Теньраки Брянска. Граница миров.

Глава 1

Аудитория 305 пахла пылью, старым линолеумом и чьим-то растворимым кофе, дешевым, но от того не менее аппетитным. За окнами пятого корпуса БГУ природа благоухала зеленью, как и подобает в середине июня. Ветки с молоденькими, ярко зелеными листьями немного покачивались на ветру, но внутри было душно, как в теплице. Вентиляцию не чинили, кажется, еще с прошлого семестра, и наврядли станут чинить, под конец учебного года. Потому тридцать человек дышали друг на друга, потея и зевая, периодически кидая злые взгляды на Силичкину, которая устраивает истерику, стоит кому-то попытаться открыть окно.

Профессор Игорь Павлович Железняк вдохновенно разглагольствовал. Седой, с лицом цвета вареной свеклы и галстуком, похожим на мятую солому, он стоял у проектора и разве что не сиял.

— И вот тут, вот тут начинается магия! — он возбужденно хлопнул ладонью по кафедре так, что мел подпрыгнул и осел на пиджак. — Адвокат Бершадский находит процессуальную лазейку в статье 264 УКРФ. Экспертиза тормозного пути проведена с нарушением регламента, дата протокола осмотра не совпадает с датой в материалах следствия. Версия обвинения развалилась. Подзащитный получает два года условно. Гонорар адвоката четыре миллиона.

На экране повисло изображение. Черный, массивный внедорожник с вмятиной на капоте, под ним строки протокола."ДТП со летальным исходом. Обвиняемый — Кравцов А. В."

— Четыре ляма за раз, — мечтательно протянул Серега Лапшин, почесывая затылок. — Вот бы мне такую лазейку…

— Тебе бы после экзаменов продолжить быть нашим одногруппником, — отозвался кто-то.

Раздались смешки. Лера сидела на третьем ряду, подперев щеку кулаком, и смотрела на конспект. Буквы расплывались, но она и не пыталась за них уцепиться. Внутри что-то медленно, тихо ломалось. Не с масштабным треском, а с противным, сухим потрескиванием.

Она поступала на юриста, чтобы защищать людей. Однажды, в девятом классе мамина подруга, Алина, пришла к ним в слезах счастья, Тогда то она и сказала решающие слова "Лерка, иди на юриста. Хороший адвокат — это единственное, что стоит между человеком и ямой". Мужа Алины посадили за растрату, а потом оправдали, потому что адвокат нашел"смягчающие". И Лера пошла. Поверила, что будет полезна, важна. Даже не подумала о том, что муж этой самой маминой подруги возможно и был тогда достоин наказаний. Что не от ямы адвокаты спасают, а от ответственности.

А теперь слушала, как дядька с кафедры восхищается человеком, который вытащил из тюрьмы убийцу и получил за это четыре миллиона. И все вокруг не просто согласны, все тоже восхищены.

Катя, сидевшая рядом, потянулась через парту, чтобы заглянуть в конспект Леры, и случайно задела плечо. Девушка дернулась так резко, будто ее ударило током. Локти прижала к телу, спину к спинке стула, вся буквально за секунду собралась.

— Ой, прости! — Катя отдернула руку. — Я просто хотела посмотреть…

— Да не, все нормально, — Лера улыбнулась. — Я просто, ну… знаешь. Бактерии, все такое.

Катя кивнула.

Лера захлопнула тетрадь, положила перед соседкой и встала.

— Ты куда? — вскинула брови одногрупница.

— В туалет.

Она не пошла в туалет. Вышла из аудитории, спустилась по лестнице. Ступени скрипели под подошвами, пахло хлоркой, девушка миновала вахтершу, та даже не подняла глаз от кроссворда.

У крыльца нашла взглядом свой велосипед и начала шарить по карманам в поисках ключа от замка. "Конституция" — синий, ржавый, с кривым рулем и потертым седлом, перемотанным серебристой изолентой — стоял у забора, пристегнутый к фонарю. Папа много раз предлагал заменить велосипед на современный, новый, но Лера отказывалась. Она любила своего железного коня, по правде говоря он — последнее, что осталось от дачи и от дедушки, и ей совсем не хотелось терять эту единственную нить связи. Лера щелкнула замком, закинула рюкзак на спину и поехала.

Не домой. На Курган.

Проспект Ленина в этот час стоял намертво, как и последние несколько дней. Маршрутки ползли, как умирающие черепахи, водители орали в окна и беспричинно гудели. Но что удивляло больше всего, когда девушка объезжала пробку, то она не могла найти причину ее появления, ни ремонтных работ, ни аварий не было. Словно машины стояли для того чтобы стоять, и раздражать этим друг друга.

Лера ехала по тратуару и старательно объезжала голубей. Голуби — огромные и наглые, — сидели прямо на асфальте и не желали расступаться. Думала о Максиме, не в том плане, в котором обычно думают о своих парнях, а в другом.

Он учится на педиатра. А вчера прислал фото. Руки в перчатках, лицо важное, в руках манекен грудничок, подпись "Спасли малыша. Учебного, но это лишь начало". И если быть честной, Лера смотрела на фото и чувствовала такую зависть, что хотелось выть.

Он будет спасать людей. Приносить пользу. Сможет действительно вытаскивать людей из самой настоящей ямы, как выразилась подруга мамы. А она? Будет находить лазейки, чтобы богатые мерзавцы выходили сухими, разрушив жизнь обычным людям.

Девушка остановилась и достала телефон, набрала сообщение.

Лера: Лекция ад. Разбирали дело, адвокат отмазал мажора, сбившего женщину и ребенка. Все говорят только о гонораре. Тошно.

Максим: Лер, это учебный кейс. Ты же понимаешь, что в реальности не все так.

Лера: Понимаю. Но иногда думаю, может зря я сюда пошла? Может, надо было на медика, как ты. Там хоть понятно спасаешь или вредишь.

Максим: Ты лучший адвокат на курсе, зай. Просто устала. Отдохни.

"Просто устала". Лера убрала телефон в карман ветровки и сжала зубы.

Она не просто устала. Ей просто противно. Максим был надежным и добрым, но он словно бы не понимал ее. Или не хотел понимать, или попросту не мог.

На перекрестке она остановилась и увидела то, от чего растущий внутри ком за пару секунд увеличился в три раза.

Черный "Гелендваген", тонированный так, что сквозь стекло не разглядеть даже очертания лица, подрезал скорую. Просто вклинился перед ней, без предупреждения, и скорая с воющей сиреной, вынуждена была затормозить так резко, что фельдшер в кабине едва не вылетела через лобовое. Скорая остановилась, от мигалки на асфальте заплясали синие тени.

Водитель "Гелендвагена" вышел. Высокий, щекастый. в белой рубашке с явно дорогими запонками, с телефоном у уха, по которому даже не переставал говорить. Подошел к окну скорой, поманил пальцем водителя и что-то сказал. Лера не слышала слов, но видела жесты: размашистые, злые, хозяйские. Водитель скорой мрачно молчал, фельдшер — молодая девчонка, в форме явно на размер больше, что-то отвечала, а мужчина перебил ее, ткнул пальцем в сторону своей машины и ушел.

"Гелендваген" поехал, скорая лишь следом, будто это норма.

Лера смотрела им вслед. Ком в горле уже был не от злости даже, а от глухого, бессильного отвращения. Вот для таких она учится. Вот таких ей предстоит защищать. Искать лазейки. Говорить: "Ваша честь, процедура нарушена".

— Адвокатом для таких я не буду, — тихо пробурчала себе под нос она, но легче не стало.

Ветер усилился, принеся странный холод — несмотря на теплый вечер. Где-то вдалеке громыхнуло, хотя небо было ясным, ни облачка. Лера поехала дальше.

Третий день подряд в Брянске творилось что-то неладное с погодой. В понедельник — град размером с перепелиное яйцо, побивший машины в по всему Советскому району. В среду — снова град, мельче, но такой плотный, что тротуары побелели, как зимой. Сегодня — духота, как в июле, и этот странный гром на чистом небе. В новостях говорили про заморозки весной, убившие часть урожая в области. Но Лера не смотрела новости она просто чувствовала. Кожей. Что город ведет себя неправильно.

И это чувство пугало ее.

На Кургане Лера села на лавочку, и только тогда достала наушники, временами она боится включать музыку, когда надо сосредоточиться. Поэтому дань традиции продолжила отдавать только сейчас — перед тем как идти на концерт, переслушать почти все существующие альбомы исполнителя, чтобы настроиться.

На этот раз она включила"Кино". Не случайное. Не плейлист. Именно "Группу крови". Слова песни вовсе не о медицинском образовании, но в настроении Риты они зазвучали именно так. Цой пел в ушах — хрипло, надрывно, — Лера закрыла глаза. Ветер трепал волосы. Лера настроилась немного порефлексировать, но не удалось.

Телефон несколько раз провибрировал. Три сообщения от Вики, похоже часть из них с опозданием.

Вика: Лерчик, ты где? У меня тут полное сумасшествие. Давай в чайкоф через 40 минут? Нужно выговориться!

Вика: Надо еще про завтра обсудить, мне нужна будет твоя помощь.

Вика: Как же бесят эти бабки в автобусах, может я с тяжелой работы, или у меня варикоз, или может я беременна. Стоят над душой и смотрят, я сделаю вид что сплю.

Лера посмотрела на время первого отправленного сообщения. Тридцать восемь минут назад, и, судя по третьему сообщению, Вику вовсе не волновала может Лера встретиться, или нет. Девушка вздохнула, прикидывая где бы ей приютить велосипед, отогнать который домой у нее уже попросту нет времени.

Кофе "Чай-Коф" на Дуки светлое, с деревянными столиками и просторной летней верандой, в воздухе витал запах шашлыка и чужого веселья. Но Лера почти ничего не чувствовала, кроме усталости и раздражения. Она пристегнула "Конституцию" к велопарковке у перекрестка — замок щелкнул с привычным металлическим звуком — и, ощущая что опаздывает, запыхавшись вошла.

Вика уже сидела за столиком на летней веранде, листая ленту соцсети и попивая латте с тремя видами сиропа. На ней была новая куртка — кожаная, дорогая, явно не по зарплате продавца, которым она подрабатывала.

— Ты опоздала на семь минут, — сообщила она, не поднимая глаз. — У меня тут такой трэш был. Бывший написал, представляешь? Через полгода молчания."Как дела?" Можешь поверить? Дима, чертова скотина!

Лера села, снимая ветровку.

— Я и не обещала быть вовремя. Вика, слушай…

— И еще этот маникюр, — Вика протянула руки, демонстрируя идеальные ногти. — Мастер опять накосячила с кутикулой. Я ей сказала, что она рукожоп, что я ей такой отзыв настрочу, мама не горюй. Но она начала ныть про кризис и конкуренцию, просить не портить репутацию. Обещала скидку в другой раз. Ладно, если честно, оказалось не накосячила, так вообще свет упал, не знаю, но не отказываться же мне от скидки. Я не миллионер. Слушай, а ты курсе вообще, сколько выпускники твоего юрфака в Москве получают? Жирно ты устроилась, сама будешь грести и муженек врач, там явно частная клиника будет, сколько в семье денег по машине папаши видно…

Лера открыла рот, как только Вика на секунду закрыла свой. Слова начали вылетать быстро, сбивчиво, словно она боялась, что их перехватят. Хотя, почему словно? Она действительно боялась.

— Да, в курсе, но мне кажется, это не главное, я сегодня поняла, что не хочу быть частью системы, где важно только…

— Лер, выдохни, — Вика поморщилась, отодвигая чашку. — Ты опять шпаришь на своем птичьем языке, я ни слова не поняла. Короче, не ной. Адвокаты гребут миллионы. Мне бы твои проблемы.

Лера замолчала. Горло сжало. Она поняла, что говорить бесполезно. Вика видела в ней не человека, а функцию — слушателя, спонсора эмоций, фона для своей жизни.

Они были лучшими подругами с десятого класса. Или так Лера думала. Вика яркая, громкая, красивая — из тех людей, рядом с которыми ты чувствуешь себя блеклой, но почему-то не можешь уйти. Потому что Вика всегда звонила первой. Всегда писала первой. Всегда говорила: "Лерка, ты мне как сестра". Уделяла внимание.

Только вот каждый раз, когда Лера пыталась сказать что-то важное о себе — про страх, про сомнения, про то, что ей двадцать один и она не знает, зачем живет — Вика переключалась на себя. Мгновенно. Лера уже почти перестала это замечать.

Да, она знала, что это токсично. Знала, что надо прекратить. Но Вика была единственной подругой. Как-то так сложилось. А одиночество в Брянске — оно не как в кино, романтичное и красивое. Оно пахнет пластиковыми окнами новостройки и борщом соседей, запах которого нагло сочится сквозь розетку.

— Да, конечно, — тихо сказала Лера. — Извини.

Вика наконец посмотрела на нее — и тут же протянула руку через стол, чтобы сжать Лерины пальцы. Жест дружеский, теплый, ценный.

Лера дернулась. Резко, всем телом — локти прижались к бокам, спина вжалась в спинку стула, ее естественная реакция. Рука Вики повисла в воздухе.

— Ой, — сказала Вика, и голос у нее стал другим — не обиженным, а таким, каким говорят с капризным ребенком. — Опять ты за свое. Лер, ну это ж я, Вика. Ты чего?

— Прости, — быстро проговорила Лера, глядя в стол. — Я просто… боюсь бактерий. Не люблю, когда трогают. Ты же знаешь.

— Знаю, знаю, — Вика убрала руку, покрутила чашку. — Ежик. Меня Кристинка на день рождения пригласила, у нее там дресс код. Нужно выбрать платье, что-то элегантное и дерзкое. Поможешь завтра на примерке? Мне нужно мнение со стороны. Пошляемся по аэропарку.

Лера кивнула. Поможет. Конечно поможет. Она всегда помогала.

Они просидели в "Чай-Коффе" почти час. Вика показала сорок семь вариантов платьев в телефоне, три раза позвонила Кристине, чтобы согласовать цвет, один раз — маме, чтобы спросить, не дура ли она, покупая кожаную куртку в кредит. Лера сидела, кивала, говорила "красиво" и "тебе подойдет" и чувствовала, как внутри нее что-то медленно высыхает.

Когда Вика наконец определилась с тем, что будет завтра мерить — черное, короткое, с вырезом — и уткнулась в телефон, отвечая Диме (который снова написал), Лера достала свой и набрала.

Лера: Вик, слушай. Мне правда тяжело сейчас. Не из-за лекции. Вообще. Я не знаю, зачем учусь на адвоката. Мне кажется, я ошиблась с профессией. И с Максимом у нас как-то… не знаю. Я даже не уверена, что мы еще вместе по-настоящему. Такое ощущение, что я не к нему тянусь, а к тому, как он верно выбрал профессию. Не о нем самом хочу знать, а о том, как он планирует вести свою деятельность.

Она смотрела на экран, ожидая, что Вика прочитает. Что спросит. Что скажет хоть что-то.

Вика прочитала. Подняла глаза.

— Ой, Лер, — в голосе было столько сочувствия, сколько в пустом стакане. — Ну ты опять нагнетаешь. Макс ведь нормальный парень, он тебя любит, семья у него зажиточная, чего ты паришься? А про профессию, денег-то платят много. Для чего профессия, если не для денег? Вот у меня вон начальница идиотка, зарплату не поднимает, а я ей еще и улыбаюсь. Всем тяжело, Лер. Давай лучше завтра в ТЦ, отвлечешься.

И тут же, не дожидаясь ответа, набрала Диме, декламируя вслух: "Ты вообще кто такой, чтобы мне писать??"

Лера убрала телефон. Экран погас.

— Завтра ТЦ, — сказала Вика, уже не спрашивая, а утверждая. — Двенадцать. Не опаздывай.

— Ок, — вздохнула Лера.

Домой она уже спешила в шесть вечера, фонари зажгли раньше времени, желтым, болезненным светом — казалось, лампы тоже устали от этой духоты. Нужно наверное покушать, немного пообщаться с семьей и к восьми успеть в “Фабрику” на концерт трибьют группы, исполняющей нетленные песни группы “Кино”, которые и сейчас играли в наушниках. Она крутила педали, и "Конституция" поскрипывала в такт — старые цепи, кривой руль, но ехала. Всегда ехала.

Она заметила это не сразу — тень. Не свою, не от фонаря. Следом странную прохладу, совершенно неусместную для такой духоты. Девушка остановилась и прищурилась. Что-то вдоль дороги, у тротуара, — черное, слишком черное для еще даже не приблизившихся сумерек. Как будто кусок асфальта провалился, и из провала тянется темнота. Рядом вышел из-за дерева подросток, воровато оглянулся. Он словно шел в этой самой тени, был связан с ней. Лера моргнула — тени нет. Только обычный вечер, обычные деревья, обычные тени от деревьев.

Показалось. Устала. К тому же она третий день плохо высыпается.

Но она помнила точно, как в понедельник, когда каталась вечером, тоже видела. Что-то темное вдоль Десны, у набережной. Такое черное, что глаз не цеплялся, прямо почти над отдыхающими. Она тогда решила — блик, отражение, ерунда.

А сегодня — снова.

Лера свернула на Крахмалева. Новостройка возвышалась мрачной свечой — четырнадцать этажей бетона и стекла, подсвеченных тусклыми фонарями двора. В семейном чате это место числилось просто —"Крах", пришло сообщение, которое напомнило об этом.

Папа: Это Крах, детка. Соседи опять двигают стол, похоже утренняя перестановка вышла из моды.

Лера усмехнулась. Папа — бывший инженер Литейного завода, ныне менеджер в логистической конторе — каждый вечер отправлял в чат одну и ту же фразу, с разными комментариями. Мама, бухгалтер, деловито отвечала смайликом с сердечком. Рома — одиннадцатилетний брат — писал: "Пап, хватит, я и так в депрессии".

Лера поднялась на шестой этаж, кое как разделив пространство с “Конституцией” в пассажирском лифте, грузовой же лифт не работал третий день, открыла дверь, и первое, что услышала, — Говорун.

Черный ориентальный кот, с огромными ушами-локаторами и голосом паровозного гудка сидел в коридоре и орал. Не мяукал. А именнно орал. Требовательно, надрывно, с интонацией человека, которого заперли в подвале и забыли.

— Прости, Говорун, я тоже скучала, — Лера присела и почесала его за ухом. Кот заурчал, ткнулся мокрым носом в ладонь. Единственное существо, к которому она всегда могла прикоснуться без внутреннего сопротивления.

"Ежик" — так ее прозвали дома. Вика однажды услышала это, будучи в гостях, и тоже подцепила. Лере это не нравилось, данное слово в устах Вики вообще было лишено нежности и принятия. Мама же говорила следом, мягко "Лерочка, ну почему ты от мамы уворачиваешься?". А Лера не могла объяснить. На самом деле не потому что брезгливая. А потому что любое чужое прикосновение ощущалось, как вторжение — будто кто-то лезет внутрь, туда, где и так тесно, где и так все на пределе. Но объяснять истинную причину было бы еще сложнее, потому твердила про неведомые бактерии.

Но увы это ничего не меняло. Рома лез бороться, а Лера ставила блок. Папа хлопал по плечу, а Лера вздрагивала. Только Говорун. Только кот. Его прикосновения наоборот ее лечили.

— Лера! Ты? — голос мамы из кухни. — Ужин на столе!

— Не хочу.

— Хоть суп поешь.

— Не хочу, мам.

Она прошла в свою комнату, закрыла дверь. Дверь была мощной, дорогой. Но это не спасало, стены ведь были тонкие, картонные, через которые было слышно все: даже как у соседей справа мужчина орет на жену, как у соседей слева телевизор бубнит новости. Закрыла дверь и села за стол. Конспекты. Учебник уголовного процесса. Распечатка дела Кравцова.

"…адвокат Бершадский указал на существенное нарушение порядка назначения экспертизы…"

Лера закрыла глаза.

Из-за стены раздался грохот. Соседи сверху, видимо, решили, что девять вечера — это идеальное время для перестановки. Упало что-то тяжелое, потом раздались голоса. Женский, визгливый: "Я же говорила, не надо было брать этот диван!" Мужской, басовитый: "А кто тебя заставлял его брать?!"

Лера закрыла уши ладонями. Говорун где-то в недрах квартиры заорал в ответ соседям — кот не любил конкуренции.

Дверь комнаты открылась. Рома худой, рыжеватый, вечно недовольный, заглянул внутрь, прижимая к груди Говоруна. Кот в его руках выглядел как черная ощипанная подушка с ушами и выражением вселенской скорби. Коту хотелось ближе к стене, орать на соседей, а не попасть в руки к ребенку.

— Лер, — серьезно начал Рома. — Мне нужна собака.

— Нет.

— Ну почему?!

— Потому что — устала вздохнула девушка. Она вообще понимала, почему он ходил к ней с паломничеством о собаке, ведь решение в конце концов принимают родители.

— Мамка с папкой сказали "нет". Ты тоже "нет". Все радости мира "нет". Я в этом доме как в тюрьме.

— И правильно говорят. Ты в шестом классе, Ром. Тебе собака не нужна, тебе уроки нужны. И ты представь что будет, если в этой квартире взвоет щенок? Да эти стены могут развалиться.

— Уроки это тоже тюрьма! — крикнул Рома и ушел, хлопнув дверью. Из коридора донеслось: "Говорун, пойдем, тут все дураки".

Лера вздохнула. Потом услышала, как на кухне родители разговаривают вполголоса. Но в "Крахе" "вполголоса" означало "на весь подъезд".

— …на Литии хоть тихо было, — говорила мама. Голос у нее был усталый, с той особенной хрипотцой, которая появляется к вечеру после двенадцати часов работы. — Соседи нормальные, стены толстые. А тут картон. Я слышу, как Петрович чихает.

— Люда, мы же обсуждали. Тут рядом универ Леры и хорошая школа для Ромки, ипотека дешевле…

— Дешевле! Да за эти стены мы переплачиваем нервами!

Лера знала эту песню наизусть. Хрущевка на Литии — две комнаты, третий этаж без лифта, батареи, которые шипят зимой, и соседка тетя Валя, которая пекла пирожки с капустой и всегда оставляла им на лестничной клетке в полиэтиленовом пакете. Они продали ту квартиру два года назад, потому что надо было расширяться, вчетвером ютиться в комнате и гостиной было совсем невмоготу, особенно с взрослением Ромы. А еще нужно было менять район, чтобы Лере было удобнее добираться до учебы. Взяли ипотеку на "Крах". В новостройке с панорамными окнами и обещанием "комфорт-класса". Комфорт заключался в том, что ты слышишь, как сосед моет посуду. И в том, что лифт ломается каждую неделю.

Она открыла окно. Июньский воздух был тяжелый, влажный, пахнущий пылью и чем-то горелым. В новостях, судя по разговорам на кухне сейчас сообщали новое — аварии на подстанциях, пол Бежицкого района без света второй час. Город будто болел. Или злился.

Лера посмотрела вниз, во двор. Фонарь мигал. Раз, два, раз, два. И в этом мигании ей показалось, что тень под деревом шевельнулась. Не от ветра. Деревья стояли неподвижно. Тень шевельнулась сама — дернулась, как живая, — и замерла.

Моргнула. Тень обычная. От куста сирени, с другой стороны куста ровесники Ромы обрывали цветы.

Ты не спала нормально трое суток. Мозг дорисовывает. Хватит.

Но руки дрожали.

Телефон завибрировал. Лера бросила на него взгляд, но не притронулась. Надо собираться.

То, что у нее вроде как есть лучшая подруга и вроде как есть парень не спасло от того, что на концерт сейчас идти одной. Максим сообщил о большом количестве необходимых к зубрежке материалов, добавил виновато “Да и рок — это не мое”. Вика сообщила, что на концерты “подражающие старческим группам” не ходит.

Переодев футболку на белую с принтом группы, одни синие джинсы заменив другими синими джинсами, Лера пошла на кухню, сделать себе бутерброд. Быстро заварила кофе три в одном, о котором мечтала в аудитории, и все же взглянула на экран.

Вика: Лер, ты обиделась что ли? Я ж не со зла, просто у меня своих проблем вагон. Давай завтра в ТЦ, отвлечешься! Куплю тебе кофе!

Лера смотрела на экран."Отвлечешься". Как будто Лера — это функция. Подруга-функция. Приходи, слушай про Диму, выбирай платье, улыбайся, возьми косточку в виде кофе, уходи.

Она набрала:"Все ок, завтра в 12".

И тут же почувствовала себя мерзко. Словно предала сама себя.

Потом позвонила Максиму, он взял на пятом гудке.

— Привет. Ты как? Не передумал на счет концерта?

— Я норм, но зубрю анатомию. Не смогу. Как ты?

— Да так. День тяжелый. Слушай, а тебе не кажется, что в городе что-то странное? То град, то гром…

— Лер, ну тут всегда странно. Не накручивай себя.

— А тени? Длинные, неправильные.

— Какие еще тени? Лерчик, ты высыпаешься?

— Никакие… забей. — Ей вдруг стало стыдно за то, что она отвлекает Максима от нормальных, стоящих занятий.

— На случай, если отрублюсь, заранее спокойной ночи, зай.

— И тебе заранее спокойной ночи.

Есть как резко перехотелось. Лера убрала в холодильник бутерброд, хлебнула кофе пару раз и помыла кружку и поспешила на концерт. Несмотря на то, что осталось не так и много времени, было принято решение ехать на велосипеде.

Через примерно сорок активных минут Лера обнаружила что у клуба "Фабрика" собралась небольшая очередь. Лера пристегнула велосепед к столбу, встала в хвост.

Парень лет двадцати пяти, в косухе и с пирсингом в брови повернулся. Он посмотрел на нее, улыбнулся.

— На"Кино"?

— Ага.

— Первый раз?

— Нет. Третий.

— Круто. Я — пятый. Цой — это навсегда, да?

Лера кивнула. Парень улыбнулся и отвернулся — к счастью, не стал развивать тему. Лера не любила разговоры с незнакомцами. Не потому что стеснялась, а потому что каждый разговор требовал энергии, которой у нее не было.

Внутри было темно, душно, пахло пивом, потом и чем-то кислым — то ли пролитый напиток, то ли сам воздух тут был такой. Сцена в дальнем конце, залитая красным. Гитарист настраивал звук, барабанщик колотил палочками по тарелкам.

Лера свободно прошла к сцене, на танцполе было не больше двадцати человек, почти все сидели за столиком и на втором этаже, но это норма для начала выступления. Она встала в угол, у стены. Спиной к кирпичу. Так, чтобы никто не подошел сзади. Привычка.

Мужчина из толпы толкнул ее локтем, явно случайно. Лера дернулась, вжалась в стену, сердце колотнулось. Он обернулся, буркнул "сорри" — и отвернулся.

Заиграли.

Первые аккорды и сразу одна из любимых песен — "Группы крови" — и Лера почувствовала, как что-то внутри разжимается. Не полностью. Не до конца. Но разжимается. Толпа качнулась, кто-то заорал слова, и Лера закрыла глаза и просто стояла, слушая.

"Группа крови на рукаве — мой порядковый номер…"

Вот ради этого она и ездила сюда. Ради этих минут, когда можно не думать о лекциях, о Вике, о "Крахе", о парне, который непонятно зачем ей нужен, о картонных стенах и о том, что она, может быть, зря потратила три года жизни, и какие экзамены ей зачтутся, если она сменит специальность.

Под "Видели ночь" она открыла глаза — и замерла.

Слева, у самой сцены что-то было не так. Тень. Опять тень. Черная, густая, неестественно четкая — не как тень от человека, не как тень от колонки. Как… дыра. Провал в воздухе. Она тянулась от девочки лет десяти к женщине, стоявшей рядом, пульсировала — медленно, ритмично, как дыхание — и внутри нее что-то двигалось.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Она моргнула. Тени нет. Разве что какая-то непонятная серая дымка. Показалось. Духота, темнота, музыка — мозг дорисовывает. Ты не спала нормально трое суток, Лера. Ты просто устала. Моргнула еще раз. Присмотрелась. Дымка все так же тянулась от девочки к женщине.

Лера сглотнула, отвернулась, вцепилась в лямку рюкзака. Пальцы побелели. Руки дрожали. И холод по спине — не от сквозняка. Какой-то иной, неправильный холод. Она вновь перевела взгляд в сторону странной тени, которая сейчас была лишь дымкой. Но была.

Девочка была одета в джинсы с покрасом варенки, футболку с группой “Кино” и рокерскую джинсовую жилетку с множеством наклеек и значков. Она полным обиды взглядом следила за женщиной, женщина же девочку не замечала, а полностью все внимание устремила к мужчине, который стоял рядом.

Лера не понимала до конца, что ею двигало, но она уже не могла остановиться, когда поняла что протискивается ближе к девочке и женщине. Оказавшись рядом она с секунду посмотрела на сцену, а потом поймала взгляд девочки. Малышко вопросительно, и не очень радостно смотрела в ответ.

— Какая классная жилетка! — Неожиданно для самой себя прокричала Лера и показала большой палец, девочка тут же расплылась в улыбке, — Я бы купила такую брату своему брату, в Брянске купили?

— Она сделала сама — ответила за нее женщина, которая с секунду оценивала Леру, но настроение общего веселья и доброжелательный вид девушки успокоил ее, в голосе зазвучала гордость — даже металлические элементы сама пришила! Дочь, повернись!

Девочка тут же закрутилась, а потом и вовсе сняла жилетку, дала рассмотреть Лере. Мама продолжила рассказывать о ее увлечении, что это невероятный подросток, который в наше время обклеивает комнату плакатами “Кино” и “Король и Шут”.

Лера хмыкнула про себя, ее поразило что в одном мире существует двадцатилетняя Вика, считающая “Кино” старческой темой и эта малышка, которая сама мастерит жилетку, чтобы показать принадлежность к любителям данной группы.

Пока женщина хвалилась дочкой, серая дымка вокруг девочки пропала, растворилась, Лера ощущал точно — будь то дымка или тень, она не вернется. Обида совсем покинула взгляд девочки и дочка с мамой при обнявшись начали подпевать солисту.

Лера незаметно отошла. Ей было странно от того, что она точно знала что должна вмешаться и почему-то поняла, что девочке нужно лишь одно — внимание мамы.

Часы показывали без десяти девять, прошло разве что половина концерта, но его решительно хотелось покинуть. Уходя, уже почти завернув к выходу Лера услышала вторую любимую песню, остановилась, вернулась на пару шагов, послушать, посмотреть издалека. И не могла поверить своим глазам.

С каждой строчкой над толпой на танцполе, которая уже состояла не менее чем из сотни человек, все отчетливее был виден дымок. Светлый такой, мягкий, теплый. Лера сразу ощутила, что это что-то иное чем та дымка-тень, что шла от девочки, это что-то иное, не опасное. И в момент, когда толпа людей начала декламировать “Перемен! Требуют наши сердца”, дымка заблестела словно маленькими стразиками, или далекими звездочками. Лера все же обвела взглядом сцену в поисках дым машины, не обнаружила таковой, и поспешила на выход.

Наверное Максим прав, ей нужно просто выспаться.

Лера любила свой велосипед, но в этом своем странном состоянии все-таки пожалела о том, что не поехала на общественном транспорте или такси. Она ехала по вечерним полупустым улицам, мимо замедляющегося города. Еще не до конца сгустились сумерки, а фонари уже горели желтым, болезненным светом, и тени от деревьев ложились на асфальт длинными черными полосами. К счастью, правильными полосами.

Лера уже приближалась к своему району и думала, что Брянск в такое время — другой. Тихий. Почти уютный. Если не прислушиваться к гулу трансформаторных будок и далекому лаю.

Проезжая мимо небольшого ТЦ “Соловьи”, около “Перекрестка” в котором она сегодня оставляла “Конституцию”, Лера заметила двоих, выходящих из дверей супермаркета. Маму и сына, мальчишка, лет пяти.

Лера остановилась. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Она смотрела. Секунда. Две. Пять.

Она думала — “Тебе показалось. Тебе ВСЕГДА кажется. Ты просто устала и накручиваешь себя.”

Но даже несколько раз моргнув она не перестала видеть серую дымку тянущуюся от мальчика к женщине. Она волокла его за руку, а он брыкался и кричал. Вероятнее всего, ему что-то не купили из предложенных около кассы сладостей.

Девушка хотела еще что-то обдумать, как увидела стремительно приближающуюся к ним фигуру. И в тот момент, когда тень вокруг почти полностью покинула мальчика и буквально начала обволакивать женщину чем-то похожим на густое марево, а тени под их ногами пошли рябью, словно раскаленный асфальт, рядом с ними возникла девушка в серой, словно размытой одежде. Вероятно, застиранной, так подумала Лера. У девушки были упругие кудряшки подстриженные под каре, она была одета в длинную юбку пачку и болеро, и явно была рыжей, но что-то в ее внешности было не так, только вот обдумать это было некогда.

Рыжая грубо потрясла женщину, явно прилагая к этому усилия, но женщина словно бы ее не заметила, да и толком не двинулась от того, как ее тягают за грудки. Еще женщина не заметила, как девушка в болеро принимается за ее сына, она дергает его, со стороны выходящей тени, но словно бы не касаясь, а сама на миг словно бы покрылась той самой серой рябью. Ребенок шатается, но не падает. После чего поворачивается к маме и улыбается. Мама с сыном начинают мило обсуждать завтрашний праздник, девушка тем временем на секунду подернулась серебряной дымкой, совсем немного.

Лера повертела головой, мимо шла компания достаточно взрослых молодых людей и девушек, но никто из них даже не взглянул на нападение. Рыжая на секунду замерла, разглядывая ребенка, развернулась и начала стремительно удаляться, так быстро, что Лера даже не могла рассмотреть ее роликов, которые на ней явно были обуты, потому что ну не может человек передвигаться настолько быстро.

Внезапно Лера осознала, что оставила велосипед там, около ТЦ “Соловьи”. Девушка совсем не могла вспомнить пристегнула ли она “Конституцию”, закрыла ли замок. Она не могла даже вспомнить решения или физического действия, в момент оставления велосипеда.

Но решив, что старый ржавый велосипед никому не понадобится она, ведомая уже вшитой в ее ДНК юридической целью поиска правды не могла перестать преследовать рыжую. Тем временем преследуемая девушка скользнула в щель в заборе и оказалась на территории бесконечно строящегося ТРЦ “МегаГРИНН”. Лера поколебалась секунду, нарушать закон и врываться на закрытую территорию вовсе не хотелось, но все-же ринулась в погоню. Она бросила велосипед и бежала так долго не для того, чтобы сдаться.

Они миновали несколько сотрудников охраны, которые даже ухом не повели на движение двух несущихся по территории девушек, в упор их не замечая. В погоне за рыжей, девушка поднялась по неработающему эскалатору, отгоняя от себя мысли о таких заброшенных ТРЦ в хоррор играх и фильмах про зомби, и, наконец настало завершение этого долгого кросса, когда рыжая юркнула в одно из помещений предназначенное для сдачи под ресторан, в зоне фудкорта.

Лера последовала за ней, и остановилась. К своему личному шоку, не запыхавшись, хотя никогда не считала себя хорошим бегуном. Потом медленно подошла со спины к рыжей, что-то отмечающей на карте, висящей на стене и затараторила.

—Это нападениенаребенка статья116 явызовуполицию чтостымсделала!

Нарушительница оторвалась от карты, резко обернулась и, заметив Леру, выронила фломастеры, которыми делала пометки. Быстрый взгляд дал понять, что помечала рыжая как раз место нападения на маму с ребенком, и пометок таких на карте было много. Серийная издевательница над детьми, не меньше. Тем временем брови хулиганки медленно ползли наверх, а губы изобразили букву “О”.

— Ты что, видишь меня?

— Конечно вижу! — поразилась Лера — И то, как ты напала на женщину с ребенком тоже видела, они настолько растерялись, что даже не успели среагировать.

— Очертеть! — воскликнула кудрявая, хлопнула в ладоши и начала медленно обходить Леру вокруг, явно оценивая — Город призвал нам подмогу! Ух, Стасу это не понравится, он считает, что новички это к волне проблем, мол город не зря призывает новых теньраков, а потому что грядет сложное время…

— Что ты несешь?

— В смысле что? Город призвал тебя, иначе как ты ушла в отрыв?

— Какой еще такой отрыв?

— От тела.

— Не употребляю — Лере вдруг стало не по себе, ее впервые посетила мысль, что если девушка так легко напала на людей посреди улицы, то в таком скрытом месте, как это, она может быть еще более опасна. Потому было принято решение развернуться и дать деру.

— Ты не в курсе, что оторвалась, да? — Продолжила нести ерунду незнакомка, и задала вопрос, который заставил Леру замереть — Как давно ты видишь изменения в тенях, и стала замечать странности, происходящие с городом?

— С чего ты взяла, что я это вижу? — сощурилась Лера. Внутри нее началась нешуточная борьба. Перед ней наконец-то стоял человек, который готов был разделить с ней разговор о том, что ее беспокоит последние дни, но то, как этот человек ведет себя в обществе, все же отталкивало.

— Потому что ты тоже стала теньраком.

— Никаким раком я не вставала! — вспылила Лера, решительно развернулась и пошла прочь.

— Теньрак это наше название, или звание, скорее призвание! — Сообщала кудрявая тут же увязавшись за Лерой, добавляя какое-то “наше” в свою речь. Значит этих психов много? — Я не знаю, кто первый так назвал нас, но что есть то есть. Это игра слов тень и призрак. В целом смешно, скажи? И кстати, ту женщину я спасла, а не нападала на нее!

Лера молча спустилась до первого этажа и замерла, навстречу им шли два человека в робе, то ли строители, то ли охранники.

— Ты чего? — остановилась ее преследовательница и проследила за взглядом — А, это. Так забей, они ведь нас не видят. Потому мы тут и решили разместить штаб. Комплекс строят тыщу лет, сначала было просто любопытно, что внутри, а потом как то так все вышло…

Безответственные сотрудники и впрямь на девушек не обратили никакого внимания. Лера зашагала дальше, в сторону места, где похоже оставила велосипед. Правда она даже не помнила момента, когда его оставила.

— А зачем ты идешь туда? — не оставляла ее рыжая, вдруг добавила — знаешь, почему призраки не едят шаурму? Она проходит на вылет.

— Я там оставила свой велосипед, кажется — неожиданно для самой себя ответила Лера и прикусила язык, потому что ощутила, что глупая шутка беспричинно расположила девушку к незнакомке.

— Какой велосипед? Ты чего? Ты же оставила тело, оно должно довести велик куда надо. Хотя, так как ты неосознанно ушла в отрыв, ты могла не дать телу минимального приказа, и возможно стоишь там замерев. Я слышала, такое бывает. Но не видела, правда.

— Зачем ты идешь за мной?

— Ну а как я тебя потом найду, если не прослежу? И вообще, ты следила за мной, теперь моя очередь. Я, кстати, Ксюша.

— У меня были на то причины, кстати, Ксюша. И я не следила, а преследовала.

— Сама не представишься?

Лера промолчала, она прошла всю дорогу до “Соловьев”, но велосипеда так и не увидела. Похоже, “Конституцию” все же кто-то украл. Позарились все-так на ее любимую развалину.

Девушка развернулась и сердито потопала домой, Ксюша продолжала за ней идти, но держалась на расстоянии и больше не заговаривала. А потом вроде как и вовсе потерялась, перед дверью подъезда Лера несколько раз обернулась, но преследовательницы не было. Быстро поднявшись на этаж, девушка заметила “Конституцию” стоящую на законном месте, на лестничной площадке. Вероятно, кто-то из знакомых, или родителей приволок велосипед домой.

Лера открыла дверь, Говорун был в прихожей. Он смотрел на нее круглыми глазами и вставал на дыбы. Смотрел так, словно Лера превратилась в тот самый угол, в который иногда смотрят кошки, до смерти пугая своих хозяев. Девушка присела на корточки.

— Дружок, не дуйся, я тоже скучала, — сказала она ему традиционное приветствие, но вместо того, чтобы ласково боднуть, кот в ответ зашипел и, потихоньку пятясь, ретировался на кухню.

Девушка вздохнула, и, услышав с кухни голоса, пошла сообщить домашним, что вернулась.

Только вот прямо в дверях Лера буквально остолбенела от шока.

На кухне, по своей частой привычке, подобрав под себя ноги, болтая с отцом и совершенно не реагируя на внезапное объятие мамы со спины, сидела она, Лера. И ела борщ, который она, Лера, совершенно не выносила.

Девушка взглянула на свои руки, и только в этот миг осознала, что ей казалось странным в Ксюше. Рыжесть ее определялась по веснушкам, типажу лица и кудряшкам, только вот веснушки, кудряшки, сама Ксюша, да и Лера, были совершенно лишены красок и цвета. Они были полу серыми, прозрачными, словно состоящие из тени и призрачного ореола одновременно.

Глава 2

Лера не закричала, звук застрял, встал поперек ребер, как слишком большая кость. Хотя, даже если бы и закричала — это ничего бы не изменило.

На кухне привычно пахло жареным луком, ромашковым чаем и чем-то сладким — похоже, папа опять купил вафли и делал вид, что они сами материализовались на столе. Телевизор вещал новости, ведущий коротко сообщил про пропажу девушек в области, но быстро перестроился на подробный доклад про перебои на подстанциях и аномальные погодные явления. Рома, сидя на подоконнике, ел яблоко и плевал косточками в ладонь.

А другая Лера — телесная, сидела на табуретке и разговаривала с папой.

— И не помню, как доехала, — Голос был ее. Жесты были ее. Даже привычка теребить край рукава была ее. — Как-то на автомате.

— Вот это велосипедист со стажем, — папа откусил вафлю. — Конституция домой дорогу знает.

— Пап, — Рома мрачно поднял глаза. — У велосипеда нет мозга.

— Зато есть характер. Часто это важнее.

Мама обнимала ее за плечи. Лера-тело никак на это не реагировала. Сидела спокойно, даже расслабленно, будто чужие руки на ее плечах не были катастрофой вселенского масштаба.

Лера-призрак, точнее теньрак, посмотрела на мамины ладони, на свои собственные полупрозрачные пальцы, потом снова на себя за столом.

И ее накрыло.

Не паникой даже. Паника была бы понятнее. Паника — это когда сердце бьется, ноги ватные, руки холодеют. А тут сердца как будто не было вообще, ноги вроде были, но не совсем, руки тоже не совсем, и все тело — если это вообще можно было назвать телом — состояло из серого полупрозрачного ужаса.

— Нет, — прошептала Лера.

Никто не повернул головы.

— Нет-нет-нет, — голос стал громче.

Говорун понюхал воздух — ноздри его расширились, черные, влажные, — еще раз на нее посмотрел — желтые глаза сузились в щели. Уши-локаторы прижаты, спина выгнута дугой. Он обошел Леру по широкой дуге, не отрывая от нее круглых, немигающих глаз. Черная короткая шерсть встала дыбом так резко, что кот стал похож на полулысый ершик для мытья бутылок. Он смотрел точно на нее. Не на Леру за столом, а на Леру в дверях. Настоящую? Ненастоящую? Уже непонятно.

— Мр-р-р-ррра, — утробно произнес кот, и это было не обычное его паровозное возмущение.

— Тише, — шикнула мама.

Но кот зашипел. Звук был как из проколотой шины.

Лера сделала шаг к себе, не чувствуя под ногами ламинат, но она знала, что стоит.

Протянула руку к своему же плечу.

Пальцы прошли сквозь ткань футболки. Ноль ощущений.

Но дернулась, как от ожога.

— Завтра суббота, — сообщил папа. — будем спать до обеда. Лера, тоже поспи, а то выглядишь…

— Нормально выгляжу, — машинально ответило тело Леры.

— Апелляцию принял.

Лера сглотнула. Словно кто-то выкрутил громкость реальности на максимум, и выдернул провод. Если это сон, то один из самых убедительных.

Заметила родинку на своей шее, выбившуюся прядь, царапинку на костяшке — когда кот увлекается игрой, он не видит разницы между рукой и игрушкой.

Все настоящее. Ее тело. Сидит. Дышит.

— Я здесь, — прошептала Лера. — Я вообще-то здесь.

И тут же Говорун взвыл. Так протяжно, словно его обидели все поколения жильцов дома на Крахмалева сразу.

— Да что с ним? — брат слез с подоконника. — Вор, ты что, беса увидел?

— Не называй его вором, он как по заказу начинает оправдывать это и лезет на стол — устало отозвалась мама.

Лера шагнула в себя.

Обдало холодом, кухня дернулась, свет мигнул. Звуки пропали, и следом вновь ударили по ушам: бубнеж телевизора, смешок папы, хруст яблока, вой кота, спор соседей — там выясняли, кто съел последнюю колбасу.

На плечах все еще были руки мамы, и Лера вздрогнула, рефлекторно отодвинулась.

— Мам, я же просила.

В глазах мелькнула обида на колючую дочь, которая тут же была замаскирована виноватой улыбкой.

— Прости, не трогаю, забылась.

Дурацкое тело! Оно же так может приучить домашних к… прикосновениям. Лера бы бросила на него обиженный взгляд, если бы сама в нем не находилась.

Тем временем Рома, наконец-то закончивший мучать яблоко, фыркнул.

— Еж вернулся в колючий режим.

Папа метнул на него воспитательный взгляд, впрочем озвучивать претензию не стал. Брат и так все понял и тут же стушевался.

Вечер был обычным, домашним — свет от лампы, отблеск телефона на очках папы (читал там новости, оранжевые квадраты окон дома напротив.

Только вот кот стоял боком, не сводил с Леры расширенных зрачков, он явно сомневался в подлинности хозяйки.

Она и сама сомневалась.

В комнате на столе так и осталось дело Кравцова. Адвокат Бершадский и его миллионы казались далекими, почти невинными, рядом — конспекты, учебник уголовно-процессуального права, погрызанная ручка без колпачка.

Все так, как и должно быть. Она студентка, скоро зачет, а завтра идти с Викой выбирать дурацкое платье.

Подошла к зеркалу, придирчиво осмотрелась.

Бледная, растрепанная, с синяками под глазами, такими, что можно предъявить доказательством по делу о преступной халатности по отношению к организму. Но обычная.

— Просто устала.

За дверью послышалось осторожное шуршание и протяжное:

— Мра-а-а.

— Предатель. Шипел, а теперь просишься.

Она открыла. Говорун смотрел подозрительно, но уже спокойно. Осторожно обнюхал воздух у ее колена, словно проверял, не пахнет ли от хозяйки чужим подъездом, дешевым кормом или ненавистными лекарствами.

— Ты чего? — Лера присела. — Это я.

Кот думал долго, с таким видом, будто принимает решение государственного значения. И все же боднул ее в ладонь.

Лера выдохнула. Тот, кто заметил произошедшее, все же признал ее настоящесть.

— Спасибо, эксперт.

Кот прошел в комнату, запрыгнул на кровать и устроился на подушке, хотя ему туда было нельзя примерно с момента покупки этой подушки. То есть два года как можно, но формально нельзя.

Лера переоделась в растянутую футболку с “Риком и Морти”, которую буквально на той неделе перевела в ранг “домашние” и хлопковые шорты. Легла рядом с ориенталом и уставилась в потолок.

Простыня холодила спину, приятно пахла порошком. У соседей приглушенно бубнил телевизор, кто-то смеялся консервированным смехом из ситкома, заскрипел диван — устраивались на ночь. Обычные звуки чужой жизни.

Говорун лежал рядом, касаясь ее плеча теплым боком. Это касание не раздражало. Оно не лезло внутрь. Просто было. Лера гладила кота между ушами локаторами и рассуждала.

— Усталость. Духота. Недосып. Эмоциональный концерт, юридический кризис личности, токсичная подруга, парень думает, что аномалии лечатся сном. Все это могло дать… ну… галлюцинации. Этого не было: живые тени, что тянутся от людей, девушка, несущаяся быстрее маршрутки... Как начало глупого сериала, который мама бы смотрела, говорила “какой бред”, но продолжала смотреть. Я сидела на кухне и стояла в дверях, одновременно. Но ведь это невозможно, значит, этого не было. Логично?

Говорун открыл один глаз.

— Не смотри так. У людей бывают видения. А я, кажется, схожу с ума.

Кот моргнул, заурчал.

— А если это правда, тогда я не знаю, как мне быть. Искать эту Ксюшу? Где и зачем?

Кот, конечно, не ответил.

Лера долго смотрела в щель между шторам, туда проник свет фонаря и мигал желтым больным светом. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Как пульс.

Она не заметила, как уснула.

* * *

Сон пришел не мягко, не как провал в темноту, когда мозг показывает всякую ерунду вроде экзамена без одежды. Он пришел как сигнал тревоги.

Лера резко оказалась высоко над вечерним Брянском.

Она видела улицы — нитями, дома — коробками, а Десну — темной лентой. Город лежал под ней огромным, живым и уставшим. Он дышал через подвалы, трансформаторные будки, вентиляции, забитые пылью, окна, где люди ругались, смеялись, спали, плакали в подушки.

А над городом поднималась огромная тень. Сначала Лера подумала, что это туча, но небо было ясным и даже проглядывалась горстка звезд.

Тень постепенно приняла очертания огромной руки, пугающей, с расплывающимися пальцами, внутри нее не было ничего, даже самой темноты.

Рука медленно накрывала город, под ней гасли фонари, а когда тень пальца касалась здания, оно вздрагивало, трещало стеклами, словно плакало.

Район за районом тонул в этой страшной тени. Бежица, Советский, Володарка, Фокинка.

Город не кричал (наверное, потому-что не умел), он давил чувством прямо изнутри, от которого хотелось закрыть собой хотя бы один двор, одну лавочку, один детский велосипед у подъезда.

“Мне нужна твоя помощь.”

Звука не было. Но Лера слышала это.

“Ты нужна мне, моим жителям.”

— Я не могу, — ее ответ ушел в ватную пустоту. — Я ничего не умею. Я не знаю как.

Город снова дрогнул, и Лера увидела их. Серые, полупрозрачные фигуры стояли на разных точках, словно гвозди, удерживающие ткань от разрыва.

Ксюша, она узнала ее сразу, — рыжая даже без цвета, кудри торчащие в разные стороны, болеро и дурацкая юбка-пачка. Она махала рукой, будто они встретились не во сне на фоне конца света, а у кассы в супермаркете.

Были еще двое.

Первый — высокий, крупный, в очках. Вторая — прямая, как линейка, с высоко поднятым подбородком, аккуратным хвостом.

Лера попыталась повернуться, рассмотреть лица, но тень-рука сдвинулась, закрывая свет. Город снова попросил — сильнее, больнее, он звучал буквально в ее разуме.

Ответь на мой зов. Помоги.

— Да как?!

* * *

Лера проснулась от рывка.

Села в кровати, хватая воздух ртом. Говорун недовольно ударил хвостом по подушке, словно Лера своим кошмаром нарушила условия договора.

В комнате уже стояло утро. За окном визжала газонокосилка, дворники выбирали для покоса травы именно те часы, когда хоть один человек в “Крахе” спал. Было почти одиннадцать.

Вика написала семь сообщений.

Вика: Встала? У меня новости, капец!

Вика: Помнишь, что сегодня Аэропарк?

Вика: Кристинка пишет, дресс код ближе к “дорогая стерва”, как думаешь, может бордо?

Вика: ЛЕР

Вика: Если ты спишь, то ты офигела

Вика: Я кофе обещала вообще-то

Лера смотрела на экран и думала, что лучше бы огромная тень накрыла их с Викой чат. Ненадолго, чисто профилактически.

* * *

В “Аэропарке” было холодно, словно центр мстил улице за июньскую жару и включил все кондиционеры. Люди ходили между витринами с выражением потребительского напряжения: купить ненужное, но со скидкой.

На Вике были модные широкие джинсы, та самая кожаная куртка в кредит и выражение лица, словно ее предали, вонзив нож в спину.

— Ты опять опоздала, — сообщила она, не поднимая глаз от телефона. — Я уже два латте выпила. Прикинь, Кристинка звонила, хочет, чтобы мы пришли пораньше, потому что боится, что там будет слишком много людей и ей не хватит места для фоток.

— На три минуты. — Лера проигнорировала рассказ о том, кто и во сколько пойдет на праздник, куда ее не приглашали.

— На четыре, я засекала.

— Поздравляю с новым хобби.

Вика моргнула, не поняв, шутка это или нападение. Лера сама не поняла. Обычно она так не отвечала. Извинялась, даже когда не была виновата, ведь так быстрее, проще, тише.

— Ты какая-то злая, — Вика окинула ее взглядом. — Не выспалась?

Если бы она начала рассказывать, из-за чего именно не выспалась, Вика скорее всего попросила бы говорить короче, потому что у нее примерка.

Они вошли в магазин и их тут же захватил аромат синтетической ткани, духов и денег, которых у Леры не было. Вика тут же направилась к черным платьям.

— Кристинка сказала, будет фотограф и все такое. Надо выглядеть так, чтобы Дима понял, кого потерял.

— Его же там не будет, как и меня.

— Ну и что? Фотки же увидит. Блин, ты иногда как бабка, честно. Ничего не понимаешь.

Лера провела пальцами по рукаву какого-то платья, чисто чтобы занять руки. В голове маячило пережитое: кухня, собственное тело со стороны, недовольный Говорун, серые, темно-прозрачные руки.

— Вик, мне надо тебе рассказать.

— Только быстро, — Вика приложила к себе платье с вырезом, который выглядел как геометрическая ошибка. — Надо выглядеть не слишком шикарно, но достаточно. Чтобы не подумали, что я стараюсь. Понимаешь? Ну, чтобы я выглядела так, будто надела первое, что попало, и при этом убивала всех наповал. Дерзко?

— Дерзко.

— Или дешево?

— Зависит от цены.

— Лер, я про вайб! Проснись!

— Прости. Вчера со мной произошло что-то странное, я не знаю, как объяснить...

— Ой, погоди. — Вика уставилась телефон. — Кристинка войс прислала. Кстати она сказала, что на вечеринке будут ребята с философского, они там такие качественные, но все равно не мое. А я вот думаю, может дать Диме второй шанс? Ну, он же работает на отца, в скором времени может свою фирму откроет...да и наследник единственный.

Вика включила голосовое на громкость, достаточную чтобы о проблемах Кристинки узнал весь отдел, последняя визжала, что если Настя придет в красном, она ее выгонит, потому что красный — это ее цвет, и вообще люди не понимают границ.

Лера держала в руках платье, и не понимала, что она тут вообще делает.

— Короче. Ты то чего хотела?

Она посмотрела на идеально уложенные волосы Вики, блеск на губах, на подведенные глаза, которые смотрели мимо, сразу на отражение в зеркале за ее плечом. А потом переметнулись на рейл, где висело бордовое платье, похоже Вика уже готовила в голове идею надеть “не совсем красное”, и перещеголять и Кристину с Настей. Хороша дружба.

— Ничего.

— Я знаю, что хочешь сказать. Опять про то, что в городе странно? Шпаришь про свои тени, про то, что ты сама странная. Слушай, всем тяжело. Мне тяжело, Кристинке тяжело. Диме, наверное, тоже тяжело, раз он мне пишет. Но мы же не ходим с лицом, будто нас только что из морга достали. Лер, тут всегда странно, это ж Брянск. Ну град, ну гром гремел — погода переменчива, чего паришься? Вот у меня проблемы реальные: начальница дала смену в выходной. Как она может?

— Может потому, что ты согласилась?

— Что?

— Проехали. — горло сжималось. — Я хотела сказать, что мне нехорошо.

Вика наконец посмотрела на нее внимательнее. Лера почти обрадовалась. Зря.

Подруга нахмурилась. Не от сочувствия, а больше от раздражения.

— Выглядишь сегодня фигово, признаю. Может, спать ложиться раньше?

Сказано просто, как констатация факта, как “на улице дождь” или “это платье дорогое”.

— Спасибо за диагностику.

— Ну я же честно. Реально лицо серое. Тональником не пользуешься, а зря. Слушай, мне кажется, надо бордо. Черное у всех будет. И вообще я уехать из Брянска, сил нет, достало. Все одно и то же, одни и те же лица, одни и те же места, одни и те же бывшие. Болото, город-пенсия. Здесь ничего не происходит. Все сидят в своих офисах облезлых, ездят на развалюхах, пьют дешевый кофе и умирают медленно, как мухи. Я отсюда уеду. В Москву или в Питер, или вообще за границу. Все равно куда, лишь бы не здесь.

Лера сжала пальцы на вешалке. Так сильно, что пластик легонько хрустнул.

Значит для нее их дом — город-пенсия? Город, который вчера во сне просил о помощи. Город, где фонари мигали как больное сердце. Ее город, который по словам Ксюши (даже если она привиделась) призвал ее.

— Я пойду, — сказала Лера.

— В смысле?

— Мне плохо.

— Серьезно? Мне одной мерить? Ты обещала.

Вот оно, даже сейчас. Не “тебе правда плохо?”, не “что случилось?”, не “давай выйдем”. А “ты же обещала”. Подруга-функция дала сбой, срочно перезагрузите.

Лера открыла рот, она знала нужные слова. Про то, что Вика не слышит никого кроме себя, про то, что дружба это не подписка на чужие проблемы с ежемесячной оплатой кофе, про то, что Лера устала быть бесплатной гардеробщицей для чужих истерик.

Но слова не вышли, встали где-то в горле, испугались.

— Я правда плохо себя чувствую. Извини.

Вика закатила глаза.

— Ладно, иди. Я Кристинке позвоню. Только потом не обижайся, что я без тебя выбрала.

— Ага.

Лера вышла на улицу, жара ударила в лицо. Девушка двинулась к велопарковке, где “Конституция” стояла среди блестящих современных велосипедов как участник исторической реконструкции среди фитнес-блогеров.

Телефон завибрировал.

Максим: Привет, зай. У меня окно. Погуляем? Я около набережной буду.

С Максимом было спокойно. Он не кричал, не тянул внимание, как Вика, не обижался, если она молчит. И еще он умел рассказывать о детских болезнях так, будто речь идет о захватывающих приключениях.

Лера: Через полчаса буду.

* * *

На Набережной звучала старая советская музыка из динамиков. Наверное, когда писали тексты этих песен, ее велосипед уже переносил деда из точки в точки. Десна текла лениво, словно тоже устала от этой погоды и делала вид, что работает. По дорожкам катались дети на самокатах, взрослые шли парами, пенсионерки сидели на лавочках и обсуждали всех, кто проходил мимо, не особо понижая голос и с такой точностью, что им можно было поручать оперативно-розыскные мероприятия.

Максим уже ждал. Высокий, светловолосый, в мятой футболке и рюкзаком, из которого торчал кончик огромной тетради. В одной руке держал стаканчик с фисташковым мороженым, в другой — ложечку.

— Привет, зай. Хочешь?

— Привет, нет. Спасибо.

— Точно? Оно странное в хорошем смысле. Как орехи и стоматологический кабинет.

— Очень продающее описание.

— Я будущий врач, а не маркетолог.

Они пошли вдоль воды. Максим рассказывал про практику. Сначала про преподавателя, потом как одному студенту стало плохо на демонстрации, хотя демонстрация была на манекене, и это вызвало у Максима сложные чувства по поводу устойчивости будущих кадров.

Лера слушала и иногда кивала, он не требовал от нее реакции каждые десять секунд. Он мог говорить сам, но не так, как Вика. Он говорил не чтобы заполнить собой комнату, а потому что ему было интересно, и он хотел поделиться. И обращал внимание, что интересно самой Лере. Он был... правильным выбором. Добрым. Целеустремленным. Парнем, которого можно гордо показать родителям.

— Рассказывали про коклюш, — сообщил Максим с таким упоением, будто переходил к кульминации детектива. — Ты знала, что кашель может быть настолько характерным, что его буквально узнают по звуку? Вот этот реприз, когда ребенок после серии кашлевых толчков делает вдох со свистом...и представь, эти малыши, они заражают друг друга, словно специально, — продолжал он, довольно облизывая мороженое. — Один кашляет, другой ловит, третий ловит от второго. Это же экосистема!

— Максим.

— Да?

Она остановилась у ограждения. Вода внизу блестела. Тень от перил лежала на дорожке ровными полосами. Правильными, хорошими, просто тенями.

Скажи. Сейчас. Пока он смотрит на тебя, а не на коклюш.

Скажи “Мы расстаемся.”

Фраза простая. Юридически понятная. Одностороннее уведомление о прекращении отношений, без необходимости нотариального удостоверения.

Максим поднял ложечку, промахнулся и мазнул себе мороженым по носу.

— Черт, — выругался он.

Лера посмотрела на зеленоватое пятно на кончике его носа, как попытался вытереть, только размазал.

— Стой.

Она достала из рюкзака бумажную салфетку и протянула ему, не касаясь пальцев. Максим взял привычно аккуратно.

— Спасибо. Я вообще-то взрослый, почти врач.

— Почти врач с фисташковым носом.

Он рассмеялся.

— Лер, ты единственная, кто меня слушает. Серьезно. Мои дома уже говорят, что если я еще раз произнесу слово “сопли”, меня выселят.

Это не было правдой. Его слушали все. Просто она была единственная, кто выглядел более заинтересованной, пока он говорил.

У Леры от жалости свело челюсть.

Вот как сказать “мы расстаемся” человеку, который счастлив, что ты выслушала лекцию про детские сопли? Как? Это же не человек, это золотистый ретривер в человеческом теле, только без шерсти и с анатомией в рюкзаке.

Ей хотелось сказать хотя бы: "Я схожу с ума и вижу тени, которых не должно быть. Я была вне своего тела. И не знаю, кто я такая, если не верю ни собственным глазам, ни своему разуму".

Но она сказала.

— Сопли это важно.

— Вот! Именно. Наконец-то кто-то понял.

Он так искренне обрадовался, Лера отвернулась к воде.

Она не сказала ему про вчера. Про тело, Ксюшу, тени или же про сон. Даже не сказала, что, возможно, не любит его так, как должна. Потому что “должна” в личной жизни было не самым приятным словом.

Максим говорил дальше, уже про сыпь. Лера шла рядом и думала, что он ей скорее друг. Хороший, добрый, надежный. Но просто друг, которого она почему-то записала в парни, потому что он поступил туда, куда она вроде как тоже хотела, потому что так было логично, удобно, нормально, как надо.

Они расстались у остановки — он поехал на автобусе, а она на "Конституции", то Лера чувствовала себя предательницей. Не по отношению к нему, а по отношению к себе.

Она думала о Ксюше. О том, как она вчера была готова говорить. Готовая объяснить, разделить, понять. Лера отбросила эту мысль, как отбрасывают спичку, которая обожгла палец. Бред. Все, что произошло с ней, с велосипедом, с ее собственным телом — показалось. Усталость, жара, недосып.

* * *

Вечером квартира на Крахмалева встретила ее привычным набором звуков и запахов. Из розетки возле шкафа отчетливо тянуло котлетами соседей. Лера наклонилась и понюхала, после чего окончательно уверилась, что стены в “Крахе” сделаны из картона, монтажной пены и чужих семейных ужинов.

Мама смотрела сериал на кухне. На экране красивая женщина говорила мужчине, что он не отец ее ребенка, но отец ее сердца, что звучало как медицинский диагноз и уголовная угроза одновременно.

Папа читал новости, хмурясь.

— Опять пишут про грозу без осадков, — прокомментировал он. — И про перепады напряжения. Это Крах, детка, даже погода тут с браком.

— Но погода не относится к дому, она во всем городе — возразила Лера.

— Не оправдывай Крах. Он этого не заслужил.

Рома высунулся из комнаты, потряс джойстиком.

— Сыграешь?

— Во что?

— В гонки. Не ной, когда проиграешь.

— Ты сейчас пригласил меня или оскорбил?

— И то и другое.

Неожиданно для себя она согласилась. Наверное потому, что после Вики и Максима хотелось чего-то простого. Машинки едут, кнопки нажимаются, если врезался — виноват не внутренний кризис, а плохое управление.

Они сидели на полу в комнате Ромы. Говорун спал на диване, вытянувшись черной сосиской. На экране машины неслись по трассе, а на обочине, совершенно не влияя на игру, бегала нарисованная собака.

Рома тут же ее заметил.

— Смотри! Даже в игре собаки есть.

— Ром.

— Я просто сказал.

— Ты сказал с подтекстом размером с автобус.

— Мне нужна собака, — мрачно произнес он. — Это не каприз, это жизненная необходимость.

— Вчера была тюрьма, сегодня жизненная необходимость. Растешь как оратор.

— Ты юрист, должна понимать права ребенка.

— Ребенок имеет право на образование, заботу и защиту. Право на собаку в конвенции не нашла, извини.

— Значит плохая Конвенция.

— Возможно.

— Уверен, в создании конвенции ни одного ребенка не участвовало. Если бы у нас была собака, я бы гулял с ней каждый день.

— Первую неделю.

— Неправда!

— Ром, ты весной сказал, что будешь поливать базилик мамы. Базилик умер как герой.

— Это был несчастный случай.

— Это было умышленное оставление растения в опасности.

Рома кинул в нее подушкой. Лера увернулась, но смех быстро погас, потому что брат вдруг отвернулся к экрану и замолчал. Уши у него покраснели. Так всегда бывало, когда он вот-вот расплачется, но считал себя слишком взрослым для слез.

— Ладно, я к себе, — Лера встала. — У меня там кодекс и право.

— Конечно, — буркнул Рома. — Все уходят.

Лера замерла в дверях. Хотела вернуться, сказать что-то. Но усталость навалилась сразу всем весом.

— Потом доиграем, — выдавила она.

— Ага.

В комнате Лера открыла учебник уголовно-процессуального права. Она знала, что прокрастинация — это не выход. Решила твердо: разочарование в профессии — одно, а необходимость закрыть сессию без хвостов — другое. Мир может рушиться, город — просить ее помощи, призраки — бегать по недостроенным ТРЦ, но зачет ей никто просто так не поставит.

Она читала про порядок назначения экспертизы, потом про допустимость доказательств, потом снова про экспертизу, потому что мозг отказался удерживать информацию. Телефон несколько раз мигал сообщениями от Вики, Лера перевернула его экраном вниз.

Где-то около полуночи буквы окончательно поплыли.

“... нарушение требований уголовно-процессуального закона…”

Она моргнула.

“…влечет признание доказательства…”

Моргнула вновь.

И уснула лицом на конспекте.

* * *

Проснулась стоя.

Это само по себе было плохим признаком.

Еще хуже было то, что она стояла посреди комнаты и смотрела на собственное тело, спящее за столом, уткнувшееся щекой в тетрадь. Волосы застилали лицо, рука свисала вниз, ручка валялась на полу.

Лера посмотрела на свои руки — они снова стали серыми, полупрозрачными. Как дым, которому придали форму человека и забыли добавить цвет.

Это происходит на самом деле.

— Вставай — сказала она.

Тело не послушалось.

— Нет, нет, нет, я не согласна, я не подписывала, где форма отказа?

Комната ответила тишиной. Даже соседи притихли. Впервые за долгое время “Крах” молчал, и это было страшнее любого грохота.

Лера шагнула к телу, но остановилась в ужасе. Вчера получилось вернуться случайно. Просто зашла в себя и все. А если сейчас не получится? Если утром мама зайдет и увидит, что дочь сидит за столом, как выключенный компьютер?

Паника разыгралась ни на шутку. По-человечески, только без ощущения сердцебиения. Его в этом состоянии, похоже, не предусматривалось.

И тут она почувствовала — между лопаток стало зябко, как бывает, когда в темном подъезде понимаешь, что не один.

Лера медленно повернулась к окну. За стеклом, на уровне шестого этажа, висела Ксюша.

Она стояла будто бы на воздухе, чуть наклонив голову, кудри вились вокруг лица серым пружинистым ореолом, юбка колыхалась, хотя ветра не было. Снова полупрозрачная, как выцветшая фотография. Заметив, что Лера смотрит на нее, Ксюша широко улыбнулась, помахала рукой.

— Да ты издеваешься, — прошептала Лера.

Ксюша приложила палец к губам, потом резко оттолкнулась от невидимой поверхности и скользнула вниз, на асфальт.

— Эй!

Лера бросилась к окну. В обычном теле она бы, наверное, разбила лоб о стекло. В этом — просто прошла сквозь него.

На секунду ее пронзил холод, пахнущий пылью, дождем, которого не было, и озоном. Потом она оказалась снаружи, над двором, и если бы у нее был желудок, он бы остался где-то в районе шестого этажа. Она ощутила что внутри нее тратится какая-то энергия, похоже — на полет.

— Мама, — пискнула Лера, вцепившись руками в воздух, что было совершенно бесполезно.

Но она не падала. Скользила. Будто город держал ее невидимыми ладонями.

Ночь пахла асфальтом, нагретым за день и остывающим сейчас, и травой, и чем-то электрическим — как будто город стоял на пороге грозы, которая так и не пришла.

Ксюша уже неслась вперед между домами, легко, быстро, почти без касания земли. Лера, забыв что хотела паниковать, рванула за ней.

— Стой! — крикнула она. — Я хочу вопросы задать!

— Так для этого и бегу! — донеслось спереди. — Разминка перед лекцией!

— Ненавижу лекции!

— Эта тебе понравится!

Они снова оказались у недостроенного “МегаГРИНН”. Ночной комплекс выглядел еще более нереальным, чем вчера: черные провалы витрин, голые бетонные пролеты, застывшие эскалаторы, строительные леса, похожие на скелет гигантского животного. Охранник у будки смотрел сериал на телефоне и щелкал семечки. Две полупрозрачные девушки пронеслись мимо. Он не моргнул.

В зоне будущего фудкорта горел странный свет. Не электрический. Серебристый, мягкий, как отражение луны в грязной воде. На стене висела карта Брянска с пометками, кружками, стрелками и записями. Лера успела заметить: “Соловьи”, “Курган”, “Набережная”, “школа №…”, “проверить повторно”.

У карты было две фигуры и Лера поняла, что этот самый неестественный свет исходит от них, Ксюши и… ее самой. И одновременно с этим он исходил ниоткуда и одновременно из всех сторон.

Девушка лет двадцати пяти или около того, хотя в этом сером состоянии возраст определить было сложно. Она сидела на пластиковом стуле так ровно, будто стул был троном, а спинка — личным оскорблением. Подбородок вздернут, волосы собраны аккуратно, лицо красивое и холодное. Даже полупрозрачность не мешала ей выглядеть так, будто она сейчас поставит всем оценки за осанку и большинство не сдаст.

Рядом с ней стоял парень. Высокий, крепкий, в старых очках в роговой оправе. С каким-то предметом в руках. Предмет напоминал компас, только стрелка внутри двигалась не по сторонам света, а как ей вздумается, то вращаясь, то дрожа, то замирая носиком в сторону Леры. А еще этот компас словно был создан из светящегося серебра.

— Привела, — объявила Ксюша. — Так и знала, что помчится за мной. Это входит у тебя в привычку, подруга.

Девушка на стуле медленно повернула голову к Лере. Окинула ее взглядом с головы до ног. Потом еще раз, как будто первый осмотр был неутешительным.

— И э-э-это на-а-аша новенькая? — протянула она. — Студе-е-ентка юрфака? Какая ба-а-анальность.

— Здравствуйте, я тоже рада знакомству, — автоматически сказала Лера, потому что вежливость иногда включалась сама по себе.

Парень прищурился, поднес компас почти к самому носу, едва не касаясь ресницами стекла.

— Стас ведь сказал, что если город призывает нового теньрака, значит, грядет кое-что серьезное, — продолжала Аня, адресуясь к Ксюше, но смотря на Леру. — И вот что нам присылают. Девчонку с ветром в голове.

— След есть, — пробормотал он. — Но не нестабильный. Похоже, ложная тревога.

— Ста-а-ас, сходи уже к окулисту, ты слепой как крот, — протянула девушка со стула.

— У меня идеальное зрение! — огрызнулся парень. — Просто тут тьма!

— Тут наш серебряный свет, от трех теньраков.

— Это не убирает тьму.

Ксюша хлопнула в ладоши.

— Давай попробуем заново. Привет, я Ксюша!

Она шагнула к Лере, протянула руку, последняя в ужасе отшатнулась, спрятала ладони в карманы.

Все происходящее уже давно вышло за пределы нормальности, санитарных норм и здравого смысла. Но эта рука выглядела опаснее недостроенного ТРЦ ночью.

— Не люблю прикосновения.

Ксюша подняла руки, словно кто-то нацелил на нее пистолет.

— Без рукопожатий, я уважаю твое право. Хотя в отрыве ты бы все равно не почувствовала.

В ее глазах мелькнуло любопытство, даже теплое немного. И Лера ощутила себя чуть менее загнанной.

Парень поправил очки.

— Здравствуй, я Стас.

Он тоже протянул руку, по инерции, из обычной человеческой вежливости. Лера глубже сунула руки в карманы.

— Я лишь хотел быть вежливым.

— Я понимаю. Дело не в вас. — Лера говорила торопливо, как человек, который привык ожидать, что его перебьют. — Я просто… ненавижу тактильный контакт.

Оба — и Аня, и Стас — выглядели недовольными. Не злыми, а именно недовольными. Как люди, которым подложили свинью, которые не хотели новичка и получили его, как подарок, который нельзя вернуть.

Лера вспомнила вчерашние слова Ксюши: если город призывает нового теньрака, значит грядет что-то плохое.

Девушка на стуле вздернула нос еще выше.

— Боже-е-е, она еще и брезгливая фифа? — наконец, протянула она. — Мы в отрыве, тут нет микробов, девочка.

— Я сказала не про микробы.

— А про что же?

Хотелось промолчать. Еще больше хотелось уйти. Но эта надменная интонация ударила точно туда, куда не надо.

— Про то, что мое “нет” не обязано иметь медицинское заключение.

Ксюша тихо присвистнула.

Стас снова поправил очки, на этот раз отвернувшись, как будто скрывая улыбку.

Девушка на стуле на секунду перестала тянуть гласные.

— Аня. Вынуждена познакомиться.

Руку она не протянула. Просто слегка кивнула, будто Лера была документом, который ей неприятно, но необходимо принять к рассмотрению.

— Лера. И я не понимаю, что происходит. Поэтому либо вы сейчас объясняете, либо я возвращаюсь домой и вызываю… — она запнулась. — Хотя полицию на призраков, наверное, не вызывают.

— Вызывают, — сказала Ксюша. — Просто полиция не приезжает, потому что не видит вызов. Шутка, наверное.

— Ксюша, — одернула Аня.

— Молчу.

Стас смотрел на Леру без особой радости.

— Я против, — огласил он, наконец опустив свой компас. — Она не готова и ей это не нужно, она не понимает серьезности и выдаст нас.

— Кому? — не выдержала Лера. — Охраннику, который вас не видит? Полиции по призрачному заявлению?

— Сарказм не показатель устойчивости, — покачал головой Стас.

— Зато показатель, что она не в обмороке, — возразила Ксюша. — Город призвал, значит она нужна.

— Город ошибается реже людей, но наверняка иногда и такое бывает, — без единой тянущейся буквы отметила Аня.

Лера вспомнила сон. Тень-руку над Брянском. Беззвучное “помоги”. И по спине снова прошел холод.

— Вы говорите “город” так, будто он живой.

Аня наконец встала. Двигалась она резко, но красиво. Подошла к карте, провела пальцем по одному из кружков.

— Город — не человек. Не домовой с пропиской и не мэрия. Город — это слой. Память. Эмоции. Связи. Все, что люди оставляют после себя, когда живут, любят, ненавидят, рождаются, умирают, переезжают, возвращаются. Брянск старый. Упрямый. И он призывает помощников, решать проблемы.

— Очень научно, — закатила глаза Лера.

— Мы не на защите диссертации, — отрезала Аня. — Теньраки охраняют границу миров. С одной стороны — наш мир, обычный, знакомый. С другой — мир моушенов.

— Моушенов?

— Сущностей, которые вырастают из эмоций людей, — сказал Стас, явно перехватывая объяснение, — Чаще всего детей. Реже подростков. Еще реже взрослых. Эмоция формирует привязку, затем оболочку. Если подпитка сильная, моушен может принять устойчивую форму и начать воздействовать на реальность.

— Иногда эмоции плохие, иногда хорошие, — добавила Ксюша. — Но чаще всего они все равно вредят. Даже хорошие, если перекормить. Радость тоже может разнести квартиру, поверь.

— Моушен закрепляется за носителем, — продолжил Стас. — Питается эмоцией и усиливает ее. Обиду делает тяжелее. Злость — острее. Страх — глубже. Потом начинает цеплять окружающих, особенно тех, кто близок носителю.

Лера вспомнила девочку на концерте. Серую дымку от нее к матери. Мальчика у супермаркета. Тень, переходящую на женщину.

— А вы… что делаете?

— Вырезаем, — сказала Аня.

— Изгоняем, — поправил Стас.

— Спасаем, — решила вставить свое и Ксюша. — Иногда некрасиво, но эффективно.

— Теньрак способен вырвать моушена из носителя и отправить обратно, — объяснила Аня. — В награду остается люмина. Остаточная магия после изгнания. Ее можно использовать для маленьких позитивных чудес.

Лера уставилась на нее.

— Для каких еще чудес? Вы с ума сошли? Хотя вопрос риторический, конечно сошли, вы штаб устроили в недостроенном торговом центре. Это все выглядит как... как магия. Как вымысел.

Стас вздохнул.

— Пока ты спала, мы… заглядывали в гости.

Лера медленно повернула голову к нему.

— Что? Входили ко мне, пока я спала?

— Больше не будем, не смотри так. Но нам надо было немного последить и понять, кто ты, прежде чем показать себя.

— Это попахивает сталкерством.

— Им и является, — честно сказала Ксюша. — Но с благими намерениями.

— Благие намерения в юридической практике смягчают далеко не все.

Стас кашлянул.

— На твоем телефоне была трещина. В верхнем правом углу экрана. Я убрал ее. Использовал люмину. Посмотришь, когда вернешься домой.

Лера открыла рот. Закрыла. Трещина была. Маленькая, но противная. Появилась месяц назад, когда Рома уронил ее телефон, пытаясь одной рукой листать мемы и есть бутерброд. Лера никому про нее не говорила, кроме семейного чата, папа тогда написал “Это Крах, детка, даже телефоны здесь трескаются от тоски”.

— Вы трогали мой телефон?

— Не руками, — поднял палец Стас.

— Это не облегчает.

Аня снова вздохнула. Похоже, общение с новичками приносило ей физическую боль.

— Город сам призывает теньрака. Перед призывом он дает заметить странности, которые в нем происходят. Смотрит, как человек реагирует. Прислушивается к чувствам претендента. Иногда связывается во сне.

Лера напряглась. Этот момент отозвался в ней. Она помнила сон.

— Во сне?

— Тени, знаки, ощущение угрозы, просьбы, образы, — перечислил Стас. — У каждого по-разному.

Ксюша подняла руку.

— Мне снилось, что остановка у “Полтинника” плачет и просит не садиться в маршрутку номер… ну ту, что везет на работу…

— Ксюша.

— Что? Это было важно.

Аня продолжила:

— Пока теньрак работает, его физическое тело функционирует на памяти личности. Автопилот. Делает то, что ты бы сделала сама в простых ситуациях. Может дойти домой, ответить на вопрос, лечь спать. Но если отрыв неосознанный, тело может зависнуть или сделать минимум.

— То есть вчера мое тело само привезло велосипед домой, поговорило с семьей и съело борщ, который я не выношу и дало маме себя обнять? — спросила Лера.

— Память личности решила, что это безопасно, — сказал Стас.

— Моя личность должна знать, что это не безопасно.

Ксюша посмотрела на нее внимательнее, но ничего не сказала.

— В отрыве мы лучше видим моушенов, — вещала Аня. — В теле они чаще выглядят как дымка, тени, искажение воздуха. Со временем научишься различать.

— Я не хочу учиться.

— Сначала нужно давать телу команду, — Аня будто не услышала. — Простую. Например: “спи”, “иди домой”, “делай вид что читаешь”. Оказавшись без команды твое тело вчера не учло важных для тебя вещей. Чем точнее команда…

— Я сказала, я не хочу слушать дальше.

На фудкорте воцарилась тишина. Где-то вдалеке капала вода — или не вода. В недостроенных зданиях всегда слышались странные звуки.

Лера вытащила руки из карманов, потом снова спрятала. Лишь потому, что ей нужно было хоть что-то контролировать.

— Я не хочу этого, — пробормотала она. — Заберите... способность. Или дар, или проклятие. Я хочу быть нормальной.

Стас опустил глаза к компасу. Ксюша перестала улыбаться.

Аня долго смотрела на Леру. Даже не язвительно, почти серьезно. Наконец, сказала:

— Нельзя.

— Как нельзя? Все можно прекратить. Договор расторгается…

— Лера, — перебила Аня. — Это не договор. Ты уже на другой стороне.

Слова впечатались в сознание неизбежностью.

— Я этого не выбирала.

— Никто не выбирает полностью. Теньраки не рождаются такими. Но потом город слышит людей. Помыслы, желания, готовность вмешаться, когда проще пройти мимо. Ты хотела быть полезной, хотела защищать. Он услышал это и дал тебе силу.

— Я хотела нормальную профессию, а не ночные забеги в полупрозрачном виде.

— Значит, у тебя проблемы.

Ксюша добавилаа:

— Слушай, мы все сначала отрицали. Я, например, думала, что умерла и попала в очень унылый филиал ада без вайфая.

Стас поморщился.

— Варианта два, — сказал он. — Принять и научиться контролировать. Или отрицать, уходить в отрыв случайно, видеть то, что не можешь объяснить, и постепенно сходить с ума от раздвоенности.

— Отличный выбор. Прямо как между маршруткой без кондиционера и маршруткой без тормозов.

— Брянская классика, — хихикнула Ксюша — хотя, к счастью, без тормозов мне пока не попадались. Вроде.

Лера развернулась.

— Я домой.

— Лера, — позвала Ксюша.

— Нет.

— Мы можем помочь.

— Вы уже помогли. Сталкерили, трогали телефон и объяснили, что выбора нет. Очень терапевтично.

Она пошла вниз по неподвижному эскалатору. Никто ее не остановил.

Только у самого выхода Аня сказала за спиной:

— Если увидишь черную форму рядом — зови. Не геройствуй.

Лера не ответила. Хотя вопрос возник — это как она должна их звать?

Домой она вернулась быстрее, чем думала. Просто пожелала оказаться в комнате — и город будто подтолкнул, и она каждый шаг ее был десятками метров. Снова окно, холод стекла, стол, тело, спящее на конспекте. В этот раз она вошла в себя осознанно.

Ощущение было не из приятных. Как надеть мокрую одежду, которая еще и твоя кожа.

Лера резко подняла голову. Щека затекла. На листе отпечаталась слюна, и фраза про прекращение уголовного преследования расплылась, будто тоже не выдержала.

Первым делом она схватила телефон.

Экран был целым, без трещины в верхнем правом углу.

Лера замерла, уставившись на идеальный экран, пыталась убедить себя, что это может быть совпадением. Может быть трещина была микроскопической, а она просто не заметила, когда трещина затерлась. Может быть, это аномалии в городе так действуют. Может быть...

Глава 3

Следующую неделю Лера пыталась делать вид, что все нормально, с упорством человека, который заметил пожар в комнате, но решил сначала дочитать главу, потому что пожар, возможно, показался.

Выходило плохо.

Телефон с целым экраном был рядом как улика, от которой невозможно избавиться. Она поймала себя на том, что хочет снова уронить его, чтобы трещина вернулась и все стало логичным. Но это было бы совсем странно, даже по меркам ее новой жизни, где “совсем странно” уже изменилось.

Вика писала постоянно.

Вика: Лер, ты ок?

Вика: Ты че морозишься?

Вика: Если обиделась из-за ТЦ, я же не со зла

Вика: У меня самой трэш

Вика: Дима написал, что скучает

Вика: Послушай войс

Потом пошли голосовые. По две, три, пять минут. Вика то ругала Диму, то плакала, что, возможно, он изменился, то смеялась, что он такой же придурок, но красивый. Лера отвечала коротко.

Лера: Занята

Лера: Все ок

Лера: Поступай, как велит сердце

Лера: Извини, просто всякое происходит

Лера: Готовлюсь к последнему в этом году экзамену

Вика конечно не спросила, что именно происходит.

Вика: Понимаю. У меня тоже. Я решила дать Диме шанс, не сразу, пусть помучается. Как думаешь, если я выложу фото в бордовом платье, поймет намек?

А дома тем временем мелкие беды шли одна за другой.

Папа поскользнулся в ванной. Так грохнулся локтем о бортик, что ходил с синяком цвета баклажана, написал в чате:

“Это Крах, детка, ванна напала первой”.

А мама простыла. В жару, без дождя или кондиционера, проснулась с температурой и хриплым голосом. Сидела на кухне, заворачиваясь в плед, пока за окном асфальт плавился от солнца.

Начал мигать свет. Папа дважды менял лампочку, вызвал электрика — проблем не нашли. Вечером упал стакан, полка висела ровно, и Рома был в школе, значит главный подозреваемый имел алиби. И в подъездном чате началось.

Ирина 74 кв.: Уважаемые соседи из кв 62, хватит двигать мебель по ночам!

Папа: Уважаемая Ирина, мы спим ночами. Мебель сама не двигается, хотя дом новый, всякое возможно.

Ирина 74 кв.: Не смешно. Грохот с часу до трех.

Папа: Это Крах, детка.

Мама: Сережа!

Ирина 74 кв.: Что за детка??

Мама: Простите, он ошибся чатом.

В квартире пахло озоном. Как после той грозы, которой не было. И гнилой шерстью, словно что-то огромное умирало в стенах.

Запах Лера списала на Говоруна, кот посмотрел на нее с оскорбленным достоинством.

— Ладно, не ты, — сдалась она. — У тебя шерсть свежая. Почти.

Говорун отвернулся.

Лера не могла отрицать — все началось с той недели, когда город стал неправильным. Или с вечера, когда Ксюша “спасла” маму с мальчиком. Или с момента, когда Лера начала видеть тени.

Она искала логические объяснения. Плохая проводка. Влажность. Стресс. Сквозняки. Новостройка. Психосоматика. Электромагнитные поля, про которые любят писать люди, у которых на аватарке волк или закат.

Но одно отрицать она не могла — каждый раз, когда Рома проходил мимо, Лера видела рядом с ним серую дымку.

Сначала слабую. Как пар от горячего чая. Затем плотнее.

Она тянулась за ним, когда он молча шел из школы. Сворачивалась у плеч, когда родители говорили “собаку не обсуждаем”. Темнела, когда он закрывался в комнате и включал видео про щенков так громко, что Говорун уходил на кухню с выражением морды ветерана боевых действий.

Рома стал злым. Не шумным, как обычно. Тихо злым. Отвечал односложно. Перестал таскать Говоруна на руках, и кот, который раньше от этого страдал, теперь явно обижался на отсутствие внимания.

В пятницу в “крахе” все пошло крахом.

Мама уронила кружку. Кружка не разбилась, но чай расплескался по полу. Папа полез за тряпкой, стукнулся головой о дверцу шкафчика, выругался. В коридоре мигнул свет. Из комнаты Ромы донесся глухой удар.

— Ром, что там? — крикнула мама.

— Ничего!

— Если опять мячом по стене…

— НИЧЕГО!

Лера видела, как из-под двери Роминой комнаты выглядывает тень.

Не дымка уже. А тень. Темно серая, с черными прожилками. Она дернулась, словно почуяла Лерин взгляд, скользнула обратно.

Это была обида. Детская, острая, незначительная для взрослого, но огромная для одиннадцатилетнего мальчика.

Лера пошла к брату.

— Не надо, — устало сказала мама. — Он сейчас не в настроении.

— Знаю.

Она открыла дверь без стука.

Рома сидел с телефоном. На экране щенок бордер-колли смешно наклонял голову по команде. Комната пахла пылью и той самой гнилой шерстью.

Над плечом брата висело нечто.

Лера видела это плохо, словно через грязное стекло. Уродливый пушистый комок, похожий на паразита и недособаку одновременно. Он цеплялся за воздух вокруг мальчика тонкими нитями, пульсировал и тянул из него дымку. Временами в комке открывался намек на пасть.

Лера вдруг обозлилась.

— Это ты делаешь?

Рома поднял глаза.

— Что?

— Все это. Стакан, папа, мама, свет. Ты хочешь, чтобы нам было больно?

Сказала, и сразу поняла — зря. Он же не знал всей этой ерунды про моушенов, теньраков, тем более не мог что-то делать намерено.

Рома покраснел.

— Я ничего не хочу! — голос сорвался. — Только собаку!

На последнем слове брат расплакался. Не красиво, не киношно, а по-настоящему, зло и стыдно, с мокрыми щеками и дрожащим подбородком. Моушен раздувался, чернел, словно каждое всхлипывание было воздухом для уродливого шарика.

Лера отступила на шаг.

Рома просто хотел собаку. Он был одинок с родителями, которые постоянно уставали, и сестрой, которая то учится, то не умеет обнять.

Монстр был не Ромой. Но вырос из него.

Лера вышла в коридор, закрыла дверь, прислонилась к стене. Сердце колотилось.

“Если увидишь черную форму рядом — зови. Не геройствуй.”

— Конечно, — прошептала Лера. — Самое время послушать Аню. Или не послушать, потому что я идиотка.

Она пошла в свою комнату. Тело действовало быстрее мыслей. Легла на кровать, уставилась в потолок.

— Спать, — приказала она себе. Подумала и добавила, чувствуя себя полной дурой: — Тело, лежи. Не разговаривай. Не ходи. Просто лежи.

Говорун, сидевший на подоконнике, повернул голову.

— Если я не вернусь, — сообщила Лера коту, — съешь мои конспекты. Они виноваты.

Кот моргнул.

Лера закрыла глаза, попыталась сделать то, что раньше происходило само. Представила, что встает. Не телом, чем-то другим. Будто выскальзывает из слишком тесной одежды.

Сначала ничего не вышло.

Потом комната на миг стала холоднее. И она увидела себя на кровати.

— Ненавижу успех, — сказала Лера теньрак.

В коридоре было темнее, чем обычно. Тени густо лежали по углам. В Роминой комнате моушен уже не скрывался.

В отрыве он был огромным.

Над письменным столом висела пульсирующая тень в форме злой искаженной собаки. Детский страх, обида и картинки из интернета слепили ее из всего сразу: длинные лапы, вздыбленная шерсть, пасть, полная иголок вместо зубов, глаза как две дырки в мокром асфальте. От нее шли нити к Роме, который сидел на кровати и плакал, уткнувшись в колени.

Лера шагнула вперед. Несобака повернула голову. Ее визг ударил без звука, прямо внутрь.

Лера согнулась, закрывая уши, хотя уши сейчас были условностью. В реальности, за стеной, мама вскрикнула. На кухне что-то лопнуло — звонко, стеклянно. Свет во всей квартире мигнул и погас.

— Пробки! — крикнул папа из коридора, не удержался и добавил. — Это Крах, детка, теперь официально!

Монстр бросился на Леру.

Она не успела испугаться, как в окно влетели трое. Сквозь стекло, эффектно. Ксюша первая, кудри дыбом, в руке — копье, как в фильмах, только ее светилось серебром. За ней Стас с компасом, последней Аня — прямая, собранная, в руках блеснули два серебристых кинжала, тонких, как лунный свет.

— Ого, щеночек перерос корм, — хихикнула Ксюша.

— Назад, — бросила Аня. — Это сформировавшийся моушен.

— Не трогайте его! — вдруг возразила Лера.

— Он сейчас тронет тебя, — сообщил Стас, обходя сбоку.

Ксюша ушла в другую сторону, легко, почти танцем, явно не ощущая веса копья в руке. Аня наступала прямо, кинжалы сияли холодно. Монстр рычал, скалил игольчатую пасть.

— Хороший мальчик! — вдруг ляпнула Ксюша. — А где твоя блохогонка?

На секунду даже моушен, кажется, растерялся.

Стас закрыл лицо ладонью.

Аня резко выдохнула:

— Ксюша.

— Что? Напряжение снижала.

— Ты снизила мой айкью.

А напряжение правда треснуло. На долю секунды. Этого хватило Лере, чтобы понять: если Аня сейчас ударит, она “вырежет” не только монстра. Что-то от Ромы уйдет. Она это ощущала. Не память, не любовь к собакам, нет. Но кусочек его обиды, его желания, его боли — живой кусочек. Сотрется, как лишняя строка в документе. Лера хотела оставить брата целостным. По крайней мере, попытаться.

— Стойте! — она встала между Аней и моушеном. — Дайте мне попробовать самой.

— Отойди, — процедила Аня. — У тебя нет опыта.

— Но у меня есть брат.

Аня замерла.

Стас посмотрел на компас, потом на Аню.

Ксюша тоже перевела взгляд на Аню. Молча, что само по себе уже было аргументом.

Аня сжала рукояти кинжалов, отвела взгляд.

— Пять минут.

Лера с прискорбием поняла, кто тут лидер.

— Если станет хуже, я вмешаюсь, — добавила Аня.

— Справедливо, — выдохнула Лера.

Она приблизилась к моушену. Тот зарычал. Нити, направленные к Роме натянулись. Лера хотела ослабить связь с моушеном, но не знала, как это сделать. Никто не выдал инструкцию. И она сделала единственное, что умела: начала искать причину, разбираться.

Как в деле. Не оправдание, а мотив. Не преступление, а конфликт.

— Ты не злость, — прошептала она, глядя на монстра. — Ты обида. Большая лохматая обида. Тебя вскормили словами “нет”, “потом”, “не сейчас”, “в этой квартире нельзя”. И ты решил, что если будешь громче, тебя услышат.

Монстр дернулся.

Лера протянула руку к темным нитям, случайно коснулась. Они были холодные. Неприятные, как мокрые волосы в сливе ванны.

— Но Рома не хочет, чтобы мама болела. Не хочет, чтобы папа падал. Он хочет, чтобы дома был тот, кто всегда рад его видеть. Кто его выбирает. Даже когда все заняты. Мне жаль, но это не ты.

Несобака тихо заскулила. Пасть стала меньше. Иголки дрогнули.

Лера почувствовала, как одна нить ослабла. Не порвалась. Но перестала душить.

Она резко вернулась в тело. Даже не переходя комнату, где оно лежало. Просто захотела — и этого хватило.

Вдох. Темнота комнаты. Говорун на подоконнике, смотрит недоуменно, поднял лапу и явно размышляет, начинать ли шипеть. За стеной родители суетятся с пробками. Лера вскочила, чуть не упала, ноги были ватные, и пошла к Роме.

Брат сидел в темноте на ковре с телефоном, подсвечивая лицо. Видео про бордер-колли все еще включено.

— Я думала, у нас будет ретривер, — заговорила Лера с порога. — Ты же хотел ретривера.

Рома шмыгнул носом, не поднимая глаз.

— Я думал, у нас никого не будет. Ты и родители говорили это сто раз.

— Не будет в этой квартире.

Он наконец посмотрел на нее.

— Но мы живем здесь.

Лера села на край стула, на безопасном расстоянии. В комнате пахло грозой и шерстью, но слабее.

— Слушай. Ты же помнишь, родители часто думали перебраться в дом? В частный сектор. — Лера заметила, как глаза брата заблестели, спокойно продолжила — Но дедушкина дача была не вариант, соток мало чтобы новый дом строить, а дачный домик совсем малыш. Потому его продали. Но это ничего не меняет. Мама все ноет, что стены картонные, папа шутит про Крах, но ему тоже надоело. Мне кажется, я на велосипеде смогу добираться до учебы. Тебя папа по дороге на работу будет в школу завозить. Ему удобно. Ты же завел в новой школе друзей?

— Конечно, — Рома обиженно отвернулся. Но глаза уже блеснули. — И у них у всех есть собаки.

За его плечом моушен пошел рябью. Темная шерсть стала серой.

— Отлично, — сказала Лера. — Не придется искать новых друзей в новой школе. А ты знал, что бордер-колли пастушья порода? Даже когда мы переедем, родители не захотят покупать овец. Ты уж прости. Как думаешь, может лучше купить ему кур? Вдруг он станет пасти кур?

Рома моргнул.

— Не знал… А разве кур можно пасти?

— Конечно можно. Наверное. Если курица согласна на пастуший надзор.

Рома фыркнул, засмеялся. Сначала тихо, потом сильнее. Лера улыбнулась. За его спиной огромная тень сжалась, стала похожа уже не на монстра, а на мокрого обиженного щенка.

— Давай посмотрим видео со сравнением пород и их историей? — предложила Лера.

— Давай, — Рома вытер нос рукавом. — Я знаю, что ретриверы были охотничьими. Так странно, ведь они такие добрые.

— С ретривером опасно заводить кур.

— Почему?

— Охотник же.

— Ты знаешь, как работают ретриверы?

— Нет, но говорю уверенно. Юридический навык.

Рома снова засмеялся.

Они устроились рядом, но так, чтобы не касаться. Лера взяла свой телефон, пока брат искал видео. Она открыла “Циан”. Потом “Авито”.

— Знаешь, пока родители решатся на дом, мы с ума сойдем, — сказал Рома.

— Не исключено. Но мы можем ускорить процесс.

— А что мы можем? Мы же дети.

— Во-первых, я совершеннолетняя, прошу не занижать мой правовой статус. Во-вторых, нас двое и их двое. Будем скидывать варианты в семейный чат. Я покажу тебе примерно, что хотят родители и на что хватит денег. Ты тоже будешь смотреть объявления. Давление общественности, Ром. Законный метод.

— А если они забанят нас в семейном чате?

— Тогда создадим новый. “Дом и собака или мы уходим в оппозицию”.

Брат серьезно кивнул.

— Хорошее название.

Моушен за его спиной тускнел. Лера видела его краем глаза: маленький, прозрачный, почти беззубый. Она говорила дальше, укачивая не монстра даже, а саму обиду.

— Тебя любят, Ром. Просто родители устали. Мама болеет, папа считает деньги, надеется ипотеку быстрее выплатить, я… я тоже иногда туплю. Это не значит, что ты никому не нужен. Собака будет. Не завтра, не в этой квартире, но мы постараемся, чтобы была. И дом поищем. Не обещаю выиграть дело, но в суд пойдем.

— В какой суд?

— Семейный. На кухне. Судья — Говорун.

— Он продажный. За корм решит в пользу мамы.

— Значит, подкупим вкусняшкой.

Рома улыбался уже почти нормально. Лера заказала ему плюшевого пса на маркетплейсе — не слишком дорогого, с длинными ушами и глупой мордой.

— На первое время, — сказала она. — Чтобы было кого официально назначить временно исполняющим обязанности собаки.

Рома смотрел на экран подтверждения заказа так, будто Лера купила ему не игрушку, а маленький кусочек будущего.

— Спасибо, — сказал он тихо.

И тут брат вдруг заплакал. Не от злости, а от облегчения, от усталости, от детского отчаяния, которое наконец было признано и принято. А затем потянулся к ней.

Рома хотел обнять. Просто обнять сестру. Брат, который перестал быть совсем маленьким, но еще был ребенком. Он плакал, смеялся, надеялся, и ему нужно было подтверждение, что все правда.

Ее первый инстинкт — отстраниться. Первая реакция была всегда одна: защита, стена, "не трогай". Но она видела в глазах брата боль, и эта боль была более мощной, чем ее собственный страх.

Лера не смогла принять объятие полностью. Не смогла заставить себя дать ему прижаться.

Но и не отстранилась резко.

Подняла одеревеневшую руку и неловко погладила брата по макушке. Волосы у Ромы были мягкие, чуть влажные от пота. Прикосновение далось ей так, будто она держала ладонь над огнем.

— Все нормально, — сказала она. Голос был хриплый. — Будем бороться.

Рома отступил сам, шмыгнул носом и уставился в телефон, спасая обоих от неловкости.

— Давай еще видео про бордеров.

— Давай.

За его плечом маленький моушен-щенок последний раз дернулся. Рассыпался серой пылью. В воздухе осталась серебристая дымка, тонкая, почти красивая. И где-то у окна, невидимая для Ромы, Ксюша аккуратно собрала ее ладонями, как светящихся мотыльков.

Лера видела это. И молчала.

* * *

Когда Рома уснул, обняв подушку и телефон с открытой вкладкой “лучшие породы собак для семьи”, Лера вышла из комнаты. Свет уже вернулся. Мама спала на диване под пледом, папа на кухне пытался починить автомат в щитке через просмотр ролика на телефоне, хотя автомат уже работал.

— Все нормально? — спросил он шепотом.

— Да. Рома просто расстроился.

— Собака?

— Собака.

Папа вздохнул.

— Это Крах, детка. Даже мечты тут лают через стены.

Лера улыбнулась.

— Пап, а вы с мамой правда думаете про дом?

Он посмотрел на нее внимательнее.

— Думаем. Но думать дешевле, чем покупать.

— Мы с Ромой будем помогать искать варианты.

— О, коалиция.

— Законная.

— Тогда мне страшно.

Лера пошла к себе. Закрыла дверь. Села на кровать.

И вышла в отрыв почти сразу, уже без прежнего ужаса. Не потому что привыкла. Нет. Просто после монстра в комнате брата страх стал предметом, который можно положить в карман и идти дальше.

Ксюша, Аня и Стас стояли у окна.

— Могли бы не в окно, — вдруг отметила Лера. — У меня дверь есть.

— Привычка, — сказала Ксюша. — Окна драматичнее.

Стас смотрел на Леру иначе. Не тепло, нет, до тепла ему было как проспекту Ленина до свободного движения в час пик. Но с уважением.

— В ней есть толк, — сказал он. — Без драки обошлась. Такое у нас редко происходит.

Аня мгновенно выпрямилась еще сильнее, хотя казалось, сильнее уже физически невозможно. Носик вздернулся.

— Э-э-это просто уда-а-ача. Мой алгоритм сработал бы быстрее и надежнее. И вообще, Стас, ты опять ел чипсы руками и трогал руль? У тебя крошки на худи, подойди сюда.

Она шагнула к нему и демонстративно стряхнула что-то с груди его худи.

Стас посмотрел вниз.

— Ань, это не настоящие крошки. Мы же в отрыве.

Аня недовольно отвернулась.

— В бою с моушенами незнакомцев ее фокусы не помогут.

Аня фыркнула, но в ее глазах было что-то другое. Не одобрение, нет. Но признание. Уважение, может быть, к тому, как она поступила.

— Возможно. Но с моим братом помогли.

Аня посмотрела на нее. Долго. Потом сказала тише:

— Ты боролась за своего брата. За целостность проживания его эмоций. Это важно.

Ксюша не выдержала. Подлетела к Лере с распростертыми руками, но остановилась в полуметре, резко затормозив.

— Ты умничка!!! Горжусь тобой! Без объятий, да, помню. Но мысленно я тебя уже обняла три раза и один раз подбросила, как в спортивном фильме.

— Спасибо, что мысленно, — улыбнулась Лера.

Ксюша тоже улыбнулась, но глаза у нее были серьезные. Она наклонилась к Стасу и сказала тихо, но Лера все равно услышала:

— Она боится не микробов. Она боится людей.

Стас ничего не ответил. Только посмотрел на Леру и чуть заметно кивнул, будто принял к сведению важный факт и решил не лезть.

За это Лера была ему благодарна.

— Присоединишься официально? — спросила Ксюша. — К нашему унылому филиалу спасения города. У нас есть карта, Стас с компасом, который помогает находить моушенов раньше, чем мы их чувствуем. Аня и ее стратегия, мои шутки и отсутствие нормального чайника.

— Я соглашусь, — медленно сказала Лера. — Но с условием.

Аня приподняла бровь.

— У новенькой уже условия. Прекра-а-асно.

— Я буду действовать своими методами. Когда это возможно, конечно. Не резать сразу. Не стирать. Сначала понимать, откуда оно взялось. Первого своего моушена я удалила из нашего мира так же. Скорее даже проводила.

Ксюша подняла палец.

— Первого моушена, которого ты увидела, удалила вообще-то я.

Лера смутилась и отвернулась к окну.

— Тот был не первым.

Трое замолчали. В тишине было слышно только, как тикают часы да гудит холодильник на кухне. Аня медленно скрестила руки на груди.

— То есть ты уже поборола одного моушена и при этом доказывала нам, что не веришь в наше дело?

— В такое сложно поверить, — пробормотала Лера.

— Ближе к делу, — не выдержал Стас. — Как ты удалила первого моушена? Где ты его видела?

Лера рассказала. Про концерт. Про девочку в жилетке. Про маму, которая смотрела на мужчину и не замечала обиженный взгляд дочери. Про серую дымку, которая пропала, когда Лера похвалила жилетку, и мама вдруг увидела ребенка, начала тоже ее нахваливать. Про светлый дымок над толпой, когда все пели “Перемен”. Который, похоже и был люминой, только подпитаной человеческой общностью.

Ксюша слушала с открытым ртом.

Аня — с таким лицом, будто ей одновременно интересно и неприятно, что интересно.

Стас — очень внимательно.

— То есть это были незнакомые люди, — подытожила Ксюша, — и ты справилась словами?

Она бросила победный взгляд на Аню. Та отвернулась к окну, делая вид, что изучает двор.

— Именно так, похоже, — Лера выдохнула. — Моя профессия все же может быть полезной.

Ксюша широко улыбнулась.

— У нас есть свой адвокат на страже границы миров.

— Я еще не адвокат.

— Будешь.

— Если не завалю уголовный процесс из-за ночной работы теньраком.

Стас впервые почти улыбнулся.

— Придется научиться планировать отрывы.

— И спать, — добавила Ксюша. — Сон важен. Я однажды трое суток не спала и попыталась изгнать моушена из автомата с кофе.

— Там не было моушена, — сухо сказала Аня.

— Зато кофе стал лучше.

За окном мигнул фонарь. Раз, два. Раз, два.

Но теперь Лере показалось, что свет не больной. Просто уставший. Как все они.

Она посмотрела вниз, на двор, на темные кусты сирени, на велосипеды у подъезда, на “Конституцию”, пристегнутую к перилам, потому что грузовой лифт опять не работал, и Лера не хотела жаться с ним в пассажирском. На город, который жил, шумел, ругался, пах котлетами через розетки и иногда просил о помощи.

Лера все еще боялась. Очень.

Но где-то внутри, рядом с этим страхом, впервые за долгое время появилось что-то другое. Не уверенность. До уверенности было далеко. Скорее направление.

— Ладно, — сказала она. — Рассказывайте, что надо делать.

Ксюша хлопнула в ладоши.

Аня вздохнула так, будто официально приняла на баланс очередную проблему.

Стас убрал в карман компас.

Лера почти улыбнулась. Посмотрела в окно — на спящий, притихший Брянск, тонущий в синеве. Где-то далеко мигнул и погас фонарь. Пахнуло озоном — но уже не гнилью, а просто приближающейся, настоящей грозой.

Впервые Лера подумала, что, может быть, она здесь не зря.

И где-то глубоко под домом на Крахмалева, под асфальтом, трубами, подвалами и корнями сирени, город будто тихо выдохнул.