Тени Завораша (Дилогия "Мир, расколотый на части", том 2)

Пролог. В болотах Тантарона

Как может нечто живое появиться из неживого? Никогда не существовавшее – обрести плоть; никогда не дышавшее, не открывавшее глаз – внезапно затрепетать, вдохнуть воздух, распахнуть веки? Может ли искра жизни зародиться сама по себе?

То, что пока не имело названия, не случайно возникло в болотах Тантарона. Именно здесь в толще донного ила десятки лет лежали детали механизмов и вооружений, части снаряжения, старые кости. Использовав все это как строительный материал, новая Сущность постепенно обретала форму. Каждое мгновение, каждую минуту она видоизменялась.

Поначалу новое нечто кормилось тем, что смогло обнаружить в воде и на дне. В пищу шли также растения: несколько грибов, лишайник и пара оказавшихся неподалеку мешкодрев. Эти странные плавучие деревья удерживались на поверхности воды с помощью наполненных газом мешков, и с их же помощью перемещались. Некоторые из мешкодрев достигали в высоту четырех саженей и продолжали расти вширь, пока с грохотом не лопались: плавучий мешок взрывался, и тысячи наполнявших его семян разлетались в стороны.

Первым крупным живым организмом, который поглотила Сущность, был сборщик тростникового сока по имени Мельпомен. Большинство тканей его тела пошло на то, чтобы сформировать человекоподобный облик нечто.

Вобрав в себя ткани несчастного, Сущность и в дальнейшем не брезговала плотью. Вместе с человеческими останками она охотно поглотила труп молоха, а затем то, что смогла найти под водой и в густом донном иле.

Улов был небогатым - несколько водомерок и часть млекопитающего, погибшего слишком давно. И все же Сущность ни от чего не отказывалась.

Чем больше она вбирала в себя различных видов животных и растений, тем больше узнавала мир вокруг. Ведь пища нужна была ей не только для восполнения массы, но и как источник информации.

От Мельпомена, например, сохранились знания об окружающем мире, хотя почти все они были примитивными и отрывочными. Информации от летающего падальщика было и того меньше. Все, что тварь знала – это то, как отыскать в болотах кусок мертвечины покрупнее. Другие организмы и растения были не в счет - слишком крохотные, чересчур примитивные.

Трудно сказать, чего в Сущности было больше - живого или неживого. Возможно, и того и другого поровну, учитывая, что первоосновой для нового тела стала именно та бесформенная и непостоянная материя, что Мельпомен наблюдал в последние мгновения своей жизни. По сути, контакт с нею и стоил ему жизни... Так что получалось, что Мельпомен убил сам себя будучи одновременно в двух разных обличиях.

Подобное могло свести с ума кого угодно, но только не новоявленное «нечто», шаг за шагом преодолевавшее болота Тантарона.

В какой-то момент ей повстречался такой же сборщик сока, каким (при жизни, разумеется), был сам Мельпомен. Увидев пред собой несуразное, скособоченное, горбатое существо с уродливо болтающимся языком, и свешивающимися по одну сторону головы редкими волосами, что неприятно напоминали пучки шерсти, росшие на крыльях молохов, этот человек ринулся в атаку. Очевидно, что кто-то настолько жуткий тянул беспалые руки ему навстречу вовсе не для того, чтобы поприветствовать собрата по ремеслу. И сборщик понял это. Точно так же, как и у Мельпомена, с собой у него был нож, а кроме того - длинная палка, на которую он опирался.

Нередко сборщиков сока просто обворовывали. Свои же сородичи - такие же обитатели болот, но менее удачливые (или более ленивые), ведь процесс заполнения фляги был делом отнюдь не легким. Существовали целые банды разбойников, регулярно требовавшие долю с каждого сборщика. У тех, кто отказывался делиться, забирали все, включая нож и флягу, а в отдельных случаях - и жизнь.

Однажды и этот сборщик стал жертвой таких разбойников. Именно поэтому на конце палки имелся острый камень, примотанный веревкой. Сражаться таким оружием было непросто, однако узловатое и немного кривое дерево было крепким, а наконечник самодельного «копья» не уступал в прочности металлу. После нескольких походов в топи сборщик научился как следует управляться с оружием, и даже пробовал охотиться с ним на мелкую живность. Получалось не очень хорошо, зато ладонь привыкала к древку, а вся рука - к тяжести оружия. Несомненным плюсом такого оружия было то, что оно всегда находилось под рукой – в буквальном смысле. А еще им можно было колоть, резать и бить наотмашь, отсекая не просто куски плоти, а целые части тела.

Стоило Сущности приблизится, и сборщик выдернул оружие из воды. Древко было черным от покрывавшей его болотной жижи, каменное острие же, напротив, грозно поблескивало. В мгновение ока оружие оказалось нацелено на существо, которое продолжало настойчиво хлюпать по жиже в сторону человека. Здесь открылась первая странность: сборщик стоял на ходулях, что были погружены в пучину больше чем на половину. Это значило, что под ним еще целая сажень грязи, воды, ила. В то же время неведомая тварь как будто шла на своих двоих… Время от времени она поднимала то одну, то другую ногу, выгибая ее под острым углом таким образом, что колено оказывалось над головой… Так перемещались по поверхности болота водомерки, и сборщик сока поймал себя на мысли, что не может оторвать от уродца взгляда…

Прямо на его глазах нечто выпростало еще одну ногу, затем еще одну. Теперь оно было похоже на самое настоящее насекомое - нечто на четырех лапах, снабженное наполовину человеческим туловищем. Наполовину - поскольку другая его часть была телом молоха с вплетенными в него корнями, ветвями мешкодрева и бог знает, чем еще… Это была тварь из худших кошмаров, тварь, что не имела права на существование. И все же она жила, двигалась и, кажется, собиралась вот-вот пообедать безымянным сборщиком сока. Чтобы не давать противнику преимущества, человек издал воинственный крик и ринулся в атаку первым. На ходулях сделать это было не так просто, однако длина импровизированного копья компенсировала недостаток маневренности. И сборщик сока ткнул чудовищное «нечто» копьем.

Место он выбрал почти верно – это было голова твари, там, где заканчивались жуткие человеческие черты и черты падальщика, и начинались корни дерева. Острие и часть древка погрузились внутрь без малейшего сопротивления. Это не остановило движение существа. Оно продолжало наступать, высоко поднимая ноги, словно водомерка. Еще мгновение - и оно окажется рядом. Недолго думая, человек выдернул копье и ударил снова - на этот раз наотмашь. Камень и в самом деле оказался необычайно острым: чудовищу снесло часть кожи и волос с головы, оставив на месте уха ровный срез. Однако и это не остановило существо. Человек попытался нанести еще удар, однако места для размаха не было, и он вновь ткнул то место, казавшееся ему наиболее уязвимым - в переплетение ветвей и разлагающегося мяса в самом центре туловища. Удар вышел слабым, но даже он почти не встретил никакого сопротивления… Поначалу. А затем, когда человек попытался выдернуть копье для нового удара, что-то схватило древко изнутри.

Сборщик видел длинные блестящие усики, которые обвились вокруг древка в мгновение ока. А в следующее мгновение некая сила, многократно превосходящая человеческую, рванула копье на себя. Не устояв на ходулях, человек полетел прямиком в объятья чудовища.

В этот момент в груди у существа неожиданно распахнулась полная острых клыков пасть. Клыков было двенадцать пар, по числу ребер, и на долю мгновения человек подумал, что каким-то образом его удары возымели действие и монстр «лопнул» изнутри. К тому времени в чудовищной пасти стремительно исчезло древко копья, а следом погрузились и руки несчастного. Зубы сомкнулись, разрывая плоть, кромсая кости. Человек закричал, и молохи, носящиеся высоко в небесах, принялись верещать в ответ. Крик продлился недолго.

В итоге Сущность поглотила и его, впитав без остатка. Теперь она больше походила на человека: за счет новой жертвы ей удалось не только нарастить плоть, но и укрепить кости, которые до этого были тонкими и хрупкими.

Падальщики высоко в небе принялись пронзительно жаловаться: рухнули их надежды заполучить свою долю мертвечины. Теперь Сущность двигалась дальше. Но что-то осталось на поверхности болота. Некая ее часть, не органическая, но и не механическая. Внешне она была похожа на сферу, или яйцо или ненормально большую икринку, а внутри вращался и жил своей жизнью целый мир.

Глава 1. Чтение мыслей, воплощение желаний

«Чтение мыслей, воплащение жиланий».

Если броская надпись и поражала воображение, то лишь грубым исполнением, хотя найти настолько же неказистую вывеску в округе было нетрудно: рынок и прилегающая к нему территория буквально пестрели крикливыми воззваниями: на дереве, на бумаге, на ткани и даже на живой плоти: среди публики расхаживала пара полуголых силачей, на спинах которых были начертаны надписи, предлагавшие любому желающему померяться силами в борьбе на руках, пальцах или в состязании пощечин.

У любого, кто подходил к вывеске и читал написанное, желание испытывать на себе обещанное «воплащение жиланий» тут же пропадало. Как пропадало оно у всякого, кто видел самого автора заявления. Тот сидел на голой земле, в центре круга, что сам же и начертил концом своего посоха.

Ни внешность, ни лицо человека – темное и сморщенное, не вызывали доверия, и посетители рынка проходили мимо. Многие даже не смотрели в его сторону... А вывеска тем временем покачивалась и скрипела на ветру: «Чтение мыслей, воплащение жиланий» …

- Что, и в самом деле читаешь мысли?

Папст поднял голову. За последние несколько часов это был первый человек, осмелившийся подойти достаточно близко.

Дервиш разглядывал посетителя. Тот был определенно неместным – как и сам Папст. Что-то в нем выдавало далеко не провинциального жителя, возможно, обитателя столицы. Только вот он не был ни фатом, ни неженкой, как часто говорили о заворашцах здесь, на окраине. Суровое лицо обрамляла давнишняя щетина, а внимательные глаза глубоко запали в темные провалы над орлиным носом.

- Так что по поводу чтения мыслей?

Папст кивнул.

- Понемногу. Всего понемногу, мой господин.

- И исполнение желаний?

- И это тоже.

- Во-о-о-о-т оно что, – человек придвинулся к Папсту.

Движение вышло незаметным, словно в поединке подступил опытный фехтовальщик. И вот уже мгновение спустя острие шпаги тычется Папсту под кадык… Конечно, никакой шпаги не существовало, а единственное, что Папст ощутил – это исходящий от незнакомца запах алкоголя.

– Желания! Похоже, у тебя что-то не очень получается исполнить свои собственные, так? Иначе ты имел бы собственную лавку, а не сидел в пыли на улице.

Папст пожал плечами.

- Возможно.

Человек достал из кармана крохотную бутылочку. Внутри под стеклом колебалась и переливалась полупрозрачная жидкость, на стекле не было надписей, а горлышко закрывала деревянная пробка, для верности облитая воском.

- Знаешь, что это?

Папст покачал головой, хотя на самом деле однажды он уже видел такие бутылочки – очень давно и не в здешних краях.

Эссенция памяти. Та, что кураторы добывают из тел мертвецов.

Годится любая телесная жидкость, но лучше всего подойдет кровь. Сначала практики выкачивают оную из тела несчастного, затем алхимики крови – кураторы – осуществляют превращение. Это называется Процессом. Эссенция становится хранилищем воспоминаний усопшего…

Человек спрятал бутылочку в карман.

- Можешь заглядывать в разум, как они?

Папст покачал головой.

- Тогда от этого никакой пользы. Вот, купи себе выпить.

Он достал из кармана мелкую монетку и швырнул ее на землю перед Папстом. Серебристый кругляш сверкнул на солнце, прежде чем шлепнуться в грязь. Даже с такого расстояния было видно: монета оказалась заворашская, самого низкого номинала. На такую не купишь даже кусок черствого хлеба… Жаль, а ведь Папст надеялся на ахеронский полулунник или даже лунник…

- Я ведь не милостыней промышляю, господин…, – пробормотал Папст, но человек был уже далеко, шагал чуть нетвердой походкой мимо торговых рядов. Глядя ему в спину, Папст думал, что ему до смерти хочется добраться до заветной бутылочки и ощутить, каково это: быть кем-то другим.

***

В конце концов вывеска («Чтение мыслей, воплащение жиланий»), отправилась в мешок, который дервиш закинул за плечи. На город опускались сумерки, рынок пустел. Его последней добычей стало несколько монет, вырученных с пары пьяных матросов, поспоривших о том, можно ли угадать будущее человека… по его прошлому. Папст не совсем понял, но, кажется, смысл заключался в том, что чем больше ты знаешь о человеке, тем более предсказуемыми становятся его поступки, а значит и он сам. Что ж, что-то в этом было. Надо признаться, он и сам прибегал к подобному методу, когда его дар, к слову сказать, очень слабый, отказывался работать.

В результате около получаса он занимался тем, что угадывал подробности жизни обоих моряков. Угадывал довольно точно, к бурной радости обоих.

В итоге заработанных денег хватило на ужин и сухой угол в месте, гордо именуемом постоялым двором, где торговцы останавливались на время ярмарки.

***

Там на глаза ему вновь попался тот человек, что недавно демонстрировал бутылочку с эссенцией. Он мирно спал в противоположном углу.

Некоторое время Папст лежал без сна, не в силах уснуть под храп множества голосов. Здесь собрались купцы, ремесленники и мастеровые, приехавшие в город на несколько дней для участия в ярмарке, а также те, кто по разным причинам не захотел (или не смог) отправиться домой.

Раз или два Папст видел, как посетители, едва сдерживая позывы к рвоте, судорожно проталкивались к выходу (все же это было приличное заведение, в других не стеснялись и блевали друг на друга), попутно топча своих соседей. Поэтому, когда очередной «сосед» принялся перебираться через него, пытаясь добраться до выхода на улицу, он даже не пошевелился.

Позже какой-то пьянчуга с кряхтением и стонами пытался точно так же перелезть через тело владельца бутылочки. Несколько мгновений дервишу казалось, что человек вот-вот проснется, но этого не произошло. Возможно, подумал Папст, после их разговора на рынке, и так будучи изрядно выпившим, он направился куда-нибудь, чтобы продолжить веселье…

В этот момент Папст понял, что все это время его не покидали мысли о предмете, которым владел тот человек. О таинственной бутылочке, вмещающей чьи-то воспоминания, а возможно, и чью-то жизнь целиком.

Наконец нарушитель спокойствия преодолел всевозможные препятствия в виде спящих людей, вещей, колонн и прочего, и выбрался наружу. Из-за двери донеслись характерные звуки.

Папст привстал на своем импровизированном ложе. До противоположного конца зала было несколько десятков саженей, и это расстояние еще нужно было преодолеть. Пока в голове у него не было четкого плана действий, разве что…

Он оглянулся, ожидая увидеть, как тот тип возвращается, но в дверном проеме было пусто.

Хорошо.

Папст поднялся в полный рост. Посох он прислонил к стене, убедившись, что тот не соскользнет и не упадет спящему соседу на голову.

Невзирая на то, что в воздухе витал неповторимый аромат смеси разных алкогольных напитков, пьяны в округе были далеко не все. А это значило, что передвигаться нужно было чрезвычайно осторожно, стараясь не разбудить тех, кто спал особенно чутко.

Люди в подобных заведениях лежали на собственных вещах. И этот двор не был исключением. Кроме того, не существовало строго отведенных спальных мест, каждый устраивался, где ему удобно. Наилучшие места, разумеется, были у стен, где из постеленной на пол соломы можно было соорудить что-то наподобие подушки. Тропок между спальными местами и вовсе не существовало: спящих людей приходилось переступать, каждую минуту рискуя наступить кому-нибудь на вытянутую ногу, руку или еще что-нибудь.

Преодолев таким образом половину пути, Папст остановился и прислушался.

Звуков снаружи больше не доносилось. Однако несколько мгновений назад раздался шум, который вполне можно было принять за грохот падения. Не нужно было обладать особой фантазией, чтобы представить, как несчастный пьяница рухнул прямо у входа, не выстояв в борьбе с похмельем. В любом случае он больше не являлся помехой для того, что Папст планировал совершить.

Кражу. Он планировал кражу.

Осознание этого не смутило его, а наоборот, придало сил. В конце концов незнакомец наверняка и сам завладел бутылочкой далеко не честным путем.

Один из спящих людей неожиданно застонал во сне и попытался перевернуться на другой бок. Папст так и застыл над ним с поднятой ногой и бешено колотящимся сердцем. Человек что-то пробормотал с закрытыми глазами, довольно причмокнул и вновь погрузился в сон. Папст осторожно поставил ногу по другую сторону.

Когда ему оставалось сделать пять-шесть шагов, то есть преодолеть три сажени, снаружи пьяный голос затянул песню. Папст даже зажмурился, представив, как орущий по чем зря пьянчужка вваливается в зал и будит всех…

Однако удача все-таки была на его стороне. Спустя несколько ударов сердца он сумел добраться до человека в углу.

Только сейчас Папст понял, что самое трудное впереди. А именно – вытащить бутылочку так, чтобы человек ничего не почувствовал. И он принялся обшаривать одежду спящего. Сам он положил бы настолько ценную вещь в один из внутренних карманов, однако у незнакомца они отсутствовали. Оставался один из нагрудных карманов или тех крохотных вместилищ по обеим сторонам жилета, куда обычно кладут всякую всячину. Помнится, из одного из таких карманов незнакомец доставал мелкую монетку, которую бросил Папсту.

Папст обыскал их все, стараясь действовать как можно осторожнее, но кроме пары спичек и скрученной полоски серы ничего не обнаружил.

Оставались немногочисленные пожитки незнакомца.

На них он вполне мог бы спать, просто подложив особенно ценные вещи под голову, как это делали все в подобных заведениях. Тогда Папсту ни за что не удалось бы достать пузырек, не потревожив сон человека…

Но похоже, сегодня удача решила оставаться на его стороне до самого конца, поскольку оказалось, что человек спал не на вещах, а прямо на полу. Очевидно, выпитый алкоголь свалил его с ног раньше, чем он успел как следует устроиться.

И тут Папст испугался второй раз за вечер: а вдруг его уже обчистили? Вдруг все, что было у незнакомца, включая бутылочку с чудесной эссенцией, давно перекочевало в чей-то карман? В таком случае Папст никогда не узнает, в чей именно… Даже если вор будет рядом, в одном с ним зале. С тем же успехом склянка могла бы находиться за морем или на одном из небесных островов.

Папст быстро осмотрел вещи незнакомца. Большинство из них были грязными, старыми и потрепанными, как и сумка, в которой он носил свои пожитки. Та выглядела не просто видавшей виды, а буквально сшитой из лоскутов, столько на ней было прорех и закрывающих их заплат. Если человек положил склянку в эту сумку, он был куда большим глупцом, чем казался на первый взгляд. Или нет?

Внезапно пальцы Папста наткнулись на вожделенный пузырек.

Он выдернул руку из сумки и не разжимая пальцев, сунул находку за пазуху. Теперь предстояло вернуться назад, на этот раз за собственными вещами. Папст не собирался задерживаться здесь на остаток ночи.

Обратный путь занял у него гораздо меньше времени.

Пара ударов сердца на то, чтобы подхватить мешок с вещами и табличкой («Чтение мыслей, воплащение жиланий»), взять посох – и в путь. Перешагнув последнего постояльца, Папст обернулся: зал был погружен в сон. Спал и ни о чем не подозревающий незнакомец.

Выходя за порог, дервиш обернулся. Говорят, плохая примета. Как будто тащишь за собой прошлое со всеми его ошибками и неудачами.

Отойдя от постоялого двора на пятьдесят шагов и предварительно убедившись, что его никто не видит, Папст зашвырнул табличку в один из переулков, где она шлепнулась в грязную лужу среди мусора и крысиного помета. Дальше он шел уже налегке, бодро переставляя посох и улыбаясь самому себе и миру вокруг.

Глава 2. Гниль земли

Позже это назвали Разрушением. Различные аппараты, устройства и просто механические приспособления выходили из строя, ломались и тихо испускали дух, иногда захватив за компанию своих обладателей.

Первоначально никто не понял размеров катастрофы. Рухнул дирижабль, сошел с рельсов поезд. Более мелкие происшествия и вовсе остались незамеченными. Кому интересно, что в одной из фабрик заклинило систему очистки воды и все содержимое отстойников хлынуло в реку? О таком не напишут в газетах. А тем временем большая часть рыбы в этой реке погибла, а та, которой посчастливилось уцелеть, угодила на столы к местным жителям...

Все это Энсадум поведал ангелу. Он не особенно хотел рассказывать сам – предпочел бы слушать крылатого: о жизни на небесных островах, о полетах и прочем, но ангел был настойчив. И ангел умирал.

Энсадум как мог, промыл его раны вытопленной из снега водой, а затем перевязал их, использовав полосы ткани, оторванные от постельного белья. Кровотечение прекратилось, однако ангел был слишком слаб. Настолько, что едва мог говорить.

Иногда ангел впадал в беспамятство и тогда Энсадум подолгу сидел, обдумывая его слова. То, о чем говорил крылатый, было совсем не таким, как он ожидал. Временами крылатый, которого звали Тисонга, принимался расспрашивать Энсадума о «нижней земле».

Энсадум отвечал, но некоторые вопросы ставили его в тупик. Например, однажды ангел спросил, действительно ли на земле живут только бескрылые. Кажется, ответ его удивил.

Впрочем, кое о чем Энсадум умолчал. Например, каким был род его занятий. Было бы сложно объяснить ангелу, зачем он собирал кровь умерших, и кто такие кураторы.

Находясь в бреду, Тисонга повторял одно и то же слово: «кенобия». Энсадум догадался, что это было имя. Возможно, на островах в небе у ангела остался кто-то близкий; кто-то, кого он любил и кому доверял... А еще, без сомнения, там остались те, кто хотел и мог причинить ему боль.

Веревка, которой крылатого привязали, впилась в его плоть глубоко, почти до самой кости. Энсадуму удалось извлечь грубый материал из плоти, но инструментов, которыми можно было бы зашить рану, у него не было. Вместо этого он перетянул порезы тканью, надеясь, что заражения не случится.

Энсадум чувствовал, что погружается в апатию, в смертельную тоску. Наверняка что-то подобное испытывали и те, кто погибал в лютый холод на морозе: постепенно приходит сонливость, сознание освобождается от любых мыслей, а в теле начинает ощущаться небывалая легкость. На следующий день, проснувшись рядом с ангелом, Энсадум едва смог заставить себя вытянуть задубевшие ноги и подняться. От голода сводило желудок, во рту стоял привкус мазута и ржавчины: весь день до этого он пил воду, вытопленную из снега.

Ангел был мертв.

Его кожа, при жизни светлая до белизны, приобрела пепельный оттенок. Глаза были закрыты.

Смерть – похититель всего. Так говорила его мать.

Энсадум всмотрелся в ангельские черты. Что похитили у этого смертного? Душу? Для любого последователя Всевоплощенного само утверждение, что у ангелов есть душа, было сродни ереси.

Тогда что?

Энсадум вышел из комнаты, добрался до лестницы. Здесь, на шатких досках пола он ощущал себя словно на краю скалы. Перилл не было. Внизу виднелся угол второго этажа и темные провалы комнат. На мгновение ему показалось, будто он, как и множество лет назад, смотрит на комнату Завии, откуда вот-вот покажется практик в темных одеяниях. Не показался. Весь этаж, как и дом целиком, был давно мертв.

Энсадум спустился по скрипучей лестнице на первый этаж, затем некоторое время искал вход в подвал.

Попутно наткнулся еще на одну комнату, заваленную мусором. В другой комнате кто-то разжигал костер. Стены здесь почернели; в центре на полу виднелся выгоревший круг. Третья пустовала. За окнами вновь бушевала непогода: дождь вперемешку со снегом. Энсадум в очередной раз порадовался, что у него есть укрытие.

Наконец вход в подвал нашелся. Это было темное пыльное помещение с настолько низким потолком, что Энсадума практически мгновенно одолело чувство клаустрофобии. Как будто он раз за разом спускался все ниже в глубины ада, а теперь оказался на самом его дне.

Двери не было. Света, попадавшего снаружи, вполне хватало, чтобы разглядеть груды хлама. На грязном полу был сваленный в кучу мусор, обломки мебели, старая одежда, обувь…

Сложнее всего оказалось отыскать подходящую емкость. В конце концов в дальнем углу одной из покрытых пылью полок он обнаружил стеклянную банку.

Покинув подвал и выйдя из дома, Энсадум набрал пригоршню грязного снега и некоторое время тер мутное стекло. Идеально оттереть было невозможно, однако он смог придать посудине чуть более пристойный вид. В качестве скальпеля пришлось использовать кусок стекла. Об игле и насосе Энсадум и мечтать не мог.

Поднявшись на верхний этаж, он не стал сразу входить в спальню, а некоторое время стоял, прислонившись лбом к дверному косяку и слушал биение собственного сердца. Внезапно до его слуха донесся некий звук. Практик мгновенно отпрянул от двери, прислушиваясь.

На короткий миг ему показалось, что ангел может быть жив …

Нет. Этого просто не могло быть. Всего лишь ветер швырнул в окно горсть снега. Энсадум ступил в комнату. В одной его руке была пустая банка, в другой – осколок стекла. Обычная работа практика, если разобраться.

Да, обычная работа… Похитителя всего.

Глава 3. Нужные вещи

Письмо принес гонец номарха. Поначалу визитер отказывался отдать послание в руки младших послушников, затем отказал нескольким священникам. При этом он стоял на своем: что обязан вручить конверт клирику лично, таков приказ.

Еще до того, как распечатать конверт, Ноктавидант знал, что увидит. Внутри обнаружился лист бумаги, сложенный вдвое. Тонкими литерами (возможно, рукой самого номарха, но скорее всего, одного из его многочисленных секретарей), был выведен довольно обширный текст. Если коротко, то это было приглашение посетить резиденцию номарха здесь, в городе. Тон послания не оставлял сомнений: ему велено явиться. Внизу после учтивых фраз и необходимых любезностей был указан день и час, когда номарх будет располагать временем.

Формально представитель светской власти не мог указывать служителю церкви одного с Ноктавидантом ранга или выше, но на сей раз клирик предпочел не обращать на это внимания. У него до сих пор раскалывалась голова, а свалившиеся как снег на голову обязанности не делали жизнь легче.

Стоило ли Ноктавиданту опасаться?

Конечно. Прежде чем возвысить кого-то, номарх пожелает убедиться в его лояльности. Безусловно, его будут пристально изучать, попутно примеряясь к тому, какую дать цену. Сам Ноктавидант полагал, что не годится на роль принципала, но тут же признавался себе, что получить подобное назначение было бы весьма… соблазнительно.

Неизвестно зачем, Ноктавидант вновь поднялся в покои принципала. Комната, где он последний раз виделся с принципалом, выгорела дотла. Внутри не осталось ничего, включая стену, смотрящую во внутренний двор. Ее будто никогда и не существовало, и сейчас обугленные половицы смотрели прямо в пустоту на высоте трех этажей.

По другую сторону располагалась спальня принципала. Разделявший покои коридор практически не пострадал. Сохранились даже многочисленные полотна, украшавшие стены по эту сторону; у одного-двух лишь слегка обгорели рамы. На одном из них Ноктавидант разглядел нечто, напоминающее багровый лес: острые стволы деревьев без ветвей торчали из похожей на плоть серой земли. Наверняка в будущем стоило подумать о том, чтобы убрать все эти картины куда-нибудь подальше...

В спальне принципала витал странный запах. Не только запах гари, но и другой – необычный химический аромат. Ноктавидант распахнул дверь шире и здесь его ждала новая порция удивления. Комната оказалась совсем не такой, какой он ее себе воображал. На самом деле апартаменты иерарха располагались гораздо дальше – совсем в другом крыле дворца. Однако в последние годы принципал растолстел настолько, что передвижение по лестницам, и даже в пределах дворца, стало для него слишком сложным. Поэтому спальню было решено временно перенести ближе к покоям, где он работал и принимал посетителей.

Когда-то здесь располагался архив. От прежней мебели остался стол и шкаф, напоминающий картотеку. Удивительно, но кто-то умудрился вместить сюда кровать с балдахином. На деревянных половицах по-прежнему виднелись царапины от ножек. Света не хватало. Кажется, эта комната никогда не имела окон.

Но даже в полумраке Ноктавидант разглядел брошенный на пол балахон. Это была точно такая же накидка, которую носил куратор. Ноктавидант наклонился, чтобы поднять накидку, немного помедлил, затем осторожно коснулся ткани кончиками пальцев. Ничего не произошло. Ткань была самой обычной.

Хмыкнув, клирик сгреб балахон. Одежка оказалась гораздо тяжелее, чем он предполагал. Ткань была плотной будто доспех. Такой балахон в одинаковой мере мог защитить и от жгучего заворашского солнца, и от любой непогоды. Капюшон был достаточно глубоким, чтобы тень от него полностью скрывала лицо.

Если подумать, кто носит подобную одежду? Нищие, странники, священнослужители. Хромой старик в балахоне не вызовет подозрения, как и нищий в низко надвинутом колпаке, устроившийся просить милостыню у дверей храма.

Ноктавидант поднес накидку к лицу и осторожно втянул воздух. В нос ударил странный запах; его клирик уже ощущал до этого.

Ноктавидант отшвырнул накидку на кровать и огляделся.

Каким образом сюда попала одежда куратора? Неужели он проник в спальню только за тем, чтобы сбросить балахон? И дальше – что? Продолжил путь в какой-то другой одежде, под другой личиной? Кем он представился на этот раз?

Внезапно Ноктавидант поймал в зеркале собственное отражение. На нем было одеяние клирика. Не то, грязное и порванное во многих местах тряпье, в котором он проделал весь свой бесславный путь по катакомбам, а другое. Теперь Ноктавидант обрел свой обычный вид, хотя и выглядел по-прежнему уставшим. В ванной, где он провел несколько часов, вода стала бурой от грязи и крови.

И в этот момент ему в голову пришла мысль: не имеет значения, кем прикинулся клирик, гораздо важнее то, что для переодевания ему понадобилось зеркало.

Это объясняло, почему было необходимо идти в спальню принципала вместо того, чтобы избавиться от одеяния где угодно. Значит, внешний вид в маскировке все же имел значение. Кем куратор обернулся на этот раз? Клириком, как сам Ноктавидант?

Он вновь взглянул на себя в зеркало. Его одеяние не представляло собой ничего особенного, за исключением перевязи на поясе – белого кушака, расшитого золотыми нитями. Такие носили все клирики, и в гардеробе самого Ноктавиданта их было несколько.

Значит, куратор мог переодеться кем угодно, например, использовать что-то из гардероба принципала. Разумеется, ни Ноктавидант, ни кто-либо еще никогда не узнает, что именно это было, поэтому не было никакого смысла в том, чтобы обыскивать вещи в спальне. Однако Ноктавидант все же подошел к шкафу.

Некоторое время он медлил, прежде чем взяться за ручку и распахнуть дверь. Что-то останавливало его. Все это было неправильно: ведь он стоял в спальне принципала, и, кажется, был готов заглянуть в шкаф с его личными вещами. Никогда еще он не позволял себе настолько грубого вторжения в чью-то жизнь. Даже на рынке, среди корзин с рыбой, где он вынужден был проводить ночи, имелись занавески, отделявшие одну своеобразную комнатушку от других. Да и вещей ни у него, ни у других мальчишек особенно не было. Сейчас же он, по всей видимости, собирался изучить содержимое гардероба важнейшего духовного лица в городе. Что он там найдет? Пару шелковых панталон?

Однако не это останавливало его. Вернее, не только это.

Было что-то еще, не дававшее Ноктавиданту потянуть за ручку шкафа. Как тогда, в крипте – он на мгновение почувствовал рядом чье-то присутствие. В комнате он явно был не один.

Клирик быстро оглянулся: дверной проем за его спиной был пуст. Да и вряд ли что-то могло передвигаться бесшумно по мусору, устилавшему пол в коридоре. Затем он бросил взгляд на кровать. Мог ли кто-то прятаться под нею? И наконец, шкаф…

Почему-то он привлек внимание Ноктавиданта в последнюю очередь.

Его рука все еще тянулась к дверной ручке…

И вдруг дверь распахнулась, больно ударив его. Ноктавиданта отбросило назад, и он растянулся на кровати. Ножки подломились, и клирик вместе с остатками дерева рухнул на пол. При этом он умудрился запутаться в перинах, щедро укрывавших ложе принципала. Часть из них опутала его руку, не давая возможности защититься, другая оказалась сверху. Ноктавидант ощутил, как на лицо падает тонкая, но прочная шелковая материя.

Некая тень метнулась к нему из шкафа. Ноктавиданту не требовалось много времени, чтобы понять, кто перед ним, а вид капюшона, все еще надвинутого низко на голову куратора, только подтвердил это предположение.

Ноктавиданта словно ударило в грудь стальным тараном. Ребра затрещали, желудок рванулся вверх, самому к горлу. Дыхание перехватило. Мысли улетучились из головы, словно никогда и не было, а их место заняли инстинкты: защититься, выжить любой ценой.

Ноктавидант нечасто дрался. Даже в детстве, до того, как стать послушником. Он чаще получал тумаки от Бабалона и ему подобных, но никогда не отвечал на них. Да и пробовать не стоило. Обычно все заканчивалось в том самом ящике, где Бабалон держал провинившихся детей. Было неслыханным делом, чтобы кто-нибудь дал старому извергу сдачи.

Он попытался вырваться, но не тут-то было. Противник прижал его к полу, и остатки кровати больно впились клирику в спину. К тому же намотанная на лицо простынь не только мешала разглядеть недруга, но и не давала как следует втянуть воздух. Воспользовавшись этим преимуществом, противник схватил край материи и обернул голову Ноктавиданта повторно.

Теперь он видел лишь смутный силуэт, тень тени, темное пятно на фоне абсолютно чернильной пустоты.

Внезапно Ноктавидант ощутил не разбитое дерево кровати и не скомканные простыни, а сырость и холодную, податливую землю. Противник больше не сопел ему в лицо. Вместо этого клирик услыхал басовитый рокот, словно кто-то скреб камнем о камень. Темного силуэта перед собой он тоже не видел. Вместо него над головой висело небо без малейших признаков светила. На самом деле даже не было понятно, какое сейчас время дня. Возможно, подумал Ноктавидант, из-за застилающих небо темных облаков…. Нет, не облаков. Это были клубы дыма, настолько темного, что он напоминал разбросанные в вышине куски грязной ветоши. Изредка их озаряли вспышки света: красные, зеленые. Зрелище было зловещим. Неужели все это происходило на самом деле? А затем вдруг окружающий рокот многократно усилился, и небо заслонило нечто большое. Ноктавидант видел над собой ровную металлическую поверхность, покрытую грязью и исцарапанную так, словно по ней прошлись когти гигантского зверя. Лишь спустя мгновение он понял, что все еще лежит, а сверху над ним нависает гигантский механизм.

Ноктавидант увидел лязгающие гусеницы, ощутил смрад выхлопных газов; а еще почувствовал запах разгоряченного металла, грязи и крови, ведь последнее время эти гусеницы только и делали, что перемалывали разбросанные тут и там части человеческих тел.

Ноктавидант попытался бежать, спрятаться, но не мог этого сделать. Не мог даже пошевелиться. А монстр сверху все грохотал и грохотал…

Ноктавидант чувствовал, как сверху что-то давит и постепенно это давление становится все ощутимее. А может, это ослабевало его собственное сопротивление?

Удар, который он нанес коленом, может и был несильным, однако пришелся куда надо. Противник взвыл, и хватка его пальцев мгновенно ослабла. Ноктавидант воспользовался шансом, поддел его скрещенные руки и вывернул наружу, тем самым освобождаясь от захвата.

Да, он совсем не умел драться. Но и нападавший, похоже, тоже. Иначе зачем ему прибегать к иллюзиям?

Ноктавидант не знал, каким именно образом кураторы посылают видения, но испытал их действие на собственном опыте некоторое время назад. Это произошло в покоях принципала недалеко отсюда, в той самой комнате, от которой сейчас ничего не осталось. Теперь Ноктавидант догадывался, что принципал стал жертвой одного из таких видений. Наверняка в какой-то момент ему показалось, что позади него комната объята огнем и единственный способ спастись – бежать через окно. Ноктавидант вспоминал, как сам еще недавно взбирался на злосчастный подоконник.

Нападающий ударил его в лицо, затем нанес быстрый и резкий тычок обутой ступней в колено. От этого удара внутри колена что-то хрустнуло. Нога подломилась, и Ноктавидант вновь оказался на полу. Боль была нестерпимой. В это время за дверью послышались голоса. Недолго думая, куратор пнул его еще раз, распахнул дверь и выбежал из комнаты.

«Эй, куда?». «Стой!»

Ноктавидант слышал крики словно сквозь толщу воды. Казалось, они доносились откуда-то издалека.

А затем чьи-то руки подняли его, поставили на ноги, отряхнули.

Перед глазами замелькали незнакомые лица. В части из них Ноктавидант смутно опознал слуг. Почти все они путались в том, куда бежал незваный гость, а двое после того, как Ноктавидант схватил одного за воротник и хорошенько встряхнул, принялись сбивчиво лепетать, что нападавший якобы растворился в воздухе.

Разумеется, ничего другого услышать он и не ожидал. Наверняка кто-то из батраков распустил слух, что поблизости бродит куратор.

Кураторов боялись. Одно их имя вызывало ужас у тех, кто толком не знал, чем именно занимаются алхимики крови. Некоторые считали их кем-то вроде вампиров, а всех ахеронцев – выродками. В большинстве своем никто из жителей Завораша никогда не встречал живого куратора. Воображение простого люда рисовало их с крыльями за спиной, способными растворяться в воздухе, ходить по стенам словно ящерица-геккон, и никто не удосуживался задать себе вопрос, как вообще занятие алхимиков крови соотносится с подобными «умениями». Ведь в конце концов даже кровь для них собирали практики.

Разумеется, куратор не становился невидимым, не растворялся в воздухе и тому подобное. Скорее всего, скрыться в тенях ему помогала темная одежда, а бесформенная накидка и капюшон позволяли превратить человеческую фигуру во что угодно. Прильни куратор к одной из слабо освещенных стен или спрячься в темном углу, и люди будут проходить мимо, не подозревая о постороннем за своей спиной.

Растолкав слуг, Ноктавидант наконец выбрался из комнаты. Куратор мог уйти лишь в одном направлении – дальше по коридору, поскольку с противоположной стороны зиял провал высотой в две дюжины локтей.

Растворился в воздухе? Как же! Дальше по коридору повисла непроницаемая темнота. Видимо, не нашлось никого, кто счел бы необходимым осветить эту часть. Похоже, Ноктавидант вообще был единственным, кто осмелился подняться на верхние этажи после всех разрушений.

Он – и еще куратор. Вряд ли тот прятался в шкафу в момент взрыва. Как маловероятно и то, что по каким-то причинам он провел там все время, вплоть до того, когда Ноктавидант взялся за ручку шкафа.

Оставалось одно: на протяжении нескольких часов куратор находился где-то во дворце, а как представилась возможность, вернулся в покои принципала. Но зачем?

Сопровождаемый осторожными протестами слуг, Ноктавидант направился дальше по коридору, однако вынужден был остановиться, замереть и даже отступить назад.

Из темноты ему навстречу выступила хорошо знакомая фигура. Слуги за его спиной дружно ахнули. Человек был абсолютно голым, и двигался как-то странно, рывками.

Ноктавидант не верил собственным глазам. Перед ними был принципал.

Собственной персоной и абсолютно живой.

Глава 4. Нет неверных поворотов

Бригадир едва успел отскочить в сторону. Земля под ним лопнула, пошла трещиной и стала уходить из-под ног. Все это сопровождалось скрежещущим звуком, который он расслышал очень хорошо, несмотря на то что происходящее заняло какие-то два удара сердца. На первом он отпрыгнул в сторону, а на втором, неудачно приземлившись в грязь, увидел, как участок суши с лебедкой и стоявшими рядом бескрылыми проваливается в бездну.

Он ничего не мог с этим поделать. Никто не смог бы. Однако сейчас главным было не спасение других бескрылых. Главным было не дать ангелу улететь.

Подумать только, еще мгновение назад они тянули его обратно, накручивая на вал лебедки один сажень веревки за другим. Кто-то рядом насвистывал веселый мотивчик, кто-то предположил, что на конце веревки останутся одни косточки… И только один Бригадир молчал. Этот ангел оказался куда крепче, чем он думал. Крепче, чем его брат. На самом деле с того момента, как он толкнул Тисонгу с края обрыва, Бригадира не покидала уверенность, что он знает, как поступить дальше. И какова в этом будет роль ангела.

Теперь все могло пойти прахом… Уже пошло.

- Держите! Держите веревку – закричал Бригадир, но было поздно.

Если бы на краю и остался кто-то способный выполнить приказ, то держать было нечего: веревка вместе с лебедкой улетела в пропасть.

- Господин… - кто-то протягивал ему руку, пытаясь помочь встать, но Бригадир лишь отмахнулся... Правда, подняться на ноги самостоятельно оказалось не так просто.

Одежда бескрылого оказалась порванной во многих местах, а к уже имевшимся пятнам добавились новые. Неудавшийся помощник исчез так же неожиданно, как и появился, и на краткий миг Бригадир пожалел, что отверг помощь.

- Все целы? - спросил он, стараясь не дышать слишком глубоко: пыль еще не осела.

В ответ послышалось несколько возгласов. К счастью, в пропасть свалились не все.

- Будь… проклято… это все.

Похоже, двух обвалов за день было многовато даже для него. Они потеряли лебедку, но что хуже всего, ангелу удалось уйти.

Бригадир не сомневался, что крылатый улетел и теперь ищет убежища в Доме ремесленников сна, рассказывая тамошним «учителям», о том, что им и так известно. Проклятые лицемеры!

Бригадир выбрал надежный участок земли и осторожно заглянул за край.

Порыв холодного воздуха ударил ему в лицо. Вокруг расстилалась все та же белая пелена, что и всегда. И – ничего больше. Никаких следов того, что здесь происходило минуту назад. Бригадир знал, что пройдет совсем немного времени и происшествие забудется. Возможно, неподалеку даже появятся новые лачуги. Спустя недели и месяцы никто даже не вспомнит о погибших. К сожалению, ангелы были правы в одном: бескрылые слишком быстро забывали.

Такие люди как Бригадир и его ближайшие соратники были исключением. Сколько усилий стоило им доказать свою правоту? Иногда Бригадиру казалось, будто сама мысль, что их жизненный уклад можно считать несправедливым, не приходила бескрылым в голову. Да что там, многие принимались доказывать обратное. Все что угодно, лишь бы он и ему подобные не разрушали старого, годами формировавшегося уклада!

Бригадир знал, что до земли внизу слишком далеко, и выжить при падении практически невозможно. Что ж, оплакать погибших можно будет позже. Сейчас стоило оценить потери и двигаться дальше. Лебедка и все прочее исчезло.

Где-то внизу находилась земля, населенная бескрылыми. Бригадир знал, что смог бы с ними договориться. Рассказать, как ангелы спланировали уничтожение, поведать все от начала и до конца. Возможно, тогда он и другие бескрылые нашли бы в жителях той земли друзей. А те, в свою очередь, не побрезговали бы принять несколько сотен переселенцев.

***

Он не всегда мечтал о чем-то подобном. До того, как встретить старшего из братьев-ангелов, Бригадир был лишь еще одним работягой. Много людей в его подчинении не было никогда: не больше полудюжины работников, обслуживающих погодные установки. Как и прочие бескрылые, Бригадир жил на окраине в одной из лачуг. Большую часть дня он работал, не поднимая головы, а когда ее все же случалось поднять, видел вдалеке башню Ремесленников и мелькающее над ней крохотные точки – фигурки парящих ангелов.

И все же он никогда не задумывался над тем, справедлив ли существующий порядок.

Так сложилось, потому что было правильно? Необходимо? Или же все устройство общества – такое же творение разумов, как и творения рук вокруг?

Все эти погодные установки, цепи, лачуги – все было кем-то создано. Но вместе с тем Бригадир был уверен, что никто не стал бы пускать в ход нерабочий механизм или использовать бракованную деталь.

Разумеется, такой «деталью» был он сам, и те из числа бескрылых, кто начинал осознавать несправедливость устройства жизни.

А спустя какое-то время другой такой «деталью» стал и один из ангелов.

***

- Пропали, сгинули, – произнес кто-то рядом.

Наконец Бригадир заставил себя оторвать взгляд от бездны внизу и повернулся на голос.

Говорившей была женщина с грязным, перемазанным сажей лицом. Бригадир смутно помнил ее: из тех, кто трудился на ближайшем участке цепи. Она и еще несколько других женщин занимались тем, что счищали с металла ржавчину. Работа считалась несложной, а зря – Бригадир знал, насколько тяжелыми бывают последствия. Уже сейчас кожа на руках этой женщины имела цвет ржавчины. Это значило, что еще пара лет – и ржавчина доберется до костей, а затем медленно поглотит их, сделав хрупкими и ломкими.

- Сгинули, – повторила женщина, глядя Бригадиру в глаза, – Сгинули из-за тебя.

Затем она повернулась и ушла.

В ушах Бригадира еще гремели звуки рушащегося острова, будто кто-то колотил по наковальне огромным молотом. Странное дело, он не слышал криков тех, кто упал в бездну. Они молчаливо приняли свою судьбу, которая оказалась гораздо милосерднее жизни на окраине…

Они погибли, потому что сами этого хотели…

Так стоило ответить?

Или так: они погибли, потому что их убили ангелы. Сначала забрали их крылья, затем свободу, а потом – и саму жизнь?

А может, действительно, это он их убил?

Бригадир хотел крикнуть это в спину уходящей женщине, но с его губ не сорвалось ни звука. А может, это ветер унес все слова?

***

Он не всегда мечтал о чем-то подобном. Никто не мечтал. Никто ни до, ни после не думал, что можно бежать с Острова. Конечно, всегда можно было попытаться перелезть по цепям на соседний остров, но на памяти Бригадира еще никому не удавалось этого сделать. Ползти пришлось бы невероятно долго, дольше, чем от одного края острова до другого.

Каково было расстояние до земли внизу? По его подсчетам, около десяти верст. Немыслимая даль. На всех островах не найдется материалов, чтобы сплести настолько длинную веревку. Долететь тоже не получится. Наверняка, ангелы были на это способны, но ангелы, лишенные крыльев… Был еще один способ: искусственные крылья или некая другая конструкция из палок и парусины, но и он казался не особенно надежным.

У людей имелись их летательные аппараты, по крайней мере так было до устроенной ангелами катастрофы. У крылатых же не было ничего. Да и зачем? Подняться в воздух они могли и на собственных крыльях.

Оставался единственный способ переправить вниз такое количество бескрылых: починить один из старых летательных аппаратов людей Нижнего мира, каким-то образом заставить его работать. А для этого кто-то должен бы спуститься вниз и раздобыть такой аппарат.

Да, все это было невероятным, но ведь еще более невероятным казалось убедить одного из ангелов прислушаться к бескрылому… И в итоге, одним ангелом не обошлось. Кенобия привел за собой брата.

Ах, если бы все не сорвалось! Бригадир верил, что смог бы уговорить Тисонгу встать на их сторону. Возможно, постепенно ему удалось бы уговорить его на нечто большее, чем просто прогулка в гости к ламиям.

Если бы тот ангел увидел землю внизу, это стало бы еще одним важным шагом. Ведь тогда он понял бы, что учителя в Башне ремесленников сна обманывают. Что лгут все, кто был свидетелями резни между ангельскими фракциями.

Глава 5. Дудочка-колосник

Дудочка тянула странную мелодию. Человек сидел на камне и, закинув ноги одна на другую, держал дудочку обеими руками. Дудочка-колосник, так она называлась. Длинная, тонкая, будто стрела.

Человек отложил дудочку, поставил ноги на землю, встал, разогнулся. При нем не было оружия, но выглядел он как опытный воин: нагрудник из толстой кожи, высокие сапоги, штаны для верховой езды, перетянутые множеством ремней. Дудочку он вставил за один из них, как некоторые вставляют нож.

- Пожалуй, что и ничего, – пробормотал человек себе под нос, ни к кому не обращаясь.

Да рядом и не было никого. Ближайшая живая душа, способная ответить ему, находилась в нескольких верстах отсюда, в поместье номарха Завораша. С той точки, где он находился, было хорошо видно и поместье, и ведущая к нему дорога. Кто-то, неизвестно зачем, высадил по обе стороны дороги деревья. Все они были чахлыми и сухими, так как влаги не хватало, а тени, отбрасываемые их тонкими стволами, напоминали шрамы, которыми была расчерчена земля.

Человека звали Вирсамани и когда-то он уверенно ходил по дому, который видел вдалеке. Теперь он смотрел на стены поместья, на дорогу, деревья и все здесь представлялось ему чужим.

Хватит, подумал Вирсамани, и рука его вновь потянулась за дудочкой. К сожалению, времени сидеть и играть у него не было.

Он и по сей день помнил, как ему досталась эта дудочка. Тогда еще не музыкальный инструмент, а просто кость. Длинная, тонкая, влажная. Дудочка была самой настоящей костью – ангельской костью. Полой внутри и почти невесомой. Кроме того, кость оказалась прочной: для того, чтобы просверлить в ней игральные отверстия, Вирсамани потребовался не один час работы. Вырезать кость из тела умиравшего ангела заняло и того меньше.

Да, именно это он и сделал. Все происходило далеко отсюда, невообразимо далеко, но странным образом те места напоминали здешние: точно такая же пустошь, где ничего не растет.

На мгновение Вирсамани позволил воспоминаниям завладеть собою. Он перенесся в те времена, десять лет назад. Ощущения были настолько реальными, что он ощутил даже вкус во рту и боль в натруженных руках.

Дело происходило в грязном сарае с земляным полом и старой, прогнившей крышей, с которой постоянно сыпался мусор. Часть попадала жертве в раны, часть на стол, где был распростерт ангел, после чего частички мусора тонули в лужах крови. Кровь была повсюду. На столе, на стенах, на полу. Собственный мундир Вирсамани от пропитавшей его крови превратился из красного в черный. Последний давно уже стал цветом их полка. Черные души, чернее некуда…

Плоть отпустила кость одновременно с двумя другими событиями: стенания ангела внезапно прекратились и в противоположной стене широко распахнулась дверь. На пороге в прямоугольнике света стоял человек…

Даже спустя годы Вирсамани ощущал злость. И дудочка-колосник, заткнутая за ремни на его правой голени, являлась тому напоминанием.

Немного помедлив, он наконец решился и направился к дому. Шаги его были твердыми, походка уверенной. Воспоминания нахлынули с новой силой, когда перед Вирсамани оказались знакомые ворота. За годы их несколько раз перекрашивали, но даже теперь порядком поблекший герб номарха на них был хорошо узнаваем.

Как была видна и специальная выучка здешних солдат. Когда-то он и сам был офицером. Наверняка именно по этой причине стражи у ворот вытянулись, едва завидев его. И все же ворота перед ним никто распахивать не спешил. Лишь когда Вирсамани представился и один из стражей отправился куда-то на территорию поместья, а затем вернулся, его пропустили.

Внутренний двор остался прежним, чего не скажешь о поместье. За десять лет его неоднократно перестраивали, а может быть, и достраивали, при этом дом несколько раз поменял форму. Например, Вирсамани не помнил башенку посредине, а обе башни по сторонам стали выше на один или два этажа.

И на этот раз никто не вышел его встречать. Вирсамани не ждал, что на ступеньках появится сам номарх, но он вполне мог отправить кого-то из слуг. Ни те, ни другой так и не появились. Те два солдата у ворот были единственными, кого Вирсамани встретил за все время.

Он поднялся по мраморной лестнице к двери, которая оказалась слегка приоткрыта. Мрамор был редким и дорогим материалом. Ближайшие каменоломни, где добывали такой камень, располагались в пятистах верстах к югу. Это означало, что для того, чтобы привезти сюда все это великолепие, нужно было потратить немалые деньги. Вирсамани уже и забыл, что главное для богачей – не столько само богатство, сколько возможность продемонстрировать его другим.

Поднявшись по ступеням, Вирсамани толкнул дверь. Он переступил порог. И вместе с тем нахлынули воспоминания.

***

Они напоминали кровавый вихрь, в котором Вирсамани тонул. Все было красным: стены и пол вокруг, его собственная одежда, гневное лицо номарха; он что-то кричал, однако Вирсамани не пытался разобрать слова. Вместо этого он вдыхал запах крови – целебный аромат, проникающий глубоко в легкие. В какой-то момент ему пришло в голову, что, если кровь ангелов распылить в воздухе, можно излечить весь мир. Нужно лишь достаточное количество крови…

Внутри его встретил один из слуг и проводил к широкой двери. За дверью находилась библиотека: книжные шкафы, письменный стол. Свет сюда попадал сквозь огромные окна, забранные цветным стеклом. Витражи изображали религиозные сцены. Сюжеты были незамысловатыми, но производили впечатление. Возможно, дело в падающем снаружи свете? Или в том, как выгодно блики красного, зеленого и голубого лежали на потемневшей от времени столешнице?

За столом в окружении бумаг восседал номарх. За прошедшие годы он порядком постарел и выглядел не на десять, а на все двадцать лет старше.

Прежде чем распахнуть дверь, слуга постучал и, получив ответ, впустил Вирсамани внутрь. Однако теперь номарх не подавал никаких признаков, что заметил гостя и продолжал сидеть, целиком погруженный в чтение некого документа. В его правой руке застыло увеличительное стекло в золотой оправе.

Вирсамани слишком хорошо помнил эту манеру своего бывшего нанимателя, вот только на этот раз ему не требовалось дозволения принять стойку «вольно» или сесть в кресло. Чем он и воспользовался. Без особых церемоний Вирсамани опустился в кресло и закинул ногу за ногу.

Еще некоторое время номарх пробегал бумаги глазами, а Вирсамани молчал. Арзименда Нивиль, номарх Завораша, был крупным мужчиной среднего возраста, гладко выбритый, ухоженный, с пронзительным взглядом внимательных голубых глаз. Этот взгляд Вирсамани хорошо помнил, и мог поклясться, что с годами глаза номарха ничуть не потускнели.

Покрутив увеличительное стекло в руке, Нивиль отложил бумагу и посмотрел на сидевшего в кресле Вирсамани.

- Явился, – начал он без лишних предисловий.

Бывший офицер кинул.

- Хорошо. Я знал, что так и будет.

На это Вирсамани только пожал плечами.

- Вижу, проклятая дудка все еще при тебе, – покачал головой Арзименда, – Многие знают, что это такое?

- Думаю, немногие.

Некоторое время номарх разглядывал Вирсамани. Бывший офицер знал, что одежда на нем пыльная, а обувь грязная, но даже не пытался исправить ничего из этого.

Наконец Нивиль прервал затянувшееся молчание.

- Десять лет, – сказал он, – Столько прошло, ведь так?

Вирсамани посмотрел на бумаги, разложенные на столе, и внезапно понял, что в них не было никакого смысла. Перед ним лежали просто случайные документы, которые номарх вытащил из стопки в последний момент.

- Ты ведь пригласил меня не за тем, чтобы вспоминать о прошлом. А кроме того, это ведь ты меня выгнал…

В воздухе повисла пауза. Вирсамани сознательно перешел на «ты», ведь Арзименда Нивиль больше не являлся ему ни господином, ни нанимателем. Впрочем, все шло к тому, что как раз последнее могло измениться в любой момент.

- Ну все, хватит, – номарх хлопнул ладонью по столу, по документам перед собой, словно в один момент решил покончить с каким-то затянувшимся и бесконечно надоевшим делом.

Про себя Вирсамани подумал, что дело действительно «затянулось». Все эти десять лет обида на номарха только крепла.

– Это все из-за тебя, – сказал Арзименда Нивиль, поднимаясь, – Из-за твоей… выходки.

Он указал на дудочку.

– Это того стоило?

Вирсамани молча кивнул.

- А вот мне…, – Возвышаясь над столом, Арзименда водрузил тяжелые кулаки на столешницу и наклонился к бывшему офицеру, – Мне это стоило ангела.

Вместо ответа Вирсамани покачал головой.

- Где Дагал?

- Исчез.

- Исчез?

- Исчез, пропал, испарился, – номарх вновь опустился в кресло, – Наверняка бежал.

- И что теперь? Я должен найти его?

Некоторое время Арзименда Нивиль, номарх Завораша, молчал, глядя на него из-за тяжело опущенных бровей.

- Не Дагала, – наконец сказал он, – Моего сына. Ты должен найти и вернуть моего сына.

ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

За тридцать лет до вышеописанных событий

Поначалу они нашли всего лишь скелет и ничего не поняли. Кости были старыми и пыльными. С виду это было похоже на скелет человека, только какой-то неправильный. Кости были... тоньше, что ли. Сам же скелет бы просто огромного роста, на два локтя выше любого человека в отряде. А еще у него были крылья. То, что осталось от перьев, впечаталось в землю подобно диковинному вееру. Кто-то из отряда заметил, что раньше на этих костях находились веревки. И действительно, хотя материал веревок почти истлел, было хорошо видно, что при жизни у ангела были связаны за спиной крылья. Вирсамани тогда и в голову прийти не могло, что обитатель одного из небесных островов мог разбиться на смерть. Мысль казалась абсурдной, нелепой... спустя какое-то время вслух проговорил ее Дагал.

Дагал был вторым офицером. Всего их отряд насчитывал два десятка человек, включая двух канониров и одинокого грума, хотя лошадей в их отряде не было. Присутствие последнего Вирсамани списал на канцелярскую ошибку. Дагал же утверждал, что приставить к ним в отряд «лошадника» было чьей-то грубой шуткой. Так или иначе, груму оружие не полагалось. Он шел позади, опираясь на длинную палку, которую достал неизвестно где – в округе не росло ни единого дерева. Внезапно грум выступил вперед и коснулся палкой костей. То ли он сделал это слишком неосторожно, то ли кости были необыкновенно старыми... Скелет крылатого обрушился внутрь, словно был сделан из песка. Ребра, таз, позвоночник – все слилось в бесформенную груду. Невредимым остался лишь череп. Череп и большие берцовые кости.

Вирсамани наклонился и взял одну. Кость не рассыпалась у него в руках. Напротив, она была крепкой настолько, что могла послужить оружием. Вирсамани несколько раз взмахнул костью в воздухе...

***

В следующий раз они нашли не кости, а тело.

Их отряд продвигался на юг. Правда, теперь с куда меньшей скоростью. Пара часов на привал и короткий сон не помогли восстановить силы, а наоборот, сделали людей в отряде еще более уставшими и раздраженными. В основном – из-за странных шумов, доносящихся в ночи.

Их пугались даже часовые, вздрагивавшие в ночи от каждого непонятного звука. Все они не отрывали рук от оружия до самого рассвета, и первые лучи солнца застали их с выставленным вперед штыками. Вирсамани, который и сам не сомкнул глаз эти несколько часов, оглядывался по сторонам.

Лагерь спешно свернули и отряд выдвинулся дальше. Быстрее всех шагал грум, а оба канонира тащились сзади, ведь им приходилось тянуть за собой пушку. Именно лошадник нашел первые перья.

Перья были везде. Однажды в детстве Вирсамани и еще несколько мальчишек устроили бои на подушках. Одна из них лопнула и в результате весь дом оказался усеян гусиным пухом. Вирсамани осторожно ступал по белому покрывалу. Кто-то присвистнул за его спиной. Капитан не удержался и обернулся. Это был Дагал. Офицер опустил самострел и теперь опирался на него как на костыль. Вирсамани понял, что свое оружие он по-прежнему держит наготове, хотя давно было понятно, что никакого противника рядом нет.

Просто ветер. Просто шлепки падающих тел.

Ангела они нашли неподалеку. Тело рухнуло с небывалой высоты, смяв чахлый колючий куст. От удара в земле образовалась воронка, похожая на отпечаток пальца в мягком тесте. Тело ангела было изуродовано. Даже неопытным глазом было видно: дело не только в ранах от падения. На коже крылатого тут и там виднелись многочисленные порезы. Крылья ангела были связаны за спиной.

Вирсамани обошел место падения. Дагал стоял рядом, не спуская с ангела глаз, словно ожидал, будто тот с минуты на минуту воспарит. Однако ангел был мертв.

- Мертвее мертвого, – резюмировал Дагал, и Вирсамани вздрогнул от неожиданности, уверенный, что каким-то образом офицер прочел его мысли.

- Ничего не поделаешь, – сказал Вирсамани, затем поднял голову. Над ними было чистое небо, ни облачка, – вот уж, повезло, так повезло.

Канониры, задыхаясь, подкатили пушку. С них ручьями тек пот, некоторое время оба шумно пили воду и наперебой вздыхали. Остальные в отряде застыли в молчании. Все два десятка человек – и никто не произносит ни слова.

Вирсамани подумал, что вряд ли кто-нибудь из них видел ангела. Живого – точно нет. А тут целых два, даром что мертвых. Хотя, можно ли было считать ангелом в полном смысле те пыльные кости?

Вирсамани сплюнул на песок. От этих мыслей кружилась голова и делалось дурно. Несчастного связали, истязали, а затем сбросили с одного из небесных островов. Краем глаза Вирсамани уловил движение. Повернулся, увидел, как солдаты торопливо подбирают что-то с земли. Догадался: собирают перья. Считалось, что ангельские перья приносят удачу. Иронично, ведь самому ангелу удачи они не принесли...

Вирсамани перевел взгляд на крылья ангела, которые все еще были связаны и почему-то подумал о том, что веревка самая обычная, такая же, какой пользовался он сам. Неужели на Небесных островах есть что-то приземленное, обыденное? Хотя, если хорошенько подумать, ответ был прямо перед ним. Ибо что может быть низменнее и грязнее циничного убийства? Вирсамани вновь поднял голову. Подобное с ангелом могли сотворить только его же соплеменники. Не обошлось и без хищников. Перья, разбросанные вокруг, были тому подтверждением. Наверняка какие-то зверьки добрались до тела, но пир длился недолго – падальщиков спугнул приближающийся отряд.

Наверняка ангела стоило бы похоронить, но у них не было на это времени. Ветер и солнце, продумал Вирсамани, очистят кости даже раньше, чем это сделают черви в земле.

За несколько часов они наткнулись на трупы еще трех ангелов. У всех них за спиной были связаны крылья, и само собой, все были мертвы.

Солдаты больше не собирали перья. Никто больше не обсуждал кошмарные находки вслух. Солдаты перешептывались, но чаще обменивались многозначительными взглядами.

Так продолжалось до следующего привала. Только расположившись у огня, люди смогли немного успокоиться. А затем Вирсамани достал ангельскую кость и принялся скрести ее ножом...

- Нет, с тобой определенно что-то не так, – покачал головой Дагал, – Что-то не в порядке.

Вирсамани не ответил. Вместо этого с удвоенной силой налег на нож, пытаясь проделать в кости отверстие. Выходило неаккуратно; кость крошилась, края отверстия были зазубренными и напоминали маленькие хищные рты. Вирсамани уже трижды поранил руку, и теперь крохотные капельки крови поблескивали на смуглой коже офицера.

В очередной раз сдув костную пыль, Вирсамани поднес кость к глазам и заглянул внутрь. При этом смотрел он на Дагала. Уловив смысл послания, Дагал кивнул.

- О чем я и говорю.

- Я сам по себе, – ответил Вирсамани, не прекращая работать.

Отверстий было уже два, и по их расположению и общему виду заготовки можно было сказать, что перед Дагалом не очень умелая попытка создать музыкальный инструмент наподобие дудочки или свирели. Работа была грубой, а материал – вряд ли пригодным для такой цели.

- Послушай, – начал Дагал, но не договорил. В этот момент нож соскользнул с кости и буквально располосовал Вирсамани руку. Острое лезвие вошло в кожу и мышцы, брызнула кровь.

Лицо Вирсамани исказилось, но не от боли, а от гнева. Вскочив, он швырнул кость в костер. Затем, ничего не говоря, скрылся в темноте.

Раздался треск: в огне кость лопнула и тут же рассыпалась в прах.

- А ну-ка, – крикнул Дагал солдатам, – подбросьте еще веток.

Тем временем Вирсамани шагал прочь от лагеря. Окровавленный нож так и остался в его руке.

***

В постепенно сгущающихся сумерках Вирсамани уходил все дальше от лагеря. Все осталось позади: огонь костра и собравшиеся вокруг него тени, как и тени часовых, замерших широким кольцом вокруг. В последние дни они удвоили количество часовых, поэтому людей не хватало настолько, что даже он, офицер, обязан был нести свою вахту, чтобы дать возможность отдохнуть другим. Впрочем, сейчас Вирсамани считал, что в лагере этой ночью способны обойтись без него.

На мгновение его мысли вернулись к виденному накануне: к распростертым на земле телам ангелов. Им тоже не оставили выбора? Или закончить так свои дни – это и был их выбор?

Одна за другой над головой вспыхивали звезды. Вирсамани шел, не разбирая дороги. Да и не было никаких дорог. Не было никаких ориентиров. Ни единого дерева, только чахлые кусты, больше похожие на пучки редких волос, покрывающих старческую голову. Листва на них не росла, а стебли напоминали крысиные хвосты. Почему-то, когда Вирсамани касался их, у него возникало чувство брезгливости.

Взошедшая высоко луна не грела, несмотря на красный словно у вечернего светила, цвет. Ее света хватало ровно на то, чтобы видеть очертания предметов: кустов, редких камней, но было недостаточно, чтобы разглядеть что-то дальше собственного носа.

Это и подвело Вирсамани. Один неосторожный шаг, и его нога провалилась в пустоту, а сам он, кувыркнувшись, полетел в пропасть.

Удар, еще удар. Вирсамани слышал, как хлопает по земле его тяжелая амуниция. Куртка треснула по швам, а затем уже что-то треснуло внутри его тела, как будто чьи-то невидимые пальцы переломили сухую ветку.

Падать пришлось недолго. Страха не было вовсе; он просто не успел испугаться. Вирсамани пришел в себя уже внизу, лежа в пыли и глядя на быстро темнеющее небо над головой. А вот боль не заставила себя ждать: руку стремительно сжало, вывернуло, и Вирсамани почувствовал, как вверх по жилам устремляется поток пульсирующей крови, несущей боль. Как будто это ощущение и в самом деле было чем-то материальным, чем-то таким, что могло переноситься по кровотоку словно яд. Боль захлестнула его. Еще мгновение - и он готов был соскользнуть в нее, раствориться в ней.

Над его головой ослепительно сверкали звезды - и как получилось, что ночь уже наступила?

Это напомнило Вирсамани другой вечер много лет назад.

Он точно так же лежал на холодной земле, чувствуя, как боль растекается по всему телу. Пожалуй, это был первый раз, когда он познакомился с настоящей болью. Не с тем мимолетным и кратковременным неудобством, которым может быть боль, скажем от неосторожного пореза или ушибленной ноги. Нет, эта боль была всеобъемлющей как… как чернота у него над головой.

Тогда, много лет назад, он узнал одно: боль может быть не только захватчиком, без спроса вторгающимся в тело, но и спутником в долгой-предолгой дороге. Кроме этого, он помнил немногое: бешеную скорость, удары ветра в лицо и то, как внезапно мир перевернулся перед глазами. Вернее, перевернулся не мир, а он сам. Мгновение назад он изо всех сил давил на педали велосипеда, а теперь лежал на земле, и единственное, что видел кроме темнеющего над головой неба – это бешено вращающееся колесо без доброй половины спиц.

После того падения пришлось еще долго восстанавливаться. У него оказались сломаны ребра, левая рука, и лишь Всевоплощенный знает, что еще.

Но главное – велосипед. Эта штука стоила слишком дорого, и почти никто в их деревне не мог позволить себе такой. За исключением пары ребят, родители которых принадлежали к небольшому числу местных богачей.

Конечно спустя годы Вирсамани посмеялся бы над тем, кто казался ему богачом. Однако в те годы любой, у кого за душой было больше пары монет на кружку пива себе и полбуханки хлеба – своей семье, по праву мог называться человеком состоятельным.

Но не его отец.

В округе их семья считалась едва ли не самой бедной.

Настолько, что до шести лет Вирсамани делил с остальными братьями место на полу, кутаясь в старый отцовский полушубок, а в семь лет и вовсе отправился спать на улицу, так как прекратил помещаться в крохотной лачуге из досок и мусора. Он всегда был выше любого из сверстников, видимо поэтому, будучи пойманным на первой же краже, едва избежал виселицы: разгневанные горожане хотели вздернуть наглеца. Лишь случайность помогла Вирсамани избежать казни: его узнал кто-то из соседей. Разумеется, ребенка вешать никто не собирался, поэтому после непродолжительной, но довольно болезненной порки, его отпустили на все четыре стороны.

Можно сказать, легко отделался.

В следующий раз ему повезло не так сильно.

Возможно, всю эту историю с велосипедом и удалось бы скрыть. Даже то, что домой он вернулся бы весь израненный, и потом пришлось бы искать лекаря, согласного за небольшую плату собрать поломанные кости. Никто и никогда не узнал бы, что исчезновение велосипеда – его – Вирсамани – рук дело. Не было ни свидетелей его бешеного заезда, ни того, как он без спроса брал вещь, ему не принадлежавшую.

Возможно…

Но, похоже, в тот раз судьба решила быть к нему менее благосклонной. Когда Вирсамани посмотрел вниз, недоумевая, откуда исходит разливающаяся по коже теплота, то увидел, что обломок велосипедной рамы торчит у него из ноги, по-дурацки оттопырив штанину и без того нелепых брюк…

В тот день боль не только заявила о себе, но и научила его кое-чему.

Терпению.

Или же это называлось смирением?

Возможно, то и другое – одно и то же?

И сейчас, много лет спустя, лежа на холодной земле, Вирсамани понял, что звезды над ним – те же самые.

Запахи были теми же самыми… И звуки.

Впрочем, нет. Звуки как раз отличались. Не было той гнетущей тишины, что образовалась сразу за грохотом и треском его падения с велосипеда. Не было скрипа чудом уцелевшего колеса и позвякивания цепей на сломанной пополам раме каждый раз, когда он пытался шевелить раненой ногой. Теперь до его слуха доносились лишь ритмичные хлопки, как будто некий ребенок раз за разом ударял ладошкой по земле - просто так, для забавы.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Импровизированный барабан откликался лишь глухим звуком.

Как и много лет назад, Вирсамани понадобилось время, чтобы осознать произошедшее. Сверзится в овраг в темноте – что могло быть глупее? И все же он не спешил подниматься на ноги.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Звук шел откуда-то из темноты. И судя по всему, его источник располагался неподалеку.

Вирсамани аккуратно повернулся на бок, привстал на локте, поправляя амуницию. Металлические застежки при этом предательски звякнули. Боясь потревожить невидимого соседа, он прислушался: странные звуки, идущие из темноты, при этом не прекратились.

Он бегло проверил оружие. При нем была лишь короткая сабля. Нож, помещавшийся в специальном кармане в голенище сапога, он потерял при падении. Ну и пусть.

Вирсамани осторожно поднялся. При этом ему пришлось прислушиваться сразу ко всему: к необычному шуму и к своим собственным ощущениям. Было бы неприятно перенести вес на, скажем, сломанную ногу, но еще более неприятным было бы столкнуться с врагом, стоя на четвереньках.

Осторожно, так, чтобы не спугнуть предполагаемого противника, он двинулся по дну оврага.

Очевидно, в весеннее половодье здесь протекал ручей. Почва под ногами была сырой и мягкой, попадались мелкие сучки и обломки дерева. Раз или два он чуть не упал, споткнувшись об особенно крупные сучья.

Хлопки не прекращались.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Несколько ударов сердца назад, еще лежа на земле, он думал о том, как небо и звезды над головой поразительно похожи на те, что он видел много лет назад, сверзившись с краденого велосипеда. И запах был похож. Однако теперь запах изменился. Больше не пахло стылой землей, камнями и плесенью от старого, ни на что не годного дерева - такими сучьями даже костер не растопить, одна труха. Ко всем этим запахам неожиданно добавилась вонь разложения.

Пригнувшись, он осторожно пробирался вперед, пока запах не стал невыносимым, а его ноги не уперлись во что-то, что никак не могло быть древесной трухой.

К тому времени он уже знал, что перед ним мертвец.

Тело было изуродовано, изрезано, исковеркано еще до падения с огромной высоты, но даже в темноте Вирсамани смог разобрать очертания крыльев.

Перед ним был ангел.

Судя по всему, тело пролежало здесь довольно долго. Настолько, что одежда крылатого истлела, а вместе с ней истлела и плоть. Кое-где обнажились кости. Они выглядели островками среди серой, пожухшей плоти - лишнее напоминание о том, чем этому тело предстоит стать. В скудном свете Вирсамани видел лицо ангела - торчащие из безгубого рта зубы, обозначившиеся сухожилия шеи, скрюченные пальцы рук, как будто в последней попытке удержаться за ускользающую жизнь.

Вирсамани повидал достаточно трупов, чтобы понимать, что ангел был мертв уже несколько дней, если не недель. А значит, никаких звуков издавать он не мог.

Перебравшись через тело, он направился дальше. Здесь дно ручья расширялось, переходя в широкую пойму. Наверняка, в былые времена здесь было небольшое болото или даже озерцо, но теперь его пологие склоны обвалились, обнажив корни давно мертвых деревьев и всякий мусор. На мгновение Вирсамани показалось, что он стоит внутри каверны посреди огромного гнилого зуба.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Теперь хлопки стали слышны куда отчетливей. То, что поначалу казалось ударами ладошкой по сырой земле, теперь слышалось как чьи-то глуховатые притопывания.

Внезапно Вирсамани увидел впереди движение. Что-то шевельнулось буквально в двух-трех саженях, а затем раздался все тот же злосчастный хлопок.

Хлоп.

И вдруг Вирсамани осенила догадка. Подозрение возникло в тот момент, когда после очередного хлопка он увидел в окружающих сумерках движение чего-то более светлого.

Оставшиеся несколько саженей он преодолел особо не таясь. Он уже не сомневался, что увидит.

Знал – но не значит «был готов»

Последний шаг он сделал, затаив дыхание.

На земле перед ним лежал ангел. Одно его крыло поднялось, но тут же упало, гулко шлепнув на земле.

Хлоп.

Только спустя несколько ударов сердца Вирсамани понял, что так и не выдохнул.

Живой. Перед ним был живой ангел.

Зачарованный, он смотрел, как крыло в очередной раз поднимается, но только для того, чтобы бессильно упасть в грязь.

Хлоп.

***

Живой ангел. Перед ним был живой ангел. Искалеченный, раненый, наверняка – умирающий, но все же живой. На мгновение Вирсамани остолбенел. Все его обостренные до этого чувства схлынули, оставив после себя холодный интерес - он не впервые видел ангела, но впервые наблюдал, как тот шевелится, пытается встать и падает, словно изломанная кукла.

Или словно марионетка в руках у неопытного кукловода, добавил он про себя. Как будто гигантская рука там, в небесах пыталась управлять очередной бездушной тварью, однако веревки оказались перерезаны, сочленения суставов высохли и развалились…

Безвольная, безжизненная кукла силилась встать на ноги, но не могла осилить даже этого. Все, на что она была способна – это смотреть слепыми черными глазами на Вирсамани. Нет, поправил он себя, не слепыми – эти глаза были зрячими, такими же, как и у него самого, однако по некой странной прихоти природы были лишены зрачков и белков. Словно черные камни, вставленные в глазницы. Единственное, что можно было в них рассмотреть – это свое собственное отражение. Иногда – смущенное, но чаще – испуганное, ведь смотреть приходилось в глаза себе же. В таких лишенных зрачков глазах было невозможно разглядеть никаких эмоций.

Было лишено эмоций и лицо ангела. Он был сильно ранен и, очевидно, страдал, однако ничем не показывал этого. Вирсамани ожидал увидеть на его лице проявления боли, однако оно оставалось бесстрастным как будто высеченным из мрамора. Почему-то это разозлило солдата.

Ангелы и так были существами иного порядка: неземными, таинственными. Пока мертвые ангелы не посыпались с небес, встретить кого-то из них было делом практически невероятным. Теперь же один их них смотрел прямо в лицо Вирсамани, и при этом не проявлял ни страха, ни любопытства. Точно с таким же выражением неразумный зверь взирает в пустоту перед собой – без мыслей, без цели. Однако ангел был разумным: одежда на нем выглядела дорогой и хорошо пошитой, ремни на поясе были лучшего качества, чем у самого Вирсамани, а пряжки были сделаны – из чего? Из золота? Солдаты и раньше находили трупы ангелов в одежде и не переставали удивляться: откуда у обитателей небесных городов были все эти материалы? Откуда у них кожа, сталь и даже золото? Возможно, знай о Ремесленниках сна и тех, кто был способен «выхватывать» вещи из сновидений, Вирсамани удивился бы куда больше…

Ночь не была абсолютной. Луна взошла высоко и Вирсамани неожиданно понял, что оказался в одиночестве среди пустоши, вдали от собственных солдат, да еще с ангелом в придачу. Тем временем крылатый не отрывал от него взгляда злобных темных глаз. Вирсамани шагнул ближе. Получилось так, что он зацепил носком сапога землю и пригоршня ее полетела ангелу в лицо. Вышло ненамеренно, но Вирсамани обрадовался такому стечению, обстоятельств – на время ангелу пришлось зажмуриться и некоторое время трясти головой, пытаясь избавиться от песка в глазах. На время злобный взгляд исчез. Это обрадовало солдата.

Вирсамани никогда не слышал, как звучит ангельская речь. По правде сказать, он не задумывался, если ли у ангелов свой язык и как он мог бы звучать. Поэтому, когда ангел нежданно распахнул рот и беззвучно задвигал бледными, червеобразными губами, это вполне могло быть нечто сказанное на ангельском языке.

Мольба о помощи? Или угроза? Предостережение?

Вирсамани шагнул ближе, рассматривая ангела. Тот был довольно высоким. А крылья – те оказались просто огромными. Каждое из них было размером с небольшой парус, а вместе они достигали в ширину полдюжины саженей. Наверняка издали парящий ангел в небе походил на зависшую в пустоте огромную букву «Т». На мгновение Вирсамани представил себе, как выглядели бы одновременно десятки ангелов... Впрочем, даже один ангел выглядел впечатляюще. Настолько, что обычно уверенный в себе Вирсамани внезапно ощутил приступ тревоги. Даже в окружающем полумраке эти глаза, эта бледная гладкая кожа, это тонкие птичьи черты казались не просто неземным творением, они казались чем-то пугающим.

Губы ангела по-прежнему шевелились, глаза неотрывно следили за Вирсамани. Сам крылатый стал как будто больше, вытянулся, и, кажется, теперь не просто лежал, распластавшись на земле, а как будто парил над нею…

Только сейчас Вирсамани обратил внимание на кровавое пятно вокруг ангела. В свете луны кровь казалась черной… Или она и в самом деле была черной? Когда он вновь посмотрел на крылатого, оказалось, что тот не лежит, как прежде, а приподнимается на одной руке. В то же время другая его рука тянулась к Вирсамани.

Длинные тонкие пальцы с острыми птичьими когтями могли бы с легкостью разорвать плоть и даже кожу легкого доспеха, но почему-то Вирсамани не испытывал опасений. Загипнотизированный взглядом непроницаемых глаз ангела, он сделал шаг ближе.

- Командир!

Голос пришел откуда-то из темноты, эхом отразился от камней и немногочисленных деревьев. Голос был смутно знакомым и где-то на окраине сознания Вирсамани родилась мысль: его ищут. Впрочем, она тут же исчезла, растворилась, вытесненная взглядом ангела. Этот взгляд... Собственный разум вдруг показался Вирсамани таким же ненадежным и мимолетным, как песчаная дамба, построенная ребенком поперек горного ручья.

Затем крик повторился.

Он был не важен, этот голос. Гораздо важнее были глаза ангела - нацеленные на него как дула смертоносных орудий. С тем же успехом эти начисто лишенные белков, равномерно черные и слегка выпученные глаза могли быть пустыми провалами, ведущими в никуда. Да, что там говорить... Такими они и были.

- Командир!

Голос, прозвучавший совсем рядом неожиданно вывел Вирсамани из ступора. Внезапно он понял, что ангельская рука лежит у него на шее, а острые когти крылатого впиваются прямиком в плоть, грозя проткнуть гортань...

- Командир, сюда, - раздался все тот же голос, и некая сила отдернула Вирсамани в сторону, высвобождая из оков хватки. Не устояв на ногах, солдат рухнул навзничь, и его рука сама собой уже нащупывала рукоятку клинка, рукоятку самострела. Все, что угодно, способное стать оружием.

***

Итак, сам номарх обратился к нему с просьбой. Не такая уже неожиданность, если подумать. Вирсамани был уверен, что за исключением его самого, в городе едва ли найдется пара следопытов, способных выследить и найти кого-то. Одним из них был Мензагеррашу Дагал. Однако следом за сыном номарха исчез и он.

Оказалось, в городе многие знали Спитамена. Разумеется, не по имени. И не как сына номарха, нет. В притоне, куда он захаживал за белой смолой, его величали Аристо, видимо, подразумевая происхождение. Один нищий, обитавший в грязном тупике сразу за канализационными стоками, рассказал, что Спитамена чаще всего видели на углу Мясоедской улицы, напротив канала. От того же нищего Вирсамани получил описание: высокий брюнет с длинными волосами и бородой. Подобным образом выглядел каждый второй бродяга в Завораше, и Вирсамани сказал об этом. Тогда нищий снабдил его еще одной деталью: у Спитамена было цветное одеяло.

Ночи в Завораше довольно холодные, и, если тебе приходится спать на улице, одеяло просто необходимо. По тому, как нищий говорил об этом, было понятно, что одеяло давно являлось предметом его желаний.

Отправившись на набережную, Вирсамани не нашел там ничего, кроме следов крови, которые давно превратились в черные пятна, едва различимые на грязных камнях. Чуть позже неподалеку он разыскал человека, зябко кутающегося в цветное одеяло. Без сомнения это было одеяло, которое принадлежало Спитамену.

Увидев, что к нему приближаются, человек бросился бежать. Здесь Вирсамани отметил, что для того, кто регулярно недоедает и спит на улице, этот тип двигался довольно проворно. Насколько, что самому Вирсамани пришлось побегать. Удивительная деталь: убегая, этот человек ни на секунду не выпускал из рук одеяла. Наверное, на здешних улицах это и вправду была ценная вещь.

Наконец Вирсамани прижал беглеца к стене, приставив к его горлу лезвие ножа. Беглецом оказалась девушка лет тринадцати-четырнадцати, совсем еще ребенок. Большие серые глаза на детском лице смотрели с вызовом. Одновременно в них читалась какая-то обреченность, так что Вирсамани понял, что перережь он ей глотку прямо сейчас, ни для кого это не станет неожиданностью: ни для властей, ни для других обитателей улиц, ни даже для нее самой.

Девушка не знала Спитамена лично, но была уверена, что раз тот не всплыл на поверхность после того, как солдаты открыли стрельбу, то наверняка он мертв.

- Застрелили или утонул. А может и то, и другое одновременно, – зло выпалила она.

По ее словам, после того как все улеглось, она пробралась на набережную и стащила брошенное одело, а также миску для подаяний. Миску она в первый же день обменяла на объедки в одном из постоялых дворов.

Все это не интересовало Вирсамани. Оставив девушку зябко кутаться в одеяло посреди грязного переулка, он отправился дальше. Он уже знал, что сына номарха среди погибших не было. Стоя на набережной на том самом месте, где еще недавно стоял Спитамен, капитан пытался нарисовать в воображении карту канала. Каждому, кто прожил в Завораше достаточно, было известно, что во многих местах канал разветвляется, впадая в мелкие ручейки и наполняя городские канавы, где вода может стоять месяцами. По сути дела, его рисунок меняется так же быстро как линии на песке. Мало того, часть пути канал и вовсе проходит под землей. Никто не знает, насколько затоплены прибрежные части, и куда может привести поток. Бывали случаи, когда течение выносило предметы с другого конца города. Чаще всего это были трупы животных, но иногда встречались и люди – погибшие от рук грабителей, жертвы несчастных случаев, одиночки-самоубийцы.

Так было и с тем телом, которое Спитамена заставили доставать из воды?

Конечно же, никто не знал, что принуждает к грязной и унизительной работе сына номарха. Вирсамани слышал, что приказ стрелять отдал сам Дагал, а это означало, что глава тайной службы тоже не всеведущ. Почему-то эта мысль развеселила Вирсамани. Стоя на набережной и глядя в мутные воды канала, он улыбался, и каждый прохожий, рискнувший явиться на набережную после наступления темноты, готов был подтвердить: в этой улыбке не было ничего хорошего.

Глава 6. За плотно затворенной дверью

Три недели назад у Папста не было ничего, за исключением таблички с дурацкой надписью и пары заготовленных историй, что были призваны стать некими «предсказаниями будущего». Что и говорить, у него не было даже идей, как можно обыграть пресловутое «исполнение желаний», буде кто сподобился заплатить за нечто подобное. Впрочем, вид оборванного и грязного дервиша, наверняка останавливал многих. Какие там «исполнения желаний» первого встречного, если этот тип не в состоянии заработать на кусок хлеба. Или на целую одежду. Или на ванную.

Однако все изменилось, когда в руки Папсту попал вожделенный пузырек с эссенцией. Чьи воспоминания он хранил? Отпечаток чьей личности нес? Это и предстояло узнать дервишу, стремительно удаляющемуся от постоялого двора, где продолжал спать пьяным сном уже бывший владелец чудесного пузырька...

Поиски привели его на темную улочку, по сути, тупик, в конце которого дремал одинокий пес. Когда, шурша своими многочисленными лентами, дервиш приблизился, пес поднял голову и открыл один глаз. Лаять он не стал, а Папст, решив не искушать судьбу лишний раз, поспешно ретировался. В соседнем дворе не оказалось ни собак, ни других ненужных свидетелей. Наконец-то можно было попробовать содержимое пузырька.

До этого Папст уже имел опыт обращения с разными наркотиками. Кек - самый распространенный вид отравы, можно было задешево купить почти повсеместно, однако все, что могла дать белая смола – это кратковременное расслабление и немного эйфории. Были и другие наркотики, в том числе чрезвычайно редкие, такие, которые изготавливались из крови, плоти и костной муки других наркоманов. Одни из них открывали в сознании двери, другие уносили это сознание прочь, к неизведанным мирам. Однако действие любого наркотика когда-либо заканчивалось. И тогда Папст вновь оказывался там, где был до этого: на улице, в грязи, одинокий и жалкий. При этом сам Папст считал себя кем-то вроде искателя... и даже не новых ощущений, а нового опыта. Где-то между вольным художником, находящемся в постоянном поиске вдохновения и воображаемым мореплавателем, отправившимся покорять новые земли. Разумеется, все это имело так же мало общего с действительностью, как и мнимые «предсказания».

До того, как стать уличным балаганщиком, наш герой пробовал себя в десятке занятий: от скромного чтеца стихотворных произведений на рыночной площади до кого-то, кого обычно называют «наперсточником». Вся суть этого занятия заключалась в поиске достаточно доверчивых горожан, готовых за небольшую плату угадать содержимое трех передвигаемых стаканчиков, под одним из коих лежит желанная фишка. Угадал - выигрыш твой, не угадал - потерял ставку. Ставили на это дело охотно, невзирая на то, что мало кто выигрывал. Однако больших денег на этом занятии Пасту сколотить не удалось. В какой-то момент на улице, где он в очередной раз развлекал публику, появились несколько людей в черных кожаных туниках и с неприятно зверскими лицами. Толпа, собравшаяся вокруг Папста и очередного «везунчика», делавшего уже не первую попытку угадать, под каким из стаканчиков фишка, тут же растворилась. Причем произошло это настолько быстро, что сам Папст не успел ничего понять, а по-прежнему вращал, перемешивал стаканчики, повторяя нечто вроде «кручу-верчу, запутать хочу». Когда на него упали три тени, вокруг стало необычно тихо, и в этой странной тишине повторяемое Папстом звучало особенно глупо…

Обычно сила любого физического воздействия, применяемого в мире, где действует организованная преступность, сводится к простой формуле: «П-Н-В», что означает соответственно: «предупреждение», «наказание», «возмездие». Он так и не узнал, кто из преступных воротил города послал громил разобраться с ним, зато понял, что приказ был всего лишь предупредить зарвавшегося наперсточника. Очнувшись в богадельне, куда его принесли добрые горожане, Папст не сразу понял, как ему повезло. В том же, что это именно предупреждение, первое и последнее, за которым неминуемо последует наказание, сомневаться не приходилось.

Умирать Папст не планировал, а поэтому, еще лежа на жесткой как дно гроба больничной лавке решил покинуть город как можно скорее. Тех молодчиков он, к слову, больше не видел, не знал их имен, как и того, кто стоял за всем этим. Это в рыцарском романе или в одной из тех поэм, что он читал на площади, отважный герой преследует и находит обидчиков, после чего наступает неминуемая расплата…

Впрочем, Папст вынес необходимые уроки. Он стал осторожнее, внимательнее к мелочам и в разы хитрее. Теперь его предприятие именовалось «Предсказание будущего, исполнение желаний»... И стоит сказать, некоторые из его желаний действительно исполнились.

***

В детстве Папст не отличался физической формой. Он был маленьким, худощавым и болезненным ребенком. Доходило для того, что его собственная мать, которая тоже не блистала сложением и красотой, отказывалась кормить тощего «заморыша». Другие дети дразнили Папста, называли «глистом» и «скелетом», и в лучшем случае избегали, а когда Папст стал достаточно взрослым, чтобы огрызаться в ответ, стали поколачивать.

В пять лет он впервые украл, в шесть впервые попался. Уже в семь лет, будучи достаточно сообразительным, чтобы спланировать кражу и обладая все тем же небольшим телосложением, чтобы пробраться куда угодно, хоть в крысиную нору, Папст стал воровать профессионально.

Поселение, где он родился и жил, располагалось в междуречье Онты и Меноры, почти у самого озера Оровас. Это был городок рыболовов, мастеровых и ремесленников. Соседство с Заворашем некогда сделало его богатым, а война обошла стороной. К тому же близость к западу позволила попадать товарам из Ахерона. До войны и Разрушения это были механизмы, позже - металл и детали аппаратов, в том числе и те, что добывали сборщики в болотах Тантарона.

Когда Папсту исполнилось двенадцать, его мать умерла, не оставив единственному отпрыску ничего, кроме множества долгов, дурной славы и лачуги с дырявой крышей. Первое время мальчик оказался на попечении соседей, но, когда из домов у тех стали пропадать вещи, даже самые сердобольные пересмотрели свое отношение к безобидному на первый взгляд «малышу». Единственным, кто продолжал заботиться о сироте, был местный писарь по имени Синпарнас. Возможно потому, что у него, как и у самого мальчика, не было никакого имущества, которое можно было бы стащить. Единственное, что у старика имелось в избытке – это знания, коими он зачем-то стремился поделиться с уличным мальчишкой.

Чтение. Письмо. Стихосложение. Декламация. Выразительное чтение. Уже позже, после смерти старика, Папст пришел к выводу, что Синпарнас просто боялся отойти в мир иной, так и не совершив ничего действительно значимого.

Таким достойным делом для него стало воспитание мальчика. Впрочем, это вовсе не значило, что старик проявлял снисходительность. Напротив: порой его жестокость принимала немыслимые масштабы.

Как ни удивительно, обучение молодого бездельника, письмо и стихосложение – это не единственное, чем занимался Синпарнас. Когда солнце садилось за горизонт и вокруг становилось достаточно темно и прохладно, чтобы жечь свечи, старик раскладывал на старом выщербленном столе деревянные дощечки.

Поначалу Папст думал, что это такая игра. То, как Синпарнас обращался с дощечками, напоминало партию в шашки, только фигуры здесь заменяли эти странные кусочки дерева. Однако, чем больше Папст наблюдал за действиями старика, тем яснее ему становилось: перед ним вовсе не игра, и уж точно не что-то, похожее на шашки.

Во-первых, все дощечки были разного размера. Во-вторых, на каждой из них были символы, и нигде не встречалось двух одинаковых. И наконец, в-третьих: когда старик раскладывал деревяшки, лицо его становилось озабоченным и напряженным. Иногда он подолгу жевал собственные жесткие усы, бормотал что-то вполголоса, и в ряде случаев все это заканчивалось ударом покрытого старческими пятнами (но все еще крепкого, Папст знал это точно), кулака о стол. От того дощечки слетали на пол, и некоторое время затем мальчик помогал старику собрать их вновь.

Символы на них были разными: на одних примитивные черточки, косые линии, пересекающиеся треугольники. На других было изображено нечто более осмысленное, вроде человеческого лица, или руки с оттопыренными пальцами (на разных дощечках руки показывали разное количество перстов: от одного до пяти). И, наконец, был третий вид. Ими Синпарнас дорожил больше всего. Оно и понятно: изображения на них были настолько тонко сработанными, что дощечки напоминали произведения искусства.

Изображения на них также были разными, и точно так же не повторялись дважды: города и люди, тесные улочки, горы, реки, озера. Если присмотреться, то в иных из них можно было увидеть нечто привычное. Отдельные места были настолько знакомыми, что Папст вздрагивал каждый раз, глядя на очередную табличку. Возможно, неизвестный мастер запечатлел местные красоты? Впрочем, все это могло быть не более, чем совпадением. Разве одни реки не похожи на другие? А улочки городов не везде одинаковые?

Этими дощечками Синпарнас очень дорожил.

Однажды Папст спросил у старика, зачем он каждый вечер садится за эту «игру». Вместо ответа старик лишь покачал головой и продолжил раскладывать дощечки. В другой раз он зачем-то подозвал Папста и предложил посмотреть на разложенные деревяшки.

«Узнаешь?», спросил он.

Мальчик покачал головой.

«А прочесть сможешь?»

Стариковская рука указала на россыпь дощечек, где были начертаны незнакомые символы: треугольник, и в нем еще одни, человеческой глаз без радужки, несколько косых линий, перечеркнутых по разу или два, круг, пчела, зигзаг, несколько больших букв – «А», «Я», «О», «Э», овал с вписанным в него кругом и многое другое. Наверняка, символы можно было читать как слова в книге. Возможно, они даже были разложены в осмысленном порядке. Однако если и так, то Папст не уловил его сути.

Он вновь ответил отрицательно.

«Ладно. Чего уж», пробормотал старик и сгреб дощечки в ладонь.

***

Папст долгое время не вспоминал о том разговоре. Были дни, когда старик разрешал ему посмотреть на дощечки, разложенные на столе, но никогда не было случая, чтобы он снисходил до комментариев. Тем сильнее было удивление мальчика, когда однажды вечером Синпарнас усадил его за стол рядом.

«Смотри внимательно», сказал старик, раскладывая первый ряд дощечек.

«Видишь»?

Все, что Папст видел – это кусочки дерева с непонятными рисунками.

Так было поначалу. А затем внезапно его озарило: это гадание.

Предназначение дощечек сразу стало понятно, как и многое другое. Но зачем старик усадил его рядом? Неужели хотел научить и этому искусству? Как будто одного чтения с письмом было недостаточно! Папст, который уже довольно сносно управлялся с чернилами и бумагой, никогда не подумал бы, что у писца может быть столько работы.

Ответ стал ясен минуту спустя.

«Смотри внимательно, вновь повторил старик, расклад всегда одинаковый. Что бы я ни делал, как бы не выкладывал карты - результат один и тот же. Видишь?»

Папсту показалось, что его ответ не так уж важен. Скорее всего, старик позвал его лишь за тем, чтобы лишний раз удостовериться: ему не мерещится то, что он видит.

«Ты уверен?», спросил Папст.

И тут же получил подзатыльник, от которого его голова мотнулась так, что он едва не угодил лбом в столешницу.

Старик сгреб дощечки со стола, тщательно перемешал и принялся раскладывать снова. Когда на столе оказалась половина деревяшек, стало понятно, что и в этот раз расклад будет точно таким же.

В третий раз? Но каким образом?

Старик задумчиво покивал, соглашаясь с какими-то своими мыслями. Затем, видимо, отказавшись от затеи, швырнул оставшиеся деревяшки на стол. Мальчик отметил, что даже после случайного броска они легли в прежнем порядке.

«Но почему?», спросил Папст, рискуя вновь впасть в немилость.

Однако второго подзатыльника не последовало. Вместо этого старик придвинул свечу, усадил мальчика ближе и стал показывать одну дощечку за другой.

***

Гадание оказалось несложным делом. Вскоре Папст обнаружил, что на самом деле был недалек от истины, когда считал, что перед ним некая «игра». Во многом гадание и походило на игру. Вскоре мальчик обнаружил, что это занятие нравится ему гораздо больше, чем чтение или письмо. К тому же ему полюбился спокойный, медитативный ритм, с которым приходилось раскладывать дощечки.

Однако больше всего его завораживали изображения. Внезапно все они обрели смысл. Но если раньше Папст уже видел некоторые из них, то названия почти всех слышал впервые. Колодец тьмы. Безумный каменщик. Обратная лестница. Старуха. Принц. Дразнящая судьба… На последней было изображено нечто неопределенное, перетекающие друг в друга цвета и формы, что менялись в зависимости от угла зрения и даже времени суток. Смотреть подолгу на такой рисунок было невозможно.

«Прежде всего, говорил Синпарнас, нужно усвоить несколько правил. Никогда не гадай ни себе самому, ни близким. Судьбы окружающих тебя людей и твоя собственная переплетены. Знать собственное будущее нам ни к чему».

«Но тогда в чем смысл»?

«Смысл в том, чтобы увидеть возможные варианты».

Папст усвоил эти правила и следовал им, по крайней мере, в начале. А вот старик нарушил самое главное из них практически сразу - как только продемонстрировал мальчику последнюю дощечку. Тайком от Папста он разложил дощечки на столе, некоторое время смотрел на них, а затем, бросив единственное слово «чудовище», сгреб со стола. Ни до того, ни позже, дощечки не образовывали подобное грозное сочетание. Да он и не спрашивал. Больше не спрашивал.

***

Папст не считал, что его прежний опыт был каким-то откровением. Ему не являлись ангелы, когда он лежал на больничной койке после избиения на улице, а мастерство гадателя не давало ключ к тайнам жизни, разве что помогало немного разнообразить досуг.

Пожалуй, единственное, что было более или менее стабильным в жизни будущего дервиша – это гибель близких ему людей. Вскоре смерть настигла и Синпарнаса. Он умер тихо, во сне, и Папст подумал о том, что старик ушел из жизни так же незаметно, как и жил. Все, что Синпарнас оставил мальчику, помещалось в дорожной сумке - письменный прибор и дощечки для гадания.

Папст размышлял над этим, ковыряя восковую пробку на пузырьке с эссенцией. Пробка никак не хотела поддаваться, как будто проверяла степень его настойчивости. Наконец ему удалось соскрести немного воска. При этом руки у Папста дрожали так, что он едва не расстался с содержимым бутылочки. Да, это мог быть сюжет для одного из памфлетов с нравоучительным концом, который так любила городская чернь: вор в шаге от вожделенного сокровища, однако теряет все благодаря собственной глупости. Давясь смехом в тесном переулке, Папст наконец расковырял пробку достаточно, чтобы добраться до эссенции.

Затем, недолго думая, опрокинул пузырек в рот.

Первый глоток скользнул в горло и распустился в желудке сладким цветком. Второй больно ужалил губы, словно их приложили к покрытому инеем куску металла. Этот металл был колючим и резким на вкус как будто кто-то сплавил в один бесформенный ком полсотни швейных игл. И, наконец, третий глоток. На этот раз Папст ощутил, как нечто шевельнулось у него во рту, словно вместе с жидкостью он проглотил живого жука. Насекомое несколько раз коснулось его языка и внутренней поверхности щеки своими колючими лапками, а затем без каких-либо усилий проскользнуло горло.

Папст запаниковал. Тот человек подменил содержимое бутылочки! Возможно, налил внутрь яд, а он, дурак, не задумываясь, выпил…

Однако в следующую секунду воспоминания обрушились на него с невиданной яростью. Сила их было такова, что Папст покачнулся и едва не упал под напором образов, запахов, звуков и прочего, что определенно не совпадало с его собственным опытом.

***

Папст пришел в себя только на следующий день. Солнце пекло прямо в лицо, однако разбудили его не жаркие лучи, а непонятная возня поблизости. Сквозь сон ему казалось, что рядом кряхтит и стонет дикий зверь. В сознании всплыли картины терзающих свои жертвы хищников, и это окончательно прогнало остатки сна.

Папст вскочил на ноги, чем до смерти напугал тощего пса, что рылся в отбросах неподалеку. Пес буквально подпрыгнул в воздух, упал и ринулся прочь из тупика.

Только сейчас Папст осмотрелся и понял, где оказался. Это был не жилой район, здесь вообще не было крылечек и дверей, а выходившие на тупик окна смотрели недружелюбно, прищуренными злыми взглядами суровых бойниц… или тюремных клетей.

Папст тряхнул головой, пытаясь вспомнить, как сюда попал. Он помнил, как ложился спать в ночлежке, как крался к незнакомцу в попытке завладеть вожделенным пузырьком... Затем то, как бежал в темноте, блуждал в поисках достаточно укромного места, пока не отыскал этот уголок.

Все это проскользнуло с памяти Паста за мгновение. После этого вихрем понеслись какие-то чужие воспоминания: небо цвета обожженной глины, темная вода под ногами, а внизу - не ноги, а палки, словно ступни и голени ампутировали, а в культи вставили издевательски тонкие сучья, на которые невозможно даже опереться.

Уже находясь в своем теле, в этом сумрачном и грязном переулке, Папсту захотелось кричать. Боль пронзила каждую частичку его плоти, которая на глазах распадалась на части - и он замахал руками, пытаясь остановить разрушение собственного тела. Со стороны это выглядело так, будто он отбивался от роя бешеных пчел и наверняка показалось бы комичным любому, но только не самому Папсту, испытывавшему неимоверную, просто невыносимую боль.

Одна часть его рассудка понимала, что боль - всего лишь иллюзия, воспоминания, другая часть отказывалась это признавать. Папст почувствовал себя заключенным в тело трупа, в разлагающуюся, студенистую плоть. Или еще хуже: он внутри гроба. Нет, он сам стал гробом. Все его тело превратилось в безжизненный каркас из дерева и эпоксидной смолы…

На пике боли и тошноты Папст неожиданно сложился пополам: его вырвало на грязную мостовую. В голове грохотало биение крови, но что еще хуже, его перебивали голоса. Много голосов. Все они вещали на разные лады, словно хор умалишенных. Именно поэтому Папст никак не отреагировал на голос, что раздался вдруг рядом.

- Ты глянь-ка, - произнес кто-то развязным тоном, - Еще одна птичка в тупичке.

Папст усилием воли поднял голову. Огромных усилий ему стоило сфокусировать взгляд. Когда это произошло, он разглядел перед собой троих незнакомцев. Они стояли как раз напротив, там, где находился выход из тупика, полностью загораживая его. Теперь, если бы Папст захотел выбраться наружу, ему пришлось бы миновать эту троицу.

Поначалу Папсту показалось, что он вернулся в детство, в те времена, когда его дразнили соседские мальчишки. Именно они называли его «птичкой», «птенчиком» и десятком других, куда менее приятных прозвищ. Однако присмотревшись, он понял, что люди перед ним совсем не похожи на детей. Эти трое были не просто старше и шире в плечах. Их кожа была грязной и покрытой многочисленными татуировками. Вдобавок все они носили оружие - не такое, как у солдат или городской стражи, но не менее опасное. У одного была дубинка со свинцовым шариком на конце, другой щеголял своеобразным кастетом - перчаткой с шипами на костяшках.

Папст уже встречал подобный тип людей: мелкие разбойники, городская голытьба, которая только и умеет, что грабить, пьянствовать и драться.

Дервиш покачал головой. Всегда одно и то же. И хорошо, если бы у него было что брать... Тогда грабители наверняка удовлетворились бы наживой. Однако все, что у него имелось – это мешок со скромными пожитками и пустой флакончик из-под эссенции. Возможно, эти люди приняли его за бутылку с алкоголем? Тогда становилось понятно, почему все трое не потеряли интерес к скромному бродяге. Хотя мог быть и третий вариант: они просто жаждали крови.

Все это пронеслось в голове у Папста за мгновения между тем, как раздались издевательские голоса, и тем, как один из троих, судя по всему, главный, вышел вперед, поигрывая дубинкой.

Папст знал подобное оружие. При всей кажущейся простоте, в умелых руках оно могло быть грозным орудием.

- Что-то я раньше тебя здесь не видел, - сказал обладатель дубинки, грозно надвигаясь. Двое его спутников по-прежнему не сходили с места, справедливо полагая, что у их приятеля хватит сил в одиночку расправиться с чахлым человечком.

Папст понимал, что слова бессильны. Мольбы еще больше распалят гнев нападавших. Сколько раз он сам видел, что случалось с теми, кто пытался взывать к разуму и человечности своих мучителей? Поначалу он сам был таким, но быстро понял, что случается с теми, кто теряет остатки собственного достоинства.

- А ну показывай, что у тебя в торбе.

Папст продолжил отступать.

- Ты оглох?

Вместо ответа дервиш прижал мешок к груди.

- Спрашиваю: ты оглох или просто идиот?

Несколько раз Папста оставляли в покое, стоило ему убедить нападавших, что он всего лишь безобидный дурачок. Впрочем, эти ребята, похоже, были как раз из тех, кому доставляло удовольствие причинять боль слабым.

- Ну, - сказал наступавший, отвратительно ухмыляясь. Его рот был полон почерневших кривых зубов. - Можешь начинать умолять. - И воздел руку с дубинкой вверх, собираясь нанести первый удар.

Папст инстинктивно выбросил ладонь вперед, пытаясь защититься от неумолимо летящего навстречу свинцового навершия и в этот момент произошло нечто невообразимое…

***

Уже позже, кое-как отмыв кровавые пятна с кожи и частично - с одежды в поилке для скота на задах безымянной таверны, он смог, наконец, унять бешеный стук сердца. Произошедшее в том тупике было слишком невероятным, слишком фантастическим… и слишком ужасным, чтобы принять его безоговорочно. Но несмотря на это, Папст чествовал небывалое воодушевление, даже ликование. Приятное покалывание распространялось по всему его телу от пяток до кончиков волос, и в этот момент ему казалось, что его переполняет такая энергия, которой хватило бы на то, чтобы бежать без остановки десяток верст.

В то же время произошедшее напугало его. Ведь троих нападавших, «разбойников», поправил он себя, буквально разорвало на части. Он поднял руку - и тела троих лопнули с таким звуком, будто кто-то выбивал толстые воловьи шкуры. Ошметки плоти разлетелись по сторонам, окрасив стены и землю вокруг. Там, где только что стояли живые, дышащие люди, остались лишь частицы плоти, костей, а еще лоскуты ткани, из которой была пошита их одежда. А еще - перчатка с шипами и дубинка со свинцовым шариком на конце. Последняя с громким всплеском шлепнулась в наполненную кровью воронку - все, что осталось от ее обладателя.

Папст стоял с открытым ртом, полностью утратив всякую связь с реальностью.

То, что только что произошло – это его рук дело? И что-то внутри него тут же отвечало, что да.

Удача и здесь сопутствовала ему: у троицы грабителей не нашлось дружков поблизости. Папст был уверен, что не повторил бы трюк дважды. Поэтому он просто сбежал. Довольно продолжительное время он петлял по улицам просыпающегося города, заходил то в один, то в другой подобный тупичок. Наконец, он наткнулся на корыто с водой и бросился умываться. И только тогда понял, что за все это время так и не выпустил из рук флакончик. На его дне осталось совсем немного эссенции, буквально пара камень.

Первым желанием Папста было выбросить бутылочку, однако он вовремя опомнился и сложил ее в мешок к другим таким же никчемным вещам, самым ценным из которых был набор дощечек для гадания.

Постепенно он успокоился и смог трезво размышлять. Со временем чужие воспоминания прекратили врываться в его мозг без спроса, однако это не значило, что они исчезли насовсем.

О судьбе троих нападавших он не жалел. Более того, раз они напоминали ему тех мальчишек, что поколачивали его в детстве, то и поделом им.

Главным было не это, а то, что, выпив жидкость из флакончика, Папст получил не только чьи-то воспоминания, но и способности. Вода в корыте перед ним стала совсем красной, как будто в самом деле была наполнена кровью. Хозяин постоялого двора вышел на улицу и принялся браниться на «еще одного бродягу».

- Не суйся во двор к Ясмаху! - Кричал он, потрясая в воздухе кулаками.

В этот момент Папсту стало интересно, сможет ли он воспользоваться необычными способностями еще раз... Однако ему пришлось сдержать себя, склонить голову и уйти под градом летящих в спину огрызков - тот человек вышел на задний двор с полной корзиной мусора.

***

Папст не сразу осознал обретенное могущество. Понимание пришло позже, когда дервиш обосновался на том же месте, что и несколькими днями раньше. Только вместо «предсказания судьбы и воплощения желаний» предлагал совсем другие чудеса. Например, голыми руками сгибал толстые железки, ломал оглобли и превращал в прах камни. Вскоре новоявленный силач начал собирать толпу. Монеты все чаще летели в его тарелку. Женщины вздыхали, мужчины качали головами. Кто-то даже попробовал потрогать его предплечье, очевидно, чтобы оценить размер мышц, и тогда возгласы удивления звучали громче - большинство не могло понять, как такому тощему, чахлому человечку удается нечто подобное.

Разумеется, Папст пользовался не физической силой, а силой воли. Именно ее неконтролируемым посылом он уничтожил троих грабителей... И мог бы причинить гораздо большие разрушения, если бы не испугался сам. Вскоре он понял, что если использовать обретенную силу осторожно, понемногу, направляя в конкретную точку, то ее можно будет контролировать.

Представления Папста обрели популярность. Однажды среди зрителей мелькнуло лицо бывшего обладателя флакончика. Тот выглядел потерянным. Одежда на нем была грязной, к тому же он сильно оброс и осунулся. Человек мельком взглянул на Папста, который как раз в этот момент сжимал руками (а на самом деле силой воли) подкову, и на краткий миг в его глазах мелькнуло узнавание.

Папста охватил страх. Ему показалось, что бывший обладатель волшебного флакончика ринется к нему через толпу, схватит за горло и потребует вернуть украденное... Но этого не прошло. Человек лишь скользнул по нему взглядом, а затем вновь понурил голову и побрел своей дорогой.

И все же эта встреча не прошла для Папста даром. На мгновение он потерял концентрацию (или же наоборот, приложил избыточное усилие). Подкова в его руках лопнула, и острый металлический край прошелся по всей ширине ладони, вспахивая плоть до самой кости. Брызнула кровь, Папст вскрикнул. Некоторые зрители в толпе начали смеяться, другие принялись улюлюкать и дразнить его за неуклюжесть. Похоже, их больше порадовал и развлек его провал, чем трюки.

Зажимая рану, Папст отступил в сторону. Вернее, был отодвинут. Какой-то здоровяк выбрался в круг перед зрителями, схватил одну из подков, заготовленных для выступления, и с видимым усилием согнул.

Толпа разразилась шумным ликованием. Продолжая баюкать раненую руку, Папст продолжил отступление, и в этот момент в него полетели копья грязи, старой, свалявшейся соломы и бог знает чего еще. Здоровяк, только что согнувший подкову голыми руками, в исступлении рвал его мешок. Толпа будто сошла с ума. Глядя на беснующуюся публику, Папст ретировался. Последнее, что он успел заметить – это как гигант с животным криком подбрасывает в воздух то, что осталось от его пожитков.

***

На месте Папста бежал бы любой, не важно, обладал он какими-либо необычными способностями или нет. Бояться он не перестал, и не имело значения, чьи воспоминания стали его частью. Что до воспоминаний... тут все было не так просто. Они появлялись из ниоткуда и так же бесследно исчезали. Большую часть времени Папст оставался сам собой, но временами... Временами он чувствовал себя иначе.

Он уже знал, чья кровь использовалась для приготовления эссенции, знал историю человека по имени Мельпомен и еще десятка других существ.

Те, что были чуть более развитыми, оставили после себя расплывчатые картины - написанные широкими мазками полотна бытия, где не было места собственному «Я», понятию времени или конечности существования. Большинство из этих организмов стали строительным материалом для нового существа, которое лишь внешним видом напоминало человека.

Неизвестно, каким образом, но этот человек погиб, но его кровь использовали для создания эссенции.

Как ни странно, то, что нечто могло появиться из ничего, живое из мертвого, новая плоть - из симбиоза старой плоти и механизмов, не было таким уж невероятным.

Оставшись без вещей, заработанных денег и зрителей, Папст бродил по улицам города. Редкие прохожие обходили его стороной. Многие брезгливо отворачивались от окровавленного и грязного человека, но большинство просто не замечали. В этом все более-менее крупные города походили друг на друга. Жители здесь были настолько привычны к виду бедности и смерти, что могли запросто переступить лежащий посреди улицы труп и пойти дальше.

К середине дня он обнаружил, что боль в раненой руке прошла, а кровотечение остановилось. Более того - стерев остатки крови и расковыряв запекшуюся корку, Папст обнаружил, что рана затянулась.

И это тоже не удивило его.

Теперь на месте пореза находился широкий фрагмент пористой плоти. Когда он дотронулся до него, плоть пружинила, почти как настоящая. Вот только Папст знал, что настоящей она не была. Кожа еще сохраняла чувствительность, но стала как будто чужой, инородной. Словно заплатка на одежде из совсем другой ткани. Он сжал и разжал кулак. Пальцы подчинились. Что ж, неплохо.

Папст рассмеялся. Наверняка со стороны это выглядело странно: одинокий грязный человек застыл посреди улицы, рассматривая собственные пальцы. Сквозь навернувшиеся от смеха слезы Папст видел, как двое городских стражей, находившиеся неподалеку, направились к нему.

Где вы были пару дней назад, подумал он.

Первым его желанием было атаковать их, скрутить, стереть в порошок, однако Папст подавил порыв, быстро развернулся и побежал. Его жалкие лохмотья взметнулись в воздухе, захлопали на ветру. Стражи переглянулись и рванули следом.

- Стой! А ну, кому говорят!

Он бежал, и его лохмотья развевались за спиной, словно крылья хищной птицы. Позади слышались крики.

В какой-то момент перед ним выросла стена. Не обычная, сложенная из кирпича, а деревянная - такая сломалась бы от толчка, однако Папст не стал утруждаться и снес ее усилием воли. Обломки разметало в стороны.

Уже не было значения, видели это стражи или нет. Он несся через дворики, пересекал узкие улочки, нырял в подворотни и разносил один тупик за другим. В какой-то момент дервиш осознал, что хохочет словно безумный. Но что еще более удивительно - кто-то хохотал вместе с ним. Чей-то голос вторил его сумасшедшему смеху. Возможно, всего лишь эхо. Да, наверняка так оно и было.

***

Скрыться было легко. Стражи не собирались преследовать его вечно. Кажется, они сдались за ближайшим поворотом. Видели ли они, как он разнес тот забор? Может, поэтому и сдались?

Папсту было приятно думать именно так. Впервые в жизни его боялись, и осознание этого доставляло ему удовольствие. Чахлый «птенчик» превратился в коршуна. Пусть теперь попробуют насмехаться над ним! И все же дервиш понимал, что с его новыми способностями что-то не так. Все было слишком просто, так, словно он сам по чистой случайности обнаружил шарик под одним из стаканчиков в игре, где победа давалась только в том случае, когда того хотел сам ведущий игры. Черт возьми, а ведь он никогда не видел, чтобы кто-то выигрывал! Люди проигрывали последнюю рубаху, закладывали имущество, им не принадлежащее, воровали, чтобы хватило на последнюю ставку, и даже тогда им не везло. Шарик оказывался под другой чашкой, но чаще – у Папста в руке.

Но гораздо важнее было то, что дервиш понял в первые минуты после того, как стражники оставили преследование: его будут искать. Оторвавшись от погони, он несколько часов блуждал по сумрачным улочкам никем не замеченный и не узнанный. Он уже отточил свое новое умение на подковах, гвоздях и даже заборах, однако на живую, дышащую плоть направлял силу всего раз - тогда, в злосчастном тупике. И сила это была настолько разрушительной, что от троих грабителей практически ничего не осталось.

Временами его начинали одолевать странные образы, внезапно возникавшие в сознании. Больше всего они напоминали вспышки света в темном тоннеле. Свет этот был всех цветов радуги и перемещался будто живой. Кроме того, Папст слышал обрывки речи, вздохи и шорохи, но не мог понять, откуда они исходят.

Не было никаких сомнений, что все это как-то связано с эссенцией. Чью память она хранила?

Папст очень быстро понял, что ответ на этот вопрос может дать только хозяин флакончика.

Первое время он даже думал разыскать того человека. Но, во-первых, это означало бы сознаться в воровстве, а во-вторых, этот человек вполне мог бы потребовать возмещения ущерба. Или вовсе - сдать его стражам. Мог бы он с той же легкостью разрушить стены тюрьмы?

В какой-то момент во время его блужданий по темным закоулкам, под ноги Папсту шмыгнула крыса. Он послал импульс силы, и грызуна разорвало на части. После этого он почувствовал себя полностью обессиленным. Нужно быть более осмотрительным и тратить силу понемногу, частями.

В следующий раз на глаза ему попалась кошка. Теперь Папст был осторожен и не стал мгновенно убивать животное. Вместо этого он «слегка поработал» над внешним видом зверька, сначала переставив местами передние и задние лапы, передвинув голову на бок, а затем и вовсе вытянув уже бездыханное тельце в тончайшую линию, так что все кости распределились по одной, строго горизонтально. Получившееся чудовищное нечто он растянул поперек улицы между двумя домами, попутно посмеиваясь над теми, кто рано утром обнаружит необычный сюрприз.

Затем последовало несколько бродячих собак. Папст подверг их еще более изощренным изменениям, попутно удивляясь, что не испытывает ни гнева, ни садистского наслаждения. Не сказать, чтобы он вообще ничего не чувствовал. Слабый интерес, легкое любопытство, с которым ребенок разглядывает бабочку необычного окраса - прежде, чем оторвать ей крылья. Внезапно мир вокруг показался Папсту странным и чуждым. Хотя могло быть и так, что это он стал чужим для этого мира.

***

В течение всей ночи Папст не встретил ни одного живого существа – ни человека, ни животного. Улицы, большие и маленькие, были пусты. За те несколько дней, что прошли с тех пор, как он принял эссенцию, весть об ужасной судьбе трех грабителей разнеслась далеко за пределы трущоб. Скорее всего, стражи уже сложили несколько фактов воедино. В следующий раз они могут не погнаться за ним, а просто выстрелить. Интересно, смог бы он остановить арбалетный болт в полете? В любом случае проверять не хотелось.

Блуждая, он оказался на пустыре за городом. Там горели костры – множество огней в окружающем мраке. Но ни по отдельности, ни все вместе они не могли разогнать настойчивые тени. Вокруг костров собрались люди. Многие грелись, кто-то готовил скудную пищу из объедков, картофельных очисток и всего, что можно было найти под ногами: корней, ягод, грибов и ароматных трав. Папст видел мужчин, женщин, детей, стариков. Люди всех возрастов собирались у огня, чтобы согреться.

Это был город за пределами города. При том он не являлся шумным, оживленным местом. Не было слышно ни пьяных криков, ни громких голосов, ни даже оживленной беседы. Люди перемещались между огнями словно тени, но по большей части просто сидели, понурив головы или прикладывались к бутылкам - тоже в полном молчании.

У самой границы этого человеческого муравейника горел небольшой костерок, возле которого сидели двое: одетый в лохмотья старик с длинной седой бородой, и ребенок. Присмотревшись, Папст понял, что это девушка, почти подросток, но с коротко подстриженными как у мальчика волосами. Лицо ее было грязным, перемазанным сажей, а бесформенная одежда явно не по размеру, скрывала девичьи черты. Папст подумал, не специально ли это было сделано, чтобы оградить еще совсем юную девушку от посягательств? Наверняка в этом импровизированном городе бедняков процветало воровство, грабежи и прочее насилие. Вот почему даже сидящие у общего костра люди не разговаривали, и каждый сторонился другого. Тем не менее, когда Папст приблизился, старик помахал ему рукой, приглашая к костру.

Папст не видел причин отказываться.

По сравнению с другими этот костерок был небольшим, ведь дрова, хворост или даже мусор, который можно было сжечь, тоже не валялись под ногами. Однако невзирая на это, старику и девушке удалось приготовить ужин. Как только Папст опустился на землю рядом, в руки ему легла деревянная миска с жидким, но ароматным варевом.

Только сейчас он понял, насколько голоден. Уплетая похлебку, он старался вспомнить, когда ел в последний раз. Вокруг витали самые разные запахи, и не всегда приятные, ведь те, кто вынужден был жить под открытым небом, не только готовили здесь пищу, но и спали, ели, справляли нужду. Тем не менее сидеть у костра было уютно. На какое-то время Папст выбросил из головы события ближайших нескольких дней и словно бы прокрутил время назад, к тем дням, когда так же сидел со стариком Синпарнасом.

Старик завел беседу первым. Девушка молчала. Папст по большей части кивал или отвечал односложно, пытаясь одновременно не показаться неприветливым. Когда тарелка опустела, Папст посетовал на то, что ему нечего добавить к общему столу и тут же получил добавки.

Эти люди наверняка не были богаты. Вполне могло быть, что это поздняя трапеза была первой на сегодня. И все же они не скупились. Вещей у них было немного - лишь небольшая торба у девчонки и длинный посох у старика. Наметанный глаз Папста определил, что они в пути не один день. Бежали от чего-то? Искали лучшей жизни? Судя по всему, они примкнули к здешней публике недавно и нуждались в ком-то, с кем можно было разделить ночлег. В ком-то, кто одним своим присутствием отпугнул бы охочих до легкой наживы воришек.

Что ж, так или иначе Папст был благодарен старику и его спутнице за гостеприимство. В какой-то момент он, насытившись и согревшись достаточно, даже задремал под тихую болтовню старика.

Постепенно огонь в очаге догорел. Теперь лишь десяток красных углей подмигивали из пепла. Догорели и другие костры. Трепещущие призраки, которые при свете дня были людьми, а в нынешнем мраке превращались в бесплотные тени, жались ближе к постепенно умирающим очагам.

Папста разбудил легкий толчок. Он открыл глаза и обнаружил, что девушка притягивает ему пригоршню чего-то. Присмотревшись, он обнаружил, что на ладони у нее лежат ракушки, пара птичьих косточек, несколько кусочков дерева, какие-то корешки. Очевидно, девчонка хотела, чтобы он взял что-нибудь на память.

Только сейчас он понял, что за все время она не проронила ни слова. Скорее всего, девчонка была немой. То, что с легкостью можно было сказать словами, она выражала с помощью взгляда и мимики.

Папст взял несколько предложенных вещиц: пару ракушек, одну или две косточки и принялся разглядывать. Ничего ценного в них не было, однако, судя по всему, для девчонки они имели смысл.

Он не знал, что сказать, поэтому просто кивнул. Неизвестно, было ли его движение заметно в отблесках гаснущего костра, но почему-то в этот момент любые слова казались излишними.

Вокруг стояла такая тишина, что можно было услышать, как потрескивают угли. Папст различал храп людей, стоны и тихие проклятия, с которым кто-то ворочался на голой земле, служившей ему постелью. Все это напоминало о постоялом дворе, откуда он недавно бежал.

Он все еще рассматривал ракушки и косточки, но затем, повинуясь внезапному порыву, призвал силу. С помощью нового умения он поднял предметы над ладонью.

Раздался тихий возглас «ох!», и девушка прикрыла рот рукой. Тем временем Папст заставил предметы выстроиться в круг и закружиться в воздухе над его рукой, словно в хороводе. Воспоминания о кошке, которая страдала в последние минуты своей жизни, мелькнули в его сознании, но он отогнал их.

Движение предметов все ускорялось, пока не превратилось в настоящий вихрь. Старик проснулся, сел, опираясь на свой посох, и теперь молча наблюдал за действиями Папста. Тем временем Папст остановил вращение предметов и выстроил их в вертикальную линию, один над другим.

Девушка так и не отняла руку от рта и продолжала сидеть с широко раскрытыми от удивления - или от испуга, - глазами. Старик лишь неодобрительно покачал головой.

Неожиданно это разозлило Папста. Ведь он хотел всего лишь развлечь спутников небольшим представлением. А что в ответ? Дед бормочет себе под нос что-то явно осуждающее, а девица так и вовсе чуть не падает в обморок от страха.

Папст позволил предметам упасть на его ладонь, а затем сжал кулак. Он ожидал услышать хруст раковин и костей, но они оказались слишком крепкими. Вместо этого он услышал странный звук, доносящийся из темноты – то ли всхлип, то ли стон. И почти сразу его охватила волна тревоги. Инстинкт подсказывал бросить все и бежать прочь от света догорающих костров, подальше от этого бедняцкого города. Он видел испуганный взгляд девушки напротив и понимал, что и сам сейчас выглядит не лучше.

Происходило нечто странное. Вытянув шею и присмотревшись, Папст стал свидетелем жутковатого танца теней глубоко в полумраке. Танцоров было несколько. Они уверенно перемещались от одного костра к другому, нагибались, распрямлялись и шли дальше, как люди, занятые рутинной работой. Он понял: на лагерь напали.

Кем бы ни были нападавшие, их целью был не грабеж, а убийство. А стоны, что он по-прежнему слышал, были звуками, с которыми мирно спящие люди встречали смерть.

Папст пытался предупредить девчонку, но слишком поздно вспомнил, что, скорее всего, она лишена не только способности говорить, но и слышать, а в окружающем полумраке человек даже с наилучшим зрением был не в состоянии читать по губам.

Раздались первые крики. Видимо, кто-то все же проснулся. Люди вскакивали на ноги, в нескольких местах взметнулось пламя костров, вырвав из темноты несколько жутких сцен: протянутые руки, мертвые и умирающие люди, кровь на земле… И между всем этим - несколько фигур в черных одеяниях, блеск холодной стали и кожаных доспехов.

Оружие было у единиц, еще меньше людей умели им пользоваться. Папст видел, как две фигуры сцепились и рухнули в костер. Рядом метался и кричал человек в пылающей одежде. С противоположной стороны здоровяк в лохмотьях поднял в воздух одного из нападавших, а затем резко опустил себе на колено, ломая позвоночник. Отвратительный хруст был слышен даже сквозь крики и звон стали.

Папст не заметил, как и сам оказался на ногах. Ноги готовы были нести его прочь.

Но что же старик и девчонка?

Их костер был на самом краю этого города бедняков, с противоположного края от того места, где бесчинствовали убийцы. Однако Папст не сомневался, что очень скоро те доберутся и сюда.

Как горячий нож сквозь масло, подумал он.

Внезапно фигура одного из нападавших выросла прямо перед ним.

Это был человек исполинского роста. Голову его закрывал стальной шлем, за которым пылали угли глаз. Там, где полагалось находиться прорези рта, была усеянная острыми шипами дыра. То и дело в нее высовывался трепещущий алый язык.

Папст смотрел, как от черной брони воина поднимается густой пар.

Чудовищный рост, огромный меч и дымящаяся броня были не единственными пугающими элементами. На поясе воина находилось что-то вроде юбки из множества толстых лент… Только мгновение спустя Папст понял, что это не ленты, а человеческие руки, привязанные к поясу за пальцы. Чудовищная бахрома двигалась при каждом шаге воина, при этом часть конечностей волочилась по земле.

Воин взмахнул широким мечом, больше напоминавшим лезвие мясницкого ножа, и снес старику голову. А затем, как будто этого было мало, в продолжение движения все то же лезвие отсекло девушке одну из протянутых в немой мольбе рук.

Папст ринулся на помощь, но поздно: на втором взмахе гигантский меч разрубил девичье тело пополам.

В лицо дервишу брызнула кровь, мгновенно окрасив мир красным. В этом алом свете он видел, как лезвие чудовищного тесака вспарывает воздух над его головой и успел подумать: раз меч похож на мясницкий нож… то, кем в таком случае является он сам?

Глава 7. Все дороги ведут в никуда

До этого Рашка и не подозревал, насколько губительной может быть комфортная, спокойная жизнь. Возможно, стоило хоть иногда вспоминать, что все может в одночасье закончится, и тогда придется бежать, скрываться, запутывать следы…

О чем-то таком он подозревал всегда, но не думал, что перемены могут случиться так скоро. Вот ты охотник, выходящий на промысел темными ночами, а на завтра – уже и сам жертва. В мире пауков нередко крупные особи поедают более мелких. Закон выживания прост: убивай или будь убит. От охотника до жертвы один шаг. И, похоже, совсем недавно Рашка его сделал.

Он больше не был просто беглецом, за которым рано или поздно перестанут гоняться. Нет: теперь он стал одним из опаснейших преступников. Убийцей. Чудом избежавшим утилизации модификантом. Припомнят ему и бомбу в повозке, и смерти как минимум десятка заворашских солдат.

На самом деле идея взять с собой взрывчатку пришла Рашке спонтанно. Теперь, благодаря удачно подстроенной ловушке, он ушел далеко вперед.

И все же, любых расстояний было недостаточно. Рашка понимал, что его преследователей станет больше, а номарх не остановится на середине пути.

Поэтому он спешил, как мог. День постепенно сменился сумерками, дым позади рассеялся, а новое облако пыли, которое могло бы свидетельствовать о другом отряде преследователей, не появилось. В конце концов Рашка свернул с главной дороги, потом еще раз и еще.

Понемногу пустошь стала обрастать чахлыми кустиками, небольшими деревцами. Наверное, он мог бы даже насобирать на растопку и зажечь небольшой костер, чтобы отдохнуть и согреться, но не стал этого делать.

И он продолжал идти. Его халат давно запылился, шляпа сползла на бок. Темные очки только мешали обзору, поэтому Рашка снял их. Бояться, что ему внезапно повстречается путник, не было нужды. Путников Рашка не видел уже очень давно.

В какой-то момент он набрел на неглубокое озерцо. Тут и там из воды торчали стебли болотных растений. Разогнав плавающие на поверхности листья и грязь, паук смочил лицо и шею. Вода отдавала гнилью и тиной. Так вот чем пахло от бродяги, что заявился недавно к нему в лавку! Наверняка тот предварительно искупался в такой же жиже.

Рашка двигался почти всю ночь, прежде чем усталость наконец одолела его. Болело все: паучьи конечности, позвоночник, голова. К тому же он внезапно вспомнил, что давно не ел, а все его запасы остались в лавке. Вокруг, как назло, не было подходящего места для ночлега. И все же Рашка решил искать до последнего. В какой-то момент, завидев группу крупных валунов, он свернул с дороги. Сев прямиком на голую землю, он на минуту закрыл глаза, а когда вновь открыл их, вокруг был день и солнце стояло уже высоко.

***

Пауки, а тем более пауки-модификанты, могут довольно долго обходиться без пищи. Гораздо хуже Рашке приходилось без смены одежды и элементарных удобств, к которым он привык за годы безмятежной жизни. К началу второго дня он готов был на все, чтобы вновь оказаться в любимом кресле за прилавком. Однако лавочником ему, видимо, уже не быть. По крайней мере, не в Завораше. В городе он имел в достатке чистую холодную и горячую воду, у него были собственная постель, крыша над головой. Сейчас же он всего этого лишился.

После ночи, проведенной у камня, его тело болело. Одежда выглядела грязной и пыльной, подол халата истрепался. Еще немного – и Рашка сам станет походить на нищего, которого повстречал недавно.

При воспоминании о дервише зубы Рашки судорожно сжались. Уже несколько раз его мысли возвращались к крохотному человечку. Кем он был? Настоящим нищим? В это Рашка не верил хотя бы потому, что встречал за свою жизнь достаточно бедняков, бездомных, калек, попрошаек и прочих. Всех их роднило одно: взгляд. Обычно это был затравленный взгляд сломленного человека. Того, кто потерял все, включая надежду, а она, как известно, умирает последней. В глазах таких людей нельзя обнаружить ничего кроме пустоты.

В глазах повстречавшегося ему типа читалось нечто иное. Рашка долго подыскивал подходящие слово... Вызов? Трудно сказать. Одного взгляда хватило, чтобы понять: перед ним не обычный скиталец, вынужденный питаться объедками и жить под открытым небом…

Теперь Рашка знал точно, что не ошибся…

Место его ночлега осталось далеко позади, и Рашка вновь был в пути. Спустя какое-то время он остановился и, сняв шляпу, принялся утирать пот со лба. Темные пятна на его голове тем временем перемещались. Случайный наблюдатель, окажись он рядом, увидел бы, как по лысому черепу толстяка скользят тени. И не просто скользят, а принимают формы. В их облике то и дело проскальзывали фигуры животных, очертания материков, цифры, буквы и даже целые слова. Впрочем, прочесть что-либо у предполагаемого путника все равно не получилось бы: Рашка вновь нацепил шляпу на голову. Свисающие с полей кисточки скрыли его лицо.

Путешествующий священнослужитель, вот кого он напоминал. Подобные шляпы и длинные халаты как раз и носили церковники, а фиолетовый, агатовый и красный, особенно в сочетании с черным, были цветами Всевоплощенного.

Однажды Рашка убил и поглотил священника, так что, как ему казалось, имел полное право изображать одного из них. К слову, тот священник оказался крепким парнем и прожил дольше остальных, пребывая в сознании, пока его внутренности переваривались под воздействием впрыснутого пауком желудочного сока.

Эти воспоминания внезапно перенесли его на десятилетия назад. Во времена, когда война только закончилась, и он, чудом сбежав с фронта, блуждал среди мёртвых деревень и пустынных развалин.

Годы назад.

Без знания дорог ему пришлось туго. Однажды дорога завела его в болото, другая вообще обрывалась неизвестно где, прямо посреди пустыря. Уже потом Рашка понял, что недавно здесь располагался монастырь или чье-то поместье, от которого не осталось даже руин – стены уничтожило взрывом и последующим пожаром.

Покопавшись в траве, он обнаружил несколько предметов: металлическую проволоку, кусок сгоревшего дерева, монету и необычный прямоугольный камень, гладкий с одной стороны – кусок кафеля для облицовки стен. Все это не представляло никакой ценности для паука-модификанта, только что сбежавшего из армии.

Война закончилась совсем недавно и пока трудно было сказать, кто одержал победу, а кто потерпел поражение. Пожалуй, стоило спросить у выживших. К несчастью, их осталось не так уж много. Вспышки разрывных снарядов давно погасли, ожоги и рытвины, оставленные на земле гусеницами, зарастали зеленой травой, а армии разбрелись кто куда. Наверное, не так уж много модификантов уцелело, еще меньше – попыталось сбежать.

Он слабо представлял себе куда идти и что делать. Возможно, стоило найти укрытие, какое-то временное пристанище, в котором можно было бы прийти в себя, отдохнуть и спланировать будущее хотя бы на несколько дней вперед.

И тут, тщетно обыскивая руины, Рашка подумал о подвале. У каждого дома обязан быть подвал. И он принялся тщательнее осматривать заросли. Попутно натыкался на мусор: здесь его было много, гораздо больше, чем показалось вначале. Встречались и горки кирпичей – то, что осталось от стен. Наконец среди нескольких таких горок, торчащих из травы словно треугольные зубы хищника, Рашка обнаружил вход в подземелье.

Поначалу он увидел только узкий лаз, давно заросший травой и засыпанный мусором, но подобравшись ближе, понял, что лаз достаточно широк для того, чтобы в него можно было протиснуться человеку его комплекции. Это открытие сопровождали два других: во-первых, Рашка понял, что вход в подвал намеренно замаскирован, а во-вторых, внутри было сухо, просторно и даже комфортно, если называть комфортом выстеленный сухой травой пол и лежак с тонким одеялом.

Все это не выглядело заброшенным. На одеяле не было следов плесени, к тому же рядом с импровизированным ложем нашлись кое-какие вещи: металлический котелок, хворост, заранее заготовленные дрова. Судя по срезу, рубили деревья не топором, как полагается, а долго и упорно секли ножом или, скорее всего, чем-то наподобие штыка.

Еще один дезертир? Возможно. Убежище было обустроено по-армейски просто и вместе с тем эффективно. Вспомнить хотя бы, сколько Рашке понадобилось времени, чтобы отыскать вход в подвал. А еще это место идеально подходило для того, чтобы переждать некоторое время. Единственным препятствием было то, что хозяин убежища мог вернуться в любой момент.

И не просто «хозяин» - хозяева! Обитателей убежища вполне могло оказаться больше одного. И даже несмотря на это, Рашка решил испытать удачу. Притаившись в глубине подвала, он принялся ждать.

Рашка узнал о приближении хозяина убежища задолго до его появления. Каким образом – он так и не понял. Одно паук знал точно: что не один, и что где-то рядом находится другой модификант.

Рашка ударил первым. Как только неизвестный показался в узком лазе, он атаковал: рубанул одной из деревяшек, заготовленных для костра, по голове чужака. Раздался стон, но продвижение хозяина убежища не замедлилось.

Судя по всему, это был крупный тип. И стоило ему проникнуть внутрь, как он навалился всем своим огромным весом на Рашку. Оба рухнули на земляной пол, подняв облако пыли и соломы.

Времени размышлять не было. Единственное, что Рашка успел понять – это что противник не похож на него. Другой модификант, но заметно отличающийся своими «нечеловеческими» признаками… Гладкая безволосая кожа, холодная на ощупь… Слишком холодная, и, пожалуй, слегка влажная. В темноте и тесноте подвала, на ковре из сухой растительности, которая то и дело скользила под ногами, Рашка только и мог, что обхватить противника за шею и попытаться применить один из приемов, которые освоил еще до армии… Однако шея незнакомца оказалась слишком толстой. В это время сам Рашка ощутил, как что-то пытается добраться до его собственной шеи. В то время как обе руки противника были заняты тем, что пытались разжать убийственный захват паука, что-то скользнуло по лицу Рашки. Один раз, другой. Некой животной частью сознания, осознававшей все и вся, паук отметил ударивший в ноздри горький запах. Так мог пахнуть сок ядовитого растения.

В третий раз прикосновение было более ощутимым. Рашка почувствовал, как его шею захлестывает мясистая удавка. При этом она была холодной, слегка влажной и одуряюще пахла все той же горечью. Следом за первой петлей на шею легла другая. Это было похоже на то, как змея душит свою жертву, оборачиваясь кольцами, пока несчастная не задохнется. И тут все встало на свои места. Как и Рашка, хозяин подвала был модификантом. Однако если Рашке достались части тела паука, то этому бойцу, видимо, посчастливилось обрести черты змеи. И сразу в подтверждение этой догадки рядом раздалось шипение.

На краткий миг он разглядел и противника: длинная шея, удивительно короткие руки, ноги и… что-то, что могло быть только хвостом. При модификации этого воина использовали не змеиное тело, а специально выращенные части ящерицы. Кожа модификанта была бледной, словно от недостатка солнечного света, на руках имелись когти, но не такие, которыми можно было наносить удары, а широкие лопатообразные образования – такими удобно рыть землю. И тогда Рашка понял: этот подвал был не просто убежищем для модификанта. Обзавестись норой в земле, где можно пережидать дневные часы, было частью его природы. Рашка не удивился, если бы узнал, что в военное время подобные «солдаты» рыли глубокие траншеи и прокладывали туннели прямо через позиции противника.

Тем временем удавка на шее сжималась все сильнее. Кроме того Рашка ощутил и еще кое-что: там, где его рук, лица и шеи касалась плоть человека-ящерицы, его собственная кожа начинала гореть. Значит, этот модификант не просто выделял яд, а был покрыт им! Неплохой способ самозащиты.

На удивление медленно Рашка осознал, что полено, которым он нанес удар по голове человеку-ящерице, по-прежнему у него в руке. Он замахнулся и ударил еще раз.

Он бил, пока мясистая удавка на его шее не ослабла и в итоге не отпала. Всего понадобилось около дюжины ударов, за которые человеческая голова модификанта превратилась бесформенное месиво.

Покончив с противником, и как следует отдышавшись, Рашка выбрался наружу, таща ящерицу за хвост.

Руки, ноги, шея, грудь модификанта напоминали человеческие, и одновременно были похожи на части тела ящерицы. На модификанте была одежда, но настолько старая и грязная, что невозможно было определить, дорогой или дешевой она была раньше. Была ли это военная форма?

В убежище ящерицы Рашка прожил чуть больше месяца. Однажды ему удалось поймать одинокого путника. Тот, как и он сам, набрел на руины случайно. Им он питался несколько недель, подготавливаясь и собираясь с силами.

К несчастью, тот человек оказался беглым преступником, которого разыскивали сразу несколько вооруженных отрядов. Рашке повезло, и он заметил преследователей раньше. Несколько часов он петлял перед самым многочисленным отрядом, пытаясь направить его по ложному следу, а затем обходным маршрутом вернулся в свое убежище.

Погоня ушла в неверном направлении, но больше задерживаться в убежище Рашка не мог. Он покинул подвал в тот же день и бежал, слыша за спиной лай собак.

Настоящее время

Любые дороги куда-то ведут. Вскоре Рашка увидел впереди очертания города. К тому времени он стер ноги, смертельно устал и готов был буквально рухнуть без сил.

Вспоминая события почти двадцатилетней давности, он думал, что выглядит в точности как тот модификант, которого ему пришлось убить в подвале: грязный, изможденный.

Когда он подошел к городу, было уже далеко за полночь. Вокруг на многие версты раскинулись поля, за ними начинались крестьянские дома и мастерские ремесленников. Стен у города не было, но виднелись несколько высоких башен. Скорее всего, они служили пожарными вышками. В центре города на возвышении за горбатыми домами горожан стояло несколько двух и трехэтажных домов. Очевидно, это были здания торговой фактории и городской администрации.

В городе имелась своя стража. Не то, чтобы стражники знали всех горожан в лицо, однако появление чужака неизменно вызвало бы множество вопросов. А паук рассчитывал проникнуть в город как можно незаметнее. Придется где-то останавливаться на ночлег, питаться обычной, человеческой пищей, посещать людные места вроде рынка или городской площади, но все это можно делать, соблюдая инкогнито. В конце концов, одежда у него была хоть и пыльной, но отнюдь не нищенской, и он худо-бедно мог сойти за путешествующего аристократа. Вот только никто из аристократов не передвигался по дорогам пешком…

Рассказывать об ограблении в пути или чем-то подобном тоже не стоило. Ведь в таком случае нужно было требовать от местных властей поиска и наказания предполагаемых преступников, что по понятным причинам не увенчались бы успехом.

До утра Рашка не входил в город, прикидывая, как лучше это сделать. Не придумал он ничего и на рассвете. Дело в том, что годы тому, сразу после войны, люди, бредущие по дорогам, не были редкостью. Сейчас любой странник привлекал внимание. Особенно обладатель такой внушительной фигуры, как Рашка.

Он не знал, велась ли за ним охота. Не знал, сообщили ли люди номарха о беглеце в другие города. Возможно, в этом городе его уже ждут. Возможно, солдаты нападут на него сразу, как только заметят. К сожалению, у него не осталось больше трюков. Даже оружия нет, за исключением того, которым наградила природа… и скальпель модификант-хирурга.

К счастью, ему удалось отыскать убежище. Это был укромный уголок под самой крышей скромно стоящего в стороне амбара. На первый взгляд зданием давно не пользовались, но Рашка решил не тешить себя напрасной надеждой, и принял ряд предосторожностей.

Долгое время он наблюдал за амбаром, прежде чем удостовериться, что тот действительно пуст. Оказавшись внутри, он вскарабкался под крышу, повис на балке и некоторое время примерялся: удастся ли обустроить здесь временное убежище. В конце концов амбар был едва ли не самым высоким строением в округе. С его вершины открывался вид на окрестности города.

Некоторое время Рашка наблюдал за жизнью внизу сквозь щель в досках, но так и не нашел для себя ничего интересного. Да и что интересного может быть в труде крестьян?

Только однажды по дороге к городу проскакал всадник в одежде цветов номарха. Какие новости он вез?

Раз или два из города по дороге между полями проезжали повозки, несколько почтовых карет, а также бесчисленное множество крестьянских телег. Рашка пришел к выводу, что занял надежное место.

На второй день в амбар забрела кошка. Очевидно, мыши – ее основная пожива, давно облюбовали здешние места, поэтому мохнатый охотник явился к укрытию Рашки не без причины. Как известно, у кошек не только острый нюх, но и необыкновенно острое чутье. Неизвестно, каким образом, но животина ощутила присутствие паука еще у самого порога.

Окажись она проворней – и могла бы сбежать. Однако как известно, любопытство сгубило кошку. Те несколько секунд, на которые хищник, считавший амбар свой территорией, решил задержаться и выяснить, в чем была причина смутного беспокойства, стали для него роковыми. Воспользовавшись кратким замешательством животного, Рашка атаковал.

Теперь у него был не только приют, но и пища – на несколько ближайших дней.

Глава 8. Короткие руки правосудия

Человек в черном стоял, опустив голову, и смотрел на то, что осталось от повозки и тел дюжины солдат.

От некоторых не осталось ничего, кроме груды обугленных костей. Других еще можно было узнать по клочкам не полностью сгоревшей формы.

Больше всех досталось капитану. Очевидно, он оказался ближе всех к эпицентру взрыва: его тело просто испарилось. Сохранилось лишь несколько кусочков металла – все, что осталось от некогда изящного эфеса шпаги.

Выживших не было. Не повезло всем, однако некоторым – тем, кого не убило взрывом в первые мгновения, посчастливилось и того меньше. Еще некоторое время они мучились, и рядом не было никого, кто мог бы им помочь. В итоге смерть пришла и за ними.

Не то, чтобы Дагалу было дело до всех этих солдат. Разумеется, настоящий Дагал испытывал бы целую гамму чувств: от разочарования до злости. Однако Ош, контролировавший теперь не только разум, но и чувства начальника тайной службы номарха, мог лишь одеть маску, примерно представляя себе, как должно выглядеть проявление тех или иных эмоций.

Получалось не лучшим образом, поскольку наблюдавшие за ним солдаты отшатнулись, стоило Дагалу поднять голову. В этот момент на его лице парадоксальным образом сочеталась злость пополам с неким другим чувством, которое очень приблизительно можно трактовать как растерянность.

На самом деле Дагал, а вернее сказать, Ош, нечто подобное и испытывал.

Странное существо вновь ускользнуло от него. Получалось, противник обошел его дважды.

Он издал сдавленный рык и внезапно на глазах подчиненных принялся топтать то, что осталось от несчастных солдат.

Кости трещали и ломались под ногами, обожженная кожа лопалась. Апогей уничтожения пришелся на останки солдата, от которого сохранилась лишь верхняя часть туловища. В какой-то момент Дагал-Ош прыгнул, и обе его ноги погрузились в тело покойного. Во все стороны брызнула отвратительная жижа, которая раньше была кровью и внутренностями несчастного. Солдаты в ужасе отшатнулись. Один или два, не выдержав зрелища, блевали в стороне.

Дагал тем временем как ни в чем ни бывало высвободил из цепкой хватки реберных костей трупа сначала одну, затем другую ступню. Обе его ноги по щиколотку были покрыты толстым слоем крови, внутренностей и разорванных в клочья легких. К двум блюющим солдатам присоединилось еще несколько.

Дагал же с невозмутимым видом извлек из кармана белоснежный платок, вытер пот со лба. Затем, заметив на руках несколько капелек крови, стер и их, а платок отшвырнул в сторону.

- Итак, – сказал он абсолютно спокойным голосом, – Что же мы постоянно упускаем?

***

На самом деле выходка Дагала здорово напугала всех его спутников. Ползли слухи: тот, кого они преследовали, не был человеком.

Об этом рассказывали шепотом, ничего толком при этом не говоря. Упоминался лишь похожий на кокон предмет, который они обнаружили в лавке старьевщика. Внутри находились останки, похожие на человеческие. Нет, говорили другие, не совсем останки, ведь тот человек все еще был жив. Но громче всех звучал голос солдата-выскочки.

Раз за разом Дагал замечал, как выскочка пристально смотрит в его сторону, будто в попытке разглядеть что-то. Иногда он оказывался рядом, слишком близко, словно хотел почувствовать исходящий от Дагала запах или прислушаться к его дыханию. Это начинало раздражать.

Из разговоров выяснилось, что выскочку зовут Коч. Кроме того, стало понятно, что он не пользуется популярностью у остальных солдат. Скорее, те считали его скользким мелким подхалимом. Похоже, недавняя выходка Дагала позабавила его. Думая, что никто этого не видит, Коч подошел к трупу, которому недавно досталось от Дагала, и, присев рядом, некоторое время разглядывал тело. Затем покачал головой.

Смысла оставаться на месте не было, и поэтому Дагал отдал приказ выдвигаться. Вскоре останки повозки и несчастных солдат остались позади. Возможно, позже найдется кто-то, кто позаботится о телах, но не стоило на это слишком рассчитывать.

Дагал отправил вперед группу солдат. Вскоре они вернулись с новостями: неподалеку обнаружились странные следы. С этого момента отряд прибавил ходу. А спустя какое-то время они увидели бредущего по дороге преступника, преследовали его по заросшей невысокой травой пустоши и наконец настигли.

Глава 9. Раздор внутригласия

Таинственная сфера вела его всю дорогу. Побывав у поместья родителей, Спитамен бежал. Не то, чтобы он боялся этой встречи, просто в этот момент ему пришло в голову, что в этом доме с желтыми балкончиками уже нет для него места.

Блудный сын не вернется, думал Спитамен Нивиль.

Бежал он еще и потому, что не мог видеть мать. За годы жизни с человеком, которым был Арзименда Нивиль, эта некогда высокая, стройная и полная энергии женщина превратилась в изможденную, ссутуленную старуху. Запертая в поместье за пределами города, Скламена Нивиль превратилась в пародию на саму себя.

Как только Спитамен оставил за спиной родительский дом, оборвалась единственная нить, связывающая его с прошлым. Он оставил позади все: детство, жизнь в Завораше, даже зависимость, преследовавшую его последние годы. Он больше не нуждался в белой смоле, а мысли о наркотике не вызывали в нем никаких эмоций. Кек ушел в прошлое, как и все остальное.

Кроме сферы.

Таинственный кругляш в его руках интриговал все больше. Иногда, устроившись на отдых где-нибудь на обочине дороги, Спитамен часами разглядывал переливы света внутри необычного шара. Всегда разные, всегда находящиеся в движении. В какой-то момент он подумал, что перед ним лежит целый новый мир, такой же огромный, как и тот, что был вокруг. В этом мире было все: живое и неживое, дух и материя, даже своя история. Время там шло по-другому… А может, времени внутри сферы и вовсе не существовало. Фантазии уводили все дальше, и вот уже Спитамен представлял себя Всевоплощенным, взирающим на мир сверху.

Вскоре Спитамен осознал, что ни разу не отрывал от таинственной сферы рук, все время поглаживая, перекатывая ее на ладони, поднося то к свету, то наоборот, скрывая в тени, чтобы в деталях рассмотреть внутреннее свечение.

Идти по дорогам было не так просто, как он себе воображал. До этого Спитамен передвигался пешком по городу, но это оказалось совсем иным делом.

Как непохожа городская мостовая на пыльный тракт! Дороги за пределами Завораша не были ни прямыми, ни ровными. Часть из них постоянно петляли, часть то и дело норовили уползти в гору или напротив, скатиться в глубокий овраг. Иногда, оказавшись на очередном перекрестке, Спитамен решал, куда идти дальше. Три дороги, исключая ту, что осталась позади – и все неведомые. Тогда на помощь приходил шар – становясь то теплее, то холоднее в сжимавшей его руке, он подсказывал верное направление.

Чем дальше он отходил от Завораша, тем безлюднее становилась местность. Несколько дней подряд ему не попадалось ни единого путника. Населенные пункты также встречались нечасто. В основном это были крохотные деревеньки, и некоторые из них были давно покинуты своими обитателями.

Произошло это в годы войны с Ахероном или позже, Спитамен не знал. Некоторое время он боялся сворачивать в сторону таких деревушек – мало ли кого можно повстречать в развалинах? Однако со временем осмелел и осторожно приблизился к одной из них.

Основной причиной было то, что ему надоело ночевать под открытым небом. Да, в Завораше он спал на улице, но это было совсем другое. В городе, даже в самой гиблой его части, всегда находился источник света: газовые фонари на улицах и масляные лампы в окнах, отсветы свечей, пробивающиеся сквозь щели в ставнях домов и крохотные огни лучин, с помощью которых бедняки освещали свои утлые каморки.

Здесь, вдали от города, ночь была абсолютной. Она была черной, непроницаемой, и даже свет звезд не мог рассеять окружающего мрака. Просыпаясь задолго до рассвета, Спитамен лежал с открытыми глазами, думая, что утратил зрение. Повисшая перед ним тьма была словно толстое одеяло, накинутое на голову. Она была настолько чернильной и густой, что в ней трудно было даже дышать. Казалось, с каждым вдохом он втягивает понемногу этой черной пустоты, и вот уже совсем скоро она заполнит его всего изнутри… Итак, однажды Спитамен решил рискнуть и свернул к одной деревушке.

***

Спитамен скользнул в тенистую долину, стараясь избегать острых камней и колючих кустарников. Там, посреди высохших полей, он увидел несколько давно заброшенных хижин. Крохотное поселение трудно было даже назвать деревней, однако раньше здесь стояло пара добротно сделанных домов на несколько семей, видимо принадлежавших состоятельным крестьянам, и два десятка жилищ поскромнее. От последних сохранились лишь торчащие в небо остовы. Внутри не сохранилось ничего: никаких остатков мебели или домашней утвари. Наверняка, даже в те времена, когда в деревне жили люди, обитатели этих домов были слишком бедны, чтобы позволить себе какие-то вещи, кроме самых необходимых.

В домах покрупнее окна были разбиты, стены покрыты плесенью, трава проросла между трещинами в камнях. Серость и тишина деревни вызывали у Спитамена странное чувство тревоги.

Приближаясь, он почувствовал, как его сердце забилось сильнее. До этого он видел несколько подобных деревень – на расстоянии, но и подумать не мог, насколько пустынным и безжизненным может оказаться такое место. Почему жители покинули свои дома? От чего бежали? Одного беглого взгляда хватило, чтобы он передумал здесь останавливаться. И все же что-то подталкивало его вперед.

В самом сердце деревни он обнаружил огромную яму. Она была заполнена… человеческими костями.

Спитамен осторожно приблизился к яме. Кости лежали в беспорядке, словно кто-то просто бросил их туда. Черепа треснули и были покрыты пылью, скелеты разбросаны.

Это были кости людей разных возрастов. Спитамен ничего не мог сказать о тех, что принадлежали взрослым – они могли быть как костями мужчин в расцвете сил, так и костями глубоких стариков. Однако он отчетливо видел перед собой те, что, по его мнению, могли принадлежать детям. Некоторые были совсем крохотными.

Яма была неглубокой, и кости лежали почти у самой поверхности. Это означало, что людей клали одного на другого, пока яма не заполнилась. Закапывать или хотя бы присыпать землей их не планировали. А может и планировали изначально, однако число смертей стремительно росло. Тогда почему не выкопать вторую яму?

Только если уже не было кому выкапывать…

Спитамен опустился на колени. Он мог дотянуться до костей рукой, если бы захотел. Сколько здесь было полных скелетов? Двадцать? Тридцать? В такой яме могло бы уместиться все население деревушки. Взгляд Спитамена блуждал по сваленным грудой костям, пытаясь обнаружить следы насилия... Но он ничего такого не видел. Ни расколотых черепов, ни переломанных и изрубленных костей.

Внезапная догадка заставила Спитамена отшатнуться.

Белый тлен.

Кошмарная болезнь, поразившая Завораш и окрестности десятилетие назад. Жертв было столько, что о напасти помнили по сей день, а многочисленные городские кварталы, которые выкосила чума, до сих пор остались заброшенными.

Никто до сих пор не знал, как передавалась болезнь. Первыми симптомами заболевания были усталость, головная боль, боль в суставах. Затем на теле появлялись небольшие пятна. К концу второго дня пятна увеличивались, и на них прорастал белый пушок. Именно из-за этой особенности болезнь получила свое название. Пушок, который на самом деле был волосками неведомой плесени, очень быстро покрывал всю поверхность тела больного, превращая его в фигуру из белого пуха.

С этого момента заболевший оказывался обречен. Лица становились неузнаваемыми, тела усыхали и скрючивались: плесень высасывала из человека жизнь. Болезнь распространялась настолько быстро, что властям приходилось изолировать целые кварталы. Люди, не успевшие покинуть их вовремя, были обречены на смерть, а те, что покинули, но уже были больны, продолжили разносить белый тлен по городу...

Мысленно Спитамен проклял собственное любопытство и желание провести ночь под крышей. Кости в той яме были старыми. Прошло немало лет, как деревню покинули, но кто знает, сколько способна таиться и выжидать болезнь? В тот день Спитамен поспешил прочь от злосчастной деревни, до заката ушел довольно далеко, и уставший, свалился у небольшого камня в стороне от обочины. Ночь выдалась холодной, а камень, за день нагретый солнцем, грел до самого утра. Лишь с рассветом, едва разомкнув тяжелые веки, Спитамен продолжил путь.

***

Нет, он не заболел. Было бы верхом невезения подхватить заразу там, где уже много лет не было ни единой живой души. И все же Спитамен чувствовал себя так, будто стал жертвой неведомой напасти.

К сожалению, ее симптомы были хорошо ему знакомы, как и сотням представителей городской бедноты, вынужденных жить на улицах и питаться отбросами. Это было голод. То, что организм требует пищи, Спитамен осознал не сразу. Поначалу была эйфория от того, что его тело больше не нуждается в наркотике. Спитамен чувствовал себя сильным, окрепшим, способным на многое. Он шагал по дорогам весь день, а для сна ему хватало и пары часов. Затем он стал уставать все больше. Привалы становились чаще, а организм настойчиво чего-то требовал. Лишь спустя несколько дней после начала своего путешествия, которое больше напоминало бегство, Спитамен понял, как давно ничего не ел.

В тот день Спитамен едва дотащился до места, где мог бы безопасно заночевать. Это была низина, вокруг которой росло достаточно мягкого кустарника, пригодного на подстилку. И вновь над головой у него оказались звезды. Бродяга навсегда остается бродягой.

Чем дальше от Завораша он уходил, тем реже встречалось человеческое жилище, а дороги стали куда непроходимее. Некоторые из них истончались и наконец исчезали. Спитамену они напоминали высохшие вены наркоманов из числа самых пропащих, тех, кто предпочитает растворять белую смолу и вкалывать эту гадость в вены. Некоторые тропки заканчивались тупиками, пустыми колодцами, неглубокими оврагами или грудой межевых камней, некогда отмечавшей что-то важное, а теперь ставшей всего лишь еще одним неудобством на пути.

На пятый или шестой день Спитамен сел на такую груду камней и принялся всматриваться в даль. То, что он видел перед собой, не было типичной картиной последних дней. Внизу, в стороне от дороги, по которой он шел последние несколько часов, раскинулся небольшой городок. Его словно специально поместили в ложбину между двумя холмами. Они прикрывали небольшой островок с домами, улочками и одним-двумя зданиями побольше не только от ветров с запада и востока, но и от любопытных взглядов.

Земля в низине была плодородной, к тому же холмы защищали посевы от палящего заворашского солнца. Из всего увиденного Спитамен сделал вывод, что дела у здешних землепашцев идут неплохо: поля засеяны и ухожены, а в городе и окрестностях то и дело снуют фигурки людей и груженые товарами повозки.

Было, однако, кое-что, что не понравилось Спитамену. С такого расстояния трудно было различить детали, но по блеску металлических наконечников на копьях или частей нагрудников, он опознал городскую стражу.

Пусть не красные мундиры Завораша, но все же. Отношение к бродягам везде одинаковое. В лучшем случае их прогоняли, в худшем же… Однако Спитамен не стал развивать эту мысль. Одежда на нем была потрепанной и пыльной, но добротной. К тому же никакие лохмотья не могли скрыть аристократического воспитания. Если понадобиться, в нем мгновенно опознают человека из числа благородных, а у благородных, как известно, свои причуды. И, разумеется, никакому стражнику не придет в голову интересоваться, почему же господин знатного происхождения выглядит как нищий…

***

Городок оказался тихим и мирным. Местные жители занимались своими делами, не обращая внимания на незнакомца, шагающего по улицам.

Улочки в городке были узкими, дома преимущественно одноэтажными. Раз или два ему приходилось сворачивать в переулок, чтобы не попасть на глаза стражникам, которые здесь выглядели неотличимо от других жителей за исключением одной детали – короткой дубинки, привязанной к поясу. Несмотря на внешний вид, стража выглядела хорошо подготовленной.

Всю дорогу до городка Спитамен напрягал память. Как называлось это место? Когда-то он изучал науки (а еще фехтование, танцы и музыку), как это полагалось любому аристократу, но основным предметом географии, которая тоже входила в курс обязательных дисциплин, были наименования далеких стран и народов, материков и океанов. По странному стечению обстоятельств та география, которую он знал в общем-то неплохо, избегала упоминаний о близлежащих деревнях и городах. В голове крутились полузабытые наименования, однако Спитамен не был уверен ни в одном из них.

В какой-то момент в поисках пристанища, чтобы немного отдохнуть и прийти в себя, Спитамен забрел на местный рынок. Здесь он обнаружил крепко сколоченные торговые ряды. Прогуливаясь вдоль лотков с товарами и поставленных задами телег, с которых местные крестьяне продавали выращенное на собственных огородах, Спитамен набрел на одинокий столик, стоящий в стороне от остальных. На этом столике не было товаров, зато лежала толстая тетрадь с наполовину исписанными мелким почерком страницами, а рядом стояла чернильница с торчащим в ней пером. Сидящий за столом человек не производил впечатления чиновника. Скорее он был похож на фермера или во всяком случае кого-то, кто проводит большую часть времени на открытом воздухе.

Когда Спитамен подошел, от столика как раз отходила молодая женщина в простом деревенском платье. На спине незнакомки находился огромных размеров горб, который Спитамен принял сначала за котомку с пожитками.

Из-за недуга походка женщины была однобокой, качающейся, вдобавок ей приходилось подволакивать одну ногу. Женщина пошаркала мимо Спитамена, даже не подняв глаз.

- Имя? – неожиданно спросил «чиновник».

Спитамен не сразу понял, что обращаются именно к нему.

- Твое имя? – повторил человек за столом, – Тебе работа нужна или нет?

Внезапно Спитамен понял. В Завораше на рынках, в порту и других людных местах можно было встретить тех, кто нанимал бедняков на различные работы. Иногда рабочие руки требовались всего на час, иногда – на день, реже – на неделю или две. Работа была самой разной, но почти всегда тяжелой, грязной и малооплачиваемой: переноска грузов, чистка общественных туалетов или уборка улиц. Интересно, что собирался предложить ему этот малый?

Спитамен смотрел на занесенное над бумагой на перо. Внезапно сфера у него в кармане стала горячей. А потом…

Спитамен не спешит с ответом. Вместо этого он наблюдает, как капля чернил скапливается на кончике пера, падает и расползается по листу огромной жирной каплей.

- А, черт… - недовольно бормочет чиновник.

- Аристо, – отвечает Спитамен, – Меня зовут Аристо.

Ему не предложили чистить выгребные ямы или таскать тяжести. Работа была на ферме в двух часах езды от этого городка. Почти сразу Спитамен узнал, что наняли не только его, но и горбунью. Ее звали Лидия, и что-то подсказывало Спитамену, что она была гораздо моложе, чем казалось.

За несколько первых дней на новом месте он ни обмолвился с нею ни словом. Впрочем, даже если бы у него была такая возможность, разговор вышел бы коротким: времени хватало лишь на небольшой отдых. Возможно, он мог бы подыскать другую работу. Однако после того, как капля чернил изуродовала страницу записей того клерка, вариантов осталось всего два: трудится на ферме или заниматься отловом бродячих животных. Ни за первую, ни за другую работу не платили, однако работнику полагалось жилье и какое-никакое питание. В случае с отловом животных в обязанности входил еще сбор трупов уже почивших тварей: крыс, кошек и собак, поэтому этот вариант Спитамен отмел сразу. Не удивительно, что горбунья тоже выбрала работу на ферме.

Чиновник, в свою очередь, не слишком интересовался способностями тех, кого нанимал. Он просто сказал Спитамену куда идти, а сам занялся созерцанием чернильного пятна. Судя по его взгляду, что делать с испорченной страницей, он не знал. Так Спитамен оказался в хозяйстве, куда его доставила пара хмурых крестьян на запряженной парой истощённых тяжеловозов телеге.

Ночевать Спитамену предложили в сарайчике позади дома. Как ни странно, никто не проявлял к прошлому Спитамена ни малейшего интереса. Он носил воду, колол дрова, собирал булыжники, из которых складывал ограду, отмечающую границы хозяйства. Работа была не то, чтобы тяжелой. Скорее, непривычной. Раньше его физическая активность сводилась к перемещениям от угла, где он просил милостыню до подворотни, в которой продавали наркотик. И казалось, мало что могло заставить его изменить распорядок… Однако недавние события: столкновение с модификантом в галантерейной лавке, массовая гибель людей на набережной, нападение кайранцев и, наконец, бегство без цели и смысла, перевернули не только представление Спитамена об окружающем мире, но и заново научили его ценить жизнь. Привыкнуть к новому распорядку оказалось гораздо проще, чем Спитамен себе представлял. Работы было достаточно, и похоже, он мог задержаться на новом месте дольше, чем планировал. По крайней мере, у него была крыша над головой, кое-какая еда и впервые за много лет – настоящее занятие.

А еще у него была сфера. Ее он спрятал в сарайчике, где спал, предварительно завернув в несколько слоев одежды. Сверток он засунул под гнилую половицу. Не ахти какой тайник, но все же лучше, чем ничего.

С горбуньей Спитамен почти не виделся. Она выполняла работу непосредственно в доме и там же жила. В те редкие моменты, когда ему самому приходилось оказываться неподалеку, он видел, как эта женщина усердно трудится, выбивая многочисленные ковры, таская корзины с бельем или ведра воды. Однако спустя какое-то время Спитамен заметил, что время от времени она оставляет работу и идет в амбар, находившийся в стороне от других построек. Это случалось в основном после захода солнца. Однажды вечером, когда Лидия вновь отправилась в амбар, Спитамен решил пойти следом…

***

Воздух был пропитан запахом пыли и старого, плесневелого дерева. Под стропилами амбара, где свет проникал сквозь ржавые прорехи в древней кровле, удобно расположился Рашка.

В очередной раз он заглянул в щель между досками и увидел вдали фигуру, пересекающую поле. Паук мгновенно узнал того бродягу, что явился к нему в лавку недавно. Перед собой бродяга катил тележку на деревянных колесах. В тележке лежали камни разных форм и размеров.

Неожиданно в поле его зрения возникла еще одна фигура. Ее Рашка видел раньше – это была женщина с горбом на спине. Медленная, неуклюжая, она несколько раз приходила в амбар за кошкой. В те мгновения, что она находилась рядом, буквально в десятке шагов от Рашки, он чувствовал себя словно готовый сорваться с привязи пес... Однако женщина всегда уходила раньше, чем он успевал потерять контроль.

Горбунья приближалась к амбару. Тем временем Рашка вернулся к созерцанию поля вдалеке, однако бродяга уже ушел, толкая перед собой свою тележку.

- Кис-кис-кис, – послышалось внизу.

Наблюдая за женщиной, Рашка осторожно переместился с одной балки на другую. Если бы в этот момент горбунья подняла голову, она увидела бы нависшего над ней паука…

- Кис-кис-кис.

Рашка не понимал, почему женщина не уходит, ведь было понятно, что кошки в амбаре нет. Вместо этого горбунья осторожно прикрыла дверь амбара, а затем некоторое время смотрела сквозь щель в досках, словно для того, чтобы удостовериться, что за ней никто не идет.

Значит, поиски кошки были всего лишь предлогом. Рашке стало интересно, что будет дальше.

Удостоверившись, что слежки нет, горбунья направилась вглубь амбара. Сохраняя осторожность, паук переместился следом.

Женщина пересекла амбар. Ее походка была шаркающей, словно одна нога слушалась хуже. Последние несколько шагов горбунья подтягивала ее, загребая с земляного пола остатки позапрошлогоднего сена и засохшего мышиного помета.

Наконец женщина достигла противоположной стены амбара. Здесь и днем царил полумрак, а с приходом сумерек и вовсе повисла темнота, в которой трудно было что-либо различить. Впрочем, как оказалось, на этот случай у нее была припасена свеча. В очередной раз обернувшись, и удостоверившись, что за ней никто не следит, женщина несколько раз чиркнула спичкой, пока наконец внизу засиял крохотный огонек.

Горбунья водрузила свечу на пол в углу. Затем в ее руках появился некий предмет… С такого расстояния Рашке трудно было судить, что именно это было. Больше всего предмет напоминал гнилое яблоко. А еще почему-то вызвал ассоциации с чем-то давно мертвым. В воздухе разнесся хорошо различимый запах смерти.

Женщина водрузила шарообразный предмет на пол перед свечой, предварительно убрав в сторону солому. Затем наклонилась к нему и… заговорила.

Глава 10. Черная кровь ангелов

Кровь Тисонги была красной, точно такой же, как и у людей. За время служения практиком Энсадум видел и обонял достаточно, чтобы сказать, что и по запаху она была точно такой же. Может, немного темнее, но уж точно не гуще. Когда Энсадум поворачивал банку, направляя ее к свету, кровь стекала по стеклу, оставляя на стенках полупрозрачную красную пленку.

Цвет был таким же, запах… До этого Энсадуму никогда не приходило в голову попробовать чью-то кровь на вкус. Он видел, как кураторы пили эссенцию, извлеченную из крови усопших. С ее помощью можно было получить воспоминания умершего человека.

Тисонга умер во сне. А до этого, на протяжении нескольких часов он рассказывал Энсадуму о Небесных городах. Все это время практик старался сделать так, чтобы ангел поменьше страдал: менял повязки, регулярно поил водой, которую вытапливал из собранного вокруг дома снега. Однако ангел умирал. В силах Энсадума было лишь облегчить его страдания, и то ненамного: ангел всхлипывал, стонал от боли, захлебывался в кровавом кашле.

Похоже, они оказались не просто вдали от Ахерона, но и бесконечно далеко от цивилизации вообще. Где тот шиван, что привез Энсадума сюда? Лодка бы им сейчас пригодилась. Или тот «проводник», приведший его к дому. Или компания нападавших, тех, что забрали его саквояж.... И наконец, как далеко торговый форпост, в котором ему еще недавно пытались перерезать горло? Последний мог располагаться на сколь угодно близком или далеком расстоянии: Энсадум все равно не смог бы протащить ангела на себе дальше, чем каких-нибудь два десятка метров.

Тисонга знал, что умирает. И он знал, что умрет. Именно в этот момент Энсадум осознал разницу между этими двумя вещами.

Именно тогда Энсадуму пришла в голову мысль, что он умирает вместе с ангелом. Он был человеком, трижды столкнувшимся со смертью меньше чем за сутки. Кто-нибудь наверняка сказал бы, что смерть – в некотором смысле болезнь. А раз болезни заразны, то не могла ли к нему прилипнуть частичка смерти? Не стал ли он на шаг ближе к собственному концу? Кто знает? Кто вообще мог знать?

Кураторы не были вампирами. Они не пили кровь, чтобы насытится. То, что называлось алхимией крови, не было религиозным ритуалом. Искусство кураторов имело больше общего с наукой, чем с философией или верой, хотя все, связанное со смертью, рано или поздно приводит к религии.

Наверное, если и существовал некий первоначальный замысел, по которому возводился Курсор, ныне он был неведом. Возможно, никто не планировал населять его воспоминаниями.

«Душами», как говорили одни; «думами» - так говорили другие.

А правы наверняка были третьи, те, кто считал, что эссенция памяти – это нечто среднее между думами и душами тех, кому они принадлежали.

Кровь была ключом. Для одних этот ключ отпирал врата бессмертия, для других сам служил дверью, за которой находилась власть и богатство.

Кураторы не были орденом бедствующих монахов или безумными учеными, то и дело проводящими какие-нибудь странные эксперименты. Между тем кураторы не всегда были так влиятельны. Когда-то их вообще не существовало, как и практиков, а то, чем Энсадум занимался сейчас, сочли бы темным, непотребным ритуалом, а самого его – просто невеждой, вроде деревенского колдуна, ставящего компрессы из коровьей мочи. Иногда, думая об этом, Энсадум мысленно именовал себя «знахарем». Так, по его мнению, его называл бы тот, кто не имел ни малейшего представления ни о том, чем занимаются кураторы, ни о том, что входило в круг обязанностей их младших соратников – практиков.

Знахарь, вот кем он был. Когда воздух вокруг стал серым, а стены окрасились пепельным и черным, ведь приближался рассвет, он впервые попробовал кровь ангела на вкус.

***

Все было задумано так, что в Башню ремесленников сна можно было попасть только одним способом: по воздуху. Если ты недостаточно ловок в полете, то попытка покинуть Башню могла привести к печальным последствиям. Бывали случаи, когда стремящиеся покинуть башню ангелы камнем падали вниз и разбивались - в лучшем случае. В худшем они получали увечья: ломали кости или даже крылья, что автоматически исключало их из числа ангелов. Быть крылатым и не иметь возможности воспользоваться этими крыльями – вот что по-настоящему унизительно.

В свои годы Кенобия уверенно держался в воздухе, превосходя других учеников в скорости и умении маневрировать. Даже его брат Тисонга, с которым они проводили все время, не поспевал за ним, когда дело касалось гонок. Другая область, где Кенобия был лучшим – это умение хватателя и уроки сна. Он не раз приносил из сна настоящие вещи. В основном это была мелочь: необычные камушки, раковины моллюсков, монеты… а один раз он принес даже небольшую золотую рыбку в ладонях, сложенных лодочкой. Рыбешку потом выпустили в один из бассейнов. В то же самое время Тисонга и другие ученики приносили из сна только ожоги да синяки.

Однажды Кенобия спросил Тисонгу, летал ли он когда-либо за край острова? Опускался ниже? Тема была запретной, так как с детства ангелов учили, будто внизу воздух отравлен, а под слоем облаков ничего нет. Поднырнуть под край острова было равносильно самоубийству: если не свалишься прямиком в бездну, то наверняка погибнешь позже, наглотавшись смертельного яда. Поэтому в тот раз вопрос показался Тисонге странным, а брат вдруг рассмеялся: «ну ничего, сказал он, когда-нибудь и ты станешь достаточно смелым». Неизвестно почему, но сказанное задело Тисонгу не сразу, а лишь позже, когда он размышлял над словами брата.

Трус? Он – трус? Не на это ли намекал Кенобия?

А может, его осторожность на самом деле была простой нерешительностью? Тисонга много раз прокручивал в голове слова брата, стараясь вспомнить выражение его лица, с которым произносилась фраза. Не помнил. А потом Кенобия исчез. Учителя сказали, что он улетел из Башни и больше не возвращался. Тисонга много раз спрашивал их об этом, но всегда получал один и тот же ответ.

На самом деле Тисонга знал, что брат может совершить какую-нибудь глупость. Любопытство Кенобии порой граничило с безумием, а то, что брат именовал отвагой, можно было назвать обычным безрассудством. И не случайно ли он завел разговор о том, чтобы облететь остров снизу? Последнее было как раз в его духе - рисковать без какой-либо надобности. Как будто управлять собственными сновидениями, откуда можно забирать разнообразные предметы, было недостаточно…

***

Энсадум открыл глаза. Он по-прежнему сидел на кровати в убогом, пыльном доме. Ощущение полета рассеялось. Всего минуту тому назад он ощущал не только радость высоты, но и удивительно чистый, сладкий на вкус воздух! Этот воздух не шел ни в какое сравнение с тем, что он вдыхал сейчас – все равно что втягивать запахи могилы.

Ощущения, захлестнувшие Энсадума, касались не только запахов и вкусов. На мгновение он ощутил себя кем-то другим. Тело было иным; руки и ноги – заметно сильнее, а вес в два раза меньше. Даже мысли, витавшие в его голове в ту короткую секунду - и то были не его. Он никогда не знал того, кого звали бы Кенобией, но при упоминании этого имени ощущал удивительную теплоту в груди.

Несколько вдохов понадобилось Энсадуму, чтобы прийти в себя. Надо же... На мгновение он очутился в чужом теле, жил чужими воспоминаниями. Был кем-то другим.

Это было похоже на то, как фермеры прививают черенок растения одного сорта к совершенно другому. Воспоминания ангела были именно таким «привитым» черенком.

Кенобия... Кем был этот Кенобия?

Глава 11. В темноте все видится ясней

В решающее мгновение меч гиганта изменил направление и ударил плашмя. Это было последнее, что Папст видел - и первое, что он вспомнил, открыв глаза.

Вокруг было светло. Видимо уже рассвело, и довольно давно. Хотя положение солнца было сложно определить из-за густого тумана, по слабому свечению над головой Папст догадался, что сейчас около полудня.

Первым делом он ощупал голову. Под волосами обнаружилась корка засохшей крови. Сама голова невыносимо болела. Но гораздо сильнее болела рука. Присмотревшись, Папст обнаружил, что вся она от кончиков пальцев и до предплечья покрыта волдырями ожогов. Очевидно, падая, он угодил у тлеющие угли костра.

Однако это не шло ни в какое сравнение с тем, какая участь постигла старика и девочку. Как будто одного жестокого убийства было недостаточно… воин в черном расчленил тела.

- Эй! Погляди-ка!

Папст едва не подпрыгнул от неожиданности. Голос шел откуда-то сбоку. Расстояние до его источника и точное направление определить было сложно, поскольку в тумане звуки становились ближе или наоборот казались дальше, чем на самом деле.

- Гы! Вот так штука.

Судя по всему, обладателей голосов было двое и почему-то Папст был уверен, что это не отряд по поиску и спасению выживших. Скорее всего те, кто накануне составлял компанию черному войну, вернулись, чтобы добить выживших и обокрасть уже мертвых.

- Вот так штука, - сказал первый голос, - Тьфу, гадость.

Папст обратился в слух. Он был слишком слаб, чтобы подняться и бежать, к тому же любой посторонний шум мог привлечь их внимание, а в тумане у него оставался пусть и небольшой, но все же шанс остаться незамеченным.

- Держи-ка!

- Эй!

Что-то влажно шлепнулось о землю.

- Похоже на твою мамашу.

- Скорее на твою тещу!

Оба заржали.

Папст огляделся в поисках укрытия, но не нашел ничего - ни кустика, ни достаточно большого камня, где можно было спрятаться. Земля вокруг была мягкой, раскисшей от пролитой крови. Костер давно погас. Дерево обратилось в угли, а те, окончательно сгорев, рассыпались в пепел.

Первым делом Папст зачерпнул две полные ладони земли и принялся растирать по лицу, рукам, одежде. Там, где влажная земля соприкасалась с обожженной кожей, боль была просто ужасная, но Папст продолжал. После он взял из оставшегося костра горсть золы и присыпал мокрую грязь, чтобы не блестела.

Он как раз успел закончить приготовления, когда в тумане появилась пара неясных силуэтов. Пока ничего конкретного - лишь две смазанные тени на фоне серой клубящейся хмари, словно кто-то плюнул желчью в помойное ведро.

- Слышь, Гогнал, - вновь раздался голос, - Подсоби.

- А что там?

- Сам посмотри.

Поблизости зашаркали чьи-то шаги. Папст притворился мертвым: откинулся на землю, стараясь повторить позу, в которой пришел в себя. Глаза он закрыл неплотно - чтобы иметь возможность видеть происходящее.

А что же его сила? Как ни странно, он начисто о ней забыл. Более того, он не чувствовал такого подъема, как раньше. Значило ли это, что после всего случившегося он утратил новые умения? Силы покинули его?

- Лови!

Рядом внезапно шлепнулась чья-то голова. Лоскуты кожи свисали с обрубка шеи неровной бахромой. Голову не рубили мечом, а резали ножом, причем коротким и тупым. Папст вдруг понял, что смотрит в лицо мертвеца, и не может определить, мужское оно или женское. Если бы сейчас было место для философии, он наверняка подумал бы, что смерть поистине является великим уравнителем: для нее не имеет значения не только возраст, пол или состояние человека. Сам факт смерти размывает эти различия.

- Скажи мне, - сказал тот, кого ранее назвали Гогналом. - Зачем все это?

- Что именно?

Папст слышал, как хлюпает под их ногами земля и думал, что будет, если один из них станет случайно ему на ногу или руку или пройдется всем своим весом по груди.

Почему просто нельзя снести обоих движением силы, как он поступил с теми разбойниками в переулке? Однако Папст знал, что его силы не бесконечны и не берутся из ниоткуда, сами по себе. То, что он называл новой способностью, черпало силы непосредственно из организма. Правда состояла в том, что сейчас он не мог даже подняться без посторонней помощи. Куда ему разрывать людей на части силой воли? В то же время Папст понимал: одна ошибка, и его голова будет покоиться рядом с головой несчастного.

- Зачем - что именно? - Переспросил второй, которого про себя Папст окрестил Визгуном.

- Все это. Зачем все это? На кой? Какая Абрамелину от всего этого выгода? Они же… они же всего лишь нищие и нищенки, эти люди. Бедняки. Мусор.

С этими словами он сплюнул в грязь.

- Я бы на твоем месте не спрашивал, что нужно Абрамелину. Да и вообще не упоминал бы его имени лишний раз.

- Да, да. Абрамелин. Черный воин. Рыцарь. Кому какое дело?

- Тебе, мне. Им, в конце концов. Мы не говорим о Черном вслух.

«Черный» прозвучало как прозвище.

Папст обратился в слух. Судя по всему, эти двое обсуждали черного воина в «юбке» из человеческих рук.

Абрамелин.

Папст постарался запомнить имя.

Тем временем разговор этих двоих продолжился.

- Тебе платят не за то, чтобы ты задавал вопросы, ясно? Делай что велено - вот весь закон.

- Мне кажется, Абрамелин говорил иначе.

- Ага, не для таких, как мы с тобой.

Внезапно чья-то замотанная тряпками нога опустилась рядом. Это произошло настолько неожиданно, что он чуть не выдал себя.

- Эй, погляди-ка. Этот целехонек.

- Как и десяток других. Черный берет только то, что ему нравится.

Папст ощутил болезненный тычок под ребра. Обмотанная тканью нога оказалась у него на груди, затем его подтолкнули, переворачивая навзничь.

- И у этого ничего. Даже карманов нет.

- Рука…

- Что «рука»?

- Обожжена. Видимо, Черному не подходит.

- Хм, второй сорт. Кто бы мог подумать.

- Зато этих двоих он обработал как следует.

- Старик и девица.

На землю рядом полетели какие-то тряпки, половинка гребня, старые письменные принадлежности, крохотная книжица без обложки - что-то религиозное, Папст не разобрал, хотя книжка упала рядом, явив миру витиеватые заголовки и искусно нарисованные миниатюры. «Всевоплощенный добр и справедлив...» Теперь слова с заляпанных грязью и кровью страниц выглядели как насмешка.

- Ну что там?

- Одно барахло.

- Я же говорил, непонятно, зачем все это...

- Заткнись!

- Эй, ты чего...

- Заткнись, говорю тебе! Слушай!

Вначале Папст подумал, что один грабитель хочет донести до другого очередную важную мысль, однако по прошествии нескольких минут тишины, понял, что тот призывал товарища к молчанию.

Разумеется, Папсту надоело разыгрывать труп задолго до того, как прозвучала последняя фраза. Теперь он порадовался, что поступил именно так, а не иначе. Оказалось, что затаиться было наилучшим выбором, особенно после того, что он услышал дальше.

Он услышал шаги.

Однако это были не простые шаги. Не пакостное хлюпанье, что издавали эти мелкие жулики, словно вместо плоти и крови сами состояли из той же грязи, что была у них под ногами. Не было это и осторожными шажками кого-то, кто выжил и теперь пытался сбежать.

Нет. Это была поступь великана. Шаги, под которыми сотрясалась земля. Сам воздух вибрировал вокруг, а туман закручивался в плотные спирали, смутно напоминающие человеческие фигуры.

Однако Папст был уверен - фигура в тумане одна.

Бум-бум-бум.

Размеренная, тяжелая поступь великана.

Папст приготовился увидеть громаду, настоящую скалу, что надвигалась на него из тумана. Разбойники засуетились и забегали вокруг. Несмотря на всю комичность ситуации, выглядело это зловеще. Судя по всему, они сами боялись того, что приближался к ним из серой хмари. Мешки с награбленным полетели на землю, вслед за ними на колени опустились и эти двое.

Папст, продолжая лежать в грязи, смотрел во все глаза. Таиться не было никакого смысла. Просто потому, что было невозможно поверить, будто это чудовище, шагающее к ним из темноты, можно обмануть таким простым трюком.

Бум-бум-бум.

Неотвратимо, как сама смерть.

Двое грабителей, все еще стоя на коленях, распростерлись в поклоне до самой земли, и Папст подумал, что, если исполин пройдет по их спинам, они так и будут лежать, не шелохнувшись.

Тень замаячила в тумане, задергалась, пошла легкой забью. Папст попытался призвать умение, но не ощутил ничего. И в тот самый момент, когда он уже приготовился увидеть выходящего из тумана Абрамелина, силы внезапно покинули его. Глаза Папста закатились, и голова бессильно упала в грязь.

***

Второй раз за день Папст пожалел, что очнулся. Лучше бы он не просыпался вовсе. Тело болело так, будто по нему всю ночь скакали десяток горных козлов, а голова раскалывалась от боли. Причем Папст готов был поверить, что раскалывалась буквально. К тому же он продрог, оголодал и окончательно утратил восприятие времени. Теперь ему казалось, что наступил глубокий вечер. С той же вероятностью могло быть и утро… Да и вообще, любое другое время суток: из-за тумана было сложно определить не только это, но и многое другое.

Когда Папст поднялся, опираясь на посох, который раньше принадлежал старику, ему пришлось привыкать к новым ощущениям.

Впрочем, было кое-что, что Папст знал наверняка: тела исчезли. Тело девчонки и то, что осталось от старика, а также тела тех, кто расположился у соседних костров - все пропали.

На земле остались лишь разбросанные тут и там камушки и раковины. И еще пятна крови. Тот, кто забрал тела, ничего не сделал с целыми лужами крови, в которых буквально утопал лагерь.

Ранее Папст сравнивал это место с городом - настоящим городом бедняков. Теперь оно больше напоминало кладбище…

В подтверждение этой мысли над головой раздался вороний крик. Как ни странно, именно он подсказал Папсту, что делать дальше.

***

Пристанище разбойников нашлось неподалеку. Это сложно было назвать настоящим лагерем, скорее временной стоянкой. В другое время эта стоянка вполне могла быть частью «города бедняков», только она была расположена не под открытым небом, как очаги множества несчастных, павших от меча Абрамелина и его подручных, а в пещере на расстоянии одной – полутора верст от города.

Здесь, на краю леса, нашлось место старым горам со множеством пещер и извилистых ходов. Одни появились сами по себе, в других многие годы добывали уголь и железную руду. Было удивительно, что бедняки предпочитали ютиться в самодельных палатках на холоде, под дождем и палящим солнцем, а не отправились на изучение этих ходов.

Папст услышал голоса задолго до того, как увидел темный зев пещеры.

Она действительно напоминала зубастую пасть - обломки острых камней внизу и длинные словно ножи наросты вверху. В центре пещеры шумно полыхал огромный костер.

Всего разбойников было трое, не считая Абрамелина. Огромный черный воин восседал в центре ярко освещенной пещеры словно идол, которому нужно было подносить дары. Папст с удивлением отметил, что он так и не снял своих доспехов, даже шлема.

Фигура Черного была недвижима, и это усиливало сравнение с идолом. Двое уже знакомых Папсту бандитов, одного из которых звали Гогнал, а второго он про себя называл Визгуном, сидели тут же, у костра. Еще один стоял в дозоре далеко за пределами пещеры, почти у кромки леса.

Что это за разбойники такие, что выставляют караул?

В очередной раз Папст обратился к силе. И - что удивительно! - его новая способность откликнулась. Началось это как покалывание в кончиках пальцев, и быстро переросло в ощущение эйфории, распространившееся по всему телу. Папст был уже достаточно опытным, чтобы не дать этому новому чувству управлять собой, как это случилось тогда, в переулке.

Судя по всему, разбойники даже не слишком прятались, понимая, что никакая городская стража не станет разыскивать их здесь, за пределами города. Более того, если выяснится, что обосновавшиеся под открытым небом бедняки пришли откуда-то из других мест, никому до них и дела не будет.

Наблюдая за действиями людей у костра, Папст с удивлением осознал, что те проводят время как обычные путники, остановившиеся на ночлег. Все - и костер, и готовящаяся на очаге еда, куда один из разбойников (Гогнал?), бросал очистки, – все это напоминало семейный ужин, а не лагерь жестоких убийц.

Впрочем, обольщаться не стоило. Достаточно было перевести взгляд на фигуру Абрамелина, чтобы малейшие сомнения рассеялись: перед вами не ужин братьев-ремесленников, что могли бы возвращаться из города к себе в деревню, удачно продав товар (или наоборот, направляться в город с товаром для продажи), а пир нелюдей.

- Мясо в кастрюлю, - распевал один из разбойников.

Папст догадался, что это тот тип, который любил сопровождать все свои действия комментариями.

- Жир - мыловарам, - поддержал его второй, одновременно опуская огромный кусок мяса на кости в котелок над огнем.

Не нужно было долго думать, чтобы понять, что мясо и кость были человеческими.

- Кожу - кожевенникам.

Оба произносили фразы нараспев, и Папст понял, что это какая-то извращенная считалочка. А может быть, молитва живому идолу, коим был Абрамелин. За все это время огромный черный воин в одеянии из человеческих рук даже не пошевелился, словно и в самом деле был всего лишь выточенным из камня истуканом. Впечатление усиливалось еще и благодаря тому, что эти двое у костра вели себя так, будто были одни (третий, что стоял на посту за пределами пещеры, не в счет).

На краткий миг Папста посетило абсурдное предположение: а вдруг тот, кого они называли Абрамелином, и в самом деле не был живым человеком. Вдруг он был идолом, жестоким божком, что оживал только тогда, когда его потчевали человеческими кровью и мясом? Стоило Папсту подумать так, и голова Черного псевдо-идола слегка повернулась в сторону, а затем наклонилась на бок, так словно Абрамелин к чему-то прислушивался. Так, как будто сдвинулся верхний камень на гигантским черном каирне - встроенной древними идолопоклонниками каменной пирамиде.

Двое разбойников у костра продолжали свою нелепую считалочку.

- Жилы - швеям.

- Кости - на пуговицы.

- Хрящи - клееварам.

- Волосы - конопатчикам.

Только сейчас Папст разглядел подвешенные к потолку пещеры человеческие тела. Мясо вялилось на дыму костра. Тошнота подступила к горлу дервиша, однако поддаться слабости означало бы выдать себя. Он сглотнул набежавшую горечь, одновременно проклиная себя за то, что с жадностью вдыхает аромат рагу, исходящий от котелка. Что-то подобное он ел накануне у костра. Почему-то от этой мысли сделалось еще хуже...

Рука Папста сама нырнула в карман, где лежали камушки и раковины, раньше принадлежавшие девчонке. С удивлением дервиш понял, что не знает ее имени. Как, впрочем, и имени старика. Вполне могло быть и так, что в чудовищном котле вместе с душистыми травами, кореньями и грибами оказались и части тел этих двух несчастных… А остальное, то, что не досталось разбойникам, быстро съедят падальщики. Папст ненавидел себя за эти мысли. Однако получалось так, что единственное, оставшееся от старика и девчонки в этом мире - это деревянный посох да десяток цветных камешков.

Именно эта мысль вкупе с тем отвращением, что он испытывал к нелюдям в пещере, и заставила Папста действовать. Позднее он часто думал, что легко мог бы избежать драки. Ввязаться в бой его заставило не чувство справедливости и не желание отомстить, а нечто совсем иное...

Подобравшись как можно ближе, он пригляделся к часовому. Что-то в его облике казалось неестественным, фальшивым... Возможно, поза, в которой человек стоял?

Он действительно стоял будто часовой на посту, прямой как палка, с идеально ровной спиной и напряженными, вытянутыми по швам руками. Больше всего он напоминал не живого человека, а статую либо чучело, поставленное неподалеку от входа в пещеру для устрашения.

Папст присмотрелся к лицу часового. Оно было бледным, вытянутым и больше всего напоминало оплывшую сальную свечу. А еще оно было абсолютно неподвижным. С такого расстояния Папсту были видны не все детали, однако он готов был поклясться, что человек не моргает. И не дышит. Совсем.

Присмотревшись, он увидел другую странность. Между широко расставленных ног у часового текло. Даже с такого расстояния был слышен звук падения тяжелых капель. А падали они в лужу, посреди которой и стоял человек. Более того, приглядевшись, Папст увидел еще одну странную деталь: у человека было как будто три ноги. Лишь несколько мгновений спустя он понял, что часовой опирается всем телом на некую палку. Нет, не «опирается» ... Эта палка как будто произрастала из его тела. До Папста не сразу дошло, что перед ним мертвец, буквально насаженный на кол у входа в пещеру таким образом, чтобы сойти за дозорного... А еще - отпугнуть любого, что посягнул бы на обиталище этих жутких типов.

И, как будто в подтверждение мыслей Папста, двое в пещере разразились хохотом. Абрамелин при этом лишь слегка поворачивал голову то к одному, то к другому.

Время от времени душегубы попивали что-то из бутылки, передавая ее друг другу, Черному при этом не предлагали. Эти двое как будто не замечали его, а Абрамелин ничем не выражал своего участия в беседе, кроме того, что водил из стороны в сторону своей закованной в черную броню головой.

Наконец, жуткая трапеза была готова.

Папст не стал отворачиваться и смотрел, как варево с огромными жирными кусками мяса расходится по тарелкам. Черному воину не досталось ни тарелки, ни порции мяса.

Папст едва подавил приступ тошноты, когда один из разбойников (Гогнал? или второй?), выхлебал содержимое своей миски, достал со дна кость и с шумом обсосал.

Именно это, а не жутковатая считалочка и не молчание идола-Абрамелина, заставили Папста действовать.

***

Это было их с Тугутом давней игрой. Развлечение, пока они разделывали «туши» и подготавливали мясо. Считалочка, в коей фигурировали разные способы использования костей, мяса, хрящей, жира и прочего. Иногда выходило очень смешно. Например, когда Тугут придумал изготавливать из костей свистки, которые можно было раздать городским стражам. Умора, конечно. Но и Гогнал не отставал. В конце концов ведь именно он придумал эту игру. Ему ли плестись в конце? Поэтому, когда Тугут произнес «волосы - конопатчикам», Гогнал задумался. Неужели он позволит этому визгливому недомерку обойти его? Нет, срочно нужно было придумать нечто остроумное.

Человеческий жир они продавали мыловарам. Из него готовили мыло, не такой роскошное, чтобы его можно было продавать богачам, но вполне сносное. Кости уходили резчикам. Жилы - швеям. И так далее. Всегда находился кто-то, кто не задавал вопросов о происхождении мяса, костей или же желтоватого, дурно пахнущего сала, которым можно было разве что...

- Жир - механикам, - произнес Гогнал и триумфально улыбнулся.

Тугут, впрочем, не разделял его энтузиазма.

- Кому?

- Механикам.

- Механикам?

- Ну да.

- На кой он им?

Гогнал призадумался. Он имел весьма смутное представление о том, чем занимались механики. Разве что знал, что те имеют дело с механизмами. А механизмам регулярно требуется смазка. Разве не так?

Прежде чем ответить, Гогнал глотнул из бутыли. Краем глаза он наблюдал за Абрамелином. Даже самому себе Гогнал ни за что не признался бы, что Черный его пугает. Вселяет опасения, тревожит, настораживает - еще куда ни шло. Но чтобы «пугает» - никогда. После каторги, где он провел пятнадцать лет, в этом мире не было ничего, что способно было напугать такого человека как Гогнал.

Тем не менее он наблюдал за Абрамелином.

Так опытный картежник наблюдает за теми, с кем делит стол. Попутно он отмечал, что Тугут поглядывает на Черного совсем иначе: со смесью страха и почтения.

Однажды, когда он был ребенком, в город приехал передвижной цирк. Акробаты, фокусники, клоуны. И конечно же, звери. Последних насчитывалось не так много, да и те, что были, выглядели изможденными. Среди них был лев. Старый и больной, однако по-прежнему опасный. А может, потому и опасный, что предчувствовал скорую смерть, и не где-нибудь, а на грязном полу в давно нечищеной клетке. Еду зверюге приносила постоянно озирающаяся женщина с затравленным взглядом. Именно таким был взгляд Тугута. Почему-то сейчас, думая об этом, Гогнал был уверен, что в итоге лев пообедал не помоями из ведра, которыми его потчевали циркачи, а самой теткой.

- Жир, - произнес он, - Нужен им для смазывания механизмов.

- Механизмов?

- Ага, шестерней всяких, колесиков...

Краем глаза Гогнал видел, как Абрамелин едва заметно поворачивает голову то в его сторону, то в сторону Тугута, словно следит за соревнованием.

В свете костра черная броня гиганта отливала маслянистым. Никогда еще Гогнал не видел, чтобы Абрамелин снимал свои доспехи... Даже для того, чтобы опорожниться. Да и вообще, видел ли он, как черный воин удовлетворяет какие-либо из естественных потребностей? Не видел. И никогда не задумывался над этим. Даже когда сам заваливался спать, или просыпался, или ходил в дальние кусты, или, как сейчас, прикладывался к бутылке.

Иногда Гогнал готов был поверить, что под броней и вовсе не человек, а нечто совсем другое... куда страшнее и опаснее любого человека. Однако он гнал от себя эти мысли. Хорошо в этом помогал алкоголь. Особенно в самом начале, когда Гогнал узнал, что ему предстоит есть человеческое мясо. В глазах бывшего вора и убийцы это было если не самым страшным грехом, то крайней точкой падения, последним, на что согласится честный вор. Однако Абрамелин убедил его, что употребление человечины в пищу - необходимая часть ритуала.

- Жир, значит, - сказал Тугут, растягивая слова.

Явная попытка потянуть время, догадался Гогнал. Он давно изучил все уловки напарника, а потому расплылся в хищной улыбке: похоже, на этот раз выиграл он.

Однако Тугут продолжил:

- Жир уже был. Ты сказал «жир – мыловарам».

- Мыловарам?

- Ну да. Ты сказал «жир – мыловарам». Именно так. Дословно.

Гогнал бросил быстрый взгляд в сторону черного воина. Определить, о чем именно думал Абрамелин, было невозможно.

- Ну, сказал, и что?

Тугут раскрыл рот, чтобы взорваться гневной тирадой - и имел на то право, ведь каждый вид «материалов» можно было назвать только по одному разу. Это правило они установили в самом начале и еще ни разу не нарушали его - до сегодняшнего дня.

Похоже, Гогнал пытался схитрить.

- Не засчитывается, - сказал Тугут, - Давай еще раз.

- Да ладно тебе.

Однако напарник только покачал головой.

- Сукин сын! Если ты думаешь, что и в этот раз тебе повезет...

Гогнал не успел закончить. Из кустов неподалеку раздался незнакомый голос:

- Жир - свечникам, ведь они так любят свое дело. Кости - углежогам, чтобы получить еще больше угля. Кожу, - тут Папст напустил на себя задумчивый вид, затем протянул руку и коснулся щеки «дозорного». Он не ошибся, и тело несчастного действительно было посажено на кол словно насекомое - на булавку энтомолога.

- Кожу, - повторил Папст, - Отдадим барабанщикам. Им нужнее. Может, сыграют на ваших похоронах.

Незнакомец говорил дерзко, словно сила была на его стороне. Гогнал видел перед собой лишь крохотного человечка. Одного, безо всякого оружия, если не считать палки, о которую он опирался.

Не веря собственным глазам, разбойники принялись озираться. Этот человек просто не мог прийти один. Это было бы неразумно. Да что там, настоящим безумием! Однако рядом не обнаружилось ни армии, ни городских стражей, ни даже компании из трех-четырех таких же недомерков. Похоже, чудак действительно был один.

Поначалу Гогнал принял его за сумасшедшего. По всей видимости перед ним был один из тех, кто каким-то образом уцелел в резне, но повредился рассудком. Что ж, первое можно было легко исправить.

Не сговариваясь, Гогнал и Тугут начали вставать со своих мест. Оба действовали осторожно, чтоб не спугнуть жертву раньше времени. Гоняться по лесу за дурачком никому не хотелось. Краем глаза Гогнал заметил, как напрягся Абрамелин.

- Эй, - сказал Гогнал, - Осторожнее со словами. Мы не враги, ясно? Присаживайся к огню, угощайся. Ну же, смелее.

- Что это у тебе в руках, - подал голос Тугут, - Ты один? Мы не разбойники, а такие же путники. Всего лишь путники.

Это могло бы сработать, если бы Папст был ребенком или глупцом...

Только сейчас Гогнал понял, где видел замарашку. Он вспомнил, как стоял и смотрел на распростертое у его ног тело и размышлял о том, почему Абрамелин не забрал его конечности. А потом подошел Тугут и сказал, что одна рука - вроде бы правая, - у этого типа обожжена, и Черный побрезговал брать такой трофей. Теперь обе руки у него были как будто целые.

В этот момент Гогнал осознал сразу несколько вещей. Например, что этот тип, кем бы он ни был, не только видел все происходящее, но и слышал их с Тугутом разговор. Но что еще хуже: он наверняка слышал имя Абрамелина.

Гогнал встретился с Тугутом глазами и по его взгляду догадался, что напарник думает о том же самом.

Поняв это, разбойники сменили тактику.

Оба принялись обходить Папста с разных сторон.

- Кто еще с тобой? Ты один?

- Кто еще выжил? Отвечай!

Однако Папст хранил молчание.

Все это время черный воин также безмолвствовал, напоминая изваяние даже сильнее, чем раньше. Однако стоило разбойникам перейти от уговоров к угрозам, ожила и эта исполинская фигура. Абрамелин протянул руку и извлек из-за спины огромный меч. Поставив меч вертикально, и опираясь на него, воин поднялся на ноги. При этом с него сыпались комья земли и старые, пожухлые листья. Папст увидел даже пару корней, которые со щелчком оторвались.

Трудно было поверить, что накануне черный воин расхаживал по округе, убивая невинных, а теперь прирос к земле настолько, что его опутали корни деревьев. И все же факт оставался фактом. Минуту назад Абрамелин напоминал языческого идола, первобытное изваяние из камня или темного дерева, а теперь поднимался во весь исполинский рост, распрямляя затекшие члены с характерным скрипом несмазанных петель.

Лицо Тугута расплылось в идиотской улыбке, обнажив гнилые зубы. Он запрыгал на месте, размахивая руками и принялся громко улюлюкать. Гогнал тоже повеселел. Только что чересчур самоуверенный гость казался ему странным, даже опасным... Но теперь, когда в дело вмешался Абрамелин, происходящее становилось гораздо интереснее.

- Вначале я думал прихлопнуть тебя как муху. Это было бы тихо и быстро, - Гогнал пожал плечами, - Но теперь так просто ты не отделаешься.

Абрамелин сделал шаг, и почва под ним содрогнулась как тогда, в лесу.

Вибрация сотрясла и пламя костра. На мгновение Папсту показалось, что она сбила с ног двоих разбойников: словно по команде они бухнулись на колени и пали ниц, буквально уткнувшись физиономиями в землю. Такое странное поведение Папст уже видел в лесу, где разбойники точно так же приветствовали своего господина. Может он не ошибся, и Абрамелин действительно был кем-то вроде божества? Для этих двоих уж точно. Ни первый, ни второй даже не подняли головы, когда черный прошествовал рядом. Меч он не стал убирать за спину, в ножны или куда-либо еще. Вместо этого он тащил оружие за собой.

Покрытое засохшими разводами крови и ржавчины лезвие скрежетало по земле. Папст сжал зубы: ощущение было таким, будто кто-то заживо пилил его кости. Вряд ли так стал бы поступать настоящий воин. В этот момент гигант напоминал до смерти уставшего селянина, возвращающегося с поля домой: за собой он понуро тянет мотыгу, поскольку не в состоянии даже поднять ее.

На этот раз Папсту удалось разглядеть другие детали. Броня воина была старой и ржавой, и определенно не стальной. Скорее этот металл напоминал чугун, из-за чего все его облачение выглядело громоздким, малопригодным и попросту неэффективным. Разве кто-то изготавливает доспехи из этого металла?

Тем временем черный воин подходил все ближе. С его гигантским ростом нужна была всего пара десятков шагов, чтобы покинуть своды неглубокой пещеры и добраться до Папста. Другой на его месте уже убежал бы, но Папст был спокоен. Он вновь чувствовал прилив силы, чувствовал, как способности возвращаются в нему. Возможно, не полностью, но сейчас он ощущал себя гораздо сильнее, чем раньше. И он не тратил время на слова, поскольку знал, что способен одним движением смять исполинское тело в воображаемый кулак и выжать досуха, глядя, как капли крови пытаются найти выход сквозь мельчайшие отверстия чугунного доспеха. А когда кровь закончится, в эти отверстия начнут протискиваться тончайшие ниточки плоти... Настолько тонкие, что с их помощью можно было бы соткать новую плоть, как из настоящих нитей. Возможно, потом он так и сделает…

Разбойники по-прежнему не отрывали лиц от земли. Если можно было бы слиться с нею, погрузиться в почву целиком, они наверняка бы так и поступили. Только что они веселились и смеялись, сидя у костра и как будто не замечая воина в черном, а теперь дрожали от одного его вида. Может быть, все дело в выпитом ими вине? Или в готовящейся на костре с грибами и кореньями человеческой плоти?..

Однако едва Папст уверился в мысли, что видит перед собой компанию сумасшедших, все происходящее стало куда более безумным…

Абрамелин высоко поднял ногу, закованную в доспехи от кончиков пальцев до промежности, и поставил ее на голову одного из разбойников (кажется, Гогнала).

Голова несчастного лопнула без малейшего сопротивления. Наружу хлынуло содержимое черепа. Тело под пятой черного воина конвульсивно содрогнулось, руки заскребли по земле - и на этом все кончилось.

Когда Абрамелин отнял ногу от кровавого месива, то стало видно, что от головы ничего не осталось - лишь неровный обрубок шеи, продолжавший истекать кровью.

Гигант шагнул в сторону последнего из их компании - Визгуна. Как и первый, он абсолютно неподвижно распростерся на земле.

Наверняка Визгун видел, что стало с его товарищем. Наверняка слышал, как лопнул череп, как хрустнули кости, вминаемые в грязь исполинской ногой Абрамелина… Папст ожидал, что разбойник вскочит на ноги и бросится наутек, подальше от обезумевшего воина, однако Визгун продолжал лежать в той же раболепной позе.

Абрамелин поднял ногу и точно так же растоптал голову второго разбойника. Папст уже видел, как черный воин убивает - за его бронированным шлемом невозможно было прочесть каких-либо эмоций.

Расправа над вторым разбойником была такой же быстрой и жестокой. Все это время Папст не двигался с места, воздух вокруг словно загустел от ощущения смерти и запаха пролитой крови. Даже ревущее пламя костра, над которым кипело жуткое варево, стало как будто меньше, потеряло свой цвет, съежилось.

Папст ощутил, как внутри у него зреет паника. Внезапно желание развернуться и бежать стало непреодолимым. Однако он чувствовал, что, если даже на мгновение повернется спиной к черному воину, его постигнет мгновенная смерть. Что еще ждать от того, кто только что уничтожил двоих своих саратников. Зачем... ради какой цели?

Папст был уверен, что ответа на этот вопрос никогда не появится. Просто все трое оказались еще более безумными, чем представлялось вначале. А может быть, добровольная смерть - это некая форма самопожертвования? Папст был не силен в религии, но даже он слышал о неких культах и обществах, где поклонение было доведено до абсурда: почитатели этих культов в исступлении истязали себя, иногда калечили друг друга. Но никогда еще Папсту не доводилось слышать, чтобы идолопоклонники убивали друг друга. Иначе их число стремилось бы к нулю.

Абрамелин тем временем глубоко вонзил меч в землю перед собой. Сделал он это одним движением, совсем не грациозно, как следовало бы ожидать от воина, любящего свое оружие, а с тупой уверенностью дровосека, загоняющего лезвие ржавого топора в очередную корягу.

Что он собирался делать? Что еще он мог сделать?

Некоторое время воин оставался недвижим. Лишь язык то и дело мелькал в прорези шлема. Теперь воин в черном напоминал не гору, не идола или мертвое, кривое дерево. Он напоминал стихию в ее зачаточном, первоначальном состоянии. Примерно так, как грозовая туча предвещает гром и молнии, а сильный ветер неизбежно обернется еще большей бурей.

Воин раскинул руки в стороны.

В других обстоятельствах это могло бы выглядеть вполне уместно и даже не так смешно. А вдруг Черный решил обратиться к богу? Однако почему-то Папст был уверен, что религия, а тем более горькое раскаяние здесь были ни при чем. Воин стоял так буквально пару ударов сердца, а затем стало происходить нечто странное.

Внезапно один из разбойников пошевелился. Папст отчетливо видел, как его рука сдвинулась сначала на ширину ладони, затем еще и еще. В то же время признаки жизни подал и второй бандит. Его тело начало сотрясаться, словно агония пришла слишком поздно.

Всего этого не должно было происходить. Папст видел, как мертвые тела не просто пошевелились. Теперь они двигались словно живые, как те, кто минуту назад всего лишь спал, а теперь готовился вставать. Сначала один, а потом другой мертвец подтянули под себя колени, и, оттолкнувшись от пропитанной их собственной кровью земли, пошатываясь, встали на ноги.

Голов у обоих не было.

У того, что погиб последним, из обрубка шеи продолжала фонтанчиками бить кровь, пропитывая и без того грязную одежду. Второй (Папст не мог сказать, кто из них кто, поскольку лишившись голов, оба разбойника потеряли всякую индивидуальность), выглядел не лучше. Как слепые они шарили перед собой руками, но пока не двигались с места. Невзирая на это, Папсту показалось, что с каждой минутой движения лишенных голов разбойников становились увереннее.

Словно ощупывая воздух перед собой, они каким-то образом учились видеть то, чего видеть не могли.

Затем тела обоих начали мелко содрогаться как будто в лихорадке. Кровь разлеталась во все стороны. Обрывки мышц и лоскуты кожи затряслись на обрубках шей подобно бахроме из дождевых червей; захлопала, застучала по холодной коже пропитанная кровью одежда.

С каждым шагом их дрожь увеличивалась, и вот уже скоро тела извивались в настоящем припадке: руки болтались подобно конечностям тряпичной куклы, ноги сами собой выворачивались в стороны.

Внезапно из шеи одного из грабителей показался отросток. Это был желтоватого цвета пористый конус, ничем не напоминающий человеческую голову. Точно такой же отросток возник на плечах и у второго разбойника.

Отростки вытягивались все выше. Теперь они напоминали стебли некого растения, заостренные шляпки грибов или что более вероятно - наконечники обычного полевого хвоща.

Очень скоро из шей разбойников произрастало по змеевидному отростку трех-четырех локтей в длину, извивающемуся словно змея. То, что он не падал и не волочился по земле, говорило о необычайно развитой мускулатуре «придатка», и Папст подумал, можно ли задушить таким хоботом человека - так, как это делают отдельные виды змей.

Не успел он подумать о змеях, как плоть на концах обоих придатков разошлась в стороны, раскрывшись как цветок.... Внутри лепестки этого «цветка» оказались цвета сырого мяса и были покрыты прозрачной слизью.

Раздался звук, похожий на шипение. Внутри, там, где полагалось быть частям цветка, стала видна кроваво-красная глотка, язык и бесконечное множество мелких зубов, расположенных в несколько рядов.

Бешеная пляска разбойников прекратилась.

Одним движением Абрамелин выдернул меч из земли.

Змееголовы, как теперь их называл Папст, устремились к нему.

Двигались разбойники довольно шустро. Внутри зубастых цветков то и дело мелькали длинные влажные языки, каждый из которых с легкостью мог бы соперничать в размерах с хорошим кнутом. Ударить на расстоянии, захлестнуть шею, затянуть обе руки так, чтобы они прильнули к телу как у спеленатой мумии…

И, хотя сам Змееголов при этом останется заложником, дело с легкостью окончат второй «цветок» и Абрамелин со своим громадным, похожим на мясницкий тесак, мечом.

Папст старался отогнать невеселые мысли. Одновременно с этим он вновь обратился к своей силе, попытался ощутить ее в кончиках пальцев, через покалывание в ладонях, в легкой щекотке запястья. Это чувство было одновременно приятным и не очень... Словно погрузил руку в склянку с неизвестной жидкостью и не знаешь, что произойдет дальше.

В этом месте Папсту стоило бы развернуться и бежать... То, что он вообще явился сюда, было появлением чрезвычайной смелости... или глупости.

Теперь Абрамелин смотрел прямо на него.

Нет ничего страшнее, подумал Папст, когда на тебя устремлен не взгляд чьих-то глаз, пускай и полных ненависти и жажды крови, а вот этих бездушных дыр, вырезанных в черной, будто бы обгоревшей, броне. Длинный красный язык воина показался сквозь усеянную иглами прорезь рта. Казалось, он пробует на вкус окружающий воздух словно ящерица. Двигался, правда, он не столь грациозно.

Буб, бум, бум.

Тяжелую поступь рыцаря можно было перепутать с ударами гигантского молота, бьющего в самый центр земли. Или с биением сердца умирающего, последние силы которого уходят на пару-тройку судорожных сокращений. Рыцарь поднял меч и несколько раз рассек им воздух. Змееголовы в это время стали обступать Папста по сторонам. Они двигались с осторожностью, мягко ступая по земле. Их и без того длинные шеи еще удлинились, превратившись в настоящих змей, выраставших из человеческого тела.

Папст отступил на шаг назад, Змееголовы сделали два. Черный воин тоже сделал шаг, но один и огромный. Он двигался рывками, словно сломанный механизм, этакая тупая сила, способная лишь на то, чтобы калечить и убивать.

Жуткая «юбка» из человеческих рук, привязанных к поясу за пальцы, покачивалась при каждом движении. Папст обратил внимание, что иные из них совсем разложились, превратившись в едва скрепленные хрящами кости, другие были практически нетронуты разложением, со следами свежей крови.

Папст пошевелил пальцами, призывая в них силу. Так он делал, когда сгибал и разгибал подковы: понемногу, по чуть-чуть направляя энергию в одну точку. В прошлый раз бандитов тоже было трое, однако Папст не контролировал силу.

Поэтому удар получился таким мощным. Он был подобен удару морской волны о скалы: грубая стихия, что растрачивает свои силы слишком щедро.

Теперь Папст приготовился накопить силу в одной точке и направить ее строго в цель. Это должно быть похоже на удар кинжала или попадание в цель стрелы. И он нацелился на Черного воина.

- Ну? - сказал он, – Кто хочет быть первым?

Он не успел закончить. Абрамелин, воин в черном, нечто, закованное в броню из черного металла, бросился на него, размахивая огромным мечом.

Широкое лезвие прочертило дугу над головой Папста, едва не срезав клок волос. На этом Абрамелин не собирался останавливаться. Уродливый воин сделал еще один выпад, на этот раз попытавшись проткнуть Папста прямым ударом в грудь. Паст отпрыгнул назад, чувствуя, как острие не достало до кожи всего на ширину ногтя.

Тем временем Змееголовы атаковали. Они атаковали с флангов и были готовы ударить с двух сторон. Огромный меч рыцаря вновь просвистел у Папста над головой.

Дервиш не был уверен, что именно так должен сражаться рыцарь. Движения Абрамелина были нелепыми и размашистыми, как у ребенка, который пытается срубить крапиву палкой.

Папст постепенно отступал. Этот танец не мог продолжаться долго. Он уже чувствовал, что ему не хватает воздуха. Испытывал ли такие же трудности Абрамелин? Дервиш сомневался. Не было заметно, чтобы черный воин дышал.

Папст сосредоточился на силе, собрал ее последние капли и нанес удар. Он просто выбросил руку вперед, посылая воображаемое орудие в грудь Абрамелину.

Папст не знал, требуются ли и в самом деле какие-то движения руками. В конце концов ведь его оружие не было осязаемым. Однако так оказалось легче управлять новым умением… Словно и в самом деле держишь в руках острое оружие, способное пробить чугунную броню, проткнуть кожу, мышцы, кости и наконец добраться до порочного сердца воина. До его черного сердца.

На этот раз Папст вообразил себе конус светящийся энергии размером с предплечье взрослого человека. Настолько острый, что был способен проткнуть что угодно. Папст вспомнил, как погибли старик и девчонка и это подстегнуло его ненависть.

Все вокруг замерло. Абрамелин с воздетым над головой мечом, замершие по сторонам Змееголовые. Их распахнутые пасти на концах длинных шей как никогда напоминали хищные цветы.

Сияющий конус вошел Абрамелину в грудь, взорвавшись множеством искр.

Удар был такой силы, что черного воина отбросило назад. Он рухнул навзничь, попутно растеряв часть своих жутких трофеев.

Его броня треснула, сквозь образовавшуюся щель начала вытекать похожая на желчь жижа.

Тот из змей, что находился ближе, ударил первым. «Лепестки» раскрылись, явив миру ряды острых как иглы зубов. Во все стороны полетели капли бесцветной жидкости. Несколько попали Папсту на кожу. В тех местах, где неизвестная жидкость коснулись тела, началось жжение. Однако времени на то, чтобы страдать и кричать от боли у него не было. Папст отшатнулся в сторону, попутно выставляя перед собой посох - и «лепестки цветка» сомкнулись на деревяшке.

Древесина, однако, оказалась куда прочнее, чем представлялось вначале. Одним движением Папст вырвал конец палки из пасти Змееголового, а другим послал энергетический удар, который отбросил бывшего разбойника на десяток шагов назад. Этого было вполне достаточно, чтобы обезопасить один фланг… На непродолжительное время.

Второй Змееголов попытался напасть с другой стороны. Папст не успел собрать достаточно энергии, поэтому снова воспользовался посохом. На этот раз он ударил по вершине «цветка». Змеиная голова дернулась в сторону.

В то же самое время Абрамелин поднялся на ноги. Из трещин на его броне продолжала сочиться желтая жидкость. Черный воин потряс руками, и несколько кусков его брони упали к его ногам.

Под броней у него ничего не было - ни поддоспешника, ни стеганки, как следовало бы. Вместо этого под чугунными доспехами обнаружилась голая кожа.

Возможно ли, чтобы кто-то носил тяжелое, натирающее железо на голое тело?

Почти невероятно. Да и зачем?

Абрамелин наступал с высоко поднятым мечом. Папст приготовился нанести очередной удар. На этот раз он целил в незащищенный доспехами участок.

Черный воин наступал, свирепо размахивая мечом. Внезапно Папсту показалось, что неким непостижимым образом Абрамелин стал еще больше. Вытянулся вверх и вширь, как будто раздулся изнутри. Как такое было возможно с броней, которая вроде бы тоже стала больше и просторнее, было непонятно.

Теперь на Папста надвигалась настоящая гора. Над головой Абрамелин все еще держал меч, достававший теперь до верхушек деревьев. Земля содрогалась от тяжелой поступи исполина, и Папст вспомнил события минувшей ночи, когда слышал точно такие же грохочущие шаги и видел силуэт великана, приближающийся к нему из тумана.

Промахнуться было невозможно. Папст вообразил очередной конус энергии, еще более разрушительный, чем предыдущий, и готов был направить его в прореху, образовавшуюся в доспехе Абрамелина...

Однако в тот момент, когда сияющий конус должен был сорваться с кончиков его пальцев, один из Змееголовых нанес удар. Он мотнул толстой шеей, сбив Папста с ног.

Папст потерял концентрацию, и вся сила, накопленная за последние мгновения, ушла в никуда. Отлетел в сторону и посох. В считанные мгновения черный воин оказался рядом. Его меч грозно сверкал.

Абрамелин возвышался над ним словно гора. Так наверняка чувствовал бы себя муравей, случись ему посмотреть вверх и обнаружить подошву гигантского сапога, закрывающего полнеба. И эта подошва готова вот-вот опуститься...

Папст выбросил руку вперед, защищаясь от неумолимо опускающегося меча, хотя, разумеется, защититься от него было нельзя. В этот момент произошло примерно то же, что и в переулке, когда он оказался атакован тремя грабителями. Как и тогда, Папст выбросил ладонь вперед, пытаясь закрыться, а вместе с ней - и поток силы.

На этот раз он не выглядел как конус или что-то подобное. Энергия вообще не имела формы…

Больше всего это напоминало удар стихии. Только исходил он от живого человека - от Папста.

То, что происходило в настоящий момент, напоминало одновременно шторм, порывы ветра и удары десятков молний. Оба Змееголова взорвались прямо на глазах. Чудовищная сила выкрутила их тела, втоптала длинные шеи внутрь туловищ, вывернула ноги и руки.

Затаив дыхание, Папст смотрел, как на невидимых нитях Абрамелин поднимается в воздух и повисает в нескольких локтях над землей. Вокруг него закручивается вихрь из прошлогодних листьев, земли, камней, мелких сучком и прочего мусора. Этот вихрь напоминает жесткую терку. Его прикосновение не просто ранит – оно разрушительно. Тела Змееголовых просто стерло в мелкую кровавую труху. В одно мгновение свирепствующая стихия содрала с них одежду, кожу, источила кости порошок.

Однако на этом вихрь не прекратился. Он продолжал кружиться, вбирая в себя все новые фрагменты. Вот Папст увидел, как вверх поднялись кости, брошенные рядом с очагом, как дрогнул и приподнялся котелок вместе со своим чудовищным содержимым. Огонь приобрел синеватый оттенок и изгибаясь, словно поток мягкой карамели, закрутился спиралью до самого неба.

В центре всего этого была фигура Абрамелина. Меч он выронил, и тот вонзился в землю всего в нескольких шагах от Папста.

Сам Папст рухнул на землю и закрыл голову руками. Грохот и вой стихии стали невыносимыми. К тому же дервиш чувствовал, как невидимые пальцы разбушевавшегося вихря тянут за одежду его самого. Похоже, выпущенная им сила больше ему не подчинялась.

Черного воина трясло и мотало из стороны в сторону словно тряпичную куклу.

А потом от его брони отделился один кусок, другой... Доспех рыцаря разваливался прямо на глазах. Один за другим куски металла сдувало с исполинской фигуры словно они были всего лишь невесомыми осенними листочками...

А потом в один момент все прекратилось.

Абрамелин рухнул на землю с таким звуком, будто кто-то уронил горсть гвоздей. Туда упало и то, что осталось от незадачливых разбойников - несколько костей, обрывки ткани.

Абрамелин не двигался. От его брони осталось немногое. Папст отчетливо видел только шлем, который, кажется, не пострадал, а также часть брони на плечах и торсе. Жуткое «украшение» из рук невинных жертв исчезло без следа.

Ковыляя, Папст подошел к костру, пламя над которым обрело свой прежний цвет, и извлек из огня горящую головню. Затем он вновь проковылял к воину в черном.

Папст приблизился, выставив перед собой горящую головню. Броня гиганта почти полностью развалилась, открыв миру тело великана. Под доспехами действительно была ничем не защищенная плоть, нагое тело... Однако то, что Папст увидел, мало напоминало человека.

Больше всего эта бледная желеобразная плоть напоминала… Тело моллюска.

В детстве они часто развлекались, вылавливая из озера крохотных рачков. Полупрозрачные рачки красиво переливались на солнечном свету, и их желеобразное тело казалось беззащитным, почти лишенным формы, и одновременно таким совершенным.

То, что предстоял собой гигант, выглядело похоже. Полупрозрачная кожа, под которой угадывались очертания внутренних органов, казалась все той же желеобразной массой... Папст вспомнил, как давил рачков руками, как плоть этих крохотных существ таяла под нажимом пальцев, и почувствовал желание коснуться кожи гиганта. Произойдет то же самое? И проткнув оболочку, его пальцы погрузятся в желеобразное месиво, где в беспорядке плавают внутренние органы?

Сила еще бурлила в нем. Он чувствовал легкое покалывание на коже, как если бы опустил руки в чан с едкой кислотой, и поэтому несколько раз тряхнул руками, чтобы избавиться от надоедливого чувства.

Папст наклонился, пытаясь разглядеть лицо черного вина. В отличие от брони, его чугунный шлем не пострадал, и лицо Абрамелина было все так же скрыто. Папсту стало интересно, что прячется за маской. Вооруженный горящей головней, он наклонился ближе... И тут внезапно глаза гиганта в прорезях шлема вспыхнули. Руки Абрамелина рванулись ему навстречу... Однако бессильно опали, так и не достигнув цели. Горящие угли в прорезях шлема погасли.

Еще некоторое время Папст продолжал стоять над телом Абрамелина, а потом, словно опомнившись, швырнул в него горящую головню. Труп гиганта вспыхнул так, словно был сделан из сухой соломы.

После этого Папст сходил к костру, снял котелок с дымящимися варевом, отнес его подальше и вылил на землю, стараясь не слишком приглядываться к тому, что выплеснулось вместе с похлебкой. Вернувшись к огню, он подбросил дров, и, порывшись в вещах разбойников, обнаружил наконец моток тонкой веревки. Отыскав оброненный посох, он принялся с помощью этой веревки закреплять многочисленные ракушки, камешки и кусочки дерева, которые дала ему немая девчонка. Миновала ночь, наступил рассвет, и огонь перед ним давно погас, а Папст все еще занимался этим и, кажется, никуда не спешил.

Глава 12. Все оттенки черного

Как странно, думал ангел, можно прожить хоть целую жизнь и не узнать самых простых, обыденных вещей. Например, что тьма может быть настолько черной, а тишина – настолько всеобъемлющей. Или то, что ориентироваться в пространстве со связанными руками нельзя – неизбежно возникает чувство подвешенности, как будто тело находится в месте, где больше нет ни верха, ни низа. Разумеется, и верх и низ были, и даже ощущались кончиками крыльев, если распахнуть их достаточно. Как и стены коробки, куда его заточили.

Но самое главное – его лишили снов. До этого Кенобия и не догадывался, что можно просто отобрать у человека его сновидения.

Несколько дней он пытался заставить себя видеть сны. Применял дыхательную гимнастику, медитировал. В темноте и тишине даже простое сидение было почти что медитацией, но и она не помогала. Все, что он видел ночью во сне – было такой же чернотой, как и та, что окружала его в моменты бодрствования.

Единственное, что хоть как-то указывало на ход времени, это редкие визиты ангелов. Ангелы приносили с собой необычные запахи, шум, суету, а еще острые иглы, одетые на шприцы с непрозрачными колбами. Внутри могло находиться что угодно, любой смертоносный яд, и никто не помешал бы ангелам убить его просто из прихоти, поэтому гадать особого смысла не было. Вместо этого Кенобия закрывал глаза, расслаблялся… и позволял сделать укол. А затем наступала чернота. Беспамятство, забытье… слов можно было подобрать множество, и первые несколько дней Кенобия забавлялся тем, что пытался выудить из памяти очередной эпитет, обозначающий глухую, слепящую темноту. Он сразу же понял, что в шприце некий наркотик, призванный не дать ему возможности видеть сны. Неужели ангелы сочли его настолько опасным? Что он сможет материализовать с помощью сновидений оружие или даже ключи от темницы? Как бы там ни было, одним уколом дело не ограничилось, и ангелы возвращались снова и снова.

О том, чтобы договориться с теми, кто заточил его здесь, не могло быть и речи. В конце концов он узнал главный их секрет: про войну ангелов, о том, как появились бескрылые, а еще о том, что внизу вопреки рассказам старейшин, существует земля гораздо больше и необъятней той, на которой жили они. Целый большой мир. По сравнению с ним этот Небесный остров – всего лишь песчинка в море песка.

Время в заточении тянулось бесконечно долго. Дни шли за днями, те складывались в недели. Еще реже, чем случались визиты ангелов с их шприцами, приоткрывалась дверь, и чья-то рука протягивала Кенобии тарелку с едой. Еда была неплохой, но ее было мало настолько, что насытиться никак не получалось. Лучше обстояло дело с водой. В камере имелось что-то вроде крана, который можно было открывать и закрывать поворотом вентиля – машины, собирающие воду из облаков, работали исправно. И Кенобия пил, по возможности ел, а еще старался не пугаться, когда дверь распахивалась и в тусклом свете, падающем снаружи, не начинала сверкать смертельным блеском хирургическая сталь иглы…

Так продолжалось довольно долго, а затем в один из дней дверь его тюрьмы распахнулась и вошли ангелы.

- Одевайся, – сказал один из них.

Стопка одежды легла на расстеленный прямо на полу голый матрас без одеяла. Все эти несколько недель тот служил Кенобии кроватью – когда он лежал, ковром – когда сидел, столом – когда ел.

Похоже, ему принесли легкую тунику и штаны из той же воздушной ткани. Обуви не полагалось.

– Вот одежда, – сказал ангел, – Будь готов через минуту. Тебя ждут Верховные.

И дверь вновь захлопнулась, оставив Кенобию наедине с самим собой. И с темнотой.

Глава 13. Ритуалы по случаю

- Анзураббаш, Нубатук, Амедал, Сиенда.

Рашка застыл под потолком, свесившись ровно настолько, чтобы слышать постоянно повторяющиеся имена. Их горбунья произносила все тише, будто с каждым из них ее силы таяли.

- Амедал, Сиенда.

У Рашки было время хорошенько рассмотреть предмет. То, что он вначале принял за гнилой фрукт, на самом деле оказалось… высушенной человеческой головой. Теперь трудно было сказать, принадлежала она мужчине или женщине, старому или молодому, а также какими были его черты при жизни. Даже цвет кожи вызывал сомнения. Кожа была коричневой, испещренной глубокими морщинами, придававшими лицу злобный и недовольный вид. Но самым страшным на этом удивительном лице были глаза. Вернее, их отсутствие. Нижнее и верхнее веко обоих глаз были пришиты друг к другу грубыми расположенными крест-накрест стежками. То же касалось рта: губы были плотно сшиты. Было это сделано при жизни или уже после того, как голову отделили от тела, оставалось загадкой.

Заинтересовавшись происходящим, Рашка обратился в слух. Тем временем женщина не прекращала шептать:

- Аомат, Аннокай. У тебя нет глаз, у тебя нет рта. У тебя есть только уши, чтобы меня слышать.

Рашка решил, что стал свидетелем некого ритуала. Деревенское колдовство, которое может быть приворотом или проклятием, да чем угодно.

- Аомал, Нидага, – продолжала женщин, поднимая карикатурную голову выше.

Только теперь стали понятны истинные размеры головы: не больше кулака взрослого мужчины. Если при жизни она и принадлежала ребенку, то совсем крохотному. Впрочем, Рашка был уверен, что перед ним голова взрослого мужчины или даже старика, просто неким образом… подготовленная.

Раньше он слышал о странных ритуалах жителей Зекамского архипелага. Отрезанные головы поверженных врагов местные дикари помещали между дощечек, соединенных туго натянутыми веревками, и ежедневно подтягивали веревки так, чтобы дощечки с четырех сторон становились ближе друг к другу. В результате получалось что-то вроде двойных тисков: под воздействием давления, голова сжималась, усыхала, превращаясь в уменьшенную копию самой себя. Иногда головы особенно злостных врагов уменьшали до размеров грецкого ореха и нанизывали через уши на веревку как бусины. Подобные ожерелья носили самые выдающиеся войны или шаманы племени. По мнению Рашки, оно хорошо подошло бы ему самому. Настоящий бог мщения во всем своем гневном великолепии!

- У тебя нет глаз, у тебя нет рта, – повторила горбунья, – У тебя есть только уши, чтобы меня слышать.

Рашка притаился в тени, наблюдая за Лидией. Но на этот раз что-то удерживало его от нападения.

Ее голос пронзал мрачную тишину:

- У тебя нет глаз, у тебя нет рта, – повторила горбунья, – У тебя есть только уши, чтобы меня слышать. А теперь слушай...

Она повернула голову так, чтобы высушенное ухо мертвеца, больше похоже на какой-то давно увядший цветок, оказалось на уровне ее губ.

Рашка затаил дыхание, почувствовав, как пробежал холодок по его позвоночнику.

***

Снаружи, в тени растрескавшихся от непогоды досок, Спитамен наблюдал за Лидией сквозь узкую щель. Темнота окружала Спитамена, но его глаза быстро привыкли к ней. В мерцании свечи он мог различить каждое движение Лидии, слышал каждое слово, которое она произносила. То, что достигло его слуха, явно было колдовскими именами или именами силы. А может быть, именами демонов. Горбунья явно занималась ворожбой. Казалось, каждое произнесенное слово все больше сгущало воздух. Даже за пределами амбара он делался вязким и горьким как отвар ядовитого корня.

С такого расстояния Спитамен не мог разглядеть предмет, который горбунья сжимала в руках. Что-то шарообразное, похожее на клубень. Спитамен слышал лишь обрывки фраз: что-то о глазах, однако понять смысл ему не удалось.

***

Лидия продолжала вещать, ее речь становилась все менее разборчивой. Похоже, она всерьез верила в действенность ритуалов. Понемногу действо начало утомлять Рашку. Соблюдая осторожность, ведь малейший шорох выдал бы его, он свесился вниз, как это делают пауки. Протяни он руку - и мог бы коснуться волос женщины. Однако он решил не спешить.

Теперь слова Лидии слились в неразборчивое бормотание. Голову она держала почти вплотную к губам, черные жидкие волосы сплелись с редкими волосками на макушке мертвеца. Теперь Рашка видел, что голова принадлежала мужчине с высокими скулами и квадратным подбородком. Он также увидел, что нос у мумии рассыпался от времени, видимо она была слишком древней. Нитки, которыми были сшиты рот и глаза, давно истлели, а плоть под подбородком – там, где располагался срез, отделивший голову от шеи, осыпался черными чешуйками мертвой плоти.

Рашка изготовился к нападению, намереваясь одним рывком свернуть горбунье шею, но в этот момент голова у женщины в руках... заговорила.

Глава 14. Нежелательные последствия

Преследуемый отчаянно сопротивлялся и в итоге убил одного из солдат, а второго ранил.

Именно Дагал был виноват в этих потерях, поскольку приказал не использовать оружия, а взять беглеца живым. В результате бродяга, у которого не только было оружие, но также имелось достаточно опыта в обращении с ним, пустил в ход все свое умение. И все же никаких умений не было достаточно, чтобы противостоять пятерым опытным, хорошо обученным солдатам.

Дагал наблюдал за развязкой столкновения, которая казалась гораздо мрачнее, чем он себе представлял. Взяв беглеца в плен, солдаты, разозленные гибелью одного товарища и ранением другого, жаждали расправы. Особенно активным был Коч, который внезапно стал пользоваться авторитетом. Именно он в конце концов разоружил беглеца и приставил к его горлу острие штыка.

А затем триумфально посмотрел Дагалу в глаза.

Ош еще не совсем понимал, что со всем этим делать. Наверняка стоило изобразить какую-то реакцию, осадить наглеца. Он мог бы найти ответ в разуме Дагала… только на это не было времени.

- Он весь ваш, – сказал Коч, толкая пленника со связанными руками по направлению к Дагалу.

И вновь Ош, паразит внутри Дагала, ощутил на себе взгляды всех четверых солдат, включая раненого. Последний продолжал баюкать располосованную руку, но теперь, впервые с того момента, как его плоть оказалась на пути клинка, его взгляд был устремлен куда-то помимо раны.

Воцарилось молчание. Бродяга стоял прямо и ухмылялся, глядя на Дагала. Нет, это был не тот, кого он преследовал. Просто еще один дезертир, преступник…, да кто угодно, раз бросился бежать, едва завидев солдат.

Некоторое время Дагал разглядывал человека. Одет в лохмотья, как и все, кто повстречался им на пути, лицо заросло бородой. На руках не хватает пары пальцев, ладони грубые и мозолистые.

Солдаты зашевелились, один пробурчал нечто невнятное, другой хмыкнул в ответ. Похоже, они чувствовали, что их обманули, и виной тому был Дагал. Внезапно в воздухе разлился запах назревающего бунта.

Кроме Оша-Дагала и пленника, на ногах был только Коч – еще один вызов. Трое других солдат расположись на земле и о чем-то тихо переговаривались, качая головами. Ош ощутил в их голосах плохо скрываемое недовольство.

Там, в городе, Дагал был им начальником и командиром, однако, чем дальше они уходили за пределы Завораша, тем большее влияние приобретал настоящий, а не формальный лидер. Глядя на то, как солдаты поглядывают в сторону Коча, Дагал решил, что они не прочь были бы видеть командующим его. Что же касается самого выскочки, то такую ухмылку нужно было еще поискать. Удивительным образом в ней сочетались презрение, вызов и еще что-то, чему Дагал никак не мог подобрать названия.

Затянувшуюся паузу неожиданно прервал пленник. Он сплюнул под ноги Дагалу и зло процедил:

- Ну как, будете вешать или нет?

Улыбка Коча стала шире.

Дагал-Ош понимал, что выскочка догадывается, что с Дагалом что-то не так. Как будто главу тайной службы подменили… Так оно на самом деле и было.

От настоящего Дагала осталось лишь тело и, возможно, какие-то воспоминания. Остальное – воля, эмоции – было подчинено паразиту.

Бродяга тем временем разразился отборной бранью, за что получил от Коча затрещину, рухнул на колени, но вставать не спешил. Поток брани слегка поутих, зато в сторону Дагала полетел очередной плевок, на этот раз кровавый.

- Шеф…, – начал было один из солдат – тот, что по-прежнему старательно зажимал рану рукой. Крови он потерял много и был бледным как мел.

Коч остановил его взмахом руки.

- Брось, Нирамал. Главный сам решит, что делать.

Говоря это, выскочка пристально смотрел на Дагала.

- Ведь так? Ты же здесь главный, верно?

Внезапно Дагал понял: это испытание. По их мнению, он бросил отряд в опасную авантюру, которая закончилась гибелью одного товарища и ранением другого. Если бы не Дагал, вся эта компания во главе с Кочем продолжала бы просиживать штаны где-нибудь в очередной забегаловке, что их наверняка устраивало.

- Уж будь уверен, – сказал Ош, мягким движением забирая меч из рук Коча.

В следующую секунду лезвие вонзилось выскочке в горло. Брызнула кровь. Не дожидаясь, пока первые капли упадут на землю, Ош рубанул крест-накрест, разрубая на куски сидящих на земле солдат. Первый погиб на месте: лезвие прошло сквозь его лицо и вышло с обратной стороны, разрубив щеку, язык и затем - челюсть. Другой успел поднять руку в слабой попытке защититься… Первым ударом ему срезало пальцы, вторым выпадом Ош всадил меч ему в грудь. Раненый солдат, которого звали Нирамалом, попытался сбежать, едва переставляя ноги от слабости, однако Ош настиг его и всадил меч в спину. Бедняга умер мгновенно.

Когда Ош вернулся, бродяга все еще стоял на коленях и лишь вращал полными страха глазами. Его одежда была пропитана кровью Коча. Ничего не говоря, Ош разрезал веревки на его руках. Бродяга бросился наутек.

Некоторое время Ош смотрел ему вслед. Убивать беглеца он не собирался. Напротив, решение оставить его в живых подсказал внутренний голос, всегда дававший советы Дагалу. Со временем тела обнаружат, найдут и следы бродяги. Выследить его не составит труда, а когда это произойдет, никто не поверит рассказу оборванца. Его обвинят в убийстве и, скорее всего, повесят без суда.

Поблизости раздался слабый стон.

Посмотрев вниз, Ош увидел окровавленную руку, цепляющуюся за его штанину. Коч был все еще жив. Другой рукой он зажимал рану на шее, из которой продолжала хлестать кровь.

Коч силился что-то сказать, но не мог. Он лишь продолжал смотреть на Дагала широко раскрытыми глазами.

Одним движением Дагал-Ош стряхнул руку выскочки, затем покрепче перехватил клинок… Но остановился. В голову ему пришла мысль поинтереснее.

Присев рядом, он открыл рот так широко, как мог. Ош, паразит, угнездившийся в человеческом теле, почувствовал, как распирает горло носителя, ощутил, как заметались от боли и страха остатки того, что некогда было личностью Дагала. Спустя мгновение наружу из рта Дагала показались конечности Оша. Длинные, черные, покрытые густой кровью, они напоминали лапы членистоногого.

Ош с удовлетворением наблюдал, как вызов и ненависть в глазах умирающего сменяются ужасом. Коч заметался на земле, попытался отползти в сторону, однако Ош прижал его к земле коленом.

Он наклонился ниже, как будто собирался подарить Кочу прощальный поцелуй. Выскочка с ужасом наблюдал, как изо рта того, кого он считал Дагалом, вытягиваются все новые и новые отростки. Они тянулись все дальше, мелко подрагивая в воздухе. Последнее, что Коч видел, был огромный распахнутый рот Дагала-Оша и торчавшие из него черные длинные «пальцы», по шесть с каждой стороны. А в следующую секунду эти «пальцы» сомкнулись на лице солдата, сминая его словно старую, грязную ветошь.

Глава 15. Маска своекорыстия

Тисонга рассказал не все. Кое о чем он умолчал намеренно, что-то наверняка счел просто неважным или не касающимся Энсадума. Об этом практик узнал из крови ангела, и это было очередным открытием после того, как он обнаружил, что кровь крылатых сама по себе несет воспоминания, без превращения в эссенцию. Тисонга был мертв уже несколько часов, но вместе с тем удивительным образом жил – и продолжал делиться своими тайнами.

Стоило Энсадуму закрыть глаза, и он начинал видеть сны. В его сознании возникали образы незнакомых городов, высоченных башен и бесконечной белизны вокруг.

Но главным было ощущение полета: чувство легкости, до сих пор неведомое Энсадуму.

Только сейчас он осознал, насколько привязан к земле тяготением. Теперь он понимал, как непросто было не-ангелам однажды лишиться своих крыльев. У них отнимали не только часть облика, но и лишали свободы.

Однако гораздо важнее было то, что еще Энсадум узнал из воспоминаний Тисонги.

О Разрушении, и о том, что его устроили крылатые, пытаясь заставить людей «нижнего мира» отказаться от полетов к Небесным островам.

Для этого они соорудили специальное устройство, которое создавало импульсы, приводящие в негодность любые механизмы. Энсадум представлял себе нечто вроде пушки со множеством проводов, раструбов и прочего, похожую на клубок свернувшихся змей. Во все стороны из него торчали длинные удилища: антенны. Устройство было огромным.

Он не знал, правдиво ли видение; в послдение часы стало сложно отделять реальность от вымысла, собственные фантазии – от грез и воспоминаний ангела.

Спасением от этого безумия стали холод, запах камня и сырой земли. И пусть каждый из них по отдельности вызывал новые воспоминания – свои и чужие, такие ощущения как боль в мышцах или дуновение ветра на озябшей коже не позволяли его сознанию соскользнуть в пропасть безумия.

В том же подвале где он обнаружил банку, Энсадум отыскал и лопату. Черенок был наполовину обломан, металл проржавел, однако инструментом можно было пользоваться.

Он не знал, какие похоронные обряды практикуются на Небесных островах. Предают они своих умерших земле или сжигают?

Давным-давно никто не видел Небесных островов, ведь почти все они после Разрушения скрылись за облаками. Ангелов не встречали уже множество лет, столько, что рассказы о них успели превратиться в легенды.

Энсадум выкопал неглубокую яму – насколько хватило сил. Под струями дождя перенес тело ангела из дома наружу и уложил на землю. Ни гроба, ни даже простого савана не было. Вместо этого Энсадум покрыл дно ямы камнями. Так ангел хотя бы не ложился прямиком в грязь и воду, которая начала собираться на дне. Затем Энсадум опустил Тисонгу в яму, уложив его крылья таким образом, чтобы они покрывали грудь и голову. Самым трудным было завалить тело землей. Это значило испачкать эти белоснежные крылья, эту светлую, мраморную кожу.

Отдавая последние почести ангелу, Энсадум неожиданно вспомнил похороны брата. В тот день много лет назад, как и сейчас, с неба сыпал дождь. Его капли стучали по крышке гроба словно крохотные кулачки, стремящуюся достучаться до того, кто внутри. Гроб был закрыт, и неслучайно. Накануне вечером Энсадум подслушал разговор слуг. Те судачили о том, насколько сильно болезнь изуродовала тело Завии. Говорили, будто пришлось сломать ему несколько костей, чтобы уложить в гроб.

Невзирая на то, что память сохранила такие подробности, он не мог вспомнить, присутствовал ли на похоронах священник. И если да, то какие слова он произносил? Как и в случае с обрядами, которыми было принято проводить усопшего в последний путь, Энсадум не знал ничего о религии ангелов. Уместным ли будет произносить принятые в таком случае фразы? Несколько мгновений он подбирал нужные слова, но так и не решился ничего сказать.

Место для могилы Энсадум выбрал недалеко от дома. Рядом не было никаких ориентиров. Однако после того, как он нашел в себе силы и закопал яму, зачерпывая лопатой сырую землю и осторожно кладя ее на тело ангела, он насобирал камней покрупнее и соорудил нечто вроде надгробия.

Закончив, Энсадум почувствовал, насколько устал. Его руки кровоточили, сил почти не осталось. Кожа больше не ощущала ни холода, ни влаги. Холод поселился внутри него самого, в самих костях. На задубевших ногах он вернулся в дом, кое-как доплелся до кровати, где еще недавно лежал, и рухнул без сил и без надежды когда-либо подняться.

Дождь за окном то усиливался, то затихал. Энсадум отчетливо слышал, как его капли стучат в окна и стены. Это вновь звучали крохотные кулачки призраков, а тихая песнь дождя как будто шептала: «впусти нас, впусти». И он действительно готов был впустить этих бесплотных духов, кем бы они ни были.

Просто распахнуть окна, там, где они еще остались.

Глава 16. Бог не дает обещаний

Окружающим всегда казалось, будто старику Зеропаласию гораздо больше лет, чем было на самом деле – около сотни, а может и больше. Разумеется, это было не так. Сам Зеропаласий утверждал, что родился до номархии, до войны и задолго до появления белого тлена. Якобы в годы войны ему было около шестидесяти, из-за чего ему не удалось попасть в армию. Получалось, что сейчас Зеропаласию около девяноста лет, и, если подумать, это было на треть больше, чем любому из всех ныне живущих, кого он знал лично.

Несмотря на возраст, Зеропаласий не оставлял службу. Несколько последних лет он присматривал за домом в центре города, будучи кем-то вроде администратора. Четверть века назад здание целиком принадлежало некому купцу и его семье, но случилось так, что купец разорился, родственников выселили, а дом достался новым хозяевам. Те, недолго думая, разделили многочисленные комнаты на квартиры и стали их сдавать внаем, назначив управляющего и всю необходимую обслугу.

Зеропаласий присматривал за домом в ночное время: следил, чтобы в коридорах горели светильники, а коврик у входа оставался чистым. Кроме того, старик занимался кое-каким мелким ремонтом: промасливал замки, вытирал окна в коридорах, соскребал нагар со стен.

В день, когда в дом заявился незнакомец, Зеропаласий был в комнате Корбаша Талала и занимался тем, что осматривал выбитое окно. Замерил раму, отошел в сторону, почесывая макушку. Затем вернулся и стал прикидывать, что ему со всем этим делать.

- Кхм, – раздалось сзади, – Кхе, кхе.

Кто-то прочищал горло, но звук был такой, будто в одной из труб, по которым в этом задании подавалась горячая вода, застряла дохлая кошка.

Зеропаласий повернулся на звук, гадая, что и кому могло понадобиться в апартаментах Талала. Да, хозяин погиб. Погиб при странных обстоятельствах и, кажется, задолжал за жилье, а еще за разбитые окно и раму, но квартира по-прежнему находилась в его владении, по меньшей мере до тех пор, пока не найдется кто-то из родственников, кто заберет вещи покойного.

Однако позади оказался не один из постояльцев, которому могло понадобиться что-то от старика, а странный тип в лохмотьях.

На мгновение у Зеропаласия перехватило дыхание. Не от неожиданности или страха, а от возмущения.

Незнакомец был босым, грязным и распространял вокруг себя ужасный запах. Странно, но первая мысль Зеропаласия заключалась не в том, каким образом этот человек оказался в дорогих апартаментах, преодолев вестибюль и три этажа, а в том, как ему вообще удалосьдойти до центра города и не попасться в руки городской страже, красным мундирам или людям из тайной службы.

- Кто вы? – выпалил Зеропаласий и тут же осознал всю глупость вопроса.

Длинные полоски ткани, из которых состояло одеяние странного человека, разом дернулись. На мгновение у Зеропаласия возникла мысль, что перед ним всего лишь умалишенный бродяга. Каким-то образом ему посчастливилось пробраться в дом, а теперь он заплутал и был готов бежать, напуганный грозным тоном старика… Однако одеяние незнакомца продолжало содрогаться и Зеропаласий вдруг понял, что тот… смеется.

Последнее очень быстро привело Зеропаласия от замешательства к испугу, а затем – к ярости, подобной которой он не испытывал уже много лет, с тех пор как обнаружил на чердаке крысиный помет и принялся истреблять грызунов с размахом разгневанного божества.

- Что… – Произнес Зеропаласий едва шевелящимся языком, – Кто вы такой?..

Зеропаласий сам удивлялся тому, как его невнятное бормотание не соответствовало тому гневу, что вот-вот готов был выплеснуться наружу.

- Я? – заговорил человек, и старик мгновенно вспомнил, как называют таких людей: одетых в лохмотья странников. Только сейчас он увидел посох в руке незнакомца и висящие на его конце многочисленные косточки, колокольчики и бог знает что еще.

Дервиш, вот кто был перед ним. Дервиш.

– Это я-то? – переспросил дервиш, продолжая улыбаться.

Улыбка эта, однако, была недоброй. А, может, такой ее делали выпирающие наружу зубы? Зубы у дервиша были крупными, необычной треугольной формы и темного цвета.

- Что я здесь делаю? – эхом отозвался дервиш.

Внезапно Зеропаласий осознал всю абсурдность происходящего. Словно вторгся без спроса в чужое жилище не стоящий перед ним нищий, а он сам. И теперь вопросы задают ему.

Внезапно дервиш направил конец посоха ему в грудь. Многочисленные косточки, ракушки и колокольчики вмиг встрепенулись, и все этого заплясало, зазвенело, загрохотало.

Зеропаласий отступил на шаг.

В то же время дервиш сделал шаг ему навстречу.

- Кто ты такой? – спросил он все тем же скрипучим тоном.

В этот момент Зеропаласий понял, почему ему так не нравится улыбка дервиша: из-за острых зубов она казалась звериным оскалом.

- Разве это не апартаменты человека по имени Корбаш Талал?

Человек продолжал надвигаться, и Зеропаласию ничего не оставалось, кроме как отступать. Так продолжалось, пока старик не уперся поясницей в столешницу.

- Я задал вопрос, – говорил дервиш, продолжая наступать, – Где жилец?

Тем временем Зеропаласий обогнул стол и продолжил отступать.

Ему понадобилось все его самообладание, чтобы не повернуться к незнакомцу спиной и не обратится в бегство. Неким удивительным образом дервиш, до этого казавшийся крохотным человечком почти детского телосложения, вырос, вытянулся. Даже его тень обрела угловатые, опасные черты. Огромной змеей она нависла над стариком.

- Где жилец? - повторил голос, только на этот раз Зеропаласий готов был поклясться, что говорил не сам дервиш. Звук как будто исходил откуда-то сбоку, с той стороны, где по полу, предметам и потолку ползла тень…

Старик сделал очередной шаг назад и внезапно потерял равновесие. Мгновение он находился в воздухе словно подвешенный на невидимых нитях акробат… А затем рухнул в бассейн, располагавшийся прямо в полу.

Странное решение – бассейн с теплой водой посреди гостиной, но очевидно, прежнему хозяину идея пришлась по нраву, а новые не были против.

Зеропаласий рухнул в воду всем телом. Однако не успел он сообразить, что произошло, как неведомая сила подняла его в воздух.

Одежда промокла, вода стекала со старика ручьями, а невидимая рука поднимала его все выше, под самый потолок.

- Где? – вновь зашипела тень. На этот раз Зеропаласий видел дервиша лишь краем глаза: слишком высоко его подняло над полом.

Старик почувствовал, как ледяные пальцы проникают ему под кожу, а оттуда – в самую душу; как сжимается обхвативший шею железный обруч. Боль была настолько сильной, что ему не пришло в голову задуматься, каким образом он оказался в воздухе и благодаря какой силе по-прежнему там находится. В момент, когда стальные тиски сжались вокруг груди, мешая вдохнуть, он позабыл и о дервише.

Дервиш, напротив, смаковал каждое мгновение. По его лицу было видно, что он наслаждается происходящим. В выпученных глазах пылал огонь, нижняя губа мелко дрожала… но не от усилий, которые он прилагал, чтобы удерживать тело старика, а от все нараставшего возбуждения.

Последние угли жизни в теле старика тлели недолго; Папст ощутил, как душа покидает тело Зеропаласия, а его разум соскальзывает в черную яму…

А затем он применил свой самый главный талант: просто смял тело старика как бумажный лист. Кости затрещали; череп лопнул, лицо провалилось внутрь; ноги и руки сломались раз, другой, пока не стали напоминать угольник каменщика. Теперь в воздухе висел не человек, а просто ломоть мяса, облепленный окровавленными тряпками. Вода в бассейне под ним стала красной.

Но даже после этого Папст не остановился. Новое усилие, брошенное в подвешенного над кровавой лужей мертвеца – и тело старика стало размягчаться.

Похожим образом тает свеча. Оплывает от сильного жара, капля за каплей стекая вниз и превращаясь в бесформенную лужу.

Куски плоти сползали с костей старика и падали тяжелыми каплями. Жир, кожа, мышцы, волосы – все превращалось в желеобразные комки, которые падали в воду. В воздухе повис тошнотворный запах крови, сырого мяса, фекалий.

Очень скоро над бассейном остался висеть полностью лишенный человеческих очертаний скелет: белые, будто вручную очищенные кости и жуткий оскал черепа. Папст направил очередное усилие, – и швырнул кости в пустое окно. То, что осталось от Зеропаласия, отправилось в черную пропасть внизу.

Продолжая улыбаться, маленький человечек отложил в сторону свой посох; обвел взглядом жилище: наполненный кровью бассейн, сервированный к обеду стол, где на серебряных блюдах по-прежнему лежали жалкие останки того, что некогда было изысканными кушаниями.

Папст подошел к окну. Далеко внизу чернел канал. Поднимавшийся от воды запах не оставлял сомнений: останки несчастного Зеропаласия были не единственными, что оказались в его водах.

Проклятый старикашка! Теперь он жалел, что прикончил старика так быстро. Возможно, не стоило торопиться. Теперь, правда, уже ничего не изменишь. И, тем не менее, у Папста было прекрасное настроение. Не переставая улыбаться, он приступил к поискам Предмета.

Глава 17. Обманы, иллюзии….

Из темноты ему навстречу выступила хорошо знакомая фигура. Человек был голым, и двигался как-то странно. Ноктавидант не поверил собственным глазам. Перед ними был принципал. Собственной персоной и живой.

Однако удивление длилось недолго. Памятуя произошедшее накануне – иллюзии, которые насылал куратор, Ноктавидант отступил на шаг. Он все еще ощущал реальность увиденного в покоях принципала: как будто сам участвовал в событиях полувековой давности в Вендаре. Насланная куратором иллюзия заставила Ноктавиданта вообразить себя ребенком, что прятался от вендарских солдат под половицами. Видение было настолько реалистичным, насколько вообще могут быть реалистичными восполнения...

А вот то, что Ноктавидант видел перед собою сейчас, воспоминанием не было. Мороком, видением, иллюзией – но только не воспоминанием.

Принципал сделал очередной шаг ему навстречу, и клирик ощутил, как дрогнул воздух. Ноктавидант скосил взгляд в сторону: фигура принципала отбрасывала тень. Однако это не мог быть принципал, ведь его тело сейчас находилось в руках похоронных дел мастеров; священники планировали погребение, служанки плели венки для украшения надгробия, а слуги готовили крипту, где принципал должен был возлечь в ряду своих славных предшественников.

Ноктавидант продолжал отступление. На самом деле отступать ему оставалось не так уж много. Коридор за его спиной сужался. Куда запропастились слуги? Кажется, они сбежали, едва завидев принципала. Надо же, сам Амидалвах Шестой, и без штанов!

Принципал наступал молча, губы его при этом были плотно сжаты, на лице и обнаженной груди выступили капли пота.

Но больше всего Ноктавиданта поразили его глаза – они выглядели как две стекляшки, болтающиеся в грязной луже. К тому же Амидалвах не мигал.

Он мог бы сойти за мертвеца, если бы не эти вкрадчивые шажки. Его короткие и толстые ноги перемещались, практически не отрываясь от земли – шаркающей, медленной походкой. Наконец принципал вытянул руку – как будто собирался дотянуться до Ноктавиданта. Клирик ощутил исходящий от него запах – острый, химический. Он напоминал ему… В сознании Ноктавиданта еще успела оформиться мысль, что именно напоминал ему этот запах, а тело уже готово было действовать. Практически одновременно он оттолкнул вытянутую руку принципала и нанес ему удар. Иллюзия, созданная куратором, рассеялась. Вот перед Ноктавидантом стоял Амидалвах… а спустя мгновение – уже совсем другой человек.

Куратор ударил Ноктавиданта в ответ. Удар был настолько сильным, что отбросил клирика в сторону на несколько саженей. Ноктавидант ударился спиной о стену, от удара его голова запрокинулась, и он крепко приложился затылком. Зубы щелкнули друг о друга, и Ноктавидант услышал где-то внутри собственной головы треск. Рот начал стремительно наполняться кровью, в глазах потемнело. Даже не пытаясь бороться с надвигающимся обмороком, Ноктавидант тяжело осел на пол.

Тем временем куратор прошел мимо, даже не взглянув в его сторону. Двигался он неуклюже. Его накидка была измазана в грязи, на спине и боках виднелись прорехи.

Ноктавидант хотел позвать на помощь, но понял, что не может этого сделать – дыхание перехватило, в глазах потемнело. Куратор спускался по лестнице, и некому было его остановить. Ноктавидант видел его спину – так близко, и одновременно далеко. Снизу послышались крики, затем раздались выстрелы – один, другой.

Когда наконец все стихло, Ноктавидант поднялся на ноги. Еще полчаса назад ему казалось, что и без того ужасный день не может быть хуже, и вот, опять – новое происшествие. Кем вообще был этот куратор? И – главное, – что ему понадобилось в покоях принципала? Прихрамывая, клирик стал спускаться в холл, где повисла странная тишина.

Глава 18. Бесконечная усталость смерти

Дверь оглушительно хлопнула. До этого момента Кенобия сотню раз слышал подобный звук, и он всегда был разным. Зависело не только от того, кто именно из его тюремщиков запирал (или наоборот, отпирал) дверь его темницы, но еще и от того, какое у этого человека было сегодня настроение, день стоял снаружи или ночь и еще от множества факторов.

Сейчас Кенобия подозревал, что на самом деле все дело в том, что дверь закрылась за его спиной, а не как обычно – где-то впереди, во тьме. В этот момент молодой ангел ощутил себя так, будто попал за обратную сторону зеркала.

Тюремщикам пришлось буквально тащить его под руки, в то время как ноги волочились за ним по полу. Никто из ангелов не носил обуви, им в отличие от бескрылых, она просто была не нужна, и вот теперь Кенобия понял, почему бескрылые носят свои сандалии. Его ступни стали кровоточить спустя десяток шагов.

Наверняка они находились в недрах острова. Ангел и не подозревал, что подобные катакомбы есть под Башней ремесленников сна.

Им врали. Ангелам врали. Ему, его брату, другим ученикам. Старейшины, учителя, сами Верховные – все были связаны договором молчания. Прежде всего они утверждали, что земли внизу не существует. Под островами нет ничего, только пустота и отравленный воздух. Действительно, если смотреть со стороны острова, то глазам открывалась сплошная белая гладь. Мало кто знал, что покров, скрывающий Небесные острова от любопытных глаз внизу, создавали все те же погодные установки, что собирали воду из облаков.

Это было частью второй лжи, ведь люди Нижнего мира оказались в силах построить летательные аппараты, на которых смогли добраться до Небесных островов. Ангелам это не понравилось, и они сконструировали свои машины. Их задачей было создавать излучение, влиявшее на работу земных механизмов. В результате все аппараты на земле перестали работать.

И наконец, третье: спор о том, стоит ли применять настолько разрушительные машины, породил в среде ангелов два противоборствующих лагеря. После непродолжительной войны одна из группировок одержала верх. Предводителей другой просто сбросили с острова предварительно связав. Остальным отрезали крылья, отобрав право называться ангелами.

Именно так Бригадир описывал появление первых бескрылых. Все последующие поколения были лишены крыльев еще в младенчестве. Но именно те, первые ангелы, пережив унизительную ампутацию, отправлялись на окраину. Кенобия много раз пытался дознаться, как давно это произошло.

Обо всем этом Кенобия задумывался множество раз. В основном потому, что в заточении больше не было чем заняться, ведь его лишили даже снов. Оставались воспоминания, а еще – мысли. И, разумеется, сомнения.

Тесный туннель кончился и Кенобия вместе со своими тюремщиками оказался на открытой галерее, одной из многих, располагавшихся на внутренней стороне башни.

Внутри Башня представляла собой полый цилиндр. Многочисленные этажи имели выход к его внутренней стороне, опоясывая стенки многочисленными уровнями. Всего уровней было двадцать четыре, и за свою жизнь Кенобия посетил едва ли половину из них. Целые этажи находились для учеников под запретом; в другие просто невозможно было попасть несмотря на то, что внутри Башня представляла собой вертикальный туннель, по которому ангелы взлетали и опускались.

Была ночь и сверху падал призрачный звездный свет. Его было достаточно, чтобы высветить галереи, каждая из которых была освещена чуть тусклее, чем предыдущая (нижние - и вовсе тонули во мраке; именно здесь они находились сейчас).

Кенобия смотрел на фигурки ангелов, поднимающиеся по тоннелю к звездам. Их были десятки. Десятки прекраснейших существ с белой мраморной кожей, с прекрасными белыми крыльями. На мгновение зрелище завладело его вниманием. Кенобия забыл, где он и какая дорога привела его в самый низ… на один из нижних уровней Башни ремесленников сна. А затем грубый пинок заставил его вернуться к реальности.

Подниматься пришлось по узкой дорожке, идущей по внутренней стороне Башни. Это был пандус из искусно вырезанного мрамора. На его краях пламенели свечи, бросая трепещущие тени на холодные каменные поверхности.

Разумеется, Башню соорудили еще в те времена, когда никаких бескрылых не существовало, а ангелы могли опускаться и подниматься безо всяких лестниц, поэтому Кенобия недоумевал: какой цели служит эта пешая тропа. А затем понял: именно таким образом вниз доставлялись различные грузы. Уже позже пандус пригодился для бескрылых, которые только таким образом могли перемещаться с одного уровня на другой. Внезапно ангел осознал, что сам никогда не пользовался этой дорогой – не было нужды.

Они начали подъем.

Двое его тюремщиков шли впереди, еще двое – рядом, по-прежнему поддерживая его под руки. Крылья Кенобии оставались несвязанными, но он знал, что улететь просто так ему не дадут.

Все молчали, включая Кенобию. Тюремщики следили за ним украдкой, исподлобья, не проявляя ни малейшего участия. Их роль была определена – не только не дать ангелу сбежать, но и сопровождать его в то место, где Кенобию ждал суд.

Одевайся, Верховный ждет.

Пандус наверху прерывался, и перед ангелом открылась платформа, увенчанная огромной аркой из стекла и камня. Выше Кенобия не забирался никогда.

Воспользовавшись передышкой, Кенобия заглянул с края вниз, во тьму, куда исчезал пандус. Там, в глубине, не было заметно ни огонька, ни движения. Ангел вздохнул, глубоко вдохнув холодный воздух башни.

По-прежнему ничего не происходило. Стражи замерли по сторонам от него, лицом к туннелю. Их совсем не пугало то, что они находятся в полуметре от обрыва, а на пандусе, сделанном из искусно вырезанного мрамора, нет ограждения.

Сверху послышался необычный звук. Это было низкое механическое гудение. Откуда-то сверху опускался источник света – яркие синие и красные огни.

Кенобия чувствовал взгляды спутников. Они по-прежнему опасались, что он попытается улететь. Огни стали ярче, их свет буквально обжигал, хотя, строго говоря, не был ни горячим, ни холодным.

Пожалуй, сейчас было наилучшее время, чтобы бежать. Просто прыгнуть, расправить крылья, улететь… Нет. Наверняка именно на это надеялись его предполагаемые судьи. На то, что попыткой уйти от правосудия он лишь признает свою вину.

Вскоре стал виден источник свечения. Сердце Кенобии забилось чаще при виде спускающейся сверху платформы.

На платформе стояли ангелы. Свет становился ярче и интенсивнее, пока не превратился в мост из сверкающих частиц, соединяющий платформу с пандусом.

Не говоря ни слова, Кенобия шагнул на этот призрачный мостик. Возможно, это тоже было своеобразной проверкой: оценив смелость поступка Кенобии, один из ангелов коротко кивнул. Затем молодой ангел оторвал от пандуса вторую ногу и тоже поставил ее на светящийся мост. Он обернулся: его тюремщики остались на пандусе. Затем он шагнул на платформу, и как только его вторая нога оторвалась от призрачного мостика, тот растворился в воздухе.

Платформа начала движение вверх. Наверняка Кенобия слишком давно не поднимался в воздух, поскольку его дыхание неожиданно перехватило, по рукам и ногам разлилась непривычная дрожь.

Он почти не смотрел вверх. Ярусы пролетали один за другим. Здесь Башня выглядела совсем не так, как на нижних ярусах. Стены были покрыты светящимися символами. Постепенно скорость увеличивалась и таинственные символы не просто мелькали, а сливались в длинные огни. Кенобия попытался разглядеть, каким образом платформа управляется, и заметил в руках одного из ангелов что-то вроде кольца с лучами. Оно было небольшого размера и помещалось в ладони, лучи находились у ангела между пальцами. Крылатый держал кольцо на вытянутой руке, иногда слегка поворачивая кисть. Повинуясь этим манипуляциям, удивительное средство передвижения то ускорялось, то наоборот, замедлялось. Наблюдая за действиями оператора, Кенобия пришел к выводу, что с легкостью мог бы управлять платформой и сам. Но вскоре эта мысль отступила на второй план. Действия оператора больше не занимали Кенобию, поскольку ангел с рулевым кольцом опустил руку, разжал пальцы, и кольцо неподвижно повисло в воздухе. Платформа начала замедляться, и Кенобия наконец понял: они прибыли.

***

Верхние ярусы. Здесь обитали Верховные, аэромастера, астрологи, ремесленники и толкователи снов. Разумеется, ремесленники сна регулярно посещали другие ярусы. То же самое касалось аэромастеров, которые поднимались в небо над островом, чтобы наблюдать за воздушными потоками и направлять движение острова. В отличие от них Верховные никогда не покидали своей обители.

Каждый ангел знал имена иерархов с детства: Зимах, Хазия, Мирал, Элион, Ламиштал.

Зимах был судьей и создателем законов; Хазия – судьей и обвинителем; Мирал отвечал за строительство и распределение ресурсов; Элион был властителем небесного острова, и наконец последний, Ламиштал – самый таинственный и загадочный иерарх, отвечал за мир сновидений.

Иерархи управляли островом совместно, и трудно было сказать, кто из них главный. Однако то, что судей было два, говорило о том, насколько высоко ангелы ставили закон.

Кенобия и не надеялся, что предстанет сразу перед пятью иерархами. Скорее всего его ждала встреча с Зимахом либо Хазией. А, может, Элионом, старшим иерархом. Теперь Кенобия пытался вспомнить все, что слышал о каждом из Верховных. Стоило начать с того, что никто из его сверстников не знал, как Верховные выглядят. Таинственности добавляло и то, что никто из Пятерых не покидал своего обиталища на верхних уровнях. Разумеется, размышлял ангел, они были крылатыми. Наверняка все пятеро были старцами. За тот краткий промежуток времени, что платформа поднималась к верхним уровням, Кенобия попытался выудить из памяти хоть что-то еще, но так и не смог этого сделать. Возможно, собственный разум стал подводить его.

Они оказались почти у верхней точки Башни. Выше было только небо, и на мгновение у Кенобии возникло чувство, что он находится внутри перевернутой чаши и смотрит не вверх, а себе под ноги, где раскинулось темное озеро, полное отражений звезд и неведомых планет. И вновь в воздухе появился светящийся мостик от платформы к балкону верхнего яруса.

Один из ангелов, стоявших на платформе рядом, сделал знак следовать за ним, а сам двинулся вперед.

Верхний ярус Башни представлял собой захватывающее зрелище. Призрачный мостик, перекинутый над бездной, растаял, как только последний ангел ступил на твердую поверхность. Оглянувшись, молодой ангел увидел, как платформа уплывает вниз, и на мгновение ему пришла абсурдная мысль, что где-то там, несколькими ярусами ниже, ее ожидает очередной узник. Конечно, этого быть не могло. Единственным известным ему «преступником» из числа ангелов был он сам.

Последний, самый верхний ярус Башни, оказался куда больше, чем Кенобия предполагал. Свет здесь не имел источника. Мягкое свечение разливалось в воздухе, струилось по стенам и полу словно живой дым, обволакивало ноги, касаясь кожи. Ощущение было таким, будто он опустил ноги в прохладную воду. На самом деле эта прохлада была весьма кстати: ангел чувствовал, как от волнения горит лицо. Его спутники, похоже, испытывали противоположные чувства – для них все происходящее было рутинной обязанностью.

Они миновали широкий зал, украшенный колоннами и фонтанами с резвящимися в них рыбами. Однако иерархов по-прежнему не было видно. Ни высоких тронов, на которых они могли бы восседать, ни другой мебели. Только пустые помещения, больше напоминающие усыпальницы царей и героев – настолько они были просторными.

Одновременно с нарастающим возбуждением Кенобия ощутил укол разочарования: верхние ярусы оказались совсем не такими, какими он их воображал. Ни диковинок, принесенных Ремесленниками из своих сновидений; ни роскоши, ни богатств. Ничего, хотя бы намекающего на мудрость и образованность хозяев. Кенобия ожидал увидеть огромную библиотеку, книги и свитки, разложенные по полкам – настоящее хранилище мудрости, но вместо этого попал в пустоту, которую трудно было чем-то заполнить.

Размышляя об этом, ангел и не заметил, как оказался у пустого дверного проема, непроницаемая тьма за которым резко контрастировала с белизной пола и стен. Отсутствующий потолок получал продолжение в виде провала с закругленными краями. Внезапно Кенобия понял, что его путь лежит сквозь этот проем, и что дальше он пойдет один.

Неужели и те, кто сопровождал его на запретный ярус, не имели доступа в покои иерархов? Он попытался разглядеть на лицах ангелов хоть какую-то подсказку, но не смог. Тяжело вздохнув, ангел перешагнул порог, почти физически ощущая, как исчезает в нем, растворяется, словно кусочек сахара, брошенный в полную до краев чернильницу...

***

- Подниматься в воздух запрещено.

Это было первое, что Кенобия услышал, оказавшись внутри. Он не успел ничего сказать, поскольку другой голос опередил его:

- Говорить запрещено.

Этот голос шел откуда-то справа, в то время как голос, запретивший ему взлетать, раздавался с противоположной стороны. Неужели он оказался в окружении иерархов?

- Смотреть запрещено, – сообщил третий голос.

На этот раз он шел откуда-то сверху, словно иерарх парил у ангела над головой.

Последнее было похоже на шутку, ведь в темноте возможность разглядеть хоть что-либо равнялась нулю... В этот момент Кенобии показалось, что темнота вокруг него движется.

Внезапно помещение залил ослепительный свет. Он был настолько ярким, что Кенобии пришлось зажмуриться. Этот свет щекотал кожу, стремился пробраться сквозь плотно закрытые веки.

Пытка продолжалась считанные мгновения, а затем интенсивность света снизилась, и Кенобия наконец смог открыть глаза. Только сейчас он понял, где оказался.

А еще увидел тех, кто ожидал его в этой залитой светом комнате…

Иерархи, ожидавшие его для суда, были развешаны по стенам словно кряхтящие, пульсирующие трофеи. И они смотрели на него своими мертвыми глазами.

Развешаны…

В этот момент Кенобия понял, что это не совсем подходящее слово. Скорее, иерархи вырастали из стен.

Их очертания напоминали рисунок вен и артерий, который некий безумный художник решил перенести на белый холст. Из тончащих красных линий складывались черты лиц: носов, губ, лбов; другие линии обрисовывали шею, грудь, торс; третьи – конечности. В этот момент Кенобия понял, что так могли бы выглядеть вены и артерии человека, если бы его полностью лишили кожи, жировой ткани, мышц, костей. Остались бы одни кровеносные сосуды и мозг, что они питали.

- Повинуйся, – прозвучал голос.

Однако Кенобия и не думал закрывать глаза. Вместо этого он шагнул в центр помещения. Первоначальный шок прошел, и теперь он с интересом разглядывал владык.

То, что первоначально казалось рисунком, холстом для которого послужила стена, на самом деле имело объем. Зрелище было жутким и одновременно завораживающим. В какой-то момент Кенобия понял, что борется с желанием протянуть руку и коснуться одного из этих чудесных созданий.

Одновременно с этим он осознал: кем бы ни были иерархи, они не принадлежали племени крылатых. Ни один из них даже не имел крыльев - ни сейчас, ни при рождении, как это было с не-ангелами, которым крылья удаляли в младенчестве.

Никто из них не имел ничего общего с человеческим обликом. Словно иерархи были кем-то большим, чем любые представители ангельского семейства, кем-то древнее и могущественнее, чем самые одаренные из учителей.

Недаром иерархов скрывали – их внешний вид мог шокировать кого угодно.

- Повинуйся, – прозвучало в очередной раз, однако и теперь Кенобия не стал закрывать глаза.

Вместо этого он изучал владык. Кто кем был? Где Зимах? Хазия? Мирал, Элион, Ламиштал? Кто был судьей, а кто обвинителем? И кто из них на самом деле управлял островом?

Все пятеро внешне походили друг на друга, за исключением разницы в «росте» и «комплекции». На самом деле, различий между иерархами было куда больше, однако Кенобия решил не глазеть слишком явно, учитывая, что уже дважды получил грозный оклик.

И в этот момент его осенило. Плесень! Плесень на толстом куске сыра, коим являлась вся эта комната – вот кем были иерархи. Человеческие очертания, в которые складывались кровеносные сосуды, артерии, вены – все это было лишь результатом случайного совпадения. И наверняка, при желании любой из иерархов мог «отрастить» крылья, что вились бы по стенам словно живой плющ.

В этот момент в голову ангелу пришла абсурдная мысль: а что, если все пятеро владык – Зимах, Хазия, Мирал, Элион, Ламиштал – на самом деле один?

Эта догадка возникла после того, как Кенобия увидал тянущиеся от одного иерарха к другому тончайшие нити все тех же кровеносных сосудов.

- Итак, – произнес все тот же властный голос. Одновременно с этим все пятеро лиц, составленных из тонких и толстых алых нитей, перевели взгляды налитых кровью «глаз» в сторону Кенобии, – Мы можем перейти к делу?

Ангел мысленно отругал себя за то, что поддался эмоциям. Входя в покои к иерархам, стоило быть готовым к чему-то… особенному. Однако не этого он ожидал. Величия, роскоши, подавляющих своей архитектурой бесконечных залов… А обнаружил пустую белую комнату ненамного больше той, которую сам только что покинул, а в этой комнате – жутких существ, напоминавших трофеи, принесенные из какого-нибудь дикого сна.

Кенобия с трудом проглотил подступивший к горлу комок.

Неожиданно один из иерархов пошевелился. Тонкие красные линии, образовывавшие рисунок на стене, сместились в сторону.

Кенобия почувствовал, как в желудке разливается холод: неужели иерархи могли перемещаться по стене, из которой вырастали? Могли ли они сойти вниз, на твердую землю, и ходить? От одной мысли, что эта масса переплетенных между собой кроваво-красных нитей способна передвигаться как человек, становилось не по себе.

Пока Кенобия осознавал увиденное, свет вокруг неожиданно померк. Стало темно, будто в гробнице.

Только сейчас он ощутил витавший в воздухе трупный запах. А затем вокруг повисла непроницаемая темнота, в которой не было звуков, кроме биения сердца самого Кенобии и жуткого кряхтения развешенных по стенам существ.

Глава 19. Оскорбительное поведение

Дождь лил по окнам, создавая на поверхности стекла изменчивый и загадочный рисунок – словно кто-то упражнялся в письменности на неведомом языке. Энсадум сидел в углу, погруженный в собственные мысли. Он чувствовал, как воспоминания ангела с каждым разом накатывают все сильнее. Они были подобны штормовым волнам, несущим обломки кораблекрушения: каждый новый вал грозил поглотить с головой.

Энсадум видел детство Тисонги. Небеса, что он именовал домом, и ангела по имени Кенобия, которого называл братом. Видел высокую башню и парящих над ней ангелов, видел огромные цепи и напоминающие каракатиц погодные машины. Стоило ему закрыть глаза, и он ощущал дуновение воздуха на коже, головокружение от стремительного полета и замирание сердца от еще более стремительного падения. На языке ощущался другой вкус, а легкие вдыхали совсем иные запахи. Многие из них казались Энсадуму диковинными или даже неприятными, но он был не в силах заставить себя забыть их.

Вместе со всем этим он вспоминал тысячу сновидений, в которых его руки касались невероятных вещей в попытке сделать их материальными. Схватить и вытащить из иллюзорного мира! Выдернуть из сна то, чего никогда не существовало. Нечто из ничего.

Еще вчера Энсадум не отважился бы поверить, что подобное возможно. Забрать с собой вещь из сновидения? Что за глупость…

Однако в памяти Тисонги сохранился момент триумфа, когда одна из его бесконечных попыток «выхватить» предмет из иллюзорного мира увенчалась успехом. Пусть и не совсем так, как он рассчитывал. Как он ликовал, когда пальцы, подставленные под огонь свечи в сновидении, покрылись волдырями в реальности и болели затем несколько дней! Однако сильнее были изумление и радость, когда его брат, Кенобия, принес с собой из сна полные пригоршни красного порошка…

Воспоминания Тисонги смешиваются с его собственными, сливаясь в причудливую картину… Вот Энсадум берет карточку из ячейки распределителя, на которой написано куда ему надлежит отправиться, а в следующую секунду его нутро замирает от невыносимой скорости полета. На короткий миг он ощутил себя действительно парящим в небесах… Но нет, он обеими ногами стоял на промерзшей земле и старался разглядеть в полумраке свет фонаря. Он знал – путеводный огонь должен быть где-то там, как и река, как и лодочник, что доставит его обратно…

Однако вокруг был лишь серый промозглый туман и темень. И никаких признаков источника света.

А в следующую секунду Энсадум оказался на краю пропасти… На этот раз туман клубился у самых его ног словно варево в огромном котле. Некоторое время он наблюдал, как из этой бурлящей субстанции поднимается нечто темное и невероятно большое, словно огромный змей, которых изображали на морских картах в древности… Спустя мгновение он понял, что видит уходящие вдаль цепи. Цепей было несколько и часть из них утопала в тумане впереди, часть еще можно было разглядеть на довольно большом удалении от острова. А там, в туманной мгле, маячили очертания чего-то по-настоящему огромного. Что-то темное надвигалось на Небесный остров. Глазами Тисонги Энсадум видел, как ангел отступает. Шаг, затем еще один. Несмотря на то, что он лицезрел мир с позиции крылатого, тело ему не повиновалось. Покрытые ржавчиной цепи внезапно ослабли и провисли, вновь скрывшись под пушистой периной внизу.

Тисонге удалось сделать несколько шагов, прежде чем из тумана беззвучно материализовалось нечто огромное.

Спустя мгновение оно с грохотом врезалось в остров.

В стороны брызнули куски земли и породы, части машин, построек и прочего. Почти мгновенно все вокруг заволокло облаками пыли, поднявшимися на высоту трех-четырех человеческих ростов.

Тисонга развернулся и побежал, затем опомнился и взмыл в воздух, но полет продолжался недолго: в спину его толкнула ударная волна. Он кувыркнулся, крылья сами собой сложились, а затем его швырнуло вниз, на камни. Последнее, что помнил ангел – это летящие на него обломки и части горящего… дирижабля.

Да, небесный остров столкнулся с дирижаблем – огромной летающей машиной, которая и сама с легкостью могла бы претендовать на звание своеобразного атолла, где свободно могли уместиться – и даже перемещаться, – несколько сотен человек вместе с багажом.

Пылала вся его верхняя часть. Ветер еще больше раздувал пламя, превращая наполненную газом оболочку в огненный болид. Гондола управления развалилась на части еще в воздухе: в какой-то кошмарный миг Тисонга увидел за закопченным, грязным стеклом перекошенные лица людей. Концы оторванных канатов бичевали воздух, а части винта, разрушившегося в первые мгновения от соприкосновения с землей, дико вращаясь, пролетели прямо у Тисонги над головой…

Какими бы яркими ни были воспоминания, Энсадум понимал, что они ему не принадлежат. Не полностью. Смешение было невероятным. Словно сквозь распахнутую дверь он смотрел на чужую жизнь и вместе с тем видел свою собственную – но со стороны. Он смотрел на Небесный остров глазами Тисонги, и одновременно снова и снова переживал падение небесного судна.

Получается, именно ангелы, устроившие Разрушение, виновны в смерти его родителей? Стоило ли винить в этом Тисонгу? И если да, то какую часть ответственности предстояло разделить Энсадуму, раз уж теперь у них были общие воспоминания?

Внезапно Энсадум ощутил злость. Ангел не был безгрешным. Он не был особенным, а тем паче не являлся жертвой. Еще недавно он и ему подобные верили, что превосходят людей, а всех бескрылых считали существами второго сорта. Наверняка и человек казался ему кем-то подобным: двуногой тварью, топчущим грязь как животное. Энсадум вдруг понял, что ищет оправдания. Значило ли это, что та часть, которая некогда была Тисонгой, не желала примиряться с его выводами?

Думая об этом, он внезапно понял кое-то еще. Раз воспоминания ангела теперь принадлежали ему, и он сам в какой-то мере стал Тисонгой – значило ли это, что у него вновь появился брат?

Глава 20. Молитвы, вознесенные впустую

Завораш был поистине огромным городом. Его необъятные площади, устремленные в небеса колонны и храмы, каждый из которых пламенел на рассвете и закате золотом и лазурью, поражали воображение. С этим великолепием соседствовали бедность и разруха: лачуги сиротливо жались друг к другу; узкие и грязные улочки заканчивались тупиками и выгребными ямами; пустовали даже целые кварталы, что некогда выкосил белый тлен, а затем – и огонь тех, кто боролся с заразой.

Завораш был городом звуков и запахов. Куда бы вы ни пошли, вас сопровождали ароматы благовоний, пряностей, фруктов, свежей древесины, а кроме того – вонь немытых тел, нечистот и разложения. Звуки тоже были самые разнообразные: цокот копыт, крики зазывал, бой далекого колокола, созывающего верующих на молитву.

Именно звон колокола преследовал Ноктавиданта всю дорогу. Звук был не один; никакой, даже самый большой в мире колокол не мог бы сопровождать его до резиденции номарха. Колоколов было несколько, и все звучали по-разному: от тяжелого набата за спиной до звонкой трели впереди. Закрыв глаза, Ноктавидант попытался уловить во всем этом многоголосии подобие осмысленной мелодии. Оказалось, это не просто сделать, учитывая, что тонкие стены повозки, где он ехал, пропускали массу других звуков. Сам по себе колокольный бой не был ни предостережением, ни сигналом к действию. Он был констатацией факта: принципал мертв. Владыка церкви погиб. Но хуже всего было то, что звон, похоже, не собирался останавливаться. Он тревожил не только клирика, который находился на грани того, чтобы залепить себе уши воском, но и распугал птиц, круживших в небе над Заворашем подобно вихрю из черных точек.

В последнее время Ноктавидант нечасто выбирался из дворца, а за прошедшие несколько лет бывал в городе едва ли десяток раз. Это могло показаться странным для того, кто вырос на улицах, однако любого клирика трудно упрекнуть за нелюдимость, поскольку уединение и размышление были частью профессии…

После встречи со лже-принципалом Ноктавидант искал Дагала, чтобы сообщить ему, что куратор до сих пор где-то поблизости. Однако отыскать главу тайной службы было не так просто. Кроме того, Ноктавидант полагал, что именно тот будет сопровождать его к номарху, но вместо него явился клерк в гражданской одежде и в сопровождении четырех солдат в красных гвардейских мундирах. В этот момент клирик ощутил, будто его берут под стражу.

К счастью, это было не так. Или почти не так.

Как и ожидалось, к его рассказу о кураторе никто не отнесся всерьез. Многие до этого видели бегущего к воротам бродягу, но никто не встречал фигуру в темном капюшоне. Столкнувшиеся с куратором в покоях принципала слуги утверждали, что перед ними был просто незнакомец, воришка, воспользовавшийся сумятицей, и проникший во дворец в поиск наживы. То же самое они говорили и о фигуре лже-принципала, вдруг появившейся в коридоре. Якобы перед ними предстала не хитроумная иллюзия, созданная куратором, а некий человек, черт которого они не помнили. Просто черная тень. Затем эта «тень» ринулась вперед по коридору, и никто не смог остановить ее. Стрелял один из солдат, но он тоже видел лишь стремительно надвигающуюся черноту и палил наугад, чудом никого не ранив.

Звон колоколов звучал все настойчивее, пока они ехали к резиденции номарха, а затем внезапно стих. Ноктавидант посчитал это добрым предзнаменованием, хотя и был уверен, что дело здесь в простом совпадении.

Сама резиденция располагалась в одном из зданий, окружавших вымощенную камнем полукруглую площадь. На первый взгляд трудно было определить, в каком именно; здешние постройки словно намеренно были лишены всякой роскоши. Их простые формы, серые стены и прямоугольные окна могли ввести в заблуждение кого угодно, однако Ноктавидант знал, что в одном из этих зданий находится суд, в другом – банк, а в третьем – и вовсе военное ведомство. Само сосредоточение мирской власти, которая была настолько противоположна власти духовной, что, выходя из повозки, клирик ощущал дискомфорт. Чувствовал ли нечто подобное, находясь во дворце принципала, Дагал? Ноктавидант, к концу поездки не питавший теплых чувств ни окружавшему его эскорту, ни к услужливо распахнувшему перед ним дверь клерку, ни к самому номарху, очень надеялся, что – да.

Взобравшись по ступеням в окружении гвардейцев, Ноктавидант был передан в руки других сопровождающих, в которых трудно было не распознать солдат, хотя те и не носили обычных красных мундиров. Скорее всего, это были представители тайной службы номарха. В их сопровождении Ноктавидант пересек громадных размеров холл, затем еще один, полный темных комнат-альковов, и наконец вошел в колонный зал.

Внутри зал мало чем напоминал скромные апартаменты. Скорее, так мог бы выглядеть зал для приемов во дворце монарха. Разглядывая мраморные колонны с покрытыми золотом портиками, расписной потолок и обилие украшений на мебели и стенах, Ноктавидант пришел к выводу, что строгость и умеренность, кажущаяся при взгляде снаружи, здесь уступали место небывалому размаху. Наверняка так и должна была выглядеть резиденция правителя нома, ведь все вокруг было призвано внушить простым смертным ощущение собственной ничтожности перед высшей властью в Завораше.

Хозяин резиденции, напротив, являл собой контраст с богатым убранством. Арзименда Нивиль, правитель Завораша и всех окрестных земель, сидел в дальнем конце зала на простом стуле. Перед ним располагался длинный стол для заседаний, все места за которым сейчас пустовали. Ноктавиданту здешняя обстановка напоминала подготовку к трапезе: как будто с минуты на минуту должен был появиться слуга с подносом в руках и предложить всем присутствующим чая.

В ту минуту, когда Ноктавидант вошел, номоправитель просматривал какие-то бумаги. Наверное, миновало полдюжины ударов сердца, прежде чем он отложил документы в сторону, поднял голову и удостоил Ноктавиданта взглядом. Расстояние, отделявшее их друг от друга, не позволяло разглядеть выражение глаз номарха, однако присмотревшись, Ноктавидант увидел, как в них сверкают недобрые искры. За мгновение до того, как Арзименда Нивиль заговорил, Ноктавидант вдруг осознал, что полностью окружен людьми из тайной службы.

Все, что случилось потом, произошло слишком быстро. И без того непривлекательное лицо номарха исказила мимика, которая призвана была изображать улыбку. Номаршая длань поднялась, палец был направлен на Ноктавиданта.

- Этого человека, – резко сказал Арзименда Нивиль, – взять под стражу немедленно.

Глава 21. Я звал огонь – и огонь пришел

Надо же, настоящая человеческая голова, высушенная и каким-то образом уменьшенная в размерах! Рашка, который не привык восторгаться по пустякам, не удержался от восхищения мастерством таксидермиста, воплотившего сие творение в жизнь.

С того самого мгновения, как Рашка увидел голову, его не отпускало желание немедленно завладеть ею. Убить горбунью и завладеть чудесной говорящей головой было вдвойне приятно.

Рашка ощутил захлестывающее его нетерпение. Теперь он мог никого не опасаться. Ведь за все дни, что он провел под стропилами амбара, не нашлось никого, что пытался хотя бы заглянуть внутрь. За исключением самой горбуньи…

Паук переместился ближе, настолько, что мог ощущать запах ее волос. Он мог бы одним движением снять с нее скальп, обезглавить, вздернуть и подвесить на тех же самых стропилах, наблюдая как медленно жизнь утекает из этого изуродованного, деформированного тела… Мог бы, но не стал. Поскольку голова в руках у женщины в этот момент шевельнулась.

***

В то мгновение, когда он уже принял решение и готов был атаковать, крохотное сморщенное лицо повернулось в его сторону.

Веки у мумии по-прежнему были зашиты, однако Рашке показалось, что ее «взгляд» устремлен прямо на него. Кроме того, он будто бы увидел движение зашитого рта. Не приподнялся ли уголок высохших шелушащихся губ на какие-то крохотные пол-ногтя?

Каким-то образом голова «почувствовала» его. Он знал это точно. В этот момент Рашке пришло в голову, что ему в некоторой степени повезло, что рот у мумии зашит. Но… Разве совсем недавно он не слышал, как голова разговаривает? Или все это было хитрым трюком и говорила сама женщина?

Рашка слышал о чревовещателях, которые могли подстроить так, что наивный зритель считал, что видит «говорящих» кукол. На самом деле куклы как были, так и оставались бездушными предметами, а говорил сам ловкий фокусник. Но зачем горбунье было устраивать это представление? Для кого?? Для него? Неужели она догадывалась о его присутствии?

Больше всего Рашка боялся быть застигнутым врасплох. Ведь главным для него был контроль, и не только самоконтроль, а и возможность контролировать любую ситуацию…

Нет, он должен был немедленно покончить с этой горбуньей и вырвать из ее рук необычный предмет, который был бы достаточной наградой за однообразные дни, проведенные в полутемном амбаре.

Почему-то Рашка был уверен, что, если горбунья просто исчезнет, никто не станет ее искать. Наверняка в этом хозяйстве побывали десятки сезонных работников. Одни задерживались дольше, чем другие, но никто не оставался насовсем. Скорее всего владелица просто решит, что горбунья оказалось слишком ленивой и в конце концов сбежала.

Все было в его руках. Достаточно было выпустить липкую паутину, окутать жертву, попутно сдавливая шею… Однако нечто по-прежнему останавливало его.

Предчувствие не подвело паука и на этот раз. В тот самый миг, когда он колебался, нависая над своей потенциальной жертвой, дверь в амбар неожиданно отворилась, и внутрь проскользнул незнакомец.

Одет он был в рабочую одежду, бесформенную шапку неопределенного цвета и рабочие рукавицы. Последние, впрочем, он скинул у входа, и те шлепнулись о землю. На этот звук обернулась горбунья. Надо отдать ей должное, она почти мгновенно сориентировалась и завела руку с головой за спину.

- Так, так, – проворковал незнакомец елейным голосом, – сбегаем вместо того, чтобы работать, верно? Нехорошо-о-о-о.

Последнее слово он растянул совсем не певучим образом.

Этот человек и раньше попадал в поле зрения паука, поскольку обладал внушительным телосложением и выполнял самую тяжелую работу. Но не только поэтому. Раз или два, Рашку, мирно дремавшего в своем убежище, будили звуки ругани и крики. Выглянув наружу, он обнаруживал готовую выйти из-под контроля ссору, которая с минуты на минуту должна была перерасти в драку. И во всех случаях зачинщиком выступал этот здоровяк.

Рашка скользнул в тень, решив затаиться и понаблюдать за происходящим.

Тем временем мужчина развернулся, нашел под ногами деревяшку и подпер ею дверь. Теперь никто не смог бы попасть в амбар, не приложив для этого достаточных усилий.

Мужчина шагнул к горбунье.

- Что скажешь? – спросил он тихим голосом, который был на удивление похож на змеиное шипение, – Вряд ли наша хозяйка обрадуется такому отношению. Как-никак она дала тебе кров, еду со своего стола, работу.

Мужчина покивал головой.

- Ай, ай, ай. Как не стыдно.

Вся эта сцена выглядела так, будто родитель укоряет ребенка за некий проступок и вполне могла бы сойти за шутку, однако по лицу женщины было видно, что ей не до шуток.

- Что тебе нужно, Узел?

Женщина впервые назвала этого человека по имени.

В ответ тот лишь склонил голову на бок и прищурился, будто примеряясь к чему-то. С такого расстояния он казался диким зверем, прикидывающим расстояние до жертвы и то, за сколько ударов сердца будет способен его пересечь.

- Знаешь, Лидия, – сказал Узел, делая очередной шаг, – Мы ведь могли бы относиться друг к другу и с большей… м-м-м… теплотой, что ли?

Очередной шаг.

Женщина, которую этот Узел назвал Лидией, по-прежнему не отвечала и не сходила с места. Тем временем расстояние между ними уменьшилось на треть.

- Видишь ли, – продолжал Узел елейным голосом, – Здесь все чужие. Никто не доверяет друг другу. В том числе хозяйка. Она-то не доверяет никому. Просто есть те, к кому она относится чуть снисходительнее, понимаешь? Те, кто должен наблюдать за остальными. Следить, чтобы работа не останавливалась, и...

- Да, Узел. Я понимаю.

- Не перебивай!

В два шага Узел покрыл половину расстояния между ними. Теперь его и Лидию разделял едва ли десяток шагов. Амбар был довольно просторным внутри, но сейчас он показался Рашке крохотным как арена для уличного боя. И с минуты на минуту на ней должно был разыграться одно из таких представлений: жестокое и предельно кровавое.

Темнота надежно скрывала его. Даже если одному из участников разыгравшейся внизу сцены пришло бы в голову посмотреть вверх, он ничего не увидел бы. А вот самому Рашке они были хорошо заметны. Что же произойдет дальше?

- Следить, – с нажимом произнес Узел, – Чтобы работа не останавливалась. И чтобы не было тех, кто вместо того, чтобы работать, прячется в сарае.

Он сделал очередной шаг. На этот раз Лидия не отступила – отступать было некуда. За спиной горбуньи оказалась стена. Оставался один путь – вперед, правда для этого понадобилось бы обогнуть немалую фигуру Узла.

Глядя на мужчину, на то, как он расслаблен, как чувствует свое превосходство, Рашка не сомневался, что тот гораздо проворнее, чем выглядит. Ему даже не нужно было пытаться заступить горбунье дорогу – достаточно было сделать одно короткое движение в сторону, и он успел бы перехватить женщину, как быстро бы она ни двигалась.

Собственно, это и произошло. Не в состоянии отступать дальше, Лидия сделала шаг в сторону.

Почти незаметным глазу движением Узел отклонился и вновь оказался перед нею. Лидия шагнула в другую сторону – и все в точности повторилось.

- Эй! – Рот мужчины расплылся в омерзительной ухмылке. – А что это у тебя за спиной?

Рашка не сразу догадался, что речь идет о сушеной голове. Если Узел увидит необычный артефакт, он почти наверняка решит завладеть им либо же попросту уничтожит (кто знает, какие суеверия бытуют в здешних краях). В любом случае, Рашка не мог допустить, чтобы это произошло. В случае необходимости он готов был убить обоих.

- Ну-ка, ну-ка. – Узел попытался заглянуть Лидии через плечо.

Рост позволял ему это сделать. Достаточно было подойти вплотную и чуть наклониться над жертвой…

Рашка ожидал любого развития событий. Однако к тому, что произойдет дальше, не был готов даже он.

Внезапно мужской голос – другой, а не тот, которой принадлежал Узлу - произнес нечто вслух. Слова были незнакомыми, на том же самом гортанном языке, что Рашка слышал до этого. Не требовалось долго гадать, чтобы понять, что голос исходил от сушеной человеческой головы, которую так усердно прятала Лидия.

Любой на месте Узла испугался бы и отступил. Однако Рашка уже давно понял, что чем глупее человек, тем он бесстрашнее. И сильнее всего - перед лицом необъяснимого. Все, не поддающееся простому истолкованию, лишь злит таких людей, доводит их до отчаяния, а отчаявшийся человек легко впадает в ярость.

Так и произошло. Без каких-либо лишних слов Узел бросился на женщину.

И все же он недооценил противника. Горбунья, производившая впечатление хилой и неповоротливой, оказалась куда проворнее, чем можно было ожидать. Избежав настойчивых объятий Узла, она поднырнула под его расставленные руки и в мгновение ока оказалась за спиной здоровяка. Узел развернулся, потянулся к ней обеими руками, но только для того, чтобы поймать воздух.

Это окончательно вывело его из себя. Узел взревел, а затем его тело, в котором мускулов по-прежнему было больше, чем жира, буквально выстрелило в сторону Лидии. Оба рухнули на земляной пол и покатились, подняв в воздух облако пыли и прошлогодней соломы.

В мешанине рук и ног Рашка неожиданно увидел, как засушенная голова откатилась в сторону. Тем временем Узел оседлал Лидию и принялся наносить ей удары по лицу, шее, груди и рукам.

Было видно, что он проделывал подобное не впервые. Тумаки сыпались один за другим, не оставляя женщине ни малейшего шанса. В то же время не было ни одного достаточно сильного удара, чтобы причинить серьезный вред здоровью.

Наконец удары прекратились. Тяжело дыша, Узел поднялся над телом женщины. Лидия лежала перед ним. В какой-то момент она лишилась сознания, превратив последние слабые попытки защититься.

Узел стал стягивать с нее одежду.

Лилия пошевелилась и застонала.

Рашка перелез на балку прямо над Узлом. Видимо, сделал он это в спешке и не очень осторожно, или же балка попросту была гнилой, поскольку в тот момент, когда Рашка поставил одну из ног, с нее сорвалось несколько щепок и полетело прямо Узлу за шиворот. Наверняка, окажись тот в сажени или двух от злосчастной балки, а не прямо под ней, все могло бы произойти по-другому. Но случилось то, что случилось.

Узел поднял голову и увидел Рашку. Паук был готов к любой реакции: к удивлению, испугу… Однако увидев его, Узел внезапно улыбнулся, как будто повстречал старого друга. Или словно все его немыслимые догадки, которые не давали ему покоя на протяжении многих дней – в один момент подтвердились.

Рот здоровяка расплылся в настолько широкой улыбке, что стали видны крупные желтые зубы.

- Так я и знал, – сказал он, – Так и знал, что она сюда не спроста ходит.

Больше он ничего не успел добавить. Выпущенная Рашкой паутина в одно мгновение обвилась вокруг шеи мужчины, затянулась, будто аркан, сдавливая кожу, мышцы - и тело Узла повисло в воздухе.

Смерть наступила не сразу. Некоторое время агония сотрясала его тело, которое извивалось и плясало на импровизированной веревке словно марионетка. А затем вдруг в одно мгновение оно обмякло, как будто беспокойные силы, заставившие Узла явиться в амбар и напасть женщину – в один момент покинули его.

- Так он и знал, – сказал Рашка, поднимая паутину с висящей на ней жертвой на уровень балки, где находился сам, – Как же.

К тому момент Узел был мертв. Рашка всмотрелся в черты его лица. Перекинув тело через балку, он вознамерился спуститься за головой, но в этот момент в дверь амбара раздался удар.

Громыхнуло, и не так, как будто кто-то вежливо стучался. Скорее было похоже на то, что этот некто вознамерился обрушить стены амбара, если дверь ему не поддастся.

Впервые за множество дней убежище Рашки оказалось под угрозой. За дверью вполне мог оказаться не один человек, а целая толпа. В таком случае бегство Рашки на этом и закончится. После того, что он сделал с Узлом, его, скорее всего, просто убьют без всякого суда.

Возможно, у Рашки еще была пара мгновений, однако внезапно он понял, что Лидия приходит в себя.

В дверь вновь загрохотали, на этот раз настойчивей. Настолько, что деревяшка, до этого державшая створки, задрожала и стала поддаваться. Рашка понял, что у него есть всего несколько мгновений, прежде чем неизвестные ворвутся внутрь. Выбор был очевиден: пожертвовать чудо-головой или своей собственной.

Едва Рашка успел оттянуть тело Узла в тень и сам скрыться в ней, как дверь амбара с треском распахнулась, осыпав все вокруг дождем из щепок.

Вопреки ожиданиям, за ней не стояла толпа крестьян с вилами и факелами. С того места, где Рашка укрылся, было хорошо видно, что снаружи всего один человек, да и тот без факела и каких-либо признаков оружия. Это был тот самый бродяга, с которым Рашка повстречался еще в Завораше. Тот самый, что явился к нему в лавку, принеся с собой странный предмет.

За то время, что бродяга пытался ворваться внутрь, Лидия пришла в себя. Когда дверь распахнулась, и бродяга оказался внутри, ей удалось встать на одно колено. Впрочем, подниматься она не спешила.

Ее лицо было в кровавых подтеках, один глаз заплыл, на обеих скулах и подбородке набухали темные синяки, и все же она продолжала шарить руками по земле как слепая. По всей видимости, в поисках головы. Ее волосы растрепались, одежда была порвана в нескольких местах, и через наиболее широкие прорехи виделась серая дряблая кожа… Однако похоже, это не останавливало горбунью. Даже когда бродяга оказался рядом и подхватил ее под руки, помогая встать, она продолжала водить в воздухе руками как слепая.

Сам бродяга озирался по сторонам, очевидно, недоумевая, куда мог подеваться Узел. Сбежал через какой-то другой выход? До сих пор прячется в тенях? Что ж, почти так оно и было. Подумав об этом, Рашка хихикнул. Ему пришлось одернуть себя: звук вышел настолько громким, что его услышал бродяга. Он остановился, повернул голову и принялся всматриваться в полумрак позади себя. Лидия все это время сотрясалась от беззвучных рыданий у него на плече. В конце концов бродяга покачал головой, как будто отвечая каким-то своим мыслям, и вывел горбунью из амбара. Сломанная дверь так и осталась раскачиваться на одной петле.

Утром разгром обнаружат, и в амбар непременно наведаются гости: кто-то за тем, чтобы починить дверь, кто-то - в поисках Узла, кто-то… В любом случае, Рашка понимал, что с этого момента он лишился убежища. Отныне ему не осталось места ни только в этом амбаре, но и в этом городе.

В один момент убежище показалось Рашке тесным, неудобным и не совсем надежным. Он должен был уходить прямо сейчас, не задерживаясь ни на мгновение.

Труп Узла он спрятал подальше, засунув в самый темный угол под крышей, за стропилами, где его не было видно – по крайней мере, если смотреть с земли. И где его не найдут до тех пор, пока тело не разложится слишком сильно и с потолка не посыплются личинки…

Спустившись, он отыскал голову. Рашке с его небывало острым зрением сделать это было гораздо проще, чем горбунье.

Голова оказалась настоящей, человеческой. Глядя на редкие седые волоски, все еще сохранившиеся на покрытом сухой кожей черепе, Рашка внезапно понял, что голова принадлежала ребенку. Это, кстати, могло объяснять ее небольшой размер. К тому же, в раннем возрасте кости более эластичны. Вполне возможно, пользуясь этим, череп специально сжали до небольших размеров.

Могло ли так случиться, что у горбуньи был ребенок… и он погиб. Например, от болезни. Обезумевшая от горя женщина решила оставить хоть что-то в память о единственном чаде, как некоторые хранят локон волос… И не нашла ничего лучше, чем сохранить его мумифицированную голову.

Теперь становилось понятным, почему придя в себя, Лидия не бросилась прочь из амбара, а затеяла поиски талисмана…

Наверняка, потеря разобьет женщине сердце, однако Рашку это мало заботило. Гораздо волнительнее было прикосновение к тайне. Он действительно видел, как голова пошевелилась? Действительно слышал чей-то скрипучий голос, который никак не мог принадлежать горбунье хотя бы потому, что в этот момент говорила она сама… Возможно ли?.. Впрочем, какая разница?

Рашка несколько раз подбросил голову в воздух и поймал ее.

Внезапно снаружи донеслись возбужденные голоса. Пока они были еще далеко, но даже на таком расстоянии угадывались воинственные крики. Похоже, бродяга с горбуньей все-таки привели помощь, и Рашка нисколько не сомневался, что на этот раз «гости» окажутся во всеоружии. Ему доводилось видеть толпу вооруженных крестьян, поэтому для того, чтобы вообразить развитие событий, не требовалось особой фантазии.

А вот, что действительно было нужно – так это убираться отсюда подальше. Что он и сделал, осторожно выскользнув из амбара прежде, чем огни факелов приблизились.

И побежал.

***

Рашка ошибался, когда думал, что Лидия не видела его. Горбунья не только видела паука, но и успела хорошенько рассмотреть. Последнее далось ей с трудом, ведь вместо одного чудовища, котором был Узел, их в амбаре внезапно оказалось два. И второй был куда опаснее. Наполовину человек, наполовину… неизвестно кто.

Лидия родилась и выросла в таком месте, где практически не встречалось деревьев, почва была не самой плодородной, зато под ней – на глубине нескольких саженей, находились настоящие сокровища – залежи каменного угля.

Сама она с раннего детства трудилась наравне с другими мужчинами и женщинами. К четырнадцати годам Лидия заработала горб и уже не могла выполнять тяжелую работу, однако до сих пор она помнила темные туннели, откуда наружу выползали тележки, груженные черным, отливающим маслянистым блеском, углем.

Еще она помнила рассказы рабочих в редкие минуты отдыха: о том, что им доводилось видеть и слышать в темноте под землей. О других рабочих, что ушли на смену и не вернулись. О вещах и предметах, оставленных кем-то на невероятной глубине. О дымящихся белых лужах, над которыми время от времени появлялись очертания человеческих тел. Или о следах гигантских рук и ног, оставленных в камне. Последнее, в свою очередь, порождало новые фантазии: людям чудились великаны, прорывающие все новые тоннели рядом с существующими, чудовища, стерегущие в темноте кем-то забытые сокровища, многоногие и многорукие стражи, охраняющие вход в глубинные чертоги…

В этих рассказах часто упоминались люди, бывшие не совсем людьми. Пропавшие шахтеры, которых обитатели подземного мира обманом или насильно увлекли на самые глубины. Их тела менялись: плоть бледнела и трансформировалась, ноги истончались и начинали волочиться по земле, превращаясь в подобие хвостов, а глаза либо вовсе исчезали, либо становились большими и лишенными век, и начинали острее видеть в темноте. Звериное в этих людях постепенно подменяло человеческое – до тех пор, пока ничего человеческого не оставалось.

Увидев Рашку и разглядев в нем именно такого зверя, Лидия испугалась. Она зажмурила глаза и продолжала лежать, притворяясь, будто по-прежнему находится без сознания. Краем глаза она видела, как выпущенная Рашкой паутина захлестнула шею Узла, как тот взлетел вверх, как задергались в воздухе худосочные ноги. Пожалуй, в жизни она не видела ничего страшнее, а любая из историй, поведанная шахтерами у костра, казалась теперь глупой сказкой…

Как раз в этот момент раздался грохот и дверь амбара распахнулась. На пороге стоял один из батраков. Лидия узнала его: это был тот самый человек, которого взяли на работу одновременно с нею. Кажется, он занимался тем, что собирал камни для будущей ограды.

Паук поспешил ретироваться, что дало женщине шанс. Она встала на четвереньки и принялась шарить вокруг в поисках сокровища. Однако все, что ей удалось нащупать – это комки грязи и прошлогоднюю солому.

Сильные руки подхватили ее, поставили на ноги, а затем увлекли прочь, к выходу. Лидии не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Уже переступив порог, она бросила взгляд назад, но ничего не увидела. В амбаре было пусто. Ни малейшего следа Узла или кого-либо еще.

Глава 22. Время все хорошенько обдумать

С той самой минуты, когда он увидел распластанных на стенах иерархов, тела которых больше напоминали сетку кровавых шрамов, чем настоящие фигуры из плоти и крови, Кенобию не покидало странное чувство: как будто он оказался вне собственного тела и вынужден был наблюдать за всем со стороны. Словно время остановилось, и он воспарил над собою, обозревая окружающую его комнату и самого себя. Он во всех подробностях слышал то, что говорили иерархи. Виновен. Неисправим. Наказан.

Последнее слово раз за разом громыхало у него в мозгу: наказан, наказан, наказан.

И как всего происходящего было мало, в какой-то момент ему показалось, что иерархи, тела которых состояли из кроваво-красных нитей нервной ткани, крохотного бугорка-мозга и пары глаз, вращающихся на гибких стебельках – что они не просто двигаются, а буквально перемещаются по стенам.

Кенобия давно оставил попытки сопоставить этих жалких и слабых на первых взгляд созданий с грозными правителями острова. Возможно, именно в этом и крылась причина того, что властители никогда не показывались на публике? Было бы чрезвычайно сложно убедить своенравных и гордых ангелов, что они должны подчиняться воле этих… существ.

Виновен, бормотал один.

Неисправим, вторил ему другой.

Наказан, наказан, наказан, повторяли все хором.

Несуществующие носы хлюпали, словно с них текло. Только сейчас Кенобия заметил, какой в комнате висел смрад. Даже в той тесной и неопрятной камере, где ему пришлось провести последние недели, воздух был куда чище и приятнее. И вновь ему подумалось про плесень. Происходящее внезапно показалось не пугающим, а абсурдным. Подумать только, его обвинял грибок на стенах! И как будто уловив его мысли, все пятеро иерархов зашипели, захлюпали, зачавкали, бешено вращая глазами на стебельках.

Это продолжалось недолго. По всей видимости, ему уже не только успели вынести приговор, но и определить наказание. По части последнего у иерархов никогда не возникало проблем. Напротив: все пятеро славились не только скоростью, с какой вершили правосудие, но и строгостью приговоров. Теперь Кенобия понимал, чем связана их непреклонность. Ему начало казаться, что любой, увидевший истинный облик властителей, уже никогда не смог бы выбраться за стены Башни.

А вокруг гнусавые голоса продолжали твердить: виновен, виновен, виновен.

Внезапно ангел почувствовал, как поднимается в воздух. Еще мгновение-другое он видел себя как будто со стороны, слышал собственное дыхание, чувствовал биение сердца. На этот краткий миг смолкли даже иерархи. Прекратился их назойливый шепот, стихли влажные хлюпанья и чавканье. А затем незнакомый голос произнес:

- Похоже, будет больно.

Тишина продолжалась недолго – лишь пару ударов сердца – промежуток, за который Кенобия внезапно осознал, что голос принадлежит ему. Ему, и никому другому.

***

О противостоянии на Небесах Кенобия узнал от Арканума.

Бескрылый рассказывал о тех событиях в мельчайших подробностях, как будто сам был их свидетелем, однако Кенобии не нужны были детали, достаточно было осознавать, что именно произошло. А случилось буквально следующее: после короткой, но кровавой войны победители устроили над проигравшими расправу. Несчастных лишили крыльев и продолжали делать то же самое на протяжении десятилетий с их потомками. Так появились «бескрылые» - те же ангелы, находившиеся на положении рабов. Они обитали на окраинах острова в домах из мусора, питались отбросами и занимались тем, что чинили погодные установки или отскребали ржавчину от громадных цепей, которыми острова крепились друг к другу.

Кенобия хорошо помнил, как вначале не поверил бригадиру, как обвинил того во лжи и бежал с окраины. Однако через несколько дней вернулся, одолеваемый сомнениями сильнее, чем когда-либо. Он не стал посвящать в происходящее брата – незачем было впутывать еще и Тисонгу. По крайней мере, до тех пор, пока он сам не разберется…

Впоследствии Кенобия возвращался на Окраину еще не раз. Со временем его посещения стали регулярными, и он стал подолгу пропадать среди бескрылых. Разумеется, ему стоило быть осторожным. Узнай кто из Башни ремесленников сна о его интересе к недавней истории, и ему пришлось бы отвечать перед иерархами...

Не сказать, чтобы бескрылые за исключением Арканума радовались этим его визитам. Скорее, они его просто не замечали или старались не подавать вида, что их тревожит присутствие настоящего ангела.

Наличие туннелей глубоко в недрах острова сыграло Кенобии на руку – так он мог проводить в окружении бескрылых часы и даже дни, не опасаясь, что его заметит какой-нибудь случайный крылатый.

Спустившись вниз впервые, Кенобия был поражен, а впоследствии удивлялся еще не раз. Оказалось, что в недрах острова бескрылые обустроили не просто убежища, которые могли заменить им те домики из мусора и грязи. Нет, они соорудили настоящий город. Жить в этом городе было нельзя, зато исследовать – сколько угодно. Кенобия проводил с бригадиром достаточно времени, чтобы привыкнуть к полумраку тоннелей, к грохоту машин, обеспечивающих острову жизнь, к запаху…

Именно запах его и выдал. Терпкий аромат мазута, намертво прилипший к коже, к перьям – кое-где вместе с черными маслянистыми пятнами, замаравшими белоснежную ангельскую кожу, словно было недостаточно тех отвратительных историй, которые ему пришлось выслушать. Эти пятна в итоге и подвели его, но это было потом, а пока Кенобия жадно внимал рассказам бескрылого.

Арканум же - охотно делился.

Он был непохож на остальных бескрылых. Те давно стали безропотными, незаметными существами, и лишь несколько из них смотрели прямо, с вызовом, не отводя глаз, пока Кенобия не сдавался первым. Но даже эти дерзкие взгляды не шли ни в какое сравнение с ненавистью, что пылала в глазах у низкорослого Арканума. В те моменты, когда бригадир поведывал ему наиболее кровавые подробности, его тень на стенах подземелья как будто увеличивалась в размерах, а сам он становился выше, крупнее... страшнее. Последнее особенно поражало Кенобию. Сколько ненависти было в этом невзрачном и кротком на первый взгляд труженике. Сколько плохо сдерживаемого гнева и едва скрываемой обиды было в его словах! Он действительно считал, будто ангелы лишили будущего его и многих других бескрылых. Ведь тот самый первый акт усекания крыльев мятежникам стал своеобразным поворотным моментом, с которого и началось разделение на ангелов и тех, кто в их число не входил...

Теперь было понятно, почему об этом не рассказывали в Башне ремесленников сна. Нынешний порядок выдавали за существующий веками, а значит было безумием подвергать его сомнению. Так полагал и сам Кенобия – до той поры, пока не услышал рассказ Арканума.

Стоя в белой комнате под пристальными взглядами иерархов, ангел пытался вспомнить, как вообще попал на Окраину.

Странно, он не мог этого сделать.

Возможно, бескрылые нашли его сами? Он сомневался в этом. Многие из них выполняли работы в той же Башне ремесленников сна, однако и здесь к бескрылым относились как к мебели. Говорящее орудие – так их называли. Еще более невероятным казался тот факт, что одно из этих орудий вдруг «заговорило» и внушило молодому ангелу вредные, опасные идеи.

Сам Кенобия с детства слышал рассказы о диссидентах, веривших, что внизу якобы есть земля, но не воспринимал их серьезно, считая чудаками. И в самом деле, кому такое могло прийти в голову? Ведь всем было известно, что внизу ничего нет и быть не может...

Или может?

Как ни странно, первые же слова бригадира поколебали в нем эту уверенность.

Дальше – больше. Бескрылый утверждал, будто земля внизу не только существует, но и населена... бескрылыми. Это казалось еще более невероятным. Но затем Арканум рассказал о войне на небесах и о том, как у части ангелов насильно отобрали крылья... И здесь у Кенобии появилось еще больше вопросов.

Он просто не мог не усмотреть противоречия: если на небесах одни ангелы лишили крыльев своих оппонентов, то кто сотворил подобное с несчастными на предполагаемой земле, если ангелов там никогда и не было?

Он прямо спросил он этом Арканума, но бригадир лишь ухмыльнулся и промолчал. Это был, пожалуй, первый раз, когда Кенобия видел на лице этого сурового трудяги что-то отдаленно напоминающее улыбку. В остальное время если какие-то эмоции и отражались на лице бескрылого, то это были обязательно обида, злоба, гнев. Последний он наблюдал настолько часто, что почти привык к этому выражению – как будто оно намертво врезалось в мышцы бригадира, в его кожу, в кости черепа. Теперь даже во сне бескрылый был похож на вырезанную в камне статую грозного бога, озабоченного лишь искоренением врагов. В самом начале Кенобия даже попытался подобрать этому выражению какие-нибудь поэтические строки, но быстро понял, что суровый вид этого коренастого, мускулистого, не похожего ни на кого бескрылого плохо сочетался с наиболее возвышенным из искусств. Тут больше подошла бы проза. Грубые рубленые строки, односложные предложения, которыми можно было описывать серое небо, стихийное бедствие или валяющийся у дороги серый, ничем не примечательный камень.

Но и в этом случае не потребовалось бы слишком много слов. Другое дело – то, что сам Арканум поведал Кенобии. Для этого понадобилось несколько долгих недель. Ангел задерживался на окраине дни напролет, и даже некоторые ночи проводил в окружении бескрылых. Постепенно недоверие и злость в глазах уступали место чему-то новому, доселе неизвестному Кенобии.

Он ощущал, что хоть и оставался посторонним, в полной мере чужим он уже не был. И теперь самым большим его желанием стало, чтобы и брат узнал правду. Но как рассказать Тисонге о чем-то подобном? Ведь ему самому требовалось время и терпение не только для того, чтобы регулярно прилетать на окраину, но и на то, чтобы просто заставить себя выслушать бригадира. Захочет ли слушать его Тисонга? А главное – поверит ли?

Поверит в то, что мир вокруг – совсем не таков, каким кажется? В то, что учителя в Башне ремесленников сна лгали им все это время?

Зная брата, Кенобия предвидел, что тот не станет его слушать. В лучшем случае посчитает все сказанное глупой шуткой, а в худшем… Что ж, он мог бы донести на Кенобию учителям, только чтобы уберечь от еще большей ереси. Так Тисонга поступал и раньше: прежде чем Кенобия успевал сделать какую-либо глупость (но опрометчиво рассказывал о своих планах брату), тот бежал к матери. Это было вполне в духе Тисонги: опекать старшего брата в ущерб всему: дружбе, взаимному доверию, а в первую очередь – самому объекту «заботы». Ох, и попадало тогда Кенобии от матери!

Ничего не поделаешь – это в идеальном мире старшие братья остаются рассудительными и умудренными опытом товарищами, а младшие – все сплошь шалопаи и бездельники…

***

Виновен, виновен, виновен.

Тысячу раз - виновен!

Слова сливались, превращаясь в неразборчивое бормотание. Голоса стонали, кряхтели, шепелявили, гнусавили, нашептывая обвинения ему прямо в уши. Бесконечный поток слов, произнесенных на разные лады, десятком... нет, сотней разных интонаций.

Кенобия чувствовал, что сходит с ума. Внезапно мир поблек, потемнел, остались лишь развешанные вокруг жуткие трофеи. Иерархи текли по стенам, распадались, чтобы соединиться в единый организм из кроваво-красных нитей.

Постепенно их голоса тоже сливались.

Только что до слуха Кенобии доносилось больше десятка голосов, говорящих на разные лады, с разными интонациями, мужских и женских. Очень быстро это многоголосие стало иссякать, как будто звуки один за другим тонули под толстым слоем непроницаемого материала. В конце концов остался один голос, громкий и грозный. Было неясно, принадлежит он мужчине или женщине. Это голос шел одновременно со всех сторон, проникал прямо в мозг, проникал в самые глубины костей. Кенобия почувствовал, как сотрясаются и вибрируют его внутренние органы. Казалось, они готовы взорваться. Вены под кожей набухли и потемнели, кровь в них загустела и стала твердой как смола. Кости, наоборот, размякли, стали легкими и гнущимися, мышцы натянулись и тут же лопнули, и Кенобия почувствовал, как его тело, внезапно потерявшее контроль и опору, медленно оседает на пол. В этот момент он вновь видел себя как будто со стороны. Видел, как нависает над ним огромное нечто, слепленное из переливающихся, пульсирующих кровавых линий. Это были пять иерархов, что слились в единый организм, похожий на сеть, полную неведомых существ. Кенобия подозревал, что эти «существа» одновременно являлись внутренними органами нового организма, а также его органами чувств. Глядя на этот полупрозрачный, ячеистый мешок, где копошились глаза на длинных стебельках, похожие на человеческие пальцы подвижные отростки, округлые темные мясистые придатки, на первый взгляд, ни с чем не соотносящиеся и ни к чему не прикрепленные, молодой ангел ощутил приступ тошноты.

Наказание, наказание, – повторял все тот же голос.

А затем внезапно голос замолчал, и повисла тишина – тягостная, гнетущая. Он продлилась недолго – один или два удара сердца, за которые Кенобия услышал, как трещит и рвется его плоть. И как падают на пол уже бесполезные перья.

Глава 23. Больше двух возможностей

- Эй ты, бродяга. Вставай!

Солдат в красном мундире – представитель личной гвардии номарха, толкнул Папста ногой.

Затем, когда не последовало никакой реакции, достал из ножен короткий меч и легонько кольнул им нарушителя в спину.

Острие вошло в плоть на ширину ногтя и Папст, до этого прикидывавшийся спящим, почувствовал, как по коже потекла струйка крови. Ощущение было неприятным – главным образом потому, что Папст не собирался сегодня терять ни капли из драгоценных жидкостей своего тела.

Не вставая с холодной мостовой, он перевернулся на бок, так, чтобы видеть солдата. В красную гвардию обычно набирали ветеранов и профессионалов военного дела, но этот паренек таковым не выглядел. Перед ним был юнец, на чьем лице только-только начала проклевываться редкая бороденка. Обычный представитель аристократии средней руки. Младший отпрыск не слишком знатных родителей, которые наверняка мечтали об армейской карьере для сына, и потому отдали в гвардию, где единственной обязанностью было стоять в карауле и вовремя распахивать ворота для проезжающих экипажей.

Парнишка усиленно демонстрировал решительность, напустив на себя суровый вид. Неужто какой-то бродяга осмелился посягнуть на номаршие владения? Надо же, устроился спать прямо под стеной резиденции правителя.

Папст стал подниматься на ноги, опершись на посох с подвешенными к нему многочисленными косточками, ракушками и кусочками металла. Зрелище раскачивающихся во все стороны амулетов, сам вид коих наводил на мысли о чем-то темном и непотребном возмутил юнца. Родители вырастили его в вере во Всевоплощенного – вере без вопросов и сомнений. На лице солдатика поочередно мелькнули удивление, сомнение и наконец – откровенная злоба. И вот уже конец меча был нацелен Папсту в грудь.

- Убирайся.

Уже один вид оружия должен был добавить веса сказанному, однако почему-то вышло иначе.

- Ну, пошел прочь.

Уверенности в голосе солдатика поубавилось. Очевидно, он и сам понимал это, поскольку быстро глянул в обе стороны будто бы в поисках поддержки, а на самом деле опасаясь, как бы рядом не оказалось свидетелей его провала.

- Ну, – сказал он так, словно прогонял случайно зашедшего куда не надо бродячего пса, – Пошел.

Однако Папст не двигался с места. Последнее озадачило солдата сильнее, чем если бы бродяга внезапно стал сыпать ругательствами или бросился в драку.

Ему и раньше приходилось прогонять нищих, пьяниц, юродивых и различных сумасшедших, коих некая неведомая сила день ото дня притягивала к площади перед резиденцией номарха.

Солдат, будучи отпрыском небогатых, но знатных родителей, прекрасно знал, как притягательны власть и успех. Его отец был советником в небольшом поселении на юге, и пользуясь влиянием смог определить сына в гвардию номарха. При этом амбиции самого молодого человека простирались намного дальше армейской службы. Поэтому любые обстоятельства, способные помешать его продвижению, бросить тень на репутацию или – упаси боже! – заставить старших по званию сомневаться в его способностях, он воспринимал как личный вызов. От него требовалось убрать с площади этого грязного, оборванного человека, а значит, именно это он и должен был сделать.

Любыми средствами. Даже если бы ему пришлось на собственных руках выносить того с площади.

На мгновение солдату пришло в голову, что дервиш напоминает ему древнего истукана, обнаруженного высоко в горах в далеком детстве. Там, где заканчивались тропы, кто-то соорудил подобие человеческой фигуры высотой в несколько десятков саженей. Фигура была призвана изображать некого древнего духа, а может быть, бога. Местные жители украшали идола лентами, венками из цветов, оставляли у его ног сосуды с вином и даже целые туши домашних животных. Со временем все это превратилось в бесформенную груду с торчащими наружу ребрами, образовав нечто вроде бесконечно разлагающегося пьедестала. Но наибольшее впечатление производили цветные ленты, повязанные во всей поверхности идола. Почти везде они лежали в несколько слоев, словно бинты, стягивающие кровоточащее, разлагающееся тело. Большинство лент давно утратили цвет: дожди и непогода сделали свое дело. На иных виднелись надписи с просьбами и пожеланиями. Тогда он не стал читать их, опасаясь, что на лентах могут быть проклятия, а сам идол - олицетворение злого духа, к которому обращаются те, кто занимается черной магией.

Спустя множество лет воспоминание вдруг всплыло с небывалой четкостью. Как будто он перенесся в прошлое и вновь стоял перед безмолвным идолом.

- Что ж, и на том спасибо, – произнес дервиш, глядя солдату в глаза, а через них - прямиком в душу, – Искрение, искреннее – спасибо.

И стал подниматься на ноги.

***

Больше всего Арзименда Нивиль ненавидел то время дня, когда ему приходилось присутствовать в зале для аудиенций. Утренний кофе был выпит, завтрак съеден, однако это не улучшило настроение номоправителя. В течение полутора часов ему предстояло выслушивать чиновников, собирателей податей, судей и местных старост. Как правило, в этих докладах не было ничего нового. Большинство и вовсе состояли из цифр и бесконечного перечисления новых и старых налогов.

«Залом для аудиенций» именовали просторное прямоугольное помещение почти без окон, куда свет попадал сквозь узкие бойницы под самым потолком. Заседания обычно проходили утром, поэтому Нивилю приходилось наблюдать, как пятна солнечного света, проникая сквозь узкие окна, медленно ползут сначала по полу, а затем по колоннам слева. Давным-давно он заметил, что время приема истекает тогда, когда прямоугольники света на колоннах выстраиваются в ряд на высоте человеческого роста. Раз или два ему даже приходила в голову мысль оставить там зарубку, отмечавшую точное время.

Пустые раздумья были не свойственны номарху. Однако сегодня утром, находясь в зале, он поймал себя на том, что пристально рассматривает эти самые солнечные зайчики. Кто знает, может это помогало ему отвлечься от тяжелых мыслей. Или наоборот - позволяло принимать трудные решения с легким сердцем?

В противоположной от входа части зала располагалось возвышение со столом, где восседал принципал. Чтобы добраться до стола, у визитера уходило немало времени: ему требовалось сделать сорок или пятьдесят шагов. За это время Нивиль успевал не только как следует рассмотреть посетителя, но и имел возможность сделать соответствующие выводы.

И сейчас эта архитектурная особенность была ему на руку, ведь рядом по-прежнему мог находиться куратор. Нивиль слишком хорошо знал о способности алхимиков крови. Так что, если первой жертвой пал принципал, не явится ли иностранный шпион за самим номархом?

Первым делом Нивиль удвоил стражу во дворце, а в зале для аудиенций – утроил. Сейчас солдаты «красной гвардии» находились за колоннами, готовые в любой момент ринуться на предполагаемого убийцу. Еще несколько десятков гвардейцев охраняли площадь снаружи. Всех ветеранов стянули в дворец и на площади остались лишь неопытные курсанты, но и от них была польза – обилие солдат могло отпугнуть любого, даже самого отчаянного злоумышленника.

Еще в юности Арзименда Нивиль усвоил правило: что бы ни случилось, не менять собственного распорядка. Дисциплина и самоконтроль – вот составляющие успеха. Собственно, это была одна из причин, почему он начинал каждое утро в зале для аудиенций.

Сидя за столом, Нивиль погрузился в изучение бумаг. Однако, чем больше он вчитывался, тем хуже у него это получалось. В конце концов он бросил даже попытки вникнуть в смысл написанного, и только делал вид, что погружен в работу. Это было нетрудно. Всего-то и требовалось, что брать очередной лист, торопливо пробегать глазами, и с тем же невозмутимым видом откладывать. Где-то он читал, что подобным образом поступали крестьяне, желавшие притвориться грамотными. Последняя мысль показалась ему настолько забавной, что он чуть не рассмеялся. Наверняка, в тишине зала это звучало бы как хохот безумца.

По всей видимости, таким он и казался, когда приказал арестовать клирика.

Что до самого священнослужителя, то нужно было видеть его лицо! Намеренно изобразить настолько потрясенный вид вряд ли кому-то было под силу.

Буквально в ту же минуту Нивиль готов был отдать противоположный приказ и освободить клирика. Тот прошел испытание. Перед ним действительно был Ноктавидант, а не созданный куратором морок. И все же номарх решил не торопиться. Алхимики крови были чрезвычайно искушены в иллюзиях, и на то, чтобы обман раскрылся, могло потребоваться время. Поэтому он приказал посадить клирика под арест.

Именно тогда Нивиль впервые в жизни задумался: а что значит – быть уязвимым? В отличие от героев популярных романов, опасность не щекотала нервы и не разгоняла кровь. Напротив: она угнетала. Настолько, что в почти полной тишине зала номарх начинал слышать звуки, на которые никогда бы не обратил внимания прежде: скрип ремней, покашливание солдат. Он кожей чувствовал присутствие такого количества людей, и от этого ему становилось не по себе. Впрочем – номарх в очередной раз перевел взгляд на солнечные пятна на полу; они медленно ползли к колоннам слева – скоро все это должно было кончиться…

Внезапно дверь в противоположном конце зала распахнулась. Нивиль нахмурился. Никто не мог войти в зал просто так, всего лишь толкнув дверь.

В дверном проеме стояла фигура. Свет падал на нее сзади, высвечивая темный силуэт. Было в нем что-то неправильное, что-то такое, что сразу бросалось в глаза.

Стоило ожидать, что солдаты остановят незваного гостя, однако этого не произошло. Фигура ступила в зал.

Нивиль буквально слышал, как в голове зазвонил тревожный колокольчик. Фигура сделала шаг, и этот назойливый звук превратился в оглушительный набат.

Только сейчас стал виден красный мундир гвардейца. Странно, но это совсем не успокоило номарха. Может быть потому, что незваный гость двигался как-то странно, рывками…

Он ковылял по длинному красному ковру, тянущемуся вдоль зала. Никто не спешил останавливать посетителя. Наверняка солдаты не видели в нем угрозы… В отличие от Нивиля, которому в ту же секунду отчаянно захотелось встать и бежать прочь.

Тем временем гвардеец приближался. Он по-прежнему двигался неестественно, рывками, ковыляя и поочередно подволакивая то одну, то другую ногу. Было видно, что каждый шаг дается ему с трудом. Возможно, он был ранен? Нивиль поискал взглядом следы крови, что могли бы тянуться за солдатом по полу, однако если они и были, на красной дорожке рассмотреть их было невозможно.

Теперь Нивиль вспомнил этого солдата. Перед ним был один из мальчишек, недавно принятых в гвардию. Младший сын какого-то чиновника с юга. Вечно эти мелкие вельможи воображают своих отпрысков в роли великих полководцев, хотя многие их них способны лишь на то, чтобы прогонять с площади перед номаршим дворцом бродячих собак. Насколько Нивиль был осведомлен, именно это мальчишке и поручили. Так что же могло ему понадобиться в зале для аудиенций?

Возможно, у него имелось важное донесение? Но даже в таких случаях гвардеец обязан докладывать через старшего по званию.

На мгновение в голове у номарха пронеслась мысль: а вдруг перед ним замаскированный куратор? Именно так, под личиной, он проник сначала в покои принципала, а затем - и в крипту к оракулу. Трудно сказать, насколько достоверными бывают созданные кураторами иллюзии, однако судя по внезапно обрушившемся на номаршую голову последствиям, враг потрудился на славу.

Наверняка было что-то, что могло выдать куратора. Походка, манера двигаться, говорить. Даже если бы ему удалось украсть чужую внешность, то скопировать все вышеназванное без глубокого изучения привычек объекта копирования было невозможно. Беда в том, что Нивиль не знал этого парнишку и не представлял, как тот должен ходить и двигаться, а тем более никогда не слышал его голос.

Гвардеец был уже в десятке метров, когда Нивиль разглядел новые странности. Трудно было выразить словами, что именно он видел, просто внезапно ощущение неправильности переросло в уверенность: происходило что-то страшное.

Нивиль встал из-за стола. Со стороны казалось, что именно так и должен был вести себя раздосадованный внезапным вторжением вельможа.

Между тем солдат остановился, не доходя нескольких шагов до стола.

- Донесение, – сказал солдат, – Для номарха.

Его голос показался Нивилю необычайно низким для такой внешности. Это был глухой глубокий бас, который больше подошел бы человеку в два или три раза крупнее.

Уже позже, вечером того же дня, сидя в одиночестве в относительно безопасной тишине библиотеки, он качал головой: все это могло ему привидеться. Тусклый свет, игра воображения. А может он слишком долго смотрел на солнечные блики на полу?

Так или нет, он просто не мог видеть того, что якобы видел…

В тот момент Нивиль смотрел в глаза солдата и думал, что те как-то неправильно расположены под покатым, выпуклым лбом. Сам лоб больше подошел бы какому-нибудь крестьянину, чем отпрыску хоть и не очень богатой, но все же благородной семьи. Как и скулы – слишком широко расставленные, из-за чего лицо выглядело словно вытянутый в стороны ромб… Как и приплюснутый нос, отсутствующий безвольный подбородок и лоснящиеся, похожие на пару жирных червей слюнявые губы.

Нет, никого с такой внешностью не могли принять в гвардию.

Никто не стал бы даже тратить время на разговоры с таким уродцем. Подобному человеку-обезьяне нашлось бы место где-нибудь в представлении уродцев, но никак не в зале номаршего дворца. Чего стоили одни руки: огромные, как будто распухшие, покрытые в самых разных местах огромными бородавками.

Нивиль все еще не понимал, о чем речь. Было странно слышать подобное из уст обычного гвардейца. Мало того, что он заявился в зал для аудиенций, куда попасть просто так было невозможно, так еще и говорил странные вещи…

Бессмысленные вещи, добавил про себя номарх.

- Что, – спросил он, – За донесение?

Глупо. Как глупо это прозвучало. Но что-то иное просто не могло сорваться с его губ в этот момент.

Гвардеец тряхнул своей ромбовидной головой, так, словно смысл сказанного доходил до него с трудом.

- Отдай человека по имени Корбаш Талал или скажи, где он находится.

- Корбаш Талал? – недоуменно спросил Нивиль. Он ожидал чего угодно, но не услышать имя распорядителя.

Вместо ответа странный солдат кивнул.

В это мгновение к номарху вернулась его прежнее высокомерие. Никто не мог разговаривать с Арзимендой Нивилем в подобном тоне.

Охранники словно по команде пришли в себя. В один момент они оказались рядом и скрутили нарушителя. Тот не сопротивлялся.

– Значит, мой распорядитель. Корбаш Талал, – напомнил номарх.

На лице гвардейца блуждала улыбка идиота.

- Распорядитель, да, – кинул он.

Нивиль увидел, как что-то бугрится у солдата под кожей, словно движется нечто живое, и не в одном - а сразу в нескольких местах. Как будто десяток змей засунули в кожаный мешок.

Все дальнейшее произошло слишком быстро.

Номарх вдруг понял, что смотрит на то, как красный мундир гвардейца оттопыривается, натягивается, а затем лопается.

Нивиль попытался сбежать, но ему помешало кресло. Он споткнутся и рухнул на ноги. Пожалуй, только это спасло его от разрушительной силы взрыва.

Тело солдата разлетелось на десятки фрагментов с оглушительным хлопком, как будто где-то неподалеку взорвали гигантскую шутиху.

Брызнули пуговицы, во все стороны полетели лоскуты ткани и того, что было человеческим телом. Осколки костей, пуговицы и пряжки загрохотали по полу.

Солдаты попадали с ног, бумаги и прочее в мгновение ока сдуло со стола кровавой волной. Все в радиусе десяти саженей оказалось залито кровью.

Сила взрыва была такой, что самого номарха едва не отнесло в сторону. Помешало все то же кресло.

Когда шум в ушах стал понемногу утихать, а висевший в воздухе кровавый туман рассеялся, Нивиль уставился на то, что осталось от мнимого «красномундирника».

Глядя на то, как колонны окрасились красным, номарх Завораша почти механически отметил, что солнечные зайчики выстроились на своей обычной отметке. А это значило, что время для аудиенций подошло к концу.

Он вздохнул и принялся вытирать платком окровавленные руки.

***

Папст не хотел убивать того солдата. По крайней мере не собирался этого делать намеренно.

Для него гвардеец был всего лишь источником сведений. Получив желаемое, дервиш поспешил уйти… Не предусмотрев, что щенок очнется раньше, и вместо того, чтобы медленно приходить в себя, побежит к номраху.

К несчастью для себя, «красномундирник» не учел напряжения, в котором пребывало его тело после устроенного Папстом «допроса».

- Буквально разорвало от нетерпения, – негромко пробормотал Папст, удаляясь от площади, и тут же рассмеялся собственной шутке. Какие-то люди, шедшие рядом, поспешно отступили, а затем и вовсе перешли на другую сторону.

Папст заприметил стоявшую неподалеку рикшу. Возница расположился в тени рядом и что-то жевал, бросая сонные взгляды на проходящих мимо людей.

Или время было неподходящее, или же такой вид транспорта чем-то не устраивал горожан, поскольку желающих прокатиться не наблюдалось.

Продолжая жевать, возница сплюнул себе под ноги длинную струю молочно-белой слюны. Наркотик. Белая смола, или кек, как ее называли.

Значит, любитель запретного. Папст решил, что сама судьба подбрасывает ему подарок. И он поспешил к рикше, пока его не опередил какой-нибудь случайный прохожий, которому тоже захочется прокатиться с ветерком в это знойный день.

В самом деле, не добираться же до мертвецкой пешком.

***

Мертвецкая. Последнее пристанище для безымянных покойников. Для тех, кто не мел документов, кого нашли брошенным словно мусор, в городском канале или придорожной яме.

От солдата на площади Папст узнал неприятную новость: Корбаш Талал мертв. Погиб и плавал в канале лицом вниз. Перед этим номаршего распорядителя пытали. Собравшиеся на набережной люди видели страшные раны на теле чиновника. Судя по всему, кто-то узнал в нем «того самого советника», поэтому человек по имени Дагал, бывший главой тайной службы, приказал отогнать зевак от воды. Однако что-то пошло не по плану, и солдаты открыли стрельбу.

На этом было все. Про Корбаша Талала Папст узнал только то, что после нескольких безуспешных попыток труп наконец выловили из воды и отправили в некое место, куда отправляли всех мертвецов. У солдат это место называлось «последней остановкой», как-то так.

Поездка в рикше оказалась гораздо менее удобной, чем можно было себе представить. Места для сидения не хватало, и даже такой крохотный человечек как Папст с трудом мог уместить ноги. Что уж говорить о посохе, торчавшем вверх, будто мачта корабля.

Сам возница двигался быстро, споро перебирая обутыми в сандалии ногами по неровной, местами выщербленной дороге.

Впервые Папст смотрел на город так, как смотрят приезжие: на плотно сбитые здания из необожженного кирпича; на высокие, покрытые глазурью и золотом, башни; на мастерские; на текущий по улицам поток горожан – гораздо многолюднее, чем в любом из виденных им городов. Витавший в воздухе запах не переставал напоминать, что город расположен у моря, а будоражащие ароматы специй и необычных блюд, что готовили рыбаки в порту, вызывали в воображении образы дальних земель…

Однако все это было внешней, видимой стороной Завораша. Кроме тенистых аллей, сияющих минаретов и уютных улочек, где одна за другой располагались лавки мастеровых, в этом городе, как и в любом другом, было предостаточно опасных мест. Чего стоил один канал, наполненный грязной и темной водой. Проезжая по одному из мостов, соединявших обе части города, Папст не удержался и выглянул из повозки.

- У-уф, – натужно крякнул возница, когда повозка накренилась, однако Папст успокоил его одним усилием воли.

То, же самое он проделал часом раньше с солдатом на площади: выудить из него информацию, использовав талант, было простым делом. И если те усилия, что Папст направил, дабы убить старика Зеропаласия, можно было сравнить с закручиванием невидимого каната, то вторжение в чей-то разум больше напоминало попытку вскрыть гнилой фрукт.

Разум возницы дервиш вдобавок держал за незримые поводья, и по необходимости правил - то заставляя замедлить шаг, то наоборот, двигаться с предельной скоростью. Последнее скорее развлекало, чем было действительно необходимо. Кроме того, ему было интересно, как скоро этот любитель кека начнет подозревать, что действует не по своей воле?

И вот уже скоро Дервиш ощутил смутное беспокойство, начавшее зарождаться в душе этого человека. Он погасил импульс, заставив рецепторы возницы петь как после приличной дозы кека. Одновременно с этим он придержал воображаемые поводья, заставляя мысли возницы успокоиться. Спустя один-два удара сердца разум того больше ничем не напоминал бурлящий океан, скорее – болото с протухшей, мутной водой.

При мысли об этом Папст в последний раз взглянул на канал. Именно здесь нашли труп Корбаша Талала…

Плохой, очень плохой знак…

***

Спустя какое-то время они оказались в нужном месте. Улицы здесь были настолько узкими, что на них едва попадал дневной свет, и все же Папст смог рассмотреть в переулке старую, разбитую тачку и двух типов, выгружавших из нее что-то, отдаленно напоминающее куль с грязным бельем. Один из работников не справился и уронил свой край куля. Тот ударился о землю с глухим стуком.

Оба рассмеялись. В окружающей тишине их смех звучал странно и неуместно.

- Осторожнее, – пробормотал один.

- Ему без разницы, – был ответ.

И оба снова загоготали.

- И не говори.

Второй, тот, что все еще удерживал куль одной рукой, выпустил ношу. С тем же тяжелым стуком куль упал на землю. Затем эти двое взобрались на телегу, разломили пополам плитку кека и принялись жевать, изредка сплевывая молочно-белую слюну. Судя по всему, спешить им было некуда.

В отличие от Паста.

Здание за их спинами некогда было жилым домом, однако район оказался слишком близко к мертвым кварталам, где жителей сначала выкосил белый тлен, а затем огонь. Папст знал, что белым тленом называли разновидность болезни, похожей на чуму. Тело больного покрывалось белыми ворсинками – своеобразным мхом, растущим везде, где только можно: на металле, камнях, дереве и, разумеется, на живой плоти. Спустя несколько дней несчастный умирал в страшных муках.

Лекарства от болезни не существовало. Единственное спасение – полное уничтожение всего, чего мог касаться заболевший. Исцеление огнем… Вот почему целые кварталы в Завораше пустовали. Некоторые были обнесены забором, хотя обносить порой приходилось пепелище, где не осталось ничего…

Никто не хотел даже близко жить к таким местам, поэтому дома в округе часто стояли заброшенными. Иногда их, как этот, начинали использовать для разных нужд… например, чтобы складировать безымянных мертвецов, самоубийц и жертв преступлений, обнаруженных на улицах Завораша.

- … Здоровенный такой кокон. И в нем человек…

- Человек?

- Говорю же.

- В коконе? Живой?

- Да нет же. Мертвый, давно… Вроде как все тело растворилось.

Шагая по переулку, Папст случайно задел ногой небольшой камешек. Отскочив от ближайшей стены, он загрохотал на удивление громко.

Оба приятеля повернули головы в его сторону. Дервиш увидел помутневшие взгляды, невероятно расширенные зрачки и застывшие на лицах тупые гримасы.

Справедливости ради стоит сказать, что эти двое выглядели в точности так, как и должны были выглядеть сборщики отходов. Рваные холстины вместо туник и рубах, тощие босые ноги прикрыты тканью, повязанной на поясе на манер юбки. Грязные, небритые и определенно невежественные. У одного на лбу виднелось старое клеймо. Такого рода отметины ставили ворам и грабителям, осужденным на каторжные работы.

В тот момент, когда Папст уже был на расстоянии десяти шагов и готовился сделать очередной шаг, оба уставились на него. У одного изо рта по грязному подбородку потекла белая струйка – видимо, он намеревался сплюнуть по привычке, но неожиданно забыл, как это делается.

- Тебе чего? – спросил один.

Второй смотрел на Папста, прищурившись.

- Оглох что ли…

Дервиш переступил сверток и шагнул к приятелям. Оба отступили, но сзади оказалась телега.

- Что тебе нужно?

- А этого, – сказал Папст, поочередно заглядывая глаза одному и другому, – Я и сам пока не знаю.

Глава 24. Quis custodiet ipsos custodes?

Все могло быть хуже. Гораздо, гораздо хуже. Ноктавидант знал это. В конце концов ему было с чем сравнивать, ведь он и сам в некотором смысле был тюремщиком.

Оракул провел в заточении несколько десятилетий, и все это время клирик смотрел на ангела с позиции того, кто стережет. И только сейчас он задумался - а кто, кроме него самого, вообще навещал ангела? Кто охранял его? Кто следил за его здоровьем? Кормил? И самое главное – кто соорудил все эти механизмы, питающие тело оракула?

Клерки, сидящие в своем крохотном помещении над криптой? Техники, отвечавшие за ремонт и обслуживание машин, с помощью коих сообщения доставлялись от оракула выше, к самому принципалу? Конечно же, нет.

Само собой, во дворце были солдаты, однако никогда еще Ноктавидант не встречал ни одного их них рядом с криптой. Тогда кто же стерег оракула? Выходило, что никто. Он был единственным, кого с большой натяжкой можно было назвать тюремщиком, хотя и сам не имел об этом ни малейшего понятия до сегодняшнего дня. До того, пока сам не оказался в заточении.

Он не знал, сколько времени прошло с его прихода в резиденцию номарха. Не мог с уверенностью сказать даже то, какое сейчас время суток.

После того как стражи привели его сюда и оставили одного, он просто сидел и смотрел на потемневшую от времени дверь перед собой. Ему оставили свечу, но она догорела буквально сразу после того, как эта дверь захлопнулась.

И все же он успел разглядеть унылое убранство клети, куда его бросили.

Скорее, она напоминала келью, чем жуткий сырой каземат. Невзирая на высокую должность в церковной иерархии, Ноктавидант когда-то являлся простым послушником, и у него была почти такая же келья. Может, даже меньше. К тому же он все еще помнил корзины с рыбой, между которыми ему приходилось спать, будучи посыльным мальчишкой. А главное, он помнил знаменитый ящик Бабалона – человека, этими посыльными командовавшего.

Мальчишки попадали в ящик за малейшую провинность: не вовремя доставленный груз, слишком долгий сон, даже случайный взгляд, неосторожно брошенный в сторону бородача с темным лицом, мог стать причиной для наказания. Достаточно было однажды побывать в таком ящике, чтобы потом на протяжении всей жизни бояться тесных и замкнутых пространств. Ноктавидант, который попадал в ящик всего несколько раз и ненадолго, избежал подобной участи.

Он мог бы вытянуть руки в стороны - и коснуться стен, мог бы выпрямиться полный рост, и упереться макушкой в потолок. И все же ему казалось, будто он висит в пустоте, а вокруг нет ничего. Это ощущение усиливалось из-за того, что стены каземата и обитая железными полосами дверь не пропускали ни единого звука.

Наверняка если бы не дощатая скамья с наброшенными поверх тряпками, за которые Ноктавидант ухватился дрожащими пальцами, ему было бы не так просто сохранять ориентацию в пространстве. Здесь, в этой темноте и тишине, было гораздо проще представить себя парящим где-нибудь в пустоте, чем сидящем на пропахшей потом и мочой тюремной постели.

- Что ж, – сказал он, обращаясь к самому себе.

Говорить вслух было не обязательно, однако звук человеческого голоса, пусть и своего собственного, успокаивал. Возвращал к действительности.

- Что ж…

Произошедшее никак не желало укладываться в голове. Разве номарх призвал его только для того, чтобы заключить под стражу? Наверняка в его силах было использовать куда более действенные способы. Например, послать во дворец не клерка с приглашением, а отряд солдат…

***

Годы спустя многое об оракуле оставалось тайной. Даже его настоящее имя, и то было загадкой. Однажды Ноктавидант попытался составить список того, что он знает о крылатом и того, что ему неизвестно. Последний получился не в пример больше, в то время как в первом фигурировала лишь пара строк.

И в самом деле, что ему было известно? Его предшественнику? И предшественнику предшественника?

Даже годы спустя, побывав в крипте десятки, а может, и сотни раз, Ноктавидант не мог сказать, что узнал об оракуле достаточно.

Нет, кое-что он действительно узнал. То, что крылатый происходил с одного из небесных островов, а еще то, что он, похоже, был не в ладах с соплеменниками. Впрочем, это и так было понятно. В записях, составленных одним из предшественников, содержался рассказ о том, как обнаружили оракула. Ангел чудом выжил, хотя уцелевшим назвать его было трудно. Оракула буквально вернули к жизни. Его лечили, а впоследствии соорудили специальные механизмы, способные питать тело ангела.

Предшественник Ноктавиданта много лет подряд занимался тем, что пытался вытянуть из оракула хоть какие-то сведения. В оставленных им записях было что-то о войне на небесах, о вражде среди ангелов и о том, что оракул оказался на стороне проигравших. Крылья, связанные за спиной ангела, говорили красноречивее любых слов. Сам он не желал ничего рассказывать, обходясь лишь туманными намеками.

Секреты, секреты, секреты.

Если в Завораше и было место, более наполненное тайнами больше, чем дворец принципала, Ноктавидант такого не знал. С того самого момента, когда «купивший» его священник привел ничего не понимающего мальчика к дверям храма, тот только и слышал, что недомолвки, сопровождаемые куда более красноречивыми жестами. Впоследствии он освоил и этот язык.

Но куда более сложным оказался язык, на котором говорил оракул. Нет, слова были теми же самыми. И даже жесты, что ангел совершал, хотя был ограничен в возможностях, – цепи с его рук не снимали никогда – были хорошо понятны клирику.

Однако мимика ангела была для Ноктавиданта загадкой. Если у обычного человека многое можно было прочесть по выражению глаз, то у ангела этого сделать было невозможно. Глаза оракула были черными как влажная черная галька, и такими же безжизненными. Первое время Ноктавидант не мог даже понять, смотрит на него узник или нет, и лишь позже научился определять это по легкому наклону головы. Позже он обрел способность различать в этих наклонах появления различных эмоций: негодования, гнева, стыда… И даже это могло расцениваться как проявление благосклонности со стороны ангела, ведь Ноктавидант, принципал, скрипторы в комнате наверху – все являлись не более, чем его тюремщиками. Однажды попав к ним в руки, крылатый так и не смог вырваться. С той минуты, когда оракул оказался на постаменте в окружении трубок и механизмов, его жизнь больше ему не принадлежала.

Ноктавидант никогда не задумывался ни о чем подобном. До того момента, пока сам не оказался в заточении. Теперь ему была понятно то чувство беспомощности, которое наверняка испытывал оракул. Как он воспринимал самого Ноктавиданта? Как одного из тех, кто лишил его свободы? Ненавидел ли он его? Странное дело, но об этом клирик не задумывался. Привыкнув лицезреть оракула погруженным в себя, спокойным и молчаливым, он не мог сказать, какие бури бушевали у него в душе.

И вот он сам оказался в роли узника.

Сложно было представить, что могло понадобиться номарху от клирика. Однако без сомнения, у него имелись веские причины, раз он решил поставить на кон все и задержать одно из высших духовных лиц в городе. И не просто «задержать», а бросить в самую настоящую темницу, снабдив огарком свечи.

Внезапно Ноктавидант почувствовал, как страх и растерянность в нем постепенно уступают место злости и гневу. Неужели таким образом принципал позаботился о том, чтобы отныне и навсегда потеснить принципала? Ни для кого не секрет, что номарх и принципал конкурировали за власть.

На самом деле у Завораша было два правителя - духовный и светский, и их сферы влияния редко пересекались. Для этого город существовал слишком давно, а такой порядок складывался не один день. Возможно, равновесие и было хрупким, особенно сейчас, в отсутствие духовного правителя, однако Ноктавидант никогда не подумал бы, что номарх готов вот так растоптать авторитет церкви. Слишком откровенно, даже для такого солдафона как Арзименда Нивиль.

Ноктавидант думал о том, как долго можно оставаться в заточении и не сойти с ума. Сначала он пытался вспоминать имена тех мальчишек, что прошли через пресловутый ящик Бабалона и сломались.

Теперь все произошедшее тогда представлялось ему сном, лишенным смысла видением, ночным мороком, который просто обязан рассеяться с первыми лучами солнца. Повзрослев, Ноктавидант все еще помнил голос: он многих видел тогда в ящике,но запомнил лишь тебя.

Поначалу Ноктавиданту казалось, что это был всего лишь бред его воспаленного сознания, ведь он провел тогда в тесном и темном ящике более пяти часов. Руки и ноги потеряли чувствительность, воздуха не хватало, нестерпимо хотелось пить, а от того, чтобы окончательно не сойти с ума, Нокту спасали лишь продолжительные периоды забытья. Он словно проваливался в глубокую черную бездну, и это, если разобраться, было со стороны судьбы милосердием.

Возможно, «услышанное» им было плодом его воображения. Поначалу он пытался расспрашивать других товарищей по несчастью, не доводилось ли им слышать или видеть нечто необычное внутри ящика, но натыкался лишь на ошеломленные взгляды и еще более ошеломленное молчание. И что, в самом деле, можно увидеть в темном ящике?

Спустя какое-то время Ноктавидант прекратил расспросы. Единственное, что теперь стало важным - не попадать больше в тот ящик.

Нокта не раз видел, как Бабалон запихивал внутрь мальчишек и, широко улыбаясь, закрывал за ними тяжелую крышку. Многие считали этот момент самым ужасным - ведь наказуемому еще предстояло выдержать пытку. Однако для Ноктавиданта по-настоящему страшным казался миг, когда крышка ящика открывалась и наружу показывалось бескровное и зареванное лицо очередного несчастного.

В такие моменты Бабалон собирал всех посыльных мальчишек, делая их соучастниками расправы. На их лицах читалось разнообразие эмоций: страх, презрение, злость, отвращение. Их реакция мало заботила Ноктавиданта, внимание которого было всецело сосредоточено на лицах тех, кто выбирался из ящика. Так он старался понять, слышал ли кто-нибудь из них то же самое, что и он.

Никто ничего не слышал.

Первое время Ноктавидант старался не попадать к Бабалону в ящик, однако очень скоро осторожность стала ему ни к чему: он просто перестал помещаться внутрь.

Как и другие мальчики его возраста, он был слишком взрослым, чтобы продолжать бегать в качестве посыльного, но пока еще не годился для более тяжелой работы, например, таскать грузы в порту. Как раз в этот момент и подвернулся тот священник. Он выкупил мальчика и забрал с собой в церковь.

Подобное не было чем-то необычным. Многие дети, особенно те, что рано лишились семьи и дома, находили пристанище в порту. Вернее, находили они краюху хлеба, какую-никакую крышу над головой и массу работы. Зачастую непосильной, а порой и опасной работы.

Ноктавидант никому не принадлежал, а значит, никто не мог продать или подарить его по собственному желанию. И все же, как это часто бывает, его «благодетели» были уверены, что раз их стараниями мальчишка не протянул ноги от голода, то они вправе распоряжаться и неожиданно спасенной жизнью.

Именно так рассуждал торговец, «уступивший» мальчика примарху храма Всевоплощенного за несколько монет.

На самом деле Ноктавиданта не заботила собственная «свобода» или «несвобода». Он давно свыкся с мыслью, что в мире взрослых дети зависимы сами по себе, а значит, не стоило и пытаться побороть существующий порядок. В конце концов торговец или священник - какая разница? Примархи храма часто покупали мальчиков - для работы в храме или для того, чтобы пополнить ряды послушников, ведь по доброй воле к ним мало кто шел. Возможно, жизнь в храме даже оказалась бы легче той, что ждала его в порту… В конце концов прислуживать священникам или самому стать священнослужителем было не такой уж плохой перспективой.

Он многих видел в ящике. Но запомнил только тебя.

Проще всего было думать, что с ним говорил его собственный разум. Однако такое объяснение не устраивало Ноктавиданта хотя бы потому, что ничего подобного не случалось больше ни разу в его жизни. К тому же гораздо приятнее было осознавать, что некая сущность вроде ангела-хранителя обратила на маленького мальчика внимание и принялась оберегать его на протяжении жизни. А «заметили» его еще там, в ящике...

Уже позже, находясь в статусе послушника в церкви Всевоплощенного, Ноктавидант наткнулся на книгу, в которой рассказывалось о таких голосах. Впрочем, ничего нового он тоже не узнал. Любой, кто подступался к этой теме, неизбежно упирался в тезисы церкви, вращающиеся около одного, самого главного: голос в голове может принадлежать лишь богу. Как Ноктавидант ни старался представить себе владельца этого могучего баса, богом он ему не казался. К тому же сама фраза явно не могла принадлежать Всевоплощенному, поскольку речь в ней шла о ком-то еще, кто якобы видел Ноктавиданта в ящике и «запомнил».

Вместе со всем этим будущий клирик хорошо понимал, что не стоит рассказывать о пережитом в ящике никому из церковников. Тот удар, полученный им от святого отца, многому научил его в первый же день. В конце концов мы все учимся на собственных ошибках, ведь так?

И разумеется, одной из ошибок Ноктавиданта было поверить слову номарха. Письменному слову, что еще хуже. Второпях состряпанному приглашению, посланному вместе с мелким клерком, который при других обстоятельствах не смел бы ступить дальше порога.

Удивительным образом заточение отрезвляло. Ноктавидант удивился, почему подобные мысли не пришли ему раньше. Ведь всего этого можно было избежать. Неужели ему вскружили голову пустые обещания Дагала?

Или вовсе не пустые? Если номарх действительно собирался посадить в принципальское кресло верного ему человека, то вполне разумным было сначала продемонстрировать власть.

Эти его размышления прервал щелчок замка и скрип отворяемой двери. В образовавшийся проход хлынул свет, показавшийся Ноктавиданту ослепительным. В сознании тут же возникли образы из детства: открывающаяся крышка ящика и бородатое лицо Бабалона, оценивающего, насколько содержательным вышел «урок». На мгновение Ноктавидант лишился способности видеть, а когда зрение наконец вернулась к нему, смог рассмотреть человеческие фигуры, одна за другой шагнувшие в келью. Свет, падавший из открытой двери, резанул по глазам. Вместе с ним в нос Ноктавиданту ударил запах свежей крови. Казалось, распахнулась дверь на скотобойню, где только что расправились с очередной жертвой. А затем один из вошедших достал откуда-то острый нож, и Ноктавидант понял: жертва - он сам.

***

Был ли Ноктавидант на самом деле тем, кем казался? Оставался единственный способ это выяснить.

На сей раз Арзименда Нивиль позволил подозрениям разрастаться и крепнуть. Вокруг творилось нечто невообразимое. Принципал был мертв, солдаты взрывались сами по себе, а он, номарх Завораша, не мог ничего с этим поделать. Бессилие. Вот подходящее слово. Именно поэтому он чувствовал не просто раздражение или тревогу, а все нарастающее негодование.

Уже то, что убийцы подобрались настолько близко, говорило о многом. Другое дело – насколько в их силах было подобраться еще ближе?

А теперь он наверняка подбирался и к самому Нивилю.

Выяснить, являлся ли Ноктавидант собою, оказалось несложно. По описаниям, кровь у кураторов была не такой, как у обычных людей. Мутной, слегка розовой, как будто разбавленной. Разжиженная кровь. Если это так, то простой порез мгновенно выдаст шпиона. Оставалось лишь самому проследить за ходом «эксперимента».

Поэтому Нивиль и спускался сейчас по каменным лестницам в темницу, сопровождаемый небольшим отрядом из трех солдат.

Если этот человек действительно окажется самозванцем, куратором, думал он, и троих будет недостаточно.

Впрочем, посвящать в происходящее большее количество человек было непростительной глупостью. Пусть думают, что происходит что-то странное, пусть боятся. Но никто не должен знать, что куратор или кто-либо другой способен подобраться к номарху настолько близко... Достаточно близко.

Именно в этот момент, спускаясь по гулким ступеням вглубь каменной утробы, Нивиль решил: если перед ним и в самом деле окажется куратор, он убьет его собственными руками. Но сначала выпустит всю кровь. Всю его мерзкую кровь.

Нивилю и раньше случалось убивать. Однако те убийства были... другими. Хотя считается ли убийством приказ убивать? А вынесенный по закону смертный приговор? В таком случае на его совести было больше смертей, чем у всех, кого он знал.

Наконец ступени закончились, и они оказались в коридоре с низким потолком. По правую руку располагались двери. Темные, массивные. Почти все обиты железными полосами, а иные еще и утыканы шипами. Любая из них могла вести в гробницу, в которой были искалечены, замучены или сошли с ума десятки несчастных…

В очередном коридоре к ним присоединился провожатый: местный стражник, в обязанности коего входило отпирать и запирать камеры. Его внешность особенно заинтересовала Нивиля: больше тот походил не на стража или солдата, а на мясника. Его передник из толстой кожи был покрыт темными пятнами, а голые по локоть руки лоснились от пота, хотя в подземельях было достаточно холодно, по крайней мере, на вкус Нивиля.

Стражник ничем не выдал, что узнал номарха. За все их краткое путешествие он не произнес ни звука, лишь натужно дышал. Больше всего эти звуки напоминали хриплое дыхание рассерженного зверя.

Наконец они пришли. Стражник снял с пояса внушительную связку ключей; каждый из них был длиной в ладонь взрослого мужчины, а толщиной в палец. Ключи были старыми, грубо сработанными и тяжелыми на вид, но насколько можно было судить в тусклом свете подземелья, ни один не имел следов ржавчины. Напротив, они блестели от покрывавшего их масла. Нивиль представил, как днями напролет стражник чистит и трет ключи, бережно перебирая один за другим.

Дверь, перед которой они оказались, ничем не отличалась от десятков других. В этот момент Арзименда Нивиль постарался вспомнить - а заняты ли другие казематы? И если нет, то почему узника разместили так далеко, в самой глубине подземелья, а не бросили в первую попавшуюся камеру?

Похоже, стражник ожидал от Нивиля распоряжения открыть камеру. Нужный ключ уже был у него в руках. Нивиль едва заметно кивнул.

Щелкнул отпираемый замок, заскрипела дверь. Изнутри на номарха пахнуло смесью отвратительных запахов.

Света, упавшего из коридора, было вполне достаточно, чтобы осветить узника. Ноктавидант выглядел растерянным. Когда свет ударил ему в глаза, он заморгал и сделал попытку подняться, однако солдаты усадили его, скрутили за спиной руки и запрокинул голову, так, чтобы он мог видеть поступающего номарха.

Арзименда Нивиль достал заранее приготовленный нож.

Глава 25. Каждое признание - чья-то ложь

До того, как оказаться внутри, Спитамен некоторое время прислушивался к голосам. Голосов было двое: мужской и женский. Первый – грубый, настойчивый бас. Второй, женский голос, несомненно, принадлежал Лидии.

Прильнув к щели в досках, Спитамен получил неплохой обзор происходящего в амбаре.

Первое время он видел лишь Лидию, а несколько позже в поле зрения показался один из батраков. Поначалу оба кричали друг на друга, а затем мужчина набросился на Лидию, сдавил ей горло и принялся душить.

К сожалению, пока Спитамен пытался преодолеть дверь амбара, которая оказалась запертой (неужели ее заперла сама Лидия?), он пропустил появление паука и все, что произошло дальше…

Одолев наконец препятствие и оказавшись внутри, он нигде не увидел Узла. Лидию же Спитамен застал стоящей на коленях и шарящей по полу как слепец, потерявший в уличной грязи пару момент. Когда он пытался увезти ее из амбара, он почувствовал едва заметное сопротивление, будто женщина не хотела уходить. Не укрылось от него и то, что всю дорогу ковылявшая к выходу горбунья бросала за спину тревожные взгляды.

Что эта женщина с таким рвением искала? Как обладатель по-своему ценной вещи - необычной сферы, Спитамен не переставал думать о том, что Лидия могла потерять.

Он отвел женщину на кухню дома, где по вечерам собирались работники фермы, и передал заботам местной экономки. При этом ему удалось избежать расспросов, чего не скажешь о самой Лидии. Ее, трясущуюся и рыдающую, мгновенно обступили сердобольные подружки. Лидия сделала слабую попытку вырваться, но женщины сочли это проявлением шока, насильно усадили ее за стол и стали допытываться, что же произошло.

На Спитамена никто не обращал внимания. Воспользовавшись суматохой, он поспешил сбежать, осторожно прикрыв за собой дверь. Последнее, что он видел – это полный страха взгляд, брошенный горбуньей в его сторону, как будто она знала, куда он направится.

Снаружи уже давно наступила ночь. Хозяйство и дом были окружены тишиной, света не было ни в одном из окон. Амбар в темноте выглядел еще более мрачно, чем при свете дня. Огромный, темный и безжизненный, он представлялся покинутым кораблем, плывущем по воле волн.

Живя с Завораше, Спитамен несколько раз видел такие суда. Правда, это были не огромные корабли, а всего лишь рыбацкие лодочки, неизвестно, как и почему покинутые своими хозяевами. Иные из них потом прибивались к берегу вдали от городского причала или разбивались о камни пирса. Никто не знал, почему эти лодки пустовали. Каждый раз предположения были разными, а старые истории обрастали новыми невероятными деталями. И сейчас именно такие истории одна за другой приходили Спитамену в голову: о блуждающих призраках и о тенях, что таятся в пустоте.

Что могло понадобиться здесь одинокой женщине, да еще так поздно? Он вспомнил как отчаянно Лидия разыскивала некую вещь.

Дверь амбара по-прежнему была распахнута. Больше всего она напоминала раззявленную пасть зверя. Войди в эту пасть - и пути назад уже не будет. Зверь поглотит тебя без остатка.

С удивлением бывший бродяга осознал, что и в самом деле размышляет о здании как о некоем чудовище. Наверняка всему виной было разыгравшееся воображение. Тем не менее он подступал к амбару с осторожностью, жалея, что с собой у него нет оружия - хотя бы палки, которой местная экономка гоняет дворовых собак. Человек по имени Узел все еще мог оставаться внутри и вряд ли он был благодарен Спитамену за то, что лишил его добычи в лице той женщины. Столкновение с ним сулило не только неприятности сию секунду: почему-то Спитамен был уверен, что драки не избежать, - но и проблемами в дальнейшем. Вряд ли владельцы хозяйства станут терпеть подобное.

Тогда зачем он возвращался? Мог бы выбросить сегодняшнее происшествие из головы и спокойно дожидаться утра.

Однако любопытство пересилило…

Спитамен осторожно ступил в полумрак. Зажженная Лидией свеча продолжала гореть, давая ровно столько света, чтобы можно было видеть, куда ставишь ногу.

Он ощутил прелый запах прошлогодней соломы, что в изобилии покрывала пол, однако сейчас к этому запаху примешивалась хорошо ощутимая звериная вонь. Спитамен почувствовал, как на загривке шевелятся волосы. Внезапно отсутствие оружия стало очень ощутимым. В этот момент бывший бродяга почему-то вспомнил недавнюю стычку с модификантом в лавке. Тогда он едва не угодил в колодец, где уже находилось одна жертва паука и наверняка до этого побывали многие другие…

- Эй, ты что здесь забыл?

Раздавшийся позади окрик буквально заставил его подпрыгнуть на месте.

Голос был женским. Спитамен повернулся, и в грудь ему угодил конец палки – той самой, которой местная экономка гоняла собак. На другом конце той палки была сама экономка.

Оказалось, что после того, как Спитамен улизнул из кухни, она не стала ждать и вышла следом. Получается, она преследовала его до самого амбара.

Зачем? Чтобы уличить в чем-то?

- Я… – начал Спитамен и осекся.

Он – что? Не станет же он рассказывать, что пришел сюда в поисках того, что могла потерять Лидия.

Впрочем, неожиданно экономка сама пришла ему на помощь.

- Не трудись, – сказала она, вдавливая палку ему в грудь.

У проклятой палки оказался острый конец. Того и гляди проткнет сначала одежду, а затем и плоть. Стоило женщине приложить чуть большее усилие, – и импровизированное копье войдет ему в грудь.

Впрочем, в планах Спитамена было этого не допустить.

Он осторожно отступил, чувствуя, как ослабевает давление. Однако радоваться было рано: палка все еще целила ему в грудь. В умелых руках, решил он, даже простой прутик может стать грозным оружием.

- Проныр нигде не любят. Особенно в этих краях. Ты ведь не из здешних мест?

Спитамен покачал головой:

- Нет.

- Ясное дело, - женщина прищурилась, - Так откуда ты?

Спитамен предпочел не отвечать.

- Можно догадаться. Судя по манере говорить - из самого Завораша.

Женщина хмыкнула и окинула Спитамена взглядом. Видимо, то, что она увидела, совсем не пришлось ей по нраву.

Кто-нибудь другой, кто-нибудь более скрытный и нетерпеливый давно прекратил бы этот фарс. Спитамен знал, что может легко оттолкнуть палку прежде, чем экономка успеет понять, что происходит.

Видимо, нечто подобное промелькнуло в его глазах, поскольку в этот момент женщина отшатнулась. Впрочем, она так же быстро вновь овладела собой.

- Значит, Завораш. - Сказала она так, как будто подтверждая правильность сделанных выводов, - Не похож на бродягу и говоришь как благородный. Что возвращает нас к первому вопросу: кто ты такой?

Спитамен мог задать те же вопросы, поскольку речь женщины совсем не подходила ее внешнему виду. За свою жизнь бывший бродяга успел посетить достаточно притонов и самых разных подворотен, чтобы знать, как именно разговаривают представители городской бедноты, наемные рабочие и местные крестьяне. И хотя на благородную она не была похожа, эта женщина, как догадался Спитамен, слишком долго занимала важную должность в хозяйстве и привыкла руководить.

Интересно, ладили ли они с Узлом? Или тот командовал работниками непосредственно в поле, в то время как эта женщина руководила теми, кто управлялся по дому?

Внезапно Спитамен осознал, что экономка явилась вслед за ним не для того, чтобы обвинить в нападении на Лидию. Нет, настоящее положение дел было прекрасно ей известно. Ведь то, что Узел пытался проделать недавно, наверняка случалось не впервые... Тогда зачем эта женщина явилась сюда? Узнать, что именно видел Спитамен? Заручиться его молчанием? Только сейчас он понял, насколько все вокруг было чужим: природа, здания, вещи, люди. Особенно - люди.

- Никто. - Ответил Спитамен, и тут же добавил, - Я - никто. Просто тот, кто ищет работу.

В ответ экономка хмыкнула и в очередной раз окинула его взглядом, как будто удостоверяясь в истинности сказанного.

Еще мгновение она разглядывала Спитамена как некую диковинку, а затем неожиданно ее взгляд сместился в сторону, куда-то за его левое плечо.

Все это время они стояли у входа, на пороге. Спитамен - спиной к амбару, женщина - к нему лицом. Соответственно, она могла видеть все, что происходило внутри амбара. На мгновение по лицу женщины пробежала тень, а затем маска презрения на нем неожиданно уступила выражению ужаса. Ухмылка сползла, губы затряслись в слепом, безотчетном страхе и экономка сделала шаг назад… затем еще, и еще, отступая спиной. Наконец, она повернулась и направилась быстрым шагом в сторону дома. Все это напоминало внезапное бегство. Как будто там, за спиной Спитамена, экономка увидала что-то страшное, что ставило ее отбросить свои высокомерные ужимки и бежать, подобрав юбку.

Спитамен же, озадаченный таким поведением, обернулся, но ничего не увидел. Амбар был пуст и по-прежнему погружен во мрак - даже оставленная Лидией свеча догорела.

Что могло привидеться женщине в тенях?

Еще какое-то время он всматривался в чрево амбара, стараясь уловить хоть какой-либо звук, хоть малейший шорох. Ничего.

Внезапно поиски показались Спитамену глупой затеей. Что бы ни потеряла Лидия в темноте, он никогда этого не найдет. В крайнем случае можно подождать утра, а там… Пожав плечами, он бросил последний взгляд вглубь строения, проронил проклятие и зашагал прочь.

***

Из своего укрытия Рашка наблюдал, как уходит сначала толстуха, которую он знал как местную экономку, а затем и тот тип, что был знаком ему еще по Заворашу.

Вот так встреча! «Неисповедимы пути Всевоплощенного», уж точно.

Вновь оставшись в одиночестве, Рашка прислушался. Его ушей достиг едва слышный шорох насекомых. Еще какая-то пара десятилетий, и от этого здания ничего не останется, решил он. Древоточцы сожрут его до основания.

Узел к тому времени уже прекратил биться в своем коконе. Путы были не лучшими, сделанными в спешке, но при этом надежными.

- И ни единого узла, - пробормотал Рашка и чуть было не рассмеялся.

Ни единого узла, надо же!

Сам пленник не погиб в том коконе, хотя и живым его можно было назвать лишь технически. Прямо в эту минуту едкая паучья слюна превращала его внутренности в подобие питательного бульона. В обычное время Рашке хватило бы пропитания на неделю или две. Однако обстоятельства вынуждали его бежать, и бежать немедленно.

Паук проявил неосторожность, и женщина заметила его. Видела она его не полностью, иначе лишилась бы рассудка. Однако и того, что экономка успела заметить, было достаточно. Видимо движения теней в балках старого амбара хватило, чтобы напугать ее до полусмерти.

Как бы там ни было, временное пристанище, до этого казавшееся удачным, стало не просто ненадежным, оно стало опасным! Не нужно обладать большим стратегическим опытом, чтобы понять: в амбаре он был как в ловушке. Не считая небольшого окошка под самой кровлей, из здания имелся всего один выход, он же бы и входом. Это означало, что единожды вошедший внутрь мог тут же и остаться, если выход наружу будет каким-то образом закрыт или недоступен.

Кокон с Узлом он решил бросить на его нынешнем месте - примотанным к балкам кровли. То-то будет потеха, когда местные обнаружат тело! А рано или поздно это произойдет, Рашка был уверен. Хорошо, что к тому времени он будет далеко отсюда…, оставалась еще голова, которой так дорожила Лидия. Этот предмет Рашка решил отыскать и забрать с собой.

В темноте паучье зрение только обострялось. Сняв очки с дымчатыми стеклами, Рашка вгляделся в темноту, где до сих пор покоился оставленный женщиной предмет.

Наконец глаза Рашки обнаружили искомое. Уж не за этим ли предметом возвращался оборванец? Что ж, ему повезло, что он сдался и вынужден был ретироваться. Свесившись с балки, Рашка скользнул вниз.

Ему не понадобилось много времени, чтобы обнаружить искомое.

Это действительно была голова самого маленького размера, что он видел в жизни. Взяв предмет в руки, Рашка ощутил небывалый прилив сил, как будто в ладони у него лежал не безжизненный фрагмент тела, а нечто живое, пульсирующее. Голова была легкой на ощупь и напоминала старую кожу. В памяти Рашки мгновенно возникли ощущения от прикосновений к старым книгам - несколько переплетенных в кожу изданий продавались и в его лавке. И хотя Рашка редко заглядывал дальше титульной страницы, он был убежден: книги - хранилища знаний. В точности как эта голова. Ведь он слышал, как горбунья обращалась к ней, а голова отвечала. Был ли это какой-то ритуал или нечто гораздо большее, паук пока не задумывался. Покрутив голову в руках, он сунул ее в карман халата. Затем некоторое время прислушивался к звукам снаружи: не раздастся ли топот ног и крики крестьян, несущихся к амбару с вилами и факелами.

Нет, вокруг по-прежнему было тихо...

Что, впрочем, не означало, что так будет и впредь. Решив не искушать судьбу лишний раз, Рашка поспешил покинуть злополучный амбар, а вслед за тем - и хозяйство.

Однако стоило ему сделать десяток шагов, как впереди послышался какой-то звук.

В этот момент из темноты перед ним с глухим рычанием выступил пес. Это был один из деревенских кобелей, которые считались одновременно ничейными, но вместе с тем регулярно ошивались у кухни, где кормились работники. Так что можно было назвать этих псов местными... И, да, их был не один или два, а целая стая. Все то время, что Рашка был в амбаре, никто из них не подходил слишком близко, чтобы учуять пришельца... До этого момента.

Вслед за выступившим из темноты огромным, косматым, до безобразия тощим псом, появлялись новые. Один за другим они выступали из ночного мрака. Беззвучно, за исключением первого, что продолжал глухо рычать. Очевидно, в этой компании коротконогих, облезлых, тощих псин, он был вожаком.

Животные просто ненавидели модификантов, в этом Рашка неоднократно убеждался. Вероятно, они чувствовали неправильность, чужеродность гибридов. Особенно это касалось домашних питомцев - кошек и собак. Именно поэтому, живя в Завораше, Рашка избегал любых четвероногих.

Животные подступили ближе, взяв паука в плотное кольцо.

- Псы. - произнес Рашка, высматривая пути к отступлению и не находя их. - Псы, будь они неладны.

Глава 26. Последний довод дураков

Они пришли той же ночью. Молчаливые тени выстроились у его жилища и ждали. Арканум не мог понять, замерли они в нерешительности или же наоборот, полны ею и только и ждут какой-то особой команды. В пользу второго говорили позы всех четверых: широко расставленные ноги, руки на поясе. Арканум не видел, есть ли у них с собой оружие, но почему-то был уверен, что неизвестные не пришли бы ко входу в его лачугу с пустыми руками.

Некоторое время Бригадир слушал как они перешептываются. Уже тогда он знал, что визитеров четверо, и что старшего среди них нет - просто мальчишки, решившие заявить о себе раньше, чем придется заняться по-настоящему взрослой работой на механизмах или на погодных установках.

Среди мусорных куч и гор отходов, образовывавших городок бескрылых, найти лачугу Бригадира было несложно, однако эти четверо так и сяк петляли вокруг, словно не решались подойти ближе. Обычные мальчишки, каждый из которых мог быть его сыном... Однако у него не было сыновей. А теперь и у них - отцов. Ведь их отцы доверились Аркануму, пошли за ним, и поэтому погибли. Разумеется, всего этого не случилось бы, не придумай он затею с лебедкой и привязанным к ней ангелом.

В момент, когда молодые бескрылые появились у его жилища, он почти спал. Сквозь дремоту Арканум слышал, как они обсуждают нападение, вслух удивляясь тому, как можно сохранять способность засыпать после всего того, что произошло.

Даже с оружием эти подростки не представляли для него опасности. Он помнил рождение каждого из них, и даже участвовал в удалении крыльев у троих из четверых. Как старейшина и главный над группой рабочих, он принимал участие во всех мало-мальски значимых событиях местной жизни.

Двум он даже собственноручно удалил крылья, поскольку в одном случае отец мальчика так и не смог этого сделать, а в другом - тоже отец - не смог сделать это правильно и повредил что-то в спине малютки. Поэтому на протяжении всей жизни мальчик ходил с поджатой рукой. Вот и сейчас один из силуэтов выглядел как будто скособоченным...

Зачем они явились? Наказать его? Убить?

Наверняка, именно так они и думали. Юнцы, уверенные в том, что он заслуживает смерти, раз по его вине погибли их отцы.

Они все еще спорили, что делать дальше, кто пойдет первым и нанесет первый удар, когда Арканум выбрался из своего шалаша.

Ветер ударил ему в лицо, закружил лежавший вокруг мусор, раскрутил в диком танце, попутно взвыв в механизмах погодных установок - так, словно рыдала безутешная вдова.

Его лачуга была настолько мала, что в ней можно было только лежать или стоять на четвереньках. Большего и не требовалось - все, что ему было нужно – это укрытие на пару часов сна. Даже в качестве убежища от непогоды эта хижина была слишком хлипкой.

Когда Арканум показался перед подростками, те невольно отступили. Сам он не выделялся большим ростом, но был крепко сбит и широкоплеч. Юнцы же, наоборот, были тощими, длинными и жилистыми. Впрочем, особых иллюзий питать не стоило, решил Арканум. Если его окружат, а двое вцепятся в руки, ему будет не так просто противостоять остальным двум, наносящим удары спереди и сзади. К тому же не стоило исключать, что эти четыре силуэта - еще не все, кто пожелал принять участие в расправе. Теперь он пытался вспомнить, сколько голосов слышал незадолго до пробуждения. Больше четырех или все-таки нет?

- Выходи! - Выкрикнул кто-то из четверых.

Фраза была явно заранее заготовленной, и скорее всего должна была застать его врасплох. Интересно, какие еще фразы заготовили нападавшие?

- Уже вышел. Или ты незрячий?

Попутно Арканум старался понять, кому принадлежит голос. Однако он не то, чтобы слишком часто общался с молодняком, чтобы различать их по голосам.

- Что дальше? Что будем делать?

Последнее было сказано вполголоса, почти шепотом, однако вокруг было так тихо, что Арканум различил каждое слово. Очевидно, у нападавших был план: атаковать его пока он спит. Возможно, эти четверо задумывали забить его палками и затоптать ногами во сне, просто разгромив хлипкие стены лачуги. Однако план не сработал: Бригадир бодрствовал, более того - сам вышел навстречу. Гораздо сложнее убивать кого-то, глядя ему в глаза. И хотя сам Бригадир никого не убивал, вот уже несколько ночей подряд перед его взором возникали глаза тех, кого поглотила пропасть.

- Ну? - Бригадир выступил вперед, сложив руки на груди, как делал всегда, заговаривая с каким-нибудь нерадивым работником, - Говорите, зачем явились?

Пожалуй, уверенности в его словах было гораздо больше, чем он на самом деле чувствовал. Трое из четверых отступили: Бригадир видел, как дрогнули их силуэты.

Впрочем, сплоховали не все четверо. Один из компании, напротив - не только не отступил, напуганный повелительным тоном, но и сделал шаг вперед...

Пожалуй, основной ошибкой Бригадира было именно то, что он позволил этому типу приблизиться. Он понял это уже лежа на земле, когда металлический штырь неизвестно каким образом оказавшийся в руках юнца, угодил ему сначала в правую щеку, а затем и куда-то ниже лопатки.

Больше Арканум ничего не помнил и не чувствовал. Ему казалось, что темные ангелы кружили возле него, нанося удар за ударом. Их были десятки, сотни, этих ударов. Как и слов - злобных, брошенных сквозь плотно сжатые зубы.

Арканум не мог сказать, сколько продолжалось избиение. Он провалился в темноту, откуда не было выхода. В душный, тяжелый мрак, насыщенный ядовитыми испарениями и облаками металлической пыли. Тьма обрушилась сверху и придавила его. Никто не пришел на помощь, хотя рядом были десятки лачуг, еще более жалких, чем его собственная. Никто не прибежал на крики и шум, никто не прогнал нападавших. Все происходило так, будто о его существовании и не подозревали. Словно его вычеркнули из жизни. Поразительно, как в одночасье человек может лишиться всего: друзей, последователей, дома, уважения окружающих.

Словно сквозь толщу воды Бригадир видел, что от его хижины остались лишь груда мусора.

Чьи-то руки подняли его. Боль от ударов давно слилась в один ослепительный белый шар, блуждавший по его телу, но даже его жгучий свет не мог рассеять висевшей перед глазами тьмы. Все, что Арканум мог различить – это жалкие очертания предметов. И лишь по тому, что одни двигались, а другие нет, он мог понять, что окружен живыми, дышащими существами. Впрочем, даже в этом он не был уверен, пока не услышал у самого уха грубый голос:

- Ну что? Значица, пора и этому полетать.

Другой голос рядом пробормотал что-то невнятное.

- Ага, - третий.

Арканум не узнал ни одного из них. Голоса казались ему знакомыми, но не более того.

Он ощутил, как его разворачивают и то ли ведут, то ли тащат куда-то. Ветер вокруг завывал, поднимая тучи мусора и пыли. Все это летело в лицо, забивалось в глаза. У него не было сил даже пошевелить рукой, чтобы вытереть так некстати хлынувшие слезы.

Несколько раз он спотыкался и терял равновесие, но каждый раз незнакомые мозолистые руки удерживали его от падения. Чего он желал всей душой. Закрыть глаза, уснуть… И пусть ему присниться полет на самодельных крыльях и встреча с ламиями - этими прекрасными и одновременно опасными созданиями.

- Так что, к самому краю тащить его? Этакую тушу…

Второй голос вновь пробурчал что-то неразборчивое.

- Сказал, и что? Сказал - пусть сам и тащит…

Третий голос (или первый - не разобрать), в ответ издал только неопределенное мычание.

Для Арканума, который не видел лиц тащивших его людей, а только слышал незнакомые голоса, этот разговор казался бессмысленным. Куда, зачем его ведут? Кровь хлестала из сломанного носа, лилась в рот, текла за шиворот. В какой-то момент бескрылому показалось будто он тонет в собственной крови. Странное дело, но сквозь темноту, сквозь боль, его постепенно затухающее сознание нашло повод для веселья: его избили до полусмерти, а умрет он от утопления! Ну что за потеха…

- Эй, - прозвучал все тот же неприятный голос, только на этот раз в нем чувствовались нотки паники. Бригадир порадовался смятению, охватившему его мучителей, - Почему ты смеешься? Разве тебе должно быть смешно? Вот я тебе…

И удары посыпались с новой силой.

***

В итоге его решили не тащить к обрыву, а сбросить в одну из шахт.

Некоторые шахты словно червоточины, пронизывали небесный остров насквозь. Предполагалось, что предмет, сброшенный в такую шахту с поверхности, должен был обязательно выпасть с другой стороны, словно шарик из лунки. Разумеется, все было не так просто. Шахты не были ни прямыми, ни строго вертикальными. Скорее они напоминали норы, где гнездились механизмы Острова. Иногда эти норы достигали такой глубины и протяженности, что действительно могли кончаться на «той» стороне.

- Недалече тут, - как будто успокаивающе бормотал все тот же голос прямо Бригадиру в ухо, - Уже скоро, скоро.

Его швырнули на землю, напоследок наподдав под дых. Дыхание перехватило. Кровь, до этого заливавшая рот, хлынула в дыхательные пути. Бригадир скрючился на земле, среди мусора и грязи, кашляя и отплевываясь. Затем кто-то пнул его ногой, поворачивая на спину. Бригадир понял, что его подталкивают к краю и постарался ухватиться хоть за что-нибудь. Этим «чем-нибудь» стал носок плохой обуви одного из молодчиков, за что Арканум получил болезненный тычок прямо в зубы. Еще удар - и нога безымянного палача отправила его вниз, в пропасть.

Арканум падал. Он не раз видел, как бескрылые срывались в пропасть с цепей, скрепляющих Небесные острова; как они падали с погодных установок, как разбивались о механизмы внизу. Падение было полетом наоборот. Если полет – это нечто возвышенное, устремленное в небеса, прочь от грязи внизу, то падение как раз и есть эта самая грязь. Ангелам предначертано парить, в то время как участь бескрылых - сгинуть в пропасти, в нечистотах или в шахтах, откуда нет выхода.

На короткое время Бригадир поверил, что может все изменить. И что гораздо важнее, он заставил поверить в это других.

Разделение ангелов на крылатых и бескрылых, навсегда спрятанная внизу земля, хищные и злобные существа, которых он именовал ламиями, обитающие в воздухе между Парящими островами и твердью внизу… Это и многое другое навсегда потеряло смысл. Без крылатых не добраться до Нижней земли. А теперь, когда он растерял всех последователей и лишился доверия каждого на Окраине, об этом не стоило даже мечтать.

Арканум падал.

Никогда еще падение не казалось ему настолько долгим. Возможно, и вправду существуют сквозные шахты, и он уже давно на пути к тверди внизу?

Удар о поверхность вышиб из него дух, однако падение на этом не прекратилось. Бескрылый чувствовал, как на бешеной скорости катится по склону. Затем он вновь провалился в пустоту. Краткий полет, вновь удар, и вновь он почувствовал, как соскальзывает вниз.

Что-то оглушительно хрустнуло в ноге, затем боль пронзила спину от лопатки до поясницы. На мгновение его сознание затопил всепоглощающий, леденящий страх. Что если он повредил спину, и теперь будет не в состоянии даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы выбраться из шахты? Не было гибели страшнее, чем медленная, мучительная смерть от голода и жажды в изломанном, искалеченном теле. Уже одна мысль об этом способна свести с ума, что говорить о действительности? Однажды Арканум видел подобную травму. Один из бескрылых, работавших на погодных установках, сорвался с высоты и рухнул всем телом прямо на один из выступов внизу. Удар пришелся ровно посередине. Арканум готов был поклясться, что даже сквозь грохот механизмов слышал, как хрустнули кости. Тело рабочего было буквально рассечено надвое тем ударом, хотя внешне бедолага был абсолютно цел.

Подоспевший спустя несколько минут целитель только поцокал языком, покачал головой и так же молчаливо удалился. Теперь Арканум понимал, что он был прав. Тот несчастный уже был мертв. Соответственно, любое лечение лишь продлило бы его страдания. В дальнейшем Бригадир не раз убеждался в том, что целитель был прав: несчастный, позвоночник которого был сломан сразу в нескольких местах, жил еще около недели и все это время буквально умолял о смерти.

Бригадир до сих пор помнил его проклятия, разносившиеся по округе. На третий день тихие стоны сменились надрывным плачем, на пятый - плач уступил место проклятиям, что становились все громче, как будто тот несчастный не ослабевал, как положено умирающему, а наоборот, набирался сил. В какой-то момент проклятия оборвались на самой громкой ноте, после чего воцарилась всепоглощающая, мертвая тишина. Как подозревал Бригадир, не выдержал кто-то из сородичей того бескрылого. К сожалению, если нечто подобное случиться с ним самим, рядом не окажется никого, кто будет способен занести спасительный нож.

В последний раз его тело кувыркнулось и застыло. Падение прекратилось. Он лежал на дне темной шахты, осторожно вдыхая запах сырой земли и мазута. До его слуха не доносилось ни звука. Арканум пролежал достаточно долго, чтобы убедиться в этом, а также в том, что у него все еще сохранялся слух. Нет, он слышал собственное дыхание, слышал, как скребут его ногти по сырой, каменистой почве. Он попробовал пошевелиться, и ему удалось согнуть в суставе сначала руку, а потом ногу. Следом он подтянул вторую ногу и перевернулся на бок. Он был в состоянии двигаться, что уже само по себе являлось хорошим знаком. По первым ощущением он не сильно пострадал, хотя дико болело в районе ключицы, болели обе коленные чашечки (одну из них Арканум принялся первым делом ощупывать - нет ли перелома), адским огнем жгло спину. При более подробном изучении выяснилось, что кожа в том месте, где некогда были крылья, слезла целым куском, обнажив мышцы и то, что осталось от удаленного еще в далеком детстве хряща. Любое движение вызывало новый приступ боли, однако выбора у него не было - нужно было двигаться дальше.

Откуда-то сверху донеслись голоса, многократно искаженные узким пространством шахты. Даже не голоса, а их подобие.

Теперь стоило сориентироваться. С этим было сложнее. Вокруг царил непроглядный мрак. Наверняка, зрение любого другого бескрылого или крылатого оказалось бы в такой темноте бесполезным, однако Бригадир провел в туннелях большую часть жизни и научился если не видеть в темноте, то хотя бы ориентироваться.

С трудом поднявшись, он чуть было не рухнул снова. Боль в ноге вспыхнула с новой силой. Ощущение было таким, словно лодыжку опустили в кипящую воду. Стиснув зубы, Бригадир поискал, обо что можно было бы опереться, но похоже, в эту шахту, в отличие от других, сбрасывали меньше мусора. По крайней мере, вокруг не нашлось ничего, за исключением каких-то гниющих отходов... В ширину тоннель был не шире сажени, в длину... Кто знает? Подобные червоточины не были редкостью. Иногда в них находились машины для управления движением Небесного острова, но по большей части подобные лазы выкапывались бескрылыми для своих нужд.

Он посмотрел вверх. Голоса над головой стали тише. Затем кто-то вроде бы позвал его по имени. Чего они хотели? Удостовериться, что он погиб? Или убедится в том, что он еще в состоянии отвечать, а значит, смерть его будет долгой и мучительной? Скорее всего именно так и было, но даже несмотря на это, никто не захотел бы спускаться на дно шахты вслед за Бригадиром.

На дно?

Арканум огляделся. Он стоял на твердой поверхности, однако ничто не говорило, что он достиг дна шахты, а не застрял на каком-нибудь карнизе.

Сверху его опять позвали по имени. На краткое время где-то высоко над головой вспыхнул и тут же погас крохотный огонек. Наивно полагать, будто кто-то из тех, кто только что пытался его убить, решил проявить милосердие и спустить ему фонарь.

Скорее всего, молодчики решили окончательно убедиться, что он упал и переломал себе все кости. А может быть, хотели в последний раз посмотреть в лицо тому, кто погубил их отцов.

Арканум сплюнул набежавшую в рот кровь и от этого почувствовал себя еще гаже. Болело все тело, однако хуже всего было на душе: неужели для него все кончено? В некотором смысле Бригадиру повезло: его не швырнули в Пропасть. Однако это «везение» могло быстро закончиться. Более того, то, что казалось удачей, могло на деле оказаться очередной хитроумной пыткой. Впрочем, один раз ему повезло, и он смог встать на ноги, даже сделать несколько шагов в этой темноте... Вполне возможно, ему повезет и в другом.

Внезапно земля под ногами завибрировала. Мелко задрожал... Нет, сотрясся воздух вокруг. Будто пространство вокруг нарезали на плаcты гигантскими лезвиями. Бригадир инстинктивно увернулся от этих потоков воздуха словно они и в самом деле могли причинить ему вред, оступился, потерял равновесие, упал и покатился вниз...

***

В себя он пришел от звука капающей воды. Шлеп-шлеп-шлеп. Крупные капли отдающей мазутом и гнилью жидкости падали ему на лоб и стекали вниз, по вискам, по волосам. Часть воды попадала в глаза, и их начало нестерпимо жечь, как только Бригадир разомкнул веки. Лоб тоже болел, его словно долго давили пальцем, пытаясь проковырять в черепе дырку и добраться до мозга. Это сравнение вызвало у Арканума неприятные воспоминания о последних мгновениях перед тем, как... Как он потерял сознание? И что это был за сдвиг воздуха? Такого Арканум не чувствовал никогда до этого, хотя спускался в шахты не один десяток, даже не одну сотню раз.

Он сделал слабую попытку подняться, но удержался на ногах и рухнул на холодную и мокрую землю, больно ударившись затылком. Двигаться. Он должен двигаться. Как...

***

«Двигайся! Шевелись!»

Ангел на веревке поднялся в воздух, расправил крылья, однако воздушным потоком его отнесло в сторону. Вал лебедки, от которого шла к ногам парящего ангела веревка, принялся бешено вращаться.

«Давай же!»

«Я стараюсь»

«Ангел на привязи? Кто бы мог подумать!»

Аркануму не было нужды поворачиваться, чтобы понять, кто рядом с ним.

Многие бескрылые не имели имен, только наименования согласно роду деятельности. Обычно к ним добавлялись краткие прозвища, вроде таких: Механик Щербатый или Тральщик Белый, и только у десятников могли быть настоящие имена - как например у него: Арканум Бригадир. У бескрылого, что стоял рядом, было собственное имя: Нох Сцепочник. Как и Арканум, Нох был бригадиром и мог бы руководить рабочими, но предпочел куда более скромную работу. В обязанности Ноха входило скреплять Небесные острова, когда те приближались вплотную друг к другу. И все же, несмотря на видимое отсутствие амбиций, в душе Нох желал не только родиться ангелом, но оставаться им до конца жизни. Его крылья были удалены еще в детстве, как и у любого другого обитателя Окраины, но, похоже, это никак не коснулось желания принадлежать к ангельскому сословию.

Многим было известно, что Нох желает возвыситься, но не имеет для этого никаких качеств, кроме честолюбия. В то же время Арканум, который ни о чем подобном не помышлял, пользовался всеобщим уважением. Возможно, именно и сделало их непримиримыми врагами. Время от времени давнее противостояние вспыхивало с новой силой, и сейчас, похоже, наступил именно такой момент.

«Не с одобрения Ремесленников сна», сказал Нох.

«Нет».

«Ну разумеется, это только кажется, будто передо мной настоящий ангел на привязи».

«Нет».

«... как воздушный змей, не иначе».

«Ты говоришь о тех самых змеях?».

«Тебе известно о них больше, чем мне», пожал плечам Нох Сцепочник.

Даже его речь была по-ангельски вычурной, не такой, как у других обитателей Окраины. Трудно сказать как именно тип с подобными замашками уживался с другими представителями Окраины. Разве что они видели в нем не просто бескрылого или даже бригадира, но настоящего ангела. Господина.

«Считаешь их выдумкой»?

«И ты бы считал» ...

В этот момент сверху вновь раздался голос Кенобии:

«Эй! Я все еще здесь!»

Нох не стал поднимать взгляд, просто покачал головой. Затем все так же не говоря ни слова, ушел. Передвигался бескрылый ковыляющей походкой, ставил ногу тяжело, как будто впечатывал землю перед собой. Арканум подумал о том, что плохо знал Сцепочника, невзирая на то, что они прожили рядом половину жизни: непримиримые враги, когда дело доходило до чего-то действительно важного. Интересно, Ноху и впрямь было противно передвигаться вот так, на собственных ногах, а не по воздуху, как настоящие ангелы? Может именно поэтому он выбрал профессию сцепочника - всегда находится на цепях, над пропастью? Хотя бы так он мог ощутить, что значит быть крылатым…

Нох ушел, а Арканум долгое время смотрел ему вслед, на кучи мусора и грязи, на бурый, покрытый ржавчиной металл погодных установок. А затем махнул рукой двум бескрылым, что по-прежнему держали ворот лебедки.

«Ослабьте немного», скомандовал он.

И почти сразу же ангел, одна нога которого соединяла с лебедкой веревка, взмыл выше.

«Нужно не выше, а ниже», покачал головой Бригадир.

Ниже, гораздо ниже.

***

В итоге они почти ничего не добились. Кенобия так и не отправился вниз – не хватило веревки. На следующий раз решили раздобыть канат подлиннее, а еще ангел обещал, что приведет брата. Загвоздка была в том, что Тисонга – так звали брата – ни за что не стал бы слушать изменнические речи. Когда дело касалось подобных идей, Тисонга просто отмахивался, называя их пустой болтовней. Земля внизу? Пфф... Общество бескрылых? Ерунда. Ламии в небе? Не может быть. Кенобии пришлось бы очень постараться, чтобы привлечь брата на свою сторону. И что гораздо важнее - каким-то образом завлечь его на Окраину, к бескрылым. Для этого он и придумал трюк с красной пылью.

Теперь это было неважно.

Кенобия исчез и больше не появлялся, а его брат Тисонга наверняка разбился о землю, увлеченный в пропасть глыбой земли, отвалившейся от острова в тот момент, когда сам ангел был прикован к лебедке.

Но даже он имел больше шансов, чем бескрылые, что рухнули следом.

Получается, это Арканум обрек их всех на гибель?

«Так и есть», прозвучало в ответ.

В ту же секунду из темноты выступила фигура - сгусток мрака, еще более темного, чем ночь вокруг.

Очертаниями фигура напоминала ангела с распростертыми крыльями, и Бригадир готов был поклясться, что эти крылья двигались - ангел парил над земляным полом шахты.

Крылатый приблизился к Бригадиру. Несмотря на царивший вокруг полумрак, его лицо было хорошо различимо. Это было лицо, обезображенное печатью смерти: белые бескровные губы, прозрачные веки. Арканум мгновенно узнал Тисонгу.

Но - как? Разве младший из ангелов-братьев не сгинул в бездне?

И словно отвечая на его безмолвный вопрос, «Тисонга» покачал головой:

«Нет».

В этот момент Бригадир понял, что все еще лежит на холодном земляном полу пещеры, а ангел нависает над ним.

«Разве так может быть?»

«Как именно»?

«Никто не в силах восстать из мертвых. Никто не способен вернуться из Пустоты».

Из тьмы показалась призрачная рука - такая же бледная, как и лицо, покрытая полупрозрачной кожей. Без всякого сопротивления эта рука проникла Бригадиру в грудную клетку, добралась до сердца и сжала его.

«Надежда. Надежда на то, что твои люди живы. Чудесное спасение ангела и трех-четырех бескрылых, чьи сыновья еще недавно хотели швырнуть в Пустоту тебя самого. Отомстить».

«А это так? Они живы?»

Ангел рассеялся. Черты его лица неожиданно исказились, и он стал не похож на того Тисонгу, которого знал Арканум.

«Конечно, нет».

«А ангел?»

Было странно спрашивать у Тисонги о его же смерти, но, похоже, ангела это не смутило.

«Все там, внизу, включая ангела. Похоже, тебе удалось доказать, что Нижняя земля существует».

«Да неужели»?

Арканум сделал попытку подняться. Призрак глубже запустил руку ему в грудь – по самый локоть. Наблюдая за этим, Бригадир еще успел подумать: так глубоко? И как она там вся поместилась? А затем призрачные пальцы сжали его сердце и наступила темнота.

Глава 27. Никудышний боец

Никто не знал, почему животные чувствуют модификантов. Наверняка они воспринимали их как нечто чужеродное, а может быть руководствовались инстинктами и как-то иначе улавливали исходящую от них угрозу. В любом случае не было еще пса, который не бросался бы на Рашку с лаем или кошки, которая не убегала бы с шипением прочь.

Честно говоря, Рашка ни разу не задумывался над тем, какие именно причины заставляли животных беспокоиться. Они просто приходили в ярость, и неважно был тому причиной внешний вид модификанта, его специфический запах или что-то еще.

- Моя непревзойденная харизма? - сказал Рашка вслух и рассмеялся.

Обступившие его псы внезапно насторожились.

Всего тварей было пять. Рашка не знал, есть ли среди них вожак, однако очень надеялся на это. В таком случае разобраться придется с одной псиной, а не со всеми разом.

Псы с рычанием придвинулись ближе. Все они были тощими, жилистыми и костлявыми, покрытыми клочковатой шерстью, местами отсутствующей. В проплешинах виднелись старые и новые шрамы - у каждого полдюжины, если не больше. Однако вместе с тем псы не казались изможденными или больными. Одного взгляда на ощеренные пасти должно было хватить, чтобы понять, что такими зубами можно отхватить руку целиком.

Внезапно Рашка вспомнил войну. Грязь и кровь, дым бесконечных пожаров, вкус металла во рту. А также те несколько мгновений до взрыва, лишившего его ног. Его он запомнил особенно отчетливо.

Склонив голову на бок, он наблюдал за действиями псов. Они обступили его плотным кольцом, так что вырваться было невозможно. И с каждым мгновение это кольцо сужалось. Казалось, этим дворнягам не хватает команды, приказа вожака, чтобы наброситься и растерзать незваного гостя.

Наконец один из псов - крупная черная дворняга, едва заметно подалась в его сторону. Не раздумывая, Рашка схватил ее за голову, поднял в воздух и одним движением свернул шею.

Псы в нерешительности отступили и продолжали пятиться, пока Рашка не швырнул им вслед бездыханное тело товарища. После этого они разбежались.

А Рашка лишь поправил полы своего халата. Теперь он мог отправиться на происки бродяги. И того необычного предмета, которым тот владел.

***

Кто-то из мудрецов сказал, что время от времени жизнь делает круг. Если это утверждение соответствовало истине, он должен сейчас оказаться где-нибудь на пути к Заворашу. Если подумать, так оно и было, только на этот раз он двигался от города, а не в город. Может, это запустит новый виток его судьбы?

Приободренный этими мыслями, Рашка направился к домику экономки. Его паучьи лапки, скрытые длинными полами халата, быстро перебирали по земле, поэтому на расстоянии это выглядело так, будто бы Рашка не шел, а плыл по воздуху. Шляпу он снял и держал на груди, подставив кожу головы обжигающе холодному ветру. Призрачные пятна под его кожей теперь двигались быстрее, словно несущиеся в бурном океане льдины. Как будто ускорившийся ток крови разгонял и эти призрачные отметины.

Как все вокруг напоминало город и одновременно отличалось от него! Рашка мог действовать открыто, понимая, что вряд ли отыщется пара припозднившихся гуляк, которые могут потревожить его на самом интересном месте.

И вновь, словно угадав ход его мыслей, в складках одежды шевельнулась засушенная голова. «Надо дать тебе имя», подумал Рашка, вспоминая, как проводил дни в лавке в окружении всех тех предметов. Среди них были части тел в банках, замаринованные словно огурцы, бесформенные внутренние органы и похожие на морщинистых лягушек наполовину сформированные человеческие эмбрионы. Рашка не только дал каждому имя, но и вел долгие разговоры, которые можно было охарактеризовать так: «философский диспут с пораженной циррозом печенью» или «теологический спор с ампутированной кистью». Впрочем, в отличие от бессловесных и давно мертвых экспонатов в мутной жиже, голова хотя бы подавала признаки жизни.

Не потревожив ни единой ступеньки, что могла выдать его приближение внезапным скрипом, Рашка поднялся к двери дома.

Здесь он секунду помедлил, прислушиваясь, а затем решительно толкнул дверь.

Она оказалась не заперта.

Наверняка экономка собиралась куда-то выйти, поскольку внезапно оказалась с Рашкой лицом к лицу. Закричать она не успела. Рот женщина только начал открываться - от удивления, когда паук нанес первый удар.

Глава 28. Все на свете имеет корни

Вначале Спитамен собирался покинуть хозяйство утром, уйти на рассвете, однако передумал и решил отправиться в путь немедленно. Ночь не пугала его, а бегство в любом случае выглядело бы поспешным - отправься он в путь рано утром или прямо сейчас. К тому же, здесь его ничего не держало. Кроме одной вещи.

Он нашел сферу там же, где и оставил - под гнилой половицей в сарае, где ему приходилось спать. Судя по всему, тайник так и остался нетронутым. Других вещей у него не было. Только сейчас Спитамен понял, насколько странно, должно быть, это выглядело по мнению клерка, что направил его на работу.

Спитамен принялся разворачивать сверток, и в этот момент за его спиной раздался голос:

- Никто, говоришь? Ну-ну...

Ему не было нужды оборачиваться, чтобы узнать голос экономки, той самой, что еще недавно угрожала ему палкой. Невзирая на смехотворность так называемого «оружия», Спитамен был уверен, что даже палка в руках этой женщины была грозным инструментом. И она не задумываясь пустила бы его в ход.

Сейчас палки у нее не было, зато женщина пришла не одна, а в компании с двумя подручными.

Спитамен никого из них раньше не видел. И хотя эти двое не носили отличительных знаков, доспехов, оружия и прочего, бродяга мгновенно узнал опытных воинов. Точно такие же бывалые солдаты служили в поместье его отца, номарха Завораша.

- Ну? Сам покажешь, что у тебя в свертке или нам забрать его силой? - сказал один из них.

- Учти, кто-то может при этом пострадать, - глухим голосом сообщил второй.

- Это личное, - отвечал Спитамен.

Экономка покачала головой:

- Не умеешь ты врать, Никто. Просто покажи этим добрым людям, что ты прячешь.

«Добрые люди» двинулись на Спитамена. Делали они это не спеша, соблюдая осторожность. Понимали, что времени у них достаточно, а он никуда не сбежит.

Экономка продолжала:

- Мы дали тебе крышу над головой и пищу, а ты за это даже не заплатил.

- Я свою еду отработал. Таскал камни с утра до ночи.

- Верно, - в голосе женщины внезапно зазвучала сталь. - Спорю, если бы ты не таскал камни здесь, то давно уже сидел бы в тюрьме за кражу или того хуже? Так что ты нам задолжал - за кров, пищу, за хорошую работу и за жизненный урок. Слышал, что труд облагораживает?

- Очевидно, не всех, - нашелся Спитамен.

- Смотри-ка, языкастый выискался. Поди из благородных? - И затем, обращаясь к двум своим подручным, женщина добавила. - Ну? Что я говорила?

Те в ответ лишь покачали головами.

Не стоило заблуждаться насчет их намерений. На мгновение Спитамен представил себе, что еще он мог бы отыскать под гнилыми досками пола. Что скрывала эта земля? И часто ли те, кто искал работу, честно трудился, а затем требовал расчет, бесследно исчезали? В дополнение к этому Спитамен внезапно осознал, что если и он исчезнет так же неожиданно, никто об этом не узнает. Его след потеряется даже не здесь и не сейчас, а гораздо раньше, ведь всегда можно сказать, что исчезнувший таинственным образом работник просто ушел рано утром в неизвестном направлении.

Внезапно многое встало на места. Вряд ли ему собирались платить. Холодный сарай с дырявой крышей и изнурительный труд сами по себе должны были стать наградой. Интересно тот клерк на рынке был в доле? Что он получал? Немного денег от этих троих – «добрых людей» и экономки? Или довольствовался частью вещей, отобранных у несчастных путников? Самым странным во всей этой истории было то, что эти люди, по-видимому, всерьез полагали, что ему есть чем делиться. Будь у него деньги либо ценности, стал бы он искать работу?

- Ладно. - Сказал Спитамен. - Ваша взяла.

Наступавшие громилы заметно расслабились. Видимо посчитали, что жертва сдалась, и все остальное пройдет как по маслу.

Спитамен даже протянул им сверток, где лежала сфера. А потом проделал то же самое, что и в подвале паука… То же самое, что и в заброшенных кварталах белого тлена.

Нет, ему не понадобилось делать ничего особенного. Он просто почувствовал, как сфера стремительно разогревается, а затем одним движением сорвал ткань.

***

…и ничего не произошло.

В прошлый раз исходящий из сферы свет буквально проявил невидимых кайранцев, подействовал на их плоть словно огонь или обжигающая кислота. Теперь наседавшие на него «добрые люди» и их предводительница отшатнулись от яркого света, но поняв, что им ничего не грозит, быстро взяли себя в руки.

Как ни странно, первой пришла в себя женщина. С диким воплем она бросилась на Спитамена, опередив своих подручных. Шар выпал у бродяги из руки, и... Просто повис в воздухе.

Все четверо, включая Спитамена, так и застыли с открытыми ртами. А сфера тем временем продолжала висеть в воздухе и даже слегка вращалась вокруг собственной оси.

Если присмотреться, то внутри под прозрачной оболочкой можно было увидеть движение. Формы были смутно знакомыми: шестерни, колеса, какие-то квадраты... Все это не имело четкой геометрии. Формы перетекали одна в другую словно капли разогретого масла в магической лампе. Неизменным оставалось одно - само движение. Безостановочное, временами плавное, похожее на ленивый перекат волн, временами - стремительное как вспышка молнии.

Неизвестно, сколько продлилось бы замешательство, однако дверь сарая с громким стуком распахнулась, приведя всех четверых в чувство.

На пороге стояла Лидия. Увидев Спитамена, она, не раздумывая набросилась на него с кулаками:

- Где он?! Отвечай!

Никогда бродяга не видел, чтобы человек двигался настолько стремительно. Лидия словно взлетела в воздух - и перемахнула одним гигантским прыжком несколько саженей, умудрившись чудесным образом проскользнуть мимо всей троицы.

Скрюченные пальцы нацелились Спитамену в глаза. Он увидел грязные ногти, остроты которых вполне хватило бы, чтобы снять кожу с его лица.

В последний миг один из троицы перехватил женщину за талию.

- Что ты с ним сделал? - Продолжала кричать женщина. - Отвечай!

Первой, как ни странно, в себя пришла экономка.

- Так, так, так. Похоже, ты тут всем задолжал, Никто. Хотя вот это, - она указала на сферу, что продолжала медленно вращаться в воздухе на уровне глаз, - Как раз говорит об обратном.

Лидия продолжала кричать и биться в руках подручного экономки, повторяя одно и то же. И ни слова о том, что именно она так хотела найти. Одним быстрым движением экономка выбросила руку вперед и коснулась шеи горбуньи. Та мгновенно обмякла.

Мужчина разомкнул объятия и тело Лидии рухнуло на пол.

- Нет. Не умерла. Хотя на следующее утро ей точно не позавидуешь.

Все тем же неуловимым движением она сгребла сферу из воздуха. Правда, на этот раз женщина действовала гораздо осторожнее, чем тогда, когда отправила в нокаут горбунью.

- Достойная плата. Что ж, можешь отправляться куда пожелаешь.

- И это все? Отпускаете на все четыре стороны? Свободен?

Экономка и двое ее подручных, что повернулись к нему спиной и успели дойти до выхода, одновременно обернулись.

- Свободен? - Переспросила женщина. - Конечно! Иди, куда хочешь. Только сдается мне, идти тебе все равно некуда.

И она вышла, оставив Спитамена с горбуньей наедине.

***

Экономка оказалась права. Идти ему действительно было некуда. И вовсе неважно, что впереди, позади, по сторонам - лежал целый мир: сотни дорог, больших, малых, десятки городов, селений или местечек, таких как это.

Нет, решил Спитамен, больше никаких местечек.

Хватит с него наглых сельчан, обирающих честных трудяг до нитки.

Следующую ночь он провел в сарае, вынашивая планы мести. Впрочем, главной его целью было возвращение сферы. В том, каким образом она попала ему в руки, читался знак, некий тайный смысл…

А пока он сидел рядом с Лидией, которая так и не пришла в себя, и чувствовал, как понемногу возвращается жажда кека. Не сразу, не сплошной волной, как раньше. Та волна, сочетающая в себе жар и боль, жажду и страдание, захлестывала Спитамена целиком, с головой, лишая возможности двигаться, мыслить. Спасти могла лишь новая доза белой смолы.

Нет, нынешняя жажда была мало ощутимой, ненавязчивой, словно присутствующий на периферии зрения дефект. Словно гнилой зуб, который вот-вот разболится. Боль уже сидит в нем, как нож в ране. Рано или поздно нож этот повернется, и тогда…

Спитамен отбросил праздные мысли.

Чего он вообще сидит здесь с этой горбуньей? Ему надо пойти вслед за экономкой, дождаться, пока она останется в одиночестве, забрать сферу…

Именно это и было самым сложным. Он не знал, насколько часто эту женщину сопровождали ее подручные, но почему-то был уверен, что далеко они не отходят.

Размышляя об этом, Спитамен рассеянно шарил взглядом по фигуре Лидии.

Он не стал оставлять женщину на голом полу, а перенес на собственную лежанку, ту, где несколько последних недель спал сам. Солома на ней была несвежей, истоптанной, но это все, чем Спитамен располагал. Под голову он обычно ничего не подкладывал кроме собственного локтя - так научила спать жизнь на улицах, но женщине он положил свернутую валиком тряпицу. Ту самую, куда еще недавно была завернута сфера.

Помимо воли Спитамен рассматривал лицо горбуньи. Черты ее лица были открытыми и чистыми, даже привлекательными. Если не слишком приглядываться, она вполне могла бы сойти за благородную.

В других обстоятельствах Спитамен пожалел бы ее. Однако сейчас он был зол как никогда. Если бы Лидия не вмешалась, экономка не завладела бы сферой.

Теперь все выглядело немного иначе, чем было на самом деле. Ему казалось, что он был близок к тому, чтобы разрешить ситуацию словами.

Действительно, единственное, что ему оставалось - это раздобыть дубину потолще и попытаться отнять сферу. Правда было неясно, сколько у него может возникнуть противников. Может, двое (сама хозяйка не в счет), а может и больше.

Будить Лидию в планы бродяги не входило. Что бы ни сотворила с ней та женщина, спала горбунья как убитая.

***

Сарай, как и амбар, где Узел попытался напасть на Лидию, стояли вдалеке от жилых построек. Таковых было две. Первая - большой и добротный дом. Не богатый, как можно было подумать, а совершенно простой, но одновременно вместительный, для большой семьи. Кем бы ни были владельцы этого хозяйства, они были не самыми богатыми людьми, но вместе с тем предприимчивыми, раз заботились о найме работников.

Другой дом, поменьше, стоял неподалеку. Нетрудно было вообразить, что это не что иное, как младший брат первого дома, настолько он выглядел отпочковавшемся. Очевидно, он предназначался для слуг и постоянных работников. Например, в нем наверняка обитала экономка. Временные работники, включая самого Спитамена, размещались в нескольких сараях, разбросанных тут и там.

Если подумать, то за все время пребывания здесь у Спитамена ни разу не возникало надобности приблизиться к этим двум домам настолько, чтобы заглянуть в окна. Или, скажем, задержаться неподалеку достаточно, чтобы увидеть, кто входит внутрь и покидает дом. Даже мысли такой не возникало. Сейчас он смотрел на темные окна большого дома и думал, что хозяева спят спокойным сном, не подозревая о том, что происходит вокруг. А вот в маленьком домике свет, напротив, горел. С такого расстояния Спитамен даже видел тени, маячащие за занавесками.

К сожалению, у него не было никакого оружия. И хотя идея отыскать порядочное полено сама по себе была привлекательной, Спитамену пришлось пожертвовать ею. Ему не хотелось ввязываться в драку или ранить кого-то.

И все же он был просто обязан забрать сферу.

Крадучись, он направился к домику поменьше. На улице было достаточно холодно, чтобы продрогнуть до костей, однако в этот момент, благодаря адреналину, блуждавшему в крови, Спитамен чувствовал на коже жар. Другого имущества кроме заветной сферы у него не было, и это хорошо - не придется возвращаться за какими-то вещами, а можно сразу отправляться в путь.

Лишь пройдя десяток шагов, бродяга сообразил, что может и не красться. В конце концов, он был здесь почти своим, а значит мог свободно разгуливать в пределах хозяйства. А что экономка и двое ее подручных? Наверняка посчитают, что ему не хватит духу отстоять имущество.

Интересно, чем казалась им сфера?

Спитамен хорошо помнил, как она подействовала на паука. Модификант буквально чувствовал ее присутствие. А те двое кайранцев? Поначалу свет сферы уничтожил личину невидимости, а затем... Затем превратил плоть обоих в желе.

Нет, сфера не была простой безделушкой.

Скорее всего, экономка просто не догадывалась об истинной ценности этой вещи. Конечно, все видели, как предмет парил в воздухе, но о других свойствах необычного шара даже не подозревали.

Как странно, подумал Спитамен, все в его жизни завертелось именно тогда, когда он нашел эту сферу. Она была спрятана в поясе мертвеца, плавающего лицом вниз в городском канале.

Спитамен уже почти добрался до домика, когда в нем погас свет. Бродяга замер. Прислушался. Возможно, стоило немного задержаться и подождать, пока экономка уснет. Однако он был уверен, что не сможет без ее помощи, да еще в темноте отыскать сферу. Инстинкты подсказывали ему ворваться в домик сейчас же и истребовать свое имущество, в то время как осторожность говорила сохранять спокойствие.

Удивительно как быстро человек перестраивается под воздействием ситуации. Наркоман, бродяга, мелкий жулик, воришка, а теперь без пяти минут грабитель.

- Вор, укравший у вора, вором не считается, - пробормотал Спитамен.

Поискав вокруг, бродяга обнаружил у самого дома прислоненную к стене палку. Каково же было его удивление, когда он распознал в этой палке ту самую, которой его еще недавно грозила пронзить экономка.

Перехватив импровизированное оружие поудобнее, бродяга несколько раз взмахнул им в воздухе как будто и в самом деле собирался использовать.

Ему стало смешно, когда он подумал, как стянет отбиваться этим прутком от двух взрослых мужчин. Таким «оружием» он разве что наставит синяков, но и это еще следовало проверить. Единственную серьезную травму можно было нанести, только угодив острым концом палки в глаз. Спитамена передернуло от такой мысли.

Стараясь издавать как можно меньше шума, он обошел домик и направился к двери. В этот момент ему захотелось, чтобы она оказалась заперта. В таком случае у него появилась бы причина повернуть назад… Пока не стало слишком поздно.

Палка в его ладони сделалась мокрой от пота.

Возможно, еще не поздно было уйти. Прямо сейчас, стоя на этом самом месте, развернуться и отправиться восвояси.

Несколько мгновений Спитамен готов был сделать это. Да что, там «уйти» - он готов был бежать, вторя бешеному стуку собственного сердца.

Однако он не побежал. Не то чтобы он считал себя смельчаком, но и трусом он тоже не был. На какое-то время кек затмил все мысли, и Спитамен, или Аристо, как его называли в притонах, сам не знал, на чью сторону склоняться. Когда ходишь по краю бездны, не так важно, кто ты: трус или смельчак.

Он крепче сжал палку, внезапно вспомнив, как ее острый конец вонзился ему в кожу. Где-то там, под одеждой, до сих пор алела красная точка. Эта мысль странным образом придала ему уверенности. Вытянув руку, Спитамен решительно взялся за дверную ручку.

***

Спитамен уже собирался толкнуть дверь, когда услышал исходящий с обратной ее стороны звук. Больше всего он напоминал тихое кряхтение. Или, может быть, стон?

Спитамен прислушался. Звук больше не повторялся. Медленно он отступил от двери. Огляделся. Позади тоже никого не оказалось. Луна в небе продолжала светить все так же ярко, однако в этот момент ее затянули неизвестно откуда набежавшие тучи. Подул холодный ветер.

В его ушах по-прежнему звучал тот звук. Тот стон. Интересно насколько громким он должен быть, чтобы донестись из-за плотно затворенной двери. Наверняка зависит от того, как далеко тот, кто его издает. Мысль вдруг обрела пугающую ясность. Обойдя дом, он взялся руками за подоконник, подтянулся и заглянул в окно, но ничего не увидел. Окно было занавешено с внутренней стороны.

Он прислушался; изнутри по-прежнему не доносилось ни звука.

Бродяга не сомневался, что и с остальными окнами то же самое. Заперты и занавешены.

В этот момент он мог развернуться и уйти, оставив все как есть. А мог и попытать счастья, прокравшись через дверь.

На раздумья у него ушло едва ли несколько мгновений. Он не собирался оставлять сферу этим людям даже если ему придется отстаивать ее с боем. И Спитамен проскользнул обратно ко входу.

Стараясь не шуметь, он поднялся по ступенькам дома и осторожно толкнул дверь. За ней была длинная прихожая, которая одновременно являлась кладовой: по обе стороны до самого потолка возвышались полки, забитые всякой всячиной: старыми кастрюлями, пучками сушеной травы, обрезками проволоки, скрученными в неаккуратные мотки. Спитамен увидел несколько из них на полу, словно кто-то мимоходом смахнул содержимое полок рукой. Окружающий мрак рассеивал крохотный огонек в светильнике, подвешенном под самым потолком. По тому, как колебался огонь и как плясали тени на полках и потолке, Спитамен догадался, что масла в нем осталось совсем немного.

Крадучись, он направился дальше.

Здесь на полу его ждал новый сюрприз.

Даже в полумраке, где легко было спутать моток веревки на полу и, скажем, следы чьих-то грязных ног, он увидел лужи чего-то темного.

Перешагнув одну из них, он двинулся дальше, и почти сразу рука его угодила во что-то липкое и холодное. Брезгливо вытерев руку об одежду, Спитамен миновал коридор и свернул к комнатам. Здесь проход раздваивался. Впереди он увидел нечто вроде спальни. В этой комнате также горел светильник. В его свете был виден край двухъярусной кровати и занавеска из цветастой ткани, закрывавшая ту кровать на манер балдахина. Похоже, здесь действительно спали слуги. Занавески были попыткой создать немного личного пространства. Спитамен рассмотрел скудную мебель и даже очертания окна на противоположной стене - того самого, куда он не так давно пытался заглядывать. Беглого осмотра было недостаточно, чтобы отыскать сферу, однако неожиданно взгляд его наткнулся на нечто, лежащее на полу у самого входа в комнату.

И как он этого сразу не заметил?

Внезапно Спитамен понял, что смотрит на распростертое на полу тело, вокруг которого темным пятном растекается лужа крови. Значит, те пятна, что он видел в захламленном коридорчике, были… кровью? И та субстанция, куда он вляпался минуту назад - тоже…

Не было никаких сомнений, что тело принадлежало экономке.

Кто-то побывал здесь за минуту назад и убил женщину. Но зачем? Первой мыслью Спитамена было то, что не один он явился сегодня в этот домик за сферой. Но ведь это было глупостью. Кто еще знал, что экономка забрала у него вещь? Те двое громил?

Спитамен развернулся и поспешил прочь из дома. Входя минуту назад, он оставил дверь приоткрытой. Теперь впереди виднелась вертикальная полоска света - луна светила ярко…

И тут до него дошло, что эта полоска слишком яркая, как будто за дверью зажгли фонарь. А затем он понял, что уже некоторое время снаружи доносятся голоса. Одни звучали обеспокоенно, другие - гневно. Поэтому, когда дверь распахнулась и внутрь ввалились какие-то люди, Спитамен поднял руки, чтобы показать, что в них нет оружия. К несчастью, на пальцах (как и на одежде, о которую он недавно вытирал руку), были следы крови. Той самой «субстанции».

У порога толпились местные работники. Ими предводительствовали двое громил, еще недавно сопровождавшие экономку.

Спитамен попытался увидеть сцену их глазами. Все складывалось идеально: следы борьбы, труп на полу и убийца с покрытыми кровью руками. Что называется, пойман с поличным.

- Похоже, - сказал Спитамен, вспоминая хорошие манеры, - Говорить что-то будет излишним.

И тут же получил от одного из громил удар в лицо.

Глава 29. Больше, чем ничего

Даже если бы Рашке пришлось идти через весь городок, это вряд ли заняло бы у него больше десяти минут времени. А раз амбар и хозяйство стояли на отшибе, то, чтобы выйти на дорогу, требовалось и того меньше. Не оглядываясь, он миновал последние дома, пересек небольшой пустырь и готов был раз и навсегда попрощаться с негостеприимным поселком, однако в этот момент кусты впереди зашуршали, их ветви раздвинулись и наружу выскользнули сразу несколько теней.

Не требовалось особое паучье зрение, чтобы угадать в таинственных силуэтах некую неправильность: удлиненные конечности, горбы за спинами и сбоку. Рашка догадался: таким в скудном свете сумерек видится оружие. Не винтовки, мечи или даже копья, нет. Скорее всего те самые топоры и вилы, что Рашка воображал несколько минут тому.

Сердце паука пропустило удар.

Сколько их здесь, этих сгорбленных, неправильных фигур? Рашка насчитал четыре, нет... Пять... Шесть. Дальше считать нужды не было. Единственное, о чем подумал паук, это о том, как все эти люди уместились за несколькими крохотными кустиками - и рассмеялся.

Фигуры, до этого молчаливо направлявшиеся в его сторону, замерли.

- Ну вот, значицца, понятно теперь, кто в старом амбаре прятался.

Голос исходил от ближайшей к нему фигуры. В ее силуэте Рашка распознал огромного местного мужика, которого часто видел из своего убежища. Тот командовал работниками наравне с Узлом, а значит, был бригадиром. Наверняка именно он вел с собой всю эту толпу.

Рашка не ответил.

- А ну-ка, - сказал другой голос, - Стой, где стоишь.

В полумраке они видели еще меньше, чем сам Рашка, а значит не распознали в нем модификанта. Кем он был для них? Очередным бродягой, воришкой, без спроса жившем в амбаре и напугавшем до полусмерти бедную женщину?

Была во всем этом некая ирония, поскольку Рашка как раз и избавил Лидию, а заодно и всех окружающих от Узла... Как истинный паук, уничтожающий назойливую муху. И все равно для людей он остается убийцей, хищником, а муха - еще одной несчастной жертвой.

- Кто такой? - прозвучал вопрос, - Откуда? И что забыл в нашем хозяйстве?

И пока Рашка обдумывал, на какой вопрос ответить первым, вдогонку полетели другие:

- Беглый преступник? А ну-ка покажи руки.

Честно сказать, Рашка не знал, о чем могли бы сказать его руки. Разве что о том, что он не занимался физическим трудом. Торговля в лавке - работа интеллектуальная, требующая знаний и умений, а не грубой силы.

Возможно, они искали мозоли, которые неизменно были бы у каторжника, однако Рашка готов был спросить, что и у них самих этого добра было в избытке. В конце концов, что могла доказать пара старых волдырей на ладонях?

Чиркнула спичка. Разгоревшийся огонек переместился куда-то под стекло. Вспыхнул и затрепетал фитиль. У Рашки было буквально несколько мгновений, прежде чем створку фонаря захлопнут и огонь разгорится в полную силу.

- Ты кто такой, я спра...

Говоривший не успел окончить свою фразу, поскольку огонь фонаря наконец разгорелся, и они увидели, кто перед ними. Человек... Но не совсем, благодаря чудовищным глазам и пятнам, перетекавшим по телу словно жидкая ртуть. Рашка ожидал нападения, но фигуры внезапно попятились. Фонарь мелко дрожал в воздухе.

Повисло молчание. В этой тишине Рашка сделал шаг, и словно по команде, фигуры перед ним расступились.

Так, наверное, мог бы шагать пророк, пересекающий дно морское в тот момент, когда воды перед ним волшебным образом расступаются.

Кто-то неловко кашлянул, кто-то засопел, легонько звякнул металл, но в основном толпа хранила напряженное молчание. Те, кто минуту назад готов был растерзать его словно стая голодных волков, превратились в сборище ягнят, замерших в благоговейном страхе...

Изящным движением Рашка водрузил шляпу на положенное ей место, и кисточки наконец скрыли его лицо от посторонних взглядов.

Он шел мимо грязных, немытых простолюдинов, и расступившиеся «воды» невидимого моря, в которое превратилась толпа, по-прежнему сохраняли неподвижность.

Пять, шесть… семь шагов, сопровождаемый хмурыми взглядами.

И еще шаг... Еще один.

А затем вдруг «воды» вспенились, забурлили, взорвались криками с обеих сторон... И сомкнулись у него над головой.

Глава 30. Снисхождение для меня – возможность

Вера во Всевоплощенного учит жить в постоянном ожидании неотвратимого. Сброшенный с горы камень обязательно упадет, свеча догорит, человеческая жизнь когда-нибудь прервется. Испытания встречаются на жизненном пути не просто так, а ниспосланы свыше согласно замыслу, суть которого невозможно постичь. К сожалению, редкая из священных книг учит преодолевать испытания. Многие и вовсе отрицают такую возможность. И ни в одной из них нет советов, как выбраться из темницы…

Продолжительное время он боролся с искушением оставить все как есть и дожидаться конца. Однако крышка ящика не откроется и в ослепительном свете не покажется бородатое лицо мучителя-Бабалона.

Время не текло, а валилось комьями, словно мокрый песок сквозь пальцы. Он ослеп и вдобавок оглох – до него не доносилось ни звука. Единственное, что он способен был различать – это звук, с которым его одежда терлась о стены. Как будто все, что было нужно этому миру – это шорох его задницы о камень.

Ноктавидант чувствовал, как его сознание уплывает, словно лодка, удаляющаяся за горизонт. В этот момент он понял, что ящик, куда старый изверг заключал портовых мальчишек за малейшую провинность, на самом деле был тюрьмой не тел, а душ. И еще: будучи один раз заточенной в пропахшем потом и рвотой ящике, душа оставалась там навсегда.

Однажды, оказавшись в ящике Бабалона, он услышал голос. Этот голос не звучал у него в голове и не был порождением фантазии, как можно было подумать. Скорее Нокта поверил бы, что в тесном ящике, где невозможно было даже вытянуть ноги, у него появился сосед, шептавший ему прямо в ухо.

Он многих видел тогда в ящике. Но запомнил только тебя.

В последние несколько часов Ноктавидант все чаще думал о судьбе ангела. Будучи тюремщиком крылатого, он и сам был в какой-то мере ответственным за его заточение.

Размышлял ли о чем-то подобном принципал? Хотя бы раз?

Ноктавидант хорошо знал ответ на этот вопрос. Ведь было широко известно, что принципал не интересовался ничем, кроме вина и изысканных блюд. Поэтому Ноктавидант и был застигнут врасплох, когда номарх собственной персоной явился к нему в темницу. Правда, сделал он это не в одиночку, а в компании полудюжины солдат, что держали клирика, в то время как номарх Завораша делал на коже узника один разрез за другим…

Раны ему перевязали, хотя некоторые из них - особенно глубокие, требовалось зашить. В конце концов даже они прекратили кровоточить.

Часы тянулись за часами, но больше никто не являлся. Все это время Ноктавидант прислушивался: не лязгнет ли дверной запор, не скрипнет ли дверь, однако ответом ему была тишина, такая же непроницаемая, как стены темницы.

Как ни странно, второе появление номарха он пропустил. Наверное, задремал и не услышал, как открылась дверь камеры. А может, все это время он настолько привык слышать тишину, что перестал воспринимать какие-либо иные звуки? Не важно, главное то, что на этот раз в руках у номарха не оказалось ножа. Хотя, возможно, его и не требовалось доставать - пока.

***

Его действительно не собирались держать в заточении. И пытать больше не планировали (если те порезы, что нанес ему номарх и в самом деле были пыткой). Вместо этого ему предложили просторную комнату с ванной и смену белья.

По правде сказать, он предпочел бы помыться, сменить одежду и лечь под одеяло в собственной спальне во дворце принципала, но очевидно освобождать его раньше намеченного срока в планы номарха не входило. Кто знает, что еще приготовил ему Арзименда Нивиль?

Почему-то эта мысль больше не пугала его.

Особенно после того, как приняв ванну и переодевшись, он увидел перед собой столик, буквально заваленный разнообразной снедью. Вряд ли номарх стал бы баловать его, если бы хотел отправить к Всевоплощенному.

Ноктавидант страшно проголодался, однако приступать к трапезе не спешил, решив прежде выяснить, где находится.

Одну стену его покоев занимало широкое окно, куда падали лучи яркого утреннего солнца. Когда он в сопровождении пары «красномундирников» из гвардии номарха вошел в эти покои, шторы на окнах были занавешены. Теперь их раздвинули, впустив в доселе мрачные апартаменты немного света. Произойти это могло только в тот момент, когда он ненадолго задремал. Означало ли это, что за ним пристально следили?

Он огляделся: груда грязной одежды, что он скинул на пол, исчезла. Ну что ж…

Подойдя к окну, Ноктавидант не без удивления обнаружил, какой отличный вид открывался на внутренний город. Дома знати, почти сплошь из белого камня, огненно-красный цвет крыш и редкие островки зелени между ними. Все это вызывало иллюзию спокойного, мирно существующего города, где ничего не происходит. Крохотного городка, где море ласково плещется о разогретый солнцем пирс, а по узким улочкам лениво гуляет теплый ветерок, несущий запахи пряностей и диковинных блюд. А еще в этом городе нет людей. Они не сидят по домам без надежды выйти на улицу, не временно отсутствуют. Их просто нет. И может быть, никогда не было. А все эти белые стены и красные крыши - всего лишь подделка, умелая декорация, скрывающая пустоту, словно низко надвинутое забрало рыцарского шлема, за которым - кости давно разложившегося трупа.

- Я смотрю вам по нраву вид города, - прозвучало из-за спины.

Ноктавидант уже некоторое время назад почувствовал появление постороннего, но не спешил оборачиваться, дав Арзименде Нивилю, номарху Завораша, возможность ощутить свое превосходство. Кто, как не он способен подкрадываться из-за спины так же бесшумно как хищник? Рассказывали, что во времена войны он самолично вел полки в бой. Ноктавидант этому верил, учитывая, что номарху хранили верность такие люди как Мензагеррашу Дагал.

- Позвать кого-то из слуг, чтобы перевязали раны? Может быть, лекаря?

Арзименда Нивиль кивнул в сторону собеседника.

Посмотрев вниз, Ноктавидант увидел кровавые пятна, тут и там проступившие на одежде. От бинтов он избавился одновременно с грязной одеждой, и теперь наиболее глубокие раны кровоточили.

Глядя на номарха, Ноктавидант покачал головой. Не стоило забывать, что порезы на его коже появились исключительно стараниями правителя Завораша.

Нивиль склонил голову набок, внимательно изучая собеседника. В этот момент он стал похож на пса, прислушивающегося к звукам вдали.

- Над чем смеетесь? - спросил Нивиль.

Ноктавидант лишь неопределенно махнул рукой. Не скажешь же человеку, который еще недавно был способен превратить твою кожу в тонко нарезанную соломку, что узрел в нем четвероногое животное.

Арзименда Нивиль подошел ближе и стал с клириком рядом, глядя в окно.

- Даже двух владык для этого города мало, - сказал номарх после паузы.

- Светская власть отличается от духовной. Поэтому владыка всегда один. У тел - свой, у душ - свой.

- А вы? Вы владыка тел или душ?

Ноктавидант чувствовал, как в нем закипает злоба. Сначала номарх приказал его арестовать, затем явился в камеру с ножом и едва не разделал на части, а теперь пытается вести светскую беседу.

- А с чего вы взяли, что у тех, кто там живет, есть души?

- Разве это зависит от места жительства?

Нивиль ткнул пальцем в окно. Только сейчас Ноктавидант увидел, насколько старые у него руки. С пожелтевшей, морщинистой кожей, дряблые, покрытые желчными пятнами. На самом деле, решил он, не лицо, а руки выдают истинный возраст человека.

- В чем суть этой беседы? - резко спросил клирик.

Арзименда Нивиль развернулся на каблуках и сделал несколько шагов по комнате. Подошел к шкафу в углу и некоторое время перебирал свитки на полках. Складывалось впечатление, будто все здесь он видел впервые. В это охотно верилось, учитывая, что и сам Ноктавидант не бывал во множество мест во дворце принципала, хотя и прожил там больше двух десятков лет.

Теперь у них с номархом было нечто общее. Нечто такое, что можно было отнести к разряду самых сокровенных тайн.

Внезапно Ноктавиданту пришло в голову, что если насилие – это вторжение в личное пространство другого человека, то его с полным правом можно считать разновидностью близости.

Нивиль отложил свиток, который разглядывал. Взял другой. Развернул, пробежал глазами.

- Философия, - фыркнул он, - Одни вопросы без ответов.

Ноктавидант подумал, что идеальной противоположностью философии является религия, поскольку дает готовые ответы, не задавая никаких вопросов; и тут же упрекнул себя за сомнения.

- Хотя, если подумать, - добавил номарх, - Чем она лучше веры?

Ноктавидант выгнул бровь - неужели Нивиль и впрямь читал его мысли? Приняв реакцию клирика за осуждение, номарх махнул рукой:

- Я не святой, и потому хорошо знаю, на что способны другие. То небольшое кровопускание - так, пустяк. Смысл в том, чтобы заставить предполагаемого куратора бояться и испытывать боль. Так ему будет сложнее удерживать личину. В вашем случае выбор стоял между ножом, огнем и тисками.

На мгновение Ноктавидант представил огонь на своей коже или собственные пальцы, посиневшие и изломанные, в грубых металлических тисках. Его передернуло от страха.

- Как думаете, умение чувствовать боль даровал нам бог? - рука номарха рассеянно скользила по свиткам и корешкам старинных книг, - Поскольку тем самым он вручил человеку инструмент поиска правды.

- Инструмент? - Ноктавидант никак не мог взять в толк, о чем речь.

Неожиданно номарх развернулся. На его лице блуждала странная ухмылка.

- Именно.

Клирик ждал продолжения, и не ошибся.

- Не так давно исчез мой... ассистент. Мензагеррашу Дагал. Вы знакомы?

- Доводилось встречаться.

- Хорошо, хорошо. Так вот, мой ассистент исчез. Он был во дворце принципала, вернее, в том, что от него сталось. Затем отправился в некое место... В одну лавку, где, предположительно скрывались злоумышленники. Там Дагала видели в последний раз. Я неслучайно заговорил о боли. Один из солдат, бывших тогда с Дагалом, под пытками признался, что видел в том злополучном месте некого клирика. А еще поведал путаную историю о том, что, покидая лавку, мой ассистент оставил этого священнослужителя в весьма затруднительном положении... Так скажите мне: как, черт возьми, вам удалось выбраться из колодца?

Глава 31. Плавание в море тьмы

Дагал пребывал в гармонии с собой. Он возлежал на ковре из цветов вблизи водоема, наполненного свежей, кристально чистой водой, и слушал щебет птиц над головой. Солнце ярко светило, но не припекало. Воздух вокруг был прохладным. В нем витали десятки ароматов: цветов, травы, нагретой солнцем земли.

Дагал не открывал глаза; как будто это простое действие могло испортить магию момента. Вместо этого он прислушивался к собственным ощущениям: не только к вдыхаемым запахам или окружавшим его звукам, но и к тому, что чувствовала его кожа: неровности земли, на которой он лежал, крохотные камешки под пальцами рук, острые края травы. Все это не могло исчезнуть в одночасье, однако всегда существовала вероятность, что чувства могут подвести.

Внезапно рядом раздался плеск воды.

Большая рыба?

До этого Дагал не слышал ничего подобного. Возможно, рыбешкам тоже нужен солнечный свет? Даже в самых чистых водоемах на дне может быть темно и холодно, вот рыбешки и тянутся ближе к поверхности, к теплу и солнечному свету?

Плеск повторился. На этот раз - громче, словно тот, кто его издавал, стал увереннее, смелее. На этот раз у Дагала возникло ощущение, будто звук стал ближе.

Открой глаза. Ну же, смелее.

Неизвестно почему, но в этот раз Дагал не особенно хотел подчиняться внутреннему голосу. Иногда этот голос давал ценные советы, иногда наставлял, однако никогда еще Дагал не слышал в нем столько яда и скрытой издевки.

Ну же.

Это понукание походило на шелест сухих костей глубоко в углах давно покинутого склепа, на шипение змей глубоко в траве, на шорох заблудившегося в развалинах ветра…

Дагал открыл глаза.

Он действительно был на берегу озера, в месте, которое можно было назвать райским: ярко светило солнце, нежная зелень вокруг едва заметно покачивалась. Неподалеку за озером виднелся лес, над ним повисли облака, выглядевшие так, словно были нарисованы рукой опытного мастера.

От созерцания окружающего великолепия Дагала вновь отвлек плеск воды. На этот раз он был громче.

Дагал обратил свой взгляд в сторону водоема.

Сначала ничего не происходило. Затем внезапно на поверхности показался один пузырь, другой…

Пузыри всплывали и лопались. Каждый из них был крупнее предыдущего.

Наконец, вода в очередной раз вздыбилась. Только не для того, чтобы вспучиться пузырем и лопнуть. Выпуклость, появившаяся на поверхности, все росла и росла, пока не превратилась в черную гору, с которой стекали потоки воды.

«Гора» продолжала подниматься, становясь не только выше, но и шире. Вода в озере заволновалась и вышла из берегов, затапливая все вокруг. Дагал попятился. Сначала медленно, затем, когда вода залила ему лодыжки - все быстрее и быстрее.

Впрочем, длилось наступление озера недолго. Ударившая в спину волна была последней, а затем вода понемногу стала отступать. Замолчали птицы, исчезли насекомые. Облака, до этого мирно висевшие над лесом вдалеке, растянулась, закрыв собой солнце.

Из озера поднималось нечто. Нечто большое, даже громадное, превосходящее размерами любое животное, виденное Дагалом до этого. Существо обладало сегментированным, как у ракообразного, телом и массой мелких конечностей. При этом лицо у существа было человеческое. И сейчас взгляд его глаз был устремлен на Дагала.

Ош, подсказал голос.

Дагал не знал, откуда это имя всплыло в его памяти, но теперь он понял, что смотрит на то самое существо, с которым вынужден был делить собственное тело.

Ош возвышался над ним подобно исполинской колонне, невесть как взявшейся посреди волнующегося озера. Его конечности находились в постоянном движении, в отличие от самого Дагала, что застыл словно завороженный и продолжал стоять... И стоять.

И стоять.

Стоять.

СТОЯТЬ.

И ничего не происходило.

***

Ош был доволен собой. Во-первых, он наконец завладел телом Дагала, а то, что осталось от личности начальника тайной службы, подчинил себе, заставив целыми днями смотреть на проекцию существа из иного мира, нависшую над ним словно хищник над жертвой. Впрочем, иногда Ош позволял разуму Дагала отвлечься и блуждать собственными тропами.

В своем бесконечном кошмаре Дагал стоял, глядя на то, что вполне могло быть истинной личиной Оша. Ракообразное чудовище со множеством конечностей и влажным, сегментированным телом.

А затем многоножка распахнула гигантскую пасть и в открытый рот Дагала хлынули... СЛОВА.

***

- Так. Спрошу еще раз, - Дагал обошел стол и приблизился к низкой конторке, где сидел человек. Несмотря на то, что высота конторки была небольшой, каким-то образом человек за ней умудрялся казаться еще ниже и становился все меньше с каждым шагом надвигающегося Дагала.

- Нн-еее на надо, я понял, - боязливо пробормотал человек.

Он никак не мог уразуметь, кто перед ним. То ли чиновник, то ли кто-то из столицы. Кто-то важный... Хотя, кажется, столица была таким местом, где неважных людей просто не существовало.

Держался человек властно, смотрел сурово, а одежда его, черного цвета, хоть и была грязной, выглядела добротной и дорогой. Не иначе, кто-то облеченный властью.

И клерк, безуспешно пытавшийся втянуть голову в шею, шею - в тело, а тело - под стол, попытался вспомнить, когда в последний раз в их контору являлась проверка. Любая - от солдат номарха, до кого-то из правительства. Оказалось, что никогда. Все дела он и его помощник вели лишь с одним чиновником, который время от времени приносил чистую тетрадь, а старую забирал. В этой тетради были вписаны имена тех, кто нанимался на работу - в порту, в городе или в окрестных хозяйствах. В основном это были приезжие, бродяги.

Зачем вообще вести какой-то учет, и кому это может быть нужно, клерк не знал, да и знать не хотел. Все записанные имена мгновенно улетучивались из его памяти, как и лица, на которые он даже не смотрел. Если подумать, он не помнил даже, давно ли стал заниматься тем, чем занимался. Пожалуй, давно. И еще ни разу никто не обращался к нему со столь странной просьбой.

До настоящего момента.

Обычно первую половину дня он сидел на рынке, устроившись в тени и проводил время созерцая людей вокруг - торговцев и покупателей. Изредка к нему обращался кто-то в поисках работы и тогда клерк открывал свой журнал.

Порой он мог целыми днями просто сидеть на рынке и к нему никто не подходил... Впрочем, «целыми днями» - это сильно сказано. Обычно хватало и пары часов, прежде чем солнце начинало припекать. И тогда клерк возвращался в свою конторку. Она была и убежищем от жары, и его вторым домом. В задней части помещения находилась небольшая комната с лежанкой и крохотным столиком, где клерк любил отдыхать.

Именно во время такого отдыха его и застал этот странный человек.

Кажется, клерк слишком глубоко задремал, поэтому крик того человека не просто вырвал его из небытия, а заставил подпрыгнуть к самому потолку. Ничего не соображающего, его буквально вытянули к конторке, поставили за нее и принялись задавать вопросы.

И какие!

Ни на один из них он ответа не знал просто потому, что ни разу не задумывался придать своему каждодневному занятию хоть какое-то значение.

Проходили ли через его руки незнакомцы? И если да, то какие? Были среди них, те, в ком можно было разглядеть жителей столицы?

Клерк протирал заспанные глаза, слушая как этот странный человек в черном сыплет вопросами.

Сколько незнакомцев обращались к нему в последнее время? Сколько неместных? Где книга учета? И единственная ли это книга? А где та, что была до этого? В этой данные за последние несколько дней? А за последнюю неделю? А за две? За три? За месяц?

Первым желанием клерка было просто выгнать незнакомца, однако что-то подсказало ему этого не делать.

Может, инстинкт самосохранения? Страх. Или - как бы он сам выразился - чутье. Чутье на то, что незнакомец отнюдь не прост и конфронтация с ним обернется куда большими проблемами, чем в случае, если он просто отдаст журнал. Да кому он нужен, этот журнал вместе со всей писаниной?

Однако прежде, чем клерк пришел к такому выводу, незнакомец сгреб его за одежду и дважды хлестнул по лицу. Однако не это и даже не суровый вид «человека государственного», номаршего, испугал клерка, а то, что на мгновение он увидел в его глазах. И это было вовсе не то, что поэты награждают высокопарными эпитетами. Сам клерк, хоть поэзии и не любил, вынужден был внимать многочисленным стихоплетам, что устраивались на рынке неподалеку. Именно там он услышал про «бездонные глубины» и «глаза, черные, как грех». Глаза у незнакомца действительно были чернее ночи, но главное - в них что-то двигалось. Что-то живое.

У Дирхама Абида, торговца экзотическими питомцами, палатка которого стояла недалеко от этого места, имелся аквариум, где жило нечто с многочисленными ногами и длинным хвостом. Торговец клялся, что это настоящий детеныш мантикоры - чудовища с головой льва и хвостом скорпиона, якобы обитающего далеко на юге. Однако по мнению клерка питомец больше напоминал помесь улитки, ракообразного и кольчатого червя. В тот момент, когда он заглянул незнакомцу в глаза, он словно бы увидел тень того существа.

- Книгу, - прошипел незнакомец, и клерку ничего не оставалась, как только протянуть ему обтянутый кожей гроссбух.

Книга тяжело шлепнулась на прилавок.

- Ах, Все… вопло... щеееенный. - Охнул клерк, когда незнакомец в очередной раз ударил его по лицу. На этот раз пощечины были куда сильнее.

Затем незнакомец отбросил клерка за конторку, и тот рухнул на пол. Тем временем человек нагло шарил по книге, перелистывал страницы и водил по ним пальцем в поисках чего-то конкретного. Изучив таким образом пол десятка страниц, он неожиданно вырвал одну из них.

Неизвестно почему, но в этот момент клерк ощутил физическую боль, словно оторвали часть тела его самого. Ему не было бы так больно, если бы незнакомец дал ему очередную пощечину…

Однако то, что произошло потом, заставило клерка позабыть о боли и о том, какие оправдания он придумает тому, что его журнал практически уничтожен.

Незнакомец скомкал бумагу - очень плотную на вид, хорошего качества - и сунул комок в рот. Он сделал это абсолютно буднично, как будто не происходило ничего необычного, немного подождал, пока бумага во рту немного размокнет, и принялся жевать.

Клерк забрался еще глубже под конторку. В это время жующий и чавкающий незнакомец оставался рядом. Пошуршал бумагами, покашлял и наконец сплюнул покрытый слюной и разводами чернил комок.

Тот приземлился рядом с распластанным клерком, который начисто забыл обо всем - даже порадоваться тому, что незнакомец вроде бы уходит. И лишь когда хлопнула дверь, его вырвало кислой желчью и страхом.

***

Он был близок, ближе, чем когда-либо прежде. Ближе, чем когда они нашли кокон с наполовину переваренными человеческими останками внутри. Уже тогда Ош, завладевший телом Дагала, понял, что столкнулся с чем-то удивительным. Несомненно, это был хищник, с которым паразит не сталкивался уже много лет. Ош чувствовал, что в известном ему мире мало кто может сравниться с тем, кто выглядит как человек, но охотится, живет и питается как паук. Паук! Удивительно.

Однажды Ош поселился в теле летающей твари, что могла подняться выше облаков. И он мгновенно осознал свободу, которую давал полет. К сожалению, жизнь птахи была недолгой. Выяснилось, что у пернатых, особенно из числа тех, что обладают небольшими размерами, имеется множество врагов. К тому же ни один из летающих, плавающих или живущих под землей существ не был в достаточной степени разумным. За исключением ангела.

Паразит и дальше мог бы находиться в теле крылатого, но того сначала заковали в цепи, а затем и вовсе убили. Покинув тело ангела, он попытался переселиться в случайного человека. Не получилось. Затем удачно подвернулся Дагал. Его тело было молодым и сильным. Это был наилучший вариант из возможных…

За исключением модификанта, разумеется. Ни один человек не смог сравниться силой и выживаемостью с композитным существом, поэтому Оша неудержимо влекло вслед за пауком.

Он время от времени обращался к памяти Дагала. Оказалось, тот знает, как преследовать преступников и врагов номарха, как выслеживать потенциальных шпионов и отыскивать заговорщиков. Дороги, что он выбирал, нередко заводили в тупик. Однако Дагал был уверен, что до этого они точно так же заводили в никуда того, кого он преследовал. Он выбирал наименее очевидные пути, стараясь передвигаться скрытно, и вскоре сам почувствовал себя беглецом, а не охотником. Это было хорошо. Только так можно было настичь жертву.

Трудно было сказать, что в большей степени вело Дагала - его опыт дознавателя или чутье Оша. Наверное, они дополняли друг друга. Там, где требовалась логика, включался разум начальника номаршей службы, в остальных же случаях правил животный инстинкт паразита.

Клерка он не стал убивать. За Дагалом уже и без того тянулся достаточно внушительный след. Даже если клерк кому-то и расскажет о подозрительном типе, что слишком настойчиво требовал книгу учета. Однако почему-то Дагал был уверен, что этот человек будет хранить молчание. Скорее придумает какую-нибудь небылицу будто книгу украли, она утонула или даже сгорела в пожаре.

Поэтому он просто швырнул человека к соседней стене, а сам вырвал последний лист записей и сунул в рот, надеясь таким образом усвоить содержащуюся там информацию...

В этот момент где-то в далеком закутке разума истинная личность Дагала принялась хохотать.

Ош не сразу осознал, что сделал что-то не так. В любом случае ни разжевывание листа бумаги, ни прикосновения к нему языком не дали желаемого результата. Вместо этого он увидел, с каким ужасом на него смотрит клерк.

Покинув конторку, Дагал направился дальше. Он шел через рынок, думая, что если бы являлся кем-то вроде беглого модификанта, то старался бы отыскать такое место, где можно провести чуть дольше времени, чем на обочине дороги. Все же спать под открытым небом менее приятно, чем в мягкой постели под крышей.

Шагая меж торговых рядов, Дагал приглядывался и прислушивался. Конечно, здесь был не Завораш и не один из его многочисленных рынков. Большинство торговцев стремились именно в большие города, а в таких вот крохотных местечках торговали только самым необходимым: фруктами и овощами, тканями, живой скотиной.

Дагал ожидал, что продавцы станут зазывать его, однако это оказалось не так. Возможно ли, что местных отпугивала его одежда? Хотя специальной формы у представителей тайной службы не было, все они предпочитали одеваться в черное.

Теперь Дагал пытался вспомнить: а не сам ли он заронил семена этой моды? Сколько он себя помнил, собственное отражение в зеркале щеголяло черным сукном, вываренной кожей и простой сталью. Никакой парчи, бархата, серебра. Обычные костяные пуговицы и никаких украшений. Его можно было спутать с крестьянином, но со второго взгляда на это волевое, жесткое лицо, никому не пришло бы в голову так думать.

Во времена до номархии старая аристократия развлекалась тем, что устраивала костюмированные балы. Присутствующие переодевались в костюмы животных, носили маски. Смысл был в том, чтобы выбрать «тотем», соответствующий чертам собственного характера. Так и получалось, что посреди дворцовых залов разгуливали гордые павлины, угрюмые медведи, тощие шакалы и страдающие обжорством кабаны. Дагал не участвовал ни в одном из этих балов, но хорошо представлял себе, кем бы видели его люди: цепным псом номарха, который по некой нелепому стечению обстоятельств оказался на свободе.

Думая об этом, он усмехнулся. Усмешка вышла жутковатой. Точь-в-точь собачий оскал.

***

Никто не распознал в нем главу тайной службы. Неудивительно, учитывая то, что даже в самом Завораше его узнавали редко. Это был один из плюсов профессии. Незаметность, даже невзрачность, давали необходимую маскировку.

У одной из палаток Дагал остановился и долго смотрел на аквариум с морскими гадами. Завидев посетителя, хозяин палатки так и не решился выйти. Все то время, пока чужак любовался его товарами, он провел за занавеской, обильно потея и считая удары бешено колотящегося сердца.

Он и сам не мог сказать, что именно напугало его. Позже вечером торговец говорил жене, делясь новостями о событиях прошедшего дня: чужак вышел из конторки клерка и пошел вдоль торговых рядов.

Торговец верно определил принадлежность Дагала к слугам номарха. Однако ему так и не удалось понять, к каким именно.

Наверное, подумал он, это был один из сборщиков податей. В прошлом году чиновник являлся четырежды. В этом - уже трижды. Так почему бы ему не прийти еще раз? Жена не прерывала торговца. И лишь когда он закончил ругать всевозможных сборщиков податей, чиновников, номарших слуг, бандитов с соседней улицы, обеспечивающих «защиту», в которой торговец совсем не нуждался, спросила, что было дальше.

Дальше. А что дальше?

Чужак ушел, вот и все. Кажется, еще ненадолго задержался у лотка точильщика ножей.

Торговец не мог объяснить, чем ему так запал в душу тот человек.

Выслушав все это, его жена лишь пожала плечами.

Спустя какое-то время она начисто забыла рассказ мужа. До той поры пока торговец в ужасе не проснулся, напугав криком всех домашних. Он кричал что-то о чудовище в теле человека и о том, что чувствует, как цепкие ножки насекомого царапают его горло изнутри.

Дагал тем временем покинул рынок и блуждал в поисках места, где можно было остановиться на ночь. Гостиница была бы самым очевидным выбором, однако гостиницы в городе не было. Сказывалось слишком близкое расположение к Заворашу. Путники, едущие в столицу, предпочитали провести в дороге лишних полтора-два часа, чем останавливаться на ночлег перед самым городом, а те, кто направлялся из города, провели в пути слишком мало времени, чтобы нуждаться в отдыхе.

Дагал направился к местной таверне, справедливо полагая, что хоть там может найтись комната. Он чувствовал себя уставшим и измотанным, ведь паразиту требовалось время, чтобы привыкнуть к телу, а сегодняшний день был, мягко говоря, насыщенным…

Шагая по пыльной дороге, он не заметил, как от крыльца ближайшего к нему здания оторвались двое и уверенной походкой зашагали навстречу. В то же время еще двое сделали то же самое, но отходили они от здания с противоположной стороны. Все четверо выглядели до ужаса похожими - простая темная одежда, надвинутые на глаза шляпы.

Если бы Дагал не был настолько уставшим, он наверняка заметил бы эту небольшую деталь. Дело в том, что только состоятельные горожане могли позволить себе покупку шляп. Простые ремесленники, мелкие торговцы, разнорабочие и прочие обходились капюшонами, которые защищали от ветра или капель дождя.

Спереди к Дагалу направлялось еще двое точно таких же «шляпников». Именно в этот момент начальник тайной службы поднял взгляд и увидел окруживших его людей. Их было шестеро, и они довольно профессионально распределились вокруг, не оставив ни малейшего шанса на побег.

- Господин Дагал? - Задал вопрос один из них. - Мензагеррашу Дагал?

Сзади раздался некий новый звук и Дагал обернулся. Он увидел подъезжающую повозку, и не простую крестьянскую телегу, а вполне приличную карету с лакированными дверцами. На той, что была обращена в сторону Дагала, виднелся герб. Раньше Дагал подобного не встречал.

Дверь распахнулась. Внутри было темно.

- Господин начальник. - Раздалось из глубины кареты. - А мы все гадали - вы это или не вы. Мои люди шли за вами от самого рынка. Прошу садиться. Не с руки главе тайной службы бродить без охраны, да еще в таком месте.

Неожиданно Ош понял, что падает. Тело внезапно сдало. Ноги подкосились, и он рухнул бы на землю, однако в последний момент его подхватили сильные руки подступивших людей.

Сквозь ускользающее сознание он видел лицо, выглянувшее из кареты: одутловатое, потное, покрытое желтушными пятнами, будто луна в полнолуние.

Только сейчас Ош понял, что совершил ошибку. Ему следовало питаться, пить побольше жидкости и отдыхать, а вместо этого он без остановки шел.

Вся те же руки, что помогли ему не свалиться без чувств, подхватили его и направили в чернеющий зев повозки - будто бросали дрова в печь. Сквозь медленно наползающий на сознание туман Дагал видел лунообразное лицо, нависавшее над ним, когда он уже оказался в карете.

- Еще один заворашский говнюк. - Пробормотало лицо, и Дагалу пришло на ум, что разговаривает не человек, а кругляш сыра. - Интересно, что ему здесь понадобилось? Думаю, скоро мы это узнаем. Трогай!

Глава 32. Потому что для «мира» и «боли» – слово одно и то же

Река встретила его торжественным перекатом волн, едва слышным плеском воды и уже хорошо знакомым запахом мазута.

Все это одновременно напоминало о его пути сюда и в то же время казалось новым и неисследованным. Словно Энсадум видел этот мир сквозь новую оптику - лучше и надежнее той, что была до этого.

Река совсем не изменилась. Тем не менее все вокруг выглядело слегка по-другому, иначе чем тогда, когда он в компании шивана причалил к берегу и ступил на эту землю. Проклятую землю. Теперь Энсадум не сомневался, что Разрушение здесь ни при чем. Все вокруг погибло до него. Просто так, безо всяких причин. Став у воды и глубоко вдохнув, он подумал, что Разрушение похоже на болезнь.

- Говорят, - произнес он ни к кому конкретно не обращаясь.

Да и к кому было обращаться в этой глуши? Разве что к себе самому и только для того, чтобы услышать человеческий голос.

- Говорят, - повторил он уже громче. - Именно река отделяет мир живых от мира мертвых. Может, это она и есть?

Получалось слишком театрально, но Энсадуму было плевать. Он настолько вошел в роль, что подобрал с земли несколько камней покрупнее и запустил их в центр реки. До центра они, правда, не долетели. В этом месте река расширялась словно берцовая кость - посредине тонкая, но гораздо более широкая с краев, и Энсадум понял, что эта река ему незнакома.

Энсадум вновь швырнул камень в воду, которая выглядела как черный монолит. Просто кусок задымленного стекла, что проложили по этой пустоши.

Или вот: она похожа на омерзительную, истекающую черным гноем рану, прочерченную по здешним краям, отделяя явь от сна, жизнь от смерти, волю от неволи, тьму от света. Тяжело было представить, что где-то за границами этой реки существует другой мир.

В этот момент Энсадуму вспомнились гравюры, виденные когда-то давно. Мир мертвых там был изображен островком, окруженным со всех сторон поясом черной воды. Мир живых раскинулся вокруг, и населяющие его люди даже не подозревают, что живут на окраинах мира теней.

Так что же река-граница? Она не дает живым проникнуть в это проклятое царство на островке? Или, наоборот, является преградой для теней? Рубежом, барьером? Как долго можно сопротивляться наползающему аду?

Еще один камень полетел в воду. И еще один. И еще. В конце концов Энсадум сгреб целую пригоршню камней - острых, тонких - и швырнул их в темное тело реки словно хотел таким образом навредить ей. В ответ раздался похожий на смех плеск.

В детстве юный Энса верил, что крохотная заноза, загнанная под кожу, может добраться по кровотоку до самого сердца. Его бабушка рассказывала страшные истории о том, как люди умирали из-за своей беспечности и заставляла избавиться от каждой крохотной щепки, которую он загонял, играя на улице. Так может и эти острые, тонкие как иглы камни однажды доберутся до сердца реки?

Энсадум думал, что раз есть мир людей и соседствующий с ним мир теней - скорбный мир, то наверняка где-то неподалеку найдется место и раю. Возможно там, где испокон веков его помещал человек - на небесах.

Подумав об этом, он вновь услышал смех Тисонги.

Ангел смеялся звонко, заразительно, совсем как большинство людей. Он не был человеком, но за краткое время их знакомства стал Энсадуму другом.

Мы все лишь вспышки во мраке. Правда, некоторые более долговременные, чем другие.

Практик двинулся вдоль реки. Вода была черной, маслянистой. Мертвая вода. Энсадум вспомнил, как хотел коснуться ее по пути сюда и с трудом подавил желание обмакнуть носок ботинка.

В этот момент внезапная боль стиснула его виски. Энсадум ощутил нарастающее присутствие куратора. Сначала это был едва различимый голос, затем появились очертания лица.

- Практик, - рявкнуло лицо, - Распределитель забит твоими карточками. Ты…

Если бы куратор мог видеть то, что видел Энсадум! Вечно одно и то же - практик может отложить все свои дела, чего не скажешь о смерти. Ведь смерть ждать не может.

- Немедленно возвращайся, слышишь? Немедленно, иначе пожалеешь!

И куратор прервал связь, швырнув в Энсадума пригоршней мучительных, кровавых и жестоких воспоминаний: вихрь из капель крови, чьих-то выдернутых зубов, лоскутов кожи, которую рвали как старую, ненужную бумагу.

Энсадум зажмурился, но в таком деле это помогало плохо, ведь картины были исключительно в его сознании. Стали его воспоминаниями.

Тяжело осев на холодные камни, он некоторое время глубоко дышал, глотая горький запах реки и холодный, колючий воздух.

И как он раньше не замечал, как вокруг холодно? Или озноб пробрал его только сейчас, после увиденного?

Нужно было найти возможность двигаться дальше. Идти вдоль реки сколько будет сил. Энсадум пытался вспомнить, сколько длилось их путешествие на лодке, и прикинул, что пешком вдоль берега этот путь будет вдесятеро дольше. И все же - не идти он не мог. В противном случае можно было лечь прямо здесь, на серых холодных камнях и уснуть под плеск этой странной и страшной реки.

И Энсадум отправился в путь, стараясь разглядеть, что находится впереди и что ждет его на другой стороне реки.

Идти по мелким камням и песку было нелегко. Повсюду попадались рыбьи кости. И, как решил Энсадум, эти кости были совсем свежими, ведь они были такими маленькими, что дождь и ветер могли бы уничтожить их за пару недель. А эти - лежат. Значит, совсем свежие. А это в свою очередь означает, что река не мертва, и жизнь в этих водах продолжается несмотря ни на что.

Забавно, подумал Энсадум, находить жизнь через смерть.

А разве не тем же занимаются практики и кураторы? Неживое преобразуют в живое, бесполезную мертвую плоть - в эссенцию, способную хоть и не полностью, хоть и на короткое время, но все же сохранить частичку личности покойного.

- Тяжела ли дорога? - Сказал вслух Энсадум, опять ни к кому не обращаясь. - Пожалуй, что легка. Тем и легка, что доро́га. А если бы не было дороги под ногами - то и не так уж легка была бы…

И он рассмеялся. Впервые за долгое время по-настоящему рассмеялся.

Непонятно что тут было смешного и чему вообще было радоваться, однако ему вдруг стало необыкновенно легко. Даже страшные картины, что швырнул ему куратор, не так пугали.

Если разобраться, то вторжение этих существ в сознание было сродни насилию. Тем более - когда они одаривали вот такими «подарками» - видениями ужаса и гибели.

Энсадум сплюнул. Было такое чувство, что крутящееся в жутком хороводе зубы вырвали ни у кого-нибудь, а у него самого. Плевок улетел в туман и растворился там, так и не упав на камни. Это значило, что обзора хватало всего на несколько саженей.

Паршиво. Даже если по милости судьбы кто-то будет проплывать рядом, он вряд ли заметит Энсадума. Как и тот - его.

А будет ли проплывать? Он постарался вспомнить, попадались ли лодки по пути сюда. Кажется, на причале в самом начале пути он видел несколько суденышек, но какие из них использовались, сказать было сложно. Возможно все они так и стоят на берегу еще со времен Разрушения. И будут стоять так же до конца времен.

Если бы у него имелась даже самая дрянная лодка, он бы был уже на пути к Ахерону. Черт подери, даже на плоту было бы быстрее!

Или на крыльях…

Внезапная мысль показалась Энсадуму простой и логичной. И в самом деле. Долететь до города было довольно быстро и без всяких проблем. Так почему же?

- Нет, вы посмотрите на это, - сказал он вслух. - Ангел выискался.

И продолжил путь.

В какой-то момент река круто изгибалась на север. Это означало, что до Ахерона, что располагался на северо-западе, ему предстояло сделать значительный крюк.

Постепенно берег становился все более каменистым. Идти становилось труднее. Энсадум обратил внимание на форму камней. Среди них почти не было голышей круглой или овальной формы, зато в изобилии встречались угловатые, неправильной формы булыжники, напоминающие осколки разбитой вазы.

Пробираться по завалам из таких камней было невозможно, и Энсадуму пришлось отойти от реки в сторону. Здесь было немного теплее. Одновременно с этим он почувствовал все нарастающее беспокойство: присутствие реки не только давало ориентир, но и вселяло уверенность.

В самом деле, потеряться в этом тумане ничего не стоило. Так запросто можно было бродить кругами или что более вероятно - отправиться прямиком на дно реки, споткнувшись об один из этих камней.

Тем временем камни на берегу становились все больше. При ближайшем изучении они оказались не совсем камнями, то есть не кусками горной породы, а фрагментами бетонной отливки. Почти все они поросли мхом и грибками, так что понять искусственную природу обломков получилось не сразу. Некоторые Энсадуму пришлось перелазить, настолько они были огромными.

На один из них практик взобрался, чтобы посмотреть вдаль, но по-прежнему мешал туман. Вопреки ожиданиям он не стелился по земле и не висел низко как положено туману, а стоял сплошной завесой, которая была выше крепостной стены. Но если любую стену можно одолеть просто вскарабкавшись, то как одолеть эту - призрачную - преграду?

Он спустился и вновь продолжил путь, на сей раз уверенный, что отыскал развалины. И как он мог пропустить их по пути сюда?

Энсадум припомнил блокнот, рисунки в нем и то, с каким рвением заполнял страницы эскизами, набросками и просто зарисовками на протяжении многих лет.

Когда он сделал в нем первый рисунок? Он давно забыл. Зато хорошо помнил, что именно было изображено на том рисунке. Птица. Небольшая, совсем крохотная. Настолько, что поместилась бы в его детской ладони. Он тщательно зарисовал перья, гордый изгиб спинки, маленькие подвижные глазки, чей взгляд не задерживался ни на чем больше мгновения, словно птица что-то искала, но не могла найти. Энсадум помнил, как показывал работу родителям, как одобрительно кивал отец, как восторгалась мать. Конечно, теперь он посчитал бы рисунок несовершенным, примитивным, детским, но тогда он казался ему чем-то невероятным. Как если бы ему не просто удалось перенести на бумагу частичку реального мира. Не просто запечатлеть его, а буквально похитить, забрать с собой, навсегда сделав частью своего собственного мира.

Уже позже, много лет спустя, Энсадум думал, что искусство эгоистично само по себе, поскольку художник творит в первую очередь для себя, а уж потом - для других. Порой кажется, что искусство в целом чересчур самонадеянно, ведь оно не только подражает реальности, но и пытается предвосхищать ее.

Вот и у птиц из его блокнота со временем появились некие выдуманные черты. Он рисовал пернатых с человеческими лицами, с дополнительной парой рук, и наоборот - людей с птичьими лапами, которыми они цеплялись за стволы гигантских треугольных деревьев.

Эти рисунки он не спешил никому показывать. Наиболее подробным из них было изображение ангела в полный рост. Крылатый парил над островком суши, где можно было рассмотреть миниатюрные горы, леса, руки и даже города.

Ангел был молод, широкоплеч и длинноволос. Его прекрасные волосы развивались на воображаемом ветру, окутывая островок внизу дивным покрывалом, на котором ярко сияли звезды, и извивались хвосты комет. Уже позже, годы спустя, перелистывая тот самый блокнот, Энсадум наткнулся на этот рисунок и понял, что наделил ангела чертами брата... А как оказалось после, единственный живой ангел, ему повстречавшийся, не был ни широкоплеч, ни длинноволос… Проще говоря, этот ангел ничем не напоминал того, что изобразил Энсадум. И все же, как ни странно, ангельского, внеземного в этом тонкокостном, безволосом, тщедушном теле было куда больше, чем в мускулистом красавце с рисунка.

Это подтверждало лишь тот факт, что многое в мире - не то, чем кажется. Достаточно оглянуться вокруг: река, на первый взгляд мертвая, продолжает жить своей жизнью, заросшие лишайниками развалины появились здесь не просто так, а проклятый туман не висит, как ему полагается, а движется вместе с путником. Иначе как объяснить то, что за множество часов Энсадум так и не вышел за пределы туманной завесы?

- Господин? Господин практик?

Он не закричал только потому, что удивился больше, чем испугался.

- Господин? - повторил голос.

Из туманной пелены вынырнула знакомая фигура: тот самый шиван, что доставил его сюда.

Энсадум увидел крохотный костерок, сложенный между камнями для защиты от ветра и что-то похожее на тент, натянутый между парой вкопанных в землю палок. Очевидно, все это время шиван дожидался его на берегу. А значит, где-то неподалеку должна быть и лодка. Энсадум понял, что остаток пути до города ему не придется шагать на своих двоих. Он рухнул на колени и от облегчения зарыдал.

Глава 33. Слезы слепой ночи

Если на этом острове и существовала самая глубокая яма, самая темная бездна, самая отъявленная пропасть, откуда невозможно было выбраться даже при помощи крыльев, то это была она. Кенобия знал, что острова внутри изрезаны ходами, как несвежий кусок мяса - червоточинами. Именно в этих ходах располагались механизмы, поддерживающие жизнь Острова. Здесь Кенобия начал свой нынешний путь. Их долгие беседы с Арканумом - этим бескрылым, которого все называли Бригадиром, проходили в подобном месте, под нависающими низкими потолками, почти без света, под грохот и скрежет механизмов.

Тогда Бригадир сказал ему, что все на островах не просто принадлежит крылатым - оно служит им. В то же самое время бескрылые довольствуются малым, строят дома из мусора и берут воду для питья из подтекающих там и здесь труб.

По словам Бригадира, такой порядок вещей был не просто несправедливым - он был неестественным, ведь крылатые и бескрылые - суть одни и те же ангелы.

Во время этих бесед они бродили длинными темными коридорами, ныряли в земляные ямы, ведущие к новым переходам, перелазили медленно ржавеющие машины. Иногда остров лихорадило, и тогда с потолка сыпался мусор, а редкие фонари со скрипом качались.

Кенобия представлял, как все эти фонари одновременно гаснут, и они с Бригадиром оказываются в кромешной тьме. Пару раз он говорил бескрылому о своих опасениях, но тот лишь смеялся.

Мы все рождены в темноте, а многим из нас приходится жить в ней и оставшееся время, говорил он.

Тогда Кенобия не понимал, насколько абсолютным может быть мрак. Он словно окутывает тебя толстым непроницаемым одеялом... или саваном.

И все же, невзирая на их долгие беседы с Бригадиром-Арканумом и множество часов, проведенных в подземельях, Кенобия не думал, что окажется здесь еще раз. Душа ангела противилась любому заточению, ведь он привык ощущать свободу полета, пространство для размаха крыльев, бьющие в лицо потоки воздуха. А здесь был лишь смрад земли, пота и ржавчины, темнота да низко нависшие потолки, словно ходы в глубинах острова и в самом деле проделаны некими червями размером с ангелов, а не ангелами, волею судьбы ставшими подобием червей и землероек.

Теперь становилось понятным, почему архонты вынесли ему именно такой приговор. Они и так знали, что он здесь погибнет. Беспомощный, раненый и одинокий. Пожалуй, такая расправа была куда изобретательней, чем обычная казнь. По мнению архонтов, в последние минуты жизни, лишенный крыльев, напуганный и обесчещенный ангел должен был сожалеть о содеянном, а заодно послужить примером для остальных. Не стоило и сомневаться, что ангелы, которые доставили его сюда, станут рассказывать об очередном «отступнике», обреченным судом архонтов на изгнание и гибель.

Теперь, когда он увидел настоящий облик этих существ, он с уверенностью мог сказать: в них не было величия. Просто потому, что нужно сильно потрудиться, чтобы увидеть грандиозное в распластанных по стенам артериям и венам, где из подвижных частей - лишь пара глаз на тонких стебельках.

И все же именно они решили его судьбу, эти жалкие существа.

По сути, даже не ангелы.

Интересно, как много настоящих ангелов им прислуживало? Кенобия не знал, насколько большими были потребности архонтов, и нуждались ли они вообще в чем-то, но если и нуждались, то наверняка за исполнением их прихотей стояли ремесленники сна. Те самые, которых Кенобия некогда считал учителями и наставниками. Господа над другими ангелами, и это, не говоря уже о бескрылых - тех вообще не считали за разумных существ.

Кенобия очнулся, лежа на одной из летающих платформ. В этот момент она двигалась вниз. Рядом с ним стояли ангелы; когда платформа наконец приземлилась, они столкнули его на землю, используя короткие дубинки. Все было предельно просто, никто не проронил ни слова. Как только ангел оказался на земле, платформа начала свой подъем. Последнее, что видел Кенобия – это огоньки на ее дне, издевательски подмигивающие сквозь мрак шахты.

Можно было считать себя победителем, ведь он остался жив, не так ли? А эти огоньки были своеобразным прощальным приветом. Хотя, вероятно, те, кто уплывал сейчас прочь на этой платформе, те, кто минуту назад отталкивал его дубинками в сырую тьму, так не считали.

Кенобия попытался встать на ноги. Огоньки над его головой уже окончательно растворились в темноте. Любые признаки чужого присутствия исчезли, и он оказался совершенно один. К тому же вокруг было темно. Настолько темно, что было бы чудом, если бы он смог разглядеть собственные пальцы, поднесенные к глазам.

Потеряв крылья, Кенобия почувствовал, как его мир изменился. Дело было не только в боли, но и в том, что ему пришлось заново учиться ходить, стоять и даже держать равновесие. Кроме того, его раны по-прежнему болели и кровоточили. Он чувствовал, как кровь струится по спине.

Его преследовало ощущение, что земля под ногами движется и вот-вот провалится. Единственным спасением было бы подняться в воздух…, и он даже ощутил шевеление мышц под кожей спины, там, где должны были находиться крылья… Однако ничего не произошло.

Внезапно накатила боль и тошнота. Мир перед глазами кувыркнулся, и Кенобия полетел в черную бездну.

Земля под ним действительно провалилась, только на этот раз у него не было крыльев, чтобы лететь…

***

Приземление выдалось жестким. Больше всего Кенобия боялся рухнуть на одну из машин. Он видел несколько: сплошные зубцы, колеса и торчащие куски арматуры. В случае столкновения с одной из них его ждала бы неминуемая смерть или хуже того - медленная гибель от многочисленных ран.

Он не успел испугаться. Его падение было кратким, после чего последовал удар о твердую как камень землю.

Боль пришла с опозданием. Внезапно ему показалось, будто он лишился зрения. Минуту назад он не видел ничего - перед глазами висела сплошная чернота. Однако теперь он наблюдал впереди нечто похожее на огонек. Именно это и навело его на мысль о слепоте.

Однажды он слышал, что слепые люди как будто бы видят перед собой не сплошную, непроницаемую темноту, а что-то вроде пятна света. Одним это доставляло неудобство, в других вселяло надежду, что зрение однажды вернется. Иногда и сам Кенобия, накрепко закрыв глаза, видел оставшееся на сетчатке пятно света. Впрочем, этот огонек казался абсолютно реальным.

Кое-как поднявшись на ноги, ангел поковылял к источнику света. Очень скоро выяснилось, что тот ни был ни фантомом, ни порождением его фантазии. Свет был абсолютно реальным, хотя и тусклым, и исходил от лампочки в простом проволочном обрамлении. Кенобия видел такие не раз...

Глава 34. Тревога, что терзает сердце

Дышать – это все, что ему осталось. Дышать, моргать, глотать слюну. Не так уж мало, если задуматься. А еще он мог чувствовать мелкие камешки особенно там, где одежда была порвана, забившийся за ворот песок, стягивающую лицо корку грязи и крови. Еще подвигать скулами, эта корка натягивалась, словно жесткая маска.

Странно, но он смог отделить все эти чувства от боли.

Боль казалась чем-то незначительным. Чем-то таким, что можно игнорировать, а при желании и вовсе забыть. Достаточно щелкнуть пальцами, приложить небольшое усилие, и ее не станет.

Боль вторична, плоть вторична. И то, и другое можно обуздать.

Пусть он и был рядовым бескрылым (хотя и бригадиром, что ставило его на ступеньку выше других), но читать все же умел и пользовался этим умением не только для того, чтобы разбирать чертежи или понимать строительные планы. Например, он читал книги. Да, самые настоящие книги. Пусть и редко, их можно было найти на Острове. Иногда - в мусоре, валявшемся прямо у порога.

Ангелы не ценили никакой мудрости кроме своей собственной и презирали чужое знание. Именно поэтому книги на Островах были так редки. Бригадир подозревал, что почти все они были доставлены с земли внизу в то время, когда тема нижнего мира еще не находилась под запретом и ангелы поддерживали контакты с людьми. Это было до того, как небесные жители разделились на два лагеря: крылатых господ и бескрылых рабов. До того, как они устроили на земле внизу все это безумие, называемое Разрушением. До того, как о тверди внизу приказали забыть, а молодых ангелов стали учить, будто никакой земли внизу никогда не было.

Эти книги были настоящим сокровищем, а знания, в них содержащиеся, наверняка привели бы в ужас не одно поколение крылатых.

Бригадир понимал не все. Честно сказать, порой он не понимал и десятой части написанного, но все равно продолжал читать. Он даже пытался учить грамоте кое-кого из детей, но не особенно преуспел. Дети просто не понимали, зачем им эти знания. Умение читать не поможет тогда, когда придется заниматься починкой труб или собирать мусор. Оно не сделает тебя более выносливым, не поможет восстановить силы, не залечит раны. Тогда зачем Арканум проводит столько времени за книгами?

На все эти выпады Бригадир отвечал: когда-нибудь все изменится и бескрылым придется строить новый мир. И чем больше будет грамотных людей, чем лучше. Однако ему не верили: когда все это будет? И как это - по-другому?..

Ему повезло, что его не убили сразу или не бросили в Пустоту. Правда, туннели под островом убивают с не меньшим успехом. Время от времени кто-нибудь из бескрылых исчезал среди всевозможных переходов и тоннелей. Однако сам Арканум чувствовал здесь себя как дома.

- Ну же, пора выбираться. – пробормотал он ни к кому не обращаясь.

В горле пересохло, слова ломались во рту. Если он и выберется отсюда живым, то что ждет его на поверхности? Новый самосуд и новое избиение? Только в другой раз палачи не просчитаются так грубо, а будут действовать наверняка.

За столько лет, проведенных в темноте, он научился неплохо ориентироваться в туннелях. Иногда здесь можно было найти оставленные рабочими фонари, инструменты и даже припасы. А трубы от погодных машин, по которым бежала собранная из облаков вода, постоянно подтекали, так что от жажды он тоже погибнуть не должен был.

Итак, где он оказался?

Для любого другого все туннели были бы абсолютно одинаковыми. Однако Бригадир знал, как по мельчайшим признакам: более сухой или влажной почве стен, загруженности мусором или по числу поддерживающих потолок перекрытий можно было определить, насколько часто этот туннель используется и насколько далеко он расположен от больших, по-настоящему важных маршрутов…

Он подозревал, что, если от него решили по-настоящему избавиться, а не только избить и напугать, то выбрали для этого один из заброшенных уголков.

Некоторое время Арканум двигался практически на ощупь.

Одних этих ощущений было недостаточно, и он старался подключить другие органы чувств: обоняние, слух. В воздухе подземелья ощущался запах сырости и еще чего-то старого, прелого.

Обычно в таких туннелях пахло мазутом и старым железом. Детали для машин ангелы приносили из своих снов, создавая новую материю буквально из ничего, однако это не значило, что это железо не ржавело или что машины не ломались. Поэтому встречались туннели, полностью забитые металлическим ломом. Все-таки Остров был механическим сооружением, приводимым в движение все теми же аппаратами.

Бригадир двинулся дальше.

Запах усилился. Теперь к пряному аромату сырости примешивался другой, едва заметный запах. Не мазута и ржавчины. Не плесени и грибка. Даже не отходов, что годами сливались в глубокие, давно заброшенные шахты. Пахло гнилью, отбросами. Это был запах… разложения.

***

Наконец тоннель закончился. Кенобия оказался в просторном (насколько он мог судить в тусклом свете), помещении десяти-пятнадцати саженей в диаметре. Свет исходил от единственной лампочки в проволочной сетке. С виду это бы обычный машинный зал, откуда почему-то исчезли все машины. Их заменили на…

Поначалу ангел принял это за неоконченные изваяния. Несовершенные формы, непропорциональные тела. Словно некий художник пытался создать скульптуры из не предназначенных для этого материалов: сухого песка, комковатого дерна, вязкого, липкого мусора. И лишь запах говорил, что перед ним не просто скульптуры. Воздух в помещении был настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Единственная лампочка неярко горела, но и этого хватало, чтобы превратить сцену в воплощение наихудшего сна. В безыскусный кошмар, которому Кенобия стал неожиданным свидетелем.

Мертвецы были повсюду. Одни сидели, другие стояли, небрежно прислонившись к стенам. Иные улыбались. Другие - беззвучно хохотали. Лишь спустя несколько мгновений Кенобия понял, что это смерть так исказила черты их лиц. Что на самом деле они не улыбаются и не смеются, а беззвучно кричат.

Внезапно боль отчаяния захлестнула Кенобию.

Кладбище. Он нашел кладбище.

Кладбище бескрылых.

Да, именно так. Даже с такого расстояния было видно, что среди здешних мертвецов не было ни одного ангела.

Несколько мгновений Кенобия сражался с запахом, а потом, задержав дыхание, шагнул вглубь зала.

Сколько здесь было мертвецов?

Кенобия не смог бы сосчитать при всем желании. Мертвецы сидели как зрители в театре, в несколько рядов, оставив свободное место в центре зала.

Внезапно его осенила догадка: так и было задумано!

Наверняка архонты все предусмотрели. Это был наказание. Чтобы он не погиб в туннелях, а пришел сюда и увидел, с какой ненавистью и осуждением смотрят на него мертвецы.

Он осторожно начал обходить ряды мертвецов. Рассмотреть детали мешало скудное освещения, однако Кенобия к этому и не стремился. Мерзкие подробности успешно дорисовывало воображение.

Неужели бескрылые хранили своих мертвецов таким образом? Покрывая лаком и запирая в подземельях под островом… Это казалось варварством. Разве не было какого-либо другого способа почтить память своих мертвых?

Сами ангелы жили долго. Иногда смерти случались, но по большей части это были несчастные случаи. Выходило, что если крылатые или бескрылые - один народ, то и жить они должны одинаково долго. Однако это кладбище говорило об обратном. Судя по всему, неангелы, бескрылые, умирали часто и в больших количествах. Куда чаще, чем ангелы. Кенобия видел, что у многих мертвецов не хватает пальцев на руках, а то и самих рук. Выглядело это так, будто несчастные лишились конечностей при жизни, поскольку раны успели зажить, а культи на месте отсутствующих рук и ног выглядели давно зарубцевавшимися.

Неожиданно лампочка над головой мигнула и погасла. Кенобия ощутил, как перехватывает дыхание. Перспектива оказаться в темноте один на один с мертвецами пугала его до дрожи. Однако спустя мгновение свет вернулся и все стало как прежде.

Нужно двигаться дальше, сказал он себе. Я должен двигаться.

Архонты предусмотрели даже это. Из зала с мертвецами было всего две выхода: через один Кенобия и попал сюда. Другой же располагался точно напротив, с другой стороны, и чтобы добраться до него, ему пришлось бы протиснуться сквозь плотно сомкнутые ряды мертвецов.

Тусклый свет отражался от покрытых лаком лиц, из-за чего создавалось впечатление будто их выражения меняются.

Двигаясь сквозь плотно сомкнутые ряды, ангел подмечал новые детали. Тлен не пощадил материалы, из которых были изготовлены одежда и обувь: ткани и кожа распадались от малейшего прикосновения. То же самое касалось пуговиц, изготовленных из кости или дерева. Они разваливались буквально на глазах. Неужели именно так глазами бескрылых выглядел вечный покой? Превратить своих мертвых в подобие кукол, замедлив процесс разложения настолько, что даже прочные одежда и обувь распадались быстрее, чем плоть…

Продвигаться вперед получалась не очень быстро. За непродолжительное время, в течение которого сердце ангела сделало несколько невозможных кульбитов, рухнув вниз и так же стремительно подскочив к горлу, Кенобия приблизился к выходу из зала всего на пару шагов. Темный провал выхода маячил впереди.

Ангел продолжил путь, умудряясь лавировать между сонмищем мертвых тел. Когда до выхода оставалось меньше двух десятков саженей, он вдруг случайно задел одну из фигур.

Она оказалась не особенно устойчивой, поскольку от единственного легкого прикосновения пошатнулась и опрокинулась на пол.

Звук удара был такой, словно деревянный шар ударился о кирпичную стену. Необычный гулкий звон огласил зал. Неожиданно Кенобия понял, что возможно это первый звук за множество лет, потревоживший покой мертвецов. Проходя мимо поваленной фигуры, ангел бросил взгляд вниз. Голова несчастного выглядела как разбитая чашка или раздавленный фрукт. Покрытая блестящим лаком кожа распалась на осколки словно была сделана из фарфора.

Крови не было. Вместо этого на земляной пол вытекло немного темной жижи, похожей на машинное масло.

Машинное масло внутри полых тел?

Что еще он обнаружит в этом темном и мрачном подземелье?

Пожалуй, ему оставался лишь один выход - выяснить это.

Глава 35. Диалог в замкнутом мире

«Так как, черт возьми, вам удалось выбраться из того колодца?»…

В этот момент Арзименда Нивиль больше всего походил на змею. Затаившуюся, ждущую удобного момента, чтобы нанести смертельный укус.

Ноктавидант вновь повернулся к окну, делая вид, что разглядывает площадь внизу. Это дало ему несколько дополнительных мгновений.

Нивиль, сидевший позади в кресле, не беспокоил гостя. Видя его отражение в стекле, Ноктавидант думал, что сам номарх похож на здание, в котором они находились. Внешне респектабельное, без излишеств, оно, тем не менее, хранило немало секретов – от темниц и промозглых подвалов, до таких вот кабинетов, где наверняка произошло не одно предательство.

- Это довольно сложно объяснить, - начал Ноктавидант.

- Постарайтесь, прошу вас.

- Ну хорошо. Думаю, за этим я здесь и оказался, верно?

Ноктавидант обернулся, ожидая от номарха реакции, но Арзименда Нивиль по-прежнему сидел в кресле, разглядывая гостя без всякого выражения. Так энтузиаст-энтомолог мог бы созерцать редкий, но ничем не примечательный образец насекомого.

- Я слушаю, - произнес номарх.

История повторялась, хотя и в другом месте. Ноктавидант точно так же стоял у окна, с той лишь разницей, что в его голове не копался чужеземный куратор. Впрочем, не нужно самому быть телепатом, способным читать мысли, чтобы понять: и ахеронский шпион, и местный владыка требовали одного и того же: оба хотели услышать правду.

- Ну что ж, - ответил Ноктавидант, – Думаю, это был magoi.

Видя, что в глазах номарха отразилось непонимание, он добавил:

- Magoi. Magos. В детстве мы так их называли.

- Кто это или что это?

- Бродячий дервиш. Маг.

Номарх Завораша выгнул идеально ухоженную бровь.

- Фокусник? Я ожидал от вас большей фантазии.

В этот момент Ноктавидант ощущал себя так, будто из помещения, где они находились, выкачали воздух.

Как будто за окном примостилось гигантское лицо, каким обычно на старых картах изображают солнце - круглое, с человеческим носом и глазами, выдувающее через сложенные трубочкой губы ветры. Только сейчас этот солнцелик не вдувал, а наоборот, вытягивал воздух из комнаты.

- Не фокусник, нет. Но кто-то, обладающий бесспорными способностями. Как тот куратор, сгубивший принципала, но намного сильнее.

- Что ж, рассказывайте.

И он начал свой рассказ.

***

С тех пор как Папст употребил тот эликсир, он не единожды успел ощутить, что меняется.

У него появились воспоминания, которые ему не принадлежали. Все они были лишены смысла. Единственное, что в них было – это бесконечно чередующееся блики, какие-то тени, неясные формы, видимые как будто сквозь толщу воды. Так вполне мог воспринимать мир цветок, растущий на берегу пруда, или водоросль, тянущая отростки к небу из глубин болота.

Первое время эти образы и вспышки света пугали Папста, но вскоре он привык и уже не замечал большинство из них. На смену этим воспоминаниям пришли другие: четче и понятнее прежних. Он как будто вынырнул из воды и увидел мир вокруг. Правда, мир этот все еще оставался унылым и пустым.

Порой эти образы затмевали собой настоящие, неподдельные воспоминания. Иногда они смешивались с впечатлениями из детства, и тогда Папст и вовсе оказывался в недоумении.

Ему чудилось, что он был одновременно двумя разными людьми.

Эликсир не просто изменил его.

Он сделал его другим - это факт. Но теперь у бывшего дервиша возникло чувство, будто он был перчаткой, одетой на чужую руку. Словно внутри у него поселился кто-то посторонний.

«Рука в перчатке» постоянно двигалась, иногда помимо воли самого Папста, как в случае с Абрамелином. Чьи же воспоминания содержал эликсир? Ничего конкретного, словно это были воспоминания младенца.

Уже гораздо позже Папст предположил, что то, что он считал «воспоминаниями» вообще могло ими не быть.

Точно так же, как мог не быть по-настоящему живым тот, кому они принадлежали.

Папст назвал его Нихилем, что буквально означало «ничто».

Как-то поздним вечером, сидя у костра посреди пустоши, дервиш вдруг понял, что Нихиль никогда не рождался и не жил как обычный человек. Это открытие одновременно потрясло и опустошило его.

Со временем «новых воспоминаний» становилось все больше. А старые, принадлежавшие Папсту изначально, наоборот, стирались, отходили на второй план. Вскоре он мог проследить весь путь Нихиля от самого появления на свет и до гибели…

***

То, что Папст называл Нихилем, на самом деле никогда не имело имени.

Не имело оно и формы до того самого момента, пока не столкнулось с Мельпоменом - этим сборщиком тростникового сока. Мельпомен погиб, и сущность впитала часть его тканей (наряду с тем материалом, что ему удалось отыскать на дне болота и на богатом растительностью берегу). Таким образом изначально неживое не только становилось живым, но и обретало законченный вид.

Поначалу это были ужасные, химерные воплощения: одна рука; одна нога, но короче обычной и с двумя дополнительными суставами; один глаз, непомерно большой, а из второй глазницы, словно диковинный венчик, торчал десяток длинных пальцев, которые медленно шевелились.

Любой, кто увидел бы это существо, посчитал бы, что перед ним выходец из кошмарного сна.

Нихиль передвигался ползком, выгибая спину как тюлень и при этом громко ревел. К счастью, жуткие крики никто не слышал, иначе и сам лишился бы рассудка.

Постепенно Нихиль совершенствовал формы. Первое, что он уяснил – это принцип симметрии. Все живые существа были симметричными. Это делало их в глазах сородичей безопасными и как будто бы «своими». Постепенно новоявленное существо обретало формы, особенно после того, как убило и вобрало в себя бесчисленное множество насекомых, с десяток мелких животных и рыб, и в конце концов, человека.

К тому моменту, когда Нихиль выбрался из болот Тантарона, он выглядел уже почти как обычный человек. Исчезли третьи и четвертые суставы, пальцев на руках стало меньше, позвоночник выпрямился.

Само существо было слепком всего, что можно было найти и подцепить по пути: грязи, веток, птичьего помета, червей, гусениц, насекомых, костей рыб, птиц и животных, человеческой плоти.

Нихиль еще не умел разговаривать. У него была грубая толстая шкура в одних местах и тонкая, только что народившаяся кожа в других, глаза заметно косили, во рту не хватало зубов.

И все же любой увидевший это существо, сказал бы, что перед ним человек.

Таким Нихиль и вошел в мир людей. Он проделал тяжелый путь от Тантарона на северо-запад и вскоре добрался до человеческого жилья.

***

- И обо всем этом рассказал фокусник?… Этот magoi? - спросил номарх.

Все то время, пока Ноктавидант говорил, Нивиль хранил молчание. Было что-то поразительное в том, что клирик смог занять время этого человека настолько долго.

- Да. И не только это.

- Как он выглядел, этот… дервиш?

Ноктавидант покачал головой.

- Я не видел. Было слишком темно. Был слышен только его голос, доносящийся откуда-то сверху, с края колодца.

Нивиль встал, прошелся по комнате, разминая ноги, затем подошел к столику с напитками, взял графин с вином, наполнил бокал. Немного подумав, номарх наполнил второй и кивнул клирику.

- Угощайтесь. Ваша история кажется мне увлекательной.

Ноктавидант взял бокал, пригубил.

- Повторюсь: я его не видел, только слышал. Я был в ловушке в том колодце, а этому дервишу, похоже, до смерти хотелось выговориться.

- Что еще поведал этот дервиш?

- О, многое. Почти все, что сам знал про того, кого называл «Нихилем».

Нихиль. Нивиль.

Случайная игра слов, которая не имела смысла.

Созвучие этого имени и имени номарха было очевидным. Сам Арзименда Нивиль слегка поморщился от такого совпадения.

- Продолжайте, - сказал он, вновь наполняя бокал, потому что предыдущий был уже пуст.

Глава 36. Ни слова благодарности

Завораш. Подвал лавки старьевщика. Несколькими днями ранее.

Как Нихиль возник на просторах Тентаронских болот, почему это случилось - никто не знал.

Как никто не догадывался о причинах Разрушения, постигшего Ахерон. Говорят, природа не терпит пустоты. Так может появление новой жизни из ничего было своеобразной компенсацией «смерти» механизмов в Ахероне и его окрестностях? Неслучайно Нихиль направился прямиком в этот город. Его словно тянуло к кураторам и таинствам, которые скрывал Курсор.

Об этом дервиш рассуждал почти все время. Ноктавидант по-прежнему не видел его. Тьма была настолько плотной, что казалась осязаемой.

Иногда magoi замолкал, и тогда клирик начинал прислушиваться: а не ушел ли он? Мгновения тянулась, ритм биения его собственного сердца нарастал, пока не переходил в бешеный галоп, а все тело Ноктавиданта покрывалось холодным потом. Если этот человек уйдет, то он наверняка погибнет здесь, в этом подвале.

Дервиш был безумцем, это факт.

Вся история с существом, якобы по собственной воле родившемся из болотной грязи Тантарона, звучала как полный бред. Несколько раз Ноктавидант пытался прервать монолог дервиша и уговорить того отправиться на поиски лестницы или хотя бы веревки, но тот как будто не слышал его слов.

Хуже неопределенности был только загробный смех дервиша, звучавший особенно жутко в тишине подвала. Он отражался от стен колодца, и непродолжительное время пометавшись от одной стены к другой, затихал. Почему-то клерка преследовало ощущение, что, отразившись от покрытых слизью стен и грязного пола, этот звук запятнал себя еще больше. Как будто то, что мы слышим и видим, способно оставить в нашей душе грязный след.

- Никто не знает, зачем Нихиль отправился в Ахерон. Что он искал в этом городе? И нашел ли? - голос дервиша постепенно становился тише, словно собственные слова лишали его воли.

Ноктавидант знал, что magoi сидит на краю колодца. Сам колодец был неглубоким, так может у него имелся небольшой шанс? Например, он мог подпрыгнуть и ухватить его за ноги? Окажется ли он достаточно сильным, чтобы вытащить такого как Ноктавидант на поверхность? Гадать здесь было бессмысленно. Если бы этот человек хотел вызволить его из колодца, он сделал бы это немедленно, а не рассказывал бы свои дикие истории.

- Нихиль умер в пути, недалеко от Ахерона, - сказал дервиш.

Постепенно его голос становился тише, а паузы между словами – длиннее, словно он терял нить повествования.

- Практики забрали его кровь, чтобы сделать… Сделать…

Ноктавидант попытался вспомнить, кто такие практики. Кажется, так называли прислужников алхимиков крови. Их рабочие руки. Именно они собирали для кураторов кровь, которую те впоследствии превращали в эликсир памяти.

С практиками все было понятно, но какую роль играл этот человек? И зачем он рассказывал ему все это? Внезапно Ноктавиданта посетила страшная догадка: ему не выбраться из колодца. Это было хорошо известно дервишу, поэтому он решил излить свою душу. Как только откровения закончатся, он уйдет, бросив клирика на верную гибель... как бросил до этого Дагал.

Бессмысленная тирада продолжалась. Ноктавидант понял, что пропустил часть монолога. Впрочем, о его содержании было нетрудно догадаться. Сначала сумасшедший твердил о некоем «Нихиле», теперь бормотал о том, что тот погиб, а из его крови сделали «эссенцию».

Ноктавидант почти не слушал говорившего, обшаривая стены на ощупь: не отыщется ли достаточно крупного углубления, чтобы поставить ногу и подтянуться?

Однако стены были ровными. Гладкие кирпичи, составлявшие их, были плотно подогнаны друг к другу. Да уж, тот, кто соорудил эти колодцы, постарался на славу.

Только спустя некоторое время Ноктавидант осознал, что больше не слышит голоса.

Он попытался позвать собеседника, но не получил ответа. Либо дервиш застыл в неподвижности и умолк, что казалось невероятным, учитывая его прежнюю разговорчивость, либо он просто ушел.

Ноктавиданта охватил страх. Если всего несколько минут назад у него еще был хоть и небольшой, но шанс на спасение, то теперь он исчез.

Ноктавидант сделал еще одну попытку докричаться до дервиша, но и она оказалась безуспешной.

Темнота и тишина давили на него с новой силой. Не в состоянии больше сопротивляться, клирик сполз по стене, не замечая, как жесткий камень царапает кожу даже сквозь одежду.

Интересно, как чувствовал себя оракул, когда клирик покидал место его заключения? Оставался ли он в полной темноте? Или в крипте никогда не было настолько темно? Ведь всегда оставались окна верхнего этажа, за которыми находились скрипторы. Они пристально наблюдали за Оракулом, а значит, он никогда не оставался в полном одиночестве.

Может, и Ноктавидант сейчас не совсем один? Может, дервиш затаился и ждет его реакции, как те писцы, фиксирующие каждое слово Оракула?

Внезапно тишину нарушил металлический грохот. Звук был таким, словно на каменный пол уронили небольшой арсенал оружия. Вслед за этим раздался скрежет, как будто по полу тянули огромный металлический плуг, а затем все снова стихло.

Следующие несколько минут Ноктавидант прислушивался, но так ничего и не услышал.

Как будто грохот ему почудился.

А если так и было, спросил он себя. Соскользнуть в пучину безумия казалось проще простого. Тем более здесь в этой сырости и темноте.

В этом подвале он мог погибнуть десятком разных способов. От голода и холода. От наводнения. От дождя, который затопит колодец, или наоборот, при подъеме подземных вод. От плесени и грибка, росшего на стенах в изобилии. От простуды. От загноившегося пореза…

Он так и не понял, что это был за подвал. Что здесь делал Дагал? И что, в конце концов, здесь понадобилось сумасшедшему дервишу?

Догадки, одна страшнее другой, настолько заняли разум Ноктавиданта, что он не сразу услышал доносящиеся откуда-то из-за пределов каменного мешка звуки возни. А затем сверху что-то упало и ударилось о стену рядом.

Вокруг по-прежнему было темно, но он уже научился ориентироваться на ощупь (поразительно, как быстро это случилось!), а поэтому устремился к противоположной стене. Его рука сама собой потянулась вперед и ухватилась за что-то длинное и тонкое, снабженное утолщениями, которые располагались через равные промежутки.

Это была веревка, снабженная узлами для того, чтобы ему легче было взбираться по ней.

Ноктавидант не мог поверить в собственную удачу. Только что он воображал себе сотню ужасающих концовок, а в следующий миг ему на выручку пришел некто таинственный…

Тот самый дервиш? Magoi?

Исчез для того, чтобы найти веревку, завязал узлы, поскольку вряд ли кто-то станет хранить ее в таком виде, а потом сбросил вниз?

А что за странный грохот слышал Ноктавидант несколько минут назад?

Этому пока не было объяснения.

Клирик подергал за веревку. В темноте трудно было сказать, насколько она прочная. Не оторвется ли она только от одного его веса? Не говоря уж о том, что тот, кто ее бросил, мог жестоко пошутить и просто перерезать спасительную нить… словно пуповину, связывающую два мира.

Был только один способ проверить. Ноктавидант взялся за веревку.

Карабкаться по завязанной узлами веревке – это было нечто из детства, что-то давно забытое, глубоко похороненное под напластования других, более поздних воспоминаний. Однако если разум и подводил его, то память тела – никогда. И впервые взявшись за веревку, Ноктавидант ощутил небывалый прилив сил.

Веревка все-таки выдержала.

В какой-то момент, вскарабкавшись достаточно высоко, клирик понял, что пути назад может и не быть. Если он сдастся и отпустит веревку – то внизу его будет ждать смерть. И он продолжал взбираться, воображая себя чуть ли не альпинистом-скалолазом. Наконец его рука коснулись края колодца. Как такового бортика не было, лишь ровный пол. Как ни странно, выбраться на такой ровный пол оказалось сложнее. Рукам не за что было ухватиться и несколько раз клирик едва не соскользнул.

И все же ему удалось.

Когда он выбрался наружу, задыхающийся и лишенный сил, это напоминало новое рождение.

Некоторое время клирик лежал, не в силах пошевелиться. Ноктавидант не помнил, когда в последний раз прилагал столько усилий. Обычно вся его физическая активность сводилась к преодолению бесконечных лестниц во дворце принципала.

Веревка уходила дальше во тьму. Пробравшись по подвалу едва ли не ползком, чтобы ненароком не угодить в другой такой же колодец, Ноктавидант взобрался по лестнице. Там он обнаружил старинную алебарду, которая лежала поперек дверного проема. К ее потемневшему от времени древку был примотан конец спасительной веревки…

***

На этом Ноктавидант закончил свой рассказ. В горле у него пересохло, однако бокал был пуст. Не дожидаясь соизволения, он направился к полупустому уже графину и налил себе. Арзименда Нивиль никак не отреагировал на подобную наглость.

Послеполуденное солнце ярко светило в окна номаршего кабинета, высвечивая парящие в воздухе пылинки. Одни из них как будто танцевали в желтом свете, другие взлетали и тут же падали, словно были слишком тяжелыми для полета.

В точности как люди, подумал Ноктавидант. Одни все время на поверхности, вторые – идут ко дну. Есть и третьи, - они взлетают.

Сам себя он до недавнего времени относил к первым. Но с того момента, когда принципал Завораша… ммм… повел себя как представитель третьей категории, а именно рухнул словно мешок зерна из собственного окна, точка зрения клирика изменилась. Интересно, как поведет себя номарх?

Похоже, Нивиля всерьез заинтересовал его рассказ. Ноктавидант ожидал чего угодно – недоверия, даже открытых насмешек, презрения, но не того, что номарх примет его слова на веру.

- Живое и не неживое, - пробормотал номарх, задумчиво потирая подбородок, - Этот дервиш… Объяснил, как такое возможно?

Нет, конечно, нет. А если и объяснил, то Ноктавидант был слишком занят попытками освободиться и слушал не слишком внимательно. Когда находишься в заточении на дне сырого колодца, рискуя остаться там навсегда, будешь не особенно внимательно слушать сумасшедшего, лепечущего про рождение новой жизни и странствия бездушного тела. Большую часть рассказа дервиша Ноктавидант пропустил мимо ушей и теперь жалел об этом.

Наверняка стоило бы ответить номарху на его странный вопрос, однако клирик просто не знал, что сказать. Вместо этого он отхлебнул еще вина.

Правитель Завораша встал, прошелся по комнате, рассеянно разглядывая книжные полки, письменный стол, огромные напольные часы, словно видел все это впервые.

- Черти что творится в последнее время. Все те, кому я мог доверять, либо мертвы, либо исчезли. Тела двоих лежат в подвале этого здания. А ведь они бывалые солдаты, прошедшие войну. И все потому, что одного убил какой-то… бродяга, а второй…

Номарх махнул рукой, не желая продолжать. Этого и не требовалось: клирик хорошо помнил звук, с которым огромное тело принципала припечатало несчастного воина к земле. Не стоит и говорить, что от обоих мало осталось.

- Вдобавок к этому исчез Дагал. Я отправил на его поиски людей, но и от них не было известий уже несколько дней.

Значит, Дагал исчез! Клирику стоило огромных усилий вскрыть ту бурю эмоций, что бушевала у него в душе. Он питал к главе тайной службы не просто неприязнь, которую ощутил при самой первой встрече, а настоящую ненависть, ведь тот буквально бросил клирика в том колодце умирать.

- Это… тревожно, - выдавил из себя клирик, надеясь, что его слова прозвучат не слишком фальшиво.

В ответ Арзименда Нивиль бросил на него странный взгляд, нахмурился, как будто только что осознал, что в комнате рядом с ним кто-то есть. Такова была манера номарха: говорить что-то вслух, спорить с собой, отрицать и не соглашаться, но в итоге находить правильное решение.

Минуту номарх размышлял.

- Вот что, - сказал он наконец, - Я хочу чтобы вы отыскали этого дервиша.

Отразившееся на лице Ноктавиданта замешательство не могло укрыться от номарха.

Нивиль усмехнулся. Это было первое подобие улыбки, которое Ноктавидант видел на этом суровом лице.

- Задание непростое, я понимаю. Но мне больше некому доверится, тем более никто кроме вас не слышал голоса этого дервиша. Найдите его и приведите ко мне. Награда вас не разочарует, обещаю.

Ноктавидант поставил бокал на подоконник. Окно за ним было слегка приоткрыто.

Надо же, подумал он, всего одно движение – и этот бокал полетит вниз, сверкая всеми гранями.

Таково наше понимание будущего – бокал неизбежно разобьется, без всяких вариантов. А он сам? Встань он сейчас на подоконник и шагни вниз - погибнет ли он? Расстояние до каменных плит внизу было приличным.

В это мгновение клирику показалось, что он уже летит навстречу камню. Что его полет начался давно, несколько дней назад с той самой минуты, когда в покои принципала проник вражеский куратор. А может – намного раньше, тогда, когда он в очередной раз спускался к оракулу в крипту? Или в тот день, когда старый священник привел его в храм? Или тогда, когда он впервые выбрался из душного, пропахшего страданиями и страхом ящика Бабалона? Тогда, когда он не умер в первый раз?

Ноктавидант подтолкнул бокал к самому краю. Солнечный свет играл на хрустальных гранях. Капли вина, оставшиеся на дне, казались каплями крови.

Странно, подумал Ноктавидант. А ведь я даже не люблю красное вино.

Глава 37. Чтобы увидеть, что ждет впереди, достаточно оглянуться назад

Тем временем у мертвецкой Папст столкнулся с двумя типами, занятыми разгрузкой тяжелых черных мешков. О содержимом мешков догадаться было нетрудно.

- Эй, ты!

Папст не ответил.

Тогда бывший каторжник решил перейти в наступление.

- Эй, я к кому обращаюсь?

Возможно, его голос был достаточно громким, чтобы требовать очередную кружку пива в соседней пивной, однако бывший грабитель был никчемным, маленьким человечком, не привыкшим повелевать. В последний момент его голос дал петуха, сорвавшись на визг. Это немало разозлило самого каторжника, который в одно мгновение увидел в Папсте олицетворение всех несчастий, произошедших с ним за добрый десяток лет.

Он ненавидел таких, как этот тип. Оборванных, но с гонором в глазах. Одетых в лохмотья, но державших спину прямо, хоть и ростом не вышли.

Ну ничего, подумал каторжник, и не таких обламывали.

И двинулся к наглецу размашистой походкой.

Папст остановился, прищурился, наблюдая за каторжником. Позади того другой тип застыл в недоумении, пытаясь сообразить, что делать ему: то ли отправляться за товарищем вслед, то ли дать задний ход, поскольку по всему было видно, что неприятности назревали серьезные. Довольно быстро он выбрал второе – отступил на шаг и продолжил бы отступать, но помешал мешок, который они с приятелем некоторое время назад так бесцеремонно выгрузили из тачки.

Сборщик трупов споткнулся и упал навзничь. На краткий миг это отвлекло внимание каторжника, который готов был броситься на тщедушного человечка… Но не бросился, поскольку просто застыл на месте.

Папст не хотел убивать этого человека. Вместо этого он проник ему в голову и сделал так, что каторжник увидел себя самого… изнутри.

Даже самый привлекательный человек внутри выглядит как сырая плоть, кости, кровь и слизь. Вывернутое наизнанку человеческое тело не прекрасно, а ужасно. То, что Папст показал каторжнику, было его внутренней сущностью. Не плотью и кровью, а тем, что было скрыто на изнанке его души.

Некоторое время каторжник стоял, просто хватая ртом воздух и глядя перед собой невидящим взглядом, а затем заскулил словно раненое животное и бросился бежать.

Его товарищ неуверенно поплелся следом.

Проводив обоих взглядом, Папст хмыкнул. Порой достаточно ужасов, что кроются внутри самого человека.

***

Кто стережет мертвецов?

Кажется, вопрос глупый. Зачем стеречь тех, кто не в состоянии никуда уйти? Или, быть может, существует опасность, что кто-то похитит тела? Ведь все ценное, включая пристойные одежду и обувь, исчезает с тел еще по пути в мертвецкую. Такие люди, как каторжник и его друг не брезговали ничем.

Внутрь того, что называлось «мертвецкой», но на деле было просто холодным подвалом в заброшенном здании, ставшим временным приютом для городских покойников, не попадало ничего, что имело бы хоть какую-то ценность.

И конечно же, никакой охраны поблизости не было.

Проникнув за ничем не примечательную дверь, за которой была темнота, Папст осторожно спустился по ступеням.

Внизу царил холод. Папст поежился. Не только от резкой перемены температуры, но и от того, что он увидел внизу.

Света, попадавшего снаружи, хватало ровно настолько, чтобы видеть: тел здесь много.

Не стоит и говорить, что большинство мертвецов были раздеты. Они лежали на грубо сколоченных полках-полатях. По-видимому тот, кто занимался размещением тел, нисколько не заботился о порядке, поскольку часть мертвецов просто лежала друг на друге словно уснувшие после долгой ночи любовники.

Запах был ужасным. Некоторые тела провели в этом временном пристанище явно больше, чем требовалось, успев пройти несколько стадий разложения.

Папсту не было нужды вглядываться в черты мертвецов: смерть сделала их на удивление похожими. Умершие от ран, от старости, от голода, повешенные, утопленники - все находили здесь… нет, не покой, а всего лишь временное пристанище. По ужасно искаженным гримасам было видно, что ворота другой жизни пока закрыты для большей части здешних постояльцев.

Надо же, подумал Папст, это похоже на зал ожидания между мирами. Только сейчас ему пришло в голову, что он не знает, как выглядит Корбаш Талал.

Ищи утопленника – и не ошибешься, решил он и оказался прав: несчастных, погибших именно этой смертью, было не так много.

К тому же Папст знал, что Корбаш Талал выделялся крупным телосложением, в отличие от большей части здешней публики. Найти его не составит труда.

Обнаружив неподалеку спички и светильник, в котором еще болталось масло, Папст разжег его. Свет был желтым и пыльным, но возможно, это было к лучшему.

На мгновение Папст подумал, что среди безымянных трупов он видит лица Гогнала и его товарища, но это была лишь игра воображения. Разумеется, ни Абрамелина, ни этих двух типов, с которыми он повстречался уже давно и далеко отсюда, быть здесь не могло.

Беглый осмотр ничего не дал. Смерть лишила этих людей индивидуальности, обрядив в одежды из грязи и тлена. Некоторые тела разложились настолько сильно, что в них практически не осталось влаги – одни кости и обтягивающая их сухая растрескавшаяся плоть.

Папст ступал дальше в глубь склепа. Ему внезапно стало казаться, что стены по бокам сдвигаются, а потолок сам собой опускается ниже. Тени, до того таившиеся по углам, пришли в движение… А может, это был огонек светильника, который задрожал от случайного порыва ветра? Или дрожала рука Папста этот светильник сжимавшая?

Он почти не замечал трупного смрада и жуткого холода. Он шел дальше, думая о том, что будет, если масло закончится и светильник погаснет. Что он станет делать, оказавшись один на один с мертвецами? В этом случае будут бессильны все его новоявленные способности.

В этот момент ему пришло в голову, что где-то среди этих мертвых может быть и старик Зеропаласий, вернее то, что от него осталось, и эта мысль почему-то напугала его. Ведь больше всего Папст боялся не врагов – мнимых или явных, не мертвецов, один вид которых мог напугать кого угодно – а самого себя. Самого себя – нового и старого – того, кем он был и того, кем стал.

Словно некто запустил руку к нему в душу, добрался до глубины, и там, в темноте и пустоте, зачерпнул с самого дна пригоршню мерзости.

Того самого донного ила, что оседает во всех без исключения душах.

Той грязи, которая начинает накапливаться с момента, когда человек впервые осознает себя и вместе с тем начинает завидовать, презирать и ненавидеть.

Унылый ход мыслей Папста прервал какой-то звук.

Так всегда и бывает: только что убеждал себя, что тебе ничего не грозит, что не боишься ни живых, ни мертвых, а мгновение спустя готов бежать от маломальского шороха.

Впрочем, шорохов было несколько. И довольно значительных.

Если бы у Папста наличествовало желание вслушаться и подумать, он пришел бы к выводу, что слышит нечто вроде бормотания. Как будто один из мертвецов таинственным образом не погиб, а выжил, или возможно, вернулся к жизни после положительного времени, в течение которого пребывал в ином мире, и теперь жалуется не пережитое.

Бубнеж был отчетливо слышен, хотя ни самих слов, ни тем более их смысла было не понять.

Порой даже смерть может испугаться.

Иногда самые смелые из нас бегут без оглядки при малейшей опасности. Так устроен мир, что самые долгоживущие – это те, кто прислушивается к шепоту страха.

Но вместо того, чтобы повернуть и направиться к выходу, Папст двинулся навстречу невнятному бормотанию.

Он уже понял, что Корбаша Талала здесь нет, но вместо одной загадки судьба подкинула ему другую.

Как говорится, если где-то закрываются одни двери, то рядом открываются другие.

Папст без труда определил источник бормотания. Помещение, резко сворачивало в сторону, образуя Г-образный коридор. Здесь также были многоярусные лежанки, на которых находилось еще больше тел. Запах здесь был гораздо хуже. Настолько, что Папст, давно привыкший к уличному зловонию, едва не задохнулся.

Телам здесь было от нескольких недель до… возможно, пары месяцев. Некоторые давно потеряли человеческий облик… а, может, никогда людям и не принадлежали. Ближе к вхожу складировали свежие трупы, а об этих давно забыли. Не нашлось никого, кто позаботился бы, чтобы захоронить несчастных или даже просто уважить мертвых.

Здесь же в скудном свете лампы Папст увидел и виновника странного шума, и не одного. Пара жирных крыс, длиннее локтя от носа и до кончика хвоста, пировали на одном из тел. Свое занятие они сопровождали отвратительными звуками, смутно напоминающими бормотание спящего человека. Казалось, будто грызуны переговариваются.

Обе твари как по команде подняли длинные хищные морды и уставились на Папста.

Внезапно разозлившись, дервиш пнул их ногой. Одна из крыс завизжала от боли и свалилась с трупа, другая вцепилась Папсту в ногу, мгновенно прокусив кожу и впившись в самую плоть.

Теперь кричал уже Папст. Он тряс ногой, бил крысу кулаками и посохом, однако проклятая тварь никак не хотела отцепляться. Ее зубы намертво застряли в плоти.

Подобной боли дервиш не испытывал никогда. Даже из схватки с Абрамелином и двумя его приспешниками ему удалось выйти без единой царапины, а здесь… чертов грызун.

Даже сквозь кровавый туман, застилавший зрение, Папст стал замечать новые подробности. Он каким-то чудом все еще не выпустил фонарь, хотя его свет дрожал и готов был вот-вот погаснуть, странные искаженные тени плясали на стенах…

В свете фонаря дервиш вдруг увидел не одну или двух крыс, а десятки.

Они стекались к нему из всех уголков мрачного склепа. Покидали свои норки, прорытые среди мертвых тел, костей, плесени. Тянулись к нему мрачными вереницами…

И самым пугающим было то, что все они без исключения выглядели по-разному. Точь-в-точь как люди – у каждой была своя особенность. Не было двух одинаковых крыс, как нет и двух абсолютно одинаковых людей.

В итоге Папсту удалось сбросить крысу с ноги. Рана ужасно кровоточила. Между тем твари подступали все ближе.

- Ну же, - пробормотал Папст, беря посох наизготовку, - Покажите, на что способны.

***

Теперь Папст понимал, что значит «отвести душу». Он убивал, и убивал много, пользуясь для этого не только своим новым талантом, но и посохом, руками, ногами. Он кричал, завывал и лупил по стенам и полу так, что мертвецам вокруг впору было открыть глаза и вскочить, поминая имя Всевоплощенного. И все же никто не вскочил, никто не ожил; вокруг продолжала царить смерть и ее темный жнец - Папст.

К удивлению, невзирая на смерть собратьев и то, как легко человек крошит крысиные черепа, зверьки не только не испугались, но и шли в бой все более решительно. Наконец, когда стало понятно, что этого человека с его непонятной силой им не победить, крысы отступили. Папст видел, как они исчезают в темных норах, проделанных прямо в стенах. Как один за другим в темноту протискиваются их туши, заканчивающиеся отвратительными голыми хвостами, как из этих нор поблескивают кровожадные глаза…

Вместе с собой крысы утянули пару тел. Ступни последнего мертвеца мелькнули и исчезли в темноте.

Может, точно таким же образом они утянули и Корбаша Талала? Подумав немного и оценив размеры дыры, Папст пришел к выводу, что вряд ли, ведь Талал был достаточно крупным человеком.

Много ли горожан в Завораше весили как хорошо откормленный барашек? Наверняка большая часть из тех, кто ляжет спать сегодня вечером, сделает это на голодный желудок, а половина из тех, кто уснет, проглотив горсть пресной каши, ели мясо лишь пару раз в месяц.

В этот момент Папст подумал: те, кто едал мясо реже всего остального, чаще прочих сами становились обедом для кого-то еще. Тех же крыс, например. Вот такой круговорот в природе, обеспеченный социальным неравенством.

Папст хихикнул, отпихивая труп последней твари. Победа, пусть и не самая большая, досталась ему ценой несоразмерно меньшей, чем та, которую заплатили маленькие негодяи. И все же…. Папсту пришло в голову, что таким способом некие силы пытались не дать ему достичь цели.

А какова она была, эта цель?

Найти Корбаша Талала, отобрать у него некую вещь…

Все выглядело просто, пока он не взялся за дело. Оказалось, что мертвого Корбаша Талала отыскать так же сложно, как и живого. Оставаясь мертвым, чиновник умудрялся каким-то образом ускользать. Папст даже начал думать, что все происходящее подстроено заранее.

Вот и сейчас, покидая мертвецкую, он размышлял о том, чему научил его старик Синпарнас - о том, что рано или поздно любые усилия вознаграждаются. Особенно мученические. Проговаривая все это, старик тянулся к своей клюке. А Папст в свою очередь думал, что нет в мире вещи, которая сводила бы более близкое знакомство с его спиной, чем эта отвратительная трость.

Снаружи никого не оказалось.

Папст представил себе: те двое каторжников по-прежнему бегут куда-то и будут бежать, пока не упадут и не умрут. От голода и жажды, из-за отсутствия сна, от усталости…

Его поиски зашли в тупик и виноват в этом был только он.

Удаляясь от мертвецкой, Папст все еще слышал шорох крысиных лап за спиной.

***

Только разложив карточки, Папст понял, как давно к ним не притрагивался.

Прикосновение вызывало к жизни целую плеяду воспоминаний. Вот старик Синпарнас берет его руку в свою огрубевшую ладонь и кладет ее на карту, лежащую рубашкой вверх.

«Переверни», говорит старик.

В этот момент Папст думает о том, может ли душа человека загрубеть от времени и усилий точно также, как кожа на руках Синпарнаса.

«Переворачивай», ворчит старик.

«Немедленно».

Папсту ничего не остаться, как подчиниться. Он переворачивает карту, а на обратной ее стороне…

Ничего.

Там, где положено быть рисунку - сплошной белый цвет, словно кто-то подготовил поверхность, но так и не смог нанести изображения.

Покинув мертвецкую, Папст направился к ближайшему постоялому двору, где можно провести ночь в относительном спокойствии, чтобы все хорошенько обдумать. И оно не должно было оказаться таким заведением, где спят вповалку на полу. Папст нуждался в отдельной комнате, пусть и с минимумом удобств.

Старик Синпарнас всегда говорил: если не знаешь, как поступить, спроси совета у карт. Именно это Папст и собирался сделать.

ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ

За тридцать лет до вышеописанных событий

- Тащимся будто смертники – на плаху, - сказал Анабас, сплевывая тепловатую воду из фляги. Питье отдавало тиной и ржавчиной, что было неудивительно - на десятки верст вокруг не нашлось ни одного источника чистой воды.

Анабас был коренастым, упитанным молодым человеком. Возможно, иногда размышлял вслух его товарищ по имени Сур, с которым они шли сейчас рука об руку, если толстяк и погибнет от голода, то нескоро, ведь организм еще некоторое время сможет переваривать сам себя.

- Так и есть, - отозвался Сур, - По крайней мере не похоже, чтобы мы направлялись куда-то конкретно.

Внешне Сур не просто отличался от своего товарища - он был ему полной противоположностью. Высокий и худой, он был единственным в отряде, кто рискнул отрастить волосы длиннее положенного. Его шикарные кудри были удивительного соломенного цвета, к тому же неким чудесным образом они всегда оставались чистыми. Впрочем, как и одежда Сура. Там, где Анабас и прочие проваливались в грязь по колено, Сур как будто ступал по воздуху.

- Так и этак времени до темноты немного. Еще и с этой надо управиться, –Анабас кивнул в сторону пушки, что как раз пытались высвободить из грязевого плена двое солдат. Оба были настолько грязными, что могли сойти за обитателей болот, дай им лишь пару ходулей.

Сур задумчиво покивал. Оба знали, что скоро настанет их черед тащить проклятую железку.

Вот уже несколько дней их отряд пытался догнать основные части, но вместо этого все больше отставал. Люди тонули в грязи, путались в зарослях, дрожали от холода. Несколько погибло от ран в первые дни, и их даже не смогли похоронить - ни у кого не было сил. Тела кое-как забросали землей и ветками, а наутро все в лагере видели на месте захоронений разрытую почву, разбросанную листву. И ни следа мертвецов. Как ни странно, никто не стал обсуждать произошедшее. Спустя какое-то время их отряд продолжил путь.

Остатки заворашской армии были рассеяны повсюду от болот Тантарона до побережья Ксорского моря и залива Северный Каван. То же самое касалось ахеронцев. Их машины одна за другой ломались. Большинство просто отказывались работать, и произошло это в один момент, как будто благодаря некому волшебству. Танки, орудия (включая то, что тащил с собой их отряд - пушка, пусть и нерабочая, была трофеем, захваченным у противника), а также поезда и дирижабли. Последние особенно живописно падали с небес.

А вскоре с небес стали падать ангелы.

Их отряд все чаще натыкался на искалеченные тела. Сплошь мертвецы, и настолько израненные, что было непонятно, погибли они от удара о землю или…

- Или их смерть была делом рук кого-то другого, - задумчиво произнес Дагал, глядя на очередного мертвеца у себя под ногами.

- Похоже, - сказал Сур вполголоса, – это такой деликатный способ сказать, что наверху у этих парней не все гладко.

Анабас лишь покачал головой.

Спустя несколько дней они все еще вспоминали картину разбросанных по пустоши ангельских тел. Война многому обоих научила, однако почему-то именно это зрелище обезоруживало, пугало, лишало стремления жить.

Мыслимо ли, чтобы они, опытные солдаты, впадали в уныние от одного лишь вида мертвых тел, пусть те и были ужасно изуродованы? От былой красоты ангелов не осталось и следа, тем заметнее была их хрупкость. Лежавшие как попало ангелы были похожи на птиц с переломанными крыльями. Однажды Сур сказал Анабасу, что издали пустоши выглядят, так, будто кто-то швырял на них клочки бумаги. Как будто некто в порыве гнева разорвал последний документ гарантирующий мир и согласие. «И втоптал в грязь», добавил тогда Анабас. И действительно, некоторые тела просто тонули в грязи.

***

Глядя на то, как солдаты безуспешно пытаются вытащить пушку из раскисшей земли, Анабас хотел добавить что-то, однако в этот момент показались Вирсамани с Дагалом. Они прошли мимо, вполголоса обсуждая что-то, и обоим рядовым пришлось прикусить языки.

- Вечно спорят, - сказал Сур, когда капитан и его помощник оказались достаточно далеко, - Как бы это не оказалось нам во вред.

Анабас лишь пожал плечами. Начался мелкий дождик. Грязь под ногами и без того была жидкой, а спустя несколько минут и вовсе превратилась в жижу. Солдаты утопали по колено, сапоги набирали воды и вязкой бурой массы, и редкому из них везло, если сапог не застревал в этой массе каждые десять-пятнадцать шагов.

Все, что оказывалось на поверхности топи, рано или поздно тонуло в ней. Те из солдат, что обладали живым воображением, фантазировали, будто однажды на этом месте стоял город, что со временем утонул в грязи вместе со всеми зданиями, улицами, деревьями, а еще - обитателями. Получалось, что сейчас они шли по крышам, куполам и фонарным столбам города-призрака, который был где-то внизу, под ногами. И если в это особенно никто не верил, то, пожалуй, лишь единицы сомневались, что топи вокруг (и сама грязь под ногами) - были предметом разложения органики на протяжении многих, многих столетий. Никто не хотел даже думать о том, что могло скрываться в этой грязи и что заползало под одежду и в сапоги вместе с комковатой, липкой субстанцией. А еще, о том, какие существа могли обитать в редких, наполненных мучнистой водой отмелях, откуда не стал бы брать воду даже умирающий от жажды человек.

Страх, холодный и липкий, сковал сердца людей. Нет, они не превратились в толпу визжащих барышень, все-таки это были опытные, прошедшие многочисленные сражения воины, однако даже наиболее бывалым из них было не по себе. Сколько дней они не видели солнца? В Завораше есть поговорка: «Пусть солнце всегда светит тебе в спину». Это и пожелание доброго пути, и своеобразное напутствие - в городе, где солнце нещадно палит день напролет, закат - лучшее время суток.

Довольно долго они шли в тишине. Затем Сур неожиданно сказал:

- Как странно, я уже давно не слышу никаких звуков.

- Звуков? - переспросил Анабас, недоумевая, почему речь вдруг зашла об этом. Кожа его нагрудника промокла и блестела словно хитиновый панцирь огромного жука.

Вообще, весь их отряд выглядел слишком разнородным. Если у кого-то еще и сохранялись остатки форменной одежды, то постепенно они превращались в тряпье без формы и цвета. Кто бы мог подумать, что соседство с болотами Тантарона было таким губительным. И не только для ткани и кожи доспехов - для всего. Позади почти непрерывно раздавался чей-то кашель, а привалы приходилось делать все чаще.

Наконец Сур прервал затянувшееся молчание.

- Ни животных, ни птиц.

Анабас откусил корку черствого хлеба. Думал он, правда, не о словах длинноволосого товарища, а о том, что и без того скудные запасы провизии, похоже, подошли к концу.

- А?

- И насекомых. Нет насекомых.

- Пожалуй, ты прав. Действительно странно.

- И всего-то? Просто «странно»?

- А что ты хотел от меня услышать?

Вместо ответа Сур неожиданно замер и несколько мгновений прислушивался.

- И лягушки. На болотах ведь полно лягушек, верно? Так почему и их не слыхать?

***

Анабас в очередной раз отмахнулся:

- А-а, философия.

Черствая хлебная корка была давно съедена, вода во флягах выпита, а сапоги стали железными колодами, только вместо металла на них был огромный слой грязи.

- И все же, оглядись вокруг, - продолжал Сур, сделав вид, будто не заметил, что товарищ его прервал грубейшим образом, - В этом краю нет места богу.

- Я же говорю: философия, - отмахнулся в очередной раз Анабас.

- Как будто это плохо.

- Ну, что тут сказать? В половине случаев она бесполезна, в другой половине - просто вредна. Не забывай, что именно благодаря философии мы здесь и оказались.

- Что ты имеешь в виду?

- А ты думаешь, из-за чего вся эта война...

- Эй, вы двое!

Анабас с Суром так увлеклись беседой, что не заметили, как в ним подошел капитан. Обычно сдержанный Дагал выглядел разъяренным. Нетрудно было догадаться, что именно разозлило его, учитывая, что в последнее время их размолвки с Вирсамани случались все чаще.

- Эй, вы, - повторил капитан, - Ваша очередь тащить пушку.

Одного взгляда на двоих несчастных, что Анабасу с Суром предполагалось сменить, мог вызвать приступ паники. Одежда тех двоих солдат была коричневой из-за слоя покрывавшей ее грязи.

- А знаешь, - сказал Анабас, шедший впереди, - Все не так уж и плохо.

- Продолжай...

- Мы ведь еще живы верно? Не то что эти ребята с крыльями.

- Да уж, верно.

Не успевший начаться разговор постепенно иссяк, беседовать и тащить тяжелую металлическую пушку по раскисшей грязи было не самым легким делом. Вскоре Анабас с Суром выдохлись, а когда пришла пора передавать эстафету двум другим несчастным, и вовсе выбились из сил. Впрочем, это было не так уж и важно. Главное - настала их очередь широко улыбаться.

***

- Ангел был нужен живым, - сказал советник - тощий старик в белоснежных одеждах. Налетевший неизвестно откуда ветер трепал складки этих одежд как невидимая хозяйка, вытряхивающая простыни.

«Вот бы ветер взял, да и унес этого заносчивого гада», подумал Дагал, но вслух, разумеется, ничего не сказал.

За их спинами был сарай, где еще недавно разыгралось кровавое представление - Вирсамани притащил туда еле живого ангела, а затем убил и вырезал несколько костей.

Или сначала вырезал кости, а затем убил, уточнил про себя Дагал.

Кто знает, откуда взялся посреди пустоши этот сарай. Возможно, рядом некогда был дом. Возможно, не один. Дагал представил себе случайно брошенную спичку, упавшую искру, непогашенную свечу – что угодно. И вот уже все окрестные дома полыхают как один большой огненный змей. Только этот сарай уцелел. В центре его находился большой стол, где в беспорядке лежал мусор: остатки каких-то инструментов, куски ржавого железа, обломки дерева, давно сгнившая пакля. Вирсамани сбросил все это на пол, потревожив вековой слой пыли и водрузил на бурую от времени столешницу бесчувственного ангела.

Пока его нагонял основной отряд, прошло около двух часов. И все это время Вирсамани занимался своим «делом».

Вокруг сарая ничего не указывало на то, что здесь некогда была деревня - ни остатков домов, ни фундаментов, ни следов пожарища. Вокруг была все та же безжизненная равнина, к виду которой они уже давно успели привыкнуть. Серая земля и точно такое же серое небо, лишь на западе окрашенное в цвет сильно разбавленной крови.

- Ты мог найти и другого ангела, - вставил Дагал.

Советник повернул голову в его сторону.

- А тебя кто спрашивает?

- Просто мысли вслух.

- Вот и держи их при себе. Не хватало еще, чтобы всякие...

Вирсамани выхватил нож и одним взмахом отсек лежащему на столе ангелу крыло. Брызнула кровь. Несколько капель попали советнику на одежду, но он того не заметил.

- Это, - пробормотал Дагал, - уже ни в какие ворота.

Наверняка всю операцию можно было проделать гораздо аккуратнее, но всем присутствующим давно было понятно, что Вирсамани Аптор - не тот человек, что будет ограничивать себя хоть в чем-то. Или останавливаться перед чем-то. Доказательством была побуревшая от крови и грязи старая повязка на запястье - в том месте, куда по неосторожности самого Вирсамани угодил нож. Дагал хорошо понимал, что случилось это в тот момент, когда тот пытался превратить ангельскую кость в подобие музыкального инструмента. И вот - опять, тот же самый нож.

Советник побледнел, затем позеленел. Казалось, его вот-вот вырвет.

Вирсамани ножом разделил крыло на несколько частей. При каждом взмахе ножа в воздух летели алые капли. Запахло кровью. Несмотря на ужас происходящего, все присутствующие, каждый на свой манер, отметили, что кровь эта самая настоящая, в точности как у людей.

- Все дело в том, - сказал наконец Вирсамани, - Что кто-то захотел кусок пожирнее. Пусть найдет себе собственного ангела. Живого. Или мертвого. Мне без разницы.

Советник аж затрясся от такой наглости. Правда он не мог сказать, что возмутило его больше - содержание фразы или то, каким тоном она была сказана.

- Ты пожалеешь об этом, Вирсамани Аптор, - прошипел он, - Пожалеешь. Наместник все узнает. А уж поверь, когда Нивиль станет номархом…

- Тогда и поговорим, - перебил его Дагал, кладя руку на плечо и разворачивая в противоположную сторону, после чего слегка подтолкнул к выходу из сарая. Сквозь пустующий дверной проем виднелись палатки временного лагеря.

- Старый хрыч. - Пробормотал Дагал, когда советник оказался вне зоны слышимости. - Но в целом он прав.

- Прав в чем?

Вирсамани смотрел, как снаружи двое его солдат - Анабас и Сур, - затеяли спор кому на этот раз ставить палатку.

- В том, что ангел гораздо ценнее в более… мм… свежем виде.

- Так он и так свежий. - Вирсамани отсек очередной кусок крыла так, будто нарубал своим ножом капустный лист. - Сам посмотри.

- Никто и не спорит. Но сдается мне, теперь нас пошлют на поиски нового живого ангела. Как думаешь? Могут такие найтись?

Вирсамани оставил вопрос без ответа. И не потому, что не мог ответить, а потому, что ответ был заранее известен: вряд ли им удастся отыскать еще одного живого ангела. То, что Вирсамани попался такой, было настоящей удачей, исключением из правил. Судя по всему, там, на Небесных островах ему и еще нескольким сотням других ангелов связали крылья, а затем спихнули вниз. Только вот конкретно этому ангелу повезло больше: в полете веревка развязалась. Впрочем, по всей видимости, это произошло почти у самой земли, поскольку даже освободившись, крылатому так и не удалось совладать со скоростью падения.

***

Анабас с Суром закончили ставить палатку. Дагал подумал, что эти двое наверняка были самыми верными товарищами из всех ему известных, хотя и отличались друг от друга внешностью и характером.

Анабас обладал телосложением крестьянина. Полный, большеголовый и коренастый, он напоминал колоду для колки дров. Сур, наоборот, выделялся стройностью и высоким ростом. Вдобавок он был обладателем роскошной шевелюры. Его волосы были светлыми, почти белыми, и всегда оставались чистыми, даже несмотря на то, что в походе солдаты редко имели возможность принимать ванну. Поначалу другие солдаты подтрунивали над Суром и его манерами. Однако после того, как он расправился с несколькими наиболее активными обидчиками, сломав тем носы, любые шутки прекратились.

Только сейчас Дагал заметил, что никто из солдат не смотрел в их сторону. Даже так некстати прибывший советник все время отворачивался. Кровавое зрелище мало кого могло привлечь. На войне он достаточно насмотрелся на жестокость, чтобы понять, что любая жестокость по своей сути бессмысленна.

А бессмысленная жестокость страшнее вдвойне, поскольку у нее нет ни логики, ни мотива. Есть только насилие, кровь и смерть в разных пропорциях.

Дагал наблюдал, как советник обходит кругом походный костер и заглядывает в котелок с тушеным мясом, словно пытается понять, чем питаются солдаты. Очевидно, беглого взгляда вполне хватило, чтобы произвести на чиновника впечатление. Отойдя на пару шагов, он смачно плюнул в сторону. Хорошо, что хоть не в котел, подумал Дагал. К счастью, никто из солдат не обратил на вызывающее поведение советника внимания. Все были слишком заняты своим делом. В том числе Вирсамани, что продолжил самоотверженно орудовать над телом ангела.

Дагал кашлянул, чтобы привлечь внимание Вирсамани. Получилось не с первого раза. А когда Вирсамани наконец заметил присутствие товарища (кажется, он в очередной раз разрезал ангельское крыло на полоски), в его взгляде читалось чистейшее безумие.

– Разве это того стоило? – спросил Дагал, не подозревая, что спустя тридцать лет тот же самый вопрос задаст Арзименда Нивиль.

К тому времени Нивиль станет номархом Завораша, а Дагал – его главным помощником. Вирсамани же просто исчезнет. В памяти Дагала и всех, кто выжил в том походе, останется лишь образ великана – одержимого мясника с ножом в руках, возвышающегося над телом поверженного ангела.

***

- Сдается мне, наш капитан немного «того».

Дагал даже не взглянул на говорившего, продолжая смотреть на пламя костра.

- Думай, о чем говоришь - сказал наконец будущий начальник тайной службы, - Он твой капитан.

Солдат лишь пожал плечами.

Дагал собирался добавить что-то еще, но внезапно у их костра появился еще один гость. Это был сановник, который вот уже сутки как присоединился к их небольшому отряду. Еще накануне ночью он прибыл в порядочно расшатанной повозке, запряженной четверкой уставших лошадей и в сопровождении такого же уставшего стражника.

Этот стражник в то же утро буквально растворился среди других воинов, время от времени появляясь то у одного, то и другого костра. После нескольких таких визитов он стал заметно веселее, а шлем и латы стали жать ему в самых неожиданных местах. В результате стражник ослабил тесемки, а иные ремни и лямки и вовсе отстегнул, и то, что осталось от лат, повисло на нем словно репей на бродячей собаке. Дагала, привыкшего к порядку во всем, это злило неимоверно. Будь этот солдат в его подчинении, он приказал бы выпороть бездельника.

Впрочем, Дагал подозревал, что это тип слонялся по лагерю не просто так – это раз. Два: он был не настолько пьян, насколько хотел казаться. И наконец, в-третьих, советник практически не обращал на собственного охранника внимания, предоставив тому полную свободу, и как раз это обстоятельство выглядело наиболее странным.

Во время дневного перехода Дагал украдкой переговорил со всеми своими солдатами, приказав им не болтать в присутствии чужаков.

Сановник сел прямиком на землю, ничего не постелив под зад, что сделало его в глазах Дагала еще большим глупцом: так недолго было и простудиться.

- Я не помешаю? - Спросил гость.

Удивительная вежливость для того, кто находился гораздо выше всех присутствующих по положению. Впрочем, задал вопрос он уже устроившись у костра, так что это была не настоящая вежливость и даже ненастоящий вопрос.

Дагал только покачал головой. Кто-нибудь с достаточно развитой фантазией мог бы воспринять это движение слишком широко: как выражение сожаления и как кивок каким-то своим, уже давно многократно передуманным мыслям. А, может быть, и то и другое одновременно.

- Капитан, - Сказал сановник, обращаясь к Дагалу, - И капитан.

С этими словами он бросил многозначительный взгляд в сторону Вирсамани. Тот восседал на огромном валуне в стороне от лагеря. Дагал видел блеск ножа, но не мог понять, чем занят второй капитан. Точил лезвие? Чистил фрукт? В сумерках разобрать было сложно.

Советник тем временем развивал свою мысль:

- Как вы умудряетесь.?

- Что именно? Не поубивать друг друга?

Неожиданно советник рассмеялся. Все сидевшие у огня как один вздрогнули, несколько солдат у соседнего костра повернули в их сторону головы.

Дагал продолжал смотреть на Вирсамани. Тот восседал на камне подобно древнему богу - настолько неприступный, насколько и опасный.

В стремительно сгущающихся сумерках Дагал внезапно осознал, что видит, как Вирсамани смотрит в их сторону и улыбается. А длинный предмет у него в руках помимо ножа – это ангельская кость.

Кость, что он вырезал у еще живого ангела.

***

Дагал был не особенно искренним. В этой жизни вообще не существовало людей, с которыми он стал бы откровенничать, а уж что касается советника и прочих чиновников, то довериться им было бы последним делом.

Впрочем, стоило отдать чиновнику должное: в чем-то честным он быть пытался.

«Как вы уживаетесь» - было довольно прямым вопросом. Не нужно обладать развитым воображением, чтобы представить себе, как его задает кто-то вроде Арзименды Нивиля… Неужели, он и впрямь прикидывает, кого из двух капитанов приблизить к себе? Не для того ли он послал им навстречу советника?

А мнимый телохранитель? Изображал пьяницу он довольно паршиво - в точности так, как способен сыграть тот, кто видел выпивоху со стороны, но никогда не напивался сам.

Дагал был удивлен, как это обычно подозрительный Вирсамани не насторожился. Казалось, восседающий на камне капитан не проявлял интереса не только к их разговору, но и ко всему окружающему. Посреди ночи он вообще исчез, а спустя некоторое время Дагал услышал доносящийся издали протяжный не то писк, не то свист.

Неожиданно писк изменил тональность, потом еще и еще, превратившись в мелодию. Простую, неуклюже сыгранную, будто невидимому музыканту пришлось на ходу подбирать гармонии. Но вместе с тем на удивление благозвучную.

Телохранитель советника неслышно выскользнул откуда-то из-за повозки (Дагал представил, как он спал, прислонившись к ободу колеса). На нем был доспех, все ремни которого были тщательно застегнуты; на голове - шлем. Оружия телохранитель не обнажал, однако его рука лежала на рукояти меча.

Даже сквозь доносящееся из темноты заунывное пиликанье было слышно, как кто-то хмыкнул. Дагал не был уверен, но кажется это был Анабас. Его товарищ - белокурый и высокий Сур, достал из-за пояса нож и принялся чистить и без того безукоризненно чистые ногти.

Внезапно Дагал ощутил рядом чье-то присутствие. В следующее мгновение на его руку пустилась чья-то пятерня. Рядом стоял советник. Несмотря на кажущуюся хрупкость, и костлявые руки, больше похожие на птичьи лапы, хватка у него была сильной.

В этот момент Дагал подумал, что никогда не интересовался, какие у ангелов руки. Правда ли, что они похожи на птичьи лапы? Или выглядят как совершенно обычные, человеческие руки?

Старческие пальцы сомкнулись вокруг запястья Дагала словно костяные браслеты. Четыре костяных браслета.

- Что это? - Спросил советник, имея в виду исходящий из темноты за пределами лагеря звук, - Похоже, будто кто-то играет на музыкальном инструменте.

В голосе советника больше не было слышно надменных интонаций. Повелительный тон тоже куда-то делся.

Да ты испуган, подумал Дагал. Озадачен, сбит с толку. И это ощущение пугает тебя…

Теперь он знал, чего добивался Вирсамани. Глядя на всех этих солдат, на советника и его телохранителя, вглядывающихся в темноту, откуда доносилась необычная мелодия, Дагал понял, что капитан именно этого и добивался - сделать так, чтобы они словно завороженные внимали его странной музыке.

Первым пришел в себя телохранитель. Он коротко хохотнул и изрек:

- Ну и ерунда здесь творится.

После этого он сплюнул на землю, растер плевок ногой, развернулся и вновь исчез за фургоном.

Дагал посмотрел сначала советнику в лицо, потом красноречиво перевел взгляд на его пальцы, что продолжали судорожно цепляться за его запястье. Внезапно опомнившись, старик отдернул руку.

В этот момент Дагал понял, что если вокруг и разыгрывалась какая-то партия, то он только что в ней победил.

- Вы киваете, - сказал советник, - О чем ваши мысли?

- О том, советник, что это наш первый разговор из многих других. Многих, многих других.

***

Из костей ангела Вирсамани смастерил музыкальный инструмент вроде флейты или свирели. Он был совсем простым: полая кость с просверленными в ней духовыми отверстиями. Звучал он соответственно. Однако что-то в этом звуке заставляло слушателя беспокоиться. Лошади сходили с ума, а люди начинали чувствовать необъяснимую угрозу.

То, что жертвой стал именно ангел - живой ангел - можно было назвать по-разному. Одни говорили, что Вирсамани проявил необычайную жестокость, хотя вряд ли кто-нибудь смог бы обвинить его в этом; другие сочли бы поступок необдуманным. Действительно, произошедшее выглядело как пример самоотверженной расточительности, буквально на грани безумия. Или глупости. Здесь зависело не столько от восприятия, сколько от угла зрения: те, кто знал Арзименду Нивиля чуть ближе, лишь грустно качали головами. Всем и так было понятно, что будущему номарху Завораша не понравится такое своеволие капитана. Ведь живой ангел ценнее - многократно ценнее - сотен мертвых.

Что же касается солдат, то им было не привыкать к зловещему виду трофеев. Каждый из них в изобилии насмотрелся на кровь и смерть. Другое дело советник. С той минуты, как услышал звук свирели, он стал необычно молчаливым, как будто и в самом деле не врали те, кто утверждал, что звук необычного инструмента способен забираться прямиком в голову.

Совершенно непохожим образом вел себя телохранитель советника. Не в пример своему вечно осторожному, на грани испуга, нанимателю, он старался находиться поблизости от Вирсамани. Однажды Дагал даже видел, как телохранитель крутит в руках необычный музыкальный инструмент. А ведь Вирсамани никому не позволял даже прикасаться к нему, не то, чтобы непринужденно рассматривать, поворачивая так и сяк. В какой-то момент капитану показалось, что телохранитель сейчас поднесет свирель к губам и дунет, и наверняка так же подумал и Вирсамани, поскольку просто отобрал у того вещь.

- Дудочка, - сказал телохранитель, ничуть не смутившись, - Дудочка-колосник. Так их называют в местах, откуда я родом.

- И где же это? - спросил Дагал как будто между делом, продолжая чистить и без того безупречно чистые сапоги.

За недели перехода обувь солдат выглядела не лучшим образом, однако у Дагала она всегда сияла - хоть сейчас на плац.

- Далеко отсюда.

- В самом деле? Мы все неблизко от дома.

Но телохранитель только пожал плечами.

***

Той же ночью кошмар Дагала стал реальностью.

Проснувшись, капитан первым делом услыхал крики, доносящиеся отовсюду, откуда только было можно. А затем кто-то отдернул пролог его палатки и буквально ввалился внутрь. Незваным гостем в его палатке был один из солдат, такой же перепуганный, как и сам Дагал.

- Пожар, - только и смог выдавить из себя солдат, - Сарай горит.

В этот момент Дагал ощутил запах дыма и услышал рев пламени. Мгновенно вскочив на ноги, он выбежал из палатки… И его буквально обдало горячим воздухом. Нет, даже не воздухом, а жаром, будто кто-то открыл заслонку невероятно большой печи.

Сарай действительно был охвачен пламенем. Горело все: стены, крыша.

Со стороны казалось, будто строение целиком состоит из пламени. Вокруг было светло как днем, огненные искры летели во все стороны. К счастью, солдаты поставили палатки в стороне от злосчастного сарая, и огонь пока не достиг ни одной из них... Но всякое могло произойти, поэтому несколько солдат спешно сворачивали свои палатки. На фоне ревущего пламени их тени казались ожившими изваяниями из черного камня или может, обожженного дерева, а метавшиеся из стороны в сторону тени на серой, со следами ног, земле - чьим-то неудачным рисунком - так художник в порыве гнева замалевывает кистью неудачное полотно.

- Где капитан? - Прокричал Дагал, - Кто видел Вирсамани?

В последний раз, когда его видел сам Дагал, тот входил в сарай, где по-прежнему на столе лежало тело ангела.

И тут его новое открытие - в воздухе отчетливо ощущался аромат... жаркого.

Капитан ощутил, как его рот наполняется слюной. Однако стоило ему представить, что именно могло источать этот запах, и его едва не вырвало.

Судорожно сглотнув, он поспешил к объятому пламенем строению. Может, было еще не слишком поздно...

Он был первым, кто добрался до сарая. Стараясь не думать, что найдет внутри, Дагал распахнул дверь.

Первым, что он увидел, а точнее ощутил - была стена густого дыма, ударившая его в грудь с силой тарана.

Когда дым немного рассеялся и появилась возможность рассмотреть, что происходит внутри, Дагал невольно отшатнулся. Даже сквозь огонь и дым было видно, что Вирсамани ходил в сарай на протяжении дня не просто так.

Дагал многое видел на войне: искалеченные взрывами тела людей, иссеченные осколками туши животных. Однако никогда еще ему не приходилось видеть подобного хирургически точного, кропотливого, мастерски исполненного... ужаса.

Здесь потрудился не просто одержимый смертью безумец, а настоящий маньяк. Ангел был... буквально разобран. Так, словно первоначально его собрали из отдельных частей как некий сложный механизм, а теперь все это лежало отдельно друг от друга, в подобии некой классификации, которой сложно было подобрать название.

Огонь полз по стенам, лизал потолок, часть его перекинулась на стол и теперь в пламени сгорало то, что осталось от ангела. И в центре этого стоял он - Вирсамани.

В первое мгновение Дагал подумал, что капитан спит или впал в некое подобие транса. Глаза его были закрыты, голова опущена на грудь. Его руки безвольно висели вдоль тела, и первое, что Дагал отметил, это то, что Вирсамани не вооружен.

- Капитан, – позвал он.

Треск пламени заглушил его голос, и Дагал повторил, уже громче:

- Капитан!

Он все еще был у самого входа, где огонь не особенно свирепствовал. Вирсамани же стоял у противоположной, самой дальней стены. Их разделяло меньше десятка шагов.

Вирсамани по-прежнему не подавал вида, что слышит его или хотя бы понимает, где находится. Он просто продолжал стоять там, чудесным образом избегая бушующего пламени.

Это не могло продолжаться долго. Рано или поздно крыша сарая рухнет и похоронит под собой капитана и все следы его деяний.

Такой исход, подсказал Дагалу внутренний голос, был бы наиболее подходящим.

И все-таки: почему, пламя бушует снаружи, а внутри только занимается?

Не потому ли, что сарай поджигали снаружи?

Вирсамани никак не реагировал. Единственным выходом было войти в горящий сарай и вытащить капитана силой.

Если Дагал хотел провернуть нечто подобное, то действовать нужно было быстро. Он сделал шаг навстречу капитану, гадая, что за таинственный ступор завладел Вирсамани, но тот вдруг поднял голову, открыл глаза и бросился Дагалу навстречу.

Буквально из ниоткуда в его руке возник нож. Блеснула смертоносная сталь - и Дагал понял, что это то самое оружие, с помощью которого Вирсамани расправился с ангелом.

Дело принимало скверный оборот.

Однако прежде, чем Дагал успел прийти к каким-либо выводам, его настиг удар. Оба рухнули на пол.

Дагал никогда не учился рукопашному бою или чему-то подробному. И все же война есть война. Здесь льется кровь, идут окопные бои, а обезумевшие от страха солдаты идут в штыковую атаку. Именно так - обезумевшие от страха... На войне нет места радости, за исключением радости от осознания того факта, что ты по-прежнему жив.

Не то, чтобы Дагал вообще не ожидал нападения. В определенном смысле с Вирсамани всегда нужно было держать ухо востро. Особенно после того происшествия с ангелом. Если уж солдатам стало понятно, что с их капитаном не все в порядке, то и Дагалу, равному Вирсамани по положению, стоило насторожиться.

Дагал попытался вырваться из железных объятий капитана, однако сделать это было не так просто, учитывая, что Вирсамани существенно превосходил его габаритами. Остро отточенная сталь блеснула у самой щеки.

Первой мыслью Дагала было то, что Вирсамани обезумел, сломался, как это бывает с некоторыми солдатами, повидавшими больше ужасов, чем способен вынести человеческий разум.

Обычно требовалась небольшая встряска, пара пинков под зад, чтобы привести их в чувство. Однако мельком взглянув капитану в глаза, он понял, что здесь безумие иного толка. Или по крайней мере, не похожее на то, что охватывало тех солдат. То безумие граничило с отчаянием, это же - было расчетливым и хладнокровным.

Лезвие становилось все ближе. На руку Вирсамани играло то, что он давил на нож всем своим весом, в то время как менее крупному Дагалу приходилось упираться в запястье капитана обеими руками.

- Да что на тебя нашло? - Только и смог выдавить из себя Дагал.

Лезвие ножа опустилось на толщину мизинца, чиркнув его по скуле. По щеке хлынула кровь.

Вирсамани глухо зарычал и лишь сильнее надавил на нож, стараясь сместить лезвие в сторону - в таком случае оно окажется у Дагала над глазом. Острие ножа, которое и так уже было достаточно близко, пропахало плоть от скулы к глазнице.

Дагал чувствовал, как под давлением металла скрипит и царапает кость, как необыкновенно острый кончик лезвия оставляет в ней канавку глубиной со спичечную головку.

Пожар набирал силу. Внутри уже пылали стены, а потолок выглядел так, будто сам был сделан их огня и дыма.

Дагал услышал позади крики. Затем чьи-то руки схватили Вирсамани, оторвали его от распростертого на земле капитана, каким-то чудом вырвали нож. Сквозь застилавшую зрение пелену Дагал видел, что тот, кто расправился с Вирсамани, не стал церемониться, и вытолкал капитана прочь из сарая, а затем наклонился, подхватил самого Дагала и потащил прочь.

Чудовищный треск позади означал, что они убрались вовремя - рухнула крыша сарая, а спустя несколько мгновений сложились и стены, навсегда похоронив под собой следы преступлений Вирсамани.

Лежа на земле, Дагал наблюдал за пожаром. Земля под ним была горячей. Наконец он смог рассмотреть своего спасителя.

- Так и думал, - сказал Дагал, - Не очень–то правдоподобно ты изображал пьяницу.

«Телохранитель» советника вновь пожал плечами.

- Думаю, теперь самое время выпить, - сказал он и направился в темноту, прочь от горящего сарая.

Глава 38. Подсчет ущерба

Теперь Дагал, конечно же, почти ничего из этого не помнил. Даже его внутренний голос, обычно любящий отпускать комментарии по поводу и без повода, молчал. Видимо, столкновение с Вирсамани в горящем сарае годы назад, было одним из тех событий, о которых лучше не вспоминать. Более того, удивительно расплывчатыми оказались именно те воспоминания, что так или иначе были связаны с капитаном, мертвым ангелом и тем походом.

Арзименда Нивиль потом завладел своим собственным живым ангелом, что до сих пор находился где-то во дворце принципала, но это уже совсем другая история…

Ага, конечно, другая, усмехнулся захватчик у него в голове. Думай так, если тебе от этого спокойнее.

То, что осталось от личности Дагала, конечно же не могло знать о том, что Ош – коварный паразит, поселившийся в его теле и разуме, до этого находился в теле плененного ангела.

Номарх и принципал называли этого ангела Оракулом. Именно Арзименда Нивиль и сам принципал Амидалвах, заковали его в цепи в крипте дворца и приставили писарей, чтобы те фиксировали каждое слово Оракула.

Дагал знал и о шпионе-кураторе, из-за которого все началось, и о том, что в крипте мог находиться кто-то еще, кроме ангела и его убийцы… Однако Ошу было все равно. Воспоминания тела вообще не должны были занимать паразита. Впрочем, кое-что в той истории с Вирсамани показалось ему странным.

Фаворитом Арзименды Нивиля являлся Вирсамани, и именно он должен был возглавить тайную службу. Однако убийство того ангела навсегда поставило между капитаном и номархом стену. В результате по карьерной лестнице продвинулся Дагал – человек куда более скромных способностей.

До сегодняшнего дня Дагал не вспоминал Вирсамани. Так продолжалось бы и дальше, если бы Ош не стал слишком настойчиво шарить в его памяти, отыскивая все новые подробности. Но и тогда все это не имело никакого смысла; по крайней мере до тех пор, пока его новый «друг» не упомянул капитана.

- Я помню его. Между вами было соперничество, все об этом говорили. Знаете, это ощущалось. Что ж, жизнь из того и состоит. Из конкуренции. Верно? Сильный пожирает слабого, а через мгновение сам становится пищей куда более сильного. Естественный отбор в действии! И на самом верху этой пирамиды... или цепочки - он, - мега хищник!

Говорившего звали Коло́бас Сингх. Именно он был обладателем лунообразного лица, которое Дагал видел в карете, прежде чем потерять сознание. Теперь Сингх предстал перед ним в полный рост, и надо сказать, что его фигура была столь же внушительной.

В этом городе, названия которого Дагал не знал, Сингх был наместником номарха. Ровней номарха он, впрочем, не являлся. Как раз наоборот - именно перед Нивилем отчитывались все местные князья. Иногда какой-нибудь из них особенно задирал нос, и тогда Арзименда Нивиль разбирался с ним по-своему: повышал налоги, вводил новые пошлины на торговлю или лишал местную знать привилегий. Если гордец не одумывался вовремя, его ждал заговор собственных приближенных, а во главе города становился кто-то другой.

Дагал почти не принимал участия в политических интригах номарха, но время от времени ему приходилось запятнать руки. Самодовольные глупцы бесследно исчезали вместе со своими семьями, поместья неожиданно сгорали, а в колодцы и ручьи самым непостижимым образом попадали мертвые животные и прочие «сюрпризы». Все это Арзименда Нивиль называл «привести к послушанию».

- Должно быть, этот мега хищник - кто-то вроде вас? - спросил Дагал.

- Ну кто-то же должен, - пожал плечами Колобас, из-за чего его алая накидка, одетая поверх сверкающих бутафорских доспехов, нелепо дернулась.

В бою от таких «доспехов» было бы больше вреда, чем пользы, поскольку первым делом горе-вояка запутается в собственном ненужном плаще, подумал Дагал, разглядывая место, где оказался.

Это был большой зал, больше похожий на музейную комнату. Все здесь говорило о непомерной роскоши и такой же безграничной безвкусице хозяина. На стенах были развешаны картины, изображавшие батальные сцены и воинские построения, но с одной неизменной подробностью: на всех них был изображен один и тот же человек. Художник поместил его во главе идущих в бой армий, на вершине холма, триумфально вздымающим сверкающий меч, в гуще сражения, призывно кричащего что-то своим наступающим солдатам.

Нетрудно было сопоставить внешность и догадаться, что на картинах изображен сам Колобас Сингх. Он и сейчас застыл в героической позе с высоко поднятой рукой, в которой была зажата длинная тростина.

Посредине зала на простой деревянной табуретке спиной к Дагалу сидел третий. Лица его начальник тайной службы не видел, однако во всех подробностях лицезрел установленный на мольберте холст.

Похоже, картина находилась в завершающей стадии. На ней Колобас Сингх, поставив одну ногу на гору трупов (очевидно, собственноручно поверженных врагов), гордо вздымал сверкающий меч (его роль должна была играть хворостина).

- Лицо! - Продолжал Колобас, - У вас выразительное лицо. Надо, чтобы кто-нибудь нарисовал ваш портрет. И это шрам у вас на скуле. Скажите, откуда он?

- Я об этом не думал, - ответил Дагал, проигнорировав последний вопрос.

- А надо бы. Конечно, почти невозможно найти матера уровня Энцио. Правда, мой дорогой Энцио?

Художник, продолжавший трудиться над смешиванием красок, только кинул в ответ, словно уже привык к многословности заказчика. Правда, Дагал сомневался, что Колобас Сингх так уж нуждался в ответе. Он был из тех, кто не испытывал необходимости в подтверждении своих мыслей. Те существовали сами по себе, априори, как элементы объективной реальности, которыми можно любоваться, изучать, но ни в коем случае не подвергать сомнению.

Рядом с креслом, где сидел Дагал, находился столик для закусок, а на нем - крупное стеклянное блюдо, наполненное печеньем на удивление мерзкого вида. Одного взгляда в ту сторону хватило, чтобы чувство голода, которое начинал испытывать Дагал, отступило.

Кроме блюда с его странным содержимым на столе лежал небольшой, но острый на вид нож. Он ничем не походил на тонкие стилеты для открывания писем или тупоносые и совсем не опасные на вид ножи для фруктов. Скорее, он был похож на инструмент кожевенных дел мастера - широкое короткое лезвие и простая деревянная рукоятка.

Интересно, зачем он здесь?

- Так что, между вами и Вирсамани были разногласия? Я прав?

Дагал не знал, что ответить, и поэтому промолчал. Очевидно, Сингх и не ждал ответа. Он продолжил говорить, вновь поменяв тему.

- Все знают о делишках номаршего отпрыска. Известно, что он сбежал из Завораша. Старик Нивиль послал вас найти его, верно? Или нет? Потому что вслед за вами он послал Вирсамани. Да-да, не удивляйтесь. Вижу это на вашем лице. Как я уже говорил, у вас выразительная внешность. А чем выразительнее лицо, тем больше по нему можно прочесть. Признайтесь - не ожидали услышать подобную новость?

Дагал лишь покачал головой. В этот момент его мысли были о другом. Если все сказанное Сингхом соответствовало действительности, то, во-первых, опальный капитан не канул в небытие, а продолжал служить номарху, о чем ему, Дагалу, должно быть известно, а во-вторых… Во-вторых, они, похоже, все же упустили Спитамена.

С первого дня на улицах Завораша сын номарха находился под наблюдением. Агенты Дагала приглядывали за ним, не давали погибнуть в уличной драке или насмерть замерзнуть в подворотне. Всегда находился прохожий, выручавший Спитамена парой монет или щедрый хозяин ночлежки, который пускал внутрь, не требуя платы.

Одновременно эти же самые люди строго следили за тем, чтобы Спитамен не позволял себе лишнего, как в тот раз, когда он устроился просить милостыню прямо под окнами номаршей резиденции. Одно дело - позорить отца тайком, за спиной, и совершенно другое - делать это перед самыми окнами. В тот раз солдаты номарха немного поколотили мальчишку: такое распоряжение Дагал получил от самого Нивиля.

И все же, если Спитамен и в самом деле сбежал, то номарх должен был поручить его поиски Дагалу и его людям… Но Вирсамани? Спустя столько лет?

Ош ощутил растущее беспокойство Дагала. Паразит попытался унять нервозность тела-носителя, впрыснув в кровь немного успокоительного. Тревога Дагала стала проходить, а вскоре исчезла совсем, уступив место ледяному спокойствию, которое больше подходило человеку его профессии.

Совладав с собой, Дагал обнаружил, что хворостина исчезла из руки самопровозглашенного «героя», поза стала иной, а лунообразное лицо обращено к нему. Даже с такого расстояния было видно, насколько пористая у наместника кожа, а сама голова теперь еще больше походила на кругляш сыра.

Кроме того, Дагал отметил, что художник Энцио всеми силами старается стать как можно незаметнее: он спрятался за холстом и делал вид, что смешивает краски.

Только спустя пару мгновений Дагал осознал, что Колобас Сингх говорит, обращаясь к нему:

- Ворвался в контору, напугал клерка. Мне все равно, но это мой город, моя контора и, разумеется, мой клерк. Прискорбно, что у малого всего десять пальцев на руках. Большей частью он пожертвовал, поскольку не хотел говорить, что стало с записями в его регистрационном журнале.

Услышав о потерянных пальцах, Энцио пригнулся еще ниже, так что оказался вровень с табуреткой, на которой сидел. Теперь Дагал хорошо видел лицо Сингха, косившее на него с неоконченного портрета. Даже выражения лиц у настоящего и нарисованного градоправителя были одинаковыми. Похоже, Энцио и в самом деле был превосходным мастером.

- Так что такого ценного в тех записях для главы тайной службы? Или номарх интересуется ими лишь из прихоти?

Дагалу наскучил этот разговор. Он сделал попытку встать, но Колобас Сингх остановил его взмахом своего бутафорского «меча».

- Не спешите, дорогой друг. Вы еще не вполне насладились нашим гостеприимством. Да и к тому же: куда вам идти? Один, в незнакомом городе, где могут ограбить или чего доброго - убить...

- За меня можете не беспокоиться, - ответил Дагал. - Да и гостеприимство ваше - так себе.

- О нет, нет. Еще не время, не время.

- Я ухожу.

- НЕТ!

Голос Колобаса Сингха сорвался на крик. Если бы мог, бедный Энцио растворился бы в воздухе, только бы не попасть под недовольство нанимателя.

- Нет? - переспросил удивленный Дагал.

Ош у него внутри принялся беспокойно ворочаться. Глава тайной службы почувствовал, как цепкие усики щекочут горло, как будто паразит хочет выбраться наружу.

Наверняка сейчас должно было произойти то же, что случилось на дороге: Ош тогда высунулся изо рта Дагала, но лишь для того, чтобы вцепиться в лицо несчастному Кочу. Солдат-выскочка кричал, когда острые когти паразита впились в плоть и продолжал кричать до тех пор, пока они не сняли с его лица всю кожу целиком, оставив лишь белые кости.

- Нет, - уже более спокойным тоном продолжил Сингх, - Останьтесь. Присядьте еще ненадолго.

Дагал сделал попытку встать.

- ЕСЛИ ТЫ НЕ СЯДЕШЬ СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ, Я ПОЗОВУ ОХРАНУ, И ОНИ УСАДЯТ ТЕБЯ СИЛОЙ!

Страшно было смотреть на Энцио. Тот, спрятавшись за неоконченным полотном, подавал Дагалу знаки, смысла которых тот распознать не мог. То ли это означало «беги без оглядки», то ли что-то вроде «просто соглашайся, и тогда все будет хорошо».

Дагалу даже стало интересно, чем этот тип с лунообразным лицом мог так напугать художника.

- Итак, - сказал Колобас Сингх вновь совершенно спокойным тоном. - Если мне будет позволено продолжить... Если ВЫ позволите продолжать, дорогой друг...

Дагал вполуха слушал болтовню Колобаса, разглядывая предметы на столе.

Внезапно его внимание привлекла посудина с печеньями. Само блюдо было из тонкого стекла, искусной работы. Тем более неуместным казался лежавший рядом нож. Его деревянная ручка потемнела от времени и грязи, на мутном и как будто бы запотевшем лезвии виделись пятна.

- И поскольку, - продолжал наместник, - Исходя из нанесенного мне ущерба, а также за то, что действовали без моего на это дозволения... выход отсюда обойдется вам в... ОДИН ПАЛЕЦ.

Дагалу показалось, что он ослышался.

- Что? - Спросил он.

- ВАШ ПАЛЕЦ, - повторил Колобас более спокойным тоном, тщательно выговаривая каждое слово, будто разговаривал с неразумным ребенком, - Отрежьте его, положите к остальным, и вы свободны.

Только сейчас Дагал понял, что на блюде перед ним лежало вовсе не несвежее печенье, а нечто совсем другое... Отрезанные человеческие пальцы, уже порядком высохшие и сморщенные.

На первый взгляд их было несколько десятков; криво отрезанных, без ногтей, с торчащими из-под свернувшейся на краях кожи суставами или осколками костей.

- Согласитесь, это ничтожная плата за беспокойство, - продолжал Колобас Сингх как ни в чем ни бывало, - Итак: какой именно палец пожертвуете? Мизинец? Как банально, все расстаются именно с мизинцами. Хотя лично я пожертвовал бы безымянным. Безымянный – вот уже бесполезное изобретение природы. Большой, указательный, средний, мизинец… У всех у этого даже имени нет.

- И многие соглашаются на подобное?

- Вы не поверите: все. Разумеется, только из числа тех, кому мы ПРЕДЛАГАЕМ выбор.

- И что это за выбор?

- Сделать все самостоятельно, или прибегнуть к помощи моих людей.

- Как заманчиво.

- На самом деле не очень. Половина проделавших нечто подобное орут как сумасшедшие, вторая половина теряет сознание. Надо будет запечатлеть нечто подобное: обморок на чайном столике в луже крови. Правда, в таком полотне нет ни жизни, ни величия. Одна грязь и беспомощность. Хотя уверен, благодаря своему таланту Энцио осилит и не такое.

Увидев, как побледнело лицо бедного художника, Дагал понял, что тот уже не в первый раз становится свидетелем подобных жестокостей. А может быть, он просто очень дорожил своими пальцами и не хотел, чтобы один или два из них оказались на этом ужасном блюде.

- Итак, - Колобас Сингх взмахнул накидкой, словно это и в самом деле был плащ; не иначе генерал, ведущий войска в бой. - Как вам мое предложение? Напомню, что отказаться вы не вправе.

- Хорошо, - ответил Дагал, - Если вы настаиваете.

- Именно! Настаиваю.

- Будь по-вашему.

Дагал сделал странное движение, будто взмахнул в воздухе воображаемой кистью. Его рука поднялась и тут же опустилась.

Колобас Сингх хотел что-то сказать, но вместо этого захрипел и схватился за горло. На его губах выступила кровавая пена. Между плотно стиснутыми пальцами хлынула кровь.

Наместник рухнул на колени. Глаза его бешено вращались. На губах была уже не кровавая пена, а настоящая кровь.

Короткая рукоятка ножа торчала у него из шеи. Как будто не Дагал, а сам Сингх был захвачен паразитом, и в данный момент тот показался наружу...

Тело Колбаса Сингха тяжело завалилось на бок, руки соскользнули с окровавленного горла. Изо рта вместе с кровавыми пузырями вылетел последний вздох, а затем лицо городского наместника обмякло, руки безвольно опали, глаза закатились.

Дагал приблизился к распростертому телу и некоторое время разглядывал его.

Все произошло настолько быстро, что наверняка даже сам Колобас Сингх не успел понять, что случилось. Нож, тот самый, что должен был стать орудием Дагала в искуплении мнимых прегрешений, не оставил ему ни единого шанса.

Отметив рядом движение, начальник тайной службы повернулся.

Художник стоял рядом. В руках у него был блокнот для эскизов и карандаш, которым он быстро водил из стороны в сторону. Бросив беглый взгляд на набросок, Дагал обнаружил, что буквально несколькими штрихами мастер изобразил распростертое на полу тело и лужу крови под ним.

- Молодец, Энцио, - Дагал похлопал художника по плечу, - Так держать.

И направился к выходу. Ни в самом доме, ни дальше во дворе или за его пределами, его никто не остановил.

***

Эта задержка стала причиной изменения в планах Оша. И не только она; Ош предполагал настигнуть преследуемого уже сегодня, однако его планы спутала досадная случайность. Похоже, преследовали его самого, а тот модификант, которого он силился догнать уже несколько дней подряд, и сам гнался за кем-то.

Этот «кто-то» был сыном номарха, а человек по имени Вирсамани... С ним у Дагала были давние счеты.

Все это было так запутано. Настолько, что, обдумывая происходящее, Ош почувствовал головную боль.

Люди казались суетливыми, никчемными созданиями. В отличие от тех же ангелов, они не обладали широтой воображения, не могли создавать что-то по-настоящему величественное и не доискивались до сути вещей. Однако вместе с тем были куда более живучи, быстрее плодились и успевали за краткий промежуток времени обустроиться везде, где только можно. Эта черта нравилась Ошу.

- Ножи, господин! Ножи!

Дагал-Ош не сразу пришел в себя. Некоторое время он просто брел, не особенно разбирая, где он и куда движется.

Он точно помнил, как покинул апартаменты Колобаса Сингха, оставив художника Энцио наедине с трупом; как спустился по широкой мраморной лестнице, ощущая холод каменных перил; как махнул каким-то стражникам, которые так и не решились его остановить; как вышел на залитое солнцем крыльцо…

Здесь воспоминания Оша обрывались.

- Ножи! - повторил голос рядом, - Превосходные клинки. Кайранская сталь, создано лучшими мастерами.

Дагал остановился, усилием сбрасывая с себя оцепенение. Он вновь был на рынке, откуда начал свой путь.

Где-то неподалеку, в лабиринте лавочек и столиков торговцев находилась крохотная конторка чиновника, куда он вторгся сегодняшним утром. Что стало с чиновником потом, он уже знал: Колобас Сингх пытал его и, возможно, убил. Печальная участь. Тем справедливее выглядел финал самого Сингха. И хотя Ош не испытывал ни угрызений совести, ни раскаяния, частичка Дагала внутри радовалась такому повороту событий. В тайне ему было жалко чиновника, который ничего плохого не сделал, но столкнулся за день с двумя чудовищами: паразитом в теле начальника тайной службы и местным градоправителем, помешанном на отрезании пальцев.

- Прошу, скажите, каковы ваши запросы, господин, и мы подберем подходящее оружие.

Дагал перевел взгляд ничего не выражающих глаз на торговца, у лавки которого случайно оказался. Видя этот взгляд – «взгляд убийцы», как позже торговец рассказывал своему брату и племяннику, которые ежевечерне собирались у маленького очага в скромном доме торговца, и пили чай. Глаза убийцы ничего не выражали, но смотрели они так, будто были способны заглянуть вглубь души. До самого ее дна.

- Оружие? - переспросил Дагал.

Он уже бросил разглядывать торговца, который показался ему малоинтересным, и переключил свое внимание на предметы, развешанные в лавке.

Надо сказать, что лавка эта была и просторнее и больше других, а еще у нее имелась собственная крыша - сбитая из дерева, а не полотняная или соломенная, как у других. То было не просто защита от солнца, а добротное строение: видимо дела у торговца шли неплохо.

- Да, мне нужно оружие, - Дагал сказал это скорее самому себе, но торговцу это показалось хорошим знаком.

- А какое... ммм... предпочитаете? Вижу, при вас совсем нет… Хм… оружия... Сабли, короткие клинки, неброское?...

- Что-нибудь неброское.

- Извольте взглянуть...

Но прежде, чем торговец продолжил, рука Дагала поднялась и указала на пару клинков, висевших в дальнем углу лавки, между более прямыми как штакетина мечом и хищно изогнутым тальваром.

Солнце, светившее Дагалу в спину, чудесным образцом роняло лучи именно на эти клинки, висевшие без ножен, оставляя в тени все другое оружие в лавке.

Оша буквально зачаровал их блеск.

- Вот эти, - сказал он, указывая на оружие.

- О! - хозяин лавки явно не ожидал такого выбора, - Кайранские. Пожалуй, другую такую пару клинков не сыскать не на этом рынке, но и в самом Завораше. Редко что-то о подобное бывает в продаже. Кайранцы не стремятся распространять изделия своих ремесленников по миру, знаете ли...

- Покажи.

Торговец осторожно снял кинжалы со стены. В придачу к двум клинкам прилагалась пара ножен. В отличие от самих клинков, эти предметы были выполнены куда менее искусно. Наверняка изначально у них были совсем другие ножны, но они пришли в негодность, потерялись или что-то еще, и тогдашний хозяин был вынужден обойтись тем, что попалось под руку.

- Сколько? - спросил Дагал.

Торговец на минуту задумался. Он считал, что несправедливая цена может оскорбить покупателя. И вместе с тем не желал продешевить. Если бы ножны не были такой очевидно кустарной работы...

- Если подумать, - начал он, прикидывая в уме, сколько готов заплатить этот странный человек, - То, скажем... Пятнадцать монет.

На пятнадцать монет Дагал мог купить не только эти пару клинков, но и соседствующие с ними меч и тальвар.

Дагал никак не отреагировал на предложение, все так же разглядывая кинжалы.

Негоциант расценил его молчание по-своему.

- Ладно, - неожиданно уступил торговец, - Двенадцать. Это справедливая цена.

И вновь Дагал промолчал.

Негоциант нервно сглотнул. Позже он будет рассказывать брату и племяннику, что к тому времени успел несколько раз пожалеть, что привлек внимание этого странного человека.

- Девять, - сказал торговец, - Меньшая цена была бы просто грабительской…

Цена была разумной, если бы не чудовищно уродливые ножны, прилагающиеся к клинкам.

Дагал высыпал на прилавок горсть монет, которые собрал по карманам. Их оказалось немного, и все среднего и самого мелкого номинала. Ош не представлял себе ни ценности денег, ни их функции. У ангелов не было денег в ходу, что уж говорить о его прежних телах.

Настолько разнообразным был мир людей! Именно поэтому довольный Ош решил задержаться в нынешнем теле подольше. А для этого нужно было стать незаметным. И подготовленным разного рода неприятностям, вроде той, что ему удалось пережить недавно.

Торговец лишь мельком взглянул на рассыпанные монеты, чтобы понять, что их сумма и близко не дотягивает до нужной. И все же что-то удержало его от того, чтобы вступить в спор со странным покупателем. В конце концов, это всего лишь пара кинжалов. Да, отлично выполненных, безупречной работы, однако такие способен изготовить любой более или менее даровитый кузнец. Вот если бы к ним прилагались такие же хорошие ножны... Но нет... Ножны были грубыми, грязными, старыми и потертыми. И наверняка вся эта грязь была следами крови... Торговца передернуло от одной этой мысли. Он хоть и торговал оружием, с помощью которого можно было ранить, покалечить или убить, но не приветствовал насилия ни в каком его виде. Нет, быстро он эти клинки не продаст. Так почему бы не отдать прямо сейчас?

Позже торговец рассказал брату и племяннику, что в тот момент думал именно так, и никак не мог объяснить, почему вдруг решил быть настолько щедрым. Все это никак не укладывалось в уме. Однако в тот момент собственные действия казались торговцу логичными. И он с радостью сгреб мелочь, брошенную Дагалом на прилавок.

Теперь у Оша имелось пара клинков, и это было хорошо, поскольку почти все здесь ходили с каким-то оружием на поясе: пусть даже крохотным ножичком, пригодным лишь на то, чтобы заострить палочку или очистить фрукт.

Однако Дагал не спешил уходить из лавки. Оглядевшись по сторонам, он увидел вдалеке над морем человеческих голов и многоцветных палаток несколько длинных шестов, на вершинах которых полоскались знамена.

- Что это? - спросил он у торговца.

- А, это, - Торговец перегнулся через прилавок, чтобы рассмотреть хорошенько, - Центр рынка. В обычные дни там выступают балаганщики или происходят состязания в борьбе.

- А сегодня что?

Дагал видел, как люди стекались к месту, отмеченному шестами. Там собралась уже приличная толпа.

- Все эти люди идут посмотреть на казнь, - ответил торговец.

Многие торговцы закроются раньше обычного, пожертвовав выручкой за половину дня, только чтобы увидеть, как кого-то вешают.

Сам он закрываться не собирался. Идея смотреть на то, как кого-то предают смерти не казалась торговцу такой уж привлекательной. Однако Дагалу об этом он предпочел не говорить. Впрочем, тот и без этого услыхал в словах торговца нотки неодобрения.

- А кого будут вешать? - вновь спросил Дагал.

- Так известно кого, - начал было торговец, но тут же спохватился, - Кхм, ты, господин, наверное, не из этих мест и не знаешь последних новостей. Будут вешать убийцу, которого поймали с поличным возле тела несчастной женщины. К сожалению, ей уже было не помочь. Негодяй буквально растерзал бедняжку на части... И еще одного. С ним всем не так просто.

- Кого еще?

- Настоящего зверя в человеческом обличье, - покачал головой торговец, - Видит Всевоплощенный господь, настоящего зверя.

Глава 39. Гуго

Их везли на казнь. Это было так же очевидно, как и то, что снисхождения ждать не придется – ни пощады, ни даже быстрой смерти. Не будет ни суда, ни приговора, решил Спитамен. Вернее, и первый, и второй уже были озвучены – нескольких мгновений сельчанам хватило на то, чтобы увидеть кровь на его руках и задействовав логику, прийти к выводу, что мертвое тело в доме и человек перед ними как-то связаны.

Попутно те же сельчане схватили модификанта. Теперь паук ехал в соседней клетке.

- Что? Нравится? - Зло бросил Рашка, заметив, что Спитамен рассматривает его.

- Не особенно, - пожал плечами тот, - Куда нас везут?

Однако паук не удостоил его ответом. Без своих обычных очков он выглядел пугающе. Темные пятна на его лоснящейся коже то приходили в движение, то замирали как облака в безветренную погоду. Спитамен попытался понаблюдать за перемещениями необычного пигмента, однако движения пятен были хаотичными и на первый взгляд ни с чем не связанными.

Постоянным было другое: тряска. Но даже монотонное покачивание телеги время от времени сменялось болезненными прыжками на кочках и падением в неглубокие рытвины. Раз или два телега увязала в грязи, и тогда дюжие мужики выталкивали ее, навалившись впятером, а то и вшестером. В такие минуты модификант злобно смеялся, плевался и прилагал максимум усилий, чтобы сломать прочные прутья клетки.

В ответ селяне кололи его палками. Не просто били, поскольку мешали прутья клетки, а именно кололи, стараясь острым концом палки попасть в наиболее чувствительные места, но при этом не слишком усердствуя.

Спитамен давно понял, что казни вроде публичного повешенья были своего рода забавой для местных. Поэтому было бы не очень хорошо, если один из них (неважно кто, пусть даже модификант, к подобным которому никто не испытывал и капли жалости), предстанет перед толпой неспособным стоять на ногах прямо, пока палач накидывает на его шею петлю.

Да, их везли на казнь. Не в Завораш, не к номарху или стражам, а куда-то еще. Спитамен понял это из обрывков разговоров, которые пришлось собирать буквально по крупицам. Он и сам пытался заговорить с этими людьми, но натолкнулся на насмешки и откровенное презрение.

- Вы знаете, кто я? - крикнул он в порыве отчаяния.

Клетка была узкой и низкой - не встать, ни выпрямить ноги.

Ему ответил один из мужчин, небритый старик. Хотя с той же вероятностью, он мог быть гораздо моложе самого Спитамена. В здешнем хозяйстве он занимался забоем скота. Раз или два Спитамен видел его с огромным молотом в руках - таким оружием можно было не только крушить черепа коровам и свиньям, но и рушить целые дома.

- А как же, - сказал он под общий хохот, - Знаем. Такой же голодранец, как и все мы.

И тогда Спитамен решил пойти ва-банк. Сообщить, кто он. И пусть этим людям и близко не станет стыдно, но они хотя бы испугаются.

Как бы ему не было противно это говорить, он все же выдавил из себя, что является сыном номарха Завораша.

- Заткнись, - прикрикнул на него все тот же забойщик скота.

Спитамен представил себе, что эта фраза - может быть последнее, что слышала не одна сотня несчастных животных прежде, чем в дело вступал молот.

- Но я действительно...

- ЗАМОЛЧИ, - был ответ.

Спитамен услышал смешок, оглянулся и увидел сквозь прутья клетки ухмыляющуюся физиономию модификанта.

- Сынок Нивиля, значит. Интересно, что такого ты сделал папаше, что он выгнал тебя из дома? Из города тоже выгнал?

- Заткнитесь оба, - в них полетели комки грязи.

Спитамен увернулся, однако паук оказался не таким проворным. Один из комков угодил ему в переносицу. Ответом был новый поток брани.

Тюремщиков было девятеро. По трое шли с обоих сторон повозки, еще двое – сзади, один правил повозкой. Все они вызвались доставить преступников «куда надо».

Тем временем почти рассвело. Становилось теплее.

Спитамен перестал трястись в своей клетке, привел в порядок мысли и постарался взглянуть на ситуацию спокойно. Конечно же, их повесят не сразу.

Возможно, никакого суда и не будет, но там, куда их везут, наверняка есть городские чиновники. Возможно, даже из самого Завораша. Как бы ему не противно было использовать имя отца... номарха Завораша… Но он должен был это сделать.

- Эй, гуго, - сказал Рашка.

«Гуго». Так называли мелких воришек, попрошаек, мошенников всех мастей и прочих проходимцев, обитавших на городских улицах.

Обращение было оскорбительным, но не более того, как если бы кто-то называл бедняка нищим или юродивого - грязным калекой.

Что ж, подумал Спитамен, в глазах этих людей он был всего лишь «гуго» - бродячим попрошайкой, перебивающимся случайными заработками.

- Эй, гуго, - повторил Рашка, - Время умирать. Что будешь делать, когда тебя подвесят? Слышал, что здесь не вешают мгновенно, чтобы шея сломалась, а дают немного позадыхаться в петле?

- Такому толстяку как ты, не нужно об этом беспокоиться. Тебе-то задыхаться придется недолго, такой-то туше...

Модификант зарычал и попытался дотянуться до Спитамена сквозь прутья клетки, однако вместо этого получил дубинкой по руке. Забойщик скота вскарабкался на телегу и грозно смотрел на обоих.

- В последний раз говорю: заткнитесь оба. Больше повторять не буду.

И он вновь спрыгнул на дорогу, а телега продолжила свой путь.

***

Некоторое время они ехали молча. Чтобы отвлечься от боли в затекших ногах, Спитамен стал думать о будущем. Как он поступит? Раз их тюремщики не хотят слышать ничего, а при имени номарха смеются, не будут ли точно так же смеяться все другие?

Спитамен, ни разу не покидавший Завораша, с удивлением понял, что авторитет номарха не везде одинаков.

Так что он станет делать?

Кричать во все горло? Требовать встречи с судьей, градоначальником, наместником, главой городской стражи – любым представителем закона…

Внезапно Спитамен, всю жизнь смеявшийся над законами и признающий только то, что те слабы и не нужны, осознал, насколько заблуждался. Отчасти потому, что обратиться к закону было сейчас его единственной надеждой.

- Не бывать этому, - внезапно сказал модификант так, словно прочитал его мысли.

На мгновение Спитамена охватил страх, а затем он понял, что Рашка просто заметил игравшую на его губах улыбку - и истолковал ее по-своему.

- Думаешь, тебя отпустят только потому, что ты номарший сынок? Да всем плевать на номарха, на Завораш, на тебя. Не бывать этому.

Получалось, ему не единственному приходила в голову эта мысль.

Веки модификанта закрылись и открылись вновь. Теснившиеся в орбитах глаза пришли в движение: каждый поворачивался независимо от остальных так, словно кто-то крутил десяток круглых камешков.

- И не думай, - повторил паук.

Спитамен не стал отвечать, но настроение его, и без того паршивое, стало еще хуже.

***

Один мудрец говорил, что есть три степени свободы.

Первая – это когда человек свободен от вещей.

Вторая - когда ему удалось освободиться от привязанностей.

И, наконец, третья. Свобода от самой жизни. Смерть.

Получается, что второй степени не достичь, не достигнув перед этим первой, а достижение последней ступени, то есть смерти, обесценивает усилия человека по достижению первых двух.

Иногда, находясь в наркотическом бреду, Спитамен размышлял над этим высказыванием, и каждый раз приходил к новым выводам. Но одно дело предаваться мрачным мыслям лежа на циновке и вдыхая сладковатый запах благовоний, а другое дело - оказаться с ней лицом к лицу.

Всю дорогу их суровые провожатые хранили непроницаемый вид и почти не разговаривали. Останавливались всего один раз, но и тогда Спитамена не выпустили размять ноги, сколько он не просил.

Паук при этом злобно смеялся.

Озираясь вокруг, Спитамен с удивлением отмечал отсутствие ярких и запоминающихся деталей. Каменистые пустоши сменялись островкам скудной шипастой растительности, которая была того же цвета, что и камни, а небо постепенно приобретало цвет дороги: пепельно-серое, разукрашенное подтеками ржавчины на востоке. Даже солнце выглядело словно кровавый след на грязной тряпке.

В какой-то момент Спитамену показалось, что он узнает эти края, этот перекресток, изгиб дороги… И у него появилась надежда, что их везут в Завораш. Однако и она быстро рухнула, когда за следующим поворотом возникли первые дома.

Так вот почему дорога казалась ему знакомой! Он уже проходил здесь, и совсем недавно. Сразу после того, как получил назначение на новую работу. Он даже был почти уверен: конечной остановкой этой злосчастной телеги станет рынок, тот самый, где он повстречал неприветливого писца и горбунью. Виселицы любят устанавливать именно в таких местах, чтобы обеспечить зрителей не только зрелищем, но и в достатке – хлебом.

Слова о «хлебе» следовало понимать в переносном смысле. Разумеется, никто из толпы не будет довольствоваться только лишь куском хлеба. Рекой потекут вино и пиво, продавцы станут предлагать сладости и фрукты, тут же появятся те, кто начнет принимать ставки: сломает он шею с первого раза или станет задыхаться в петле.

Его смерть станет поводом для веселья и шуток. Дети станут показывать на него, болтающегося в петле, а их родители пожалеют лишь об одном: что веселье нельзя растянуть бесконечно.

Их телега свернула и двинулась вдоль домов, в сторону рынка. Из окон то и дело выглядывали чьи-то лица, но Спитамену не было до них дела. Внезапно, все вокруг перестало иметь значение.

Кажется, люди в окнах и на улицах что-то кричали. Раз или два в них полетели какие-то очистки, несколько гнилых фруктов. Впрочем, последних было не слишком много: никто не желал растрачиваться на преступников, пусть речь шла даже о чем-то незначительном, вроде подгнивших, а поэтому совершенно несъедобных, слив.

- Ну что, - услышал Спитамен голос Рашки так близко от себя, что вздрогнул. Не от неожиданности, а потому что не миг ему показалось, будто паук в одной с ним клетке.

Но нет - их по-прежнему разделяло два ряда прутьев… Которые, впрочем, не выглядели такими уж прочными, учитывая габариты модификанта.

Тот встал в своей клетке на колени, взялся обеими руками за прутья, а лицо просунул между кулаками.

- Похоже, папаша не придет на помощь, - сладко протянул он.

Спитамен отвернулся и стал смотреть в другую сторону.

«Папаша не придет на помощь» …

Как будто кто-то сомневался.

Глава 40. Любопытство - гость незваный

На самом деле Лидия не спала. Все то время, пока Спитамен находился неподалеку, разглядывая ее и размышляя, как бы вернуть свое сокровище, она думала о том же самом. Ну, почти. Поскольку теперь она не только хотела вернуть то, что принадлежало ей по праву, но и страстно желала завладеть чудесной сферой.

Закрывая глаза, она видела этот сияющий шар, от которого исходило едва заметное тепло. Видела, как он висит в воздухе, медленно вращаясь, видела переливы цвета внутри, движение крохотных существ, заключенных под его оболочкой. Хотя ничего конкретного она припомнить не могла, это не имело значения. Ведь ее согревало одно воспоминание о сфере. Особенно сейчас, когда она потеряла свое сокровище, свой талисман...

Лидия последовала за Спитаменом, когда тот покинул сарай. Городской тип, привыкший к относительной безопасности, он ни разу даже не оглянулся. А вот Лидия была начеку. Как только появились вооруженные люди, она поняла, что дело принимает скверный оборот.

Затем случилось то, что случилось. Спитамена избили, связали и куда-то увели. Экономка оказалась мертва, но Лидия была уверена, что этот человек не убивал ее - ему просто не хватило бы на это времени. Значит, женщина уже была мертва.

Конечно, Лидия могла бы рассказать, что видела. Могла стать на защиту этого человека (тем более, что он пытался защитить ее) ... Однако здесь ее слово веса не имело. Она была таким же чужаком, как и он.

Лидия дождалась, когда связанного и избитого пленника уведут, и осторожно подкралась к дому. Внутри царил образцовый порядок, если не считать кровавых пятен. Тело несчастной женщины давно убрали.

Лидия огляделась: куда экономка спрятала чудесную сферу?

До этого она видела, как женщина клала в сундук какие-то бумаги. Наверняка именно там она хранила самое ценное.

Крышка сундука оказалась не заперта. И действительно, сфера лежала внутри на самом верху, завернутая в тряпицу. Некоторое время Лидия разглядывала удивительный мир, заключенный под прозрачной оболочкой. Затем, испугавшись, что свет шара будет виден снаружи, вновь завернула сокровище в материю и быстро сунула за пазуху.

Что я делаю? Неужели ворую?

Запоздалая мысль настигла ее у самой двери. Лидия покосилась на пятна крови, напоминавшие о разыгравшейся трагедии. На мгновение ей захотелось повернуть все вспять… Не убийство - она не могла на это повлиять. Ей захотелось вернуть сферу на место, закрыть сундук и больше никогда не возвращаться в этот дом. Однако, как только эта мысль пришла ей в голову, желание обладать сферой стало непреодолимым. Владеть сферой, всматриваться в ее глубины, ощущать исходящее от нее тепло - все это пересилило сомнения.

Лидия буквально сбежала из дома, словно опасалась, что найдется нечто, что заставит ее вернуться и расстаться с сокровищем.

А как же ее прежнее «сокровище»? Тот, кому она нашептала все свои страхи, кому доверяла больше всех?

Наверняка это мог знать только тот человек, Спитамен. Тот, кто похитил ее сокровище. Однако теперь он был в руках у селян, которые наверняка повесят его раньше, чем наступит следующий день.

Только добравшись до сарая, Лидия смогла наконец перевести дух. Мысли о неправильности ее поступка постепенно исчезли, уступив место лихорадочной скачке сомнений: как спрятать сферу так, чтобы ее не нашли, заподозрят ли в ее воровстве и что будет, если подручные экономки станут разыскивать того, кто мог стянуть сокровище.

Если жизнь ее чему-то и научила, то осторожности. Особенно после столкновения с Узлом. Наверняка она не сможет слишком долго делать вид, как будто ничего не знает. Ее непременно выдадут глаза, а если не они, то дрожь в руках или подгибающиеся колени.

Думая об этом, Лидия внезапно ощутила исходящий от нее запах крови.

Казалось, после визита в дом экономки, железистый смрад впитался в одежду, намертво прицепился к коже.

Лидия начала стягивать себя верхнюю одежду, когда внезапно за ее спиной раздался некий звук. Она насторожилась. Звук не повторился.

Наверное, показалось.

Лидия продолжила стягивать себя накидку. И в тот момент, когда она снимала ее через голову, звук повторился.

Больше всего он напоминал мерзкое хлюпанье, как будто что-то застряло в сточной канаве. Лидия буквально сорвала с себя одеяние и принялась лихорадочно оглядываться.

- Кто здесь?

Собственный голос показался ей чужим. Горло неприятно свело, как будто сквозь него проходили чужие и незнакомые слова. Так, словно ее голосом говорил кто-то чужой. Кто-то напуганный.

И словно отозвавшись на ее страх, из глубины сарая выступила фигура Узла.

***

Когда паук подцепил Узла за шею и поднял, подвесив на балке, тот понял, что вот-вот погибнет. Воздуха отчаянно не хватало. Как и решительности сопротивляться. Только что он был готов растерзать горбунью на клочки, он контролировал все… Но в одно мгновение оказался еще более беспомощным, чем калека перед ним. Хуже того: Узел ощутил небывалый страх перед существом, похожим на помесь гигантского паука с человеком.

Существо приблизило свою физиономию к задыхающимся Узлу. Минуту разглядываю его, а затем уткнулось своими губами в губы жертвы, будто в самом деле хотело вдохнуть в легкие Узла немного своего дыхания.

Отвратительные губы толстяка шевелились, шарили по губам Узла будто пара извивающихся червей. Узел почувствовал, как в его рот хлынула горькая субстанция. Она проникла в гортань, скатилась по пищеводу, провалилась в желудок. Сопротивляться не было сил. По лицу несчастного текли слезы. Руки беспомощно колотили по исполинской фигуре, однако проникшая в его тело мерзость лишила его сил, сделала безвольным, не способным даже пошевелиться. Вскоре сопротивление Узла прекратилось.

Паучьи соки сделали свое дело. В последний вспышке сознания, настолько ослепительной, что все тело несостоявшегося насильника задрожало, Узел услышал доносящееся откуда-то голоса, но не понял их смысла. Его сознание провалилось в глухую, беспросветную тьму. Яд начал свою работу, постепенно растворяя его органы и превращая их в питательный суп.

Рашка тем временем аккуратно поднял тело, устроив его на одной из балок и закрепив прочными канатами паутины так, как опытные корабельщики закрепляют в шторм свой драгоценный груз.

Однако Узел не погиб.

Он выжил, сохраняя остатки сознания и волю к жизни. Поэтому, как только паук покинул свой насест, заинтересовавшись тем, какое же сокровище прятала горбунья внизу, он разорвал путы и буквально свалился на землю.

Паучий яд медленно растворял его изнутри. К тому же чудовище опутало его своей паутиной. Поэтому, когда он встал и, превозмогая жуткую боль, и медленно поплелся к выходу, он выглядел как…

***

…выглядел, как запеленатая в лоскуты ткани мумия, которую чья-то злая воля выдернула из склепа, где ей полагалось находиться, а не гулять по свету.

Узел двигался неуверенно, тяжело переставляя ноги, в то время как его руки, намертво скованные параличом, были вытянуты вперед.

Он шел будто слепец, ощупывая воздух перед собой и беззвучно шевеля губами, на которых пузырилась желтая пена.

Таким он и предстал перед Лидией.

Существом, восставшим из могилы.

Чудовищем, тянущим ней свои скрюченные конечности.

Он хрипел и кашлял желтой пеной, которой становилось еще больше. Смесь желудочных соков паука и того, во что превратились его собственные внутренности, стекала по подбородку, шее и груди Узла, пятная белую паутину там, где она была.

Войдя в сарай и увидев Лидию, он и не думал нападать на нее. Единственное, что двигало Узлом - желание выжить. Поэтому он искал любой помощи. Даже у той, на кого еще недавно нападал сам.

Слова не поддавались ему. Человеческая речь была забыта. Единственное, что он мог - вытягивать руки в безмолвной мольбе.

Завидев Узла, Лидия закричала. Вернее, попыталась закричать. Исторгнутый ее легкими звук больше напоминал кошачье мяуканье. Она отступила в глубь сарая, но недавний обидчик продолжал наступать.

Лихорадочно оглядываюсь, женщина искала путь к отступлению. К сожалению, из сарая был лишь один выход, и сейчас на пути к нему был Узел.

Лидия догадывалась, что с ним что-то произошло. Еще тогда, в амбаре, она видела стремительно промелькнувшую под крышей тень и догадалась, что у нее появился невидимый защитник. Однако она не могла представить себе, что именно случилось с Узлом. Казалось, его отравили или хуже того - убили и оживили вновь.

Подумав об этом, она вспомнила о собственном «талисмане», о «сокровище», которое всегда носила с собой. Впрочем, на мертвеца Узел не был похож, хотя и двигался совсем как поднявшийся из могилы давнишний труп. Его движения были ломаными, прерывистыми, будто у механической куклы, которой руководил пьяный кукловод.

- Не подходи, - процедила женщина.

Однако Узел продолжал наступать. Он запутался в остатках прошлогоднего сена, но отшвырнул слизкие пропахшие гнилью комки. Затем одна его нога угодила в ямку, и Лидия на секунду поверила, что Узел рухнет на землю, однако ее обидчик устоял. И не только устоял - но и продолжил идти.

Продолжая наступать, Узел открыл рот и захрипел.

Наверняка это были слова. Должны быть слова. Возможно даже просьба о помощи, поскольку глаза недавнего обидчика говорили именно об этом. Однако обезумевшая от страха Лидия не различала, где опасность, а где - мольбы о спасении.

Отступая, она споткнулась о некий предмет, лежавший на земле. Лишь чудом ей удалось не упасть. Произойди это, и Узел наверняка набросился бы сверху и докончил начатое в амбаре...

Однако она устояла. Более того - нащупала предмет, о который споткнулась.

Руки сами нашли черенок. Он был гладким от многолетнего использования и скользким от влаги. Наверняка вилы забыли здесь очень давно, завалив гнилым сеном. Однако ни время, ни сырость, ни черви не смогли уничтожить крепкое дерево.

Лидия не раздумывала долго. Подхватив вилы, она бросилась вперед и одним стремительным движением вогнала их обидчику в череп. В этот момент он продолжал что-то бормотать.

Три из четырех зубцов одновременно вошли Узлу в лицо. Было даже немного странно, насколько это получилось симметрично: два - в скулы, а один - точно в переносицу. Бормотание немедленно прекратилось. Губы Узла еще некоторое время беззвучно шевелились.

Все замерло. Лидия удерживала Узла перед собой, словно чугунок, взятый на ухват прямиком из печи.

- Не вижу, - вдруг отчетливо произнес Узел, - Ничего не вижу.

И тут же упал на пол, утащив за собой Лидию. Она рухнула следом, не успев отпустить злосчастные вилы.

Оказавшись с обидчиком лицом к лицу, она почувствовала исходящий от него химический запах, увидела пузыри пены у него на губах.

Этого оказалось достаточно. Вскочив, Лидия выдернула вилы из черепа уже бездыханной жертвы и вонзила вновь. И еще раз. И еще. И еще.

И еще.

Еще.

И еще.

И еще много-много раз.

Пока все ее страхи не рассеялись.

Глава 41. Прощальное па оробевшей души

Воспоминания - жестокая вещь. Особенно такие, которые давно похоронены. Чем-то они напоминают утопленников: скрываются в глубинах памяти будто под толщей воды, но стоит потревожить поверхность, и тут же всплывают наружу - распухшие, бледные и пугающие.

Такие, каким предстал перед случайными наблюдателями городской чиновник Корбаш Талал.

Теперь Вирсамани знал достаточно, чтобы посмеяться от души: ведь были времена, когда его самого называли человеком без капли сострадания.

Не Дагал ли осуждал его за излишнюю жестокость в отношении ангела? Мертвого ангела, надо сказать! У живого вырезать кости было бы проблематично.

Тот самый Дагал, который бежал из сарая при виде крови. Тот самый…

- А ну-ка, - раздался голос у самого уха Вирсамани, - шагай отсюда.

Бывший капитан и несостоявшийся начальник тайной службы настолько погрузился в воспоминания, что едва не наткнулся на солдата в красном мундире.

- Давай, двигай, - повторил солдат, оживленно жестикулируя, как будто отгонял назойливое насекомое.

Наверняка солдат прятался в тени от дневной жары. По красному цвету лица и промокшему насквозь воротнику было видно, что ему очень жарко. Возможно, жара затуманила ему разум, иначе он не стал бы обращаться к кому-то похожему на Вирсамани так неуважительно.

Пока Вирсамани размышлял над ответом, служивый вышел из тени и шагнул прямо к нему. Рука его при этом не покидала рукояти меча.

Солдата звали Никам, и в последние несколько часов он был слишком усталым и раздраженным, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как одежда какого-то незнакомца.

Хватит с него сюрпризов! Мало того, что десятник оставил его здесь одного, присматривать за никому не нужной лавкой, так еще эта, легкая на первый взгляд работенка, оказалась не такой уж и простой…

Сначала Никам просто скучал, вспоминая рассказы солдат о том, что они видели внутри дома. А видели они многое. Например, человека, укутанного в кокон: запеленали словно младенца, только половина тела растворилась, как и не бывало. Потом оказалось, что через улочку, которую он должен был охранять, не ходят даже бродячие собаки. Солнце поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи попадали прямиком в узкое пространство между домами, которое тут же превратилось в дно раскаленной сковороды, из-за чего солдат был вынужден искать укрытие. Недолго думая, Никам приоткрыл дверь и ступил в спасительную прохладу лавки…

И в тот момент, когда это произошло, ему навстречу выбежал абсолютно безумный человек в одежде клирика. Он сбил Никама с ног и побежал дальше по улице, размахивая руками.

Солдат решил не докладывать об этом инциденте начальству. Вряд ли капитану понравится, что он заходил в лавку без спроса … Как и то, что он упустил возможного убийцу.

Никам поздновато сообразил, что незнакомец перед ним может иметь какое-то отношение к сбежавшему клирику, а то и вовсе к сотворившему все эти безумства хозяину лавки. А может это был сам хозяин? Кто знает…

Часто моргая на ярком свету, Никам двинулся на незнакомца. Ладони его предательски потели. Он вспомнил, как смеялись над ним девчонки, а приятели отказывались пожимать руку. Кому захочется прикасаться к такой потной ладони как у него? Впрочем, даже те, кто прикасался, тут же брезгливо вытирали руку об одежду. Некоторые и вовсе не заботились о том, что Никам это видел.

Получается, потные ладони подведут его и в этот раз? Он может выхватить меч, но тот выскользнет у него из руки и загрохочет по мостовой. А этот… убийца… Этот негодяй, засовывающий еще живых людей в коконы, не станет убивать его в ту же секунду. Увидев, что солдат лишился оружия, он сначала как следует посмеется и только затем всадит длинный кинжал Никаму в глотку.

Все это пронеслось в голове солдата за считанные мгновения, в течение которых он успел десять раз проклясть собственную никчемность. Ведь если бы он был на что-то годен, командир не оставил бы его охранять пустую улицу.

Впрочем, незнакомец пока не делал попыток напасть. Вместо этого он что-то говорил. До Никама не сразу дошел смысл его слов. Кажется, этот человек спрашивал направление. Как пройти на какую-то улицу. Значит, просто еще один заблудившийся. И все же странно, почему он появился именно сейчас. Ведь до сего момента не сказать, чтобы улица эта могла похвастаться многолюдностью.

Значит, этот тип оказался здесь не просто так, а с какой-то целью.

Целью?

Никам толком не знал, как обернуть свои сомнения в форму умозаключений, но это и не требовалось. Достаточно было задержать подозрительного человека, а там пусть разбирается начальство.

Думая обо всем этом, солдат ощутил, как его ладони становятся не просто влажными, а буквально мокрыми, однако не мог заставить себя вытереть их об одежду. Ведь этот человек сразу понял бы, что он нервничает. Или боится.

Вирсамани смотрел на нервного солдата. Видел, как он тянется к оружию, но на полпути его рука останавливается. Он не хотел причинять парню вред. Однако он должен был попасть внутрь лавки.

Вирсамани мог бы действовать силой, но вместо этого предпочел добиться желаемого хитростью. Он мягко взял солдата за руку.

- Вот что, - сказал Вирсамани - ты ведь здесь по распоряжению Дагала?

Спустя каких-то десять минут они вместе смялись, а Вирсамани продолжал рассказывать одну историю за другой. В самом начале он дал понять, что не просто знает Дагала, но и хорошо знаком с ним. Затем бывший капитан осторожно подбросил наживку: ему известно, как снискать расположение главы тайной службы. Мол, у парня есть все шансы на продвижение по службе, и единственное, что этому мешает – пара пустяков.

Все это очень нравилось Никаму, и уже пару минут спустя доверчивый солдат буквально сиял от восторга, но еще больше - от ощущения собственной важности. Вот оно: и ни потные ладони, ни общая неуклюжесть не помешают ему на пути к вершинам.

- Слушай, - сказал Вирсамани, - мне надо осмотреться в этой лавке. Недолго, буквально пару минут. Идет?

Солдат встрепенулся и внимательно посмотрел на стоявшего перед ним человека. На миг капитан подумал, что у него ничего не вышло, и придется все же убить этого человека, но неожиданно Никам улыбнулся и тряхнул головой в знак согласия.

- Да я, общем-то, не против. Только не трогай там ничего, иначе мне влетит.

Вирсамани выставил перед собой ладони в знак торжественного обещания, что ни к чему не прикоснется.

- И вот еще что, раз тебе так нужно попасть внутрь…

И Никам рассказал капитану историю об убежавшем клирике. О том, как он вошел в пустующую лавку, чтобы спастись от палящего солнца, и тут на него налетел тот тип.

- Подожди, как ты говоришь он выглядел?

Никам рассказал: грязный, безумный, в одежде клирика.

- Постой-ка, ты ведь не собираешься?..

Вирсамани опять выставил перед собой ладони в примирительном жесте.

- Ничего не трогать, ничего не брать, даже не дышать лишний раз, – произнес он так, словно давал клятву, – Только одним глазком взгляну, и все.

- Ну, пять минут у тебя есть, – подмигнул ему солдат.

- Управлюсь за две.

И он вошел внутрь лавки, радуясь прохладе и полумраку вокруг.

***

Первое, что бросилось в глаза – это полное отсутствие окон. Освещение было скудным, пара ламп тускло мерцали. Но даже их света хватало, чтобы разглядеть в мельчайших подробностях царивший вокруг хаос. Было трудно определить, какую именно степень беспорядка внесли городские стражи, но что-то подсказывало Вирсамани, что в этом месте всегда было так.

Десятки предметов были просто свалены в углах, рядом с кучами мусора, которые затвердели до прочности камня и давно слились с полом и стенами, кое-где став частью постройки. Еще больше предметов громоздилось на огромном столе и под ним, а кроме того, прислонены к стенам или даже подвешены к потолку.

Стол и стоящее рядом кресло наверняка были местом, где хозяин лавки встречал посетителей.

Вирсамани подошел ближе, разглядывая продавленную кожу кресла. Судя по вмятине, хозяин был человеком немалых габаритов.

Осторожно, чтобы не напороться на что-нибудь в полумраке, Вирсамани обошел стол. Хорошо было бы найти какие-либо бумаги, документы…

Огибая стол, Вирсамани обратил внимание на старую алебарду, лежавшую поперек дверного проема. К древку оружия привязана веревка. Конец веревки исчезал в темноте за дверью.

Вирсамани сосредоточился на столе. Как и все вокруг, он был буквально завален предметами - от самых мелких вроде монет и крошечных брошей, до вещей покрупнее - подсвечников, статуэток, шкатулок и прочего. Открыв наугад несколько из них, Вирсамани не обнаружил ничего кроме комков пыли и останков давно погибших насекомых. И, разумеется, ни листа бумаги. Ни клочка. Странно, ведь в лавке должен был вестись учет. Или дела шли настолько плохо, что любой учет казался бессмысленным?

Кое-что, впрочем, нашлось. На участке столешницы, каким-то чудом свободной от бесчисленных «сокровищ», Вирсамани увидел отличающиеся по цвету отметины.

Их оставили острым предметом наподобие ножа, как в той детской игре «в ножички», в которой нужно вонзить ножик в землю перед собой определенное число раз.

Разглядывая отметины, Вирсамани сдвинул в сторону несколько шкатулок, горку потемневших от времени монет, грязную оловянную кружку, и обнаружил под всем этим новые россыпи отметин.

Чутье подсказывало ему, что отметины на столешнице появились не просто так.

- Что все это значит?

Вирсамани прогулялся вглубь лавки. Здесь в беспорядке были свалены какие-то тряпки, старая одежда, части мебели. Не похоже, чтобы все это предназначалось на продажу. Скорее всего, это были личные вещи хозяина лавки. Похоже, он жил и работал одном и том же месте.

Вирсамани не особенно удивился. Ему самому иногда приходилось мечтать о кровати, теплой ванне и крыше над головой.

Кстати, о кровати. Если хозяин лавки и жил здесь (а все на это указывало), то в его распоряжении не было ни кровати, ни даже обеденного стола - если он не привык принимать пищу за столом, где встречал покупателей.

Тогда, может, он и спал в том кресле? Недаром оно выглядело таким продавленным.

Эта мысль показалась Вирсамани интересной.

В самом деле, способен ли кто-то отдыхать таким образом? Не просто пережить ночь-другую, скрючившись в неудобной позе, но жить так постоянно. Возможно, существуют животные, которые спят стоя или даже вниз головой, но капитан ни разу не слышал, чтобы люди спали так по собственному желанию.

- Интересно, интересно, - вновь пробормотал он, обходя лавку и осматривая хранившиеся здесь предметы.

Особенно его заинтересовала лежавшая поперек дверного проема алебарда.

Может, за ним он обнаружит спальню или даже кухню? Впрочем, и здесь капитана ждало разочарование. Взяв один из подсвечников и войдя в проем, он оказался на вершине мыльной лестницы, ведущей в подвал.

Вирсамани вернулся к столу, некоторое время задумчиво разглядывал отметины. Затем растопырил пальцы правой руки и поднес к столешнице.

Пальцы прогулялись по столу на манер краба. Каждый раз, ставя очередной палец, Вирсамани почти попадал на отметину.

Внезапно снаружи послышались голоса.

Говоривших было сразу несколько, и, судя по всему, они были настроены отнюдь не мирно.

Недолго думая, капитан задул огонь свечи и нырнул в темноту подвала.

***

Голоса стали ближе. Послышался скрип открываемой двери, шаги.

Звук, издаваемый подкованными кавалерийскими сапогами, невозможно было ни с чем спутать. Значит, офицеры. Судя по голосам, не менее трех. Широко распахнулась и ударилась о соседнюю стену дверь. Загремели подошвы.

Вирсамани решил пока не спускаться, и понаблюдать за новоприбывшими. Для этого он не стал плотно прикрывать дверь в подвал. В образовавшуюся щель было видно, как в лавку входят трое.

- А ты, - продолжал говорить один из них, обращаясь к кому-то снаружи, - Продолжай нести дежурство. С тобой позже разберутся.

Вирсамани понял, что офицер обращается к тому самому солдату, которого оставили стеречь лавку. Неужели о сбежавшем клирике стало известно?

Его и самого немало интересовало, что это был за человек и почему скрывался. Но еще больше - почему его не смог обнаружить отряд Дагала. Неужели, в этой скромной лавке есть где спрятаться? В основном помещении - точно нет. Даже если свалить в кучу все предметы и соорудить что-то наподобие баррикады.

Тогда - где? В подвале?

Вирсамани невольно обернулся и посмотрел назад. Теперь, когда дверь в подвал была прикрыта, перед ним лежала лишь сплошная стена тьмы. Спуститься кое-как на ощупь он еще сможет, но что будет ждать его там, внизу?

Раз наверху лавка, значит, подвал стал складом для товаров и вещей, которым не нашлось места в основном помещении? Не здесь ли прятался клирик?

Один из вошедших пнул стоящую на полу вазу, и она с грохотом покатилась по полу.

- Я тебя умоляю, нельзя потише? - сказал другой, - Голова раскалывается.

Офицеры, подумал Вирсамани. Всю ночь играли в карты и пили, а рано утром пришлось выдвигаться по делам.

- Да нет здесь никого…

Вирсамани видел, как воины не спеша обходят лавку, задерживаясь то у одного, то у другого предмета. Внезапно он вспомнил, что у входа в подвал по-прежнему осталась лежать алебарда с привязанной к ней веревкой.

Если они заметят алебарду, то непременно заглянут и в подвал. А это значило, что у Вирсамани не было шансов спрятаться.

Бежать сейчас? Ринуться напролом?

Было бы глупо думать, что он способен противостоять троим хорошо подготовленным офицерам. При самом оптимистичном раскладе его просто скрутят здесь же, на полу. А в худшем - какой-нибудь еще не отошедший от ночной пьянки офицер просто прирежет его.

Оставалось одно - ждать и надеяться, что офицеры окажутся слишком ленивыми, чтобы заглянуть в каждый уголок.

- Нет здесь никого, - донеслось до слуха Вирсамани.

Говорившего он не видел, поскольку в этот момент все трое направились в дальний конец лавки, где был навален мусор.

«Личные апартаменты хозяина», так это называл про себя Вирсамани.

Что-то громыхнуло, затем раздался звук бьющегося стекла, и кто-то произнес совершенно спокойным тоном: «осторожнее».

- Да никого здесь нет, - повторил другой голос вслед за первым.

- Уж точно.

Похоже, эти офицеры не горели желанием заниматься поисками не пойми чего. Гораздо сильнее им хотелось вернуться к своей неоконченной партии в карты и выпивке… В конце концов, на улице такая жара.

Внезапно Вирсамани отшатнулся, да так, что потерял равновесие и едва не полетел вниз. Один из офицеров прошел буквально у самой двери, слегка задев ее плечом. Стоило ему слегка повернуть голову, и тогда...

- Ну все, пошли отсюда. Здесь нам делать нечего.

Вслед за первым мимо двери в подвал прошли еще двое, и Вирсамани возблагодарил всех богов, которых только знал, что никто из них не посмотрел вниз.

Один за другим офицеры покинули лавку. Снаружи раздались взрывы хохота.

- Бог мой, прекрати уже вытирать руки об мундир!

Насчет рук Вирсамани не совсем понял, но догадался, что офицеры обращаются к солдату. Тот что-то отвечал. Четко, по-уставному. И опять взрывы хохота. На сей раз они звучали как будто дальше.

Наконец Вирсамани смог перевести дух. Он толкнул дверь. Алебарда так и осталась лежать перед входом, идущая от нее веревка спускалась по ступеням и уходила дальше…

Неожиданно в лавку ворвался его недавний собеседник: глаза выпучены, лицо багровое, и вовсе не из-за нестерпимой жары.

- Всевоплощенный! - Затараторил он чересчур громко и Вирсамани пришлось осадить его жестом руки: те офицеры могли отъехать не слишком далеко.

- Тебя едва не поймали!

Вирсамани бросил взгляд через плечо, на веревку, уходящую в темноту подвала. Спускаться не хотелось. Внезапно ему вспомнилось то чувство, которое он испытал, когда офицеры вошли в лавку: как будто он заперт в ловушке, и бежать уже некуда. Повторять это неприятное ощущение не хотелось. За свою жизнь капитан побывал в десятках различных ситуаций, однако больше всего не любил чувствовать себя прижатым к стенке - вот как недавно.

- На этом все! Хватит! - Продолжал яриться солдат, - Экскурсия окончена!

Вирсамани хотел сказать, что так называемая «экскурсия» закончится, когда он сам решит, однако внезапно понял, что ему не хочется спускаться в подвал.

- Я сказал: ВЫМЕТАЙСЯ. Ох, зря я тебя впустил.

Вирсамани только сокрушенно покачал головой.

- Ну ладно, сказал он, - в конце концов ведь никто не хочет проблем, так?

Никаму этот человек не нравился. Из-за него он нервничал. И как он мог впустить этого типа в лавку, которую обязан был охранять? Вот глупец! Больше он не позволит морочить себе голову.

- ПОШЕЛ ВОН!

Подкрепляя свои слова действиями, Никам шагнул к Вирсамани, взял его за одежду и попытался подтолкнуть к выходу.

Вирсамани стремительно нагнулся, как будто в попытке схватить оброненный предмет, и тут же выпрямился. Никам отшатнулся. Немного постоял, тряся головой, сделал несколько шагов, наткнулся на стол, развернулся кругом и тяжело осел на пол. Из его глазницы торчала дудочка-колосник.

В предсмертной судороге тело солдата изогнулось, изо рта вырвался то ли кашель, то ли предсмертный хрип, а с конца дудочки вверх поднялся небольшой фонтанчик крови.

В следующую секунду тело обмякло.

Вирсамани нагнулся и одним движением вырвал инструмент из раны, прервав излияние жуткого фонтанчика. Пожалуй, впервые ему было жаль содеянного. Ведь он не намеревался убивать этого парня. Капитан тряхнул дудочкой и воздух взвилась стайка рубиновых капель. Часть упала на мундир, мгновенно затерявшись на красном цвете ткани.

***

Те солдаты появились в лавке не просто так и совсем не для того, чтобы проверить, как несет караул тот юнец. Однако они ничего не искали, не переворачивали все вверх дном, не осматривали вещи, даже не заглянули в стол. Вошли, вышли. Словно бы для того, чтобы убедиться в каких-то своих подозрениях.

К счастью, Вирсамани в казармах хорошо знали. И не только городские стражи - бывшие вояки, но и «красные мундиры», представители личной охраны номарха. Ведь предполагалось, что сразу после войны Вирсамани возьмет их под свое начало. Однако после происшествия с ангелом он навсегда лишился доверия номарха.

В казармах Вирсамани сразу повстречался с нужными людьми. Выспрашивать пришлось аккуратно, поскольку он не знал, кому можно доверять, а кого стоило поостеречься. Пару раз он натыкался на глухую стену молчания: видимо, кое-кто еще помнил то авантюру с ангелом. А может, просто замечали торчащую у него из-за голенища дудочку и вспоминали что послужило для нее материалом.

И все же он не встретил не слишком много знакомых лиц, если не брать в расчет тех троих офицеров, что едва не застали его в лавке. Теперь все трое выходили из офицерской столовой.

Вирсамани знал, что и здесь не узнает ничего нового, кроме того, что уже ему было известно. Что в крипте, где убили оракула, был еще кто-то, и этим кем-то, похоже, являлся сын номарха. По крайней мере, его видели выходящим за ворота сразу после бойни, разразившейся в принципальском дворце.

Впрочем, Вирсамани также знал, что, искупавшись в канале, Спитамен направился в лавку старьевщика (зачем?), а уже после этого оказался во дворце принципала. Но попал он туда не в одиночку, не по ошибке, и даже не по собственной воле. Его туда привезли старые знакомые Вирсамани - Анабас и Сур.

Анабас и Сур - эта неразлучная парочка. Толстый, крепкий деревенский парень Анабас и тощий словно жердь манерный Сур. Трудно было представить более неподходящих друг другу людей. Один - задумчивый, медлительный, умеющий находить хорошее в мелочах и довольствоваться малым, второй - злорадный и насмешливый, настоящий кладезь едких острот.

В армию один и другой попали разными путями так же по-разному покинули ее. Анабас - в результате ранения; Сур же дождался окончания срока службы и тут же записался в «красные мундиры». Позже к нему присоединился и успешно поправившийся Анабас.

Очень скоро оба стали выполнять для Дагала наиболее важные поручения. Вирсамани подозревал, что одним из них были поиски сына номарха. Именно поэтому его повезли не в городскую тюрьму, где возможность столкновения с кем-то из знати для благородного узника была бы почти стопроцентной (пойдут разговоры, а этого нельзя допускать), а во дворец принципала. По несчастливой случайности именно в этот момент там разыгрались другие события.

Теория звучала вполне правдоподобно.

Что ж, решил Вирсамани самое время наведаться во дворец. Несколько последних часов он практически повторял маршрут Спитамена, так почему бы не побывать и в этом замечательном месте?

***

Во дворце продолжался ремонт. Ворота оказались заперты, невзирая на то, что почти все время туда-сюда сновали тележки с камнями и песком. Один из приставленных ко входу батраков впустил Вирсамани внутрь и рассказал, что запереть ворота приказал клирик Ноктавидант.

- Ну а теперь, наверное, уже наш принципал, - добавил он, покачивая головой.

И видя по лицу капитана, что тот ничего не понял, добавил:

- Даст Всевоплощенный, станет новым принципалом. Старого-то мы потеряли.

По тону батрака было трудно понять, какие именно чувства он испытывает. В любом случае «потеряли» - было не совсем точным словом. Однако Вирсамани кивнул с серьезным видом, как будто не меньше других переживал за религиозную жизнь города.

По его мнению город все меньше и меньше нуждался в двух правителях сразу - светском и религиозном. Находившись в поисках согласия между мирской и религиозной властью жители города установили такие порядки много столетий назад, но сейчас это обстоятельство скорее не объединяло, а разделяло их.

Номарх уже обзавелся своей небольшой армией – «красными мундирами», что же будет, когда его примеру последует принципал? Конечно, речь не шла об армии священнослужителей или готовых на все отрядах миссионеров. При наличии денег и влияния, любой мог сколотить боеспособное войско из желающих подзаработать головорезов.

Пока же Вирсамани видел, как принципал (правда, уже мертвый), стремится превзойти номарха в пышности дворца - именно ради этого и затевалось строительство.

Мимо проехала груженая тяжелыми строительными блоками телега. Пара волов едва тянули неимоверный вес.

Интересно, подумал капитан, каким образом такие блоки поднимают на высоту, и тут же нашел ответ: строительные краны, с помощью тросов поднимали тяжело груженные платформы. Иногда на таких платформах вверх взмывали и рабочие. Издали это выглядело странно даже немного пугающе, однако приблизившись, Вирсамани обнаружил, что ничего невероятного в механизмах нет: использовались все те же зубчатые колеса, металл, дерево.

Наверняка он был единственным, кто производил впечатление праздно слоняющегося человека, тем и привлекал внимание. Очень скоро его заметил человек в одежде священнослужителя, который распоряжался рабочими. Странно было видеть служителя вне стен церкви, не за кафедрой или у алтаря, а рядом с обычными работягами. Сутана его была такой же пыльной, как и их рабочая одежда, а на одной руке красовалась грязная повязка - свидетельство недавней травмы.

- Эм… простите, - сказал служитель, подходя ближе и окидывая Вирсамани взглядом.

Вирсамани этот взгляд не понравился. В нем было не только оценивание, но и быстро мелькнувшее превосходство.

Еще один повод не доверять святошам, подумал капитан и вновь утвердился в мысли, что существование двойной власти когда-нибудь поставит Завораш на грань войны - нужно только подождать, пока номарх и принципал (кем бы ни был новый), не накопят достаточно сил.

Вирсамани не стал ничего отвечать. Задерживаться он тоже не стал, а развернулся и направился в сторону дворца.

- Простите, - раздалось сзади, уже громче.

Вирсамани ускорил шаг, обошел гору песка, пропетлял между несколькими мусорными кучами. Наконец он оказался за остатками уже почти разобранной стены.

Камни, из которых она состояла, выглядели так, будто их обглодали, а затем сунули в печь для обжига. Часть из них потрескалась от нестерпимого жара, другая часть выглядела так, будто была полита застывшим карамельным сиропом.

Температура, догадался Вирсамани. Температура было такой, что даже камень плавился.

- Эй, господин! - Раздалось сзади.

Вирсамани лишь ускорил шаг.

- ЭЙ, ТЫ!...

И затем:

- СТОЙ!

Вирсамани побежал. Он как раз обогнул угол дворца и оказался в полутемной галерее, где справа была стена с рядом узких витражных окон, слева - позеленевшие от времени колонны, а сверху нависал второй этаж. Теперь Вирсамани почти бежал, одновременно поглядывая вправо.

Вот оно! Дверь!

Он без лишних раздумий врезался в потемневшее от времени дерево. Дверь распахнулась, и Вирсамани буквально влетел внутрь, не забыв при этом захлопнуть створку за собой. Преследовавший его священник в этот момент только огибал здание и не видел, куда подевался капитан.

Оказавшись в относительной безопасности, Вирсамани огляделся. Впереди лежал узкий коридорчик, заканчивающийся точно такой же дверью, как и та, через которую он вошел. Действовать нужно было осторожно - все же он находился во дворце принципала. Вирсамани лишь надеялся, что тот священник не поднимет солдат по тревоге, а если это и произойдет, то сам он будет уже далеко.

За новой дверью обнаружился еще один коридор. Теперь он явно уходил под уклон. Вирсамани принюхался. До него донесся запах готовящейся еды. Значит, поблизости была кухня. Вряд ли та самая, где готовили еду принципалу и прочим иерархам. Скорее, здесь кашеварили для охраны, младших послушников и трудящихся на строительстве батраков.

Вскоре Вирсамани убедился в собственной правоте. Запах еды был хоть и приятным, но слишком простым, резким, сверх меры наполненным ароматом приправ. Обилие приправ наверняка было призвано скрыть возможный запах не совсем свежего мяса или замаскировать пресный вкус овощей.

Вторую дверь Вирсамани открыл уже осторожнее. За ней действительно казалась кухня. Внутри было жарко. В огромных котлах готовилась пища, тускло поблескивала медь развешанной по стенам посуды. Запах, жар и царивший внутри образцовый порядок напоминали ему одну их тех кухонь, где кормились члены его отряда.

Никаких солдат поблизости не было.

Вирсамани пересек кухню, захватив со стола пару яблок. Одно он сунул в карман, другое надкусил и принялся жевать, только сейчас поняв, насколько голоден.

Так, с яблоком в руке, он направился к третьей двери, которая вела из кухни куда-то еще. Таиться особого смысла не было: капитан был уверен, что посторонних в замке сейчас столько, что появление еще одного незнакомца ни у кого не вызовет подозрений.

Итак, вновь дверь и вновь коридор.

Сколько же в этом дворце дверей и скрывающихся за ними коридоров? Настоящий лабиринт...

Вряд ли кто-то, оказавшийся здесь впервые, будет способен быстро отыскать нужный маршрут.

Как же тогда Спитамен успел убить принципала, затем оракула, нескольких охранников, двух стражей из числа красномундирников, а затем спокойно уйти?

Конечно, Вирсамани верил в совпадения и удачу... Но, чтобы настолько... Нет, никому не могло так везти. Либо Спитамену помогли (в чем Вирсамани сомневался, ведь тогда придется признать, что сын Арзименды Нивиля все же был кровожадным убийцей), либо номарший отпрыск действительно оказался здесь случайно, стал свидетелем происходящего, испугался и бежал.

Тоннель ощутимо шел под уклон. Сколько здесь градусов? Вирсамани был не силен в математике, но неплохо разбирался в военном деле и тактике, а поэтому определил, что если и дальше угол будет таким же, то очень скоро впереди покажутся самые темные, самые глубокие казематы принципальского дворца.

Интересно, какие секреты они хранят? Здешние стены видели явно не одну смерть, в том числе и среди высших иерархов церкви. Вирсамани просто не верил, что в среде облеченных властью и влиянием клириков нет междоусобных войн и подковерной борьбы. Так что же мешает им использовать кинжал и яд? Вера во Всевоплощенного? Пффф... Капитан был уверен, что клирики, включая самого принципала, не более набожны, чем он сам.

Впереди показалась очередная дверь. В полумраке она казалась багровой и отливала странным восковым блеском. Как будто ее и в самом деле отлили из многократно переплавленных восковых свечей и сургучных печатей.

Возможно, будь у него в руках фонарь, он увидел бы на поверхности двери едва заметную рябь, как будто кто-то невидимый дул на кровавую лужу. На самом деле это были тысячи, сотни тысяч кропотливо вырезанных символов, складывающихся в длинные предложения без знаков препинания и абзацев. Просто сплошной текст – как будто его записали вслед за кем-то, кто говорил часами на одном дыхании. В этот момент, в точности как клирик, спускавшийся сюда недавно, Вирсамани подумал о том, что дверь выглядит так, будто ее вырезали из целого куска запекшейся крови.

Дверь поддалась на удивление легко - достаточно было просто толкнуть. Не колеблясь ни минуты, Вирсамани переступил порог и шагнул в крипту.

Глава 42. Смирение побежденных

Совершенно случайно Спитамен узнал название городишки, куда их привезли: Рекаим. А может быть, Никаим? Впрочем, особой разницы не было. Грязные улицы Рекаима-Никаима должны были стать последним, что увидят отпрыск аристократического рода (а ныне опасный преступник, на совести которого было убийство беззащитной женщины) и богомерзкий модификант.

В прошлый раз осужденный умирал восемнадцать минут, говорили в толпе. Спитамен уже знал, что здешний палач был совсем никчемным. Невзирая на то, что он повесил за свою жизнь не один десяток людей, мало-мальски прилично исполнять свою работу он так и не научился. Чего стоил тот факт, что люк, в который проваливались осужденные с петлей на шее, был слишком узким. Падая, несчастные разбивали в кровь губы и носы. Шершавые доски пола уродовали лица приговоренных до неузнаваемости. Несчастные умирали бесславно, но похоже именно такие зрелища были в ходу среди здешней публики.

Спитамен видел, как к месту будущей казни стягивались горожане. Ушлые букмекеры принимали ставки: кто из двоих дольше продержится в петле: человек или модификант, не порвется ли ненароком веревка и так далее. Женщины уже мысленно делили одежду мертвецов: считалось, что забрать что-нибудь с трупа висельника - к большой удаче.

Внезапно в толпе мелькнуло знакомое лицо. Спитамен увидел клерка - того самого, который предложил ему ту работу. Клерк выглядел порядком потрепанным: губы разбиты, одна скула раздулась, под глазами синяки. Во рту у него не хватало зубов, которые некоторое время назад там явно были. Спитамен видел это ясно и четко, поскольку клерк улыбался во весь рот. Это было странно вдвойне, поскольку десны еще кровоточили.

А ведь ему должно быть чертовски больно. Станешь здесь улыбаться...

Впрочем, наверняка было что-то, что необычайно радовало бедолагу...

Только несколько минут спустя Спитамен догадался, что клерк был здесь из-за него. При нем не было ни маленького столика, ни письменных принадлежностей, ни огромной книги, куда он вписывал сведения о работниках. Клерк пришел поглазеть на его казнь.

Возница направил телегу прямиком к эшафоту. Никакого суда и разбирательства: в этом Рекаиме не любили затягивать с правосудием.

Все время, пока Спитамен смотрел по сторонам, модификант оставался безучастен. Он смотрел в другую сторону и кажется, вовсе не замечал летящих в него гнилых фруктов, плевков и ругательств.

Там, в лавке, Рашка выглядел пугающе... Теперь ощущение опасности рассеялось. Модификант он или нет, но перед Спитаменом находился некто, смиренно принявший свою судьбу.

Впрочем, и это продлилось недолго. Вскоре паук вновь стал ругаться, проклинать все вокруг, биться о прутья клетки и плевать в охранников. Те не замедлили ответить взаимностью. В модификанта полетели не только гнилые фрукты и хилые плевки, а настоящие дубинки.

Уже было понятно, что бить в полную силу, с размаху, у охранников не получится: мешали прутья клетки. Получалось только колоть дубинками, нанося короткие тычки. В какой-то момент модификант перехватил одну дубинку и резко дернул на себя. Человеку с другого конца не повезло - на его руку был накинут кожаный ремешок, которым дубинка цеплялась к запястью. От удара о прутья у охранника расплющило нос и губы. Лицо оказалось зажато между прутьями клетки.

В толпе заулюлюкали, захлопали, некоторые принялись подбадривать находчивого узника. Похоже, решил Спитамен, им все равно, на чьи страдания смотреть - будут охранники истязать преступника или наоборот - веселье обеспечено как в первом, так и во втором случае.

Очень скоро паука избивали уже со всех сторон - четверо или пятеро крестьян резво орудовали дубинками. Еще двое тянули своего товарища за ноги, однако того никак не получалось оторвать от клетки.

Хотя удары и сыпались на паука со всех сторон, было видно, что несчастному охраннику повезло меньше, чем кому-либо: того и гляди его грозило разорвать пополам. Спитамен видел, как треснули швы одежды, как сквозь образовавшуюся дыру протянулись нитки, и представил себе, что примерно так же будет рваться кожа, обнажая нити сухожилий и волокна нервов.

От веса взобравшихся на нее людей телега начала заваливаться на бок. Вместе с ней накренились и обе клетки. До этого Спитамен не обращал внимания, как они закреплены к полу телеги. Теперь он увидел, что с четырех сторон каждую клетку держат болты, шляпки которых были размером с монету. Впрочем, даже они не могли выдержать такой нагрузки. Два из четырех болтов Спитаменовой клетки ослабли и шляпки на них теперь сидели неплотно. То же самое касалось и клетки модификанта.

Кричали не только из толпы и не только охранники, беспощадно охаживающие паука дубинками, но и их несчастный товарищ. Кровь теперь лилась не только у него из носа и разбитых губ, но и из глаз, а также из ушей. А паук тем временем продолжал тянуть. Лицо стража продавливалось сквозь прутья клетки. Голова его, не вмещавшаяся между прутьями, сплющилась, вытянулась сверху до низу словно баклажан. Кожа потемнела, налилась багровым, а потом и фиолетовым, из-за чего сходство с баклажаном только усилилось.

- Руку! Он оторвет ему руку! - кричали стражи.

- Бей, бей сильнее! По рукам бей!

- Принесите кто-нибудь меч!

У этих людей - по сути дела крестьян, отродясь не водилось мечей. Возможно, были ножи, которыми можно было «привести в чувство» разбушевавшегося модификанта, однако они были коротковаты, да и кому теперь захотелось бы сунуть в клетку руку?

Тем временем телега наклонилась еще больше.

Спитамен видел, как поддался сначала один болт, потом другой. Вся конструкция затрещала и пошатнулась. Однако похоже, этого никто не заметил. Как никто не заметил и того, несчастный, которого паук продолжал тянуть за руку, оставил сопротивление и теперь просто хрипел, закатив налитые кровью глаза.

Впряженные в телегу лошади оглушительно ржали. Когда телега начала заваливаться на бок, их тоже потянуло в сторону.

Первой сорвало клетку, где сидел паук. Она кувыркнулась, попутно придавив одного или двух охранников, и тяжело рухнула в грязь. Потерявшую равновесие телегу подбросило вверх. Спитамен неожиданно оказался на земле. Вот он лежит на грязной, смешанной с шелухой и пропитанной многочисленными плевками земле, а сверху нависает то, что осталось от телеги. Единственное, что не дает всему этому рухнуть и придавить его насмерть – это прутья клетки. Некоторые погнулись, другие сломались, однако основная их масса выстояла и сейчас играла роль подпорок. Сломайся она - и поминай как звали.

Рядом кто-то кричал. Другой голос всхлипывал.

Сквозь туман Спитамен разглядел очертания людей: тени метались на ярком дневном свету словно попавшие в огонь светильника мотыльки. Затем рядом что-то шлепнулось с характерным влажным звуком.

Это была голова того самого человека, которого паук пытался втянуть в клетку. Голова была отделена от тела. Сухожилия и обрывки вен свисали с неровного обрубка чудовищной бахромой. Из обоих глаз вытекло по кровавой слезинке. На переносице они слились в одну большую каплю. Спитамен увидел в ней свое отражение. Отвернулся; не хотелось видеть собственный испуганный взгляд.

Спустя несколько мгновений, когда он вновь посмотрел на несчастного перед собой, глаза того были закрыты, а капля крови упала, впитавшись в землю без малейшего следа.

***

Дагал наблюдал за происходящим с безразличным спокойствием. Покинув лавку с оружием, он прогулялся по рынку, разглядывая цветные и красочные палатки, выставленные в них товары, но больше всего - людей.

Кто-то отводил взгляд, отворачивался, кто-то обходил Дагала стороной, а кто-то и вовсе переходил на другую сторону, в другой ряд, делая вид, будто его заинтересовало что-то из выставленных там товаров. Немногие узнавали главу тайной службы. Еще меньше - почти никто, - не признал в нем капитана. И уж совсем никто не догадывался, что перед ним самозванец. Паразит, захвативший тело, которое никогда ему не принадлежало.

Двигаясь вдоль торговых рядов, Ош в обличье Дагала подхватил с одного из прилавков горсть вишен, с другого - пару спелых слив. Вкус первых ему не понравился, к тому же он едва не лишился зубов, случайно раскусив косточку. Сливы он ел уже осторожнее, а косточки бросил под ноги.

Телега с пленниками уже была на рыночной площади. Узники сидели в металлических клетках, по раздельности, и их сопровождало полдюжины вооруженных дубинками крестьян.

Молодой не интересовал Оша, хотя он и знал: того, в чьем теле он обосновался - Дагала, послали именно затем, чтобы разыскать и вернуть этого человека. Гораздо интереснее был второй субъект - даже не совсем человек, как понял Ош еще раньше.

В отличие от первого, он был куда более опасным, более сильным, более быстрым, а кроме того, несравнимо более живучим. Паразит, который лишь в общих чертах помнил жизнь в прежних телах, решил, что никогда до этого не встречал настолько совершенного организма. Еще в лавке, едва ощутив присутствие таинственного существа, Ош пожелал заполучить его тело.

Пожалуй, стечение обстоятельств, в результате которого модификанта изловили и доставили практически ему в руки, следовало считать удачей… По крайней мере Ошу не придется гоняться за нужным телом по окрестным дорогам и мелким городкам. Да и искать способ, как забрать узника вряд ли придется. Эти крестьяне сами отдадут его, ведь власть номарха распространяется и сюда, а следовательно, здесь властны и представители его тайной службы… Разумеется, все это могло бы сработать при условии, что напуганные селяне не вздернут разбушевавшегося паука сию же минуту.

Дагал как раз доедал последнюю сливу, когда модификант решил устроить неприятности своим тюремщикам. С площади послышались крики. Народ, и без этого достаточно привлеченный возможностью поглазеть на казнь (двойную!), заинтересовался еще больше.

Люди потянулись к отмеченному флажками месту. Под ними была установлена виселица. А рядом…

Дагал успел застать лишь тот момент, когда телега перевернулась, обе клетки с пленниками съехали вниз, а затем их накрыло второй частью телеги. Люди кричали. Кого-то наверняка придавило насмерть, кого-то ранило. Сами пленники, похоже, не пострадали, поскольку их защитили металлические прутья клетки. Странное дело, но на помощь никто не спешил. Наверняка здешним зевакам не хотелось повторить судьбу бедолаги, которого паук буквально разорвал на части.

Вот он – шанс для Оша!

Удивительно, но зеваки, всего пару минут назад спешившие поглазеть на расправу, теперь бежали кто куда. В мгновение ока площадь опустела. Скорее всего, не полностью – в закоулках и темных углах наверняка укрылись невидимые наблюдатели, однако Оша это мало волновало. Как и то, что некоторые из охранников, сопровождавших модификанта, не просто выжили под обломками завалившейся телеги, а оказались в состоянии стоять на ногах.

Кажется, они вполне пришли в себя и готовы были убить модификанта и второго преступника в их же клетках.

К ним Дагал и направился.

Ближе всего к нему оказался дюжий мужик с лысой головой и покрытыми шрамами руками. Возможно, бывший воин, на склоне лет решивший стать крестьянином. В руке у него был нож. Невзирая на то, что он едва выбрался из-под рухнувшей телеги и стоял, оглушенный, оружие он держал уверенно.

- Эй, ну-ка осади, - видя приближающегося Дагала, он вытянул руку.

В этот момент из-под груды того, во что превратилась телега, показались его товарищи.

Все они тяжело дышали, на лицах подсыхала кровавая корка. Один, второй, потом еще двое. Тот, что обратился к нему первым, сплюнул кровь и погрозил Дагалу. Еще двое просто стояли и смотрели на начальника тайной службы.

Все было понятно без слов. Угрюмые взгляды были тому подтверждением. Дагалу ничего не оставалось, как ретироваться.

***

Завидев незнакомца, уверенно направлявшегося к телеге и охранникам, паук заинтересовался. Второй пленник тоже подтянулся насколько это было возможно в своей клетке и обхватил прутья обеими руками так, словно хотел выбраться в узкую щель.

Лошади бешено ржали, силясь подняться с земли, кто-то из местных уже спешил на помощь. Осмелевшие зеваки медленно возвращались на прежние места, недоумевая: и что могло их так напугать? При этом почти все они старались не смотреть в сторону окровавленного и обезумевшего модификанта. И уж точно никто не поглядывал в сторону виселицы, где на легком ветру покачивались две готовые петли.

Глава 43. Я мертв так давно, что даже не могу вспомнить

Издали могло показаться, что одно из чудовищных тел-манекенов ожило. Тощая фигура буквально ввалилась в полутемный зал, где находился Бригадир, попутно опрокинув несколько изваяний, упавших на пол со звуком пустого сосуда. Некоторые разбились как самые настоящие керамические сосуды. Их прокрытые лаком черепа треснули и разлетелись на многочисленные осколки. Руки покрылись паутинами трещин, так, словно их обладатели сошли с полотен многовековой давности, на которых давно потрескалась краска, образовались пятна, проеденные молью дыры и червоточины.

На мгновение Бригадир оцепенел. Не испугался, нет, хотя в такой ситуации это было бы более подходящей реакцией. Вместо этого он просто стоял и смотрел, как темная фигура ковыляет к нему из другого конца зала.

Все происходило в полной тишине, что лишь усиливал чувство обуявшей его тревоги; Бригадир напряг слух, но все, что он смог услышать – это шарканье подошв мертвеца о неровный пол.

Он уже и не думал, что что-то будет способно напугать его… до такой степени.

Но самое жуткое было впереди.

Внезапно мертвец застонал, сделал еще несколько шагов по направлению к Бригадиру… И буквально рухнул Аркануму в объятья.

***

Назвать хрупким или слабым Бригадира было нельзя. Годы тяжелой работы укрепили его тело. Незнакомец же оказался легким, будто бумажным. Он не был настоящим ангелом - иначе Арканум видел бы крылья. Однако он не помнил его и среди бескрылых... Разве что черты лица, сейчас осунувшиеся и болезненные напоминали ему кого-то. Однако самым неожиданным оказалось то, что незнакомец был ранен. Прикоснувшись к нему, Арканум почувствовал на руках липкую субстанцию. К сожалению, он слишком хорошо знал, что это. Среди не-ангелов постоянно случались ранения, травмы и даже смерти, поэтому он мгновенно понял: кровь. Затмивший собою специфическую вонь склепа железистый запах подтвердил это. Затем пальцы Бригадира коснулись спины ангела и нащупали две раны, расположенные симметрично. Стоило Аркануму коснуться их, и незнакомец застонал.

До этого Бригадир слышал только о тех случаях, когда крылья у ангелов удаляли в младенчестве (как, например, ему самому). Однако ему никогда прежде не доводилось слышать, чтобы кого-то лишали ангельских атрибутов в зрелом возрасте. Тем не менее раны указывали именно на это.

Каким должно быть преступление, чтобы ангела вычеркнули из ангельских рядов? Немыслимо, невероятно...

Бригадир всмотрелся в черты ангела. В них было что-то знакомое, смутно узнаваемое... Он осторожно повернул голову ангела так, чтобы на нее падало немного света, стер с лица кровь... И буквально ахнул от удивления.

Кенобия.

Пропавший брат Тисонги.

Оба ангела были не похожи на типичных крылатых. Они интересовались жизнью бескрылых и пытались понять, что не так с устройством мира.

Вначале судьба привела Кенобию к Аркануму. Затем ангел организовал хитрый трюк с неведомой ранее «красной пылью» для того, чтобы привлечь на свою сторону брата. Кенобия знал, что любопытство возьмет верх и брат отправится на поиски «красной пыли» в единственное место, где можно было отыскать нечто подобное - на Окраину. С тех пор прошло не так много времени, однако казалось, миновала целая жизнь. Исчез и появился сам Кенобия, сгинул в бездне и скорее всего разбился о земную твердь Тисонга.

Разумеется, никто не смог бы лишить ангела его божественных крыльев иначе чем по вердикту суда. А судьи могли принять такое решение лишь в том случае, если преступление было слишком серьезным, а вина обвиняемого полностью доказана. Но даже тогда лишение крыльев было бы равносильно лишению жизни, а смертные казни в отношении ангельской аристократии не практиковались десятки лет, со времен большой войны на небесах.

Кровь покрывала все тело ангела, лишь кое-где сквозь темные пятна проглядывала белая кожа.

Бригадир еще раз осмотрелся.

Зал, наполненный мертвецами.

Темнота.

Впереди - вход в другое помещение, или скорее, в другую такую же пещеру. Однако Кенобия явился оттуда, а значит, другого выхода он не нашел.

Или не искал?

А сам Бригадир - искал? Может, стоило осмотреться?

Ангел тяжело дышал, глаза его были полуприкрыты. Сквозь щель между нижним и верхним веками был виден черный полумесяц - глаза у ангелов не имели ни белков, ни радужки.

Очевидно, несколько шагов стоили Кенобии последних сил. Бригадир осторожно опустил тело ангела на землю.

Внезапно земля под ногами задрожала. Несколько фигур рядом упало и разбилось. Из расколотых черепов принялась вытекать густая черная жижа. Остров опять лихорадило.

Арканум подхватил ангела на руки и устремился к выходу из страшной пещеры. Нужно было торопиться.

***

Любознательность. Вот чего не хватало ангелам - любознательности. Когда ты способен просто взять все что угодно из сновидения, перенеся это из мира снов в реальность, исследование окружающего мира становится не таким уж важным. Да и каким он был, этот мир? Небольшой остров, дрейфующий в небесах.

Арканум понимал, что и сам не отличается особенной жаждой знаний. Его мир не распространялся даже на известный ему Небесный остров, а ограничивался крохотным клочком земли на окраине.

Разумеется, все это было до того, как ему стало известно о существовании Нижней земли. Но даже тогда вниз его гнал не интерес исследователя, не желание разоблачить верхушку ангельской элиты, устроившую все так несправедливо, а скорее, стремление доказать окружающим бескрылым: он способен на большее.

Возможно, остальные не-ангелы посчитали, что тем самым он хочет возвыситься?

Если бы он мог что-то изменить.

Очень скоро, преодолев два десятка саженей сначала между мертвецов, петляя так, чтобы не задевать их, а затем по темному узкому коридору, больше напоминающему лаз, Бригадир понял, что устал. Однако ангела бросить он не мог.

Почву под ногами продолжало трясти словно человека в лихорадке. Интересно, что впервые за множество лет, проведенных на острове, Бригадир думал о нем как о живом существе. Может быть потому, что сам он в этот момент находился внутри этого существа. В его брюхе. В его внутренностях.

Ему предстояло найти выход и вытащить раненого ангела, хотя Аракнум и не представлял, что станет делать дальше. В какой-то момент он осознал, что произошедшее с Кенобией было его виной. Ответственность лежала на нем и за случившееся с Тисонгой… Во время последнего, наиболее сильного толчка, который свалил сразу десять-пятнадцать мертвецов, Бригадир вспомнил, что примерно такой же силы было землетрясение, когда сорвало лебедку…

Впрочем, Бригадир считал, что судьба всегда дает второй шанс. И наверняка таким «вторым шансом» было то, что он наткнулся на того, кому задолжал, здесь, среди мертвецов и теней, в тишине склепа, наполненного телами бескрылых ангелов.

***

Кенобии грезились движущиеся платформы, как те, на которой он совершил путешествие внутри Дома ремесленников сна.

Одни двигались вверх, другие – вниз. Третьи перемещались горизонтально, четвертые летали кругами как будто в некоем механическом вальсе. Были и такие, что просто висели в воздухе.

На этот раз Кенобия не осознавал, что спит – в отличие от многих предыдущих, когда учился мастерству переноса объектов из мира снов в материальный мир. А без этого знания сон невозможно контролировать. Наверняка, здесь имелась какая-то связь с отсутствием крыльев, ведь среди бескрылых не существовало ни единого хватателя.

Провожая проплывающие мимо платформы, Кенобия уловил краем глаза движение. В следующее мгновение его коснулась чья-то рука. Цепкие пальцы сжали предплечье, сильно, до боли. Их по-птичьему острые коготки впились в плоть, протыкая кожу, мышцы, грозя добраться до костей.

Кенобия попытался вырваться, но незнакомец, кем бы они ни был, держал крепко. И как это часто бывает во снах, только теперь ангел обратил внимание на лицо того, кто стоял перед ним.

Лица у незнакомца не было.

Вместо него в воздухе висело темное пятно. В нем, как в распахнутом окне, были видны звезды, скопления созвездий, сияющие хвосты комет, едва различимое мерцание бесконечно далеких галактик.

И ни рта, ни носа, ни глаз.

Тем не менее, это призрачное подобие человека видело его. Поскольку в тот момент, когда Кенобия прекратил попытки освободить руку, забыл про боль и посмотрел в «лицо» незнакомцу, темное пятно слегка качнулось, как будто в знак одобрения.

Незнакомец поднес палец к несуществующим губам, где в этот момент кружились две сливающиеся воедино галактики, как будто призывал своего ангельского визави хранить молчание:

- Ш-ш-ш…, - прошипел он, и Кенобии показалось, что он слышит шипение змеи.

Глава 44. Когда все идет не по плану

У карт есть душа. Карты живые. Они дышат, питаются, даже общаются (что бы это не значило), только люди не в силах разглядеть этого. Если швырнуть карту в огонь, она будет корчиться и визжать как человек. Да, визжать. Если прислушаться, то можно услышать этот звук - пронзительный словно крик новорожденного.

Звук гибели, обычно добавлял Синпарнас, кивая своим же словам.

Точно тебе говорю.

Папст никогда не верил в эти бредни. Живые карты? П-ф-ф... Смерть карт? Еще глупее. Скорее уж кто-то мог погибнуть, покусись он на эти нелепые дощечки.

Папст множество раз видел, как старик прижимал их к груди как самую ценную вещь. Наверняка, если случить в их лачуге пожар, карты были бы первым, что Синпарнас бросился бы спасать. Впрочем, справедливости ради стоило сказать, что больше ничего ценного в их жилище не было.

В отличии от непоколебимой уверенности в значимости карт, все прочие убеждения старика оказывались не такими прочными. Например, он утверждал, что никогда - слышишь, никогда! - не стоит обращаться к картам по пустякам. И в тот же вечер брался за гадание о том, упадут ли цены на рыбу на этой неделе и ждать ли жары на следующей.

А может лишь Папсту в его возрасте эти вопросы касались пустяковыми? Он никогда особенно не задумывался - до этого момента.

Найти кого-то в таком огромном городе как Завораш - задача не из простых. Здесь все средства хороши. Только взяв карты в руки, Папст понял, как давно к ним не обращался. Слишком давно. И хотя он теперь мог убивать одной силой воли, став кем-то другим, кем-то более жестоким, кем-то... бесчеловечным - это прикосновение вернуло его в прошлое. В те вечера, когда они с Синпарнасом точно так же раскладывали карты.

- Карты могут раскрыть будущее, - говорил старик, - но только тем, кто умеет слушать. Ты готов слушать, мальчик?

Папсту не нравилось, когда его называли «мальчиком», однако он все равно кивнул, зная, что старик не отведет взгляда, пока не услышит ответ.

- Вот и славно. Теперь смотри сюда. Видишь? У карт две стороны. Первая - та, которой они сейчас лежат - у всех одинаковая. Она называется «рубашка»...

Папст готов был поклясться, что дословно помнит все сказанное тогда стариком. «Рубашка», «дом», «путник», «виселица», «король», «королева», «придворные»... Слушая старика, молодой человек удивлялся, как все это можно запомнить. Не говоря уже о многочисленных комбинациях из двух, трех, четырех, пяти карт...

Значение имели не только сами карты или их сочетания, но и расположение в раскладе, а также сам расклад: крестообразный, вкруговую, в виде квадрата, ромба и так далее. Чем больше Папст узнавал о гадании, тем более запутанным оно казалось. Запутанным - да, но от этого не менее интересным.

Со временем он научился читать смыслы карт, за что даже заслужил со стороны старика что-то вроде похвалы. По крайней мере Синпарнас больше не кричал на него, не называл «дураком», не грозил убить. Впрочем, Папст так и не полюбил гадание. Карты для него стали еще одним инструментом в его предприятии, гордо именовавшемся «Предсказание будущего, исполнение желаний», и оставались таковыми вплоть до недавнего времени.

Первым делом Папст постарался найти укрытие. По городу и так уже ползли слухи - о загадочной смерти стражника, о происшествии в мертвецкой и прочем, и Папсту было ни к чему привлекать внимание.

Лучшим местом были бы кварталы, давным-давно покинутые своими обитателями из-за эпидемии белого тлена, однако дервиш не знал, как туда попасть. Карты у него не было, а расспрашивать кого-то было бы слишком рискованным.

Впрочем, риском было и просто ходить по улицам и закоулкам города в надежде отыскать достаточно укромное место. Папст хорошо помнил недавнюю встречу со шпаной. Еще одно такое столкновение привлечет к нему нежелательное внимание и наверняка наведет на его след «красномундирников».

Нет, он должен был затаиться и все продумать. Как ни странно, но и в этом ему помогали карты. Удивительным образом раскладывание этих «раскрашенных дощечек», как презрительно называл их Папст когда-то, упрощало ход мысли, помогало выстраивать доводы, находить решения. Сооружая схему с помощью карт, он выкладывал своеобразную «карту идей», и в некоторых случаях, когда решение не было очевидным, эта техника здорово помогала. Наверняка, услышав о чем-то подобном, старик Синпарнас только презрительно усмехнулся бы: для него и это было суетой, недостойной внимания.

Однако сейчас Папст намеревался использовать карты по назначению. Кратко вспомнив основы гадания, он устроился на полу грязного подвала в доме, где давно никто не жил. Очевидно, раньше это место использовали как хранилище овощей, поскольку в воздухе по-прежнему ощущался дух гниющего лука вперемешку со специфическим крысиным запахом. Впрочем, Папсту, выросшему на грани бедности, было не привыкать.

Папст соорудил нечто вроде стола, положив на пол пару досок с предварительно подставленными под них обломками кирпичей. Конструкция получилась шаткой и неудобной, но раскладывать карты прямо на полу почему-то казалось ему неправильным.

У дервишей и путешественников всегда найдется в запасе пара мелочей. Вот и сейчас из небольшой заплечной сумки, где Папст носил все необходимое, появился огарок сальной свечи и пара спичек.

После того как «стол» был готов, а свеча разгорелась, Папст отложил посох, отступил на несколько шагов и осмотрелся. Карты и зажженная свеча напоминали о доме, о старике Синпарнасе, о прошлом.

Однако стоило ему подумать об этом, как нечто у него внутри словно взбунтовалось. Папст почувствовал болезненный укол, будто кто-то загнал ему в мозг раскаленную иглу. Он согнулся пополам от боли, рухнул на колени, его вырвало.

Некоторое время Папст хватал воздух, опасаясь повторного приступа. Наконец вцепившаяся во внутренности ледяная рука отпустила. Впрочем, он знал, что это ненадолго. Поселившаяся в его теле сущность была не настолько уступчивой. Возможно, думал Папст, когда-нибудь эта рука скользнет выше и вцепится прямиком ему в мозг.

Искомая вещь была неподалеку, он чувствовал это. Сила притяжения Предмета постоянно росла, к тому же он побывал во всех основных местах, где тот мог находиться.

Последним таким местом была лавка старьевщика. У обозначенного символом весов входа, Папст обнаружил труп солдата. Нанесенная ему рана не была похожа ни на какие другие. Кажется, этого человека убили чем-то вроде заостренной палки. Наверняка удар был внезапным. Похоже на работу профессионального убийцы.

Но кому понадобилось, а главное, кто осмелился напасть на гвардейца? Вряд ли здесь были замешаны простые грабители. Быстрый осмотр содержимого лавки сказал о многом. Ценные вещи остались нетронутыми. А значит, кто-то побывал здесь с иной целью.

Возможно, был еще кто-то, кто шел с Папстом нога в ногу? Или более того - опережал на шаг? Карты должны были сказать и это.

Для гадания дервиш выбрал крестообразную раскладку. Такой способ выкладки карт был самым простым и одновременно эффективным. Лучи равностороннего креста символизировали три направления времени - прошлое, настоящее, будущее, а также вероятное течение событий - что-то вроде вариантов уже наметившегося грядущего.

Карты, олицетворяющие прошлое, составляли левую перекладину креста. Папст поочередно выложил шесть карт рисунком вверх. Каждая символизировала что-то одно: людей, места, события, замыслы и то, что их воплощению препятствует или наоборот - способствует.

На первой карте было изображено что-то вроде темного облака на чуть более светлом фоне. Папст помнил, как в детстве эта картинка пугала его. И не зря. Надпись внизу гласила: «зловещее присутствие».

Папст хмыкнул. Кто бы ни был источником «присутствия», он явно постарался.

Следующей картой была такая: на синем поле изображен воин с мечом. У его ног лежит отрубленная человеческая голова. Надпись под ней - «кровавая жатва», говорила сама за себя.

Значит, он был прав, и некий человек действительно пытался добиться того же, чего и сам Папст. Найти нечто, что поможет ему исцелить внутренний голос, снова стать цельным.

На третьей карте было изображение высокой башни. Карта была подписана «подпирающий небеса».

Папст не сразу понял, что это значит. Возможно, здесь был заложен метафорический смысл. Например, карты сообщали ему о его же извечном желании возвыситься. Это получилось сделать, ведь ему достались необыкновенные способности, но какой ценой?

Дурнота нахлынула вновь, и некоторое время Папст сидел, тряся головой словно оглушенный.

На следующей карте был изображен падающий с небес кровавый дождь. На черной земле внизу растекались кровавые лужи. «Знамение», гласила надпись.

Эта карта символизировала некий знак, который Папст получил в прошлом. Резкий поворот судьбы. Нечто, что изменило его жизнь. Выложив последнюю карту, дервиш удовлетворенно хмыкнул. Что ж, знаков и резких поворотов в его жизни более чем достаточно.

Настал черед вертикального верхнего луча креста. Здесь тоже нужно было разложить шесть карт - они символизировали настоящее.

Едва Папст выложил первую карту, как свет померк. Огонек свечи задрожал будто от порыва невидимого ветра и едва не погас. Тени заметались по изъязвленным влагой стенам подвала.

Старик Синпарнас говорил, что гадание привлекает призраков. Это случается потому, что гадатель с помощью карт проникает за пределы реального мира, заглядывает за завесу будущего. Для духов умерших это все равно что маяк. Они устремляются на его свет будто слетающиеся на огонек фонаря мотыльки, а некоторые даже пробуют пробиться через завесу.

Какова бы ни была природа необычного ветерка, пронесшегося через помещение, исчез он так же неожиданно, как и появился. Свет свечи выровнялся и Папст продолжил раскладывать карты.

В результате получился еще более любопытный рисунок. Первые три карты с надписями «воин», «благородное пиршество» и «путник», наверняка символизировали его конкурента и все с ним связанное.

Следующие три карты подтверждали эту мысль - на двух из них фигурировали кости, черепа и ржавые доспехи. Третья была как будто покрыта мельчайшим узором. Если присмотреться, то можно было увидеть сотни выведенных тонкой кистью человеческих ликов, покрывавших поверхность карты сплошным ковром - как цветы на лужайке, если смотреть сверху.

Удивительно, но среди них трудно было найти два одинаковых. Карта называлась «похититель всего» и очевидно, отсылала к смерти во всех ее проявлениях: от болезней, голода, войн, несчастных случаев, а то и просто от старости. В детстве Папсту казалось, что если он станет вглядываться в эти лики слишком внимательно, то разглядит там нечто ужасное. Собственное лицо или лицо Синпарнаса... А может, какой-нибудь из ликов приоткроет закрытые доселе глаза или повернет голову, которая до этого была обращена к зрителю вполоборота...

***

Четыре карты говорили, что искомый предмет не в городе. Близко, но не здесь. Пятая указывала на дорогу. Шестая была загадочной. Заходящее солнце. Папст помнил десятки толкований, которые ему внушил Синпарнас. Старик всегда подходил к делу скрупулезно. Но даже он не мог до конца понять смысл простого на первый взгляд рисунка. Закат жизни? Угасание старого перед началом нового? Торжество тени над светом? Светило на карте стремительно падало за горизонт, будто спешило скрыться от надвигающейся тьмы.

Выложив последнюю карту, Папст задумался. Может, она указывала на конкретное направление? Солнце садится на западе, значит, ему нужно двигаться туда? Остальные карты повторяли друг друга: воин, преследование, дорога. Дорога позади, дорога сейчас, дорога впереди. Как странно.

Свеча погасла внезапно, а Папст так и не сдвинулся с места. Что говорили карты? Западное направление? Должен ли он покинуть город? Встретится ли он со своим таинственным конкурентом, который ищет ту же самую вещь? Иногда принимать решения вовсе не нужно, подумал Папст. Можно подбросить монетку, швырнуть камень, поставив на то, как далеко он упадет или и вовсе выбрать из нескольких вариантов первый попавшийся.

Ему нужно было лишь определиться, где искать. Однако почему-то он не сомневался, что его ведут некие силы, и рано или поздно они приведут его к цели.

Глава 45. Слова, ставшие плотью

На самом деле Вирсамани даже удивился, как легко ему удалось проникнуть в эту часть дворца. Возможно, в обычное время дворец охранялся куда тщательнее, но сегодня здесь царила неразбериха, которую усиливало затянувшееся строительство.

До этого он только слышал о крипте оракула, представляя себе темную келью без окон и прикованного цепями ангела. Как ни странно, он не был далек от правды, но одновременно с этим заблуждался, особенно насчет окон. Окна в крипте действительно имелись, но смотрели они не наружу, а в другие помещения. Цепи тоже наличествовали.

Но и это было далеко не все. Кое-что из увиденного и вовсе не приходило Вирсамани в голову. Например, крипта была больше, чем он представлял, потолки - выше, а небрежно брошенные на пол цепи - массивнее.

Посреди зала располагалась некая конструкция. Она представляла собой десятки расположенных веером стеклянных трубок, по которым текли разноцветные жидкости. Из части трубок отходили отростки поменьше, заканчивающиеся медицинскими иглами. С некоторых продолжала стекать жидкость. На полу образовались лужицы: пурпурная, изумрудно-зеленая. Иногда лужицы смешивались, образуя диковинные сочетания цветов.

Что это было?

Питательные жидкости для ангела? Одурманивающие разум вещества? Медикаменты, без которых не приспособленный к жизни на земле крылатый давно бы погиб?

Вирсамани посмотрел вверх, туда, где располагались окна скриптория. Возможно, там он найдет ответы. Поднявшись по узкой лестнице, капитан нашел тесное помещение с низко нависшим потолком.

Здесь царил беспорядок. Аппаратура была разбита. Повсюду виднелась кровь. На стенах чья-то нетвердая рука вывела проклятия, предостережения и прочую тарабарщину, включая слова, написанные задом наперед или по спирали, будто закрученные в кровавом танце безумства.

Значит, вот как выглядела святая святых Завораша.

Полная хлама кладовка, в которой буквально ощущалось постигшее здешних обитателей безумие.

Нет, искать стоило в другом месте. И тут Вирсамани неожиданно вспомнил обрывок разговора, слышанный им в казармах. Якобы некий бродяга напал на солдат у ворот. Тогда он не придал услышанному значения - много ли в городе бродяг?

С другой стороны, сколько из них осмелятся напасть на стража среди бела дня?

Конечно, всегда находились отчаянные безумцы, одержимые жаждой кека наркоманы, которым было нечего терять... Но разве не именно таким был отпрыск Нивиля?

Вирсамани несколько раз обошел помещение, следуя то по одному, то по другому кровавому следу, но так ничего и не обнаружил. Никакой зацепки. Если Спитамен и был здесь, то следов не оставил. Обходя помещение в очередной раз, капитан случайно задел один из чудом уцелевших аппаратов. Основными элементами в его конструкции был толстый валик, покрытый чем-то вроде воска, и тонкая игла. Все это венчал похожий на морскую раковину широкий раструб.

Когда Вирсамани коснулся аппарата, игла качнулась, проехав по восковому валику. Из раструба раздались звуки. Вначале послышалось дыхание, затем оно перешло в малопонятное бормотание. Разобрать, что именно говорили, было невозможно.

Вирсамани уже собирался выключить прибор, как вдруг голос в раструбе замолчал. Валик тем временем продолжал крутиться.

Интересно, это на него была сделана запись? А игла, проходя по крохотным углублениям, вибрировала, обращая впадины и бугорки между ними в звук?

Внезапно тишина в скриптории сменилась резким криком.

Вирсамани даже подпрыгнул от неожиданности.

Звук исходил из раструба. Почти сразу к первому голосу присоединился второй, третий... Словно завороженный, Вирсамани слушал запись развернувшейся здесь драмы: крики, звон стали, грохот разбиваемой аппаратуры. А затем все стихло. Запись кончилась.

Жуткое ощущение не покидало Вирсамани до тех пор, пока он не покинул крипту и не оказался на улице. Неужели сила кураторов так велика, что они запросто могут заставить полдюжины людей устроить бойню?

То, что он слышал на записи, говорило именно об этом. Люди в скриптории обезумели. Возможно ли, что жуткое бормотание вначале - это голос самого куратора?

Волна холодного ужаса охватила Вирсамани.

Может ли сумасшествие быть соответствующим образом записано, сохранено и передано другому?

Может ли оно ждать, сохраняя свои свойства, как запасенные на зиму яблоки?

Может ли оно быть так же заразно как любая другая болезнь?

И последнее: может ли оно быть так же опасно?

Вирсамани не заметил, как оказался за пределами дворца. Перед ним простирался Завораш - по-прежнему многолюдный, все такой же многоцветный. Его можно было сравнить... да, с веером. И вновь мысли Вирсамани вернулись к увиденному в крипте. Хоть он и не нашел следов Спитамена, визит во дворец оказался делом полезным.

Размышляя над тем, куда направиться дальше, Вирсамани пробормотал что-то себе под нос.

- А? - проходивший мимо нищий уставился на него мутными глазами.

Несколько мгновений Вирсамани разглядывал его. А потом его лицо растянулось в широкой улыбке.

- Вот ты-то мне и нужен...

Глава 46. Как это работает?

Обе клетки сняли с телеги, а саму ее укатили на ремонт.

Затихший на некоторое время паук выглядел подавленным. Он обводил толпу злым взглядом и скрежетал зубами. Спитамен чувствовал исходящую от него ненависть. Самого же его чувства давно покинули. Почти равнодушно он наблюдал за тем, как палач готовит веревки, проверяет узлы, а также то, насколько легко открывается люк, куда падает жертва повешения.

Все его действия выглядели обыденными, даже скучными. С тем же успехом можно было наблюдать за трудом кожевника, бочара или иного мастера. Впрочем, этот человек и в самом деле мог оказаться кем угодно - хоть местным плотником, хоть пивоваром...

Или, к примеру, гробовщиком.

Последнее значило бы, что он снабжает работой самого себя.

Палач приблизился к клетке с пауком, на ходу что-то прикидывая. Его губы беззвучно шевелились. Было видно, что он ведет подсчеты.

Паук со злостью плюнул в его сторону, но заплечных дел мастер не подал виду, что заметил это. Еще минуту другую он продолжал беззвучно шевелить губами, выставляя перед собой то раскрытую ладонь, то скрещенные пальцы, как бы прикидывая размер клеток и рост сидевших там узников. Наконец кивнув каким-то своим мыслям, он вернулся на эшафот.

- Снял мерки. - Подмигнул Спитамену стоявший рядом селянин. - Для гроба. Хоть я бы вас сволочей просто бросил в яму с отходами, да и дело с концом.

Спитамен ничего не ответил. Только улыбнулся против воли.

- Ты чего лыбишься? - Спросил тот же селянин.

- Да так. - Ответил Спитамен. - Угадал, что никакой он не палач, а всего лишь местный гробовщик.

Глава 47. Грехи тварей земных

Если хочешь, чтобы что-то было сделано на совесть, сделай это сам.

К сожалению, в жизни есть вещи, которые мы просто не в силах сделать самостоятельно. В сотнях, тысячах дел нам приходится полагаться на других людей - частично либо полностью.

Вот, скажем, сам Вирсамани. Он воевал и против него воевали; он стрелял и в него стреляли. Одной затишной ночью, сидя в окопе, он внезапно заметил краем глаза движение на вершине земляной гряды у себя над головой. Он успел выхватить самострел и без лишних слов пальнул туда, где темнота неба была как будто гуще. Противнику разнесло голову, а другие неприятели, кравшиеся следом, с криком ринулись в атаку, раскрыв себя.

Эту ночь невозможно было забыть - и в первую очередь потому, что Вирсамани остался жив. Но если бы самострел дал осечку? Если бы тот, кто закатывал порох в капсюль, положил бы немного меньше или немного больше? В первом случае силы возгорания не хватило бы, чтобы вытолкнуть пулю, а во втором самострел просто разорвало бы у него в руках.

Вирсамани знал, что его постигла невероятная удача - не иначе, шансы погибнуть или остаться в живых в тот момент равнялись один к одному.

С тех пор ничего подобного не случалось, однако каждый день он думал, что ему приходится даже в таких мелочах, как заказанная в забегаловке чашка кофе, полагаться на других людей.

А вдруг жена трактирщика перепутает сахар и крысиный яд?

Или в рагу окажется вчерашнее разбитое стекло, которое служанка так и не удосужилась смести со стола?

Словом, когда слишком многое зависит от окружающих, вероятность того, что что-то может пойти не так, сильно возрастает.

Более того, на практике почти всегда так и бывает. Особенно, когда поручаешь нечто важное первому встречному.

Таким «первым встречным» оказался нищий, которого Вирсамани увидал у дворца принципала. Вот тот, кто был ему нужен. Взяв пригоршню медяков и обещание получить столько же вечером, этот человек временно стал глазами и ушами капитана.

Сам Вирсамани отправился в небольшую кофейню недалеко от городских ворот и провел там день, не покидая тени и выпивая одну чашку кофе за другой. Поначалу он слушал разговоры окружающих, то есть занимался тем же самым, что и его новоявленный соглядатай. Какой-то торговец вполголоса ругал номарха за то, что тот поднял пошлины. Другой со смехом рассказывал историю любовных похождений некоего знакомого. Третий - по-видимому поэт, ругал стихи своего конкурента, и в итоге принялся читать вслух собственные сочинения, чем распугал всех посетителей.

Для Вирсамани эти голоса были шумом Завораша, к которому он давно привык. Что-то вроде урчания в желудке у неисправимого обжоры. В этом городе невозможно было пройти и десяток метров, чтобы не услышать, как кто-то жаловался бы, хватился или доносил на ближнего - неважно соперник это в любви или конкурент в деле.

На закате дня, когда в кофейне остался лишь Вирсамани, явился нищий. Владелец кофейни хотел прогнать его, но капитан остановил его взмахом руки. Затем потребовал принести что-нибудь из еды, усадил нищего перед собой и велел рассказать все до мельчайших подробностей.

Итак, этот тип провел весь день у городских ворот, слушая разговоры стражей и таких же бедолаг как сам. Обычно ни прохожие, ни солдаты не замечали таких вот попрошаек. Нужно было очень постараться, чтобы привлечь внимание кого-то из стражи, и большинство бедняков старались этого не делать по вполне понятным причинам.

Именно поэтому бедняки были лучшими соглядатаями. Никому не придет в голову интересоваться, почему они торчат на самом видном месте или с какой целью устроились спать позади городской караулки. Обычно люди слишком заняты, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как попрошайка на углу, и слишком самоуверенны, чтобы даже предположить, будто какой-то калека может слушать и вникать в суть их разговоров.

Поэтому солдаты не таились, когда обсуждали смерть своего товарища по имени Баккак, которого погубил некий таинственный незнакомец.

Этот незнакомец пришел в Завораш и намеревался пройти через городские ворота. Баккак решил подшутить над ним и ткнул путника в грудь тупым концом копья.

Вирсамани устал. Он пил уже шестую чашку кофе, но никак не мог взбодриться. Однако удивительным образом последние слова нищего привели его в чувство.

- Дыра? В самом деле? - Спросил он.

Нищий только пожал плечами, продолжая уплетать угощение. Тем временем капитан сделал знак хозяину принести еще порцию. Тот с видимым неудовольствием подчинился. Было позднее время. Хозяин наверняка намеревался закрыть заведение и отправиться домой к семье. Однако один взгляд в сторону странного посетителя мгновенно истощил всю его решимость. Он не знал, что могло понадобиться от нищего этому человеку, да и не старался этого узнавать. Столкнувшись взглядами с незнакомцем, он разглядел в глубине серых глаз холод и ничего больше. Словно заглянул в пустой колодец.

В этот момент он пообещал себе, что завтра непременно расскажет стражам о подозрительном типе. В последнее время в Завораше неспокойно… Даже принципала убили! А чего стоили слухи о свирепствовавшем в городе кураторе и модификанте, который якобы хранил у себя останки похищенных им людей?

Дошло до того, что сам он, хозяин кофейни впервые за три десятилетия положил под прилавок нож. Впрочем, о том, чтобы использовать его сейчас он и думать не смел. Выгнать незнакомца силой почему-то казалось ему плохой идеей.

Вирсамани помахал рукой:

- Еще кофе!

Хозяин вздохнул и пошел выполнять заказ; все равно вечер коту под хвост.

***

Поразительно, сколько всего может наболтать пара скучающих стражников.

Наверняка ни один из них не представлял, что куча грязного тряпья неподалеку способна слушать и запоминать. И хуже того - способна пересказать услышанное кому-то, кто готов за это заплатить…

Полученная информация стоила Вирсамани двух тарелок мясного рагу, двух чашек кофе (не считая тех, что он выпил сам), и пригоршню медяков, к которой он в конце добавил еще одну серебряную монету.

На хозяина кофейни было больно смотреть. Очевидно, он так и не смог найти в себе силы прогнать засидевшегося посетителя. Покидая надоевшее за день заведение, Вирсамани положил на прилавок полдюжины монет - вполовину больше, чем требовалось на оплату кофе и еды и на полдюжины больше, чем вообще мог бы дать.

Слушая рассказ нищего, Вирсамани понял, что Арзименда Нивиль скрыл тот факт, что уже отправил вдогонку за сыном начальника тайной службы. Это значило лишь одно: Дагал не справился.

Дагал! Воришка, занявший должность, которая могла принадлежать Вирсамани!

Вирсамани не знал, какую именно игру затеяли Нивиль и Дагал, но она имела отношение к нему самому. Проверка? Возможно, Арзименда Нивиль попросту разочаровался в Дагале, и нынешнее задание было для Вирсамани своеобразным испытанием…

С этими мыслями он добрался до городских ворот. Их охраняли двое стражей.

Городская стена не отделяла город от всего остального мира, а разделяла Завораш на две части. Можно было выйти за ее пределы и технически все еще оставаться в городе. Здесь располагались мануфактуры, ремесленные мастерские, мелкие лавочки, крестьянские дома, а на некотором удалении - и многочисленные поместья аристократии.

Вирсамани знал, что стражи наверняка захотят проверить его документы. А если Нивиль и вправду затеял некую игру, то ему не стоило давать лишней информации. Пусть считает, что Вирсамани еще в городе, скитается от одного притона к другому в надежде разыскать Спитамена.

Но как избежать проверки документов?

***

Обычно Тавит с Клихом решали заранее, кого пропустить в город, а кого нет. Например, за ворота не следовало допускать нищих, крестьян без товара или нужной суммы денег (если те заявляли, что направляются на городской рынок), а также различных типов, степень подозрительности которых определялась по весьма расплывчатой и необычайно широкой шкале.

По большей части эти ограничения оба стражника использовали в собственных интересах – и весьма изобретательно. Например, всех торговцев они знали в лицо и давно успели договориться с каждым о небольшой еженедельной плате за постоянный проход.

Клих лично знал многих попрошаек и даже преступников, на мелкие деяния которых городская стража закрывала глаза. От них ему доставалась часть выручки, которой он делился с офицерами, а те - с вышестоящими чинами. Система работала в обоих направлениях, и слишком честные или наоборот, слишком прижимистые стражники недолго задерживались на месте, ведь в таком городе как Завораш даже птицы умудрялись гадить на голову друг другу, если им удавалось взлететь повыше остальных.

Ни Тавит, ни его приятель Клих, не были на воротах в тот день, когда погиб Баккак. Они лишь слышали о произошедшем от других стражников, но, как и прочие, не видевшие тело в тот день, отказывались принимать сверхъестественное объяснение.

После убийства принципала половину сменных стражей сняли с ворот и отправили патрулировать улицы. В результате Тавит и Клих, которые избежали сомнительного счастья отправиться описывать круги по ночному городу, застряли на дежурстве не на одну, а на две с половиной смены.

Оба валились с ног, оба были голодны и злы, а попадавшиеся им бедняки и торговцы получали то пару тумаков, то особенно тщательный досмотр груза. При этом оба помнили, что произошло с Баккаком, который решил «подшутить» над безобидным с виду дервишем. Подобного оба пытались избегать. Удивительно, но этот страх сделал их еще более злыми.

Единственным, на ком они не стали срывать свой гнев, был немощный старик в грязных лохмотьях, спавший у стены неподалеку. По-своему стражам даже было жалко бедолагу: в то время, как другие нищие у городских ворот предпринимали максимум усилий, пытаясь выпросить у прохожих немного мелочи, этот просто спал.

Соответственно, подавали ему совсем немного - пару медляков или недоеденный краешек хлеба, который тут же стащил местный пес.

Одним словом - живое воплощение неудачника. Мало того, что потерял все до того, как оказаться на улице, так еще продолжал терять и после!

Обменявшись колкостями на этот счет, стражи решили не трогать бедолагу и вскоре вообще забыли о его существовании. Тем временем «нищий» и не думал спать, а внимательно слушал то, о чем стражи говорят. И не только стражи, а путники, торговцы, другие бедняки. Все услышанное он затем передаст странному человеку с военной выправкой и холодным, каким-то отрешенным взглядом.

И вот Вирсамани, который собирался покинуть город, но хотел сделать это незаметно, избежав проверки документов, оказался лицом к лицу с двумя упомянутыми стражами.

Он уже знал, что более высокий и упитанный - это Тавит, а его напарник, украшенный шрамами через обе скулы - Клих. Трудно сказать, кого оба напоминали больше - местных крестьян или разбойников. Подумав немного, Вирсамани решил, что разница невелика.

Впрочем, решил он, ум - это еще не все. Большинству хищников не занимать хитрости. Падальщики, поедающие крошки с их стола - непревзойденные мастера терпения. А трупные черви так и вовсе лишены даже самых простых побуждений. И, тем не менее, у каждого их них своя роль.

Оставалось только выяснить, как далеко распространяются амбиции этих двух - будут ли они скромно ожидать крошек, которые даст им Вирсамани или тут же набросятся и попытаются обобрать его до нитки?

Капитан знал: две пары глаз сейчас оценивают его; прикидывают, есть ли у него оружие, насколько он влиятелен и богат.

Он направился к стражам уверенной походкой.

***

Городская стена была высотой в четыре человеческих роста. Для того, чтобы она не рухнула под собственным весом, ее пришлось строить более широкой у основания, но даже так по верхнему краю могли свободно проехать и разминуться две телеги.

Внизу же проход сквозь стену превращался в небольшой туннель, который прикрывали с обеих сторон ворота с решетками – напоминание о старых, более беспокойных временах. Ворота никогда не закрывались, как и решетки, которые должны были перекрывать тоннель посредине, отсекая путь возможным нападавшим.

То, что располагалось за воротами, можно было назвать двором. Далее от него расходились улицы: более широкая центральная для процессий и визитов важных гостей, и две боковые, которые затем разделялись на множество более мелких улочек.

За воротами все было иначе: мощеная камнем дорога обрывалась, переходя в пыльный тракт. Северо-восточные ворота никогда не считались основными, с этой стороны в город не пребывало ни делегаций, ни послов, а потому дорогу давно не ремонтировали. То же самое касалось и стены. То и дело от нее откалывались небольшие куски, которые уборщики собирали в небольшие кучи во дворе.

К сожалению (или наоборот, к счастью), ни одному из ныне живущих в Завораше поколений не довелось убедиться в надежности всех этих сооружений. Некоторым само наличие стены казалось анахронизмом, чем-то из древней истории, когда войны велись мечами и копьями. Для других стена, ворота и стражи символизировали порядок и власть монарха, а еще вселяли веру в то, что город под надежной защитой.

Насколько последнее соответствовало действительности, Вирсамани не знал. Зато был уверен: только взглянув в его сторону, стражи уже нашли себе подходящую забаву. И это невзирая на то, что документы обычно проверялись у тех, кто входит в город, а не у тех, кто его покидает.

Рядом не оказалось никого, кто мог бы помешать маленькому представлению, которое задумал Вирсамани. Заворашцы вообще сами по себе народ ушлый, с поразительным чутьем на неприятности. Не раз капитан становился свидетелем, как уголок рынка пустел за минуту до того, как начиналась драка; как мелкие воришки вставали и уходили из пивной за мгновение до того, как открывалась дверь и внутрь ступали стражи; как отдельные люди и даже целые толпы переходили на другую сторону улицы, едва завидев вдалеке «красномундирников» номарха.

- Стой!

Наверняка у этих двоих за годы службы возник некий симбиоз - когда один кричит «стой», второй напускает на себя грозный вид и заступает дорогу. Затем оба кладут ладони на рукояти самострелов.

Разумеется, они умеют стрелять. И конечно же, будут, если придется. В отличии от паренька, охранявшего лавку, это опытные солдаты. Вороватые, хитрые и жадные, но ни в коем случае не глупые. А в сочетании со своими самострелами - еще и опасные.

Было видно, что они никак не могут определить, что перед ними.

Пьянчуга, которому море по колено? Обычно пару тумаков было достаточно, чтобы вразумить кого угодно.

Идейный нарушитель? К сожалению, и таких хватало.

В последнее время в городе развелось социалистов, которые проповедовали всеобщее равенство. Мало кто их слушал, многие недоумевали, а большинство откровенно смеялись, из-за чего вожди новоявленного движения буквально приходили в ярость.

Однако и на бунтовщика этот тип похож не был. Скорее, оба стражника признали бы в нем своего - бывшего солдата, стражника или даже «красномундирника».

Однако что-то в его поведении по-прежнему пугало и настораживало их, как настораживает человека настойчивое жужжание осы где-то рядом.

Вирсамани раскинул в стороны руки как будто хотел обнять обоих стражей.

- Какая удача! Хвала Всевоплощенному! Как хорошо, что мне встретились именно вы.

Стражи переглянулись. Ничего подобного они не ожидали.

- Почему именно мы? - Спросил Клих.

Вирсамани уже понял, что из двоих Тавит более смышленый, зато Клих более подозрительный.

Проигнорировав вопрос товарища, Тавит выступил вперед:

- Ты кто такой? И по какому праву так разговариваешь?

- А ну стой, - сказал Клих, - И держи руки шире.

- Я и так стою. Добрые, добрые господа. Именно к вам мне и нужно было.

- Почему именно к нам?

Тавит шагнул к Вирсамани и быстрыми движениями похлопал его по бокам в поисках скрытого оружия. Закончив осмотр, он едва заметно кивнул напарнику.

- Можно? - Вирсамани указал на дудочку, торчащую у него из-за голенища сапога.

Получив утвердительный ответ, он достал инструмент и принялся крутить его в руках, как будто видел впервые.

- Как я уже сказал, хвала Всевоплощенному. Святой отец не зря сказал мне сегодня утром...

- Так ты из церкви?

Вирсамани кивнул.

Стражи заметно расслабились. Из церкви. Это вполне объясняло странное поведение незнакомца. Однако их спокойствие длилось недолго. Осознав, что это значит, оба мгновенно посуровели.

- Не больно-то ты похож на священника.

Вирсамани пожал плечами:

- Я и не священник.

- Тогда кто?

- Специалист по перемещению грузов.

- Кто-кто?

Однако Вирсамани не стал отвечать на этот вопрос. Вместо этого он пнул лежавший на земле камешек, судя по цвету и фактуре, еще недавно бывший частью городских укреплений. Тот отлетел к стене, приземлившись в кучу своих собратьев.

Таких куч было множество; кто-то педантичный собрал все камни и сложил их горками через равные промежутки. Лишь в одном месте этот порядок был нарушен. Там вроде как следовало быть куче, но ее не нашлось.

- Какие еще грузы? Что ты несешь? - Заговорил Клих быстро и злобно.

Кулаки его сжались до белизны. Тавит, который изначально казался умнее, напротив, как-то сник, и Вирсамани понял, что тот обо всем догадался. Достаточно было сопоставить слова «церковь» и «груз».

- Я пришел, - сказал Вирсамани, указывая на ящик, стоявший у ворот. - За этим.

Это был простой деревянный короб, узкий и высокий, словно поставленный вертикально гроб. В верхней части ящика имелась узкая прорезь, куда все пребывавшие в город обязаны были класть несколько монет - в качестве подношению церкви.

Раз или два в месяц являлся кто-либо из священнослужителей и забирал ящик, а потом возвращал его уже пустым.

Однако сегодня, прямо сейчас, этот ящик уже был пуст - и виновные в этом стояли перед Вирсамани.

Нищий, подосланный капитаном к воротам, смог узнать не только о перемещениях Дагала и о предполагаемом бегстве Спитамена, но еще и то, что двое неких стражей проигрались в карты, и чтобы отдать долги, решили опустошить ящик для пожертвований.

Оба знали, что комендант ежедневно проверяет вес ящика с помощью специальных весов и заносит полученные цифры в тетрадь. То есть, если условно вчера ящик весил больше, чем сегодня, становится понятно, что кто-то запустил в него руку.

Тогда напарники придумали следующее: украв подношения, они наполнили ящик обломками стены. Вот почему одна из куч камней отсутствовала.

Все это Вирсамани выложил двум стражам. По мере того, как он говорил, лица обоих делались все мрачнее и мрачнее.

За воровство церковного имущества полагалась порка. Но даже не это было самым страшным. Кнут можно было пережить, как и унижение. Второй частью наказания была работа на церковь в качестве батрака на срок от полугода и более, и вот здесь сдавались даже самые крепкие. Дело в том, что «батрак» в церковном понимании - тот же раб, насилие над которым узаконено, а тяжелая работа, плохое питание и непродолжительный сон являются частью наказания. Вирсамани видел людей, потерявших половину собственного веса в течение месяца. При этом считалось, что чем сложнее труд, тем полезнее он для души.

- Я облегчу вам задачу, - сказал Вирсамани, - И ящик пока останется на своем месте - до моего возвращения в город. Разумеется, деньги должны оказаться там, где им положено быть - внутри ящика.

Вирсамани поднял указательный палец.

- Повторяю: деньги, а не камни.

Оба стража энергично закивали.

- И само собой, в ваших же интересах оставить этот разговор в тайне.

Это было то, чего он изначально добивался, но стражники, уверенные, что чудом избежали гнева церкви, были согласны на любые условия. И, само собой, никаких проверок документов и прочего. Появление «священника» они предпочти тут же забыть. Более того, никогда в последующем в разговорах между собой они не упоминали тот случай. Отчасти - из-за стыда. Отчасти потому, что больше не доверяли друг другу, ведь каждый был уверен, что второй разболтал лишнее кому-то третьему.

Вирсамани же покинул город никем не остановленный и неузнанный. Еще через полчаса он договорился о транспорте с парой крестьян, направлявшихся в соседний городок. Номарший отпрыск наверняка отправился пешим - рано или поздно он его догонит. А, возможно, догонит и Дагала. И почему-то встреча с капитаном представлялась ему наиболее интригующей.

Глава 48. С тяжким грузом на плечах

Арканум устал. До этого он несколько часов тащил ангела по темным коридорам, которые становились все темнее. Только что он был в кромешной темноте, а затем – о чудо! – попадал в еще более густой мрак.

Двигаться приходилось на ощупь, что было еще сложнее с ангелом на плечах.

Сколько раз он сворачивал не туда и в итоге упирался в глухую стену. Сколько раз коридоры раздваивались, расстраивались, сужались, так что по ним можно было лишь ползти – сначала на четвереньках, а потом и на животе.

Оказалось, что Арканум совсем не знает остров. Вернее, знал он только то, что ему полагалось: механизмы и где они расположены, цепи, погодные установки… На то, чтобы исследовать остров, у него не было ни времени, ни возможностей.

Разумеется, он устал. Ведь ему приходилось тащить вес, практически равный его собственному. Ангел стонал и рыдал, и это пугало больше всего.

Несколько раз Бригадиру приходилось останавливаться. Он клал бормочущего ангела на землю и сам садился рядом, переводя дух. В темноте глухой голос Кенобии звучал особенно пугающе.

Арканум не отвечал даже когда ангел к нему обращался, предпочитая беречь дыхание. Здесь, в подземельях, воздух обладал точно таким же ароматом, к которому Бригадир привык. Это была смесь запахов: сырой земли, смазочных материалов, разгоряченного железа.

Запах - да, был знакомым. Но не звук. То ли они оказались на большей глубине, то ли - на большем удалении от края острова, однако звучание механизмов здесь было как будто другим. На самом деле - тот же самый низкий гул, но особый, отличающийся от известного Бригадиру. Этот звук рождал неприятную вибрацию на коже, в костях, на зубах. Не склонный к фантазированию Арканум подумал о том, как в течение всей жизни, день за днем, эта вибрация разрушала его тело: сначала хрящи, затем кости… И только ангелы оставались не подвержены ее губительному воздействию, поскольку большую часть времени они проводили в воздухе.

Наверняка, сам того не осознавая, он произнес что-то вслух, поскольку ангел у его ног шевельнулся.

- Вот бы сейчас нам одну из тех платформ, - сказал он тусклым голосом.

Вначале Бригадир не понял, о чем речь, но потом догадался: Кенобия говорил о платформах, которые крылатые использовали для подъема грузов. Изредка на них доводилось прокатиться и бескрылым - разумеется, не ради развлечения, а из необходимости.

- Вот бы, - повторил Кенобия, но так и не окончил фразу.

Голос ангела звучал так, будто ему на грудь водрузили наковальню. Это был стон из запертого гроба, из склепа, из самой глубокой шахты, где нет ничего, кроме древней пыли и таких же древних призраков…

Внезапно Арканума осенила догадка.

- Постой-ка, - сказал он, - платформы!

Некоторое время ангел не отзывался, а потом издал лишь один звук, как человек, находящийся на грани яви и сна.

- А?

- Ничего, - Арканум старался не выдать волнения.

Его сердце бешено колотилось - гораздо сильнее, чем тогда, когда ему приходилось нести ангела.

Затем он добавил, уже спокойнее.

- Отдохнем и двинемся дальше.

Ангел ничего не ответил.

Глава 49. Подношения смерти

Облокотившись о стену в тени у навеса, Дагал достал из ножен один из купленных недавно кинжалов и принялся чистить апельсин. Фрукт он просто взял на одном из прилавков. Заметивший это хозяин открыл было рот, чтоб пристыдить наглеца… и тут же закрыл его – как только Дагал поднял на него свои темные глаза.

В итоге торговец махнул рукой старшему сыну, который стоял рядом, чтобы и тот молчал. Оба наблюдали, как незнакомец вразвалочку пересекает соседний ряд, а затем устраивается в тени у навеса.

Дагал не спешил. Чистка фрукта доставляла ему удовольствие. Несколько раз он не попадал лезвием ровно под кожуру, и сталь входила прямиком в мякоть плода. Сок тек между пальцами, и Дагалу это нравилось. Он широко улыбался, глядя, как янтарные капли стекают между пальцами.

- Сумасшедший, - резюмировал торговец.

По его мнению, это все объясняло. Мало ли было полоумных на рынке? У него ежедневно что-то воровали – нищие, бродяги, проходимцы всех мастей, поэтому потеря еще одного апельсина не выглядела такой уж трагедией.

Дагал отрезал от апельсина крохотные кусочки и бросал их в рот. Ош, паразит в его теле, все еще управлял разумом и плотью начальника тайной службы, но и даже ему требовалась передышка. Паразит позволил телу жить своей жизнью, ослабил контроль.

Поедая фрукт, Дагал наблюдал за приготовлениями к казни. Толпа собралась немаленькая, в основном простолюдины: крестьяне, подмастерья, мелкие торговцы.

Среди них выделялись несколько священников Всевоплощенного, которые, как это ни странно, тоже пришли поглазеть на казнь. Видимо, с образом жизни, где почти все находилось под запретом, им не хватало развлечений. Хотя, если подумать, от священников благого бога ожидалось больше… сочувствия что ли.

Дагал отшвырнул остатки апельсина, а липкий кинжал вытер и спрятал в ножны, когда обычный гул толпы внезапно перешел в недовольный ропот.

- С дороги! Расступись! А ну пошли вон!

На площади показались солдаты.

Они двигались кругом, прикрывая живим щитом того, кто был в центре. Дагал мгновенно узнал его: Коло́бас Сингх. Каким-то образом градоправитель выжил. Теперь он судорожно прижимал пропитанную кровью повязку к горлу, хотя ступал по-прежнему твердой походкой, намеренный найти и разобраться с обидчиком. Говорить он не мог и отдавал солдатам приказы жестами.

- Прочь! Пошли прочь! – выкрикивал офицер, идущий впереди.

Многие торговцы поспешили закрыть лавки. Зеваки убирались с пути процессии, едва заслышав грозный крик. Очевидно, это была не первая подобная вылазка Сингха.

Вскоре перед Колобасом Сингхом и его свитой образовалась целая прогалина. Словно земная твердь расступилась перед безжалостной и разрушительной силой.

Процессия двигалась к эшафоту. Крестьяне, находившиеся поблизости – из числа тех, что доставили двух пленников на казнь, застыли с каменными лицами. Очевидно, и они знали, кто такой Колобас Сингх.

Но больше всего испугался палач. Очевидно, он был одним из многих плотников в этом городке, а вот гробовщиком – единственным. Прибыльное дело наверняка могло достаться кому-то другому, достаточно было разозлить градоправителя.

В следующее мгновение палач продемонстрировал чудеса исчезновения, скрывшись за Рашкой, который уже стоял на эшафоте с петлей на шее.

Тело паука плотно спеленали тонкой прочной бечевой. Теперь паук напоминал рукотворный кокон – вроде тех, куда сам он без малейшего сожаления заворачивал свои жертвы.

Важно шагавший впереди Сингховой процессии военный чин сделал селянам знак подойти.

- Эй, вы! Мигом сюда.

Мужики не сдвинулись с места, только крепче сжали свои дубинки.

- Все вы будете участвовать в поимке опасного преступника.

- По чьему приказу? – спросил старший из селян.

Если бы мог, Колобас Сингх разразился бы гневной тирадой, а так только закашлялся и в очередной раз харкнул кровью.

- По приказу твоего господина, - был ответ офицера.

Настала очередь селянам выдвинуться вперед.

Колобас Сингх продолжал беспомощно размахивать руками: все тщетно. Даже его собственные солдаты не понимали его.

- Э – э – э… Господин?

Колобас Сингх потерял терпение. Он затопал ногами, засипел, захрипел, краснея еще больше, так что его лицо приобрело один оттенок с пропитанной кровью повязкой.

Дагал смотрел на все это со стороны, пока никем не замеченный, и надеялся, что нож вошел достаточно глубоко в глотку Колобаса Сингха чтобы навсегда лишить его голоса.

Спустя полминуты размахиваний руками, резкого отрывистого шепота и болезненных тычков, до офицера, наконец, дошел смысл сказанного.

- Да, господин, - он повернулся к селянам, которые по-прежнему стерегли эшафот с двумя ожидающими казни людьми. Последних офицер не удостоил даже мимолетного взгляда, - Вот что: вешаем этих двоих и за дело!

Глава 50. Груз непринятых решений

Бригадир осторожно опустил обмякшее тело на землю, затем одним резким движением выдернул нож из раны.

- Я смотрю ты быстро вошел во вкус, - просипел из своего угла Кенобия.

Арканум не стал отвечать. Что толку разубеждать того, кто даже потеряв крылья, продолжал считать ангелов своими собратьями?

Времени прятать тело не было, однако Бригадир постарался оттащить труп как можно дальше, бросив в тени у стены. Примечательно, что Кенобия, который уже достаточно пришел в себя, не стал ему помогать.

- Ничего и не скажешь, - продолжал бывший ангел, - Настоящий герой. Что ты задумал? Перерезать всех крылатых?

Арканум быстро обыскал тела. Крохотный ножичек, что был у него с собой, годился лишь на то, чтобы исподтишка резать глотки. Для реального боя следовало бы найти оружие получше.

Кем бы ни были эти ангелы, оружия у них при себе не нашлось.

- Этого ты хотел? - Продолжал Кенобия, - Этого добивался? В этом смысл всего этого «восстания»?

Бригадир выпрямился. Царившая внутри пещеры темнота мешала разглядеть выражение лица ангела, но Арканум не сомневался: будь света немного больше, он увидел бы отвращение. Отвращение и страх. А может быть, ненависть. Ведь только что он хладнокровно убил трех ангелов.

Надо же, бескрылый поднял руку на крылатого. При этом сам Кенобия технически уже являлся бескрылым, но видимо забыл это. Пропасть, разделявшая его и Бригадира раньше, разделила этого ангела и всех остальных.

- Меня тоже убьешь?

Спина у Арканума немилосердно болела. Удивительное дело – с десяти лет он работал по семь часов в день; затем, когда ему исполнилось четырнадцать – уже по десять; после – и по двенадцать. Однако еще никогда не уставал так сильно, как сейчас, пронеся ангела на плечах всю дорогу. В какой-то момент ему пришлось оставить ношу у входа в узкий и темный лаз, а самому пробираться по этой трубе навстречу неизвестности. К счастью, туннель, который постепенно сужался, не закончился тупиком, а вывел его в другое, более просторное и светлое помещение. Это все еще был машинный зал во внутренностях острова, но теперь Арканум хотя бы мог ориентироваться. Он вернулся за ангелом по той же узкой кишке, втянул его внутрь и тащил в духоте и тесноте не один десяток метров. И вот она – благодарность…

- Это было необходимо. К тому же ты теперь бескрылый, так что…

Арканум намеренно не закончил фразу. Надо думать, осознание свершившегося еще попросту не пришло к ангелу, иначе зачем ему так рьяно защищать узурпаторов?

- Не обязательно было их убивать.

- Их? Мальчик, не забывай – либо они, либо мы. Крыльев ты уже лишился. Хочешь лишиться и жизни?

- По твоей вине!

- По моей? Что это значит?

- А то! Ты со своей… революцией! «Нижняя земля» и прочее. Крылатые. Бескрылые. Ты просто взял это и…

- И – что? Продолжай.

- Разрушил. Попытался разрушить.

- Попытался…

- … но вместо этого разрушил наши с братом жизни. И свою в придачу.

Бригадир посмотрел на место у стены, где лежали тела. В полумраке их почти не было видно. Лишь неестественно вывернутая рука, бледная и скрюченная, словно сухая ветка, торчала из мрака. Пальцы застыли в неестественном положении.

- И жизни этих Ангелов? Это ты хочешь сказать?

- Именно.

- То есть ты согласился бы лежать вот так… Вместо них?

- Уже лучше так, чем быть убийцей. Стать убийцей.

- Глупец.

Бригадир шагнул вперед, осматривая помещение. Еще одна подземная камера – низкие своды, пучки кабелей, свисающие с потолка, потертая разметка на стенах. Знаки, начертанные здесь, не были письменами в привычном смысле. Простые символы, понятные даже тем, кто никогда не держал в руках книг: «не трогай», «не приближайся», «не открывай». Все эти предостережения – для бескрылых. Лишь единицы из них умели читать.

Размышляя об этом, Арканум почувствовал, как в груди снова поднимается волна гнева. Но теперь его ярость была направлена не на абстрактных крылатых, обитавших в своей неприступной Башне ремесленников сна, пока такие, как он влачили существование среди груд мусора и зловонных ям. Нет – на этого надменного, глупого щенка, воображающего, что его жалкие принципы чего-то стоят. Такое бывало и раньше.

Многие годы он сталкивался с непониманием, а то и с откровенной враждебностью со стороны других бескрылых. Они боялись перемен и потому отказывались даже слушать его. Сколько раз его предавали? Сколько раз грозили донести ангелам? Но больше всего Бригадиру доставалось не от самих крылатых, а от их прихвостней – бескрылых шавок, которые, навеки лишившись крыльев и статуса, отчаянно цеплялись за возможность выслужиться перед хозяевами, мечтая хоть на шаг приблизиться к «истинным ангелам». Таким был, к примеру, Нох, Нох-Сцепочник. Не раз и не два Бригадир замечал в его глазах лихорадочный блеск того, кто отчаянно ищет одобрения крылатых.

– Хочешь сказать, я виноват в смерти Ти… твоего брата?

Почему-то произнести имя ангела у Бригадира не получилось.

Он не знал, чего ожидать. Возможно, обвинений. Вспышки ярости, криков, даже плевка в лицо. Но Кенобия лишь замолчал и отвернулся к стене.

И вдруг Арканум почувствовал, как нарастающая внутри волна гнева разом схлынула, оставив после себя лишь бездонную пустоту. Усталость накатила с новой силой. Бригадиру внезапно показалось, что вся тяжесть острова легла ему на плечи, а воздух в подземной камере сгустился, стал тягучим и горьким.

Лишь через мгновение он осознал, что это было.

Резким движением он рванулся к ангелу, попытался поднять его.

– Ты чего? – недоумевал Кенобия.

Объяснять было некогда. Раздалось шипение, и комната за их спинами начала заполняться желтоватым газом.

Арканум подхватил ангела на руки. Тот больше не сопротивлялся – сам увидел ядовитые струи, бившие из отверстий в стенах.

У них оставались считанные секунды. Бригадир взвалил Кенобию на плечи и бросился к выходу. Ему хотелось крикнуть: Ну что теперь? Что скажешь? – но слова застряли в горле, как в тот день, когда остров содрогнулся и огромный обломок рухнул вниз.

Если бы тогда не замешкался… Если бы успел схватить конец троса…

Возможно, младший брат Кенобии был бы еще жив.

Газ стремительно заполнял помещение. Бригадир преодолел расстояние до следующей двери несколькими огромным прыжками. При этом он молился, чтобы дверь оказалась не заперта.

Дверь была открыта. Уже ворвавшись в новое помещение, Арканум увидел, что на потолке комнаты, откуда они только что бежали, заработали вентиляторы. Газ стремительно засасывало сквозь зарешеченные отверстия, за которыми крутились лопасти. Минуту спустя весь газ в помещении вытянуло сквозь вентиляционные решетки.

Арканум и Кенобия оказались в более просторном помещении. По потолку по-прежнему тянулись пучки электрических проводов, питающих десяток ламп, горевших достаточно ярко, чтобы во всех подробностях рассмотреть окружающее. В центре помещения находилось углубление. Не простая яма, а настоящий нижний уровень двадцати шагов в ширину и глубиной в два человеческих роста. Вниз вела лестница с хромированными поручнями. Пол и стены на этом уровне были из бетона. На одной из стен темнел черный зев выхода - куда-то еще ниже, в самые глубокие уголки островной машинерии. Но главное - в этом углублении находились десятки летающих платформ. Все они были сложены друг на друга и казались просто серебристыми блинами - прямиком со стола какого-нибудь гиганта.

У Арканума перехватило дыхание. Наверняка то же самое чувствовал и Кенобия, поскольку в этот момент стало понятно, на какое сокровище они наткнулись.

- Это то, о чем я думаю? - спросил Арканум просто для того, чтобы нарушить молчание.

После того как прекратили вращаться вентиляторы, навалившаяся тишина была особенно жуткой.

Кенобия не ответил, но Бригадир видел, что ангел поражен точно так же, как и он сам.

Механизмы для полета, платформы, на которых можно было перемещаться по воздуху. Их были десятки… Вполне хватило бы, чтобы перевезти все бескрылое население небесного острова… Пусть и за несколько рейсов.

Перевезти куда угодно.

Однако короткий миг триумфа длился недолго. Дверь на нижнем ярусе открылась и под электрический свет ламп друг за другом выступили двое.

Глава 51. Вторая попытка не предусмотрена

Чувство неправильности, охватившее Вирсамани с первых же минут в этом забытом богом городке, не отпускало. Дело было не в архитектуре – хоть она и казалась отталкивающей: приземистой, неказистой, лишенной заворашского размаха. Нет, гнетущая атмосфера давила куда сильнее. Даже пестрые флаги вдоль дороги (жалкая попытка придать главной улице парадности) и редкие деревья, высаженные прямо среди домов (роскошь для шумного, пропахшего гарью Завораша), не могли скрасить это ощущение.

Вирсамани повезло: почти сразу нашелся попутчик, согласившийся его подвезти. Дорога оказалась недолгой и даже на удивление спокойной – устроившись в телеге торговца, капитан умудрился вздремнуть. Спал он всегда чутко, потому проснулся как раз перед въездом в город. Здесь он попросил возницу остановиться, спрыгнул на землю и двинулся дальше пешком – хотел осмотреться, проверить, не попадется ли что-то, что выведет его на след Спитамена или Дагала.

Но чем глубже он заходил в лабиринт улочек, тем сильнее сжималось у него внутри. Городишко был крошечным: пара аристократических домов (в одном наверняка обитал градоправитель с женой, в другом – его любовница), несколько переулков, сходящихся к площади, рынок, церковь… Все как везде, и одновременно не так.

Вирсамани вскоре понял, что именно его тревожит.

Город замер в гнетущей тишине. Ни лая собак, ни детского смеха, ни привычного гула повседневной жизни. Сперва он подумал: может, все заняты делами? Но чем дальше он шел, тем очевиднее становилась странность происходящего. На улицах не было ни души.

Будто город вымер.

И самое пугающее – казалось, это случилось совсем недавно. Еще утром здесь, наверное, кипела жизнь, а теперь… Лучше не думать.

До центра было рукой подать – минут десять шагом. Петляя между приземистых домиков, Вирсамани уловил впереди отдаленные крики, свист, улюлюканье.

Ну конечно!

Все горожане собрались на площади – значит, происходит что-то важное. Вряд ли политическое событие – такие редко собирают толпы. Скорее, циркачи заехали или бродячие актеры разыгрывают представление.

Он прошел мимо закрытой ставнями лавки, мимо кузницы с потухшим горном, мимо лотка кожевника, где на лотке пылились образцы кожи. Наконец, последний поворот – и перед ним открылась площадь.

Все стало ясно.

Старая добрая казнь.

Развлечение, которое никогда не выходит из моды.

А сегодня, судя по двум фигурам на эшафоте, зрелище было двойным.

Вирсамани вспомнил, как в послевоенные годы для мародеров строили виселицы на десятки человек. Тогда жестокость была нормой. Но сейчас…

Все эти мысли мгновенно улетучились у Вирсамани из головы, ведь он только что понял кто стоит на эшафоте с веревкой на шее, практически готовый к смерти.

Это был Спитамен, сын номарха Завораша. А рядом… рядом модификант - тот самый убийца, которого разыскивала добрая половина городской стражи.

Оба держались по-разному. Парень пребывал в каком-то ступоре, в то время как паук сыпал проклятиями в адрес толпы, чем еще больше подзадоривал ее. В него летело все, что попадалось под руку: гнилые овощи, камни, комья грязи. Часть «снарядов» задевала и Спитамена, но он, казалось, не чувствовал даже самых болезненных ударов.

Вирсамани забеспокоился. Хотя палача на эшафоте пока не было, любой из этих снарядов, брошенный достаточно сильно, мог заставить Спитамена дернуться, и тогда работа заплечных дел мастера будет выполнена случаем и гравитацией.

Вирсамани срочно нужно было придумать, как спасти парня.

Почти у самого деревянного помоста, где узникам предстояло сделать свой последний вздох, прежде чем отправиться - правда, в недолгое, - путешествие вниз, Вирсамани разглядел движение. Его взгляд скользнул к подножию эшафота. Там, среди мельтешащей толпы, вспыхивала перепалка: несколько вооруженных людей в доспехах спорили с кучкой крестьян.

Вирсамани стал немедленно протискиваться к эшафоту. Он еще не знал, что станет делать, но он был просто обязан вытащить номаршего отпрыска из петли.

Внезапно впереди мелькнуло знакомое лицо. Появилось в толпе и исчезло.

Проклятье…

Но отвлекаться было некогда. Впереди зашевелились солдаты, в воздухе замелькали дубинки.

- А ну, чтоб тебя!

Сперва Вирсамани увидел волосатую грудь, потом – морду, напоминающую гибрид обезьяны и кузнечного молота.

- Куда прешь, столичная шваль? – прогремел голос.

Вирсамани, который понимал, что на счету каждое мгновение, попытался обойти смутьяна, но сделать это было не так просто.

- Я тебя спрашиваю! Здесь честные люди. Очередь соблюдаем.

При этих словах похожий на толстую сосиску палец уткнулся Вирсамани в грудь, грозя проделать дырку диаметром с черенок от лопаты.

Капитан мог сломать этот палец. Одно движение – и сустав превратился бы в крошево. Еще рывок – и рука, вырванная из плеча, уже летела бы в голову этого увальня. Задира даже не понимал, с кем связался. Разве мог этот болван увидеть угрозу в тощем человечке без оружия?

Матрона рядом замерла, глаза – как у совы перед криком. Старик с бельмом качал головой, здоровый глаз сверлил Вирсамани с немым укором.

Одно неверное движение – и стража накроет его, прежде чем он успеет скрыться.

- Эй! – заревел верзила.

Теперь на них смотрели все.

Вирсамани отступил. Шаг назад – наступил на ногу какому-то оборванцу. Вонь пота, перегара и гнилого лука обволакивала его, как вторая кожа.

- Пропустите… простите… – бормотал он, продираясь сквозь море злых рож.

Сзади раздался звериный рев – верзила осознал, что драки не будет.

- Вешаем их – и по домам! – прокричал кто-то впереди.

И Вирсамани рванул к эшафоту, раскидывая людей, как кегли.

Глава 52. Гравитация в действии

Пока крестьяне, по чьей милости Спитамен оказался в нынешнем положении, спорили с солдатами, палач бежал. Это была небольшая, но все же отсрочка. Возможно, у него все же имелся шанс?

Главным у солдат был человек с повязкой на шее. Повязка была пропитана кровью. Этакий алый шарф, только вместо места естественного блеска шелковой ткани - мрачное поблескивание ткани мокрой. Очевидно, это был кто-то важный. Настолько, что командовал солдатами с помощью кивков и движений рук. На Спитамена этот бессловесный вожак даже не взглянул.

Спитамен мог бы попытаться привлечь его внимание – крикнуть, например. Но его сосед по несчастью, модификант, уже орал до хрипоты, и это не возымело ни малейшего эффекта. Видимо, плюющиеся ядом и осыпающие охранников проклятиями узники были здесь такой же обыденностью, как рыба на рынке морепродуктов.

Спитамен чувствовал, как веревка врезается в горло. Как она стягивает его, ранит кожу, перекрывает дыхание. Еще немного - и палач не понадобится. Надо полагать, веселье закончится, так и не начавшись - к очевидному разочарованию толпы. Хотя, конечно, сам Спитамен пожелал бы разочаровать присутствующих несколько иначе - полной отменой казни.

С помоста была хорошо видна городская площадь, рынок и здания вокруг. Стоя с петлей на шее, Спитамен наблюдал, как в толпе то и дело вспыхивают стычки. Вот подошедшие солдаты стали охаживать дубинками крестьян (чему Спитамен порадовался), в другом месте некий здоровяк преследовал человека в дорожной одежде. Легкий ветер доносил до его слуха крики и проклятия.

Грустно было думать, что это было последним, что он слышал в своей жизни. Он посмотрел на небо, думая, что почти никогда до этого не поднимал вот так голову вверх и не смотрел на облака, птиц и звезды.

Сейчас небо над дорогой было ясным, почти безоблачным. Вдалеке Спитамен разглядел стаю птиц. То ли расстояние до них было слишком большим, то ли воздух искажал перспективу, но ему показалось, что эти птицы висят в воздухе. Надо же… Жить ему осталось буквально несколько минут, а он продолжает искать тайны и загадки…

Между тем незнакомец в дорожной одежде в очередной раз увернулся от лап преследовавшего его верзилы и продолжил пробираться к эшафоту.

Люди в толпе кричали и осыпали его проклятиями. Очень скоро звуки их недовольства достигли ушей солдат. Те забеспокоились, стали озираться по сторонам, и Спитамен подумал, так ли в этом городке все спокойно, как казалось на первый взгляд, если малейший шум заявляет охрану аристократа тянуться к оружию.

Спитамен видел, как этот высокородный хлыщ в порыве то ли страха, то ли гнева хватает себя за горло и тут же морщится от боли.

- Эй, смотрите! - прокричал кто-то.

- Куда прешь?

- Вообще совести нет…

- Самого бы в петлю!

Со своего места Спитамен наблюдал, как незнакомец в дорожной одежде преодолевает сопротивление толпы. Солдаты это тоже заметили, спрятали дубинки и обнажили клинки, теснее сомкнув кольцо вокруг аристократа.

- Ну гад, отдавил ногу!

- Куда лезешь-то?

- Смотрите, смотрите!

Спитамен не знал, заметил ли это кто-нибудь, однако спустя минуту голос с противоположного края площади воскликну то же самое: «смотрите». Десятки лиц как по команде поднялись к небу. Туда уже тянулись десятки рук - указывая на что-то вверху.

Спитамен поднял взгляд…

Глава 53. Один рывок

- А здесь кнопка ускорения, верно? Как интересно…

Ангел кивнул по-прежнему ничего не говоря, и Бригадир одним движением перерезал ему горло. Хлынула кровь. Часть ее попала на летающую платформу, часть залила одежду самого Бригадира, но ему было уже все равно. Ангел умер, так и не издав ни звука.

Тело с глухим стуком рухнуло на пол, а Бригадир перешел к другой платформе - всех их требовалось запустить. Затем он созовет сюда своих соплеменников - бескрылых и буквально вручит им эти устройства - ключи от новой жизни.

Вот что происходит с теми, кто не признает над собой господ - крылатые они или бескрылые!

Наконец-то неангелы свободны. Отныне у них тоже есть возможность парить в небесах как у самых настоящих ангелов… И спуститься к Нижней земле, разумеется. Это и было мечтой Бригадира-Арканума.

Радость момента портил лишь этот мальчишка. Собратья лишили его крыльев, выбросили из числа ангелов, а он продолжал цепляться за прошлое, как… как рухнувший с края острова бескрылый, все еще сжимающий в полете кусок земли, который обломился перед ним.

- Доволен собой? Кем ты себя возомнил? Освободителем? - Сказал Кенобия из тени.

Он остался на верхнем ярусе, отказавшись спуститься в углубление, где находились платформы. В общем-то именно их перепалка заставила вошедших ангелов опешить. Этим Бригадир и воспользовался.

Он не стал отвечать. Вместо этого взял одного из ангелов за ноги и оттащил в сторону.

- Это не важно, да? Не имеет значения, какая именно идея, верно? Признай: тебе просто нравится разрушать.

По-прежнему сохраняя молчание, Бригадир взял за ноги второго ангела и точно так же оттащил к стене. Крылья обеих жертв пропитались кровью и отяжелели. На бетонном полу осталось два широких следа, словно прополз огромный истекающий кровью слизняк.

- Ты вообще меня слышишь? Себя слышишь?

Бригадир пожал плечами и все с тем же невозмутимым видом шагнул на платформу, которая парила над землей на высоте локтя. Платформа покачнулась, когда сначала одна, затем другая ноги Бригадира оказались не ней, но выстояла.

Некоторое время Бригадир просто стоял, как будто ему нужно было время, убедиться, что платформа выдержит вес. Затем он заговорил, и его голос звучал непривычно глухо.

- Решать тебе. Ты можешь пойти за… со мной и добиться чего-то большего. А можешь остаться здесь и погибнуть. Напомнить, кто лишил тебя крыльев, бросил сюда, а кто вытащил буквально на собственном горбу?

Для Кенобии не укрылась якобы случайная оговорка Арканума. Идти за собой, вот что он предлагал. Значит, все роли уже были распределены. Он - самопровозглашенный лидер, мессия, а все остальные - лишь последователи.

- Это не одно и то же! - сказал ангел.

- Разве?

- Постой-ка! А кто тебя отправил сюда? Уж не твои ли братья-бескрылые? Твои подельники с Окраины. Кто они? Чем ты им так насолил? Не смог оправдать обещания рая в облаках? А если нет никакой Нижней земли?

- Значит, - сказал Арканум, невозмутимо глядя на утопающего в тенях ангела, Твой брат по-прежнему целехонек и летит где-то себе. В пустоте…

- Ах ты сволочь…

Кенобия спрыгнул на нижний ярус и рванулся к Бригадиру, однако тот в последний момент дал платформе команду подниматься. Механизм отреагировал мгновенно, вознося бескрылого сразу на несколько саженей вверх. Кенобия прыгнул следом, но не успел - рука соскользнула с края платформы.

- Подумай, - прокричал Арканум, направляя платформу вертикально в шахту над головой. Оказалось, что из помещения есть и другой выход - в утопающем в тенях потолке был проделан вертикальный туннель.

- Подумай как следует, - раздалось сверху.

Кенобия тяжело опустился на пол. Накатила дурнота, в глазах потемнело, стены будто надвинулась. Внезапно навалившаяся тишина была почти осязаема, лишь голос Бригадира все еще звучал в голове.

Заблудшим ангелам нет места ни среди крылатых, ни среди бескрылых.

Бескрылые... Он сам теперь стал одним из них – это правда, но только внешне. Кенобия знал, что никогда не сможет понять, а главное - принять другой образ жизни. А бескрылые, в свою очередь, никогда не примут его.

Ох, Тисонга, где ты сейчас? Возможен ли шанс - хотя бы один из тысячи, что ты выжил?

Парадоксально, но Бригадир был прав. Если внизу есть твердь, то его брат наверняка разбился, а если нет… То нечего и искать. Но если был хоть один, хотя бы самый ничтожный шанс, что Тисонга выжил там, на Нижней земле, и по каким-то причинам не может добраться до Островов, разве не стоило Кенобии его поискать? Тем более, что он уже знал основы управления платформой - подсмотрел на пути к «судьям», да и сейчас, когда Арканум вел свой допрос, слушал очень внимательно.

Кенобия окинул взглядом пустой зал. Бригадир был прав еще в одном. Он действительно мог последовать за ним. Вдогонку.

Глава 54. Конец - и новое начало

Все взгляды были устремлены вверх. То, что казалось всего лишь стаей птиц, постепенно приобрело очертания - гротескные, невероятные, словно в синем небе кто-то проделал множество отверстий. Стало понятно, что над головами парят не птицы и воздушные змеи, а самые настоящие летательные аппараты. И похоже, их было очень много.

Вскоре на площади не осталось никого, кто не смотрел бы вверх. Постепенно крики сошли на нет, стихли голоса, вещающие друг другу восторженным шепотом. Даже Рашка прекратил плеваться и изрыгать проклятия и теперь смотрел в небо. Единственным, кто не мог задрать голову ввысь, был Колобас Сингх - если бы он сделал это - рана стала бы кровоточить с новой силой.

Он и был тем единственным, кто видел, как протиснувшись сквозь толпу настырный тип в дорожной одежде подползает под эшафот и обходит его с обратной стороны - там, где была лестница.

Туман в голове градоправителя еще не совсем рассеялся. К тому же его то и дело одолевали приступы слабости и головокружения, поэтому он не сразу понял, что этот человек делает.

Как ни в чем ни бывало тот взобрался по лестнице и никем не замеченный ступил на доски платформы, где стояли узники. Колбасу Сингху и в голову не приходило, что подобное можно проделать на заполненной людьми площади. Казалось бы, этого человека мог видеть каждый, и тем же временем он оставался невидимым абсолютно для всех, включая солдат, ведь те точно так же смотрели в небо.

Колобас Сингх попробовал привлечь внимание солдат, но все, что вышло из его горла - это едва слышный клекот, похожий на бурление воды в котелке. Человек тем временем достал нож и несколькими быстрыми движениями обрезал веревку над головой одного из узников - молчаливого молодого человека.

Колобас Сингх попытался закричать, но вместо этого захлебнулся. Захрипев, он схватился обеими руками за горло.

Объекты в небесах становились все больше. Теперь стало видно, что это были некие платформы, «летающие блины», как называл их кто-то из толпы.

Колобас Сингх видел, как один из висельников буквально сбегает с эшафота. Не прекращая хрипеть и давиться собственной кровью, он с трудом оторвал окровавленную ладонь от шеи и схватил ближайшего солдата за руку.

***

У самого эшафота, помогая номаршему мальчишке спуститься, Вирсамани столкнулся с Дагалом. Хватило одного взгляда, чтобы они узнали друг друга. Ситуация не располагала к обмену любезности, а потому оба едва заметно кивнули, подхватили Спитамена под руки и прежде, чем кто-либо из толпы пришел в себя, поспешили прочь от эшафота.

Подобная дерзость выглядела еще более вызывающей, поскольку в какой-то момент все трое миновали глядящего в небо палача. Тот все-таки заметил их и сначала тупо уставился, пытаясь понять, что происходит. На то, чтобы сообразить, ему понадобилось несколько долгих секунд. В это время все трое беглецов уже пересекли площадь с другой стороны.

В этот момент Колобас Сингх привлек наконец внимание солдат. Продолжая зажимать шею обеими руками, он прохрипел распоряжения из последних сил.

Солдат махнул палачу:

- Чего стоишь? Вешай!

В это время по толпе пронесся тревожный ропот. Послышались крики. Объектов в небе становилось все больше. Судя по направлению движения некоторых из них, приземлиться они должны были где-то неподалеку от города.

Палач взял в руки заранее подготовленную кувалду. Ею он должен был выбить клинышки, державшие люки под ногами узников. Один такой удар, клинышек вылетает, люк распахивается и приговоренный к смерти летит вниз, ломая шейные позвонки.

Палач проделывал это множество раз. Главное - держаться на расстоянии, чтобы не получить ногами по голове.

Размахнувшись как следует, он ударил по клинышку. Люк распахнулся.

Иногда палачу казалось, что он слышит хруст шейных позвонков. В такие минуты его одолевала гордость за умело проделанную работу. В конце концов, мало кто готов взяться за такой труд, и еще меньше будут выполнять его так же прилежно, как он. Будучи плотником и гробовщиком, он имел дело с одним и тем же клиентом дважды, а то и трижды: во время подготовки казни, во время самой экзекуции и после, когда мертвому доставался свежий, только что выструганный гроб.

Однако в этот раз все пошло не по плану.

Следующие события происходили слишком быстро.

Как только люк под осужденным открывался, тело проваливалось в него, веревка затягивалась на шее и несчастному приходил конец.

Но не в этот раз. Едва палач успел отскочить, как в люк рухнуло огромное тело паука-модификанта. Целиком, до самого пола. Удар был таким, что земля под ногами задрожала, а помост закачался. Кровь и ошметки мяса разлетелись в стороны. Часть зрителей сразу же потеряла интерес к загадочным объектам в небе, ведь многие оказалась слишком близко к эшафоту и их забрызгало ошметками крови и мяса.

Первой мыслью палача было, что порвалась веревка. Такого никогда не происходило, но все бывает в первый раз. Тем более, что модификант весил как двое или даже трое обычных приговоренных.

Однако это было не так.

Когда тело Рашки буквально взорвалось рядом, забрызгав палача и всех тех, кто имел несчастье стоять неподалеку, стало видно, что у него нет головы. Толпа ахнула. Хватая ртом воздух, палач поспешил наверх, на помост. В этот краткий миг он все же порадовался, что казнь удалась, ведь осужденный никак не может выжить без головы. Значит, веревка не оборвалась. Тогда что? Не выдержала шея? Он и представить себе не мог, чтобы веревка могла перерезать мышцы, сухожилия, кости.

И вдруг что-то небольшое, размером с кошку, шмыгнуло мимо эшафота. Словно кто-то бросил слишком большой фрукт, покатившийся дальше...

Возможно, палачу, а заодно и десятку-другому стоявших в первых рядах горожан и удалось бы избежать кошмаров в дальнейшем, не приглядись они в тот момент к диковинному «фрукту».

Палачу хватило одного взгляда, чтобы почувствовать, как он сходит с ума. Кто-то в толпе упал в обморок, кто-то закричал. Многие потом пытались разыскать голову висельника, чтобы опровергнуть расползавшиеся по городу слухи... Никому этого сделать не удалось.

И по понятным причинам. Ведь в тот момент несколько десятков человек видели, как голова приговоренного модификанта в момент повешения отделилась от тела. Она отрастила паучьи конечности, спрыгнула с эшафота и бросилась наутек.

Вирсамани так и не узнал об этом, но вмятины и царапины, которые он видел на столе в лавке, были оставлены именно крохотными ножками «головы». Время от времени, забывшись в своем кресле мертвым сном, Рашка отпускал голову погулять. Конечно, это было удобно, поскольку так он мог перемещаться более свободно. Кто знал, что однажды это спасет ему жизнь?

Казнь была сорвана. Колобас Сингх перегнулся пополам и его вырвало кровью. Никто не заметил этого позора, поскольку от кровавого зрелища рвало многих.

Объекты в небе сместились в сторону. Из-за дальности расстояния, казалось, будто они летят над головами, однако это было не так. Первые платформы опустились в стороне от города. Кто бы не управлял ими, он явно не хотел садиться в гуще человеческих жилищ. Многие платформы вновь взмывали в небеса - как стало понятно потом, возвращались для того, чтобы забрать новых переселенцев. Это выглядело настолько же обыденным, как и какая-нибудь муравьиная дорога в ближайших зарослях: часть маленьких тружеников направляется в одну сторону, другая - в сторону противоположную, как на дороге с двусторонним движением. Таких «дорог» в небе становилось все больше.

***

Вирсамани, Дагал и Спитамен добрались до постоялого двора, купили трех лошадей и не мешкая отправились в обратный путь к Заворашу. Погони за ними не было. Дагал, который думал, что Колобас Сингх непременно станет преследовать его, чтобы отомстить, был удивлен. Не меньше был поражен Вирсамани, который посчитал встречу с капитаном неким знаком. Его уверенность в этом подкрепляло и увиденное: ангелы спускались с небес прямо на глазах - в точности, как и многие годы назад.

Спитамен слишком устал и, чтобы удивляться чему-то. Они просто ехали по дороге, стараясь не стильно сбавлять ход. Это были те самые места, которыми он шел, казалось, целую вечность до этого. Двое его спутников молчали, хотя было видно, что они хорошо знакомы - и уже давно. Изредка оба бросали в сторону друг друга настороженные взгляды.

Спитамен подозревал, что его «отец» отправил на поиски единственного отпрыска сразу обоих, не сказав ничего ни одному, ни другому. Подобное было вполне в духе Арзименды Нивиля, разыгрывающего свою, одному ему ведомую партию. Впрочем, это мало заботило Спитамена. На середине пути он забылся странным лихорадочным сном и едва не выпал из седла. Кто-то из двоих, а может, оба одновременно, подхватили его, усадили прямо. Спитамен пробормотал слова благородности, но ни один, ни другой не удостоили его ответом.

Так они ехали до самого Завораша, а когда оказались у ворот, два насмерть перепуганных стража, постоянно кланяясь, разве что только не постелили пред ними красную дорожку. Еще одна странность, разгадки которой никогда не найдется. Спитамен и в этот раз вздохнул: а мало ли их было, есть и будет?

Немало, подумал он, вспоминая необычную сферу и связанные с ней чудеса.

Немало.

ЭПИЛОГ

Дорога эта и днем выглядела опасной. Узкий тракт, по которому мало кто ходил, а еще реже - ездил. Когда Лидия была совсем ребенком, она слышала от матери и бабушки такие наставления: темной ночью не сунься под фонарь, а дороги, если придется путешествовать в одиночку, выбирай безлюдные. Под фонарем ты становишься заметнее, лучше пройти в тени, а на безлюдных дорогах никаким грабителям и убийцам делать нечего. И в самом деле: все разбойники орудовали на крупных трактах, где встречались путешественники, торговые обозы и прочее.

Вот и сейчас, выбрав этот маршрут, Лидия ощущала, что здешними тропами давно никто не ходил, искать ее здесь не будут, а если по каким-то причинам и станут, то быстро собьются со следа: дорога то и дело сворачивала в заросли колючего кустарника, поднималась на пригорок и обрывалась, чтобы затем как ни в чем ни бывало продолжиться за следующим пригорком.

За все время своего похода Лидия не встретила ни единого путника. Ее это не пугало, как раз наоборот. Несколько раз она останавливала перекусить тем, что захватила с собой: хлеб, сыр, кольцо колбасы. К сожалению, она взяла мало воды, и это заставило ее на исходе дня искать источник. К счастью, очень скоро она услышала журчание воды и под большим валуном, похожим формой на желудь, обнаружила небольшой ручеек. Напившись, она наполнила флагу, а затем некоторое время отдыхала, прислонившись к холодному камню лбом. Камень дарил приятную прохладу, и женщине казалось, будто она может стоять так целую вечность. Даже пришла мысль вздремнуть в тени валуна.

- Кхм, кмх... - раздалось внезапно поблизости.

Лидия мгновенно оторвала разгоряченный лоб от камня и увидела перед собой странного человека.

Тот был маленького роста, гораздо ниже ее самой, а еще он был одет в какие-то лохмотья, как будто его одежда состояла из лоскутов ткани, наброшенных на худое костлявое тело с нечистой кожей. В руках этот человечек держал посох, с вершины которого свисали многочисленные веревки с привязанными к ним ракушками, камешками и косточками. Все это трепыхалось на ветру, стучало друг о друга, сплеталось и расплеталось.

Несмотря на испуг, Лидии пришла в голову странная мысль, что движение этих веревочек похоже на то, что происходит с людьми в жизни. Словно герои какого-то литературного произведения, они появляются, встречаются, расстаются и бесследно исчезают со страниц, а их судьбы, свитые друг с другом, готовы расплестись в следующий миг.

- Не хотел мешать. - Сказал дервиш. – Но, похоже, нам по пути.