Тени таятся во мраке

Аннотация, Пролог

Чернов А.Б.

ОДИССЕЯ КАПИТАНА БАЛКА

Цикл романов в жанре «военно-историческая фантастика»

На основе оригинального таймлайна

Мир «Варяга» - победителя 2 (МПВ-2)

Книга вторая

Тени таятся во мраке

2019 год

Больше «Варягов»! Хороших и разных!

Г.Б. Дойников

Посвящается светлой памяти

моего безвременно ушедшего друга

историка, поэта и гражданина

Владимира Евгеньевича Ильина

Аннотация

С каждым днем отдаляется в прошлое Русско-японская война. Но последствия ее победного для Российской империи завершения нарастают как снежный ком. Противники успехов, реформ и экспоненциального развития нашей страны, как внутри нее, так и за рубежом, готовят ответные ходы. События все меньше коррелируются с имевшими место в нашей истории, и императору Николаю II, а также четырем иновремянам, необходимо учитывать это при принятии важнейших решений.

Но чем больше узнает от них Государь подробностей его правления до февраля 1917-го года, тем отчетливее проступают перед ним контуры огромных проблем, которые предстоит или решить, или погибнуть. Причем угрозы исходят не только от понятных деструктивных сил внутри страны и вне ее границ. Они таятся в тени за его спиной, в самом правящем семействе Романовых.

Вы так нуждались в Мире этом? Вот и дождались - В лицо Кастетом!..

Э. Гольцано

Пролог

Санкт-Петербург. Апрель 1905-го года

- Ну, что, голубки мои сизокрылые. Поговорим по душам, на троих, пока Петрович до Питера не доехал и на господина Фридлендера свою лапу не наложил? А то ведь понавесит на нашего гения флотские проблемы с дальней радиосвязью, разными «умными» минами и "уайтхедами", разведением торпедного "веера", "столиком" Дрейера, электромоторами для подлодок и "прочая, прочая, прочая". А в результате на мои спецсредства у него ни времени, ни сил может не остаться, – прямо с порога обозначил свой интерес Балк.

С безмятежной улыбкой осмотрев вадиково логовище - стеллажи, шкафы, столы и заполнявшую их лабораторную стеклотару - спиртовки, разновесы, ступки и кучу иных полезностей, от микроскопа до ЛАТРа включительно, опричник Его величества, скрипнув портупеей, заложил руки за спину и, явно наслаждаясь эффектом, произведенным на присутствующих его внезапным появлением, уставился прямо на Лейкова.

«Вот же принесла тебя нелегкая, да еще на ночь глядя, гестаповец окаянный! Только стека, да еще свастики на рукаве не хватает для полноты картины, блин…» - вздохнул про себя Фрид. И с подобострастным елеем в голосе проворковал:

- Кто же Вам может отказать, многоуважаемый Василий Александрович?

- Хм… правильный ответ, господин несостоявшийся перебежчик. Пока подозрительно правильный... Вадик, у тебя... как, есть что-нибудь в шаговой доступности?

- Э… ну… гербовая есть. Мартель, шампусик, спирт…

- Вот на «Столовом 21» и остановимся, пожалуй. Найдешь чем загрызть? – с плотоядным умилением разглядывая свежий шрам над виском Фридлендера, осведомился Балк, - А помнишь: ведь говорил я тебе, балбесу недоученному: раньше времени швы не снимай. Теперь у твоего обожаемого "дядюшки Фрида" имеется не пустяшная царапина, а целая особая примета.

- С закусью без проблем. От обеда много всякого разного осталось. Если что, могу в ледник послать. Селедочка еще есть, пальчики оближете… А швы мои хаить не надо. Все чин по чину заштопал. Они тут ни при чем: нагноение пошло, чистить дважды пришлось.

- Коновал ты, Вадик. Лучше бы фельдшерицу из странноприимного дома какую-нибудь попросил будущему главному научному светилу Российской империи портрет подлатать. И перевязки вовремя делать. Всяко, красивее бы было… А еще бы картошки вареной, чтоб с лучком? Маслица, солёнки там, какой-нить. И буханочку. Если есть, конечно.

- Есть. Грузди подойдут? – заговорщицки подмигнул Вадик, поднимаясь из-за стола.

- Супер! Тащи, давай... А удачно я заглянул к вам на огонек, - Балк явно пребывал в благодушном настроении. Что и не удивительно: командировка завершилась удачно, доклад у царя прошел на «Ура», Зубатов и Дурново все делают на удивление правильно и споро, так что начальственной дури и самодеятельности можно было не опасаться. Пока, во всяком случае. Что лишний раз подтверждало истинность хирургически точного изречения: "Кадры решают все..."

- Классно же вы тут устроились, господа чревоугодники, вот что я вам скажу. Пожалуй, не грех и мне расслабиться часок-другой в хорошей компании. Если никто не возражает.

Но когда шаги Вадика торопливо загромыхали по чугунной лестнице из-за закрывшейся двери, Лейков внезапно поймал на себе совсем иной взгляд позднего визитера. От которого мгновенно испарилась его былая уверенность в том, что он, Фридлендер, позарез необходим этой троице, и все главные страхи уже позади.

«Вот, верно говорят: незваный гость хуже татарина. А уж Кол, - и подавно…»

- Ой!.. С чего это у нас глазки вдруг такие грустные стали? Что-то особенное заказать желали-с? Кошерное?.. Или, может, уже побегать без привязи хочется? Или с угнетателем и душителем свобод пообщаться наш потенциальный враг народа брезгуют-с? Тем более - водку пить? Дык, на брудершафт я тебе и не предложу...

- А издеваться то зачем, господин начальник?

- Не дерзи МНЕ.

- Не буду.

- Молодец! В том, что ты у нас парниша смышленый, я никогда не сомневался. Только длинный поводочек, сударик мой, Вам еще заслужить предстоит. Сперва, научись-ка за палочкой шустро бегать, кобель блудливый. Это надо-ж было додуматься! От такой роскошной женщины удрать попытался!? Скотинка неблагодарная.

- Можно без оскорблений, Василий Александрович? Хотя-бы…

- Уже уверовал, что нужен мне всерьез и надолго? Наивный чукотский ю… Чего припух? Типа, мы обижаемси? Или вдруг доехало, что «все сказанное может быть использовано против нас»?

Хотя, тут ты прав, конечно. Хотел бы я шейку тебе свернуть, давно бы это сделал. И никакие причитания Петровича и Вадика тебя бы не спасли. И никуда бы ты не зашхерился. Хоть в гальюне, хоть в канатном ящике, хоть под пайолами, я бы тебя прищучил. А если не сам, то кого-нибудь из орлов моих послал. Удивляюсь, как ты этого не просек, когда в бега подаваться решил?

Врешь, не уйдешь... Колобком от деда с бабкой не укатишься. Потом, как головушка твоя нам, ой, как пригодится еще. Не столько нам, вернее, сколько стране. А про то, что страна эта, Держава Русская, и там тебе не слишком-то нравилась, да и здесь фартовым местом не представляется, я знаю. Однако, как ни крути носом по ветру, она – наша Родина. И с этим фактом ничего не поделаешь. Придется долги ей возвращать...

Если без лишнего пафоса, путь у тебя один, товарищ будущий секретный членкор. И не в домик на Флоридщине, ценой и планировкой которого ты так интересовался, будучи на содержании у Анатома. Мужики, вроде Королева, Келдыша или Ландау шли по пути этому по собственной воле. А тебе другого варианта захотелось? Чтоб непременно с мировой славой, нобелевкой, стофутовой яхтой и дачкой в Гонолулу? Вот тут, голуба, извини. Дорожка такая для тебя очень короткой выйдет. И даже если сбежишь, хоть в Арктике, хоть в Антарктике подо льдом тебя сыщем и должок взыщем. Но уже по-другому.

В качестве некоторого морального утешения, могу напомнить о судьбах гениев-электронщиков, тех, кто на Западе пахали «на дядю» как проклятые, но миллионерами так и не стали: Лодыгин, Тесла, Доливо-Добровольский. Знакомые фамилии?

Ты не в курсе, разве, что любезные господа Ротшильды в лице AEG и GE этот мировой рынок под себя уже забрали? Так что тривиальная «отжимка» тебя ожидала. И смерть в нищете, даю рупь за сто. А могли и грохнуть, если бы права качать попробовал. Механизм отъема у всяких «понаехавших» сулящей крупный навар интеллектуальной собственности, там отработан четко.

Да, был еще Игорь Сикорский, конечно. Но тому крупно повезло, поскольку предложенный им товар был действительно уникальным. А, главное, - просто никто другой тогда не рассчитать, а «проинтуичить» вертолет, как Ростислав Алексеев экраноплан, не мог. Подобного - своего, гениального, у тебя за душой нет. Только воспроизвести все то, что в багажнике твоего мосха приехало. Из твоих реальных достижений только одна установка на Рублевке на гром аплодисментов и тянула. Однако, согласись, без Вадиковского папика ты сам ее ни в жисть бы не сваял.

Вот и прикидывай к носу, что тебе будет лучше: гособеспечение и "крыша", в перспективе дачка этажа на три в Крыму и катерок на подводных крыльях для рыбалочки и покатушек с девками, или же цепкие объятия Эдисона, Вестингауза и прочей их гоп-компании…

Кстати, чтобы ты совсем правильно все понимал: кто мы - четверо, и откуда мы пришли, - для Зубатова и Дурново уже не тайна. Как и подоплека попытки твоего побега. А для них твои знания и голова в руках недругов России пострашнее, чем все три наших, вместе взятых. Окажись ты за бугром, никто отсюда с тобой разговоров вести не будет. Не считай других дурнее себя. Любое прогрессорство, где-то с твоей подачи сотворенное, отслеживается на раз-два. А дальше – правило сужающихся кругов. И пришел бы к тебе гонец с "седыми" глазами...

Не слыхал о таком? Вот и славненько. Короче, оставалось бы тебе жить три месяца максимум. Такие дела...

Не веришь? Думаешь, если всякие там Резуны-Суворовы-Беленки бегали, и у тебя получиться может? А подумать о том, что по Москве, да и не только, ходили скромные дедушки и бабушки, которые не имели права открыто носить свои ордена и звезды Героев, не судьба? Что есть такие понятия, как договорняк спецслужб и симметричный ответ? У тихой войны, как и в лесу, свои законы...

Заканчивая официальную часть: выбор у тебя не велик. Так как? Жизнь и искупление заблуждений ударным трудом?

- Конечно.

- Понимаешь, что этим своим «конечно», ты подписался?

- Да.

- Так... Принято. Прошито и опечатано.

Отныне, господин Фридлендер-Лейков, я - Ваш куратор. Перечень своих работ и их приоритеты Вы согласовываете со мной в обязательном порядке. И чтобы мне никакой самодеятельности. О чьих-либо попытках завязать с Вами тесное знакомство – докладывать немедленно. Ясно?.. Очень хорошо.

За имевшую место попытку побега Вы получаете пять лет «мягкой шараги». Что, по-моему, излишне мягко. Но не я решал в данном случае. Выход в город только с сопровождающим, формально - Вашим ассистентом. Кто это будет, что с ним и как, об этом - позже. Знаем обо всем вышесказанном только мы двое. Остальное обсудим не сейчас: Вадим топает, похоже…

О, вот и наше медицинское светило подвалило!

- Так, мужики, все уже на столе. Пойдемте вниз, в столовую. Я в лаборатории сам не кормлюсь, и другим не разрешаю.

- И молодец, Вадик. Хотя, конечно, до чистых камер твоему заведению еще далеко.

- Пока справляемся. Но вот если до боевых дел дойдет, блох, крыс и прочего, тогда придется…

- Даже не думай. Для этого Чумной форт есть. В заливе.

- Да, шучу я, Василий Александрович.

- Слава Богу. А то уж я грешным делом всерьез испугаться собрался.

- Ладно, пойдемте уже, иначе там согреется все... Дядя Фрид, а почему такая мина кислая? По чуть-чуть нам ведь не возбраняется?

- Вадик, не наезжай. Просто «товарищ Фридлэндэр до сих пор сомнэвается, что ми с члэнами ЦК посовещались, и рэшили его нэ расстрэливать. Пока…» Но прежде чем мы по такому радостному поводу остограмимся, кратенько доложу о том, зачем, собственно, я к вам притопал в столь позднюю пору.

Петрович вчера прислал телеграммку. Наш адмирал, словно в задницу самкой тарантула укушенный, требует, чтобы я, кровь из носу, послезавтра обеспечил наличие господина Лейкова на первом заседании комиссии адмирала Пилкина. Поскольку сам «наш Нельсон», по понятным причинам, на означенное толковище не успевает. Речь там должна идти о перспективах развития флотского минно-торпедного оружия. И еще, о проекте "минного линкора", которым Вильгельм пытается замутить мосх Николаю. Там же будут обсуждать перспективность противоминной защиты больших кораблей, которую предлагает Гуляев. Поэтому тебе, Вадим, тоже надо обязательно поприсутствовать.

Задача вам ставится очень простая: сидеть, слушать и запоминать. Протоколы - протоколами, но кто чего стоит, можно понять, только оценив живую логику и аргументацию. Сами в дебаты не встревайте, в этом нет никакой необходимости пока. Главное, чтобы Петрович смог потом представлять весь этот Великий народный хурал так, как будто лично сидел за столом в президиуме.

С этим все всем понятно, надеюсь? Ну, тогда - вперед, и с песнями… Да! Между прочим, соседка твоя зла не держит, - неторопливо спускаясь по лестнице, Балк с изысканно тонким намеком на толстое обстоятельство подмигнул Фриду, - Все мучается вопросом бедняжка: а ты точно башкой своей неразумной у Игоревича о кафельный угол саданулся, или каким другим местом?..

- Таки, я Вас услышал, Василий Александрович.

- Вот и умничка. Я знал, что все у тебя до свадьбы зарастет...

Кстати, Вадюша, а не расскажешь ли ты нам поподробнее, как Его германское Величество пользовал? И что бедному, доверчивому Михаилу понаболтал? А то он вторую неделю ходит, как в воду опущенный. Хотя с юной пассией своей не ругался, скорее даже наоборот. Если по роману в телеграммах судить.

Глава 1

Глава 1. Мотылек в улье стальных пчел

Рязань – Варшава, хоф-экспресс кайзера Вильгельма II «Пройсен». Март 1905-го года

- И все-таки, Михаэль, военная медицина – штука весьма практичная, - задумчиво протянул Вильгельм, кое-как натянув рейтузы и с трудом застегивая клапан одной рукой, - мои обожаемые господа лейб-медики, ради одной-единственной инъекции в зад, заставляют обязательно переодеться в исподнее и возлечь на ложе. Да еще после всего полученного удовольствия минут двадцать встать не дают. С Вами же, мой дорогой, не в пример проще! Подойти к столу, спустить штаны, повернуться…

Бац! И все готово!.. Кстати, это просто моя задница попривыкла, или Вы к ней так приноровились, но я уже пятый раз совершенно не чувствую первый момент укола!

- Все дело в иглах, Ваше величество.

- Вот как? И что же в них у Вас такого удивительного?

- Заточка. Дело в том, что когда мы недавно общались с моими друзьями по экипажу «Варяга», я обмолвился, что мне очень неприятно причинять Вам дополнительную боль своими уколами. И тут, совершенно неожиданно, Василий Балк заставил меня показать ему иглу от шприца. Я принес, естественно, хоть и не понял смысла этой просьбы…

- Балк, это тот отважный офицер морской пехоты?

- Да-да, тот самый, которого Вы, Ваше величество, соизволили удостоить столь высокой награды, что об этом все наше офицерство два дня только и судачило.

- Но согласитесь, разве такой выдающийся храбрец ее не достоин?

- Что Вы, Экселенц, у меня и в мыслях не было сомневаться в справедливости Вашей беспристрастной оценки…

- Вот, то-то же, - усмехнулся Вильгельм, слегка погрозив Вадику пальцем, - Знаю я вас, ревнивцев. Мои тоже дулись по этому поводу. Так и что там, с иголкой?

- Василий Александрович рассмотрел ее острие в увеличительное стекло, а потом полез к себе в чемодан. Как оказалось, он вез из Японии два потрясающей выделки самурайских меча, но не только их. У него при себе оказался еще и набор из 22-х точильных камней и страшно замысловатая инструкция по их применению для точки клинков этих катан. То, что наш капитан Балк по части разного режущего и стреляющего смертоносного железа, человек увлекающийся, я знал. Но чтобы до такой степени…

Короче говоря, он кроме этих разноцветных камушков, достал еще какие-то пасты, бархотки и прочие аксессуары, прогнал меня и остальных собеседников, чтоб не мешали, а через полчаса выдал мне из пяти мною принесенных, четыре заново отточенных иглы. Пятая не получилась, и он ее выбросил. Продемонстрировал же он мне качество новой заточки весьма своеобразно. На своей собственной руке. Падая с высоты лишь нескольких сантиметров над кожей, иголка вошла в тело, да так и осталась торчать.

- Не удивительно. Ведь если бросить газовую шаль сверху на хорошо отточенный японский клинок, она будет разрезана им пополам. Я как-то видел такое собственными глазами. Надо будет его поблагодарить. Как говорится, мелочь, но приятно. Михель, так сколько еще Ваших деликатных покушений на мой зад, я должен буду вытерпеть?

- Сегодня вечером. И еще дважды завтра, Ваше величество.

- А после?

- После? Надеюсь, что в обозримом будущем при некоторой осторожности Вашего величества в отношении к погоде, мои услуги Вашему величеству больше не понадобятся. Чуть позже я смогу снабдить ваших медиков этим препаратом, так что…

- Так что, Вам не терпится от меня сбежать, мой дорогой доктор? Не так ли?

- Бог с Вами, Ваше величество! Разве я способен на столь черную неблагодарность за те благословенные, неповторимые часы откровенных бесед, которыми Вы меня, Вашего покорного, недостойного слугу, соблаговолили удостоить. Просто, как лечащий врач, я уже вторые сутки наблюдаю вполне положительную динамику Вашего выздоровления, посему и счел возможным…

- Михель. Хватит паясничать, в конце концов. Мы же договорились, что тет-а-тет мы говорим совершенно свободно...

Вы мне нужны! Я хочу обсудить с Вами содержание документов, что были переданы мне через Вас моим августейшим кузеном, и с которыми я, наконец, вполне ознакомился.

- Простите, Экселенц. Но разве мне положено…

- Ну, хватит уже. Мой дорогой Пауль, Ваш дружок и собутыльник, достаточно много порассказал мне о Ваших талантах и кругозоре в вопросах, меньше всего относящихся к сфере деятельности эскулапа. Да, и в самом деле, не думаете же Вы, что у меня тут совершенно некому всадить шприц в императорскую ягодицу!?

- Значит, все-таки, с Вашей стороны это была ловушка, Экселенц? Возможно, что и ухо у Вас во второй раз не разболелось вовсе, да?

- Нет. Ухо на самом деле здорово болело.

- Слава Богу, как ни отвратительно говорить такое о болезни. Поскольку применение этого препарата до сих пор дело рискованное, о чем Вы прекрасно знаете и...

- Знаю. Да и не собирался я никого «ловить». Что за нелепица такая! Просто Гинце давно уже информировал меня о том, что по его скромному мнению, многое в повестке дня совещаний по флотским делам у царя, появилось явно не без Вашего персонального участия. Ни за не поверю, что Вы не поняли, что наш Пауль человек наблюдательный и рассудительный, - С этими словами Вильгельм подошел к своему бюро, открыл один из ящичков, и, достав оттуда пару листков бумаги, неторопливо, что говорится «с чувством, с толком, с расстановкой» зачитал следующее:

- «Зная адмиралов Дубасова, Верховского, Авелана, Абазу, Скрыдлова, Бирилева и Ломена, я готов дать свою голову на отсечение, что и десяти процентов всех этих идей и предложений от них исходить не могло. У Макарова, Рожественского, Чухнина, Ратника, Кроткова, Пилкина или Великого князя Александра Михайловича - свои стереотипы. Так что, как минимум три краеугольных вопроса, а это: отказ от достройки заложенных броненосцев, новые снаряды и их начинка, а также будущая линейка 52-калиберных орудий, аврально начатая разработкой у Бринка, не могли быть ими поставлены. Да и удивление, если не сказать шок, у некоторых из них от всего этого, были весьма красноречивыми, как и реакция генерал-адмирала. Несчастный Великий князь несколько раз явно находился на грани истерики и апоплексического удара, - столь решительно, если не демонстративно, Император помыкал его мнением при принятии важнейших решений.

Сам же русский Государь в подобных вопросах ранее всегда выступал скорее как заинтересованный любитель, но никак не как деятельный генератор профессиональных идей. Сейчас - совсем иное дело. И еще два объективных момента: все эти неожиданности посыпались, словно из рога изобилия, с момента появления Банщикова в Зимнем дворце. Кроме того, в наших личных беседах Михаил Лаврентьевич выказывал абсолютное понимание всего, что потребовано царем. Именно глубокое понимание и единомыслие, а не покорное согласие исполнителя…»

«Блин! А Василий и тут как в воду смотрел. Все-таки, герр кайзер та еще устрица, и сцена у одра бабушки Красной шапочки, не обошлась без классной режиссуры. Талант наш Вилли, ничего не попишешь. И он действительно вознамерился меня «колоть». На Пауля тут пообижаться можно лишь для вида, кто бы сомневался в том, ради чего он бисером сыпал. Но и его мы попользовали очень душевно - Готландский договорчик тому красноречивый свидетель.

Ну, что ж, значит, действуем по плану «Бэ»: валим все на Петровича. Он у нас теперь новоявленное военно-морское светило, коему все мы в рот смотрим. А я, грешный, лишь передаточное звено, ведь на первых порах Руднев права прямого обращения к Государю не имел, а пускать свои идеи по инстанции опасался. Вот и воспользовался моим светским успехом. Легенда на какое-то время вполне удобоваримая. Во всяком случае, даже если Вилли и не поверит до конца, прятаться за нее по-первости можно будет.

Слава Богу, что перед отъездом в Питер, Вася меня проинструктировал на случай чего-то подобного. Вот ведь – голова! И школа. Что тут скажешь…»

- Остается, пожалуй, лишь поблагодарить Пауля за столь лестную оценку моих скромных дарований, - широко улыбнулся Вадим, - Хотя само это письменное следствие нашей дружеской болтовни, не скрою, заставляет кое о чем задуматься. Но, все-таки, Ваше величество, большинство из тех нововведений, на которые пошел наш флот, - это следствия таланта, если не гениальности, моего командира, адмирала Руднева. А я всего лишь ревностно следил за скорейшим исполнением августейшей воли. Так что в моем активе, пожалуй, только ряд небольших побед над столичной бюрократической рутиной.

- Об этом я тоже осведомлен. Причем самим Вашим Императором. И не вздумайте обижаться на умницу Пауля. Его дружеские чувства к Вам вполне искренни. А данное письмо – не более, но и не менее, чем исполнение моего приказа.

Не скрою, Михаэль, Вы меня заинтересовали с самой первой встречи у Готланда. Поначалу я счел Вас очередной никчемной игрушкой моего излишне увлекающегося кузена. Но позже, обдумав те несколько фраз, которыми вы невзначай обменялись с Государем, равно как и то, что во время той встречи он сам меня многим удивил, я оценил Вас иначе. Те Ваши замечания о моторах Ховальда и Кёртинга, а также настойчивость в вопросе доработки Круппом «Форели», заставили меня серьезно призадуматься. Ведь, в конце концов, до Вашего появления в Царском Селе, главным-то советчиком у Николая Александровича в военно-морских вопросах был кто? Не знаете?

Это был… - Я!

И я, между прочим, достаточно ревнив и проницателен, чтобы понять, что между царем и мною появился кто-то третий… - Вильгельм ехидно прищурился, оценивающе оглядев Вадика с ног до головы, и елейным голоском добавил, - С соперниками же я разбираюсь просто. А Вы не хотите ли узнать - как именно? – напустив на себя грозно-оскорбленный вид, Вильгельм энергично погрозил Банщикову пальцем.

- Боже упаси, Ваше величество…

- Ну, хорошо. Будем считать, что Его и меня Вы уговорили, любезный. Пока… - внезапно раскатисто расхохотался Экселенц, - Что? Страшно стало? Вот то-то же.

А по поводу качества и количества реформаторской активности у моего обожаемого кузена… Мне, для того, чтобы с вниманием относиться к Вашему мнению, достаточно, что Вы, мой дорогой Михель, «всего лишь» все эти новшества поняли, приняли, и со всем этим согласились. Вы прошли определенную «рудневскую школу», научившись смотреть на флотские и кораблестроительные вопросы под несколько… э-э-э… неожиданным для многих углом зрения. Разве не так, мой дорогой?

- Ну, в некотором смысле, пожалуй, возможно, Вы и правы, Ваше величество… - расплывчато попытался отползти от скользкой темки Вадик, убедившись в том, что его августейший собеседник ни на йоту не поверил в их с Василием красивую сказочку. Увы, теперь ему оставалось лишь тупо стоять на своем. В памяти невольно всплыли пикантные подробности памятной первой встречи с адмиралом Макаровым на Транссибе. Только вот уровни ответственности и возможных последствий сейчас были несколько иными...

- «В некотором смысле, пожалуй!..» Не прибедняйтесь, юноша! - Вильгельм стрельнул в Вадима колючим, холодным взглядом, - Или Вы думаете, что Император не имеет права рассчитывать на откровенность человека, которого он пожелал приблизить к себе? Тем более, насколько я знаю, и не только от Гинце, Вы, мой любезный Михаэль, являетесь убежденным сторонником русско-германского альянса. Как и Ваш командир и адмирал, кстати. Разве не так?

- Вот в этом Вы совершенно правы, Ваше...

- Я - ВСЕГДА прав! Таков мой крест. И долг перед Господом и народом… - прервав Вадима, Вильгельм взял краткую паузу, вздохнул, и театрально закатив глаза, подытожил - Так что не вздумайте упорствовать. Раньше Варшавы я Вас не отпущу, и не надейтесь. А если уж хотите совсем откровенно…

Экселенц задумчиво засмотрелся куда-то вдаль, где за стеклом вагонного окна, подсвечивая бегущую мимо стену густого хвойного леса, сквозь легкие облака и дымку пробивалось весеннее солнце, после чего с грустью в голосе продолжил:

- С некоторых пор я безумно завидую Вашему государю, Михель. И не потому вовсе, что он так блистательно победил мерзких япошек, и накрутил тем самым ухо старому интригану - Джонни Буллю. Просто эта война вознесла на достойные их места стольких храбрых и талантливых офицеров, отсеяла стольких никчемных, выслуживавшихся выскочек и посредственностей…

Мне даже за двадцать лет безупречной мирной селекции не сделать подобного на моем флоте! Только война, только настоящая, бескомпромиссная, смертельная схватка с сильным и коварным врагом, отделяет зерна от плевел, а сталь от шлака и шихты. И чем дольше длится мир, тем больше неприятных сюрпризов стоит ждать от разучившихся и расхотевших воевать генералов и адмиралов. Тем труднее пробиваться наверх, сквозь стену Куропаткиных и Старков, подлинным талантам. А ведь они есть, их нужно лишь найти! Увы, война для этого – единственный эффективный механизм.

Возьмите вот, хоть ваш пример. Ваш «Варяг»! Один бой выдвигает сразу несколько выдающихся людей! Руднев, Балк… Вы, Михаэль. Да - я вполне откровенно так говорю на Ваш счет. Только не возгордитесь, ради Бога. Ибо, молоды еще для этого смертного греха. Вы действительно способны очень далеко пойти, молодой человек...

Поверьте, германский Император умеет разбираться в людях. И далеко не каждого желает видеть в числе своих друзей…

А сейчас, пойдемте-ка в салон. Я ужасно хочу курить. После чего поговорим об этих бумагах, чертежах и о...

Так… это еще что за гвалт!?

Из-за дверей доносилось яростное собачье гавканье, какой-то жуткий, звериный вой, крики, шум и истошный женский визг. Там творилось нечто, явно, не шуточное…

***

Когда Вадиму с грехом пополам удалось высунуть нос из-за спины Его величества, прямо с порога зычно гаркнувшего: «Что тут за балаган, черт вас всех подери!», да так и оставшегося стоять столбом в дверях под впечатлением от зрелища развернувшейся перед ним эпической битвы в вагонном проходе, эта самая битва уже практически угасла. Но ее действующие лица и исполнители все еще находились на своих местах.

Любимый кобель кайзера, Дахс, черно-палевой масти крупный, упитанный, лоснящийся такс, тоскливо поскуливая и слизывая с носа капельки обильно выступающей крови, втиснулся крупом под ноги своему хозяину. Канцлер Бюлов, гофмейстерина, и братья Эйленбурги, вытянувшиеся, словно гренадеры на имперском смотру, кто как мог, вжимались задами в стенки, пряча руки в карманах или за спинами. А в самом конце коридора, укрывшись за расправившим плечи «а-ля поручик Ржевский» Великим князем Михаилом, с перепугано-несчастным выражением на лице, замерла единственная и любимая дочь Его германского величества - Виктория-Луиза.

Сам же Михаил одновременно прикрывал собой принцессу и старался на каком-то птичьем языке утихомирить и призвать к спокойствию главного героя сегодняшней трагикомедии, безусловно, уже навеки вписанной в историю долгих и непростых русско-германских отношений, – здоровенного сибирского кота Мика.

Разъяренный зверюга, грозно распушив поднятый трубой полосатый хвост и выгнув спину с вставшим дыбом мехом, глухо, утробно рыча, мелкими шажками прохаживался по ковровой дорожке, периодически награждая притаившихся двуногих недобрыми, оценивающими взглядами. Когда же в фокусе его прицела оказывался бедолага Дахс, несчастная псина начинала скулить громче, и трясясь мелкой дрожью, глубже ввинчиваться филейными частями меж белоснежных ботинок Императора и короля…

А как все хорошо начиналось парой минут назад! Когда в предвкушении кровавой забавы, возмущенный такс, узрев у тамбура незнакомого котэ, появившегося там даже не на своих четырех, а на руках у дочери его господина-хозяина, вырвал шлейку из рук незадачливого гофмаршала Эйленбурга, вознамерившись раз и навсегда отучить мерзкого чужака от подобных вольностей.

С этого момента кошаку, теоретически, оставалось жить секунд десять. Хотя обычно Дахс завершал экзекуцию гораздо раньше. Но… что-то в этот раз пошло не так.

Уместно подсказать читателю, что Вильгельм был страстным собачником и охотником. Кошек же он терпеть не мог, за исключением крысоловов в многочисленных его дворцах и замках. Но и к ним Экселенц относился утилитарно. За разумных существ, достойных если не любви и уважения, то хотя бы мимолетного внимания, мяукающее племя он не принимал принципиально. И разрядить по его представителям заряд-другой крупной дроби, или натравить на них псов при случае, возможности не упускал.

Конечно, Мик, это если звать нашего пушистого героя уменьшительно-ласкательно, или Микадов, если полностью, в соответствии с величанием, обретенным им в казачьем кругу с подачи вахмистра Семена Михайловича Буденного, понятия не имел о кошконенавистнических наклонностях дородного человека, к которому сейчас жалась эта мерзкая псина. Которая, вроде бы, намеревалась тяпнуть то ли его друга и хозяина, то ли эту милую и ласковую девочку, которая хозяину нравилась аж до дрожи в коленях.

Зато наш зеленоглазый клыкастый-когтистый хорошо знал, что наглецов и дураков необходимо учить. Первых - учтивости, вторых - уму-разуму. Правда, гораздо чаще наука идет впрок первым. Но тут уж ничего не поделаешь…

Вновь заглянув в бездонную темень глаз Мика, вкусивший горькую и болезненную науку хорошего тона такс, отчаянно дернулся всем телом и сумел-таки пропихнуться за спину своего господина. Почти целиком. За исключением головы и передних лап.

«Ну, что ж, драный, покинул ринг – значит сдался. Живи и помни...

Так. А это кто тут у нас громко дышит, собственно? Такой смелый?.. Да еще такой усатый…»

Их взгляды встретились. Сибирского кота и германского Императора…

***

О том, что сделал Вадик в следующую пару секунд, потом, на «разборе полетов», Василий, помолчав немного и задумчиво глядя куда-то в пространство, выдал нечто загадочное: «Словно Зверя поднял!.. Может, и прав был тогда Стасик?.. ХЗ. Повезло тебе, Вадюша с Банщиковым, похоже. Очень повезло. Занятный он человечек.

Ты, голуба моя, сам-то хоть понимаешь, что безошибочным в этой ситуации был лишь один вариант действий? С твоей стороны. Причем, меня тут удивляет именно молниеносность твоей реакции. Ведь бездействие было бы еще большей ошибкой. Не перекошинской, конечно, реакции молниеносность, уж извини…

- А кто такой, этот Стас?

- Наверно, теперь без разницы уже. Так, один знакомый. В свое время мы кое в чем принципиально разошлись с ним в практике психотренингов при подготовке рукопашников. Только здесь и с нами его все равно не будет. А очень жаль, если честно. Так что… так что - ты молодчина, Вадим. Вырулил ситуацию блестяще. Но Мишкин, конечно, хорош. Нечего сказать. С ним у меня отдельный разговор будет…

Значит, говоришь, заорал: «Осторожно, он бешеный!», Вилю за шкирбон и от двери с его таксом на пару, а дверкой – хлоп!?

- Ну, да…

- Гениально. Вот честно, на пять с плюсом просто. Плюс с меня простава или ценный подарок перед строем. Что сам выбираешь?

- Бочку спирта, вестимо. И чтоб - на весь полк!

- А не жирно, бочку то?

- Дык… прецедент же был…

- А поподробнее?

- У папы был один пациент. Давно. Заслуженный летчик, истребитель. Он с начала 43-го воевал. Почти день в день с Кожедубом первый боевой вылет. За войну – 11 сбитых лично и в группе еще… «Красное знамя», «Звездочка»…

- Ну, это понятно. Значит, до Героя трошки не дотянул.

- Вроде того. Так вот, десятым сбитым был у него транспортник. Трехмоторный Юнкерс-52. С кучей офицерья на борту. К ним в полк тогда сам командарм пожаловал. И на КП, то ли в шутку, то ли всерьез, генерал ему и выдал: «Хочешь – второе «Знамя». А хочешь – бочку спирту на всех. Все равно погода - дрянь, а на передке - затишье».

Один бы на один, как знать? Но сказано-то было прилюдно…

- Понятно. Дня три полк не то что летать, но и ходить прямо не мог? - Василий рассмеялся, - Договорились, мой дорогой, вот Петрович возвернется из своего турне, и посидим капитально. Поляна, музон и девочки – с меня.

- Не… последнее для меня отпадает.

- Шучу. Для меня тоже. А вот Петрович, кто же его знает?

- Вот именно ему-то этого и не хватает, да? Василий Александрович! Ему же еще встреча с законной супругой предстоит. Помните, был такой фильм японский, «Тень воина»? Там как раз жена-то двойника самурайского князя и опознала…

- То была история про Такэду Сингэна. Кстати, он великий воин был. И хоть в нашем случае шкурка у Петровича и подлинная, все равно, ты прав. Момент щекотливый, до чертиков. Веселее было только с твоим разлюбимым «дядей Фридом».

- Ох, не бередите, плиз.

- Да, ладно! Согласись, красиво он тебя обвел, нечего сказать. Не меня же. Но не вешай нос раньше времени. Разгребем. Пока полежит у меня, под правильным надзором. А Петровичу я хочу предложить надраться в первый вечер по приезду до чертиков в кругу семьи и боевых друзей. Как получится, если состоится, пока загадывать не будем. Время есть для того, чтобы ситуацию подготовить.

А сейчас, все-таки попробуй-ка мне объяснить, как и почему тебе именно ЭТО в голову пришло? Лишь ради спасения вильгельмовой чести и физиономии, Мишкиной личной жизни и нарождающейся русско-германской дружбы? Или из-за чего иного?

***

Вадик и сам силился понять, как это он сподобился столь ловко разрядить ситуацию, позволив и кайзеру сохранить лицо, причем как в прямом, так и в переносном смысле, и ретироваться из вагона перепуганной гофмейстерине, и Великому князю прихватить, наконец, не на шутку разбушевавшегося Мика, уговорив своего котэ сменить гнев на милость. Так что, по итогу, кроме изрядно расцарапанного Вильгельмовского такса, физически и морально в международном инциденте никто не пострадал.

И по всему получалось, что благодарить за это нужно было тот самый Цусимский форум, на котором он познакомился с Петровичем. И где, кроме обсуждения нюансов русско-японской войны, энтузиасты флотской истории до оплавления клавиатуры и охладительного бана, не менее азартно спорили практически обо всех мало-мальски значимых морских кампаниях и битвах всех времен и народов. Причем, Первая мировая война, которая для русского флота как бы непосредственно продолжала Русско-японскую, разбиралась буквально по косточкам. Как и события межвоенного десятилетия.

Вадим тогда в какой-то момент «подсел» на дискусс о гросс-адмирале фон Тирпице, его «Теории риска», и вообще, о кайзеровском флоте 1910-х, созданном в воплощение его идей, под его руководством и неусыпным, личном контролем.

Однако, к удивлению Вадика, по ходу большинства обсуждавшихся тем, посвященных Кайзерлихмарине, на второй план уходила личность того, чья тень всегда маячила за спиной у Тирпица в моменты принятия им всех ключевых келейных решений. И чья помпезная, монументальная фигура, украшенная то кивером с громадным плюмажем, то кирасирской каской с хищно-грозным орлом, то адмиральской фуражкой, неизменно прикрывала нарождение морской мощи Рейха от всех внутри- и внешнеполитических передряг: личность Германского Императора и Прусского короля, - кайзера Вильгельма II Гогенцоллерна. Для которого сам гросс-адмирал был всего лишь удачно выбранным исполнителем ЕГО монаршей воли и страстного желания, еще с детских лет, превратить Германию в великую морскую державу.

Это был именно тот исторический персонаж, на которого в свое время был навешен ярлык главного виновника первой мировой бойни, и который многими воспринимался как харизматический злодей планетарного масштаба. Но Вадик, уверенный в том, что нашу историю пишут победители, причем пишут, зачастую, без стыда и зазрения совести изощряясь в очернении проигравшей стороны и в наведении лоска на собственные изрядно запачканные мундиры, смотрел на эту историческую фигуру с особым интересом и желанием разобраться в вопросе: Кем же Вы были на самом деле, герр Экселенц?..

Знать бы тогда Вадиму наперед, что скоро ему представится возможность задать этот вопрос предмету своего интереса лично, глядишь, он успел бы целенаправленно прочесть и осмыслить все, до чего, из понаписанного о кайзере и про кайзера, смог бы дотянуться. Но, увы, не судьба. Однако и тех нескольких книжек, что Вадим мимоходом «проглотил», ему вполне хватило для того, чтобы составить для себя психологический портрет этой незаурядной личности.

Причем, созданный Вадиком образ во многом отличался от того клише, к которому склоняли читателя маститые историки, публицисты и пропагандисты за почти что сотню лет скрупулезного изучения опыта и итогов правления этого, безусловно, выдающегося монарха и крайне противоречивого человека.

Итак, как сказал бы Юлиан Семенов: «Информация к размышлению: Вильгельм»…

Как можно представить себе цельной личностью человека, которого Господь наш щедро наделил выдающимися положительными качествами, а Сатана – столь же выдающимися отрицательными? Причем, вот именно так – обильными, широкими мазками, почти без полутонов. Только черное и белое. Тем паче, если этот человек волею судеб вознесен на вершину политического Олимпа одной из великих Держав?

Наверное, для начала неплохо вспомнить об «аналогах». Долгая история человечества таковых знавала. Александр Македонский, Ричард I Львиное Сердце, Иван Грозный, Наполеон Бонапарт… Занятная компания подбирается, не так ли?

В его жилах текла кровь Великих Фридриха и Екатерины, кровь королевы Виктории и Марии Стюарт. Он обладал прекрасной памятью и живым, острым, склонным к анализу, умом. Будучи протестантом лютеранином, он был чужд любым проявлениям истовой религиозности или нетерпимости в вопросах вероисповедания. Его патриотизм стал притчей во языцех, а трепетная, пламенная гордость за трудовые, научные и культурные достижения германской нации - ни на йоту не была наигранной.

Его истовая, почти средневековая щепетильность в вопросах личной рыцарской чести монарха была поразительной, тем паче, если вспомнить о том, в какую «веселую» эпоху он жил. Он считал правильным говорить то, что думает, то есть - правду. Точнее - ЕГО правду. Он слыл прекрасным семьянином, почитающим традиционные ценности, рачительным хозяином в собственном доме и щедрым, просвещенным государем во главе своей Державы. Причем, при всем своем показном монархизме, он провел ряд вполне либеральных реформ, уживаясь и с Конституцией, и с социал-демократами в Рейхстаге. В сфере же внешней политики, на словах он «никого не хотел стеснять», но «места под Солнцем» для Рейха добивался куда более громогласно.

Казалось бы, кого еще лучше могла пожелать себе во властители юная, динамично развивающаяся Империя? Тем паче, что горячо любимому Фатерлянду он решительно и прямо, с гордо открытым забралом, требовал подобающего места в «концерте Великих Держав», беззастенчиво лоббируя интересы германского капитала.

Только с «местом под Солнцем», в практически поделенном колониальном мире, был большой напряг. И, как говорится: всяк сверчок, знай свой шесток. А размеры этого шестка весьма наглядно демонстрировал глобус. И это была форменная пытка. Для всей его пылкой, метущейся натуры, для жаждущей славы души, для всего его существа. Пытка, растянутая на годы, на десятилетия. Его натурально бесила, доводила до исступления и нервных припадков эта черная, вопиющая несправедливость Мира по отношению к ЕГО милой Германии, к немцам и к НЕМУ! Любимому... И как же страстно он желал эту несправедливость разрушить!

Только был ли он, Вильгельм II Гогенцоллерн, готов к личному участию в мировой «Большой игре»? Игре, в которой публичная честность и правдивость приравниваются украдкой посмеивающимися оппонентами к непроходимой глупости? Где рыцарственная верность данному слову беспощадно сужает поле эффективного политического маневра, и где вопросы личного отношения к союзникам или противникам должны быть запрятаны в самом дальнем, потаенном уголке души. К игре, в которой столетиями мораль, совесть и даже честь личности едва ли не по прейскуранту размениваются на интересы Державы и целесообразность для них? Где в критические моменты бремя тяжкой ответственности вынуждает делать ошибки даже людей со стальными нервами и железной волей.

Был ли он прирожденным политиком от Бога? Или искушенным практиком, шаг за шагом оттачивающим свое мастерство в изощренных дипломатических дуэлях? Тем человеком, которому по плечу была возможность хоть бочком сесть за ТАКУЮ игровую доску? С ТАКИМИ игроками на ее противоположной стороне?

Вердикт нашей истории, к сожалению, известен…

Умей кайзер Вильгельм II из года в год реально оценивать себя, а оценив, опираться при принятии внешнеполитических решений на плечо более искушенного в политических играх человека или людей, скорее всего немецкий народ смог бы избежать самых мрачных страниц в своей истории. А вместе с ним и весь Мир.

Увы, «Период Бюлова» в жизни германского Второго рейха оказался гораздо короче «Эпохи Бисмарка». Смененный кайзером летом 1909-го на опереточно бессмысленную и по-шекспировски трагическую фигуру Бетмана-Гольвега, князь Бернгард фон Бюлов на всю оставшуюся жизнь запомнил фразу Вильгельма, сказанную ему на прощание Экселенцем у трапа белоснежного красавца «Гогенцоллерна»: «О, так Вы опасаетесь за нашу внешнюю политику, дорогой Бернгард!? Не волнуйтесь. Вы оставляете ее не на Вашего преемника, а на МЕНЯ. А уж Я-то с ней как-нибудь управлюсь»…

Императору германскому и прусскому королю самокритичность была чужда от слова «совсем». То есть – напрочь. «Кузен Вилли» в отличие от русского царя Николая II был не эгоистом поневоле, чьи убеждения покоятся на святой вере в богоизбранности монарха и его мессианстве. Вильгельм II с молодых ногтей был закомплексованным нарциссом-эгоцентриком, со страстностью алкоголика к выпивке, обожающим лесть и подхалимаж в адрес «себя, любимого». Причем, чем старше он становился, тем все больше их ему требовалось! Все более грубая, беспардонная лесть, все более примитивный, тупой, бесхитростный подхалимаж тешили его непомерное тщеславие. Генералы, целующие ему руку, - это же чертовски приятно! Приятнее – только восторженный вой толпы.

«Невеста на каждой свадьбе, покойник на каждых похоронах». Согласитесь, такое «клеймо» было поставлено немецким народом на лоб Вильгельму не случайно.

С такой вот, с вашего позволения, мелочи, как смертный грех гордыни, и начинается перечень отрицательных черт характера этого человека. Перечень, поражающий своей феноменальной «совместимостью несовместимого» на общем фоне вышеперечисленных достоинств. Но сперва, о комплексах и их роковых последствиях.

***

Он появился на свет с родовой травмой, которая искалечила не только его тело, но и душу. «Искусство» лейб-медиков и акушеров сделало его пациентом на всю оставшуюся жизнь. Существует множество фотографий и портретов нашего героя. Пожалуйста, присмотритесь к его левой руке повнимательнее. Именно в ней скрыт главный источник его физических, но главное, - моральных страданий. В этой усохшей, полубезжизненной ручке, едва способной на слабый хватательный рефлекс в трех пальцах.

Но ведь никто же не убедил несчастного парнишку еще в детстве, что люди могут прекрасно жить, любить и побеждать вообще без руки. А Нельсон, так тот, например, способен был на все это еще и без глаза! И это при том, что пример лорда Горацио стал для Вильгельма во многом определяющим. Его увлечение флотом и страстное желание сначала сравниться, а потом и одолеть именно Ройял Нэйви, - это все выросло не на пустом месте. Экономика - экономикой, торговля - торговлей, колонии - колониями. Но и личный момент тут присутствовал, несомненно.

То, что кавалерист или пехотинец из однорукого никакой, понятно всем и сразу. Но – флотоводец?.. А почему бы и нет, в самом деле!? Только вот до самой сути явления по имени Нельсон, не до очевидной военной талантливости и удачливости, а до морально-волевой мощи величайшего из британских адмиралов и его поистине выдающейся личной отваги, сплавившей вышеперечисленное в гениальность флотоводца, творца Трафальгара, Вильгельм, к сожалению, так и не докопался.

Прусский наследный принц просто пошел по пути наименьшего сопротивления. Да по-иному и быть не могло. Ведь наш юный «горделивый Нибелунг» был… малость трусоват. И это второй чудовищный недостаток его характера, напрямую порожденный физическим увечьем. А еще - бездарностью педагогов и «семейной близорукостью» родителей.

Его спокойный и уравновешенный отец вполне подходил на роль конституционного монарха и был склонен к либерализму. Мать, - дочь британской королевы Виктории, была вполне под стать супругу. «Ковка характера» их сына была заменена мелким баловством и учительским «орднунгом». Болезненное дитя во всех игровых отношениях со сверстниками ДОЛЖНО было брать верх. Иначе, не дай Бог – крик, слезы, истерика, если того не хуже – припадочек, или с ручкой что. И ни кулачком в нос исподтишка получить от какого-нить поваренка, ни сдачи дать через собственные сопли и страх. Нет! «Поваренок» всегда бывал бит. Ибо так было задумано взрослыми, а «поваренок» правильно мотивирован на поддавки.

Таким вот наш мальчик Кронпринц и рос. Всегда и во всем – «победитель». И вырос. Избалованным и самовлюбленным, скрывающим от всех, и от себя в первую очередь, так и не побежденные волей детскую пугливость и робость, пряча их за бравадой, позерством, напускной самоуверенностью и даже наглостью. Уверенным в своей правоте и в ПРАВЕ...

Одного лишь сочетания непомерной гордыни и затаенной трусости с лихвой хватит для умножения на ноль достоинств личности, чьим главным жизненным предназначением является властвовать и сражаться. Ибо, какой бы «конституционной» ни была Вторая Германская империя, ее кайзер был Главнокомандующим. А становым хребтом империи была Пруссия. Пруссия же – это, прежде всего воинские традиции и «прусский дух», густо замешенные на пяти столетиях кровавой истории от тевтонских магистров, «отца ландскнехтов» Максимилиана I и Старого Фрица до Блюхера и Мольтке старшего.

Этой роли надлежало соответствовать. И Вильгельм старался. Старался изо всех сил! С годами все больше входя во вкус показной воинственности, и все меньше задумываясь о важнейшей составляющей металла фельдмаршальского жезла, – об ответственности. Зато поиграть «в солдатики» он обожал. И еще больше - «в кораблики».

Отсюда все. Все эти бесконечные военные игрища с парадами, от которых скрипел зубами весь Большой генеральный штаб, и маневры, на которых Экселенц непременно должен был гениально командовать всенепременно побеждающей стороной. Все эти его собственноручно выполненные эскизы военной формы, на фоне которых грустно бледнеют гламурные изыски Юдашкина. Эти постоянные, сладострастные переодевания монарха из мундира в мундир. Этот его наивный восторг от «получения» званий адмирала английского или русского флотов. Отсюда и сотрясания воздуха горячечно-воинственной риторикой «на публику», и «составленные» им проекты супер-броненосцев и мега-крейсеров, от которых видавшие виды инженеры хватались за пузырьки с валериановой настойкой или с чем покрепче.

Отсюда и со страху начатая им Великая война…

Не мудрено, что рациональным, вдумчивым немцам, составляющим костяк бизнес-элиты, и прекрасно понимающим, что война нужна не успешному Рейху, а его безнадежно отстающим англо-французским конкурентам, постоянные алармистские антраша монарха стояли поперек горла.

Гонка вооружений в «пределах разумного»? Да, это - прекрасно. Только политически ходить по лезвию при этом - зачем!? Зачем Фатерлянду эти угрозы и кризисы, когда нужно лишь кропотливо работать над мирным проникновением в Россию и тихим аншлюсом Австрии? Кому нужно было трясти перед носом у всего мира жупелом пангерманизма кроме сбрендивших историков и обойденных по службе офицеров?

Но Его величество окончательно врос в роль «великого тевтонского воителя». Вместо дипломатической и экономической «битвы за Петербург» и тактичного, «ползучего покорения Вены», кайзер без удержу гремел, грохотал, потрясал «латным кулаком» и грозно топорща брутально подстриженные усы, лез в Китай, лобызался с турками и строил, строил свои линкоры…

Последним гвоздем в «крышку гроба» карьеры князя Бюлова, как Имперского канцлера, стала его робкая попытка отобрать у Вильгельма часть любимых больших игрушек и, договорившись с англичанами об окончании бесконтрольной гонки линейных килей, скорректировать Закон о флоте в сторону увеличения в его составе легких сил.

Но все тщетно. Политический дилетантизм, недоговороспособность и тщеславное упрямство кайзера, помноженные на затаенный хронический страх нового «Копенгагена», загнали-таки Рейх за точку невозврата. В МИДе воцарился самоуверенный авантюризм Ягова, покрываемый внешнеполитическим дилетантизмом канцлера Бетмана и всеобщим низкопоклонством перед Экселенцем. Катастрофа стала неотвратимой…

Кстати. Маленькая ремарка. Ведь никто в Германии тогда, ни кайзер, ни Тирпиц, ни Бетман, ни Ягов, так и не осознали, что те времена, когда британский адмирал мог по обстоятельствам, собственноручно запалить войну, канули в Лету вместе с последним вздохом отходящего в Мир иной лорда Нельсона. С той самой минуты британский политический истэблишмент держал своих флотских в железной узде. А политические резоны не позволяли Лондону лезть в драку первым.

Безусловно, роль Вильгельма II в развязывании мировой войны - главная. Германия первой формально объявила ее России и Франции. И все ссылки на русскую мобилизацию и т.п. - аргументы «в пользу бедных». Поэтому, как тогда, так и сейчас, некоторые немцы, склонные упрощать ситуацию в поисках смягчающих вину нации обстоятельств, лукаво называют своего кайзера душевнобольным человеком. Враньё! При всех его срывах, депрессиях и шокирующих выходках, ни сумасшедшим, ни слабоумным он не был.

Конечно, две главных прискорбных черты его характера - необузданная гордыня и подспудная трусливость - порождали не менее уродливые производные. С которыми теперь предстояло считаться нашим героям, Государю и всей российской государственной машине. Но тут уж ничего не поделаешь: ведь выбирали-то, в итоге, не билеты в рай, а меньшее из зол. Ибо иудины поцелуи англосаксов и ротшильдовской «семибанкирщины», - это куда страшнее. Тут вам и ипатьевский подвал, и еще десятки миллионов смертей.

***

- Так что, полный порядок, Ваше величество. Со слухом у Вас все замечательно, - Вадим сдержанно улыбнулся, - Могу ли я считать на этом мою миссию исполненной?

- Не спешите, мой дорогой. И… поставьте ЭТО еще раз, будьте добры, - Вильгельм задумчиво и грустно вглядываясь в туманную дымку, смазывавшую проплывающие за стеклом сады, хутора и шпили кирх варшавских предместий, кивнул в сторону смолкшего в углу салона «Берлинера»…

И вновь, властно и печально, плавно сплетаясь в текучем ритме со сдержанным перестуком вагонных колес, единовременно осеняя их и величием Небесной вечности, и напоминая о кратости земного бытия, полились в самую душу органные аккорды…

Фа минор. Бессмертная Прелюдия… «Солярис»… Тарковский не знал Баха. А Лем не понял Тарковского. Но ведь возвышенный русский гений не просто экранизировал умную польскую космическую фантастику. Вовсе нет. С помощью гения немецкого он трепетно искал… искал свой путь к Богу! Путь подлинного нравственного очищения и уврачевания кающейся души. И не едино для себя, а для всех! Ибо понял, что искусство – это Долг…

- Боже, как это прекрасно… - Император, прервав затянувшееся молчание, оторвал Вадима от накатившего очередного приступа «воспоминаний о потерянном будущем», - Согласитесь: Бах воистину велик.

- С этим не поспоришь. Гений - есть величина постоянная.

- Да уж… это Вам не мой бедняга Бюркнер. Будто он вам с адмиралом Рудневым чем-то лично не угодил.

- Вовсе нет, Экселенц. Вовсе нет… герр доктор Бюркнер – бесспорно грамотный и рациональный, я бы даже сказал, без преувеличения, - выдающийся кораблестроитель. Способный технически реализовать тот или иной вариант проектного облика в наиболее оптимальном типе корабля. Это редкостный дар. Германии и Вам с ним очень повезло. Именно так, кстати, однажды высказался о нем мой адмирал. Но ведь Вы согласитесь, что реализация техпроекта и генерация самой его идеи, которая должна нести в себе мощный заряд новизны, опережающий мысль визави из чертежной Портсмута, не одно и то же…

- Или, может быть, новизны, опережающей идеи его коллег из чертежной в Санкт-Петербурге? – Вильгельм внимательно посмотрел Вадиму прямо в глаза, - Михаэль… вот Вы лично не опасаетесь, что моя германская военная и военно-морская, в частности, мощь, может быть повернута против вас? Против России?

Я уже полгода раздумываю над вопросом, почему вдруг так резко и решительно изменилось отношение Николая Александровича к сближению двух наших Держав. В чем тут первопричина? Не Вы ли, прибыв к его Двору с идеями адмирала Руднева, стали той последней каплей, что источила, наконец, камень его постоянных страхов, недоверия и унаследованных предубеждений, который я силился раздробить целое десятилетие?

- Все может быть, Ваше величество. Только я не ясновидящий, чтобы заглядывать в души. Но, скорее всего, вся эта совокупность обстоятельств повлияла на решения моего Государя. Война. Ваша твердая и решительная позиция. Двусмысленные игры Парижа. И, таки, - да, в чем-то, наверное, и скромный вклад моего адмирала…

- Ничего так себе, скромный! - Вильгельм лукаво усмехнулся, - Клянусь Святым распятием, я бы многое отдал за то, чтобы Всеволод Федорович был МОИМ адмиралом и другом… Вы ведь не забудете передать ему эти мои слова?

- Как предложение дружбы? Конечно, передам.

Что же до страхов… то, - нет. Не боюсь, Ваше величество. По одной лишь причине: во главе обеих наших империй стоят вполне разумные и прагматичные Государи. А разум и прагматизм в унисон говорят, что русско-германский конфликт способен не только принести страшные бедствия нашим народам, но и наверняка уничтожит сами империи. На радость англосаксам и ростовщикам - хозяевам их кошельков, рассматривающим войны, как повод для наживы. В то же время наш союз способен кардинально изменить и Европу, и весь Мир, даровав им путь процветания и культурного развития.

- Спасибо за откровенность, мой дорогой. Спасибо!

Итак, Ваши рецептуры моим эскулапам Вы передадите, они будут ждать. По патентам в Германии задержек не возникнет. В отношении же миссии, порученной Вам Николаем Александровичем, можете быть спокойны. На будущее рецепт от адмирала Руднева я запомнил. «Никаких недомерков, пушки «на вырост» и только в диаметральной плоскости, турбины и нефть». Будьте любезны кланяться от моего имени господину Нобелю. Будет прекрасно, если Эммануил Людвигович в ближайшее время сможет лично посетить Потсдам.

Но, что касается идеи по трехорудийным башням главного калибра, заложенным по настоянию Всеволода Федоровича в проект вашего нового большого крейсера, я все-таки остаюсь при своем мнении. Три ствола в одном барбете, это весьма сложно технически, но главное, - увеличивает риск вывода из строя одним-единственным снарядом большой части артиллерийской силы корабля. В вашем проекте - сразу на треть. Слишком много. Поэтому, в моем флоте таковых пока не будет. В будущем, может быть. Посмотрим.

Оружейников и инженеров в Эссене я потороплю с разработкой для вас и нового 12-дюймового орудия, и такой башни. Самому интересно, что из этого получится…

А сейчас нам предстоит еще одно маленькое, но приятное дельце, ибо сказано: «Не оставляй ни одного доброго деяния безнаказанным», - с этими словами Вильгельм явно демонстративно, с налетом театральной лености, нажал кнопку стенного звонка. Только каково было удивление Вадика, когда вместо резонно ожидаемой им «отходной» бутылки в руках у щелкнувшего каблуками адъютанта, оказалась некая темно-синяя коробочка, содержимое которой вскоре оказалось на лацкане его пиджака. Vom Fels zum Meer. «От суши к морю» - гласил девиз Королевского прусского ордена Дома Гогенцоллернов.

И лишь после этого пришла очередь бокалов с Рейнским…

- Ну, а теперь позвольте, мой дорогой Михаэль, я обниму Вас на прощание, ибо мы уже подъезжаем. Вам пора собираться, а я еще должен проститься с Великим князем.

Если у Вас будет срочная информация или просьба ко мне, наш дорогой Пауль все организует в лучшем виде. Пишите, совершенно не стесняясь. Да! И не забудьте от меня поцеловать ручку и испросить прощения за то, что немножко задержал Вас при себе, у Ольги Александровны…

«- Хм… так как у Вас с труффальдинистостью, Господин Перекошин-Банщиков? Не зашкаливает еще? Или попробовать-таки послужить двум господам?

- Блин! Да хоть бы и трем, если на благо Матушки-России.

- А пупок-то не развяжется? Если третий – это Василий.

- Василий Третий? Опять лезут из нас дурацкие каламбурчики?

- Гы… А между прочим, сами с собой только психи разговаривают…»

***

Над платформами спецдебаркадера Варшавского вокзала, смешиваясь с влажным, насыщенным ароматами весны воздухом, сизым туманом клубилась горьковатая дымная пелена. Лучи утреннего солнца, пронзая стекла ажурных решёток павильона, рисовали в ее глубине причудливо змеящиеся пастели, в которых пару минут назад, в последний раз подмигнув красным, мелькнули хвостовые огни кайзеровского хоф-экспресса.

- Едемте, Ваше высочество?

- Да… Уже пора, Михаил Лаврентьевич. И, знаете что, пойдемте ко мне? Посидим, поговорим. Нам ведь до сих пор спокойно пообщаться так и не удавалось. Все разговоры до моего отъезда в Маньчжурию – не в счет. Я ведь тогда ни о чем не догадывался…

- С радостью составлю Вам компанию.

- Ничего, что не выспавшись? Я слышал, что Вы с Императором Вильгельмом у него в салоне чуть не половину ночи протолковали.

- Есть такое дело. Кайзер крайне дотошен и щепетилен в морских вопросах, так что предложения Николая Александровича пришлось разбирать по косточкам и винтикам.

- Понимаю… - Михаил грустно вздохнул и скрипнув ремнями, бросил последний взгляд в сторону западных ворот павильона, - Ну, идемте… И по коньячку немножко, если не возражаете, конечно?

- Вам - так просто необходимо. Это я как врач говорю. Меланхолия - не Ваш стиль.

- Сильно заметно?

- Есть немножко, - улыбнулся Вадик, - Но можете мне поверить, от таких чувств, как правило, не умирают. Тем паче, что…

- Ой, да ладно! Меланхолия, ностальгия… просто не умею расставаться, вот и все. Мы с ним, между прочим, с Японии вместе были.

Четырехвагонный экспресс, подготовленный для Великого князя и его офицеров, уже был готов к отправлению. Ждали только их. А у Вадима перед глазами все еще стояли не сцены проводов кайзера, со всеми этими поклонами, реверансами и взглядами, - кстати, взгляды-то были разные, запоминающиеся, особенно некоторые, из-под германских генеральских пикельхельмов, - а картина дружной, слаженной работы наших и немецких железнодорожников.

Перевод вагонов кайзеровского поезда на европейскую колею спецветки, протянутой до Варшавы по августовскому указанию царя, он, как и все, возвратившиеся с Михаилом с войны, видел впервые. После отвода локомотива, толкач со скоростью прогуливающейся дамы продвигал «обезглавленный» состав к бетонному колодцу полутораметровой глубины, где наши рельсы обрывались, а впереди, в паре метров, находились торцы рельс уже узкой, европейской колеи. Оттуда, пятясь, подходил новый главный паровоз.

А дальше сцепка и по очереди: вывешивание каждой из 32-х осей вагонных тележек на поддерживающем гидравлическом домкрате над этим колодцем. Несколько оборотов специальными ключами, сдвижка колес с точностью до половины миллиметра, их надежная фиксация, и вперед: очередное плавное продвижение состава, переход бригады к работе со следующей осью. На все про все - полтора часа…

***

- Тронулись. Завтра будем в столице. Но, какое странное ощущение. Неужели на самом деле закончилась эта война? - медленно прокручивая в пальцах опустевший бокал, Михаил говорил как будто про себя, вовсе и не к Вадиму обращаясь, - Наверное, так… кончилась. Но я не в первый раз с удивлением ловлю себя на мысли, что возвращение домой почему-то не слишком радует…

Да, я соскучился по матушке, по брату и по всем домашним. Однако, как подумаю, что надо будет опять жить как прежде, просто тошно становится. Все эти балы, приемы, заседания, манежи, игры. Дурацкая, мишурная показуха. Оперетта эта вся, одним словом…

Михаил Лаврентьевич, а может быть у меня по-серьезному неладно с нервами?

- Боже упаси. Такое состояние - вполне нормальная реакция человека, прошедшего через все то, что мирная жизнь дать не может.

- Думаете? Василий Александрович тоже говорит, что скоро полегчает. Но… может, еще по одной? Прозит…

- Полегчает. Всенепременно-с. Не сомневайтесь. Только вот, тем прежним юношей, беззаботным и доверчивым, Вы уже никогда не станете, Михаил Александрович.

- Похоже, Вы правы. Верно сказано: в одну и ту же воду дважды не войдешь. И еще груз грядущих забот меня гнетет здорово. Как подумаю, что разгребать предстоит такие Авгиевы конюшни, форменно в дрожь бросает. Слава Богу, что и ВЫ теперь с нами. Подставили свои плечи под наш тяжкий крест…

Однако, довольно, что это я разговорился? Все о себе, да о себе. Меня ведь Ваша истинная персона, Михаил Лаврентьевич, с некоторых пор интересует чрезвычайно, - Михаил пристально и долго посмотрел Вадиму в глаза, - Поскольку, как я понимаю, это именно Вы были советчиком брата при принятии ряда важнейших решений.

И, скорее всего, Вы несколько больше знаете о наших судьбах там, в вашем Мире, чем специалисты «узкого профиля», как выразился как-то о себе и об адмирале Рудневе Василий Александрович.

Так что, давайте-ка на чистоту: рассказывайте, чего я там натворил такого дикого и страшного, в вашем времени, что брат меня едва не объявил безумцем и изгнал из России? А то как-то раз Василий Александрович обмолвился на эту тему, но упорно отказывается открывать хоть какие-то подробности, заявив, что-де, не время еще.

Конечно, я не должен настаивать. Но… надеюсь, что Вы меня понимаете, Михаил Лаврентьевич?

- Хм… сказав А, не сказать Б? Вообще-то, такое совсем не в стиле нашего Василия Александровича, - Вадим аккуратно подбирал слова, - Я ни в коем случае не подвергаю сомнению сказанное Вами. Просто… как Вы думаете, Ваше императорское высочество, это правильно, не получив от него ответа, попытаться разговорить меня? Как-то не очень красиво это получается? Не так ли?

Легкая краска, прилившая к щекам Великого князя, показала Банщикову, что его контрудар в цель попал. И после недолгой паузы, Михаил Александрович заговорил уже совсем другим языком:

- Миша, давай без титулов и на «ты», когда мы вдвоем, хорошо?

Извини меня. Но и пойми, пожалуйста: когда родишься заново и обмываешь свой новый день рождения на краю той воронки, в которой ты должен был быть похоронен последним снарядом в последнюю минуту войны… можешь ведь в такой момент и что-то лишнее ляпнуть. Да и прочих событий в тот день предостаточно было. Японцы сдались. Письмо от… ну, одно интересное, так скажем, мне переслал барон Фредерикс. Убило бывшего хозяина Мика. И «Шустова» только одна бутылка чудом спаслась…

Ты не сомневайся, так и было! Но Василий понял, что сказал лишнее и сразу все свел к шутке. Хотя, какие уж тут шуточки?.. Я ведь понимаю, что случайно обмолвившись, потом он просто пощадил мою честь. Неужели я действительно могу быть способен на какую-то запредельную низость или даже подлость?

- Я понимаю. Но даже и на старуху бывает проруха, - улыбнулся Вадим, крепко пожимая порывисто протянутую Великим князем руку, - Но не стоило, конечно, Василию Александровичу вспоминать об этом, ведь мир-то уже изменился. Как и ты…

Кстати, на счет того письма, Миша. Барон Фредерикс тут не при делах. Попади оно к нему, а через него к твоей матери, что, скорее всего, и произошло бы, то в твоих руках оно вряд-ли бы оказалось. Это - моя и фон Гинце работа. Так что, кое с кого причитается.

Согласись, кстати, что юная принцесса не только хороша собой не по годам, но еще и находчива чертовски? Как тебе ее позавчерашний выход - с платком на ковер?

- Ну, да… был такой средневековый обычай. Дама может взять под свою защиту поверженного на ристалище. Но, во-первых, Мик был победителем, а во-вторых…

- А во-вторых, ее взбалмошный папаша мог в тот момент брякнуть все, что угодно. Типа: «немедля истребить и вышвырнуть за борт обидчика моего любимого таксеночка»! При адъютантах. Для которых это - приказ. И что дальше? Так что все разрешилось как нельзя лучше. У храброго котищи теперь есть любящая хозяйка. А у девушки – пушистый и мурлыкающий ценный подарок от ее Принца на белом коне.

Что же до мучающего тебя вопроса… конечно, для меня гораздо проще и спокойнее было бы отболтаться незнанием предмета. Но лукавить я не хочу. Только давай сразу уговоримся: сперва я задам тебе три. И только если ответы на них меня удовлетворят, на свой страх и риск получить от Василия на орехи, а как ты знаешь, он у нас товарищ серьезный, я расскажу тебе, о чем речь. Согласен?

- Спрашивай.

- Что ты думаешь о перспективах своего брака с Прусской принцессой?

- Но… она ведь еще столь юна и…

- Это не ответ, Михаил.

- Ну, прямо… вот так, чтобы…

- Именно так. Прямо и без околичностей.

- Да. Она мне на самом деле очень нравится. Возможно, это постыдно и греховно, признаваться во влечении к столь юной девушке, девочке вернее, только…

- Это все - ерунда. Ты же свои порывы сдерживал. Я видел, как вы прощались. Поцелуй руки без перчатки, это еще не эротика. Так что не говори глупости. Главное: ты готов ждать ее совершеннолетия и блюсти себя, несмотря на массу самых сладких соблазнов, кои непременно будут окружать Ваше императорское высочество в столице? Причем в огромном количестве.

- Конечно.

- О'кэй. Второй вопрос. Ты обещаешь, что никогда не используешь полученную сейчас от меня информацию, для самостоятельного разбирательства в сути предмета, с которым я тебя в общих чертах познакомлю? Предмета, который и послужил причиной твоей опалы и кучи сопутствующих проблем в моем мире?

- Ты очень витиевато выражаешь свою мысль. Но, тем не менее, обещаю, что не предприму в отношении чего бы, или кого бы то ни было, связанных с этим скандалом, никаких действий. И не проявлю интереса. Думаю, что за этот год держать себя в руках я научился. Учитель у меня был хороший. Одним словом, все, о чем мы говорим сегодня, останется только между нами, Михаил.

- Замечательно. Тогда последний вопрос. Ты понимаешь, что любые личные желания и предпочтения не должны вступать в противоречия с интересами Державы? Понимаешь, что есть некоторые деликатные моменты, когда даже твой любимый царственный брат не в силах тебе дозволить поступать так, как ты пожелаешь?

- А именно?

- Далеко ходить нет нужды. Пример Ольги Александровны и твоего покорного слуги разве не показателен? Да, развод Оленьке Государь разрешил. Но, что дальше? Дальше мы будем вынуждены жить во грехе. Он никогда не позволит своей сестре морганатический брак.

- Ну, если в этом плане, то конечно…

А в вашем времени, Михаил, неужели этот дурацкий, средневековый предрассудок сохраняется? И люди из высшего сословия не могут позволить себе соединяться с тем, кого любят, если его положение в обществе…

- Там - уже могут. Только до этого времени отсюда - куча скандалов, отречений от корон и долгие-долгие годы. Традиция - штука поразительно живучая. И если бы не гемофилия, прожила бы еще не одно столетие, наверно. Но нам с Оленькой от этого моего знания не легче…

- Понимаю, и искренне сочувствую.

- Точно? Ну, тогда, Михаил Александрович, готовься морально. Слушать тебе мой рассказ будет не слишком приятно…

В нашем мире, в августе прошлого года, ты весьма возрадовался тому факту, что перестал быть Цесаревичем. Ибо знал за собой излишние доверчивость и внушаемость, и считал, что быть царем-марионеткой в руках деятеля типа Сергея Юльевича – это мерзко, постыдно и не допустимо. И, в общем, ты был совершенно прав, достаточно критически себя оценивая. Год назад ты и трон – были вещи объективно не совместимые.

Сейчас - все иначе. Василий так считает, во всяком случае. Да и не он один, о чем свидетельствует решение Государя возложить на тебя бремя регентства при Цесаревиче на время своей поездки по Дальнему Востоку. Не волнуйся, с Императрицей все в порядке. И, слава Богу, у меня на фронте борьбы с гемофилией у Алексея, все тоже достаточно обнадеживающе. Стабильность престолонаследия сейчас поддерживается прочно. Тьфу-тьфу, только бы не сглазить. Но я отвлекся.

Так вот… посчитав, что внезапно свалившаяся с плеч ответственность сделала тебя свободным по жизни, ты не нашел ничего лучшего, чем позволить себе влюбиться. В один раз уже разведенную женщину. Имеющую дочь. И вдобавок – в жену офицера. Коего ты принудил с дамой этой развестись, не доводя дело до дуэли. Чем, естественно, крупно скомпрометировал себя перед сослуживцами.

Итог: любовь - любовью, но почти всем вокруг было видно, как эта сексапильная и хитренькая дважды разведенка крутила тобой, как хотела. А хотела она, как ты, полагаю, сам уже догадался, идти с тобою под венец.

Удар по престижу Дома Романовых был нанесен страшный. Градус разразившегося скандала, реакция матери и брата, тебе понятны, я надеюсь?

- Это ужасно… - на Михаила было больно смотреть, таким убитым и потрясенным он выглядел, - Чтобы я, и вот так?.. Какая гадость. Просто не в силах поверить…

- Гадость, Миша, впереди. Бодяга тянулась несколько лет. Ты поклялся Николаю, что ни при каких обстоятельствах не поведешь эту даму к алтарю. Но в тот месяц, когда бедный Алеша едва не погиб от жестокого приступа болезни, и в его скорой кончине уже были уверены все, ты с нею тайком обвенчался. И поставил брата перед свершившимся фактом, заявив в письме, что пошел на клятвопреступление, опасаясь перспективы вновь оказаться наследником трона.

Алексей выжил тогда. Ты был изгнан из России. Над имуществом твоим учреждена была опека. И только с началом Великой войны брат дозволил тебе службу в строю. Но не в гвардии, конечно. Ты возглавил туземную кавалерийскую дивизию, составленную из горцев Кавказа.

Но самое страшное последствие этого твоего шага было в том, что среди Романовых пошли интриги тех особ, кто получил после твоего скандального исключения из списка престолонаследования виды на трон. И в первую очередь со стороны Николаевичей с их черногорками, а также тетушки Михень - Марии Павловны и ее старшего сына, твоего «коллеги по несчастью», Кирилла Владимировича. Он также, как и ты, попал в опалу, взяв в жены разведенную англичанку, принцессу Викторию-Мелиту, бросившую любимого брата нашей царицы. Женился наперекор воле Государя и нарушив данную ему клятву.

В конце же всей этой омерзительной возни – гибель Российской Империи и зверское убийство семьи Государя, твоего брата. Его, Александры и всех пятерых их детей. Далее - гражданская война. Бегство немногих выживших Романовых и самопровозглашение себя «императором в изгнании» Кириллом Владимировичем.

А лично ты, Михаил…

- Стоп!!! Я прошу тебя, довольно! Это невыносимо… - уставившись невидящим взглядом куда-то поверх головы Банщикова, бледный как мел экс-наследник Престола Российского сидел, неподвижно замерев, словно манекен из дорогого бутика, - И этого не будет. Никогда. Я жизнью своей клянусь, Миша…

- Конечно, не будет. Ибо с дамой этой ты в ближайшие годы точно не пересечешься.

- Что? Неужели?.. Но как вы могли, из-за моей потенциальной дурости… женщину!?

- О чем ты? Жива она и здорова. Более того - получила вдруг, гораздо больше того, о чем могла мечтать в своей жизни. Если, конечно, вынести за скобки гипотетический брак с братом Императора, - рассмеялся Вадик, - Только ведь это не более, чем фантастический сюжетец для слезливого, бульварного дамского романчика в дешевой обложке, не так ли?

- Слава Богу. Гора с плеч…

- А кто-то думал, что мы соломки не подстелим, да? Василий Александрович любит говорить в таких случаях: «На Аллаха надейся, а верблюда-то привязывай».

Хотя, про «бульварный романчик», это я перебрал, пожалуй, - нахмурил лоб Вадим, до которого внезапно дошло, что их с Ольгой случай - практически зеркальное отражение той истории, что приключилась в нашем мире с Великим князем Михаилом и Натальей Вульферт, - Иногда надо быть более самокритичным.

- Ай, перестань! Лишь бы сестренка была счастлива с тобой. Знал бы ты, сколько она натерпелась со своим принцем. Матушка ведь чуть не силой за него ее выдавала. Я до сих пор не могу понять – зачем!? Только ли из страха, что Ники уступит вильгельмовому натиску и отдаст руку сестры кому-то из его германских или австрийских титулованных женихов? Но разве так можно было?

Береги мою дорогую Оленьку, Миша, а со временем мы что-нибудь обязательно для вас придумаем. Я обещаю.

Но, чтобы Кирилл? Рожденный лютеранкой?.. Боже, какой бред! И позор…

Громыхнуло за оконным стеклом. Близилась первая весенняя гроза.

Глава 2

Глава 2. Рыбак рыбака видит издалека

Женева. Март 1905-го года

Над серо-стальной, неподвижной, как зеркало, водной гладью сгущался туман. Его белесая пелена скрыла от глаз великолепие окружающих Женевское озеро альпийских круч и ущелий, в одночасье превратив красивейшее место Европы в некое подобие «финско-шведского» захолустья где-нибудь у Ботнического залива.

Ни ветерка. Сыро, холодно, тоскливо. Безлюдно на набережной. В парке Мон-Репо не слышно привычных голосов гуляющих. И даже крикливые местные чайки притихли, попрятавшись где-то. Мертвый сезон…

Однако, отсутствие за широкими окнами ресторации умиротворяющего пейзажа, завораживающего гостей своим сказочным очарованием и обычно служившего приятным бонусом к снеди, не огорчало четверых со вкусом одетых мужчин, под бордосское сухое, запеченную форель и жаркое по-бернски, наслаждавшихся теплом камина и о чем-то довольно эмоционально беседующих.

Компания, расположившаяся за единственным в заведении занятым столиком, на стороннего наблюдателя произвела бы самое положительное впечатление. По-видимому, сегодня здесь собрались отобедать господа вполне респектабельные. Возможно, старые друзья, давно не видевшие друг друга. И каждому было что сказать, и каждому – что послушать. Все очень мило, деликатно и пристойно. Правда, спорят они между собой по временам жарко. С жестикуляцией, даже с пятерней по столу…

Вот только парадоксальный юмор ситуации заключался в том, что как минимум трое из этих щеголеватых господ были по жизни очными или заочными врагами друг другу. А четвертый, как минимум для двоих, был врагом классовым. Но Россия, как известно, издревле страна парадоксов…

Физиономист со стажем, официант Жак, безошибочно определил в гостях заведения русских. Виной тому был даже не их «грязноватый» немецкий или легкий акцент. Просто выходцев с одной шестой части суши в Швейцарии не так уж и мало.

Нет, конечно же, сейчас их здесь поменьше, чем сто с лишним лет назад перелезло со штыками и фузеями через Альпы. И ведут они себя гораздо скромнее суворовских солдат. Как-никак, - политическая эмиграция. С виду люди серьезные, интеллигентные. Но нутро дикое, варварское под манишкой не спрячешь: зря разве полиция Лозанны и Невшателя уже три года ищет, где их бомбисты готовят свои страшные динамитные снаряды?

Жак утонченно и элегантно делал свою работу, как обычно рассчитывая на щедрые чаевые от подвыпивших азиатов. И честно положа руку на сердце, ему было совершенно безразлично все то, о чем так эмоционально толкуют меж собою эти господа. Однако у человека, более искушенного в политике, как сама эта «великолепная четверка», так и тема ее серьезной беседы, вызвали бы наиживейший интерес.

***

А началось все с того, что сидящий сейчас за вышеозначенным столом гениальный русский политэкономист-аналитик, убежденный марксист и царененавистник Владимир Ильич Ульянов три недели назад выдал на гора свою очередную статью. Романтик идеи всенародного счастья посредством победившей пролетарской революции и безжалостный, прагматичный циник во всем, что касалось тактики достижения этой победы, в том числе жизней и судеб противников, которые должно возложить на ее алтарь, предварил свой материал броским заголовком: «О новой тактике российской социал-демократии».

В ней товарищ Ленин[1] математически точно оценил перспективы и шансы русской революции в свете победы империи Романовых в войне с японцами на Дальнем Востоке, полного провала эсэровско-гапоновского «челобития» на площади перед Зимним дворцом и кайзеровского «кавалерийского наскока» на Санкт-Петербург.

Статейка получилась занятная. И громыхнула она не только в эмигрантских тусовках по Европам-Америкам, но и на далекой, заснеженной Родине. В ней яростный апологет диктатуры пролетариата пришел к неутешительному выводу: «С делом революции в России на сегодня покончено. Царизм решительно и прочно перехватил инициативу у нашей социал-демократии, погрязшей в несвоевременных, вздорных внутренних склоках, а тем временем ее «подопечные» - рабочий класс и крестьянство – на волне восторгов от Шантунга и Ляояна запростецки клюнули на очередные фарисейские посулы властей.

Посулы подлые и лживые, поскольку ни о каком реальном участии в управлении государством широких народных масс речи не идет в принципе.

Контрибуция с разбитых японцев, поглощение отнятой у китайцев Маньчжурии и половины Кореи, но главное - начинающаяся бурная экспансия в Россию германского капитала, позволят быстро создать избыток рабочих мест, что определенно снизит общий градус политической борьбы пролетариата. Созданные на зубатовских принципах профсоюзы низведут ее до точки замерзания. И этот лед не начнет трещать по крайней мере до того времени, когда вскроется неизбежная коррумпированность и продажность подсунутых рабочим властью профсоюзных «вождей».

Оглашенная столыпинским Кабинетом министров программа по переселению части крестьянства на целинные земли, с одновременным списанием выкупных платежей и началом разрушения общины, выпустит весь накопившийся бунтарский пар из крестьян, капитализируя социально-экономические отношения в деревне. Чем превратит в утопию, очевидную не только для РСДРП, но и для всех, краеугольную часть программы партии СР. Всю эту «социализацию земли», которой эсэры так гордятся.

В итоге половинчатых реформ, государственная власть помещиков и капиталистов в России будет «законсервирована» на долгие годы. Такие реформы социал-демократия должна воспринимать и понимать как хитрый ход, как внутреннюю тактическую победу царизма. Которую господа Столыпин, Плеве, Зубатов и Дурново ловко присовокупили к победе внешней. Над Японией. Которая сама по себе не так уж много и потеряла…

Кто же еще, кроме Китая, к которому, очевидно, ни Корея, ни Маньчжурия, уже не вернутся никогда, проиграл в сваре империалистических хищников на Дальнем Востоке? Мы должны ответить на этот вопрос с учетом последних событий внутри России.

Подлинными проигравшими в Русско-японской войне оказались не самураи и их англо-американские кредиторы, а проливавший свою кровь на полях сражений русский народ. И, сколь бы парадоксально это ни прозвучало, – финансовая олигархия Парижа. А еще несколько месяцев назад эти деятели считали Российскую империю своей законною добычей, окончательно запутавшейся в их долговых тенетах!

Заодно с этой иностранной олигархией в проигрыше та часть российской чиновной и сановной верхушки, что давно научилась и привыкла связывать свое благоденствие с обслуживанием ее интересов. А также та часть российского национального капитала, который будет неизбежно оттеснен, если не пущен по миру, в конкуренции с германским.

Русским социал-демократам на данном историческом этапе придется признать, что совокупность военной победы, обещание полуреформ в удачный момент, и негласная сдача страны в кабалу германцам, значительно усилят политические позиции царизма.

Борцам за подлинное освобождение трудового народа предстоят годы неизбежной реакции, требующие от революционеров выдержки, стойкости, фанатичной жертвенности, глубочайшего тактического профессионализма и готовности к сотрудничеству с самыми неожиданными, даже противоестественными, тактическими союзниками. Сложившаяся ситуация требует от российской социал-демократии способности и готовности продолжать схватку в глухой обороне. В подполье.

При таком развитии событий роль РСДРП, ее Бюро комитетов Большинства, как боевого авангарда всех революционных сил, возросла многократно. Поскольку партия социалистов-революционеров в результате своего декабрьского фиаско у Зимнего растеряла авторитет, а господа «освобожденцы» и прочие интеллигентствующие либеральные демократы в сложившихся условиях (созыв законосовещательной Думы, Конституция, профсоюзы, расширение прав и свобод) обречены на соглашательство и постыдную роль ручных, парламентских собачонок царизма. Тявкающих по команде на того, на кого укажет хозяин, и на задних лапках скулящих перед ним за обглоданную косточку…»

И так уж получилось, что одним из самых первых и внимательных читателей этого номера запрещенной в России ленинской газеты «Вперед», стал Сергей Юльевич Витте.

***

Петр Людвигович Барк, потомок обрусевшего англичанина, корабельного мастера Питера Бёрка, сбежавшего от карточных долгов из родного Ливерпуля и решившего попытать счастья в Петровской России, продвинулся по имперской служебной лестнице гораздо выше своих предков. Хотя потомственное дворянство, выслуженное его отцом в должности лесничего в Екатеринославской губернии, безусловно, дало ему хорошую стартовую позицию.

В свои неполные тридцать шесть, выпускник юридического факультета столичного университета успел стать заметной, если не сказать выдающейся фигурой на российском банковском Олимпе. В 1894-ом году Барк назначен чиновником по особым поручениям Госбанка, в 1895-м - секретарем при Управляющем Государственным банком. Через два года после этого он становится директором Петербургской конторы Госбанка по отделу заграничных операций. Столь стремительный взлет для молодого человека 28-и годов от роду был в самом деле необычайным: такое место занимали чиновники, достигшие ранга «Превосходительство».

На исходе 19-го века Барк уже успел войти в руководство двух негласных филиалов Госбанка, став предсе­дателем Правления Ссудного банка Персии и членом Прав­ления Русско-Китайского. Особо активной и разно­образной его деятельность была в Ссудном банке Персии в период, когда всесильный министр финансов Российской империи С.Ю. Витте начинал осуществлять свои планы экономической экспансии на Среднем и Дальнем Востоке.

Полагаю, уважаемый читатель уже задумался о том, что одной умной головы для такой, поистине головокружительной карьеры, несколько маловато? Нужна или маза, как говорят военные, или, на крайний случай, удача. Не так ли?..

Удачу Петра Людвиговича звали «Верность». Верность в деловых и человеческих отношениях. Верность единожды данному слову и жизненным принципам. А если проще, - то удачу его звали «Сергей Юльевич Витте», который в свое время обратил внимание на талантливого клерка, знающего три иностранных языка, старательного, исполнительного и готового на лету схватывать идеи начальства. А тот, в свою очередь, отплатил ему за покровительство и протекцию честной службой и искренней дружбой.

Работой в Госбанке и в подведомственных ему учреждениях обязанности Петра Людвиговича в качес­тве чиновника финансового ведомства не исчерпывались. Реформа Петербургской биржи, как и большинство пре­образований Витте в области финансов, должна была способствовать большей, чем ранее, за­висимости ее от финансового ведомства. Контролировать ход реформы изнутри предстояло лицу, облеченному полным доверием министра финансов. И 8 февраля 1901-го года Барк становится действитель­ным членом фондового отдела при Санкт-Петербургской бирже и полномочным членом Совета отдела.

За годы работы в команде Сергея Юльевича, молодой, талантливый финансист неоднократно ста­жировался в Германии, Франции, Голландии и Англии, в том числе в берлинском Банкирском доме Мендельсо­нов, который имел давние деловые связи с русским Минис­терством финансов, а также с бизнесом парижских, лондонских и венских Ротшильдов. Барк даже был удостоен высокой чести личного знакомства с легендарным «верховным дуумвиратом» Семьи - баронами Натаниэлем и Альфонсом…

И нет ничего удивительного в том, что неожиданное падение фон Витте с высот государственной власти, Петр Людвигович воспринял как личную драму. Как нет ничего странного и в том, что по мере своих сил он делал все, что было в его компетенции для «реставрации» Сергея Юльевича. Для финансиста и дворянина во втором поколении клановая личная верность своему патрону оказалась выше феодальной верности сюзерену. В нашей истории с окончательным устранением Витте от власти, в 1906-м году ушел с государственной службы и Барк, без колебаний оставив посты заместителя управляющего Госбанком и главы его Петербургской конторы.

И вот сейчас, выполняя весьма ответственное поручение фон Витте, между прочим согласованное Барком во время переговоров о госзайме в Париже и Берлине с очень серьезными людьми, Петр Людвигович оказался за одним столом с двумя, пожалуй, самыми опасными врагами монархической системы в России. А заодно - и с бывшим главным российским полицейским…

***

Внимательно наблюдая за пикировкой виднейших лидеров «швейцарской коммуны» российской политэмиграции, Барк, научившийся прятать свои эмоции в ходе проведенных им многочисленных переговоров по финансовым и бизнес-вопросам, ни единым взглядом, ни мимикой, ни жестом, не выдавал кипящую внутри него бурю чувств.

«Эти двое, они даже моложе меня. Но руки у обоих - по локоть в крови! И это при великом интеллектуальном уровне, который они демонстрируют, при вполне очевидной и искренней душевной боли за судьбы малоимущих, страдающих слоев русского общества. Так, может быть, что-то человеческое в них осталось, все-таки? Или я ошибаюсь?

Но как можно столь откровенно, так буднично, по-деловому, рассуждать о том, что кровавое злодейство террора, развязанное эсэровскими боевиками, есть лишь один из политических инструментов для воздействия на «косную, упрямо не желающую слышать их требований» власть? По-сути – шантаж! И искренне считать, что именно эти убийства и сподвигли, в конечном итоге, царя на начало реформ политической системы?

Неужели «экспроприация экспроприаторов», тривиальный разбой и бандитизм, чем занимаются эсдековские боевики, грабя и убивая, это только раскрутка того процесса, который примет совсем иные масштабы с победой «пролетарской революции»?

Как рано умер Достоевский! Если бы он мог их видеть и слышать. Это потрясающие типажи. Бог мой, какие чудовищные субъекты! И почему они не в сумасшедшем доме до сих пор!?

Однако, как поразительно спокоен Лопухин[2]. Хотя, уж он-то повидал на своем веку всяческой публики…

Возможно, я начинаю понимать, в чем тут дело…

Нет, эти люди не шизофреники. Их словестная дуэль на многое помогает открыть глаза. Оба они, что господин Чернов, что Ульянов, – рафинированные эгоцентрики. Они видят наш мир исключительно через свою в нем роль. Но при этом каждый из них обитает в своем собственном мире! И в нем он – демиург. И под этот утопический мир жаждет переделать мир реальный и всех тех, кто в нем живет. Для каждого из них существует лишь одна правда. ЕГО правда.

Смертный грех гордыни горит каиновой печатью на этих сократовских лбах…

Но если у эсэровского вождя самолюбование прорывается во всем его внешнем виде, в блеске туфель, в холености бархатного костюма и роскошной шевелюры, в тщательно подвитых усиках и коротко остриженных, подпиленных ноготках, то для его нынешнего визави, - невзрачного, лысеющего эсдековского лидера, вся внешняя атрибутика не стоит ломаного гроша. Мирская суета для него - даже не на втором плане. Закомплексованная самовлюбленность Чернова тонет в тени монументальной личности Ульянова-Ленина. Он - человек-идея. Его энергетика потрясает. Его анализ «текущего политического момента» точен, как таблица Менделеева. И столь блестящий, выдающийся русский ум день за днем и год за годом трудится над одной единственной целью, сулящей России в будущем братоубийственную резню небывалого масштаба! Это воистину страшно…

Если господин Чернов готов ради торжества своих идеалов уничтожить десятки, может быть сотни конкретных деятелей Империи, то товарищ Ульянов-Ленин, похоже, не остановится перед поголовным истреблением всех, кого он относит к эксплуататорским классам. Причем, будет совершенно искренне считать себя высшим судьей и мерилом абсолютной справедливости…

И мне приходится во всем этом участвовать!? Что же это? Хроники абсурда или реальная политика? Господи, милостливый, ведь месяц назад я ни о чем подобном даже и помыслить не мог. Вернее – не посмел бы…

Но происходящее вовсе не сон, не сцена из пьесы сумасшедшего автора. Сегодня эти двое, как и те силы, что за ними стоят, должны услышать официальное предложение от силы третьей, чьи совокупные возможности несоизмеримы по сокрушительной мощи с возможностями любых узких групп воинственных и самоотверженных фанатиков.

И - два дня им на ответ. Ни минутой больше…

Но не призываем ли мы на помощь монстров ада, с которыми потом не совладаем?»

***

То, что вожди российских радикалов с первых минут встречи уделяли друг другу больше внимания, чем питерским гостям, поначалу вызвало у Алексея Александровича Лопухина удивление и даже чувство некоторой досады. Складывалось впечатление, что эти люди, для которых именно он, Лопухин, каких-то девять месяцев назад был главным реальным противником, сейчас больше интересуются своими текущими политическими разногласиями.

Однако, экс-директор Департамента полиции МВД довольно быстро освоился с таким, поначалу неожиданным для себя раскладом. Признав, что подобная реакция с их стороны как раз-таки наиболее естественна.

Во-первых, ни Ульянов, ни Чернов, не предполагали, что увидят здесь друг друга. А непримиримость конкурентов штука взрывоопасная. Хорошо хоть глотки друг другу рвать не кинулись. Но Чернова, сходу «наехавшего» на своего визави, понять можно. Ведь в своей нашумевшей статье Ленин мимоходом, походя, пнул не столько всю партию СР, сколько персонально Виктора Михайловича, как главного эсэровского идеолога и апологета теории «социализации земли». Пинок, судя по всему, оказался болезненным…

А во-вторых, господин отставной «цепной пес» Лопухин приехал в Швейцарию явно не только для того, чтобы рассказать партийным лидерам о возникших осложнениях в положении арестованных Гершуни, Красина и их подельников. Скорее всего, его задача - попытаться добиться чего-то конкретного от ПСР и РСДРП для облегчения судьбы томящихся в застенках руководителей и рядовых членов их Боевых организаций.

Похоже, торг предстоит не шуточный. А раз так, то лишние пять или десять минут словестной разминки перед главной схваткой ничего не изменят и не решат…

Зачем Лопухин притащил с собой в Женеву еще и этого молодого банкира? Пока не понятно. Но кто такой для двух «титанов революции» какой-то биржевик? А то, что сам господин Лопухин для партийных вождей теперь был врагом бывшим, следовательно, - пренебрежимо малой величиной, ясно стало в первый же момент их знакомства. По надменному кивку Чернова и хитроватой ухмылочке с ядовитым смешком Владимира Ильича.

Лишь то, что просьба «отработанного кадра» Лопухина о личной встрече прошла по линии Евно Азефа у эсэров и Максима Горького у эсдеков, сподвигло обоих партийных бонз на нее согласиться. То же, что на самом деле инициатива встречи исходила лично от Витте, осталось за кадром.

***

- А что, любезнейший наш Алексей Александрович, Вы хоть и не у дел нынче, но вдруг, да знаете, почему это Петр Аркадьевич нашему дорогому Виктору Михайловичу портфель министерский не предложил? Тем паче, если Ваш царь-батюшка вознамерился вдруг у разлюбезных своих господ-помещиков часть землицы отнять, да крестьянам раздать, позабыв совсем про аппоплексическую табакерочку.

Или побоялся Ваш новый премьер, что господин Чернов с дельцем-то земельной «социализации» получше любого Кривошеина справится? - добивая своего оппонента в споре, хохотнул Ленин, в прищуре его восточных глаз резвились бесовские искорки, - Так, смотришь, и в министров-губернаторов пулять и динамит-с кидать, поменьше бы стали…

Успев привыкнуть к ленинскому грассированию на манер, модный у выпускников пажеского корпуса, и лаконичности его хлестких фраз, Лопухин с состраданием смотрел на надувшегося, покрасневшего от возмущения Чернова. Судя по всему, лидер эсэров осознал, наконец, свой полный крах в диспуте с товарищем Ульяновым, чье виртуозное искусство полемического фехтования было сродни безжалостному мастерству бретера.

Разряжая обстановку, Алексей Александрович решил прикрыть собой измученную жертву колкого ленинского остроумия, и слегка попикироваться с апологетом диктатуры пролетариата, принимая его шутливо-вызывающий тон.

- Сдается мне, вовсе не в терроре дело. Ведь если бы Виктор Михайлович на селе социализацию учинил, то за ней непременно возникла бы потребность в чем-то подобном и в отношении промышленности. И тут без Вас и Ваших рабочих уже не обойтись. А Вы от предложенного министерского поста наотрез отказались. Да еще столь нелюбезно. Так что, это из-за Вашего решения господин Чернов вынужден тратить свой недюжинный талант и энергию на… сами знаете, на что. А без него реформы в России принимают, тем временем, поверхностные формы. Себя вините, Владимир Ильич. Себя!

- Э, батенька, да разве ж я сам посмел бы отказаться? Но, - решение товарищей! Партийная дисциплина, знаете ли. А вот наш Виктор Михайлович, он бы смог. Он всегда стоял выше голосования ЦК партии, этих формальных вериг. Тем паче, что ежели не врет царь-батюшка как обычно, а все оглашенные им в манифесте реформы в самом деле пойдут, то господам эсэрам самое время о самороспуске подумать. Ведь, почитай, почти три четверти их программы господа Романовы приняли. И всего-то Виктору Михайловичу понадобилось с десяток чиновников с работы «снять» для этого, да к Зимнему дворцу с хоругвями питерский пролетариат согнать. А ведь под пули, да пики вели-с!..

- Владимир Ильич! Ну, не говорите таких глупостей, прошу Вас! – взорвался Чернов, - Тем более, что наше наиважнейшее требование демократизации общественного бытия - всеобщее и равное избирательное право - также невероятно сейчас в Империи, как и до Манифеста.

- Где же глупости Вы у меня усмотрели, позвольте полюбопытствовать, милостивый государь? Объединяйтесь скоренько с Бундом, с поляками-финнами, с освобожденцами да конституционалистами-земцами и – вперед! Общим строем-с! В Думу думу думать. Там, глядишь, и добьетесь всем скопом от Его величества этого самого Права…

Ага? Когда рачек-с на горке свистнет.

- Владимир Ильич, давайте уж покончим с партийными политическими темами. И выслушаем, наконец, зачем господа прибыли из России по наши души, а?

- Не я начинал. Но, как скажете, любезный Виктор Михайлович, как скажете…

Однако, наших уважаемых новых знакомых надобно сердечно поблагодарить за выпавший нам с Вами шанс столь свободно и откровенно пообщаться. Да еще под такую прекрасную закусочку! Когда еще так придется, и где?

Алексей Александрович, Петр Людвигович, простите нас великодушно, мы готовы выслушать вас архивнимательно, - с виду товарищ Ленин просто лучился благодушием. Но в темной глубине его внимательных, цепких глаз, таился настороженный холодок.

- Спасибо, господа. Я постараюсь быть предельно конкретным и откровенным, дабы избежать любых двусмысленностей. Только предупреждаю сразу: начать мне придется с моментов, для вас обоих крайне неприятных, - Лопухин исподлобья внимательно взглянул на своих собеседников.

- Как Вам будет угодно, любезный Алексей Александрович, - царственно, словно короной, качнул роскошной шевелюрой Чернов, - Мы не кисейные барышни.

- Ну, что ж. Тогда сначала о том, что касается ПСР, а конкретно, - заключенного Гершуни. Примерно с месяц назад, один из полицейских чинов, мой хороший товарищ, по моей просьбе и по инициативе лица, организовавшего сегодня нашу встречу, смог увидеть Григория Андреевича в Шлиссельбурге. На тот момент у него оставался последний шанс: личное прошение к Государю о помиловании. Но, увы, несмотря на все красноречие и уговоры, означенный офицер от него добиться этого не смог. Казнь неизбежна. Возможно, что она уже состоялась…

Теперь, что касается РСДРП. И в первую очередь, Владимир Ильич, относительно слухов об аресте полицией членов вашей Боевой организации.

Это правда. Я подтверждаю, что были взяты под стражу Красин, Таратута, Вайнштейн, Бауман, Шанцер, Игнатьев и брат с сестрой Шмиты. Но арестовала их не полиция, а ИССП.

Напрасно улыбаетесь. Здесь у вас многие пока считают, что бывший ранее склонным к либерализму Зубатов, это несравненно лучше, нежели циник Дурново. К сожалению, они ошибаются. Сергей Васильевич, мой старый знакомец, которому сейчас передается весь политический сыск вместе со следствием по нему, нынче исповедует свершено противоположные идеалы. Не знаю, с чем это связано, как он к этому пришел, но это так.

Поэтому всем схваченным грозит скорое дознание с пристрастием, а затем военно-полевой суд. Обвинение же на них - самое страшное. Инкриминируется им не какая-нибудь очередная, рядовая «экспроприация», а подготовка покушения на Государя и кайзера Вильгельма. Так что виселица практически неизбежна. И можете не сомневаться, приговор царь утвердит.

Под одну с ними гребенку, господа, попадут и участники неудавшихся покушений на Победоносцева и Сергея Александровича. То, что их потенциальные жертвы выжили, ровным счетом ничего не меняет. Вместе с ними пойдут и ваши финские товарищи. И никаких адвокатов и присяжных. Вы должны знать, что указ о судопроизводстве военного времени по всем преступлениям подобного рода будет действовать до окончательного утверждения мирного договора с японцами на европейском Конгрессе.

И, похоже, что именно эти два неудавшихся акта террора стали последней каплей, окончательно взбесившей царя. Я лично читал в списке его распоряжение на имя фон Плеве. Смею заверить, раньше ничего подобного из-под пера Государя не выходило…

- Победам свойственно менять людей, - задумчиво протянул Чернов.

- Полно Вам, Виктор Михайлович! Они лишь открывают их истинную сущность. Эти Гольштейн-Готторп-Романовы всегда были и останутся кровопийцами. Вам мало свежих финских примеров от его милейшего дядюшки НикНика? Просто недоносок-недоросль вырос. Наконец. И теперь показывает всем вокруг свой хищный оскал, вместе со своими опричничками новоявленными.

Значит, господин Зубатов озверел от счастья, что снова при деле, что простил хозяин своего блудливого пса?.. - прищурившись, скороговоркой «выстрелил» Ленин, - А Вы, Виктор Михайлович, сами-то на волков, когда последний раз охотились? Вместе сходить не желаете, как-нибудь?

- Ну, дело давнее было…

- Ладно. Мы с Вами потом эту темку обсудим. Предметно.

Продолжайте, любезный Алексей Александрович. Извините, что перебили. Только учтите, что Ваша «откровенная конкретика» чем дальше, тем больше, делает непонятной цель Вашего к нам визита.

- Как раз к этому я сейчас и подхожу, Владимир Ильич. Но у меня к вам обоим будет одна просьба. То, что Вы сейчас услышите, в части конкретных имен, - только для Ваших ушей персонально. Общую суть и идею обсудите с товарищами по своим ЦК, если сочтете нужным, но без оглашения персоналий.

- Принимается.

- Договорились.

- Итак, господа, как вы уже поняли, полагаю, наша сегодняшняя встреча целиком и полностью есть результат Вашей статьи, Владимир Ильич. Ваш анализ текущего момента безупречен. Как и Ваш вывод о тактических альянсах. Но время летит очень быстро. И «противоестественные» союзники сами спешат сделать Вам предложение.

Кратко суть комбинации, в которой готовы принять участие крупнейшие банкирские дома Парижа, Лондона и Нью-Йорка, а также две выдающихся политических фигуры в самой России, такова. При возникновении некоторых особенных обстоятельств, семья нынешнего государя - потомки царя Александра III - от власти отстраняется. Корона переходит Великому князю Владимиру, который в свою очередь, передает трон сыну Кириллу. Тот назначает главой кабинета Сергея Юльевича Витте с диктаторскими полномочиями. Россия трансформируется в конституционную монархию. Выборы в Думу проходят на основе всеобщего и равного избирательного права. Правительство страны будет ответственно перед парламентом, по английскому образцу.

В случае активного участия в вышеозначенных обстоятельствах, ваши партии могут получить солидные квоты в обеих палатах. И в верхней в том числе, через определенную и неизменную квоту в губернаторских постах. Преступления членов РСДРП и ПСР, как в прошлом, так и в настоящее время, подпадают под всеобщую и полную политическую амнистию. Включая восстановление в правах.

В области внешней политики: обновленная, демократическая Российская империя заключает чисто оборонительный союз с Англией и Францией. Таким образом, рождается сила, решительно полагающая конец любым германским помыслам о войне в Европе. В условиях мира и стабильности наша страна спокойно развивается, без потрясений и…

- Ну-ну!.. Да, понятно все. Потрясающая красота! Господин Ульянов сводит счеты с семейкой убийц, после чего капитализм в России живет себе и здравствует лет сто. Ай, как забавно, ай, какая прелесть! - Ленин задорно расхохотался, гомко хлопнув себя по ляжкам. Но вдруг, молниеносно подобравшись и чуть пригнувшись к столу, пристально и долго посмотрел Лопухину прямо в глаза, - Что же, фон Витте и Ротшильды имеют наглость думать, что коммунисты должны под собственным конвоем водить рабочих на их заводы, где господа фабриканты еще веселее будут с народа по три шкуры драть?..

Конечно, сейчас Вы мне поведаете, душка Алексей Александрович, что взамен МОЯ партия получит кучу денег, что сам я буду купаться в золоте до скончания дней, а сидящий рядом с Вами милый господин должен все это дельце скоренько организовать. Так? – сказано это было тихим, как шипение змеи, вкрадчивым голосом. И в голосе этом слышалась уже не просто скрытая угроза, но закипающий гнев и лютая ненависть, - Не дешево ли Сергей Юльевич оценивает русскую социал-демократию? А о евреях, поляках, кавказцах и финнах он подумал? Считает, что господам Романовым уже забыли Одесское побоище, погромы в Гомеле и Кишиневе, Якутский расстрел, зверства в Финляндии гвардейцев Николая Николаевича?

«Ваши преступления подпадут под амнистию…»

А о собственных преступлениях помнить не надобно? Не досуг-с? Но платить-то придется по ВСЕМ счетам, господа хорошие. И по векселёчкам – тоже. Удумали, значит, стравить русских с германцами, да поскорее? Вот ведь мерзавцы! – перед Лопухиным и Барком, вместо смешливого, коренастого человечка с лысиной и рыжеватой бородкой клинышком, сидел разъяренный дикий зверь, готовый к броску…

- Владимир Ильич, прошу меня простить, если что-то в этом предложении Вас не устраивает. Но, может быть, Вы соблаговолите сначала дать мне изложить все дело до конца? – Лопухин бесстрастно приподняв левую бровь, спокойно выдержал пламенный ленинский взгляд, и, со льдинками в голосе, добавил, - Если Вы думаете, паче чаяния, что мне лично важно министерское кресло, - ошибаетесь. Мне выше головы хватило двух с лишним лет в шкуре директора Департамента полиции походить. Нахлебался, знаете ли. Насмотрелся и наслушался.

Только мое искреннее уважение к Сергею Юльевичу и невозможность отступиться от него в роковое время, когда Россия начинает сползать, если не по форме, то по сути, к временам Николая Павловича, заставляет меня сегодня общаться с Вами и Виктором Михайловичем. Извините за откровенность, господа.

- Вот как?.. Уж не обиделись ли Вы на меня, любезный Алексей Александрович? – Ленин непостижимым образом мгновенно вновь преобразился в добродушного и милого собеседника, - Тогда простите. Простите меня, ради Бога! Вот не было даже в мыслях Вас персонально обидеть. Лично к Вам я всегда относился с определенной симпатией, хоть и стоим мы по разную сторону баррикад.

Но Вы-то, блестящий, опытный юрист и прокурор, Вы-то должны лучше кого-либо понимать, что подобное предложение для нас, убежденных, последовательных марксистов - заведомая низость!

При всем при том, что нынешний самодержец всея Руси с нашей стороны никакого снисхождения не заслуживает, господин фон Витте и те, кто за ним стоят, предлагают нам банальное, уголовное убийство за плату. Однако, даже не это главное. Если ЦК партии сочтет вину царя Николая достаточной, а перспективы наших арестованных товарищей действительно так мрачны, то мы… - Ленин красноречиво рубанул по воздуху ребром ладони, - И без посторонних подсказок обойдемся.

Но главное то, что в порожденных выполнением этого «заказа» обстоятельствах, РСДРП ни на йоту не продвинется вперед в деле достижения ее программных целей. Скорее, как раз наоборот…

- Вы же сможете перейти в плоскость легальной политической борьбы, используя думскую кафедру, как общенациональную трибуну! Владимир Ильич, откажитесь от тезиса о неизбежности гражданской войны, не крушите страну братоубийством! С такими ораторскими данными и литературным талантом как у Вас, учитывая всеобщее и равное избирательное право, всего через какую-то пару-тройку лет социал-демократия может получить парламентское большинство. Тем более, если РСДРП будет блокироваться с партией Виктора Михайловича. Вы сможете если не прямо сформировать правительство, то уж, по крайней мере, провести через Думу комплекс прогрессивных и справедливых законов в интересах промышленного пролетариата и крестьянства…

- Да? Вы сами-то, Алексей Александрович, в такую добренькую сказочку для юных гимназисток верите? В условиях капитализма при власти, выборы решаются не идеями, а исключительно лишь толщиной кошелька в кармане лоббистов и степенью продажности прессы. И правят страной в этом случае не лубочно-картонные монархи, президенты или диктаторы, а стальные, нефтяные, льняные и сахарные короли.

А ведь обещали быть откровенным. Сиречь – правдивым…

Давайте-ка не будем слишком углубляться в политические дебри. Иначе дотемна засидимся, а надобно и честь знать. Так, что Вы нам еще рассказать хотели?

- Мы с Петром Людвиговичем должны предупредить вас, господа, что те, как Вы изволили выразиться, Владимир Ильич, «полуреформы», - это отнюдь не все. Вскоре, я думаю - уже в апреле, будет опубликован царский указ, который потрясет внутреннюю жизнь страны не меньше, чем Дума, Конституция и польская автономия вместе взятые.

- Вы это серьезно? Чего уж больше-то?..

- Я на полном серьезе говорю, Виктор Михайлович. Но, пожалуй, господин Барк об этом документе вас проинформирует лучше. Во время рабочей поездки в Берлин и Париж, откуда он заскочил сюда проездом на три дня, прочесть черновик ему позволил Коковцов. Как я понимаю, министру финансов было разрешено воспользоваться им при переговорах о послевоенных кредитах. От себя добавлю лишь, что через кабмин окончательная его редакция пройдет, самое позднее, через пару недель. Петр Людвигович, прошу Вас…

- Спасибо, Алексей Александрович. Итак, без прелюдий, если не возражаете. В новом в указе Императора будет объявлена монаршья воля в том, что:

Во-первых, будет отменена черта оседлости для всех без исключения подданных российской короны иудейского вероисповедания, равно как и все подзаконные акты, с нею, так или иначе, связанные. В указе они будут подробно перечислены.

Во-вторых, отменяется циркуляр Министра просвещения от 1886-го года «О мерах к упорядочиванию состава учащихся в средних и высших учебных заведениях», тот самый пресловутый «Закон о кухаркиных детях». Снимаются также и все иные «ограничения на профессию», существовавшие в виде подзаконных актов.

Разрешается книгопечатание на идиш…

Таким образом, произойдет фактическое полное уравнение иудеев России в правах с представителями других конфессий. И, кроме того, будут сняты ограничения на бизнес в Империи и деловые поездки в нее для иудеев-нерезидентов…

- Что же вы молчите, господа?

- А что тут скажешь, собственно? Спасибо вам за информацию, - Ленин, задумчиво высматривая что-то в туманных сумерках за окном, откинулся на спинку кресла, - Если это правда, то ходец-то архикрасивый. И он будет посильнее законосовещательной Думы, я полагаю. Надо все это хорошенько обдумать. Во всяком случае, должен признать, такой демарш поменяет многие расклады. И не только внутрироссийские…

Сколько у нас с Виктором Михайловичем времени для ответа на ваши предложения?

***

Где-то позади, за пастелями дождей, туманов и паровозного дыма остались красоты Швейцарии, промелькнул провинциальный городок Брегенец на берегу Боденского озера, - крошечный кусочек Австро-Венгерской империи на их длинном пути, и вот, наконец, Берлинский экспресс, с длинным, приветственным свистком, пересек границу Баварии.

И как будто по заказу германцев, составлявших большинство пассажиров поезда, в вагонные окна полились теплые, ласковые лучи закатного солнца. Кто-то в соседнем купе зычно затянул «Дойчланд, дойчланд юбер аллес». И голос его не остался в одиночестве: под шнапс или французский коньяк встреча с Родиной особенно приятна…

Задумчиво наблюдая за проплывающим за окном пульмана сельским пейзажем, Петр Людвигович Барк вновь мысленно вернулся к событиям суточной давности, когда за два часа до отхода поезда, состоялась их вторая встреча с Владимиром Ульяновым. Всего-то десять минут в привокзальном ресторане. Но в итоге этого короткого разговора Барк и Лопухин де факто стали государственными преступниками.

Самому себе Петр Людвигович признавался в том, что до самой последней минуты он трепетно надеялся, что предложение Великого князя Владимира, Витте и банкирского клана Ротшильдов не будет принято ни эсэрами, ни эсдеками. Но Барк ошибся. Ровно наполовину. Да, эсэровский лидер Чернов прислал лишь короткую записку в три слова: «Приятно было познакомиться с Вами», что означало формальный отказ. Но Ульянов-Ленин, хоть и опоздав почти на час, вошел в зал привокзального ресторана лично…

- И все-таки, Алексей Александрович, почему именно эсдеки?

- По-моему, тут как раз все очевидно, Петр Людвигович, для меня, во всяком случае, - Лопухин неторопливо отхлебнул глоточек уже остывшего чая и аккуратно промокнул усы салфеткой, - Но не столько даже с профессиональной точки зрения правоохранителя, сколько исходя из логики нашего знакомства с обоими этими субъектами. Вы ведь заметили, что Чернов как личность очевидно слабее своего эсдековского визави?

- Безусловно.

- Но о чем это нам говорит? Это говорит, что явно растерявшийся от новости про освобождение иудеев, господин главный эсэр будет ожидать коллективного решения их ЦК, в котором «правящее» большинство – Гоцы, Азефы и прочие Гендельманы, а сам Чернов – лишь внешний жупел и, по сути своей, белая ворона в их черной стае. Но жупел для них необходимый, позволяющий еврейским деятелям вроде Гершуни или Азефа без проблем дурить и рекрутировать молодых, восторженных русских идиотов для убийств государственных мужей Империи, чем-то особо не подфартивших жидам…

- И эти деятели будут ждать фактического выхода Указа?

- Естественно. В этом-то и вся соль. И еще – показательный момент слабости самого Чернова. Самое печальное, что голова у него действительно светлая. Вы почитайте его работы по сельскому укладу, на досуге. Не пожалеете…

Тут, что принципиально важно понимать. Помните, я Вам про Бунд рассказывал. Так вот, эта, чисто еврейская партия, как раз добивалась в первую очередь того, что решил даровать иудеям России Император. А вот в верхушке ПСР – там все много интереснее. Там хватает господ, которые считают, что на штормовой волне революции в России, которую они сознательно провоцируют, маскируясь в тени народовольческих пережитков имени Чернова, можно попытаться оформить еврейскую государственность.

- То есть?..

- Отколоть от России ее главную житницу в Малороссии, с Одессой и Крымом для полноты картины. И провозгласить там «демократическую Южно-Русскую республику». В ней доверчивые, недалекие хохлы станут тягловой силой и вооруженной охраной. А господствующие ниши в государстве и социуме займут правоверные сыны Торы и Сиона.

- Вот даже как!?

- А Вы что думали, мой дорогой Петр Людвигович? Что у этих субъектов масштабы местечковые? Нет, господа эти мыслят весьма широко. Можно сказать – по-европейски, а не по-еврейски. Но, ясное дело, что ни Владимир Александрович, ни Сергей Юльевич, удовольствия такого им не доставят. И они, после того, как Виктор Михайлович им все изложил, поняли это прекрасно. Поэтому, в моем разумении, отказ партии эсэров был очевиден и предрешен.

- Но тогда зачем же…

- Зачем их было приглашать? Да, чтобы эсдеки почувствовали конкуренцию! – тихо рассмеялся Лопухин, - Жадность, она города сдает, знаете ли…

Хотя, лично я не сомневался, что именно эти джентльмены созреют быстро. И на то есть ряд объективных причин. Первая – это их главный идеологический постулат о свержении капиталистического строя. Нетрудно сложить два и два, чтобы понять, что нынешний ход дел лишь модернизирует и укрепляет в России капиталистические начала. Вторая – эсдекам, после исчезновения японской кормушки, критически нужны деньги. И третья – у господина Ульянова появился шанс безбоязненно свести свои личные счеты с семейной линией покойного Императора Александра Александровича, а мстительность азиата, как Вы должны бы были заметить, прямо-таки на физиономии у него написана.

Что же до его последней просьбы, то, конечно, мы попытаемся вытащить Красина и его подельников. Попытка – не пытка, а ассигнации многие двери открывают, и от камер тюремных в том числе. Но, насколько я понимаю, даже если не выгорит дельце, потеря сия не критическая. За Уралом и среди кавказских абреков у товарищей эсдеков еще как минимум три весьма эффективных банды мокрушников-экспроприаторов…

- Но, все-таки, Алексей Александрович, неужели Вы считаете, что силовая замена царя – это единственный, оставшийся выход в складывающейся ситуации?

- Скажите, о чем все вокруг твердят с первых дней царствования Николая? Верно: о наследнике. Слыханное ли это дело при сильном государе?.. И вдруг Ники переродился? Не верю я в сказки. Просто те люди, что нынче сгруппировались вокруг трона, развернули его в определенном направлении. А стоит ли России двигаться по такому пути?

- Но, послушайте, ведь Ульянов и его компания, принимая эти предложения, скорее всего, рассчитывают на то, что, получив доступ к парламенту, к национальным газетам, к губернаторским постам даже, смогут использовать все это для подготовки той же самой, вожделенной их «пролетарской революции»! Чем сейчас в Европе и занимаются…

- Безусловно, Петр Людвигович. Для чего же еще? – безмятежно улыбнулся, снимая пенсне, Лопухин, - Но и мы не лыком шиты, не так ли?

- Совсем не разделяю я Вашего олимпийского спокойствия. Мы с огнем играем. Этот господин Ульянов – великий интеллектуал и, очевидно, упорный, уверенный в себе, в своих товарищах и своих идеях человек. Невольно сравнив его с Сергеем Юльевичем, я вынужден был признать, что это более чем достойные противники. А то, что он просчитал Ваши идеи наперед, для меня - несомненно. Но, понимая, что честной расплаты не будет, тем не менее, решил принять предложение…

- И это – замечательно, - неторопливо протирая платочком стекла своего зрительного прибора, констатировал бывший директор полицейского департамента, - Пусть только свою работу выполнят. Это сейчас главное.

[1] В.М. Чернов о В.И. Ленине:

«Ум Ленина был энергический, но холодный. Я бы сказал даже: это был насмешливый, язвительный, цинический ум. Для него не могло быть ничего хуже сантиментальности. A сантиментальностью для него было вмешивание в вопросы политики морального, этического элемента. Это было для него пустяком, ложью, «светским поповством». B политике есть лишь расчет, лишь одна заповедь: добиться победы. Одна добродетель - воля к власти для осуществления своей программы. Одно преступление: нерешительность, упускающая шансы успеха.

Военные говорят: «война есть продолжение политики, но иными средствами». Ленин вывернул бы это положение наизнанку: политика - есть продолжение войны, только иными средствами - средствами, маскирующими войну. B чем сущность войны для обычного «морального сознания»? B том, что война узаконяет, возводит в принцип, в апофеоз, то, что в мирное время считается преступлением. B войне же «все позволено». В войне всего целесообразнее то, что всего недопустимее в нормальном общении человека с человеком, а так как политика есть лишь скрытая форма войны, то правила войны - суть правила политики.

Ленина часто обвиняли в том, что он не хочет или не умеет быть «честным противником». Но для Ленина самое понятие «честного противника» было нелепостью, обывательским предрассудком. Им порой можно воспользоваться, немножко по-иезуитски, в собственных интересах, но принимать его в серьез глупо. Защитник пролетариата не только вправе, но и обязан по отношению к врагу отбросить сантименты. Ленин по совести разрешал себе переноситься «по ту сторону совести» в отношениях ко всем, кого считал врагами своего дела. Отбрасывая или попирая ногами при этом все нормы честности, он оставался «честен c собой».

Как марксист, Ленин был теоретиком классовой борьбы. Его личным вариантом этой теории было признание того, что необходимым апогеем классовой борьбы является гражданская война. Можно сказать, что классовая борьба была для него всего лишь недостаточно развернутой, зачаточной, эмбриональной формой гражданской войны…

Его ничем непреоборимый оптимизм, даже в такие моменты, когда все дело казалось погибшим, и все готовы были потерять голову, не раз оправдывался просто потому, что Ленина вовремя спасали ошибки врагов. Эта бывал просто слепой дар судьбы, удача; но удача венчает лишь тех, кто умеет держаться до конца даже в явно безнадежном положении. Вот почeму есть некое высшее благоразумие в неблагоразумии человека, готового истощить до донца последнюю каплю сопротивляемости вопреки всему: вопреки стихии, логике, судьбе, року. Такого благоразумного неблагоразумия природа отпустила ему необыкновенно много.

Говорят, что стиль - это человек. Еще вернее сказать, что мысль - это человек. И если Ленин вложил нечто «свое» в проповеданную им доктрину классовой борьбы, то это своеобразное толкование диктатуры пролетариата. Толкование, всецело несущее на себе печать концентрированного «волюнтаризма» его личности. Социализм - освобождение труда; среди трудящихся пролетариат - наиболее чистое выражение, крепкий экстрaкт, или вытяжка, трудового начала. Но и среди пролетариата есть более и менее «чистые» пролетарские слои. Если необходима диктатура пролетариата над массою трудящихся, то на том же основании в самом пролетариате необходима диктатура авангарда его над остальною пролетарскою массой. Это - экстракт из экстракта, вытяжка из вытяжки: истинно пролетарская партия. Нo и внутри партии по тому же закону необходим режим внутренней диктатуры твердокаменных элементов над расплывчатыми.

В итоге: восходящая система диктатур, и фактически ее увенчивал - и не мог не увенчивать - Высший диктатор, каковым Ленин и был. Его теория диктатуры пролетариата была, таким образом, целой системой диктаториальных уровней, являясь универсальной теорией диктаториального, опекунского социализма. А, значит, - и полной противоположностью настоящего, подлинного социализма. Социализма, как системы хозяйственной демократии…»

[2] Директор Департамента полиции МВД в 1902–1905 гг., Алексей Александрович Лопухин происходил из старинного московского дворянского рода. До своего назначения на эту должность по инициативе министра внутренних дел Плеве, карьеру свою он делал по линии прокуратуры. Лопухин был человеком весьма либеральных воззрений, считавшим «полицейский социализм» Зубатова важным первым шагом к общей демократизации политического строя страны и преобразованию ее в конституционную монархию. Но его идеи разбились о консерватизм Плеве и неуступчивость царя.

Убедившись в том, что министр не будет проводить либеральных перемен, в отставку со своего поста Лопухин не подал, карьера для него оказалась важнее убеждений. Вскоре он тесно сошелся с С.Ю. Витте, интриговавшим против Плеве из-за «влияния» на Императора. Отклонив разумный проект реформирования полицейского ведомства в РИ, предложенный Ратаевым, Лопухин начал убирать с руководящих постов в Департаменте полиции профессионалов «старой школы», в т.ч. руководившего заграничной агентурой Рачковского. С молчаливого согласия Лопухина - он обоснованно опасался, что Плеве уличит его в участии в интриге против себя - был с позором изгнан со службы Зубатов.

В 1903-м году Лопухин на полном серьезе обсуждал с фон Витте возможность цареубийства руками полицейской агентуры, за что Сергей Юльевич, намеревавшийся получить диктаторские полномочия при Михаиле Александровиче, которому должна была перейти корона от брата Николая, сулил Лопухину пост министра внутренних дел. Но, в итоге, Лопухин струсил и не рискнул пойти на такой отчаянный шаг. При этом, понятное дело, о факте изменнического предложения Витте по команде он не доложил. А обязан был немедленно его арестовать.

Произошедшую в нашей истории смуту в январе 1905-го года, а затем убийства боевиками эсэровской БО министра Плеве и Великого князя Сергея Александровича можно всецело поставить в вину Лопухину, как не обеспечившему соблюдение правопорядка в столицах империи и достойной охраны для ВИП-персон. Существуют версии о заинтересованности Лопухина в этих «устранениях»: Плеве «копал» под Витте, а Сергей Александрович намеревался разобраться со всеми, кто подставил его любимца - Зубатова.

На этом полицейская карьера Лопухина закономерно и завершилась. Посчитав себя несправедливо обиженным царем, в 1908-м году он «сдал» эсэрам крупнейшего полицейского агента в революционной среде, главу БО и члена ЦК ПСР Е.Ф. Азефа. Хотя, скорее всего, сделал это из банального страха перед Черновым, Савинковым, Бурцевым и их гоп-компанией, которая выкрала в Англии учившуюся там дочь Лопухина. В итоге, пропавшая девица нашлась. А в верхушке партии СР, как и в российском правительстве, разразились чудовищные скандалы. Удивительно, но самого Азефа эсэры не убили. Возможно, по договоренности с Лопухиным…

За предательство Лопухина судили и сослали на поселение в Красноярск, но в 1912-м году он был амнистирован царем. До 1924-го года спокойно проживая в Москве, он посильно пособил становлению большевистских органов внутренних дел, написал занятную самообеляющую книгу мемуаров, после чего, по официальному разрешению советской власти, перебрался в Париж, где тихо скончался в 1928-м году.