но оно ходит вокруг поляны уже полчаса.

Прислушалась. Сначала ничего — только стук собственного сердца. А потом... шаги. Тяжелые, чавкающие, будто по грязи кто-то тащил мокрое тело.

— Твою ж... — выдохнул Киран.

— Не двигайтесь, — приказал Винсент, выходя вперед с мечом.

Тень между деревьями замерла, а потом шагнула к нам.

Я ожидала увидеть монстра — огромного, зубастого, а увидела женщину. Высокую, стройную, с кожей, отливающей зелёным, и волосами, в которых запутались листья и тонкие ветки. Она была обнажена, но тело её покрывала плотная коричневая кора, словно живая броня. Глаза — огромные, зеленые, светящиеся в темноте — смотрели на нас настороженно. Дриада.

— Люди, — голос её шелестел, как осенняя листва под ногами. — Зачем вы явились сюда?

Винсент не опустил меч.

— Мы идём к Разлому. Не хотим проблем.

— Все вы хотите проблем, — она шагнула ближе, и я увидела, что за ней, на границе света, шевелятся ветви. — Наш лес горит. Наши дети гибнут. А вы топаете по нему своими грязными ногами, рубите деревья для своих костров и считаете, что имеете на это право?

— Мы не рубили живые деревья, — тихо сказал Тео, поднимаясь на ноги. — Только сухие, упавшие ветки.

Она перевела взгляд на него и замерла.

— Ты... — она склонила голову, вглядываясь. — В тебе есть искра. Кто ты?

— Я Теодор, — он улыбнулся своей дурацкой теплой улыбкой, от которой в особенно плохие дни меня тошнило. — Мы и правда не хотели вас тревожить. Мы уйдем на рассвете, обещаю.

— Уйдете? — она горько усмехнулась. — Куда? Мой лес простирается на сотни лиг. Куда бы вы ни пошли — вы в нем. И чем дальше, тем опаснее.

— Тогда пойдемте с нами, — ляпнул Тео. — То есть... ну вы тут главная, наверное. Может, вы сможете нас провести по лесу? А мы за это...

— Что? — в её голосе появился интерес. — Что вы можете дать мне, люди?

Я вдруг поняла. Вельзен молчал не просто так — он вел меня сюда. К ней. Молчание тоже подсказка.

— Мы закроем Разлом, — сказала я, выходя вперед, к Винсу. — И тогда твари перестанут приходить. Твой лес будет в безопасности.

Она посмотрела на меня. Я чувствовала, как её пронизывающий взгляд скользит по мне, пытаясь прочитать то, что скрыто. Медальон на моей груди потеплел.

— Ты... — она шагнула ближе, и Винсент напрягся, но пока не вмешивался. — Ты не человек. В тебе есть что-то... древнее. Но я не могу понять, что.

— Я та, кто получила послание от Богини, — сказала я твердо. — И артефакт, способный закрыть Разлом. Возможно, ты почувствовала это. Мне нужна помощь. Мы отправились в этот долгий путь, рискуя своими жизнями, чтобы спасти этот мир. Ты пойдешь с нами?

Звучало всё очень эпично. Словно мы этакие герои. Как будто всё это началось не из-за меня.

Она молчала так долго, что я начала думать — сейчас откажет, уйдет в темноту, и мы останемся в этом проклятом лесу навечно, потому что дриады умеют путать тропы.

Но она кивнула.

— Меня зовут Фенра, — сказала она. — Я проведу вас. Но если вы обманете — я убью вас лично. Медленно. Каждого.

— Договорились, — выдохнула я.

Моё бездействие породило безжалостных существ.

Она шагнула в круг света, и я увидела, как за ее спиной ветви сплетаются, образуя живой полог. Лес принимал её решение.

— Утром выйдем, — сказала дриада, садясь у костра. — Спите. Вас никто не тронет.

Мы переглянулись. Никто не спал до рассвета.

Утром Фенра выглядела... проще. Без ночного свечения и угроз расправы она казалась почти обычной женщиной, только слишком красивой. Высокая, тонкая, как берёза, кожа её тоже отливала зелёным, а на теле, кроме коры, другой одежды не было. Кто-то из ребят дал ей свой плащ, и теперь она сидела у потухшего костра, перебирая сухие листья в волосах.

— Есть хочешь? — спросил Тео, протягивая ей хлеб с сыром.

Она взяла, понюхала, сморщила нос.

— Это... еда?

— Ну да. Хлеб и сыр.

Фенра отломила кусочек того и другого, попробовала и удивленно подняла брови.

— Странно. Но вкусно.

— Ты что, никогда не ела человеческую еду? — изумился Киран.

— Я дриада, — она посмотрела на него как на несмышленыша. — Я пью воду, дышу воздухом и беру силу от земли. Мне не нужна ваша еда. Но это... интересно.

Фенра задумчиво посмотрела на остатки пищи, потом перевела взгляд на меня.

— Ты, — сказала она без предисловий. — Как тебя зовут?

— Дора.

— Дора, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Я чувствую тебя, Дора. Ты как камень в воде — вокруг тебя ничего не растет. Почему?

— Не знаю, — соврала я. — Может, просто характер такой.

— Характер, — она покачала головой. — Нет. Тут другое. Но ты не хочешь говорить — я не буду пока спрашивать.

Винсент, собиравший вещи, бросил на меня быстрый взгляд. Я сделала вид, что не заметила его. Лучше бы мне исчезнуть из этого мира до того, как они поймут, что я его создатель. Каждому из них я испортила жизнь, и они будут рады призвать меня к ответу, когда обо всем узнают.

— Идём, — сказал наёмник. — Нам нужно пройти лес как можно быстрее.

Дриада поднялась, отряхивая плащ, который явно был ей великоват.

— Я проведу вас самой короткой тропой.

Мы двинулись в путь.

Фенра шла легко, почти не касаясь земли. Ветви перед ней раздвигались сами, корни убирались с дороги, будто лес признавал в ней хозяйку. Я плелась позади, проклиная все на свете, но старалась не ныть — при новой знакомой как-то неудобно.

К обеду мы вышли к ручью. Вода была чистая, холодная, и я с наслаждением умылась, пытаясь смыть дорожную пыль с лица и рук. Хотелось искупаться, но некогда, да и вода была ледяная. Лошади вдоволь напились.

— Дальше будет хуже, — предупредила Фенра, глядя на темнеющие впереди деревья. — Там граница, на которой мой лес встречается с зараженными землями. Твари из Разлома устраивали там пиршества, некоторые всё ещё там.

— Сколько их? — спросил Винсент, рефлекторно положив руку на рукоять меча.

— Много. Но они неорганизованны. Просто бродят в поисках добычи. Если повезет — проскочим.

— А если не повезет? — уточнил Киран.

Фенра посмотрела на него с легкой усмешкой.

— Тогда умрешь. Быстро или медленно — зависит от твари, на которую наткнёшься.

— Обожаю оптимисток, — буркнул Киран и зачем-то придвинулся ко мне поближе.

Я хотела съязвить, но в этот момент в лесу что-то изменилось. Воздух стал тяжелым, густым, будто его смешали с болотной жижей. Деревья поредели, уступая место серой, выжженной земле. Парочку настойчивых тварей Винсу пришлось убить, пока мы не прошли зараженные земли. Выглядели твари мерзко, смесь волков и медведей, покрытых чёрной слизью. Воняло от них тоже жутко — сладковатым запахом разложения.

— Дошли, — тихо сказала Фенра. — Дальше — нейтральная полоса. А за ней — застава, которую ищете.

— Откуда ты знаешь, что мы ищем заставу? — насторожился Винсент.

— Вы говорили ночью. Я слышала.

Мы переглянулись.

— Идём, — скомандовал Винсент, первым ступая на серую землю.

Застава показалась через час. Когда-то это был укрепленный пост — высокие стены, башни, ворота. Теперь — груда обломков, среди которых торчали обгоревшие балки. Ветер доносил запах гнили и железа.

Винсент замер, глядя на это.

Я подошла ближе и молча встала рядом с ним. Мне не было его жаль — я вообще не умела жалеть, просто... захотелось поддержать его.

— Здесь, — сказал он наконец, голос сел до хрипоты. — Здесь они погибли.

— Винс, — позвала я тихо.

Он обернулся. Глаза его были пустыми, мёртвыми.

— Идём, — сказала я. — Заставим тварей заплатить. Но сначала — похорони своих.

Он смотрел на меня долго, а потом кивнул. Мы копали могилы до вечера. Фенра помогала — земля слушалась ее, и лопаты входили в грунт легче. Киран и Тео таскали камни, чтобы отметить места. Я... я просто была рядом. Подавала воду. Молчала. Иногда клала руку на плечо Винсенту, когда он замирал над очередным разлагающимся телом. Запах стоял ужасный.

К закату на поляне перед заставой выросло девять холмиков.

Винсент стоял над ними, не двигаясь. Мы отошли, давая ему время.

— Он справится? — тихо спросил Тео.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но выбор у него только один — идти дальше.

Дриада смотрела на меня странно.

— Ты не такая плохая, как хочешь казаться, Дора, — сказала она вдруг.

— С чего взяла?

— Ты осталась. Копала вместе со всеми, замарала руки в крови и грязи, а ведь тебя тошнит от этого.

Я промолчала и отвернулась, потому что она попала в точку. увидела эти растерзанные тела — меня чуть не вывернуло, но это было настолько неправильно, что пришлось держать завтрак в себе изо всех сил и отвлекаться на помощь другим. Сейчас, когда тел не видно, стало чуть полегче, но от ужина я, вероятно, откажусь.

Винсент вернулся, когда уже стемнело. Молча сел у костра, взял флягу с вином, которую я протянула, и долго пил.

— Спасибо, — тихо сказал он наконец, глядя на костёр.

— За что?

— За то, что не ушла и не сказала ничего в духе: «Они в лучшем мире».

— А вдруг они и правда в лучшем мире? — не удержалась я.

— Тогда пусть подождут меня там, — он усмехнулся горько. — Я пока туда не тороплюсь.

Мы сидели в тишине, слушая, как трещит костёр. Где-то вдалеке выли твари, но здесь, у костра, было почти спокойно.

Фенра смотрела на меня через огонь, и в ее глазах читался вопрос. Я отвела взгляд.

Пусть гадает. Я не готова отвечать ни ей, ни себе. Особенно себе.

Нет никакого лучшего мира, и этот мир дерьмо, и всё это моя вина. Прав был брат, я заигралась. Люди молили меня о помощи, а я издевалась над ними, подкидывала всё больше и больше испытаний.

Мы тронулись дальше на рассвете.

Дриада вела нас через лес молча, выбирая тропы, которых не было ни на одних картах. Идти стало легче, но лесная тишина давила. Мёртвая, липкая, как паутина.

— Сколько ещё? — спросил Киран, когда солнце поднялось в зенит.

— К вечеру выйдем из леса, — ответила Фенра, не оборачиваясь. — Если повезёт.

— А если не повезёт?

Она промолчала.

К вечеру не повезло.

Сначала просто потемнело, как будто кто-то накрыл небо серым одеялом. Воздух стал тяжёлым, влажным, дышать стало трудно.

— Гроза будет, — сказал Винсент, вглядываясь в небо сквозь кроны деревьев. — Надо найти укрытие.

— Здесь нет укрытий, — отрезала Фенра. В голосе впервые проскользнуло что-то похожее на беспокойство. — Лес не любит гроз. Ветки падают, звери бесятся...

Первая капля упала мне на лоб. Холодная, как лёд. Я подняла голову и тут же получила вторую — прямо в глаз. Дождь обрушился мгновенно, стеной, водопадом, будто небо разверзлось и решило утопить лес к чёртовой матери.

— Бежим! — крикнул Винсент, хватая меня за руку.

Мы рванули за ним. Вода хлестала по лицу, заливала глаза, промочила одежду за секунду. Я споткнулась о корень, и если бы Винс не держал меня, растянулась бы в грязи.

И тут ударило.

— Ай! — заорал Киран, подпрыгивая на месте. — Что это было?!

Я увидела, как рядом с ним в землю ударила молния, но странная — синяя, ветвистая, она не исчезла, а растеклась по луже, заставив воду светиться.

— Ток! — закричала я. — В воде ток! Не стойте в лужах!

И тут вспомнила.

Дождь, бьющий током. Я придумала это пару сотен лет назад, когда мне надоело смотреть на обычный.

— Сюда! — закричала Фенра, перекрикивая шум дождя. — Есть место!

Мы побежали за ней, перепрыгивая через лужи, которые теперь светились опасным синим светом. Винс подхватил меня под локоть, когда я поскользнулась, и потащил дальше. Пещера оказалась маленькой, почти норой, втиснутой между корнями огромного дуба. Мы ввалились внутрь все разом, мокрые, дрожащие.

— Ничего себе... — выдохнул Киран, глядя, как снаружи полыхает синими вспышками. — Это что за хрень?

— Магия, — коротко ответил Винсент.

— Какая магия? Ни разу не слышал о таком дожде!

Я промолчала. Прижалась спиной к стене пещеры и сделала вид, что очень занята выжиманием волос. В пещере было тесно, но сухо. Корни дуба сплетались над головой, образуя живой свод. Фенра сидела у входа, глядя на дождь. Остальные жались друг к другу, пытаясь согреться.

— Надо развести огонь, — сказал Винсент, кивнув на сухие ветки, которые лежали возле корней дерева.

Через десять минут в пещере горел маленький костёр. Дым уходил куда-то вверх, сквозь корни, и не душил нас. Мы сидели в круге света, сушили одежду и слушали, как снаружи беснуется стихия.

— Сколько это продлится? — спросил Тео у Фенры.

— Не знаю, — она покачала головой. — Такого здесь никогда не было. Может, час. Может, до утра.

— До утра?! — взвыл Киран. — Я не смогу просидеть тут до утра!

— Хочешь — выйди, — равнодушно предложил Винсент.

Киран заткнулся.

Я сидела, глядя на огонь, и чувствовала, как внутри разрастается липкое, мерзкое чувство. Это я. Я сделала этот дождь. И теперь мы сидели в норе, как крысы, потому что мне когда-то стало скучно.

— Дора, — тихо позвал Тео.

— Что?

— Ты дрожишь.

Я и правда дрожала.

— Ничего, — отрезала я. — Пройдёт.

Тео посмотрел на меня своими светлыми глазами и ничего не сказал, просто снял с себя подсохший от тепла костра плащ и накинул мне на плечи.

В этот момент в пещеру кто-то вбежал.

Точнее — вкатился. Маленький, мокрый, дрожащий комок рыжего меха. Лисёнок. Совсем мелкий, с испуганными глазами-бусинками и мокрым носом.

Он замер на входе, увидел нас, и, кажется, решил, что сейчас умрёт от страха. Но вместо того, чтобы убежать обратно под дождь, сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Лисёнок обошёл костёр по дуге и устроился рядом с Тео. Тот осторожно погладил его по мокрой спине. Лисёнок зажмурился и мелко-мелко задрожал.

— Смотрите, у него лапка ранена, — заметил Киран.

И правда — на задней лапке темнела кровь, смешанная с грязью.

— Дай сюда, — Фенра взяла лисёнка на руки, осмотрела рану. — Неглубоко. Я помогу.

Она положила ладонь на лапку и закрыла глаза. Я почувствовала, как в пещере что-то изменилось — воздух стал гуще. Лисёнок пискнул, дёрнулся, а потом расслабился. Фенра убрала руку. Рана затянулась, остался только розовый шрам, которого вскоре не будет видно из-за густой рыжей шерсти.

— Ничего себе, — восхитился Киран.

Лисёнок обнюхал свою лапку, удивлённо моргнул, а потом лизнул руку Фенры. Она улыбнулась — впервые за время их знакомства.

Лисёнок улёгся у костра, свернувшись клубком, и прикрыл глаза. Мы сидели в тишине, слушая дождь, и почему-то стало спокойнее, будто этот маленький рыжий комок забрал часть нашего страха.

— Оставим его? — с надеждой спросил Тео.

— Мы не в туристический поход собрались, — буркнула я. — Нам Разлом закрыть надо, а не лисов нянчить.

— Но он погибнет здесь один, — Тео посмотрел на меня щенячьими глазами. — Дора, ну пожалуйста.

— Не смотри на меня так! Я не... ладно. Если сам пойдёт — пусть идёт. Но он умрёт с нами быстрее, чем в одиночестве в лесу, так и знай.

Тео просиял. Я не смогла ему отказать, когда он смотрел… так.

Дождь стих только к утру.

Мы вылезли из пещеры, щурясь на бледное солнце. Лес был мокрым, но дышалось легче. Воздух пах озоном и свежестью.

Лисёнок выбежал следом, отряхнулся и замер, глядя на Тео.

— Ну что, малой, пойдёшь с нами? — спросил Тео.

Лисёнок наклонил голову, будто раздумывая, а потом пошёл прочь от нас. И правильно, не могу его осуждать. Я бы тоже от нас сбежала.

— А я уже придумал ему имя, — грустно сказал Тео, и остаток пути до следующего привала молчал.

К полудню мы вышли на границу леса. Деревья редели, впереди виднелись холмы, поросшие жёсткой травой, а за ними — горы.

— Дальше я не пойду, — сказала Фенра, останавливаясь. — Мой лес там, — она махнула рукой назад. — Я не могу его бросить.

Я смотрела на неё и понимала, что не могу отпустить её. Она нам нужна.

— Если мы закроем Разлом, твой лес будет в безопасности? — спросила я.

Фенра замерла.

— Если... если твари перестанут приходить, да. Лес сможет восстановиться.

— Тогда пойдём с нами, — сказала я. — Ты можешь помочь закрыть Разлом, чтобы больше никто не пришёл в твой лес. Не закроем его, монстров будет больше. Ты нам очень поможешь, Фенра.

Она молчала. Ветки в её волосах шевелились, будто лес советовался с ней.

— Я не могу покинуть его надолго, — сказала наконец. — Если уйду — он ослабнет ещё больше, важна каждая дриада.

— Мы быстро, — вмешался Тео. — Правда. Закроем Разлом и сразу вернёмся.

— Ты не знаешь, сколько это займёт, — Фенра покачала головой.

— Не знаю, — согласился он. — Но знаю, что если ты не пойдёшь — шансов у нас меньше, чем с тобой.

Дриада смотрела на него. Потом на меня. Потом прикоснулась к ближайшему дереву и долго с ним советовалась.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я пойду. Но если почувствую, что лес зовёт меня, если пойму, что он гибнет быстрее — я вернусь. Даже если вы будете в пасти у дракона.

— Договорились, — кивнул Тео.

Фенра шагнула вперёд, переступая невидимую границу между лесом и полем. Я увидела, как за её спиной ветви последних деревьев склонились, будто прощаясь.

— Ты вернёшься, — твёрдо сказал Тео. — Я обещаю.

Фенра посмотрела на него с сомнением, но промолчала. Глупый наивный мальчишка, раздает обещания, которые не сможет сдержать.

Дальше мы пошли впятером.

Впереди были горы, за ними — проклятые земли, море, пустыня, а потом — Разлом. И с каждой милей я чувствовала, как таяла моя уверенность в том, что я знаю, что делаю. Но отступать было некуда.

Винсент шёл рядом, молчаливый и надёжный, как скала. Тео нёс мешок с припасами и улыбался солнцу. Киран болтал без умолку, пытаясь разговорить Фенру, а она отмалчивалась, но внимательно слушала его.

И впервые я подумала: а ведь эти смертные не такие уж скучные. Скорее забавные. Жаль, что я не замечала этого раньше.

Ночной лес полон ужасов

Так мы вчетвером путешествовали больше двух недель, изредка заезжая в города, которые были нам по пути, чтобы поспать в кровати, поесть горячую пищу и послушать сплетни. На самом деле я зазывала всех в город, когда у меня кончалось вино. Без вина и жизнь не та, я не позволю Богам отнять у меня последнюю радость, и так одни испытания.

Вельзен молчал, я не знала, где искать следующего спутника, поэтому мы просто шли вперед по наводке Винса — он рассказал, где их отряд наткнулся на чудовищ, и мы направились туда, к тому же лес был на пути к Разлому, если верить карте.

— Дальше в обход леса, получится дольше, но безопаснее, — сообщил Винс на очередном привале.

— Насколько дольше? — уточнил Тео.

— Дня на три, — он задержал взгляд на мне и исправился, — на четыре.

Неслыханная дерзость! Не могу поверить, что я настолько их задерживаю.

— Ну уж нет, лишние четыре дня в седле не для меня. Поедем через лес. Может, нас там сожрут волки, и не придется больше никуда ехать.

Киран усмехнулся моему нытью, но вернул серьезное выражение лица, когда я сурово на него посмотрела.

— В лес так в лес, — заключил Винсент и следующие сутки, пока мы ехали до запретного леса, молчал. Он вообще редко говорил. Если бы не его тяжелая аура и мрачные взгляды, я бы забыла, что он вообще поехал с нами.

Лес встретил нас тишиной. Мёртвой, липкой, от которой уши закладывало. Даже ветер не шумел — просто давил на плечи сыростью и холодом.

— Мне здесь не нравится, — подал голос Киран, нервно оглядываясь.

— Кому нравится? — буркнула я, пытаясь удержаться в седле. Крошка, кажется, тоже чувствовала напряжение — дергала ушами и шла неохотно, будто каждым шагом проверяла землю перед собой, прежде чем ступить полным своим весом.

Винсент ехал первым, меч был наготове. Тео замыкал шествие. У Винса был свой конь, ещё одного мы купили в Харкнессе для Кирана — черногривый Вихрь. Имя своего скакуна Винс не сказал. Возможно, он его просто не придумал, и конь оставался безымянным.

К вечеру лес стал совсем неуютным. Деревья тянули голые ветви, будто скрюченные пальцы, тьма сгущалась быстрее обычного, а откуда-то издалека доносился вой.

— Ночью не поедем, — отрезал Винсент, когда мы наткнулись на небольшую поляну. — Вставайте лагерем.

Я сползла с лошади и поняла, что ноги не держат. Хорошо хоть Тео успел вовремя подхватить под локоть.

— Я ненавижу лошадей, — сообщила я всем. — Ненавижу лес. Ненавижу этот поход. Ненавижу монстров, которые заставляют нас тащиться в эту глушь. Ненавижу эти дурацкие сапоги. И этот куст тоже ненавижу.

— Ты это уже говорила, — беззлобно заметил Винсент, разжигая костёр.

— Значит, повторюсь. Вино есть у кого-нибудь?

Киран молча протянул флягу. Я подозрительно на него посмотрела.

— Ты же не отравил его, чтобы заставить меня замолчать?

— Обижаете, госпожа моя. Только лучшее для вас.

Я сделала глоток. Обычное кислое пойло, но после целого дня в седле — божественный нектар.

Костёр разгорелся, отгоняя тьму, но не страх. Мы сидели в круге света, прижимаясь ближе к огню и друг к другу. Лес вокруг жил своей жизнью — ветки скрипели, где-то ухало, хлюпало, и иногда казалось, что между стволами мелькали чужие тени.

— Долго нам ещё? — спросил Тео, подкладывая в костёр сухие ветки.

— Через пару дней должны выйти к старой заставе, — ответил Винсент. — Там, где мы... — он запнулся. — Где я потерял свой отряд.

Посмотрела на него. Лицо Винсента в свете костра казалось высеченным из камня — ни единой эмоции. Только желваки ходили на скулах.

— Дежурю первый, — сказал наёмник, прервав неловкое молчание. — Остальные спать.

Я не спорила. Уснула, как только голова коснулась седла, подложенного вместо подушки. Уставшие лошади тоже уснули, похрапывая во сне.

Проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

— Тихо, — шепнул Винсент, прижимая палец к губам. Лицо у него было напряженное. — Вставай. У нас гости.

Села мгновенно, прогоняя сон. Костёр почти погас — только угли тлели, давая скудный свет. Тео и Киран уже не спали, жались друг к другу, всматриваясь в темноту.

— Что там? — шепнула я.

— Не знаю. Но оно ходит вокруг поляны уже полчаса.

Прислушалась. Сначала ничего — только стук собственного сердца. А потом... шаги. Тяжелые, чавкающие, будто по грязи кто-то тащил мокрое тело.

— Твою ж... — выдохнул Киран.

— Не двигайтесь, — приказал Винсент, выходя вперед с мечом.

Тень между деревьями замерла, а потом шагнула к нам.

Я ожидала увидеть монстра — огромного, зубастого, а увидела женщину. Высокую, стройную, с кожей, отливающей зелёным, и волосами, в которых запутались листья и тонкие ветки. Она была обнажена, но тело её покрывала плотная коричневая кора, словно живая броня. Глаза — огромные, зеленые, светящиеся в темноте — смотрели на нас настороженно. Дриада.

— Люди, — голос её шелестел, как осенняя листва под ногами. — Зачем вы явились сюда?

Винсент не опустил меч.

— Мы идём к Разлому. Не хотим проблем.

— Все вы хотите проблем, — она шагнула ближе, и я увидела, что за ней, на границе света, шевелятся ветви. — Наш лес горит. Наши дети гибнут. А вы топаете по нему своими грязными ногами, рубите деревья для своих костров и считаете, что имеете на это право?

— Мы не рубили живые деревья, — тихо сказал Тео, поднимаясь на ноги. — Только сухие, упавшие ветки.

Она перевела взгляд на него и замерла.

— Ты... — она склонила голову, вглядываясь. — В тебе есть искра. Кто ты?

— Я Теодор, — он улыбнулся своей дурацкой теплой улыбкой, от которой в особенно плохие дни меня тошнило. — Мы и правда не хотели вас тревожить. Мы уйдем на рассвете, обещаю.

— Уйдете? — она горько усмехнулась. — Куда? Мой лес простирается на сотни лиг. Куда бы вы ни пошли — вы в нем. И чем дальше, тем опаснее.

— Тогда пойдемте с нами, — ляпнул Тео. — То есть... ну вы тут главная, наверное. Может, вы сможете нас провести по лесу? А мы за это...

— Что? — в её голосе появился интерес. — Что вы можете дать мне, люди?

Я вдруг поняла. Вельзен молчал не просто так — он вел меня сюда. К ней. Молчание тоже подсказка.

— Мы закроем Разлом, — сказала я, выходя вперед, к Винсу. — И тогда твари перестанут приходить. Твой лес будет в безопасности.

Она посмотрела на меня. Я чувствовала, как её пронизывающий взгляд скользит по мне, пытаясь прочитать то, что скрыто. Медальон на моей груди потеплел.

— Ты... — она шагнула ближе, и Винсент напрягся, но пока не вмешивался. — Ты не человек. В тебе есть что-то... древнее. Но я не могу понять, что.

— Я та, кто получила послание от Богини, — сказала я твердо. — И артефакт, способный закрыть Разлом. Возможно, ты почувствовала это. Мне нужна помощь. Мы отправились в этот долгий путь, рискуя своими жизнями, чтобы спасти этот мир. Ты пойдешь с нами?

Звучало всё очень эпично. Словно мы этакие герои. Как будто всё это началось не из-за меня.

Она молчала так долго, что я начала думать — сейчас откажет, уйдет в темноту, и мы останемся в этом проклятом лесу навечно, потому что дриады умеют путать тропы.

Но она кивнула.

— Меня зовут Фенра, — сказала она. — Я проведу вас. Но если вы обманете — я убью вас лично. Медленно. Каждого.

— Договорились, — выдохнула я.

Моё бездействие породило безжалостных существ.

Она шагнула в круг света, и я увидела, как за ее спиной ветви сплетаются, образуя живой полог. Лес принимал её решение.

— Утром выйдем, — сказала дриада, садясь у костра. — Спите. Вас никто не тронет.

Мы переглянулись. Никто не спал до рассвета.

Утром Фенра выглядела... проще. Без ночного свечения и угроз расправы она казалась почти обычной женщиной, только слишком красивой. Высокая, тонкая, как берёза, кожа её тоже отливала зелёным, а на теле, кроме коры, другой одежды не было. Кто-то из ребят дал ей свой плащ, и теперь она сидела у потухшего костра, перебирая сухие листья в волосах.

— Есть хочешь? — спросил Тео, протягивая ей хлеб с сыром.

Она взяла, понюхала, сморщила нос.

— Это... еда?

— Ну да. Хлеб и сыр.

Фенра отломила кусочек того и другого, попробовала и удивленно подняла брови.

— Странно. Но вкусно.

— Ты что, никогда не ела человеческую еду? — изумился Киран.

— Я дриада, — она посмотрела на него как на несмышленыша. — Я пью воду, дышу воздухом и беру силу от земли. Мне не нужна ваша еда. Но это... интересно.

Фенра задумчиво посмотрела на остатки пищи, потом перевела взгляд на меня.

— Ты, — сказала она без предисловий. — Как тебя зовут?

— Дора.

— Дора, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Я чувствую тебя, Дора. Ты как камень в воде — вокруг тебя ничего не растет. Почему?

— Не знаю, — соврала я. — Может, просто характер такой.

— Характер, — она покачала головой. — Нет. Тут другое. Но ты не хочешь говорить — я не буду пока спрашивать.

Винсент, собиравший вещи, бросил на меня быстрый взгляд. Я сделала вид, что не заметила его. Лучше бы мне исчезнуть из этого мира до того, как они поймут, что я его создатель. Каждому из них я испортила жизнь, и они будут рады призвать меня к ответу, когда обо всем узнают.

— Идём, — сказал наёмник. — Нам нужно пройти лес как можно быстрее.

Дриада поднялась, отряхивая плащ, который явно был ей великоват.

— Я проведу вас самой короткой тропой.

Мы двинулись в путь.

Фенра шла легко, почти не касаясь земли. Ветви перед ней раздвигались сами, корни убирались с дороги, будто лес признавал в ней хозяйку. Я плелась позади, проклиная все на свете, но старалась не ныть — при новой знакомой как-то неудобно.

К обеду мы вышли к ручью. Вода была чистая, холодная, и я с наслаждением умылась, пытаясь смыть дорожную пыль с лица и рук. Хотелось искупаться, но некогда, да и вода была ледяная. Лошади вдоволь напились.

— Дальше будет хуже, — предупредила Фенра, глядя на темнеющие впереди деревья. — Там граница, на которой мой лес встречается с зараженными землями. Твари из Разлома устраивали там пиршества, некоторые всё ещё там.

— Сколько их? — спросил Винсент, рефлекторно положив руку на рукоять меча.

— Много. Но они неорганизованны. Просто бродят в поисках добычи. Если повезет — проскочим.

— А если не повезет? — уточнил Киран.

Фенра посмотрела на него с легкой усмешкой.

— Тогда умрешь. Быстро или медленно — зависит от твари, на которую наткнёшься.

— Обожаю оптимисток, — буркнул Киран и зачем-то придвинулся ко мне поближе.

Я хотела съязвить, но в этот момент в лесу что-то изменилось. Воздух стал тяжелым, густым, будто его смешали с болотной жижей. Деревья поредели, уступая место серой, выжженной земле. Парочку настойчивых тварей Винсу пришлось убить, пока мы не прошли зараженные земли. Выглядели твари мерзко, смесь волков и медведей, покрытых чёрной слизью. Воняло от них тоже жутко — сладковатым запахом разложения.

— Дошли, — тихо сказала Фенра. — Дальше — нейтральная полоса. А за ней — застава, которую ищете.

— Откуда ты знаешь, что мы ищем заставу? — насторожился Винсент.

— Вы говорили ночью. Я слышала.

Мы переглянулись.

— Идём, — скомандовал Винсент, первым ступая на серую землю.

Застава показалась через час. Когда-то это был укрепленный пост — высокие стены, башни, ворота. Теперь — груда обломков, среди которых торчали обгоревшие балки. Ветер доносил запах гнили и железа.

Винсент замер, глядя на это.

Я подошла ближе и молча встала рядом с ним. Мне не было его жаль — я вообще не умела жалеть, просто... захотелось поддержать его.

— Здесь, — сказал он наконец, голос сел до хрипоты. — Здесь они погибли.

— Винс, — позвала я тихо.

Он обернулся. Глаза его были пустыми, мёртвыми.

— Идём, — сказала я. — Заставим тварей заплатить. Но сначала — похорони своих.

Он смотрел на меня долго, а потом кивнул. Мы копали могилы до вечера. Фенра помогала — земля слушалась ее, и лопаты входили в грунт легче. Киран и Тео таскали камни, чтобы отметить места. Я... я просто была рядом. Подавала воду. Молчала. Иногда клала руку на плечо Винсенту, когда он замирал над очередным разлагающимся телом. Запах стоял ужасный.

К закату на поляне перед заставой выросло девять холмиков.

Винсент стоял над ними, не двигаясь. Мы отошли, давая ему время.

— Он справится? — тихо спросил Тео.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но выбор у него только один — идти дальше.

Дриада смотрела на меня странно.

— Ты не такая плохая, как хочешь казаться, Дора, — сказала она вдруг.

— С чего взяла?

— Ты осталась. Копала вместе со всеми, замарала руки в крови и грязи, а ведь тебя тошнит от этого.

Я промолчала и отвернулась, потому что она попала в точку. увидела эти растерзанные тела — меня чуть не вывернуло, но это было настолько неправильно, что пришлось держать завтрак в себе изо всех сил и отвлекаться на помощь другим. Сейчас, когда тел не видно, стало чуть полегче, но от ужина я, вероятно, откажусь.

Винсент вернулся, когда уже стемнело. Молча сел у костра, взял флягу с вином, которую я протянула, и долго пил.

— Спасибо, — тихо сказал он наконец, глядя на костёр.

— За что?

— За то, что не ушла и не сказала ничего в духе: «Они в лучшем мире».

— А вдруг они и правда в лучшем мире? — не удержалась я.

— Тогда пусть подождут меня там, — он усмехнулся горько. — Я пока туда не тороплюсь.

Мы сидели в тишине, слушая, как трещит костёр. Где-то вдалеке выли твари, но здесь, у костра, было почти спокойно.

Фенра смотрела на меня через огонь, и в ее глазах читался вопрос. Я отвела взгляд.

Пусть гадает. Я не готова отвечать ни ей, ни себе. Особенно себе.

Нет никакого лучшего мира, и этот мир дерьмо, и всё это моя вина. Прав был брат, я заигралась. Люди молили меня о помощи, а я издевалась над ними, подкидывала всё больше и больше испытаний.

Мы тронулись дальше на рассвете.

Дриада вела нас через лес молча, выбирая тропы, которых не было ни на одних картах. Идти стало легче, но лесная тишина давила. Мёртвая, липкая, как паутина.

— Сколько ещё? — спросил Киран, когда солнце поднялось в зенит.

— К вечеру выйдем из леса, — ответила Фенра, не оборачиваясь. — Если повезёт.

— А если не повезёт?

Она промолчала.

К вечеру не повезло.

Сначала просто потемнело, как будто кто-то накрыл небо серым одеялом. Воздух стал тяжёлым, влажным, дышать стало трудно.

— Гроза будет, — сказал Винсент, вглядываясь в небо сквозь кроны деревьев. — Надо найти укрытие.

— Здесь нет укрытий, — отрезала Фенра. В голосе впервые проскользнуло что-то похожее на беспокойство. — Лес не любит гроз. Ветки падают, звери бесятся...

Первая капля упала мне на лоб. Холодная, как лёд. Я подняла голову и тут же получила вторую — прямо в глаз. Дождь обрушился мгновенно, стеной, водопадом, будто небо разверзлось и решило утопить лес к чёртовой матери.

— Бежим! — крикнул Винсент, хватая меня за руку.

Мы рванули за ним. Вода хлестала по лицу, заливала глаза, промочила одежду за секунду. Я споткнулась о корень, и если бы Винс не держал меня, растянулась бы в грязи.

И тут ударило.

— Ай! — заорал Киран, подпрыгивая на месте. — Что это было?!

Я увидела, как рядом с ним в землю ударила молния, но странная — синяя, ветвистая, она не исчезла, а растеклась по луже, заставив воду светиться.

— Ток! — закричала я. — В воде ток! Не стойте в лужах!

И тут вспомнила.

Дождь, бьющий током. Я придумала это пару сотен лет назад, когда мне надоело смотреть на обычный.

— Сюда! — закричала Фенра, перекрикивая шум дождя. — Есть место!

Мы побежали за ней, перепрыгивая через лужи, которые теперь светились опасным синим светом. Винс подхватил меня под локоть, когда я поскользнулась, и потащил дальше. Пещера оказалась маленькой, почти норой, втиснутой между корнями огромного дуба. Мы ввалились внутрь все разом, мокрые, дрожащие.

— Ничего себе... — выдохнул Киран, глядя, как снаружи полыхает синими вспышками. — Это что за хрень?

— Магия, — коротко ответил Винсент.

— Какая магия? Ни разу не слышал о таком дожде!

Я промолчала. Прижалась спиной к стене пещеры и сделала вид, что очень занята выжиманием волос. В пещере было тесно, но сухо. Корни дуба сплетались над головой, образуя живой свод. Фенра сидела у входа, глядя на дождь. Остальные жались друг к другу, пытаясь согреться.

— Надо развести огонь, — сказал Винсент, кивнув на сухие ветки, которые лежали возле корней дерева.

Через десять минут в пещере горел маленький костёр. Дым уходил куда-то вверх, сквозь корни, и не душил нас. Мы сидели в круге света, сушили одежду и слушали, как снаружи беснуется стихия.

— Сколько это продлится? — спросил Тео у Фенры.

— Не знаю, — она покачала головой. — Такого здесь никогда не было. Может, час. Может, до утра.

— До утра?! — взвыл Киран. — Я не смогу просидеть тут до утра!

— Хочешь — выйди, — равнодушно предложил Винсент.

Киран заткнулся.

Я сидела, глядя на огонь, и чувствовала, как внутри разрастается липкое, мерзкое чувство. Это я. Я сделала этот дождь. И теперь мы сидели в норе, как крысы, потому что мне когда-то стало скучно.

— Дора, — тихо позвал Тео.

— Что?

— Ты дрожишь.

Я и правда дрожала.

— Ничего, — отрезала я. — Пройдёт.

Тео посмотрел на меня своими светлыми глазами и ничего не сказал, просто снял с себя подсохший от тепла костра плащ и накинул мне на плечи.

В этот момент в пещеру кто-то вбежал.

Точнее — вкатился. Маленький, мокрый, дрожащий комок рыжего меха. Лисёнок. Совсем мелкий, с испуганными глазами-бусинками и мокрым носом.

Он замер на входе, увидел нас, и, кажется, решил, что сейчас умрёт от страха. Но вместо того, чтобы убежать обратно под дождь, сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Лисёнок обошёл костёр по дуге и устроился рядом с Тео. Тот осторожно погладил его по мокрой спине. Лисёнок зажмурился и мелко-мелко задрожал.

— Смотрите, у него лапка ранена, — заметил Киран.

И правда — на задней лапке темнела кровь, смешанная с грязью.

— Дай сюда, — Фенра взяла лисёнка на руки, осмотрела рану. — Неглубоко. Я помогу.

Она положила ладонь на лапку и закрыла глаза. Я почувствовала, как в пещере что-то изменилось — воздух стал гуще. Лисёнок пискнул, дёрнулся, а потом расслабился. Фенра убрала руку. Рана затянулась, остался только розовый шрам, которого вскоре не будет видно из-за густой рыжей шерсти.

— Ничего себе, — восхитился Киран.

Лисёнок обнюхал свою лапку, удивлённо моргнул, а потом лизнул руку Фенры. Она улыбнулась — впервые за время их знакомства.

Лисёнок улёгся у костра, свернувшись клубком, и прикрыл глаза. Мы сидели в тишине, слушая дождь, и почему-то стало спокойнее, будто этот маленький рыжий комок забрал часть нашего страха.

— Оставим его? — с надеждой спросил Тео.

— Мы не в туристический поход собрались, — буркнула я. — Нам Разлом закрыть надо, а не лисов нянчить.

— Но он погибнет здесь один, — Тео посмотрел на меня щенячьими глазами. — Дора, ну пожалуйста.

— Не смотри на меня так! Я не... ладно. Если сам пойдёт — пусть идёт. Но он умрёт с нами быстрее, чем в одиночестве в лесу, так и знай.

Тео просиял. Я не смогла ему отказать, когда он смотрел… так.

Дождь стих только к утру.

Мы вылезли из пещеры, щурясь на бледное солнце. Лес был мокрым, но дышалось легче. Воздух пах озоном и свежестью.

Лисёнок выбежал следом, отряхнулся и замер, глядя на Тео.

— Ну что, малой, пойдёшь с нами? — спросил Тео.

Лисёнок наклонил голову, будто раздумывая, а потом пошёл прочь от нас. И правильно, не могу его осуждать. Я бы тоже от нас сбежала.

— А я уже придумал ему имя, — грустно сказал Тео, и остаток пути до следующего привала молчал.

К полудню мы вышли на границу леса. Деревья редели, впереди виднелись холмы, поросшие жёсткой травой, а за ними — горы.

— Дальше я не пойду, — сказала Фенра, останавливаясь. — Мой лес там, — она махнула рукой назад. — Я не могу его бросить.

Я смотрела на неё и понимала, что не могу отпустить её. Она нам нужна.

— Если мы закроем Разлом, твой лес будет в безопасности? — спросила я.

Фенра замерла.

— Если... если твари перестанут приходить, да. Лес сможет восстановиться.

— Тогда пойдём с нами, — сказала я. — Ты можешь помочь закрыть Разлом, чтобы больше никто не пришёл в твой лес. Не закроем его, монстров будет больше. Ты нам очень поможешь, Фенра.

Она молчала. Ветки в её волосах шевелились, будто лес советовался с ней.

— Я не могу покинуть его надолго, — сказала наконец. — Если уйду — он ослабнет ещё больше, важна каждая дриада.

— Мы быстро, — вмешался Тео. — Правда. Закроем Разлом и сразу вернёмся.

— Ты не знаешь, сколько это займёт, — Фенра покачала головой.

— Не знаю, — согласился он. — Но знаю, что если ты не пойдёшь — шансов у нас меньше, чем с тобой.

Дриада смотрела на него. Потом на меня. Потом прикоснулась к ближайшему дереву и долго с ним советовалась.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я пойду. Но если почувствую, что лес зовёт меня, если пойму, что он гибнет быстрее — я вернусь. Даже если вы будете в пасти у дракона.

— Договорились, — кивнул Тео.

Фенра шагнула вперёд, переступая невидимую границу между лесом и полем. Я увидела, как за её спиной ветви последних деревьев склонились, будто прощаясь.

— Ты вернёшься, — твёрдо сказал Тео. — Я обещаю.

Фенра посмотрела на него с сомнением, но промолчала. Глупый наивный мальчишка, раздает обещания, которые не сможет сдержать.

Дальше мы пошли впятером.

Впереди были горы, за ними — проклятые земли, море, пустыня, а потом — Разлом. И с каждой милей я чувствовала, как таяла моя уверенность в том, что я знаю, что делаю. Но отступать было некуда.

Винсент шёл рядом, молчаливый и надёжный, как скала. Тео нёс мешок с припасами и улыбался солнцу. Киран болтал без умолку, пытаясь разговорить Фенру, а она отмалчивалась, но внимательно слушала его.

И впервые я подумала: а ведь эти смертные не такие уж скучные. Скорее забавные. Жаль, что я не замечала этого раньше.

Холодное сердце

Прошла ещё неделя пути, я жутко не хотела идти в горы, и мы даже нашли обходной путь. Я была готова потратить лишние пару дней, лишь бы не мерзнуть, но судьба почерком моего старшего брата сказала иначе.

Всю неделю от Вельзена не было вестей, но сегодня после пробуждения в маленьком номере на жёстком матрасе увидела клочок бумаги на подушке рядом со своим лицом.

«Купи шубу».

Он был на редкость немногословен. И бесил до скрипа в зубах. Что это вообще значит?! Не хочу я мёрзнуть! Не хочу подниматься в горы!

Но надеюсь, за эти подсказки ему самому Наверху не вынесут приговор. Я наделала ошибки, было бы грустно, если бы из-за меня пострадал ещё и мой брат.

Спустившись на первый этаж таверны, застала живописную картину: Винсент сидел за столом с картой, Теодор пытался в неё вглядываться, а Киран дёргал завязки на моём мешке с припасами, делая вид, что проверяет, ничего ли они не забыли.

— Руки убрал, — сказала я, проходя мимо. — Я всё пересчитала.

— Да я просто... — Киран отдёрнул руки с невинным видом. — Доверие, госпожа моя, где доверие?

— Умерло в тот момент, когда ты в первый раз полез в мой кошель.

Винсент поднял голову от карты. В утреннем свете его шрамы казались не такими страшными, а глаза не такими уставшими. Кажется, он даже выспался. Последней спустилась Фенра, она была полностью укутана в чёрный плащ, на голове был капюшон, она не хотела, чтобы кто-то узнал в ней дриаду, поэтому предпочла скрываться в общественных местах от чужих глаз.

— Дальше два пути, — сказал Винс, ткнув пальцем в карту. — Либо через горы — три дня, холодно, опасно, но коротко. Либо в обход, через предгорья — дней семь, теплее, но дольше.

— Поверить не могу, что говорю это, но мы идём в горы.

— Через горы? — переспросил Киран с таким ужасом, будто я предложила прыгнуть в жерло вулкана. — Ты только вчера орала, что не хочешь мёрзнуть!

— Я и сегодня буду орать, но идти надо в горы, — указательным пальцем показала на потолок, намекая, что мне было новое видение.

Винсент помолчал, потом пожал плечами.

— Через горы так через горы. Но там очень холодно. Не пожалеешь?

— Куплю шубу, — буркнула я.

Винсент посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал. Киран открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но я прервала его строгим взглядом.

— Рынок когда открывается? — спросила я у трактирщика, который как раз проходил мимо с подносом.

— Через час, госпожа. Но если вам тёплые вещи нужны — вряд ли найдёте. Местные меха ещё не заготовили, сезон не начался.

— Найду, — отрезала я.

Нашла. Через два часа, обойдя пять лавок и три раза поругавшись с торговцами, я стала обладательницей огромного тулупа, который пах овчиной и чем-то кислым, но грел. В нём я чувствовала себя ходячим стогом сена.

— Шикарно, — оценил Киран, когда я вернулась. — Просто королева гор.

— Заткнись и садись на лошадь.

Дорога быстро поползла вверх, и уже через пару часов лес сменился корявыми кустами, а потом и вовсе исчез. Только камни, снег и ветер.

— Я ненавижу горы, — сообщила я всем, кутаясь в тулуп. — Ненавижу снег. Ненавижу ветер.

— Ты это уже говорила, — беззлобно заметил Винс.

Фенра, закутанная в плащ так, что были видны только глаза, молчала. Она дала понять, что ей не холодно, и больше не говорила с нами.

Путь был тяжелым, ледяной ветер дул в лицо, лошади шли медленно из-за снегопада и сугробов. Разница температур была колоссальная. Моя работа. Ненавижу себя за это.

К вечеру третьего дня мы добрались до заставы.

Небольшое укрепление, втиснутое между скал — пара каменных домов, конюшня, высокая стена с воротами. Над воротами горел факел, ветер трепал пламя, бросая пляшущие тени на снег.

— Здесь заночуем, — сказал Винсент. — Дальше опасно идти в темноте.

Мы въехали во двор и спешились. Я уже представляла, как сейчас рухну на какую-нибудь лавку, вытяну ноги и потребую вина, но тут дверь конюшни открылась.

И вышла она.

Под два метра ростом. Широкие плечи, мощные руки, густые тёмные волосы, собранные в низкий хвост, из-за чего её острые уши были у всех на виду. Лицо суровое, со шрамом на скуле, глаза голубые, холодные, цепкие. Она была одета в кожаную броню, на поясе — два тесака, за спиной — лук.

— Ого, — выдохнул Киран. — Это кто?

— Полуогрица, — тихо ответил Винсент. — Я таких видел. Сильные, как черти, злые, как собаки. Лучше не связываться.

Она услышала это. Подняла голову и посмотрела прямо на нас. Взгляд — как прицел арбалета.

— Сами такие, — рявкнула она низким и хриплым голосом. — Чего надо?

Винсент напрягся, но я уже слезала с лошади. Тулуп делал меня похожей на перекати-поле и мешал двигаться.

— Переночевать, — сказала я миролюбиво. — Если есть место. Мы заплатим.

Она окинула меня внимательным взглядом, мельком оглядев всю нашу компанию. Взгляд задержался на моей шубе.

— Ты что, медведя завалила?

— Овцу. Медведь был не моего размера.

Она хмыкнула — коротко, без веселья. Но в глазах мелькнул интерес.

— Есть место. Десять серебряных за ночь с человека. Лошади оплачиваются отдельно.

— Дорого.

— Горы, — пожала она плечами. — Монстры. Риск. Не нравится — тут недалеко пещера есть, если волки по пути не сожрут.

Я посмотрела на Винсента. Он едва заметно кивнул — нормальная цена.

— По рукам.

Она кивнула на дом справа:

— Там общий зал. Хозяин сварливый, но кормит нормально. Лошадей в конюшню ставьте, я покажу где. Я — Веспера.

— Дора, — я махнула рукой на своих. — Это Винс, Тео, Киран и Фенра.

Веспера скользнула взглядом по каждому. На Тео задержалась чуть дольше — увидела рог, чешуйки и хвост, но ничего не сказала. Хорошо, что Фенра укуталась в плащ.

— Заходите, я сейчас.

Она увела лошадей в конюшню, а мы поплелись в каменный дом.

Внутри оказалось тепло, натоплено, пахло хвоей и тушёным мясом. За длинными столами сидели люди — наёмники, путники, пара купцов. В углу кто-то играл на дудке, но фальшивил так, что хотелось дать ему монету, только бы заткнулся. Мы устроились у камина.

— Дора, — позвал Тео тихо. — Ты чего на неё так смотрела?

— На кого?

— На эту... Весперу.

Я замерла.

— Ничего я не смотрела.

— Смотрела, — вмешался Киран, поиграв бровями. — Как на золотой самородок. Я такие взгляды знаю, сам так на чужие кошельки смотрю.

— Она нам нужна.

Винсент поднял бровь.

— Полуогрица? Ты видела, какая она? Она в одиночку работает, таких не уговорить.

— Уговорю.

— Как?

Я задумалась. Как можно уговорить существо, которое выше тебя на две головы, сильнее в десять раз и явно никому не доверяет?

— Придумаю что-нибудь.

Дверь открылась, впуская холодный воздух. Веспера вошла, стряхнула снег с плеч и направилась к стойке, рядом с ней все расступались, видимо уважали её личное пространство.

Я подошла к стойке и встала рядом. Пришлось задрать голову — разница в росте была впечатляющей.

— Мясо, — сказала Веспера хозяину. — Много. И эль.

— И мне, — добавила я. — И её заказ запишите на мой счёт.

Веспера покосилась на меня.

— Я сама плачу.

— Понимаю, но я хочу угостить тебя.

Она смотрела на меня немигающим взглядом, но ничего не говорила. Потом тихо хмыкнула и кивнула.

— Ладно. Садись.

Мы сели за отдельный стол, подальше от моих, которые делали вид, что очень заняты изучением своих кружек, но на самом деле следили за каждым моим движением. Какие мнительные.

— Чего надо? — спросила Веспера без предисловий, когда нам принесли мясо и эль.

— Ты всегда такая прямолинейная?

— Всегда. Время — деньги.

Вздохнула. Ладно, по-честному так по-честному.

— Мы идём к Разлому, чтобы закрыть его.

Она не удивилась. Даже бровью не повела. Просто отрезала кусок мяса, отправила его в рот и прожевала. Я терпеливо ждала ответа или хоть какой-то реакции.

— Зачем? — спросила наконец.

— Затем, что если не закрыть его, тварей станет больше. Потом ещё больше. А потом он сожрут весь этот мир. Мне он, знаешь ли, дорог.

— Дорог? — она хмыкнула. — Ты не похожа на ту, кому этот мир дорог. Скорее на ту, кого сюда занесло против воли.

Я моргнула. Вот это наблюдательность. Что она, что Фенра слишком внимательно смотрят на меня и задают слишком неудобные вопросы.

— Допустим. Но это не отменяет того факта, что Разлом надо закрыть.

— Я поняла, к чему ты клонишь, но я работаю одна.

— Работала, — поправила я. — Потому что сейчас в горах тварей столько, что в одиночку ты не справишься. А я предлагаю команду, деньги и шанс поубивать монстров в промышленных масштабах.

— Деньги?

— Сто золотых.

Она подняла бровь. Видимо, всем наёмникам нравится цифра сто.

— Откуда у тебя такие деньги?

— Неважно. Важно, что заплачу тебе их.

— А те двое? — она кивнула в сторону стола, где Тео что-то тихо говорил Кирану, а тот закатывал глаза. — Мальчишки. Один тощий, как палка, второй... с рогами. Они хоть драться умеют?

Я замялась. Врать? Говорить правду? Веспера смотрела в упор, и я поняла: она не из тех, кому можно запудрить мозги красивой легендой.

— Тощий — Киран. Вор. Карманник. Умеет быстро бегать и открывать замки. В бою пока не проверяли, но, думаю, сможет уворачиваться и, может, ткнуть кого-то ножом, если прижмёт.

— Уворачиваться — это хорошо. — Веспера откусила мясо. — А второй? С рогом?

— Тео. Он... эм... пекарь.

Веспера замерла с куском мяса у рта. Медленно опустила руку.

— Пекарь.

— Да.

— Ты ведёшь пекаря к Разлому.

— У него есть... — я запнулась. — Он сильный. И добрый. И... у него есть магическая искра. Но он пока не умеет ей пользоваться.

— Магическая искра у пекаря, — повторила Веспера тоном, которым обычно сообщают, что у собеседника поехала крыша. — А тот, третий? Который со шрамами? Тоже пекарь? Или может плотник?

— Винсент — бывший наёмник. И он умеет драться.

— Хоть один нормальный, — буркнула она. — А четвёртый? В плаще?

Я замялась снова. Фенра не хотела никому раскрываться, поэтому и ходила в плаще, но Веспера была не из тех, кто отстанет.

— Там женщина. Она... знает эти земли. Проводница.

— Проводница, — хмыкнула Веспера.

Полуогрица вновь посмотрела на меня долгим взглядом, потом хмыкнула и снова принялась за мясо.

— Ладно. Буду считать, что у тебя есть причины недоговаривать мне. Но если эта твоя проводница окажется проблемой — я с неё спрошу. С тебя — тоже.

— Справедливо.

Она жевала молча. Где-то в зале заиграла музыка — та же фальшивая дудка, но теперь к ней присоединилась арфа, и стало почти терпимо.

— У меня тоже был отряд, — вдруг сказала Веспера, не глядя на меня. — Восемь человек. Хорошие ребята. Двое — совсем зелёные, первый выход. Я их уговорила пойти, сказала, что прикрою.

Она замолчала. Я удивилась, что она решила поделиться своей историей, не то, что Винсент. Из того клещами слова не вытянешь, а эта сама незнакомке свою подноготную готова выложить.

— Мы наткнулись на засаду. Твари из Разлома вышли из-под снега. Мы даже не поняли, что происходит, когда пятерых уже не стало. Я пыталась... — она сжала кубок так, что металл жалобно скрипнул. — Я пыталась всех вытащить. А вытащила только себя. Я полукровка, поэтому меня сложно убить. А они — люди. Умерли быстро.

Тишина повисла тяжёлая, как мокрый снег.

— Мне жаль, — сказала я. И, к своему удивлению, правда чувствовала это. Жаль её, что она была там и всё это видела. Жаль погибших наёмников, потому что они погибли из-за своей создательницы.

Веспера подняла голову. В глазах — ни слезинки, только сталь.

— Поэтому я пойду с тобой, Дора. Не из-за денег — хотя их я возьму, не дура. А за возможность поквитаться с этими тварями.

Я протянула руку, и она её пожала. Ладонь у неё была твёрдая, горячая, а хватка сильная.

— Ладно. По рукам. Сто золотых, как и договаривались. Идём до конца. Но если кто-то из твоих подведёт меня в бою — я убью его сама. И тебя тоже, если будешь покрывать.

— Добро пожаловать в команду, Веспера.

— Посмотрим, как вы запоёте после первого же боя, — буркнула она.

Мы вернулись к столу. Мои сделали вид, что не следили за нами всё это время. Получалось плохо — особенно у Кирана, который чуть не опрокинул кружку, когда я села рядом с ним.

— Поприветствуйте Весперу, — сказала я. — Она согласилась пойти с нами.

— Чего? — удивленно выдохнул Киран. — Просто так?

— Не просто — за сто золотых. И она обещала убить каждого, кто подведёт её в бою.

— Звучит... мотивирующе, — осторожно заметил Тео и улыбнулся Веспере своей тёплой улыбкой. — Я Тео. Рад познакомиться.

Веспера посмотрела на его рог, на чешуйки на лице и весьма нетактично спросила:

— Ты вообще кто?

— Я? — Тео моргнул. — Человек. Мама говорила, что меня Богиня отметила.

— Богиня, — скептически повторила полуогрица. — Ясно.

Повисло неловкое молчание, но длилось оно буквально пару секунд.

— Там, в плаще, — вдруг сказала Веспера, глядя на Фенру. — Ты так и будешь сидеть? Или лицо покажешь? Я привыкла знать, с кем в бой иду.

Фенра замерла. Я увидела, как её пальцы сжались на кружке, из которой она пила. Медленно, очень медленно она откинула капюшон.

— Дриада, — выдохнула Веспера без страха и без удивления. — Дриада ушла из леса?

— Лес умирает, — тихо объяснила Фенра. — Если я не помогу закрыть Разлом, мне некуда будет возвращаться.

— Понимаю, — ответила она и больше не задавала вопросов.

Мы сидели в тишине, слушая фальшивую музыку и треск дров в камине. За окнами выла вьюга, но здесь было тепло и почти уютно.

Отряд рос. С каждой новой встречей я обрастала людьми, которые доверяли мне, и надеялась, что вела их не на верную смерть.

— За знакомство, — сказала я, поднимая кружку с вином.

— За знакомство, — отозвались они.

Даже Фенра чуть улыбнулась.

После ужина, когда таверна опустела, а хозяин унёс пустые кружки, Киран остался сидеть за столом, вертя в руках свой кинжал. Лезвие было коротким, с зазубринами — оружие вора, которым удобно резать кошельки, но не сражаться с монстрами. Он смотрел на него, и на лице его было неуверенное выражение. Винсент заметил его взгляд, он стоял у камина, грел руки, но глаза его следили за Кираном.

— С таким ножом в бою делать нечего, — сказал он, кивая на кинжал.

Воришка поднял голову, усмехнулся привычной наглой ухмылкой.

— А я и не собираюсь в бой. Я — наёмный помощник. Моё дело — деньги считать и дорогу показывать.

— Чушь, — спокойно сказал Винсент. — Ты пойдёшь с нами до конца, так что драться придётся.

Киран хотел возразить, но слова застряли в горле. Он посмотрел на кинжал, на свои руки, на Винсента, и я увидела, как в его глазах, обычно таких наглых, проскальзывает неуверенность. Наёмник не стал ждать, пока парень соберётся с мыслями, подошёл к столу, снял с пояса свой меч и положил перед Кираном. Тот смотрел на оружие, как на змею, которая вот-вот укусит.

— Бери, — сказал Винсент. — Покажу, как держать.

Киран взял меч. Руки его дрожали — мелко, едва заметно. Меч оказался тяжелее, чем он думал, и лезвие сразу ушло вниз, едва не выскользнув из пальцев.

— Тяжёлый, — выдохнул он.

— Конечно, это же не кинжал, — Винсент встал за его спиной, поправил хват. — Меч — продолжение руки. Не сжимай так, будто боишься его уронить. Держи крепко.

Он развернул плечи Кирана, поставил ноги на ширину плеч, присел, заставляя его повторить. Киран слушал, впитывал каждое слово, и на лице его постепенно исчезала та наглая маска, которую он постоянно носил как броню.

— Первое, что нужно понять, — Винсент отошёл на шаг, — мечом не машут. Он не дубина. Каждое движение должно быть точным, иначе ты устанешь раньше, чем успеешь нормально ударить. Удар идёт от плеча, не от локтя. Смотри.

Он забрал свой меч и медленно, почти лениво, показал движение. Лезвие описало дугу, и даже в этом медленном, учебном ударе была сила, от которой у меня перехватило дыхание. Киран попытался повторить. Получилось неуклюже — меч снова ушёл вниз, и он едва удержал его, чтобы не уронить на пол.

— Плечи расслабь, — Винсент снова встал за спиной, поправил. — Ты зажат. Боишься ударить не туда? Не бойся.

Он снова показал удар. Медленно, раз за разом, Киран повторял, и с каждым разом движения его становились чуть увереннее. Я стояла у стены и смотрела, как Винсент учит его так, как, наверное, учил бы отец, если бы у Кирана был отец. Терпеливо, спокойно, не повышая голоса.

Тео сидел на лавке у камина, поджав ноги, и тоже наблюдал за ними. Его хвост покачивался, чешуя на руке поблёскивала в свете огня, и на лице его был интерес, смешанный с желанием попробовать самому. Веспера заметила это. Она вновь вошла с улицы, стряхивая снег с плеч, и замерла в дверях, глядя, как Киран пытается повторить очередное движение. А затем перевела взгляд на Теодора.

— Хочешь попробовать? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, без привычной грубости.

Тео обернулся, удивлённый её вопросом.

— Я? — он замялся. — Я не умею. Никогда не пробовал.

— Научу, — сказала Веспера и, не дожидаясь ответа, вытащила из-за спины тесак. Второй остался на поясе. Она протянула его Тео рукоятью вперёд. — Держи, это легче меча.

Он взял оружие. Тесак был тяжёлым — не таким, как меч Винсента, но достаточно, чтобы Тео удивился, почувствовав вес. Веспера встала рядом, и я вдруг заметила, как она изменилась. Её напряжённые плечи чуть опустились, дыхание стало глубже, спокойнее.

— Ты выше, чем я думал, — сказал Тео, и в голосе его прозвучала улыбка.

— Не болтай, — буркнула Веспера, но я видела, как уголок её губ дрогнул. — Смотри. Тесак короче меча, но рубить им легче. Движение идёт от плеча, но без правильной стойки всё будет зря. Всё тело должно работать.

Она показала, но даже в этом медленном движении была сила, от которой доски под ногами скрипнули. Тео повторил за ней. Получилось неуклюже, но Веспера не поправила его. Только встала за его спиной, поправила руку, поставила ноги, и я увидела, как её пальцы, грубые, в мозолях, касаются его руки — и замирают на мгновение дольше, чем нужно.

— Так, — сказала она, и голос её сел. Она кашлянула и отступила назад. — Попробуй ещё раз.

Тео попробовал. Снова, и снова, и с каждым разом движения его становились увереннее. В другой стороне зала Киран опустил меч. Руки его тряслись, лоб покрылся потом, но он не жаловался.

— Передохни, — сказал Винсент, забирая оружие. — Завтра продолжим. Если будешь каждый день по часу заниматься — через неделю руки запомнят.

Киран молчал. Смотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали.

— А если я не справлюсь? — спросил он, и голос его был тихим, почти неслышным.

Винсент посмотрел на него. В свете камина его шрамы казались золотыми, глаза — почти прозрачными.

— Тогда умрёшь.

Киран сглотнул. Посмотрел на свои дрожащие руки, потом на меч. И выпрямился.

— Тогда показывай дальше, — сказал он, протягивая руку за мечом. — Умирать мне ещё рано.

Винсент усмехнулся.

Веспера опустила тесак. Тео стоял напротив неё, тяжело дыша, но продолжал глупо улыбаться.

— Ты быстро учишься, — сказала она, и в голосе её прозвучала неожиданная похвала.

— Потому что ты хороший учитель, — ответил он, и она отвела взгляд.

Ночью, когда все улеглись, я вышла во двор. Снег перестал идти, небо прояснилось, а звёзды горели так ярко, что дух захватывало. Я наблюдала за ними полчаса, пока пальцы, сжимающие шубу, не онемели, и вернулась в дом, стараясь никого не разбудить.

Старикам везде почёт

Шесть дней пути в снежных горах длились целую вечность. На этот раз это заметили все, не только я.

— Ненавижу горы.

— Ты это уже говорила, — заметил Винсент на третий день, когда я в очередной раз выдала тираду о несовершенстве мира. С этого начинался наш день, и этим он заканчивался.

— Буду повторять, пока мы все не умрём.

Зад так сильно болел от постоянного нахождения в седле, что я слезла с Малышки и пошла пешком, чтобы размяться.

— Умереть ты нам не дашь, — хмыкнул Киран откуда-то сзади. — Слишком громко орёшь, все монстры за версту разбегаются.

Я запустила в него снежком и попала. Киран обиженно засопел.

Веспера, тоже спрыгнувшая в снег недалеко от меня, потянулась и повернулась к Винсенту, видимо, почувствовав с ним какое-то родство.

— А она у вас занятная, — сказала она Винсенту. — Как ты её терпишь?

— Привык.

— Я вообще-то здесь, — возмутилась я. — И между прочим, я ваш лидер, командир, идейный вдохновитель и обладатель артефакта. Без меня вы бы даже не знали, куда идти.

— Мы и так не знаем, — заметил Киран. — Мы просто идём за тобой.

— Это потому, что я знаю, куда идти!

— Правда? — удивленно спросила Фенра.

— Ну... в общих чертах.

Тео, как всегда, улыбнулся и протянул мне флягу, сидя на Крошке.

— Горячий отвар с мёдом. Я утром заварил.

Я взяла флягу, сделала глоток и чуть не застонала от удовольствия. Тёплое, сладкое, с привкусом трав — верх блаженства.

Снег остался позади, воздух стал теплее, и даже ветер перестал быть таким злым. Мы спустились к предгорью, где вместо камней и льда появилась жёсткая трава, а потом и первые деревья — корявые, низкие. Ещё пару дней пути и доедем до тёмного леса, леса, где всегда была ночь. Разумеется, всё, что должно расти при свете солнца — там не росло, раньше в лесу жили тёмные эльфы, но их оттуда выжили, и они ушли в подземное царство на востоке. Я давно не заглядывала в этот лес, так что не была уверена, что нас может там ждать.

Я обвела взглядом свою команду, которые собрала с таким трудом, и склонила голову на бок, раздумывая. Будет ли мне жаль, если кто-то из них умрёт? Теодору, возможно, придется умереть, я не знаю, хватит ли одной искры для закрытия Разлома, или потребуется вся его жизнь. Винсент и Веспера наверняка выживут, они сильные. Трусоватый воришка навряд ли, хотя если не будет лезть в неприятности… Фенра выживет и вернется в свой лес, дриад вообще мало что может убить.

Я прикусила губу и отвернулась от них. Если кто-то из них погибнет, то это будет моя вина. Раньше я относилась к ним как к игрушкам, наблюдала за их жизнями как за увлекательным шоу и не пыталась понять их чувства и страхи. А теперь, когда я так близко к ним, кажется, я могу разделить их чувства. И это пугало меня.

— Устроим привал здесь, лошадям нужно отдохнуть, — скомандовал Винсент, отчего я с радостью присела на поваленное дерево, отпустив поводья Малышки.

— Завтра к вечеру будем на месте, — сказал Винсент, сверяясь с картой. — Тёмный лес. Дальше через него — самый короткий путь к Бурлящему морю.

— Тёмный лес? — переспросил Киран с подозрением. — Это почему он тёмный?

— Потому что там всегда ночь, — ответила я, и сама удивилась, как ровно прозвучал голос. Ни капли вины.

Все посмотрели на меня. Но я «путешественница», так что ничего удивительного, что я что-то да знаю об этом дурацком мире.

— Всегда? — уточнила Веспера.

— Всегда. Солнце туда не заглядывает. Такое уж место.

— И кто там живёт? — спросил Тео.

— Не знаю, — призналась я честно. — Давно там не была.

— Обнадёживает, — буркнул Киран.

— Никто не знает, — вмешался Винсент. — Через этот лес мало кто решается пройти. Даже я там ни разу не был.

— Значит, пойдём через лес, — подвела итог Веспера. — Другого пути нет?

— Есть, но дольше на несколько недель.

— Тогда решено.

Лошади паслись на скудной траве, костёр трещал, разгоняя сумерки, а я все сидела на поваленном дереве и смотрела на своих спутников. Мы не прошли и половину пути, а я уже безумно устала.

— Дора, — позвал Тео, протягивая мне кружку с очередным отваром. — Ты чего такая задумчивая?

Я не сразу поняла, что он обращается ко мне — настолько не любила сокращение «Дора», что никогда его не использовала. Но использовать «Тео» рядом с Теодором не рискнула. Лишние вопросы мне не нужны.

— Думаю, сколько ещё дней мне придётся терпеть ваши рожи.

Он рассмеялся — легко, искренне, будто я сказала что-то смешное.

— Ты врёшь. Ты начинаешь нас любить. Я знаю.

— С чего ты взял, умник?

— Я просто чувствую, — он коснулся своей груди, там, где под чешуйками билось его сердце. — Здесь. Ты злишься, ворчишь, но ты уже немножко нас любишь.

Промолчала и отвернулась от него, рассматривая потёртые носки своих сапог. Люблю. Что ещё он придумает? Идиот.

Ночь прошла спокойно. Впервые за долгое время никто не нападал, не выл и не пытался нас сожрать. Даже Киран перестал вздрагивать от каждого шороха.

Утром мы снова двинулись в путь.

Лес приближался медленно, но неумолимо. К полудню деревья стали выше, гуще, а небо затянуло плотными тучами, хотя ещё утром светило яркое солнце.

— Мы почти пришли, — тихо сказала Фенра. — Я чувствую его. Там... пустота. Мёртвая пустота.

— Лес не может быть мёртвым, — возразил Тео. — Там же деревья.

— Деревья без жизни — просто стволы, — ответила она. — Если в лесу нет души, он мёртв.

Я промолчала. Он не всегда был мёртвым. Это я его убила.

К вечеру следующего дня мы вышли к тёмному лесу.

— Держитесь рядом, — сказал Винс. — Не сходите от тропы. В этом лесу всё живое хочет вас убить. И мёртвое — тоже.

— Обожаю такие прогулки, — пробормотал Киран.

Мы вошли в лес, и тьма сомкнулась за нашими спинами. В лесу была тишина. Не просто отсутствие звуков, а полная, абсолютная тишина, будто мир замер. Ветки не скрипели, листья не шелестели, даже наши шаги звучали глухо, как в вате.

— Я ничего не чувствую, — прошептала Фенра. В её голосе был страх. — Здесь нет жизни. Совсем.

Вокруг остались только чёрные стволы и серая мгла, но спустя пару часов пути мы увидели свет. Огонёк. Маленький, жёлтый, он мерцал где-то впереди, между деревьями.

— Костёр? — предположил Киран.

— Слишком маленький, — покачала головой Веспера. — Свеча? Факел?

— Единственный способ узнать — подойти, — сказал Винсент.

Среди мёртвых деревьев стояла хижина. Маленькая, покосившаяся, с затянутым кожей окном и кривой трубой, из которой вился тонкий дымок. Вокруг — ни следа жизни, только чёрная земля и корявые стволы.

— Кто-то здесь живёт? — удивился Тео. — В таком месте?

— Только сумасшедший, — буркнул Киран.

— Или тот, кому больше некуда идти, — тихо добавила дриада.

Мы переглянулись.

— Что будем делать? — спросила Веспера.

Я посмотрела на хижину: изнутри не доносилось ни звука, но дым шёл — значит, кто-то там всё же был. Хижина посреди тёмного леса. Определённо плохой знак.

— Надо проверить, — решила я. — Вдруг житель избушки знает короткую дорогу из леса.

— Или он сожрёт нас, — мрачно пошутил Киран.

Мы спешились. Винсент жестом приказал нам оставаться на месте, а сам подошёл к двери и постучал. Тишина. Потом внутри что-то зашуршало, заскрипело, и дверь приоткрылась.

— Кто? — голос скрипучий, старый, с хрипотцой.

— Путники. Ищем дорогу, не подскажете, как выйти из леса?

Дверь открылась шире. На пороге стоял старик. Сгорбленный, тощий, с трясущимися руками. Лицо в морщинах, кожа серая, волосы белые и жидкие. Он опирался на клюку и смотрел на нас глазами... нет, не стариковскими. Ярко-фиолетовыми, молодыми, цепкими.

Дроу. Но я думала, что все дроу покинули тёмный лес пару веков назад? Почему этот остался здесь?

— Люди, — проскрипел он. — И не только. Давно я не встречал гостей. Чего надо?

— Как я уже сказал, мы ищем выход из леса, — ответил Винсент, не убирая руки с меча. — И дорогу к Разлому.

Старик хмыкнул.

— К Разлому, значит, — повторил он. — И кто же вы такие, чтобы туда идти?

— Мы те, у кого есть артефакт, способный закрыть его, — я вышла вперед, к Винсу.

Тёмный эльф посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом, и от этого мне стало неуютно.

— Артефакт, — он усмехнулся, не поверив мне. — Покажи.

Я коснулась медальона на груди и сняла его с шеи. Старик смотрел на него, и в фиолетовых глазах мелькнуло любопытство.

— Интересно, — пробормотал он. — Очень интересно. Заходите.

Он отступил вглубь, пропуская нас внутрь. Хижина оказалась маленькой, заваленной книгами, свитками, сушёными травами и какой-то непонятной утварью. В углу горел очаг, давая скудный свет и немного тепла. Пахло пылью, старостью и древними книгами.

Мы втиснулись внутрь — шестеро в крошечном пространстве. Старик сел на табурет у стола, опираясь на клюку, и снова уставился на меня.

— Ты, — сказал он. — Подойди.

Я не стала спорить, поэтому молча подошла к дроу. Он протянул руку — иссохшую, в старческих пятнах — и коснулся моего медальона. Пальцы дрожали, но прикосновение было уверенным.

— Древняя работа, — прошептал он. — Очень древняя. Возможно, сработает.

— Ты разбираешься в артефактах? — спросила я.

— Разбирался, — он горько усмехнулся. — Полжизни потратил на изучение артефактов и карт, когда-то это было моим призванием. Теперь... — он оглядел свои иссохшие руки, — теперь только воспоминания.

— И что скажешь? — не отставала я. — Сможет этот артефакт закрыть Разлом?

Он помолчал, всё ещё глядя на медальон.

— Сила в нём есть. Но вопрос не в артефакте, вопрос в том, кто его будет использовать, и как, — он поднял на меня глаза. — Ты знаешь, что нужно делать?

— В общих чертах.

— В общих чертах, — повторил он с усмешкой. — Ладно. Это лучше, чем ничего.

Он отпустил медальон и откинулся на табурете, тяжело дыша. Даже такое простое движение отняло у него силы.

— А ты? — спросила Фенра тихо. — Как ты здесь оказался? В этом лесу, в таком... состоянии?

Вейн посмотрел на неё. В фиолетовых глазах мелькнула боль.

— Меня зовут Морвейн, просто Вейн… Это проклятие, — ответил он коротко. — Моё тело стареет, и однажды умрёт. Я живу в этой развалине уже пятьдесят лет, но, видимо, осталось совсем немного.

— Кто тебя проклял? — спросил Винсент.

— Брат, — в одном слове было столько горечи, что мне стало не по себе. — Младший брат. История старая как мир: зависть, ложь, предательство. Я был старшим и удачливым братом, которому должен был достаться трон, хотя я этого не хотел, однако Ксавьер не поверил мне и решил просто смести со своего пути.

— Ксавьер? — переспросил Киран. — Красивое имя для предателя.

— Имена ничего не значат, — покачал головой Вейн. — Важны поступки. А его поступок стоил мне всего. Молодости, силы, красоты, свободы. Я стал тем, кого видите.

Он обвёл рукой своё тело — сгорбленное, серое, жалкое.

— И ты живёшь здесь? — спросил Тео. — Один? Пятьдесят лет?

— А что мне ещё оставалось делать? — дроу усмехнулся. — Остаться дома? Чтобы надо мной смеялись? Жалели? Нет уж. Я выбрал одиночество. Лес этот мёртвый, но он не осуждает меня. Деревьям всё равно, как ты выглядишь.

Фенра при этих словах вздрогнула. Наверное, вспомнила свой лес, живой и цветущий.

— А раньше? — спросила она. — До проклятия? Ты был... кем?

— Принцем, — ответил Вейн с кривой усмешкой. — Первым принцем дома Теней. Моя семья правит подземным царством на востоке. Дроу — народ гордый, жестокий, но справедливый. Я не хотел становиться правителем, трон должен был достаться моему младшему брату, я же должен был стать советником, хранителем знаний. Изучал артефакты, карты, древние тексты. Много путешествовал, пока мог. Был в ваших лесах, — он кивнул Фенре, — давно, когда они ещё цвели.

— Ты знал мой лес? — спросила дриада с интересом.

— Да. Красивое место. Я помню его зелёным, — он замолчал на минуту. — Теперь, говорят, он умирает, мне жаль.

— Поэтому мы здесь, — вмешалась я. — Чтобы закрыть эту дыру и спасти то, что ещё можно спасти.

— Ты странная, — сказал Вейн наконец. — В тебе есть что-то... нечеловеческое. Я прожил триста лет, встречал разных существ, но таких, как ты, не видел. Кто ты?

Я внутренне сжалась, но вида не подала.

— Та, у кого есть артефакт и цель. Этого достаточно.

— Достаточно, — согласился он. — Пока достаточно.

Повисла тишина. В очаге потрескивали дрова, где-то за стенами хижины завывал ветер или чей-то вой. В этом лесу сложно было понять.

— Ты проводишь нас? — спросил Винсент, возвращая разговор в нужное русло. — Через лес?

— А у меня есть выбор? Вы первые, кого я вижу за пятьдесят лет. И вы идёте к Разлому. А я, к вашему счастью, знаю короткий путь туда. Но мне нужна ответная услуга, — он посмотрел на меня немигающим взглядом. — Я проведу вас туда, если вы сможете снять с меня проклятье.

Вот чёрт. Я без сил, волшебников среди нас нет, не считая неумехи Тео. Но если бы дроу дотянул до Разлома, я успела бы вернуться Наверх, то сняла бы с него проклятье. Но сможет ли он дожить до этого?

— Я найду способ спасти тебя, а ты проведешь нас к Разлому. Не сможем дойти, не смогу и снять проклятье, — я попыталась торговаться, но речь шла о его жизни. Правильно ли это?

— Я пойду с вами, — через минуту твердым голосом заявил Вейн.

— Даже с таким телом? — усомнилась Веспера, понимая, что он будет нас задерживать, и даже если предложит короткий путь, не факт, что они дойдут быстрее. Но также она понимала, что никто из нас не знал точного местоположения Разлома, а Вейн был опытным картографом.

— Даже с таким, — твёрдо ответил он. — Я дроу. Мы упрямые.

— Это правда, — хмыкнул Киран. — Я одного знал, так он три дня за мной по городу ходил, потому что я ему монету не так отдал.

— Ты просто вор, — отрезала Веспера.

— Я наёмный помощник!

— Замолчите оба, — устало сказал Винсент. — Значит, завтра выступаем?

— Завтра на рассвете, — кивнул Вейн. — Но предупреждаю: лес опасен, здесь водятся тени. Те, кто пришёл из Разлома и застрял здесь, они невидимы, но чуют живое. Держитесь рядом со мной и не сходите с тропы.

Ночь в хижине Вейна была тихой. Старый эльф сидел у очага, завернувшись в плащ, и смотрел на огонь. Остальные спали — Киран забился в угол и сопел, Тео дремал, прислонившись к стене, Винсент сидел у двери, положив меч на колени.

Я не спала. Сидела на лавке, глядя на Вейна, и думала о том, что он сказал. Придвинулась ближе, села на табурет у очага рядом с дроу. В свете огня его лицо казалось ещё более старым, а морщины более глубокими.

— Ты был принцем, — сказала я. — Расскажи мне.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела в его глазах тоску.

— Наше царство находится глубоко под землёй, — начал он, и голос его стал тише, будто он боялся, что кто-то кроме меня услышит. — Там нет солнца, но есть свет. Грибы, которые растут на стенах, светятся голубым и зелёным, и когда смотришь на них, кажется, что ты под водой. А в центре — дворец. Его вырезали из цельной скалы наши предки тысячу лет назад. Колонны, арки, лестницы, которые уходят вверх, в темноту, и никто не знает, где они кончаются.

Он замолчал, и я видела, как его пальцы, лежащие на коленях, сжимаются.

— Мой отец был суров, но справедлив. Он правил твёрдой рукой, но никогда не поднимал её на тех, кто слабее. Моя мать... — он запнулся, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучала боль. — Моя мать умерла, когда мне было двести лет. Для дроу это ещё детство.

— А братья? — спросила я.

— Тайлин был младшим. Его никто не воспринимал всерьёз, потому что он был добрым и наивным, никогда не думал о власти и троне, он ему и не светил. Для дроу доброта — слабость, но я знал, что Тайлин сильнее нас обоих. Просто его сила была не в мече, а в умении слушать и говорить, он мог уговорить любого, даже самого упрямого советника, даже отца, который никогда не менял своих решений. А Ксавьер... — Вейн замолчал, и я видела, как его лицо темнеет. — Ксавьер был средним сыном. Красивым, сильным, умным. Но внутри него всегда было что-то, что не могло насытиться. Власть, внимание, одобрение отца — ему всегда было мало.

— А ты? — спросила я. — Каким ты был?

— Я был тем, кто хотел всё знать. Как устроены миры, почему звёзды горят, что находится за пределами нашего мира. Я забирался в библиотеку, когда никто не видел, читал свитки и мечтал уйти из дворца. Увидеть солнце, которое нам описывали в книгах, почувствовать ветер, который не дует под землёй. А потом отец дал мне эту миссию — найти артефакт, который мог бы защитить наше царство от врагов. И я ушёл.

— И нашёл его?

— Нашёл, — он кивнул. — Артефакт лежал в храме на поверхности, в старом лесу. Я взял его, и когда вернулся...

Он не договорил. Просто поднял руку, и я увидела, как черные вены пульсируют под кожей, как они сжимаются и разжимаются, будто живое существо.

— Ксавьер подсыпал мне отраву в вино, — сказал Вейн, и голос его был ровным, спокойным, как вода в озере, когда ветер стихает. — Я пил за его победу в бою, он тогда только вернулся с похода, а он смотрел на меня и улыбался. А потом я упал, захлебываясь собственной кровью, а он сказал мне: «Теперь ты знаешь, каково это — быть никем. Живи с этим, брат». Яд не убил меня, но состарил. Долгие годы я искал способ снять это проклятье, но не смог, и решил уйти. Не мог оставаться там, где на меня смотрят с жалостью или с презрением. Я выбрал этот лес. Мёртвый лес, чтобы умереть в одиночестве.

Он замолчал, и я видела, как его пальцы, лежащие на коленях, дрожат. Я хотела сказать что-то, но не знала что. Слова застряли в горле, я сидела, глядя на него, и чувствовала, как в груди что-то сжимается.

— Ты вернёшься, — сказала я наконец. — Когда мы закроем Разлом, ты вернёшься и покажешь им, что ты не сломался.

— Вернусь, — сказал он. — Чтобы снова увидеть отца и сказать Тайлину, что я горжусь им.

— А Ксавьеру?

Вейн усмехнулся — невесело, но и не зло.

— Ксавьеру я ничего не скажу. Он и так знает, что проиграл. Потому что я жив, а он... он пятьдесят лет сидит на троне, который никогда ему не принадлежал, и боится, что я вернусь отнять его.

Мы сидели молча, глядя на огонь, а потом пошли спать.

Утром мы отправились в путь.

Вейн шёл первым, опираясь на клюку, но двигался увереннее, чем можно было ожидать от старика. Фенра держалась рядом, готовая поддержать дроу, если он оступится или упадёт.

Деревья стояли чёрные, корявые, без единого листочка. Под ногами хрустела серая земля — ни травы, ни мха, ничего живого.

— Жуть, — прошептал Киран.

— Тише, — оборвал Вейн. — Здесь звук разносится далеко, тени его услышат.

— А что они делают, эти тени? — спросил Тео тихо.

— Пьют жизнь. Высасывают её, как мы пьём воду. Если тень коснётся тебя — ты почувствуешь слабость, потом усталость, а потом... — он не договорил.

— Потом что? — настаивал Тео.

— Потом ты станешь такой же тенью. Будешь бродить по лесу вечно, ища живых, чтобы напиться ими.

Мы прибавили шагу. Не знаю, сколько мы шли. В этом лесу время текло иначе — может, час, может, день. Света не было, только серая мгла, которая не рассеивалась.

— Стойте, — вдруг сказал Вейн, поднимая руку.

Мы замерли.

— Что там? — спросил Винсент.

— Тени близко. Не двигайтесь.

Я затаила дыхание. Вокруг — ни звука, ни движения. Но вдруг я почувствовала что-то — холодное, липкое, ползущее по коже.

И тут я увидела их.

Серые силуэты, почти прозрачные, двигались между деревьями, не касаясь земли. Их было несколько десятков. Они плыли в нашу сторону, и от них веяло тоской и голодом.

— Они ищут тепло. Если не дышать, не шевелиться, могут пройти мимо, — приказал Вейн.

Мы замерли.

Тени приближались. Одна проплыла в двух шагах от меня, и я увидела её лицо — размытое, с пустыми глазницами и открытым в беззвучном крике ртом. Она замерла рядом, будто прислушивалась. Я чувствовала, как холод проникает под одежду, в кожу, в кости. Хотелось закричать, забиться, убежать, но я стояла, сжимая зубы. И тень поплыла дальше.

Когда последний силуэт исчез среди деревьев, я выдохнула.

— Это было близко, — сказал Вейн. — Идём дальше. И быстрее.

Мы рванули вперёд, насколько позволяли наши силы. Вейн, несмотря на возраст, держался молодцом — видимо, адреналин творил чудеса даже с проклятым телом.

К вечеру или к тому, что здесь считалось вечером, мы вышли на границу леса. Через пару дней мы достигнем портового города Веллес, нужно будет найти корабль, чтобы переправиться через Бурлящее море.

Вейн шёл рядом с Фенрой, и та поддерживала его под локоть. Он дышал тяжело, но глаза горели. Впервые за пятьдесят лет у него появилась цель.

Я смотрела на них и думала: как странно всё складывается. Ещё пару недель назад я была Богиней, которой было плевать на свои творения, а сейчас тащу отряд изгоев к Разлому, чтобы спасти мир, который сама же сломала.

Танцы, танцы

До Веллеса нужно было ехать четыре дня.

Я ехала на Малышке и мечтала только об одном: горячая ванна, мягкая постель и кувшин вина. Большой кувшин. Желательно — сразу в ванне.

На второй день пути лес стал гуще, а тропа — уже. Мы спешились и вели лошадей под уздцы, пробираясь сквозь заросли. Вейн шёл впереди с Фенрой — она поддерживала его под локоть, но делала это так осторожно, будто боялась сломать. Он кряхтел и с трудом перебирал ногами.

— Ты дрожишь, — тихо сказала дриада, когда старик споткнулся о корень.

— Это проклятие, — ответил он, выпрямляясь с явным усилием. — Оно высасывает жизнь по капле. Сегодня я чувствую себя хуже, чем вчера.

Фенра остановилась и посмотрела на него. Даже сквозь капюшон я видела, как блестят ее глаза — темно-зеленые, с вертикальными зрачками.

— Ты боишься? — спросила она.

Вейн усмехнулся. Сухо, безрадостно.

— Я боюсь не успеть. Боюсь, что такая развалина, как я не дойдет до конца и не увидит, как Разлом закроется. Потому что, если он останется открытым... твой лес, — он кивнул на Фенру, — погибнет окончательно. А я знаю, что такое — терять дом.

Дриада молчала, а потом протянула руку и коснулась его щеки — впалой и морщинистой.

— Ты не развалина, — сказала она. — Ты — дерево, которое пережило пожар. Снаружи кора обгорела, но внутри теплится жизнь. Я чувствую ее.

Вейн смотрел на неё, потом накрыл её ладонь своей трясущейся рукой.

— Спасибо, — прошептал он.

Я отвернулась, потому что стало вдруг стыдно подглядывать за этим.

Жалко дроу, наобещала ему с три короба, но что, если он умрёт раньше, чем я вознесусь Наверх? Кто тогда поведет нас дальше? И как я буду жить, зная, что нарушила обещание тому, кто доверил мне свою жизнь?

— Дора, — позвал Тео, подходя ко мне. — Ты чего застыла?

— Ничего, — буркнула я. — Смотрю, как наш старик кадрит дриаду.

Тео проследил за моим взглядом и улыбнулся.

— Они нашли друг друга. Понимаешь?

— Не очень.

— Они оба потеряли свой дом, и оба боятся, что не успеют туда вернуться. Они живут вопреки всему. Это роднит людей. Однажды и ты найдешь такого человека.

— Ты мечтатель, Тео.

На третий день, когда мы остановились на привал у небольшого ручья, напряжение, копившееся последнюю неделю, наконец прорвалось.

Началось всё с мелочи. Киран, как обычно, копался в моем мешке, делая вид, что проверяет припасы. Я заметила краем глаза, но промолчала — сил не было даже на то, чтобы ругаться. Но когда он вытащил мою последнюю флягу с вином и приложился к ней, я взорвалась.

— Руки убрал, — рявкнула я, вскакивая с бревна, на котором сидела.

— Да я просто глотнул, — Киран отшатнулся, но флягу не выпустил. — Ты же всё равно не допьешь, растянешь на неделю.

— Это моё вино. Я его купила на свои деньги. Которые, между прочим, кормят и твою наглую морду тоже. Ты тоже мог бы купить вино на деньги, которые я тебе плачу.

Спасибо Вельзену, деньги не кончались. Иначе пришлось бы, упаси Боги, работать.

— Ой, да ладно, — он закатил глаза. — Подумаешь, глоток. Ты и так пьяная всю дорогу.

— Я? — почувствовала, как краснею от злости. — Да я вообще не пьяная! Я пытаюсь забыть, что тащусь через этот дурацкий лес с кучкой идиотов, которые только и умеют, что жрать мои припасы и ныть!

Возможно, не стоило так взрываться и оскорблять людей, которые пошли за мной буквально на смерть, но я не могла сдержаться.

— Это ты ноешь! — Киран вскочил, сжимая флягу. — Только и слышно: вина хочу, ванну хочу, лошадь ненавижу! А мы терпим, потому что ты — провидица! Потому что у тебя артефакт! Потому что без тебя никак!

— А ты вообще кто такой, чтобы меня осуждать? — я шагнула к нему, сжимая кулаки. — Ты — вор! Карманник! Я тебя из тюрьмы вытащила, между прочим! Могла бы и бросить! И никакой благодарности…

— Так может, лучше бы бросила? — рявкнул он в ответ, и в его глазах мелькнула обида. — Может, в тюрьме спокойнее было бы? Чем с тобой тащиться в этот... в этот ад!

— Тебя бы казнили! — крикнула я.

— Киран, — тихо сказал Тео, поднимаясь и делая шаг к нам.

— Не лезь! — рявкнули мы в один голос.

Тео замер, но с его лица не исчезло обычное спокойное выражение. Он перевел взгляд с меня на Кирана и обратно, и вдруг улыбнулся.

— А вы похожи, — сказал он.

— Что? — воскликнули мы снова хором.

— Похожи. Оба злитесь, потому что боитесь. Дора боится, что не справится, и что мы все погибнем из-за нее. А Киран боится, что его снова бросят. Вот вы и рычите друг на друга. А ещё вы очень устали, поэтому и капризничаете как дети малые.

Я посмотрела на Кирана. Он смотрел в землю, стиснув зубы, и я вдруг заметила, как дрожат его руки, совсем мелко, почти незаметно.

— Отдай флягу, — попросила я тихо.

Он поднял голову. В глазах — вызов, боль и надежда, которую он отчаянно пытался спрятать. Я не относилась к нему серьезно, не привыкла, что у каждого из них есть какие-то чувства. Но удивительно, что мои они всё же заметили.

— Забирай, — он протянул флягу, но не выпустил, когда я взялась за неё. — Только... только не надо говорить, что я просто вор. Ладно? Я... я с вами по своей воле. Не из-за денег.

Я смотрела на него и чувствовала, как злость уходит, оставляя после себя странную пустоту. Вспылила из-за ерунды.

— Знаю, — тихо сказала я. — Иди уже, поешь нормально. А вино... вино мы сегодня допьем вместе.

Киран моргнул, будто не поверил мне, потом кивнул и отошел к костру, где Веспера молча протянула ему кусок хлеба и вяленого мяса. Я села обратно на бревно. Рядом бесшумно материализовался Винсент, сев рядом.

— Неплохо, — сказал он.

— Что?

— Помирились. Ты могла бы просто послать его куда подальше.

— Могла бы, — согласилась я. — Но тогда он бы тоже послал меня и ушёл, а потом бы умер в одиночку где-то недалеко от нас.

Винс хмыкнул. Кажется, это означало у него высшую степень одобрения. Вечером того же дня Фенра сидела у костра, перебирая сухие листья, застрявшие в волосах. Вейн пристроился рядом, укутанный в плащ, и молча смотрел на огонь.

— Ты тоскуешь, — сказала дриада.

— Всегда, — ответил Вейн. — Но с вами — легче.

— Почему?

— Потому что вы идете вперед несмотря ни на что. Я пятьдесят лет сидел в своей хижине и ждал смерти, а вы пришли и сказали: «Идём». И я пошёл. Несмотря на мой… недуг, сейчас мне легче, чем было в той хижине. На самом деле я трус, — усмехнулся он. — Я боялся умереть в одиночестве, поэтому и пошёл с вами. Как бы высокопарно я не говорил о своих целях, а просто не хотел больше оставаться один.

Я смотрела на них и думала: вот ведь как бывает. У этих двоих не было ничего, кроме надежды, и они держались за нее, как утопающий держался бы за соломинку.

К вечеру четвертого дня лес начал редеть, а впереди показались огни.

Четыре дня петляния по лесам, ночёвок под открытым небом и попыток не убить друг друга раньше, чем до нас доберутся монстры. Вейн, несмотря на проклятое тело, держался молодцом — Фенра постоянно подсовывала ему какие-то корешки и отвары, от которых старик кряхтел, но шёл быстрее. Веспера молчала всю дорогу, только иногда косилась на Тео с таким выражением, будто пыталась понять, как этот улыбчивый идиот вообще дожил до своих двадцати четырех лет. Киран, как обычно, трепался без умолку, пока Винс не цыкнул на него так, что ветки затряслись.

— Веллес, — сказал Вейн, останавливаясь и опираясь на клюку. — Дальше — только море.

— Слава всем Богам, которых я ненавижу, — выдохнула я, сползая с лошади.

Город встретил нас шумом, огнями и запахами, от которых у меня потекли слюни. Жареное мясо, свежий хлеб, какие-то специи и — о чудо! — вино. Я буквально чувствовала его носом, как охотничья собака чувствует дичь.

— Таверна, — скомандовала я, хватая Малышку под уздцы. — Если через полчаса я не буду сидеть с кубком в руке, я кого-нибудь убью.

— Ты это уже говорила, — заметил Теодор, но послушно пошёл за мной.

Таверна называлась «Морской волк» и находилась прямо у причала. Нам пришлось пройти через весь город, чтобы дойти до неё. Внутри было накурено, шумно и грязно. Я рухнула за свободный стол, жестом подозвала трактирщика и выложила перед ним золотой.

Трактирщик, лысоватый высокий мужчина с хитрыми глазами, мгновенно оценил ситуацию, выслушал мой заказ и исчез со скоростью, недоступной простым смертным. Через пять минут перед нами стояли кувшины с вином, тарелки с мясом, сыром и хлебом, а надо мной нависла служанка с вопросом:

— Ванну подавать, госпожа?

— Подавать, — простонала я. — И молиться, чтобы я в ней не уснула и не утонула.

Через час, отмытая до скрипа, переодетая в чистый дорожный костюм, я вернулась за стол. Мои уже вовсю налегали на еду, и даже Фенра жевала мягкий хлеб с видимым удовольствием. Вейн сидел в углу, прихлебывая какой-то отвар и закусывая его мясом и сыром.

— Нам нужен корабль, — сказал Винс, отрываясь от мяса. — Чем быстрее отплывем, тем быстрее достигнем цели.

— Согласна, — кивнула я, наливая себе вина. — Но сначала — два дня отдыха. Я не двинусь с места, пока не отосплюсь и не напьюсь до состояния, в котором этот поход покажется мне хорошей идеей.

— Это невозможно, — буркнула Веспера.

— Что именно?

— Напиться до такого состояния.

Я улыбнулась ей самой сладкой улыбкой.

— Дорогая, я профессионал.

На следующее утро город гудел.

Оказалось, что мы попали на ежегодный праздник урожая — местные жители высыпали на улицы, украшенные лентами, играла музыка, пахло жареными каштанами и пирогами, а по главной площади кружились пары.

— О, праздник, — оживился Киран. — Это значит, можно стащить кошелек, и никто не заметит.

— Я не буду вызволять тебя из тюрьмы снова, — осадила его я.

— А можно просто повеселиться? — мечтательно спросил Тео.

— Можно, — разрешила я. — Но без меня. Я в кровати, с вином и книгой.

— Нет, — отрезал Винсент. — Ты идешь с нами.

— Это ещё почему?

— Потому что если ты останешься в таверне, напьешься и проспишь отплытие.

Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Примерно на восемьдесят процентов.

— Ладно, — сдалась я. — Но если меня кто-то потащит танцевать, я его утоплю.

— Договорились, — серьезно кивнул Винс.

Город кипел.

Мы бродили по улицам, разглядывая ярмарочные палатки, слушая уличных музыкантов и впитывая атмосферу, от которой у меня внутри что-то странно щемило. Люди смеялись, танцевали, дети бегали с леденцами на палочках, парочки целовались в тёмных углах... Я смотрела на них и не могла отвести взгляд.

— Ты чего застыла? — спросил Киран, дергая меня за рукав.

— Смотрю, — ответила я тихо.

— На что?

— На них, — я кивнула на кружащиеся пары. — На то, как они... счастливы.

Киран проследил за моим взглядом и хмыкнул.

— Ну да, праздник же. Люди всегда счастливы на праздниках. А завтра снова будут ругаться и ненавидеть друг друга.

— Ты циник.

— Я реалист.

Я не стала спорить. Потому что, глядя на эту девушку в дешёвом ситцевом платье, которая самозабвенно целовала парня с кривыми зубами и веснушками, я думала о другом. Думала о том, как создавала этот мир тысячи лет назад, лепила горы, разливала реки, создавала людей — красивых, совершенных, правильных.

А эти... Эти были несовершенными. Кривозубые, конопатые, с мозолями на руках и усталыми глазами. Они пахли луком и потом, ругались и мирились, рожали детей и умирали слишком рано. И при этом — танцевали. Целовались. Улыбались. Любили друг друга.

Я создала мир для них, но только сейчас, глядя на эту парочку, я поняла — зачем.

— Дора, — позвал Винс, подходя ближе. — Ты плачешь?

Я провела рукой по щеке. Мокрая. Чёрт.

— Это всё костёр, — буркнула я. — Глаза щиплет.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и ничего не сказал, просто встал рядом, плечом к плечу, и мы смотрели на танцующих людей.

— Эй, вы! — заорала какая-то пьяная женщина в цветастом платке, ткнув пальцем в нашу сторону. — А ну идите сюда! Чего стоите, как столбы? Праздник же!

— Мы не танцуем, — начала я, но она уже вцепилась в мою руку мёртвой хваткой.

— Все танцуют! И ты, красавица, тоже! А ты, — она ткнула Винсента в грудь, — веди даму!

— Я не...

— Веди, кому сказала!

И нас втянуло в круг.

Я даже не успела возмутиться. Винсент, этот мрачный наёмник, вдруг взял меня за руку и... повёл в танце. Криво, неуклюже, наступая мне на ноги, но вёл. Его сильные руки обхватили мою талию крепче, чем следовало.

— Ты умеешь танцевать? — выдохнула я.

— Нет, — рявкнул он. — А ты?

— Тоже нет.

— Тогда молчи и делай вид, что так и надо.

Мы топтались в кругу, как два медведя, наступая друг другу на ноги и пытаясь не упасть. Вокруг хохотали, хлопали, кто-то кричал: «Давай, солдатик, не подведи!». Винсент сжал зубы и продолжал — с упрямством, достойным лучшего применения. Было даже весело.

А потом я посмотрела ему в глаза. Светлые, с крапинками, которые в свете фонарей казались золотыми. Он смотрел на меня в ответ, и в этом взгляде не было ни привычной мрачности, ни усталости.

— Ты не наступала мне на ногу целых пять секунд, — сказал он.

— Прогресс.

— Невероятный.

Вдруг он склонился ко мне и мягко поцеловал.

Легко, почти невесомо, просто коснувшись губ. А потом отстранился и посмотрел так, будто сам не понял, зачем это сделал. Видимо, всё дело в атмосфере.

— Прости, — сказал он. — Я не должен был.

— Ещё как должен, — выдохнула я и, схватив его за воротник куртки, притянула обратно.

В этот раз поцелуй был другим: глубоким, жадным. Воздух вокруг нас искрился. Пальцами я зарылась в его отросшие светлые волосы, а грудью прижалась к его каменной груди, чувствуя жар наших тел. Его руки окольцовывали меня, крепко прижимая к сильному телу, и я таяла в его объятьях.

Вокруг орали, свистели, хлопали, но мне было плевать. Впервые за долгое время — абсолютно плевать. Атмосфера и на меня подействовала. Когда мы оторвались друг от друга, Винсент смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Ты... — начал он.

— Молчи, — перебила я. — Просто молчи. И пошли отсюда.

— Куда? — хрипло спросил он.

— Куда угодно. Лишь бы подальше от этих криков.

Мы ушли с площади, свернули в тёмный переулок и долго целовались, прислонившись к стене какого-то дома, рядом играла музыка и хохотали люди, и это было странно — быть частью этого, быть среди них, быть... счастливой. Не помню, чтобы когда-то ощущала что-то подобное. Я буквально парила. На минуту подумала, что вернулась домой.

Через полчаса мы вернулись к таверне, всё ещё тяжело дыша. Я старалась не смотреть на Винса, краснея при каждом взгляде на него. Ребята тоже вернулись с праздника.

— А вот и вы, — сказал Теодор радостно. — А мы вас искали!

— Мы не терялись, — буркнула я, садясь за стол и наливая себе вина. — Что случилось?

— Ничего, — отрезал Киран и отвернулся.

— Не ничего, — поправила Фенра тихо. — Мы поссорились.

— Из-за чего?

Повисла тишина. Потом Веспера вдруг встала, грохнув кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки.

— Из-за того, что этот идиот, — она ткнула пальцем в Тео, — решил, что может лезть в чужие дела!

— Я не лез, — возразил Тео, миролюбиво подняв руки вверх. — Я просто сказал...

— Ты просто сказал той девке, что я красивая! — взорвалась Веспера. — А она ответила, что я похожа на гору! И что таким полукровкам, как я, место в стойле, а не на празднике!

— И что? — не понял Киран. — Ты же сама всегда говоришь, что ты гора мышц.

— Я могу! — рявкнула Веспера. — А она — нет!

Я перевела взгляд на Тео. Он сидел с виноватым видом, но в глазах горел упрямый огонёк.

— Я просто хотел, чтобы она поняла, какая ты на самом деле, — тихо сказал он. — Ты красивая. Сильная. Добрая. А она — дура.

— Она — дура, — согласилась Веспера. — Но дело не в этом!

— А в чем?

— В том, что... — она запнулась и вдруг выдохнула, как после удара. — В том, что я не привыкла, чтобы меня защищали. Понял? Я сама всегда всех защищаю. А ты... ты просто подошел и встал между мной и этой... этой...

— Потому что хотел этого, — уверенно заявил Теодор.

— Дурак, — сказала она наконец. — Ты просто дурак.

— Знаю, — улыбнулся он.

Где-то вдалеке все ещё играла музыка, и доносились крики празднующих. А здесь, за столом у таверны, сидели мои — да, уже мои — люди. И нелюди. Те, кто пошёл за мной в этот безумный поход.

— За нас, — сказала я, поднимая кубок.

— За нас, — отозвались они хором.

Через пару часов, когда праздник закончился, и ребята разошлись по комнатам, я осталась на своём месте, наблюдая за морем из окна. Музыка была тихой, неумелой, но в ней было что-то, от чего хотелось закрыть глаза и просто слушать. Веспера стояла у стойки, заказала себе эль и, кажется, собиралась уйти к себе, но не ушла.

Она стояла, глядя на Тео, и на лице её было выражение, которого я не видела раньше. Теодор поднял голову, Веспера отвела взгляд и сделала глоток эля, будто ничего не случилось. Но я видела, как её пальцы, сжимающие кружку, дрожали. Она колебалась. Я видела, как она смотрела на него, и в глазах её мелькал страх.

— Веспера, — тихо позвал Тео. Негромко, но в опустевшем зале его голос прозвучал отчётливо. — Не уходи.

Она замерла, не оборачиваясь. Пальцы её, сжимавшие кружку, задрожали сильнее, но она не поставила её на стойку, просто застыла, как натянутая струна. Тео поднялся из-за стола и медленно подошёл к ней, останавливаясь в шаге, не касаясь её.

— Я не хотел тебя обидеть, — голос его звучал ровно, без обычной мальчишеской легкости. — Я просто… не выношу, когда тебя задевают.

— Я сама за себя могу постоять, — глухо ответила Веспера.

— Знаю, — кивнул он. — Но и я могу за тебя постоять.

Тео подошёл ещё ближе, и я заметила, как его чешуйчатая рука осторожно легла на её локоть. Веспера вздрогнула, но не отшатнулась.

— Тео, — прошептала Веспера, и в её голосе не было привычной грубости. — Не надо. Пожалуйста.

— Чего не надо? — спросил он, не убирая руки.

— Не надо быть добрым, Тео, — она запнулась, и я увидела, как дрогнули её плечи. — Я не умею на это отвечать,

— И не нужно.

Она медленно повернулась. В свете масляной лампы её глаза, обычно такие холодные, блестели — то ли от влаги, то ли от отражения огня. Тео смотрел на неё спокойно, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было ни жалости, ни вызова — только бесконечное терпение, как море за окном.

Веспера протянула к нему руку и коснулась его щеки — там, где чешуя переходила в обычную кожу. Провела пальцами по границе, медленно, будто запоминая.

— Ты странный, — сказала она тихо.

— Мне уже это говорили, — он улыбнулся своей тёплой, немного смущённой улыбкой.

Она убрала руку, и шагнула к нему ближе, приблизилась почти вплотную. Опустила голову ему на плечо, чуть наклонившись к нему, и Тео осторожно обнял её. Они стояли так — огромная полуогрица и этот улыбчивый парень с рогами, — и это было неправильно и правильно одновременно.

Потом Веспера выдохнула, отстранилась, провела ладонью по своему лицу и сказала уже привычным хрипловатым голосом:

— Ладно. Иди спать, герой. Завтра рано вставать.

— Ты тоже иди, — ответил он, не двигаясь с места.

Она хмыкнула — коротко, беззлобно — и развернулась, но перед тем, как подняться к себе, бросила через плечо:

— Теодор?

— М?

— Спасибо.

Он не успел ответить — она уже скрылась на лестнице. Но я видела, как он улыбнулся и покачал головой — то ли с удивлением, то ли с восхищением.

Через пару минут наверх ушёл и Теодор.

Ночь была тёплой, звёздной и тихой.

Пираты не нападут, если пираты мы

На следующее утро мы отправились искать корабль. В порту пахло рыбой, смолой и солью. Чайки орали так, что закладывало уши, а матросы сновали туда-сюда с тюками и ящиками. Мы прошли вдоль причала, разглядывая суда — от маленьких рыбацких лодок до огромных торговых судов.

— Нам нужно что-то быстрое, — сказал Винсент, оглядывая корабли. — И с командой, которая не сбежит при виде монстров.

Мы остановились у покосившегося причала. Доски под ногами прогнили, из щелей торчала сухая трава, а вода внизу была маслянисто-чёрной, неподвижной, как в грязном пруду.

Прямо перед нами, у самого края, покачивалась шхуна. Когда-то её борта были белыми, но теперь краска облупилась, обнажив потемневшее от времени дерево. Парус висел тряпкой, с дырами, края которых трепал слабый ветер. Канаты, крепившие мачту, обвисли, и вся она казалась усталой, согнутой под тяжестью собственной немощи. Рядом никого не было — ни матросов, ни капитана.

— А этот вроде бесхозный, — задумчиво сказал Киран, почесывая подбородок.

— В смысле — бесхозный? — насторожился Тео.

— В прямом. Смотри, никого нет. Можно просто... ну, позаимствовать.

— Украсть, — перевел Тео.

— Зачем так грубо? Временно арендовать без посредников.

Я присмотрелась к шхуне. Палуба завалена какими-то ящиками, один борт покосился сильнее другого. Пара дырок в парусе — не проблема, зашить можно. Главное — не затонуть сразу после отплытия.

— А идея неплохая, — сказала задумчиво. — Сэкономили бы кучу денег.

— Дора! — возмутился Тео. Я опять не сразу поняла, что он обращается ко мне. — Ты же не серьезно?

— А почему нет? Смотри, корабль стоит, никем не охраняется, море рядом...

— Потому что это воровство!

— Технически — да, — согласился Киран. — Но если подумать, этот корабль всё равно стоит без дела. А мы на нём важное дело сделаем — Разлом закроем. Это почти благотворительность.

— Благотворительность — это когда ты даешь, а не берешь! — Тео негодующе всплеснул руками. — Вы что, с ума сошли?

— Тео, — я положила руку ему на плечо. — Ты слишком добрый для этого мира.

— А ты слишком... слишком... — он запнулся, подбирая слово.

— Хитрая? — подсказал Киран.

— Бессовестная, — закончил Тео.

— Обидно, между прочим, — надулась я. — У меня совесть есть. Просто она очень хорошо спрятана.

— Где? — ядовито поинтересовался Винс, подходя ближе.

— На дне фляжки с вином.

Винс хмыкнул, но в глазах мелькнула усмешка.

— Мы не будем угонять корабль, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

— Ну вы и зануды, — вздохнул Киран. — Оба.

— Я реалист, — возразил Винс. — угонять корабль, который развалится при первой волне — плохая идея.

— А если найти хороший корабль? — не унимался Киран.

— Тогда хозяин найдется быстро. И мы получим не корабль, а проблемы.

— Скучно с вами, — буркнул Киран и отошел в сторону, пиная камни. Те с тихим плеском падали в чёрную воду, расходясь медленными, маслянистыми кругами.

Я вздохнула. Придется все-таки платить. Не то, чтобы была нехватка денег, просто я оказалась очень жадной. Не замечала за собой такого, когда жила Наверху в изобилии всего.

Мы пошли дальше вдоль причала, разглядывая корабли. У одной из шхун стоял капитан — коренастый мужик с седой бородой и хитрыми глазами. Судно называлось «Морская ведьма» и выглядело вполне прилично — крепкие борта, свежая краска, команда сновала по палубе деловито, но без суеты.

— Этот, — сказал Винс, останавливаясь.

— Дорого будет, — заметила Веспера.

— Зато не утонем.

На корабле я нашла первого попавшегося матроса и пристала к нему с расспросами.

— Где тут капитан? — спросила я.

Мужик замер, окинул меня быстрым взглядом и махнул рукой в сторону кормы.

— В каюте. Но он не любит, когда его беспокоят.

— Переживёт.

Я поднялась по трапу, миновала штурвал и толкнула дверь в капитанскую каюту. Винсент хотел пойти со мной, но я махнула рукой — сама справлюсь.

Внутри оказалось тесно, накурено и завалено всяким хламом. Каюта больше напоминала склад, чем жилое помещение. В углу громоздились ящики с непонятным содержимым, на стене висело сразу три карты, причем две из них — военные, с пометками, а на столе, помимо обычной морской утвари, стояла шкатулка, из-под крышки которой торчал край золотой цепочки. Рядом валялся кинжал с инкрустированной рукоятью — слишком дорогой для простого моряка, слишком... трофейный. Хотя много ли я знаю моряков?

Капитан сидел в кресле, закинув ноги на стол, и читал какие-то бумаги. При моем появлении он не шелохнулся, только перевел взгляд поверх бумаг. Хитрые глаза, седая борода, на пальце — перстень с крупным рубином, не его размера, явно с чужой руки.

— Чего надо? — спросил он лениво.

Я подошла к столу и выложила на нём десять золотых.

— Нам нужно на ту сторону, к островам.

Капитан опустил ноги на пол и уставился на золото. Взял одну монету, повертел, надкусил, затем кивнул и положил её обратно.

— К островам, значит, — протянул он, переводя взгляд на открытую дверь, возле которой маячили мои спутники. Веспера стояла, скрестив руки на груди, и буравила его взглядом. Фенра куталась в плащ, но ветер откинул край капюшона, мелькнула зелёная кожа. Тео, как всегда, улыбался, а чешуя его блестела на солнце.

Капитан снова посмотрел на меня, на этот раз немного подозрительно.

— Вы необычные пассажиры, — подвёл он итог.

— Мы те, кто заплатит ещё столько же, если довезешь нас быстро и без проблем, — ответила я, положив ладонь на стол. Под пальцами нащупала какой-то плотный лист — пергамент, сложенный в несколько раз. Край его был неровно оборван, будто лист был вырван откуда-то. Глянула мельком и похолодела.

Это был лист с корабельного журнала.

В верхнем углу значилось название — «Утренняя звезда», а ниже, корявым почерком, было написано: «Взята на абордаж у мыса Скорби. Груз — шёлк и специи. Команда перебита, судно пущено на дно». Я убрала руку, сделав вид, что ничего не заметила.

Капитан проследил за моим жестом и едва заметно усмехнулся.

— Идём до Рассветных островов, — сказал он наконец. — Дальше — сами. И если полезут твари — помогаете. Это условие.

— Договорились.

Протянула ему руку. Он её пожал. Ладонь у него была жесткая, с мозолями не только от канатов, но и от рукояти меча, рукопожатие было крепким. На запястье, из-под рукава, выглядывала татуировка — кусочек череп и цепи.

Я вышла из каюты, и только за дверью выдохнула. Что-то было не так. Слишком много странных деталей. Слишком дорогие безделушки для простого капитана судна.

— Ну что? — налетел Киран. — Плывем?

— Плывем, — ответила я, оглядываясь на дверь каюты. Был ли у нас выбор? Кто ещё согласится повезти нас к островам?

— Ну вот, — разочарованно протянул Киран. — А мог бы быть угнанный корабль. Было бы весело.

— В следующий раз, — пообещала я.

Тео закатил глаза, но улыбнулся.

— Вы невозможные.

— Это почему? — возмутились мы с Кираном хором.

— Потому что вы вдвоем — это катастрофа.

Мы с Кираном синхронно закатили глаза. Я чувствовала с ним какую-то необъяснимую близость.

Через час мы грузились на корабль. Лошадей пришлось оставить — на судне для них не было места. Мы нашли покупателя на городской конюшне — угрюмого мужика с въевшейся в кожу конской вонью, который долго щупал лошадям зубы, заглядывал в копыта и торговался с нами. В итоге сошлись на том, что он заберет всех за полцены, потому что «корма нынче дорогие, а лошадки не молодые уже».

— Сам ты не молодой, — буркнула я, но спорить не стала.

Мы вывели лошадей во двор конюшни попрощаться. Малышка стояла, прядая ушами, и смотрела на меня своими большими тёмными глазами. Вислоухая, упрямая, норовистая — очень красивая. Всё время пути я её ненавидела. Она сбрасывала меня на каждой кочке, шарахалась от собственной тени и норовила укусить, когда я седлала её. Но сейчас, глядя в эти глаза, я чувствовала странную, щемящую грусть.

— Прощай, — шепнула я, поглаживая мягкую морду. — Спасибо, что не убила меня.

Малышка фыркнула и ткнулась носом мне в плечо. Тёплый, шершавый нос, пахнущий сеном и лошадиным потом.

— Ты чего, плачешь? — раздался голос Кирана.

Я резко выпрямилась.

— С чего бы? Просто ветер.

Киран хмыкнул, но комментировать не стал — его внимание уже переключилось на нового хозяина лошадей, который уводил Вихря в стойло.

А рядом со мной замер Теодор. Он стоял и смотрел на Крошку, с которой не расставался с самого Харкнесса. Крошка, в отличие от моей Малышки, была лошадью спокойной, даже флегматичной, всю дорогу она покорно тащила на себе Тео и его припасы. Она никогда не брыкалась, не шарахалась, только вздыхала тяжко.

Сейчас Крошка ткнулась мордой Тео в грудь и замерла. Тео молчал, просто гладил её по шее, по холке, и по мягким ушам. А потом я увидела, как по его щеке покатилась слеза.

— Тео? — позвала я тихо.

Он шмыгнул носом, вытер лицо рукавом, и, не поворачиваясь ко мне, ответил.

— Она была моим другом, — сказал он глухо. — Я с ней разговаривал, когда грустно было, а она всегда слушала.

— Это лошадь, — осторожно напомнила я.

— Ну и что? — он посмотрел на меня, и в глазах его была такая боль, что я поперхнулась.

— Тео, — я положила руку ему на плечо. — Она попадает в хорошие руки. Мужик этот, хоть и воняет, но лошадей любит, посмотри на конюшню, они все сытые и ухоженные.

— Правда?

— Правда.

Он шмыгнул носом ещё раз, потом шагнул к Крошке и обнял её за шею. Лошадь замерла, будто тоже прощаясь.

— Спасибо тебе, — прошептал Тео ей в гриву. — Ты хорошая. Самая лучшая. Я тебя не забуду.

Крошка фыркнула и лизнула его в ухо. Тео рассмеялся сквозь слезы. Мы в ответе за тех, кого приручили, да? Я не поняла, кто из них кого приручил, но грустили оба.

— Она меня любит, — сказал он, отстраняясь.

— Вижу, — улыбнулась. — Пойдем, корабль ждать не будет.

Он кивнул, но на прощание ещё раз погладил лошадь по носу. Тео оглянулся три раза — Крошка смотрела нам вслед, пока мы не скрылись за поворотом.

— Ты как? — спросила я, когда мы вышли к набережной.

— Нормально, — он попытался улыбнуться, но глаза оставались мокрыми. — Она будет счастлива. У неё теперь есть свой дом.

Я посмотрела на него и в очередной раз подумала: как же так вышло, что этот мальчишка, которого я создала для эксперимента, которого мир должен был сломать, — вырос именно таким? Не уверена, что я любила хоть одну из своих зверушек хотя бы вполовину так же сильно, как он Крошку.

— Идём, — позвал Винс. — Отплываем.

Я вздохнула, подхватила мешок и поднялась по трапу. Вейн шёл медленно, опираясь на клюку, и Фенра поддерживала его под локоть.

— Ты как? — спросила она тихо.

— Держусь, — ответил он. — Хотя море — не моя стихия.

Они поднялись на борт, и я увидела, как Фенра на мгновение сжала его руку, Вейн выпрямился, будто это придало ему сил.

Корабль покачивался на волнах, пахло смолой и морем, и от этого запаха у меня уже начинала кружиться голова.

— Только не говори, что тебя укачивает, — раздался голос Кирана за спиной.

— Не скажу, — буркнула. — Я просто подумала, что море — это очень нестабильная субстанция, и вообще, земля во много раз лучше.

— Укачивает, — констатировал он и довольно ухмыльнулся.

— Заткнись, — шикнула я, вцепившись в поручни.

— Не, ну я понимаю, — Киран подошел ближе и встал рядом, тоже глядя на волны. — Земля — она надежная. Твердая. А тут... качает, шатает, того гляди за борт свалишься.

— Ты пытаешься меня утешить или добить?

Он пожал плечами. Воришка стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на горизонт с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что плавал по морям.

— А тебя разве не укачивает? — спросила я.

— Не-а, — он довольно ухмыльнулся. — Наверное, потому что я в детстве на баржах много времени провёл. Привык.

— Романтичное детство.

— Ага, — он усмехнулся, но как-то криво. — Полное приключений, голода и вечного страха, что поймают и убьют. Сказка, а не жизнь.

Я промолчала. Что тут скажешь?

— Слушай, — вдруг сказал Киран, поворачиваясь ко мне. — А ты правда провидица?

Вопрос застал меня врасплох.

— С чего вдруг у тебя сомнения?

— Ну, — он почесал затылок. — Ты говоришь, что тебе Богиня является, видения там посылает. А сама... не похожа на святошу. Тео вот похож, он по-настоящему в Богов верит, а ты... ты как будто сама не до конца веришь в то, что говоришь.

Я смотрела на него и думала: до чего же проницательный мальчишка.

— Я верю, — сказала твердо. — Верю, что Разлом надо закрыть. Верю, что у меня есть артефакт, способный это сделать. Верю, что без вас я не справлюсь. А остальное... остальное не важно.

Киран посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Ладно. Вопросов больше нет, — он вдруг улыбнулся — широко, нахально, как умел только он. — Потому что если ты и врешь, то врешь во имя хорошего дела. А это я уважаю.

— С чего ты взял, что я вру?

— А ты не врешь? — он прищурился.

Я закатила глаза.

— Иди уже, мешай матросам работать. Вижу, тебя так и тянет к их карманам.

— Обижаете, моя госпожа, — надулся он, но глаза блестели. — Я на задании. Никакого криминала — только разведка.

Ветер трепал волосы, солёный и свежий, пахло водорослями и мокрым деревом. За кормой тянулся пенный след, растворяясь в темнеющей воде. Где-то там, за горизонтом, ждали острова, пустыня, Разлом. А здесь, сейчас — только тишина и мерный скрип снастей.

— Не думай об этом, — тихо сказал Винс, встав рядом. Я не слышала, как он подошёл.

Его неожиданные порывы поговорить до сих пор вгоняли меня в ступор — особенно после того поцелуя на площади. Я покосилась на него. Профиль жёсткий, глаза смотрят вдаль. Он не давил, не лез с расспросами — просто стоял рядом, плечом к плечу, твёрдый и надёжный, как причальная стенка.

— Легко сказать, — ответила я. Голос тише, чем хотелось.

Он промолчал. Только рука его легла поверх моей на поручень — тяжело, уверенно. Я не отдёрнула.

Мы стояли так, глядя, как солнце медленно погружается в море, окрашивая волны в оранжевый и розовый, и впервые за долгое время я не пыталась разбавить тишину словами. С Винсем было приятно молчать. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень улыбки. Где-то в трюме запели матросы — грубую, протяжную песню о дальних странах и потерянной любви.

— Винс? — позвала тихо. — Если мы выживем... что ты будешь делать?

Он замолчал на пару минут, я уже подумала, что ответа ждать не стоит.

— Не знаю, — ответил наконец. — Наверное, найду место, где можно осесть.

— Один?

— Возможно с кем-то.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, но не нашла в себе сил посмотреть на него. Однако чувствовала, как он, не отрываясь, следил за моим профилем.

— А ты? — спросил он.

— Я? — я замешкалась с ответом, неожиданно для себя заволновавшись. — У меня долг. Надо исправить всё, что я натворила, а потом... потом не знаю. Может, тоже найду своё место.

Он кивнул, будто это был ответ, которого он ждал. Мы снова замолчали.

Корабль мерно покачивался на волнах, унося нас все дальше от берега, в завтрашний день, который мог стать последним. Но почему-то мне не было страшно. Потому что рядом были они — моя странная, нелепая, удивительная команда.

Проснулась я от того, что корабль тряхнуло так, будто мы налетели на скалу.

— Что за... — пробормотала я, пытаясь сообразить, где нахожусь и почему всё ходуном ходит.

В каюту влетел Киран, бледный, как мел.

— Там... там вода кипит! — выпалил он.

— Что?

— Вода! Море! Оно кипит! Вставай скорее!

Я вылетела на палубу, на ходу натягивая плащ, чтобы защититься от ветра, и замерла на месте. Бурлящее море. Подводные вулканы. Я вспомнила. Чётко, ярко, до тошноты. Ну конечно, и тут без меня не обошлось.

Тысячу лет назад, когда этот мир был ещё молодым и податливым, я сидела Наверху и думала: «Скучно. Обычное море — волны, рыбы, корабли. Надо добавить перчинку». И добавила. Начертила на карте зону, где вода нагревается сама по себе. Подумала: «Красиво будет: пузырьки, пар. Пусть смертные удивятся». Я тогда даже не думала, что по этому морю будут плавать.

— Ты чего побледнела? — спросил Киран, подскакивая ко мне. Он схватил меня за руку, когда корабль снова качнуло. — Не дрейфь, провидица. Прорвемся.

Я смотрела на него и почувствовала, как внутри всё перевернулось. Это я своими руками сделала это море убийственным. И где-то там, на дне, лежат корабли и кости тех, чьи жизни это море оборвало.

— Дора, — Винсент подошел с другой стороны, подхватив под локоть. — Смотри на меня. Дыши.

— Я дышу, — просипела я.

— Плохо дышишь. ещё раз.

Я сделала глубокий вдох. Выдох.

— Всё будет хорошо, я обещаю, — шепнул мне наёмник, взглядом найдя мои глаза.

Капитан орал на матросов, те метались по палубе, в попытках защитить судно. Но море бурлило везде, и с каждой минутой вода становилась горячее.

— Смотрите! — закричал Тео, указывая за борт.

Из воды начало подниматься нечто. Сначала я подумала, что это просто очередной пузырь, просто слишком большой, но потом пузырь открыл пасть.

Тварь была огромной — размером с наш корабль. Тело — полупрозрачное, студенистое, внутри пульсировали какие-то огоньки. Пасть — круглая, усеянная рядами игольчатых зубов. И она плыла прямо к нам.

— Что это за хрень?! — заорал Киран.

— Медуза! — крикнула Фенра. — Огромная медуза!

— Почему я не знал, что такие существуют?!

Медуза ударила по борту. Корабль накренился, матросы попадали с ног, кто-то закричал.

— В атаку! — крикнул Винсент, на ходу выхватывая меч.

— Мечом ее не возьмешь! — крикнула Веспера. — Она же студенистая! Меч просто пройдет насквозь!

— А что её возьмет? — крикнул Киран.

— Огонь! Они боятся огня!

— Отлично! — я оглянулась. — У кого посреди моря есть огонь?

Тишина.

Матросы в панике метались по палубе, капитан орал какие-то бессмысленные команды, а медуза уже нависала над кораблем, раскрывая пасть, полную игольчатых зубов. Жар от нее шёл такой, что у меня волосы начали завиваться на концах.

— Да чтоб вас, — выдохнула я, лихорадочно соображая.

И тут взгляд упал на Тео. Он стоял у мачты, бледный, сжав кулаки, и смотрел на тварь с ужасом и решимостью одновременно. А в груди у него пульсировала искра. Часть меня, которую я вдохнула в него при рождении.

— Тео! — рявкнула я, хватая его за руку и таща к борту.

— Что? — опешил он. — Дора, я не умею драться!

— Заткнись и слушай! — я развернула его лицом к медузе. — Помнишь, Фенра говорила про искру?

— Ну да, но я думал, это про то, что я особенный, про то, что Богиня меня отметила.

— Ты особенный, — перебила я, встряхнув его за плечи. Обе руки я положила на его горячие щёки, не позволяя отвернуться от меня. — Очень особенный. В прямом смысле. У тебя внутри есть сила, Богиня действительно благословила тебя при рождении.

Он моргнул, явно не понимая, к чему я клоню.

— Не понял, — честно признался он. — Ты хочешь сказать, что я... колдовать могу?

— Можешь! — я развернула его обратно к медузе. — Слушай сюда. Сейчас ты закроешь глаза и представишь, что внутри у тебя — огонь. Горячий, яркий, живой. А потом выплеснешь его наружу, прямо в эту тварь.

— Я не умею! — в панике выдохнул он.

— Умеешь! — сжала его плечи. — Тео, посмотри на меня!

Он обернулся. В глазах — страх, растерянность, но и доверие. Полное, абсолютное доверие ко мне.

— Ты можешь, — сказала тихо, глядя ему в глаза. — Потому что я в тебя верю. Понял? Я. В тебя. Верю. У тебя все получится, а если нет — мы все умрем.

— Но я никогда...

— Всё когда-то бывает в первый раз. Ты сможешь!

Медуза приготовилась снова атаковать корабль. Времени совсем не оставалось.

Тео зажмурился. Сжал кулак так, что костяшки побелели. Я чувствовала, как под моими пальцами дрожит его тело — от страха и напряжения.

— Ну давай, — прошептал он. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы они погибли.

И тут его ладонь вспыхнула.

Настоящее пламя — золотое, яркое, оно вырвалось из его руки и ударило прямо в медузу. Тварь взвизгнула — противно, высоко, закладывая уши, — и рухнула обратно в воду, которая забурлила ещё сильнее.

Тео пошатнулся. Я едва успела подхватить его, но тут же меня оттеснила Веспера, которая подлетела и буквально вырвала его из моих рук.

— Ты идиот! — заорала она на него, но в голосе был страх, а не злость. — Совсем сдурел? Полез в драку, не умея ничего!

— Получилось же, — выдохнул он, неловко улыбаясь.

— Получилось, — подтвердила я, чувствуя, как у самой подкашивались ноги. — Молодец.

— Это ты меня научила, — он посмотрел на меня с благодарностью. — Спасибо, Дора.

Корабль рванул прочь от места схватки. Паруса хлопнули, набирая ветер, корма взметнула белую стену пены. Матросы гребли так, будто за ними черти гнались — вёсла взлетали и падали в унисон, разбивая воду в клочья. А я стояла у борта, вцепившись в мокрые поручни, смотрела на Тео, которого Веспера усадила на палубу и поила водой из фляги, и думала: что же я наделала. И что ещё наделаю?

Ночной ветер трепал волосы, бросал в лицо солёные брызги, но я не чувствовала холода. Только тяжесть в груди.

— Ты как? — спросил Винс, подходя ко мне.

— Жива, — ответила я.

Винс посмотрел на Тео, потом снова на меня. В свете корабельных фонарей его лицо казалось высеченным из тёмного дерева — шрамы легли глубокими тенями, глаза влажно блестели.

— Ты знала, что у него получится?

— Знала, — соврала я. Слова вышли сухими, как песок. — Он сильный.

— Это точно, — согласился Винс. — Сильнее, чем думает.

Я кивнула, скрестив пальцы на поручнях так, что побелели костяшки. В горле стоял комок — я не могла его проглотить, не могла выдохнуть, потому что правда меня пугала: я не знала, получится ли у него. Я просто использовала его, и только чудом он не погиб. Они все чуть не погибли сегодня из-за меня.

— Тео? — позвала я.

Он сидел у борта, привалившись спиной к мокрым доскам. Лицо бледное, в свете масляного фонаря — почти прозрачное, только чешуя на скуле поблёскивает тусклым золотом. Веспера замерла рядом, не отходя от него ни на шаг, её плечо касалось его плеча.

— Я в порядке, — сказал он. Голос был ровным, но я слышала в нём дрожь, которая была и в его руках, которые он убрал за спину, чтобы никто не заметил. — Просто устал.

— Ты молодец, — серьезно сказала я. — Без тебя мы бы не выжили.

Я создала его для эксперимента. Для того, чтобы посмотреть, как мир сломает его. А вместо этого он сломал мое представление о мире. Всё это время я спасала себя, но этот мир… Мой мир заслуживает спасения куда больше, чем я.

— Отдыхай, — сказала я, и голос дрогнул, несмотря на все попытки держать его ровно. — Ты заслужил.

Больше я заснуть не смогла. Вышла на палубу, прижимая к себе флягу с остатками вина, и уставилась на звёзды. Я помню, как сидела и часами придумывала им названия.

— Не спится? — справа от меня раздался голос Вейна.

Я обернулась. Старик сидел у борта, укутанный в плащ, и смотрел на небо.

— Тебе тоже?

— Мне всегда не спится, — усмехнулся он. — Проклятие не дает нормально отдыхать. Я сплю урывками, по часу, не больше. А в остальное время просто... смотрю.

— На что?

— На всё, — он обвел рукой горизонт. — На небо, на море, на леса, на вас. Пятьдесят лет я просидел в своей хижине, там не на что было смотреть. Только серая мгла и сухие ветки. А тут... звёзды, вода, живые лица. Я так много потерял, выбрав одиночество.

Я села рядом, привалившись спиной к борту. Дерево было теплым после дневного зноя, и это было приятно. Морвейну нравится мир, который я создала, даже учитывая, как много зла он ему причинил.

— Болит? — спросила я, увидев, как он поморщился, когда разминал затекшую ногу.

— Всё, — печально усмехнулся он. — Каждая кость, каждый сустав. Но знаешь, есть такая поговорка у дроу: «Если тебе больно — значит, ты ещё не умер».

— Не думала, что дроу — оптимисты.

— Ты странная, Дора, — вдруг сказал Вейн. — Я много повидал за свои годы. Встречал разных существ — людей, эльфов, дриад, полукровок. Но таких, как ты... не встречал.

— И каких же?

— Пустых, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Внутри тебя пустота. Как будто там, где у других душа, у тебя — бездна. И ты пытаешься заполнить её... чем? Вином? Людьми? Этим походом?

Я замерла.

— Ты слишком много на себя берешь, старик.

— Может быть, — он не отвел взгляда. — Но у каждого из нас есть свои тайны, никто не осудит тебя за твои.

Мы помолчали, но молчание было приятное, тихое как ночной лес летом, мягкое как утренние облака. А потом Морвейн ушёл к себе в каюту, оставив меня наедине со своими мыслями.

— Ты не пустая, — прошептал кто-то сзади.

Я испуганно обернулась назад. Тео стоял в двух шагах, босой, в одной рубахе, с взлохмаченными волосами.

— Ты чего не спишь?

— Воды захотелось, — он пожал плечами. — А услышал, о чём вы тут говорите. Не подслушивал, честно! Просто... ну, услышал.

— И что?

— И то, — он подошел и сел с другой стороны от меня, где недавно сидел старик. — Ты не пустая. Я знаю. Я чувствую это. Ты просто боишься.

— Чего? — тихо спросила я. Как будто он действительно мог знать ответ.

— Только ты можешь знать, чего ты боишься, — просто сказал он.

— Иди спать, Тео, — сказала я тихо, желая остаться одна. И вовсе я не нуждалась в утешении. — Завтра у нас тяжелый день.

— А ты?

— А я ещё посижу.

Он кивнул, поднялся, но на прощание положил руку мне на плечо. Легко, почти невесомо.

— Ты хорошая, Дора, — сказал он. — Просто забыла об этом.

И ушёл.

На следующее утро я проснулась от странного ощущения. Корабль не качало. Совсем. Я выскочила на палубу и замерла. Мы стояли на якоре посреди моря. Вокруг — ни берега, ни островов, только бескрайняя вода и светлое небо. А на палубе, прямо перед мачтой, стоял капитан, а рядом с ним — десяток матросов с арбалетами, направленными на нас.

— Доброе утро, — сказал капитан с улыбкой, от которой у меня всё внутри похолодело. — Рад, что вы выспались.

— В чем дело? — Винсент вышел вперед, заслоняя меня, рука его лежала на ножнах.

— Дело в том, уважаемые, — капитан развел руками, — что вы плывете на пиратском корабле.

Тишина.

— Чего? — выдохнул Киран.

— «Морская ведьма» — пиратский корабль. Я — капитан Рыжий Энд, и моя команда промышляет грабежом в этих водах уже десять лет. А вы... вы просто подарок судьбы. Путешественники с золотом, артефактами и, судя по всему, неплохими навыками.

— Мы тебе заплатили! — рявкнула я, понимая, как крупно облажалась. Кольцо, дурацкий журнал, карты, буквально всё говорило о том, что он не чист, а я проигнорировала все знаки.

— Заплатили, — согласился он. — Но знаете, что лучше, чем ваши деньги? Ваши деньги плюс ваши деньги. И вы сами — некоторых коллекционеры любят покупать... необычных существ.

Он покосился на Тео и Фенру.

— Ублюдок, — выдохнула Веспера.

— Обижаете, — капитан покачал головой. — Я просто бизнесмен.

— И что ты предлагаешь? — холодно спросил Винсент, и я услышала в его голосе сталь. Его вопрос больше походил на угрозу.

— Предлагаю вам отдать все ваши ценности добровольно. И, быть может, я оставлю вас в живых. Продам в рабство, например. Тоже неплохой вариант.

— А если нет?

— Если нет — мои ребята вас подстрелят, трупы обыщут, а тела скормят рыбам. Выбор за вами.

Я смотрела на арбалеты, направленные на нас, на ухмыляющихся матросов, на этого самодовольного капитана, чувствуя, как внутри закипала ярость.

— Знаешь, — сказала тихо, — я очень устала. Устала от монстров, от холода, от грязи, от моря, от этого дурацкого похода. И сейчас, когда какой-то вшивый пиратишка пытается меня ограбить, я злюсь. Очень сильно злюсь.

— И что ты сделаешь? — усмехнулся капитан.

— Смотри.

Я улыбнулась и медленно, очень медленно подняла руку и щелкнула пальцами.

Ничего не произошло.

Капитан моргнул. Матросы переглянулись. Кто-то хихикнул.

— Э... — начал Киран.

— Тихо, — оборвала я, не оборачиваясь.

Я знала, что силы во мне нет, печать глушит всё божественное, что во мне было. Но кое-что у меня осталось. То, что не зависит от магии.

Умение блефовать.

— Вы, наверное, думаете, что я просто богатая дура, которая решила прокатиться по морю? — спросила я, глядя капитану прямо в глаза. — Что мои спутники — случайные наёмники, которым я пообещала горы золота?

— Ну, примерно так, — капитан пожал плечами, но арбалет не опустил.

— А вот и нет, — я шагнула вперед, прямо на нацеленные болты. Винсент дернулся, но я остановила его жестом. — Видишь вон того парня? — я кивнула на Тео. — Он только вчера поджег медузу размером с твой корабль. Не запыхавшись. А вон та женщина в плаще, — я мотнула головой в сторону Фенры, — дриада. Она может поднять ветер такой силы, что твоих матросов сдует за борт быстрее, чем они успеют выстрелить. А вон та гора мышц, — я указала на Весперу, — полуогрица. Она может голыми руками согнуть арбалет в бараний рог. Вместе с твоей рукой.

Капитан побледнел. Чуть-чуть, но я заметила.

— А ты? — спросил он. — Что можешь ты?

Я улыбнулась ещё шире.

— Я могу сделать так, что ты пожалеешь, что вообще родился на свет. Не убивая тебя, не калеча. Просто... одним словом. Хочешь проверить?

— Капитан, — позвал один из матросов нервно. — Может, ну их? Они какие-то... странные.

— Заткнись! — рявкнул капитан, но в голосе его уже не было прежней уверенности.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах бегают мысли. Просчитывал варианты, взвешивал риски. Профессиональная привычка — сначала прикинуть выгоду, потом рисковать.

— Допустим, — сказал он медленно. — Допустим, ты не врешь. Но даже если вы все такие крутые — арбалетов десять, кто-то всё же успеет выстрелить.

— Хочешь проверить? — я склонила голову набок. — Давай. Скомандуй. Посмотрим, сколько твоих ребят успеет выстрелить, прежде чем ветер сдует их за борт, а этот милый парень с рогом поджарит всю палубу.

— Я не буду жечь корабль! — возмутился Тео. — Мы на нем плывем!

— Тео, заткнись! — рявкнули мы с Весперой в один голос.

Он обиженно замолчал, но поздно — капитан ухмыльнулся.

— А ваш боец, похоже, не в курсе плана, — заметил он.

— Он у нас совестливый, — ответила я, не моргнув глазом. — Но это не мешает ему быть смертоносным. Просто он предпочитает убивать тех, кто действительно этого заслуживает. Вы, капитан, есть в списке кандидатов.

Капитан снова посмотрел на Тео. Тот, поймав взгляд, нахмурился и сложил руки на груди, пытаясь изобразить суровость. Получалось так себе — с рогами и дергающимся хвостом он был похож на рассерженного козленка, но капитану, видимо, хватило воспоминания о том, как этот «козленок» поджёг медузу.

— Допустим, я поверю, — сказал он наконец. — Допустим, вы правда такие опасные. Что дальше? Вы нас убьете? И что?

— А мы и не собираемся тебя убивать, — вмешался вдруг Киран, выскакивая вперед. — Слишком жирно для такого, как ты.

Я дернулась, но было поздно — воришка уже встал перед капитаном, держа руки в карманах, наглый до невозможности. Глаза его блестели особенным блеском, который появлялся только тогда, когда он чувствовал себя в своей стихии.

— Мы поступим проще, — продолжил Киран, меряя капитана взглядом. — Ты, наверное, думаешь, что твои ребята тебя любят? Что они за тебя горло перегрызут?

Киран усмехнулся и обвел рукой матросов, которые всё ещё держали арбалеты, но уже явно не так уверенно.

— Смотрите, ребят. Ваш капитан водит вас за нос. У него в каюте, в сундуке под койкой, припрятано золотишко. Много. А вам он платит ровно столько, чтобы вы не взбунтовались. Я прав, капитан?

Капитан побледнел.

— Откуда ты...

— Я вор, — пожал плечами Киран. — Я такие вещи чую за версту. И ещё я чую, что кое-кто из твоих ребят уже начал прикидывать, как бы это золотишко поделить, если с тобой что-то случится.

— Да я тебя...

Киран ловко отскочил за спину Весперы, которая даже не шелохнулась, только глянула на капитана сверху вниз.

— Тронешь — пожалеешь, — пообещала она.

— Гр-р-р, — капитан сжал кулаки, но лезть не решился.

— Капитан, слушай сюда, — я снова влезла в разговор. — Нам не нужно ни твое золото, ни твоя жизнь. Нам нужно доплыть до островов живыми, сухими и по возможности сытыми. Ты нас туда доставляешь — и мы расстаемся. Каждый при своем.

— А если откажусь?

Я вздохнула. Открыла рот, чтобы выдать очередную порцию блефа, но тут...

— Тогда я сделаю вам больно, — раздался тихий голос за моей спиной.

Тео стоял в двух шагах от меня, глядя на капитана. Спокойно, ровно, без тени своей дурацкой улыбки. Рука его была поднята, и на ладони плясал золотой огонек — маленький, но яркий, как кусочек солнца.

Пират все ещё не верил, он стоял всё в той же расслабленной позе, никто из его шайки арбалет не отпустил, поэтому Тео сделал ещё один ход. Он выбросил руку вперед, и золотое пламя ударило в матросов. Они закричали и упали, арбалеты посыпались на палубу. Ожоги были несильные, но ощутимые. Я заметила, что вторая рука Тео, сжатая за спиной в кулак, слегка подрагивала.

Он снова перевел взгляд на капитана, и в них горел тот же огонь, что был на его ладони. Рыжий Энд замер. Его расслабленная поза исчезла, сменившись деревянным оцепенением, он смотрел на Тео так, будто перед ним стояла сама смерть.

Тео сделал шаг вперед.

— Ты думаешь, я добрый, да? — спросил он тихо. — Думаешь, раз я улыбаюсь и ни с кем не ругаюсь, то не смогу навредить тебе?

Он шагнул ещё ближе к капитану. Огонь на его ладони разгорелся ярче, вытягиваясь в жгут, готовый ударить.

— Ошибаешься. Я просто не хочу причинять вред людям. Но если вы тронете их...

Тео обвел взглядом пиратов, всё ещё корчившихся на палубе. Те, кто мог двигаться, торопливо отползали подальше. Я впервые увидела его таким рассерженным и уверенным в себе. Только вчера он впервые использовал искру, а сегодня грозится сжечь весь корабль, если нам не перестанут угрожать. Мой мальчик так вырос…

— Ты... — выдавил капитан. — Ты же... ты...

— Кто? — Тео склонил голову набок, и в этом жесте вдруг проступило что-то жуткое, почти нечеловеческое. То, что я сама вложила в него. Искра божественного света, обернувшаяся пламенем. — Кто я, по-твоему?

Капитан открыл рот и закрыл. Потом ещё раз. А потом рухнул на колени.

— Пощади, — выдохнул он. — Я всё отдам. Корабль. Деньги. Всё, что скажешь. Только не убивай меня.

Тео стоял над ним, и огонь на его ладони всё ещё горел — золотой, пульсирующий в такт дыханию. Жар от него расходился по палубе тонкими волнами, и воздух дрожал, как над раскалённым железом. Я видела, как тяжело он дышал — плечи ходили ходуном, светлые волосы прилипли к вискам.

— Тео, — позвала я тихо.

Он не обернулся.

— Тео, — повторила я и шагнула к нему, осторожно кладя ладонь на плечо. Под пальцами его рубаха была влажной от пота, а мышцы — напряжёнными до дрожи. — Ты сделал достаточно. Дальше я.

Он моргнул. Огонь на ладони дрогнул и уменьшился до маленького язычка.

— Дора... — выдохнул он.

— Я рядом, — сказала я. — Отдыхай.

Шагнула вперед, заслоняя его собой, и посмотрела на капитана сверху вниз.

— Встань, — приказала я. — Не позорься.

Капитан поднялся, но взгляд его всё ещё был прикован к Тео. Глаза его сделались круглыми, белки блестели в свете солнца, а на лбу выступила испарина, смешанная с морской солью.

— А теперь слушай сюда. Мы плывем до островов. Тихо, мирно, без сюрпризов. Кормишь нас, поишь, не дёргаешься, на берегу получаешь своё золото и забываешь, что нас видел. Если дернешься...

Я обвела взглядом матросов, которые уже поднялись и жались по углам, косясь на Тео с ужасом.

— Если дёрнешься, я не буду его останавливать.

Рыжий Энд судорожно сглотнул, кадык дёрнулся.

— Договорились, — выдохнул он обреченно.

— Хороший мальчик.

Я развернулась и пошла к корме, уводя Тео за собой. Когда мы отошли на безопасное расстояние, он вдруг споткнулся и повис на моем плече.

— Тео? — я подхватила его. — Ты чего?

— Ноги не держат, — прошептал он. — Кажется, я сейчас упаду.

— Давай, садись.

Опустила его на палубу, прислонив спиной к борту. Он был бледным, мокрым от пота, и руки его затряслись сильнее, чем пару минут назад.

— Я... я не знаю, что на меня нашло, — выдохнул он. — Я просто представил, что в тебя попадут... или в Весперу... или в Кирана... и внутри как будто что-то... сломалось.

— Не сломалось, — твердо сказала я, садясь рядом. — Включилось.

— Я никогда никому не угрожал, — прошептал он. — Никогда. Даже когда в меня камнями кидались. А тут...

— Это нормально, Тео, — перебила я. — Ты хотел защитить своих близких. Это правильно.

Он поднял на меня глаза. Мокрые, растерянные, в глубине которых я видела сомнения и страх.

— Я плохой?

— Ты? — усмехнулась. — Ты самый хороший из всех, кого я знаю. И сегодня ты спас нас тем, что готов был дойти до конца.

— Правда?

Я кивнула, с гордостью глядя на парня. Кажется, я плохо на него влияла, самый добрый ребенок, которого я только видела, готов был убивать сегодня, потому что я не смогла его защитить. Он шмыгнул носом и вдруг улыбнулся.

— А у меня руки до сих пор трясутся.

— Пройдет, — пообещала я. — А теперь пошли. Нам ужин обещали, а я голодная.

— Я, наверное, не смогу встать, — признался он.

— Ничего, я помогу.

Подхватила его под локоть, и мы вместе поднялись. Веспера подошла к нам, на её лице смешались тревога и гордость.

— Жив? — спросила она коротко.

— Жив, — ответил Тео.

— Дурак, — сказала полукровка и вдруг, схватив его за воротник рубахи, притянула к себе и поцеловала. Я, конечно, видела, что они друг на друга заглядываются, но…

— Это за что? — выдохнул Тео, когда она отпустила.

— За то, что не струсил.

Киран подскочил к нам с сияющими глазами.

— Это было нечто! Ты видел, как они попадали? А как капитан на колени рухнул? Будь у меня деньги, я бы заплатил за это зрелище!

— Киран, отстань, — осадила я. — Дай человеку отдышаться.

— Из тебя вышел бы хороший дроу, — сказал подошедший Вейн, посмотрев на Тео долгим внимательным взглядом. — Мы ценим тех, кто готов сжечь мир ради своих.

— Я не готов сжечь мир, — возразил Тео.

— А корабль?

— Корабль — да, — признал он. — Но только этот.

— Достаточно, — кивнул Вейн.

Винсент подошел и молча пожал Тео руку. Крепко, по-мужски. Он выглядел как гордый отец, встречающий своего сына, который вернулся из армии.

Вечер опустился на корабль неожиданно мягко — море успокоилось, ветер стих, и даже пираты притихли, словно боялись лишним звуком привлечь наше внимание. Над палубой разлился густой оранжевый свет от масляных фонарей, раскачивающихся на реях.

Мы сидели на корме, сдвинув пустые ящики в подобие стола. Киран где-то раздобыл целый окорок, несколько краюх хлеба и три кувшина вина — судя по довольному тифлинговому лицу, не спрашивая разрешения у капитана.

Тео сидел, привалившись спиной к борту, и всё ещё был бледноват. Руки его перестали трястись, но взгляд оставался растерянным — он то и дело смотрел на свои ладони, будто не узнавая их.

— Пей, — Веспера сунула ему полную кружку вина. — Это тебя успокоит.

— Я не очень люблю...

— Пей, говорю.

Он послушался. Сделал глоток, поморщился, но кружку не отставил. Винсент пристроился рядом со мной и молча грел мою ладонь в своей широкой и мозолистой. Я смущенно посмотрела на его профиль и с трудом подавила в себе желание зарыться пальцами в его волосы, вспомнив, какими мягкими они были.

— За Тео! — провозгласил Киран, вскидывая кружку. — За первого в нашей команде, кто поджег пиратов!

— Я не поджигал их, — возразил Тео. — Разве что немного.

— А они орали так, будто ты их живьем жарил, — довольно заметил Киран. — Я аж загордился тобой.

— Ты-то тут при чем? — фыркнула Веспера.

— При том, что я его друг! Значит, часть славы и мне перепадёт.

Фенра порылась в своём мешочке и достала маленький засушенный листок, похожий на мяту. Она подсела к Тео, бесшумно, как тень, и протянула листок ему.

— Я собрала их в лесу. Пожуй, голову прояснит.

Он послушно взял, сунул в рот, прикрыл глаза.

— За Тео! — воскликнула я, поднимая кружку. — За то, что не струсил, когда надо было. За самого храброго парня на корабле!

— За Тео! — подхватил Киран.

— За Тео, — эхом отозвалась Фенра.

Винсент стукнулся своей кружкой о мою и сделал пару больших глотков вина, посмотрев на меня внимательным взглядом.

Тео смотрел на нас, и глаза его потеплели. Он сделал большой глоток, закашлялся и улыбнулся нам знакомой яркой улыбкой.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Киран, захмелев, попытался спеть пиратскую песню, но сбился на втором куплете и уснул прямо на ящике, уткнувшись носом в окорок. Веспера стянула с Тео куртку и накрыла ею Кирана, буркнув что-то про «бестолкового мелкого». Фенра и Вейн о чем-то тихо говорили вполголоса — кажется, о деревьях, которые растут в темноте.

Я сидела, глядя на огонь, и чувствовала, как усталость медленно отпускает мышцы, уступая место тёплой, тягучей неге. Вино тёплой волной разливалось по телу, делая всё вокруг чуть мягче, чуть менее реальным. Винсент молча сидел рядом со мной, и его плечо было теплым и надежным.

— Ты сегодня тихая, — сказал он, не глядя на меня.

— Устала, — честно ответила я. — И вино хорошее.

Он хмыкнул, и я почувствовала вибрацию его смеха у себя в плече.

— Я заметил.

Он повернул голову, и наши лица оказались слишком близко — на расстоянии одного вздоха. В свете костра его глаза казались тёмными, почти чёрными, и в них отражались пляшущие языки пламени. Я смотрела и не могла отвести от него взгляд — в который раз за сегодня.

— Винс, — выдохнула я.

Вместо ответа он наклонился и поцеловал меня.

Медленно, почти лениво, касаясь моих губ своими — сухими, обветренными, невероятно тёплыми. Одна его рука легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, другая — на талию, притягивая ближе. Я закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать: его дыхание, смешанное с моим, биение сердца — то ли его, то ли своего, — и странную, почти забытую легкость в груди.

Когда поцелуй прервался, я открыла глаза. Он смотрел на меня серьёзно, без тени улыбки, и в этом взгляде была нежность. Я провела пальцами по его щеке, по шраму, пересекающему скулу, и он прикрыл глаза, наслаждаясь моим прикосновением.

— Мы на людях, — напомнила я шёпотом.

— Мне всё равно, — ответил он, не открывая глаз.

И поцеловал снова. Крепче, глубже, и я забыла, где мы, кто может увидеть наш поцелуй, и что будет завтра. В этот момент был только он, его руки, его дыхание и чувство, что я наконец-то там, где должна быть.

Что посеешь, то и пожнёшь

Мне снился прекрасный сон.

Я сидела на своем троне, сплетённом из живых ветвей и лунного камня, и смотрела на прекрасный закат. Красное солнце медленно погружалось в розовое море, окрашивая небо в прекрасные оранжевые оттенки. Я старалась, когда создавала эти закаты. Рассветы, на удивление, никогда не привлекали меня так сильно, как они.

— Теодора.

Голос брата вырвал меня из созерцания. Вельзен стоял рядом, в своем белоснежном костюме, с идеально прямой спиной. Но лицо его было не таким, как в тот день, когда меня приговорили и изгнали. Оно было мягче. Печальнее.

— Ты здесь, — сказала я. — Значит, это сон?

— Ты всегда умела отличать сны от яви, — ответил он.

Я усмехнулась.

— Пришёл меня проведать?

Вельзен минуту помолчал, потом шагнул ближе и сел на ступеньку у подножия трона. Брат, который всегда стоял прямо, никогда не позволял себе такой вольности.

— Я скучаю по тебе, — сказал он тихо.

— Серьёзно? — я удивленно вскинула бровь. — Ты же сам отправил меня в это дерьмо.

— Я думал, что так будет правильно, — он поднял на меня глаза. В них не было обычной холодности, только усталость и вина. — Я думал, ты всё поймешь. Увидишь, как живут твои создания, прочувствуешь их боль и вернешься домой прежней.

— А если не вернусь?

— Вернешься, — твердо сказал он. — Ты сильная. Ты всегда была сильной.

Я хотела ответить что-то язвительное, но вдруг заметила, что закат застыл. Краски перестали переливаться, солнце замерло на полпути к горизонту.

— Время уходит, — сказал Вельзен, поднимаясь на ноги. — Просыпайся, сестра, впереди тебя ждёт тяжелый путь.

Сон уже таял, как утренний туман, когда я только собралась с мыслями. Трон рассыпался в пыль, небо почернело, и я полетела вниз, в холодную пустоту.

— Дора! Дора, вставай!

Я распахнула глаза. Надо мной нависло встревоженное лицо Тео. Сзади маячил Киран с фонарем.

— Чего? — прохрипела я.

— Приплыли, — сказала Веспера из темноты.

Утро встретило нас серым небом и тяжелыми тучами, нависшими над скалистым берегом. Корабль бросил якорь в сотне метров от суши — ближе капитан подходить отказался, сославшись на подводные камни. Трус. Не мог дождаться, когда избавиться от нас.

— Дальше на лодках, — буркнул он, махнув рукой в сторону шлюпок. — И побыстрее. Я здесь ждать не нанимался.

Спуск на воду занял полчаса. Мы погрузились в две утлые лодчонки — я, Винсент и Тео, Киран в одну, Веспера, Фенра, Вейн в другую.

— Не нравится мне это место, — сказал Киран, вглядываясь в приближающийся берег.

Остров и правда выглядел негостеприимно. Чёрные скалы, серый песок, и никакой зелени — только редкие корявые кусты, цепляющиеся за камни.

— Остров призраков, — тихо произнес Вейн, когда мы высадились на берег. — Я читал о нем в старых свитках. Говорят, здесь каждый встречает то, чего боится больше всего.

— Легенды, — отмахнулся Киран, но голос его дрогнул.

— Не легенды, — покачал головой Вейн. — Свитки дроу описывают это место подробно. Здесь магия хаоса искажает реальность. Опасное место. Поддашься своим призракам и останешься здесь навечно.

— Отлично, — вздохнула я. — Просто замечательно.

Так же он сказал, что лодки нам больше не пригодятся, но как именно мы уйдет с острова, окруженного водой, он не знал. Я на самом деле тоже, даже не помнила, когда и зачем придумала этот дурацкий кусочек земли посреди моря и его призраков.

Остров призраков встретил нас мёртвой и гнетущей тишиной. Вокруг не было ни звука — ни птиц, ни ветра, ни даже плеска волн, хотя море осталось всего в сотне метров за спиной. Мы двинулись вглубь. Тропа вилась между скалами, то поднимаясь вверх, то ныряя вниз, к тёмным провалам пещер. Туман сгущался с каждым шагом, и вскоре мы перестали видеть даже собственные ноги, приходилось держаться за руки, чтобы не потеряться. Воздух сделался плотным, как старая ткань, и каждый вдох давался с трудом.

— Нам нужно найти проход под морем, — напомнил Вейн, сверяясь с картой. Он тяжело дышал и с трудом шёл, но все равно держался бодрячком и не ныл, в отличие от меня. — Вход в пещеры где-то здесь.

Я шла, сжимая руку Винсента, и вдруг почувствовала, что он замер. Его пальцы, ещё секунду назад тёплые и уверенные, вдруг одеревенели.

— Винс? — позвала я, вглядываясь в его лицо. — Ты чего?

Он не ответил. Стоял, глядя прямо перед собой, в серую муть, и лицо его медленно белело, будто краска уходила с полотна. Глаза расширились, зрачки сузились до булавочных точек.

— Винс! — я дернула его за руку, но он выдернул ладонь — резко, будто обжёгся, — и шагнул вперёд, в туман. Сапоги его утонули в серой мгле мгновенно, фигура стала расплывчатой, призрачной.

Туман сомкнулся за ним, плотный, как кисель, и я потеряла его из виду через три шага. Ни деревьев, ни камней, ни тропы. Даже собственных рук не видно, только смутные силуэты, когда подносишь их к самому лицу.

— Винсент! — закричала я. — Вернись! Не оставляй меня! Винс!

Тишина.

Кажется, ещё никогда мне не было так страшно и так одиноко. А потом я услышала голоса. Много голосов, они доносились отовсюду, шептали, звали, обвиняли.

— Командир...

— Ты бросил нас...

— Мы умирали, а ты сбежал...

Я рванула на звук, продираясь сквозь туман, который лип к лицу, забивался в рот, в нос, в уши, и выскочила на небольшую поляну. Серую, мёртвую, с выжженной землёй под ногами. Винсент стоял на коленях, вцепившись пальцами в голову. Плечи его ходили ходуном, спина сгорбилась под тяжестью невидимого груза. А вокруг него, в тумане, маячили фигуры. Серые, полупрозрачные, в рваной одежде. Солдаты.

— Вы не настоящие, — хрипел Винсент. — Вы мертвы. Я сам вас хоронил.

— Хоронил? — один из призраков шагнул ближе. Я увидела молодое, перекошенное гримасой боли, лицо. — Ты даже не попытался нас спасти. Ты ушел в разведку и не вернулся вовремя.

— Я не знал! — выкрикнул Винсент. — Я не знал, что эти твари нападут!

— Должен был знать, — прошипел другой. — Ты командир. Ты отвечал за нас. Мы вверили тебе свои жизни, а ты…

— Я... я пытался...

— Пытался? — третий призрак высокого темноволосого мужчины рассмеялся. — Ты выжил. А мы — нет. Как тебе живется, командир? Совесть не мучает?

Винсент зажмурился, сжимая голову руками.

— Убирайтесь, — прошептал он. — Пожалуйста, убирайтесь. Оставьте меня!

— Не уйдем, — ответили хором. — Мы всегда будем с тобой, чтобы ты не забывал о том, какой ты трус.

Я побежала вперед, влетев в круг призраков, и встала между ними и Винсентом, встряхнув его за плечи.

— Это морок! — заорала я ему в лицо. — Слышишь? Остров показывает тебе твои страхи, заставляет чувствовать вину! Это не они, Винс!

Наёмник открыл глаза и посмотрел на меня мутным взглядом. Его лицо так побледнело, что шрамы казались почти незаметными, сливаясь с кожей. Я положила руку ему на щёку и погладила, делясь с ним теплом.

— Дора?

— Я здесь. Смотри на меня. Только на меня.

Призраки позади шипели и звали, но он не оборачивался. Винс зажмурился, прильнув к моей руке, и обхватил её своей большой ладонью, прижавшись к ней губами.

— Я не трус, — выдохнул он. — Я не трус.

— Знаю, — ответила я. — Ты самый храбрый мужчина из всех, кого я знаю. Всё закончилось.

Он поднялся, все ещё сжимая мою руку в своей. Медленно призраки мёртвых солдат растворились в тумане за его спиной.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Я кивнула, и мы пошли вперед на поиски ребят. Через несколько минут мы наткнулись на Весперу. Она стояла на краю обрыва, глядя вниз, и плечи ее тряслись. Несмотря на свой огромный рост и мускулатуру она казалась крошечной, будто уменьшилась в два раза. Перед ней, прямо в воздухе, висела большая фигура — настоящий серокожий огр, под три метра ростом, с кривыми выпирающими клыками и маленькими злыми глазами.

— Полукровка, — гулко смеялся он. — Никому не нужна. Ни людям, ни ограм, ни эльфам. Твоя мамаша — эльфийка, любящая всяких монстров, и не подозревала, с каким дерьмом ты столкнешься в своей жизни с такой-то рожей. Ты одна. Презираемая всеми…

— Заткнись, — прошептала Веспера.

— А что, неправда? Где твоя семья, Веспера? Где те, кто тебя любит? Нет их. Потому что таких, как ты, любить не за что. Твоя мать нашла себе нового мужика, и страшная полукровка ей стала не нужна.

— Я сказала — заткнись!

— Или что? Прыгнешь? Так давай, прыгай. Всё равно никто никогда тебя не полюбит.

Веспера сделала шаг к обрыву.

— Веспера! — заорал Тео, вылетая из тумана. — Стой!

Он врезался в неё, сбивая с ног, и они рухнули на землю. Огр за их спинами захохотал. Я тоже хотела броситься к ним, но туман не пускал меня. Смотри, но не трогай, ясно.

— О, а это кто? Рогатый уродец? Тоже какой-то полукровка? Отличная пара — два никчемных создания. Только посмотри на него — он же слабак. Он не защитит тебя.

— Не слушай его, — Тео прижал Весперу к себе, загораживая её от призрака, хотя был чуть ли не вдвое меньше её и ниже на голову. — Это ложь. Ты нам нужна. Мне нужна, — отрывисто шептал он, поглаживая её по спине успокаивающими движениями.

— Тео... — выдохнула она.

— Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду.

Огр зашипел и растаял.

Веспера сидела на земле, тяжело дыша, и смотрела на Тео так, будто впервые его увидела. Её голубые глаза буквально светились, когда она разглядывала его лицо, обводя взглядом каждую чешуйку на его щеке. Она никогда не была страшной, объективно говоря, у неё были красивые черты лица, но из-за большой челюсти, квадратного подбородка и своего роста она выглядела слишком крупной. Но в этот момент она была обворожительно прекрасной.

Такая неидеальная, но такая совершенная Веспера.

— Ты... ты правда так думаешь?

— Правда, — он улыбнулся своей теплой улыбкой. — И не только я. Все мы так думаем, каждый из нас нуждается в тебе.

Она шмыгнула носом и вдруг уткнулась лицом ему в плечо.

Теодор увидел нас сквозь густой туман, помог Веспере подняться на ноги и, крепко взяв её за руку, повел в нашу сторону. Мы пошли дальше в поисках Кирана, Фенры или Вейна, а через несколько шагов заметили, что Тео отстал.

Он стоял посреди тумана неподвижно, глядя перед собой. А перед ним, в серой мгле, проступала фигура невысокой, худой женщины в простом крестьянском платье. Волосы, которые едва затронула седина, были заплетены в толстую косу, а мозолистая немного морщинистая рука потянулась к Теодору.

— Мама? — выдохнул Тео.

— Сынок, — ответила женщина, и голос её был таким же, как в моих воспоминаниях. Она молилась мне годами. — Как же ты вырос.

— Ты... ты не можешь быть здесь. Ты умерла.

— Умерла, — согласилась она. — Но я всегда с тобой, вот здесь.

Рукой она указала на его сердце. Тео шагнул к ней, протянул руку, чтобы коснуться её, но призрак отступил.

— Не подходи, милый, — сказала она. — Если дотронешься — я исчезну. А я хочу поговорить.

— О чем? — голос Тео задрожал.

— О том, что ты винишь себя, — ответила мать. — Все эти годы ты страдал от чувства вины за то, что не спас меня. За то, что был слишком мал, чтобы позаботиться обо мне.

— Я... я должен был...

— Ничего ты не должен, — перебила она. — Ты был ребенком. Тебе было всего четырнадцать, мой мальчик, ты не смог бы остановить лихорадку, у нас не было денег на доктора, но это моя вина, а не твоя.

— Но я пытался! — выкрикнул Тео. — Я травы собирал, бегал к знахарке, ночами не спал, сидел рядом! Я сделал всё, что мог, а ты всё равно...

Он осекся, голос дрогнул.

— Всё равно умерла, — закончила за него мать. — Да. Но не потому, что ты плохо старался, а потому, что так было суждено, предначертано. И знаешь что, сынок?

— Что?

— Я горжусь тобой, — она улыбнулась. — Посмотри, каким ты вырос: добрым, сильным, храбрым. Ты не держишь зла на своих обидчиков, защищаешь слабых, ты всегда верен своему слову и никого никогда не предавал. Ты нашёл друзей, которые верят в тебя, и в которых веришь ты.

— Это они меня нашли, — прошептал Тео.

— Неважно, кто кого нашёл. Ты — моё лучшее творение. И Богиня, которой я молилась, не ошиблась в тебе.

Тео вздрогнул.

— Я молила её о тебе годами, и она услышала мои молитвы. Она подарила мне тебя — самого сильного и доброго мальчика на свете. Ты был моим чудом с момента своего рождения и до момента моей смерти. Не было ничего, чего бы я не отдала, лишь бы ты был счастлив. Но за всё приходится платить, возможно моя жизнь — это плата за твоё рождение, но я не жалею об этом.

— Мама...

— Я люблю тебя, Тео, и всегда буду любить. А теперь иди. Иди и живи по-настоящему, хватит винить себя в том, что было предначертано Богиней.

Призрак начал таять.

— Мама, не уходи! — Тео рванулся вперед, но руки его прошли сквозь пустоту.

— Я всегда с тобой, — донеслось издалека. — В твоём сердце.

Тео упал на колени и разрыдался, как ребенок, громко, никого не стесняясь.

Когда туман пропустил нас к нему, мы смогли подойти. Веспера опустилась рядом, обняв его за плечи, а я не посмела даже коснуться его. Ничего я не забирала взамен на его жизнь, просто так случилось, вне моей воли и не по моей вине. Смерти иногда просто случаются…

— Тише, — успокаивала она. — Тише. Я здесь.

— Она... она сказала, что гордится мной, — всхлипывал Тео. — Она сказала, что я — чудо.

— Так и есть, — твердо ответила Веспера. — Ты и есть чудо.

Тео поднял на неё мокрые глаза и наивным взглядом посмотрел на полуогрицу.

— Правда?

— Клянусь. А теперь вставай, нам надо идти.

Спустя пару минут мы нашли воришку. Он сидел на коленях, зажмурившись, и кричал так, что закладывало уши. Вокруг него не было ничего — просто туман, серый, плотный, непроглядный. Ни одного призрака, к моему удивлению.

— Темнота, — он бормотал несвязные обрывки фраз, обхватив голову руками в попытке закрыться от собственного страха. — Везде темнота. Нет выхода. Я в ловушке. Я всегда в ловушке...

— Киран! — я подбежала и с силой встряхнула его. — Киран, открой глаза!

— Не могу! — закричал он. — Там темно! Она сожрет меня!

— Это не темнота, это туман! Слышишь? Туман! Открой глаза!

Он замотал головой, зажмурившись ещё сильнее.

— Я не могу... я с детства боюсь темноты... когда родители ушли, я прятался в подвалах... там было темно... так темно...

— Киран, — тихо сказал Тео, присаживаясь рядом. — Я здесь. Мы все здесь. Открой глаза — и увидишь нас.

Киран всхлипнул. Медленно, очень медленно приоткрыл один глаз. Обвёл взглядом наши лица и вдруг заплакал.

— Я думал... я думал, вы ушли... что я опять один... в темноте...

— Мы никуда не уйдем без тебя, — пообещала я, протянув ему руку. Он со слезами на глазах смотрел на неё примерно минуту, затем вытер лицо рукавом жесткой рубахи и взялся за мою руку, поднимаясь. — И темноты больше не будет.

— Никому не рассказывайте, — буркнул он.

— О чем? — удивился Винсент. — Ты просто споткнулся и упал.

Киран благодарно кивнул ему, от объятий Тео он отказался, а свои я предлагать не стала. Это было бы неловко, учитывая, что мы никогда друг друга даже за руку не брали. Мы оба не любили лишних прикосновений и уважали чужое пространство.

Фенру мы нашли у старого, иссохшего дерева. Она стояла, прижавшись лбом к коре, и плакала. Ветви дерева шевелились, хотя ветра не было.

— Фенра? — позвала Веспера, делая большой шаг в её сторону.

— Оно мертво, — прошептала она. — Я не смогла спасти свой лес, и он сгорел. Так долго горел и так страшно вопил, умолял не бросать его, а я ушла, оставила его… Хотя должна была сгореть вместе с ним, я должна была, обязана сгореть, как и он…

— Это не твой лес, Фенра, — осторожно сказал Тео. — Это видение, твой лес в порядке, и ты вернешься туда, когда всё закончится.

— Я знаю, — она подняла голову. В её ярко-зеленых глазах стояли слезы. — Но если мы не закроем Разлом, мой лес станет таким же. Я не могу... не могу этого допустить. Прошу вас, вы должны помочь ему, лес нужно спасти, пообещайте, что мы спасем его…

Она казалась такой разбитой и опустошенной, что я решилась дать ещё одно обещание, которое, скорее всего, никогда не смогу сдержать. Сейчас от меня в этом мире так мало зависело, я так мало могла сделать для своих детей. Бесполезная, бестолковая Богиня, изгнанная за свои грехи.

— Я клянусь тебе, мы не допустим этого. Я запечатаю Разлом, и твой лес будет жить, даю тебе слово.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и кивнула. Знала бы она, как мало значит моё слово.

— Идём, где-то там остался Вейн.

Я обернулась и никого не увидела, только плотный туман, который окружил меня, едва ли не лишив воздуха. Он сгустился так, что не видно было собственных рук. Я позвала Тео и Винса, но мне никто не ответил.

И тогда я услышала звонкий смех.

— Ну что, Теодора, — раздался голос из темноты. — Ты осталась одна?

Я замерла, испуганно вглядываясь вперед. Из тумана выступила фигура. Высокая, статная, в длинном чёрном платье, расшитом яркими звездами. Темно-каштановые, почти красные волосы струились по плечам, а глаза горели золотом.

Я. Это же я.

— Здравствуй, — сказала Богиня, глядя на меня с усмешкой. — Давно не виделись.

— Тебя не существует, — выдохнула я.

— Не существует? — рассмеялась она. — Глупая. Я — это ты. Та, кем ты была. Та, кем должна была остаться, если бы не позволила кучке глупых Божков изгнать тебя сюда. Бессмертная. Могущественная. Свободная.

— Могущественная? — я покачала головой. — Я была глупой и слепой, игнорировала беды своих детей и смеялась над их молитвами. Это не могущество.

— А теперь? — она шагнула ближе ко мне. — Теперь ты могущественная? Тащишься через весь мир со сбродом, спишь на земле, ешь что попало, рискуешь жизнью ради каких-то смертных, и ничего не можешь сделать. Бесполезная маленькая богиня, которая только и умеет, что лгать и использовать людей. Думаешь, они останутся с тобой, когда узнают, кто ты и что ты сделала?

Я молчала, сильно прикусив нижнюю губу. Нет, конечно, нет.

— Они сожгут тебя на костре, а до этого закидают камнями. Думаешь, наивный мальчишка Тео проявит к тебе доброту, узнав, что ты с ним сделала и почему?

— Они не такие, — возразила я. — Тео не такой…

Боги, я сама в это не верила.

— Не такие? — Богиня расхохоталась. — Они были для тебя игрушками, ты ломала их жизни ради забавы. Создала мальчишку уродом, чтобы посмотреть, как его жизнь станет невыносимой. Думала ли ты, что сделают с его матерью, родись он таким? А Винсент? Ты не закрыла Разлом, когда могла, а теперь его лицо украшают шрамы, а вина мешает жить. Бедняжка Вейн не сегодня-завтра испустит последний вдох из-за твоего безразличия. Как ты думаешь, сколько раз он молился тебе? Ты всё ещё думаешь, что они тебя примут? Простят?

— Я не прошу прощения, — дрогнувшим голосом ответила я, защищаясь.

— А надо бы, — она склонила голову набок. — Посмотри на себя. Ты жалкая. Ты слабая. Ты пьешь, чтобы забыть, что ты потеряла, но на самом деле ты ничего не имела, — она снова безумно расхохоталась, заставив меня вздрогнуть. — Глупая, трусливая Теодора. Ты привязалась к смертным, потому что боишься одиночества. Ты лжешь им каждый день. Ты даже не можешь использовать своё имя, потому что боишься.

— Я защищаю их.

— Ты используешь их, — отрезала она. — Для своей миссии. Для своего искупления. Они для тебя — инструменты. Были и остались ими. И совсем скоро они начнут погибать один за другим на твоих глазах.

— Это неправда!

— Правда, — рукой она коснулась моего лица. — Скажи, Теодора, если бы тебе предложили вернуться Наверх прямо сейчас, отказаться от всего этого, стать снова мной — ты бы согласилась?

Я открыла рот — и замерла.

— Молчишь? — усмехнулась Богиня. — Потому что знаешь ответ. Часть тебя хочет вернуться, она презирает эту возню с муравьями. Часть тебя...

— Заткнись! — выкрикнула я. — Ты не я! Ты — то, что я ненавижу в себе! Равнодушие, жестокость, злобу!

— Но это и есть ты, — прошептала она. — Настоящая ты.

— Нет!

Я замахнулась, чтобы ударить ее — но рука прошла сквозь пустоту.

Слезы душили меня, я буквально не могла дышать, хваталась за горло и пыталась сделать вдох. Она права, она, чёрт возьми, права, я жалкая, трусливая, слабая, никчемная. И жестокая.

Возможно, если бы я воспитывалась иначе, или росла в другой среде, или моя работа не была такой однообразной, я бы не пала так низко…

Но глубоко внутри я знала, что дело не в этом, я могу сколько угодно винить других людей, обстоятельства, века монотонной работы, глупых Богов со своими правилами, своего идеального брата, но проблема всегда была во мне. Теодор добрый не просто потому, что родился таким. Он делал этот выбор каждый день, он мог пойти сжигать поселения и леса, мог причинять боль своим обидчикам в деревне, когда они кидались в него камнями, но он каждый раз выбирал не делать этого. Внутри него живет боль, страх, возможно, ненависть, как и в каждом из нас, но он каждый раз выбирал быть добрым к другим.

Я была жестокой и равнодушной не потому, что мир меня заставил, а потому что я выбирала быть жестокой и равнодушной, хотя могла сделать иной выбор и сохранить в себе милосердие и сострадание. От осознания этого стало безумно больно, со слезами на глазах я подняла взгляд на себя же и удивилась увиденному. Богиня покачала головой, шагнула назад и растворилась в тумане, как и остальные тени, но голос её продолжал звучать в моих ушах:

— Ты проиграешь. Теодора. Ты всегда проигрываешь. Потому что ты такая, какая есть.

Я стояла, тяжело дыша, вцепившись в собственные плечи, чтобы хоть как-то унять дрожь, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами все ещё мелькали искры.

— Дора!

Голос Тео вырвал меня из оцепенения. Я обернулась — он бежал ко мне сквозь туман, а за ним маячили силуэты ребят.

— Ты цела? — он подлетел, схватил меня за плечи, вглядываясь в лицо. — Мы потеряли тебя в тумане, я звал, звал, а ты не отвечала...

— Я... — голос сорвался. — Я в порядке.

— Врёшь, — Винсент подошел следом, окинув меня внимательным взглядом. — Ты бледная, будто смерть увидела.

Я открыла рот и тут же закрыла его. Что я могла сказать? Что видела себя? Что какая-то тварь, созданная островом, вывернула меня наизнанку и ткнула носом в то, кем я была?

— Мой... мой страх — это я сама, — выдавила я, вытирая влажные дорожки со своих щёк.

— Как это? — не понял Киран, подходя ближе и озираясь по сторонам так, будто боялся, что темнота снова нападет.

— Неважно. Главное, что я справилась.

— Точно? — Тео все ещё вглядывался в моё лицо, и в глазах его было что-то странное. Не подозрение — скорее, попытка понять что-то.

— Да, конечно, как же иначе, — я почти успокоилась.

Веспера погладила меня по плечу. Она выглядела лучше, чем полчаса назад — щёки порозовели, взгляд стал тверже. Тео держался рядом с ней, и это, кажется, придавало ей сил. Он всегда и всем придавал сил.

— А где Вейн? — спросила Фенра, оглядываясь вокруг. — Мы так и не нашли его.

Мы двинулись обратно в туман, выкрикивая имя дроу, но ответа не было.

А потом мы нашли его.

Вейн сидел на камне, прислонившись спиной к скале, и смотрел прямо перед собой. Рядом с ним никого не было — ни призраков, ни теней, ни чудовищ. Он просто сидел, сложив руки на клюке, и безучастно смотрел вперед.

— Вейн! — Фенра подбежала к нему первой, опустившись на колени перед ним. — Ты цел? Мы думали...

— Цел, — ответил он спокойно. — Я в порядке.

— Но как... — она оглянулась. — Остров показал тебе что-то? Твой страх?

Вейн посмотрел на неё долгим взглядом, и в его глазах мелькнула усталая усмешка.

— Мой страх, — сказал он тихо, — это я сам. То, каким стал — проклятый, сломленный, дряхлый. Я и так вижу это каждое утро в зеркале, так что острову нечем меня удивить.

— То есть... — Киран почесал затылок. — Остров тебя не тронул?

— Почему же, — Вейн покачал головой. — Он пытался. Но я пятьдесят лет живу с этим, я смирился со своими страхами и пережил их.

Фенра протянула ему руку, помогая подняться, и он с кряхтением, опираясь на неё и на клюку, встал. Мы пошли дальше. Туман начал редеть, и впереди показался вход в большую пещеру — чёрный провал в скале, из которого тянуло холодом и сыростью.

— Туда? — с сомнением в голосе спросил Киран. — Может, есть другой путь?

— Нет, — ответил Винсент, сверившись с картой. — Только через пещеры. Подземный проход пролегает под морем, через пару дней будем на другом берегу, там начинаются пустыни.

— Пустыни, — простонал Киран. — Я очень быстро обгораю на солнце.

— Не ной, — осадила его я.

— Я начинаю ныть сейчас, потому что, когда мы окажемся там, я и слова не смогу вставить между твоими жалобами, — обиженным голосом сказал воришка.

Мы вошли в пещеру. Я обернулась в последний раз — туман за входом клубился, скрывая остров и море, а впереди была только неизвестность.

— Да будет свет, — сказал Винсент, зажигая факел.

Пламя выхватило из темноты низкий каменный свод, покрытый влажными разводами. Стены здесь не были гладкими — их словно кто-то ковырял годами, оставляя глубокие борозды, в которых застыли лужицы с каким-то маслянистым блеском. Воздух пах сыростью и старостью, от чего у меня засвербело в носу.

Винсент поднял факел выше, и свет пополз по стенам, открывая причудливую вязь. Символы — острые, угловатые, с завитками — покрывали каждый свободный кусок камня. Они не были вырезаны — они словно вырастали из породы, выпуклые, шершавые на вид, и в глубине каждого теплился слабый, едва заметный отсвет. Будто кто-то залил их расплавленным серебром, и оно до сих пор не остыло.

— Что это? — спросил Тео, вглядываясь в ближайший знак. Тот напоминал раскрытый глаз, из которого тянулись тонкие лучи — или корни.

— Древние письмена, — подал голос Вейн. — Я видел такие в подземельях дроу. Они означают... «испытание».

— Какое испытание? — насторожилась Веспера.

— Скоро узнаем, — философски заметил Вейн.

Факел Винсента вырывал из мрака всё новые и новые символы — они вились по стенам, перетекали на потолок, спускались к полу, где терялись в трещинах. Мы пошли дальше, вглубь, где эхо шагов терялось в бесконечности, а стены хранили тайны, которые я сама же когда-то в них зашифровала. Помнить бы какие.

— Дора, — тихо позвал Тео, поравнявшись со мной. — Ты точно в порядке? Там, в тумане... ты выглядела так, будто увидела что-то страшное.

— Увидела, — ответила я. — Себя. И наговорила себе кучу гадостей, ничего необычного.

— Бояться не стыдно. Ты всегда можешь рассказать мне, что тебя тогда напугало, друзья же для этого и нужны, да?

Святоша опять говорил какие-то глупости. Я хотела ответить что-то колкое, но не успела. Впереди, в темноте, что-то зашевелилось.

Мы замерли. Винсент поднял факел выше, но свет выхватывал только неровные стены и влажный каменный пол. Ничего живого.

— Показалось? — шепнул Киран.

— Нет, — Фенра покачнулась, прижимая руки к груди. — Там что-то есть. Что-то... старое. Очень старое.

Вейн шагнул вперед, всматриваясь в темноту. Странно, но сейчас он не казался таким уж дряхлым — спина выпрямилась, клюка уверенно стучала по камню в такт его шагам.

— «Испытание», — Вейн прочитал надпись на стене, которая засветилась голубым светом. — «Дверь откроется только тому, кто примет свою тень».

— Свою тень? — переспросил Киран. — Это в смысле, буквально тень? Или...

— Или то, что мы отрицаем в себе, — ответил Морвейн. — Дроу верят, что у каждого есть тёмная половина, и отказаться от нее — значит стать слабым, а принять — обрести силу.

— Красиво, — буркнула Веспера. — А по существу? Мы сможем просто пройти или придется сражаться? С кем-то или с самими собой?

В ответ стены дрогнули.

Где-то глубоко внизу, под нашими ногами, раздался гул. Каменный пол пошёл трещинами, и мы едва успели отскочить к стенам — в центре коридора раскрылась черная бездна.

— Мать вашу! — заорал Киран, вцепившись в Тео.

— Что это? — в ужасе выдохнула Фенра.

— Мы, — тихо ответил Винсент.

Из бездны поднимались наши копии. Винсент — с мечом, но без шрамов, с холодными мёртвыми глазами. Веспера — такая же огромная, сильная, но с лицом, искаженным презрительной усмешкой. Тео — со своим изогнутым рогом, но без его тёплой улыбки — вместо неё был хищный оскал. Киран — тощий, вертлявый, с красными глазами. Фенра — с пустым взглядом, как у марионетки. Вейн — молодой, красивый, в роскошных одеждах, с короной на голове, прекрасный принц дроу.

И я. Богиня, которую я видела в тумане. В моём любимом платье, расшитом звездами.

— Добро пожаловать, — сказала она, и голос её эхом разнесся по пещере. — Мы — ваши тени. То, чем вы могли бы стать. То, чем станете, если проиграете.

— Чего вы хотите? — сурово спросил Винсент, сжимая в руках свой меч.

— Хотим? — тень-Винсент усмехнулась. — Мы хотим вас заменить, и если вы проиграете, мы с радостью сделаем это.

— И что теперь? — спросила я. — Будем драться?

— Да, — кивнула Богиня. — Или бежать. Выбирайте. Только помните: ваша тень знает вас лучше, чем вы сами. Ваши слабости. Ваши страхи. Ваши тайны, — на последних словах она издевательски усмехнулась и посмотрела на меня.

— Весело, — буркнул Киран.

— Я пойду первым, — сказал Винсент, выходя вперед.

— Винс...

— Нет. Я командир, мне и начинать, закончу и прикрою вас.

Он шагнул к своей тени, и та оскалилась.

— Ну что, трус, — прошипел тёмный Винс. — Будешь доказывать, что ты не такой?

Винсент не ответил. Просто поднял свой меч и без предупреждения бросился в атаку.

Тень встретила его с той же стойкой, теми же движениями — они двигались синхронно, будто танцевали. Мечи звенели, высекая искры, и я поняла — это не просто бой. Это разговор с самим собой. Каждый удар тени был обвинением.

— Ты бросил их.

— Я не бросал.

— Ты выжил.

— Я пытался их спасти.

— Недостаточно.

Винсент рычал, наседал, но тень уворачивалась, дразнила, смеялась его лицом, его голосом. И в каждом движении сквозила вина и ярость, которая жила в самом Винсе.

— Хватит! — вдруг рявкнула Веспера и шагнула вперед, доставая топор на ходу.

Её тень тут же оказалась рядом — огромная, мощная, смотревшая на себя презрительным прищуром.

— Полукровка решила поиграть в героиню? — усмехнулась она. — Кому ты нужна, Веспера? Кого ты спасаешь? Они бросят тебя, как только ты перестанешь быть им полезной.

— Заткнись, — огрызнулась Веспера, но я заметила, как дрогнули её плечи.

— Не слушай её! — крикнул Тео, бросаясь к ней.

И тут же его тень перекрыла ему дорогу.

— А ты куда, маменькин сынок? — оскалился тёмный Тео. — Маму спасать? Опоздал. Она умерла.

Тео замер. Лицо его побледнело.

— Ты всегда опаздываешь, Тео. Всегда недостаточно быстр, недостаточно силен, недостаточно храбр. Ты думаешь, эти люди тебя любят? — тень обвела рукой нас. — Они терпят тебя, потому что ты полезен. Но если ты продолжишь пытаться их переделать и наседать со своим благородством — выбросят, как мусор.

— Неправда, — выдохнул Тео, но голос его дрожал. Тень посеяла зерно сомнения.

Вокруг нас разворачивался хаос. Каждый сражался со своей тенью, слышал самые страшные обвинения от самих же себя. Фенра пыталась отбиться от тени, которая шептала ей про мертвый лес и погибших по её вине дриад. Киран забился в угол, закрывая голову руками, а его тень нашептывала ему про вечную темноту, из которой нет выхода, вспоминала детские годы.

— Хватит! — закричала я, но мой голос потонул в шуме.

И тогда ко мне подошла Богиня.

— Смотри на них, — сказала она, кивая на дерущихся. — Смотри, как они мучаются, страдают, и всё из-за тебя. Это ты создала этот остров. Это ты придумала эти испытания. Ты ведешь их на смерть. И когда они поймут это…

— Я веду их закрывать Разлом!

— Ты ведешь их умирать, — поправила она. — Посмотри правде в глаза, Теодора. Ты не спасительница. Ты разрушительница. Ты всегда была ею. И эти люди погибнут из-за тебя, как и тысячи других.

Я смотрела на них. Винсент истекал кровью, но продолжал биться. Тео стоял на коленях, закрыв лицо руками, пока его тень хохотала над ним. А Вейн просто смотрел на свою молодую красивую версию — и в глазах его была такая тоска, что сердце разрывалось.

— Они не заслужили этого, — прошептала я.

— Конечно, не заслужили, — усмехнулась Богиня. — Но им всё равно достанется, потому что ты рядом.

Что-то во мне оборвалось.

Я шагнула к ней и посмотрела в глаза.

— Ты права, — сказала тихо. — Во всем права. Я была чудовищем, заставляла всех их страдать ради собственного развлечения, я была глуха к их молитвам и бросала их на произвол судьбы, я не заслуживаю ни их доверия, ни прощения. Они имеют полное право ненавидеть меня, и я боюсь их ненависти больше всего на свете.

Богиня замерла.

— Но знаешь что? — продолжила я. — Это не отменяет того, что я чувствую сейчас. Я люблю их.

— И что? — Богиня скрестила руки на груди. — Чувства не меняют прошлого.

— Они могут изменить будущее, — ответила я. — Я не могу исправить то, что уже сделала, но я могу быть рядом с ними сейчас, если им больно — я смогу их утешить, если страшно — я защищу их, а если они погибнут — я погибну вместе с ними. Так поступают друзья.

Тишина.

Богиня смотрела на меня долго, очень долго, а потом вдруг улыбнулась — тепло, почти по-человечески. Не уверена, что я умела так улыбаться.

— Ты изменилась, — сказала она. — Я в тебе сомневалась, но ты изменилась. Испытание пройдено, — она шагнула назад и начала таять. — Ты приняла свою тень, а значит, победа за тобой.

— А они? — я обернулась на своих друзей.

— Смотри.

Винсент стоял над своей тенью, которая медленно растворялась в воздухе. Он не убил ее, а опустил свой меч и сказал: «Я прощаю себя». И она исчезла.

Веспера обнимала свою тень. Ту, что смеялась над ней. Обнимала и шептала: «Я знаю, как тебе страшно и больно, но я не оставлю тебя одну». И тень таяла в её сильных руках.

Тео поднялся с колен. Его тень стояла напротив, и в её глазах больше не было злобы — только усталость.

— Ты не виноват, что не спас маму, — сказала тень. — Ты был ребенком.

— Я знаю, — ответил Тео. — Но я все равно буду по ней скучать.

— Я тоже, — ответила тень и исчезла.

Киран убрал руки, которыми закрывал голову. Темнота вокруг него рассеивалась. Он поднял глаза и увидел нас — всех, живых, настоящих.

— Темнота больше не напугает меня, потому что я не один, — выдохнул он.

— Ты не один, — подтвердила я.

Фенра стояла, прижавшись лбом к своей тени, ставшей деревом, и плакала. Но это были слезы облегчения. Силуэт мёртвого дерева таял, уступая место образу живой и цветущей дриады, а потом растворился.

И Вейн. Старый эльф стоял перед своей молодой копией, и они смотрели друг на друга как в зеркало.

— Ты мог быть мной, — сказала тень.

— Мог, — согласился Вейн. — Но тогда я не встретил бы их и не вспомнил бы, что значит надеяться. И каждый день проклятия стоил того, чтобы оказаться здесь, только сейчас я начал по-настоящему жить и ценить жизнь.

Молодая тень улыбнулась и растаяла.

— Все закончилось? — спросил Киран хрипло.

— Да, ты хорошо держался, вы все были храбрецами, я так вами горжусь, — тихо сказала я, едва сдерживая слёзы.

Фенра подошла к Вейну и молча взяла его за руку. Он улыбнулся ей — устало, и со стыдом на лице облокотился на её руку, так как ему стало тяжело стоять самому.

Немного отдохнув, мы пошли дальше. Стены пещеры больше не давили, символы не светились. Мы нашли место для ночлега в небольшом гроте. Винсент развел костёр и теперь мы сидели вокруг огня, глядя, как пляшут тени на каменных стенах. Усталость навалилась на всех разом.

— Никогда не думал, что буду так радоваться простому костру, — нарушил тишину Киран. Он сидел, поджав ноги, и протягивал руки к огню, чтобы согреться.

— Ты становишься сентиментальным, — заметила Веспера, но без обычной колкости. Видимо, тоже чертовски устала.

— Ага, — неожиданно легко согласился он. — Наверное, после того, как тебя чуть не сожрала собственная тьма, начинаешь ценить простые вещи.

— Расскажешь? — тихо спросила Фенра. — О своей тьме?

Киран помялся, но потом пожал плечами.

— Да чего там рассказывать? Детство у меня было... такое. Родители умерли, когда мне лет семь было. Я не знаю от чего, какая-то болезнь, помню только, что остался один. Жил в подвале заброшенного дома, потому что из моего меня выгнали. В подвале всегда было темно, сыро и холодно, и крысы бегали, я боялся пошевелиться лишний раз, потому что думал — если двинусь, они меня сожрут.

Он говорил ровно, без надрыва, будто читал вслух чужую историю, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, выдавая его напряжение.

— Потом я начал выбираться на улицу, — продолжил он. — Научился воровать, чтобы не сдохнуть от голода. Научился врать, потому что честным ничего не светит. Научился не привязываться к людям, потому что всё равно уходят или умирают. И продолжал жить в подвале, пока не решил валить из города.

— Ты никогда не рассказывал об этом? — спросил Тео.

— А кому? — Киран усмехнулся. — Другим ворам? Никому нет дела. Страже? Тогда меня в тюрьму отправит. А вы... вы первые, кто пошёл за мной, даже зная, кто я такой и что сделал.

— Ты хороший, — просто сказал Тео. — Ты рисковал собой, не сбежал, когда было страшно, терпел походные условия, никого не обидел, заботишься обо всех.

Киран шмыгнул носом и уткнулся взглядом в огонь.

— Ладно, — пробормотал он. — Ваша очередь.

Все молчали. Потом Веспера вдруг заговорила.

— Моя мать эльфийка, — начала она глухо. — Очень красивая, хрупкая, нежная, как цветок. Она влюбилась в моего отца, огра, из племени, что в горах живет. Они были вместе год или два, а потом она ушла от него из-за того, что он поднимал на неё руку, нашла другого мужика — гнома, который ей едва до талии доходил. Хороший мужик, правда, он всегда был добр ко мне.

— А настоящего отца ты знала? — спросила Фенра.

— Знала, — Веспера усмехнулась. — Он меня нашел, когда я уже подросла. Хотел, чтобы я пошла с ним в горы, говорил, что там мое место, а среди людей я всегда буду чужой, так и было, ни мать, ни её нового мужа особо не любили у нас в деревне, а меня и подавно. Я пошла с отцом. Год прожила с ним, но быстро поняла, что и там я чужая. Слишком маленькая для огров, слишком большая для людей, и совсем не эльф для эльфов. Полукровка, на которую все показывали пальцем и сторонились. Но идти мне было некуда, осталась с отцом, он научил меня сражаться, а когда я научилась работать в одиночку ушла из его племени.

Она отвернулась, будто рассматривала стены пещеры, но я заметила, как блестят её глаза. Тео повернулся к ней и, не спрашивая разрешения, взял ее за руку. Она вздрогнула, но потом сжала его пальцы в ответ.

— А ты, Тео? — спросила Фенра. — Каким было твоё детство?

Теодор помолчал, глядя в огонь. Я тоже старалась не смотреть на него.

— Детство у меня было одинокое. Мама любила меня — это правда. Но остальные… остальные не очень. В детстве меня дразнили, кидали камнями, били. Говорили, что я урод, и что Богиня прокляла меня. Сначала я плакал, потом пытался с ними подружиться, потом дрался. Мама говорила: «Они просто глупые, они делают это не со зла. Дети вообще порой жестоки без причины». Я всегда был сильнее своих сверстников. Но мама не позволяла мне отвечать им той же монетой. Нельзя использовать силу во зло — даже если очень хочется. Со временем я понял, что нет смысла заслуживать их любовь или отвечать на их агрессию. Они просто несчастные люди. У них нет такой мамы, как у меня, — которая могла бы объяснить, что насилие ничего не решает. И тогда я решил: буду просто добрее. К ним, ко всем. — Тео ненадолго замолчал. — И знаете, они отстали. Как по волшебству. Мама тогда очень радовалась. Говорила, что доброта — это не слабость, а сила, которую они не понимают, но чувствуют.

— Мудрая у тебя была мама, — тихо сказала Фенра.

— Самая лучшая, — кивнул Тео. — Она научила меня печь хлеб. Говорила: «Хлеб — это жизнь. Когда ты делишься хлебом, ты делишься жизнью». Каждый раз, когда я пеку, я вспоминаю её улыбку и слова.

— А отец? — спросил Винсент.

— Не знаю, — Тео пожал плечами. — Мама никогда о нем не говорила. Она в храм ходила, молилась, чтобы Богиня послала ей ребенка, может, и не было никого отца, я не знаю, она всегда говорила, что я чудо, был создан из ничего. В детстве верил, а сейчас... сейчас не знаю.

— Что не знаешь? — спросила я тихим голосом.

— Верю ли я, — он посмотрел на меня. — В Богиню, которая меня создала. Если она есть — зачем она сделала меня таким? Чтобы надо мной смеялись? Если она есть — почему не спасла маму, когда она умирала? Почему оставила меня совсем одного?

Я молчала. Потому что ответ был — и он был чудовищным.

— Прости, — выдохнула я.

— Ты за что? — удивился он.

— За то, что мир такой несправедливый.

— Ты не виновата, — он улыбнулся. — Ты же не Богиня.

Я отвела взгляд. В пещере повисла тишина. Костёр потрескивал, где-то капала вода. За стенами, в темноте, иногда слышались странные звуки — то ли ветер, то ли шаги.

— Дора, — вдруг позвал Тео, но я не сразу поняла, что он обращается ко мне. — Дора?

— Что?

— Ты редко откликаешься на свое имя, почему? Тебя зовут не так? Ты каждый раз удивляешься, когда я обращаюсь к тебе.

Я замерла.

— Это... сокращение, никогда его не любила, — ответила я осторожно. — Теодора моё полное имя.

— Теодора, — повторил он с удивлением. — У нас одно имя на двоих. Значит, тебе больше по душе «Тео», а не «Дора»? Почему не представилась так?

Я вздохнула. Нужно было решиться: врать дальше или сказать хотя бы часть правды.

— Потому что у нас в отряде уже есть один Тео, — сказала я. — Не хотела путаницы.

Теодор смотрел на меня долгим взглядом, кажется, я видела отблеск своей силы в его глазах, но он быстро исчез.

— Значит, ты специально сократила имя, чтобы мне и остальным было удобнее?

— Что-то вроде того.

Он помолчал. Потом встал со своего места, подошёл и сел рядом со мной.

— Слушай, — продолжил он тихо, но из-за того, что больше никто не разговаривал, все слышали его слова. — Забирай его.

— Что?

— Имя. Тео. Оно тебе нужнее.

— Ты шутишь? — я в ужасе уставилась на него. — Это же твое имя!

— И что? — он пожал плечами. — Каким я буду другом, если заберу у тебя имя, которое тебе нравится и с которым ты жила всю жизнь? Это же мелочь. Но если я могу сделать твою жизнь чуть комфортнее, называя тебя Тео, а не Дорой, то я с радостью это сделаю.

— Тео...

— Правда, — он улыбнулся своей идиотской улыбкой. — Мне не жалко. Я уже привык, что меня называют по-всякому. Рогатым, уродцем, монстром... Тео — это просто звук. А вот для тебя это что-то важное, я вижу. Ты говорила, что твоя жизнь повернулась вверх дном, может, с привычным именем тебе будет чуть комфортнее?

Я смотрела на него и чувствовала, как в глазах защипало.

— Ты слишком добрый для этого мира, — сказала я.

— Знаю. Но мир заслуживает немного добра.

Мы улеглись вокруг костра, прижавшись друг к другу — и от холода, и от страха, и просто потому, что так было уютнее в этой мрачной пещере.

— Знаете, — вдруг сказал Киран в темноту, — я, наверное, впервые за много лет не боюсь темноты.

— Почему? — спросила Фенра.

— Потому что знаю — вы рядом. И если что — разбудите меня.

Я смотрела на огонь, слышала размеренное дыхание своих друзей и думала о том, как странно всё получилось. Я пришла в этот мир, чтобы искупить вину, а нашла семью.

Тео — мой Тео — отдал мне своё имя, просто потому что заметил, как мне непривычно и неприятно откликаться на чужое. И это было ценнее всех божественных сил, которые у меня отняли.

Под песком

Мы вышли из пещер на рассвете.

Туман остался позади, остров тоже — впереди расстилалась пустыня. Бескрайняя, серая, под низким тяжелым небом. Ни жизни, ни движения — только песок и горячий ветер, бьющий в лицо. Мы стояли на краю пустыни и молчали, каждый думал о своем: о том, что впереди, о том, что осталось позади. О том, хватит ли сил дойти до конца. После встреч с собственными страхами решимость покинула нас, иными словами, мы сдулись. Но оставаться здесь было нельзя, и если мы не хотели вернуться в ту пещеру и снова получить по лицу от самих себя, нужно было идти вперед.

— Сколько нам идти? — спросила я у Вейна.

Темнокожий эльф дрожащими руками достал потрепанную карту, развернул её, и долго всматривался в линии. Зрение, похоже, тоже подводило беднягу. Он разваливался на части.

— Если верить карте... дней пять. Может, шесть. Если не собьемся с пути.

— А ориентиры есть? — уточнил Винсент.

— Есть, — Вейн указал на карту. — Три скалы, похожие на пальцы. Оазис на полпути.

Первый день в пустыне был самым легким. Мы ещё не устали, не успели понять, насколько это место негостеприимное. Песок хрустел под ногами, ветер гнал мелкие колючие песчинки в лицо, но это было терпимо. Палящее солнце казалось не таким жарким, как мы думали, воды было в достатке, кожа ещё не обветрилась. Благодать.

К вечеру терпимость закончилась.

— Я хочу пить, — простонал Киран, плетясь в хвосте. — Я хочу пить так, что готов продать душу за глоток воды.

— У тебя нет души, — буркнула Веспера.

— Значит, продам твою.

— Попробуй.

Оказалось, когда ноешь не ты — нытье быстро надоедает. Раньше я такого не замечала, но сейчас, когда у самой не осталось сил причитать, слушать разглагольствования Кирана было выше моих сил.

Винсент шёл молча, периодически сверяясь с компасом. Фенра, закутанная в плащ, старалась не поднимать головы — песок забивался в волосы и складки одежды. Вейн держался удивительно бодро — видимо, проклятие хотя бы здесь дало ему передышку.

Тео держался рядом, то и дело поглядывая на меня.

— Ты как? — спросил он в который раз.

— Жива, — ответила я. — Хотя уже не уверена, что это плюс.

— Дойдем, — пообещал он. — Обязательно дойдем.

Я хотела ответить что-то колкое, но не успела.

— Стойте! — крикнул Винсент, поднимая руку, чтобы все увидели призыв остановиться.

Мы замерли. Песок под ногами задрожал.

— Что это? — выдохнул Киран, замерев на месте.

— Бежим! — заорала Веспера.

Мы рванули с места, но куда бежать в пустыне, где вокруг только песок и бескрайний горизонт где-то очень далеко?

Песок позади нас вздыбился, и из него вынырнул червь с глухим, чавкающим звуком, разбрасывая вокруг себя тучи песка. Он был огромен, с тусклой, мокро блестящей шкурой цвета старой кости, покрытой поперечными рубцами и наростами, похожими на застывшие капли смолы. Пасть его раскрылась, и в тусклом пустынном свете я увидела ряды зубов — не острых, а притупленных, похожих на старые камни, которыми вымащивают дороги. Из глубины пахнуло такой мертвечиной, смешанной с кислым, удушливым смрадом, что меня едва не вывернуло на месте.

Медуза по сравнению с ним была красавицей.

— Песчаный червь! — крикнул Вейн. — Они не видят, но чувствуют вибрации!

— И что делать? — заорал Киран, уворачиваясь от твари, которая нырнула обратно в песок.

— Не знаю! — честно ответил Вейн, и в его голосе проскользнула обречённая беспомощность.

Червяк вынырнул снова, теперь прямо перед нами.

— Огонь! — крикнула я Тео. — Жги!

Он не колебался ни секунды. Выбросил руку вперёд, и золотое пламя ударило в тварь. Жар от него обжёг мне щёку даже на расстоянии, а воздух вокруг задрожал маревом. Червяк взвизгнул — тонко, почти по-звериному, — и его тело дёрнулось, пошло крупной рябью от головы до хвоста. На шкуре лопнуло несколько наростов, брызнув жёлтой, дурно пахнущей сукровицей, но чудовище не пало, только разозлилось.

Его маленькие, глубоко посаженные глазки налились кровью, и он сделал резкий выпад в нашу сторону — не всей массой, а только головой, с неожиданной для таких размеров скоростью.

— Бесполезно! — крикнул Тео. В его голосе впервые прозвучало отчаяние. Пламя на его ладони вспыхнуло ещё раз — и погасло, оставив после себя только запах палёного и тонкую струйку дыма. — У него толстая шкура!

— Тогда бежим!

Мы рванули в сторону, куда показывал Винсент — туда, где песок казался чуть тверже, а барханы стояли плотнее, обещая хоть какую-то защиту. Ноги проваливались, вязли, каждый шаг отнимал силы, а червь нырнул в песок и погнался за нами, то и дело выныривая то слева, то справа — с мокрым, хлюпающим звуком, оставляя после себя воронки, которые тут же затягивались обратно. Рядом со мной, всё так же тяжело дыша, бежал Вейн. И, к моему изумлению, периодически обгонял меня. Ох уж эта эльфийская прыть — даже проклятый, с трудом переставляющий ноги, он двигался быстрее меня.

— Он нас загоняет! — крикнула Веспера, и в её голосе я услышала не панику — а холодную, отрезвляющую ярость. — Как стадо! Надо остановиться и принять бой, иначе мы просто выдохнемся!

Песок под ногами снова дрогнул — совсем рядом. Я споткнулась, упала на колени, ободрав ладони до крови, и в тот же миг из земли прямо перед моим лицом вырвалась голова червя. Я видела каждую трещинку на его шкуре, видела, как в глубине глотки пульсирует что-то тёмное, живое. Пахнуло жаром и гнилью.

Веспера развернулась, выхватывая тесаки, и налетела на червя, отвлекая его от меня. Он раскрыл пасть — и получил удар такой силы, что отлетел на несколько метров. Я опешила, впервые увидев её силу. Постараюсь меньше с ней спорить, а то мало ли, вдруг забудет, что я ей плачу.

Червь поднялся снова. Теперь он смотрел только на нее.

— Веспера! — закричал Тео, бросаясь к ней.

— Стоять! — рявкнула она. — Не лезь!

— Но...

— Я сказала — не лезь!

Мне пришлось придержать его за руку, потому что он всё равно кинулся к ней. Глупец. Она шагнула к твари, и снова нанесла удар, чуть послабее первого, но его хватило, чтобы червь взвизгнул и отполз. Пришлось нанести ещё несколько ударов по морде, пока тварь не сообразила, что сегодня ужина не будет. Червь нырнул обратно в песок и исчез.

Мы стояли, тяжело дыша, и смотрели на ровный песок под нашими ногами, ожидая возвращения червя, но было слишком тихо.

— Ушёл? — спросил Киран.

— Ушёл, — подтвердила Веспера и вдруг осела на песок.

— Веспера! — Тео вырвался из моего захвата и подхватил её, помогая подняться. — Ты ранена?

— Нет, — она покачала головой. — Просто... просто сил нет.

— Ты его прогнала, — сказала Фенра, подходя к ним. — Думаете, он не вернется?

— Не знаю, — Веспера пожала плечами. — Но если вернется, я порублю его на кусочки, и мы вкусно поужинаем.

Она определенно храбрилась, но после сегодняшнего вполне имела на это право. После битвы с червями мы разбили лагерь в небольшом укрытии между скал. Фенра сидела у входа, перебирая листья, которые держала у себя в кармане, и смотрела на заходящее солнце. Веспера подошла и села рядом.

— Ты ранена? — спросила дриада, не оборачиваясь.

— Нет, — Веспера покачала головой, она помолчала, потом спросила: — А ты? Ты всегда такая... спокойная?

Фенра улыбнулась, и в этой улыбке была тихая, спокойная мудрость.

— Лес не любит суеты, — ответила она. — Я научилась у него.

— А я не умею, — Веспера усмехнулась, но в усмешке не было горечи. — Меня учили драться. Быть быстрой, сильной, всегда начеку. А спокойствие — это роскошь, которую я не могла себе позволить.

— Теперь можешь, — Фенра повернулась к ней, и в её глазах, зелёных, глубоких, было что-то, что заставило Весперу замереть. — Ты нашла своих людей. Ты больше не одна.

Веспера заметила долгий взгляд дриады в сторону Вейна, который о чем-то говорил с Теодором.

— Ты его любишь? — спросила полуогрица, и вопрос прозвучал резче, чем ей хотелось. Просто она никогда не говорила о чём-то личном с… друзьями.

Фенра не сразу ответила. Смотрела на Вейна, и я видела, как её лицо, обычно такое спокойное, становится мягче.

— Я дриада, — сказала она наконец. — Я не знаю, что такое любовь для смертных. Но я знаю, что когда он рядом, мне так же хорошо, как и в лесу.

Веспера молчала, борясь с собой. Она долго собиралась с силами, чтобы заговорить о своих чувствах, и наконец решилась.

— Я никогда не любила, — сказала она, и голос её был тихим. — Думала, что это слабость. Что если полюбишь — проиграешь.

— А теперь?

Веспера посмотрела туда, где Тео сидел у костра, и на лице её появилась мягкая улыбка.

— Теперь не знаю, — продолжила она. — Боюсь, наверное. Что он... что я... что это кончится плохо.

— Всё когда-нибудь кончается. Но это не значит, что не стоит начинать.

Они сидели рядом, глядя на закат, и ветер играл с их волосами, и я смотрела на них и думала о том, как странно устроен мой мир. Дриада и полуогрица. Вряд ли они вообще когда-нибудь встретились, если бы не это проклятое путешествие.

После недолгого отдыха мы пошли дальше.

Второй день в пустыне выдался адским.

Солнце, которое ещё вчера слабо припекало, сегодня решило показать себя во всей красе, буквально обжигая нашу кожу. Оно палило нещадно, выжигая глаза, плавя мозги и превращая песок в раскаленный казан. Воздух дрожал от жары, и даль казалась зыбкой, ненастоящей — мираж за миражом, и ни одному нельзя верить.

— Я таю, — простонал Киран, плетясь в хвосте. Он скинул куртку ещё утром, теперь рубаха его промокла насквозь и висела вонючей тряпкой, волосы слиплись сосульками, а лицо приобрело цвет вареного рака. — Я реально таю. Сейчас от меня останется лужица и пара костей, вы будете идти дальше, а ветер развеет мой прах над этими красивыми... этими ужасными... этими проклятыми барханами.

— Ты преувеличиваешь, — буркнула Веспера, но голос её звучал не лучше — хрипло, сухо, будто по стеклу скребли. Губы, как и щеки, были жутко обветренными, а кожа на руках едва ли не лопалась от сухости.

— Ни капли! — он ткнул пальцем в небо. — Там солнце! Оно меня ненавидит! Оно лично настроено против меня!

— Солнце настроено против всех одинаково, — философски заметил Вейн. Он, несмотря на жару, держался лучше остальных — на зависть нам всем. — Оно не выбирает жертв.

— А вот и выбирает! — не унимался Киран. — Вон Тео идет и даже не потеет!

Тео обернулся и улыбнулся. Кажется, ему было немного неловко из-за того, что он страдает меньше остальных, но он нас всех подбадривал.

— У меня просто кожа толще, — оправдался он. — И чешуя отражает свет.

— Везет же некоторым, — завистливо протянул Киран. — А я тут жарюсь, как цыпленок на вертеле. И пахну, наверное, так же.

— Ты пахнешь потом и песком, — уточнила Веспера.

— Воняешь, она хотела сказать, — добавила я уставшим голосом, отходя от воришки на пару шагов в сторону.

— Спасибо, утешили.

Дальше я шла молча, экономя силы. Губы потрескались, во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. Вода была, но пить хотелось постоянно, а Винсент строго нормировал — по глотку каждые два часа. Я ненавидела его за это. И уважала. И снова ненавидела.

Песок под ногами был не просто горячим — он обжигал даже сквозь подошвы сапог. Каждый шаг давался с трудом, ноги увязали, проваливались, идти приходилось, высоко поднимая колени, как в болоте. Только вместо прохладной трясины — раскаленная каша.

— Смотрите! — вдруг крикнула Фенра, указывая вперед.

Мы синхронно подняли головы, прищурившись. Впереди все казалось размытым, ещё и солнце это дурацкое…

На горизонте что-то блестело. Вода? Озеро? Пальмы?

— Мираж, — устало сказал Винсент. — Не смотрите.

— А если нет? — с надеждой спросил Киран. — Там же должен быть какой-то оазис.

— Проверим, когда подойдем ближе, — отрезал он, не вселяя в нас надежду. Хотя именно она нам была нужна. Если он так же подбадривал свой отряд, неудивительно, что они решили его «оставить».

Мы подошли через часа три.

Мираж.

Пустота, песок и снова горизонт. Киран сел прямо на песок и закрыл лицо руками, постанывая от усталости и жары.

— Я больше не могу, — пожаловался он тихо и глухо. — Я правда больше не могу.

— Вставай, — Веспера протянула ему руку. — Не здесь.

— А где? — он поднял на нее глаза, красные, воспаленные. — Где я могу сдаться? В пустыне? У Разлома? Дома, которого у меня нет?

— У тебя есть дом, — вдруг сказал Тео. — Мы.

Вот кто тут раздает мотивацию и надежду направо и налево.

Киран посмотрел на него долгим взглядом, потом шмыгнул носом и, опираясь на протянутую руку Весперы, поднялся. Купился?

— Ладно, — выдохнул он. — Идём.

К вечеру второго дня жара спала, но легче не стало. С закатом пришел холод — резкий, пронизывающий, от которого зубы начинали выбивать дробь. Мы жались друг к другу, пытаясь согреться, но тонкие одежды, пропитанные потом, не грели, а леденили. Винсент развел огонь, и мы сидели вокруг костра, глядя на пламя. На десятки миль было пусто, ни одной души кроме нас, только песок да его возможные обитатели.

— Никогда не думал, что буду радоваться огню в пустыне, — признался Тео. — Утром я мечтал о тени и холоде, а сейчас — о тепле.

— Пустыня — место крайностей, — отозвался Вейн. — Дроу говорят: «В пустыне нет середины. Ты либо сгораешь, либо замерзаешь».

— Веселая у вас философия, — буркнул Киран.

В ответ Вейн только тихо хмыкнул, никак не комментируя слова Кирана.

Фенра сидела, прислонившись к его плечу, и молчала. Лицо её было бледным, даже зеленый оттенок кожи поблек, превратившись в сероватый. Ветки в волосах поникли, засохли, и я заметила, что Вейн то и дело смотрел на нее с беспокойством.

— Фенра, — позвал он тихо. — Ты как?

— Нормально. Ещё жива, — ответила она, но голос звучал слабо, будто издалека.

— Врёшь.

— Я же тебе отвечаю, значит, ещё жива. Когда я умру, поверь мне, ты это поймешь.

Он подвинулся ближе и, не спрашивая, накинул на ней свой плащ, пропахший пылью и дорогой. Край его накрыл её руки, сложенные на коленях, упал ниже, скрыв колени. Она хотела возразить — открыла рот, и в глазах её, тёмно-зелёных, мелькнул слабый отблеск лесного упрямства, но дроу остановил её жестом.

— Здесь нет деревьев, — сказал он, и голос его скрипел, как старая ветка на ветру. — Никаких растений. Ни одной живой души на мили вокруг. Неудивительно, что тебе плохо.

Он говорил, а сам поправлял плащ, укутывая её плотнее, края его засунул ей под бок, чтобы не сползал. Ладони его — сухие, в старческих пятнах, с узловатыми пальцами — двигались неторопливо, будто он перебирал драгоценные травы.

— Отдыхай, — добавил он.

Она не ответила. Только прикрыла глаза — сначала один, потом второй, медленно, как будто прощалась со светом костра и с его пляшущими тенями. Он поддержал её за плечо, и она поддалась, выдохнула — долго, сквозь зубы, будто отпуская что-то, что держала в себе слишком долго.

Выдох утонул в тишине. Через минуту она дышала ровно — глубоко, размеренно, как спит лес после грозы. Сон её был тяжёлым, но без снов, её пальцы расслабились, опала тень напряжения с век. Она уснула сидя, её голова, тяжёлая сейчас, как налившийся влагой цветок, покоилась на его плече.

— Она сильная, — тихо сказал Тео. Голос его был приглушённым, почти почтительным. Он сидел у самого круга света, и его фигура казалась наполовину сотканной из темноты: рог поблёскивал слабым серебром, чешуйчатая рука, согнутая в локте, спокойно лежала на колене. — Выкарабкается.

— Выкарабкается, — согласился Вейн, не оборачиваясь. Он сидел очень прямо, хотя его плечо, служившее подушкой дриаде, скоро должно затечь. Огонь костра бросал отсветы на его впалые щёки, и они двигались по лицу, будто живые. Голос его был низок и тих, и в нём слышалась та же старческая хрипотца.

— Но я не хочу, чтобы ей пришлось выкарабкиваться, — продолжил Морвейн. Он смотрел на тьму за костром, но взгляд его уходил куда-то дальше. — Я не хочу, чтобы она вообще страдала здесь.

— Она тебе нравится? — спросил Киран прямо.

Вейн посмотрел на него долгим взглядом, словно обдумывая вопрос, а потом усмехнулся уголком губ.

— Нравится, — ответил он просто. — Странно, да? Я, старый, проклятый, дряхлый — и она, молодая, красивая, дриада. Что у нас может быть общего?

— Тоска по дому, — ответила я. — Надежда.

Он кивнул.

— Надежда, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Может быть.

Ночь выдалась долгой. Ветер выл как стая голодных собак, песок шуршал, нанося мелкие барханы у наших ног. Костёр почти погас, но Винсент подбрасывал последние ветки, не давая ему умереть.

— Тео, — позвал он тихо, когда остальные уже спали. Было приятно, что он использовал эту часть моего имени. Спасибо Теодору, что вернул мне моё имя. — Ты как?

— Устала, — честно ответила я. — Очень.

Он сидел рядом, и я ощущала тепло его плеча через одежду, он просто сидел, не прикасаясь, не говоря лишних слов — и этого было достаточно. Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Я знала, что пока он рядом, я буду жива и цела, он ни за что не даст мне пострадать.

— Винс, — снова заговорила я. — Если мы не дойдем...

— Дойдем, — перебил он, не желая меня слушать.

— Но если...

— Дойдем, — повторил он твердо, в его голосе прорезалась сталь, такая же острая, как топор Весперы, спасший нас сегодня. — Я не для того тащил вас через полмира, чтобы позволить сдохнуть в какой-то пустыне.

— Оптимист.

— Реалист.

Я усмехнулась и прикрыла глаза, утыкаясь лицом в его сильное плечо. Он замер, стараясь не тревожить меня, и размеренно дышал совсем рядом со мной. Я почувствовала, как его сильная ладонь легла мне по спину и мягко погладила, даря тепло. Мурашки побежали по рукам от неожиданной ласки сурового наемника.

— Спи, — сказал он. — Я покараулю.

— А ты?

— А я потом посплю.

Я хотела возразить, но сил не было. Удобнее устроив голову на его плече, провалилась в сон — тяжелый, без сновидений, но хотя бы позволивший мне немного отдохнуть перед изнурительным третьим днём в пустыне.

Утро нового дня встретило нас холодом и серым небом.

— Пасмурно, — удивился Киран, поднимая голову. — В пустыне бывает пасмурно?

— Бывает, — напряженно ответил Вейн, поглядывая на небо едва ли не каждую минуту. — Перед бурей.

— Перед какой бурей?

— Песчаной.

— Отлично, — вздохнул Киран. — Чего ещё ждать? Может, саранчу? Нашествие драконов? Или дождь из лягушек?

— Не каркай, — оборвала его Веспера, дернув за рукав рубашки. — Сглазишь.

— Я не верю в приметы.

— А я верю. В одной из них говорится, что тот, кто кличет беду, умирает первым, — она злобно посмотрела на него, и тифлинг замолчал, видимо, вспомнив вчерашнюю битву с червем. И я его не осуждаю. Опасная женщина.

Мы собрались быстро — завтрак состоял из сухого пайка и пары глотков воды. Винсент разделил остатки на два дня, пытался максимально растянуть и питье и еду. До оазиса, по расчетам Вейна, оставался день пути, но если мы шли куда-то не туда, то припасы нам очень даже пригодятся.

— Успеем, — заключил дроу, снова сверившись с картой. — Если буря не начнется раньше.

— А если начнется? — уточнил Винсент, чтобы знать, к чему ему готовиться. «Быть готовым ко всему» — его девиз по жизни.

Дроу посмотрел на небо. Тучи сгущались, приобретая странный желтоватый оттенок.

— Тогда спрячемся, — ответил Вейн. — Если найдем где.

Мы пошли дальше ускоренным шагом, благо, погода пока позволяла, и от жары мы не изнывали, как предыдущие пару дней. К полудню ветер усилился. Песок, ещё вчера лежавший спокойно, теперь поднимался в воздух, бил в лицо, царапая кожу, забивался в глаза, в уши и в рот. Мы замотали лица тряпками, но это слабо помогало, не было видно куда мы идём, поэтому мы наугад переставляли ноги, боясь сделать привал.

— Буря начинается! — крикнул Винсент, перекрикивая вой ветра. — Ищем укрытие!

— Где? — заорал Киран. — Здесь же ничего нет! Предлагаешь закопаться тут?

— Там! — Фенра указала на восток.

Вдалеке, в дрожащем мареве, виднелись очертания скал. Не слишком высоких, но это лучше, чем голый песок. На безрыбье и рак рыба, как говорится.

— Бежим!

Мы рванули вперед, проваливаясь в песок, задыхаясь и спотыкаясь. Буря настигала — стена песка, огромная, серая, двигалась на нас, закрывая собой полнеба.

— Быстрее! — орал Винсент, подгоняя нас, он бежал позади всех, следя, чтобы никто не отставал, ведь это означало верную смерть.

Я бежала и чувствовала, как силы покидают меня. Ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле. Рядом бежал Теодор и поддерживал меня под локоть, не давая упасть, хотя уже пару раз я чуть не распласталась на песке.

— Ещё немного! — кричал он. — Тео, ещё немного, ты сможешь!

Скалы приближались, я уже видела расщелину, узкую, тёмную, куда можно было забиться, чтобы пережить бурю, осталось только успеть, осталась совсем малость по сравнению со всем, через что мы уже прошли, чтобы оказаться здесь.

— Давай!

Мы влетели в расщелину за секунду до того, как буря накрыла все вокруг, сбившись в грязную, вонючую и задыхающуюся кучу.

— Все целы? — спросил Винсент, зажигая самодельный факел. Всегда готов.

Мы пересчитались на всякий случай, потом ещё раз. Все.

— Живы, — выдохнул Киран и сполз по стене на пол. — Мы живы.

— Пока да, — согласилась я, ощущая во рту песок.

Мы сидели в темноте, слушая, как снаружи воет буря, которая предрекала нам смерть всего мгновение назад, и молчали.

Буря стихла так же внезапно, как началась. Мы просидели в расщелине несколько часов — никто не считал время, было не до этого, мы радовались тому, что остались живы. Снаружи выл ветер, песок барабанил по камням, и казалось, этому не будет конца. А потом вдруг наступила тишина.

— Вылезаем? — спросил Киран шёпотом.

— Вылезаем, — кивнул Винсент.

Мы вышли наружу и замерли.

Пустыня изменилась. Барханы сместились, старые ориентиры исчезли, небо стало странного желтовато-серого цвета, воздух был тяжелым, влажным — после бури всегда так, объяснил Вейн, песок оседал, и дышать становилось легче, но ненадолго.

— Где оазис? — спросила Веспера, оглядываясь.

Вейн достал карту, повертел её так и эдак, потом убрал.

— Бесполезно, — сказал он. — Ориентиры сместились. Придется идти наугад.

То, чего боялся Винсент, и из-за чего разделял еду на несколько дней. Предусмотрительный воин, спасибо брату, я ни разу не пожалела, что встретила его и уговорила пойти с нами, полезнее его соратника не найти. И моя симпатия к нему тут не при чём.

— Наугад? — переспросил Киран. — Мы пойдем наугад в пустыне, где водятся черви, случаются бури и непонятно что ещё?

— У тебя есть другие предложения? — спросил дроу усталым голосом.

— Нет, — буркнул он. — Но я против.

— Твое «против» принято к сведению, — отрезал Винсент. — Идём.

Мы пошли. Куда — никто не знал. Просто вперед, надеясь, что Вейн со своей эльфийской интуицией выведет нас куда надо, кто-кто, а он мог.

К вечеру третьего дня жара снова стала невыносимой.

Солнце палило немилосердно, будто радуясь тому, что буря прошла, и можно вернуться к своим прямым обязанностям, песок раскалился так, что через подошвы сапог чувствовалось неприятное жжение. Воздух дрожал, плыл, и в этом мареве то и дело мерещились озера, пальмы, города — миражи, насмешливые и жестокие. Казалось, даже если мы найдем оазис, не узнаем его из сотни похожих видений.

— Я сойду с ума, — объявил Киран, плетясь в хвосте. — Честное слово, сойду. Вы будете идти, а я буду сидеть на бархане и разговаривать с кактусами.

— Здесь нет кактусов, — заметил Тео.

— Значит, буду разговаривать с песком.

— Ты уже разговариваешь сам с собой, — усмехнулась Веспера. — Раньше, чем планировал.

— Заткнись.

— Сам заткнись.

— Нет, ты заткнись, — он был очень упрям.

— Дети, не ссорьтесь, — устало одернула я, экономя каждую крупицу силы, которая во мне ещё была.

Губы потрескались до крови, язык распух и еле ворочался во рту. Винсент молчал, но я видела, как он сжимал челюсти — беспокоился, но вида не подавал. Фенра шла, пошатываясь. Зелень кожи поблекла, волосы потеряли блеск, ветки в них засохли окончательно. Вейн держался рядом, готовый подхватить её в любой момент, и в глазах его была такая тревога, что мне становилось не по себе.

— Долго ещё? — спросила я у него.

— Не знаю, — честно ответил он. — Если не сбились с пути — к завтрашнему утру должны выйти к оазису. Если сбились...

— Если сбились — то сдохнем, — закончил за него тифлинг. — Спасибо, утешил.

— Я просто говорю правду.

— Правда иногда бывает лишней.

Я хотела ответить, но вдруг почувствовала — земля дрожит. Неужели опять?

— Тихо! — Винсент поднял руку.

Мы замерли.

Песок под ногами вибрировал. Мелко, едва заметно, но достаточно, чтобы волосы на затылке встали дыбом.

— Червь, — выдохнула Веспера. — Не один.

— Сколько? — спросил Винсент, пытаясь уловить их количество по вибрациям.

— Много.

Песок взорвался в десятке метров от нас.

Огромная тварь вырвалась наружу — та же, что и в прошлый раз, но теперь их было больше. Три, четыре, пять... Я сбилась со счета, потому что они лезли отовсюду, окружая нас кольцом.

— В круг! — скомандовал Винсент. — Спина к спине!

Мы сгрудились, выхватывая оружие. Тео поднял руку, пытаясь вызвать огонь, но пламя вышло слабым, едва тлеющим, потому что сам он был без сил.

— Не получается, — прошептал он.

— Значит, будем драться по старинке, — Веспера сжала тесаки в своих больших мозолистых ладонях.

Первый червь бросился на нас, и Винсент встретил его мечом, полоснул по морде — тварь взвизгнула и отшатнулась, но на её месте тут же оказались две другие, злые как черти и рычащие как волки.

— Их слишком много! — крикнул Киран, отбиваясь острым кинжалом. — Нас сожрут!

— Не сожрут! — рявкнула я, сама не зная, откуда во мне эта уверенность. Просто мы не могли умереть сейчас, когда почти дошли.

Веспера рубила тесаками, раз за разом врезаясь в хитиновые туши, которые визжали от боли и с силой бросались на нас. Тео прикрывал ее, оттаскивая раненых, уворачиваясь от жвал, желающих проткнуть его насквозь. Вейн, несмотря на проклятье, орудовал клюкой с неожиданной ловкостью — оказалось, это был не просто посох, а оружие, с лезвием, спрятанным внутри. Фенра, собрав последние силы, пускала зеленые искры, заставляя тварей на миг замирать — и этого хватало, чтобы нанести удар. Киран метался между всеми, нанося быстрые, болезненные удары кинжалом в уязвимые места — в глаза, в сочленения хитина. Он был не бойцом, но в этой свалке его скорость и ловкость спасали наши жизни.

А я... я была бесполезна.

У меня не было магии, не было оружия, не было сил. Я уворачивалась, пригибалась, пыталась не мешать, но это было унизительно. Я, Богиня, создавшая этот мир, стояла в стороне, пока мои друзья, мои дети сражались за мою жизнь.

— Тео! — заорал Винсент, и я увидела, как один из червей, прорвав кольцо, несся прямо на меня.

Мир сузился до одной точки: раззявленная пасть, ряды игольчатых зубов, песок, взлетающий из-под тела твари. Ноги приросли к земле. Сердце пропустило удар.

Секунда — и меня разорвут.

Винсент метнулся наперерез червю, не дав ему доползти до меня. Он двигался с той особенной, нечеловеческой быстротой. Наёмник врезался в тварь плечом — глухой, сильный удар, от которого червь пошатнулся, потерял траекторию, и они с Винсом покатились по песку, подняв тучу пыли. Меч вылетел из руки, сверкнул на солнце и упал в трёх шагах — бесполезный, как игрушка.

Но Винс не отпускал червя. Он вцепился в жвалы голыми руками, пальцы побелели от напряжения, мышцы на руках вздулись жгутами. Он держал пасть твари раскрытой, не давая ей сомкнуться, и песок сыпался ему на лицо, смешиваясь с потом и кровью из разбитых губ.

— Винс! — закричала я, бросившись вперёд. Песок чавкал под ногами, тормозил, не пускал.

Тварь дёрнулась, выгибаясь всем телом, и одно из жвал — острое, как бритва, отполированное песком до зеркального блеска — полоснуло наёмника по боку. Я увидела, как порвалась рубаха и брызнула кровь — тёмная, густая, моментально впитывающаяся в светлую ткань.

Винс вскрикнул — коротко, сквозь зубы, скорее рык, чем крик, — но не отпустил. Только сжал челюсти червя с такой силой, что хитин затрещал, пошёл мелкими трещинами, из которых сочилась жёлтая, дурнопахнущая сукровица.

Он лежал под тварью, залитый её внутренностями и собственной кровью, но не отпускал. Глаза его — светлые, почти прозрачные — горели той самой пугающей решимостью, когда человек перестаёт быть человеком и становится стеной.

— Сейчас! — рявкнул он.

Я увидела на песке упавший меч Винса и подняла его, одним ударом отрубив твари голову. Меч казался таким легким, а удар был таким сильным, что я даже удивилась, что страх и адреналин способны сделать с человеческим телом.

Тело червя дернулось в последний раз и замерло.

Другие твари, увидев гибель собрата, замерли на мгновение, а потом начали отступать, уходя обратно в песок. Через минуту от них не осталось и следа.

Мы стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга.

— Живы? — выдохнул Винсент и попытался встать на ноги.

— Винс! — я подлетела к нему, отбрасывая окровавленный меч обратно на песок, и упала на колени перед наёмником.

Бок его был распорот. Глубоко, до ребер.

— Дурак! — заорала я в ужасе. — Зачем?! Зачем ты полез?!

— Ты бы умерла, — прохрипел он, глядя на меня мутнеющими глазами.

— Я бы... я бы что-нибудь придумала!

Он усмехнулся сквозь боль и закрыл глаза.

— Не смей! — я тряхнула его. — Винсент! Не смей отключаться! Слышишь?!

— Тео, вода! — крикнул Вейн. — Фенра, сможешь?

Фенра подползла, бледная как смерть, положила руки на его рану. Зелёный свет вспыхнул и погас.

— Не могу, — прошептала она. — Сил нет.

— Тогда просто давите! — рявкнул Вейн. — Кровь нужно остановить!

Тео принес воду. Я вылила её на рану, пытаясь промыть, но кровь все текла и текла, делая мои усилия бесполезными. Вскоре совместными усилиями мы смогли уменьшить кровотечение.

— Надо зашить, — сказала Веспера, протягивая мне иглу и нитку — у нее всегда было с собой, привычка наёмника. — Сможешь?

— Смогу, — я взяла иглу, хотя руки тряслись. — Держите его.

Винсент застонал, когда игла вошла в его тело, сжал зубы так, что желваки заходили. Я не очень аккуратно, но максимально быстро орудовала иголкой, будто зашивала порванное платье, а не раненного мужчину.

— Терпи, — прошептала я. — Терпи, пожалуйста.

Я шила, как умела — криво, наспех. Руки были по локоть в его крови, перед глазами всё плыло, но я не останавливалась.

— Молодец, — тихо сказал Вейн. — Ещё немного.

Последний стежок. Я откинулась назад, чувствуя, как силы покидают меня. Сейчас бы вино мне не помешало.

— Жить будет? — спросил Киран дрожащим голосом.

— Будет, — ответила Фенра, прислушиваясь к дыханию Винсента. — Если лихорадка не начнется.

— Не начнется, — отрезала я. — Пусть только попробует.

Мы сидели вокруг него, глядя, как вздымается и опускается грудь. Живой. Пока живой. Но какова вероятность возможного заражения? Процентов девяносто?

— Надо уходить, — сказала Веспера. — Кровь привлечет других тварей.

— Он не дойдёт, — возразила я.

— Донесём.

Тео и Веспера соорудили носилки из плащей и копий. Винсент был тяжелым, очень тяжелым, но они справились — вдвоем потащили его вперед по направлению, заданному Вейном. Я шла рядом, сжимая руку Винса своей окровавленной. Она была горячей — начиналась лихорадка, которой так боялась Веспера, и я ничего не могла с этим поделать.

— Только не умирай, — шептала я. — Только не смей умирать. Слышишь?

Он не отвечал. Но пальцы его слабо сжимали мои в ответ, от чего я чуть не заплакала.

Я ни разу не сказала ему о том, что чувствовала к нему, и боялась, что уже не успею. Пальцами второй руки провела по его горячему лицу, погладила щетинистую щеку и большим пальцем провела по сухим губам, которые не так давно меня целовали. Я могла его потерять. Чувствуя, как затряслась нижняя губа, поспешила отвернуться, чтобы никто этого не увидел.

Мы нашли укрытие за скалами — небольшую пещеру, почти нору, втиснутую между камней. Винсента положили в центре пещеры, на подстилку из плащей. Я сидела рядом, не выпуская его руки, второй я поглаживала его по влажному горячему лбу и коротким жёстким волосам.

— Я покараулю, — сказал Тео. — Отдыхай.

— Я не усну, — ответила я. На самом деле я не хотела оставлять Винса. Казалось, если я отпущу его руку, он умрёт. Утром я проснусь, а он уже холодный…

— Попробуй.

Я не ответила.

Когда остальные затихли, я осторожно откинула край рубахи Винсента, чтобы осмотреть рану. Кровь остановилась, швы держались — чудо, что вообще получилось остановить кровь, рана была ужасной.

Так же я заметила, что всё его тело было покрыто шрамами. Я знала, что он воин. Знала, что много лет провел в боях. Но одно дело — знать, и другое — видеть. Пока я зашивала его, мне было не до рассмотрения его крепкого тела, но сейчас в свете разведенного костра я могла увидеть каждую чёрточку, оставленную на нем.

Шрамы были везде. На груди — длинные, от меча. На плечах — круглые, от стрел. На руках — мелкие, рубленые, от схваток в ближнем бою. Спину я рассмотреть не могла, но была уверена, что там дело обстоит ещё хуже. Провела пальцем по самому длинному шраму, от живота до груди, почти прямому, как будто Винса пытались разделать как животное на убое.

— Сколько же ты вынес, — прошептала я.

— Много.

Я вздрогнула. Винсент смотрел на меня — мутным, но осмысленным взглядом. В свете костра его глаза казались двумя кусками старого янтаря: тёплыми, глубокими, с золотистыми искрами, которые плавали в глубине. Ресницы отбрасывали длинные тени на впалые щёки.

— Ты очнулся?

— Не спал, — прохрипел он. Губы потрескались, в уголках запеклась кровь, но голос, пусть и слабый, звучал ровно, без дрожи. — Просто сил не было говорить.

Я хотела рассмеяться — от облегчения, от злости, от того, что он всё ещё здесь, со мной. Вместо этого сжала его пальцы, слишком горячие, сухие. Он не отдёрнул руку. Наоборот — слабо, но ощутимо сжал в ответ.

— Дурак, — выдохнула я. — Зачем ты полез?

— Сказал уже.

— Скажи ещё раз.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В отсветах пламени его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, глубокие тени под глазами, шрамы, которые тянулись от виска к подбородку, как трещины на старой скульптуре.

— Потому что я не смогу без тебя, — сказал он тихо, и каждое слово ложилось на воздух тяжёлым, горячим камнем. — Потому что если ты умрёшь, мне незачем будет жить.

— Винс...

Я не договорила. Он провёл большим пальцем по тыльной стороне моей ладони — медленно, будто запоминая каждый миллиметр кожи. Жест был таким простым, почти бессознательным, но от него у меня перехватило дыхание.

Он уже не смотрел мне в глаза. Его взгляд скользнул ниже — на мои губы, на руки, которыми я зашивала его рану, на пятна крови, засохшие под ногтями. И в этом взгляде не было ни страха, ни боли.

— Я тоже, — прошептала я, наклоняясь ближе, так, что прядь волос упала на его грудь. — Не смогу без тебя.

Он чуть заметно улыбнулся — уголком губ, той скупой, мужской улыбкой, которая мне так нравилась. А потом закрыл глаза, и я почувствовала, как его дыхание выровнялось, как напряжение ушло из плеч. Я сидела, держа его за руку, и смотрела, как тихо вздымается его грудь. Живой.

— Выкарабкайся, — шепнула я. — Пожалуйста. Я не хочу тебя терять.

Костер потрескивал. Где-то за стенами пещеры выли твари. А я сидела, прижимая его руку к своей груди, и думала, что если он умрёт, то ни закрытие Разлома, ни возвращение Наверх мне уже не будет нужно.

— Спи, — снова сказал Тео тихо из темноты. — Я покараулю.

— Тебе тоже надо отдохнуть, — снова заспорила я.

— Я выдержу. А ты отдохни, ты сегодня держалась, как настоящий боец, я видел, как ты снесла червю голову, это было нечто.

Я хотела возразить, сказать, что это было тяжело, что я не заслуживаю похвалы, но усталость навалилась такой тяжестью, что глаза закрылись сами, и на споры сил не было. Последнее, что я услышала перед сном — тихий голос Вейна, который что-то шептал Фенре на эльфийском. И мерное дыхание Винсента рядом.

Оазис

Пустыня вокруг казалась бесконечной. Барханы сменялись барханами, горизонт дрожал в мареве, и каждый раз, когда мы поднимались на очередной холм, за ним открывался точно такой же пейзаж — песок, песок, песок. Ни жизни, ни движения, ни надежды. Только ветер, гонящий мелкую колючую пыль, и солнце, равнодушно палящее сверху.

Винсента несли на носилках, меняясь каждые полчаса. Он то приходил в себя, то снова проваливался в забытье. Рана на боку, которую я зашивала в спешке, подсохла, но вокруг неё расползался нехороший багровый отек. Фенра, сама едва державшаяся на ногах, каждую остановку прикладывала к ней ладони, пытаясь вытянуть жар, но силы её были на исходе.

— Он держится, — сказала она после очередной попытки, вытирая пот со лба. — Но если мы не найдем воду и не дадим ему отдохнуть в тени, лихорадка вернется. И тогда...

— Найдем, — ответил Вейн, но в его голосе не было привычной уверенности.

Он сам едва держался на ногах. Проклятие, которое дало ему передышку первые пару дней в пустыне, теперь возвращалось с удвоенной силой — он сгорбился ещё сильнее, клюка дрожала в руках, дыхание стало хриплым и прерывистым. Но он продолжал упрямо идти вперед, не позволяя себе жаловаться.

Я шла рядом с носилками, сжимая руку Винсента. Ладонь его была горячей, пальцы слабо сжимали мои в ответ, когда он приходил в себя. Я шептала что-то ободряющее, сама не слыша своих слов. Вода, которую мы экономили, заканчивалась — оставалось по пару глотков каждому, не больше.

Киран брел в хвосте, понурив голову. Он перестал шутить ещё утром — молчал, только иногда поднимал глаза к небу, будто искал там спасения. Лицо его теперь напоминало маску — обветренную, обгоревшую, с глубокими тенями под глазами, кожа жутковато обтягивала его лицо. Мальчишка совсем исхудал.

Веспера, сменившая Тео на носилках, шла, широко расставив ноги для устойчивости. Огромная, мощная, она казалась единственной скалой в этом песчаном море — но и у неё силы были на исходе. Её руки дрожали, когда она перехватывала носилки поудобнее.

Тео шёл впереди, высматривая путь. Его рог, обычно блестящий на солнце, потускнел, чешуя на руке посерела и облупилась. Он то и дело оглядывался на нас — проверял, все ли идут, не отстал ли кто. Как всегда, сама забота. И каждый раз, когда его взгляд падал на меня, в нём мелькало что-то странное. Кажется, он начал что-то подозревать, было слишком много странностей, которые я никак не могла объяснить, а он был слишком внимательным, в его голове наверняка начала складываться картина, но кусочков пока не хватало, к моему счастью, потому что я не знала, как всё ему объяснить, и не была уверена, что он выслушает меня. Может просто сожжет в качестве мести? Я бы так и поступила.

— Смотрите! — вдруг закричал он, останавливаясь на вершине очередного бархана. Голос его сорвался от напряжения и надежды. — Там зелень!

Мы рванули вперед, забыв об усталости. Сперва мы подумали, что это очередная игра нашего сознания, снова мираж, но чем ближе мы подбирались, тем яснее понимали, что дошли.

Огромная котловина, окруженная скалами из желтоватого песчаника, пряталась между барханами. Скалы были испещрены трещинами и выступами, ветер за долгие века выточил в них причудливые формы — одни напоминали зверей, другие — лица.

Пальмы — высокие, раскидистые, с сочными зелёными листьями — росли по берегам небольшого озера. Не меньше двух десятков, они тянулись к солнцу, и листья их шелестели на легком ветерке, создавая единственный звук в этой безмолвной тишине. Стволы их были покрыты грубой корой, в тени которой прятались мелкие ящерицы — мы видели, как несколько юркнули в щели при нашем приближении.

Вода в озере была такой прозрачной, что видно было дно — песок, камни, даже рыбок, мелькающих в глубине, мелкие, серебристые, они сновали стайками, и отражения их плясали на водной глади. Вода пахла тиной и свежестью — запах, от которого у меня закружилась голова.

Вокруг озера зеленела трава — сочная, высокая, по колено, она колыхалась под ветром, как море. Цвели какие-то кусты — мелкие белые цветы, источающие тонкий, сладковатый аромат. Над ними жужжали насекомые — первые живые существа, которых мы встретили за многие дни, не считая тех тварей, что пытались нас сожрать.

Воздух здесь пах иначе. После раскаленной пустыни это казалось настоящим чудом. Чем-то этот райский уголок напоминал мне дом, Наверху было так же красиво.

— Вода! — заорал Киран и рванул вниз, слетая с бархана кубарем и поднимая тучи песка.

Мы побежали за ним. Я помню, как влетела в воду прямо в одежде, — просто упала, погрузилась с головой, и прохлада обожгла кожу, смывая песок, пот и усталость. Рядом плескались остальные — Киран хохотал и плакал одновременно, зачерпывая воду пригоршнями и выливая себе на голову. Веспера яростно терла лицо, сдирая засохшую корку грязи. Тео просто лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо, вода колыхалась вокруг него, лаская чешуйчатую кожу.

Винсента мы занесли в тень, под самую большую пальму. Ствол её был таким толстым, что в обхвате его не смогли бы сомкнуться руки и трех человек, листья создавали густой полог, сквозь который пробивались лишь отдельные лучи солнца, рисуя на песке причудливые узоры.

Я осторожно промыла его рану чистой водой. Отек уже не казался таким страшным — краснота немного спала. Фенра, стоя на коленях рядом, нарвала каких-то листьев с ближайших кустов, растерла их в кашицу и приложила к ране. Листья эти пахли терпко и пряно, и под их действием кожа вокруг раны начала розоветь.

— Я чувствую корни, — сказала дриада, оглядываясь. Она поднялась и пошла вдоль берега, касаясь пальцами травы, кустов, стволов пальм. — Они тянут воду из недр, питают все вокруг. Корни эти старые, очень старые — им сотни, может быть, тысячи лет.

Она прижалась щекой к стволу пальмы и закрыла глаза. Лицо разгладилось, зелень кожи стала ярче, а засохшие было ветки в волосах вдруг ожили — на них проклюнулись крошечные ярко-зеленые листочки.

— Ты питаешься? — спросил Вейн, подходя и осторожно касаясь одного из листиков.

— Да, — она улыбнулась впервые за долгое время. — Я будто заново родилась. Эта земля делится со мной силой.

Мы провели в оазисе два дня.

Два дня блаженства, отдыха, почти забытого счастья. Утро первого дня началось с того, что мы просто сидели на берегу и смотрели на воду. Никто не говорил — слова были лишними. Солнце поднималось над пальмами, окрашивая все в золотистый цвет, и это было так красиво.

Вода в озере менялась в течение дня — на рассвете она была розовой, в полдень — синей, а к вечеру становилась оранжевой, отражая закат. Рыбки плескались у самого берега, не боясь нас, а мелкие птички — серые, с длинными хвостиками — прилетали на водопой и щебетали так звонко, что казалось, будто мы не в пустыне, а в райском саду.

Потом мы мылись. По очереди, отойдя за кусты, стирали одежду, развешивали ее на ветках. Белье сохло быстро — ветер и солнце делали свое дело. Киран нашел мелкий песок у самого берега и тер им кожу, сдирая засохшую грязь. Веспера сидела по пояс в воде, закрыв глаза, и лицо её обычно суровое, казалось почти безмятежным. Она распустила свои волосы, и вода струилась по ним, смывая пыль и пот.

— Никогда не думала, что буду так радоваться простой воде, — сказала она, когда я села рядом на прогретый песок рядом с ней.

— Я тоже, — ответила я.

Песок здесь был не такой, как в пустыне — мелкий, белый, приятный на ощупь. Он не обжигал, а мягко грел, и в нём было удивительно удобно сидеть.

— Ты знаешь, — вдруг сказала Веспера, не открывая глаз, — я ведь боялась, что мы не дойдем. Что все умрут. Особенно... особенно он.

— Тео? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Да, — она помолчала, и я видела, как дрогнули её ресницы. — Он такой... наивный. Добрый.

И глупый, да.

Я хотела спросить о её чувствах к нему, но уже слышала ответ во время её разговора с дриадой. Да и всё у неё было написано на лице.

Фенра и Вейн сидели в тени пальмы, прислонившись друг к другу. Корни пальмы выступали из песка, образуя сиденья, и они устроились на них, как на скамье. Вейн выглядел усталым, но спокойным, Фенра — почти цветущей.

— Ты оживаешь, — сказал Вейн, касаясь одного из листиков.

— Здесь хорошо, — ответила она. — Я чувствую силу земли каждой клеткой. Этот оазис — как сердце пустыни, оно бьется глубоко под землей, и кровь его — вода, а вены — корни.

— А я чувствую только старость, — усмехнулся он, но в голосе его не было горечи.

— Не говори так.

— Почему? Это правда. Я стар, Фенра. Проклят. Моё тело разваливается, я чувствую это каждым вздохом.

— Но дух твой молод, — она повернулась и посмотрела ему в глаза. Глаза её — темно-зеленые, с вертикальными зрачками — смотрели с такой нежностью, что Вейн отвел взгляд. — Ты сильнее многих, кого я знала. Ты прошел через то, что сломало бы любого, но ты здесь, и не думаешь сдаваться.

— Ты слишком добрая.

— Нет, — она покачала головой, и ветки в волосах зашелестели. — Я не добрая. Просто я вижу тебя настоящего. Не этого, — она коснулась его морщинистой щеки, провела пальцем по глубокой складке у рта, — а того, кто внутри. И тот, внутри — прекрасен.

Вейн смотрел на неё внимательным взглядом. В глазах его, фиолетовых, глубоких, стояли слезы.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как давно я не слышал таких слов.

Он закрыл глаза и прижался щекой к её плечу. Фенра обняла его, притянув ближе, и они замерли, утешая друг друга.

К вечеру Киран развел костёр. Нашел сухие ветки и долго возился с огнивом, пока тонкая струйка дыма не пошла вверх. Потом ещё дольше раздувал слабый огонек, пока тот не разгорелся в потрескивающее пламя. Мы сидели вокруг, глядя на огонь. Языки пламени плясали, отбрасывая на наши лица золотистые тени. Где-то вдалеке, за барханами, завывал ветер — там была пустыня, холодная и враждебная. А здесь было тепло, уютно и спокойно. Моими любимыми моментами в нашем путешествии были именно вечера у костра, когда мы собирались вместе, едва ли не обнявшись друг с другом, грелись у яркого пламени и говорили. Мне очень нравилось с ними говорить, казалось, они понимали меня без слов. Они открывались мне, а я открывалась им.

Перед сном я долго смотрела на спящего наёмника и прижималась щекой к его ладони, чувствуя его жар.

— Ты обещал, Винс. Обещал.

Утром Винсенту стало лучше. Он поднялся, опираясь на палку, и сделал несколько шагов, стараясь не морщиться от боли. Мы все замерли, глядя на него. Солнце только поднялось над барханами, окрашивая оазис в золотисто-розовые тона, и в этом свете Винсент казался почти здоровым.

— Жить буду, — объявил он, морщась от боли, но в голосе звучала такая уверенность, что мы невольно улыбнулись.

— Рано, — возразила Фенра. — Тебе нужно ещё хотя бы день отдохнуть.

— Нет времени, — он покачал головой. — Разлом ждет. И чем дольше мы тут сидим, тем больше тварей из него выползет, и тем больше людей пострадают.

— А ты умрешь, если поторопишься.

— Не умру, — отрезал он и посмотрел на меня. — Я обещал.

Спорить было бесполезно. Мы собрались, наполнили бурдюки водой — каждый до краев, сколько могли унести. Набрали плодов — Вейн нашел на кустах что-то вроде фиников, сладких и сытных. Фенра нарвала целебных трав, замотала их в тряпицу и спрятала за пазуху, наверняка нам пригодится. Теодор помог Винсу помыться и постирать одежду, а когда она высохла, мы направились дальше.

Оазис оставался позади. Я оглянулась на прощание — пальмы, вода, трава, все это залитое утренним солнцем, казалось сном, который вот-вот растает.

— Идём, — сказал Винсент, беря меня за руку.

Я кивнула и шагнула в песок, сжимая его сухую ладонь двумя руками.

Храм забытых

Пустыня встретила нас привычной жарой, но теперь мы были готовы — бурдюки полны воды, припасы пополнены, силы восстановлены. Винсент, хоть и морщился при каждом шаге, шёл сам, отказавшись от носилок. Только палка в его руке выдавала, как тяжело ему давался каждый шаг. Я молилась, чтобы швы не разошлись, и кровотечение снова не началось от чрезмерных нагрузок.

— Долго еще? — спросил Киран, когда солнце поднялось в зенит и жара стала невыносимой.

— По карте — к вечеру должны выйти к храму, — ответил Вейн, разворачивая потрепанный пергамент.

— К храму? — переспросил Тео. — В пустыне есть храм?

— Древний. Очень древний, — Вейн сощурился, вглядываясь в линии. — Гораздо старше, чем все, что мы видели. Его строили не люди и не эльфы, судя по легендам.

— А кто строил? — насторожилась Веспера.

Вейн помолчал, потом убрал карту.

— Боги, — ответил он. — Или те, кто считал себя богами.

Я внутренне сжалась.

Мы шли молча. К закату горизонт изменился. Сначала я подумала, что это мираж — слишком уж правильными были очертания, но по мере приближения сомнения исчезали.

Храм.

Огромное сооружение из жёлтого песчаника возвышалось посреди пустыни, как древний великан. Оно было столь огромным, что даже вблизи невозможно было охватить взглядом целиком — глаз терялся в деталях, перебегая с одной колонны на другую, с одного барельефа на следующий. Колонны — их были десятки, — тянулись к небу, увенчанные каменными цветами. Каждая была толщиной в обхват трех человек, и поверхность их покрывала такая тонкая резьба.

Стены храма уходили ввысь, теряясь в сумерках. Они были сложены из каменных блоков, подогнанных друг к другу с такой точностью, что между ними нельзя было просунуть и лезвие ножа. В свете заходящего солнца камень отливал золотом, и казалось, будто храм горит изнутри собственным светом.

Барельефы покрывали каждую свободную поверхность. Люди, звери, чудовища — они переплетались в причудливых сценах, значение которых ускользало от понимания. Вот крылатый лев терзает человека. Вот женщина с головой змеи кормит детеныша. Вот фигура огромного человека возвышается над толпой молящихся.

Я узнавала эти изображения. Помнила, как придумывала их, рисовала эскизы, воплощала в камне. Тогда я ещё не знала, кто будет населять этот мир и как он будет выглядеть, но у меня было столько идей, которые хотела воплотить в жизнь.

— Жуткое место, — поежился Киран, разглядывая ближайший барельеф. — Кого тут только не наваяли. Смотри, это же ты? — он ткнул пальцем в фигуру с рогами.

— Не я, — ответил Тео, но в голосе его не было уверенности.

Вход зиял чернотой — огромный проем, в котором мог бы поместиться целый дом. Внутри не было видно ничего — только тьма, густая, осязаемая, от которой веяло холодом.

— Нам туда? — спросил Киран, и в его голосе прозвучали нотки страха.

— Да, — ответил Вейн, сверяясь с картой. — Через храм — кратчайший путь к Разлому.

Винсент, опираясь на палку, шагнул вперед, ведя нас за собой.

— Идём, — сказал он. — Времени мало.

Тьма сомкнулась вокруг нас, как вода. Густая, осязаемая, она давила на глаза и на уши. Каждый вдох требовал усилия, а каждое движение отдавалось эхом в бесконечных коридорах. Винсент зажег факел — единственный, который мы сберегли от костра в оазисе, — и пламя выхватило из мрака часть огромного зала.

Зал был столь велик, что свет не достигал ни стен, ни потолка. Колонны уходили в темноту, теряясь где-то высоко над головой. Пол был выложен каменными плитами, каждая размером с небольшую комнату. Между плитами пробивался песок, принесенный ветром за долгие годы.

— Здесь есть кто? — шёпотом спросил Киран.

Слава Богам, ему никто не ответил.

— Не нравится мне это, — буркнула Веспера, сжимая тесаки. Лезвия тускло блеснули в свете факела.

Мы двинулись вперед, держась ближе друг к другу. Факел выхватывал лишь небольшой круг света, за которым начиналась непроглядная тьма. Воздух становился холоднее с каждым шагом. Пустынная жара осталась за стенами храма — а здесь царил могильный холод. Дыхание начало вырываться белыми облаками пара.

— Долго нам идти? — спросил Тео. Голос его звучал глухо, будто издалека.

— Понятия не имею, — честно ответил Вейн. Он шёл, опираясь на клюку, и каждый шаг отдавался эхом.

Мы шли. Время тянулось бесконечно.

— Здесь кто-то есть, — вдруг прошептала Фенра, останавливаясь. — Я чувствую. Что-то древнее. Очень древнее.

— Где? — Винсент поднял факел выше.

— Везде, — ответила она. — Оно смотрит на нас.

Мы замерли, вглядываясь в темноту. Ничего. Только колонны, стены, бесконечный каменный пол. И вдруг Тео вздрогнул. Сильно, всем телом, будто его ударили. Лицо его побледнело, глаза расширились в ужасе.

— Тео? — Веспера шагнула к нему. — Ты чего?

— Я... — он запнулся, прижимая руку к виску. — Я слышу...

— Что слышишь?

— Голос, — выдохнул он. — В голове. Он зовет кого-то.

— Кого?

Но Тео не ответил. Смотрел куда-то в темноту, в самую её гущу, и глаза его становились всё шире.

А потом я почувствовала. Огромное, древнее существо заполняло собой всё пространство вокруг, давило на сознание и проникало в мысли.

И оно звало меня.

— Ты пришла, — голос раздался у меня в голове.

— Кто ты? — подумала я в ответ, не решившись говорить вслух.

— Ты не помнишь? Ты создала меня.

Я замерла, судорожно пытаясь вспомнить существо.

— Ты...

— Да. Я тот, кого ты заперла здесь. Тот, о ком забыла. Я ждал тебя тысячи лет.

Из темноты выступила фигура.

Огромная, она двигалась бесшумно, будто не касаясь пола, росту в ней было метра четыре, не меньше, но пропорции оставались человеческими — широкие плечи, узкие бедра, длинные руки, опущенные вдоль тела. Кожа её отливала темно-синим, почти черным, и на ней пульсировали светящиеся узоры — такие же, как на стенах храма.

Лицо... лицо невозможно было описать словами. Оно менялось, текло, принимало то одни черты, то другие. Мгновение — это было лицом прекрасной женщины, следующее — мордой зверя, потом — безликой маской с одними глазами.

Глаза. Два огненных угля, они смотрели прямо на меня, но в них не было ненависти — только боль. Бесконечная, тысячелетняя боль, которую причинила я.

— Что это за чёрт? — выдохнул Киран, пятясь.

— Не двигайтесь, — приказал Винсент, вставая в боевую стойку.

Но создание не смотрело на них. Оно смотрело только на меня.

— Я помню твои руки, — пришел мысленный голос. — Помню, как ты создавала меня ими. Твои пальцы лепили эту плоть, твое дыхание вдувало жизнь, твоя воля дала мне разум. Ты была прекрасна тогда.

Оно шагнуло ближе. Винсент дернулся, заслоняя меня, но создание даже не взглянуло на него — только подняло длинную руку, жестом останавливая наёмника. Винсент замер, будто наткнулся на невидимую стену.

— Не мешай, смертный, — прозвучало в головах у всех — я видела, как вздрогнули остальные. — Я говорю не с тобой.

— Отойди от нее! — рявкнула Веспера, замахиваясь тесаком. Они не слышали наш разговор с существом, но знали, что мы говорили с ним.

— Я не причиню ей вреда. Не сейчас.

Оно склонило голову, разглядывая меня. Узоры на его коже пульсировали быстрее.

— Ты изменилась, — сказало оно в моей голове. — Стала меньше. Слабее. Смертнее. Куда делась твоя сила, мать?

— Я... потеряла её, — ответила я вслух. — Меня изгнали.

— Изгнали? — в его голосе мелькнуло удивление. — Боги могут изгонять Богов?

— Могут.

Создание смотрело долго. Узоры на его коже пульсировали, меняя цвет, а по храму пронесся страшный звук, напоминающий содрогающийся вой, и вдруг я поняла — оно смеется.

— Ты создала меня для забавы, — до меня дошла его мысль. — Ты играла со мной, как с игрушкой. А когда я стал слишком сильным, слишком настоящим, ты испугалась и заперла меня здесь. На тысячу лет. В темноте. В одиночестве.

От каждого его слова в моей голове дрожали стены храма, я вздрагивала, как от пощечин, но ответить мне было нечем.

— Я...

— Ты даже не вспомнила обо мне. Ни разу. Я чувствовал это — твое равнодушие. Ты жила своей жизнью, развлекалась, создавала новых существ, а я гнил здесь совсем один.

— Прости, — выдохнула я. — Прости меня.

— Поздно, — мысль ударила болью. — Тысячу лет одиночества не искупить одним словом.

— Я знаю, но я здесь. Я пришла. И мне очень жаль, прости меня.

— Ты пришла, чтобы убить меня?

— Нет, чтобы освободить.

Я не знала как, но знала, что была обязана это сделать, я совершила с ним непростительные вещи, и должна все исправить. Что это, если не судьба? Она привела нас в этот мною забытый храм, значит, я должна исправить все свои ошибки, иначе как я вернусь домой, зная, что здесь остались мои дети, которые продолжают страдать из-за меня. Если это путешествие было начато с целью искупить мою вину, но я должна начать именно с него.

Создание смотрело на меня, и в глазах его — двух углях, горящих в темноте — что-то менялось. Боль оставалась, но к ней примешивалось что-то еще. Недоверие. Надежда. Страх.

— Освободить? — переспросило оно. — Ты можешь?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я попробую. Когда закрою Разлом, когда верну силу... Я вернусь сюда и выпущу тебя.

— Ты вернешься? — в мыслях было столько неверия, что у меня сердце разрывалось.

— Клянусь, — сказала я. — Теперь я изменилась, я больше не бросаю своих.

— Своих? — создание обвело взглядом моих спутников и глухо рассмеялось. — Как эти смертные? Они — твои?

— Да, — ответила я. — Они моя семья.

Создание смотрело долго. На Винсента, замершего с мечом наготове. На Весперу, сжимающую тесаки в своих огромных ладонях. И на Тео. На Тео оно смотрело особенно долго.

— В нём твоя Искра, — сказало оно. — Я чувствую. Ты вдохнула в него часть себя, как в меня когда-то.

Я кивнула, так же мельком посмотрев на парня. Он с легким прищуром наблюдал за существом, словно пытался разобрать, о чем он говорит и чего хочет.

— Зачем?

— Тоже эксперимент, — призналась я мысленно, не рискнув сказать это вслух. Признание вышло горьким. — Хотела увидеть, как мир сломает его.

— И как? Сломал?

— Нет, — я улыбнулась сквозь слезы. — Он оказался сильнее.

Создание молчало, а потом кивнуло — один раз, едва заметно.

— Уходите, — пришла мысль. — Я не буду вас останавливать, но и помощи моей не ждите.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не благодари, просто уходи. И помни: я буду ждать, как ждал тебя все эти годы. Если ты обманешь снова... — оно не договорило, но угроза повисла в воздухе, осязаемая, как холод.

— Я не обману тебя, — пообещала я.

Создание развернулось и начало растворяться в темноте.

— Теодора, — выдохнул Киран. — Что это было? Ты с ним говорила? Как?

— Неважно, — ответила я. — Идём.

— Но...

— Идём, я сказала.

Голос мой прозвучал резче, чем хотелось, но мне было не до вежливости, хотелось убраться из храма как можно скорее. Киран замолчал, но в глазах его застыли вопросы, ответов на которые он не получит. Мы пошли дальше, Винсент крепко сжимал мою руку своей горячей и сухой ладонью, молчаливый и надежный, как скала. Веспера оглядывалась на темноту, она была готова к битве ещё до того, как вошла в храм, и не расслаблялась ни на секунду. Фенра и Вейн переглядывались, но молчали, кажется, между ними тоже происходил какой-то немой диалог.

И только Тео...

Он шёл чуть позади, а не рядом, как обычно. Я чувствовала его взгляд — тяжелый, вопрошающий, парень был натянут как стрела, его плечи были напряжены, а кулаки сжимались. И тогда я поняла, что он слышал. Вероятно, моя искра в нём позволила вклиниться в наш мысленный диалог, возможно, он слышал не всё, но суть он точно понял. Пазлы сложились, и в его голове наконец-то появилась цельная картинка.

Я обернулась, встречаясь с ним взглядом, в его глазах не было злости — только растерянность, боль и непонимание.

— Тео, — начала я тихо.

Он покачал головой, чуть-чуть, почти незаметно, а затем отвернулся от меня. Когда я попыталась дотронуться до его руки, он отшатнулся от меня и отошел максимально далеко под удивленные взгляды нашего отряда.

Тео всё знал, и он захочет уничтожить в себе всё хорошее, что испытывал ко мне до этого дня.

— Теодора, — позвал Винсент. — Все хорошо?

— Да, — ответила я. — Всё хорошо.

Это было неправдой, но правду я сказать не могла. Не здесь. Не сейчас. Я бы не пережила, если бы на лице Винса появилось то же выражение, что и у Тео, это разрушит меня. А если Тео всё расскажет остальным? Если они оставят меня? Что же я буду делать?

Приют

Мы вышли из храма на рассвете следующего дня.

Я оглянулась на вход в храм — чёрный провал в скале, обрамленный каменными колоннами. Внутри по-прежнему было темно, но мне казалось, что два уголька во тьме наблюдают за нами.

Мы шли молча. Пустыня вокруг уже не казалась такой враждебной — может быть, потому что мы знали, что скоро она закончится. Вейн говорил, что после храма до края пустыни оставалось всего два дня пути. Два дня, и мы выйдем к окраинам, где ещё сохранилась жизнь. Где есть вода, трава и, возможно, живые люди.

Два дня. Я считала не дни — шаги. Каждый шаг приближал нас к Разлому. И каждый шаг отделял от меня Теодора. Он стал замкнутым и совершенно не хотел обсуждать со мной произошедшее.

Он шёл впереди, чуть в стороне от остальных, и не оборачивался на нас, как делал это раньше. Я видела его спину — прямую, напряженную, хвост, который нервно дергался из стороны в сторону. Он знал. Знал всё. И теперь я боялась даже представить, что творится у него в голове, и какими будут последствия для меня, нашего отряда и всего мира.

Я пыталась поймать его взгляд несколько раз за эти два дня. Подходила, начинала разговор, но он всегда находил способ отвернуться, уйти, занять себя чем-то другим. Проверял припасы, помогал Винсенту, разговаривал с Кираном, смеялся с Весперой. Со всеми, кроме меня. Я этого заслужила, но это было так больно…

— Тео, — позвала я в первый день, когда мы остановились на привал.

Он поднял голову, посмотрел на меня — и отвел взгляд.

— Мне нужно проверить бурдюки, — сказал он и отошел.

Я осталась стоять с открытым ртом, чувствуя, как внутри что-то ломалось. На второй день я попробовала снова. Догнала его, когда он отошел в сторону, якобы за какой-то надобностью. Подошла почти вплотную, коснулась рукава.

— Тео, нам нужно поговорить.

Он остановился, но не обернулся. Стоял, глядя куда-то вдаль, на барханы, уходящие за горизонт. Ветер трепал его волосы, и я видела, как напряжены его плечи.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Я не могу сейчас.

— А когда сможешь?

— Не знаю, — он наконец повернулся, и я увидела его лицо. Не злое, нет — просто уставшее. Растерянное. — Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что думать. Я просто... дай мне время.

— Я дам, — ответила, хотя внутри все кричало — нет, не давай, не отпускай, объясни, пока не стало поздно. — Сколько нужно.

Он кивнул и ушел, а я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как чувство вины камнем давило на мои плечи. Пальцы все ещё чувствовали прикосновение к его горячей ладони. Я подняла руку к своему лицу, рассматривая её, пока след от прикосновения не простыл, и сжала руку в кулак.

— Он остынет, — сказал Винсент, подходя сзади. Я даже не слышала, как он приблизился. — Дай ему время.

— А если не остынет? — я повернулась к наёмнику, испытывая неожиданную для себя необходимость коснуться его. — Если он... если он больше не сможет на меня смотреть? Что тогда?

Винсент посмотрел на меня долгим взглядом. В его светлых глазах, обветренных и усталых, было сочувствие, от которого у меня сжалось сердце. Он не знал, в чём было дело и из-за чего Тео начал меня избегать, но старался меня утешить.

— Тогда будешь жить дальше, — сказал он. — Как жила до него. Как жила до нас всех. Ты сильная.

— Я не сильная, — прошептала я. — Я притворяюсь.

— Знаю, — он взял меня за руку, сжал пальцы. — Но притворяешься убедительно.

Я не знала, смеяться мне или плакать. В итоге не сделала ни того, ни другого — просто стояла, сжимая его руку, и смотрела в его глаза, пока не набралась смелости подняться на носочки, чтобы дотянуться до его губ, и накрыла их своими обветренными.

Он ответил сразу — крепко, жадно, будто боялся, что я передумаю. Одной рукой прижал меня к себе, второй осторожно — так осторожно, словно я могла сломаться, — гладил по спине. Когда я отстранилась, в его глазах стояло то же самое, что чувствовала я сама.

— Не делай так больше, я так испугалась за тебя.

— Не буду, — он улыбнулся редкой, скупой улыбкой, ради которой стоило пересечь пустыню.

Ребята ушли вперед, так что нам пришлось их догонять. Едва не потеряв его, теперь я старалась всегда держать наёмника за руку.

Костёр догорал. Киран уже спал, завернувшись в плащ Фенры, Тео дремал, прислонившись к седлу. Винсент сидел у огня, положив меч на колени, и смотрел на огонь. Рядом, опираясь на клюку, сидел Вейн.

— Ты потерял свой отряд, — сказал Вейн. Вероятно, дриада ему рассказала.

— Да, — ответил он коротко, подняв голову. В свете огня его шрамы были особенно видны. Пару минут он помолчал, а потом продолжил. — Я был командиром, — голос его был ровным, спокойным, как всегда. — У меня было девять человек. Молодые, зелёные. Я обещал их матерям и жёнам, что приведу их обратно. Я ушел в разведку. Сказал ждать. А когда вернулся, их уже не было. Только кровь и следы тварей.

— Ты винишь себя.

— А ты нет? — Винсент посмотрел на Вейна, и в его голосе прозвучало раздражение. — Своего брата? Своих друзей, что отвернулись от тебя? Или себя?

Вейн молчал долго. Так долго, что я уже подумала, он не ответит. А потом он сказал:

— Винил. Пятьдесят лет. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Думал, что если бы я был умнее, осторожнее, не доверял бы так легко брату, ничего бы не случилось. Думал, что это я виноват в том, что стал тем, кем стал.

— А теперь? — спросил Винсент.

— А теперь я знаю, что это не так, — Вейн посмотрел на него, и в его глазах было принятие. — Я не виноват в том, что мой брат оказался предателем. Я не виноват в том, что он выбрал ненависть вместо любви. То, что я любил свою семью, не делает меня глупым или виноватым в чем-то. Это он подвел моё доверие. Его выбор — это его вина, не моя.

Винсент молчал. Я видела, как его пальцы, лежащие на рукояти меча, дрожали — мелко, едва заметно.

— У нас разные ситуации, — сказал он, и голос его был тихим и глухим. — Я ушел. Я не вернулся вовремя. Я...

— Ты сделал то, что должен был сделать как командир, — перебил Вейн. — Разведка — это не трусость. Ты не знал, что твари нападут. Не знал, что они выйдут именно в тот день, именно в тот час. Ты не Бог, чтобы предвидеть всё.

— Но я мог...

— Что? — Вейн усмехнулся, но в усмешке его не было жестокости. — Умереть вместе с ними? Это сделало бы их смерть менее бессмысленной? Или ты думаешь, они хотели бы, чтобы их командир сдался и погиб с ними, вместо того чтобы жить и помнить о них?

— Я не знаю, как перестать винить себя, — сказал он наконец. — Тогда в пещере я сказал, что отпускаю вину, но сказать и сделать — разные вещи.

— Надо научиться жить с этим, — ответил старик. — Ты их помнишь. Ты носишь их с собой. Это не слабость. Слабость — это позволить этой памяти уничтожить тебя.

— Спасибо, — сказал Винс, и в голосе его не было сухой, отстраненной вежливости, он действительно был благодарен.

— Не за что, — Вейн оперся на клюку, поднимаясь. — Мы все учимся жить со своей болью и идти дальше.

Он отошел к Фенре, которая спала у потухшего костра, и осторожно накинул на неё край своего плаща. Винсент остался сидеть, глядя на догорающий костёр, и думал о чём-то своём, когда я села возле него, чувствуя жар, исходящий из его тела. Он не обернулся, но плечо его чуть дрогнуло, словно он вынырнул из потока своих мыслей.

— Винс, — позвала я тихо.

— М? — он не повернулся.

Мне давно было интересно, но совсем недавно я чувствовала острую необходимость узнать о нём больше. В какой-то момент я захотела стать частью его жизни. Хотела, чтобы он открылся мне, хотя сама я такую роскошь не могла себе позволить.

— Как ты стал наёмником? Почему выбрал эту жизнь?

Он молчал так долго, что я подумала — не ответит. Костер догорал, рассыпаясь пеплом.

— Мой отец был кузнецом, — сказал он наконец, и голос его был ровным, спокойным. — В маленькой деревне на севере, там, где снег не тает полгода. Он хотел, чтобы я продолжил его дело. Говорил: «Мечи и плуги — одно и то же, сын. И то, и другое кормит семью».

Он замолчал, и я видела, как его пальцы, лежащие на коленях, сжимаются в кулак, разжимаются, снова сжимаются, поэтому поспешила переплести их со своими.

— А ты не хотел, — закончила за него.

— Не хотел, — согласился он. — Я хотел... не знаю. Увидеть мир. Понять, что там, за горами, за лесами, за той рекой, что течёт через нашу деревню и теряется где-то на юге. Отец сказал: «Глупости. Мир везде одинаковый — люди работают, едят, спят, умирают. Ничего интересного».

Винс поднял голову, и я увидела, как в его глазах, почти прозрачных в этом полусвете, отражается тлеющий уголёк.

— А потом пришли солдаты, — продолжил он, и голос его стал тише. — Война где-то на юге, королю понадобились мечи, много мечей. Они ходили по деревням, забирали мужчин, которые умели держать оружие. Я пошёл сам.

— Тебе было сколько?

— Шестнадцать, — ответил он, и в голосе его мелькнула горечь. — Думал, что вернусь через год, два. Увижу мир, как хотел, и вернусь домой, и расскажу отцу, что он был прав — мир везде одинаковый. Но я не вернулся.

— Что случилось? — спросила я, хотя уже знала ответ. Война. Всегда война. Я сама устраивала их, когда скучала, и никогда не думала о тех, кто в них умирал.

— Война кончилась, — сказал он. — И не знал, что делать, куда идти. Домой не мог — потому, что не знал, как смотреть в глаза отцу, который предупреждал меня, умолял не становится солдатом… И я пошел на юг. Где можно начать заново, не оглядываясь на то, что оставил позади.

— И стал наёмником.

— И стал наёмником, — повторил он, и в голосе его не было сожаления. — Сначала просто брался за любую работу — охранять обозы, выбивать долги, сопровождать купцов. Потом... потом это стало моей жизнью. Я был хорош в этом.

Я сжала его руку, и он сжал мою в ответ, затем я прижалась спиной к его груди, которая была твердой как скала, и прикрыла глаза, наслаждаясь нашей близостью. Мы сидели так, пока костер не погас окончательно, а небо на востоке не начало светлеть.

К вечеру следующего дня горизонт изменился.

Сначала я подумала, что мне показалось, но Вейн, всматривавшийся вдаль, вдруг выпрямился, и в голосе его прозвучало облегчение.

— Там поселение, мы наконец-то дошли.

Мы ускорили шаг. Пустыня медленно отступала — песок становился тверже, кое-где пробивалась жухлая трава, потом кусты. А впереди, на небольшом возвышении, виднелись деревянные строения.

Поселение было маленьким — десяток домов, обнесенных покосившимся частоколом, колодец в центре и что-то вроде площади. Деревянные стены, когда-то крепкие, теперь посерели от времени и ветра, кое-где прогнили, кое-где были подперты свежими жердями — видно, кто-то все ещё заботился о них, хотя сил и материалов явно не хватало. Крыши домов, крытые дранкой, поросли мхом и сухой травой, трубы кое-где покосились. На верёвках, протянутых между столбами, сушилось тряпье, у колодца стояло разбитое корыто, в котором кто-то когда-то стирал белье.

Но главное — там были люди.

Мы видели их — мелькающие фигуры в проемах дверей, лица, выглядывающие из окон, тени, скользящие между домами. Кто-то выбежал на улицу, замер, глядя на нас, кто-то, наоборот, спрятался, испуганный неожиданным появлением чужаков. Дым поднимался в вечернее небо тонкими струйками, смешиваясь с розоватой дымкой заката, и где-то лаяла собака — хрипло, надрывно.

Это было так непривычно после недели пустынной тишины, что я замерла на месте, боясь, что это лишь видение. Глаза защипало, и я поняла — ещё мгновение, и разревусь.

— Люди, — выдохнул Киран, и голос его дрогнул. — Настоящие живые люди.

Он стоял, вцепившись в лямку мешка, который нёс, и лицо его, обветренное и обгоревшее, вдруг стало совсем детским — растерянным и счастливым одновременно.

— Ты тоже живой, — буркнула Веспера, но в голосе не было привычной грубости. Она тоже была счастлива, даже её лицо светилось.

Из-за поворота вышел мужчина. Молодой, лет тридцати, не больше. Высокий, худой, но не истощенный — скорее, поджарый, как человек, привыкший много работать и мало есть. Одет был бедно — рубаха из грубого полотна, закатанная по локоть, штаны, перетянутые веревкой, стоптанные сапоги, которые когда-то были черными, а теперь посерели от пыли. На поясе — короткий меч в простых ножнах, больше для вида, чем для защиты.

Волосы тёмные, короткие, затылок был выбрит, черты лица острые, сам он был бледным, за счёт чего красные глаза особенно выделялись. Он казался мне странным, но я не понимала почему, просто что-то в нём было не так.

Он остановился в трёх шагах от ворот, и я заметила, как его рука легла на рукоять меча. За его спиной, из-за угла дома, выглядывали дети — несколько голов разного возраста, от малышей лет пяти до подростков. Они смотрели на нас огромными глазами, полными любопытства и страха. Девочка лет семи, подошедшая ближе остальных, вцепилась в рубаху мужчины с такой силой, что костяшки её пальцев побелели.

— Путники? — спросил мужчина. Голос у него был низкий, спокойный, без лишней напряженности, он окинул нас взглядом — оценивающе, но без враждебности.

— Путники, — ответил Винсент, выходя вперед. — Идём с востока, через пустыню. Нужна передышка, возможно, припасы.

— С востока? — мужчина чуть прищурился. — Через пустыню? — он перевел взгляд с Винсента на остальных, задержался на Тео чуть дольше обычного, заметив его необычную внешность, скользнул по Веспере, по закутанной в грязный пыльный плащ Фенре. — Впереди больше ничего нет, вы идете к Разлому?

— К Разлому, — подтвердил Винсент. — Собираемся закрыть его.

Мужчина долго молчал, продолжая рассматривать нас. Так долго, что я успела рассмотреть каждую чёрточку его лица, так и не поняв, что в нём было такого необычного.

— Роман, — сказал он наконец. — Меня зовут Роман. Я здесь... — он запнулся, подбирая слово, — присматриваю за всем.

— Один? — спросила Веспера, и в голосе прозвучало удивление. Она огляделась, будто ожидая увидеть ещё кого-то, но улица оставалась пустой, не считая пары детей.

— Один, — он усмехнулся — невесело, но и не горько. — Были другие, но разошлись, кто в города, кто в леса. Кто... ну, кто куда. А я остался, чтобы присмотреть за детьми.

Роман обернулся, посмотрел на ребятню, и лицо его вдруг смягчилось. Взгляд потеплел, наблюдая за настороженными детишками.

— Они сироты. Когда все начали бежать отсюда о них никто не подумал, деться им было некуда, поэтому мы остались здесь. Пойдемте в приют, — Роман отступил в сторону, пропуская нас внутрь. — У нас мало припасов, но мы поделимся. Не каждый день гости из пустыни приходят.

Дети, услышав его голос, осмелели — до этого наблюдавшие за нами ребята подошли поближе, и вскоре нас уже окружила целая толпа. Человек пятнадцать, не меньше. Грязные, худые, в обносках.

— Роман, — позвал мальчик лет десяти, дергая мужчину за рукав. — А они правда из пустыни? Правда, что там песок до самого неба?

— Правда, — ответил Роман, и голос его стал мягче. — А теперь дайте людям пройти, у них был долгий путь.

Дети расступились, но не разошлись — шли за нами, перешептываясь, тыча пальцами, смеясь. Маленькая девочка, та самая, что вцепилась в рубаху Романа, теперь шла рядом с Тео, разглядывая его рог с таким восхищением, будто перед ней был не человек, а целый дракон.

— А ты кто? — спросила она, задрав голову.

Тео посмотрел на нее сверху вниз, и я увидела, как напряглись его плечи — привычная реакция на чужое внимание, страх быть отвергнутым. Но девочка не боялась. Она смотрела на него с любопытством, без тени отвращения или насмешки.

— Я Теодор, — ответил он, и голос его дрогнул.

— А у тебя рог, — сказала девочка серьезно, и в голосе не было ни ужаса, ни насмешки — только детская непосредственность. — Как у единорога.

Тео замер. Я видела, как он сглотнул, его хвост дернулся— нервно, как у зверя, готового к бегству. Но потом он посмотрел на её лицо — чистое, открытое, и кивнул ей.

— Как у единорога, — повторил он, и в голосе его прорезалась улыбка.

— А ты волшебный?

— Не знаю, — он помолчал, потом поднял руку, и на ладони загорелся маленький огонек. — Наверное, немножко.

Девочка ахнула, хлопнула в ладоши и, не спрашивая разрешения, схватила его за руку, потащив к остальным детям. Тео шёл за ней, слушая ее щебетание, и напряжение постепенно покинуло его тело. Я смотрела им вслед и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Ты смотришь на него, как на чудо, — сказал Винсент, подходя и становясь рядом, он положил свои большие теплые ладони мне на плечи, поглаживая и разминая их.

— Он и есть чудо, — ответила я, не отрывая глаз от Тео. — Он всегда был чудом, а я этого не замечала.

Винсент ничего не сказал, только положил ладонь мне на поясницу, подталкивая вперед, и мы пошли за остальными, рассматривая по пути заброшенное поселение.

Приют размещался в бывшей гостинице — двухэтажном здании из грубого камня, с покосившейся крышей и выбитыми окнами, затянутыми тряпьем. Когда-то здесь, наверное, останавливались купцы и путешественники, идущие через пустыню. Теперь стены покрывали детские рисунки — углем и мелом, большие и неуклюжие. На подоконниках стояли цветы в разбитых горшках — чахлые, но упрямо тянущиеся к свету. Пахло здесь кашей, сушеными травами и деревом.

Роман провел нас к большому столу в центре зала, жестом предложил садиться.

— Располагайтесь, — сказал он, доставая из печи глиняный горшок с чем-то, отдаленно напоминающим похлебку.

Он разливал похлебку в миски — глиняные, с оббитыми краями. Дети следили за каждым его движением, и я заметила, как они сглатывали, глядя на еду. Сами голодные, а делятся.

— Мы заплатим, — сказал Винсент, доставая кошель. Он хотел помочь этим детям.

— Не надо, — Роман покачал головой, и в этом жесте не было ложной скромности. — Деньги здесь никому не нужны, некуда их тратить. Отдыхайте, — сказал он, подталкивая детей к выходу. — Вам предстоит долгий путь.

После ужина мы решили остаться в приюте на ночь, благо, спальных мест было достаточно, а мы были в восторге от ночи под крышей после десятка ночей под открытым небом.

Дети облепили нас сразу, как только поняли, что мы не опасны. Особенно привязались к Тео — он умел с ними разговаривать, рассказывал истории, показывал фокусы с Искрой.

Девочка, которая назвала его единорогом, не отходила от него ни на шаг. Ее звали Марика, ей было лет семь, и она, кажется, влюбилась в Тео с первой минуты. Сидела у него на коленях, пока он рассказывал сказку, и слушала, открыв рот, пока он говорил о героях и драконах, о дальних странах и о рыцарях.

Я стояла в стороне, у стены, и смотрела на них. На детей, которые облепили его со всех сторон, трогали его рог, его чешую, хвост, и никто его не боялся. На Весперу, которая сидела рядом и следила за этой картиной с таким выражением, будто видела прекрасный сон.

Марика заползла Тео на плечи, и он, не оборачиваясь, поймал ее за ногу, подкинув в воздух. Девочка приземлилась на его руки, и он опустил её на пол, но она тут же повисла на его шее, обхватив руками.

Веспера следила за каждым его движением с щемящей нежностью, которую он не видел. Она поймала мой взгляд, и маска вернулась мгновенно. Плечи распрямились, лицо окаменело, и только пальцы, лежащие на коленях, чуть дрожали.

— Что? — спросила она, и в голосе её зазвучала привычная грубость.

— Ничего, — ответила я, отводя глаза. — Просто смотрю.

Она хмыкнула — коротко, резко — и отвернулась к окну. Но я видела, как краем глаза она все ещё следила за Тео. Уголок ее губ чуть заметно дергался вверх, когда Марика снова вскарабкивалась ему на плечо, и она закусывала губу, когда он смеялся.

А Тео, не подозревая ни о чем, кружил по залу с Марикой на плече.

Ночь опустилась на приют тихо, как крадущийся зверь. Огонь в печи догорал, и зал погружался в теплый, медовый полумрак, в котором тени отступали в углы. Дети разошлись по комнатам — кто-то сам, кого-то пришлось нести на руках, сонных. Марика уснула прямо на плече у Тео, и он осторожно опустил её на лежанку, боясь разбудить.

Мы разбирали спальные места в общем зале — Роман принес охапки сухого сена, старые одеяла, подушки, набитые пухом. Винсент расстелил плащ у стены, подальше от сквозняков, и устроился с краю — привычка наёмника, всегда быть ближе к выходу. Фенра и Вейн заняли место у печи, где было теплее всего. Киран забился в угол, свернувшись калачиком, и уже через минуту ровно задышал.

Я легла между Винсентом и пустым местом, которое оставила для Тео, но он всё не возвращался. Я слышала его шаги наверху — он помогал Роману укладывать самых маленьких детей, что-то тихо говорил, и детские голоса отвечали ему, сонные, невнятные.

Веспера вышла на крыльцо — я видела её силуэт в проеме двери. Она стояла, глядя в ночное небо, и я не знала, о чем она думала, но мне было интересно. Тео спустился через полчаса, когда в приюте стихло. Он прошел в зал бесшумно, но не лёг на своё место, а прошел мимо, к выходу, и я услышала, как скрипнула дверь на крыльцо. Я лежала, глядя в потолок, и считала балки. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

Тихие голоса доносились сквозь неплотно прикрытую дверь, и я не могла разобрать слов — только звуки, интонации. Его — мягкий, спокойный, с теплотой, которая появлялась, когда он говорил с теми, кто ему дорог. И её — низкий, хрипловатый, обычно резкий, но сейчас странно тихий.

Я не должна была слушать, этот разговор не обо мне и не для меня, у меня не было ни малейшего права на него, но не могла заставить себя закрыть уши.

— ...не думала, что когда-нибудь захочу вернуться куда-то, — говорила Веспера. — Дом — это не про меня, я всю жизнь двигалась: из города в город, хваталась за каждый контракт, потом в горы…

— А теперь? — спросил Тео.

— А теперь... — она замолчала, так долго, что я подумала — не ответит. — Здесь тихо, спокойно, и эти дети… Им нужен кто-то.

— Им нужен кто-то, кто не уйдет, — поправил он.

— Им нужен кто-то, кто умеет заботиться, — ответила она. — Я не умею.

— Умеешь, — сказал он просто. — Ты постоянно заботишься обо мне.

Они замолчали на пару минут, затем разговор продолжился чуть тише, чем был до этого.

— Я бы остался здесь, — сказал Тео. — С тобой. Мы могли бы жить вместе.

— Просто жить, — повторила Веспера, и в голосе её прозвучало удивление, будто она никогда не думала, что это возможно.

— Ты останешься со мной? — тихо спросил Теодор.

— Останусь, — ответила она, и я поняла — она не шутит, она правда останется. С ним. Здесь. В этом забытом мною месте, где дети спали на соломе, а крыша протекала, когда шёл дождь. В пустом поселении, где столько работы, что глаза разбегались, и нет никого, кто бы помог им.

Я услышала шаги — они возвращались. Быстро закрыла глаза, притворяясь спящей. Дверь скрипнула, кто-то прошел мимо — Тео, я узнала его шаги: легкие, почти неслышные. Он остановился рядом, на секунду задержался, будто смотрел на меня. Я затаила дыхание.

Потом он шагнул к своему месту и лег.

Я лежала с закрытыми глазами и слушала, как он дышит. Ровно, спокойно. Но он не спал — я знала это. Он молчал. И я молчала.

Утро пришло с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь занавески. Я открыла глаза и увидела, что место Тео пустовало. На кухне уже гремели кастрюли, пахло кашей и топленым молоком. Я натянула сапоги, поправила походный костюм, и пошла на запах еды.

Роман стоял у печи, помешивая что-то в большом чугуне. За его спиной толпились дети — кто-то с миской, кто-то с кружкой. Тео был тут же, он помогал раскладывать хлеб — вчерашний, черствый, но пахнущий так, что у меня заурчало в животе.

— Доброе утро, — сказал Роман, оборачиваясь. — Выспалась?

— Не помню, когда высыпалась в последний раз, — честно ответила я.

Он усмехнулся.

Мы позавтракали все вместе — длинный стол, сколоченный из грубых досок, едва вмещал всех. Дети толкались, смеялись, кто-то пролил молоко. Марика сидела рядом с Тео и норовила стащить кусок с его тарелки. Он делал вид, что не замечал этого, и она хихикала в кулачок.

Веспера ушла на охоту ещё до рассвета. Винсент вышел во двор колоть дрова. Киран почему-то проснулся раньше всех, не считая полуогрицы, и теперь возился с мальчишками во дворе — они строили что-то из досок.

Я вышла на крыльцо, щурясь от солнца. Утро было прохладным. Небо над пустыней было бледным, почти белым, а над домами — густо-синим, с редкими облаками.

— Тео, — позвал Теодор, выходя следом за мной. — Ты не поможешь?

Я обернулась. Он держал в руках мешок с мукой, сначала я не поняла, чего он от меня хочет, а потом составила логическую цепочку у себя в голове.

— Хлеб хочешь печь? — спросила я.

— Хочу, — он улыбнулся. — Давно не пёк, думаю, детям понравится.

Мы пошли в дом. Кухня была маленькой, тесной, но уютной. Печь гудела, дрова потрескивали, и пахло здесь кашей, которую готовили на завтрак. Тео разложил муку на столе, достал воду, соль — всё, что нашел в кладовой. Я стояла рядом, не зная, чем помочь.

— Замесишь? — спросил он, протягивая миску.

— Я не умею, — я подняла руки вверх, однако он не проникся моей капитуляцией.

— Я тебя научу, это не сложно.

Он встал позади, накрыл мои руки своими, и мы начали месить тесто вместе, периодически добавляя муку. Его ладони были теплыми, шершавыми, а пальцы сильными, но мягкими.

— Сильнее, — сказал он. — Тесто любит, когда его чувствуют.

Я нажала кулаками в тесто, чувствуя, как мука и вода в моих руках превращались в упругую массу.

— Смотри, — он повернул мои руки так, чтобы я видела. — Оно дышит. Если оно гладкое, эластичное, значит, готово. Тогда можно оставить его подходить.

— Ты любишь это, — сказала я с невольной улыбкой. Когда-то я с таким же усердием и любовью создавала этот мир.

— Люблю, — ответил он. — Это самое честное дело, которое я знаю. Мука, вода, соль, огонь. И время. Больше ничего не нужно. Разве что щепотка любви.

Мы месили тесто молча. Я чувствовала его дыхание у себя над ухом, тепло его ладоней, биение сердца. В этот момент он казался продолжением меня.

Когда тесто было готово, Тео накрыл его тряпицей и поставил в тепло. Мы сели на лавку у окна, глядя во двор. Я не решалась заговорить о том, что произошло в храме, как и он, возможно, ему нужно ещё немного времени. Но больше, слава Богам, он от меня не отворачивался. Всепрощающий Тео.

Винсент рубил дрова с какой-то яростной методичностью — каждый удар приходился точно в центр полена, и оно раскалывалось с сухим треском. Рубаха на нем промокла от пота, и я видела, как двигаются мышцы под тканью. Красиво. Всё, что он делал, было безумно красивым.

Во дворе Киран с мальчишками закончили свою постройку — это был шалаш, кривой, с наклонной крышей, но дети забирались внутрь с таким восторгом, будто это был королевский дворец.

Фенра сидела на завалинке с малышами. Она показывала им, как плести венки из одуванчиков, и они слушали её, открыв рты. Старый эльф сидел на ступеньках крыльца, греясь на солнце. Клюка лежала рядом, руки покоились на коленях, глаза были закрыты, но он не спал — я видела, как его веки чуть подрагивали.

— Здесь хорошо, — сказал Тео.

— Хорошо, — согласилась я.

Мы помолчали. Я чувствовала, что он хотел что-то сказать, он подбирал слова, сжимал и разжимал пальцы на коленях, пытаясь сосредоточиться на разговоре.

— Тео, — начал он. Назвал моё имя, которое сам же мне подарил.

— М? — я повернулась к нему, но он не смотрел на меня. Смотрел на свои руки, перепачканные мукой, потом во двор.

— Я хотел... — он запнулся. — То есть, я думал...

Я ждала. Сердце колотилось где-то в горле, и я боялась дышать, боялась спугнуть слова, которые он подбирал. Была готова к тому, что он выльет на меня ушат грязи, скажет, как он разочаровался во мне, как возненавидел меня, а потом простил, как и подобало моему всепрощающему Теодору.

— Не важно, — сказал он наконец. — Потом.

Он вернулся в дом и прошел на кухню, к тесту. Снял тряпицу, посмотрел, понюхал его и улыбнулся.

— Хорошо подошло.

Он начал формовать буханки — быстро, ловко, привычными движениями. Я сидела на лавке и смотрела, как ловко он работал руками.

— Тео, — позвала я.

— М? — он не обернулся.

— Ничего. Просто... ничего, — я прикусила губу и отвернулась. Нужно извиниться? Ждет ли он этого от меня? Можно ли исправить то, что я натворила извинениями?

Он кивнул и продолжил своё занятие.

День тянулся медленно, как мёд. Мы помогали Роману — чинили забор, латали крышу, кололи дрова. Киран нашел старые доски и сколотил новые скамейки для зала. Фенра показала детям, какие травы можно собирать в округе, а какие — ядовиты. Вейн рассказывал им истории о звёздах и о том, как эльфы называют созвездия. Веспера вернулась с охоты к вечеру, принеся двух зайцев и связку какой-то дичи. Она молча отдала добычу Роману и села на крыльцо, утирая пот со лба. Тео подошел, сел рядом с ней и протянул кружку воды, которую она залпом выпила.

К вечеру приют наполнился запахом свежего хлеба.

Я стояла у печи, вынимая румяные буханки, и чувствовала, как от тепла плавится что-то внутри, застывшее за долгие недели пути. Дети толпились вокруг, тянули руки, Роман строго говорил, что надо подождать, пока остынет, но никто не собирался ждать. Тео разламывал хлеб и раздавал куски детям, я смотрела, как они едят — жадно, торопливо, будто боясь, что хлеб отберут.

Вечером, когда все улеглись, я вышла на крыльцо. Ночь была холодной, небо над головой раскинулось огромным чёрным пологом, и звёзды на нём были крупными, яркими, каждая — как маленький осколок льда, застывший в вечности.

Мои звёзды.

Я смотрела на них и думала о том, что за тысячелетия, проведенные Наверху, я ни разу не видела их такими. Я знала их имена, знала их возраст, знала, из какого света и какой тьмы они сотканы, но никогда не чувствовала их. А сейчас они дышали, мерцали, пульсировали, переливались.

Я сидела на ступеньках, обхватив колени руками, и ветер играл с моими волосами, выбившимися из косы, которую я наспех заплела перед тем, как выйти во двор.

— Не спится? — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась. Винсент стоял в дверях, закутанный в плащ, и свет от догорающей в доме лампы падал на него сзади, обрисовывая силуэт. Лунный свет, просочившийся сквозь редкие облака, лег на его лицо сбоку, и я вновь увидела глубокие тени под его глазами, которые за время пути стали ещё темнее, шрамы, пересекающие щеку и бровь, ставшие теперь серебряными нитями на загорелой коже. Глаза его казались почти прозрачными в этом свете, и в них отражались звёзды. У него было множество недостатков, но сейчас он казался мне совершенным.

— Не спится, — ответила, и голос мой прозвучал тише, чем я ожидала.

— Мне тоже.

Он вышел на крыльцо, и доски скрипнули под его весом — негромко, жалобно, будто старый дом вздохнул. Он сел рядом, и я почувствовала тепло его тела, запах дыма и кожи, который всегда сопровождал его, куда бы мы ни шли. Какое-то время мы просто сидели, глядя на звёзды, и тишина между нами была не тягостной.

Потом он протянул руку, не спеша, и его пальцы коснулись моих, шершавая кожа его ладони легла на мою, и он переплел наши пальцы, делясь со мной теплом. Его дыхание изменилось — стало глубже, спокойнее, будто что-то внутри него наконец встало на место.

Винс повернул голову, и я снова увидела, как лунный свет скользит по его лицу, подчеркивая каждую морщинку, каждый шрам. И на этот раз не сдержалась.

— Ты такой красивый, — хрипло прошептала я, чувствуя, как мои щеки запылали.

Он поднес мою ладонь к своим губам и прижался к ней щекой, я почувствовала его дыхание на своей коже. Винсент никуда не торопился, растягивая это мгновение, будто у нас было всё время мира.

Ветер снова качнул ветви старого дерева у крыльца, и где-то в доме скрипнула половица — кто-то ворочался во сне.

Винсент повернулся ко мне всем телом, и я вдруг поняла, как близко мы сидели — так близко, что я чувствовала тепло его дыхания на своей щеке. Видела каждую морщинку у его глаз, которые сейчас смотрели на меня с такой серьезностью, что у меня замерло сердце.

— Теодора.

Я не ответила. Не могла. Смотрела на него, на его лицо, на шрам, пересекающий верхнюю губу, и на тени, которые лунный свет рисовал на его лице. Мир замер, ожидая.

Он медленно наклонился ко мне, его рука отпустила мою и легла мне на щёку — осторожно, почти невесомо, пальцы коснулись моей скулы и замерли. Кожа его была тёплой, шершавой, и я прикрыла глаза, чувствуя, как этот жар разливается по моему телу.

Его губы коснулись моих — легко, невесомо, его пальцы ласково погладили мою щеку и переместились на затылок. Это длилось всего мгновение. Или вечность.

А потом он отстранился. Глаза его, обычно такие серьёзные, сейчас смотрели на меня так, будто я была единственным светом этой тёмной холодной ночью. Об этом взгляде я мечтала всю свою жизнь — эгоистично желала стать для кого-то целой вселенной.

— Винс... — выдохнула я.

— Знаю, — сказал он, и в голосе его прозвучала улыбка, которую я не видела, но чувствовала. — Я тоже.

Он снова взял мою руку, уверенно переплетая пальцы, а вторую руку положил на мою спину, согревая меня. Я прижалась к его плечу, чувствуя жар его тела, и смотрела на звёзды. Мы сидели так, пока холод не начал пробираться под одежду, а луна не скрылась за облаками.

— Нам пора, — сказал он наконец, но не двинулся с места.

— Пора, — согласилась я, но тоже не встала.

Ещё минуту. Ещё одну. Потом ещё одну.

Звезды гасли одна за другой, уступая место бледному небу, и я подумала, что, наверное, впервые в жизни не хочу, чтобы наступало утро. Что, наверное, я готова на всю жизнь остаться здесь, на этом крыльце, держа эту тёплую руку и смотря в эти прекрасные серые глаза.

Но утро наступило.

Тени мёртвого леса

Я стояла на крыльце, пока остальные собирали мешки. Дети толпились во дворе — сонные, взлохмаченные, некоторые ещё в ночных рубашках. Марика держалась за руку Тео и смотрела на него снизу вверх огромными глазами.

— Ты вернёшься? — спросила она.

Тео присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне.

— Обязательно, — сказал он. — Я приеду и привезу тебе самый вкусный хлеб. Из самой лучшей муки.

— Обещаешь?

Он на минуту замолчал, смотря на девочку с задумчивым выражением лица, будто просчитывая вероятность своего возвращения, но всё же кивнул.

— Обещаю.

Она помедлила, а потом запустила пятерню в его волосы и дёрнула за прядь, торчавшую надо лбом.

— Тогда я буду ждать.

Тео рассмеялся — тихо, по-доброму, и погладил её по голове.

К нам подошёл Роман. Протянул Винсенту небольшой мешочек — сухари, наверное, или вяленое мясо.

— Возьмите. В дороге пригодится.

Винс кивнул, принимая дар.

— Спасибо. Мы вернём долг.

Роман усмехнулся, глядя на детей, которые уже облепили Весперу, пытаясь влезть к ней на плечи.

— Вы и так вернули. Не каждый день в нашей глуши появляются герои.

— Мы не герои, — сказала я.

— А кто? — Роман посмотрел на меня. В его красных глазах не было насмешки, только тихая, спокойная уверенность. — Вы идёте закрывать Разлом. Для меня это героизм.

Я не нашлась, что ответить.

Дети расступились, когда мы двинулись к воротам. Марика махала Тео рукой, и он помахал в ответ. Киран обернулся и крикнул:

— Я вернусь! Научу вас стрелять из рогатки!

Мальчишки радостно загалдели.

Мы вышли за околицу, и поселение осталось позади. Я обернулась — на крыльце всё ещё стоял Роман, а рядом, вцепившись в его штанину, замерла маленькая фигурка Марики.

— Ты в порядке? — спросил Винс, беря меня за руку.

— Да, — немного неуверенно ответила я. — Наверное, да.

Он сжал мои пальцы, и мы пошли дальше, не оглядываясь.

Через пару дней после ухода из приюта мы подошли к кромке леса.

Сначала потянулись редкие кустарники — жухлые, колючие, они цеплялись за одежду и царапали руки, будто не хотели пускать нас дальше. Потом кустов стало больше, выше, между ними начала пробиваться трава с мелкими белыми цветами, которые пахли горьковато и сладко одновременно.

Я шла и чувствовала, как воздух становился тяжелее и влажнее. После сухого зноя пустыни это было непривычно — каждый вдох будто упирался в невидимую стену, и легкие работали иначе, медленнее.

К полудню кустарник сменился настоящими деревьями. Сначала низкими, корявыми, с ободранной корой — будто их кто-то драл когтями. Потом они стали выше, гуще, и вскоре мы уже шли под сомкнутыми кронами, где солнечный свет пробивался редкими золотыми лучами, падая на землю пятнами, похожими на мелкие монеты.

Фенра, шедшая впереди, вдруг остановилась.

— Лес, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то, похожее на тоску. Острую, щемящую, как боль от старой раны, — Он чувствует меня.

Она опустилась на корточки, провела ладонью по мху, покрывавшему корни старого дуба. Мох был сухим, серым, но от прикосновения её пальцев он не ожил — раскрошился, осыпался пылью. Дриада посмотрела на свою руку, и лицо её дрогнуло.

— Он умирает, — тихо сказала она. — Я чувствую, как корни гниют, сок не поднимается к ветвям, здесь больше не будет листьев.

— Но ты же чувствуешь его, — возразил Тео, подходя ближе. — Значит, он ещё жив.

— Жив, — она поднялась, и в глазах её мелькнула грусть. — Но ненадолго.

Мы пошли дальше.

Лес был огромен. Деревья стояли плотно, ствол к стволу, и между ними висела тишина. Ни птиц, ни зверей, ни даже насекомых. Только наши шаги — хруст сухих веток, шорох листьев — и тяжелое дыхание Вейна. Он шёл последним, опираясь на клюку, и с каждым часом лицо его становилось всё более серым. Он не жаловался, не просил остановиться, но я видела, как дрожали его руки, и как он сглатывал, морщась, когда боль становилась невыносимой.

— Вейн, — позвала его Фенра, когда мы в очередной раз остановились перевести дух. — Тебе нужно отдохнуть.

— Не нужно, — ответил он, и голос его был хриплым. — Я дойду.

— Дойдешь, — согласилась она и взяла его под руку, он отстранился. — Но медленнее.

К вечеру лес стал совсем другим. Деревья здесь были огромными, старыми, их корни вздымали землю, образуя естественные укрытия, а ветви сплетались так плотно, что неба не было видно совсем. Света почти не оставалось — только редкие проблески где-то высоко, на самой верхушке, и от этого казалось, что мы шли по дну океана, где нет ни рыб, ни водорослей, только песок и тишина.

— Здесь заночуем, — заключил Винсент, указывая на небольшой просвет между корнями старого дуба. — Защищено с трёх сторон, лучшего места нам не найти.

Мы разбили лагерь. Киран собрал сухие ветки — их было много, лес щедро поделился тем, что уже умерло, — и вскоре между корнями загорелся костёр. Пламя не разгоняло тьму, а только подчеркивало её, отбрасывая на стволы длинные, дрожащие тени.

Я сидела на корне, выступавшем из земли, и смотрела на огонь. Ветви надо мной раскачивались, хотя ветра не было, и где-то в глубине леса что-то скрипело — монотонно, на одной ноте, как несмазанная дверь.

— Он зовет, — сказала Фенра, сидящая рядом с Вейном. — Лес зовет. Он чувствует, что я здесь.

— И что он говорит? — спросила я.

Она помолчала, глядя в темноту.

— Спаси, — тихо ответила она, будто рассказывала страшную историю. — Помоги. Я умираю.

Дроу посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло сочувствие. Он хотел что-то сказать, но только кашлянул — глухо, надрывно, и на губах его выступила кровь.

— Вейн! — Фенра схватила его за руку, прижала к своей груди. — Тебе все хуже…

— Это лес, — прошептал он. — Он забирает то, что от меня осталось.

— Не забирает, — она вцепилась в него, и в голосе ее прозвучала та же тоска, что и в шёпоте леса. — Я не дам.

Но я видела, как его руки стали серыми, почти прозрачными, и сквозь кожу проступали вены, черные, как корни мёртвых деревьев. Видела, как запали глаза, как высохли губы, как он дышал — каждый вдох давался ему с трудом, будто воздух был слишком тяжелым. И ничего не могла сделать, чтобы помочь ему.

— Вейн, — позвала Фенра, и голос её дрогнул, она взяла его старческое лицо в свои руки, и он перевел взгляд с леса на дриаду. — Не смотри туда. Смотри на меня, только на меня.

Он улыбнулся криво, через силу.

— Смотрю, — тихо сказал он. — И не насмотрюсь.

Она зажмурилась, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза — первая, которую я видела на лице дриады. Она крепко обняла его, прижавшись всем телом, словно пытаясь напитать его своей силой, как делала с высохшими деревьями.

— Спи, — сказала Фенра. — Я посторожу.

— Нет, — покачал он головой. — Я не хочу спать. Боюсь, что не проснусь.

— Проснешься, — она взяла его лицо в ладони, и я увидела, как её пальцы засветились слабым, едва заметным, зелёным светом. — Я здесь. Я рядом. Я не дам тебе уйти. Отдохни немного, и мы продолжим путь.

Он закрыл глаза и вскоре уснул.

Мы сидели вокруг костра, и никто не говорил. Тишина давила, густая, как смола. Где-то в лесу что-то упало — тяжелое, глухое, и эхо покатилось между стволов, затихая далеко-далеко.

— Ложитесь, — сказал Винсент, поднимаясь. — Я посторожу.

— Я с тобой, — сказала я.

— И я, — добавил Тео.

— Нет, — Винсент покачал головой. — Вы устали. Спите. Я разбужу, если что.

Я хотела возразить, сказать, что он тоже не спал нормально последние несколько ночей, да ещё и был ранен, но он посмотрел на меня — спокойно, без нажима — и я замолчала. Легла на плащ, расстеленный между корнями, и закрыла глаза, но уснуть не смогла.

Огонь становился всё меньше, красные угли тлели, отбрасывая на лица спящих багровые отсветы. Тени вокруг нас удлинялись, сгущались, наползали одна на другую, и я смотрела на них, не в силах отвести взгляд.

А потом тени ожили.

— Винс, — прошептала я, поднимаясь. Голос мой прозвучал глухо, будто его проглотила тишина.

— Вижу, — ответил он, и в голосе его не было страха — только напряжение человека, который знает, что сейчас будет бой. Он стоял у костра, меч наголо, и пламя отражалось в лезвии багровыми бликами.

Тени сгущались. Они собирались из темноты между деревьями, поднимались из-под корней, стекали с ветвей, и у них не было ничего — ни лиц, ни рук, ни тел. Просто сгустки тьмы, которые двигались к нам, и от них веяло холодом, от которого замерзала кровь в венах.

— Вставайте! — крикнул Винсент, и голос его разорвал тишину.

Мы вскочили. Киран, бледный как мел, сжимал в руке кинжал, и я видела, как дрожали его пальцы — мелко, неудержимо. Веспера встала спиной к Тео, тесаки наизготовку, и лицо её было каменным, только желваки ходили на скулах. Фенра прикрыла собой Вейна, который даже не проснулся, его грудь вздымалась тяжело, прерывисто, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.

— Что это? — спросил Киран, и голос его сорвался на фальцет.

— Тени, — ответил Винсент. — Те, что пришли из Разлома.

Они приближались. Медленно, неумолимо, и от них веяло такой пустотой, что хотелось бежать, спрятаться, закрыть глаза. Но бежать было некуда — тени окружали нас со всех сторон, смыкая кольцо. В темноте, за пределами этого умирающего круга света, я слышала движение — бесшумное, но ощутимое, будто сама тьма дышала.

— Огонь, — сказала я, глядя на Тео. — Наверняка они боятся света!

Тео поднял руку. Его ладонь дрожала, но пламя загорелось на ней — яркое, золотистое. Оно разлилось по пальцам, стекло на землю, и тени отшатнулись, зашипели, но не ушли. Только отступили на шаг, сжимаясь в плотные клубки, готовые напасть снова.

Тени наваливались со всех сторон. Их было все больше — они выползли из-под корней, поднялись из земли, и с каждой новой тенью в лесу становилось холоднее. Я чувствовала, как немели пальцы, а холод поднимался выше, к запястьям, к локтям. Дыхание превратилось в белый пар, оседавший на лице мелкими кристалликами.

А потом Тео закричал.

Я не сразу поняла, что это он. Голос был его — но не таким, каким я привыкла его слышать. Не тёплый, не спокойный, не тот, которым он говорил «всё будет хорошо». Этот голос рвался из него, как зверь из клетки, и в нём не было ничего человеческого.

— Тео! — крикнула я, оборачиваясь к нему.

Он стоял в круге теней. Их было слишком много — они лезли на него отовсюду, и его Искра била во все стороны. Свет вырывался из его рук, из груди, из глаз, и я видела, как он не разбирает — где тени, а где мы. Он не контролировал Искру, она управляла им. Ветки вспыхнули, и стволы горели, охваченные божественным огнём. Лес кричал.

— Тео, остановись! — я рванулась к нему, но Винсент схватил меня рукой поперек талии, и не пустил.

— Не подходи! — рявкнул он жестким голосом командира, и в голосе его было столько стали, что я замерла. — Он не видит, кто перед ним.

— Он сожжёт лес! — закричала я.

— И ты сгоришь вместе с ним, если влезешь!

Я смотрела на Тео, и сердце моё колотилось где-то в горле. Его Искра пульсировала, наливалась таким яростным золотом, что глазам было больно. Лицо его было белым, искажённым, и я вдруг увидела в нём то, что он прятал так долго. Не страх. Не боль. Ярость. Она рвалась из него, как вода из прорванной плотины, и он не мог её остановить. Он не хотел её останавливать.

Одна из теней бросилась на него, и он сжёг её, даже не взглянув. Другую ждала та же участь. Третья сплелась с веткой старого дуба, и он сжёг их вместе, и дерево застонало, заскрипело.

— Тео, — позвала я, и голос мой дрожал. — Тео, пожалуйста. Вернись.

Он обернулся. И я увидела его лицо.

— Не подходи, — сказал он, и голос его был чужим, низким, полным злобы. — Не подходи ко мне.

— Тео, ты сожжёшь всё вокруг, — я шагнула к нему, хотя Винсент дёрнулся, пытаясь удержать меня. — Деревья. Лес. Фенра... Фенра здесь, Тео. Ты сожжёшь ее.

Его рука дрогнула. Искра на ладони вспыхнула ярче, потом погасла, снова вспыхнула. Он смотрел на меня, и в глазах его, чёрных, пустых, что-то мелькнуло. Боль.

— Ты, — прошептал он, и в этом шепоте было столько ярости, что я в ужасе отпрянула. — Ты сделала меня таким. Ты сделала меня чудовищем.

— Тео, я...

— Я ненавижу тебя, — закричал он, и голос его сорвался. — Я ненавижу тебя за то, что я такой. За то, что не могу быть нормальным. За то, что во мне живёт эта... эта тварь, которая хочет жечь, и жечь, и жечь, пока никого не останется.

Он шагнул ко мне, и его рука поднялась, и на ладони горел огонь, он пульсировал, рос, и я не знала, ударит ли он меня, или просто хочет, чтобы я испугалась, отошла и оставила его одного с этой яростью.

— Я ненавижу тебя, — повторил он, и в голосе его уже не было силы — только тихая, сломленная боль человека, который испытал много жестокости на собственной шкуре. — Я ненавижу тебя за то, что даже сейчас, когда я хочу сжечь весь этот лес, я не могу сжечь тебя. Потому что ты... ты...

Он не договорил. Искра на его ладони дрогнула, погасла, и он упал на колени, закрывая лицо руками, и плечи его сотрясались, я слышала, как он плачет — тихо, беззвучно. Я вырвалась из хватки Винса и опустилась рядом с Тео, обняв его, и он не оттолкнул. Прижался ко мне, как ребёнок, и дрожал.

— Прости, прости меня, пожалуйста, мне так жаль, Тео, так жаль… — шептала я, чувствуя солёную влагу на своих щеках.

— Вейн! — крикнула Фенра, отвлекая меня от Теодора. — Вейн, проснись!

Тени приближались к дроу. Я видела, как одна из них, самая плотная, скользнула к его застывшему лицу, и Фенра заслонила его собой, вскинув руки. Зелёный свет вспыхнул и погас — тень отшатнулась, но не исчезла, только отползла на мгновение, чтобы вернуться с другой стороны.

Я смотрела на дриаду. Она стояла над Вейном, раскинув руки, и свет, исходивший от нее, был слабым, едва заметным. Тени бились о её свет, как волны о скалу, и она пошатнулась от их ударов.

— Фенра, — прошептал Вейн, глаза его были закрыты, но губы двигались. — Фенра, я чувствую. Они хотят забрать меня.

— Не дам, — прошептала она, и в голосе её не было сил — только отчаяние. — Не дам, слышишь?

И вдруг он открыл глаза.

Фиолетовые, глубокие, они горели в темноте, как два уголька, и я увидела в них силу. Он поднялся — медленно, каждое движение давалось ему с трудом, — и встал на ноги. Он стоял прямо, и в нем вдруг проступало то, что было скрыто проклятием — эльф, принц, воин. Его плечи расправились, спина выпрямилась, и на мгновение я увидела его таким, каким он был когда-то — молодым, прекрасным, бессмертным.

— Уйдите, — сказал он, и голос его не был старческим, он был низким, звонким, как натянутая струна. — Уйдите прочь.

Он поднял руку, и тени замерли.

Чёрные вены на руке пульсировали, вздувались, готовые лопнуть, и кожа вокруг них стала тоньше, готовая разорваться. Воздух вокруг его ладони начал светлеть, наливался фиолетовым, и этот свет был прекрасным и страшным одновременно — он пах озоном и жужжал, как потревоженный улей.

— Вейн, нет! — крикнула Фенра, но он не слушал.

Она бросилась к нему, схватила за руку, пытаясь остановить, но он оттолкнул ее — осторожно, почти невесомо, однако ей пришлось отпустить его.

— Прости, — сказал он, и в этом слове было всё — и любовь, и боль, и прощание. — Я должен.

Свет вырвался из его ладони. Фиолетовый, глубокий, как глаза самого Вейна, он ударил в тени, и те закричали. Они таяли. Одна за другой, они распадались, исчезали, и свет Вейна становился ярче, сильнее, заливая все вокруг лиловым сиянием.

— Вейн, — прошептала Фенра, вновь подходя к нему. — Вейн, остановись. Ты убьешь себя.

Он не ответил. Я видела, как его тело стало прозрачным, сквозь кожу проступали кости, а глаза, фиолетовые, прекрасные, становились серыми, безликими. А потом свет погас. Тени исчезли. Лес погрузился в темноту, такую густую, что я не видела своих рук.

— Свет, — сказал Винсент, и его голос был ровным, спокойным, как всегда. — Нужен свет.

Тео поднял руку, пламя загорелось на его ладони — слабое, едва заметное. Он встал на ноги и, взяв меня за руку, направился к дроу. Вейн лежал на земле. Глаза были закрыты, губы посинели, и он не дышал.

— Вейн! — Фенра упала на колени рядом с ним, схватила его за руку. — Вейн, нет. Нет, только не...

Он не отвечал.

Она прижала его руку к своей груди, и я увидела, как по ее щеке скатилась слеза, затем ещё одна, и ещё.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи.

Фенра склонилась над ним, и её волосы упали на его лицо, я увидела, как они засветились. Свет лился из нее, из каждой пряди, из каждой ветки, вплетенной в волосы, из кончиков пальцев. Она отдавала ему всё, что у нее было, всю свою силу, всю свою бессмертную сущность. Обещание лесу вернуться ничего не значило, когда на другой части весов оказалась жизнь Морвейна.

Я видела, как менялась Фенра — зелёная кожа бледнела, становилась серой, как пепел. Волосы потеряли блеск, превращаясь в седые пряди, сухие, ломкие. Ветки, вплетенные в них, засохли и рассыпались в прах, и этот прах осел на её плечах и руках, сжимающих его лицо.

Она отдавала ему свою жизнь. Капля за каплей, вздох за вздохом, удар сердца за ударом. И он вновь дышал. Тяжело, прерывисто, но дышал.

— Ещё немного, — прошептала Фенра. — Ещё чуть-чуть.

Свет вокруг нее мерцал, слабел, и я видела, как она таяла. Глаза запали, щеки ввалились, и она вдруг стала похожа на старуху, которая прожила слишком долго и слишком много отдала.

— Фенра, — сказал Вейн, и голос его был тихим, слабым. — Остановись. Пожалуйста.

— Нет, — она покачала головой, и седые пряди мягко ударили его по лицу. — Не остановлюсь.

— Ты умрешь.

Он поднял руку — медленно, с трудом, — и накрыл её ладонь своей.

— Не надо, — шепнул он. — Я не хочу, чтобы ты умирала. Я хочу, чтобы ты жила. Долго и счастливо в своем лесу.

— А ты? — прошептала она.

— А я, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что у меня защемило сердце, — я буду ждать. Буду ждать тебя там, где кончается лес и начинается небо. А ты приходи, не скоро, но приходи.

— Вейн...

— Я полюбил тебя, Фенра, — сказал он. — Запомни это и живи.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она.

Я смотрела на дриаду и думала: смогла бы я? Смогла бы отдать себя за другого? Отдать свою жизнь, свою силу, своё бессмертие? За Винсента? За Тео? За кого-то, кого знаю всего несколько месяцев?

— Спи, — сказала Фенра Вейну, и в голосе её не было сил. — Теперь спи.

Он послушался. Его дыхание стало ровным, спокойным, и я видела, как поднималась и опускалась его грудь, а с лица ушло напряжение. Он спал как обычный человек, который очень устал, и которому нужно немного отдохнуть.

Фенра сидела рядом с ним, держа его за руку, и лицо её было спокойным, но её пальцы дрожали, она жадно смотрела на дроу, боясь, что он исчезнет, если она отвернется. Я отвела глаза, просто не могла смотреть на них, потому что видела в ней то, что не видела в себе. Эту безусловную любовь и самоотверженность, которая стоила ей жизни.

Винс снова разжег костер, чтобы мы не сидели в темноте. Я почувствовала, как кто-то сел рядом. Тео.

Он не смотрел на меня. Смотрел на свои руки — на чешуйчатую ладонь, на пальцы, которые ещё несколько минут назад извергали огонь, сжигая всё вокруг.

— Тео, — начала я тихо.

— Не надо, — перебил он, и голос его был глухим. — Не надо меня утешать. Я знаю, что натворил. Я видел твоё лицо.

— Ты ничего не натворил.

Он усмехнулся — горько, невесело, и эта усмешка была такой чужой на его лице, привыкшем улыбаться иначе.

— Я чуть не сжёг лес, — сказал он обреченно. — Чуть не сжёг Фенру. Чуть не сжёг тебя. Я видел, как ты смотрела на меня. Как все смотрели. Как на чудовище.

— Никто не смотрел на тебя как на чудовище, — сказала я, и голос мой был твёрд.

— Ты смотрела, — он повернулся ко мне, и я увидела его глаза. В них была боль. Острая, свежая, она сочилась из него, как кровь из раны, которую нечем перевязать. — Ты смотрела на меня, и я видел. Ты испугалась не теней. Меня.

— Это не так. Я боялась не тебя, а за тебя. Я знаю, что всё это моя вина, и мне жаль, что заставила тебя так много страдать. Я боялась увидеть ненависть в твоих глазах, — в носу защипало, и я поспешила отвернуться.

— Я сказал, что ненавижу тебя, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Я не должен был этого говорить.

— Ты был в ярости, — ответила я, посмотрев ему в глаза. — Ты имел право.

— Нет, — он покачал головой, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное. — Не имел. Ты не виновата в том, что я такой. Ты не виновата в том, что я не умею... не умею контролировать это. Это моё. Моя боль, моя злость, мой страх. И я не имею права срывать их на тебе.

— Тео, — я взяла его за руку, и он не отнял, но пальцы его дрогнули. — Я не обижаюсь. Правда. Я знаю, что ты не хотел.

— Но я сказал это, — прошептал он. — Я сказал, что ненавижу тебя. А ведь это неправда. Это никогда не было правдой.

— Я заслужила твоей ненависти, и я не смогла бы винить тебя в том, что ты её испытываешь.

Он замолчал, глядя на свои руки, и я ждала. Не торопила, просто сидела рядом, чувствуя, как его пальцы, холодные, дрожащие, сжимают мои.

— Я не ненавижу тебя, — повторил он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Я не знаю, как это объяснить. Я злюсь. Мне больно. Иногда мне кажется, что если бы меня не было, если бы ты не ответила на молитву мамы, ей было бы легче. И я бы так не страдал.

Он не договорил. Слова застряли в горле, и я видела, как он боролся с собой, чтобы не разреветься.

— Но если бы меня не было, — продолжил он, и голос его стал ещё тише, — я бы не встретил вас. Я бы не узнал, что такое друг, семья, дом. Я бы не встретил свою маму, не научился бы смеяться. Да, в моей жизни было много плохого, люди были жестоки ко мне, но… хорошего было больше. Каждый хороший момент стоил того, чтобы мне было больно.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В глазах его стояли слёзы, но он не вытирал их, не прятал, но не боялся быть слабым. По крайней мере, рядом со мной.

— Я не ненавижу тебя, — снова повторил он, и в голосе его не было сомнения. — Я никогда тебя не ненавидел. Даже когда узнал, кто ты. Даже когда понял, что ты сделала. Я злился. Мне было больно. Но ненавидеть... ненавидеть — это слишком тяжело. Это как носить в себе камень, который с каждым днём становится всё больше и тяжелее. А я не хочу носить камни. Я хочу... я хочу прощать.

— Ты слишком хороший для этого мира, — сказала я, и голос мой дрогнул.

Он замолчал. Свет от костра отбрасывал багровые отсветы на его лицо, на чешую, на рог. Я смотрела на него и понимала, что, наверное, он — единственное, что я сделала правильно в своей долгой, пустой жизни. И в этом не было моей заслуги.

— Знаю, я не имею право этого говорить, но я так тобой горжусь.

Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня каждый раз щемило сердце.

Мы сидели так, пока небо над лесом не начало светлеть, пока звезды не погасли одна за другой. Я не помнила, когда уснула. Только чувствовала, как чьи-то руки укрывают меня плащом.

Мне снился сон.

Я стояла на краю мира. Внизу, подо мной, расстилалась бездна — чёрная, бесконечная, она дышала холодом, от которого застывала кровь, я смотрела в неё и не могла отвести взгляд. Пальцы ног касались края обрыва, мелкие камешки, осыпаясь, падали вниз, в пустоту, но я не слышала, как они ударяются о дно — потому что дна не было.

— Теодора.

Голос брата вырвал меня из оцепенения, и я обернулась. Он стоял в нескольких шагах от меня, и за его спиной, там, где кончалась тьма, начинался свет — тёплый, золотистый, он разливался по небу, как расплавленный мед, и в этом свете Вельзен казался таким же сильным, как глава Совета.

— Не подходи близко к краю, — сказал он, и в голосе его не было строгости, только беспокойство.

— А что там? — спросила я, кивая на бездну.

— Ничего, — ответил он. — Там, где нет света, нет ничего.

— А я хочу посмотреть, — сказала я и сделала шаг вперед. Камешки посыпались снова.

— Теодора, — позвал он, и голос его стал тверже. — Отойди оттуда.

— Не хочу, — я покачала головой и села на край, свесив ноги в пустоту. Я всегда была упрямой и глупой. Ветер дул снизу, холодный, сырой, он трепал мои длинные волосы, и я чувствовала, как они развеваются за спиной.

Вельзен подошел и сел рядом со мной. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Он внимательно следил за мной, действительно полагая, что я брошусь вниз.

— Ты не боишься? — спросил он, глядя вниз.

— Чего?

— Упасть.

— А если упаду, ты поймаешь меня? — я повернулась к нему. Он был красивым —с правильными чертами, с идеальной кожей, с глазами, в которых не было ни капли безумия, в отличие от моих.

— Поймаю, — ответил он. — Но лучше не падать.

— Скучный ты, — вздохнула я, откидываясь назад и глядя в небо. Оно было высоким, бесконечным, и звёзды на нем горели ярко.

Он молчал, даже спорить не стал. Тоже смотрел на звёзды, и в его глазах отражался их свет — холодный, далекий, правильный. Как он сам. Всегда правильный. Всегда на своем месте.

— Что ты чувствуешь сейчас? — спросил он.

Я задумалась. Ветер касался моих ног, моих рук, лица. Чувствовала, как камень подо мной нагрелся за день и теперь отдавал тепло в ночь. Чувствовала, как брат сидел рядом, и от него пахло сандалом и чем-то еще, чем пахнут старые книги и пергамент, который он перебирал в библиотеке.

— Ничего, — глухо ответила я. — Я не чувствую ничего.

— Это плохо?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Наверное, это нормально. Для нас.

— Для нас, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то, что я не могла понять. Тоска? Сожаление? Я не умела читать его лицо — оно всегда было закрыто, как шкатулка, которую заперли на ключ, а ключ выбросили.

— А ты? Что чувствуешь ты?

Он не ответил. Ветер трепал его волосы, и я вдруг заметила, что они длиннее, чем я запомнила, — они падали на плечи, и в них запутались мелкие искры.

— Я боюсь, — сказал он наконец.

— Чего?

— Что однажды ты упадешь, малышка Тео, — ответил он, и голос его был таким тихим, что я едва расслышала слова. — А я не смогу тебя поймать.

Я смотрела на него, и в груди у меня что-то дрогнуло. Я хотела сказать, что не упаду, что я сильная, справлюсь, ему не нужно бояться за меня. Но вместо этого я сказала:

— А если упаду, ты прыгнешь за мной?

Он посмотрел на меня. В свете звёзд его глаза казались чёрными, глубокими, и в них был страх. Не за себя — за меня.

— Прыгну.

Я рассмеялась — звонко, радостно, и смех мой разнесся над бездной.

— Врешь, — сказала я. — Ты никогда не прыгнешь. Ты слишком хороший и правильный.

— Может быть, — согласился он. — Но если ты упадешь, я найду способ тебя вернуть, даже если придется перевернуть все миры.

Я хотела сказать, что это глупо, даже Боги не могут вернуть того, кто упал в самую бездну. Но не сказала. Потому что он смотрел на меня серьезно, спокойно, без тени улыбки, и я вдруг поняла, что он говорит правду.

— Не падай, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Пожалуйста.

Я помолчала минуту, затем неуверенно кивнула. Он долго смотрел на меня и покачал головой.

— Иди сюда, — я почувствовала, как его рука коснулась моего плеча, и он потянул меня к себе, я не сопротивлялась.

Мы сидели на краю бездны, прижавшись друг к другу, и я чувствовала тепло его тела. Его плащ был тяжелым, шерстяным, с вышитыми на воротнике знаками Совета — золотыми нитями, которые поблескивали в свете звёзд, как мелкие змейки. Он накинул его на меня, и я укуталась в него, как в кокон.

— Ты всегда говоришь, что тебе не холодно, — сказал он, и в голосе его не было упрека, только нежность.

— Потому что я не люблю, когда меня жалеют.

— Это не жалость, — он покачал головой. — Это забота.

— Одно и то же.

— Разное, — возразил он сурово. — Жалость — это когда смотришь на кого-то сверху вниз. Забота — когда стоишь рядом.

— Вельзен, — позвала я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось.

— М?

— Ты правда прыгнешь за мной? Если я упаду?

Почему-то для меня было важно убедиться в этом, я должна была знать ответ. Он не сразу ответил. Я слышала, как бьется его сердце — ровно, спокойно, как бьются часы в библиотеке, в которой он любил коротать время. Его рука лежала на моем плече, тяжелая, горячая, и пальцы его, длинные, тонкие, чуть сжимались, когда ветер дул сильнее, будто он боялся, что меня унесет.

— Прыгну, — сказал он наконец, и голос его был твёрдым, как всегда. — И вытащу тебя оттуда.

— А если не сможешь? — спросила я. — Если бездна не отпустит меня?

— Тогда останусь там, — ответил он. — С тобой.

Я повернулась к нему и вдруг увидела то, что не замечала раньше. Усталость, глубокую, старую, как мир. Он носил её в себе, но никогда не показывал. Всегда был сильным, правильным, надёжным, моей скалой, якорем. Тем, кто держал меня, когда я хотела упасть.

— Ты глупый, — сказала я, и в голосе моем не было злости.

— Знаю, — он усмехнулся. Мы были разными, как свет и тень, как огонь и вода, как звёзды и бездна под ними, и это различие делало нас теми, кем мы были. — Но ты меня любишь.

Он сказал это просто. И в голосе его не было сомнения, только тихая, спокойная уверенность, которая бывает у людей, которые знают, что земля под ногами тверда, а небо над головой — бесконечно.

— Люблю, — сказала я, и слово вышло тяжелым, непривычным, будто я вытаскивала его из самой глубины своей души. — И если я когда-нибудь упаду... не вини себя. Это будет мой выбор. И уж точно это будет не твоя вина.

Он молчал. Долго, очень долго. Звёзды за это время сдвинулись с места, и бездна под нами затянулась туманом, который поднимался все выше.

— Не смогу. Не смогу не винить себя. Ты — моя сестра. Моя кровь и плоть. Если ты упадешь, я никогда себе этого не прощу.

— Тогда не дай мне упасть, — сказала я, и в голосе моем что-то похожее на мольбу.

— Постараюсь, — ответил он.

Я закрыла глаза. Чувствовала, как ветер играл с моими волосами, как звёзды смотрели на нас сверху, равнодушные, далекие, а брат сидел рядом и не уходил. Всегда рядом. Всегда на расстоянии вытянутой руки.

А ведь он солгал мне, нарушил своё обещание. Он не что не дал мне пасть, он сам толкнул меня в пропасть…

Венчание

Мы вышли из леса на рассвете. А к закату наткнулись на небольшое поселение, отдалённо похожее на то, в котором был приют: десятка два домов, теснящихся друг к другу, как испуганные овцы. Крыши из почерневшей дранки, покосившиеся заборы, колодец на площади, обросший мхом. Над трубами вился дым — тонкий, робкий, будто боялся подниматься слишком высоко.

Но главное — там были люди.

Мы шли по улице, и из окон на нас смотрели лица. Усталые, осунувшиеся, с глубокими тенями под глазами. Дети жались к материнским юбкам, старики выходили на крыльцо, опираясь на клюки, и провожали нас взглядами, в которых не было страха — только тоска.

— Откуда вы? — спросил мужчина, вышедший нам навстречу. Лет сорока, с сединой в тёмных волосах.

— Из леса, — ответил Винсент. — Идём к Разлому.

Мужчина покачал головой. Медленно, тяжело, будто этот жест отнимал у него последние силы.

— Туда никто не ходит, — сказал он. — Те, кто туда ходил, не вернулись обратно, даже короли перестали посылать туда свои войска.

— Мы вернемся, — сказал Тео, и в голосе его прозвучало что-то, от чего мужчина поднял глаза и посмотрел на него. Посмотрел на чешую, на хвост, который спокойно покачивался за спиной, и вдруг улыбнулся краем губ.

— Может, и вернетесь, — сказал он. — Проходите, отдыхайте.

Поселение находилось максимально близко к Разлому, кто мог уйти — уже ушли, а те, кто остался, знали, что каждый новый день может стать для них последним, твари из Разлома доберутся до них совсем скоро. Однако люди здесь жили так, будто им ничего не угрожало.

Мы расположились на площади, у колодца. Дети, коих было немного, облепили нас сразу. Они трогали Тео за рог, заглядывали Веспере в лицо, пытались стянуть у Кирана запасную флягу — тот делал вид, что не замечал и улыбался. Маленькая девочка лет пяти принесла Фенре полевой цветок — единственный, какой смогла найти. Фенра взяла его, и цветок, почти увядший, вдруг распрямился и раскрыл лепестки. Девочка ахнула и захлопала в ладоши. Дриада была серой, волосы не вернули свой цвет, и шла она сегодня с трудом переставляя ноги. Недолго ей осталось, всё отдала Вейну.

Женщина в выцветшем платке несла воду из колодца, и рядом с ней шла девушка — дочь, наверное, — они о чем-то говорили, тихо, без улыбок. Мужчина чинил забор, и мальчик лет десяти подавал ему гвозди, отец, не оборачиваясь, говорил ему что-то, мальчик слушал, нахмурив брови, и кивал. Старуха сидела на завалинке, перебирала сухие травы, и внук, совсем маленький, сидел у её ног и что-то лепил из глины, она смотрела на него, и глаза её были теплыми.

— Когда-то здесь было много людей, — сказал глава поселения — тот самый мужчина, который нас встретил. — Торговцы, ремесленники, караваны.

— А теперь?

— Теперь здесь только те, кому некуда идти, и те, кто не может никуда уйти.

Я смотрела на женщин, которые готовили ужин на общей кухне — несколько котлов, общие заботы. На мужчин, которые собирались у ворот, обсуждали что-то, курили самодельные трубки и смеялись над историями, которые рассказывали друг другу. На детей, которые бегали по двору, спорили, и их смех был таким громким, таким искренним.

— Винс, — сказала я.

— М?

— Почему они не уходят? Они же могут погибнуть, не ровен час, когда твари из Разлома придут сюда.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на площадь, где мальчишка лет семи учился стрелять из рогатки, а отец стоял рядом и поправлял ему руку.

— Потому что здесь их дом, — ответил он. — Старики, вероятно, хотят умереть там, где родились, а их дети не могут оставить их здесь. Каждый живет здесь ради кого-то другого.

К вечеру мы узнали, что сегодня в поселке будет свадьба.

Жениху было лет двадцать, не больше. Худой, светловолосый, с руками, которые пахли землей и деревом. Невеста — чуть младше, с темными волосами, заплетенными в толстую косу, и глазами, которые смотрели на него так, будто он был единственным мужчиной во всей деревне.

Они стояли у колодца, и старик, который, наверное, был здесь самым пожилым, читал текст из старой книги.

— Невеста красивая, — сказала Веспера, стоящая рядом.

— Очень, — согласился Тео, однако, когда она повернулась к нему, увидела, что он смотрел на неё, а не венчавшихся, и смущенно отвернулась.

Жених и невест переплели пальцы и с улыбкой смотрели друг на друга, готовясь по команде старика поцеловаться. На их лицах не было страха, только тихая, спокойная радость. Они знали, что завтра может не наступить. Знали, что Разлом рядом, и монстры выходят всё чаще, они могли умереть в любой момент. И всё равно стояли здесь, у старого колодца, и обещали любить друг друга в богатстве и бедности, в болезни и в здравии.

— Почему они это делают? — спросила я у Винсента, искренне не понимая их чувства. — Зачем жениться, когда завтра можешь умереть? Не самое удобное время для свадьбы выбрали.

Он посмотрел на меня, и в свете факелов его лицо казалось выточенным из янтаря, в его взгляде была нежность, обращенная ко мне.

— Чтобы было за что умирать, — ответил он тихо, чуть наклонившись, и поцеловал меня в висок сухими губами.

Я хотела сказать что-то еще, но не успела. Старик закончил читать речь, и жених поцеловал невесту. Очень нежно и стеснительно.

Потом заиграла музыка.

Скрипка, найденная кем-то на чердаке, дребезжащая, фальшивая, бубен и чья-то дудка. Музыка была некрасивой, но весёлой. Она плыла над площадью, над домами, и люди искренне улыбались и пускались в пляс.

— Потанцуй со мной, — попросил Винсент, наклонившись к моему уху.

Он стоял, протянув руку, и в глазах его не было привычной серьезности. Я немного неуверенно протянула ему руку, завороженно смотря на его улыбку, он взял меня за руку, переплетая наши пальцы, и он повел меня в круг танцующих.

Мы танцевали неуклюже, наступая друг другу на ноги. Его рука лежала на моей талии, и он вел меня неуверенно, но настойчиво. Зажженные огни отражались в его глазах, делая их золотыми, и я не могла отвести от них взгляд. Дышал он спокойно, но я знала, что сердце его билось быстрее, потому что мое билось так же.

— Винс, — позвала я, и голос мой прозвучал тихо, почти шепотом. Чудо, что он услышал его сквозь музыку. — Я хочу, чтобы они жили. Все. Чтобы у них было будущее, чтобы они и дальше могли танцевать, жениться и рожать детей. Чтобы этот мир продолжал жить.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Так и будет, когда мы закроем Разлом, — ответил наёмник. — Ради этого мы и прошли весь этот путь.

Винсент наклонился ко мне, и я закрыла глаза, чувствуя, как его губы коснулись моих. Легко, невесомо, будто он всё ещё сомневался, что я отвечу на его поцелуй, как будто такое вообще было, а потом он стал глубже, крепче, и я вцепилась в его рубаху, чтобы удержаться на ногах, когда мир вокруг нас перестал существовать. Я говорила, что хотела остаться на крыльце в приюте на всю жизнь, но нет. Именно в этом моменте я бы хотела остаться на всю свою жизнь.

Музыка играла, люди танцевали, где-то смеялись дети, и я чувствовала, как его сердце бьется в такт моему, и понимала, что, наверное, впервые в жизни я счастлива. По-настоящему счастлива.

Весь этот путь стоил того, чтобы стоять здесь и обнимать его, неуклюже двигаясь под фальшивую музыку.

Позже, когда огни погасли и музыка стихла, я сидела на завалинке и смотрела на звёзды. Кажется, даже Наверху я не так часто за ними наблюдала. Здесь они куда красивее. Рядом, на крыльце соседнего дома, сидели Тео и Веспера. Они не замечали никого. Он что-то говорил ей, почти шепотом, и она слушала, и лицо её, обычно такое суровое, было мягким, почти нежным. Его рука лежала на её руке, и она не убирала её.

— Я никогда не думала, что буду здесь, — сказала она тихим голосом. — Что у меня будет... это.

— Что? — спросил он.

— Дом, — ответила она, и я вдруг поняла, что дом — это не всегда место. — Люди, которым не всё равно. Ты.

— Я тоже не думал, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что у меня защемило сердце. Было невозможно представить, что совсем недавно его лицо искажала ненависть. — Думал, буду жить в своей деревне, печь хлеб, смотреть, как дети растут. А потом пришла она, — он кивнул в мою сторону, и я сделала вид, что не смотрю на них, — и все перевернулось с ног на голову.

— И ты не жалеешь?

— Ни разу, — ответил он. — Потому что встретил тебя. Вас всех.

Веспера молчала. Смотрела на него, и в глазах её определенно была любовь. Она не умела её показывать, не умела говорить о ней, но сейчас, в этой тишине, слова были не нужны.

— Тео. Я... — она запнулась, и я увидела, как она борется с собой, как хочет сказать, но не может. — Я тебя...

— Я знаю, — он мягко перебил, сжав её руку. — Я тоже. И когда все закончится, я хочу, чтобы мы вернулись в приют. Чтобы ты была рядом. Всегда.

— Всегда? — переспросила она, и в голосе её прозвучала надежда. И страх, что это не сбудется.

— Я хочу жениться на тебе. Когда всё закончится и мир оправится…

Она не дала ему договорить, наклонилась и поцеловала его, коротко, резко, не позволяя ему отстраниться. А он счастливо рассмеялся и обнял её.

Я отвернулась. Слишком личное.

Винсент сел рядом со мной, рукой обняв за плечи, согревая моё тело и сердце.

— Ты счастлива? — спросил он.

Я подумала о том, что я могла бы иметь, если бы не пала, если бы не потеряла силу, и что имела сейчас, когда потеряла всё, что у меня было.

— Счастлива, — ответила я со всей искренностью. Я наконец-то стала частью своего мира.

Через пару часов, когда все ложились спать, я нашла Кирана на окраине поселка, там, где дома кончались и начинался лес. Он сидел на поваленном дереве, глядя в ту сторону, где за горизонтом, за лесом ждал Разлом. В руках его была фляга с вином. Глоток за глотком, медленно, будто боялся, что вино кончится быстрее, чем он решится на то, что ему нужно будет сделать.

Я подошла тихо, но он услышал. Киран всегда слышал шаги — привычка, выработанная годами на улице. Он не обернулся, только флягу убрал за пазуху, будто прятал от меня, словно я была матерью или старшей сестрой, которая отругала бы его.

— Не спится? — спросила я, садясь рядом.

— Не спится, — ответил он. Голос его был ровным, но я знала его достаточно, чтобы услышать то, что он прятал. Дрожь. Мелкую, неудержимую, как у зверька, который чувствовал приближение хищника, но не знал, с какой стороны ждать удара.

Ветра не было. Ночь стояла тихая, неподвижная.

— Киран, — позвала я, прерывая его думы. — О чем думаешь?

Он усмехнулся — коротко, без веселья. В лунном свете его лицо казалось совсем юным, мальчишеским, и я вдруг увидела в нём того ребенка, который встретил меня в таверне. Он был первым, с кем я познакомилась, и я чувствовала между нами какую-то невидимую связь. Маленький воришка стал по-настоящему важен для меня.

— Думаю, — неуверенно сказал он, — что, наверное, я дурак.

— Почему?

— Потому что иду туда, куда нормальные люди не ходят, хотя мог бы сбежать ещё в Веллесе, притвориться, что потерялся, остаться там, найти работу, завести семью. Жить.

— А теперь?

— А теперь... — он замолчал, глядя на звёзды, его пальцы сжимались на коленях, стараясь унять дрожь. — Теперь не могу.

— Почему не можешь? — каждое слово приходилось вытягивать клещами, но он хотя бы не отшучивался. Мне почему-то было необходимо узнать, что было у него на душе.

— Не могу вас бросить, — сказал он, и в голосе его прозвучала усталость. От себя, наверное, или от того, что не может вернуться к тому, кем был до встречи со мной.

Он замолчал. Взял флягу, сделал большой глоток, и снова убрал. Движения его были быстрыми, нервными, он боролся с собой.

— Я боялся темноты, — сказал Киран наконец. — С детства. Я думал, что темнота меня съест, что она ждет, когда я закрою глаза, чтобы прийти и убить меня.

— И теперь? — спросила я.

— И теперь, — он повернулся ко мне, и в глазах его я увидела то, что он прятал так долго. Страх. Настоящий, животный, тот, который не лечится вином и не уходит, когда наступает рассвет. — Теперь я иду в темноту. Сам, добровольно. И не знаю, выйду ли оттуда.

Я смотрела на него, и в груди у меня что-то сжалось. Не жалость — она была бы оскорблением для него. Что-то другое: понимание, наверное, а может и вина. За то, что я привела его сюда, а теперь не знала, смогу ли вывести. Нужно было вытащить его из тюрьмы и прогнать на все четыре стороны, или не нанимать его изначально.

— Киран, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось. — Если бы ты мог вернуться в тот день, когда я поймала тебя за руку в таверне, ты бы убежал?

Он задумался. Звёзды за это время сдвинулись с места, и луна скрылась за облаком.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Наверное, нет.

— Почему?

— Потому что тогда бы я не узнал... — начал он, и в голосе его прозвучала благодарность. — Что такое друзья и дом. Что такое... быть нужным кому-то.

Он замолчал, и я не говорила. Киран протянул мне флягу, я с благодарностью взяла её и сделала глоток, вино было кислым, теплым, почти противным, но я пила, и мне было хорошо, потому что рядом со мной сидел мой друг. Вдруг я поняла, что довольно давно не пила, и почему-то мне не хотелось. Вино больше не заполняло дыру в моём сердце, потому что дыры там больше не было.

— Когда все закончится, что ты будешь делать? — спросила я, возвращая ему флягу.

— Может, пойду дальше, продолжу путешествовать, — сказал он, и в голосе его прозвучала неожиданная для меня тоска. — Увижу другие города, другие земли. Моря, о которых рассказывали в порту. Горы, где, говорят, живут драконы. Леса, в которых даже дриады не знают всех троп.

— Один? — скептически спросила я.

— А почему нет? — он пожал плечами, и в этом жесте была наглая легкость, которую я знала с первого дня нашего знакомства. — Я всегда был один. Привык.

— Неправда, — заспорила я. — Ты не один.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В лунном свете его лицо было бледным, почти белым, его ресницы дрогнули, когда он отвёл глаза.

— Знаю, — ответил он тихо. — Но если я останусь, то... то перестану быть собой. Я не смогу быть тем, кто может уйти в любой момент и не оглядываться, не хочу оказаться привязанным к чему-то, хочу сам выбирать, куда идти и что делать.

— Киран, — сказала я, и голос мой прозвучал мягче, чем я думала. — А если не оставаться и не бежать? Если просто... быть? Идти туда, куда зовет дорога. Возвращаться, когда хочется домой. И не думать, что ты должен выбирать, каким быть, а просто быть собой?

— А так можно? — спросил он, и в голосе его прозвучала надежда. Разве можно просто оставаться собой? И тебя всё равно будут за это любить?

— Можно, — ответила я.

Слово вышло тихим, почти неслышным, и ветер, поднявшийся с востока, унес его куда-то в ночь, смешал с запахом сухой травы и далекой воды, растворил в темноте. Киран не ответил. Он уснул, прислонившись спиной к шершавому стволу, и лицо его, обычно такое острое, насмешливое, во сне стало совсем детским — беззащитным, открытым. Чем-то он мне напоминал детей из того приюта.

Я сидела рядом, боясь пошевелиться, потревожить ту хрупкую тишину, что установилась между нами. Ветер стих так же внезапно, как и поднялся, и стало тихо — так тихо, что я слышала, как билось мое сердце, как Киран дышал спокойно, без вечной настороженности, что жила в нем все эти недели.

Посидев ещё немного, я осторожно поднялась, стараясь не шуметь. Дерево подо мной предательски скрипнуло, и я замерла, боясь, что Киран проснется, но он только повел плечом, устраиваясь удобнее, и затих. Я сняла свой плащ и накинула ему на плечи. Он был коротковат, но лучше, чем ничего. Ночь стояла прохладная, и я не хотела, чтобы он замерз.

Потом я пошла к дому, где спали остальные. Шаги мои были тихими, неслышными, и трава под ногами не шуршала. Дома стояли темными, только кое-где в окнах мерцали огоньки.

В комнате, которую нам выделили, было тепло и тихо. Винсент спал, положив руку под голову, и лицо его было спокойным, почти безмятежным. Тео свернулся клубком в углу, и его хвост обвивал ноги. Веспера сидела у стены, прислонившись спиной к доскам, и дремала. Фенра и Вейн спали, прижавшись друг к другу, и в свете догорающей лампы их лица казались почти одинаковыми. Пока Фенра жива, но я не знала, сколько ещё она сможет пройти. Вейн не отходил от неё ни на шаг, будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. Они оба заплатили слишком высокую цену.

Я легла на свое место, между Винсентом и стеной, где должен был лежать Киран, и закрыла глаза, прижимаясь к твердой груди наёмника. Положила голову на его грудь и отсчитывала каждый удар сердца, наслаждаясь теплом его сильного тела.

Было тихо. Даже совы не тревожили наш сон — они, наверное, спали где-то в лесу, уставшие от долгой охоты. Ветра не было, и листья на деревьях не шевелились, и звёзды горели ровно, не мигая. Луна висела над самым горизонтом, большая, бледная, как лицо уставшего Бога, который смотрит на своих детей и не знает, чем им помочь.

Пора платить по счетам

Небо на востоке ещё только светлело, когда мы собрались у колодца, где вчера танцевали и пили кислое вино. Теперь площадь была пуста, только старуха в выцветшем платке вынесла нам хлеб — тёплый, пахнущий так, что у меня заурчало в животе, — и молча сунула его в руки Тео. Он хотел поблагодарить её, но она покачала головой и ушла, не оглядываясь.

Мы двинулись на восток, туда, где за лесом, за холмами, за серой полосой выжженной земли, нас ждал Разлом. Посёлок остался позади. Я оглянулась только раз и больше не смотрела.

Дорога шла через поля. Когда-то здесь, наверное, росла пшеница, но теперь земля была сухой, мёртвой, и только кое-где пробивалась жесткая трава, серая, как пепел. Небо над головой было низким, тяжелым, и солнце, которое вот-вот должно было встать, всё не появлялось — только светлело где-то за тучами, разливая по земле бледный, больной свет.

К полудню мы вошли в лес. Деревья здесь стояли голыми, без листьев, и ветви их тянулись к небу, как руки утопающих. Кора на стволах была серой, потрескавшейся, и в трещинах застыла какая-то чёрная слизь, которая поблескивала в редких лучах солнца.

Дриада шла впереди, и я видела, как она менялась. С каждым шагом лицо её становилось всё более бледным, а седые волосы так и не вернули свой зелёный оттенок. Она не жаловалась, не просила остановиться, только шла, глядя перед собой и держась из последних сил, чтобы никого не задерживать.

Вейн шёл рядом. Проклятие, которое мучило его пятьдесят лет, спало. После того, как Фенра отдала ему свою силу, он снова стал молодым. Лицо его, ещё вчера морщинистое, теперь было гладким, красивым, с острыми скулами и глубокими фиолетовыми глазами. Он смотрел на Фенру, и в этом взгляде было столько страданий, что я отворачивалась, не в силах смотреть. Хотя это я обещала снять с него проклятье, именно дриада пожертвовала всем ради этого.

К вечеру мы остановились на небольшой поляне, окруженной высохшими деревьями. Винсент развел костёр — ветки здесь были сухими и горели быстро, с треском, рассыпаясь в пепел, который тут же подхватывал ветер и уносил в темноту.

Мы сидели вокруг огня, и никто не говорил. Усталость навалилась на всех, тяжелая, липкая, как смола, и даже Киран, который всегда находил, что сказать, молчал, глядя на пламя. Ветви над нами сплелись в чёрную сетку, сквозь которую не было видно звёзд, и только где-то далеко, на самом краю леса, выли монстры — или просто ветер, я не знала.

Фенра сидела отдельно, у старого дуба, она прижалась спиной к стволу, закрыла глаза и дышала — медленно, глубоко, будто пыталась впитать в себя то, что осталось от этого леса, от этой земли.

— Теодора, — позвал Винсент, и я подняла голову. — Пойдем, — он кивнул в сторону, где за деревьями темнела прогалина, и я поняла, что он хотел поговорить со мной наедине.

Я поднялась и пошла за ним.

Прогалина была маленькой, круглой, и земля здесь была мягкой, покрытой мхом, который ещё сохранил цвет — бледно-желтоватый. Винсент сел на поваленный ствол, и я села рядом, его плечо касалось моего.

— Ты хочешь что-то сказать, — догадалась я.

— Хочу, — ответил он.

Я ждала.

— Кто ты? — спросил Винс, но по его голосу я поняла, что он уже всё понял и ждал только моего подтверждения.

— Ты знаешь, — ответила я тихо. — Ты уже догадался.

— Догадался, — кивнул наёмник, проведя рукой по своим отросшим светлым волосам, чёлка уже лезла ему в глаза. — В лесу, когда ты говорила с тем существом, я понял, что что-то не так. Вспомнил твоё странное поведение на том острове, но сложил всё в одну картинку, когда Тео начал кричать о том, как ненавидит тебя.

Он молчал. Смотрел на мох под ногами, на свои руки, на огонь, который мерцал за деревьями, и я не знала, о чем он думал и что чувствовал.

— Ты прав. Я была Богиней.

— Была? — переспросил он, и в голосе его прозвучало удивление.

— Меня изгнали, — ответила я. — За то… что я сделала. Совет Богов лишил меня силы, сбросил сюда, и велел мне закрыть Разлом. Или умереть в попытке сделать это.

— И теперь ты человек, — спокойно заключил он, и это был не вопрос.

— Теперь я человек, — согласилась я севшим голосом.

Он не ответил. Сидел рядом со мной, смотря в тёмный лес, и я почувствовала, как его рука нашла мою, наши пальцы переплелись, и он сжал мою ладонь.

— Ты не боишься? — спросила я тихо, прижавшись щекой к его груди, слушая мерное биение его сердца. — Не злишься? Не хочешь узнать, что я сделала? Сколько людей погибло из-за меня? Сколько жизней я… сломала.

— Не сейчас, — ответил он, и в голосе его не было осуждения — принятие. — Сейчас я хочу знать, кто ты. Не та, что была раньше, а та, что сидит здесь. Со мной.

— Я та, кто хочет закрыть Разлом. Та, кто хочет, чтобы эти люди жили. Чтобы они могли танцевать, жениться, рожать детей. Чтобы этот мир жил дальше. Чтобы...

— Чтобы что? — спросил он, когда я замолчала.

— Чтобы я могла остаться, — ответила я дрогнувшим голосом. — С вами. С тобой.

Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своей щеке, и его губы коснулись моих — легко, невесомо, а потом поцелуй стал глубже, и я вцепилась в его куртку, прижимая его к себе за воротник, мечтая, чтобы он никогда не выпускал меня из своих объятий, и мир вокруг перестал существовать. Только он. Только я.

— Останешься, — прошептал он, когда мы оторвались друг от друга. — После всего. Останешься?

— Останусь, — ответила я, и это было обещанием.

Мы вернулись к костру, когда огонь уже догорал. Киран спал, свернувшись клубком, Тео дремал, прислонившись к Веспере, которая сидела, глядя на огонь. Вейн сидел у дерева, рядом с Фенрой, и что-то тихо шептал ей, но она не отвечала. Он гладил её по седым волосам, длинными пальцами перебирая её пряди, и с грустью смотрел на её бледное лицо. Бедная, бедная Фенра.

Я легла на свой плащ, и Винсент сел рядом, и я чувствовала его тепло, его дыхание, его руку, которая лежала на моей, и заснула беспокойным сном. Проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Тео, — шептал Винсент, и в его голосе был неприкрытый страх. — Тео, проснись.

Я села. Костёр почти погас, отбрасывая багровые отсветы на лица спящих. Вейн стоял на коленях перед деревом и смотрел на него так, будто потерял всё, что у него было.

А потом до меня дошло.

Дерево было сухим, корявым, с обломанными ветвями и корой, покрытой мхом. Оно стояло на том месте, где вчера сидела Фенра, её волосы были вплетены в ветки дерева, а руки стали его корнями, уходящими в землю, её лицо, бледное, усталое, проступало сквозь кору, глаза были закрыты.

— Фенра, — прошептал Вейн, и в голосе его было столько боли, что у меня защемило сердце. — Зачем?

Она не ответила. Не могла. Она стала деревом, как и положено дриадам после их смерти.

Мы стояли вокруг, глядя на нее, и все молчали. Киран проснулся, сел, и лицо его, сонное, детское, вдруг показалось мне очень взрослым, и до того, как он отвернулся, я увидела, как по его щеке потекла слеза, которую он постарался стереть рукавом рубахи. Веспера опустилась на колени возле дерева, взяла Вейна за руку, и он её не отнял, словно не заметил великаншу рядом с собой. Тео стоял, глядя на дерево, и на его ладонях то появлялось, то исчезало пламя, которое реагировало на его эмоции. Он пытался взять себя в руки, чтобы случайно не сжечь Фенру.

— Она сделала это, — сказал Вейн спокойно, но я слышала, как он дрожал. — Она отдала все, что у нее было, чтобы я жил… — Теодора, — позвал он меня, я вздрогнула от его холодного тона, и медленно подняла голову. — Ты знала? — спросил он, но в голосе его не было злости — только бесконечная боль.

— Знала, — ответила я. — Единственным способ снять проклятье было обменять свою жизнь на твою, и она пошла на это.

— И ты не сказала, — в голосе его мне послышалась горечь. — Ты пообещала снять с меня проклятье, когда звала пойти с вами. Я тогда ещё подумал — как? Как ты, смертная, без магии, сможешь сделать то, что не могли сделать все мудрецы моего народа? А ты просто... ждала. Ждала, когда она решится.

Он замолчал, его длинные пальцы сжались в кулак, он явно хотел что-то ударить, разбить, но единственное, что было рядом с ним — дерево Фенры. Я чувствовала себя ужасно, бесконечное чувство вины и скорбь поглотили меня с головой. Я не остановила дриаду, не могла снять проклятье с Морвейна, смотрела, как они сами делают свой выбор и молчала. Обманула их, позволила дриаде убить себя, потому что не нашла другого способа сдержать слово, данное эльфу. Эгоистично и жестоко, как и подобает Богам, да? Изменилась ли я на самом деле, или осталась такой же, какой была, позволяя своим детям страдать?

— Да, не сказала, — я смотрела на него, и в горле встал комок, который не могла проглотить. Он рос, давил и мешал дышать. — Это был её выбор. Не мой. Не твой. Её. Она видела твою боль, и решила, что не может больше смотреть на неё. Что лучше отдать свою жизнь, чем видеть, как ты умираешь.

— Но я мог бы отказаться, — сказал он, и в голосе его звучало отчаяние. — Если бы знал, я бы не позволил ей это сделать. Я бы... я бы ушел. Остался в своей хижине. Умер бы там, один, как и жил. Но я не знал. А ты знала! И молчала!

Он повернулся ко мне всем телом, и я увидела, что в его фиолетовых глазах стояли слёзы. Вейн был сломлен. Разбит, как хрустальная ваза, осколки которой никогда не собрать воедино.

— Ты молчала, — повторил он глухим голосом.

— Молчала, — согласилась я, и голос мой был тише, чем мне хотелось бы. — Потому что я не имела права отнимать у неё то, что она хотела тебе отдать. Ты был нужен нам, и до сих пор нужен, без тебя мы не закроем Разлом, и она это понимала. Так же она понимала, что не сможет жить в мире, в котором нет тебя. Да, я виновата, я молчала, всё знала, и молчала, но…

Я не знала, как мне себя оправдать. Слезы обжигали мои глаза и скатывались по грязным щекам, оставляя влажные соленые дорожки, которые я пыталась стереть. Я смотрела на него, и в горле все ещё стоял комок. Я виновата, безумно виновата перед всеми ними, но помимо вины я ощущала скорбь. Фенра была и моим другом тоже. И я её потеряла.

— Мне так жаль, — прошептала я, и слова эти были такими ничтожными, такими неуместными, что мне хотелось забрать их обратно.

Вейн смотрел на меня долго. Очень долго. Ветви над нами колыхались, хотя ветра не было, и где-то в глубине леса запела птица — одна, потом вторая, и вот уже весь лес наполнился пением, тихим, осторожным, будто Фенра пыталась нам что-то сказать. А может это была траурная песня, я не была уверена.

— Она знала, — сказал он, и голос его звучал ровно, будто он рассказывал историю, случившуюся не с ним. — Знала, что без меня вы не дойдете. Что я нужен вам больше, чем она. Просто… Не могу поверить, что она променяла свою жизнь на мою.

Он тоже скорбел, и я не смела отнимать у него это право.

Он замолчал на пару минут, а затем продолжил:

— Я останусь с вами, — сказал он, и в голосе его не было сомнения. — Когда все закончится, когда вы закроете Разлом, и мир станет таким, каким она хотела его видеть, я вернусь сюда и буду ждать.

Он прижался лбом к коре, его губы зашевелились, словно он что-то шептал дереву, и мне показалось, что я услышала ответ. Тихий, далекий, как голос Фенры, которая прощалась с ним. Или, может быть, обещала вернуться.

— Буду поливать ее корни, — говорил он, и я слушала, потому что не могла уйти, не могла оставить его здесь одного. — Буду разговаривать с ней, рассказывать, что случилось с миром, который она спасла. Лес оживёт, птицы вернутся, и дети будут бегать по траве. И однажды, когда я состарюсь, когда мои волосы станут белыми, а руки — снова слабыми, я скажу ей: я ждал. И она проснется. Я знаю.

Он замолчал, его пальцы вцепились в кору дерева, и он держался за неё, будто оно растворится, если он отпустит. Светало. Небо на востоке розовело, и первые лучи солнца пробивались сквозь ветви, падая на его лицо.

Я неуверенно подошла и ласково погладила дроу по спине, а когда он стряхнул мою руку, отошла, оставив его наедине с ней. К моему сожалению, я так и не научилась утешать близких мне людей.

Шаги мои были тихими, но в утренней тишине они звучали громко, и каждый шаг отдавался в груди тяжелым, глухим стуком. Трава под ногами была сухой, мёртвой, и я чувствовала, как она ломалась, превращаясь в пыль, которая оседала на сапогах.

Винсент не спал. Он сидел у догоревшего костра, положив руки на колени, и смотрел на Вейна, и в его глазах отражалось то, что он не мог сказать. Рядом с ним, привалившись к его плечу, сидел Киран. Он плакал почти беззвучно, и только плечи его тряслись, даже когда Винс обнял его, неловко стараясь утешить. Его тонкие пальцы сжимали край плаща, который принадлежал Фенре.

Тео сидел у корней старого дуба, обхватив колени руками, и смотрел на дерево. Лицо его было бледным, уставшим, но Искра больше не бушевала, он держал её под контролем. Рядом с ним, на корнях того же дерева, сидела Веспера. Она не плакала, но её сильные, мозолистые руки сжимались на рукоятях тесаков, словно она не знала, как выплеснуть свой гнев и как унять свою скорбь.

— Она говорила, что хочет увидеть свой лес живым, — сказала Веспера, и голос её был тихим, почти чужим. — Говорила, что мы успеем.

Полуогрица замолчала, и в глазах её была ярость.

— Она верила, — сказал Тео дрожащим голосом. — Она верила, что мы сможем. И она... отдала всю себя, чтобы мы могли идти дальше.

Я села на землю возле Винса, отчаянно нуждаясь в его тепле, словно оно смогло бы заполнить пустоту в моём сердце, которая образовалась в момент смерти Фенры. Земля здесь была холодной, и я чувствовала, как холод проникал под одежду, под кожу, но не двигалась, потому что, наверное, это было тем, что я заслужила. Я надеялась, что физическая боль поможет унять душевную.

Винсент молча взял меня за руку. Пальцы его были теплыми, и я чувствовала, как тепло разливалось по моей ладони, и испытала стыд, потому что не была готова отпустить его руку. Я так нуждалась в утешении, но не имела на него право.

— Мы похороним ее? — хрипло спросил Киран. — Или она... она просто стала деревом? И всё?

— Она будет жить, пока живёт лес, сегодня она стала его частью. Не совсем смерть, но… Нашей Фенры больше нет, — с трудом ответила я, чувствуя, как моя нижняя губа затряслась, и поспешила сжать челюсти, чтобы унять дрожь.

— Она была хорошей, — сказал Киран, и голос его снова дрогнул. — Она никогда не смеялась надо мной, всем помогала, заботилась о нас. Никому и слова плохого не сказала. Она этого не заслужила. Она была… лучшей из всех нас. Мы увели её из леса, и вот что с ней стало…

Вейн вернулся, когда солнце уже поднялось над деревьями. Он шёл медленно, и смотрел прямо перед собой, в глазах его не было ничего, только пустота.

— Идём. Нам пора.

В его голосе не было сомнений.

Мы собрались молча. Перед уходом Тео подошел к дереву — тому, которое было Фенрой, — и положил руку на кору, не двигаясь. Только хвост его, обычно спокойный, нервно дёргался из стороны в сторону. Затем он прижался лбом к коре и тихо шепнул что-то.

— Она слышит, — сказал он уверенно, отходя от дерева. — Она будет ждать.

Морвейн кивнул, и мы пошли.

Я шла и не оглядывалась. Знала: если оглянусь, увижу дерево, которое стояло на поляне, и снова разревусь. Лес кончился внезапно. Деревья расступились, и впереди, за полосой выжженной земли, открылось небо. Оно было чёрным. Не было ничего, только тьма, которая сгущалась.

А в центре этой тьмы, пульсируя, как рана, горел Разлом.

Ветер, поднявшийся оттуда, был горячим, сухим, и пахло от него гарью и чем-то ещё. Наверное, это был запах смерти.

Вельзен

Мы шли к Разлому почти весь день.

Лес остался позади, потом выжженная земля, потом и земля кончилась — впереди был только камень, серый, гладкий, будто кто-то провел по земле рукой, сдирая всё живое. Небо над нами было чёрным — тьма здесь не зависела от времени суток, она была хозяйкой этого места.

Воздух дрожал от напряжения в прямом смысле этого слова, камушки вибрировали, а зубы ныли от противного, высокого звука. Я шла, и мне казалось, что земля под ногами дышала — тяжело, прерывисто, как раненый зверь.

Винсент шёл рядом, положив широкую ладонь на мою спину, и мне было спокойно от этого прикосновения. Киран держался за Тео, и лицо его было бледным, почти белым. Веспера шла впереди, тесаки наготове, лук за спиной, её плечи напряжены, и она была готова к бою.

Вейн шёл последним. Он ни слова не сказал с тех пор, как мы оставили дерево, которое когда-то было Фенрой, и я не спрашивала, о чем он думал, потому что знала. Он боялся, что её жертва будет напрасной.

Разлом показался перед нами внезапно.

Сначала я подумала, что это стена — чёрная, гладкая, она уходила в небо. Но это не была стена. Это была рана. Разрез в самой ткани реальности, края которого пульсировали, как живая плоть, и из этой раны выходили монстры — огромные, бесформенные, сотканные из тьмы и боли.

Мы стояли на краю, и я почти слышала, как Разлом звал меня. Артефакт на моей груди нагрелся, и я чувствовала его тепло через рубаху, которая была на мне, и это тепло было единственным, что держало меня здесь. Артефакт и твердая ладонь на моей спине.

— Пора, — сказал Винсент, и в голосе его не было сомнений. Разлом можно было закрыть только изнутри.

И мы вошли внутрь.

Разлом оказался коридором между мирами.

Тьма здесь была живой, двигалась, дышала, и в ней, как рыбы в глубине океана, плыли тени. Они были повсюду — большие и маленькие, быстрые и медленные, они не обращали на нас внимания, но это ненадолго.

— Быстрее, — сказала я, и мы побежали вперед.

Камень под ногами был гладким, скользким, и я чувствовала, как он пульсировал — в такт с тем, что ждало нас в сердце Разлома. Воздух здесь был тяжелым, и каждый вдох давался с трудом. Киран кашлял, но бежал, и Тео держал его за руку, не отпуская.

Монстры напали, когда мы прошли половину пути. Они вышли из тьмы — бесшумно, без предупреждения, и нам пришлось защищаться. Веспера взмахнула тесаками, а Винсент встал в стойку, держа меч наготове, Тео выбросил руку вперед, и золотое пламя ударило в ближайшую к нам тварь. Морвейн сложил руки, формируя между ними сгусток магии в форме шара, и кинул его вверх, отчего возле нас появились наши копии, дроу использовал свою магию иллюзий, чтобы запутать и ослабить врага.

Бой был жестоким и быстрым. На нас нападали со всех сторон, ребятам очень тяжело давался этот бой, каждый был на пределе своих сил и возможностей, и я ничем не могла им помочь. Винсент, прикрывающий меня, получил удар в плечо, а Киран оказался сбит с ног одним из монстров, но Тео успел подхватить его и расплавить чудовище до того, как Кирана ранили.

— Сюда! — закричал Вейн, и мы побежали за ним, стараясь не дать теням нам навредить. Удалось с трудом.

Он нашел проход — узкую щель в камне, куда твари не могли пролезть, мы втиснулись туда, задыхаясь, мокрые от пота и крови, а за стеной шумели монстры, которые не могли пробиться к нам.

— Долго мы здесь не продержимся, — сказал Винсент, сквозь зубы, прижимая руку к плечу, кровь сочилась сквозь его пальцы — тёмная, густая, она растекалась по светлой коже.

Пару мгновений я наблюдала, как капли падают на землю под нашими ногами, а затем судорожно оторвала кусок ткани от своей рубахи, и перевязала его рану. Пальцы мои дрожали, но я делала это быстро, и он не жаловался, только смотрел на меня и слегка морщился от боли. Я провела рукой по его отросшей щетине, затем по его взмокшему лбу и аккуратно убрала челку, которая легла ему в глаза. Его серые глаза смотрели на меня с нежностью, и я не могла отвести от них свой взгляд. Он снова был ранен из-за меня.

— Что дальше? — спросила Веспера, и я не знала, что ей ответить.

Тишина, повисшая после её слов, была тяжелой, как камень, и она сгущалась, заполняя собой эту тесную щель, в которой мы прятались от тварей. Стены вокруг нас были гладкими, холодными, и мы прижимались к ним, в попытках остудить наши разгоряченные после схватки тела.

Киран сидел у стены, обхватив колени руками, и лицо его казалось ещё бледнее, чем было во время драки. Глаза его были широко открыты, он смотрел на темноту за выходом из щели — туда, где затаились твари, где пульсировал Разлом. Пальцы его, тонкие, цепкие, сжимали край плаща Фенры, который он так и не снял, и они дрожали — мелко, неудержимо, как у испуганного зверька.

Тео сидел рядом с ним, и рука его лежала на плече Кирана, стараясь утешить его, и Киран, чувствуя это тепло, дышал чуть ровнее, спокойнее. Искра Тео мерцала — слабо, едва заметно, она пульсировала в такт его сердцу, и освещала его лицо, делая его почти прозрачным. Он не говорил ничего, не шептал, не обещал, что все будет хорошо, потому что они оба знали — не будет.

— Киран, — сказала я, и голос мой прозвучал очень тихо.

Он поднял голову, и я увидела его глаза — темные, с красноватыми искрами, которые сейчас почти погасли, уступив место черноте. Он смотрел на меня и пытался улыбнуться, сказать что-то наглое, мальчишеское, но слова не шли, только губы дрожали, он боролся с собой, чтобы не разреветься.

— Мы выйдем, — сказала я тягучим голосом. — Все выйдем. Ты, я, Тео, Винс, Веспера, Вейн. Все. И ты больше никогда не будешь бояться темноты. Что она вообще сможет тебе сделать после сегодняшнего?

— Тео, — сказал он, и голос его был тверже, чем я ожидала. — Ты обещаешь?

— Обещаю, — ответила я, и это была не та ложь, которой я кормила Вейна, когда уговарила его пойти с нами. Это было обещанием, которое я должна была сдержать.

— Тогда идём, — сказал он, поднимаясь, и он стал выше, сильнее, чем был минуту назад. — Закроем этот Разлом. А потом я больше никогда не буду бояться темноты.

Винсент поднялся, его рука, которой он прижимал раненое плечо, опустилась, он тоже выпрямился и посмотрел на выход из щели, где затаились твари. Кровь на его рубахе темнела, пропитывая ткань, и я не могла отвести взгляд от пятна.

Веспера встала рядом с ним и смотрела вперед без единого сомнения и страха, эта женщина была восхитительна и страшна в своём желании защитить тех, кто стал её семьей. Вейн поднялся последним. Сейчас он был на пике своих сил, проклятие спало, и с ним вернулась не только молодость, но и магия, дремавшая в нём пятьдесят лет. Но самое важное — у него была цель и решимость. Ему было куда вернуться.

То, что не смогло нас убить — бойся, пришёл наш черед.

Мы вышли из щели. Тьма сомкнулась вокруг нас, как вода, казалось, она хотела раздавить нас, заставить забыть, зачем мы пришли. Но я шла. Шла, чувствуя, как артефакт на моей груди нагревался и пульсировал. Меня искренне пугало, чем может закончиться эта ночь, и какую цену нам придется заплатить.

А потом тьма кончилась.

Мы вышли в большой зал, вырезанный в камне, и я замерла, потому что это место было не тем, что я ожидала увидеть в сердце Разлома, где должна быть только боль и ничего кроме неё. Это было нечто другое, что-то, что я знала, помнила с детства.

Зал был круглым, и стены его уходили вверх, а на небе горели звезды — те самые, которые я создала когда-то, когда только училась творить. Свет их был холодным, далеким, он касался моего лица, рук, и скользил по каменному полу, оставляя на нём длинные, мрачные тени.

Пол был гладким, черным, как зеркало, и я видела в нем своё отражение — бледное, усталое, с глазами, которые увидели слишком многое, чтобы оставаться такими, как раньше. Я смотрела на себя и не узнавала себя, так сильно изменил меня пройденный путь, так многому научил он и эти люди, которые прошли его вместе со мной.

А в центре зала пульсировал Разлом в другой мир.

Он был огромным, больше, чем я могла представить. Он был раной, которая не заживала, и из него, как кровь, сочилась тьма, я смотрела на него и не могла отвести взгляд, потому что в этой тьме было что-то, что я знала, но позабыла.

Края Разлома пульсировали, как живая плоть, как мышцы, которые пытались сомкнуться, но не могли, потому что рана слишком глубока.

А потом я увидела горы. Серые, острые, они уходили в небо, и я знала эти горы. Я видела реки, которые текли не вниз, а вверх, не подчиняясь законам гравитации. Я видела долины, где когда-то росли леса, и скалы, в которых раньше жили существа, созданные мной.

Мир моего брата.

Я закрыла глаза, и попыталась вспомнить.

— Смотри, — сказал Вельзен, и голос его был совсем другим, юношеским, веселым, в нём слышался восторг. — Смотри, что я сделал.

Мы стояли на краю пустоты — тогда я ещё не знала, что при создании мира нужно учитывать правила и законы, принятые Богами, мы просто творили, проверяли свои границы. Стояли и смотрели, как из ничего рождаются горы. Они росли прямо из пустоты, и я чувствовала, как дрожала земля под ногами, а воздух наполнялся чем-то тяжелым.

— Реки должны течь вниз, — сказала я, и голос мой был детским, капризным, упрямым. Я очень любила спорить.

— А мои будут течь вверх, — ответил он, и в глазах его зажглись искры самодовольства. — Потому что я так хочу.

Я помнила, как смотрела на него и думала: он может всё. На свете нет ничего, чего бы мой старший брат не смог. Нам говорили, что мир, нарушающий правила создания, не мог работать, но я знала, что если его построит Вельзен — всё будет работать как часы.

— А кто там будет жить? — спросила я, когда горы стали горами, а реки — реками, и пустота перестала быть пустотой, потому что он наполнил её своей магией.

— Кто захочет, — ответил он, и в голосе его прозвучало веселье с нотками азарта. — Я не буду им говорить, как жить, пускай они сами решают.

— А если они решат плохо? — наивно спросила я, и он рассмеялся — тем детским смехом, который я не слышала много лет.

— Тогда я их прощу, — сказал он. — Потому что они мои. Я должен учить их, заботиться и прощать.

Я открыла глаза, и увидела перед собой тот самый мир, который создал мой глупый братец, чтобы впечатлить маленькую меня. Я думала, он забросил его, как дети забрасывали старые игрушки, когда вырастали, ведь мир и правда не работал как надо.

Но он сохранил его, этот кусочек себя, и направил против меня. Он разрушал мой мир всё это время, сам открыл дверь между нашими мирами, натравил на меня Совет, низверг меня вниз, и у него ещё хватило совести давать мне подачки и советы, пока я выживала здесь без сил, которых лишилась тоже по его милости. Это всё Вельзен. Причина, по которой я пала — это мой родной брат. Тот самый, кто всегда подбадривал меня и защищал, говорил, что поймает меня, если я упаду…

— Теодора? — голос Винсента вырвал меня из воспоминаний, его рука сжимала моё плечо, словно он боялся, что я исчезну. —Ты знаешь это место?

— Это мир моего брата, — ответила я, и слова эти были такими тяжелыми, что я не могла их удержать. — Он создал его очень давно, когда мы были ещё детьми, поверить не могу, что он…

Я не договорила. Слова застряли в горле.

— Теодора, — Киран был очень напряженным, не совсем понимая о каком брате и о каких мирах идет речь, я же ничего им не сказала. — Что теперь? Что мы будем делать?

— Закроем Разлом, — ответила я, и голос мой был тверже, чем я чувствовала. — Спасем этот мир. А потом… потом я поговорю с братом и узнаю, зачем он всё это сделал.

Я повернулась к Тео. Он стоял рядом с Кираном, и его искра мерцала, она ждала, словно знала, что время пришло.

— Ты готов? — спросила я.

— Готов, — ответил он, и в голосе его не было страха. Он был таким же стальным, как голос Винсента. — Что бы ни случилось.

— Ничего не случится, — сказала я, и это снова было обещанием, которое я должна была сдержать.

Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня каждый раз щемило сердце. А потом из света, который пульсировал в самом центре Разлома, к нам навстречу выступила фигура.

Вельзен стоял недалеко от нас, его фигура мерцала, она становилась то плотной, то прозрачной, она пыталась удержаться здесь, но не могла. Астральная проекция. Он не мог прийти сам. Не мог переступить грань и навлечь на себя гнев Совета. Если бы они узнали, что он сделал… То ничего ему бы не было, неважно зачем и почему он решил навредить моему миру, моей задачей было защищать его, а я провалилась в этом. Наказание Совета было… Не могу поверить, что говорю это, но оно было справедливым. Я заслужила всего, что со мной произошло.

Но Морвейн, Винсент, Веспера, Киран и Теодор этого не заслужили, поэтому любой ценой я должна уберечь их. И спасти Фенру, если это ещё возможно.

Вельзен был таким же, как в тот день, когда я видела его в последний раз, перед тем как упасть, — высокий, статный, с идеальной осанкой и лицом, в своем светлом одеянии, словно только что отлучился с заседания Совета.

— Здравствуй, сестра, — сказал он, и голос его был тихим, но в тишине зала, где даже дыхание казалось слишком громким, он прозвучал как удар.

Я смотрела на него и не могла произнести ни слова. Слишком много всего навалилось разом — усталость, боль, гнев, предательство, и все это смешалось в один тяжелый комок, который застрял в горле и не давал мне дышать. Свет, падающий на него с той стороны, был странным — он лился откуда-то сверху, но не грел, не давал тепла, только подчеркивал резкие линии его лица и глубокие тени под глазами.

— Ты, — выдохнула я наконец, и голос мой был хриплым, чужим. — Это был ты. Всё это время это был ты.

Он не ответил. Стоял, глядя на меня, его пальцы, сжатые в кулаки у бедер, дрожали — мелко, едва заметно, но я знала его достаточно, чтобы заметить эту дрожь. За его спиной, в том странном, перевернутом мире, текли реки вверх, и вода в них была черной, и я помнила его смех, когда вода послушно потекла вверх, потому что он так захотел.

— Я думала, ты забыл этот мир, — сказала я, и голос мой стал тише. — Он ведь не работал, как нужно.

— Не работал, — согласился он мягким голосом. — Но я не мог его бросить. Он был… он был первым. Нашим. Твоим и моим.

Он замолчал, его взгляд скользил по моему лицу, по спутанным волосам, по грязной одежде. Его лицо менялось, когда он смотрел на меня.

— Ты изменилась, — сказал он с нежностью в голосе, словно видел во мне ту маленькую девочку, которой я когда-то была.

В груди было пусто — эта пустота давила на ребра, мешала дышать, не давала говорить. За моей спиной стояли те, кто шёл со мной, и я чувствовала их взгляды, их дыхание, их ожидание. Винсент держал меня за плечо, и его пальцы были тёплыми, только благодаря его прикосновениям я могла говорить и дышать.

— Зачем? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Зачем ты это сделал? Зачем открыл Разлом? Зачем натравил на меня Совет? Зачем… зачем ты сбросил меня сюда?

Он не ответил сразу. Стоял, глядя на меня. Свет, падающий на него, дрожал, и его фигура становилась всё более прозрачной, будто он таял на глазах.

— Ты моя сестра, — сказал он наконец, и голос его был тихим, хриплым. — Я наблюдал за тем, как ты становишься тем, кого я не узнавал, — продолжил он, и в голосе его появилось что-то отдаленно похожее на отчаяние. — Ты создавала монстров, чтобы смотреть, как они убивают. Ты устраивала войны, когда начинала скучать. Ты забыла, что значит любить. А я… я не знал, как вернуть тебя. Когда-то ты была моей искренней милой сестрёнкой, которая переживала за каждое существо в своём мире, и во всех моих, а потом ты словно разучилась заботиться. Все твои создания стали для тебя игрушками, но ведь они твои дети, Тео. Ты создала их и возненавидела.

Вельзен замолчал, но выглядел так, будто внутри него что-то рвалось наружу, то, что он прятал годами, то, что не давало ему спать, когда я сидела на своем троне и смотрела, как умирают мои дети, и мне было все равно.

— Я пытался говорить с тобой, — продолжил он, и голос его стал ещё тише, почти шепотом, но я слышала каждое слово. — Я приходил к тебе, смотрел, как ты любуешься своими закатами, и надеялся, что ты изменишься. Власть над всем живым нужна Богам не для того, чтобы упиваться ею и рушить жизни своих подопечных, а чтобы заботиться о них, ты злоупотребляла своей властью, Теодора.

Он замолчал и выдохнул — долго, шумно, будто отпускал то, что держал в себе годами. Его фигура, мерцающая, почти прозрачная, вдруг стала плотнее, будто он собрал последние силы, чтобы остаться здесь, чтобы сказать то, что должен был сказать давно.

— Мне жаль, что пришлось пойти на такие крайние меры, чтобы показать тебе, как твоё злоупотребление своими силами влияет на чужие жизни, но я рад, что ты всё это увидела и почувствовала. Я наблюдал за тобой, видел, как ты меняешься: ты снова смеялась и радовалась простым вещам, преодолевала трудности и нашла друзей, о которых заботишься. Я горжусь тобой.

Он улыбнулся — той улыбкой, которую я помнила с детства. Вельзен шагнул назад, и его фигура начала таять.

— Я не могу сам закрыть Разлом, Совет запретил мне помогать тебе, — сказал он, и голос его был едва слышен, он действительно исчезал. — Но ты можешь. У тебя есть артефакт и Искра, немного усилий, и у тебя всё получится. Я верю в тебя. Прости меня за то, что я выбрал такой способ. Но я знаю, что ты справишься, спаси свой мир и возвращайся домой, малышка Тео.

Я хотела крикнуть ему вслед, спросить, почему он не нашёл другого способа, почему не пришёл раньше, почему не сказал всё это, когда я ещё могла его услышать. Но слова не пришли. Только слёзы, которые Винсент вытирал с моих щёк своими шершавыми пальцами.

Он исчез, осталась только тьма и мы — стоящие на краю мира и не знающие, что делать. Слезы застилали мне глаза, предательство ранило меня сильнее, чем я думала, но я знала, что он не хотел делать мне больно, всё это время моя старший брат заботился обо мне, и только моя вина в том, что у него не было другого способа мне помочь. Винс обнял меня, поглаживая широкой ладонью по спине, и дарил мне утешение.

— Тео, — сказала я хрипло, когда немного успокоилась. — Ты готов закрыть Разлом?

— Конечно, — ответил он уверенно, и взял меня за руку.

Моё храброе дитя. Моё лучшее творение.

Артефакт на моей груди нагрелся, засветился, и его свет разлился по моим рукам, по груди, лицу, и проникал внутрь, туда, где спала моя сила, запертая печатью. Мне было ради чего жить и ради чего умирать, поэтому я больше не боялась. Я собиралась защитить свою семью, спасти свой мир, закрыть дурацкий Разлом и навалять своему заботливому братцу.

Прощание

Мы шли вперед, и тьма расступалась перед нами, будто узнавая. Артефакт горел ровно, и его свет выхватывал из мрака каменные стены, которые дрожали, покрытые трещинами, из которых сочилась пульсирующая тьма. Воздух здесь был тяжелым, и каждый вдох давался с трудом. Но мы шли, потому что не могли остановиться, потому что позади остался мир, который мы должны были спасти.

А потом они снова появились.

Вейн стоял в центре, его руки, молодые, сильные, поднялись, и вокруг него сгущалась тьма, которая подчинялась его воле. Тени, которые нападали на нас, вдруг замирали, будто натыкались на невидимую стену, Вейн вытягивал из них жизнь, и они рассыпались в прах, не успевая коснуться нас. Он был прекрасен в этом свете — фиолетовые глаза горели, лицо было спокойным, сосредоточенным. Передо мной был принц дроу, воин, маг, тот, кто прошел через одиночество и не сломался.

Веспера рубила тесаками, и каждый ее удар был смертельным. Она двигалась быстрее, чем кто-либо из нас, и тени падали перед ней, как трава под косой. Кровь текла по её лицу, она сражалась, и в каждом её движении была любовь — к тем, кто был за её спиной. К Тео, который прикрывал её. К Кирану, который дрожал, держа перед собой свой клинок. Ко мне, которая привела их сюда. Она была стеной. Щитом. Нашей защитой. И она не отступала ни на шаг.

Винсент сражался рядом с ней, его меч, тяжелый, старый, рубил тени, и каждый удар давался ему с трудом из-за раненого плеча, но он не жаловался. Просто бился — за нас, за этот мир, за свой отряд, который должен был спасти.

Киран был рядом с Тео. Он боялся, но упрямо стоял рядом с другом, не отступая. А когда очередная тень ринулась к ним, он заслонил собой Тео и вонзил кинжал в тень. Он кричал — от страха, от боли, от ярости.

Тени наваливались со всех сторон. Их было слишком много, они выходили из пульсирующей тьмы, и с каждым ударом, с каждым вздохом их становилось всё больше. Вейн стоял в центре нашего круга, и его руки, поднятые к небу, дрожали от напряжения — тени, которые он сдерживал своей волей, бились, рвались, пытались прорваться, кровь текла из его носа, а лицо белело, как полотно. Но он не мог держать их вечно.

— Вейн! — крикнула Веспера, рубя очередную тень, и её тесаки, покрытые инеем, уже не блестели, они стали матовыми, холодными. — Отпускай! Ты долго не протянешь!

— Не могу! — ответил он, и голос его был хриплым. — Если я отпущу, они накроют нас.

Одна из теней прорвалась сквозь защиту, скользнула под мечом Винса и ударила его в бок, он пошатнулся и упал на одно колено. Веспера закричала, рубанула тень, и та растворилась, оставив на рубахе наёмника рваную рану.

— Винс! — я рванулась к нему, но он поднял руку, останавливая меня.

— Стоять! — рявкнул он, и в голосе его было столько силы, что я замерла. — Стой там и не подставляйся! Займись Разломом, а монстров оставь нам.

Он поднялся, стиснув зубы, его рука сжала меч так, что костяшки побелели, и он шагнул вперед, заслоняя меня от тварей. Он был ранен, истекал кровью, но он не отступал. Тени бились о его меч, как волны о скалу. Он выглядел так воинственно, что у меня захватило дух.

Киран упал. Я не увидела, как это случилось, — только услышала его крик и обернулась. Он лежал на земле, и тень, огромная, бесформенная, нависала над ним, её когти, чёрные, длинные, потянулись к его лицу. Тео бросился к нему, и его Искра вспыхнула ярче, чем когда-либо, золотым пламенем, которое осветило все вокруг.

— Уйдите прочь! — закричал Тео, и свет вырвался из его рук, ударив в тень.

Тень отступила, но на её месте появились другие. Три, пять, десять — они выходили из тьмы, как из улья, и я видела, как Тео, прикрывая Кирана, отступал, а его свет слабел на глазах.

— Тео! — закричала Веспера, но она не могла пробиться к нему, отрезали её, и она рубила, рубила, рубила, но их было слишком много.

Вейн закричал — глухо, надрывно, и упал на колени, его руки обессиленно опустились, а тени, которые он сдерживал, рванулись к нам. Веспера успела прикрыть его.

Киран поднялся. Я не знаю, как он нашел в себе силы, но он поднялся, и его кинжал блеснул в свете Искры. Он шагнул вперед, заслоняя собой Тео.

— Не подходи! — кричал он, и голос его срывался. — Не подходи к нему! Не смей!

Тень отшатнулась от них, но её когти скользнули по его руке, оставляя глубокие полосы. Его глаза, тёмные, с красными искрами, горели, когда он прикончил тень, которая хотела навредить его другу.

Я схватила Теодора за руку и второй рукой повернула его голову на себя, заставляя посмотреть на меня.

— Только ты сможешь закрыть Разлом. Искра, которую я поместила в твоё тело, может его закрыть, артефакт лишь проводник, без твоей силы ничего не получится.

Я поспешно сняла с себя медальон и надела его ему на шею, он засветился ещё ярче, будто узнал Искру.

— Попробуй поместить свою силу в артефакт, — сказала я, сжимая его руки, холодные, дрожащие. — Тогда мы закроем Разлом, и останется перебить оставшихся тварей. Мы почти победили, Тео.

Он смотрел на меня, и в глазах его, светло-голубых, всегда тёплых, что-то поменялось. Появилось понимание. Он знал, что это может стоить ему жизни. Знал, что другого выхода нет.

— Теодора, — сказал он, и голос его был тихим. — Ты будешь рядом?

— Буду. Что бы ни случилось. Мы пройдем через это вместе.

Он кивнул. Поднял медальон, закрыл глаза, Искра вспыхнула — она рвалась наружу, вплеталась в артефакт, и медальон словно запел.

— Тео! — закричала Веспера, отбиваясь от теней, которые лезли со всех сторон. — Тео, что ты делаешь?!

Он не ответил. Просто стоял, и свет лился из него как кровь, как жизнь, которую он отдавал, не задумываясь.

— Держитесь! — крикнул Винсент, истекая кровью, рубил тени, пытаясь закрыть нас собой.

Вейн поднялся, и его руки, окровавленные, дрожащие, снова поднялись к небу, тени, которые рвались к нам, снова замерли, натыкаясь на невидимую стену. Он отдавал последнее, что у него было, чтобы мы успели.

А потом одна из теней прорвалась сквозь кольцо, которое создали ребята, чтобы защитить нас с Теодором. Я увидела ее — огромную, бесформенную, она неслась прямо на меня, и я не успела бы увернуться, не успела бы даже закрыться от неё.

Почувствовала, как чье-то тело врезалось в меня, отбросив в сторону, и упала на землю, ударившись плечом, а надо мной нависла тень.

— Тео! — закричала Веспера.

Я подняла голову.

Он стоял между мной и тенью. Его руки были раскинуты, а золотое пламя, которое он вызвал, горело так ярко, что я зажмурилась. Тень закричала — беззвучно, она билась в его свете, как бабочка в огне. Он бледнел, и огонь медленно угасал.

— Нет! — закричала я, поднимаясь на ноги.

Но было поздно.

Тень, умирая, ударила в последний раз, её когти вонзились в грудь Теодора, вспарывая её. Он упал на колени, и я успела подхватить его, прежде чем он коснулся земли спиной.

— Тео, — прошептала я, и голос мой был чужим, далеким. — Тео, нет. Пожалуйста. Нет.

Он лежал у меня на руках, его глаза смотрели на меня, и в них не было страха. Только то, что я видела там с первого дня. Любовь. Прощение. Принятие. Кровь вытекала из раны на его груди, густая, красная, я прижимала руку к ране, пытаясь остановить кровь, но она всё текла и текла, и я чувствовала, как его жизнь уходила вместе с ней.

— Не плачь, — сказал он, и голос его был тихим, слабым. — Я не жалею. Ни о чем.

— Ты не можешь умереть, — прошептала я, и слезы текли по моим щекам, но я не вытирала их, занятая попытками спасти жизнь друга. — Я не позволю.

— Ты не позволишь? — он ласково мне улыбнулся.

Он поднял руку, и я схватила её, сжала, не отпуская. Его пальцы были холодными, и я чувствовала, как жизнь уходила из него, Искра в его груди меркла. Вокруг нас все ещё шла битва — я слышала крики Винсента, удары Весперы, тяжелое дыхание Вейна, плач Кирана, но для меня не существовало ничего, кроме Теодора.

— Не злись на мир, — сказал он, и голос его был едва слышен. — Он хороший. Просто... просто ты не умела его любить. А теперь умеешь.

Он закрыл глаза. Его рука ослабела и выпала из моих пальцев.

Смотрела на него, и в груди было пусто. Я потеряла его. Я потеряла свое дитя. То, что было частью меня.

— Нет, — прошептала я, и голос мой вырос в крик. — Тео, нет! Нет!

Я прижалась к его груди. Тело ещё хранило тепло — но я знала, что это ненадолго. Искра мерцала, и я чувствовала, как она уходила туда, откуда пришла. Я видела только его. Только свет, который угасал в моих руках.

Я сжимала его в своих руках, пыталась удержать его жизнь, его Искру, но она уходила, возвращаясь ко мне, и билась в груди, как зверь в клетке.

— Тео, — шептала я, слезы текли по моим щекам, падали на его лицо, на его губы, которые ещё хранили тепло последней улыбки. — Тео, вернись. Пожалуйста. Вернись! Ты не можешь бросить меня, Тео! Ты обещал!

Киран упал рядом на колени, и его лицо, бледное, мокрое от слез, исказилось от боли. Он тряс Тео за плечо, звал его, кричал, но Тео не отвечал. Веспера стояла за его спиной, и дрожала, смотря на лежащего Тео. В глазах её, обычно таких холодных, стояла такая боль, что у меня сжималось сердце.

— Нет, — прошептал Киран, и голос его сорвался. — Нет, нет, нет. Ты не можешь. Ты не можешь умереть. Ты обещал! Ты обещал...

Он не договорил, уткнулся лицом в плечо Тео, и его тело сотрясалось от рыданий. Веспера опустилась рядом, положила руку на спину Кирана. Губы её дрожали, но она молчала.

— Он был хорошим, — сказала она наконец, и голос её был хриплым. — Самым хорошим из всех.

— Теодора, — сказал Винсент, всё ещё державший оборону. — Теодора, мы должны... мы должны закрыть Разлом. Пока твари не...

— Мне плевать на Разлом! — закричала я, и голос мой сорвался. — Мне плевать на все! Он умер! Он умер, вы понимаете? Он умер из-за меня! Из-за меня!

— Теодора! — голос Винсента пробился сквозь тьму, сквозь мою боль, сквозь отчаяние. — Теодора, посмотри на меня!

Он схватил меня за плечи, встряхнул с силой, и я нехотя подняла голову. Его лицо было в крови, глаза горели, и в них не было жалости — только жестокая, спасительная сила, которая не даст упасть.

— Он отдал жизнь за тебя, — сказал Винсент громко и четко, и каждое слово ощущалось как пощёчина. — За нас. За этот мир. И если ты сейчас сдашься, его смерть будет напрасной. Ты поняла? Он верил в тебя, — сказал Винсент, и голос его стал тише. — Всегда верил. Он знал, кто ты, и он пошёл за тобой. Не обмани его.

Я смотрела на него, и в горле стоял комок, который я не могла проглотить. Перевела взгляд на Тео. Его лицо было спокойным, а губы застыли в улыбке. Его больше нет, но моя Искра, которая жила в нём всё это время, жива, и она вернулась ко мне.

— Держите тени, — сказала я, и голос мой был спокойным, чужим. — Держите, сколько сможете. Мне нужно время.

Я сняла медальон с шеи Теодора и вновь надела его на себя. Он был готов принять то, что я должна ему отдать.

Закрыла глаза.

Вдохнула.

Воздух вошёл в лёгкие, холодный, острый, разрывая меня изнутри. Я чувствовала искру Тео внутри себя — маленькую, тёплую, она билась в такт моему сердцу, снова была дома. Она была частью меня, и я была частью её.

Я выдохнула. Искра вышла из меня.

Свет перетекал из меня в артефакт, и медальон вновь засветился. Сначала слабо, едва заметно, как первый луч солнца на рассвете. Потом ярче, и вот он снова запел — тихо, едва слышно.

Открыла глаза.

Тело Тео лежало у моих ног. Его лицо, на котором я привыкла видеть улыбку, было спокойным, как у спящего. Но его свет был со мной.

Я ударила светом в Разлом. Он не погас — он взорвался, разлился по стенам, по потолку, по полу, заливая всё вокруг золотом. Тьма закричала — и я слышала в этом крике не только тварей, но и свою собственную боль. Края раны сомкнулись, медленно, как веки усталого Бога. А потом — тишина. Такая глубокая, что я слышала, как билось моё сердце. Где-то далеко, за пределами этого места, запела птица. Свет погас, и я открыла глаза.

Разлом исчез.

Я упала на колени. Не смогла удержаться — ноги подкосились, и рухнула на холодный камень, даже не почувствовав боли. Медальон на моей груди был ещё тёплым и слабо пульсировал, и почувствовала, как внутри него билась маленькая Искорка. Искра Тео.

Я прижала медальон к губам.

— Ты всё ещё со мной, — прошептала я.

Киран взял руку Тео, сжал её, его пальцы дрожали.

— Он говорил, что мы все выживем, — сказал Киран, и голос его был ровным, чужим, будто он рассказывал историю, случившуюся не с ним.

Он замолчал, проведя рукой по своему бледному осунувшемуся лицу и снова посмотрел на друга, и в глазах его не было ничего, кроме пустоты, которую ничем не заполнить.

— Он обещал, — прошептал Киран, и голос его дрогнул, разбился на тысячи осколков. — Он никогда не нарушал обещаний. Никогда.

Веспера протянула руку, и её пальцы, грубые, в мозолях, осторожно коснулись его щеки и ласково провели по щеке, по чешуе и спустились к губам. Она гладила его лицо, будто надеялась, что он проснётся, откроет глаза, скажет что-то смешное и доброе, как всегда.

— Он был дураком, — сказала она наконец. — Самым большим дураком, которого я знала. Он лез туда, куда не просили. Он верил в людей, которые не верили в себя. Он... он заставил меня поверить, что можно быть счастливой. А теперь он ушёл, — закончила она, и голос её дрогнул.

Винсент стоял чуть поодаль. Я видела его краем глаза — неподвижный, как скала, его лицо было каменным изваянием, только желваки ходили на скулах. Он не подошёл, просто стоял, глядя на Тео, и я знала, что он чувствовал.

Я смотрела на них, на этих людей, которые стали моей семьёй, и почувствовала, как медальон на моей груди снова нагрелся. Тепло разлилось по моей груди, и я знала, что это он. Он здесь. Он не ушёл.

— Ты всё ещё со мной, — прошептала я снова, и в этом шёпоте была боль, и надежда, и обещание.

Киран поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, но в них зажглась надежда, похожая на огонёк костра в тёмном лесу.

— Он... — начал Киран и замолчал, не договорив.

— Он здесь, — ответила я. — Он всегда будет здесь. Пока я жива. Пока вы помните его.

Я сняла медальон, и в свете угасающих звёзд он засветился — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы они увидели.

— Он не ушёл, — сказала я. — Он стал частью меня. И однажды... когда придет время, он вернётся. Я обещаю.

Киран смотрел на медальон, его лицо, мокрое от слёз, медленно менялось. Пустота уходила, уступая место чему-то другому. Не надежде — она была слишком хрупкой для того, что мы пережили. Вере. Или любви.

Мы молчали. Не было слов, которые могли бы заполнить эту пустоту. Не было слез, которые могли бы вымыть эту боль. Только тишина, звёзды, и тело мальчика, который научил нас любить.

Сначала я подумала, что мне показалось. Что это просто моё тело, измученное, обессиленное, обманывало меня, дарило надежду, которой не суждено сбыться. Но тепло росло. Оно разливалось по моей груди, и я чувствовала, как оно проникало внутрь, туда, где спала моя сила, запертая печатью.

Внутри меня что-то шевелилось. Сила. Она была там, глубоко, запертая в клетке, которую выковали Боги, чтобы я не смогла её освободить. Но печать трескалась. Я слышала этот звук — тихий, едва уловимый, как лёд, который ломался под весенним солнцем. Сначала одна трещина, потом вторая, потом они побежали по печати, как паутина, как жизнь, которая всегда сильнее смерти.

И боль.

Она пришла не сразу — сначала просто тяжесть, которая опустилась на плечи, на грудь, на каждую кость, а потом она стала острее, глубже, была в каждой клетке, в каждой мышце, в каждой капле крови, которая текла по моим венам. Она была в сердце, которое билось так быстро, что, казалось, вот-вот разорвется.

Я закричала.

И вместе с криком я чувствовала, что из меня выходило всё, что было во мне раньше — холод, равнодушие, пустота, жестокость.

Свет вырвался из меня.

Я не видела его — я была им. Золотой, ослепительный, он лился из моих рук, из груди, из глаз.

Печать разрушилась, а вместе с ней ушла и боль. Я почувствовала свободу.

Раньше я не знала, что это такое — быть свободной. Я была Богиней тысячелетия, и моя сила была моим проклятием, моей клеткой, тюрьмой. Она делала меня той, кто смотрит на мир сверху вниз, той, кто не чувствует боли, не знает, что такое страх и любовь. Но теперь я смогу выбрать, какой Богиней я хочу быть.

Я открыла глаза.

Свет вокруг меня ещё мерцал, рассыпаясь золотыми искрами. Винсент стоял рядом, не рискнув прикоснуться ко мне, хотя протянул свою ладонь, чтобы убедиться, что я всё ещё здесь, и никуда не ушла.

А потом я увидела его.

Он стоял передо мной. Прозрачный, мерцающий, сотканный из золотого света, который только что вырвался из меня. Его изогнутый рог поблёскивал, и он был таким же, каким я запомнила. Хвост спокойно покачивался за спиной, чешуя на его руке переливалась.

А его глаза. Светло-голубые, тёплые, они смотрели на меня, и в них была любовь.

Я не могла говорить. Слова застряли в горле, я смотрела на него, и не могла наглядеться, потому что боялась, что если отведу взгляд, он исчезнет, растает, как утренний туман.

— Ты... — начала я, и голос мой дрогнул, разбился на тысячи осколков. — Ты здесь.

— Я здесь, — ответил он, и в голосе его была улыбка. — Я всегда был здесь.

Он протянул руку, его пальцы, прозрачные, золотые, потянулись ко мне. Я подняла руку, чтобы встретить его, и наши пальцы встретились — мои, тёплые, и его, сотканные из света, который был мной и им.

Я почувствовала его. Он действительно был здесь.

— Я не могу... — прошептала я, и слезы текли по моим щекам, горячие, солёные. — Я не могу вернуть тебя. Не сейчас.

— Я знаю, — ответил он, и в голосе его не было грусти — только нежность. — Не сейчас. Я подожду, когда придет моё время, а пока я побуду с тобой.

Веспера поднялась с колен, она смотрела на него, и в глазах ее, обычно таких суровых, стояли слезы.

— Дурак, — сказала она, и голос дрогнул. — Дурак, зачем ты... зачем ты...

— Потому что я люблю вас, — ответил он, и в голосе его не было сомнения. — Всех. Каждого. И я не мог позволить, чтобы вы погибли. Я бы умер за каждого из вас, потому что вы моя семья.

Вейн шагнул вперед, его рука потянулась к Тео, и прошла сквозь него.

— Ты... ты призрак? — спросил он, и в голосе его было удивление.

— Я часть её, — ответил Тео, и его свет коснулся меня, я почувствовала, как он согревал и наполнял меня. — Я всегда был частью её.

Он повернулся к Веспере. Она стояла, сжимая кулаки, и лицо её было бледным.

— Веспера, — грустно сказал он, и его свет коснулся её, согрел, обнял.

Она не ответила. Не могла. Стояла, сжимая губы в тонкую линию, чтобы не разрыдаться. Он подошел к ней. Его шаги были бесшумными, и его свет падал на её лицо, делая его мягче, моложе, и я вдруг увидела в ней ту девчонку, которую все отвергали, которая никому не была нужна, пока в её жизни не появился Теодор.

— Прости, — сказал он, и голос его был тихим, как шепот ветра. — Прости, что я не могу остаться. Прости, что я обещал вернуться в приют, а теперь... не смогу выполнить обещание.

Он протянул руку, и его пальцы, прозрачные, золотые, коснулись её щеки. Она вздрогнула, и по её лицу потекла слеза — первая, которую я видела на её лице. Свет его пальцев скользнул по её скуле, по шраму, который остался от старой битвы, по губам, которые дрожали, но не произносили ни звука.

— Ты самая сильная из всех, кого я знаю, — сказал он, и его голос был таким тёплым, что, казалось, мог растопить лед. — Но ты не должна быть сильной всегда. Иногда можно плакать. Иногда можно просить помощи.

Она не ответила. Стояла, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Я видела, как она боролась с собой, пытаясь быть той, кем была всегда — сильной, несгибаемой, холодной. Но не могла. Не перед ним.

— Я так хотел, чтобы ты улыбалась, — сказал он, и в голосе его появилась грусть.

Она всхлипнула — тихо, сдавленно. Подняла руки, обхватила его лицо, но — и ладони прошли сквозь свет, не встречая ничего.

— Ты обещал, — прошептала она, и голос её был чужим, сломленным. — Ты обещал, что мы вернемся. Что мы будем... что мы будем вместе.

Он мог лишь печально улыбаться.

— Ты был самым лучшим, что случалось со мной, — сказала Веспера сквозь слезы. — Я думала, что не заслуживаю счастья. Что полукровкам вроде меня не светит любовь, дом, семья. А потом пришел ты. Со своими дурацкими обещаниями, с верой во всё хорошее... Я не жалею, — сказала она, и в голосе ее не было сомнения. — Ни об одном дне. Ни об одном обещании. Даже о том, которое ты не сможешь сдержать. Потому что ты научил меня верить. Научил любить… Я буду жить, потому что ты научил меня, что это важно. Что я важна. Что я заслуживаю счастья.

— Ты будешь жить, — сказал Тео, и в голосе его не было сомнений, он был непоколебим. — Ты будешь счастлива. Я знаю.

— Буду, — ответила она, и в этом слове было обещание. Себе. Ему. — Не сразу, но буду.

Я едва сдерживала слезы. Винсент подошёл ко мне и крепко обнял, рукой прижав мою голову к своей груди, спрятав от всего мира. Нам тоже предстоит прощание.

Его сердце билось ровно, спокойно, как всегда, но быстрее, чем обычно. Его руки держали меня так крепко, будто я могла исчезнуть, если он ослабит хватку. Он боялся. Знал, что я должна уйти.

— Я вернусь, — прошептала я, и слова эти были такими маленькими, такими ничтожными по сравнению с тем, что я чувствовала.

— Знаю, — ответил он, и в голосе его была обреченность. — Ты дала мне слово, а просто так ты обещаниями не разбрасываешься.

Всё это время он был моей скалой. Моей опорой. Тем, кто держал меня, когда я хотела упасть. Если бы не он, я бы не дошла досюда, никто из нас бы не дошёл.

— Ты будешь ждать меня? — спросила я, и голос мой дрожал, хотя я не хотела этого.

— Буду, — ответил он, и в этом слове было всё. Это не обещание — клятва. — Каждый день. Каждую ночь. Я буду ждать тебя, когда бы ты ни решила ко мне вернуться.

Я подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было спокойным, но ресницы его дрожали, он сжимал челюсть, чтобы не выдать того, что чувствует. Его глаза, серые, почти прозрачные, смотрели на меня, и в них было столько всего, что я не могла выдержать, но и отвести взгляд не могла.

— Ты найдешь меня, — сказал он, и в голосе его не было вопроса.

Я протянула руку и коснулась его щеки, провела пальцами по шраму, который пересекал её, по скуле, по губам, которые целовали меня. Он не отстранился, только закрыл глаза, наслаждаясь нашими последними прикосновениями.

— Я найду. Где бы ты ни был.

Он наклонился, и его губы коснулись моих — запечатлев нашу клятву друг другу. Я вцепилась в его рубаху, чувствуя под пальцами тепло его тела, биение сердца, которое стучало в такт моему, и мир вокруг перестал существовать. Только он. Только я.

— Иди, — сказал он, когда мы оторвались друг от друга. — Они ждут. Твой мир ждет. А я... я буду здесь. Буду ждать. Всегда.

Я кивнула, и в этом кивке было больше, чем в любых словах, которые я ему говорила. Я отступила на шаг, и его руки, которые держали меня, опустились. Шагнула к Кирану. Он стоял рядом со мной, и его лицо всё ещё было мокрым от слез, но он уже не плакал.

— Ты станешь самым лучшим, — сказала я, взяв его за плечи. — Самым лучшим из всех, кого я знаю. Ты будешь учить детей не бояться темноты. Будешь свободен и счастлив. Главное помни, что у тебя есть семья, и ты всегда можешь к ней вернуться. Я безумно рада знакомству с тобой, ты потрясающий, Киран.

Он шмыгнул носом, и в уголках его глаз мелькнула грустная улыбка.

— Ты вернешься? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Вернусь, — ответила я. — Кто же ещё будет соревноваться с тобой в нытье, плакса?

Он рассмеялся — сквозь слезы, сквозь боль, и я обняла его, чувствуя, как его руки, тонкие, цепкие, сжимали меня. Во время объятий я поглаживала его по спине, залечивая его раны.

— Не пропадай, — прошептал он. — Ладно?

— Ты знаешь, где меня найти, — ответила я, подмигнув ему.

Я отпустила его и повернулась к Вейну. Он стоял чуть поодаль от нас, и его лицо, бледное, измученное, смотрело на меня. В глазах его, фиолетовых, глубоких, не было слез.

— Она вернется. Твоя Фенра. Я смогу вернуть её, и ты будешь с ней. Я обещаю.

Он протянул ко мне руку, и я взяла её, сжав его холодные дрожащие пальцы своими.

— Спасибо, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — За всё.

— Не за что, — ответила я, прощальным прикосновением пустила по его телу свою магию, залечивая раны тёмного эльфа. — Жди её. Она вернется.

Я отпустила его руку и шагнула назад, к Винсенту и Веспере. Плавным движением руки я залечила и их раны, плечо и бок Винсента наконец-то перестали кровоточить. Жаль, что я не смогу убрать застарелые шрамы.

Тео стоял в стороне, золотой, прозрачный, и улыбался. Его свет был мягким, и я чувствовала, как он обнимал меня, говорил мне то, что не мог сказать словами.

— Пора, — сказал он, и в голосе его больше не было грусти.

Я посмотрела на своих друзей. На Винсента, который стоял, сжав кулаки, и смотрел на меня, и во взгляде его было обещание. На Кирана, который уткнулся лицом в плечо Весперы, и его плечи дрожали, но он не плакал. На Весперу, которая стояла прямая, несгибаемая, и в глазах её была тихая, спокойная печаль. На Вейна, который смотрел на меня, и в глазах его была благодарность и надежда.

— Для меня было честью сражаться с вами плечом к плечу, я прожила не одну тысячу лет, но я не видела существ добрее, храбрее и сильнее вас, вы стали моей семьей, и я никогда вас не забуду. Будьте счастливы, берегите себя, и однажды мы с вами вновь встретимся. Я вас… Я вас…

Слова застряли в горле, и я почувствовала, как слезы вновь потекли по щекам, но не вытирала их, не прятала. Я смотрела на них и знала, что это правда. Я любила их. Каждого.

— Люблю, — выдохнула я, и это слово было таким легким, таким тяжелым, таким правильным.

Винсент шагнул ко мне, взял мое лицо в ладони, и я почувствовала тепло его рук, его дыхание, его жизнь.

— Мы тебя тоже, — сказал он, и в голосе его не было сомнения, только решимость. — Всегда, Теодора. Иди. Мы подождем.

Он поцеловал меня в лоб, и я закрыла глаза, чувствуя, как его губы, сухие, теплые, касались моей кожи.

— Ты была хорошим командиром, — сказала Веспера, обняв Кирана одной рукой, и в голосе её прозвучало уважение. — Возвращайся.

— Вернусь, — ответила я.

Она кивнула, и я увидела, как ее губы дрогнули в улыбке — той самой, которую она показывала только Тео.

Я подняла руки, и сила, которая вернулась ко мне, потекла по ним, как вода, как свет, как жизнь. Она поднималась во мне, звала меня Наверх, домой.

Свет обнял меня, поднял и понёс.

Я знала, что однажды вернусь к своей семье. И знала, что они будут меня ждать.

Эпилог

Год спустя.

Я сидела на троне, сплетенном из живых ветвей и лунного камня, и смотрела на свой мир.

Я видела его весь — каждую гору, каждую реку, каждого человека, если присматривалась. Видела, как восстанавливались города, разрушенные монстрами, как затягивались раны на земле, как лес, который когда-то медленно умирал, теперь зеленел, выбрасывая новые побеги. Видела, как люди женились, рожали детей, строили дома, и никто больше не боялся, что завтра не наступит.

Тео сидел рядом — прозрачный, золотой, он был частью меня, моей совестью, моим светом.

— Ты смотришь на них уже час, — сказал он, и в голосе его была улыбка. — Они никуда не денутся.

— Знаю, — ответила я. — Но я не могу на них насмотреться.

Он рассмеялся, заставив меня улыбнуться.

— Ты стала сентиментальной, — сказал Теодор.

— Ты научил, — ответила я обвиняющим тоном.

Дверь в тронный зал открылась, и вошёл Вельзен. Он был таким же, как всегда — высокий, статный, с идеальной осанкой, в строгом светлом костюме, который я подарила ему на день рождения много лет назад. Но в уголках его глаз появились морщинки, которых раньше не было, и он улыбался — настоящей, тёплой улыбкой, которую я помнила с детства.

— Опять смотришь на свой мир? — спросил он, подходя ближе. — Ты должна была закончить отчет о восстановлении южных земель ещё вчера.

— Отчет подождет, — ответила я, не отрывая взгляда от сияющего шара, в котором жили мои дети. — Ты только посмотри. В долине Эрны построили новую школу. И храм, представляешь? Мне.

— Люди всегда строят храмы тем, кого любят, и в кого верят, — сказал Вельзен, садясь на ступень у трона.

Он протянул руку и коснулся шара, и его пальцы, длинные, тонкие, дрожали — чуть-чуть, едва заметно. Он тоже переживал за них. За этот мир, который когда-то чуть не погиб из-за нас. Суда над ним не было, мы решили не рассказывать на Совете, чей мир и по какой причине пытался вторгнуться в мой, и оставили семейные проблемы в семье.

— Ты простила меня? — спросил он хрипло, не глядя на меня.

— Давно. Ты же знаешь.

— Знаю, — он кивнул и убрал руку. — Но иногда я думаю... если бы я нашел другой способ. Если бы придумал что-то другое. Если бы...

— Если бы, если бы, если бы, — перебила я, но в моём голосе не было злости. — Ты сделал то, что должен был. Я стала тем, кем стала, и это... это лучшее, что случалось со мной.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела облегчение. Морщинка на лбу разгладилась.

— Я горжусь тобой, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце. — Я горжусь тобой, Теодора. Ты стала той, кем должна была быть. Ты проделала огромный путь и изменилась.

Мы сидели молча, и Тео, который сидел на правом подлокотнике моего трона, мягко светился, и его свет касался нас обоих, словно старался обнять.

— Вельзен, — позвала я. — Ты будешь приходить? Когда я уйду вниз, к ним, ты будешь навещать меня?

Он посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула растерянность, которая сменилась надеждой.

— Приду, — пообещал он. — Обязательно. Разве я могу бросить свою маленькую сестру одну?

Он протянул руку, и я взяла её, и мы сидели так, глядя на мир, который когда-то чуть не потеряли, и знали, что теперь всё будет хорошо. Потому что мы стали теми, кем должны были быть.

Когда все приготовления закончились, я спустилась вниз, в созданный мною мир, который старательно латала и чинила последний год, теперь, когда я изучила его снаружи и изнутри, он казался мне куда сложнее и многограннее, чем я думала раньше.

Первым делом я хотела проведать свою подругу, чья жизнь была оборвана по моей вине. Как только я вернулась Наверх — тут же взялась за работу, её было слишком много из-за того, что я долгое время не занималась своим миром, так что я начала с самого важного для меня и закончила второстепенными задачами, которые стоило решить ещё давно. Я освободила существо, запертое в храме, и даровала ему перерождение. Вдохнула жизнь в мёртвый лес, который окружал Разлом, и впервые за долгое время там распустились цветы и деревья, чьи корни высохли и начали разрушаться, вновь наполнились жизнью. Когда в лес вернулась жизнь, Фенра смогла вернуть себе облик дриады, наполняясь живительной силой леса, и я даровала ей власть над всем живым в лесах. Она стала матерью дриад, Госпожой лесов, и вернулась в свой родной дом, который ей пришлось покинуть, чтобы отправиться с нами в трудный путь к Разлому.

Я шла по знакомой тропе, и лес встречал меня тишиной. Здесь не было монстров, они все были истреблены, лес больше не боялся, он спокойно жил и восстанавливал свои силы. Птицы пели, цветы росли, впитывая солнечный свет, и лес жил.

Остановилась на поляне, где мы встретили Фенру в первый раз. Деревья стояли высокие, крепкие, и их ветви сплетались над головой, создавая живой шатер, сквозь который пробивалось солнце, рисуя на земле золотые узоры. Теперь за лесом есть кому присмотреть. Ни одно существо не сможет позаботиться о нём с такой любовью, какой обладала моя добрая подруга.

Фенра предстала передо мной, она была такой же, как в тот день, когда мы встретили её — высокая, стройная, с кожей, отливающей зелёным, и волосами, в которых запутались листья и тонкие ветки, из которых теперь распускались цветы.

— Ты пришла, — сказала дриада, и в голосе её не было удивления — только тихая, спокойная радость.

Она подошла ближе, и я увидела, как цветы в ее волосах тянулись к свету, они раскрывались, когда она касалась ветвей, и лес отзывался на её присутствие. Она была частью его. Каждое дерево, каждый куст, каждая травинка были ею, и она была ими.

— Ты наблюдала за нами, — сказала дриада, заправив прядь тёмно-зеленых волос за ухо. Она казалась такой счастливой.

— Да, — ответила я, и голос мой был тихим, потому что я не хотела нарушать ту хрупкую тишину, что установилась в лесу. — Я наблюдала за тобой весь год. За тобой, за Вейном, за лесом, который начал заново жить. Ты проделала колоссальную работу, и я так тобой горжусь.

Ветка хрустнула за моей спиной, и я рефлекторно обернулась на звук, встречаясь взглядом со статным серебряноволосым дроу. Он стоял на границе поляны, там, где свет падал на землю золотыми полосами, и его фигура, вытянутая, стройная, казалась вырезанной из самого леса.

Он стал ещё краше, чем был, когда проклятье отступило. Глаза его стали ярче, чем я запомнила, и в них не было той боли, что жила в нем пятьдесят лет, — только тихий, спокойный свет, словно он нашел свой дом.

— Ваше Высочество, — с улыбкой протянула я, и он поморщился как от головной боли.

— Только не это, — сказал Морвейн, подходя ближе, и голос его был чистым, звонким, как ручей, который наконец пробил себе путь сквозь камни. — Я больше не принц.

Он остановился рядом с Фенрой, и она, не глядя, протянула ему руку, его пальцы сомкнулись с её, и это было так естественно, так правильно, будто они всегда были частью друг друга.

— Ты тоже проделал долгий путь, старый друг.

— Долгий, — согласился он, и в голосе его была спокойная благодарность, которая приходит, когда понимаешь, что все страдания были не напрасны.

Я наблюдала и за ним.

Он вернулся на свою родину, в подземное царство дроу, смотрел на стены, которые помнил с детства, и не знал, узнают ли они его. Он вошел в тронный зал, где его брат, проклявший его, теперь сидел на троне, а младший брат Тайлин смотрел на него, и в глазах его, таких же фиолетовых, как у Вейна, стояли слезы. Он скучал по брату. Я видела, как Вейн подошел к Ксавьеру, и долго смотрел на того, кто отнял у него пятьдесят лет жизни, сделал его стариком, но в глазах его не было ненависти. Путешествие к Разлому многому научило его, и, кажется, он был готов простить брата. Но одновременно с этим он понимал, что не сможет позволить своему брату оставаться на троне, он не мог допустить, чтобы он управлял страной, будучи способным на такие злодеяния.

— Я прощаю тебя, Ксавьер, — сказал Вейн, и голос его был ровным, спокойным, как вода в озере. — Но прощение не означает, что все забыто. Ты проклял родного брата из зависти, и позволил своей ненависти править тобой пятьдесят лет. Я не позволю тебе и дальше править, пока твое сердце заражено этой скверной.

Ксавьер сидел, вцепившись в подлокотники трона, который никогда не должен был стать его, и его пальцы, тонкие, дрожащие, сжимали резное дерево, он смотрел на старшего брата, и в глазах его не было ни злости, ни гнева — только страх, который жил в нем все эти годы, страх, что однажды этот день настанет, и правда всплывёт наружу, а ему придется отвечать за то, что он сделал.

Я тоже навестила его, намекнув, что если он вновь попробует навредить своему брату, то я нашлю на него то же проклятье, которым он наградил Вейна. Но наказывать его я не смела, только Морвейн знал, какого наказания заслуживал его брат, и только он мог выносить ему приговор.

— Ты прав, — прошептал Ксавьер брату, и голос его был тихим, сломленным, как у человека, который знал, что проиграл, и не хотел сражаться, потому что битва была проиграна ещё до того, как началась. — Я не заслуживаю трона. Я не заслуживаю прощения. Я не заслуживаю... ничего.

Тайлин, стоявший в стороне от своих братьев, шагнул вперед. Его лицо, бледное, напряженное, менялось, когда он смотрел то на Вейна, то на Ксавьера, его семья разваливалась у него на глазах, и он ничего не мог с этим поделать.

— Морвейн, — сказал он, и голос его дрогнул, но он продолжал, потому что должен был. — Ты старший. Трон принадлежит тебе по праву. Ты должен...

— Нет, — перебил его дроу, и в голосе его не было сомнения. — Я не хочу трона, Тайлин. Никогда не хотел. Я хотел... быть свободным. Я нашёл то, что дорого моему сердце и, поверь мне, меньше всего на свете я хочу получить трон и корону. Эти пятьдесят лет многому меня научили, братья, и я бы хотел поделиться с вами этими знаниями. Никто не видит, какую борьбу ведет каждый из нас внутри себя, но наш долг оставаться милосердными и справедливыми, чтобы не случилось. Тайлин, я надеюсь, у тебя получится исправить всё, что натворил Ксавьер, потому что в этом я не смогу вам помочь.

Тайлин слушал, и напряжение уходило из его плеч, он медленно выдохнул — будто отпуская то, что держал в себе с того самого дня, когда Вейн исчез.

— Я сделаю это, — сказал он, и голос его был тихим, но твердым, и я знала, что он сдержит слово. — Я исправлю то, что было сломано. Я верну доверие, которое было потеряно. Я... постараюсь стать тем королем, которым был наш отец. Которым должен был быть ты, Вейн.

— Ты будешь лучше, чем я, — ответил Вейн, и в голосе его не было лести, только уверенность. — Ты всегда был лучше нас двоих. Добрее. Сильнее.

Они стояли друг напротив друга, затем Тайлин протянул руку, и Вейн пожал её. Затем обнял младшего брата и шепнул ему на ухо.

— Я скучал по вам, — сказал Вейн, и в голосе его была нежность.

Вейн посмотрел на Фенру, взгляд его задержался на её лице. Он ласково убрал прядь тёмно-зеленых волос ей за ухо и улыбнулся ей.

— А как твои дела? — спросил Морвейн, и я увидела, как в его фиолетовых глазах толику лукавства. — Ты ведь держишь свой путь к нему?

— Да, — ответила я, и голос мой был тихим. — Планирую навестить ещё парочку наших общих друзей и отыскать его. Надеюсь, он всё ещё ждет меня.

Я произнесла эти слова и вдруг поняла, что боюсь, — того, что он ждал меня, каждый день смотря на дорогу, считая дни, прошедшие с тех пор, как я ушла, и что он, наверное, уже и не надеялся, что я приду. Год не малый срок.

— Он ждет, — сказала Фенра, и в голосе её была уверенность. — Он остался возле Разлома, потому что думал, что если ты появишься, то именно туда, кажется, построил домик и остался недалеко от того поселения, где мы ночевали в последний раз. Сказал, что ты хотела, чтобы эти люди и дальше жили в безопасности, так что он будет приглядывать за ними, пока ты не вернешься.

Она замолчала, её пальцы, лежащие на руке Вейна, чуть сжались, и она посмотрела на меня, и в глазах её, зеленых, глубоких, не было жалости, не было сочувствия, только любовь.

— Он не один. Люди из поселения приняли его. Они приносят ему еду, когда он слишком долго работает, зовут на праздники, и он идёт, потому что знает, что ты не хотела бы, чтобы он оставался один.

Я слушала, и в груди у меня было тепло, оно поднималось откуда-то из самой глубины моего сердца.

— Мне пора, — сказала я, и они не просили остаться, потому что знали, что я ещё вернусь.

— Ступай, Теодора, иди к нему, и не забывай нас.

Я обняла Фенру, и она обняла меня. Вейн протянул мне руку, и я взяла её, и его пальцы, которые когда-то были серыми, прозрачными, теперь были тёплыми, и я знала, что он счастлив, он нашел то, что искал все эти годы, и больше он не будет один.

— Береги её, — сказала я, и он кивнул мне.

Я пошла прочь, и лес расступался передо мной, чувствовала, как он провожал меня и благодарил. Закрыла глаза и позволила силе, которая вернулась ко мне, унести меня туда, куда меня звало сердце.

Ветер подхватил меня, и мир вокруг закружился, замерцал, рассыпался на тысячи золотых искр. Я не открывала глаз, пока не почувствовала под ногами твердую землю.

Открыв глаза, я увидела под своими туфлями брусчатку. Солёный морской воздух дул мне в лицо, и я жалко вдыхала его в свои лёгкие. Медленно прогуливаясь по многолюдной узкой улице, я шла к дому, за которым часто присматривала.

Город шумел — торговцы зазывали покупателей, дети перебегали дорогу, где-то играла музыка. Я остановилась у невысокого двухэтажного дома с зелёными ставнями и выцветшей табличкой на двери. В окнах горел свет, из трубы вился дымок, а на подоконнике стояли цветы в глиняных горшках — ухоженные, живые, политые совсем недавно.

Я подошла к двери и постучала.

Шаги за дверью были быстрыми, почти бесшумными — привычка, от которой не так легко избавиться. Дверь открылась, и я увидела его.

Киран изменился. Он стал шире в плечах, выше, и на лице его, ещё недавно мальчишеском, появились небольшие морщинки на лбу и переносице. Но глаза его — тёмные, с красноватыми искрами, которые загорались, когда он злился или смеялся, — остались прежними. В них мелькнуло удивление, потом недоверие, а потом он расплылся в той самой наглой улыбке, которую я помнила с первой нашей встречи, когда он пытался стащить у меня кошель.

— Теодора, — выдохнул он и шагнул ко мне, я не успела ничего сказать, как он стиснул меня в объятиях.

— Привет, Киран, — ответила я, обнимая его в ответ.

— Ты пришла, — сказал он, отстраняясь, но не отпуская моих плеч. — Ты действительно пришла.

— А ты сомневался?

— Иногда, — признался он и провёл рукой по своим волосам, которые отросли и теперь падали на лоб. — Заходи скорее. Лира убьёт меня, если я не познакомлю вас.

Я вошла в дом. Внутри было тепло, уютно и очень тесно — заставлено шкафами, завешено коврами, и пахло здесь травами и выпечкой. На плите что-то булькало, у окна стояло кресло-качалка. Из кухни вышла молодая женщина. Её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — россыпь веснушек, а живот, округлый и большой, говорил о том, что ждать осталось недолго.

— Здравствуйте, — сказала она, и в голосе её было любопытство. — А вы...

— Это Теодора, — перебил Киран и обнял жену за плечи, притягивая к себе. Его рука легла на её живот — осторожно, почти благоговейно. — Теодора, это Лира. Моя жена.

Лира посмотрела на меня долгим взглядом, а потом улыбнулась — широко, открыто, и в этой улыбке вдруг проступило что-то, что делало её похожей на Кирана.

— Та самая Теодора? Я очень рада наконец-то с вами встретиться!

— Рада знакомству, Лира, — ответила я с улыбкой, гадая, что же про меня рассказал Киран. — Когда подойдет срок?

— Чуть меньше месяца, — Лира погладила живот и поморщилась. — Может, несколько недель. Эти двое не хотят ждать.

— Двое? — переспросила я, и Киран рассмеялся над моим опешившим выражением лица.

— Двойня, — сказал он с гордостью. — Врач сказал, будет мальчик и девочка. Не могу поверить до сих пор.

Лира оставила нас, ушла на кухню греметь кастрюлями, а мы с Кираном сели на старый продавленный диван. Я слушала, как он рассказывал, как испугался, когда узнал про двойню, ездил в соседний город за кроватками и пелёнками, как чуть не подрался с торговцем, который пытался его обмануть. Он говорил и говорил, и в его голосе было столько любви, что у меня сжималось сердце.

Вдруг в комнату заглянула Лира:

— Киран, поможешь?

Он встал, но на пороге замялся, обернулся и посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то, но не решался.

— Теодора, — начал он и вдруг покраснел — впервые за всё время, что я его знала, покраснел как мальчишка. — Я хотел спросить... То есть мы с Лирой хотели... Если ты не против, конечно, мы хотим назвать их в честь тебя... и в честь него. Теодор и Теодора.

Я смотрела на него, а в носу защипало, слезы вот-вот должны были хлынуть.

— Ты уверен? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Уверен, — ответил он без сомнения. — Если бы не ты, меня бы не было. Если бы не он, я бы не знал, что можно жить по-другому. Не бояться, не прятаться. Просто... жить. Он говорил, что мир заслуживает добра. Я хочу, чтобы мои дети помнили об этом. И хочу дать им имена двух самых близких для меня людей.

— Хорошо, — сказала я, поднимаясь, и постаралась сморгнуть слёзы. — Пусть будут Теодор и Теодора. Пусть они будут счастливыми, а я буду за ними приглядывать.

Когда я уже стояла на пороге, готовая уйти, Киран вдруг схватил меня за руку:

— Ты ещё вернёшься? — спросил он, и в голосе его опять мелькнуло что-то мальчишеское, испуганное. — Когда они родятся. Ты ведь сможешь?

— Смогу, — ответила я. — И вернусь. Обещаю.

Он кивнул, отпустил мою руку и улыбнулся, прощаясь со мной.

— Жду, — сказал он.

Я шагнула за порог, и ветер, поднявшийся с моря, подхватил меня, я закрыла глаза, и мир вокруг закружился, замерцал, и вновь рассыпался на тысячи золотых искр.

Открыв глаза, я увидела ворота приюта.

Они были другими — не теми, покосившимися, с проржавевшими петлями, что помнили наш первый приход. Их починили, покрасили, и на них, на самой верхней перекладине, кто-то вырезал солнце — небрежно, но с любовью, так, что оно улыбалось всем, кто входил в эти ворота. Дома в поселении тоже изменились — крыши стали ровней, окна засияли чистотой, и из труб вился густой дым. Я стояла у входа и смотрела, как во дворе бегали и смеялись дети.

Веспера вышла на крыльцо, и я увидела, как она изменилась — лицо было прежним, покрытым шрамами, но в глазах было счастье и нежность. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было боли, что была, когда она прощалась с Тео, не было той тоски, что жила в ней всё время, что я её знала, — только тихая, спокойная радость человека, который нашел свой дом. Сейчас она была похожа на Вейна.

— Ты вернулась, — сказала она, и в голосе её была радость.

— Вернулась, — ответила я, и мы стояли друг напротив друга, и я видела, как за её спиной, в дверях, маячила высокая фигура эльфийки с серебряными волосами и добрыми глазами — её мать, которая приехала, когда узнала, что её дочь решила остепениться и взять под своё крыло кучу сирот. Рядом с ней стоял гном, коренастый, с седой бородой, и его рука лежала на пояснице эльфийки, и они смотрели на Весперу взглядом гордого родителя.

— Мама приехала через пару месяцев после того, как мы вернулись в приют, — сказала Веспера, перехватив мой взгляд, и в голосе её появилось тепло. — Сказала, что ждала, когда я найду свой дом и вспомню про неё. Привезла отчима, и они... остались здесь. Помогают с детьми и поселением. Кто-то вернулся обратно, а кто-то проезжал мимо и решил здесь остаться. Пока не процветаем, но очень стараемся.

Она замолчала, и погладила по голове маленькую девочку, которая подбежала и вцепилась в ее юбку, Веспера наклонилась, прошептала её что-то шепчет на ухо, и девочка рассмеялась, и я поняла, что она действительно счастлива. Не так, как могла бы, если бы Тео остался с ней, но счастлива, потому что научилась жить с той болью, которая стала частью её, и не давать ей управлять собой.

— Киран помог нам здесь всё восстановить, починил крыши и подлатал забор, а потом сказал, что хочет увидеть мир и не может оставаться на месте. Возможно, он просто не мог оставаться здесь. Я не стала его держать, он и так слишком долго присматривал за мной, пока я оправлялась от… ты знаешь. Я уже сама думала, как бы от него избавиться, маленький прилипала, — она рассмеялась. — Недавно он присылал мне письмо, писал, что его жена ждет ребенка, жена, представляешь? Сколько ему, пятнадцать?

— Ему уже девятнадцать. Совсем большой, да? Вырос на наших глазах, — я улыбнулась, вспоминая как он с нежностью обнимал свою беременную жену. — Я виделась с ним, он решил осесть, кажется, начал какое-то дело, но я не расспрашивала. Через месяц дети должны уже появиться, хочешь, навестим его?

Она кивнула, и мы стояли молча, и ветер, поднявшийся откуда-то с востока, принес запах реки и цветов, которые росли у крыльца приюта, и я знала, что пора идти, что там, где когда-то был Разлом, ждал он, и я обещала к нему вернуться.

— Иди, — ответила она, и в голосе её было столько нежности, что у меня защемило сердце. — Иди к нему. А мы... мы будем здесь. Навещайте нас почаще.

Я смотрела на нее и не могла наглядеться — она была такой прекрасной в этот момент. Такой счастливой, расслабленной и спокойной. Я подошла к ней и крепко её обняла, и она обняла меня в ответ. Это не было прощанием, потому что мы будем видеться, может быть, не часто, может быть, раз в год, но будем, потому что мы стали семьей, а семья всегда находит дорогу друг к другу.

Махнула рукой на прощание, и ветер, поднявшийся с востока, подхватил меня, и мир вокруг закружился, а потом я оказалась на холме, откуда открывалась дорога к той деревушке, что была нашим последним пристанищем перед Разломом.

Деревня жила своей жизнью — спокойной, размеренной, той, что бывает у людей, которые знали, что завтра наступит. Они выжили, и теперь могут просто жить — растить детей, сеять хлеб, строить дома, и не бояться, что кто-то придет и разрушит их жизни.

Я прошла мимо колодца, где когда-то танцевала с ним, и мне показалось, что я слышу музыку, которая играла тогда, смех и голоса, и улыбнулась. Спросила у жильцов, не знаю ли они, где теперь живёт наёмник, пришедший сюда год назад, и добрая старушка подсказала мне дорогу.

Лес встретил меня тишиной, но не той, что была раньше, а спокойной, той, что бывает в местах, где время текло медленно. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на земле золотые узоры, и я шла по тропе, которая, наверное, была протоптана его ногами, когда он ходил за водой к реке или просто бродил без цели, потому что не мог сидеть на месте.

Я шла, и лес расступался передо мной, будто знал, что я та, кто вернула ему жизнь, и он хотел показать мне, что он жив, что он дышит, что он будет стоять здесь ещё долго. Ветви склонялись надо мной, пропуская свет, и я видела, как на полянах распускались цветы. Тропа вывела меня к реке, и я услышала, как она поет — тихо, спокойно. А на другом берегу, под сенью старого дуба стоял дом.

Дом был маленьким, но крепким, из сосновых бревен, которые он, наверное, сам нарубил в лесу, крыша была покрыта дранкой. Он сидел на крыльце. Его плечи, которые стали шире за этот год, потому что он работал без отдыха, чтобы не считать дни.

Я перешла реку по камням, которые он, наверное, положил сам, чтобы можно было пройти, не замочив ног, и пошла к дому. Он поднял голову, и я увидела его глаза — светлые, почти прозрачные, в которых отражалось небо, и река, и лес, и я.

Он встал, и я видела, как его руки опустились вдоль тела, он стоял и смотрел на меня, и я шла к нему, и каждый шаг был легче предыдущего, потому что я шла домой.

— Винсент, — выдохнула я.

— Ты вернулась, — тихо сказал он с нежностью в голосе.

— Вернулась, — ответила я. Это было обещание, которое я сдержала.

Я подошла ближе, и он сделал шаг мне навстречу, его руки слегка подрагивали. С минуту смотрел на меня, а затем крепко обнял, прижимая мою голову к своей груди, и я слышала биение его сердца. Оно билось так же часто, как и моё. Я прижалась к нему, чувствуя, как пахнет от него деревом и рекой, и знала, что это — мое место, что я хочу быть здесь, что я хочу просыпаться рядом с ним каждое утро и засыпать каждую ночь, видеть, как он стареет, и быть рядом с ним каждое мгновение. На секунду я отстранилась, чтобы прижаться к его губам своими, и снова прильнула к его груди.

— Я не могу остаться навсегда, — сказала я, наблюдая за тем, как солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розовый и золотой, а река пела свою тихую песню. — У меня есть дела там, Наверху. Мир, который я создала, требует внимания. Но я нашла способ быть с тобой.

Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то, что искала — уверенность человека, который знает, что время, отпущенное ему, не бесконечно, но он готов отдать каждое его мгновение мне.

— У меня есть Тео. Он сможет заменить меня там, когда я буду здесь. На время. Он знает этот мир так же хорошо, как я, потому что он часть меня, и он будет следить за ним, пока я буду здесь, с тобой, пока мы будем жить той жизнью, которую мы выберем.

Я замолчала, потому что не знала, как сказать то, что чувствовала, как сказать, что его жизнь — лишь мгновение по сравнению с моей бесконечностью, но я хочу прожить это мгновение с ним, каждую его секунду, каждый вздох, каждый удар сердца, потому что он научил меня тому, что значит любить.

— Мне нужно будет время от времени возвращаться Наверх, но он вполне сможет приглядывать за всем, пока… — я не договорила, потому что не хотела говорить о том, что мы оба знали, но не произносили вслух.

— Пока я жив, — сказал он, и в голосе его не было горечи, только благодарность, которая приходит, когда знаешь, что время не бесконечно, но то, что у тебя есть, — это дар, и ты принимаешь его.

— Пока ты жив, — повторила я, и мой голос был полон любви.

Он улыбнулся и мягко коснулся сухими губами моего виска, оставляя там поцелуй.

Мы сидели на крыльце, глядя на закат, и крепко обнимали друг друга, иногда прерываясь на поцелуи, по которым я очень скучала.

Годы шли, как вода в реке, которую мы слушали по ночам, когда не могли заснуть, и как листья, которые падали с деревьев осенью. Я уходила и возвращалась, уходила и возвращалась, и Тео заменял меня там, Наверху, когда я была здесь, и каждый день своей жизни я старалась проводить с Винсентом.

А потом он состарился. Я видела, как его волосы стали седыми, а его руки, которые строили этот дом, стали слабыми и морщинистыми, а его шаги, которые когда-то были твердыми, стали слегка шаркающими, словно ему было тяжело поднимать ноги, и я знала, что время, которое мы делили, подходило к концу, но не жалела, потому что мы прожили его так, как хотели, потому что каждый день был подарком.

Он умер на моих руках, на этом крыльце, я смотрела на него, и знала, что он не ушёл, что он будет жить во мне, как жили все, кого я любила, и это было обещанием, что мы встретимся снова, когда время придет, когда круг замкнется, и когда он будет готов к новой встрече.

Я вернулась Наверх, где Тео ждал меня. Он стоял у трона из живых ветвей, и его свет был таким тёплым, что, казалось, мог согреть весь этот пустой зал. Я села на трон, и ветви обвили меня, принимая обратно.

Через два года после смерти Винсента, когда весна сменила зиму, и в мире, который я создала, распустились первые цветы, я услышала её голос — тихий, дрожащий, он поднимался из храма, который построили в мою честь. Женщина плакала, и слезы её падали на каменный пол храма, и я знала этот голос, потому что слышала его раньше, много лет назад, когда была другой, когда ещё не умела любить. Тогда я ответила на её молитву, потому что мне было скучно, и создала мальчика с рогом и чешуей, который научил меня прощать.

— Пожалуйста, — шептала она, и голос её был таким, каким был голос матери Тео, когда она молилась мне. — Пожалуйста, пошли мне ребенка. Я буду любить его, буду беречь его. Я не прошу многого, только малыша, о котором я буду заботиться.

Я смотрела на нее, и в груди у меня было тепло. Я знала, что она будет хорошей матерью, научит своего ребенка доброте и прощению, а он вырастет счастливым, и её ребенок будет знать, что он любим и нужен.

Тео стоял рядом, и его свет касался меня, он улыбался, зная, что я сейчас делала, и он был готов, он ждал этого момента слишком долго.

— Я сделаю тебя красивым, — сказала я, и в голосе моем не было вопроса, потому что я знала, что он не хотел быть тем, кого отвергнут, он хотел прожить эту жизнь не в одиночестве, а в любви. Он мог быть просто мальчиком, который родился у женщины, которая молилась о нем, и я могла дать ему это, могла убрать рог, который он носил, как проклятие, могла убрать чешую, которая была отметиной моего любопытства, могла сделать его таким, каким он должен был быть с самого начала.

— Не надо, — сказал он, и я замерла, потому что не ожидала такого ответа. — Оставь. Я хочу быть таким, какой я есть. Я хочу, чтобы она приняла меня таким. Хочу знать, что она будет любить меня потому, что я — это я. Как меня полюбила ты. И наша семья.

— Иди, — сказала я, и его свет коснулся меня в последний раз, прощаясь, его голубые глаза посмотрели на меня в последний раз, и в них не было страха, не было сомнения, только любовь, которая не требует ничего взамен. — Иди и будь счастлив. Я всегда буду за тобой приглядывать.

Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня каждый раз щемило сердце, — и исчез, и я осталась одна. Смотрела на мир, который стал моим домом, на реки, которые я разливала когда-то, на леса, которые я сажала, и я знала, что Тео будет жить, он будет любить и будет счастлив. Мой маленький Тео, тот самый мальчик с рогом и чешуей, которого я создала из любопытства в мире, который должен был его сломать, научил меня, что даже из самой большой жестокости может вырасти любовь, если дать ей время. Главное, сделать правильный выбор и принять его последствия.