Тени Солнца — Чёртово Колесо: Сын Человеческий

Пролог

С самого отрочества я интересовался магией. Не то, чтобы умел её использовать или хотя бы знал, что она существует. Мне настолько сильно хотелось в неё верить, что я повсюду искал зацепки – хотя бы намёки на что-то таинственное.

Мой отец, будучи китобоем, не понимал моего интереса. «Не понимал» – пожалуй, совсем не то слово. Его прям трясло, когда я хоть на чуточку заикался про магию.

Как-то раз я пролистывал сказочный бестиарий. Это была рукописная книжица, в кожаном переплёте. В ней были собраны чудо-твари чуть ли ни со всех городских историй, что я слышал. Лешии, вендиго, йети, гарпии, нефыри, сирены, ну и, конечно же, драконы, куда уж без них.

Сомневаюсь, что есть хотя бы один во всей Дарии, да что там – на всём Мидраире, который бы о них ничего не слышал. Думаю все питейные мира уже устали от баек про этих тварей из мифов и легенд.

Но не стоит спешить с выводами. Лучше сборника о неведомых существах не сыскать. Таких тварей я отродясь не видывал и не слыхивал, даже от самых пугливых и пьяных вусмерть трепливых торгашей. Имел честь поболтать, как говорится.

В нём было всё. Каждое чудище нарисовано со всех сторон: сяк! так! эдак! это как так! Короче спереди, сзади, сбоку, снизу, сверху, изнутри и даже наизворот. Как автор это умудрился сделать — ума не приложу. Но, клянусь своим талантом сочинительства несравненных историй, лучшего бестиария во всем мире не сыскать.

Отдельная страница под морду. Со всеми деталями, какие только можно выдумать. Про особенности зверя — ещё одна. Целая страница!

И, по счастливой случайности, эту книжицу я стащил у одного путешественника. Тот остановился на ночь в городском трактире и, видать хряпнул он лишнего, что и не заметил, как его сумка стала легче.

Поступил я, конечно, подло. Совестно, что выкрал, не оставив ничего взамен. Но если бы пришлось выбирать снова — сделал бы то же самое, не раздумывая. У меня на такие вещи нюх особый. Другой бы прошёл мимо, а я сразу понял: эта книга не просто так у того путешественника под боком лежала. Сноски, комментарии, рисунки — всё было сработано так, что ради него стоило принять на себя даже гнев богов. Это была необычная книжица. Не побоюсь этого слова, но я бы назвал её артефактом! И всякий бог со мной согласится, – лишь дурак бы не воспользовался случаем.

Так я сидел, разглядывал очередную тварь и не заметил, как за спиной вырос отец.

— Уберик!

Голос у него был громкий, будто я сморозил непристойность при всём народе. Он часто на меня так рявкал, а потом извинялся.

— Тут я! — я подскочил, как ошалелый, и развернулся. — Я вообще ничего не говорил!

Руки сами метнулись за спину. Только поздно: книжица держалась на самых кончиках пальцев.

— Послушай, — со вздохом протянул отец. Тон его сменился с разгневанного на какой-то усталый и убаюкивающий.

Я так и не понял: он успокаивал сам себя или же пытался усыпить мою бдительность.

— Тебе ведь ни к чему эта магия, — спокойным голосом заговорил он. — Ты и без неё особенный мальчуган, — подойдя ближе, он ладонью взъерошил мне волосы.

— Весь в мать, — едва слышно прошептал отец, — Что читаешь? — тут же спросил он с ехидной ухмылкой.

— Да так, — буркнул я. — Ерунда. Ничего особенного.

Пальцы ослабли. Я попытался перехватить книгу покрепче, но не успел.

— Хлоп!

Я замер, скорчив лицо, будто ждал его подзатыльника.

Книга выскользнула и плашмя шлёпнулась на пол. Прямо на раскрытых страницах, будто назло, красовалась надпись: «Урсафир». Уровень угрозы: 8. А рядом — рисунок этой самой твари.

Отец скользнул взглядом по странице и вопросительно зыркнул на меня, изогнув бровь, что нависала над глазом, как коршун над добычей.

— Ну хоть правду сказал, — улыбнулся он во весь рот, — Е-рун-да!

Опять эта улыбка. Я знал её. Чувствовал этот взгляд на себе. И видел как глаза отца вдруг потухли. Меньше всего мне хотелось быть разочарованием для него. Но я — это я.

Отец развернулся к двери, сделал несколько шагов и покачал головой.

— Я просто листал книгу! — выкрикнул я, не успев прикусить язык.

Отец остановился. Даже не обернулся. Просто вскинул руку и показал три пальца.

— Три корыта! — объявил он строго.

Я и забыл, что обещал помочь с рыбой. Всего-то с одним корытом. А теперь выходило целых три. Вот же мерзь какая.

— Справедливо, — буркнул я, хотя внутри всё кипело.

Отец считал моё увлечение всем магическим и необъяснимым по меньшей мере бездельем, не приносящим дохода. А значит, в его глазах — пустым.

Он не был алчным, просто жили мы, так скажем, — не богато. Нет, не впроголодь, конечно, но и то только благодаря рыбному промыслу. Рыба на обед. На ужин. Едрён-дракон! Да я даже завтракал ей!

Ходил в обносках, в том, что удавалось нажить отцу. Трудясь наёмником в городской верфи и промышляя морской охотой, много не заработаешь — это всякому известно.

Рыбёхами мы и не занимались. Основной добычей отца были крупные морские звери. Но раз в неделю выбирались в город сбывать сопутствующий улов. Ходили по трактирам и питейным, предлагали рыбу разной свежести: вяленое, копчёное, солёное. Малость, а что-то перепадало.

А всё почему — в Борк ведь торговцы разные наплывали, и выторговывали лучше нашего, — по договору видите ли. С договорами этими сразу всё ясно — дело не чистое. Отец же в кабалу никогда не залезет.

Свои поиски магии и всяких тварей я скрывал. Не хотел видеть на и без того мрачном лице отца этот пренебрежительный взгляд. И уж тем более не хотел, чтобы моё увлечение обернулось чем-то серьёзнее очистки рыбы.

Хотя отец строгим со мной никогда не был. Напротив, он был спокойный, как штиль. Но наказывал он по-свойски. Чистка тушек от чешуи и гребешков — самое безобидное, что он мог придумать.

Признаться честно, к охоте на крупную рыбу меня то и не тянуло особо. Но очень уж я любил, когда отец брал меня с собой. И он это знал, хоть я и не признавал этого.

Сама охота меня не вдохновляла. Более того, смотреть, как отец и его напарники ведут это дело, мне было не по нутру. Я видел в ней другое: возможность посмотреть мир, поглазеть на морских тварей и побывать где-то, кроме безызвестного Борка и моего хутора за его деревянными стенами.

Всякий раз, когда отец подлавливал меня на поисках чего-то несуществующего, он грозился не взять на следующую охоту. А это было для меня худшим из наказаний. Время от времени я хотел ощущать, что я куда-то устремляюсь. Пусть чаще всего мы бывали в тех же местах — всё же лучше, чем ничего. Хоть какое-то разнообразие.

Порой отец, зная мою тягу ко всему новому, выбирал необычные маршруты, чтобы показать то, где я ещё не бывал. Так я на память заучил много мест вблизи Борка. Выучил и маршруты к ним. И даже научился неплохо разбираться в картах.

Многие городские дети, особенно из семей побогаче, учились в частных заведениях у лучших мастеров. У нас же, заборчан, такие заведения прозвали теплицами, а их учеников — тепличными. Дети-заборчане — то есть те, кто жил за стенами Борка, — ходили к старцам. Так называли занятия у старейшин общин.

Я был там завсегдатаем. Хотя занятиями это назвать трудно: чаще просто разговоры со стариками. Но раз в неделю на уроках рунописи мы учились читать и писать.

Ислинда, одна из старейшин, всегда рассказывала, что в прошлом люди многое знали о магии и даже использовали её на деле.

— В хозяйственных делах с магией было куда проще, — твердила старуха.

— Магия была всюду! Ни одно дело не спорилось без неё! — как-то раз сболтнула она и тут же прижала ладонь ко рту, будто это вырвалось у неё совершенно случайно.

— Даже дети умели обращаться с элементарщиной! — с гордостью добавила Исла, опускаясь в плетёное кресло.

Толкнув пол ногой, кресло закачалось. Она сидела с довольной ухмылкой, потирала ладошки, как рыбак в предвкушении клёва.

Когда сказанное Ислой улеглось в наших головах, вопросы посыпались, как крупа из дырявого мешка. Кто говорил наперебой, кто подскакивал с места. И всё же мой вопрос был одним из первых.

— Элементарщина?! — поразился я, вскинув брови.

Это сейчас я понимаю, что Исла имела в виду. А тогда всё звучало иначе.

Мы наделали шума, но она всё равно расслышала мой вопрос. Вскинула руку — и все тут же умолкли, как по уговору.

Исла посмотрела в мою сторону. Серыми, безжизненными глазами.

— Элементарщина… — задумчиво пробубнила она.

«Как она?..» — мелькнуло в голове.

На мгновение я забыл как дышать. Казалось, даже сердце остановилось.

«Она ведь слепая», — убеждал себя я. Это был голос другого меня. Моего злейшего врага – того, кто ни во что не верит, и которому я ещё в отрочестве дал имя — «Зануда».

Теперь Исла уставилась прямо на меня. Взгляд её был по-прежнему добрый, а с лица не сходила ухмылка.

— О-о! Ты всё поймёшь и всё узнаешь, дорогой мой Уберик!

Могу поклясться своим… Ну, вы поняли чем, — честным именем, конечно! Губы Ислы не дрогнули ни разу!

Я огляделся. В комнатушке ничего не изменилось. Все по-прежнему ждали, что она скажет. Я непонимающе уставился на Ислу. Она молчала, будто ждала, когда я снова взгляну на неё.

И я, разумеется, не удержался.

— Но только в своё время… — с толикой сожаления прошептала старуха.

На лице её — всё та же застывшая ухмылка. Она и рта не открыла! Голос шёл будто изнутри меня!

По телу пробежали мурашки. Я снова огляделся. Кто-то ковырял в носу, кто-то перешёптывался — да так, что и не разобрать. Один юнец вообще сидел с открытым ртом, тупо уставившись на Ислу. И ни у кого из них я не заметил того ужаса, что, готов поклясться, был в моих глазах.

В комнате слышался только скрип кресла: вперёд-назад, вперёд-назад. Я перевёл взгляд на Ислу. Она будто по-прежнему следила за мной.

— Твоё время, — уже шёпотом отозвалось у меня в голове.

Голос её был как мёд с дёгтем. Вроде и сладко, а послевкусие — горечь. Меня передёрнуло.

Исла вдруг будто очнулась и захлопала в ладоши:

— Не все сразу… Не все сразу!

Что было дальше, я уже не слышал. Да и важно ли?

Именно после этого случая я и стал завсегдатаем у старцев. Особенно у Ислы. Слушал её с упоением, всё ждал, когда она повторит свой трюк. Сам я эти рассказы байками не считал. Зато так их называл отец.

Он всё надеялся, что я пойду по его стопам и заинтересуюсь охотой на больших морских тварей. Думал, наверное, что его истории увлекут меня больше, чем бредни «полоумной старухи», как он называл Ислинду.

Но в его рассказах о походах, как мне казалось, вымысла было побольше, чем у Ислы в её историях о магии. О его героизме, отваге и смекалке слагали легенды. И кто слагал? Его же напарники, друзья по гарпуну. В половине из этих легенд я не верил ни слову. Я то знал: поверить в такое может только тот, кто сам никогда не встречал настоящую опасность.

***

Как-то раз, причаливая к берегу после очередной морской охоты, я стал свидетелем разговора отца с Уолбером. Слух у меня обострился сразу, как только я услышал про Чёрные скалы. Я тут же выглянул из-за угла, надеясь, что отец даст болвану договорить свою новую страшилку.

— Плывём мы, значит, с Осипом возле Чёрных скал, — начал Уолбер. Голос у него был не такой, как всегда. Обеспокоенный. Будто он сам до конца не верил в то, что собирался сказать. — Ну, помнишь, где мы в прошлый раз чешую видели?

— Да уж, — протянул отец, не отрываясь от узла. — Такое не забудешь. И что там?

— Осип снова видел чешую. Точно такую же. А рядом — следы.

— Следы? — отец даже голову поднял.

— Драконьи, — выдохнул Уолбер и сам побледнел от собственных слов.

Отец хмыкнул.

— Чешуя-то змеиная была. Ты сам говорил. А у змей, насколько я знаю, лап нет.

— Уба, да ты послушай! — Уолбер даже руками замахал. — Осип жизнью рисковал, чтобы выяснить, чей это след!

— И чей же?

— Лучше бы не выяснял, — пробормотал Уолбер себе под нос.

— Да напился твой братец и бродит где-нибудь в лесу, прячась от Пэт, — усмехнулся отец. — Неужели ты и правда думаешь, что Осип пропал? Его же нет всего пару дней. Тебе ли Осипа не знать?

— Да не пропал он! — взорвался Уолбер. — Сожрала его тварь! Нутром чую!

Отец ничего не ответил. Только посмотрел на Уолбера долгим, тяжёлым взглядом, каким смотрят, как бы пытаясь определить, кто сколько кружек эля выпил.

На третий день, как Осипа потеряли, он вернулся. Как гром с небес, как внезапный ураган в штиль. Можно подумать, что он вернулся с того света. Но нет. В этом не было ничего сверхъестественного. Это же Осип. Чего ещё можно от него ждать?

Ближе к ночи он завалился к нам в дверь, явно не в состоянии держаться на своих двух.

— Оно… оно… — забубнил он, глотая воздух, будто бежал от самого Предела.

Он и трезвым-то двух слов связать не мог, а тут нёс совсем уж невнятное. Но краем уха я всё-таки расслышал, что он плёл отцу.

— Оно преследовало меня! — выдохнул он наконец. — Я… я еле ноги унёс от той…! — Я аж подался вперёд, и чуть не свалился с лавки.

Осип рухнул на колени, и упершись в стену рукой, пытался отдышаться.

— Так! — оборвал его отец, скрестив на груди свои могучие руки.

Он окинул Осипа взглядом. Помедлил. А потом подошёл и помог ему подняться с колен.

— Осип, ты не в себе.

Отец схватил его за плечи и встряхнул раз, другой — будто хотел вытрясти из него дурь вместе с перегаром.

— Давай всё по порядку! — потребовал он.

Осип не без труда устоял на ногах. Его качало из стороны в сторону, как пьяного моряка на палубе во время шторма. Казалось, он и не замечал отца, стоящего прямо перед ним. Но вдруг взгляд его прояснился. Не то чтобы он совсем протрезвел, но глаза уже не были такими стеклянными.

— Хорошо… — выдавил он наконец. — Хорошо, — повторил, уговаривая самого себя. — Только можно я сперва сяду?

Отец молча указал на табурет у очага. Осип сделал пару неуверенных шагов и шлёпнулся на него, как подкошенный. Глаза его тут же начали смыкаться. Ещё бы немного — и он бы точно дал храпака.

— Я шёл по следу, — вдруг встрепенулся он, когда я уже был уверен, что он отключился.

Он нарочито таращил глаза — и так широко их распахнул, как сова, которую вытащили из дупла. То ли он так изображал чудовище своё, то ли грибов наелся. Истину знал только сам Осип.

— В лесу, что у Чёрных скал, — пояснил он. — Я вышел к пещере. Огромной такой пещере, — он растянул слово, разводя руки в стороны, будто хотел обхватить всю хату.

Тут я вынужден остановиться, чтобы было понятно, как всё было на самом деле.

Я лишь пересказываю его слова. Осип ведь совсем не умеет рассказывать истории. У него всё выходит сумбурно и невнятно, будто он кислого наелся. Да ещё и вставляет везде свои «а там», «а тут», «а я», «а оно». Разве так рассказывают про страшных чудищ? Так только детей пугать.

Так вот.

— В пещере черным-черно, как… — Осип осёкся, перекинув на меня взгляд: — Прям как в жопе! Хоть глаза выкалывай!

И тут же, как все пьяницы, начал показывать, а не рассказывать. Зажал нос пальцами, скривился, будто сам туда сунулся.

— Воняло не лучше. Как из бочки с тухлой рыбой, чес слово! — прошамкал он через зажатый нос. — В общем, не пещера, а та ещё задница!

И заржал.

— Не пещера, а задница! Смешно, правда?..

Я был на грани. Но отец не выдержал первым.

— Давай уже, — перебил он. — Ближе к делу!

В общем, принялся Осип описывать ту тварь. Только я сейчас уже и не вспомню, что именно он нес. Да и не важно это. Что ещё может быть в таких байках? Тварь в четыре метра ростом, пасть здоровенная, зубы в три ряда, живьём глотает. Да, точно. Что-то такое он и наплёл.

На деле же Осип, как отец и предполагал, просто бродил по лесу, прячась от тётушки Петунии. И чтобы не возвращаться домой с пустыми руками и без оправдания, сочинил страшилку. А может, и впрямь нажрался грибов так, что ему что-то привиделось. Кто его разберёт.

Несмотря на то, что Осипу никто не верил, отец и его товарищи разнесли эту легенду по всему Борку. Да так, что во всех питейных судачили, будто Чёрные скалы захватил дракон, охраняющий гору золота. И что самое поразительное, как только слух разошёлся, сразу нашлись умельцы, которые за немалые деньги водили местных богачей к Чёрным скалам — искать то самое сокровище.

И вот скажите, кто в здравом уме отвалит деньги за то, чтобы его потащили к Чёрным скалам, где и без дракона сгинуть — раз плюнуть? Воды там бешеные, скалы злые, прибой такой, что щепки не соберёшь. Но людям ведь что? Им сказку подавай. А ещё лучше — заплатить, чтобы эту сказку им показали.

Опять же, по слухам, один из богачей собрал команду и отправился покорять чудище Чёрных скал — за доблестью, ну и за сокровищами заодно. Говорят, выложил за эту экспедицию тысячу серебряных септов. Ты-ся-чу, едрён-корень!

К слову, ни сам богатей, ни его команда с той экспедиции так и не вернулись. На этом походы к Чёрным скалам поначалу стихли. Но самое смешное было дальше. Те самые дельцы, что наживались на дурости богачей, быстро почуяли, как тощает их кошель. И тут же пустили новый слух: дескать, та самая тысяча септов так и лежит где-то на корабле у Чёрных скал. И это уже не выдуманное сокровище, а что ни есть — настоящее. И надо же — сработало. Экспедиции возобновились.

Не знаю, ходят ли туда до сих пор. Но, думаю, за это время придумали что-нибудь новенькое. Так и жил Борк: байка рождала слух, слух — новую байку, и вот уже сокровище из пьяного рассказа становилось для всех настоящим. А люди платили. И будут платить. Потому что каждому охота верить, что где-то там, во тьме, лежит его тысяча септов.

Конечно, мой отец тоже мог бы стать таким экспедитором. Ох и зажили бы мы тогда в Борке! Тут, по слухам, олухов на каждом шагу — загибай пальцы, вот только не хватит их совсем.

Но отец был слишком честным. Слишком. Он поддержал байки Осипа только потому, что сам не любил плавать у Чёрных скал. Вот такой он у меня. Не любил всё, что связано с риском.

Ох, до чего же мы с ним разные.

Он всегда с трудом придумывал отговорки, когда отказывался от заказов на чёрных моллюсков. Тех, что обитали на том мелководье.

Поговаривали, что в чёрных моллюсках есть сырьё для чернил. А ещё — что внутри может попасться чёрная жемчужина. Вещь ценная, надо сказать. За неё в Борке выручишь немало серебряных.

Это я тоже знаю из слухов. Но Борк не был бы Борком, если бы в нём хоть что-то было известно наверняка.

Интерлюдия: Имянаречение

Как много героев, чьи подвиги не вошли ни в одну книгу, ни в одну историю. Их имена не звучат в легендах. Не для них почести и восхищения. За ними не следуют толпы подражателей. Они словно вымысел — те, в кого никто и никогда не поверит.

Но мне повезло. Я знал одного из таких.

Звали его — Уберик.

Ещё вчера Уберик думал, что готов к суровости взрослой жизни. Ведь в тот день он прошёл посвящение.

Посвящение не было праздником, — это были тяжкие испытания, после которых одни не возвращались, а другие возвращались иными. Голод, холод, ночёвки в мёртвых лесах, где из-за каждого ствола могли выйти звери, не боящиеся ни огня, ни человека. Надломленные кости и многочисленные шрамы — вот цена входа во взрослый мир.

В те времена не каждый юноша доживал до шестнадцати талей. Смерть шла за ними по пятам с рождения. Болезнь сжигала младенцев в колыбелях. Голодные зимы уносили целые семьи. А если не хворь и не стужа — так война. Войны шли постоянно: то между кланами, то с племенами с севера, то с теми, кто приходил из-за моря. Дети взрослели рано, но умирали они как правило ещё раньше.

Поэтому в живых оставались только крепкие духом и волей. Такие и только такие были достойны имени.

Дети до шестнадцати носили лишь прозвища. Уберик — одно из таких. Настоящее имя надо было заслужить потом и кровью.

У всех дарийцев был обычай: лишь те, кому исполнилось шестнадцать и кто прошёл церемониальные испытания, допускались до обряда имянаречения. Тот, кто не выдерживал, не возвращался. А того, кто возвращался, ждал знак — серебряный браслет с камнями, в которых, как говорили, запиралась душа.

Уже завтра, на церемонии имянаречения, в жизни Уберика должно было всё измениться.

Вот только к чему приведут эти изменения — не знал даже он сам.

Но в землях, где зима длится полгода, а смерть не спрашивает имени, он знал одно: имя не даёт силы. Имя даёт судьбу. Судьба же всех безымянных — либо смерть, либо позор. И позор всегда страшнее смерти.

Глава 1: Насталь

1 день Насталя Посевник, 558 таль после Забвения 4 Круготаль в Круговерти Дальнее Солнце в Чертоге Вирма

Такое событие Уберик попросту не мог пропустить — день, когда он получит долгожданный «знак».

Знаком назывался плетенный серебряный браслет с различными камнями, а у каждого камня было собственное значение.

Браслет почитался символом мужественности и давал статус полноправного мужчины дарийского народа.

Он взял свою походную сумку, закинул туда две вяленные рыбёхи, кусок ржаного хлеба, бурдюк для воды, старый настольный светильник, полутораметровую верёвку, пару шнурков, гребешок для своих длинных и витых русых косм, и, конечно же, кошелёк со своим скромным накоплением, – в 56 медных септов.

Копил он их долго, – почти шесть сроков.

Четырнадцать он честно заработал, трудясь с отцом на верфи.

Ещё двенадцать, – получил с продажи рыбы трактирам.

Одиннадцать насобирал с десятин, – так называли монеты, что люди бросали в фонтан у святилища верховного бога, – Вселикого Миродина.

По древнему обычаю, каждый раз, проходящий мимо фонтана должен был бросить в него монетку. Наверное оттого это место и было почти безлюдное. Уберик нырял за монетами в фонтан. И делал это, конечно же, ночью. Не хотел он прослыть вором, обкрадывающим самого Вселикого Миродина.

— Неужто верховному богу действительно нужно столько монет? — задавался вопросом Уберик, — Они же просто лежат без дела!

Ныряя в фонтан за монетами, Уберик считал, что делает одолжение для верховного бога.

— Кто-то же должен их тратить! — объяснял он самому Миродину. — К тому же, я же не оставляю тебя ни с чем — посмотри, сколько их ещё у тебя! Я возьму только самую малость, – ты и разницы не заметишь!

Ещё шесть медных Уберик добыл у тепличных ребят – это те, что живут и учатся в городе. Он обыграл их в «ЧиК» – любимую всеми мальчишками настольную игру.

Сама игра весьма простая, – перекатывай свои игральные кости по клеточному полю, забирай кости соперника и «дави» ему на «череп», заставляя напрячь мозги. Довольно занятная игра, требующая внимательности, а также хитроумных тактических и стратегических решений. После этой игры у обоих игроков частенько «раскалывались черепушки». Отсюда и название – «Череп и Кости».

Всему же, что плохо лежало и находилось не на своём месте, Уберик обычно находил место получше, – поэтому оставшиеся тринадцать медных, он просто напросто прикарманил.

— Ну а чего они лежали без надобности? — невозмутимо сказал тогда Уберик, — Мне уж точно они будут нужнее!

На мелочи он не тратился. Он мог бы купить пару новых рубах и даже купить новые башмаки, а может даже и туфли. Но всему этому он не придавал особого смысла. Да и зачем? Ведь если те две льняные косоворотки, что поистёрлись и пожелтели. Или одни единственные, уже повидавшие свет, башмаки – совсем, вдруг, придут в негодность. Отец найдет уж для него полтишок медных. Не оставит же он его совсем без одежды.

Нет. Не для того, он так долго сколачивал своё богатство, чтобы в один день спустить его на шмотьё.

Вместо этого Уберик страстно скупал карты местности у различных бродяг, торговцев и путешественников. В основном он интересовался ближайшими окрестностями. Но как-то раз купил и обрывок большой карты ассуратских развалин, некогда бывшие каменным городом немыслимых размеров. Он надеялся, что когда-нибудь точно отправится к ним, – ведь ничего более загадочного этих руин, как Уберику казалось, – не существует. Где ещё искать следы древней магии, как не в ассуратских зиккуратах?

Остальные медяки он откладывал на свою, как он называл, – «новую жизнь». Не смотря на то, что Уберик презирал тепличных, — «Спесивые ублюдки!», — думал он про себя, когда проигрывал в ЧиК. Всё же в глубине своей строптивой души, и в силу своего неудержимого интереса ко всему новому — мальчишка мечтал учиться у городских мастеров, в их частных заведениях, а не у старейшин своего хутора.

Собрав сумку, Уберик отправился в разделочную, — комнату, специально оборудованную для отцовского промысла. Там в кладовке, под парой досок, он и организовал свой тайник.

Под первой доской лежал его деревянный походный посох со стальным наконечником. Посох ему когда-то смастерил отец, а вот наконечник уж очень плохо лежал в лодке Уолбера, – одного из напарников отца. Вот и пришлось его положить куда получше. Под той же доской лежал рыбацкий нож для разделки туш, но который было стал для Уберика уже егерским. Всё же в лес он брал его куда чаще.

Под второй доской лежала книжица, в кожаном переплёте. Это был бестиарий, который когда-то тоже лежал не на своём месте. Под книгой – плащ, сшитый из двух холщовых мешков, весь в заплатах. Мешки эти вроде бы лежали хорошо, и даже на своём месте, но принадлежали они Осипу, – брату Уолбера, который как-то ночью, пьяным завалился в его дом. Уберик не мог так этого оставить, а потому прибрал его мешки себе. В плащ был завёрнут кулон из янтарного камня, что остался ему от матери. Вещицей этой он очень дорожил, а потому ни в коем разе не брал с собой, мало ли что.

***

Уберик отправился на церемонию заблаговременно. Он не отличался строгой пунктуальностью, напротив. Порой он вспоминал о чем-то в самый последний момент, оттого часто пропускал что-нибудь важное. Но всё же чаще он напрочь забывал о назначенных ему делах.

Однако перед каждым Насталем он предпочитал скорее не спать, нежели быть среди опоздавших. Притом, что в этот раз, он должен быть не среди зевак-зрителей, а среди тех, кто наконец заслужит уважение своего народа и назовётся гордым именем.

Вот только Насталь празднуют всю первую неделю новолетия. По дарийскому календарю – это ровно девять дней. Так и церемония имянаречения всегда происходила в течение всех девяти, отведённых для этого, дней.

От всего празднества, именно для церемонии, было отведено не так уж много времени. И, поскольку, со всего города и со всех его окраин приходило много ожидающих своего имени. То вызволить всех из толпы к церемониальному алтарю, перед всей публикой. Провести весь строгий порядок ритуалов, поочерёдно для каждого, — в рамках одного дня было попросту невозможно.

Поэтому никто из пришедших не знал, в какой день вызовут именно его. Опоздать же на свою церемонию — означало, в лучшем случае её перенос на следующий Насталь. В худшем же, — повторное прохождение всех испытаний. А значит и требовало очередной изнурительной подготовки.

Погода была на удивление благоприятная, что было редкостью для северных дарийских земель. Небо окутывали сумерки, – это было обыкновенно для всех северян. Лишь на южном горизонте можно было увидеть полосу света, которая слегка озаряла небо алым.

Чуть в дали Уберик услышал стук и чьи-то громкие выкрики:

— Боги – ничто! Заветы древних – ничто! — слова едва можно было разобрать, но Уберик уже подозревал, чьи это были голоса.

С лесной тропы юноша вывернул на каменистую дорогу. Он хорошо изучил все окрестности, а потому знал где можно срезать путь, при этом не столкнувшись с неприятностями. Выкрики и стук стали громче. Всё это превращалось в какой-то рёв и гром одновременно.

Уберик уже приближался к стенам Борка. Нечто, издающее этот рёв и гром, вот вот должно было показаться Уберику на глаза. Он пружинисто двигался по дороге, пока впереди не увидел делегацию. Люди в чёрных балахонах с золотистым кантом несли факелы и хором, с поразительной точностью одновременно, выкрикивали какую-то проповедь:

— Боги – ничто! Заветы древних – ничто! Прогресс вечен! Да славится Программат! Вечная слава Прогрессу! — ТЫД-ТЫД! — Боги – ничто! Заветы древних – ничто! Прогресс вечен! Да славится Программат! Вечная слава Прогрессу! — ТЫД-ТЫД!

Уберик весь перекоробился, словно хотел что-то исторгнуть из себя. И таки исторг:

— Программатосы! Хрк-фу! — прошипел он и харкнул в их сторону.

То были кардиналы Программата. Их сопровождали сигниферы, что несли красные знамёна с изображением черного дракона. Каждый раз, когда вся делегация выкрикивала свои оскорбительные речи, сигниферы дважды ударяли знамёнами о земь, порождая этот, пробирающий до костей, гром.

Спереди и сзади кардиналов шагали в ногу стигматы, лязгая черными латами и в такт сигниферам, ударяли мечами в свои огромные щиты, почти с человечий рост. Отчего гром звучал еще и с металлическим отзвуком, как будто где-то звенит колокол Программатосов.

Всё это говорило о том, что прибыл легатор – посол Программата.

— Интересно, они всю дорогу от Примы это повторяют? — с иронией произнёс Уберик, — И как они ещё умом не двинулись?!

Следом за делегацией Уберик прошёл по помосту над рвом с пиками. Ров всегда был окутан мглистым туманом, из которого вырастали ворота Борка, как спина древнего зверя. Сбитые из цельных стволов Чёрного Дуба, они поднимались на девять человеческих ростов.

Уберик задрал голову, но увидел только их край: сами стены, сложенные из таких же тёмных, почти угольных брёвен, уходили ещё выше, теряясь в сумерках. Брёвна были пригнаны так плотно, что между ними не просунуть и лезвия ножа, а на сколах поблёскивала смола, будто капли чёрного янтаря.

По обе стороны от ворот, на массивных башнях, горели факелы, и их свет отражался в бойницах, отчего казалось, будто стены смотрят на тебя тысячами глаз. Окованные железом створки стояли распахнутыми, но даже открытые выглядели так, будто могли пережить осаду целой армии. Уберик поёжился. У него при виде таких громадных строений всегда кружилась голова.

У ворот стояли два охраняющих:

— Эй, малой, чей будешь? — надменно спросил хриплым голосом один из них.

Сделав задумчивый вид, Уберик обвёл охранника взглядом, как бы оценивая то, как лучше ответить такому как он.

Перед ним стоял широкоплечий, долговязый и немного сутулый дариец, с мускулистыми и неказисто-длинными руками.

Вытянутое лицо, выступающие вперед брови, впалый подбородок и взгляд, отражающий усталость и какую-то жалостливую брезгливость. Уберику вдруг вспомнился разговор с Осипом недельной давности. Осип пытался заверить мальчишку в том, что история о драконе, которая произошла с ним несколько талей назад — не его очередной пьяный бред.

Уберик задумчиво смотрел на Осипа, как тот по новой объясняет все детали той роковой встречи с чудовищем: «Интересно, а все ли тупицы с такими глупыми лицами? Неужели по лицу человека можно понять, – задерживалась ли хоть одна мудрая мысль в его бестолковом умишке?». — задавался вопросами юноша.

Моргнув, Уберик стряхнул воспоминания. На глаза ему попался браслет охранника, который сверкал на его руке и на котором Уберик заметил кровавик – камень бурого цвета. Уберик сглотнул ком, который подступил в его горло. Понятное дело, — свой он ещё не заслужил. Но этот камень всякий раз был для Уберика напоминанием, что этот мордоворот славен тем, что мог одной рукой расколоть череп.

— Ааээмм... Аа! Азгарсон я! Из рода Бригонта! Я вот с этого, с хутора Светания, — смиренно, но не без тщеславия в голосе, произнёс юноша. — Слышь, Фирт, Бригонт говорит, Азгарсон. Проверь списки. Со Светания он.

Фирт держал по меньшей мере четыре свёртка. Его глаза были слишком малы для такого мордатого и упитанного как он. Они гневно зыркнули на напарника. Казалось, что Фирт едва ли не озвучил все свои мысли о нём на возвышенном дарийском диалекте.

— Сучья пасть! Я в паре метров стою! Думаешь напарник у тебя совсем глухой?! Иль ты думаешь я тупой?! — взбесился Фирт, переходя на поросячий визг.

Напарник Фирта переминался с ноги на ногу:

— Да не горячись, Фирт, ты же с бумагами этими, читаешь там всякое, я всего лишь с писклявого тебе на мужицкий перевёл — оправдывался мордоворот и сам тут же рассмеялся, срываясь на сип. После чего, смерил ещё раз Уберика взглядом и закопошился в мыслях: — Азгарсон.. Азгарс... Асгар... Бригонт! — повторял он с бегающими во все стороны глазами, как бы что-то отыскивая в своем котелке — А-а-а! Ты должно быть сын китобоя! Слышь Фирт, не ищи его в списках! Знаю я Бригонта, на днях, к ярлам его отводил. — Проходи уже давай, чего ж ты встал, очередь задерживаешь, малой! — заворчал громила, — Или ты чего, обиделся что ли? К маменьке захотел? Ха-ха! Проваливай уже отсюда!

Уберик почувствовал на себе его надменный взгляд и совсем не оценил его шуточку. Ему не понравилось то, насколько пренебрежительно высказался охранник. Но в этот раз, как и в предыдущий, ему пришлось сглотнуть обиду, и не учинять себе неприятностей. Вряд ли кто-то из юношей хотел бы во врагах иметь себе охранника главного входа в Борк. «Мало ли, может у него память лишь на тех, кто его конским навозом обкидал» – подумывал Уберик в тот день.

Уберик часто проходил через этого мордоворота, но тот каждый раз не мог его вспомнить и называл его малым. Возможно потому, что на его руке не было браслета.

— А вот был бы у меня знак, я бы с тобой поквитался, обезьяна ты, безмозглая! — выпалил он полушепотом. После чего Уберик озирался каждые пять шагов с опасением – не бежит ли эта туша за ним.

Глава 2: Борк

Город встретил гамом и вонью. Такая изысканная идиллия ароматов давно не прошибала нос Уберика. Если быть точным, то с прошлого Насталя.

Всюду копоть, запах дыма, пота, рыбы не первой свежести, вонь фекалий разного сорта, от лошадиного навоза, до человеческих испражнений, которые выливали с горшков прямо из окон.

Толпились люди, крики торгашей, то там то сям, которые предлагали всякое барахло. Все звуки смешались в немыслимую какофонию.

Звенела посуда, стучали барабаны, гремели литавры и бубны. За каждым углом свистели свирели и играли гусли. Народ развлекали скоморохи, факиры, да девицы в откровенных нарядах, — одна краше другой. И вот не ясно — краше из-за того ли, что на одних одежды меньше, то ли же напротив, краше были те что поскромнее — тут ведь и не разберешься.

В общем кругом всякий сброд, что привык лишь в чужие кошельки заглядывать, да тех, что народ грабят. Причем грабили то и прямь не в шутку. В толпе то и дело шныряли все кому не лень, да кто по рукастее, что кошельки у прохожих подрезали.

Где-то вдалеке трубил бараний рог, созывая всех на центральную площадь, где всё это буйство становилось ещё более неистовым.

Одним словом — город был впечатляюще оживлённым для обычного дня, но и совсем привычным для такого празднества. Таким Борк был всегда и именно таким он и запомнился Уберику.

— Ну и вонь! Не хватает только нотки трупного гноя! — с гнусавостью в голосе выдавил юноша, прикрывая ладонью рот и нос.

Уберик прижал сумку к бедру, предвкушая свою вылазку к площади, сквозь эту толпу. Юркий юноша двинулся вперёд, лавируя между спинами и локтями. Воришки сновали как тени, – их он замечал сразу. В конце концов у кого бы он сам научился подрезать кошельки если бы так долго не наблюдал за ними.

Этому ремеслу должно быть обучали с самых ранних лет, поскольку высокорослых дарийцев с грубыми пальцами от мотыг, да бесконечных битв, — поймали бы на первой же жертве. Уберик и сам бы хотел искусно овладеть этим мастерством, — он не так давно изучил все подходы, которые ему казались наиболее безопасными, но проверить их все, – случая не предоставлялось. Опыт и мудрый совет однозначно бы пригодились ему в этом деле, но вот только где и кто этому обучает он не знал. Да и связываться с откровенно говоря бандитами ему не шибко хотелось.

То и дело Уберик сам приглядывал увесистые кошельки, терзаясь соблазном. «Всё равно потратят на всякую чепуху» — настраивался Уберик. «Нет!» — в ту же секунду одёргивал себя он. «Не сегодня! Только не сегодня! Придётся пропустить этот пир!».

Не успел он красиво причесать свою мысль, как по лицу ему прилетел локоть какого-то верзилы. — Уфшс! — Уберик начал отыскивать виновного, как в это же мгновение прогремел бараний рог.

Толпа взревела, всполошилась, и двинулась к площади. Уберика сбило лавиной и понесло вперёд. Но юркость и проворство позволили ему выскочить из давки и он, сам не веря в происходящее, побежал по спинам широкоплечих дарийцев, что торчали из толпы как камыши на болоте.

Юноша почувствовал себя дарийским героем известной саги. Как известно, Аскор в момент обрушения на него табуна оленей, взметнул в воздух и бежал по их спинам. Что ж. В каждой истории свои олени.

Уберик пересёк малую площадь и вскарабкался на чью-то крышу. Он прыгнул на неё с чьей-то очередной спины, и руками уцепился за выступающее бревно. Приложив немного усилий, он подтянулся, и наконец забрался наверх. С минуту он стоял согнувшись пополам, в попытке отдышаться.

— А это здорово ты на площади учудил! — восторженно, и без иронии, произнёс чей-то знакомый голос.

Когда Уберик выпрямился, то увидел перед собой невысокого юношу с темными как смоль волосами, ровными чертами лица и аквамариновым блеском в глазах. Снизу — штаны из кожи и ткани бархатистой, сверху — богато расшитая рубаха цвета меркурия, что драконьим камнем зовётся. А за спиной его плащ меховой на ветру развивался. Такие одежды носили только городские.

— Небось ты имя Аскора уже на себя примерил? — предположил Кирс, – тепличный малец, что с завидной частотой обыгрывал Уберика в ЧиК.

— Вот уж! И не подумал даже! — отозвался Уберик.

— Ха-Ха! Ну тогда тебе подойдет второе имя из этой саги! — деловито произнёс Кирс.

Уберик на секунду замешкался, пытаясь вспомнить, какое же второе имя имеет ввиду тепличник. Вещь то вся в том, что в той саге было лишь одно имя.

— Это какое это, второе? Что в тепличке своей недоучился, коли саги забыл? — процедил Уберик, скрепя зубами.

— Как какое имя? Да это, ты походу неуч! Что, бабуля ваша образам вас не научила? — не менее цепко ответил Кирс,

— Олень твоё имя! Так и представляю твою церемонию, ты выходишь к алтарю, а жрец нарекает тебя оленем! Ха! Ха! Ха! — расхохотался темноволосый парнишка, хлопая себя по ляжке.

Кулаки Уберика сжались до хруста, пальцы впились в ладони. Ещё секунда — и он пустил бы их в ход!

Кирс уловил его взгляд и нагло ухмыльнулся, явно намереваясь задеть самолюбие Уберика ещё больше:

— Эх, жаль сегодня не сыграть нам партейки в ЧиК. Я бы провёл для тебя церемонию имянаречения.

«Спесивый выродок!», — подумал про себя Уберик. Он знал, что может отметелить этого выскочку. Но тогда крови было бы не избежать. И на церемонию у Алтаря он бы мог выйти с разбитой рожей и как грязный оборванец. Чего он, конечно же, не мог допустить. Всё же сохранить своё лицо было для него куда важнее, нежели самоутвердиться.

— Ты прав! — выдохнув, Уберик разжал кулаки. — В ЧиК мы не сыграем, но кто последний доберется до Алтаря, тот снимет штаны на церемонии! — с азартом в голосе выпалил он.

— Ты же это не серьёзно, верно? — озадачился Кирс, явно растерявшись. Ехидная ухмылка сползла с его лица. — Ой! Кто-то явно обмочился в свои мягонькие штанишки! — подстегнул заборчанин.

Признаться, Уберик бы и сам хотел себе такие штаны. Да и от косоворотки с плащом он бы не отказался точно. Но завистливый парнишка никогда бы не стал хвалиться своими вычурными нарядами, даже если бы они у него были.

Не успел Кирс опомниться от своего промаха, как его соперник уже бежал по соседней крыше, явно намереваясь по верхам срезать себе путь.

— Эй! Тепличник! По-моему ты уже отстаёшь! — крикнул Уберик вслед.

Он рванул по конькам крыш, чувствуя, как под ногами пружинит старая дранка. Гнилая щепа осыпалась вниз, срываясь в темноту проулка. Уберик перепрыгнул на соседнюю крышу, приземлился на четвереньки, тут же вскочил и побежал дальше.

Ветер свистел в ушах, густой смог нависал над городом, снизу доносился гул, как тот, что поднимал тревогу перед штормом.

Пролёт за пролётом Уберик озирался, чтобы увидеть соперника. Кирс не отставал, он бежал за ним следом. Тепличник совсем не уступал заборчанину в ловкости. Его цепкие и жилистые руки помогали ему быстрее Уберика вскарабкиваться на выступы высоких крыш. Несмотря на свой богатый наряд, Кирс двигался вполне уверенно, словно не боялся за его порчу.

Уберик сообразил, что при таком раскладе, тепличник нагонит его без труда. Он начал обдумывать свой маршрут наперёд, но одна мысль не покидала его дурную голову: «Что вообще Кирс забыл в этом квартале? Он что, поджидал меня?». Этот немой вопрос сбивал Уберика с толку. Воображаемая карта города поплыла перед глазами, — все карты, что он скупал у бродяг и торговцев, наложились одна на другую.

Сзади раздался грохот. Уберик обернулся назад. Кирс пропал из виду. На мгновение это обескуражило Уберика так, что он забыл смотреть вперёд и на полном ходу влетел в растянутую холстину, пахнущую краской — паруса, что сушились от недавнего окрашивания. Уберик запутался в складках, как муха попавшая в сети паука. Едкий запах не давал продохнуть.

— Елда! — выругался Уберик. — Что за дерьмо конячье?!

Темп сбит. Преимущество потеряно. Внутри что-то заскреблось — всей кожей он чувствовал, что проигрывает эту гонку. Снять штаны — для него, конечно, позорно. Но сам факт поражения его расстроил бы куда больше.

Не раздумывая, Уберик выхватил нож из-за пояса и полоснул снизу вверх по растянувшимся простыням. Ткань с треском расползлась. И он вывалился наружу, жадно глотая воздух. Едкость краски чувствовалась даже на языке. И с каждым вдохом горькое послевкусие обжигало его лёгкие.

Уберик глянул вниз и увидел Кирса: тот нырнул в арку, ведущую к площади. Засранец хорошо знал все переулки своего города. Тогда Уберик, не мешкая, разбежался и что есть дури прыгнул через широкий проулок.

Земля ушла из-под ног, на миг он повис в воздухе, а затем врезался грудью в край бревенчатой крыши. Пальцы заскребли по дереву, нога нашла выступ. Подтянувшись, он перевалился наверх. Из-под ног полетели куски трухлявого тёса. Он жадно хватал воздух ртом, но тот не проходил в лёгкие.

Переулок, по которому бежал Кирс, Уберик срезал, пробежав наискось по крыше. Но у самого края он остановился.

— Едрён дракон! — вскрикнул юноша, взмахнув руками, едва не сорвавшись вниз. — Однако высоковато!

Боковым зрением он обнаружил Кирса. Тот уже выбегал из переулка. Площадь была близко. Статуя Миродина возвышалась над толпой, пронзая дымку тумана своим копьем. А Уберик всё не решался прыгнуть.

И тут он вспомнил свой трюк, который проделывал на малой площади. Он вгляделся в толпу и прицелился на высоченного и самого крепкого на вид дарийца с клановыми татуировками на его лысине. И без лишних раздумий сиганул на него со спины. Громила как будто и не почувствовал его веса, но тут же всполошился:

— БЗДНА ДРАКОНЬЯ! — воскликнул бритоголовый от испуга. Уберик тут же перескочил с него на другого верзилу, а затем перепрыгнул на балкон дома.

— АХ, ТЫ Ж МЕРЗЬ КАКАЯ! — выкрикнул здоровяк, — ВЫКИДЫШ ДРОЧЕНЫЙ!

Уберик двинулся в обход перелетая с одного балкона на другой. Он решил обогнуть толпу, чтобы не лезть в самую гущу, ведь с обратной стороны было свободнее. Добежав до последнего балкона, с лету он спрыгнул вниз, в надежде на то, что не приземлится на чью-то голову, и ему снова не придётся удирать.

Колено хрустнуло, и Уберик взвыл от боли. «Вывих, ушиб, перелом?». Ясно было только то, что времени у него в обрез. Уберик поковылял вперед, к монументу.

Со всех сторон то и дело устраивались драки и показывались различные трюки. Каждый Насталь дарийцы доказывают, что они достойны нового камня для своего знака. Не то, чтобы к этому серьезно относились, скорее как к забаве, но по камням на руке можно было понять, чего ожидать от этого человека.

Обычно Уберик с любопытством посмотрел бы на такое представление. Но сейчас не до этого. Озираясь по сторонам, он никак не мог найти Кирса, хотя казалось, тот уже должен быть где-то здесь. Он почти уже дошел до изваяния Миродина, и даже почти коснулся его рукой.

— Ну, что, Олень, готовь штаны. — выходя из-за статуи, издеваясь произнёс тепличник.

Уберик съежился и плотно сжал губы. Кирс снова его обыграл. Но признавать поражения он не мог, хотя скорее не умел. Зато умел выкручиваться из любой ситуации.

— Предпочту снять их с тебя! — схитрил Уберик, — Если ты, конечно, не против? — Хромая он сел на каменную кладку площади.

— Э, так не пойдёт! Иль ты что, думал перехитрить меня? — завозмущался Кирс.

— Ха! Уже перехитрил, бестолочь! Вот, смотри: уговор был на штаны, верно? — хмыкнул заборчанин, морщась от боли в колене. Он не собирался показывать слабость перед этой спесивой ухмылкой.

— Верно! — недоумевал тепличник, смотря на то, как Уберик осматривает свою ногу.

— А я говорил, на чьи штаны уговор?

— Нет! Да оно же и псу понятно! Не води меня за нос, заборчанин! — не унимался Кирс.

— Фух! Вывих всё-таки! — заключил калека. — Уговор – есть уговор! Так уж и быть, я спущу с кого-нибудь штаны!

Уберик стиснул зубы, обхватил колено ладонями и резко дёрнул. Раздался короткий хруст, перед глазами вспыхнули искры. — Уфшс! — выдохнул он, откидываясь назад. Всё-таки сноровка, которую он приобрёл в своих лесных вылазках, оказалась более полезной, чем можно было представить.

— Ладно! Всё равно ты мне продул! — подытожил Кирс.

— Да если бы не твоя эта выходка, я бы тебя сделал! — кривляясь и жестикулируя руками протестовал Уберик.

— Выходка? Это ты о чём? — сел напротив темноволосый парнишка.

— Бздеец! Да как какая?! Ты за каким таким едрён корнем в том квартале оказался? — вскинулся Уберик.

— Нууу.... Дак это... Я просто... Там... Ну это... Гулял я там! — переминаясь ответил Кирс.

— Гулял?! В самом бедном квартале? Ага, как же! Зачем ты меня выжидал? — наседал заборчанин.

— Да ничего я не выжидал! Гулял я! А почему в бедном квартале? Да потому что в богатых кварталах разве можно вообще хоть как-либо повеселиться?

— Это уж точно! У вас там даже крысы вешаются от скуки! — согласился Уберик, несмотря на то, что он ни на грамм не поверил Кирсу. Он уже пришел в чувство, и колено хоть и ныло, но боль была вполне терпимой. Уберик встал на ноги, следом за ним вскочил и Кирс.

— Ты, мне лучше, вот что скажи тепличник! Какого лешего я у ворот делегацию программатосов видел, которые в город заходили?

— Программатосы? Да ну, брешешь?! В канун то Насталя?! — изумился парнишка.

— Ну да, ну да! Мне наверное померещилось! Дюжина крикунов, два десятка сигниферов и целый взвод стигматов! — чуть ли не подпрыгивая махал он руками, совсем уже позабыв о боли в колене.

Кирс напрягся и замолчал. Он суетливо зашагал из стороны в сторону и тер пальцами лоб, как бы пытаясь что-то вспомнить.

— Вспомнил! — выкрикнул тепличник, — Мой отец! — запинался от восторга парнишка.

— Что вспомнил? Причем тут твой отец?! — Уберик уставился на Кирса, как на полного идиота.

— Я как-то услышал разговор моего отца. Думаю пояснять на надо, что он у меня военачальник при ярле Сердвиге и вхож в его чертоги. Так вот он разговаривал с кем-то, я так и не понял с кем. И что-то говорил про войну кланов с программатосами, – ну эта, которая пять круготалей назад была. Говорил, что огненный дождь не боги послали. Не подумай, я не богохульствую! Говорю, что слышал! А слышал я то, что огненный дождь — это оружие Программата!

Кирс явно волновался, и Уберик вдруг понял, что тот не выдумывает.

— Что за вздор?! — перебил его Уберик. — Хочешь сказать, что сразу после победы в войне, мы таки её проиграли? И это теперь к нам с заядлой частотой наведываются послы, якобы за металлами всякими, в обмен на оружие?

— Эээм... Ну такого я не предполагал, конечно... — задумался Кирс. — Но теперь всё сходится! Не знаю рассказывала ли вам ваша бабка о той войне, но я из уроков истории помню, что в день когда, все кланы собрали войска, подготовили корабли, и уже были готовы отправиться на завоевание Примы, дабы раз и навсегда расквитаться с богоборцами. Именно в этот момент, когда войска готовы были выступать на все земли наших кланов обрушился огненный дождь.

— Да если бы у них было такое оружие — нас бы стёрли в порошок. — перебил его Уберик.

— Да нет же! Они не хотят нас уничтожить! Ты сам подумай! Легаторы к нам стали ходить сразу после огненного дождя! — пытался объяснить Кирс.

— Ну так, конечно! Мы потеряли войска, корабли, пропитание, мы потеряли тогда всё. И Программат пришел на помощь. А уже после Программат заключил со всеми ярлами сделку и подписали декларацию, – они нам оружие, мы им металлы с военных походов.

— Программатосы пришли на помощь? Ты сам то в это веришь? Да они же не живые совсем! Ты только посмотри на них!

Толпа всколыхнулась, но не от радости — от неясной тревоги. Крики вдали нарастали, как прилив. Сперва неразборчивые, они становились всё отчётливей, пока не обрушились на площадь:

— Боги – ничто! Заветы древних – ничто! Прогресс вечен! Да славится Программат! Вечная слава Прогрессу!

— Боги – ничто! Заветы древних – ничто! Прогресс вечен! Да славится Программат! Вечная слава Прогрессу!

Удары знамён и мечей о щиты сопровождали каждую заученную строку, и от этого ровного громоподобного ритма, по спине Уберика прокатилась холодная дрожь.

Делегация двигалась сквозь толпу, как меч рассекает плоть. Никто не отдавал приказов, но движения были безупречны, словно их вёл единый разум. Из центра колонны вышел легатор, облаченный в черные латы с золотыми узорами. О том, что это именно посол свидетельствовала его меховая красная мантия, подметавшая площадь. На голове его черный шлем с черным гребнем по середине, а лицо закрывало чёрное забрало.

Толпа замерла. Весёлый гул угас, остался только треск факелов да чей-то приглушённый кашель. Всё внимание было обращено на легатора.

— Чего это он так вырядился — шепотом поинтересовался Уберик у стоявшего рядом Кирса? — Разве послы не ходят в вычурных пурпурных тряпках? Разве они носят латы, да еще и с таким шлемом?

Кирс стоял чуть ли не с открытым ртом. Доспехи и шлем легатора были настолько отполированы и так искусно сделаны, что произвели на него глубокое впечатление.

— Хотел бы я знать, что они вообще сюда припёрлись! — вполголоса ответил тепличник.

— Убирайтесь отсюда! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Даа! Проваливайте! — поддакивал ещё один голос, в паре шагов от Уберика.

Легатор медленно повернул голову на голос. Должно быть заметил зачинщика. Лёгкий лязг лат прокатился по затихшей толпе, словно треск льда под ногой. Толпа отшатнулась будто от внезапного порыва ветра. Забрало в форме драконьей пасти блеснуло в свете факелов, а затем дрогнуло и само по себе поползло вверх, обнажая лицо.

Уберик замер. Молодое смуглое лицо, гладкое, точно вырезанное из тёмного дерева, не выражало ничего. Плотно сжатые губы натянулись и искривились в подобие улыбки. В тёмных глазах — ни злости, ни любопытства, лишь холодная уверенность того, кто не сомневается в своём праве находиться здесь.

— Чего это он на меня уставился? — одними губами спросил Уберик, не отрывая взгляда от легатора. — Не нравится мне это...

Легатор подошёл к знаменосцу. Тот, не глядя, вынул из поясного футляра предмет, завёрнутый в красную ткань. Легатор сдёрнул ткань, и в свете факелов блеснул тёмный металл, отполированный до зеркального сияния.

Это было похоже на крайне короткий скипетр с изогнутой рукоятью, обмотанной красной кожей. Верхняя часть была выкована в виде вытянутой драконьей морды с раскрытой пастью, из которой выглядывала черная металлическая трубка. Вдоль морды тянулись бронзовые накладки, напоминавшие чешую. По бокам, от рукояти к пасти, змеились две тонкие трубки, вплавленные в металл, и из щелей между ними сочился белёсый пар. Вместо глаз у дракона сидели два крошечных рубина.

Уберик не понял, что это. Ни меч, ни топор, ни копьё. То ли оружие, то ли безделица. Легатор с лёгкостью держал эту штуку одной рукой. Он поднял её и направил драконью пасть прямо на Уберика. Большой палец лёг на рычажок с насечкой.

Раздался резкий механический лязг, будто взвели тугую пружину. Вспышка ослепила. Грохот кузнечным молотом ударил по ушам. Из драконьей пасти вырвался клуб чёрного дыма, пахнущий серой и горелым железом.

Толпа вздрогнула. Сзади на Уберика навалилось что-то тяжёлое, горячее. Он обернулся — и увидел: человек, стоявший за ним, рухнул на колени, а затем завалился лицом вниз. Голова его была расколота, как перезрелая тыква, всё содержимое вывалилось на камни. На щёку Уберика брызнуло тёплым.

Поднялась суматоха. Женщины завизжали, дети зашлись плачем. Часть мужчин рванулась прочь, сбивая соседей. Но большинство стояли не шелохнувшись, и лица их были страшнее криков — каменные, бледные от ярости.

— Бежим! — прошипел Кирс, судорожно вцепившись в рукав Уберика — Это оружие! Оружие Программата!

Но Уберик стоял как могильный камень, вкопанный в землю. Он смотрел на легатора, тот не спеша опустил оружие. Из драконьей пасти ещё вился дымок. Кирс не смог оттащить Уберика, и потому встал рядом, за его спиной. Всё же его любопытство было сильнее его страха.

— Это оружие, — начал легатор. Голос его звучал как басовая струна, дребезжащая от плохого натяжения. Он надменно хмыкнул, явно довольный собой. — Но вы, должно быть, уже поняли.

Легатор поднял Гауст над головой, поворачиваясь так, чтобы все видели его. Толпа невольно отшатнулась ещё на шаг.

— Супримус Кондитор Программата, избранник Прогресса, защитник Парадигмы, Анрин Сен-Сигизмонд Гаус IV назначил ему имя — Гауст-4. Для вас — просто Гауст.

Кто-то в толпе судорожно всхлипнул. Кирс и Уберик переглянулись — обоим разом вспомнился их недавний разговор.

Легатор прошёлся из стороны в сторону, покачивая Гауст на уровне пояса. Пар из трубок сочился и таял в холодном воздухе.

— Гауст — оружие дальнего поражения. Как устроена эта вещица, объяснять не стану. Таким, как вы, набожным, следующим пути деградации, этого и не понять.

Уберик скрипнул зубами. «Спесивый мерзь», — подумал он, но вслух ничего не сказал.

Легатор остановился, уперев взгляд в толпу, и продолжал:

— Важнее то, что вы увидели собственными глазами. Гауст смертоносен. Супримус Кондитор Программата лично поручил мне доставить вам несколько партий гаустов для следующего военного похода. Стигматы обучат вас ими пользоваться.

Толпа зароптала. Уберик заметил, как несколько мужчин переглянулись, а старик рядом прошептал: «Бздна драконья, мерзь поганая…»

Легатор поднял руку с Гаустом, покачивая им из стороны в сторону, призывая к тишине.

— Взамен вы будете отдавать нам часть награбленного. Где вы будете доставать драгоценные металлы, Программат не заботит.

Кто-то сзади выкрикнул:

— А если не согласимся?

Легатор едва натянул губы, как бы усмехнувшись, но даже не посмотрел в ту сторону.

— Я, Валадор Дракус II, Супримус Принцепс и Верховный Консул Программата, сегодня стою перед вами как легатор. Я отметил вашу храбрость, силу и — не побоюсь этого слова — немыслимую стойкость в боях. И признал их полезными для планов Программата.

Он обвёл толпу холодным взглядом.

— Ярл Сердвиг и Ярл Гивдаль уже подписали новую декларацию. Полагаю, позже они введут вас в курс дела.

Уберик почувствовал, как внутри всё переворачивается. «Ярлы должно быть сказочно богаты после такой сделки», — промелькнуло у него в голове.

А легатор продолжал, теперь с едва заметной усмешкой:

— Анрин Сен-Сигизмонд Гаус IV желает вести с вами длительное взаимовыгодное сотрудничество. И в качестве дара предлагает руку своей дочери тому, кто приглянется ей из вашего народа.

Толпа загудела громче. Послышался удивлённый смешок, но тут же оборвался. Легатор сделал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. «Да ну! Свадьба с принцессой Программата?! Это какие-то бредни!» — морщился Уберик при одной лишь мысли.

— Послы с этой вестью уже отправлены во все ваши кланы. Позже принцесса выдвинет список требований для будущего жениха.

Он снова хмыкнул, на этот раз тише.

— И да. Должен высказать вам слова извинения за вторжение на ваш языческий праздник, а также за вынужденную демонстрацию и сопутствующую с ней жертву. Родственникам погибшего я лично поручу выплатить все компенсации за утрату кормильца семьи.

Легатор умолк. В наступившей тишине было слышно, как потрескивают факелы и как где-то на краю площади плачет ребёнок.

Глава 3: Гивдаль

Уберик стоял, не в силах пошевелиться. «Что это сейчас было?» — билось в голове. Всё происходящее казалось бредом пьяного скальда.

Кирс позади него не произнёс ни звука. Только дышал тяжело, как после бега. Уберик почти слышал, как в его голове крутится один и тот же вопрос. А потом Кирс едва слышно пробормотал:

— Интересно, а принцесса-то хоть красивая?

Уберик не ответил. У него самого в голове был полный кавардак.

Легатор поднял руку, и тотчас стигматы ударили мечами в щиты. Грохот прокатился по площади, заставив людей расступиться. Сигниферы вскинули знамёна, кардиналы накинули капюшоны, и над толпой снова разнеслось:

— Слава Прогрессу! Слава Программату! Слава Верховному Кондитору! — ТЫД-ТЫД!

Делегация развернулась и двинулась прочь, в сторону главных ворот. Их лозунги ещё долго висели в воздухе, как дым от Гауста.

Люди вокруг ещё несколько минут возбуждённо гудели, кляли Программат, сплёвывали на камни, грозили вслед, но постепенно шум стал стихать. А потом, будто ничего и не случилось, на площади снова заиграли свирели, загремели барабаны, и праздник покатился дальше. Только взгляды у многих были уже не те — недовольные, колючие, задумчивые.

К Уберику подскочила женщина — пьяная, растрёпанная, с накрашенными алыми губами. От неё разило элем и дешёвым маслом.

— Ох, какой лапочка! — пропела она, хватаясь за его плечи. — Пойдём, милок, мамочка покажет тебе откуда дети берутся.

Уберик ещё раз посмотрел на лужу крови, которую еще не вытерли, – перед глазами мельтешила всё та же картина выпотрошенной тыквы, которую он усиленно старался представлять вместо человеческого черепа. Затем глянул на шлюху. Он ещё раз прослушал в голове фразу этой женщины и к горлу подступил ком, который он тут же извергнул на пышную, выдвинутую на показ, грудь.

— Бздец-елдец! Это ещё что такое!? — возмутилась женщина. Она тут же заверещала и затрясла руками, колотя Уберика по плечу, — Мне как по-твоему дальше работать!? — истерила старая блудница. Уберик молча отскочил в сторону, сплюнул на камни и вытер рот рукавом.

— Фу, мерзь какая! — сказал кто-то из толпы, прикрывая лицо.

Уберик выдохнул и огляделся. Кирс исчез. Словно растворился в толпе. С одной стороны, может, оно и к лучшему, а с другой — ему вдруг захотелось обсудить всё, что случилось. По-настоящему, без подколок. В конце концов, они вдвоём видели это безумие.

Дневные сумерки сгустились в чёрную пелену, пробиваемую лишь светом факелов да восходящей луной. Заря на горизонте погасла. Город теперь жил отсветами огня и гулом сотен голосов.

Уберик хромал, опираясь на посох, и продвигался ближе к центру, сам не зная, ищет ли он Кирса или просто хочет занять место попригляднее перед церемонией.

Внезапно толпа зашевелилась, люди начали расступаться, освобождая широкий проход. Гомон стихал. Над городом поплыл низкий, протяжный звук рога.

На площадь выскользнула фигура в одежде до того пёстрой, что у Уберика на мгновение зарябило в глазах.

— Глянь-ка! — ткнул его локтем кто-то из толпы. — Никак, сам Дони явился!

— Какой ещё Дони? — буркнул Уберик, но ответ ему уже не был нужен.

Дариец был высок, сухощав, но не тощ — плечи широкие, талия узкая, как у плясуна, привыкшего изгибаться всем телом. Разноцветные лоскуты его наряда мелькали в свете факелов, но сидели на нём ловко, будто он в них родился.

Из дверей трактира «Байки и сплетни» высунулся краснолицый мужик с кружкой в руке: — Дони! А покажи, как Аскор на олене прыгал!

Скоморох, не глядя на кричавшего, взмахнул рукой, и монета, что была у него в пальцах, исчезла. Люди ахнули.

Уберик нахмурился. Он не любил фокусников: уж больно их трюки походили на то, как воры чистят кошельки.

Скоморох не шёл — он скользил, как тень по неровной стене: то возникал слева, то вдруг оказывался у самых факелов, то запрыгивал на бочку из-за угла.

— Да как он это делает?! — воскликнула женщина рядом, лоснясь о своего муженька.

— Да пёс его знает! — отозвался муж, — Но тут главное не зевать, а то без кошелька останешься!

Уберик плотно прижал к бедру сумку.

Толпа не успевала поворачивать головы. Улыбка у скомороха была женственная, с изящно изогнутыми губами. Тяжелые веки сами собой опускались ему на глаза, — будто он только что проснулся или до сих пор не просыхал после вчерашнего. Глаза сверкали азартом и смотрели так, словно он знал о каждом из зрителей что-то постыдное.

В пальцах у него дымилась травяная скрутка, и он время от времени неспешно подносил её к губам, выпуская дым струйкой, которая вилась в свете факелов и таяла, как утренний туман.

— А ну дыхни на меня! — заорал какой-то пьянчуга. — Говорят, твой дым волошбу творит!

Скоморох выпустил клуб дыма прямо ему в лицо. Пьянчуга закашлялся, но остался доволен:

— Едрёна-корень, вот же срень какая! Аж на слезу прошибло!

Люди вокруг засмеялись. Уберик съежился, но не сдержал лёгкой улыбки.

Двигался скоморох при этом расслабленно, почти лениво, но люди вокруг всё равно не успевали уследить за его руками. Он подбрасывал в воздух то монету, то камешек, то горящий уголёк, и всякий раз ловил их, не глядя, одними пальцами, заранее зная, куда опустится каждая вещь — с точностью до волоска. Толпа ахала.

— Ставлю медяк, что уронит! — выкрикнул мохнатый громила, разукрашенный татуировками, но скоморох тут же поймал горящий уголёк и, не обжигаясь, затушил его о ладонь.

— Медяк мой! — рассмеялся кто-то сзади.

Ловкач прогнулся назад и коснулся затылком пят, а затем упёрся ладонями в землю и, изогнувшись дугой, завис в позе идеально ровного кольца, а затем покатился по площади, словно сам стал ободом тележного колеса. Тело его двигалось плавно, без единого рывка.

— Вот это да! — выдохнул кто-то.

Скоморох уже снова стоял перед ними, небрежно стряхивая пыль с рукава. Толпа взревела, захлопала, кто-то даже швырнул в воздух шапку. Из трактира «Байки и сплетни» грянула плясовая, толпа тут же подхватила и распространила песнь на всю площадь. Несколько пар пустились в пляс. Вокруг алтаря образовалось три хоровода, которые двигались в противоположные стороны.

Уберик, не переставая хлопать, оглядывался по сторонам — Кирс как сквозь землю провалился. Взгляд его наткнулся на своих: заборчане стояли кучкой у хоровода, гоготали, хлопали друг друга по плечам. Уберик мог бы подойти, но не стал — не до них сейчас.

Он уже начал злиться, когда заметил знакомый плащ. Кирс стоял в стороне, у самого края площади, скрестив руки, и ухмылялся, глядя на скомороха. Тепличные держались неподалёку, но сам он стоял чуть поодаль, будто и с ними, и сам по себе.

Уберик, не раздумывая, начал проталкиваться к нему, не сводя глаз с помоста.

Когда песня была спета, скоморох медленно выпрямился, снова затянулся, выпустил дым через ноздри и, ни на миг не переставая улыбаться, заговорил:

— Сибириты, – дарийцы севера! Вы долго этого ждали!

— Даа! — взревела толпа, выказывая свой восторг аплодисментами.

Уберик наконец пробрался к Кирсу и встал рядом, тяжело дыша. Кирс покосился на него и едва заметно усмехнулся.

— А почему гордый Олень без своих оленят? — бросил он вполголоса, но Уберик лишь отмахнулся, глядя на скомороха.

— И я с гордостью объявляю, что вам... — скоморох сделал многозначительную паузу, — Придётся подожда-а-ать ее-щё!

Лишь сам себе аплодируя он сделал грустную гримасу и люди внезапно расхохотались.

— Шучу! — продолжал он. — Шутить я умею, а вот объявлять выход ярлов на таком восхитительном празднике я еще не научился! Ну а теперь, встречайте ЯААААРРРЛ СЕЕЕЕРДВИИИГ!

Толпа взорвалась и захлопала: — СЕРДВИГ! СЕРДВИГ! — кричала толпа.

На возвышение из тёмного дерева, обитое бронзовыми пластинами и устланное медвежьими шкурами, поднялся он. Грузный, широкоплечий, с рыжей бородой, заплетённой в косы, в тяжёлой волчьей шубе. За спиной — две секиры. На знаке ярла — двенадцать камней. Уберик зацепился взглядом за браслет. О таком знаке он пока мог только мечтать.

Уберик толкнул Кирса локтем, привлекая внимание.

— Гляди, — прошептал он. — Двенадцать камней у Сердвига. Вот это знак.

Кирс лишь хмыкнул, но взгляд его тоже прилип к браслету ярла.

— Надеюсь вы также громко встретите и его, — артистично заливал скоморох, — А ВОТ И ОН – ЯААААРРРЛ ГИИИИИВДАААААЛЬ!

Вновь затрубил бараний рог.

Следом за Сердвигом вышел его брат. Он был моложе, поджарый, светлые волосы были собраны в хвост, виски выбриты, а на них были клановые татуировки. У Гивдаля был проницательный и цепкий взгляд. На поясе в ножнах висел его меч — Строгий Казнитель. В народе его просто называли Строгий или же Казнитель. На руке его был знак с одиннадцатью камнями.

— ГИВДАЛЬ! ГИВДАЛЬ! ГИВДАЛЬ! — не унималась толпа.

Второго ярла толпа встретила намного оживленнее.

Оба они встали в центре, и тот, что постарше, поднял руку. Гул людей, музыка, барабаны — всё затихло.

— Все мы знаем, для чего мы здесь сегодня собрались, — начал ярл Сердвиг.

— Нажраться эля! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Ага! И трахать шлюх! — выкрикнул другой.

— Конечно! Ха! Ха! Ха! — заржал Сердвиг, — Но без этого любой праздник – не праздник! А сегодня у нас первый день На-а-асталя!

Толпа снова вскинулась кричать.

— А что это значит? А? — спрашивал ярл у толпы. Все отвечали наперебой и невпопад. — Это значит, что сегодня день, когда мы открываем церемонию имянаречения!

И вновь толпа взревела.

— Сегодня целый взвод юношей получат свой знак! Целый взвод станет мужиками! — продолжал он, раззадоривая публику, — Ну а пока мы ждём верховного жреца, мой братец, ярл Гивдаль хочет объявить важную новость.

— Кхм-хм, — младший ярл собирался с мыслями. Он не смотрел на толпу, а словно вглядывался куда-то поверх неё. — Сибириты! Я хотел бы вспомнить времена, когда мы враждовали с Программатом. Ту самую войну. И тот самый огненный дождь, унёсший тысячи жизней.

Он сделал паузу. Толпа затихла, только факелы трещали.

— И начать я хочу с того, что победа в той войне далась нам великим поражением.

Уберик и Кирс поймали взгляды друг друга. Кирс едва заметно кивнул, как бы говоря: «Вот сейчас начнётся».

— Я знаю, что программатосы у нас не в почёте, — продолжал Гивдаль. Он медленно прошёлся по краю возвышения, и его меч тихо качнулся у бедра. — Да, их Парадигма разрушительна. Богохульна. Тщеславна. Их идеалы — не наши идеалы. Наши боги каждый день доказывают нам свою силу. А их бог, Прогресс, сегодня показал свою.

Кто-то в толпе сплюнул. Женщина рядом часто зашептала молитву. Кирс наклонился к Уберику:

— Либо он дурак, либо держит всех за дураков.

— А может, правда так считает. Не думал об этом? — отозвался Уберик, не сводя глаз с ярла.

Кирс хмыкнул, как будто Уберик сморозил глупость.

— Всё же, — Гивдаль возвысил голос, и ропот стих, — Программат выручил нас в дни катастрофы. Они дали нам хлеб, когда мы ели кору. Дали лес и камень для новых стен. Дали более совершенное оружие, научив ковать закалённую сталь. Они обучили чертежам, по которым мы строим до сих пор.

Он остановился. Обвёл толпу цепким взглядом.

— Благодаря этому мы сегодня те, кто мы есть. Мы — Сибириты! Клан, закалённый во льдах! Вместе с другими кланами мы царствуем на всём Мидраире!

И тут толпа взорвалась. Люди ревели, топали, кидали вверх шапки. Над площадью понеслось:

— СИ-БИ-РИ-ТЫ! СИ-БИ-РИ-ТЫ! СИ-БИ-РИ-ТЫ!

Уберик не кричал. Он смотрел на Гивдаля и видел, как тот ждёт, когда волна стихнет. В глазах младшего ярла не было торжества — только холодный расчёт.

Сердвиг стоял рядом, скрестив руки на груди. Он не кричал вместе с толпой, – будто происходящее его не касалось. Челюсть его была сжата, скулы то и дело подергивались.

— Ага, как же... — проворчал Уберик.

— Всё-таки он держит нас всех за дураков, — подхватил Кирс.

Гивдаль, словно услышав их, повернул голову. Его взгляд на мгновение, как показалось Уберику, задержался на двух парнях, и по его спине пробежал холодок.

— Бог это был, или же не бог – сейчас не имеет значения! — Гивдаль обвёл толпу взглядом и, чувствуя её дыхание, спустился на площадь. Люди расступались перед ним, как перед раскалённым железом. Он шёл медленно, и меч его тихо постукивал о бедро.

— Имеет значение лишь то, что мы видели сегодня своими глазами, — сказал он, и голос его прозвучал негромко, но так, что услышали все. — Оружие Программата. Я не стану отрицать: сделка сомнительна. Даже оскорбительна. Но пока у нас нет того, чем ответить Программату. На тинге ярлов в чертоге конунга Врона Безжалостного было решено пойти на это соглашение.

Толпа зароптала. Кто-то выкрикнул:

— Позор ярлам!

Гивдаль, не обернувшись на голос, поднял руку, и ропот стих.

— Но знайте, — продолжал он, и в голосе его зазвенела сталь, — придёт время, когда ярмо будет сброшено и дарийцы воспрянут духом. Когда женщины родят нам сыновей, а наши воины вернутся с добычей. До тех пор мы копим мощь. Держимся вместе. Все кланы — как один сжатый кулак. И однажды этот кулак обрушится на консульство Программата!

Последние слова он выдохнул, почти плюнул ими. Толпа взревела. Люди топали, били себя в грудь, выкрикивали имя Гивдаля. Уберик не кричал. Он смотрел на ярла и чувствовал, как внутри что-то тяжёлое ворочается. Страх? Надежда? Он сам не понимал.

Старший ярл стоял позади и отводил взгляд от брата. Челюсть его была сжата. Он смотрел куда-то в сторону, к алтарю, где уже собирались жрецы.

Сердвиг уже знал, что когда говорит его брат, толпа сначала отвечает буйно и с ропотом, но он также знал, чем всегда заканчивается речь Гивдаля.

Глава 4: Церемония

Гивдаль покинул возвышение под восторженный рёв толпы. Уберик смотрел ему вслед, но вскоре потерял ярла из виду — тот растворился в людской гуще, как растворяется дым от травяной скрутки.

А затем внимание площади вновь перехватил скоморох. Возник он будто ниоткуда: вот только что его не было, а теперь он уже стоял в центре, раскинув руки, и лениво улыбался.

— Правда ведь, он прелесть? — протянул шут, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, что слышали все.

Толпа отозвалась одобрительным гулом.

— Позвольте объявить церемонию имянаречения открытой! — продолжал он, и голос его, несмотря на кажущуюся расслабленность, легко перекрывал шум. — И давайте бурно встретим верховного, великого, могучего жреца клана Сибиритов — заклинателя ветров Вегора!

Площадь взревела так, что у Уберика заложило уши. Он поморщился, но не от громкости, а от того, что слишком хорошо знал, кто сейчас поднимется на возвышение.

Скоморох тут же исчез — просто шагнул в сторону, в тень, и будто растворился. Уберик проводил его взглядом и невольно подумал: «И всё же, как он это делает?», — подозревая того в волошбе.

К возвышению уже шагала тёмная фигура в чёрном балахоне. Капюшон полностью скрывал лицо. Жрец двигался медленно, нарочито тянул шаг, и в этой медлительности было что-то театральное, почти издевательское.

— Огонь! Гром! Молния! — начал он, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли. — Вот, что приготовил для нас Великий Кузнец Ярун. Удар за ударом, он будет бить по своей наковальне! Пока мы не опомнимся.

Уберик закатил глаза: «Опять он за своё».

— А всё почему? — продолжал старик. — Потому что мы разочаровали богов! Хотя постойте-ка...

Вегор сделал вид, что задумался.

Уберик скривился: «Очередная заготовленная речь. Как же бездарно он играет!». От неловкости ему свело скулы.

— Нет, не мы! Это вы... вы разочаровали богов! — старик ткнул в толпу сухим пальцем.

— Разве вы не воинственные Сибириты?

— Дааа! — взревела толпа.

Уберик сжал челюсти. «Толпа — конечно, не народ, а то ещё животное...» — пронеслось у него в голове. Он вспомнил, как эти слова любил повторять отец, и сейчас они показались как никогда точными. Но вслух, разумеется, ничего не сказал.

Вегор не прекращал. Голос его то падал до шёпота, то взмывал над площадью, как ветер перед бурей. Уберик уже не вслушивался в слова — он знал эту речь почти наизусть. «Боги гневаются», «вы разочаровали небеса», «земля не принесёт плода». Подбивая тем самым к тому, чтобы все готовились к очередному военному походу. Каждый Насталь одно и то же.

Толпа отзывалась. Люди вскидывали кулаки, били себя в грудь, выкрикивали «Ху-ху!» так, что закладывало уши. Уберик переступал с ноги на ногу, чувствуя, как ноет колено. Кирс снова куда-то пропал, но ему было не до него. Внутри всё сжималось от мысли, что церемония вот-вот начнётся, а он стоит в толпе, как один из сотен, и ждёт, когда назовут его имя.

— Помяните моё слово! — проскрипел Вегор, воздев руки к небу. — Время земледелия закончилось! Настало время завоеваний!

Толпа мгновенно отозвалась рёвом. Жрец развернулся и исчез за возвышением, как чёрная тень.

Уберик выдохнул: «Наконец-то».

Площадь начала затихать, но не сразу — где-то ещё слышался возбуждённый гомон, кто-то повторял последние слова жреца, как заклинание. Потом всё смолкло. Лишь ветер шевелил полотнища флагов над трибунами.

К алтарю вышли трое жрецов. Один нёс поднос с плетёными браслетами, укрытый чёрной тканью. Второй держал жаровню, из которой поднимался тонкий белёсый дым. Третий, самый старый, волочил за собой небольшой сундук, окованный тёмным железом. Он остановился у подножия каменной статуи Миродина, туда, где стоял алтарь, и обвёл толпу тяжёлым, почти сонным взглядом.

Уберик сглотнул. Сердце колотилось где-то у горла.

— Первый! — разнёсся голос старика. — Торвальд из рода Хавальда!

Из толпы выбрался рослый парень. Лицо его было бледным, но шаг твёрдым. Уберик сразу понял: этот из тепличников. Торвальд подошёл к алтарю, опустился на одно колено. Старик взял с подноса пустой плетёный браслет и протянул ему. Торвальд принял его дрожащими пальцами, но не выхватил, а сжал, будто боялся, что украдут.

Затем жрец запустил руку в сундук и вынул пригоршню камней — маленьких, тёмных, отсвечивающих в свете факелов. Он бросил их в жаровню. Камни упали на угли, и по площади разнеслось злое шипение, словно в огонь плеснули водой.

Уберик замер. Он видел, как старик сунул в жаровню голую руку и, не моргнув, вынул камни обратно. Они были раскалены докрасна, но жрец держал их, будто те были холодными. При всём своём желании поверить в магию, Уберик считал, что это был какой-то очередной трюк.

Торвальд не шелохнулся. Только взгляд его стал острее. Старик обошёл его трижды, медленно, волоча за собой подол балахона, и заговорил:

— За храбрость, проявленную во время испытаний Покровля Стихий, ты получаешь Красный Гранат, ибо не страшился ты даже тогда, когда тьма окутала тебя и остался один на один ты с тёмным лесом, — Вдень свой первый камень.

Торвальд насадил камень на браслет.

— За проявленную стойкость получи от богов Оникс, ибо выдержал ты все удары посоха и ни разу не заскулил, как пёс.

Второй камень лёг рядом с первым.

— За волю к победе обрящешь ты Киноварь, ибо выбрал ты долг вместо дружбы.

«Третий камень», — вел счет Уберик.

— За твою силу тебе будет дарован Кровавик, ибо доказал, что можешь крушить черепа одной рукой.

«Кровавик?» — изумился Уберик, — «Тот самый камень, что висел на браслете у здоровенного привратника? Это этот то крушитель черепов?», — он обвёл взглядом Торвальда, как бы сомневаясь в его способностях.

Торвальд насадил четвёртый камень. Старый жрец отступил назад.

Толпа одобрительно загудела. Кто-то выкрикнул: «Ху-ху!» — и этот клич подхватили разом, гулко, волной. Уберик же смотрел на Торвальда, на его браслет с четырьмя камнями, и чувствовал, как внутри разгорается злая зависть. Совсем немного. Но она была.

Жрец взял с подноса чашу, тёмную, с грубыми краями, и поднёс к лицу Торвальда.

— Прославляй богов, воин, и береги камни сии, ведь в них сущность твоя.

Он окропил его лицо кровью тура — густая капля скатилась со лба по носу и упала на губы. Затем подал испить из чаши. Торвальд принял её обеими руками, сделал четыре внушительных глотка — по числу камней — поморщился, но выдержал.

Старик положил ладонь на лоб Торвальда и проговорил, и голос его вдруг стал звучным, как удар по щиту: — Отныне ты – Дан, ибо дан ты богами клану своему, для избавления от ярма его. Носи это имя с честью. Толпа ахнула, а затем разразилась криками: — Дан! Дан! Дан!

Уберик перевёл дух. Один готов. Следующий.

Имена звучали одно за другим, а его имени среди них всё не было. Колено стонало от боли, но он старался стоять ровно. Время шло, и с каждым выкриком жреца внутри него что-то опадало, как угли в жаровне.

— Кирс из рода Адальга!

Уберик вздрогнул. Кирс! Он не сразу осознал, что это тот самый тепличник. Потом увидел как знакомый плащ мелькнул у края толпы, и Кирс, гордо вскинув голову, шагнул к алтарю.

Уберик не мог отвести взгляд. Тепличник, его вечный соперник, сейчас станет мужчиной. А он, Уберик, так и стоит в толпе, словно чужой.

Кирс опустился на колено и заметил Уберика стоящего в толпе. Они пересеклись взглядами, после чего Кирс подмигнул Уберику и вытянул губы в ехидную улыбку.

Старик снова вынул пустой браслет, протянул ему. Кирс принял его, не дрожа. Смотрел прямо, даже с вызовом. Затем жрец бросил камни в жаровню, подождал, пока они раскалятся, и снова проделал свой трюк с вытаскиванием горящих камней.

— За быстроту ума и хитрость — Хризолит, ибо ты нашел способ выбраться из бочки с водой с завязанными руками.

Первый камень.

— За честь и честность — Аквамарин, ибо ты не предал своих, ради великого искушения – победы в поединке.

Второй.

«Ну, конечно же аквамарин, — это же очевидно, то, что надо этой красавице под цвет глаз» — злился Уберик.

Он слушал, и ему становилось всё тошнее. Эти камни не за силу, не за стойкость. За хитрость и верность. И всё равно — это были камни. Знак.

— За волю к победе — Киноварь, ибо ты не знал страха перед лицом более сильного.

Третий.

— За смелость в решающий час — Чёрный Агат, ибо ты не отступил, когда риск был смертелен, и поставил на кон всё.

Четвёртый.

— За слезы, что ты пролил — Розовый Кварц, ибо твоё сердце не черство и когда твой напарник был избит, ты бросился к нему на помощь, проливая по нему слёзы.

«Пять камней?!» — негодовал Уберик. Не то, что бы он завидовал последнему полученному камню, притом что репутация этого камня была, мягко сказать, – подпорченной, тем не менее пять камней не давали ему покоя.

Пятый камень лёг на браслет. Жрец окропил Кирса кровью борвола, затем поднёс чашу, и Кирс сделал пять глотков — по числу камней. Тот даже не поморщился, словно пил не кровь, а эль.

Жрец убрал чашу и, так же положив руку на лоб Кирса, произнёс: — Отныне ты – Лазар, ибо твой дух вдохновляет многих, а значит он не сгинет в Угхерьхейме. Пусть это имя будет твоим талисманом. И площадь взревела ещё громче, чем прежде: — Лазар! Лазар! Лазар!

Уберик сжал рукой посох, до побелевших костяшек и не произнёс ни звука. Он смотрел на Кирса, на его браслет с пятью камнями, на гордо поднятый подбородок. «Лазар», — повторил он про себя. — «Теперь он Лазар. А я всё ещё безымянный олень». От этой мысли заныло под рёбрами.

Уберик перевёл дыхание, как будто только сейчас вспомнил, что нужно дышать. Боль в колене снова напомнила о себе — тупая, ноющая. Он незаметно перенёс вес на здоровую ногу.

— Следующий! — снова разнёсся голос старика.

Имена продолжали звучать. Уберик уже не вслушивался. Кто-то выходил, становился на колено, получал камни, пил кровь. Толпа встречала каждого рёвом. А Уберик стоял, стиснув челюсти, и ждал.

Он всё ещё верил, что вот-вот прозвучит его имя. Но имена шли мимо.

— Следующий!

Не он.

— Следующий!

Опять не он.

Перед глазами начало плыть. Уберик моргнул, прогоняя наваждение. Колено гудело. В горле пересохло.

Наконец старый жрец поднял пустую руку, и площадь начала затихать. Где-то рядом всё ещё перешёптывались, кто-то позвякивал монетами в кошельке, но основная волна схлынула.

— На сегодня всё, — произнёс старик, и голос его упал, как камень в воду. — Остальные получат имена в другие дни Насталя.

Уберик замер. Он не сразу понял. Слова доходили медленно. «Остальные». Значит, он — из остальных.

Площадь ожила. Люди снова зашумели, запели, пустились в пляс. Новоиспечённые мужи шли сквозь толпу, и их хлопали по спинам, обнимали, совали им кружки. Праздник продолжался, как будто ничего не случилось.

Уберик стоял, не двигаясь. Внутри было пусто, как в брошенном доме. Ни злости, ни обиды — только глухая, ледяная тишина. Он опустил взгляд на своё запястье. Голое, без браслета. Пальцы сами сжались в кулак.

Мимо прошёл Кирс. Но теперь уже не просто Кирс, а Лазар, с браслетом на руке, с именем, данным богами. Только на мгновение их взгляды встретились — Кирс не ухмыльнулся, не отпустил очередную шутку, даже оленем не назвал. Он лишь едва заметно кивнул, будто прощаясь.

От этого кивка Уберику стало ещё горче, чем от любой насмешки.

Он остался один.

Люди расходились. Кто-то пел, кто-то ругался, кто-то тащил упирающуюся девку. А Уберик всё стоял, сжимая посох, и смотрел, как догорают угли в жаровне.

Завтра начнётся второй день Насталя. И, может быть, тогда вызовут его. Но это будет уже другая ночь, другие люди, другие имена.

Уберик втянул холодный воздух, выдохнул.

— Ещё восемь дней, — прошептал он. — Завтра, всё будет уже завтра! — разжав кулак, он захромал прочь.

Праздник ещё шумел за спиной: смех, песни, звон кружек. Уберик не оборачивался. Посох стучал по камням, колено ныло, но он шёл — прочь от чужих имён и чужого веселья.

Он пересёк малую площадь, миновал улицы, где ещё горели факелы и бродили захмелевшие гуляки. У городских стен было тише, только ветер шелестел соломой на крышах. Конюшня, где по праздникам собирались возницы, стояла у ворот. Там уже толпились люди: кто-то спал сидя, кто-то переговаривался вполголоса. Пахло навозом, сеном и дёгтем.

Уберик подошёл к конюху, угрюмому мужику с длинными усами, и выложил несколько медяков.

— До Светания, — сказал он.

Конюх лениво пересчитал монеты, сплюнул под ноги и кивнул на телегу:

— Залезай. Поедем, как набьётся.

Уберик забрался в повозку, сел на кучу соломы, привалился спиной к борту. Рядом устроились двое заборчан — пожилой рыбак, от которого несло брагой, и мужичок лет двадцати, всю дорогу молчавший. Вскоре телега тронулась, колеса застучали по брусчатке, потом по мягкой земле.

Ночь была холодной. Уберик натянул плащ, но ветер всё равно пробирался под одежду. Он смотрел на тёмные поля, припорошенные снегом, на далёкие огни хутора, и в голове крутилось одно и то же: Кирс стоял у алтаря, гордый, с пятью камнями, а он сидит в телеге, как мешок с рыбой, и едет домой без имени.

Завтра Кирс Лазар будет хвастать своим новым именем, – от этой мысли снова заныло под рёбрами. Уберик впился ногтями в ладонь, пока не стало больно. Потом заставил себя разжать пальцы.

На окраине хутора он спрыгнул с телеги, поблагодарил конюха кивком и пошёл к утёсу. Тропа была знакомой, но в темноте приходилось ступать осторожно. Внизу шумело море, волны били о камни, солёный ветер холодил лицо. Рыбацкая хижина выступила из мрака — тёмная, молчаливая. В окне не горел свет.

Уберик отворил скрипучую дверь, вошёл. Отец спал на своей лежанке у стены, тяжёлый храп сотрясал воздух. Уберик снял плащ, бросил на лавку, стянул меховые сапоги и, не зажигая очага, рухнул на своё место. Тело налилось усталостью, словно свинцом. Он закрыл глаза и провалился в сон, даже не успев подумать о завтрашнем дне.

Глава 5: Китобой

Той ночью Азгар не находил себе места.

Он метался из угла в угол, как раненый зверь, и что-то бормотал себе под нос. Затем зажмурился, пытаясь что-то вспомнить.

Густые брови сдвинулись, на лбу образовались глубокие морщины. Открыв глаза, он навалился на стену и дважды ударил по ней увесистым кулаком.

— Проклятие! — негромко выругался китобой, чтобы не разбудить сына.

С каменным лицом он опустился у очага.

В тусклом свете углей его обветренное лицо, выдубленное ветрами и просолённое морем, выглядело старым и тяжёлым, как утес над зимним морем .

Под левым глазом, рассекая бровь и скулу, белел неровный шрам — не то от когтя, не то от клинка. Азгар провёл по нему пальцем, как делал всегда, когда в голову лезли тёмные мысли.

Затем схватил свой излюбленный гарпун. Широкая, узловатая ладонь, привыкшая и к веслу, и к канату, крепко сжала древко. Рукава простой рубахи были закатаны до локтей, и на предплечьях белели старые шрамы — короткие, как рыбьи кости. Он подпихнул поленья, поворошил золу, и задумался, нервно вороча оружие в руках.

В мыслях он был далеко — не у горящего очага, не в хижине, а где-то в прошлом, куда сам себе не позволял возвращаться.

Созерцая, как огонь с треском пожирает свой ужин, Азгар проваливался в бездну. Он словно пытался зацепиться за обрывки той иллюзии, которой казались ему воспоминания.

Уголки его глаз заблестели. Одинокая слеза стремительно скатилась по щеке и упала на раскалённый гарпун. Зашипела и в одно мгновение иссохла. Проведя рукавом, он вытер влажную тропинку со щеки. Ещё раз взглянул на гарпун, резко взмахнул им, разрезав воздух, и вогнал в дощатый пол. Одна доска с жутким треском раскололась надвое по всей длине.

— Отец.

Голос прозвучал негромко, но твёрдо. Уберик давно уже не спал. Он лежал в темноте, подперев голову рукой, и смотрел на отца.

— Ты думаешь о походе?

Азгар не отреагировал. Взгляд его был прикован к пламени.

— Что с тобой? — Уберик привстал с постели.

Но Азгар будто не слышал.

Уберик встал, прихрамывая, подошёл ближе и положил руку отцу на плечо. Тяжело, по-мужски. Под тканью рубахи чувствовалась твёрдая, как дерево, мышца. От отца пахло солью, рыбой и старым железом.

— Ты точно мой отец? — с легкой иронией в голосе поинтересовался Уберик.

Азгар вздрогнул, будто только сейчас заметил сына.

— Я думал, ты спишь, — произнёс он.

— Спал, пока ты не принялся разносить нашу хижину, — остро ответил юноша.

— Прости. Я не хотел тебя будить.

— Так о чём ты думаешь? О походе?

— Нет. Совсем не о нём.

— Тогда о чём же? — надавливал Уберик.

Азгар помолчал, сделал глубокий вдох и задумчиво погладил бороду, заплетённую в толстую косу. А затем глухо произнёс:

— Я думал о твоей маме.

Уберик сжал пальцы на отцовском плече. Он не заплакал. Только в глазах что-то блеснуло, но он не позволил слезам пролиться.

— Ты же говорил, что мы больше не будем о ней, — произнёс он тихо.

— Да, говорил, — не стал спорить отец. — И что с того?

— Я думал, что уже никогда.

Азгар усмехнулся уголком рта:

— Мало ли что я говорил раньше, сынок. Жизнь — она всё поворачивает по-своему.

Уберик не нашёлся с ответом. Он просто стоял рядом, чувствуя, как отцовская рука ложится ему на плечо и притягивает к себе. Азгар обхватил его одной рукой, прижал, другой взъерошил волосы. Уберик уткнулся лицом в его грудь. Щека шаркнулась о жёсткую бороду – от неё пахло морем.

— Ну что? — спросил отец. — Получил имя?

Уберик не сразу ответил. Голос прозвучал сдавленно:

— Нет. Меня не вызвали.

Азгар медленно кивнул, будто уже знал.

— Ещё восемь дней, — сказал он тихо. — Твой день обязательно настанет. Не в первый, так во второй, в третий… Но настанет. Помяни моё слово.

Они умолкли. Только волны били о скалы внизу да трещали поленья. Уберик смотрел в огонь, но видел не пламя, а тёмную воду и утопленницу, которую никогда не знал.

— Расскажи о ней, — попросил он негромко, и голос его прозвучал не как приказ, а как просьба, на которую он сам не решался долгие годы. — Немного. Если можешь.

Азгар долго молчал. Потом перевёл взгляд с огня на сына, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, точно он решал, какую дверь открывать.

— Торнис была своенравной, — начал он наконец. — Не из тех, кто сидит у очага и ждёт. Всё ей было мало. Всё хотела сама: и лодку вести, и сети тянуть, и в море выходить. Я ей говорил: «Торнис, море забирает таких». А она смеялась и говорила, что море её не тронет, потому что она моя жена.

Он замолчал, сглотнул.

— Она была красивой. Волосы пшенично русые, почти как у тебя. Глаза — как штормовое небо, серые, а когда злилась, в них будто молнии вспыхивали.

Уберик слушал, боясь пошевелиться. Он впервые слышал об этом так близко. Это был первый раз в его жизни, когда Отец заикнулся о Торнис, спустя много лет.

— Тебя она любила больше жизни, — продолжил Азгар, и голос его дрогнул. — Носила тебя на руках и пела. У неё был голос, как у птицы. А когда тебя укладывала, всегда говорила: «Ты вырастешь сильным, как отец, и упрямым, как я».

Он усмехнулся, но в глазах блестела влага.

— Ты и вырос. И упрямство её у тебя, и глаза мои. Только вот её саму ты не помнишь.

Уберик почувствовал, как в горле снова встал ком. Он не знал, что сказать. Да и не нужно было.

— Почему ты раньше не рассказывал? — спросил он.

— Думал, так легче. И тебе, и мне. А выходит, не легче. Только стали чужими друг другу.

Они снова замолчали. Затем Азгар вздохнул и, не глядя на сына, произнёс:

— Я расскажу всё. И про неё. И про тот день. Но не сегодня. Сегодня и так слишком много.

Он поднялся, подошёл к лежанке, поправил одеяло.

— Спать, Уберик. Завтра снова праздник. Может, тебя и вызовут.

Уберик не ответил. Он ещё несколько мгновений сидел, глядя в огонь, затем медленно поднялся. Нога отозвалась тупой болью, он поморщился, но не издал ни звука. Сделал шаг к лежанке, другой — и остановился. Отец снова сидел у очага, не двигаясь, и пламя бросало на его лицо красноватые тени, отчего оно казалось высеченным из камня.

Что-то в этой неподвижности было неправильное. Так не сидят, когда уже всё сказано. Так сидят, когда слова ещё не найдены.

Уберик вернулся. Не глядя на отца, опустился рядом на корточки, протянул ладони к огню и замер, разглядывая трещину в половице.

— Отец.

Азгар не обернулся.

— Ты что-то не договариваешь. Я же вижу.

Азгар не ответил. Уберик подошёл ближе и сел рядом на корточки, глядя в огонь.

— На площади Гивдаль говорил о походе, — сказал он. — А ты всю ночь места себе не находишь. Это как-то связано.

Азгар хмыкнул, но в этом хмыкании не было веселья.

— Гивдаль много чего говорил.

— И всё же?

Отец долго молчал. Потом заговорил глухо, не отрывая взгляда от углей:

— Меня призвали. Ярлы решили, что без меня поход не состоится.

Он не посмотрел на сына. Вместо этого медленно провёл ладонью по древку гарпуна, будто стирая с него невидимую кровь. Пальцы на миг сомкнулись, но не сжались — просто легли, как на старого друга.

Уберик насторожился.

— Ты ведь китобой. Тебе ли идти воевать?

— Не воевать, — Азгар покачал головой. — Вести. Им нужен тот, кто знает море. А из тех, кто хоть раз выходил в море-океан, только я ходил к дальним землям и знаю безопасные маршруты.

Уберик глубоко вдохнул, и на выдохе спросил:

— Значит, корабли уже есть?

— Есть. Их построили без меня, по старым чертежам. Но чертежи — это лишь дерево и гвозди. А море — оно живое. У него свои тропы, свои ловушки. Без знающего человека флот уйдёт в ледяную пустоту и не вернётся. Если в Предел упрутся, – все корабли сгинут. Ты же знаешь, каждый день стены льда сужаются и возможно когда-нибудь настигнут нас. Так и закончится жизнь Мидраира.

Уберик молчал.

Он знал, что отец не преувеличивает.

Предел сжимался. Об этом говорили все: старики, рыбаки, вернувшиеся с моря, но громче всех были жрецы. Они повторяли это на каждом тинге, на каждом Покровле Стихий, с каждым обрядом, заставляя людей вжимать головы в плечи. Об этом знали все дарийцы и весь север. Знали старики, и знали дети.

Ледяная стена, опоясывающая весь мир, с каждым годом подступала ближе. И не было никакого спасения, потому что кольцо смыкалось, и казалось, что рано или поздно весь Мидраир окажется запечатанным под вечным льдом.

— И сколько кораблей пойдёт? — спросил Уберик.

Азгар ответил не сразу. Он смотрел в огонь, будто считал что-то в уме.

— Сорок, — произнёс он наконец. — Сорок кораблей. И на каждом — по взводу воинов.

Уберик опустил голову. Перед глазами встала картина: сорок кораблей, вмёрзшие в ледяное поле, и среди них — отец. Белая стена смыкается, и чёрные борта трещат, как сухие ветки.

— Значит, без тебя никак?, — тихо произнёс он.

— Выходит, что так.

— А если не пойдёшь? — он сам не верил, что говорит это, но слова уже сорвались. — Если скажешь, что болен? Что забыл путь?

Уберик подался вперёд, уперев ладони в колени, и заглянул отцу в лицо. В глазах его была только отчаянная надежда.

Азгар посмотрел на сына с усталой полуулыбкой.

— Тогда пойдут вслепую. И сгинут. А я буду жить с мыслью, что мог их остановить, но не стал. Такой судьбы я себе не хочу.

Уберик опустил голову. Перед глазами снова всплыла та же картина: сорок кораблей, и среди них — отец. Теперь уже не видение, а почти явь.

— Мама бы не хотела, чтобы ты шел в этот поход.

Азгар слегка призадумался, словно погрузился в омут памяти.

— Отец? — напомнил он о своём присутствии, — Я боюсь тебя потерять, — вырвалось у него. — Как мать. Она ведь погибла в море. А теперь и ты туда уходишь.

Азгар долго смотрел на сына. Потом положил ему руку на затылок, притянул к себе и прижал к плечу.

— Я знаю, — прошептал он. — Но я должен. Понимаешь? Если я не пойду, они всё равно отправятся. А так у них будет шанс вернуться.

Уберик не ответил. Он уткнулся лбом в отцовское плечо и закрыл глаза. Пламя трещало, волны били о скалы, а он слушал, как бьётся сердце отца — ровно, сильно, как в детстве.

— Только пообещай, — прошептал Уберик. — Обещай, что выживешь и вернёшься.

Азгар не сразу ответил. Потом поцеловал сына в макушку, грубо, по-мужски, как бы прощаясь, и сказал:

— Сделаю всё, что смогу.

Уберик понимал: это не обещание. И от этого только сильнее сосало под ложечкой. Он отстранился, посмотрел отцу в глаза.

— Тогда пообещай другое, — голос его прозвучал тихо, но твёрдо. — Я буду на причале в Борке, когда вы будете отплывать. Не уходи не попрощавшись. Я знаю, ты часто так делаешь.

Азгар не ответил. Он смотрел в сторону, в тёмный угол, где стояли старые сети, и молчал так долго, что Уберик уже подумал: не ответит вовсе. Потом отец притянул его к себе и прижал к груди — резко, почти грубо, но в этом жесте было больше нежности, чем в любых словах. Уберик уткнулся лицом в пропахшую морем одежду и закрыл глаза.

— Я постараюсь, — выдохнул Азгар куда-то ему в макушку.

И снова это было не обещание. Всего лишь «постараюсь», которое могло обернуться чем угодно.

Уберик промолчал. Он понимал: отец не всегда волен поступать так, как хочет. И от этого было только горче.

Глава 6: Миродин

Промозглое утро.

Прохлада закралась в хижину сразу, как только пламя очага угасло. Почерневшие поленья, изъеденные огнём, уже успели остыть, и от них не шло ни тепла, ни запаха дыма — только едва уловимый запах золы, смешанный с солью.

Уберик проснулся не от того, что отец рубил рыбам головы у порога или заколачивал доски на стене, где ветер с моря снова расшатал обшивку, — а именно от стылого воздуха, пробравшегося под рубаху и осевшего на коже ледяной изморозью.

Он открыл глаза. В хижине стоял серый полумрак, но не это резануло первым.

Тишина. Глухая, плотная, как вода подо льдом. Ни шагов, ни кашля, ни привычного бормотания. Отец всегда что-то делал по утрам. Всегда.

«Поднимайся, тебя ждут великие подвиги!» — этой фразой отец будил его каждое утро, когда не был в плавании, сколько Уберик себя помнил.

Но сегодня её не прозвучало.

Внутри что-то щёлкнуло. Ещё не мысль, а её смутное предчувствие: «Нет! Нет! Нет!».

Уберик резко сел, спустил ноги. Пол был ледяным, и он невольно поджал пальцы. Оглядел хижину. Пусто. Лежанка отца смята, одеяло сбито в ком. Очаг не тронут.

— Отец? — позвал он хрипло.

Тишина.

— Отец!

Он уже был на ногах. Вчерашняя боль в колене отозвалась тупо и сразу, но он не обратил внимания. В голове стучало только одно: «Не может быть! Он не мог! Не мог!»

Дверь распахнулась, и Уберик вылетел наружу, как выброшенный штормом. Ветер ударил в лицо, холодный, солёный, насквозь пропахший морем. Снег перестал падать, но висел в воздухе редкой изморосью, и казалось, будто сам мир затянуло мутной пеленой.

Он замер на пороге, босой, в одной лишь льняной рубахе. Внизу, под утёсом, ворочалось море. Оно было серым, почти чёрным у горизонта, и тяжёлые волны лениво лизали берег, будто нехотя просыпались. Ветер рвал с крыши солому, свистел в щелях, нёс с собой запах водорослей и стылого дерева.

Уберик оглядел двор. Взгляд его метнулся к причалу, что темнел у подножия утёса. Там, у чёрных свай, всё так же покачивался отцовский парусник. Он был на месте — но даже отсюда, сверху, Уберик видел: судно стояло тихо, без огней, без людей, будто спящее.

И всё же внутри у него что-то оборвалось. Если парусник не тронут, значит, отец ушёл не в море. Значит, он ушёл пешим. Он ушел туда, – к городскому причалу, где сейчас собирались корабли в поход.

Уберик не стал возвращаться за сапогами. Не до того. Он только бросил взгляд на тропу, потом на море, будто прикидывая, что быстрее, — и рванул вниз, к берегу.

Камни под ногами были ледяными, каждый шаг отдавался в колене острой болью. Но юноша не сбавлял хода. Он сбежал по тропе, срываясь, хватаясь рукой за мёрзлую траву, и спрыгнул на каменистый пляж.

Пляж стелился вперёд, белый от тонкого снега, усыпанный мелкими камнями и битыми ракушками. Ветер здесь был сильнее, он резал лицо и сразу вышибал слёзы. Уберик прищурился и побежал.

Первые шаги дались тяжело. Ноги не слушались, ступни не привыкли к такому холоду, и каждый камень, каждая ракушка впивались в кожу. Но он заставил себя бежать, потому что где-то там, за поворотом, за серой пеленой, был Борк, пристань и корабли. И если он не успеет — случится то, о чём он не хотел даже думать.

«Ты не мог так поступить! Ты не мог меня бросить! Одного! Совсем одного!».

Он бежал, оставляя на снегу первые, ещё не кровавые, следы. Ветер дул навстречу, задувал под рубаху, и тело быстро начало неметь. Но Уберик стиснул зубы и прибавил шаг.

Впереди, насколько хватало глаз, был только берег: серый, каменистый, бесконечный. И никого.

Он бежал, и в голове его, как морская пена в шторм, всплывали обрывки старых сказаний. Тех, что старуха Исла рассказывала у очага, покачиваясь в своём плетёном кресле. Миродин. Праотец. Тот, кто вылепил первых дарийцев из прибрежной глины и вдохнул в них жизнь. Тот, кто должен был оберегать свой народ, как отец оберегает сына.

«Как же ты оберегал?» — стучало в висках. — «Где ты был, когда мать уходила в море? Где ты был, когда она звала на помощь?».

«Ты воскрешаешь мёртвых. Так говорила Исла. Так повторяли все старцы. Ты воскрешаешь мёртвых, Миродин! Так почему же мать не вернулась? Почему не родился тот, кого я мечтал назвать братом? И почему ты теперь забираешь и его?».

Уберик сжал зубы. Ноги уже горели, но он не замедлялся. Мысли лезли сами, как ледяная вода в щели старой лодки. Он знал, что не должен об этом думать. Знал, что такие мысли — богохульство, за которое жрецы вырывают языки. Но остановиться не мог.

Он не хотел злиться. Злость мешала бежать, мешала дышать. Но она поднималась откуда-то из глубины, тяжёлая, как ртуть, и растекалась по всему телу.

«Ты хочешь, чтобы я упал на колени? Чтобы приполз к тебе, как побитый пёс? Чтобы признал тебя, потому что больше у меня никого не осталось?».

Уберик споткнулся о камень, но устоял. Из глаз уже текли слёзы, и он не понимал, от ветра они или от злости. Он не вытирал их.

«Зачем? Зачем тебе моя вера, если ты и так всё можешь, мерзавец?»

Впереди, за серой пеленой, проступило что-то. Не сразу — сперва ему показалось, что это просто гребень волны, белесый, размытый. Но нет. Паруса.

Уберик замер на долю удара сердца, не веря своим глазам. Потом рванулся вперёд, как лошадь, которую стегнули.

— Стой! — заорал он, хоть и знал, что с такого расстояния никто не услышит. Ветер сожрал крик, развеял его над морем.

Он бежал, спотыкаясь о камни, проваливаясь в мокрый песок. Босые ноги уже были сбиты в кровь — ракушки резали ступни, мелкие осколки камней впивались в пятки, и на снегу за ним тянулась цепочка багровых следов. Уберик не чувствовал боли. Он чувствовал только, как уходит время.

Паруса то показывались, то снова прятались в тумане. Иногда ему казалось, что они застыли, иногда — что медленно, неумолимо отдаляются. Он бежал из последних сил, с хрипом втягивая ледяной воздух. Грудь горела. Мышцы дрожали. Колено, о котором он забыл, вдруг подломилось, и Уберик рухнул на четвереньки.

Ладони обожгло. Острый камень рассёк кожу. Он зашипел, но тут же вскочил и побежал снова, припадая на одну ногу.

«Не смей! Не смей уходить от меня!»

Он ненавидел этот туман. Ненавидел море, которое всегда отнимало у него всё. Ненавидел ветер, что смеялся ему в лицо. Но больше всего — его. Того, кто, по словам Ислы, лепил людей из глины и должен был оберегать их.

«Где ты? Почему ты смотришь на меня и всё время молчишь?».

Паруса снова вынырнули из мглы. Теперь их было множество. Дракторны. Сорок боевых кораблей уходили в туман, медленно, тяжело, и мгла клубилась вокруг их бортов, как дым над жертвенником. Уберик не считал — он точно знал сколько их.

Он вновь рванулся вперёд, насколько позволяли израненные ноги. Ему казалось, что ещё немного — и он разглядит на борту знакомую фигуру. Но дракторны уходили всё дальше, таяли, и вот уже последний парус растворился в серой мгле.

Уберик остановился. Тяжело дыша, он смотрел туда, где только что были корабли. Пусто. Только снег и море.

— Отец! — выкрикнул он, но голос сорвался в хрип.

Никто не отозвался.

Тогда он сделал ещё два неровных шага, будто надеялся, что корабли вернутся, и ноги подкосились. Уберик рухнул на колени. Камни впились в них, но он не почувствовал.

— Я тебя ненавижу! — закричал он, запрокидывая голову. — Ты забрал мою маму! Отнял у меня брата! А теперь забираешь отца — последнее, что у меня осталось!

Он ударил кулаком по мокрому песку. Потом ещё раз. И ещё.

— Есть ты или нет, я не буду играть по твоим правилам! Каким бы ты ни был, я найду способ убить тебя, слышишь?! Миродин! Отец всех богов! Я убью тебя!

Этот крик был последним. В голове зашумело, перед глазами всё поплыло, и Уберик, не удержавшись, завалился на бок. Холодный песок принял его, как старого врага. Последнее, что он услышал, — как море, равнодушное ко всему, лижет берег.

***

Она была не такой, как ночь. Ночь всегда чем-то дышит: ветром, далёкими голосами, холодом, звёздами. Эта тьма была глухой, как могила, и тишина в ней стояла такая, что Уберик услышал собственное сердце. Оно билось где-то далеко, будто не в груди, а за её пределами.

«Что это? Где я?»

Он не знал, где находится. Не помнил, как сюда попал. Вокруг — ни верха, ни низа, только чернота, вязкая, как смола. Он попытался шевельнуть рукой — и не смог. Ноги тоже не слушались, будто их спеленали. На миг его охватил ужас, холодный, как вода подо льдом.

И только тогда он понял: боли нет. Он ждал её — от ступней, разбитых о камни, от колена, что ныло всю ночь, — но боли не было. Совсем. И это пугало не меньше тишины.

«Это сон? Нет... Слишком... слишком тихо».

Он открыл рот, чтобы крикнуть, но не вышло ни звука — тьма сожрала и его. И всё же он не закрыл глаза. Что-то внутри отказывалось сдаваться.

Вдруг впереди мелькнула вспышка и повисла во тьме.

«Свет! Мне надо на свет!».

Уберик рванулся к нему. Тело не сразу повиновалось — сначала он лишь дёрнулся, как муха, влетевшая в паутину. Но потом, с неимоверным усилием, заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. И ещё.

«Давай же... Давай!»

Свет был далеко, но он шёл. Иногда луч приближался, иногда таял, и тогда Уберик проваливался в пустоту, но не на землю, а в саму тьму, и снова поднимался, и снова бросался вперёд. Каждый раз, когда тьма пыталась утянуть его, он вспоминал лицо отца, его широкую спину, его голос: «Поднимайся, тебя ждут великие подвиги».

«Нет, не остановлюсь. Не сейчас!».

Он не мог остановиться. Остановка означала бы, что тьма победила.

В какой-то момент он понял, что уже не идёт, а бежит. Под ногами не было ничего, но ноги двигались, и он не задавался вопросом, как это возможно. Он просто гнался за светом, как ночной мотылёк, что летит на огонь, даже зная, что сгорит.

«Что это за место?.. Я уже был здесь?»

Свет вдруг развернулся перед ним, как раскрытая ладонь. Уберик замер. Это был не просто свет. За ним открывался мир.

Он увидел лес. Высокие деревья с серебристой корой, непохожие ни на дубы, ни на сосны. Они стояли неподвижно, будто ждали. Меж стволами стелились туманы, а дальше, сколько хватало глаз, поднимались горы — острые, как клыки старого зверя. У их подножия лежали луга, покрытые цветами, но цветы те не цвели и не пахли, — они были лишены всякой жизни.

Уберик почувствовал это ещё до того, как понял: от мира веяло не холодом и не теплом, а чем-то третьим, незнакомым, отчего кожа покрылась мурашками.

«Не нравится мне это. Ой как не нравится!». — перед глазами мелькали обрывки его воспоминаний – страшащих кошмаров, о которых он бы предпочёл не забыть навсегда.

По лугам бродили существа, которых Уберик не встречал ни в одном бестиарии. Огромные, полупрозрачные, как дым, они передвигались медленно. Один из зверей повернул голову и посмотрел прямо на Уберика. В его глазах не было ни злобы, ни любопытства — только пустота, в которую Уберик побоялся заглядывать. Он отшатнулся, но не смог отвести взгляда.

«Он меня видит?».

Свет звал его. В нём не было голоса, но Уберик чувствовал притяжение, как будто сама его душа помнила это место и хотела вернуться. Это чувство было сильнее страха, сильнее боли, сильнее злости. Оно заполняло его, как вода заполняет сухое русло.

«Это не конец», — пронеслось в голове.

И он прикоснулся к свету.

Тот дрогнул, как водная гладь от брошенного камня, и взорвался перед глазами, вобрал его в себя, и мир исчез. Не стало ни леса, ни гор, ни зверей. Только белая, звенящая пустота. Уберик не чувствовал тела, не слышал сердца. Осталось только ощущение, что он падает — не вниз, а куда-то вглубь, в самую сердцевину света.

«Ну вот и всё...»

А потом всё померкло.

Глава 7: Омут памяти

Обманул ли Уберика тот таинственный свет, — трудно сказать. Он думал, что прикоснулся к сказочному миру. А он развеялся у него перед глазами, как мираж.

Та всепоглощающая тьма тоже отступила. И по чьей-то, казалось бы, воле — Уберик оказался в лесу.

Он знал этот лес. Знал эти корявые деревья, этот запах мокрой земли, этот серый свет. И всё же всё было не так. Слишком тихо. Слишком зыбко.

Впереди кто-то шёл.

Уберик прищурился. Мальчишка. Худой, в старой рубахе, с посохом. Он двигался осторожно, как зверь, который не хочет спугнуть добычу.

Уберик шагнул к нему, но ноги не слушались. Земли под собой он не чувствовал. Будто плыл.

— Эй, — хотел окликнуть он, но голос не вышел.

Мальчишка не обернулся.

Уберик узнал его. Не сразу. По посоху, по походке. А когда тот наклонился над следами зверя, в груди у него что-то оборвалось.

Это был он сам. Тогда, в годы юности, — когда он ещё не знал, чего боится на самом деле.

Уберик шагнул ближе.

Он не мог понять, снится ли ему всё это или он мёртв. Но его тянуло к мальчишке. Будто сам воздух выталкивал его вперёд.

— Эй, — снова попытался он, и снова ни звука.

А потом мир дрогнул.

Уберик почувствовал, как его подхватило, сдавило, и в следующее мгновение он уже не смотрел со стороны. Он был собой. Держал тот же посох, и одет был в ту же рубаху. Под ногами — мокрый снег. В груди — все тот же азарт. Та самая дурная тяга к приключениям. И надежда на магию. Крохотная, как уголёк под снегом.

Малец поднял глаза. След на земле. Огромный, рваный. И сердце забилось так, как билось тогда, в тот самый день.

***

Рассказ, записанный со слов Уберика.

Больше всего я боялся темноты. Не той, что за окном, а той, что внутри.

Но тогда я этого ещё не знал. Я шёл тогда по следу урсафира.

Меня не знали как великого морского охотника, каким был отец. Не был я и воякой. Тяжелее посоха в руках ничего толком не держал — гарпун, может, пару раз и брал, но так, полюбоваться. Только лес — другое дело. Там я ходил один, и там опасности были не хуже отцовских.

На хуторе, да и в Борке, в урсафиров не верил никто. Для всех это была ещё одна байка: будто в лесу водятся красные медведи, втрое больше грызля. Но и грызли-то редко заходили в наши края. А уж про урсафиров — нечего и говорить.

Теперь, оказавшись в этом сне, я был этим мальчишкой. Ногам холодно, ветер лезет под рубаху, пахнет сыростью и прелыми листьями. Всё как тогда. Даже слишком.

Как сейчас помню — это было в 1277 таль после Забвения. За две тали до того дня, когда я должен был стать полноправным мужчиной моего народа.

В лес мальчишкой я выбирался часто. Но так далеко обычно не заходил. Я лишь хотел убедиться, что не все байки — вымысел пьяного, напившегося до белой горячки рыбака, что бродил три дня по лесу, прячась от своей женушки. И сам не заметил, как ушёл дальше, чем следовало.

Но в этот раз я замечал то, на что тогда бы не посмотрел. Вон та ветка — обломана не случайно. Под снегом у тропы — старая метка. А у дуралея же, в теле которого, я невольно очутился, в голове было лишь одно: «Чьи это следы?»

Медведь? Слишком большой. Даже не будучи следопытом, сорванец это понял сразу. След вмёрз в мокрую землю, но края были рваные, будто зверь не шёл, а волочил лапы. Он наклонился, приложил ладонь рядом — его ладонь утонула в отпечатке, как в корыте.

Тропка была недалеко от хутора. Значит, кто-то огромный бродил рядом. Оставлять такое без ответа мальчишка не мог. Не из храбрости — храбрости там не было и щепотки. Им двигало любопытство. Или безрассудство. Что, по правде сказать, для меня почти одно и то же.

Я попытался окликнуть себя — того, юного, чтобы остановить. Но губы шевелились только тогда, когда этот оболтус сам того хотел. Меня никто не слышал. Я был голосом в голове, которая мне не принадлежала.

— Я должен выяснить, чьи это следы! — выпалил этот малец, осмотрев их ещё раз.

И ведь не потому, что делать было нечего. Другие бы прошли мимо, пнули снег и дальше потопали. А он? Он не из таких. Если уж наткнулся на загадку — не отступится. Это во мне с рождения. Ещё в колыбели, должно быть, чудищ мечтал выследить, пока прочие молоко сосали.

— Если не ради поселения, то ради себя, ради старухи Ислы, ради магии, — буркнул он. Проследил взглядом, куда уходят следы, и добавил, уже тише:

— В которую я так по-детски верю.

Я верил когда шёл по следу урсафира, — верил и тогда, когда оказался в этом лесу снова. Без ложной скромности — не каждому дано так верить. Кто-то брешет для красного словца, а я вон, пошёл по следу. Один. Без топора. С посохом и ножом, который только и годился рыбу потрошить. Это вам не в питейной сидеть, где от каждой байки элем несёт.

Если бы я убедился, что урсафир существует, это значило бы для меня больше, чем для всего хутора, а может, и для самого Борка. Потому что где есть одно чудище — там и второе. А где два — глядишь, и дракон. Ну а где дракон, там точно магия.

Нет, я не о тех байках, что травил Осип и подпевающие ему рыбаки в «Байках и Сплетнях». Те я знал наизусть и не верил. Но были и другие истории. Правдоподобные. Их рассказывали тихо, оглядываясь. Вот за них я и цеплялся, как репей за шерсть.

Понимал я и другое: вера — это, конечно, хорошо, но без доказательств она как копьё без наконечника. Не просто рассказы Ислы, не просто шёпоты. Хоть что-нибудь, чтобы ухватиться.

Поэтому то я и пошёл тогда.

Выйдя на след, этот оболтус, значит, пробирался через гущи леса. Можно подумать, тропка там была. Да не было там никакой тропки. Зверюга та по тропам не ходила, ей, видно, чаща милей. Ну а мелкий что? Он за ней.

Колючек нацеплял со всех сторон. Вся рубаха в репьях, в волосах — ветки, будто он не по лесу шёл, а сам деревом стал. Пытался их вытащить — кололись, едрён корень. И вот пока малой дёргался, как дурень, зацепился за охотничьи силки. Свалился, конечно. Кто бы сомневался.

Слава богам, силки на зайца стояли, а не на медведя. Иначе оттяпало бы ему ногу, и лежал бы он там, как дурак, до самого снега. Но волки сожрали бы его куда быстрее.

При мальце был нож, рыбацкий, но наточен — будь здоров. Силки рассёк быстрее, чем кукушка от птенцов отделывается. Огляделся после — не торчит ли ещё что из снега. Ловушек у нас в лесу наставили — только и успевай уворачиваться. С того момента он стал смотреть под ноги вдвое внимательнее.

Со стороны это смешно, наверное. Но мне тогда не было. Нет. Не тогда, когда я угодил в силки. А когда я видел, как мои руки режут верёвки, но не чувствовал их. Будто смотрел на чужую возню, только изнутри, из-под собственной кожи.

Следы вывели оболтуса к речке. Хотя нет, скорее к ручью. Неважно. Вода, в общем. Следы в неё упирались. Он уж губу раскатал, что всё, след потерян, конец его приключениям. А тут — треск из кустов, по ту сторону. Густые такие кустищи. И треск — не ветка, не птица. Кто-то крупный.

Вот тут-то я и вспомнил, зачем этот недоделок вообще в лес попёрся.

Не за следом ведь. И не за чудом ради чуда. Он искал магию, потому что надеялся, что однажды она вернёт ему мать. Глупо? Может. Но тогда эта глупость была единственной опорой.

Старуха Исла говорила, что магия может всё. А я слушал и верил. Потому что без этой веры оставалась только холодная земля и пустой дом.

Поэтому то мысль о магии не оставляла меня.

«А что, если это она?» — думал я. — «Магия, о которой я столько мечтал? Вдруг это она взяла меня за шкирку и швырнула в мои пугающие до жути воспоминания. Но зачем? Кто?»

И от этой мысли мне, как ни странно, становилось легче. Не веселее, нет. Но легче. Потому что если это магия, значит, я не умер. Или умер, но не навсегда. Магия — это выход. И я цеплялся за неё, как утопающий за корягу.

Смерть? Сон? Проклятие? Всё это было хуже. А магия — магия давала шанс.

— Ну и дела, — выдохнул я внутри себя. — Если это магия, то пусть покажет, на что способна.

Что-то я мудрствую шибко много. Вернусь лучше к тому моменту, где я стою у ручья, как дурень, а из кустов — треск. Сердце ушло тогда в пятки, но я себе не признался. Помню сказал тогда, что это от холода.

Сказать, что юнец Уберик испугался, — значит не иметь понятия о настоящем страхе.

Малец таращил свои глаза в кусты и вспоминал имена всех богов, о которых рассказывала старушка Исла. В особенном порядке — только тех, кто за леса отвечает. Треск всё громче. Ноги затряслись, как у зайца, который понял, что бежать некуда.

К ногам подступал жар. Теперь-то знаю — это кровь готовила меня драпать. А тогда казалось, что горю. И вроде бы он понимал: надо бежать. Но стоял, как надгробный камень. И на камне том было высечено: «Здесь покоится славный парень Уберик».

Этот бестолочь и правда решил, что помер. Сердце бухнуло в рёбра, потом ухнуло вниз, в землю, будто уже прощалось с ним. Ноги налились свинцом. Дышать было нечем. В один момент мальчишка забыл, как это делается.

Вот так и ощущается истинный страх. Не крик, не бег. А тишина внутри.

Малой щурился и глядел в кусты взглядом сокола. Можно подумать, что у меня тогда проявилась редкая магическая способность — смотреть сквозь стены и прочие препятствия. Нет. Такой способности у меня ни тогда, ни сейчас не развилось. А зря.

Оказалось, это был всего лишь молодой олень. Он вырвался из кустов, как ветер, и удирал прочь — не понять отчего или от кого. Увидел меня, не успел затормозить, влетел в ручей, споткнулся о каменистое дно и рухнул. Затем подпрыгнул, будто его пчела ужалила, — чуть ли не взлетел, и снова дал дёру. Только теперь прочь от меня, вверх по ручью.

Знай малец, что это олень, — не замирал бы насмерть от каждого шороха и треска веток. И штаны бы не пришлось проверять. С ними, к счастью, всё было в порядке. Но он, конечно, задумался: от кого или от чего так улепётывал этот парень?

Мальчишка прислушался. Лес молчал. Только ручей журчал, как ни в чём не бывало. И в этой тишине он наконец вдохнул. Жадно, как новорождённый, будто впервые попробовал воздух на вкус.

«Ну что?» — подумал он, едва отдышавшись. — «Двигаемся дальше!».

Куда именно я двинулся и почему — тут нужно пояснить.

Дело в том, что я настолько авантюрного человека, как я, в жизни не встречал. Попадались, конечно, притворщики. Те, что любят покрасоваться, изображая страсть к приключениям. Но стоило мне озвучить какую-нибудь безумную затею, как эти выскочки тут же пятились: «Да ты совсем припадочный!» или «Тебе что, жизнь не дорога?». Ссыкуны те ещё. А меня страх не остановит. Не для того я родился с таким носом, чтобы бояться леса.

Поэтому сорванец и полез в воду. Ну, то есть не поплыл, а перешёл ручей — как раз туда, откуда вылетел тот олень.

Признаюсь, если бы тот не споткнулся и не упал, он бы и вовсе не сообразил, что это олень. Быстрый, зараза. Как ветер, только с рогами.

Перебравшись на другой берег, этот оболтус вломился в густые заросли, едва проходимые, и уже думал, что снова нацепляет колючек. А там, прямо за этими дебрями, — скала. Внезапная, как подзатыльник от отца, которого не ждёшь.

Насколько юнец знал ту местность, это было предгорье. Маленькая скала, а за ней — начало Белых гор.

Белёсая скала возвышалась не меньше чем на сорок человеко-ростов. Мальчишка обходил её, стараясь не приближаться, и тогда заметил дыру. «Заметил» — пожалуй, не то слово. Не заметить вход в пещеру было бы так же трудно, как не заметить ярла без штанов на тинге.

Вся земля перед входом была усеяна костями крупных копытных обитателей лесов: лоси, борволлы, яки. Вроде бы по останкам легко определить зверя, но тут — попробуй. Кости были разбросаны так, что, попытайся он собрать из них зверя, вышла бы невиданная зверюга — ноги от оленя, рога от яка, а голова и вовсе не пойми чья. Будто кто-то устроил здесь пир для чудовищ и оставил после себя эту кашу.

Я смотрел на эти кости его глазами, но думал по-своему. Теперь я понимал больше, чем тогда. Только вот управлять телом не мог. Оно шло вперёд само, как конь, что возвращается с пастбища и встаёт в стойло.

Тогда я понял сразу: это логово явно не медвежье. Обычный медведь на такое не способен, даже грызль. Да и медведь бы выбрал уютнее место, а не эту бездну в камне.

Небо и без того было серым, как слепые глаза старухи Ислы, но теперь оно тускнело всё сильнее. Лес затянуло едва заметной дымкой. Чем ближе малец подходил к пещере, тем тяжелее становился воздух — сырой, холодный, с запахом сырого камня и чего-то ещё, такого, от чего у него защипало в носу.

И нет, это не от страха. Хотя, если честно, стоять посреди костяного кладбища — то ещё удовольствие. Но холод шёл не от его дрожащих колен. Скала стояла на краю леса, а за ней уже начинались болота. Оттуда сыростью и тянуло.

Как оказалось, об этой местности знали все охотники и следопыты. Знали и не совались. И только этот дурень, великий искатель магии, припёрся сюда один.

Лес, медленно погружающийся в вечерний сумрак, становился всё загадочнее. Или тревожнее. Сложно сказать. Когда небо гаснет, всё вокруг будто дышит в затылок.

И хоть пещера выглядела так, что любая мать уволокла бы своё дитя за шкирку, – времени у него не было. До сумерек он должен был вернуться домой. Это правило касалось всех детей хутора, и его, такого исключительного, тоже.

«Вот и попадёт же мне», — подумал малой, задрав голову к небу, что темнело с каждым вздохом.

И всё же ноги сами пошли. Дуралей шагал робко, как ребенок, что только научился ходить. Сперва один шаг. Затем второй и еще пару.

А потом пещера словно дыхнула ему в лицо. Холодно, мокро, с гнилым привкусом, будто кто-то выдохнул из глубины. Его аж передёрнуло. Стало так скверно, что он обхватил себя руками, но не отступил.

А я хотел отступить. Но был в плену у себя самого. Хотел вцепиться в собственные плечи, развернуть, оттащить. Но ноги не слушались. Они слушались того оболтуса, который боялся до трясучки и всё равно шёл вперёд. А я был лишь тенью.

Хотел проснуться. Зажмуриться, ущипнуть себя, заорать во всё горло — пусть даже горло это было не моим. Но веки не слушались, пальцы не повиновались, и вместо крика выходил только сдавленный хрип, который слышал лишь я сам.

Попытался вырваться из тела. Дёрнулся в сторону, как из тесной одежды. Но тело держало крепко, будто вросло в меня, а я — в него. Чем сильнее я рвался, тем глубже вяз. И тогда я понял: так просто не выйдет.

Я попробовал оглядеться, найти хоть какую-то щель, через которую можно выбраться. Но лес был всё тот же, и малой всё так же шёл вперёд. Он не знал, что я внутри. Не знал, что я хочу остановиться. Он просто жил. А я — сидел в нём, как в клетке.

И вот ещё что: я чувствовал всё вдвойне.

Каждый его страх отзывался во мне, как эхо. Только эхо было громче крика. Малец сомневался: а вдруг всё зря? И я сомневался вместе с ним. Потому что в тот миг я был не гостем в его теле, а запертым в нём. И память моя, и боль, и страх — всё смешалось, как мутная вода.

Когда ему стало страшно, я испугался следом. Только у него страх был свежий, острый, как ветка, что хлестнула по лицу. А у меня — старый, голодный, проснувшийся, как медведь после спячки. И оба страха сплетались, как два змея в одной норе.

Помню, как он боялся, что магии нет. А я надеялся, что она есть. И эта надежда не отпускала. Даже здесь, внутри собственного прошлого, я ждал, что вот-вот блеснёт. Что всё это окажется не смертью, не бредом, а магией. Только магией. Потому что если магия есть, значит, есть и выход.

Я был им. А он был мной. И мы оба не знали, что будет дальше.

Так и шли: он впереди, я внутри. Оба тряслись. Оба не могли отступить. И оба знали, что не отступят.

Его ноги дрожали, но он всё равно шагнул. Потому что не мог иначе. Если бы он ушёл, не узнав, что за чудовище живёт в этом безвкусном, безобразном до отвращения жилище, он бы сгрыз себя заживо.

И я это помнил. Помнил этот страх. Помнил эту решимость.

И тогда он, этот дуралей, сказал себе:

— Лучше узнать, чем до смерти гадать. — и шагнул в темноту.

Я заорал — не горлом, а откуда-то изнутри. «Стой, огрызок! Не ходи туда!» Но сорванец даже не вздрогнул. Он меня не слышал. Он был мной, а я... Я был как кукла, надетая на чужую руку. Он двигался, а я болтался внутри, не в силах ни дёрнуть ногой, ни отвести взгляд. Ни в силах его остановить.

Глава 8: Пещера

Свет за спиной умирал, и тьма накрывала нас, как вода накрывает утопленника. Я знал это чувство — тогда, в прошлом, и сейчас, когда снова оказался внутри этой пещеры.

Я знал, что будет дальше. Знал и всё равно боялся, как в первый раз.

Он шёл маленькими, крадущимися шажками, будто по краю пропасти, и его всё время заносило вправо, к стене. Плечо терлось о скользкий влажный камень, и от этого по телу бежали мурашки. Я чувствовал, как его правая нога немеет от напряжения, а левая подворачивается на каждом шагу. Тело двигалось без моего согласия, — я лишь смотрел его глазами, не в силах поправить ни шаг, ни дыхание.

Наверное, следовало бы развернуться и драпануть что есть духу. Но это был бы не уже он. Глупость и любопытство всё же его сильные стороны. И этот мальчишка так и не научился бояться правильно.

Чтобы не наделать шума, он прокрадывался вглубь. Шаг — хруст каменной крошки под ногой, будто кто-то давит кости. Ещё шаг — и я услышал, как скрипят его зубы. Он стискивал их так, что челюсть сводило. Я бы отдал всё, чтобы он перестал так скрипеть зубами. В этой тишине это звучало, как будто он пережёвывал мои собственные кости.

Внутри пещера оказалась больше, чем казалась снаружи. Сумеречный свет из дыры в скале ещё цеплялся за камни, но с каждым шагом слабел. Он всё ждал, что света хватит, чтобы добраться до чудища и увидеть его хоть одним глазком. Не хотелось ему потом мучаться в догадках, видел ли он его или оно ему таки померещилось.

На границе, где свет сдался тьме, малец остановился и оглянулся. Линия света уползала к выходу, будто спасаясь. Я почувствовал, как в груди у него заворочался страх — тот самый, который сам когда-то ненавидел.

И тут по ноге что-то проскочило. Он дёрнулся, как от удара, и замахал руками, едва не выронив посох. Я успел разглядеть: крыса. Юркнула в щель, даже не обернулась. А у него сердце ушло в пятки, и он замер, прислушиваясь, словно эта тварь могла выдать нас кому-то.

— Может, вернуться, пока ещё не поздно? — прошептал голос в моей голове. Голос того, кто вечно всего боится. Он раздался так близко, что я вздрогнул. Как будто бы рядом со мной, в одном и том же теле мальчишки, был заперт ещё один я.

И, как всегда, ни я, ни этот дуралей, его не послушали:

— К чёрту! — со всей злостью выругался он. — Соберись, Уб, соберись!

Это был уже другой голос — тот, что в край сумасшедший. И я не мог его заткнуть, как не мог и тогда.

Единственное, чем он мог воспользоваться в этой сраной темноте, — его посох и маленький настольный светильник, заправленный горючим маслом. Пальцы дрожали, когда он зажигал фитиль. Огонёк родился, мигнул, но тут же выровнялся.

Он вдел рукоятку светильника в прорезь на конце посоха и закрепил её стальным острым наконечником с крюком, торчащим в сторону. Всё это он делал быстро, но руки всё равно дрожали. Я чувствовал, как его заледенелые пальцы отказывались слушаться. Наконечник тот он когда-то спёр у Уолбера. Рыбаки такие используют в туманной местности, подвешивая лампы к крюку на палке, чтобы видеть дальше своего носа.

Теперь, повинуясь чужой воле, я с особой ясностью ощущал всё происходящее: как тень обволакивала нас, словно толстое довлеющее одеяло, как сердце парнишки забилось чаще, когда пламя разгорелось.

Свет вспыхнул, и на миг выхватил из мрака стены — сырые, блестящие, будто покрытые слизью. Впереди угадывался неровный пол, уходящий вниз. Чуть дальше стояла лишь тьма, густая, как дёготь, и ждала нас.

Он вытянул посох с лампой перед собой. Пламя замерло, будто прислушиваясь. Потом качнулось вперёд, в темноту, словно само звало за собой. И этот сорванец пошел за ним.

Помню как я тогда медлил. Чувствовал, как колотится моё сердце, как пот стекает по вискам. Но отступать было некуда. Да и не в моём это было духе.

Вот и малец шагнул в эту темноту.

Тьма была настолько всепоглощающей, словно я врезался в стену мрака, а за спиной сомкнулся тяжелый занавес. Только свет лампы дрожал впереди, выхватывая из тьмы то острый камень, то изгиб стены, то чью-то тень, что тут же таяла. Я знал это место. Помнил каждый поворот. И оттого на душе было мрачнее, чем в этой злосчастной пещере.

Где-то далеко впереди, в самой глубине, что-то шевельнулось. Этот оболтус даже не заметил, а я почувствовал, как по мне пробежала дрожь, словно у меня было иное тело. Та самая дрожь, которую ни с чем не спутаешь, — перед тем, с чем уж точно не справишься.

Он побрёл дальше.

Красться у него не получалось вовсе.. Коленки подло дрожали при одной только мысли, что он направляется в кромешную тьму с одним лишь крохотным светильником на палке, который освещал не более трёх его шагов. И всё же ноги переступали — сами, одна за другой, а я будто бы шёл следом, внутри этого же тела, и слышал, как отдаётся каждый шаг — сначала в камне, потом в груди.

— Деваться некуда! Путь назад для меня закрыт, пока я не увижу тварь! — проговорил сумасшедший голос.

Он нехотя поволок себя в самую тьму, будто одна нога отнялась и её приходилось тащить за собой. Я чувствовал, как этот упрямец пересиливает тело, как оно не слушается. И вместе с ним напрягался, прикладывая столько же усилий.

В голове в этот момент бушевала самая настоящая война:

— Да не трусь ты! — твердил ему голос безумца.

— Бояться нечего! — убеждал он. — Одним глазком посмотрим и всё! Делов-то!

И тут же другой голос:

— Отец прибьёт нас, ой прибьёт. Если прежде, конечно, нас не сожрёт тварь, что, должно быть, уже ожидает свой ужин.

— А ты не мешай мне! И никто нас не сожрёт! — спорил мальчишка с самим собой. — А с отцом мы уж после как-нибудь разберёмся! — продолжал голос, ставший мне уже знакомым.

Ещё никогда его так не беспокоила мысль о том, что он не может увидеть неба над головой. Да что там! Малец не видел даже собственных рук, не поставь он посох вертикально! Над нами и под нами, да и вокруг нас не было ничего, кроме густого мрака.

Тишина не была пустой. В ней что-то было, какое-то движение на самом пределе слуха.

Когда-то я спрашивал старуху Ислу, видит ли она хоть что-нибудь. Она всегда говорила, что теперь всё только слышит. Никогда этого не понимал — до сего момента. Теперь слух мой обострился так, что я слышал, кажется, на двести шагов вперёд. И от этого было не легче. Пещера звучала, как живая.

— Кап, — капля воды разлетелась в нескольких метрах от меня. — Кап, — упала следующая. Звук был отчётливым, как будто она разбивалась о гладкий плоский камень. Форму камня я определил на слух — этот звук был мне крайне знаком.

— У-у-ух, — монотонно и приглушённо зазвучало где-то вдалеке, словно мычание или стон, что-то явно невнятное и неразборчивое.

Я вздрогнул.

— Угу-у-у, — прозвучало вновь. Звук был ни на что не похож: ни голос, ни ветер, ни эхо, ни волчий вой, а всё это и сразу вместе.

Я насторожился. Волоски на коже встали дыбом, а звук — этот проклятый ухающий звук — прокатился по пещере, будто сама тьма издала его. Сперва я попытался убедить себя, что это просто сквозняк гуляет в каменном брюхе, что так воет ветер, пробиваясь сквозь щели. Но сейчас, слыша это снова, я не мог отмахнуться. Слишком уж низким был гул, слишком ровным.

Я напрягся, каждый мускул словно налился камнем. Впереди, на самой границе света и тьмы, что-то метнулось. Не то тень, не то фигура. Я рванулся вперёд, но тело не подчинилось — оно принадлежало этому оболтусу, а тот лишь судорожно вцепился в посох, вглядываясь в темноту.

— Что это? — прошептал он пересохшими губами.

Внутри всё сжалось, и я почувствовал, как страх мальчишки передаётся мне, смешивается с моим собственным.

И тут из тьмы вырвалось нечто. Оно пронеслось в нескольких шагах от нас, как клуб чёрного дыма, сотканный из мрака, более чёрного, чем сама пещера. Ледяной ветер хлестнул по лицу, и он отшатнулся, вжавшись в стену, едва не выронив посох. Сердце пропустило удар, а потом забилось, как загнанное. Я почувствовал, как его рука сама метнулась к поясу, к ножу, хотя он ещё даже не понял, что это было.

— Чур! — выдохнул малец, махая кинжалом. — Цыц, нефырь!

Тень метнулась к дальней стене и растаяла. Звук повторился — на этот раз ближе, отчётливее. Протяжный, гулкий, похожий на стон. Он отдался эхом от стен, и у меня всё внутри скрутило.

— Беги! — хотел заорать я, но наружу вырвался лишь сдавленный хрип.

Он пятился, тыкая посохом во все стороны, словно копьём. Свет размазывался, растворялся в вязкой темноте, и дальше трёх шагов не было видно ничего. В какой-то момент спина упёрлась во что-то мягкое. Он дёрнулся, хотел обернуться — не вышло: что-то крепко держало плащ.

— Не трожь, нефырь! — затрепыхался он.

Мальчишка выкрутился так, что плащ съехал на плечо, и только тогда он увидел, что прилип к паутине. Толстой, липкой, тянущейся от пола до самого верха. Он дёрнулся — нити натянулись, как струны, и не пустили. Он задрал голову — паутина уходила в темноту и терялась под сводом. Одна нить облепила лицо, и он принялся сдирать её, давясь от отвращения.

— Фу, мерзь поганая!

— Поразительно! Такая плотная! — уже в следующий миг с любопытством разглядывал он паучьи сети.

— И липкая, — он передёрнулся. — Паутина гигантского паука? Бр-р!

— Паука то нам ещё не хватало!

Малец потёр лоб. Эти голоса уже не просто спорили — они перебивали друг друга, как торговки на рынке. А потом он сделал то, что должен был сделать с самого начала: взял посох за низ и поднял его как можно выше.

Свет качнулся, и по паутине побежали тени. Они метались по стенам, дёргались, как в судорогах, и малец понял: это всего лишь отблески лампы на мокром камне. Никаких призраков.

Он тогда едва не рассмеялся. А потом снова раздался этот звук — низкий, утробный. И холодом дохнуло откуда-то сверху.

— Всего лишь ветер, — прошептал мальчишка, не сводя глаз с колышущихся теней. — Всего лишь сквозняк.

Но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы.

Внутри него кто-то снова подал голос:

— Ну и идиот же ты. Призраки, гигантский паук… Может, ещё дракона вспомнишь?

Я почувствовал его стыд. Я и сам понимал, что напридумывал невесть чего тогда. Но стыд не помогал — страх никуда не делся. Он сидел где-то под рёбрами и сжимал их всё туже.

— Так! — вмешался другой голос, усталый и нетерпеливый. — Я не собираюсь тут ночевать. Я замёрз и проголодался. От горячей рыбной похлёбки я бы точно не отказался. Надо поторопиться и до темноты успеть добраться домой.

Спорить никто не стал.

Он вынул нож и принялся резать паутину. Та держала крепко, будто не хотела отпускать. Нити наматывались на лезвие и липли к пальцам. Нож соскользнул, полоснул по ладони — юнец зашипел, затряс рукой, но не остановился. Терпеть эту липкую дрянь на себе было выше его сил.

Капли всё так же падали где-то рядом — размеренно, как будто кто-то отсчитывал время. Звук был тихим, но в этой тишине он казался оглушительным.

Он слышал собственное дыхание. Оно вдруг стало хриплым, чужим, и он вздрогнул, не сразу поняв, что это он сам.

Мальчишка замер, прислушался. Всё, что шумело здесь, — это был он сам. Его дыхание, шаги, голоса, ни на мгновение не умолкающие. Но ему не становилось спокойнее. Наоборот, с каждой секундой росло ощущение, что они не одни. Пещера дышала, и это дыхание было глубже, чем у него. Сквозняк, что гулял по ней, был здесь хозяином. И он не просто ждал. Он знал, что они здесь.

Я бы дорого отдал, чтобы он сейчас споткнулся, ударился башкой и вырубился. Хоть на пару минут. Но нет — он шёл, и с каждым шагом внутри меня всё сильнее натягивалась струна, готовая лопнуть.

Глава 9: Урсафир

Этот оболтус крался вдоль стены, прижимаясь к ней плечом, будто камень мог спрятать его от темноты. Смешно. Тьма была везде. Она дышала в затылок, липла к коже, забиралась под рубаху, как чужая ладонь.

Он вздрагивал от каждого звука. От капель. От собственного дыхания. От хруста каменной крошки под ногой. Я чувствовал его мышцы — они то каменели, то начинали дрожать, как у загнанного жеребёнка. Хотелось заорать: «Да остановись ты, дурень!». Но вот толку то.

— Ещё чуть-чуть, — шептал он себе. — Ещё пару шагов.

Пот лил ручьём, хотя в пещере было холодно, как в могиле. Холод и жар одновременно, будто лихорадка. Он хватал ртом воздух, но тот не лез в лёгкие — сырой, тяжёлый, пахнущий гнилью и мокрым камнем.

Я знал это состояние. Оно не от усталости. Это страх. Настоящий, животный. Он сжимал горло, путал мысли, делал ноги чужими. И всё же этот придурок шёл.

Казалось, что стены пещеры сходились, словно пещера хочет его поглотить.

— Соберись, Уб, соберись! — прохрипел он. — Не смей раскисать.

Уже совсем поздно, – мы уже давно раскисли. Просто он ещё не понял.

Стены пещеры и правда сужались, тогда мне всё таки это не мерещилось. После того, как у мальчишки впервые возникло это ощущение, он периодически начал шагами замерять расстояние от стены до стены. «Умно» — подумал я. Но тогда это уже и не требовалось. Он практически доставал посохом до другой стены, отступив всего пару шагов от своей. И доставал уже уверенно, сделав всего лишь ещё один шаг.

Как только сорванец это обнаружил, он запаниковал. Голова закружилась. Казалось, что сейчас он потеряет сознание. И я сам это чувствовал на себе.

Внезапно...

Откуда-то спереди, до мальчишки донесся свежий воздух. Закрыв глаза, он медленно и глубоко вдыхал его, и досчитав до восьми, выдохнул. Нам обоим стало немного легче, и он повторил это еще два раза.

Но войну голосов в голове было уже не примирить: — Остановись-остановись-хватит! Нет там дальше ничего! — В этом я и должен убедиться! Именно за этим я сюда и пришёл! — Я уже убедился! Нет тут никого!

И вот оно. То самое.

Малец наконец обратил внимание, что огонь его светильника, совершенно подло и предательски, начал ослабевать.

— Нет-нет-нет-нет-нет! Только не это! Только не сейчас! — в этот раз он запаниковал не на шутку, — Умоляю тебя! Нет!

Тогда то я и понял, что мой истинный голос на самом деле был тем, кто умолял идти обратно! Вот только ни я тогда, ни этот огрызок сейчас его не послушали.

— Не надо было слушать этот проклятый голос! Не надо было... Не надо! — этот дурень ударил себя посохом по голове несколько раз.

Признаться, честно, он был в полном смятении и не знал, что делать.

— Ну и где ты?! — звал мальчишка тот голос, который завёл нас так далеко. — Чёрт тебя дери! Что же ты пропал, то?!

И в этот момент... Уж лучше бы перед нашими глазами возник сам урсафир, во всём своём ужасающем великолепии. На что малец, где-то в глубине своих сердечных порывов, даже и рассчитывал.

Но случилось именно то, – к чему мелкий, совершенно, оказался не готов.

Как бы повинуясь неведомым нам силам, словно сам мрак возымев свою волю, повелел светильнику погаснуть. И в одно мгновение, тот погас.

Вот и всё, едрён дракон... Ни малейшего проблеска света.

Полный мрак.

И теперь мы и эта вязкая черная мерзь, – стали одним целым. Мы стали едины!

— Зна-а-ать его ма-ать! — это был уже совсем не голос в моей голове.

— Засада! — в гневе этот полоумный швырнул свой посох. Что, впрочем, стало его второй роковой ошибкой того дня. Какая была первая? Разумеется, это самое очевидное.

— А-а-а-а! — злобно крикнул этот идиот во всю глотку.

И тут же эхо вернуло: «А-а-а! А-а! А!».

Я не знаю, зачем он вообще кричал. Хотел ли он этим что-то спугнуть или, наоборот, позвать? Но получилось только хуже. Ведь он не мог отделаться от ощущения, что теперь то тварь уж точно знает о нашем присутствии, и непременно настигнет нас.

Весь ужас, что он испытывал минутами ранее, теперь казался детской страшилкой. И этот недоделок считал себя взрослым — не знаю чем он тогда думал.

Когда мрак просочился внутрь, когда затмил взгляд и сдавил рёбра холодом, до мальчишки наконец дошло: всё, что было до этого, — просто страх темноты. А вот это — уже нечто иное. Я чувствовал, как он проваливается в это осознание, и проваливался вместе с ним.

Потому что настоящий ужас приходит не когда отплясывают тени. А когда гаснет свет, и ты понимаешь: он больше не зажжётся.

— Где ты?! — выкрикнул он, и голос сорвался.

— Покажись, умник! — эхо вернуло: «Мник! Ник! Ик!»

— Помоги мне!

— «Ги мне! Мне! Не!»

Он слышал только себя.

— Ну же! Помогите! Кто-нибудь! — уже сломлено, почти шёпотом молил он.

Я почувствовал, как у него внутри что-то надломилось. Но, к его чести, он не рухнул. Не завыл. Лишь сжал кулаки, будто собираясь драться с самой тьмой.

И тут в голове снова заговорил тот самый безумец:

— Кричи...

— Что?

— Кричи!

— Что кричать?!

— Зови его!

И мальчишку прорвало. Не от страха — от злости. Он так долго терпел, что теперь эта злость выжгла весь ужас. Я чувствовал, как его грудная клетка распирается, как он втягивает воздух, будто собираясь нырнуть.

— Ур-са-фи-и-и-ир! — завопил он на выдохе.

— Ур-са-фи-и-и-ир! — уже с надрывом, во всю глотку.

И, казалось, стены вздрогнули. Но малец не сразу это понял: то ли эхо, то ли пещера отозвалась. Но нет — сверху посыпалась каменная крошка, и по ногам прошла дрожь.

Мальчишка притих и только теперь услышал: грохот. Настоящий, низкий, нарастающий. И шёл он не от крика. Он шёл из глубины.

Вся пещера отзывалась грохотом. Он нарастал, будто сама гора ожила и теперь ворочалась, разминая каменные кости.

Он не мог понять, откуда звук. Грохот был повсюду. Ему показалось, что это землетрясение, — и тогда этот мальчишка бросился бежать.

Просто побежал. Не разбирая пути, не думая, куда несут ноги. Я почувствовал, как его тело дёрнулось вперёд, как мышцы взорвались усилием, а в голове стало пусто. Только стук сердца — быстрый, оглушительный, как кулак в дверь.

Он нёсся обратно, к выходу, – как ему казалось. Я и сам уже не понимал, где мы, в какой стороне выход и есть ли он вообще. Всё слилось в один чёрный поток.

И как этот дуралей только не врезался в стену. Пожалуй, это было бы лучшим, что могло произойти с ним.

Осознав то, что он может влететь в стену на всей скорости, сорванец попытался остановиться, но ноги не слушались, протащили его ещё несколько шагов, и только тогда он замер, тяжело дыша, уперев руки в колени. Воздух в лёгкие не лез, будто в горло забили мокрую тряпку.

И только отдышавшись, он понял: грохот шёл не сзади. Он шёл спереди. Именно оттуда, куда он бежал.

— Нет-нет-нет! — взвыл малой и, не раздумывая, рванул обратно.

Второе дыхание открылось само, как у зверя, загнанного в угол. Этот придурок летел по пещере, спотыкаясь, теряя равновесие, но не сбавляя ходу. Я и сам уже перестал различать, где верх, где низ. Остался только этот проклятый грохот и наши ноги, молотящие камень.

— Это! Никакое! Не землетрясение! — орал он на бегу.

И тут...

— Тр-хрх!

Мы на что-то налетели. Что-то твёрдое, хрустнувшее под ногой.

Падение вышло жёстким. Мальчишка грохнулся навзничь, и я вместе с ним — так, что из лёгких разом вышибло весь воздух, а перед глазами вспыхнули искры.

Основной удар пришёлся на левый бок. Камень, на который он напоролся, не проткнул кожу, но прошёлся по рёбрам так, что бок сразу занемел. Он не мог ни осмотреть себя, ни толком ощупать: движения были скованы, любое движение отдавало болью.

Не знаю, как, но он всё же отполз к стене. Привалился к ней спиной, не в силах сесть. Всё вокруг грохотало, закладывало уши. Земля содрогалась, сверху сыпалась пыль. Он прикрыл рот и нос рукавом, чтобы не дышать этой гадостью.

Перекатился на правый бок, попытался встать — и тут же замер, скрючившись: острая боль в левом боку полоснула, будто кто-то всадил нож. Я чувствовал её так, будто это моё собственное тело рвали изнутри.

Малец зашарил рукой, нащупал посох, и вцепился в него. Ощупав его руками, он понял, что вдоль древка протянулась трещина. Опершись на него сорванец подтянулся, оторвал грудь от земли, но дальше дело не пошло: рёбра горели, перед глазами плыло.

— Вставай! — заорал я изнутри, хотя знал, что он не слышит. — Вставай, дурак!

Но он и сам уже понял: если не поднимется сейчас — не поднимется уже никогда.

Малой стиснул зубы, сунул в рот кожаные ножны, чтобы не раскрошить зубы. Одной рукой опёрся на стену, другой — на посох, что скрипел от его веса. Поднатужился, оторвался от земли.

Боль копьём вонзилась в рёбра, пробила насквозь. Он взрыкнул, отшатнулся, но не упал. Я почувствовал, как его ноги дрожат, как из глаз брызнули слёзы, как немеют пальцы, сжимающие посох. Ещё мгновение — и он бы рухнул на колени.

Но он выстоял. Пошатнулся, чуть не свалился, но удержался.

В голове вдруг стало тихо. Ни голосов, ни споров, ни мыслей. Только звон в ушах и глухое биение сердца. Может, от удара. А может, голоса наконец поняли, что орать бесполезно.

Но он всё ещё был в сознании. Я это чувствовал. Он понимал, где мы, что происходит и что выхода отсюда, кажется, нет. И всё же стоял.

Грохот теперь не просто приближался. Он был впереди, и он уже не походил на камнепад. В нём появился низкий, вибрирующий ритм, будто сама гора начала вставать из-под земли.

Я не знал, куда он побежит. Знал только, что стоять нельзя. И он это тоже знал.

Он снова рванул — уже не разбирая, где пол, где стены, лишь бы вперёд, подальше от этого воя. Мальчишка не чувствовал боли, не слышал собственного дыхания — только грохот позади и чернота впереди. Ноги били по камню, спотыкались, но он снова и снова ловил равновесие и бежал. Я чувствовал, как колотится его сердце, как рёбра ходят ходуном, как в лёгких не хватает воздуха.

И тут я вспомнил, как всё было на самом деле. Я вспомнил, что нас ждёт впереди.

А там не было ни земли, ни стен. Там вообще ничего не было, только пустота — пропасть. Я это знал. Знал ещё до того, как его нога оторвалась от камня. И я заорал. Не изнутри, не мыслью — всем своим существом, будто мог пробить эту проклятую стену между нами.

— Стой!

И он остановился.

Встал как вкопанный, будто ноги приросли к камню. Пошатнулся, взмахнул руками, но не сорвался. Сердце его колотилось как бешеное, а в голове — ни одной мысли. Я чувствовал, как он замер, не понимая, что произошло. Он сам не знал, почему остановился. Просто ноги перестали слушаться.

Грохот позади не утихал, но теперь отступил, притаился, будто решил не гнаться за нами. А впереди — пустота. Холодная, глубокая, и от неё тянуло мёртвым сквозняком.

— Что за?!. — прошептал юнец, и его голос упал в эту пустоту.

А я молчал. И всё думал.

Что если в прошлый раз меня спасло совсем не моё чутьё? Что если я тогда не почувствовал обрыв раньше, чем сорвался, как я полагал. Что, если это был я? Что, если я услышал свой же голос? Если я тогда, в тот самый день, докричался до себя самого?

Мысль была безумная. Но от неё почему-то стало легче. Даже не так — от неё стало горячо. Будто в груди разгорелся уголёк. Если я смог остановить его — значит, я могу не только смотреть. Значит, я могу что-то поменять. Пока не знаю как, но могу.

Он стоял на краю и не видел бездны. А я видел. Вернее, знал, что она там. Знал, что ещё шаг — и мы полетим вниз.

— Назад, — прошептал я. — Отойди назад, дурак.

Но этот дуралей не слышал. Уже очнулся и шагнул вперёд.

— Стой! — снова закричал я, но было поздно.

Нога ушла в пустоту. Тело качнулось. И мы сорвались.

Время будто остановилось, перед глазами пробегали воспоминания прошлого.

В последний миг малец вскинул руку с посохом, и дерево зацепилось между стенами, заскрежетало, остановило нас. Мы повисли. Внизу было черно, и эта чернота будто вытягивала из нас жизнь.

— Тр-хрх! — посох хрустнул, и трещина разошлась по всей длине. Мы висели над пропастью, и я чувствовал, как дерево вот-вот разлетится в щепы.

Грохот, что гнался за нами, вдруг начал стихать. Но не отступил — он словно сползал вниз, в самую глубину, и там, под нами, затихал, как зверь, уходящий в нору. Ещё мгновение — и стало тихо. Только наше дыхание и скрип посоха.

И в этой тишине я услышал, как сзади что-то приближается.

Сначала просто звук — тяжёлый, ритмичный, будто кто-то огромный расталкивал камни, разгоняясь в темноте. Он нарастал, и я почувствовал, как малец вжался в посох, как напряглась его спина. Обернуться он не мог — не в таком положении. Просто висел и слушал, как позади нарастает этот гул.

А потом бездна внизу подёрнулась светом.

Он был холодный, как луна в морозную ночь. Не грел, а только выбеливал черноту, делая её глубже. Казалось, у этого света не было ни источника, ни края — он сочился из глубины, которой нет дна. Стены проступали смутно. Будто не свет это был, а сама тьма вывернулась наизнанку.

Мальчишка ничего не заметил. Он смотрел вниз, но видел лишь черноту. Света он не видел.

— Елда драконья!.. — воскликнул я, не в силах отвести взгляд. — Этого не было!

Я омнил эту бездну, этот ужас. Весь этот бег во мраке, без единого малейшего проблеска. И никакого света нигде не было. Только тьма. А теперь бездна под нами дышала холодным сиянием, и от этого становилось ещё страшнее.

Вдруг за спиной раздался рёв.

Настоящий, звериный, он пронёсся по проходу, впился в уши. Малой дёрнулся, но не обернулся — не мог. Я чувствовал, как его мышцы свело, как он вцепился в посох, когда позади что-то огромное пронеслось, ломая воздух.

Нечто неслось в проходе, откуда мы влетели в эту пропасть. В тусклых лучах света, что отражались от стен, я видел эту громадину. Зверь мчался прямо на нас, сделал рывок в нашу сторону, видимо, учуял наш запах, но неожиданно для него земля под ногами кончилась.

Он не видел обрыва. Просто бежал вслепую, вкладывая всю свою массу в каждый толчок, и вылетел в пустоту. Я успел увидеть, как его тело на миг распласталось в воздухе, как передние лапы судорожно загребли пустоту, и как он, перевернувшись, полетел вниз, мимо нас.

Тогда я и увидел его впервые. «Это не легенда» — подумал я тогда.

Он был огромен, как три грызля разом. Красная шкура отливала тёмной бронзой, будто он только что вынырнул из расплавленного металла. Свалявшаяся шерсть блестела, как сырая медь, и в этом призрачном свете он казался не живым, а выкованным из огня и камня.

Передние лапы были куда мощнее задних — толстые, с длинными когтями, что блестели, как серпы. Грудь широченная, спина покатая, а морда — медвежья, широкая, с приплюснутым носом и пастью, полной жёлтых клыков. Глаза его, два красных угля, горели в этом бледном свете, но взгляд был пустой, слепой. Он не видел ни нас, ни пропасти, ни света.

Я вспомнил день, когда выпал из рук мой бестиарий на открытой странице, где красовался этот монстр. «Надо же» — промелькнуло в мыслях, — «Точь-в-точь, как на тех рисунках!».

В момент полёта зверя коготь твари полоснул по ноге.

— А-а! — вскрикнул мальчишка от боли.

— Какого?! — выкрикнул он, захлёбываясь болью и страхом. — Оно меня зацепило! Я ничего не видел!

Он закрутил головой, но в темноте не было никого. Только эхо его голоса и нарастающая боль в ноге.

— Там кто-то есть! — снова заорал он, но уже слабее, будто и сам не верил своим словам.

А я видел. Видел, как зверь ушёл вниз, в холодное сияние, и оно поглотило его, как туман поглощает горизонт.

Зверь пролетел мимо, и я почувствовал, как воздух содрогнулся. Рёв его стихал, уходя в глубину.

Рёв ещё звучал — уже не яростный, а жалобный, скулящий, и он всё удалялся, проваливаясь вниз, как камень в колодец. Мальчишка слышал его, я чувствовал, как он замер, прислушиваясь, хотя по-прежнему не видел ни зверя, ни того, куда тот делся. Рёв становился всё тише, пока не превратился в далёкий стон, а потом и вовсе растаял где-то глубоко под нами.

Посох хрустнул снова.

— Свет... — прошептал я. — Откуда свет?

Я помнил этот день до мелочей. Помнил, как выбирался из пещеры, обезумев от боли и ужаса. Как полз по каменному крошеву, обдирая ладони, волоча раненую ногу. Как в ночном лесу, под холодной луной, рвал свой холщовый плащ на полосы и перетягивал икру, морщась от каждого прикосновения. Помнил, как хромал через мокрый снег, цепляясь за стволы, потому что нога уже не держала. Как всхлипывал, но не плакал — боялся, что если позволю себе, то не остановлюсь.

Помнил, как добрел до дому уже затемно. Отец не спал. Он стоял у порога, будто знал, что я вернусь. Не ругал, не расспрашивал — просто обнял меня, молча, крепко, по-медвежьи. Он не проронил ни слова. Я уткнулся в его грудь. От него пахло солью, дымом и тем самым застаревшим железом, которое въелось в ладони. И только тогда почувствовал, как дрожь колотит всё тело, как стучат зубы, как сердце рвётся из рёбер.

Безумие того дня накрыло меня позже. Не в ту ночь, не на следующий день. Оно догнало меня, когда я уже сидел у очага, глядя на огонь, и вдруг понял: я мог умереть. Вот прямо там, на краю этой чёртовой пропасти. Мог сорваться, разбиться, остаться в этой горе навсегда. И никто бы не узнал. Отец бы сошёл с ума.

Тогда я не думал ни о свете, ни о знаках. Тогда была только тьма, холод и желание выжить. И я выжил. Выполз, выкарабкался, выбрался.

А теперь...

Теперь я снова висел над той же бездной, только в этот раз внизу был свет. Холодный, как луна, но живой. И я помнил, что в прошлый раз его не было. Это меняло всё. Я не понимал, что это значит. Но знал, что это не случайность.

Сорванец завозился. Я почувствовал, как он начал подтягиваться, как его руки нашарили край, как напряглось всё тело. Он собирался выкарабкаться. Как в прошлый раз. Я знал, что он сможет. Знал, что ещё немного — и его пальцы вцепятся в выступ, и мы выберемся.

Но в груди у меня что-то кричало: не туда.

Не знаю, откуда взялась эта мысль. Может, от света? Может, от того, что я уже видел, как заканчивается этот путь? А может, потому что я, чёрт возьми, просто Уберик, и этим всё сказано?

Я посмотрел вниз. Свет был спокойный, тихий. Он не манил, не звал. Он просто был. И в нём не было ничего от той тьмы, что гналась за нами. Он был... другой.

— Нет, — прошептал я.

Малец не слышал. Он уже почти выбрался. Одна нога нашла опору, вторая заскребла по камню. Ещё мгновение — и он вырвется из этой ловушки.

— Нет! — заорал я, уже не сдерживаясь. — Нам туда!

Я не знал, есть ли у меня власть над этим телом, или я просто голос, которого не слышат. Но я вложил в этот крик всё, что у меня осталось. Всю злость, весь страх, всю отчаянную надежду, что именно в этом свете есть выход.

И его пальцы разжались.

Тело дёрнулось, ещё цепляясь за невидимую опору, но её больше не было. В следующий миг мы уже летели вниз, и ветер засвистел в ушах.

Мальчишка закричал. Не как прежде — истошно, взахлёб, с надрывом, будто хотел выплюнуть весь ужас, скопившийся внутри. Его крик бился о стены и умирал где-то внизу, не возвращаясь эхом. Я слышал его так близко, что казалось, это моё собственное горло рвётся от крика.

Ветер был ледяной. Он резал лицо, забивался в рот, надувал рубаху, хлестал по щекам, и от этого слёзы текли не только от страха, но и от боли. Я чувствовал, как малой захлёбывается воздухом, как его губы трескаются, как ладони судорожно хватают пустоту. Он то переворачивался, то вскидывал руки, то прижимал их к груди, и каждый раз мне казалось, что мы вот-вот ударимся о невидимое дно.

Но дна не было. Мы просто падали, и это было хуже всего.

Я не кричал. Мне было так страшно, что внутри всё онемело. Я смотрел вниз, в холодный свет, и не мог понять, сделал ли я правильный выбор. А что, если нет? Что, если этот свет — просто обман? Что, если я только что убил нас обоих?

Он падал во тьму. Я — в свет. Но страх был один на двоих. Не темнота пугала и не сияние. Пугало то, что мы не знали, чем это кончится. Неизвестность.

Летели долго. Очень долго. Воздух стал плотнее, и теперь он не свистел, а гудел, как в трубе. Одежда хлопала, как парус на ветру. Ноги юнца болтались, как чужие. Я чувствовал, как его сердце колотится уже не в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Этот бедолага уже не кричал, только стонал, хватая ртом ледяной воздух, будто тонул.

— Ненавижу! — вырвалось у него. — Ненавижу!

Не знаю, кого он ненавидел — меня, себя, пещеру, эту тьму или же это свечение, что видел лишь я. Но в этом крике было столько отчаяния, что у меня самого заныло под рёбрами.

А потом я услышал.

Не сразу. Сначала это был просто намёк, тончайший звон, будто где-то очень далеко кто-то задел колокольчик. Я подумал, что почудилось. Но звук повторился, уже ближе. Или мне так казалось.

Мальчишка тоже затих. Не от облегчения — от изнеможения. Он просто висел в пустоте, как тряпичная кукла, и слушал вместе со мной.

— Слышишь? — прошептал я, не надеясь на ответ.

Он не ответил. Но я почувствовал, как он слабо повернул голову, будто пытаясь уловить источник звука.

— Звенит… — выдохнул он, облизнув пересохшие губы. — И пахнет… травами, что ли?

Он говорил еле слышно, но в этом шёпоте было столько же удивления, сколько и страха. Мы оба падали, но теперь оба к чему-то прислушивались.

Запах усилился — горьковато-сладкий, как полынь с мёдом. Парнишка сморщил нос.

— Чаем… — пробормотал он, и в его голосе мелькнула тень безумного смеха. — Я уже спятил?

Звон становился различимее. В нём появились переливы, почти голос. А потом до меня донёсся запах — тот самый, травяной, уютный, невозможный здесь. Я не сразу понял, что чувствую его среди падения. Он был чужим, неуместным, но на удивление тёплым. Будто где-то рядом, за этой белой пеленой, кто-то заваривал чай.

Звон становился громче. Теперь я уже различал отдельные ноты, будто голос напевал без слов. Он лился откуда-то снизу, из самого света, и с каждым мгновением делался ближе.

Тьма отступала. Или это свет поднимался к нам. Я уже не понимал. Осталось только падение, звон и запахи трав, от которых щипало в носу.

— Я умру? — спросил малец у темноты.

И темнота не ответила.

Но вместо неё ответил я:

— Не знаю, — прошептал. — Но, чую, что это что-то совершенно иное, а не обычная дыра в пещере.

Он не услышал. Или услышал, но не понял. Впрочем, я и сам не понимал.

А потом всё исчезло.

Белое сияние поглотило нас. Ни теней, ни краёв, ни источника. Оно не было холодным, как тот свет из бездны, и не было тёплым. Оно заполнило собой всё.

Глава 10: Стая

«Когда я впервые увидел стайгула, я не мог поверить своим глазам. Я лежал на спине и не мог сделать ничего, кроме как разглядывать эту тварь. После её пронзительного воя страх сковал тело, словно меня парализовало. Я не мог пошевелить и пальцем. Оно было всего в паре локтей от меня.

Существо оказалось невероятного размера. Размах крыльев достигал, — Миродин не даст солгать, — около трёх метров. Тело сплошь покрывали серебристые чешуйки. Вдоль длинной шеи шли порезы, похожие на жабры. Голова напоминала одновременно рыбу и рептилию. Длинная вытянутая выя, пасть, полная сотни острейших, тонких, как иглы, зубов. Тварь была слепой, на морде не было ни глаз, ни прорезей. Наверное, потому оно меня и не заметило.

Передние конечности развиты плохо — вряд ли они могли бы удержать человека в полёте. В целом существо походило на змееголовую рыбину с огромными крыльями нетопыря и змеиным хвостом. Вид его омерзителен, как и запах, исходивший от него. Бочки тухлой рыбы не годятся ни в какое сравнение».

Запись из дневника ярла Гивдаля.

2 день Насталя, Посевник

558 таль после Забвения

4 Круготаль в Круговерти

Дальнее Солнце в Чертоге Вирма

День отплытия.

Азгар стоял на носу своего корабля и не смотрел на берег. Он знал, что если обернётся, то увидит пустой причал, и это сломает его раньше, чем любая буря.

Берег ещё долго висел за кормой — тёмная полоса, изрезанная дымом рыбацких хижин. Но постепенно туман съел и её.

Сорок дракторнов вышли из Борка в серый час. Дарийцы не знали, что такое солнце. День освещало само небо, но свет был всегда тусклый, а потому север вечно был затянут сумерками. Ночью же небо освещалось луной, а там, в дали, на южном горизонте, они видели алую светящуюся полосу — кровь бога Миродина, который согласно сагам умирал каждую ночь и воскресал каждый новый день.

Море встретило их сурово, как старый страж принимает чужаков. Далёкий гул на севере обещал скорую бурю. Паруса поднялись разом, тугие, точно грудь бойца перед битвой. Вёсла ударили по воде, и флот двинулся на север — туда, где над горизонтом уже клубилась тьма.

Вода вокруг стала серой, как старое железо, а гул на севере делался всё ближе, всё злее.

А потом небо треснуло.

***

Спустя 2 недели, как флот вышел из Борка.

Предел дохнул с севера — не порывом, а сплошной ледяной стеной. Ветер ударил в паруса с такой силой, что мачты застонали, как живые. Море вздыбилось, возмутило само себя, и волны встали выше бортов. Гребни срывались, замерзали на лету и секли палубу ледяной крупой.

— Парус! Парус спускай! — заорал Азгар, но голос его утонул в вое ветра.

Их дракторн накренился так, что бортом зачерпнул воду. Азгар удержался, вцепившись в канат. Рядом упал воин, проехался по мокрым доскам и врезался в бочку. Кто-то выкрикнул имя Яруна, но бог не ответил.

Сердвиг вынырнул из-под обломков, с секирой в руке. Он огляделся, сплюнул и зло выдохнул.

Гивдаль, на удивление, держался спокойно. Он стоял у борта, широко расставив ноги, и цепко следил за волнами. Мокрые каштановые волосы облепили лицо, стали черными, но взгляд оставался ясным.

— Брат! — крикнул он. — Хватит просто смотреть! Хватайся за снасти!

Сердвиг зло выругался, но подошёл. Он не признавал приказов брата, но сейчас было не до гордости. Вместе они вцепились в канаты, удерживая мачту. Парус мотало в стороны, как ветер подбитую птицу, но рубить его было нельзя — иначе их развернёт боком к волне.

Следующая волна ударила в борт, окатила ледяной водой и смыла за борт одного из соратников.

— Человек за бортом! — взревел кто-то.

Азгар метнулся к канату, но было уже поздно. Волна утащила воина в белую пену. Он видел, как тот всплыл на миг, раскинув руки, и исчез навсегда.

Внутри у Азгара что-то сжалось. «Так будет с каждым, кто окажется за бортом. Так было с ней». Он до боли стиснул челюсти и отвернулся.

Буря не утихала. Она швыряла корабль, будто хотела вывернуть его наизнанку. Вёсла трещали... Снасти рвались, палуба ходила ходуном. Воины цеплялись друг за друга, молились, кого-то рвало. Сердвиг орал, но в его голосе уже не было власти — только страх и злость.

Гивдаль двигался от борта к борту, помогал, подхватывал, отдавал короткие приказы. А Азгар был рулевым. Он стоял на корме, сжимая дерево до белых костяшек, и вглядывался в туман.

Он не молился. Не кричал. Не метался. Азгар знал, что если сдастся, если отпустит хотя бы на миг, их корабль разобьётся о рифы, а сын останется один.

— Рифы! — вдруг выкрикнул Азгар, и голос его прорвался сквозь вой. — Гивдаль, вправо!

Гивдаль не переспросил. Он кинулся к Азгару, навалился на весло. Вдвоём они вывернули. Чёрные камни вынырнули из пены так близко, что с борта посыпалась щепа. Кого-то сбило с ног, кто-то взвизгнул.

Проскочили.

Потом волна ударила в корму, и Азгар едва не вылетел за борт. Удержался чудом — ухватился за трос, ободрал ладонь до крови. Боль была горячей, отрезвляющей.

— Держись! — услышал он голос Гивдаля, но не понял, к кому тот обращался.

Палуба снова накренилась. Бочка с рыбой сорвалась и покатилась, давя ноги. Сердвиг отпрыгнул, сшиб кого-то плечом, сам свалился. Поднялся, ругаясь так, что даже буря, казалось, отступила на миг.

— Ненавижу! — заорал он. — Ненавижу это море! Ненавижу тебя, Уба! Ты знал! Знал, что так будет!

Азгар не ответил. Он уже не слышал его. Он был не здесь. Он был там, на пустом причале, где, быть может, стоял его сын.

Темнота сгущалась, хотя дневные сумерки и так были густыми. В темноте шторм стал ещё страшнее: не видно волн, только слышно, как они ревут, и чувствуется, как корабль то взлетает, то проваливается вниз. Кто-то плакал. Кто-то выкрикивал имена. Азгар держал руль и молчал.

Он не знал, сколько длилась буря. Может, час. Может, три. В какой-то момент ветер начал слабеть. Волны уже не вставали стеной, а тяжело перекатывались, будто море выдохнуло и обмякло. Корабль перестал трещать, только скрипел, как старые кости.

Азгар разжал окровавленные пальцы. Поднял голову. Вокруг был только туман.

— Уба! — раздалось сзади. Голос Сердвига был хриплым, но уже не таким громким. — Уба, сколько нас?..

Азгар не сразу понял, о чём он. Потом огляделся. На палубе лежали, сидели, стояли. Кто-то держался за голову, кто-то за руку. Кого-то рвало за борт.

— Не знаю, — ответил он.

— Как это не знаешь?! — взвился Сердвиг, но осёкся. В его голосе больше не было ярости. Только усталость.

Гивдаль подошёл, тяжело дыша, положил руку Азгару на плечо.

— Мы живы, — сказал он. — Это главное.

Азгар кивнул. Потом снова посмотрел в туман. Остальных кораблей не было.

Волны ещё качали корабль, и в снастях что-то жалобно скрипело. Парус на передней мачте держался на одном тросе, хлопал и натягивал дерево, грозя переломить его. Корабль медленно дрейфовал, теряя управление.

— Уба! Трос! — кричал Сердвиг. — Уба, знать твою мать! Обруби проклятый трос!

Но Азгар будто и не слышал. Он стоял, сжимая окровавленную ладонь, и смотрел не на парус, а в серую муть за бортом. Одна буря осталась позади. Сколько их ещё впереди? Море не прощает. Он знал это лучше других. Знал, как легко оставить сына сиротой.

— Да, Кракс тебя возьми! Почему все вечно надо делать самому?! — задёргался ярл и, оттолкнув Азгара, обрубил топором канаты.

Затем схватил китобоя за грудки и, пуская слюни в разные стороны, разгневанно спросил:

— Да что с тобой, Уба, знать твою мать?! Ты нарочно не выполнял мой приказ? Я же тебя к мачте приколочу!

Азгар наконец перевёл взгляд на ярла. В его глазах не было страха. Только усталость, тяжёлая, как мокрый камень.

— Если я китобой, это ещё не значит, что я не могу убить человека, ярл Сердвиг, — произнёс он ровно.

— Что ты сейчас сказал?! А главное, кому ты это сейчас сказал, рыбак?! — рассвирепел старший ярл. — Хочешь убить меня?! Ну давай! Попробуй!

— Так, стоп! — вмешался Гивдаль. — Никому не надо никого убивать, наубиваетесь ещё. А тебе, Сердвиг, никогда не понять Азгара. У тебя ведь не было детей. Да и жены у тебя никогда не было. Если тебе что-то от него надо, попроси лучше меня. Пойдём, Азгар, нам есть что обсудить.

— Ах же братец, гадкий ты лизоблюд, — сквозь зубы прошипел Сердвиг, — Может ты ему ещё задницу вылижешь? — ярл сплюнул на палубу и, не ожидая ответа, повернулся к гребцам, — Да кто же так гребёт, отойди с глаз, — толкнул одного из гребцов и отвесил ему пинка, — Покажу сосунку как грести надо!

Гивдаль разжал руки брата и, похлопав его по плечу, увёл Азгара в сторону, к корме. Он шёл чуть впереди, но при этом нет-нет да и поглядывал на китобоя. Не как ярл, а как тот, кто сам знает, каково это — носить то, что другим не видно.

Азгар молчал. Гивдаль тоже не торопился с вопросами. Он видел: китобой не в ярости, не в страхе. Он где-то далеко — там, где остался сын. И эта тяжесть была знакома Гивдалю лучше, чем он хотел бы показывать.

— Ты, Азгар, не обращай на него внимания, он всегда такой, — произнёс он тише, уже без ярловского тона. — От него всегда можно ожидать только одни проблемы. И да, на будущее, выбирай слова, когда говоришь с ярлом. Я то тебя понимаю. Но ты ведь знаешь наши обычаи. А Сердвиг — человек прямолинейный. Он живёт исключительно нашими обычаями, соображаешь?

— Соображаю, ярл Гивдаль, — ёмко ответил китобой.

— Ой, да брось! Я же не мой брат. Зови меня просто Гивдаль. Ну или ещё проще — Гив. Это для друзей. Запомнил?

— Постараюсь запомнить… друг, — с запинкой произнёс Азгар.

— А ты молодец, славно выходит, — усмехнулся Гивдаль. — Это… я что звал-то тебя. Есть одно дело у меня, незаконченное. Говорят, что ты видел всякое разное в морских пучинах. Знаю, что ты не раз отправлялся к КЛИСу, и ты же говорил, что там полно разных диковинных тварей. Но видел ли ты Белозуба?

— Белозуба? — Азгар напрягся и потёр пальцами лоб. — Это что за чудище? Первый раз слышу, не то чтобы видел.

— Ну Белозуб, ну же, по-любому видел, сознавайся! — наседал Гивдаль, но в голосе его не было злости — только азарт человека, который давно ищет ответ.

— Да гарпуном своим клянусь, что даже не знаю, о ком ты, Гивдаль, — уверял Азгар.

Он уже хотел переспросить, что за дело, как вдруг замер. Медленно присел на корточки, потянул ярла за край килта, заставляя присесть рядом.

— В чём дело? — забеспокоился Гивдаль, но послушно присел рядом.

— Слышишь этот гул? — тихо спросил китобой.

— Гул? — переспросил ярл и прислушался. Вокруг шумели только волны. — Ничего не понимаю. Может, пояснишь?

— Стайгулы, — произнёс Азгар. Слово прозвучало глухо, как приговор.

— Стайгулы? — Гивдаль нахмурился. — Никогда о таких не слыхал.

— Услышишь, — пообещал китобой. — Немедля прикажи всем воинам пригнуться, — добавил он уже жёстче.

Голос Азгара изменился — стал твёрдым, как перед броском. Гивдаль не стал спорить.

— Воины, пригнулись! Живо! — разнёсся его приказ.

Люди на палубе один за другим опустились, прижались к доскам. Несколько человек удивлённо переглянулись, но ослушаться не посмели. Только Сердвиг остался стоять на носу, глядя на брата как на безумца.

— Ты что, эля перенюхал?! — выпалил он. — Нечего тут моих воинов пугать! Воины, расслабьтесь, мой брат просто пьян.

Азгар не стал отвечать. Он поднял с палубы старую ракушку и швырнул в Сердвига. Та звонко ударила старшего ярла по плечу.

— Заткни свой рот, и прижми свой зад, если не хочешь, чтобы они стали ужином для морских тварей, — проговорил он, не повышая голоса.

Сердвиг осел, хоть и злобно. Внутри него явно поселилась досада, оттого что им руководил рыбак с хутора.

Густой туман скрывал небо. Волны вдруг стихли, будто само море затаилось. И тогда гул стал слышен всем.

Он шёл с севера, низкий, вибрирующий, словно за горизонтом пробуждался рой. Воины, не сговариваясь, припали к палубе ещё ниже.

— Гивдаль, нужно быстро убрать парус. Справишься? — вдруг скомандовал Азгар.

— Не вопрос, — отозвался ярл.

— Возьми мой кинжал. Не подходи к краю близко и держись как можно ниже. Как только обрежешь тросы — ложись. Понял?

— Усёк.

Гивдаль схватил кинжал и перекатом добрался до первого троса, державшего парус. Ударил — трос лопнул с противным звоном.

— Один есть! — выдохнул он, сам удивляясь, как быстро получилось.

Воины, вжатые в доски, не сводили с него глаз. Сердвиг тоже присел, и теперь в его лице не было ни насмешки, ни прежней злобы. Только бледность.

— Второй! — радостно воскликнул Гивдаль.

И тут в тумане, прямо по курсу, показалась тёмная туча. Она двигалась низко, размазываясь по серому небу, как чернила по воде. Гивдаль заметил её первым.

— Это ещё что за…?! — выдохнул он, замерев на долю удара сердца.

— Третий трос! Скорее! — выкрикнул Азгар, и в его голосе прозвенело такое, отчего ярл перестал смотреть на тучу.

Гивдаль рванулся. Третий трос был высоко, и он, не раздумывая, с разбегу прыгнул, ухватился за него обеими руками и повис. Парусина дёрнулась, но кинжал уже вошёл в волокна. Раз, другой — трос лопнул.

— Есть! Третий! — крикнул он, срываясь вниз.

Упал на палубу, перекатился. И в тот же миг из тумана вынырнула тварь.

Стайгул обрушился на корму, туда, где только что был Гивдаль. Палуба вздрогнула. Когти вспороли доски, огромные кожистые крылья хлопнули, как мокрые паруса. Тварь вытянула длинную шею и издала жуткий, пронзающий вой.

Все, кто был на борту, разом зажали уши и прижались к палубе. Никто не кричал: страх выел крики. Люди лишь хватали ртами ледяной воздух.

— Вот это хреныбина! — прохрипел Сердвиг, забыв, что должен был молчать. — Уба, что это за тварь, знать её мать?!

Стайгул был в паре метров от Гивдаля. Слепой, без глаз, он водил головой, словно принюхиваясь. Услышав голос Сердвига, тварь вздрогнула, оттолкнулась от палубы и ринулась на него.

— Куда-а! — выкрикнул Азгар и, не целясь, метнул гарпун.

Бросок вышел страшной силы. Гарпун пронзил воздух с глухим свистом, и острие вошло твари в шею, пробило чешую, вышибло её из полёта. С грохотом стайгул плашмя рухнул на палубу, подмяв под себя обломок весла. Ещё мгновение — и он бы порвал Сердвига в клочья. Тварь издала жалобный вопль, и длинная шея плетью хлестнула по доскам, оставляя клейкий мокрый след. Крылья ещё молотили воздух, сбивая людей с ног, когти цеплялись за дерево, вырывая щепу. Стайгул слепо водил головой, разевая пасть, полную игольчатых зубов, ища, кого цапнуть. А после затих, вытянув шею к ногам Сердвига.

— Эти твари крайне живучие, — пояснил Азгар. Он уже был рядом.

Китобой разбежался, схватил крюк на тросе и зацепил его за гарпун, который торчал из шеи чудища. Обмотал трос трижды, затем протянул конец Сердвигу.

— Ярл, держи трос. Затяни потуже и наступи на шею.

— Может, мне ещё ногу в пасть засунуть?! — огрызнулся Сердвиг, но приказ выполнил.

— Друг, подай секиру, — попросил Азгар у ближнего воина.

Тот не стал спорить. Азгар взял секиру, примерился и одним ударом отсёк башку стайгула.

— Теперь мертва, — произнёс Гивдаль, поднимаясь.

— Она всего лишь одна из сотни, — Азгар опрокинул бочку с рыбьим жиром, которую приметил ещё до отплытия. Густая жижа растеклась по доскам, зашипела на ещё тёплой крови стайгула.

— А теперь замолкните все и прижмитесь к палубе, — проговорил он, и голос его был тих, как перед ударом.

Воины попадали на доски, втиснулись в щели между бочками. Даже Сердвиг опустился, хотя было видно, что каждое такое движение даётся ему с трудом. Гивдаль прижался рядом, держа кинжал так, словно тот ещё мог пригодиться.

Гул нарастал. Теперь уже все слышали его — низкий, дрожащий, как гудение огромного шершня, помноженное на сотню. А потом туман закипел.

Стайгулы шли плотной тучей, закрывая небо, будто чёрный поток. Они летели так низко, что ветер от их крыльев пригибал людей к палубе. Мокрые тела блестели, как ртуть. От стаи несло тухлятиной, солью и чем-то едким, отчего першило в глотке.

Они не кричали. Только крылья хлопали мокро, тяжело, вразнобой. Одна тварь задела мачту, и корабль вздрогнул, будто по нему прошёл великан.

Воины лежали, вжимаясь в доски, и каждый молился своим богам, но молча. Азгар не молился. Он держал гарпун, хотя тот уже был в шее убитой твари, и понимал: второго у него нет.

Когда последняя тень растаяла в тумане, на палубе ещё долго никто не шевелился. Первым поднялся Гивдаль. Осторожно выглянул из-за борта, прислушался, затем выдохнул:

— Пронесло.

Азгар встал, отряхнул колени.

— Можете подниматься. Опасность позади, — сказал он спокойно, будто речь шла о мелком дожде.

— Ты уверен? Может... — недоверчиво переспросил Сердвиг.

— Уверен, — отрезал китобой. — Стайгулы охотятся только ночью. Днём они не покидают пещер. Этих что-то спугнуло. Понять бы только, что их подняло. Поднимайся и скажи воинам натянуть парус. Нам нужно поскорее убраться отсюда.

— Откуда ты знал?! Откуда ты вообще мог знать?! Чёрт тебя дери! Что за шутки? Ты же китобой! Не, ну так же ведь, Гивдаль?!

Сердвигу хотелось обвинить Азгара. Вёл тот себя не по обычаям северного народа — слишком спокойно, слишком уверенно. А такое не прощают.

— Не слышу слов благодарности, — спокойно ответил китобой. — Я всё же спас тебе жизнь.

— Ты спас жизнь не только Сердвигу, Азгар, но и всем нам, — вмешался Гивдаль. — Благослови тебя Таурунос.

Ярл обхватил его руками и дружески похлопал по спине. Каждый из воинов на борту лично подходил к Азгару и благодарил: кто кивком, кто рукопожатием, кто просто тёплым словом.

Сердвиг стоял в стороне, кривя губы.

— Фу, уберите уже эту тварь с моего дракторна. От неё смердит хуже, чем от бочки тухлой рыбы, — проворчал он, стараясь сохранять вид, будто его и не спасали вовсе.

— Ещё чего, — отрезал Азгар. — Потерпишь.

— И на кой такой рыбий хрен мне надо это терпеть? — зашипел Сердвиг.

— На каждом зубе этой твари яд, — произнёс Азгар, не оборачиваясь. — Смертелен, даже если подмешать в еду. Одной капли хватит, чтобы завалить крепкого здоровьем мужа. Пять капель завалят и медведя.

Гивдаль переглянулся с братом, но Сердвиг лишь отмахнулся. Младший ярл снова повернулся к Азгару.

— Откуда такие познания, Азгар? — спросил он.

— Признаться, меня сейчас интересует совсем другое, — встрял Сердвиг. — Где остальные наши тридцать девять кораблей, знать твою мать, Уба?! — Сердвиг явно не желал слушать бахвальство китобоя.

— Их разметало так же, как нас. Может, прорвались дальше. Может, лежат на дне. Сейчас важнее, куда идти нам.

Сердвиг ждал другого ответа. Он надеялся, что Азгар успокоит его, скажет, что флот цел, что буря — лишь проверка. Но китобой был слишком честен, чтобы обнадёживать ярла.

Гивдаль же держался так, будто ничего не случилось. Он вообще не показывал своих чувств, и попытки угадать, о чём он думает, были делом пустым — всё равно что читать следы на камнях после прошедшего ливня.

— Я наслышан о твоих путешествиях, — вклинился Гивдаль. — Но мы были уверены, что основная опасность ждёт нас на новых землях. Судя по карте, до Предела плыть ещё далеко, а мы уже натыкаемся на каких-то тварей, которые могли погубить всех нас, — в его голосе сквозило не только любопытство, но и тревога.

— Карта? — Азгар усмехнулся. — Забудьте о ней. Настоящая карта этих вод — в моей голове. Всё, что начиркано в ваших так называемых картах, — лишь чьи-то фантазии. Предела не существует. В каком-то смысле.

— Вот оно как, — Гивдаль приподнял бровь.

— Да что он мерзавец такое несёт?! — задергался Сердвиг. — Как это не существует?

— Мне вот тоже стало интересно, — задумчиво произнёс Гивдаль.

— Вот-вот! Давай рассказывай, что всё это значит! Спаситель драный! — подхватил Сердвиг.

Азгар устало выдохнул, глядя на серую воду.

— Если коротко: вы знаете обо мне не всё. Вернее, только то, что я позволил вам знать.

— Тогда теперь ты должен поведать больше, — Гивдаль сделал шаг к нему. — Присядем. Расскажешь всё по порядку.

— Простите, но я должен следить, чтобы нас не застали врасплох. Поговорим, когда причалим.

Азгар поднялся на ноги, поставил на стайгула ногу и двумя руками вытащил гарпун из шеи чудовища. Затем встал на носу корабля и замер.

Глава 11: Таинственная лавка

— Лилула-лула-лилу! Послан нам судьбой! Я не сплю! Нет, я не сплю! Мы подружимся с тобой!

Голос звенел, как колокольчик, и разносился по маленькой комнате, отражаясь от стен. Уберик не сразу понял, что слышит его наяву. Ему казалось, что он всё ещё летит сквозь белую пустоту, а эта дурацкая песенка — лишь отголосок его собственного бреда.

Он разлепил веки. Перед глазами было темно, но не как в могиле, а как в старой лачуге, где огонь уже догорел, но ещё тлел в очаге. Пахло травами, дымом и чем-то пряным, отчего засосало под ложечкой.

Он попытался шевельнуться — и не смог. Руки и ноги были крепко связаны, но не грубой верёвкой, а чем-то мягким, что сжималось при каждом движении. Уберик скосил глаза: над ним нависали пучки сушёных трав, стеклянные банки, какие-то снасти. Сбоку стоял низкий столик, заваленный листами папируса, в кляксах от чернил.

— Эй! — позвал он. Голос сорвался в хрип. — Кто здесь?

И в ответ снова раздалась песня:

— Лилула-лула-лилу! Ученик ты мой! Нет, мой! — через нос Не во сне, а наяву! Навеки наш... эмм... дуэ-э-эт!

Уберик замер. «Ученик? Какой ещё ученик?» — мелькнуло в голове. Песня звучала уже ближе, и ему почудилось, будто поют два человека: один — звонко, по-птичьи, другой — низко, трубно. Но в лачуге было тихо, только капля ударила о камень.

«Дуэт? Не знаю, кто меня похитил и затащил в эту лачугу, но похитителей похоже несколько», — заключил Уберик.

Песня оборвалась. На миг всё стихло. Уберик напрягся, вглядываясь в полумрак. Ему показалось, что у дальней стены что-то шевельнулось — не то тень, не то человек. Низкий, едва ли выше ребёнка. В темноте трудно было разглядеть что-то ещё, кроме двух белёсых глаз, что смотрели прямо на него.

«Показалось», — резануло в голове. Глаза не мигали.

Существо вдруг оказалось рядом, будто вынырнуло из самой тени, беззвучно, как дым. Уберик вздрогнул и вжался в лежанку.

— ААА! — вырвалось у него. Сердце бешено заколотилось. Запах трав стал резче.

— Очнулся-потянулся! — произнёс некто высоким, почти певучим голосом. — А Брэльсимор уж думывал, юный расон не смог выкарабкиваться. Совсем худо было ведь, силы оставляли тело мальчишенское, но мы не бросали. Нет-нет, не бросали малого на беду его.

— Не пугай гостя, — раздался второй голос, низкий, трубный, будто из бочки. — Он ещё слабонький. Видишь, глазишки его как у зайчишки боязливного.

Уберик засопел. «И вовсе я не боязливый, — мысленно огрызнулся он. — Я на урсафира охоту вёл, пока вы тут пели свои песенки». Но вслух ничего не сказал.

Затем он заморгал, как бы приводя себя в чувства. «Два голоса? Но я вижу только одного!».

После этого он на некоторое время потерял дар речи. Тараща глаза и совсем не моргая, Уберик смотрел прямо на незнакомца.

Теперь, когда его глаза немного привыкли к темноте, он смог разглядеть больше: это был низкорослый седовласый дедуля. Первое, на что уставился юноша, — седые густые брови и усы, такая же седая длинная борода и белые, как лёд, глаза. Именно такие он видел у слепого провидца Вегора. Только эти слегка светились в темноте.

Затем взгляд его скользнул по лицу незнакомца, по его тёмной коже, отливающей серым. Уберик сглотнул. «Леший?» — мелькнуло в голове, но он тут же отогнал эту мысль: ещё не хватало с ума сойти.

— Молчишь? — не дожидаясь ответа, пробурчал дедуля. — Ну и молчи. Брэльсимор и сам видит, что очнулся.

— Ты-ы кто-о? — еле выдавил Уберик.

— Заговорил, уже хорошо! — занято ответил старик, копошась у полок. — Пять капель или шесть? Шесть! О, благодарю, великий Бельтир! Шесть капель «хрономитрума» и всего одну «морагния».

Он то и дело переливал жидкую субстанцию из одной склянки в другую, хватался за третью, смешивал их и брался за новые сосуды. Уберик наблюдал за этим, чувствуя, как в груди закипает раздражение.

— Эй! Отвечай мне! Живо! — не выдержал он. — Почему я привязан? А ну развязывай меня! И что это за верёвки такие... пррротивные? — он снова дёрнулся, и путы сжались.

— Да ты, оказывается, болтовник! — обрадовался старик, даже не обернувшись. — Не заскучать теперь старому алхимику! Да и Бельтир любит, когда скучать не приходится.

Уберику казалось, что старик просто выжил из ума. Он всего лишь хотел получить ответы на свои вопросы. Но тот совсем не собирался на них отвечать.

— Я не знаю, кто ты, но ты меня уже достал! — взорвался Уберик. — А ну быстро отвечай: кто ты такой?! И зачем привязал меня?! И какого лешего я очнулся именно здесь?! — он огляделся по сторонам, — в незнакомой мне лачуге, — добавил он. — Признавайся! Ты меня сюда притащил?!

Уберик всё ещё упорствовал и сопротивлялся, пытаясь освободиться. Путы сжимались всё туже, и он чувствовал, как его собственный гнев делает их только злее.

— Привязывал? Хо-хо-хо! — усмехнулся старик, — Мальчишка сам себя связывал, когда махал руками и ногами вовразные стороны. Старый алхимик хотел осматривать раны юного расона. Но тот в безсознании всякий раз начинал махать своими длинастыми конечночастями. А это могло назловредить Брэльсимору и его многолетней работе. Поэтому Бельтиру пришлось налаживать чары на одежду расонского юноши, чтобы тот по смирному улеживался, пока Брэльсимор ему раны повылечивал.

— Какие ещё чары? — процедил Уберик, но на всякий случай замер.

Старик, казалось, не слышал. Он склонился над своими склянками, напевая под нос, и лишь мельком обернулся через плечо.

— Кто такой Миродин? — неожиданно спросил дедуля.

Уберик аж задохнулся от такой наглости.

— Ты что, издеваешься надо мной?! — задёргался он. — Отвечай на мои вопросы, безумный ты старикашка! И не морочь мне голову своими бреднями и дурными вопросами! Развязывай меня скорее, а иначе я убью тебя! — Уберик стал снова пытаться освободиться от верёвок, но те ему по-прежнему сопротивлялись. — Подожди у меня, сейчас только освобожусь из этих проклятых пут!

Старик, не оборачиваясь, покачал головой и поцокал языком.

— Злобы много, — заключил он, прищурившись, будто видел Уберика насквозь. — Надо срочновато найти и заваривать корень «злободавки», — он неожиданно засуетился и начал рыться в своих кладовых, — Пару мгновений! Ты только не злобнись! Брэльсимор совсем ненадолго!

Таинственный дедушка тут же исчез — прямо на глазах у юноши. Просто взял и растворился в воздухе, будто его и не было.

— Бздна мерзячая! Куда?! — Уберик был в бешенстве. Так его никто и никогда не выводил из себя. — Что здесь происходит?!

Он даже не успел сообразить, что же всё-таки с ним произошло. Ему на миг почудилось, что его похитило какое-то божество. «Наверное, это Миродин послал его, чтобы убить меня», — подумал юноша. Но он не хотел делать поспешных выводов и решил узнать, что же от него понадобилось этому старику.

— Брэльсимор вернулся! — радостно воскликнул дедуля, в одно мгновение появившись рядом с Убериком.

— Чёрт! — выругался мальчишка. — Не делай так больше, ясно тебе?!

— Ой, какая злобность! — старик ничуть не обиделся. — Но Брэльсимор тебе помогает. Выпивай поскорее! — он протянул деревянный черпак юноше и ждал, пока тот откроет рот. — Тебе нужно срочно прекратить злобиниться, иначе чары запутывания будут удушливать юного расона.

— Ах ты ж... — только и успел выдохнуть Уберик, но старик ловко влил ему в рот свою микстуру.

— Аркх-кха! Буэээ... Птьфу! Это что ещё за дрянь?!

— Настой из корня «злободавки»! — гордо заявил дедушка. — Не перевелись ещё вельдановы алхимики!

Желтовато-коричневая жидкость несносно воняла, и на вкус была ничуть не лучше, но это мгновенно успокоило Уберика. Путы начали ослабевать. И вот, спустя несколько секунд, узы полностью отпустили мальчишку, и теперь ничто не сдавливало его движений.

— Фу-ух, — с облегчением выдохнул юноша. — Наконец-то я могу хотя бы присесть.

Он с большим трудом сменил положение и чуть не снёс головой все банки и склянки старика.

— А теперь мальчишка будет говорить с Бельтиром, — сразу же настоял старик. — Кто такой Миродин? И зачем ты хотел его убить, мм?! Юный расон повторялывал это имя всё время, пока был в бреду, — звонкий голос дедушки сменился на более низкий и трубный, словно он стал говорить через нос.

Уберику вдруг показалось, что, сменив голос, дедушка стал серьёзнее и менее доброжелательным.

— Ты не знаешь всеотца Миродина?! — изумился Уберик.

— Всеотца?! — в ответ поразился старик. — Мы знаем всех всеотцов, но ни одного с именем Миродин!

— Да ты бредишь! Всех всеотцов? И сколько же их по-твоему? Десять? Или, быть может, двадцать? — съязвил юноша.

— Как это сколько?! Девять всеотцов восседавливает на золдовых тронах! Так легенды гласят! — пояснил дедуля. — А ты кем будешь? Из всех известных расонов, Бельтир не внямливает из какого мальчишка клана. Для херувима мальчишка смугловатый. Для волхира слишком гладкокожный и румяный, да и клыков не видать. Для рунайца слишком тугоумный. Бельтир начинать думает, что ты полукровка.

Уберик замер. Слова падали на него, как камни: то ли оскорбление, то ли бред сумасшедшего. Он слышал каждое слово, но не понимал почти ничего. Полукровка? Тугоумный? Внутри поднялась горячая волна — смесь злости и неловкости, будто его при всех вываляли в грязи.

— Полукровка?! Что?! — обиделся он. — Старик, я совсем не понимаю, о чём ты! Кто такой Бельтир? И все эти расоны, волхиры, херувимы и эти твои рунайцы! Я так понимаю, что тебя зовут Брэльсимор, верно? Давай начнём всё сначала, расскажи мне всё по порядку.

— Брэльсимор?! — сердито сдвинул брови дедуля. — Брэльсимор старый алхимик, а ты говоришь с великим рунным магом и архивариусом Бельтиром! — пояснил старик.

Уберик нахмурился. В висках уже стучало, а мысли путались, как нитки в мотке. Ему хотелось вскочить, встряхнуть старика, заорать. Но он сдержался, чувствуя, как гнев медленно закипает где-то под рёбрами.

— Ничего не понимаю! Ты Бельтир? А кто же тогда Брэльсимор?! — уже почти раздражённо спросил он.

— Мастер алхимии! — гордо ответил Бельтир, топнув ногой. — Повминательней надо бывать, полукровка! Если хочешь, Брэльсимор может заварить тебе настой «резурии», для повышения твоей вминательности!

Уберик выдохнул, стараясь не сорваться. «Повминательней... — мысленно передразнил он. — Как же он меня достал». Внутри всё кипело, но он чувствовал, что ещё немного — и он точно бросится на старика. Поэтому он заставил себя замереть.

— Так, стоп! Я уже ничего не соображаю! Не надо мне никаких больше настоев! — заявил он, после чего вдруг уставился в пол.

И тут у него закружилась голова. Пол качнулся, словно палуба под ногами. В глазах помутнело. Он зажмурился, а когда снова открыл глаза, взгляд его упал на ноги старика. И что-то в них было неправильно. Не то чтобы он раньше не заметил... Но теперь это стало очевидным.

— Мне и без того уже кажется, что у тебя вместо ног два копытца! Представляешь?! Прямо как у лешего! Ха-ха! У лешего, надо же! Твой этот отвар из злобородавки однако на меня дурно подействовал! — подшучивая добавил Уберик.

Смех вышел нервным, но Уберик цеплялся за него, как за последнюю ниточку, лишь бы не сорваться в панику.

— Копытца?! А что с ними не так? Копытца, как копытца! — обиженно произнёс Бельтир.

— Копытца, как копытца?! — вскочил вдруг Уберик.

Он и сам не понял, откуда взялись силы. Ноги ещё дрожали, но тело уже слушалось, и он принялся ходить кругами, точно зверь, обходящий незнакомое чучело. Глаза его шарили по старику, цеплялись за каждую деталь.

Ростом дедушка был ему едва ли по плечо. Ноги покрыты густой серой шерстью, а вместо ступней — два аккуратных копытца, постукивающих по полу при каждом шаге. Сзади, из-под хламиды, выглядывал короткий хвостик. Из седых волос торчали белые рога — ветвистые, какие есть у взрослого лося, вот только эти были маленькие. А уши, острые, оттопыренные, подрагивали, как у дикого зверя. Кожа на свету казалась серой, почти дымчатой.

Уберик замер. «Нет, это не сон. Или сон, но очень уж чёткий».

Он сглотнул, ощущая, как в груди разрастается холодок. Не страх ещё, но его предвестник — липкий, как туман.

— Ты леший?! — вырвалось у него.

Слова повисли в воздухе. Уберик сам не ожидал, что скажет это вслух. Но что ещё он мог подумать, глядя на копыта и рога?

— Кто такой этот леший? Мы не слыхивали о нём раньше. Но почему ты Бельтира приниманивал за него? — старик с подозрением посмотрел на Уберика, будто счёл его слова за оскорбление.

Уберик замялся. «И правда, чего это я? Стоит рогатому копыта показать, а у меня уже леший на уме. Да только он и есть вылитый леший!»

— Как кто? Ну леший! Как ты можешь не знать лешего?! — всё больше и больше дивился юноша.

— Брэльсимор ты внямнивал о ком говорит этот расон? — спросил вдруг старик.

— Неа, — тут же продолжил старик звонким голосом.

Уберик нахмурился, глядя, как одно существо разговаривает само с собой. «Задал вопрос и сам же на него ответил. Так вот в чём дело!»

— А ты Бельтир?

«Так, значит это Брэльсимор», — предположил он, обратив внимание на звонкий и высокий голос.

— И я не внямливаю! — через нос пробубнил дедушка.

«А это... Ну точно, Бельтир!» — смекнул Уберик.

— Давай будем представливаться нашему гостю так, чтобы он нас больше не напутывал? — предложил Брэльсимор.

— А давай, — кивнул Бельтир.

— Но Брэльсимор хочет, чтобы сам Бельтир его представливал, — подчеркнул Брэльсимор.

— Бельтир всегда с радостностью!

Дедуля быстро пробежал через всю комнату. Взял небольшой пень, поставил его в середине залы и встал на него, выпрямившись, как перед важным гостем. Уберик следил за ним с любопытством, уже не пытаясь развязать путы.

«Это что, представление? Ну и денёк».

— Рад представливать нашему гостю… — Бельтир сделал паузу и вопросительно посмотрел на юношу.

Уберик не сразу сообразил, чего от него ждут.

— Что? Почему ты на меня так смотришь? — не сразу сообразил мальчишка. — Аа! Вот оно что! Уберик я! — он ещё не до конца понял сути происходящего, но ему уже было очень любопытно, что же будет дальше.

Бельтир просиял. Уберик же только хмыкнул: дедуля так волновался, что это было заметно по всему — по дрожащим пальцам, по суетливым движениям, по тому, как он то и дело поправлял пояс. Гостей у него, видимо, не было давно.

Дедуля так волновался, что это было не только заметно, но и весьма забавно, как и та манера, с которой он говорил. Несмотря на свой упадок сил, Уберик всякий раз хмыкал, когда старик начинал суетиться или спорить с самим собой.

— Который есмь сын... — продолжил Бельтир, снова уставившись на мальчишку.

— Азгара Убийцы Великанов! — в этот раз Уберик быстро смекнул, что от него требуется.

— Ой, береги тебя Аврора! — вмешался Брэльсимор, вскинув руки, будто отгоняя дурное знамение. — Чуйкаю, Бельтир, горя нам от него ждать следовает. Разве Агомор не будет рассерчать на нас за упрятывание сына убийцы великанов?

— Не смевай перебивать меня! — рассердился Бельтир. — Уберику, который есмь сын Азгара Убийцы Великанов, родом из... — вновь с вопросом взглянул на юношу.

— Иииз… из Борка! — ответил Уберик. По правде сказать, он и понятия не имел, откуда родом его отец. Знал лишь, что отца в Борке принимали скорее за чужого, нежели за своего.

— Брэльсимор так не может! Бельтиру сначала всё начинать нужно! — спрыгнул с табурета старик.

Копытца звонко простучали по полу, и дедуля, театрально всплеснув руками, замер.

— Ладно-ладно! Уговорил! — согласился Бельтир. — Что там у нас насклаживалось? — он задумался. — Вспомянывай, упрямый, живо давай вспомянывай! — бил он себя кулаком по голове.

Уберик едва сдержал смешок. «Он ещё и по башке себе стучит. Точно спятил».

— Бельтиру не должно стучать себе по голове! Брэльсимор думывает, что всё запонимал. Точно, говорю тебе, запомнивал всё! — отозвался Брэльсимор.

— Запомнивал? Тогда мы начинаем представление! — воскликнул Бельтир.

Глава 12: Бельтимор

Старик выпрямился, вскинул руку, будто собирался объявить о начале великого действа.

— Рад представливать нашему гостю Уберику, который есмь сын Азгара Убийцы Великанов, что родом из Борка будет — неподраженного и единствовенного во всём Горнроге алхимика Брэльсимора из Вэнгурга!

— А я рад представливать величайного мастера рунной магии, а также всемудрейного архивариуса Бельтира из Велендола! — закончил представление Брэльсимор.

Уберик переводил взгляд с одного невидимого собеседника на другого, хотя видел перед собой одного и того же дедулю. «Два имени. Два голоса. Одно тело. И как это понимать?»

— Получается, что вы Брэльсимор Бельтир?

— Бельтир Брэльсимор! — ответил старик голосом Бельтира. — Но если тебе будет сложно нас запомнивать, зови нас просто Бельтимор.

Он всё ещё стоял на пне, раскрасневшийся, с горящими глазами.

— Ну наконец-то! — возрадовался Уберик. — Не могли бы вы вернуть мне мою одежду?

Он и сам удивился, как спокойно это прозвучало. Внутри ещё колотилось, но голос уже не дрожал. Уберик решил держаться так, будто разговаривает с обычным стариком, а не с рогатым существом, которое только что таинственно перемещалось по комнате.

— Просим прощения за наш произвол, — извинился Бельтир и принялся взмахивать руками. — Ша зу арт асс ацис

!

Он произнёс это на незнакомом языке, и Уберик замер.

Он не успел даже моргнуть, как путы, что ещё мгновение назад сжимали его, дрогнули. Зашевелились, будто живые, и стали опадать с тела, как старые бинты. А затем — обратились в ту самую льняную рубаху, в которой он выбежал из хижины.

Уберик не шелохнулся. Внутри всё похолодело. Пальцы сами впились в край лежанки. «Этого не может быть. Это какой-то трюк. Или я сплю. Или это отвар так морочит голову».

Он слышал о магии только из рассказов Ислы. Никогда не верил до конца. А теперь видел своими глазами — и всё равно не верил.

Смотрел на рубаху так, будто та могла рассыпаться или зашипеть. Осторожно, одними пальцами, он взял её, приподнял, встряхнул. Обычная. Тёплая. Его.

— Ух, рубашечка! — выдохнул он, но голос прозвучал сдавленно.

Он набросил её на плечи, но движения были скованные, будто тело ещё не отошло от шока. В голове стучало: «Не бывает. Не бывает так!».

— Она чуточку помявливалась, к сожалениваю, но мы ей не хотели назловредить, — виновато произнёс Бельтир.

Уберик не ответил. Он смотрел на рубаху, потом на старика, потом снова на рубаху. «Только что эти тряпки были верёвками. А теперь они снова одежда. Как это возможно?»

Он сунул руку в рукав, потёр шов. Потом поднёс к лицу, понюхал. Пахло домом, солью, немного дымом. Перевёл взгляд на свои запястья. На коже ещё горели следы от пут. Значит, верёвки были. Значит, он не спал.

Тогда что это было?

— Нет, — прошептал он, качая головой. — Это какой-то фокус. Так не бывает.

Он сглотнул, провёл ладонью по лицу, будто пытался согнать наваждение, и наконец поднял глаза.

— У меня один вопрос: кто вы такие?

Бельтир всплеснул руками так, что рукава хламиды взметнулись, как крылья вспугнутой птицы.

— Мы снова тебя не внямливаем! — завозмущался он. — Почему ты нас снова об этом спрашиваешь?

Уберик выдохнул, подался чуть вперёд, опершись ладонями о колени.

— Ну-у, я вот человек, дариец из клана Сибиритов. А вы? — пояснил он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё клокотало.

Старик замер. Улыбка сползла с его лица, как стружка с доски.

— Человек?! Дариец?! Из клана Сибиритов?! — насторожился Брэльсимор и сощурился так, что его белесые глаза превратились в две щёлки. — Получавливается, что ты нам солгашничал? Ты не Уберик, сын Азгара Убийцы Великанов из Борка?

Уберик вскинул руки, будто сдаваясь.

— Да нет же! Уберик я, Уберик! — выпалил он. — Но у меня вот ноги есть, рогов лосинных нет, а у вас копыта и рога. А это значит, что вы точно не человек. Понимаете?

— Согласны! — кивнул Бельтир за своего товарища.

— И уж точно мы не леший! — поспешно добавил Брэльсимор.

— А вот как раз на лешего вы очень даже похожи, — Уберик склонил голову, оглядывая старика с ног до головы. — Старуха Исла как-то рассказывала, что у леших ноги как у козлов. Козлов-то вы знаете?

Бельтир не выдержал и захохотал, запрокинув голову.

— Козлов? Хо-хо-хо! — рассмеялся он. — Ты глупцов за нас не держи! Козлов-то мы знаем!

Уберик невольно улыбнулся, но тут же вернул серьёзный вид.

— Ну так вот. Лешие, они же прям как вы, с копытцами, с рогами. А ещё я знаю, что они оберегают лес от злых духов. А некоторые и сами могут злыми быть. Вот только Исла не говорила, что они коротки ростом.

Тут Бельтимор выпрямился, упёр руки в бока и стал вдруг мрачнее тучи.

— Лесных духов много разноватых, от злых оберегают ауясхи и ахидны, а вот твои лешие, очень похоже на наших лихих. Лихие — жуть злобоватые. Они часто оборачиваются бывать добрыми. Могут так вскруживать голову в лесу, что выход не смочь найти, поведут тропой неведомой или плачем дитятки увлекут, уведут в глубь леса, в болота свои и тиной увяжут. — объяснял он, расхаживая туда-сюда. — Будешь в нашем лесу, не ведись на их «уа-уа», а то в миг пропадёшь.

Уберик открыл рот и заворожённо слушал старичка. Он даже подался вперёд, боясь упустить хоть слово. Ислинда рассказывала ему о духах, существах и нечисти, о леших, что путают тропы, и о тихих голосах в чаще. Но она никогда не говорила об этом так жутко. В её рассказах всегда оставалась искра волшебства, а здесь, в словах Брэльсимора, звучала настоящая угроза.

Уберик верил Ислинде. Но только сейчас понял: то, о чём она шептала у очага, может оказаться куда ближе, чем он думал.

— Если ты и Бельтир не лешие, то кто вы?

Дедуля остановился, уперев взгляд куда-то в стену.

— Те, кто нас в глаза не ведовали, кличут скорамохами или чего хуже — ахламонами, — ответил он, и в его низком голосе послышалась старая обида.

Он тут же всплеснул руками, будто хотел разогнать эти слова, как дым.

— Это же надо было думу такую придумливать, чтобы нас бездельниками и разбойниками накличивать! — возмущённо добавил он.

Уберик усмехнулся краем рта.

— Может, вы и не бездельники, но разбой вы мне учинили немалый, значит, поделом вас зовут!

Он упёрся ладонями в лежанку и попытался подняться. Тело ещё слушалось плохо, но он заставил себя выпрямиться.

И тут же затылком почувствовал: встать в полный рост не выйдет. Хижина оказалась до того низкой, что макушка едва не зацепила свисавшие с потолка пучки трав. Уберик ссутулился, пригнул голову и шагнул вдоль стен, чувствуя себя медведем в берлоге.

Он провёл пальцем по запылённой банке, заглянул в мутное стекло, понюхал связку сушёных трав. Запахи были резкие, незнакомые, но чем-то напоминали каморку Ислы. Наверное, поэтому тревога не ушла, а только притихла, затаилась где-то под рёбрами.

И тут его пробрал холод.

Не тот, что ползёт от сквозняка, а ледяной порыв, будто кто-то плеснул ему за шиворот морской водой. Уберик вздрогнул, втянул голову в плечи и одёрнул рубаху. «С чего бы это? Очаг же тлеет». Холод исчез так же внезапно, оставив после себя дрожь в пальцах и неприятное ощущение, будто он только что лежал на снегу.

Сердце сбилось с ритма, но он заставил себя выдохнуть.

— Мы расону помогать лишь вздумывали, — виновато оправдывался Брэльсимор, заметив, что гость отвлёкся. — Другие кличут нас родагнарами, но имя то не нашенское. А давнее придавного все ведали, что в Горнроге на Бранн-горе агнидуны живятся. Так мы себя и наречиваем. — объяснял он, расхаживая по лачуге и то и дело трогая свои склянки.

Уберик слушал, но мыслями был не здесь. Пальцы ещё подрагивали. Он сжал кулак, разжал. «Это всё после настоя. Или от усталости. Бывает же такое». А после заставил себя вернуться к разговору.

Затем бросил короткий взгляд на очаг. Там всё так же тлели угли. Тепло было. Но это не помешало холоду вернуться, едва он о нём подумал.

— Так вас таких целый народ?! — восхитился он, чтобы не думать о странном ознобе.

— Эх... народ... — вздохнул Бельтир, и его плечи опустились. — Прошло то время величавное, потерявливались наши семьи, ослабинилась братия. Не живимся мы теперь единым кланом и семьёй. Мы всегда различивались, и это никогда не помешать нам жить по дружному. Многова случивилось, что вожди наши напридумливали себе кланы. Так мы получавлися из клана Вельданов Седобровые, — закончил старый алхимик, остановившись у стола и уставившись в одну точку.

Уберик хотел было что-то спросить. Но в голосе старика прозвучала такая горечь, что любые вопросы казались бы неуместными. Он осёкся на полуслове, прикусил язык и лишь перевёл взгляд на дедулю.

— Выходит, народ ваш в этом очень уж схож с моим, — отметил Уберик, качнув головой. — Такие же тупые честолюбивые ублюдки, как и наши ярлы, которые устраивают войны друг с другом по ерунде всякой.

Старик замер.

Сначала замерли пальцы, что до того рассеянно перебирали склянки. Потом плечи одеревенели. А затем он медленно повернулся к Уберику, и белесые глаза его стали холодными, как лёд, подёрнутый туманом.

Уберик невольно отступил на полшага.

— И сколько кланов теперь у вас, агнидунов? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Помимо Вельданов Седобровых, ещё четыре клана живились в Горнроге, — ответил архивариус Бельтир, и в голосе его, несмотря ни на что, прорезалась гордость. — Буроданы Храстобокие, Харваданы Вороногие, Креводаны Смаргдаокие и Золданы Рагнибравые.

Старик смотрел на Уберика, не мигая, и тот не мог понять, что в этом взгляде: обида, предупреждение или что-то иное, древнее, как сами горы.

Уберик нахмурился, пошевелил губами, пытаясь повторить про себя хотя бы первые два названия. «Да это же язык отвалится!»

— А где этот ваш Горнрог и гора эта ваша? Я ни разу не слыхал об этих землях.

— Так мы уже здесь, Уберик, сын Азгара Убийцы Великанов, — пояснил Бельтир, разведя руками, будто показывая на всю лачугу.

Уберик обвёл взглядом стены, заставленные склянками и связками трав, и вдруг понял: всё, что у них есть, — вот это крошечное пространство.

— А как далеко это от моей хижины у моря, что на окраине Борка? — полюбопытствовал юноша, выглядывая в крошечное окно, из которого тянуло холодом.

— Мы не знавливаем твою хижину. А о Борке не слыхивали ни разу, — задумчиво ответил Брэльсимор. — Мы даже Вэнгург не покидавливали никогда. Мы тут одни теперь поживаем. Братцы наши уходили, когда чернота сама покушивалась на лес наш, землю и зверей. Запасы быстро скудневали, и все уходили, чтобы народ наш выживать оставался.

Когда Брэльсимор рассказывал свою историю, его глаза наполнились слезами. Он отошёл в сторону, к тёмному углу, где висели старые сети, и коснулся их дрожащей рукой, будто надеялся нащупать в них что-то от прежней жизни.

Уберик застыл. Ему вдруг стало не по себе. «Они совсем одни... Как же они выжили?»

— Но не Бельтир с Брэльсимором! — заговорил вдруг Бельтир, и его кулачок с силой врезался в стену. — Нас все оставливать, но мы не ставали сдаваться. Брэльсимор начинать опыты ставил. На земле нашей, на зверюжечках и на древах наших в лесу. Каждый день мы работу делали.

Уберик вздрогнул от удара. Пыль с потолочных трав осыпалась ему на плечи. Он машинально пригнулся ещё ниже.

— Вы что же, тут теперь совсем одни? — побеспокоился он. — И как давно?

— Мы есть друг у друга. Пятьдесят шесть лет, как мы сотрудничиваем, — ответил Брэльсимор.

И вот теперь Уберика проняло. Пятьдесят шесть лет. Ему казалось, что он самый одинокий и самый оставленный. Так он начал думать, когда утонула его мать, Торнис. Он всегда обвинял в этом отца. Подробностей юноша не знал. Он знал лишь, что любил её. И помнил её мягкий и звонкий смех. Именно такой он и запомнил её — смеющейся. Но Уберик и представить не мог, что пришлось пережить Бельтиру Брэльсимору. Жить одними пятьдесят шесть лет. Это казалось ему невыносимой пыткой.

Уберик постарался прочувствовать всю трагедию этого причудливого старика. И теперь ему, кажется, стало понятно, почему тот такой причудливый.

— Не может быть! Но как вы выжили? И как я очутился здесь?

— Мы не хотим говорить о прошлом, что мы хотим позабывливать, — дал понять Бельтир. — Мы лучше с радостностью расскажем, как мы находили Уберика и как он попадался к нам в лавку.

Глава 13: Исход

56 талей назад Стужень, 6 таль после Падения 10 Круготаль в Круговерти Дальнее Солнце в Чертоге Сфинкса

Аврора. Земли Пандоры. Горнрог.

Из хроник Амгора, сына Тагара.

Я Амгор из рода Гарока, сын Тагара.

Ни один из танов меня не поддержал.

На совете Чистой Крови я стоял, как на льду, который трещит под ногами. Одна ошибка — и ты провалился. Так и здесь.

Сын тана, буродан, да ещё и связавшийся с харваданкой, — по мнению многих, мне вообще не стоило открывать рот. И когда я его открыл, по кругу пробежал шорох.

— Кто дал слово этому выскочке? — прогремело за спиной трубным голосом. Его трудно не признать. Но я не повернулся.

Готовился к этому дню долго. Не к тому, чтобы говорить красиво, а к тому, чтобы хотя бы один раз меня выслушали.

— Земля гниёт! — начал я. — В лесу то нашем, Хиворе уже не звери, а чудь какая-то. Мясо не пригодно, шкура не снимается — рассыпается в руках. Ещё одна такая зима, и мы будем набивать брюхо лишь корой да мхом, да и то если найдем без гнили.

Меня перебивали. Кто-то смеялся, кто-то затыкал уши как ребенок. Эрл слушал молча, и это было хуже всего — молчание человека, который уже принял решение.

И всё это несмотря на то, что я азган — так называют среди нас тех, кто ростом чуть ниже людей, но среди собратьев — великан. Рога широкие, тяжёлые, у корня тёмные, словно обугленные. Ноги с крепкими копытами, в бурой шерсти. Уши большие, мохнатые.

Азганы рождались редко. А среди буроданов — до меня не было никого. По нашим поверьям – только чистая кровь золдана может быть азганом. Им родился и эрл — чистокровный, королевской породы.

— Ты зовёшь нас бросить дом! — проговорил он наконец, и голос его был тяжёлый, как камень, положенный на плечи.

— Я зову вас уйти, пока у нас есть шанс на то, что нас не съест зверьё нефырьское, иль пока наши запасы совсем не оскуднеют, — ответил я.

Меня не поддержали. Сказали, что я молод и сею смуту. Что не мне, сыну тана, да ещё и не золданской крови, учить эрла. Я не стал спорить. Взял свои вещи и пошёл.

Кланы разобщились, поэтому за мной пошли немногие:

Буроданы — родичи мои, кулаки и брюхо среди агнидунов, – ух и славные кашевары. Без них никто бы не сдвинул телеги, не развёл огонь в промёрзлой земле, да и что там, без них души бы не было в братии нашей.

Пара дюжин харваданов тоже увязались, на месте им не сиделось — охотники и следопыты они опытные, мастера снастей разных и тайных троп.

Горстка креводанов, – захотелось им мир посмотреть, кто каким ремеслом славен — те ещё рукастые умельцы: что починить, что смастерить, что обмотки на ногах залатать да копыта подковать. Без них мы бы точно и лагерь не поставили.

Из вэлданов только Тогомор с нами пошёл — старый лекарь, знахарь и кудесник наш, вечно сидящий над книгами и травами своими.

Ну и несколько изгоев, что без клана своего остались, полукровки да отщепенцы, – эрлу и танам неудобные. Ну а куда им было ещё податься?

Из золданов же не пошёл никто. Оно и понятно: эрлы всегда были их крови, а против эрла не попрёшь. Но на сердце от этого было горько. Золданов и так осталось мало — их род редел с каждой зимой, как река в засуху. И пусть они сидели в тёплых домах, цепляясь за свои амбары, я не мог злорадствовать. Я знал, на что они себя обрекают. И от этих мыслей на душе было как-то пасмурно.

Так или иначе – набралось мало по малу, сдюжил, что и вышло нас на семь дюжин. Немного, если подумать, от всего то народа нашего. Но я рассчитывал на меньшее.

2 петели спустя Стужень, 6 таль первого цикла после Падения 4 Круготаль в Круговерти Дальнее Солнце в Чертоге Вирма

Аврора. Земли Пандоры. Пустошь Скорби.

Когда пересекли обратную сторону Хивора, я остановился. Ноги будто вросли в мёрзлую землю. Я обещал себе не оглядываться, но оглянулся.

Горнрог лежал в серой дымке, тихий и чужой. Там больше не пахло мёдом. Там больше вообще ничем не пахло. Только смрад гари и гнили.

Я вдохнул этот запах, как в детстве вдыхал сладкий воздух, когда хотел запомнить место. Запомнил. И пошёл вперёд.

Ветер хлестал в лицо, будто сам Край не хотел нас выпускать. Но мы не прекращали идти.

Шли мы, как стадо. У каждого позади хвост, у каждого над головой рога, у каждого уши торчком. Мы двигались, ловя каждый шорох. Харваданы то и дело замирали, прислушиваясь. Буроданы, наоборот, перли напролом, и их широкие уши подрагивали от каждого вдоха. Тогомор шёл в середине, опустив лосиные рога, как старый вожак, который уже не слышит, но всё чувствует.

Дорога была плохая. Камни, снег, изредка — кости. Я не спрашивал, чьи. Возвращаться некуда, и незачем. Но в груди у каждого, я знаю, ещё тлел огонь. Слабый, дрожащий, как пламя на сквозняке. Однако живой.

Охота стала не просто трудной — бессмысленной. Ты выходишь в лес, идёшь по следу, настигаешь зверя, валишь его — и всё впустую. Ни шкуры, ни мяса. Туша, ещё тёплая, уже гниёт у тебя на глазах. Смрад от неё такой, что глаза слезятся, да на губах привкус смерти. И тут же на него, как на пир, слетаются любители падали.

Источник хвори нам был не ясен — мы так и не смогли разобраться. Золданы сделали свою ставку на вэлданов, что они смогут секрет хвори разгадать. Но старый Тогомор сразу мне сказал: «Ой, беда эта хворь не лечимая, настигнет она нас, если помощь не сыщем скорую».

Жизнь агнидунов в Горнроге стала трудной и опасной. Земля, что кормила нас веками, теперь сама походила на больную. Будто облако смерти опустилось на наши земли и уже не уходило.

Но огонь надежды не угасал. Он и теперь освещает нам путь, где-то там, на другом конце. И мы всё ближе подбираемся к нему. Я чувствую его тепло, даже в такую метель.

***

Срок после Совета: Потемник, 69 таль первого цикла после Падения, 8 Круготаль в Круговерти, Отрада в Чертоге Василиска

Аврора. Земли Пандоры. Перевал Хорнгрот.

Неожиданно ветер стих. Вот только что рвал одежду — и вдруг тишина, глухая, как в погребе. Агнидуны остановились. Кто-то упал на колени, кто-то замер, задрав голову, и каждый, казалось, на время забыл, как дышать.

Перед нами стояла гора. Не та, к каким мы привыкли, — а громада, уходящая в самое небо. Живая. Дышащая. Вдох её – метель непроглядная, а выдох — ураган бушующий. И от этого всем становилось жутко.

— Впереди Хорнгрот, — проговорил я, поднимаясь с колен. — За ним – наше спасение.

— Отец! — крикнул Магорн. — Впереди буря! Мы не успеем пройти перевал!

Я и сам видел: за первым изгибом небо снова чернело. А про Хорнгрот я знал одно — горы здесь и вправду как живые. Вершины появлялись и исчезали, будто их лепила невидимая рука. Тропа, по которой нам предстояло идти, то и дело меняла направление.

Я не мог вести агнидунов на верную гибель. Сын был прав: пройденный путь забрал у нас достаточно сил и жизней. Рисковать было незачем.

— Разобьём лагерь здесь, — приказал я громко. — Продолжим завтра.

Магорн был лучшим следопытом из всех, кого я знал. Ещё до его рождения я знал, что ему суждено вести нас, ведь он — дитя, которому судьбу предрекли великую, не смотря на то, что полукровкой он был. Именно он вёл нас вперёд, в земли, о которых мы лишь слышали в легендах: о могучих и мудрых титанах, о великой горе Бранн-Ашган, чьи луга и равнины стали домом для Алдаров, великанов севера.

Однажды мы уже встречали их. Тогда им требовалась помощь, и мы не могли оставить их в нужде — помогли вернуть дом. Теперь помощь была нужна нам.

Место для лагеря выбрали у самого подножия скалы. Над нами нависал каменный отвес, будто сама гора прикрывала нас от ветра. Вокруг — ни троп, ни следов, только редкие корявые деревья, гнущиеся от стужи. Я огляделся и остался доволен: если кто и сунется, мы увидим его раньше, чем он нас.

С одной стороны от лагеря из расщелины бил ключ. Торб первым добрался до него, стянул рукавицы и умыл лысину.

— Ух, до чего же ледянющая! — подпрыгнул он, отряхиваясь, как мокрый пёс.

Он мотнул головой, и с его маленьких, но крепких оленьих рогов во все стороны полетели брызги. Потом шумно выдохнул, потёр ладонью влажную лысину и поправил широкий кушак, на котором позвякивали какие-то инструменты.

С другой стороны лежало горное озеро. Вода в нём была гладкая, как отполированный щит, и не замерзала, хотя от холода даже камни трескались.

Норл, конечно, не удержался. Разбежался, прыгнул в озеро и по пояс в ледяной воде, окунул свою исчерченную агоморскими символами голову.

Из воды показались его заострённые, торчащие вперед, бизоньи рога — тёмные, будто выкованные из старого железа. С них стекали капли, а Норл, не обращая на это внимания, уже вытирал лицо ладонями.

Вынырнул, фыркнул, и, стуча зубами, выдавил:

— Да, водица тут что надо! Не место, а находка!

И тут же почесал свой лысый затылок, оглядываясь, будто ждал, что его похвалят.

— Выбегай отседа, выбегай, дурень! — завёлся старый Тогомор.

— Де-е-ед, ну сейчас-то что не та-а-ак? — устало протянул Норл, назло старику оставаясь в воде.

— А ежели это место свято? А озеро — храм бога горного?! А ты, дуралей, чреслами своими в него влез!

Лицо Тогомора покраснело, лоб взмок, казалось, ещё немного — и голова его лопнет от напряжения.

— Ох и навлечёшь ты на нас беду! — продолжал он.

— Старик, хорош сочинять, не верю я в твои сказки! Ты только глянь, какая вода! Прозрачная, как воздух. Чистая, пить можно!

Норл вылезать и не думал. Стоял по пояс в воде, обняв себя руками и дёргаясь от холода.

— Уже нет, негодник! Кто же после тебя пить станет! — сердитое лицо Тогомора вдруг сменилось самодовольным. — Хо-кхо... кхыр-кхра, — попытался засмеяться старик, но зашёлся кашлем.

Поднялся хохот. Даже сам Норл не удержался, хотя зубы у него стучали так, что смех вышел рваный.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри отпускает. Пусть ненадолго, но отпускает. Такие минуты дороже хлеба. Может, потому и шли — ради вот этого: чтобы у костра кто-то смеялся, даже если за спиной мрак.

— Для лагеря – то, что надо! — перебил всех Магорн.

Он легко взобрался на высокий валун, будто не устал вовсе, копыта его коротко цокнули по камню, но удержались. Магорн стоял, слегка расставив ноги, и из-за его спины торчали два витых козлиных рога, изогнутых, как клинки. Он оглядел всех сверху, как коршун, выбирающий место для удара.

— Хватит отдыхать! За работу! — выкрикнул он, и голос его хлестнул, как ветка по снегу.

Агнидуны зашевелились разом. Буроданы взялись за телеги, креводаны уже разбирали инструменты, харваданы проверяли тросы и сети. Только я остался стоять, глядя на сына.

— Постойте! — вдруг раздалось из толпы. — Постойте же, говорю!

Все обернулись. Вперёд вышел чернявый мальчишка, на вид — чуть меньше двадцати талей. У него были небольшие, ещё не до конца оформившиеся рожки, торчавшие из смоляных волос, а ноги — козлиные, с молодыми, ещё светлыми копытцами. Он переступал с ноги на ногу, как жеребёнок, который впервые вышел на скользкий лёд.

Лет ему было немного, но стоял он так, будто ему уже довелось ходить за старшими в ночной дозор.

— Это ещё что такое? — удивился я.

Толпа притихла. Даже Магорн не сразу нашёлся с ответом.

— Вождь, — мальчишка глянул на меня без страха, — у нас на пути были потери. Мы должны почтить умерших и достойно проводить их души в Аргмадар. Это наш долг.

— Как твоё имя, мальчик? — спросил Магорн, в голосе его прорезалась сталь. — И кто отец твой? Почему он не придержал твой язык?

— Моё имя… моё имя Проныр, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Я сын Кора, сын великого охотника. Но… в пути… его постигла хворь. Он скончался прошл…

Он не договорил. Слёзы вырвались наружу и потекли по щекам, не давая продолжать.

Магорн осекся. Я видел, как он хотел что-то сказать, но слова застряли. Не знаю, было ли ему стыдно за резкость, но плечи его опустились.

У меня сжалось сердце. Боль юноши вошла в меня, как заноза.

— Хорошо, Проныр, сын Кора, — сказал я и сделал несколько шагов к нему. — Ты прав. Мы должны чтить наших отцов.

Он поднял на меня мокрые глаза. Я подошёл ближе и, наклонившись, тихо проговорил:

— Но сперва дай нам обустроить лагерь. Если нагрянет беда, хоронить придётся уже нас всех. А ты отважный, Проныр. Сын Кора.

И дружески хлопнул его по плечу.

Мальчишка утёр лицо и кивнул. Магорн, глядя на притихших агнидунов, нервно взмахнул руками:

— Ну? За работу, пока отцы наши не прокляли нас с небес!

Народ ожил. Все разошлись по своим делам.

Агнидуны всегда славились мастерством в ремёслах. Настоящий агнидун смастерит что угодно, а если придумает что-то новое — и вовсе залюбуешься. И уж точно никто не сравнится с харваданом в охоте. Это не похвальба. Мы этим словно дышим.

Егеря обустроили лагерь за считанные минуты. Буроданы скинули телеги и принялись разводить огонь: один рубил хворост, другой складывал камни, третий уже доставал котлы. Креводаны, не теряя времени, зашивали шкуры, чинили подковы, точили инструменты. Харваданы разошлись по кругу, проверяя капканы и тропы. А дед Тогомор сразу сел к огню, раскладывать травы и склянки.

Я стоял и смотрел, как лагерь оживает. Слаженно, без лишних слов. Так мы и выживали.

А потом пришло время исполнить обещанное.

Глава 14: Мы – Агнидуны

Мы — Агнидуны, готовились к священной церемонии погребения.

Мы верим, что после смерти душа уходит в Аргмадар — мир страхов. Место это жуткое, тёмное, и всякий, кто туда попадает, должен побороть свой страх. Если справится — вернётся в наш мир, а дух его станет крепким, как закалённое железо. Если нет — останется там навечно.

Чтобы душа могла вернуться, жрец должен начертать на челе умершего агоморские символы, привязать к ноге рунический камень и забальзамировать тело. Потом — сожжение. Если пламя вспыхнет синим, значит, агнидун будет биться со страхом вечность. Если ярко-красным — рано или поздно он вернётся победителем.

Старый Тогомор уже хлопотал у алтарей. Он двигался медленно, но уверенно, как человек, который знает, что спешка в таком деле хуже лени.

Волосы у дедули сохранились только сзади, на затылке, и были собраны в длинную седую косу, что тянулась за ним по земле, подметая снег. На макушке же блестела лысина, будто отполированная ветрами. Борода у Тогомора была короткая, треугольная, а вот усы — длиннющие, до самых плеч, и, когда он ворчал, они шевелились, как две лапшины.

Его лосиные рога, широкие, словно ладони, отбрасывали на камень причудливые тени. Они тоже были седыми у основания, будто тронутые инеем. Уши — длинные, как у лося, — то прижимались, то вставали, ловя каждый шорох. А глаза у него были белесые, как у царицы ночи в тумане, и оттого казалось, что он смотрит не на тебя, а сквозь тебя.

Ноги старика, покрытые серой шерстью, ступали по снегу мягко, но тяжело.

Он вынимал из поясной сумки склянки с маслами, разматывал тряпицы, в которых лежали рунические камни, подолгу вглядывался в каждый, шептал что-то под нос. Рядом с ним суетились двое креводанов: один раздувал огонь в жаровне, другой подавал травы и полотна, то и дело отступая на шаг, словно боялся помешать. Умельцы они знатные. Тогомор хоть и ворчал, но от помощи не отказывался.

Тела умерших лежали поодаль, укрытые мехом. Трое. Отец Проныра и ещё двое, которых хворь забрала в пути. Их несли на носилках несколько дней. Кого день, кого два, а кого и все четыре. Теперь они ждали своего последнего костра.

Я стоял неподалёку и смотрел, как Тогомор разводил огонь на первом алтаре. Он опустился на одно колено, подул на тлеющий трут, и только когда пламя лизнуло поленья. Огонь поднялся, разгибаясь с натугой, как старый пёс после долгого сна.

Проныр замер у самого края. Я замечал, как он то сжимал кулаки, то распрямлял пальцы, то переступал с ноги на ногу. Лицо его было белым, как снег, что лежал у нас под ногами. Он не сводил глаз с алтарей, и я знал, о чём он думает. Красное пламя — надежда. Синее — приговор. Вечность страха, из которой отец уже не вернётся.

Тогомор поджёг первый алтарь. Огонь взметнулся тёмно-алым, и по толпе пронеслось сдержанное, как вздох, облегчение.

Церемония всегда проходит в полной тишине. Так заведено. Но Проныр, не отдавая себе отчёта, скрежетал зубами. Я подошёл и тронул его за плечо, наклонился к самому уху:

— Сотрёшь ведь зубы, — прошептал я, стараясь, чтобы это прозвучало мягче, чем вышло.

Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы, но он держался.

— Вы думаете, мне не стоит так переживать? — тихо спросил он, и я услышал, как дрожит его голос.

— Как это не стоит? — ответил я, глядя на второй алтарь, который как раз поджигал Тогомор. Пламя вспыхнуло ярким, почти белым светом, и я на миг прикрыл глаза. — Я бы на твоём месте вряд ли был спокоен. Но ты сам сказал, что отец твой был великим. Значит, верь в него. Вера — это сила, способная изменить даже судьбу. Не будешь верить ты — кто тогда поверит?

Он ничего не ответил, но я видел, как его лицо изменилось. Волнение не ушло совсем, но в чертах проступило что-то твёрдое, почти взрослое.

Мы стояли рядом и смотрели, как горит третий алтарь. Пламя на нём было самым ярким — бордовым, почти бурым, и оно плясало, как живое. Искры взмывали в тёмное небо, и я думал о том, что у каждого из нас впереди свой костёр.

Проныр облегчённо выдохнул и посмотрел на меня.

— Спасибо, — произнёс он.

— За что это? — я кивнул на костёр. — Это на твою веру мы сейчас любуемся. Смотри, как горит. Как верил в отца, так и в себя верь.

— За честность, — с блеском в глазах выдавил Проныр.

В этом мальчишке было что-то, чего я не видел ни в ком другом. И это что-то не давало мне покоя.

Я закинул топор на плечо, в последний раз оглядел горящие алтари и пошагал к шатру. Спина ныла, ноги гудели, но на душе было спокойно. Может, от огня. Может, от того, что Проныр перестал скрежетать зубами.

Ещё весь вечер в лагере звучали истории — о героях, о былых охотах, о землях, где трава была по пояс и зверь не боялся человека. Я сидел у входа в шатёр, покуривал ерен и слушал вполуха. Голоса то взлетали, то стихали, как пламя. Потом и они улеглись.

Я задремал.

И вдруг — низкий, как удар в бревно, голос Норла:

— Дрогны!

Меня подбросило. Я вскочил, схватил охотничий топор и вылетел из шатра.

Вдалеке, со стороны перевала, в нашу сторону бежали двое. Дрогны — твари, похожие на медведей, только умные, шустрые и ходят на двух лапах.

— Опасные они звери, эти дрогны! — запугивал себя Торб, поправляя лямку комбинезона. Он уже стоял рядом и подтягивал кушак на выпирающем животе.

— Вот и пожалуйста, — Тогомор зыркнул на Норла. — Говорил же, болван беду навлечёт.

— А я-то тут при чём?! — возмутился тот.

— Заметь, Норл Бортмор, тебя болваном я не называл, ты сам отозвался, а я лишь посмотрел на тебя, — старик улыбнулся, но тут же снова нахмурился. — Но беду ты навлёк. Видать, разгневал ты бога Агомора Могучего!

— Ха-хо-хо! — закатился Торб, хлопая себя по животу. — Вот это он тебя подловил!

— А тебе отчего смешно вдруг стало? — завёлся Норл.

— О, смотрите-ка, не разгневал! — перестал хохотать Торб и удивлённо уставился в сторону перевала.

— Да ну, – ранены! — обрадовался Норл. И хотя он не был боязлив и всегда не упускал случая пустить в ход топоры или метнуть нож, дрогнов всё же не любил.

— Рано радоваться, — пробурчал я, вглядываясь в темноту. — Неспроста ведь раны у них.

Из-за перевала, из мутной пелены, вынырнули два зверя. Они бежали к лагерю, но как-то неправильно, будто ноги их не слушались. Первый дрогн хромал на переднюю лапу, и с каждым шагом его большое, покрытое бурой шерстью тело заваливалось вбок. Второй, помельче, волочил заднюю ногу, и за ним тянулся тёмный след, который снег впитывал не сразу.

— Вот же ж… — выдохнул Норл и попятился к своим топорам.

Я знал, что дрогны выносливы, как сама земля. Голодные, они способны драться даже с рваными ранами. Но эти двое выглядели так, будто не охотились, а удирали. Морды их были в пене, бока ходили ходуном. Один раз дрогн споткнулся, едва не упал, но удержался, взрыкнув так, что эхо пошло по скалам.

— Они не за нами, — проговорил я тихо.

— А за кем? — Торб вытаращил глаза.

— Не знаю. Но посмотри: эти звери раненые, голодные, а бегут так, будто за ними сам Край гонится.

Дрогны замедлились. Передний поднял большую башку, повёл носом, и я увидел, как он щурится на огонь. Шерсть на его загривке встала дыбом, но он не кинулся — только заворчал, как пёс, у которого нет сил на лай.

— Капканы стоят? — бросил я Магорну.

— Да, отец. На тропе и у ручья.

— Тогда живо всем к оружию. Без команды не стрелять. Сначала посмотрим, как себя поведут.

Агнидуны зашевелились. Смех давно стих, остался только стук сердец и скрип натягиваемых луков.

— Готовьте оружие! Боя нам не избежать! — выкрикнул Магорн, сдёргивая арбалет из-за спины.

Он говорил по-командирски, но я слышал в его голосе то же, что и сам чувствовал: холодок под рёбрами. Не страх — собранность перед зверем.

Агнидуны пришли в движение. Буроданы перехватили топоры, харваданы вскинули луки, креводаны кто за камень, кто за нож. Только Торб, к моему удивлению, стоял с пустыми руками. Его огромный топор дровосека, с которым он почти не расставался, остался где-то у шатров.

— Где твой друг? — бросил я.

— Не нашёл! — честно ответил он, и в голосе его было больше досады, чем страха.

Не знаю, откуда пошло считать агнидунов пленителями удачи, но в эту ночь удача была на нашей стороне. Первый дрогн, тот, что прихрамывал, угодил в железные челюсти капкана. Хрястнуло так, что эхо пошло по скалам. Взревел он страшно, забился, оставляя на снегу тёмные росчерки.

— Ага! — вырвалось у Норла, и он подался вперёд, но я удержал его взглядом.

Раненый зверь не стал ждать. Рванулся в сторону, разбрызгивая снег, и тут же осел — капкан держал крепко.

— Лови, страхомордина! — вдруг выругался Торб.

Он подхватил с земли увесистый камень и запустил его в морду зверю. Бросок вышел на удивление точным — камень врезался дрогну меж глаз. Тот, и без того обезумевший от боли, рухнул на бок.

— Добивай! — скомандовал Магорн и сам вскинул арбалет.

Он прищурился и спустил тетиву. Стрела вошла точно в глотку — в самое уязвимое место, какое только есть у дрогна. Зверь захрипел, закашлял, кровь хлынула. Он мотылял лапами, царапая снег, рычал, но рык звучал как сдавленный хрип, и через мгновение он пал замертво.

Второй дрогн, увидев такое, развернулся и бросился удирать. Он бежал не от нас — от смерти, что шла за ним по пятам.

— Уйдёт! — крикнул кто-то.

— Не уйдёт, — бросил Магорн и свистнул.

Егеря зашли с двух сторон, отрезая его от тропы. Торб, всё ещё разгорячённый, бежал впереди, размахивая кулаками, будто собирался душить зверя голыми руками. Зверя загнали в тупик, к скале. Короткий рывок, несколько стрел — и топор Магорна опустился на загривок.

Когда всё стихло, я перевёл дух и оглядел своих. Кто-то вытирал топор о снег. Кто-то сплёвывал. Норл стоял, уперев руки в бока, и смотрел на туши с видом хозяина, хотя сам не сделал и шага.

— Вот это везение, не правда ли? — проговорил Торб, волоча дрогна за ногу. — Целых два! За одну ночь!

— К счастью, никто из нас не отведал их ярости, — проворчал Норл, но его довольное лицо не могло скрыть радости.

— Братья, — подал я голос, — а заметили вы, как Проныр побежал за вторым? Одним из первых, а?

— Да-а! — оживился Торб. — Смелый мальчуган! Я же говорил, он мне другом назвался!

— Ну всё, завёлся! — поморщился Норл. — Друг у него, друг у него… Я твой друг! А со многими твоими «друзьями» ты и словом не обмолвился!

— Ты просто завидуешь! — надулся Торб.

— Мальчишка как мальчишка. Вот я, помню, один раз дрогна одним ножом прикончил. А бегать за ранеными — это каждый умеет. — похвастал Норл.

Я не стал спорить. Знал Норла с самого его рождения, и знал, что переспорить его — всё равно что остановить метель. Промолчал.

Всю дорогу до лагеря Норл не умолкал. Ворчал, фыркал, вспоминал, как «раньше-то всё было иначе». Но когда мы поднялись на холм и все увидели добычу — радости было столько, будто мы вернулись не с двумя дрогнами, а с целым стадом.

Я смотрел на их лица и тоже на миг позволил себе порадоваться. Но только на миг. Вспомнил, как когда-то мы приносили по шесть шкур за раз. Истребляли целые логова, пока не вычистили дрогнов с наших земель. А теперь радуемся двум раненым, как великому дару.

Ночью лагерь наконец затих. Я слышал, как спят мои агнидуны: кто-то храпел, кто-то вздыхал во сне, кто-то бормотал. Крепкого сна мы не ведали с начала похода. И я был рад, что хоть этой ночью им не снится хворь.

А сам я не спал. Сидел на холме, поодаль от лагеря, покуривал ерен и смотрел на тлеющие угли.

Внизу, у костра, догорали поленья, и в их свете двигались тени. Мне вспоминался дом. Тёплые вечера. Настойка тёрна. Песни. Задорные драки, после которых всегда мирились. И я сам не заметил, как задремал, прислонившись к корявому дереву.

Дрогны бежали. Раненые, голодные, но бежали. Не на нас — от чего-то. И сколько я ни гнал эту мысль, она возвращалась, как вода в прорубь: если даже звери уходят, значит, и нам не место. Может, мы все бежим от одного и того же.

Где-то далеко, за перевалом, начинались земли, о которых мы знали только по легендам.

Глава 15: Кудесник

Уберик тут же сел, задев локтем низко свисающий пучок трав. Тот качнулся, а за ним и целый ряд таких же пучков, и его голову осыпало сухой трухой. Он замахал руками, разгоняя пыль, и закашлялся.

— А-а-апчхи! — чихнул он, аж слегка подпрыгнув на месте, и на глазах у него выступили слёзы.

— Я бы вас с радостностью послушал, о великий архивариус и несравненный алхимик, — передразнивал он, и с этими словами отвесил шутовской поклон, едва не задев макушкой верхние полки. — Но позвольте сперва выйти на свежий воздух: уж больно у вас здесь пованивает чем-то, что мой нос оказался не в восторге.

Он выпрямился, но снова пригнулся — с потолка свисали новые пучки. Пришлось идти согнувшись, как горбатый старик. В другой раз он бы засмеялся, но сейчас было не до смеха.

— Видновато, травочки мои перенюхивал, — засуетился Бельтимор. — Брэльсимор мог бы дать чудо-микстурку от чихоточанья и глазёнок красноватоньких.

— Микстурку? — Уберик на всякий случай прикрыл рот ладонью, чтобы старик опять не влил в него какую-нибудь дрянь. — Знаю я твои микстурки: от одного поможет, а другое растревожит. Микстурка от поноса, микстурка от запора. Нет уж! Мне милей как-то, когда всё само собой происходит, без чудес твоих.

— Хо-хо-хо! — раскатисто посмеялся старик голосом Бельтира. — А весело расон придумливал! Да ведь, Брэльсимор?

— И ничего не усматривалось мне тут веселенького! — сердито буркнул Брэльсимор, взмахнув полой хламиды. — Мои ведь снадобья все величавным алхимиком придумливаются, а не кашеварами безопытливыми!

Уберик медленно поднялся, пригибаясь, чтобы не задеть банки, связки трав и штуковины диковинные, а после покосился на низкую дверь в углу.

— Ты мне лучше выход покажи, а то я ведь даже и представить не могу, как ты меня затаскивал сюда. Тут же всё такое махонькое, крошечное, как у зайца в норе, — Он потянулся к полке, взял какую-то резную безделушку, повертел в пальцах.

Бельтимор упруго подпрыгнул и выхватил из рук Уберика эту странную вещицу — круглую, тяжёлую, будто отлитую из старой бронзы. Уберик даже не заметил, как старик оказался рядом.

Внутри, неспешно вращалось несколько тонких стрелок, и каждая указывала на своё кольцо с насечками. Кольца были разной ширины, но ни одно не походило на знакомый Уберику компас — изобретение Программата, которыми торговали пришлые торговцы, и ставшее уже чем-то обыкновенным во всех мореплаваниях дарийцев.

Вещица тихонько тикала. Тонко, ровно, как будто внутри неё что-то дышало в такт.

Одним движением пальца дедуля открыл шкатулку, заглянул внутрь и недовольно хмыкнул. Уберик вытянул шею, пытаясь заглянуть внутрь. Но старик захлопнул крышку так быстро, будто обжёгся, и сунул вещицу в поясную сумку. И не успел юноша опомниться, как Бельтимор уже цокал копытцами к дверям. Он встал у прохода, и загородил его, оттого стал похож на ребёнка, охраняющего вход в свой шалаш.

Уберик нахмурился и сделал шаг к двери, но Бельтимор упёрся копытцами в пол и раскинул руки. Со стороны это выглядело почти смешно, если бы не серьёзное лицо старичка.

— Не здравная это затея, выходить на воздух в час ненастный. — угрожающе пробурчал дедуля.

— А что это он ненастный то, вдруг? — возмутился Уберик, подозревая Бельтимора в неправде. — Ты мне старик зубы то не заговаривай. Я подышать хочу! Хотя бы встать в полный рост, едрён-корень!

Но дедуля не собирался отступать. Веселое и чудаковатое лицо старичка вдруг сделалось хмурее тучи. Он поднял палец — совсем как старуха Исла в своих поучениях — и заговорил нараспев, не сводя с Уберика светящихся глаз.

«Час ненастный, что нием зовётся, Час ночной он, час опасный. Ядовитый небес воздух, Алы тучи, алы грозы, В час сей льётся, дождь щипучий, В час ненастный, в час сей поздний»

— зачитал по памяти Бельтимор.

— Да что ты меня страшилками пугаешь, в самом деле! Что я тебе дитя что ли совсем, в сказки всякие верить?

Дедуля помрачнел. Лицо его сделалось недовольным, даже сердитым, и белесые глаза его вдруг засияли ярче прежнего.

— Если Бельтимор что и говаривает – всё всегда правдою правдивишною является! — рассержено заговорил старичок так, будто его обвинили во лжи.

Он поднял руки и что-то нарисовал ими в воздухе. В тот же миг за его спиной вспыхнуло зелёное свечение — неяркое, но такое, что воздух вокруг словно сгустился. Свечение рассеялось, а на двери уже висел огромный навесной замок.

Уберик отшатнулся, врезавшись лопатками в стеллаж. Позади что-то звякнуло и покатилось, но он не обернулся. Все его мысли были прикованы к этому проклятому замку, которого секунду назад не существовало.

Он застыл. Внутри у него всё оборвалось и снова забилось с удвоенной силой. Он столько лет гонялся за этим — и вот теперь магия случилась прямо перед ним. Не в байках, не в книжках, а здесь, в этой тесной лачуге.

— Это… — он сглотнул. — Ты это сотворил?

Он не верил своим глазам. В груди поднялась жаркая волна — не страх, нет. Восторг пополам с ужасом. Как если бы он впервые увидел, что огонь действительно жжёт, а вода — мокрая.

— Какого лешего тут творится? — лицо его вытянулось, а глаза округлились, как если бы он увидел летающую кобылу, — Ты что ли это, чародей что ли?

Уберик с усердием потёр глаза, словно прогоняя наваждение.

Услышав это, старик оскорбился и похмурел еще сильнее.

— Что же это ты нас чародеем злым накликиваешь. Не чародеи мы, а кудесники, дел чудесных вестники.

— Кудесники? — недоумевающе переспросил Уберик. — Ты мне что же, опять зубы заговариваешь, дедуля?! — Чародей, кудесник, да хоть колдун в самом деле, мне то что? Отворяй дверь, говорю!

А сам про себя думает: «Даже если дверь отворю, как же я через неё пролезу то?»

После этих слов старичок вздрогнул, и на лице его на мгновение мелькнул животный ужас. Он снова взмахнул руками, – в этот раз дольше обычного, и через мгновение, он стал чернее тучи, кожа его потемнела, а лицо совсем будто в камень обратилось. Вид сделался грозным: он начал расти, раздаваясь в плечах, и вскоре уже не уступал Уберику ростом.

Уберик вжался спиной в полки, и сжал кулаки. Оружия у него не было, да и какое оружие против того, кто только что вырос у него на глазах?

Мышцы Бельтимора вздулись, ноги налились силой, копыта застучали по полу, лосиные рога раздались вширь, и вот перед Убериком стоял уже не тщедушный старик, а крепкий, жилистый муж с копытами, рогами и ликом каменным.

— Что ты такое?! — выдохнул он, когда перед ним уже не было прежнего дедули.

— Какие мы тебе колдуны?! — громогласно пророкотал Бельтимор, — Уберик, сын Азгара Убийцы Великанов, как-либо связывался с колдовством?!

Голос ударил, как кулак. Склянки на полках подпрыгнули и зазвенели. Уберик прижал ладони к ушам, но не отступил. Колени дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя выпрямиться. Магия. Настоящая. И она пугала его, как сказал бы Уберик – до усрачки. Но и будоражила так, как не удавалось ни одной байке у костра.

— Да что ты! Нет! Нет, конечно! Я и в магию-то не верил толком! До тех пор... До тех пор, пока не увидел вот это... — Уберик осёкся, подбирая слова, потому что за сегодня дедуля уже не раз показал, насколько он обидчив. — Это чудесное создание!

Он сам не верил, что сказал это вслух. Ещё утром он бы посмеялся над такими словами, ведь всю ранее известную им магию, он более почитал за фокусы жрецов, несмотря на страстное желание в неё верить.

Старик вдруг тяжело закашлялся и начал сжиматься, возвращаясь в прежний облик.

— То есть как это расон и в магию не веровает? — спросил Бельтимор похрипывая, ещё наполовину преображённый, но уже с почти прежним голосом.

— Да сколько тебе говорить, не расон я никакой! Там откуда я родом, у нас никто в магию не верит. Ну, почти. — Уберик задумался.

Дедуля окончательно стал собой, но кашель только усилился, да так, что он не мог остановиться.

— Бельтимо-о-ор? Что с тобой? — Уберик невольно подался вперёд.

Дедуля продолжал хрипеть и кашлять, затем махнул рукой — и в ладони у него появилась кружка. Он снова махнул рукой — и в миг уже стоял перед Убериком.

— А-а-а! — взвизгнул юноша, — Я же просил тебя не делать так больше!

Но дедуля никак не отреагировал на его испуг.

— Что видится юному расону в кружонке? — хрипел дедуля.

— Вода? — предположил Уберик, изумлённо вскинув брови, и явно ещё не отойдя от увиденного.

— Водица, — подтвердил дедуля и сделал несколько больших глотков.

Уберик вздрогнул. Когда Бельтимор вот так просто менял мир, у него внутри что-то переворачивалось. Он смотрел на кружку, как на змею, или может ожидал, что из неё сейчас выпрыгнет искра или потечёт дым. Но старик просто пил, и от этого было ещё страннее.

— Бельтимор весьма признателен юному расону, — вновь улыбчиво заговорил дедуля, вытирая рукавом усы и бороду.

— За что это? — не понял Уберик. Он всё ещё стоял, пригнувшись, и не сводил глаз с кружки в руках старика.

— Как за что? — искренне удивился тот. — За веру мальчишенскую!

Уберик моргнул. Ему вдруг не захотелось спорить. Впервые за долгое время в груди не вскипало желание съязвить, и от этого стало как-то тихо. Но тишина внутри быстро сменилась новым, зудящим любопытством.

— Ничего не понимаю, — проговорил он, качая головой. — Как ты делаешь свои эти фокусы?

— Фокусы? — Бельтимор нахмурился, но не зло, а скорее оскорблённо. — Какие фокусы? Мы что, похожи будем на проходимщиков всяковых?

— Ну эту, магию свою. Как ты это делаешь? Или я сплю, и всё это — дурной, но довольно любопытный, сон?

Бельтимор всплеснул руками:

— Так кудесники мы! Повминательнее надо быть!

— Кудесники? — Уберик склонил голову, разглядывая старика так, будто видел впервые. — У нас тьма тьмущая в городе тех, что кудесниками себя зовут. Фокусники они все, трюкачи, шарлатаны, понимаешь?

— Ну не-ет, — протянул дедуля, и в голосе его прорезалась обида. — Бывать того не может, разве ж можно кудесников трюкачами да шарлатанами прозывать?

Уберик шагнул ближе. Ему хотелось рассмотреть старика получше, понять, где в этом тщедушном теле прячется сила, способная, вдруг увеличить его вдвое.

— И много ли вас, кудесников, среди агнидунов?

— Так клан у нас кудесничий! — Бельтимор приосанился, поправил пояс, и в его белесых глазах мелькнула гордость. — Все вельданы седобровые кудесничают, от малых до старцев.

Уберик не поверил своим ушам.

— Как это все? Целый клан? И все кудесники?

— Все, кто заветы чистой крови сберёг. Полукровки же можут бывать и без дара сего. — деловито пояснил Бельтимор. — Матушка моя харваданочка, а тять мой родный — вельдан чистокровный, с вот такими рогищами. — он раскинул руки вширь, показывая величину рогов. — Я же полукровкой уродился, но сей дар мой сохранился. Коли роги мои бывали бы харвадановы, а копытца вельдановы, не бывать бы мне кудесником.

Уберик заворожённо слушал. Он уже забыл, что хотел покинуть лачугу. Забыл про зудящий нос и про то, что минуту назад на двери висел замок, а старик в мгновения грозно вырастал до размеров небывалых ранее. Сейчас перед ним снова был безобидный дедуля, и слова его звучали как сказка, в которую он так хотел верить.

Он подошёл почти вплотную к двери и взял замок в ладони. Тот был настоящим. Холодным, увесистым. Затем подошёл к столу и осторожно взял кружку, что сотворил Бельтимор. Деревянная ручка была отполирована так искусно, что не всякий мастер сделал бы подобное. Пальцы Уберика скользнули по гладкому дереву, и перед ним мельтешила мысль: «Эта вещь не существовала мгновение назад».

Внезапно он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Сначала лёгкий, будто сквозняк тронул загривок. Он повёл плечами, но холод не ушёл, а напротив — начал разрастаться, заполняя грудь, живот, ноги. Через несколько мгновений его уже трясло так, что зубы застучали.

— Ч-что за... — процедил он, обхватив себя руками.

Бельтимор, заметив это, мгновенно оживился. Он подскочил к столу, выхватил из-под груды трав потрёпанную тетрадь, сшитую из пергаментов, макнул перо в чернильницу и принялся быстро записывать. Перо царапало лист за листом так стремительно, что брызги чернил летели в стороны.

— Так-так-так... — приговаривал он. — Очень любопытливо. Очень!

Уберик хотел спросить, что тут любопытного, но зубы стучали так, что он едва мог разомкнуть губы.

Покончив с записями, Бельтимор захлопнул тетрадь и встал посреди лачуги. Он поднял руки, словно собирался обнять невидимый шар, и медленно развёл их в стороны. Пальцы его задвигались, вычерчивая в воздухе плавные дуги, кисти рук взмахивали воздух, как кисти художника малюют холст, будто он рисовал нечто незримое.

И тут между его ладонями родился огонь – зеленое пламя.

Яркое, жаркое, оно вспыхнуло без искры и хвороста, зависнув в воздухе. Задрожало, потянулось вверх, и в лачуге стало тепло — так тепло, что Уберик перестал дрожать. Он смотрел на это чудо, не в силах отвести глаз.

Огонь плясал, отбрасывая на стены длинные тени, и в его свете лицо Бельтимора казалось одновременно и старше, и могущественнее.

— Так это всё не фокусы? — тихо уточнил он, не отрывая взгляда от кружки.

Дедуля, не отвечая, махнул рукой. Брови его сдвинулись, руки упёрлись в бока, а глаза вспыхнули ярким светом. Он стоял молча, не шевелясь, а из ноздрей его словно пар пошёл.

Уберик отступил, ожидая нового превращения, но его не последовало.

— Не фокусники мы, не скоромохи и не шарлатане мы всяковые, — заговорил старик, и голос его прозвучал непривычно твёрдо. — А кудесники мы, чудесную магию в жизнь приводящие.

«Чудесная магия…» — эхом отозвалось в голове Уберика. Неужели он только что услышал от кого-то другого те самые слова, в которые сам хотел верить с детства?

А Бельтимор уже махал руками, рисуя в воздухе то ли фигуры, то ли целую картину.

И тут стены лачуги начали блекнуть. Они таяли, словно растворялись в воздухе, и Уберик с ужасом понял, что мир вокруг исчезает. Ему показалось, что он просыпается и этот сказочный сон рассыпается прямо на глазах.

Он дёрнулся, но не успел ничего сделать. Через несколько мгновений лачуга исчезла полностью.

Перед Убериком рисовалась необыкновенная картина, какую он никогда ранее не видел.

Заснеженные горы поднимались к серому небу, а у их подножия раскинулся лес, деревья которого напоминали выкованные из олова стволы: гладкие, с металлическим отливом. Кроны их не свисали, а росли вверх, как застывшие языки пламени, будто природа здесь сама себя вывернула наизнанку.

Но было в этом лесу что-то тревожное, мрачное. Не тот мрак, что приходит с наступлением ночи, а иной — он не клубился между стволами, а словно сочился из самой земли. Лес не просто тонул в сумраке, он будто выдыхал его, и оттого небо казалось серым и безжизненным.

Воздух, что проникал в ноздри, был густым и тяжёлым. Таким плотным, что, казалось, его можно резать, как масло. Он не просто пах — он давил на грудь, оседал на языке, и с каждым вдохом Уберику чудилось, будто он глотает что-то горькое.

Небо на горизонте уже занялось багровым. Тяжёлые тучи, похожие на рваные раны, ползли из-за гор, надвигаясь на них. Они закрывали собою горизонт, и в их глубине то и дело вспыхивали алые зарницы — трещины, рассекающие небо, будто оно раскалывалось на куски. Гром доносился всё ближе, и от него дрожал воздух.

А над всем этим, затмевая небо, висела громадина.

Огромный кусок земли, словно вырванный из самой тверди, парил в вышине. Он был окружён яркими лучами, что окаймляли его со всех сторон, но не падали вниз, а уходили куда-то в бесконечность, будто притягивались к чему-то за пределами видимого мира. Уберик и Бельтимор стояли в тени этой глыбы, и оттого свет казался далёким, чужим.

Бельтимор стоял рядом — тихий, как никогда раньше. Он больше не суетился, не размахивал руками, не бормотал. Просто смотрел на эту землю, и в его белесых глазах не было ни гордости, ни его безумия. Только тоска, глубокая, как этот лес.

— Это и есть Горнрог, — сказал он тихо голосом Брэльсимора, что Уберик едва расслышал. — Тут наши живились. Раньше.

Уберик не ответил. В горле вдруг встал ком.

Он опустил взгляд ниже, туда, где земля уходила волнистыми складками к опушке леса, и заметил их.

Курганы.

Невысокие, округлые, как спины спящих зверей, они выстроились неровной дугой на краю поселения. Из каждого холма, будто прорастая сквозь дёрн, торчала крыша. Не черепичная, не соломенная — а сложенная из тёмного, почти чёрного дерева, потемневшего от времени и сырости. Крыши были низкими, покатыми, точно вросшими в землю. Это были землянки, но не такие, какие Уберик видел у заборчан или в предместьях Борка. Эти напоминали старые курганы, в которых давно никто не жил, но которые всё ещё помнили, как в них горел очаг.

Двери отсутствовали. Некоторые были заколочены досками, другие — распахнуты, и в их проёмах было темно. Ни дыма, ни голосов, ни звонкого детского смеха. Только ветер, гуляющий между холмами, поднимал сухую траву и швырял её по кругу. Уберик прищурился, надеясь увидеть хоть какое-то движение. Но там было пусто.

Словно сама жизнь покинула это место, а заодно его покинули и краски, и запахи, и звуки. Всё виделось тленным, выцветшим, будто из земли вытянули надежду, а вместе с ней — и веру во что-то лучшее.

И всё же это было красиво.

Уберик вдруг поймал себя на том, что представляет, каким могло бы быть это место. Вот возвращаются звери — те, что паслись на равнине, вот из труб поднимается дым, пахнет свежим хлебом и травами. Маленькие дети с рожками и копытными ножками цокают по каменистой дороге, бегают между курганов. Всё цветёт, дышит, шумит.

Он моргнул — и наваждение исчезло.

Курганы снова стояли немые, тёмные, придавленные низким небом. И от этого стало ещё тоскливее, чем прежде.

— А теперь тут только я, — тихо произнёс Бельтир. — Ну, и Брэльсимор, конечно.

Уберик покосился на него. Старик улыбался, но эта улыбка была хуже плача.

Поля перед лесом покрывала изморозь, а в ней, как в пепле, торчали цветы. Уберик уже видел их. Но где? Он не помнил. Они были ему знакомы, и от этого становилось ещё мрачнее. Цветы не цвели, а будто умирали: стебли их поникли, лепестки почернели по краям. От них тянуло гнилью и чем-то терпким, как от старых трав, которые уже не спасти.

Вдалеке, на равнине, паслись звери. Уберик прищурился, не в силах разглядеть их отсюда, но что-то в их силуэтах показалось ему пугающе знакомым. Будто он уже видел их прежде — не в лесу, не на охоте, а где-то ещё, в другом месте, в другом свете.

И когда один из зверей повернул голову в его сторону, Уберика будто ледяной водой окатило.

— Я видел это место, — выдохнул он. — Там, во тьме. Оно было в том свете.

Бельтимор искоса глянул на Уберика, не понимая о чем именно тот говорит.

То самое место. То самое видение, что вспыхнуло во тьме, когда он очутился в самой бездне. Тот свет, что звал его, и которому он тогда прикоснулся — он показывал именно это. Этот лес, эти поля, этих зверей.

Уберик стоял, не в силах отвести взгляд. Ему было жутко до дрожи, но в то же время внутри разгоралось любопытство. Место казалось ему мрачным и оттого загадочным. А он всегда любил разгадывать загадки.

— Ка-а-ак я здесь очутился? — захлебываясь, одновременно восхищением и ужасом, заикался Уберик.

Глава 16: Чёрный дьявол

Неделя минула со дня шторма, когда флот Борка потерял все корабли.

Уцелел ли хоть один дракторн кроме них в том шторме? Никто не знал. Корабли разметала буря. Ни парусов на горизонте, ни дымов, ни обломков. Только серое льдистое море и крики чаек, которых тоже почти не было.

На борту царило тяжёлое молчание. Никто не пел, не спорил, не травил баек. Каждый берёг силы. Провизия, что уцелела после шторма, подходила к концу. Пресная вода — и того быстрее. Запах приближающейся беды висел в воздухе, как туман.

Кто-то сидел, обхватив голову руками, и не шевелился. Кто-то в сотый раз перевязывал одни и те же раны. Один из гребцов, свесившись за борт, блевал в море — сухо, одними спазмами, будто внутри уже ничего не осталось. Другой шептал молитву, которую не произносил с детства, умолял Яруна не бить по наковальне, пока они не найдут землю.

Азгар стоял на носу, сжимая гарпун, и смотрел вперёд. Он был спокоен. Даже слишком. И это злило остальных сильнее любой качки.

— Уба, — подошёл Сердвиг. Он был мрачен, как грозовая туча. — Ты обещал поведать нам о той земле. Мы ждём!

— Сами всё увидите, — ответил китобой, не оборачиваясь.

— Сами всё увидите, — передразнил Сердвиг, задрав подбородок. — Курс на юго-запад, держимся южнее, берегите припасы. Мы это слышим уже девять дней, Уба! Девять! И с каждым разом ты нам всё тоже своё «увидите» суёшь.

Ярл сплюнул за борт и понизил голос, отчего стал только злее: — Ты нас завтраками кормишь, китобой. А мы жрать хотим. И землю на горизонте увидеть — этими вот глазами.

Он ткнул себе в лицо двумя пальцами, не сводя с Азгара взгляда: — Или я заставлю тебя говорить, или прикончу тебя голыми руками, а мы все пойдём на корм рыбам. Выбирай.

Азгар медленно, всё так же не оборачиваясь, переложил гарпун из правой руки в левую. В этом было больше ответа, чем в любых словах.

— Азгар, — вмешался Гивдаль — Мы видели уже больше, чем хотели. Буря, стайгулы, дракторны, которые исчезли без следа. Скажи, куда мы плывём. Люди хотят знать.

— Пусть лучше думают, как растянуть припасы, — проговорил Азгар. — Буря забрала больше, чем я рассчитывал.

— Припасы на исходе! — рявкнул Сердвиг. — Если не увидим землю, начнём жрать вёсла и пить дождевую воду, и то если боги пошлют!

— Увидите, если не свернём — всё так же ровно отозвался Азгар. — А если на богов рассчитываете, то подохните. Боги нам сейчас не помощники. Судьбу свою выгрызать надо.

— Куда свернём?! — взорвался Сердвиг. Он не просто говорил — он орал. Вены на его шее вздулись, лицо покраснело от злости. — Мы уже неделю идём по морю, которого нет ни на одной карте! Видите ли карта лишь у него в голове! Остальные, может, уже на дне, а мы тут плывём не ведая куда! — он выругался и харкнул в ноги Азгара, — Хрк-фу! Бздна мерзячья!

Люди за его спиной начали переглядываться: слова ярла падали на благодатную почву.

— Верно говорит! — выкрикнул кто-то из задних. — Нас тут сгноят!

— А ну заткнулись! — рявкнул Гивдаль, но поздно: ропот уже покатился по палубе.

Гивдаль поднял руку, призывая к тишине. Его не сразу услышали. Кто-то уже вскочил на ноги. Кто-то положил руку на рукоять топора. Но Гивдаль был непреклонен, казалось, его спокойствие усмирит даже самого голодного медведя. И это удержало команду над пропастью.

— Азгар, я понимаю, что ты не сговорчив, но даже мне интересно, — начал Гивдаль, стараясь говорить ровно. — Мы не знаем, насколько сильно рискуем, и оправдано ли. Да и уверен, нашим соратникам тоже интересно узнать чуточку больше о предстоящем походе.

— Да сказки это всё! — вмешался одноглазый воин. Он сидел у мачты, сутулясь, и нервно крутил в руках кусок пеньки. — Нет там никакой земли! Плывём неизвестно где, и неизвестно куда. Китобой и сам, кажется, в растерянности землю глазами ищет. А ведь Вегор говорил, что Гарун будет бить по наковальне. Зря только шкурами рискуем.

Азгар медленно повернулся к нему. Взгляд у него был тяжёлый, как у человека, который уже не раз слышал такие речи.

— Соглашусь с тобой, с курса мы действительно сбились. Но мы не могли плыть прямо в логово стайгулов. Поэтому пришлось обходить их стороной. Как думаешь, — Азгар прищурился, — это было мудрым решением? Или стайгулов ты теперь тоже отрицать будешь?

Одноглазый заёрзал. Пенька выскользнула у него из пальцев и змеёй скользнула по палубе.

— Твари ещё те, эти стайгулы… — пробормотал он, отводя взгляд. — Пожалуй, ты прав.

— А на счёт твоей шкуры, воин, — Азгар шагнул ближе, — поверь, эти земли стоят твоего риска.

— Ты про земли, а у нас войска нет! — взвился воин с черной как смоль бородой до самого брюха. — Сорок кораблей было, остался один! Кому теперь твои земли сдались?! Добыча на всех — только если мертвецам!

По палубе пронёсся ропот. Кто-то согласно закивал, кто-то отвернулся к морю.

Азгар не сразу ответил. Он обвёл взглядом людей. Некоторые отводили глаза, но большинство смотрели прямо. Грязные, голодные, злые. Они не были трусами. Они были людьми, которых слишком долго кормили обещаниями.

Азгар видел это. Видел обсохшие от ветра губы, потрескавшиеся ладони и знал: ещё день — и они бросятся грызть вёсла, на него, друг на друга. Нужно было говорить.

Голос его прозвучал так тихо, что всем пришлось податься вперёд.

— Воды осталось на четыре дня. Жратвы — на пять, если урезать пайки может шесть. Ветер подует навстречу, если повернём назад. До Борка не дотянем. До любой земли не дотянем, если не знать, куда идти.

Китобой выдержал паузу, провёл ладонью по лицу, стирая усталость, но та, не отступала. Ветер тронул его плащ. Он перевёл взгляд на горизонт, где море сливалось с небом, и на мгновение закрыл глаза.

— А я знаю, куда идти. И потому, знаю, — вы плывёте со мной, не за добычей — за жизнью.

Повисла тишина. Даже Сердвиг, уже набравший в грудь воздух, не выдохнул.

— Эти земли, — продолжил Азгар, — не просто земля. Там есть бухты, пресная вода, зверьё. Там можно перезимовать. Оттуда можно вернуться. Если мы туда не дойдём — не дойдём никуда.

— Ну так расскажи нам, что там такого стоящего! — вклинился Сердвиг, рубанув ладонью воздух. — Давай вываливай всё, что знаешь!

— Азгар, расслабься. Впереди только волны. Присядь с нами, выпей крепкого эля, — добавил Гивдаль.

Китобой помедлил, глядя на братьев. Потом кивнул. Подошёл к борту, сел, положил гарпун по левую руку. Дерево глухо стукнуло о доски.

— Добро. Будь по-вашему, — сказал он. — Будет вам рассказ.

По палубе прокатился оживлённый гул. Команда зашевелилась, подтягиваясь ближе.

— Оу-оу-о! — загудел экипаж.

— Тихо-тихо, братцы! Слушаем рассказ китобоя! — скомандовал Гивдаль и подошёл к Азгару. — Другое дело, друг мой! — Он хлопнул его по плечу и сунул ему в руку чарец эля. — Твой выход!

Азгар принял чарку, но пить не стал. Он смотрел на неё, будто в тёмной жиже видел отражение того, о чём собирался говорить. Потом поднял глаза на собравшихся.

В воздухе повисла тишина. Даже ветер будто стих.

Всё замерло.

— Ой, да заводи уже, — тихо сказал Сердвиг, и в его голосе уже не было прежней злости. Только усталость.

Китобой отхлебнул эля, поморщился, вытер рот рукавом. Потом поставил чарку на палубу.

— Что ж… — начал он. — Слушайте.

***

Плыл я однажды с отцом на север. Был я тогда совсем юн — мальчишка, у которого от солёного ветра горели щёки, а от мысли о первом большом ките дрожали руки. Та охота обернулась встречей с Чёрным дьяволом. До сих пор говорят, что его невозможно поймать и убить. Будто сам Живодар в облике чёрного кита бороздит океаны и следит, чтобы никто не нарушал покой морских глубин.

Отец мой был одержим жаждой убить этого зверя. Он мечтал о встрече с ним, как иной мечтает о славе или богатстве.

Охота началась как обычно. Мы нагоняли синего горбатого. Гарпун отца уже торчал у того в боку, и кит уходил вперёд, теряя силы. Когда мы поравнялись с ним, я должен был метнуть свой гарпун с другого борта, чтобы зверь замедлился.

И в этот миг в наш корабль врезался он. Чёрный дьявол.

Удар был такой силы, что меня швырнуло в сторону. Гарпун ушёл в пустоту, а горбатый с гарпуном отца в боку скрылся в волнах. Отца выбросило за борт.

Он ещё кричал. Я помню этот крик — не страх, а ярость. Потом вода сомкнулась над ним.

Чёрный дьявол снова и снова таранил корабль. Вода была ледяная, такая, что ломило кости от одного взгляда. Помочь отцу я не мог. Команда металась, кто-то молился, кто-то уже прыгал за борт, спасая себя. Я стоял, вцепившись в борт, и думал, что должен броситься за ним. Но не бросился. Сказал себе, что должен остаться на борту. Что так надо.

А потом Чёрный дьявол просто исчез. И отец исчез вместе с ним.

Мы ныряли по очереди, пока лёд не начинал жечь лёгкие. Искали до темноты. Но море не вернуло даже его гарпун.

Прошло двадцать талей.

Я собрал команду и вышел в море за синим горбатым. Со мной была Торнис, моя жена. Она ждала ребёнка. Я не хотел брать её. Умолял остаться. Но она была упряма, как северный ветер. «Дитя должно слышать море.» — твердила она.

Охота не предвещала беды. И вдруг я увидел шрам на левом боку кита. Тот самый. Я был уверен, что это тот горбатый, что ушёл от нас с гарпуном отца. Месть, которую я таскал в себе двадцать лет, поднялась во мне, как чёрная вода.

«В этот раз удача на моей стороне», — подумал я. Никогда в своей жизни я так не ошибался.

Жажда мести овладела мной, и я потерял рассудок. Кит увёл нас далеко от наших земель. Мы сбились с курса окончательно и не заметили, как оказались в густом тумане. Видимость — не больше десяти метров. Я приказал спустить паруса. Море лежало спокойное, как дохлая рыба. Мы замерли и молились, чтобы не наткнуться на скалы.

«Тарам!»

Корабль содрогнулся. Всех дёрнуло. Кто-то упал, кто-то вцепился в борт.

— Риф! — крикнул кто-то.

Второй удар. Сильнее. Людей швырнуло через палубу. Один вылетел за борт. Другой ударился головой о мачту и обмяк.

Я пригляделся.

Он вынырнул из тумана — Чёрный дьявол. Тёмный, скользкий, огромный. Вода перед ним расходилась, как перед утёсом.

Я ждал этого двадцать лет. Но не теперь. Только не теперь.

— Торнис! — заорал я.

Она стояла у борта, вцепившись в канат. Мокрая. Белая. Прижимала живот. Я рванулся к ней.

Внезапно из тумана вышла скала.

Удар. Грохот. Корабль разлетелся в щепки. Доски взорвались под ногами. Меня швырнуло в сторону, потом вверх, потом вниз.

Вода.

Ледяная. Обожгла так, что перехватило горло. Я вынырнул, отплёвываясь.

— Торнис!

Вокруг орали. Кто-то барахтался. Кто-то плыл к обломкам. Один висел на бревне и выл. Другой уже лежал лицом вниз.

Я крутил головой. Волны били по глазам. Рот забило солью.

— Торнис!

Тишина. Только крики и вода.

Я увидел её канат. Он уходил под воду. Я нырнул. Тьма. Холод. Пальцы скользнули по чему-то мягкому. Я схватил. Это была рука. Мёртвая. Чужая.

Я вынырнул. Меня рвало.

Я ещё дважды нырял, пока лёгкие не начали рваться. Вода была как ледяная смола. Я звал её, но изо рта выходил только пар. Потом понял: если останусь, то сдохну здесь. А они уже ушли. Вместе. И жена, и дитя, что не успело родиться.

Я заставил себя выплыть. Не ради себя. Ради них.

«Если есть скалы, значит где-то рядом берег» — пробилось в голову.

Я влез на доску. Грёб. Пока руки не онемели. Пока не начались судороги. Пока тело не перестало слушаться.

Потом тьма.

Пришёл в себя. Ноги по щиколотку в воде. Вокруг — песок. Мокрый, серый. Я лежал, уткнувшись лицом в берег, и не сразу понял, жив ли.

Перед глазами стояло её лицо. Торнис. И то, как она прижимала живот. Я закрыл глаза, но она была и там.

Попытался встать. Ноги не держали. Совсем. Я их не чувствовал. Сел, хотел растереть — и не смог. Они были как чужие. Только тупая, ледяная тяжесть.

Вечерело. Тянуло ветром. Я не знал, где я. Есть ли тут звери. Есть ли люди. Пропитание. Вода. Всё это надо было решить до темноты, иначе ночь меня добьёт.

Первым делом — осмотреться.

Деревьев рядом почти не было. Забраться на дерево без ног я бы не смог. Но неподалёку был холм. Я пополз.

Полз на руках, волок за собой ноги, как мешок с рыбой. Песок набивался под одежду, царапал кожу. Потом началась трава. Потом — колючки.

Тёрн. Густой, высокий. Я уткнулся в него лицом, попытался пролезть — и понял, что не пройду. Стена в двенадцать локтей. Может, больше.

Пополз вдоль неё. Нашёл тропку, едва заметную, будто протоптал кто. Толи звери, толи люди.

«Значит, поблизости есть люди», — подумал я.

Стало не легче. Люди здесь могли быть хуже зверей.

Но выбора не было. Я начал взбираться на холм.

Признаюсь: ползти на одних руках — то ещё занятие. Но холм оказался пологим, и я взобрался быстрее, чем ожидал. Лёг на вершине. Отдышался. Потом приподнялся и огляделся.

С одной стороны — море. С другой — лес. Густой, тёмный. В чаще что-то мелькнуло. Огонёк. Отсвет костра. Значит, там хижина. И кто-то живой.

«К ночи успею», — сказал я себе.

И тут взгляд зацепился за дерево. Таких я раньше не видел. Ствол гладкий, ветки толстые, торчат в стороны, как рога. Я прикинул: с одним ножом против медведя или пумы не выстоять. Нужен был хотя бы посох.

Внизу приметил ветку. В самый раз. Но достать её можно было только с дерева. Полез. Срывался трижды. На четвёртый — добрался. Ударил ножом под углом. Дерево оказалось гибким, прочным. Пыхтел над ним до темноты. Но в итоге получил что хотел: посох с острым концом.

Ночь подступала быстро. С моря тянуло холодом. Я проголодался так, что сводило живот. Но пить хотелось сильнее. Когда рубил ветку, заметил: из ствола сочится сок. Попробовал. Горьковатый. С ореховым привкусом. И будто мёд в послевкусии.

Я принялся ковырять кору. Сок пошёл обильнее. Я пил, захлёбываясь, потом наполнил бурдюк. Хотелось ещё. Я облизывал ствол, пока сок не застыл от холода.

Внутри потеплело. Даже голод притупился. Потом голова поплыла, как от хмельного. Я понял, что до хижины уже не дойду. Сил не осталось. Ночь навалилась. Лес чужой. Решил остаться на дереве.

Забрался повыше, примотал себя к стволу ремнём. Холод пробирал до костей. Но я уснул. Быстро. Сок, видать, был не только сладким.

Проснулся от удара. Свалился с дерева. Приложился бедром так, что искры из глаз. И только тогда понял: чувствую ноги. Боль. Настоящую.

Я засмеялся. Хрипло, как безумец.

Нашёл посох. Сжал обеими руками. Поднялся. Ноги держали. Плохо, но держали.

***

«Земля! Земля!» — крик вперёдсмотрящего отозвался у всех как удар кинжала в грудь.

Все разом повернули головы. Азгар осёкся на полуслове. Гарпун, что он держал в руках, дрогнул. Он медленно поднялся, вглядываясь в серую муть впереди.

— Прямо по курсу! — снова раздалось с носа дракторна.

И впервые за долгие дни на борту стало по-настоящему тихо. Даже Сердвиг замер, забыв о своей злости. Гивдаль первым шагнул к носу, щурясь до слёз.

— Что там? — спросил он.

Азгар не ответил. Он смотрел вперёд, и лицо его было каменным. Но Гивдаль видел, как вздулась жила на шее китобоя, как пальцы сжали древко. Он молча ждал.

Китобой наконец отвёл взгляд от горизонта. Лицо его дрогнуло, будто он сбросил с себя невидимый груз.

— Что бы там ни было — всё лучше, чем подохнуть в море, — тихо произнёс он.

Гивдаль проводил его взглядом, затем повернулся к воинам. Ветер трепал его плащ. Он стоял твёрдо, как человек, который знает цену таким мгновениям.

— Братья! — голос его разнёсся над палубой. — Боги дают нам шанс! И мы не упустим его! — он поднял ладонь и сжал её в кулак. — Впереди земля, а это значит, что она ждёт, когда мы покорим её! Потому что мы?

И все взревели в ответ:

— Си-би-ри-ты!

Глава 17: Расколлапс

Ещё один день в лачуге Бельтимора пролетел для Уберика как один долгий, вязкий сон.

Вопросов у него накопилось столько, что хватило бы на целый тинг. Он мучал старика, и тот охотно отвечал, хотя порой его речи были такими витиеватыми, что Уберик переставал понимать, о чём речь. Юноша часто спорил, дедуля часто обижался, и оба они, казалось, иногда совершенно не понимали друг друга.

Больше всего его волновало, как он попал в этот чужой, сказочный мир. И, главное, как вернуться обратно — домой, на церемонию Насталя, где его ждал ещё не полученный знак, и где он должен был дожидаться Отца.

— И всё же, как я попал сюда? Где ты меня нашёл? — наседал Уберик, подавшись вперёд. — В прошлый раз ты мне так ничего и не ответил!

Дедуля не торопился. Он прошёлся по лачуге, копытца цокали по скрипучим половицам. Затем снял с полки склянку, встряхнул её, зачем-то понюхал, поморщился и поставил обратно. Лишь после этого остановился, будто только теперь решив, что разговор неизбежен.

Кудесник взмахнул руками, изобразив ими что-то в воздухе. Зелёное свечение вспыхнуло, будто кто-то чиркнул спичкой о камень, и растаяло. На полу перед ним возникла маленькая табуреточка. С важным лицом Бельтимор забрался на неё, поправил пояс, одёрнул хламиду и выпрямился — настолько, насколько позволял его маленький рост.

— С того дня уж два стыка минуло, — отвечал дедуля.

— Стыки? — Уберик резко обернулся и поставил банку, которую только что крутил в руках, обратно на полку.

Казалось, дедуля не понял вопроса.

— Что ещё за стыки? — повторил Уберик, зыркнув изподлобья.

Бельтимор вскинул палец и начал зачитывать не то песню, не то стих:

«В час ненастный, в час сей поздний, Когда услышишь грома рык, И как узреешь алы грозы, В сей час как подойдут они впритык. То боги дни сплетают в косы, А меж сих дней вплетают стык.»

Уберик непонимающе уставился на старика.

— Это что, по-твоему, ответ? — спросил он. — Я спросил, что такое стык, а не просил меня очередными страшилками пугать.

Через мгновение Уберик словно опомнился. — Погоди-погоди, как это два стыка минуло? Да быть того не может!

Сутулясь и кряхтя, он заметался по лачуге — три шага в одну сторону, три в другую. Сушёные травы задевали его по макушке, но он не обращал внимания.

— Это что же получается — я тут уже третий день торчу?!

— Стало быть так, юный расон, — подтвердил Бельтимор.

Уберик остолбенел. Сердце бухнуло и ушло в пятки. Дышать стало трудно, будто воздух в лачуге разом загустел. Он опёрся ладонью о стену, чтобы не упасть.

— А где ж я был? Что со мной было? Помнишь ли, где именно ты меня нашёл? — заваливал Уберик вопросами, — Отведи меня туда! — умолял он, чувствуя, как предательски дрожит голос.

Дедуля занервничал. Переступил копытцами, потёр ладошки, будто они у него взмокли. Уберик заметил, как старик отвёл глаза, — и от этого внутри у него всё сжалось.

— Рассказывать – расскажу, а отправливаться ни в коем разе не можем мы туда.

Уберик сжал руку в кулак так, что ногти впились в ладонь. Он чувствовал, как в висках застучало.

— Это почему же?

Вопрос вырвался резко, почти грубо. Бельтимор качнул головой, не глядя на него.

— Опасновато возвращаться в место то.

— И что же там опасного?

Уберик не отступал. Он шагнул ближе, навис над стариком, насколько позволял низкий потолок. В груди росло раздражение, смешанное с тревогой.

— Расскажу, ежели расон вминателен будет к словам Бельтира!

Уберик выдохнул, стиснул зубы, но сдержался.

— Да рассказывай уже давай, слушаю я тебя... — он намеренно выждал паузу, — очень вминательно!

Старичок недовольно хмыкнул и качнул головой. Потом сложил руки на коленях, как примерный ученик, и заговорил голосом Бельтира.

— Двумя стыками давича Брэльсимор опыты ставить, чтобы хворь поганую вылечивать. И для сего собирал цветов образцы.

Уберик застыл. В лачуге стало тихо, только угли потрескивали в очаге. Он слушал, боясь пошевелиться.

— Да-да! Всё так и бывало! — подтвердил Брэльсимор. — Выйди мы как-то с Бельтиром в поле филисций, глядю я и вижу, глазам нашим не вероваю: мальчонка расонский в беспамятстве совсем лежит, до окоченевания продрогший – весь в ссадинах, а ноги в кровь избиты. Коль не подоспевали бы, лежал бы мальчонка уже бездыханно.

Уберику стало как-то жутко. Он ведь и правда чуть не помер, по крайней мере, ему точно не раз казалось, что он уже мёртв. Холод, что пробирал его по ночам, напоминал о себе: ладони стали ледяными, а по спине пробежал озноб.

— Не долго размысливая, мы решили помогать мальчонке. Взяли его за руки и прыгнули в лачугу нашу.

— Как это прыгнули? — Уберик уставился на старика, ожидая объяснения.

— Как-как? – Сяк! — старичок взмахнул руками — и исчез с табурета. Уберик моргнул, и в тот же миг Бельтимор стоял в дальнем углу лачуги, у полок со склянками. Взмахнул ещё раз — и снова оказался напротив, будто никуда и не прыгал.

Уберик отшатнулся и шумно выдохнул, вжавшись в полки. К таким выходкам он до сих пор не привык. Каждый такой прыжок выбивал из-под ног землю, и где-то внутри всё сжималось, как перед падением.

— И что же, я как труп лежал что ли — целых два дня?

— Лежал? Не-е-ет! Хо-хо-хо! — залился Брэльсимор. — Расонский мальчонка не мог смирновато лежать. Он кричал, брыкалывался, дрожал, плакал, руками мотылялкал вовразные стороны. И всё это в беспамятстве полном. Не слыхивал и не видел мальчонка никого и ничего. Потому и применивал Бельтир магию кудесничью, чтобы руки да ноги повязывать.

Уберик слушал и не знал, куда деть глаза. Он представил себя со стороны — орущего, бьющегося, как зверь в силках. Желудок сжался, во рту появился кислый привкус.

— И что же ты делал, чтобы я в себя пришёл? — спросил он тише, чем хотел.

— Брэльсимор отваривал снадобья разноватые: зеленоватые, беловатые, красноватые. Всё испробовал старый алхимик.

— И что же помогло?

Уберик рассматривал различные штуковины на полках кудесника, так, будто ему могло помочь что-то из них.

Бельтимор осёкся. Сначала Уберик подумал, что старик не расслышал. Потом увидел, как тот прищурился, будто силясь не упустить мысль, что вертится где-то на самом краю.

— Брэльсимор предполагать, что юному расону помогать настойка хрономитрума, — наконец проговорил он. — Застрявать душа во времени. Вызволять надобно было, иначе не воротилась бы душа в тело мальчонки.

Уберик почувствовал, как дрожь прошлась по спине. Он переступил с ноги на ногу, будто под ним качнулся пол.

— Это как это – застряла во времени? — переспросил он, и голос его дрогнул. — И где моя душа была, по-твоему?

— Брэльсимор совет с Бельтиром держал, – мы думывать, что Уберик в сон проваливаться, глубокий-приглубокий, — задумчиво произнёс старичок. — И во сну он будто связь с миром своим потерял. Чуйкаю, гостем ты в мире нашем оказался.

Бельтимор растёкся в добродушной улыбке. Уберик провалился в размышления, как в тёмную воду.

— А Бельтимор всегда гостей любить и принимать их, как родичей, — добавил дедуля.

— То есть как это я гостем оказался? — Уберик вскинул голову. — Это что же, я даже не на Мидраире?

— Мидраир? — Бельтимор оживился, глаза его блеснули, как у ребёнка, услышавшего знакомое слово. — Слыхивал Бельтир уже похожее имя.

Старичок вдруг подскочил к Уберику, ухватил его за руку — цепко, не по-стариковски — и взмахнул другой рукой.

Мир словно сжался до размера блохи и тут же разжался обратно.

Уберик не успел ни вскрикнуть, ни вырваться. Всё внутри оборвалось, как если бы он шагнул в пустоту. В следующий миг в лицо ударил холодный ветер.

Они стояли снаружи лачуги.

Уберик пошатнулся, зашарил ногами, будто пол ушёл из-под него. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле.

— Елда-драконья! — вырвалось у него. — Это мы как же так?!

Дедуля не отвечал. Он стоял, запрокинув голову, и молча указывал пальцем вверх.

Уберик проследил за его рукой. Сначала не понял. Потом посмотрел ещё раз. И застыл.

Над ними, закрывая полнеба, висела громадина. Не шар, не земля. Что-то третье, чему Уберик не знал имени.

— Вон твой мир. Во-о-он та громадина, — протянул Бельтимор.

Уберик переводил взгляд с пальца старика на небо и обратно. Громадина висела так низко, что, казалось, до неё можно дотянуться.

— Мидра, — молвил Бельтимор. — Расонский мальчонка с Мидры! — сказал он уже уверенно.

Палец не опускался. Уберик всякий раз, когда смотрел на неё, был не в силах оторвать взгляд. Она завораживала его, поглощала и затягивала всё его существо. Все его душевные терзания. Все страхи, весь гнев и все мысли.

Он уже видел её. Тогда, когда лачуга Бельтимора растворилась и перед ним распахнулся чужой, сказочный, увядающий мир. Но тогда она была просто частью картины. Огромной, красивой, но частью. Как горы, как лес, как мёртвые цветы. Теперь же, когда Бельтимор указывал на неё пальцем и называл Мидрой, что-то изменилось.

Уберик смотрел и не мог понять, что именно он видит.

Она стала для него не просто громадой в небе. Она будто бы дышала. Внутри неё что-то двигалось. Не облака, не тени — что-то ещё, чему он не находил названия. Она больше не походила на часть картины, писанную на холсте – она жила.

Мидра была испещрена цветами. Словно разные художники писали её с разных сторон и не сговорились между собой. Один залил её синим — глубоким, как воды океана подо льдом. Другой протянул по нему длинные полосы зелени, местами яркой, как первая трава, местами тёмной, как хвоя. Третий прошёлся белым, растянул по её краю пелену, что казалась то ли облаками, то ли дымом. А снизу, там, где шар уходил в тень, кто-то щедро положил коричневое — глубокое, тёплое, как срез древнего дерева.

Всё это дышало. Шевелилось. Медленно, как вода в огромном пруду. Где-то в глубине, под этими цветами, угадывалось что-то ещё, но Уберик не мог понять, что именно.

Она была прекрасна. Так прекрасна, что становилось больно. И в то же время от неё веяло таким одиночеством, что у Уберика защемило в груди.

— Не пойму, куда ты показываешь, — Уберик говорил тихо, будто боялся, что громадина его услышит. — Хочешь сказать, вот это в небе — мой мир? Мой Мидраир? Ха-Ха-Ха! — Большей глупости я отродясь не слыхивал.

Старичок не убирал пальца. Он смотрел на Уберика без улыбки, и его глаза, обычно озорные, выглядели озадаченными.

— Погоди-погоди! — Уберик шагнул к нему. — Ты сейчас серьёзно? Не шутишь?

Бельтимор молчал.

— Да она же как шар, в самом деле! — изумлялся он. — Кто ж скажет в здравом уме, что мир подобен выпуклому шару? Да это же богохульство в самом деле!

Уберик хоть и не был набожным, но даже для него это было чересчур. Он читал саги о том, как боги творили мир. И то, что он видел сейчас, нисколько не билось с ними.

Дедуля всё так же стоял, не проронив ни слова, как будто сам пребывал в таком же ошеломлении, как и юноша.

Уберик выдохнул. Воздух в лёгких стал свинцовым. Он снова поднял голову. Громадина висела над ними, и от неё веяло чем-то родным и одновременно чудовищным.

— Да даже если так, — проговорил он медленно, — как я по-твоему с этой штуки в небе сюда попал? Не по небу же я летел. Летать-то я пока не научился. Как же ты это объяснишь?

А сам подумал: «Я ж ведь и правда летел. Тогда, сквозь бездну».

Уберик смотрел на Мидру, и от этого взгляда у него под ложечкой заныло. Громадина висела над ними. В свете, что изливался от её краёв – лицо Бельтимора казалось вырезанным из старой кости.

— То есть ты не шутил, когда тыкал в эту штуковину на небе? — снова спросил он, и голос его дрогнул, будто он сам ещё не верил, что задаёт этот вопрос.

— Это Мидра, — повторил Бельтимор тихо. — Мир, что был отколот и сотворён шестьдесят две тали назад. В день Падения.

— Отколот? Шестьдесят две тали? — Уберик прищурился. — Отколот от чего?

— От Авроры, конечно же. Вы что же там, с Мидры, совсем ничего не ведаете?

Уберик не ответил. Он смотрел на эту громадину, и внутри у него что-то медленно переворачивалось, точно огромный валун сдвинулся с места и теперь давил на грудь.

«В день Падения?» — заклинило в его голове.

— В день Падения чего? — он сыпал вопросами один за другим, и каждое слово выходило с хрипом, будто воздух стал гуще.

Старичок потупился, погладил бороду, переступил копытцами по мёрзлой земле, словно не знал, с чего начать.

— Падения всего, расонский мальчонка. Пала звезда с неба, Паллада. Пал Андор — царство расонское. Пала и сама Аврора, — раскололась она надвое, и не быть ей уже прежней. Всё пало и пропало, юный мой друг.

Вдруг Уберика словно осенило. Он застыл на миг, а потом рванулся вперёд и схватился за ворот рубахи, будто та душила его.

— Погоди, а какая сейчас таль по счёту?

Дедуля покосился на него, будто прикидывая, стоит ли отвечать.

— Шестьдесят вторая таль после Падения — деловито ответил он.

— Быть того не может! У нас от Забвения ведь считают все! Сейчас пятьсот пятьдесят восьмая таль от Забвения! А какого-то там Падения нет у нас совсем.

Бельтимор затеребил бородку, пальцы его забегали по седым волосам, как если бы он искал в них ответ.

— Хрономитрум! — вдруг отрезал он.

— Чего? — вскинулся Уберик, и голова его дёрнулась, как от пощёчины.

— Вот почему расонскому мальчонке помог хрономитрум! — пояснял старичок, и в голосе его появилась странная бодрость, будто он наконец нашёл недостающий кусок. — Временной расколлапс!

— Чего-чего?! Расколчто? — Уберик зашагал по кругу, не отрывая глаз от Мидры, и сам не заметил, как начал теребить пальцами край рубахи.

— Расколлапс! — повторил важно дедуля, — Душа расонская во времени затерявшаяся, не могла выход найти.

— Но что вызвало этот расколлапс твой?

Уберик шагнул к старику и сжал пальцы на поясе. От холода уже немели кончики ушей, но он не обращал на это внимания.

— Чуйкаю я, имеется ответ в книгах моих. — предположил Бельтир. Он сцепил пальцы и покосился на лес. — Но его отыскать нужно. Самая большая библиотека сохранилась в хижине Амгора, сына Тагара, великого вождя агнидунов.

— Да ты погоди, ты мне скажи лучше как мне обратно вернуться! Мне ж это, домой надо, Насталь уж скоро закончится, а я имя так и не получил.

— Имя?

Бельтимор вскинул бровь, и в его белесых глазах мелькнул живой интерес.

— Ой, да не важно! Мне срочно домой нужно!

Уберик вскинул руки, будто хотел всплеснуть ими, но так и замер, не зная, куда себя деть.

Старичок окинул Уберика долгим, изучающим взглядом.

— У Бельтира есть опасливое чувство, будто времени расону не хватит и до тали следующей, чтобы ответы в книгах отыскать. — заёрзал дедуля, постукивая копытцами по полу. — Ответы сами должны отозваться!

Бельтимор засуетился, дёрнул себя за бороду, будто та сама ему могла подсказать. Он то поднимал руку, то опускал, точно собирался что-то сказать, но передумывал.

— Как это сами? Ты что это помогать мне не желаешь? — наседал Уберик, шагнув ближе.

— Бельтир искать будет книги нужные, и как только найдётся что, непременно мы известим мальчонку. — оправдывался Бельтимор, — А пока о всех странностях долаживай Брэльсимору!

— А о том, что ты скачешь из лачуги наружу и снаружи в лачугу мне тоже докладывать? Таких странностей я уж за всю жизнь не припомню. — съязвил Уберик, скрестив руки на груди.

Кудесник вздыбился. Рога его, казалось, на миг стали больше, из ноздрей вырвался пар, а глаза вспыхнули, как молнии. Он выпрямился во весь свой маленький рост, и от него вдруг пахнуло жаром.

— Ладно-ладно, будет тебе доклад.

Уберик хотел ещё подцепить его малость, но осёкся, потирая затылок.

Пар из ноздрей Бельтимора стал реже, а взгляд старика снова сделался прежним — добродушным и чуть рассеянным.

— Пойми, у меня каждый день на счету, если я пропущу этот Насталь, то я стану позором для моего отца! Для моего хутора! Для Борка! Да что там, — для всей Дарии!

Уберик, вдруг вспомнил отца, их последний разговор, и где-то под рёбрами что-то сдавило с такой силой, что он не мог продохнуть.

— Елда с этим позором! Мне отца нужно спасать! — глаза Уберика вдруг исполнились влагой. Он тут же потёр их рукавом рубахи, надеясь, что дедуля не успел это заметить.

Бельтимор ещё раз как бы по новому оглядел Уберика от макушки до пят, помолчал малость, а после трепетно произнёс:

— Расонский мальчонка думывать, что судьба его с Мидрой связывала, но судьба приводила его сюда, на Фандору... — старичок остановился, чтобы следующая фраза обрела больший вес, он погладил бороду, — Мальчонке придётся трудно выбор делать, с какой судьбой ему связываться, а какая его лишь в оковах держит.

Как бы не придавал Бельтимор значимости своим словами. Уберик слышал совершенно не то, о чем пытался сказать дедуля.

— Судьба – не судьба! Всё это для тех, кто оправдания ищет. Моя судьба — это только мой путь, хочу свернуть налево — судьба сворачивает вместе со мной, хочу направо — судьба идёт следом! — уверенным голосом отвечал юноша, — А у кого судьба впереди них идёт – от тех всегда одни лишь беды жди!

Бельтимор деловито хмыкнул, будто надсмехаясь над невежеством Уберика.

— И мой путь лежит на Мидру – найти отца во что бы то ни стало! Он всё, что у меня осталось...

— Иной раз в попытках что-либо сохранивать, мы вовсе не замечаем, как упускиваем шанс обрясть новое!

Уберик не знал что на это ответить. Словно у него закончились все мысли. Минута молчания казалась ему вечностью. От этого внутри всё сжималось и скручивало. И чтобы прервать эти муки, он набрал воздух в грудь и протяжно так выдохнул.

— Слу-ушай, я вот ещё что спросить хотел… — Уберик перестал крутить в пальцах какую-то безделушку и уставился на старика. — Если я и правда с Мидры, с громадины этой, то всё же, как я очутился-то здесь? Ты же, как его — кудесник! Выходит, это ты меня сюда затащил? Не мог же я по своей воле тут оказаться!

Бельтимор не ответил на обвинение. Вместо этого он забегал по лачуге, цокая копытцами. Половицы заскрипели, пучки трав на потолке качнулись, осыпая на пол сухую труху.

— Щас-щас-щас-щас-щас! Щас-щас-щас!

Он бил себя ладошкой по голове, щурил глаза, иной раз останавливался, а затем снова начинал бегать, повторяя всё те же «щас».

— Вспомнивал! — выпалил он, застыв посреди лачуги. — Уберик говаривал как-то, что видывал уже Фандору нашу. Так как же и когда он видывал её?

Уберик почесал затылок. Вспоминать не хотелось, но дедуля смотрел во все глаза. Ждать было нечего.

— Так это, — начал он нехотя. — В тьму я попал. В общем, слушай.

Бельтимор взмахнул руками — воздух вокруг дрогнул, будто от жара. Перед ним возникла табуреточка. Он уселся, подпёр подбородок кулачком и приготовился слушать. Глаза его, белесые, как у рыбы, блеснули в свете очага.

— Там, в тьме этой — хлоп! — и свет зажёгся. Я к нему, а он от меня!

Бельтимор вскинул бровь.

— Я иду, а он всё дальше.

— Так-так, — пробормотал дедуля.

— Потом я бац! И падать начал, в темноту-то, — словно в бздну драконью провалился! Но я идти продолжал, на свет-то! И вот добрался я до него, а там горы, поля с цветами, деревья всякие, что я не видал никогда! И звери эти, вот прям точь-в-точь!

— Звери, — повторил Бельтимор. — Какие звери?

— Да прям как те, что я тут на горизонте видел. Вот только огромные. Полупрозрачные. Как дым.

Бельтимор замолчал. Копытцем постукивал по полу — тук, тук, тук. Огонь в очаге трещал, и тени от пучков трав шевелились на стенах, как живые.

— И как только я коснулся картины этой шевелящейся, меня словно втянуло в неё!

— Втянуло, — эхом отозвался дедуля. — Прям втянуло? — он достал свою тетрадь неизвестно откуда и начал что-то в ней записывать. Перо скрипело по пергаменту, царапая тишину.

— Прям втянуло. А очутился я не тут, а в лесу нашем. Вот только как не в настоящем он был, а в прошлом. Ты наверное думаешь, совсем балбес я, сказки сочиняю? Но нет. Я там по тропке брёл, и меня к тому мальцу, что мной был — тянули силы неведомые! И хлобысь! — в то же мгновение я уже в нём. Вижу, думаю, чувствую — всё как он!

— В ком это, в нём? — переспросил Бельтимор, и голос его стал тише.

— В самом себе. Только малом. А потом мой кошмар детский пришлось мне заново проживать, а сделать ну ничего не мог. Кричал, брыкался — всё бестолку.

Уберик замолчал. Бельтимор терпеливо ждал.

— Тогда этот оболтус домой добрёл, — продолжил Уберик, глядя в пол. — А в этот раз там, в пропасти, свет тот вспыхнул. Прям в черноте самой. Тот уже спасаться хотел, ну а я как дёрну его со всей силы — он и свалился в бездну. А с ним и я. Летели долго, я уж думал, померли. Свет всё вокруг залил. А как глаза открыл — то уже тут и оказался.

Бельтимор откинулся на табурете. Долго молчал, глядя куда-то в стену. Потом медленно кивнул.

— Любопытно, — сказал он. — Очень любопытно!

— И что же?

— Бельтимор слыхивал и видывал уже подобное.

Дедуля закопошился на своих полках, словно что-то потерял. Перебирал склянки, отодвигал пучки трав, заглядывал в мешочки. Стекло позвякивало, травы шуршали под пальцами. Уберик следил за ним, не понимая, что тот ищет.

— Вот он! — выпалил наконец Бельтимор. В руке он держал цветок, засушенный до черноты. Лепестки скрутились, стебель изогнулся, но что-то в нём ещё жило — какой-то тёмный блеск на кончиках. — Это дремулум-дивиус! Настой дремулума — вот что нужно расонскому мальчонке!

— Дремулу что? — Уберик почесал затылок. — Не-е. Я твои мерзявые настойки пить больше не собираюсь.

— Тогда Уберик не узнать важного! Сможет ли он воротиться на Мидру свою.

— Да как меня цветок обратно-то вернёт?!

— Дремулум сам по себе не воротит тебя обратно. Лишь покажет, спит мальчонка или же и впрямь тутошний он.

— Я что, по-твоему, сплю?

— Это нам и пора узнавать.

Бельтимор что-то долго толок в ступе. Потом пересыпал всё в склянки, нагревал их на огне. По трубочкам жижа перетекала то из одной в другую, то обратно. Лачуга наполнилась запахом — горьким, травяным, от которого во рту появлялась какая-то странная сладость. Уберик сидел, смотрел и не понимал ничего, что делает сумасшедший старичок.

— Ляпота! — возликовал дедуля. — Вот она, дремулуминэссенция!

— И как ты это выговариваешь только!

— Пей, расонский мальчонка!

Бельтимор сунул склянку ему прямо под нос. Жижа плеснулась о стекло, тёмная, как дёготь.

Уберик отшатнулся, замахал руками.

— Это точно не отрава какая-нибудь?

— Пей, говорю тебе, проказник!

Дедуля шагнул ближе. Копытца цокнули по половицам. Он не отводил руку, и в глазах его было что-то такое, отчего спорить расхотелось.

Уберик взял склянку. Та была тёплая — Бельтимор держал её над огнём. Жижа внутри мутная, с какими-то искорками, что вспыхивали и гасли.

Он посмотрел на неё. Потом на Бельтимора. Тот смотрел серьёзно, без улыбки. Копытце нетерпеливо постукивало по полу.

— Ну? — поторопил дедуля.

Уберик выдохнул, зажмурился и опрокинул склянку в рот.

Горько. Так горько, что свело челюсть. Он хотел выплюнуть, но не успел — жидкость уже растеклась по горлу, обожгла, упала в желудок тяжестью.

Сначала ничего. Он даже успел подумать, что старик его обманул.

А потом в глазах начало плыть. Стены лачуги поехали в сторону, пол качнулся. Уберик схватился за край лежанки, но рука не слушалась — пальцы разжались сами.

Голос Бельтимора донёсся будто из-под воды:

— Спи, расонский мальчонка. Спи и главное ворачивайся, юный мой друг.

Уберик хотел ответить, но язык не слушался. Тело обмякло, и он осел на лежанку. Глаза закрылись сами собой. Последнее, что он увидел, — как дедуля склонился над ним, и его рога отбрасывали на стену кривые тени.

Последнее, что он услышал, — как дедуля бормочет себе под нос:

— Ежели тама спит он — глубоко в сон погружается. Ежели тутошний — быстро воротится.

Глава 18: Остров Туманов

Они приближались к берегу.

Дракторн шёл без вёсел. Течение несло его к тёмной полосе земли, где волны разбивались о камни. На мгновение небо вспыхнуло алым и тут же притихло.

— Вы это видели? Или моргнули? — одноглазый качнулся, крутнул головой, озираясь на соратников.

— Видели что? — Гивдаль усмехнулся.

— Небо! Красным сверкнуло! Я одним глазом — и то увидел!

Несколько воинов зашумели в подтверждение. Кто-то потёр глаза, будто стирая дурной сон.

— Я видел только, как Хрон обделался, — отшутился Гивдаль. — Ну и суеверный же ты.

— Смейтесь-смейтесь, засранцы!

Корабль вошёл во мглу.

Туман лежал на воде, как дым над пожарищем. Он не рассеивался. Густой, мокрый, и глотал звуки. Голоса приглушились, шаги и вовсе тонули в тишине, будто палубу застелили мхом. Даже волны бились о борт почти беззвучно.

— Я не пойму, вот только тумана не было, — вновь подал голос одноглазый. — Откуда он, знать его мать, взялся? Будто остров дыхнул нам в ответ на наше прибытие.

— Остров туманов, — хмыкнул Гивдаль. — Так бы ты его и назвал, верно?

Между ними прокатился смешок и утонул в тумане.

— Да именно так бы и назвал, будь я картограф.

Азгар стоял на носу. Он не оборачивался, не шутил — смотрел вперёд, в белесую пелену, и взгляд его сделался тяжёлым, будто он вглядывался не в туман, а во что-то за ним.

Дракторн уткнулся носом в серую гальку. Скрежет дерева по камню прозвучал так, будто кто-то провёл когтем по кости, и корабль застыл, привалившись бортом к земле.

Первым спрыгнул Сердвиг. Перемахнул через борт, вода приняла его по грудь.

— Уф, как бздну-то холодит! — выругался он, но тут же возвёл руки к небу. — Ну что, Ярун, я так понимаю, ты с нами!

Воины взревели.

— Да-а-а! Ху-ху!

Сердвиг шумно выдохнул, и пар от дыхания смешался с туманом. Берег молчал. Лес молчал. Но он не верил этой тишине. Стоял, широко расставив ноги, и смотрел на землю так, будто уже завоевал её.

За ним спрыгнул Гивдаль. Мягче, без шума, словно не в ледяную воду сошёл, а шагнул с крыльца.

— Ну что, Гив, как оно? — подал голос одноглазый. Он всё ещё стоял на борту, не решаясь прыгать в густую дымку.

— Нога! Нога! — вдруг завопил Гивдаль.

Хрональд отшатнулся, будто это его уже схватили. Побелел так, что лицом слился с туманом. Остальные на палубе вцепились в поручни.

— Ха-ха-ха! Не ссы, Хрон, без ног не останешься, — уже спокойно добавил ярл.

— Шутник, — буркнул Хрональд и сиганул вниз.

Взвод выдохнул.

— Бр-р. Я, конечно, рад стоять на своих двух и чувствовать под ними землю, но от такой воды мерзучей и елда отвалится. Уж не знаю, как вам, а мне мой хрен дорог.

— Мне-то уж точно твой хрен не дорог, — отрезал Сердвиг.

Поднялся мужицкий хохот.

Азгар всё ещё стоял на носу. Гарпун в руке, взгляд — в туман. Пальцы на древке то сжимались, то разжимались.

— Уба! — рявкнул Сердвиг, оборачиваясь. — Ты идёшь или будешь до завтра любоваться?

Азгар моргнул, будто проснулся. Посмотрел ещё раз вниз, и не спеша перескочил через борт. Ледяная вода сдавила ноги, поднялась к животу, перехватила дыхание. Он выбрался на берег, где уже стояли остальные. Лишь тогда поднял взгляд.

Лес был огромен. Деревья поднимались выше всего, что они видели в жизни — гладкие, с пятнистой корой, перевитые лианами, что свисали с ветвей, будто мёртвые змеи. Под ногами пружинил мох — толстый, как шкура. Между стволов торчали растения выше человеческого роста. Их листья, широкие, резные, шевелились без ветра.

Никто не шёл вперёд. Воины стояли, задрав головы, и молчали. Один из молодых — тот, что ещё ни разу не выходил дальше Борка, — сделал шаг, другой и остановился. Он смотрел вверх, и на лице у него было написано только одно: «Не может быть».

— Елда драконья... — выдохнул чернобородый. — Это сколько же ему лет?

Никто не ответил. Бывалый воин стоял рядом и смотрел на ствол дерева, задрав голову. Потом сплюнул под ноги.

— На севере таких нет, — сказал он тихо. — И близко нет. У нас сосны в два обхвата — уже чудо. А это... — он не договорил, только махнул рукой.

— Бздна-а-а, — пробормотал воин со шрамом через всё лицо. — Если деревья такие, то какие же здесь звери?

Никто не засмеялся. Все поняли, что он не шутит.

— А люди? — подал молодой голос. — Какие тут люди?

Хрональд опустил руку на рукоять ножа. Гивдаль стоял, не двигаясь, будто врос в мох. Лицо у него было бледное.

— Может, тут и нет людей, — сказал кто-то. — Может, тут вообще ничего живого нет.

Повисла тишина. Каждый думал об одном и том же. Если лес такой — то что за твари здесь водятся? Если твари такие — то что за люди здесь живут? И что они сделают с чужаками, которые приплыли на их берег?

Один из воинов сделал шаг назад. Потом ещё один. Он не сводил глаз с деревьев, и рука сама тянулась к топору.

— Спокойно, — бросил Гивдаль, но голос у него дрогнул.

Кто-то провёл ладонью по стволу. Кора была тёплая. Он отдёрнул руку, как от огня.

— Оно тёплое, — сказал он. — Дерево тёплое.

Проверять никто не стал.

Сверху, сквозь кроны, сочился свет. Не блеклый, как на севере Мидраира, и не алый, как полоса на южном горизонте, к которой дарийцы все уж попривыкли. Здесь свет был белый, резкий, слепящий, будто небо натянулось и просвечивало изнутри.

Воины щурились, втягивали головы в плечи. Многие впервые подняли лица кверху и теперь стояли, как под дождём, не понимая, откуда льётся этот свет.

— Это... лучи Солнца? — спросил Хрональд.

— И ты в это веришь? — хмыкнул воин с увечным лицом.

— Я верю сагам и дарийцам из других кланов. Они говорят, где-то на юге в небе парит огромный огненный шар, что обходит землю кругом.

— А в сказки и трактирные байки ты не веришь, случаем? — вклинился Сердвиг. — Бздна шлюхи! Ну и сброд же мы набрали.

Он сплюнул и пошёл вперёд, не дожидаясь ответа. Но даже его шаг был не такой уверенный, как обычно. И он то и дело оглядывался на деревья.

Азгар молчал. Он смотрел на лес, и в груди его ворочалось что-то тяжёлое, будто камень, обросший водорослями.

Остальные спускались быстро, но без суеты. Каждый знал своё место, каждый тянул свою ношу: кто оружие, кто припасы, кто верёвки и инструменты. Никто не рвался вперёд, но и не мешкал. Воины были вымотаны, но держались. Слишком долго они ждали эту землю, чтобы теперь тратить силы на лишние слова.

Азгар уже стоял поодаль. Отошёл от воды, поднялся на несколько шагов вверх по склону и застыл, вглядываясь в стену леса. Руки сжимали гарпун так, что побелели костяшки.

— Уба, знать твою мать! — окликнул его Сердвиг. — Ты что, так и будешь стоять?

— Надо осмотреться, — не оборачиваясь, ответил Азгар. — Убедиться, что мы в безопасности.

— Гивдаль с Хрональдом этим и займутся. А ты лучше возьмись за работу.

Мимо проходил Гивдаль. Он глянул на Азгара, потом на брата, но вмешался не сразу.

— Азгар, — начал он вкрадчиво, — ты не в себе будто. Не похоже это на тебя. С тобой точно всё в порядке?

Китобой молчал. Только пальцы на древке сжались ещё сильнее.

— И всё же, что-то явно не так. — ярл хотел положить свою руку на плечо Азгара, но тот перехватил её и отвёл от себя.

— Всё в порядке. Хочу понять, где лучше встать лагерем.

— Это ты будешь решать, а, картограф наш? — встрял Сердвиг.

— Брат, не цепляйся. Иди лучше к воинам. Вон, видишь, расселись, как на ярмарке.

Сердвиг завертел головой. Увидел сидящих на припасах людей, и без лишних слов пошёл к ним, набирая воздуха в грудь.

— Азгар, ты если что-то знаешь об этом острове, лучше скажи заранее, — предупредил Гивдаль. — Я не люблю неожиданности. И да, помоги команде — без твоих рук нам не обойтись в обустройстве лагеря.

— Без меня вам и правда не обойтись, — согласился Азгар и пошёл к остальным.

Гивдаль проводил его взглядом. Потом тихо, будто самому себе:

— И всё-таки, что он скрывает?

К вечеру шатры были растянуты. Наскоро, кое-как — все валились с ног. Хрональд, как единственный следопыт, выбрал место у ручья, в низине. Спорить никто не стал. Что их ждало наверху, никто не знал, рисковать не хотелось, а сил на обход терновых стен и подъём ни у кого не осталось.

С наступлением темноты лес не затих. Наоборот — будто проснулся. Из глубины понеслось стрекотание, сухое и дробное, как если бы кто-то щёлкал костями. К нему добавился низкий зудящий гул, будто в темноте разом завели сотню веретён. Над головами то и дело проносились тени, и ветки вздрагивали.

— Это птицы? — спросил одноглазый, вглядываясь в темноту.

— Ага, если бы, — отозвался другой воин. — Это жужжалицы. Тут их целые тучи.

— Жужжалицы? Такие огромные?

— Вот именно. Огромные — не то слово. Тут, видать, всякая мошкара с кулак, а то и больше. Слышишь, как жвалы щёлкают? Бр-р...

Одноглазый передёрнулся и натянул плащ до самого подбородка. Сверху раздался очередной гул, и все невольно пригнулись. Тварь пронеслась так низко, что ветер от крыльев взметнул угли.

Сердвиг, не обращая внимания на гудение, приказал поставить идол Миродина в центре лагеря и разжечь жертвенный костёр.

Костёр уже почти зажгли. Хворост схватился, огонь лизнул поленья, и по лагерю пополз запах дыма. И тут вернулся Азгар.

Он вышел из темноты с большим рыбацким тесаком на плече. Мокрый, уставший, с налипшими на руках колючками. Увидел костёр — и сразу, не раздумывая, шагнул к жертвеннику и принялся разбрасывать хворост, втаптывая угли в землю.

— Эй, картограф! Чего вытворяешь, хрен ты моржовый! — взбесился Сердвиг. — Это же идол самому Миродину!

— Я же сказал: будете рассчитывать на богов — подохнете, — отрезал Азгар. — Дым могут увидеть. А огонь приманит летучих тварей. Ты видел, какие они здесь?

— Почему этот выскочка дерзит мне? — Сердвиг развернулся к брату, тыча пальцем в сторону китобоя. — Гив, я сейчас вырву ему язык и засуну тебе в жопу, если он сейчас же не захлопнет свою сучью пасть!

— Вообще-то он прав, брат, — спокойно ответил Гивдаль. — Гнус здесь и правда огромен. Я бы не хотел сейчас отбиваться от сколопендры размером с грызля.

— Похоже, его язык уже надёжно прилепился к твоей заднице! — выпалил Сердвиг. Потом помолчал, сплюнул в костёр и махнул рукой. — Хорошо. Будь по-вашему. Только скажи своей шавке: если будет гавкать — я вырву ей глотку.

Второй день начался с тёрна.

Азгар поднялся до рассвета. Взял тесак и ушёл к стене колючего кустарника, что поднималась от низины к плато. Рубил молча, размеренно, как рубят дрова — без злости, но и без передышки. К полудню в стене образовался узкий проход.

Гивдаль подошёл позже. Он ещё издали услышал ритмичное тюканье тесака, но, приблизившись, различил под ним ещё один звук — низкий, глухой, повторяющийся. Азгар бубнил себе под нос. Не слова — или слова, но их было не разобрать. Одно и то же, снова и снова. Читал как молитву. Или как имя, которое повторяют, чтобы не забыть.

Ярл остановился, не дойдя пары шагов. Китобой не обернулся. Только плечи двигались в такт ударам.

— Азгар.

Тот вздрогнул — впервые на памяти Гивдаля. Тесак замер в воздухе. Азгар повернул голову, и глаза у него были мутные, будто он только что очнулся от долгого сна.

— Ты уже второй день рубишь эту стену. Зачем она тебе?

Китобой помедлил с ответом и опустил взгляд.

— Это помогает мне не думать о сыне, — ответил тот, не оборачиваясь. И снова ударил тесаком.

Гивдаль понимал, что это может быть и правдивый ответ, но он ждал другого. Он смотрел на аккуратный проход, на ровно срезанные ветки, на то, как тщательно китобой утаптывает землю, — и что-то в этом упорстве казалось ему неправильным. Слишком много силы уходило в пустоту. Слишком мало оставалось на всё остальное.

Ярл ничего не сказал. Только кивнул и пошёл обратно в лагерь.

Азгар ещё с час рубил. Пока проход не стал достаточно широким, чтобы пройти ни за что не цепляясь. Потом вытер тесак о штанину, повесил на плечо и пошёл вниз.

В лагере уже кипело. Сердвиг стоял у костра, расставив ноги, и тыкал пальцем в Хрональда:

— Возьмёшь пятерых. Подниметесь по ручью, обойдёте плато с востока. Глянем, что там наверху.

— Нельзя, — вмешался Азгар, подходя. Он ещё не отдышался после рубки, на руках – царапины от тёрна, но голос прозвучал ровно. — Если наверху кто-то есть, они увидят вас раньше, чем вы их. Обход плато — верная смерть.

— А если никого нет? — огрызнулся Сердвиг. — Так и будем сидеть в этой низине мерзячей, пока нас не сожрут эти гнусные твари?

— Я не сказал «сидеть». Я сказал — не соваться вслепую.

— А ты, я смотрю, знаешь, где смотреть, — прищурился Сердвиг.

— Я точно знаю, что лазутчиков посылают, когда выслеживают врага, а не для того, чтобы их тут же заметили. Только идиот этого не знает.

Сердвиг побагровел, но Гивдаль вмешался раньше, чем тот успел открыть рот:

— А как тогда? Ждать, пока они сами спустятся?

— Ждать – не наш случай, — помотал головой Азгар. — Выход только один, – прорубаться через тёрн. Тихо. День за днём. Пока не выйдем наверх и не увидим всё своими глазами.

— И сколько это займёт дней, картограф? — спросил Сердвиг.

— Не знаю.

— Это что, ответ, по твоему? — отрезал ярл.

— Это честный ответ, — сказал Азгар и пошёл к своему шатру.

Но далеко не ушёл. Гивдаль поднял руку:

— Стой. Сядь. Не всё так просто.

Азгар вернулся. Сел у костра, рядом с ярлом. Гивдаль обвёл своих взглядом, потом посмотрел на брата:

— Он прав. Если сунемся вслепую — рискуем потерять не только людей, но и вообще всё.

Сердвиг сопел и пыхтел, гневно зыркая на Азгара. Хрональд молчал, глядя в огонь. Все ждали его слова — в таких делах слово следопыта было решающим. Одноглазый невзлюбил Азгара. Одинокий глаз Хрональда то и дело дёргался от его молчания, его взгляда, и от того, что тот всегда оказывался прав. Прав был и сейчас. Азгар замечал косой взгляд его единственного глаза, который пристально следил за ним.

— Тёрн рубить можно, — сказал он наконец, будто вырывая каждое слово. — Медленно, но можно. Выйдем наверх. Увидим своими глазами.

И только после этого кивнули остальные. Не Азгару — Хрональду.

Скулы Сердвига напряглись, челюсти сжались, но он спорить не стал.

— Тогда так, — прервал тишину Гивдаль, поднимаясь. — Азгар рубит. Ему дадим людей, чтобы дело шло быстрее. Возьмёт тех, кто покрепче.

Хрональд поднял глаза.

— Я пойду с ним. Гляну, что там, за стеной.

Сердвиг обвёл всех взглядом и сплюнул в огонь.

— Завтра с утра — Азгар с людьми на тёрн. Остальные идут вдоль берега, в низину, — сказал он. — Глянем, что там. Может, рыба есть или зверьё приходит на водопой.

Он посмотрел на Азгара. Тот не ответил, только кивнул.

Больше в этот день никто никуда не ходил. Воины чинили одежду, точили ножи, перебирали припасы. Хрональд ушёл проверять силки, которые поставил ещё утром. Гивдаль сидел у костра с чаркой эля, смотрел вверх, на плато, и молчал. О чём он думал, никто не знал.

К вечеру вернулись охотники. Принесли чёрную птицу — огромную, тяжёлую, с жёсткими крыльями и клювом, что мог перекусить палец. Мясо у неё было тёмное, с привкусом крови, но свежее. Разделали, сварили в котле, разлили по мискам. На целый взвод вышло по три куска, не больше.

Гивдаль поставил чарку на землю и поднял глаза к тёмному силуэту плато. Там, наверху, всё ещё было тихо.

На третий день проход расширили. Азгар поднялся первым — ещё до того, как лагерь проснулся. Гивдаль окликнул его, но китобой не обернулся. Тогда ярл кивнул Хрональду, и они пошли следом.

Подъём был долгим. Тропа вилась между камнями, скользкими от влаги. Шли цепочкой, пригибаясь, вслушиваясь. Лес наверху был другим — тише, старше. Деревья выше, подлесок реже. Каждый шаг отдавался хрустом, и от этого казалось, что они кричат на весь остров.

Азгар шёл ровно, глядя только вперёд. Гивдаль нагнал его и положил руку на плечо. Пальцы сжались, впились в мышцу.

— Загадочный ты мужик, Азгар, — процедил он сквозь зубы. — Ты ведь сразу знал, что мы этим проходом пойдём. Почему не сказал?

Азгар обернулся. Глаза Гивдаля сверкнули на свету — в них зажёгся огонь. Взгляд не злой. Дикий. Безумный. Словно ярл устал терпеть выходки китобоя.

— Я же сразу сказал: если тебе что известно — докладывай мне. Я понял, да и все мы поняли, что спонтанность — твоя манера. Но не делай так больше, лады?

Он похлопал его по плечу и по-дружески подтолкнул, будто отделываясь. И уже из-за спины добавил:

— Ты бы мог рассказать мне, что был здесь раньше.

Азгар недовольно хмыкнул.

Наверху они вышли на открытое место — и остановились.

Сначала никто не понял, что это. Просто свет. Белый, резкий, слепящий. Он бил в глаза, заставлял щуриться, отворачиваться.

А потом Хрональд поднял руку и показал вперёд, между стволами.

Там, за ветвями, в разрыве крон, висел огненный шар. Огромный, белый, слепящий. Он не двигался. Он просто был — подвешенный в небе, как чей-то глаз.

Никто не произнёс ни слова.

Гивдаль смотрел на него, задрав голову, будто его глаза были способны вынести этот свет. Хрональд стоял, открыв рот, как будто ему отшибло память. Кто-то из воинов опустился на колени. Другой закрыл лицо ладонями.

— Солнце, — выдохнул Хрональд. — Это... оно.

— Оно самое, — тихо отозвался Гивдаль. — Как в сагах.

— Да-а елдовый же ты дрын! Это что же, – не сказки, получается! — почесал затылок Сердвиг.

Они знали его только по рассказам. По байкам путешественников, по древним сагам, где солнце называлось душой Миродина, что умирает каждую ночь и воскресает утром.

А теперь оно висело прямо перед ними. В разрыве ветвей, между стволами. Огромное. Белое. Слепящее и обжигающее кожу.

И никто не смел сказать, что это просто чей-то вымысел.

За зелёной стеной леса, чуть в стороне, поднимался дым. Тонкий, едва заметный. Не костёр путника, не случайная искра — ровная струйка, будто кто-то поддерживал огонь уже давно.

— Дым, — сказал Хрональд, указывая рукой.

— Значит, мы не одни на этом острове, — проговорил Гивдаль.

Азгар стоял, не двигаясь, и смотрел вдаль.

— Уходим, — приказал Гивдаль. — Нужно собрать тинг.

Спустились тем же путём. Молча. Молчали потому, что каждый думал о том, что будет говорить.

В лагере их ждали. Сердвиг сидел у костра, вертел в руках камешек. Увидел их лица — и всё понял без слов. Гивдаль подошёл к брату.

— Ну?

— Дым, — коротко бросил младший из братьев. — Там кто-то есть.

Сердвиг сжал камешек в кулаке.

— В елду! Вот откуда этот пёс знал, а?! — взвился он. — Откуда он знал, что мы не одни на этом сучьем острове?

— Он был здесь. Раньше.

Сердвиг вскинул брови.

— И ничего не сказал? Даже тебе?

Рыжий ярл переминал кулаки, хрустя костяшками.

Азгар прошёл мимо, к своему шатру, и скрылся внутри. Гивдаль проводил его взглядом.

— Даже мне.

Ярлы по-братски стукнулись лбами, и зашагали к костру.

Тинг собрали быстро. Воины подтянулись к огню, расселись кто на брёвнах, кто на корточках. Все понимали: на острове кто-то есть. И этот кто-то, возможно им будет совсем не рад.

Глава 19: Так нужно

Первым взял слово Сердвиг. Он не любил долгих вступлений.

— Убьём всех, кого встретим, — сказал он, глядя в огонь. — Не знаем, кто там. Не знаем, сколько их. Не знаем, чего ждать. Ударим первыми — и не оставим врагов за спиной.

— А если это не враги? — Гивдаль покачал головой. — Мы даже не знаем, кто они. Может, такие же беглецы, как мы. Может мы сможем с ними торговать. Может, вообще никого — одна старая хижина.

— Ты предлагаешь выйти и помахать им рукой? — оскалился Сердвиг. — «Здравствуйте, мы тут мимо проплывали, не убивайте нас, давайте лучше поторгуем»?

— Я предлагаю не резать вслепую, — отрезал Гивдаль. — Выйти из тени. Поговорить. Узнать, что это за место. А потом уже решать — мечом или словом.

— Поговорить, — фыркнул Сердвиг. — С кем? С дымом?

— С теми, кто его разводит.

Хрональд сидел чуть в стороне, ковырял палкой угли. Когда он заговорил, все замолчали. Следопыт. Его слово имело вес.

— Лазутчиков отправить можно, — сказал он негромко. — Ночью. Понаблюдать. Посчитать. Вернуться. Мы хотя бы будем знать, с кем имеем дело.

— И сколько ты будешь наблюдать? — спросил Сердвиг. — День? Два? Неделю? У нас жратвы на три куска в миске.

— Лучше день потерять, чем людей, — ответил Хрональд.

Поднялся Азгар. До этого он сидел молча. Все обернулись.

— Сердвиг прав, — сказал он.

Сердвиг поднял брови. Гивдаль напрягся.

— Убить их, — продолжил Азгар. — Но не днём. Ночью. Без шума. Без пощады.

Тишина стала гуще. Даже огонь будто притих.

— Убивать всех: мужчин, стариков, мальчишек — не мешкая ни секунды, — сказал китобой, и голос его был ровным, как лезвие. — Что делать с бабами и девками — решите сами. Пару юнцов, тех что постарше, взять живьём. Они скажут больше, чем трупы.

Сердвиг смотрел на него, и на лице его было не торжество, а удивление. Ночное нападение — не в их обычаях. Дарийцы были воинами жестокими, но и у них были свои законы. Удар в спину, резня спящих — это бесчестие, мясницкая работа.

— Ты предлагаешь резать спящих? — спросил он, и в голосе не было насмешки. Только холод.

— Предлагаю выжить, — ответил Азгар.

Гивдаль молчал. Он смотрел на китобоя, и внутри у него что-то сжималось. Он не понимал, откуда в этом молчаливом мужике столько холода. И отказывался понимать.

Тинг прервали на время, пока ярлы всё не обсудят между собой. Никто не хлопнул, не ударил по рукам. Разошлись по шатрам, и каждый потонул в своих мыслях.

Ночью, когда лагерь затих, и стихли голоса в шатре ярлов, Гивдаль подошёл к костру. Азгар сидел там один. Смотрел в огонь, не мигая.

Ярл сел рядом. Долго молчал. Потом спросил:

— Почему?

Азгар не повернулся.

— Что почему?

— Почему ты выбрал резню? Я предлагал поговорить. Хрональд — наблюдать. От Сердвига иного я и не ждал. Но ты! Почему?

— Потому что иначе мы не вернёмся домой, — а я обещал сыну.

Гивдаль нахмурился.

— Ты же был здесь. Раньше. — он сказал это не как вопрос, а как утверждение. — Расскажи, что нас ждёт.

Азгар молчал так долго, что Гивдаль уже решил, что ответа не будет. Огонь трещал, искры уносились в темноту.

Потом китобой заговорил. Тихо. Каждое слово давалось ему тяжело.

— Нас ждёт победа, если поступим как сказал я.

Он помолчал.

— Или смерть – если поступим иначе.

Гивдаль смотрел на него. Глаза Азгара блестели в свете костра. Бешено. Так блестят глаза у человека, который знает то, чего не хочет знать.

— Ты уверен?

Азгар не ответил. Только сжал гарпун. И Гивдаль вдруг понял: нет. Не уверен. Но выбора у него нет. И у них тоже.

Ярл поднялся. Постоял ещё немного. Потом кивнул — сам себе, не Азгару.

— Ладно. Будь по-твоему. — махнул он рукой. — Скажи только, сколько?

— Чего сколько? — замялся китобой.

— Сколько у нас есть дней на подготовку перед ночной вылазкой? — ярл вскинул брови, давая понять, что ему нужен точный ответ.

— А с каких это теперь я решаю? — Азгар с прищуром глянул на Гивдаля.

— А вот с этих самых и решаешь, — ярл бросил на него колкий взгляд, в ожидании ответа.

— Пять дней.

Гивдаль наклонился к нему, положив локоть на его плечо.

— У тебя пять дней, — прошептал он на ухо, и сразу выпрямился. Затем сделал пару шагов в сторону шатра и, уже обернувшись, добавил:

— С этого момента вся подготовка на тебе. Наша судьба в твоих руках, Азгар.

Он зашагал к шатру Сердвига. Брат лежал на шкурах, но не спал — глаза были открыты. В руке его был колосок, которым он то и дело ковырялся во зубах. Когда вошёл Гивдаль, тот повернул голову.

— Ну? — спросил Сердвиг, сжав колосок зубами.

— Азгар поведёт, — сказал Гивдаль. — Ночью. Без шума.

Сердвиг сел. Помолчал.

— Значит, всё-таки резать спящих.

— Иного пути похоже у нас нет.

Сердвиг не спорил. Просто смотрел на брата, и в его взгляде было что-то, чего Гивдаль не понял. Не злость. Не радость. Что-то среднее.

— В елду честь! — сказал старший. — Я жить хочу, а этому ублюдку я, как ни странно, верю. Решено!

Братья вновь стукнулись лбами.

На следующий день вышли в лес — внизу, вдоль берега, где ещё не ступала их нога. С ними был и Азгар. Он не рвался вперёд, но и не отставал. Шёл, как и все, смотрел под ноги. Иногда поднимал голову и прислушивался к чему-то в глубине леса. Море осталось за спиной, и он то и дело оглядывался на него — будто сверялся.

Первым следы заметил Хрональд. Глубокие, вдавленные в мягкую землю, будто зверь не шёл, а продавливал её тяжестью. Он присел, провёл пальцами по краю отпечатка.

— Вепрь, — сказал он. — Вот только…

— Большой? — спросил Сердвиг.

— Увидим, — договорил Азгар, вместо следопыта.

Вепрь вылетел из кустов, как буря. Сначала все решили — медведь. Но когда он вынырнул из зарослей, стало ясно: это нечто большее. Высотой с быка, с щетиной, торчащей, как частокол, и клыками, что кривились, как два кинжала. Звуки что он издавал не годились ни в какое сравнение. Ни то рёв, ни то шипение, ни то хрюканье.

Кто-то из воинов попятился и упал. Другой выронил копьё. Третий просто стоял и смотрел, открыв рот.

— Это... — начал Хрональд, но не договорил.

Первого вепрь сбил с ног, даже не замедлившись. Воин отлетел в кусты, хрустнуло так, что стало ясно — не встанет. Второй успел вскинуть копьё, но вепрь мотнул головой, и клык вошёл ему под рёбра. Третий попятился, оступился, пополз. Вепрь развернулся, роняя пену с морды.

— Рассыпались! — рявкнул Сердвиг, занося секиру. — Не кучкуйтесь!

Он ударил первым. Секира вошла в щетину, но скользнула — слишком толстая шкура. Вепрь взвизгнул, крутнулся, и клык чиркнул ярла по ноге. Сердвиг упал, но секиру не выпустил. Кровь залила мох.

Азгар метнул гарпун. Тот вошёл зверю в бок, под лопатку. Вепрь захрипел, рванулся в сторону. Кто-то подскочил с копьём — Хрональд. Ударил снизу, в горло. Вепрь дёрнулся, завалился на бок, задёргал ногами. Ещё мгновение — и затих.

Тишина. Только ветер шумит в вершинах да кто-то стонет в кустах.

К вепрю подходили медленно. Словно боялись, что тот ещё дышит. Первым подошёл чернобородый, присел на корточки, потрогал щетину — жёсткую, как серебряные нити, из которых были сплетены их браслеты. Отдёрнул руку.

— Елда-а-а! Это что за хрякомерзь такая?! — выдохнул он. — Я такого и во сне не видывал. Гора и то меньше.

Он обошёл тушу кругом, не касаясь. Прикинул на глаз — от носа до хвоста шагов шесть, не меньше. Плечи — в два обхвата. Клыки — с предплечье.

— У нас таких не водится, — сказал он тихо. — Кабаны – по пояс. А это... — Он покачал головой. — Выходит, многие байки Борка и не байки вовсе.

Хрональд подошёл последним. Провёл ладонью по клыку. Клык был тёплый. Он отдёрнул руку. Встал над тушей, посмотрел на неё долгим взглядом. Потом сплюнул.

Сердвиг сидел рядом, держась за ногу. Кровь шла сильно, но рана была не смертельной — клык прошёл по касательной, вспорол кожу, но не задел жилу.

— Жить будешь, — сказал Хрональд, перетянув рану льняной повязкой.

— Это я и без тебя знаю, Кракс тебя возьми! — зло ответил ярл.

Одноглазый вытер копьё о траву. Посмотрел на Азгара. Тот стоял над тушей, вытаскивал гарпун. Лицо у него было пустое, как у человека, который уже видел такое — и не раз. Он не смотрел ни на клыки, ни на щетину. Он смотрел куда-то мимо — в стену леса.

— Ты видел таких раньше? — спросил Хрональд.

Азгар не ответил. Выдернул гарпун, стряхнул кровь. На лезвии осталась тёмная полоса — густая, почти чёрная.

— Уходим, — сказал он тихо, будто самому себе.

Сердвиг, всё ещё сидевший на земле, поднял голову.

— Чего? — он ещё не свыкся с мыслью, что Азгар теперь поставлен над подготовкой к предстоящей вылазке и резне.

— Надо уходить, — уточнил Азгар, оборачиваясь. — На запах крови могут прийти хищники. Боюсь представить, какие они здесь.

Сердвиг посмотрел на него, потом на лес. Стена деревьев стояла тёмная, неподвижная. Но в этой неподвижности было что-то, отчего ярл сжал челюсти.

— И снова этот сучий потрох прав, — сказал Хрональд. — Уходим. Тушу заберём. Мяса тут на целую неделю.

Никто не стал спорить. Но браться за верёвки никто не торопился.

Первым шагнул чернобородый. Обвязал клыки верёвкой, потянул. Толстая шея вепря качнулась, но не сдвинулась. Он потянул сильнее, упираясь ногами в мох. К нему подошёл бывалый воин, — ветеран семи военных походов. Но и вдвоём они не сдвинули тушу с места.

— Давай, — буркнул чернобородый. — Держи.

К ним присоединились ещё двое. Вепрь был тяжёлый — шагов десять, и они уже останавливались, переводили дух. Мясо волочилось по земле, оставляя за собой тёмную полосу. Мох под ним приминался, как перина.

Ещё несколько воинов волочили за собой погибших. Двоих тащили на плащах — подхватили под руки, а ноги волочились по мху. Головы мёртвых запрокинулись, лица залепила кровь смешанная с грязью. Тащившие старались не смотреть вниз. Третьего, того, что ещё дышал, когда его нашли, несли на руках, бережно, как ребёнка. Но вскоре и он перестал кашлять, захлебнувшись собственной желчью. Кровь запеклась на губах, глаза были открыты и смотрели в небо — туда, где висело белое солнце. Никто не стал закрывать ему глаза. Руки были заняты.

Тела качались в такт шагам. Мох под ними не приминался — его сдирали, оставляя тёмные полосы.

Они шли медленно. Очень медленно. Каждый десятый шаг кто-то из воинов останавливался и оглядывался на лес. Деревья стояли тихо. Слишком тихо.

— Быстрее, — сказал Сердвиг, ковыляя рядом. Он не мог помочь — нога ещё кровоточила, но и не отставал. — Быстрее, знать вашу мать!

— Не можем быстрее, — огрызнулся чернобородый. — Он весит как зубр. А то и больше, зараза.

— Тогда бросьте его, — сказал кто-то из молодых, озираясь по сторонам.

— И оставить столько мяса? — Сердвиг зыркнул на него. — Ты сдурел? Мы два дня жрали по три куска.

Молодой не ответил. Он смотрел в лес. В глазах у него был страх.

До лагеря дошли уже к сумеркам. Руки у всех были в крови, спины мокрые от пота, дыхание рваное. Тушу свалили у костровой ямы. Чернобородый разогнулся, хрустнул спиной.

— Всё, — выдохнул он. — Больше не могу.

К нему подошёл Хрональд. Он всё время шёл впереди. Не тащил — смотрел. На деревья, на следы, на небо. И сейчас лицо у него было нехорошее.

— Что? — спросил Сердвиг.

— Тихо, — сказал Хрональд. — Слишком тихо. Даже жужжалиц не слышно.

Все прислушались. Лес молчал. Ни гула, ни стрекотания, ни щёлканья жвал. Только ветер шумит в вершинах да где-то далеко кричит ночная птица.

— Может, они спят? — предположил кто-то.

— Может, — сказал Хрональд. Но в голосе его не было уверенности.

Он обернулся к лагерю. И только тогда увидел погибших. Он остановился.

Тела уже лежали у дальнего шатра. Их положили рядом, накрыли плащами. Мошки вились над тканью. Мох под телами потемнел и пропитался.

Сердвиг подошёл первым. Он хромал, но шёл твёрдо. Остановился. Долго смотрел — на плащи, на мошек, на тёмное пятно, что расползалось из-под дальнего.

Потом опустился на колено и откинул плащ с лица одного. Молодой. Лет двадцать, не больше. Глаза закрыты — кто-то закрыл. На щеке — грязь, запёкшаяся коркой.

— Как звали? — спросил Сердвиг.

Никто не ответил.

— Как звали? — повторил он, повысив голос.

— Торвин, — сказал кто-то из задних рядов. — Сын Ульфа.

Сердвиг кивнул. Накрыл лицо обратно. Поднялся. Постоял ещё немного. Потом повернулся к своим.

— Похороним утром, — сказал он. — Сейчас — ни костра, ни песен. Все по шатрам. Оружие под рукой. Кто увидит что — будит остальных.

Ночью никто не спал. Лежали с открытыми глазами, вслушивались в каждый шорох. Лес молчал. Ни гула, ни стрекотания. Только ветер в вершинах да чьё-то тяжёлое дыхание в соседнем шатре.

А потом земля задрожала.

Не под лагерем — рядом. За шатрами, у ручья, у деревьев. Мох вздулся буграми в четырёх местах сразу. Земля трещала, расходилась трещинами. Из-под неё полезли чёрные камни — мокрые, блестящие, покрытые слизью. Они шевелились.

Ударил звук — стрекотание — резкое, сухое, как если бы сотня кузнецов разом била молотами по наковальням. Оно шло из-под земли, из нор, из-под мха, заполнило лагерь, впилось в уши, заставило людей зажать головы руками.

Пятый вырос прямо в лагере. Между костровой ямой и шатром Сердвига. Мох над ним лопнул, как гнилая ткань. Из-под земли высунулась голова — огромная, с двумя парами жвал, что щёлкали, перемалывая воздух. Жвалы клацали так громко, что заглушали ветер.

Дозорный стоял у дальнего дерева. Он услышал треск за спиной, обернулся — и не успел крикнуть. Жвала сомкнулись на его горле. Хруст. Голова откинулась назад, будто на петле.

Крик всё-таки вырвался — короткий, захлебнувшийся. Лагерь вскочил.

Сердвиг вылетел из шатра с секирой в руке. Увидел жука — тот стоял над телом дозорного, размером с грызля. Панцирь блестел, как сырое железо. Жвалы щёлкали. Изо рта стекала слюна — густая, тёмная, она капала на мох и шипела, как вода на раскалённых углях.

Ярл окинул взглядом жука и оцепенел.

— Елда мерзячая! Это что за! — вырвалось у него, — Руби его! — взревел Сердвиг, занося секиру.

Первый воин подскочил с топором. Ударил — клинок отскочил, высек искру. Панцирь не треснул. Даже царапины не осталось. Жук мотнул головой — и воин отлетел в сторону, как кукла. Жук издал короткий, резкий визг — как будто железо рвали по живому.

— Бздна! — выругался кто-то. — Не берёт!

Второй ткнул копьём. Наконечник скользнул по панцирю, вошёл в мох. Жук развернулся. Жвалы щёлкнули у самого лица — воин отшатнулся, упал, пополз. Жук снова взвизгнул — громче, злее.

— Не берёт! — заорал кто-то. — Их ничего не берёт!

Хрональд подскочил сбоку. Ударил в сочленение — там, где панцирь сходится с шеей. Копьё вошло на палец. Жук взвизгнул — резко, пронзительно, как рвётся железо. Крутнулся. Хрональд едва успел отскочить, копьё осталось торчать в сочленении.

— Панцири не пробить! — крикнул он. — Бейте в щели!

Азгар стоял у костровой ямы. В руке — гарпун. Он метнул его в ближайшего жука. Гарпун вошёл в бок, под панцирь. Жук взвизгнул — высоко, с надрывом, — крутнулся, и из раны брызнула тёмная жидкость. Она попала на угли. Искра. Вспышка. Жидкость вспыхнула, как масло.

Азгар замер. Посмотрел на огонь. Потом на жука. Потом снова на огонь.

— Огонь! — заорал он, хватая горящую головню. — Их надо жечь!

Он сунул головню в морду жуку. Пламя лизнуло панцирь — и тот треснул. Раздалось шипение — злое, яростное, как будто вода попала в раскалённое масло. Жук взвизгнул — так, что заложило уши. Отшатнулся. Из трещины повалил дым. Панцирь лопался, как перегретый камень.

— Хватай головни! — подхватил Гивдаль.

Воины бросились к костру. Кто-то выхватил факел, кто-то — горящую ветку. Первый жук получил головню в морду — и вспыхнул. Панцирь трещал, лопался, из-под него полезло что-то белое, дымящееся. Жук заметался, сбивая пламя о землю. Изо рта вырвался визг — долгий, переходящий в шипение, как будто из него выпускали воздух. Огонь держался — жарко, жадно, как будто сама плоть жука была пропитана смолой.

Второго подожгли с двух сторон. Он визжал и шипел, дёргался, но пламя держало крепко. Третий заполз обратно в нору — но Азгар швырнул ему вслед горящую ветку. Из норы повалил дым, а потом оттуда вырвался вой — долгий, затухающий, переходящий в шипение. А потом всё стихло.

Четвёртый прорвался к шатрам. Прорвался через палатку — ткань лопнула, как бумага. Там его встретил Хрональд — с факелом в одной руке, с копьём в другой. Он ткнул факелом в морду. Жук отшатнулся с визгом — и получил копьё в сочленение. Наконечник вошёл плотно, застрял. Хрональд дёрнул — не вышло. Оставил копьё, отскочил. Жук горел, но ещё полз, оставляя за собой дымный след. Шипение не прекращалось — злое, надрывное.

Пятого добили у ручья. Чернобородый и бывалый загнали его в воду — и держали там, пока он не затих. Панцирь трещал, вода шипела, пар поднимался столбом. Последний визг — и тишина.

Пятеро жуков — обгорелые, треснувшие — лежали вокруг лагеря. Один — у костровой ямы, его Азгар сжёг первым. Двое — у ручья. Один — у шатров, тот, что прорвался через палатку. И ещё один — у норы, из которой так и не вылез до конца. От них шёл густой, сладковатый запах — горелой плоти и чего-то ещё, похожего на смолу.

Стрекотание, что било по ушам, оборвалось разом. Но тишина им только снилась.

Двое укушенных вопили так, что от этого всех охватывал ужас.

Первый — тот, что лежал в шатре у дальнего дерева. Крик был не человеческий. Долгий, рваный, как будто из него вытаскивали что-то живое. Второй подхватил — из соседнего шатра. Их голоса метались по лагерю, бились о стволы гигантских деревьев и возвращались обратно, искажённые, неузнаваемые.

Под этими криками остальные казались безмолвными куклами, которые какое то время стояли бездвижно, взгляды их были пусты, и только их сердца в унисон (заменить слово) колотились как (какие-то) барабаны.

Никто не двинулся. Руки дрожали. Ноги вросли в мох. Молодой согнулся и выблевал желчь. Кто-то засмеялся — коротко, дико.

Вскоре к раненным начали подходить, но никто не знал, что делать. Двое пытались напоить укушенных водой. Те не пили. Их рвало чёрным — густым, как дёготь, с запахом горелой смолы и крови. Укушенные выкашливали эту слизь и видя как она пузырится на их руках, вопили ещё громче.

Первый затих ещё до того, как угли в костровой яме перестали тлеть. Крик оборвался на полуслове — будто захлебнулся. Второй ещё кричал, но уже тише. Слабее. Потом и его голос стих. Лагерь замолчал. По-настоящему.

Этой ночью никто не спал.

Кто-то чинил шатры. Ткань рвалась, верёвки лопались, руки дрожали.

Сердвиг стоял посреди лагеря. Секира валялась у ног. Он смотрел на трупы жуков, на мёртвых воинов, на повреждённые шатры. Потом обернулся к своим. Голос его был хриплым, но он не сдерживался — орал так, чтобы слышали все, кроме тех двоих в шатрах.

— Пятерых! — рявкнул он. — Мы потеряли уже пятерых за одни только сутки!

Все молчали. Кто-то отвернулся. Кто-то смотрел в землю.

— Елду нам в мзду! — выдохнул Сердвиг и пнул обгоревший панцирь. Сапог скользнул по поверхности, и скрипнул. Тот отскочил и глухо упал на землю, как камень. Ярл сплюнул и пошёл к своему шатру, но не дошёл — остановился, упёрся руками в колени и долго стоял так, тяжело дыша.

Азгар стоял над одним из жуков — тем, что заполз обратно в нору и так и не вылез до конца. Панцирь обгорел, потрескался, но кое-где уцелел. Азгар присел на корточки. Достал нож. Подцепил край хитина — тот поддался не сразу. Пришлось налечь. Пластина отскочила с сухим треском, оставив на лезвии белёсую царапину. Натужно отломил ещё кусок, повертел в руках. Понюхал.

Гивдаль стоял поодаль. Он не подходил. Просто смотрел, как Азгар работает — медленно, методично, будто не замечая ни криков из шатров, ни ругани Сердвига, ни вони. Ярл перевёл взгляд на Хрональда. Тот уже возился с жвалами — отгибал их, рассматривал, пробовал на прочность. Ни один не сказал вслух, но оба думали об одном: что это за твари. И что будет, если они придут снова.

Азгар оторвал ещё один кусок хитина. Поднёс к лицу. Пластина была лёгкая, но твёрдая — как хорошая сталь, только теплее. Он распорядился ободрать хитин с убитых тварей. Работа была мерзкой — хитин не поддавался, вонял, резал руки. Воины ворчали, но делали. Китобой стоял рядом и следил.

— Это спасёт вам жизнь, — сказал он. — Крепче кольчуги, легче железа.

Из жвал собирали яд — густую тёмную жижу, что хранили в глиняных горшках. Азгар показывал, как обмакивать наконечники.

— Не трогайте глаза, — предупредил он. — И не облизывайте пальцы.

— А что будет? — спросил молодой.

— Могу предположить, что сдохнешь ты раньше, чем добежишь до ручья.

Яд хранили у дальнего шатра, прикрыв щитом. Им должны были смазать наконечники копий и стрел. На всех не хватило, поэтому Азгар приказал выбрать самых метких и отдать им лучшее.

С оружием вышло иначе. Ветки, что рубили в лесу, обжигали над углями до черноты, а потом затачивали. Получались лёгкие колья — ими можно было и ударить, и метнуть. Некоторые делали короткие копья с наконечниками из жучьих жвал.

Пять дней готовились. Каждый вечер Азгар обходил лагерь, проверял, как сушат хитин у огня, как подгоняют под плечи. Нагрудники выходили грубые, но крепкие. Воины морщились от запаха мертвечины, но носили — другого не было.

— Это не бой, — сказал Азгар, когда кто-то предложил наточить секиры. — Это резня. Нужно быстро, тихо, без звона.

На третий день подготовки Азгар вывел их на плато — уже всех, кто сомневался. Днём дым был едва заметен, тонкой струйкой над зелёной стеной. Но к вечеру, когда свет над островом погас и лес стал чёрным, в глубине проступили огни. Немного. Пять. Может, шесть. Ровные, спокойные, разбросанные на одном пятачке.

Гивдаль смотрел долго. Потом повернулся к Азгару.

— Деревня?

Азгар кивнул.

— Сколько их?

— Костров шесть, — отозвался Хрональд.

— Часть укрыта деревьями. Деревня больше.

— Откуда ты знаешь? — дернул одноглазый его за руку.

Азгар посмотрел на него. Спокойно. Без злобы.

— Предположил очевидное, следопыт, — снисходительно ответил китобой.

И пошёл вниз.

Хрональд сплюнул вслед. Гивдаль промолчал.

Ночью у костра спорили. Сердвиг хотел зачищать хижины впятером — вломиться, задавить, и дальше. Азгар — чтобы воины разбились парами и били вдвоём одного, без шума, чтобы никто не успел поставить деревню на уши.

Гивдаль долго смотрел на китобоя. Потом тихо проговорил:

— Ты предлагаешь вырезать целую деревню. Ты точно уверен, что это единственный путь?

— Пути два, — ответил Азгар. — Но путь в могилу меня не интересует.

— А если они не хотят войны?

— Хотят. Здесь все хотят войны. Просто пока не знают, что она пришла.

Гивдаль не нашёлся, что ответить.

К концу пятого дня всё было готово. Доспехи лежали у шатров, оружие — рядом.

Хрональд натянул готовый нагрудник первым. Застегнул ремни, повёл плечами. Хитин сидел плотно, но не давил. Он повернулся к костру, вытянул руки.

— Ну как? — спросил он окруживших его воинов. — По моим выкройкам сшивали.

Сердвиг оглядел его — с головы до ног. Потом сплюнул.

— Выглядишь как один из тех псов Программата, что об щиты свои бренчат, — сказал он.

Хрональд хмыкнул, но улыбки не вышло. Он снял нагрудник, положил к остальным.

Сердвиг, уже не хромая, размахивал секирой, привыкая к весу.

Азгар обошёл каждого, проверил застёжки, потрогал наконечники.

Гивдаль сидел у костра, смотрел в огонь. Убедившись, что они готовы, Азгар повернулся к нему и сказал.

— Завтра.

— Завтра, — повторил Гивдаль, не поднимая глаз.

Азгар подождал, пока Гивдаль останется один. Подошёл, сел рядом, поближе к огню. Долго молчал, глядя на угли. Гивдаль не торопил — понял, что китобой не просто так подсел.

— Скажи всем, — заговорил наконец Азгар. — Пусть бьют и идут дальше. Не смотрят в лицо. Не разглядывают.

Гивдаль повернул голову.

— Это почему?

Азгар не сразу ответил. Подкинул ветку в огонь, посмотрел, как она занимается.

— Ты видел, какие здесь деревья. Какие твари. — Он помолчал. — Такие же здесь и люди. Не наши. Крупнее. Шире в кости. Руки — как мои ноги. Такого в честном бою не свалить. Разве что во сне. Пока глаза закрыты.

Он поднял взгляд на Гивдаля.

— Но если кто-то из наших задержится. Посмотрит. Увидит, с кем связался. — Он покачал головой. — Рука дрогнет. И тогда всё прахом. Понимаешь?

Гивдаль не ответил. Он смотрел на китобоя — на его руки, на то, как он держит гарпун, на то, как сидит, будто каждый мускул в нём напряжён. И вдруг всё сложилось. Молчание Азгара. Его тяжёлый взгляд. Тёрн, который он рубил, будто от этого зависела жизнь. Отказ пускать лазутчиков. Ночное нападение, на которое он сам пошёл, хотя дариец и знает, что это бесчестие. Всё это время он не скрывал. Он просто не мог сказать.

Гивдаль медленно кивнул. Не Азгару — самому себе. Потом посмотрел на него, и в глазах у него было что-то новое. Не злость, не подозрение. Понимание.

— Так было нужно, — тихо проговорил он. — Ведь так?

Азгар встретил его взгляд, и сжав гарпун крепче, молча кивнул.

— Теперь я понял тебя. — признался Гивдаль, — Так нужно.

На мгновения тишина повисла в воздухе.

— Скажи им, — повторил китобой. — До того, как выйдем.

— Скажу.

Азгар отвернулся.

И впервые за все дни Гивдаль не стал задавать вопросов. Просто смотрел на огонь и молчал. Потому что какими бы ни были ответы, они бы ему не понравились.

Глава 20: Вера

Уберик сидел на лежанке. Сколько он так просидел — не помнил. Тело не слушалось, даже не мог пошевелить языком.

Он поднял руки. Они казались ему чужими. В голове туман. Мысли вспыхивали где-то вдали и тут же гасли.

Бельтимор суетился рядом. Копытца ритмично отстукивали, цокая по половицам. Склянки позвякивали. Он что-то говорил, но слова не доходили.

Слова всплывали сами. Обрывками. Голос старичка пробивался из тумана.

«Расонский мальчонка раскололся.»

«Душа тута, тело тама.»

«Расколлапс – штука не простая...»

Уберик их не помнил, они были где-то глубоко. Откуда они приходили к нему – он и сам не знал.

Он медленно поднял голову.

Бельтимор стоял спиной. Рядом с ним были десятки тетрадей и книг. Он ловко перелистывал одну страницу за другой и вертел головой, повторяя какие-то звуки, которые юноша никак не мог разобрать.

— Дедуля, — выдавил Уберик. Голос сел. Пришлось откашляться.

Старичок обернулся. Глаза белесые, как всегда, и светились азартом. Но сейчас в них было что-то настороженное.

— Очнулся-потянулся? — старичок подсеменил ближе. — Как голова? — он растопырил Уберику веки и щелкнул пальцами, как вдруг из одного пальца брызнул луч света, который он направил прямо ему в глаза. — Тошнотит? Голову воротит?

— Да погоди же ты. — Уберик сщурил глаза и поморщился. Язык отказывался слушаться, но он таки заставил себя говорить. — Ты сказал... что я раскололся. Что тело спит, а душа здесь.

— Так оно стало быть и есть. — кивнул старик.

Уберик уставился на него. В голове всё ещё было мутно, но одна мысль уже прорезалась — острая, как заноза.

«Если я сплю... Если всё это сон... Тогда ты... Тебя нет!»

Он не хотел это говорить. Ведь это означало бы, что ничего этого нет. Магии нет. Но он всё равно сказал.

— Так ты призрак? — выдавил он. — Часть моего бреда. Я всё это выдумал, да? Тебя на самом деле нет?

Копытце стукнуло один раз.

Бельтимор смотрел на него серьёзным взглядом. Но после лицо его сделалось странным. Каким-то довольным.

А потом он громко засмеялся, двумя голосами сразу. Звонко и низко. Смех ударил по ушам, заметался между полками. Уберик невольно вжал голову в плечи.

— Ох, расонский мальчонка! — Бельтимор дважды хлопнул себя по коленям. — Ох, уморил!

— Чего ты ржёшь? — огрызнулся Уберик. — Я серьёзно.

— Да знаем мы, что серьёзно! — Старик вытер глаза. — Потому и смеёмся мы. Ты только что говаривал, что нас нет. А кто тогда тебе отвар варил? Кто тебя приволок сюда? Кто раны твои вылечивал?

Уберик открыл рот. И тут же закрыл. Ответить было нечего.

— Вот то-то и оно, — Бельтимор погрозил ему пальцем. — Ты, мальчонка, своей дурной головой решил, что раз спишь — то всё вокруг ненастоящее, будто мы сон твой в самом деле. А оно вон как обернулось. Раскололся ты меж мирами.

— Как это — раскололся? — Уберик нахмурился.

— А вот так. — Старик подошёл ближе и наклонился. Глаза его сверкнули. — Тело твоё там, на Мидре. Спит. А душа — здесь. На Фандоре. Это и есть расколлапс. Одной ногой тута, другой — тама.

Уберик не ответил. В груди что-то сжалось. Он вспомнил бездну. Свет. Падение.

— Значит... — Он сглотнул. — Значит, я и правда здесь.

— Агась, — кивнул Бельтимор. — И там. Одномгновенно.

Уберик опустил взгляд. Посмотрел на свои руки. Сжал кулак. Ногти впились в ладонь. Больно. Значит, не сон.

Он поднял глаза.

— Тогда как мне проснуться?

Бельтимор потёр бороду. Его глаза не моргали.

Они напомнили ему взгляд старухи Ислы. «Ты всё поймешь и всё узнаешь, дорогой мой, Уберик! В своё время...» — вспомнил он её слова.

— Ох, ежели бы мы знавали, мальчонка, — сказал он наконец.

Уберик ждал другого. Он ждал, что старик скажет: «Есть один способ», «Надо сделать то-то», «Брельсимор приготовит тебе настой». Но дедуля просто стоял и смотрел.

— Хочешь сказать ты не знаешь? — Уберик подался вперёд. — Ты же кудесник. Ты же знаешь про расколлапс этот, едрён его корень. Про Мидру. Про всё это. Как так — не знаешь?

— Не всё ведомо нам. — дедуля развёл руками. — Расколлапс — это не то, что травами вылечивают. Не болезнь это. А... — старичок немного задумался. — А рана Авроры нашей. И как её залатать — не ведаем мы. Может, есть способ. Может, нет. Кто ж его теперь знает.

— Но ты же... — Уберик запнулся. — Ты же сам сказал, что я раскололся. Что это как-то можно...

— Мы пятьдесят шесть талей искали, как хворь поганую вылечивать. — перебил его старик. — Про расколлапс слыхом слыхивали, но веровать в подобное не веровали. До сего дня...

Уберик смотрел на него, и внутри становилось то горячо, то холодно. Он думал, что старик сейчас скажет что-то важное, что всё разъяснится.

— Тогда зачем ты вообще дал мне этот отвар? — спросил он, чуть гневясь, — Если ты не знаешь, как разбудить меня?

— Брэльсимор лишь хотел убедиться... Понять то ли оно самое, аль не то. — сказал дедуля тихо. — Заодно понять как расонский мальчонка очутился здесь. И можем ли мы помочь ему.

— Понять?! Ты что же, байки местные на мне проверял?! — (взбесился? - заменить слово) Уберик. — Я думал ты знаешь как помочь мне, потому и согласился пить твою гадкую жижу!

Бельтимор притих. Потом выдохнул.

— Не проверяли мы слухов, — сказал он наконец. — Мы хотели вызнать: спишь ты или же тутошний. Мы не понимали, сможем ли помочь расонскому мальчонке. А теперь понимаем.

— Понимаете? И что же вы понимаете? — огрызнулся Уберик.

— Понимать – понимали. А как исправливать – не знает ни великий архивариус, ни алхимик чудотворный. — Ты спишь там – на Мидре. А мы здесь. И никак нам не дотянуться. Не тряхнуть тебя, ни крикнуть. Можем только говорить с тобой. И это всё.

Уберик сжал кулак. Разжал. Он всё ещё злился. Но что-то в словах старика было такое, отчего злость уходила. Медленно. Как вода сквозь пальцы.

— Тогда что мне делать? — отчаянно спросил он.

Бельтимор подошёл ближе и положил руку на плечо. Ладонь была маленькая, сухая, лёгкая.

— Думу думливать, — сказал Брэльсимор. — Что может разбудить мальчонку? Что может вытащить тебя из сна? Не я. Не Бельтир. Только лишь сам ты сможешь ответ отыскивать.

Уберик прищурился. Мысли не шли. Но одна засела крепко.

«Если я сплю — значит, там проходит не так много времени. Не могу же я и в самом деле проспать четыре дня. Люди ж не спят неделями. Может я и сам уже скоро проснусь?»

Уберик тяжело вздохнул. Старичок терпеливо стоял рядом и улыбался.

«Значит, у меня есть время! Не вечность. Но есть. И это время надо потратить с пользой. Узнать больше о Фандоре. О расколлапсе. О магии. Может, в этих самых книгах есть ответ. Или в этих травах.»

Уберик поднял голову.

— Ладно, — сказал он. Голос хрипел, но прозвучал твёрдо.

Бельтимор смотрел на него, склонив голову набок.

— Что — ладно?

— Раз я здесь. Раз ты не знаешь, как меня разбудить. — Уберик сел ровнее, упёрся ладонями в колени. — Тогда я сам узнаю. Рассказывай.

— О чём?

— Обо всём, — сказал Уберик. — О мире этом. О том, что здесь вообще происходит. Может, в этом и будет ответ. А там глядишь я и сам проснусь.

Бельтимор окинул его взглядом и не отводил глаз. Будто впервые видел. Потом улыбнулся, почти по-отечески.

— Хорошо, мальчонка, — сказал дедуля. — Мы всё поведаем своему гостю, но не сразу, у Брэльсимора есть ещё дел немерено.

***

Уберик сидел на опушке и вглядывался в горизонт.

Перед ним расстилалась равнина. Трава высокая, серо-желтая, ветер гнал по ней волны. Где-то вдали паслись звери. Даже отсюда они казались огромными — выше брошенных агнидунских хижин. Уберик прищурился. Но разглядеть их так и не смог.

Рядом в земле копошился Бельтимор. Стоял на коленях, низко опустив рогатую голову. Он отпаивал цветы, по капле, из маленькой склянки. Цветы были вялые, с почерневшими краями. Старик возился с ними, как с малыми детьми и бормотал что-то под нос, будто уговаривал их выздороветь.

— Дедуль, — начал Уберик. — А какие они, те звери?

Бельтимор поднял взгляд и посмотрел на равнину.

— Эх... Горноны всегда бывали величавными, пока хворь их всех не настигла. Но даже сейчас кажутся они неизменными. Вот только опасновато стало приближаться к ним.

Уберик ещё раз глянул на горнонов. Такие громадные. Такие далёкие. И больные. Он вспомнил урсафира. Свет, что сочился из пропасти. Падение. Всё это было ничто по сравнению с этим. Целый мир перед ним гнил заживо.

«Да что же это за хворь такая? Неужели все кланы агнидунов ушли лишь из-за какой-то болезни?»

— Что же случилось с вашим миром? Как там его, Фандора, кажется? Откуда взялась эта хворь?

Бельтимор опустил взгляд. Потом положил склянку на землю и вытер ладони о хламиду.

— Каждый день у нас с Бельтиром в головах вертляется вопрос сей, юный расон. И пятьдесят шесть талей мы отыскиваем ответ на него. Он — в знаниях книг, я — в травах и самой земле. Мы можем говаривать лишь о том, что ведаем, а о том, что не ведаем, говаривать не можем мы.

— И всё же?

Дедуля вздохнул, как бы надеясь, что отвечать не придётся.

— Само зло с небес спустилось. Мир содрогнулся в день тот. Пала звезда на Аврору, раскололась она на Фандору родную и Мидру-громадину, что собой загородила Отраду нашу, ясно солнышко. Тень Мидры упала на земли наши, а вместе с ней пришла и тьма мракешная.

— Отраду? — переспросил Уберик. — Что ещё за Отрада?

— Солнце наше – ясно солнышко, что грело Аврору, пока Мидра не встала меж нами. А теперь лишь тень её на землях наших.

Уберик не верил своим ушам. Солнце. Он слышал это слово раньше. В сагах. В байках сказителей и путешественников. Где-то на юге, говорили они, в небе парит огненный шар, что обходит кругом всю землю. Он всегда думал, что это сказки. А теперь старик произнёс это слово так, будто солнце не вымысел. Будто оно есть.

— Так у вас было солнце? — вскинул брови Уберик, — Настоящее?

— Ещё как было, — Бельтимор вскинул палец.

— И... какое оно? — Уберик сам не понял, зачем спросил.

— Тёплое. Светлое. — на лице дедули растянулась улыбка. — Жёлтое, как маслице.

Уберик никогда не видел солнца. Только алую полосу на юге. Лишь серое небо — сумерки, что сменялись другими сумерками. И вот теперь он узнал, что когда-то было иначе. Что у них было солнце, но его отняли.

— Погоди, — он нахмурился. — Мидра — та громадина, что в небе висит. А что же это за Аврора такая?

— Мидра, — повторил Бельтимор. — А Аврора — матерь её. То, что было прежде. Целое. Пока звезда не пала.

— То есть как это... — Уберик сглотнул. — То есть я живу на осколке? На куске мира, который откололся?

— Стало быть, так.

Уберик посмотрел на небо. Где-то там, за багровыми трещинами, за пеленой, висела Мидра, озаряемая лучами солнца с её обратной стороны. Она – его дом, его мир. И она же кусок того, что когда-то было целым. Он никогда не думал об этом так. Никогда не представлял, что его мир — лишь осколок.

— И всё же, как это возможно?! — возразил Уберик. — Почему на Мидре то никто ничего не знает об э...

Он хотел договорить, но его собственные мысли прервали его: «Забвение!» — вспомнил он.

Ранее Уберик никогда не задумывался, почему тали считали от Забвения. И только сейчас он начал задаваться вопросами.

— Хочешь сказать, мы всё просто забыли?

— Мы не ведать этого, юный расон, — ответил Бельтимор, — Мы только знать, как бывало у нас, а что творилось на Мидре — нам не ведомо.

Уберик поднял голову. Мидра висела в небе. Он не верил всем этим словам, но в глубине души чувствовал, что всё это правда, что все мидраирцы просто забыли свое прошлое. От этого ему стало не по себе, дыхание перехватило, в висках застучало, сердце казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он сделал пару глубоких вдохов, затем ещё. И ещё. И вот наконец ему стало легче.

Бельтимор стоял рядом, переминался с копытца на копытце. И волнуясь, поглядывал на Уберика.

— Я в порядке, — успокаивал юноша старичка, — Продолжай, дедуль.

Старичок ещё какое-то время глядел на Уберика, пытаясь понять, говорит ли он правду.

— На чём это ты закончил, Брэльсимор? — вдруг, объявился Бельтир.

— Вспомянывай, живо вспомянывай! — вернулся тут же алхимик, колошматя себя ладошкой по голове.

— Болезнь, Бельтимор! Боле-езнь! — подсказывал Уберик.

— Ах, да-а-а! — торжествующе произнёс Брэльсимор. — Тогда слушай скорей сюда. Хворь эта, что ходит всюду, забирает души у всего живого. Пропитывала собой всю землю. Зверьё беснуется, гниёт заживо, не поймёшь — то ли живо оно, то ли мертво. Укусы и раны от когтей их смертельны. Не сейчас помрёшь, так от хвори окаянной. Но не зверьё грозит нам более, а души людские пропащие. От души агнидуновой до душ всех расоновых. В само зло они оборачиваются. Но не видно их души пропащей, пока падшими они не становятся.

Уберик слушал. Он смотрел на горнонов. На их огромные, медленные туши. И думал о том, что где-то там, за лесом, ходят такие же — только бывшие люди.

— Как это — падшими?

Бельтимор посмотрел на него. Глаза белесые. Но сейчас в них было что-то древнее и тёмное. Он поднялся на табурет и одернул хламиду.

— Он паршивец и гнилец. Он живѐц, он и мертвец! И души своей пропащей, он все муки испытавший, – чернь дрянная, дух пожравши, овладела душой падшей!

Уберик поёжился. «Опять загадки» — заинтересовался он.

— Так это что же, живые мертвецы получается? Нефыри?

— Живые — не живые, мертвецы — не мертвецы! Падшие они все, иного слова ведь и не подберёшь.

Уберик замер. Ветер гнул траву и пробирал до дрожи. Но он просто стоял.

«Значит, вот от чего они бежали. Не от зверья или войны, а от хвори. От того, что нельзя убить мечом. От того, что приходит с неба и забирает души всех, без разбора»

Он вспомнил Мидру. Свой мир. Где висит алая полоса на горизонте. Где отец ушёл в море. И подумал: а что, если и там такое может случиться?

Хотел спросить ещё что-то. Но не смог. Горло перехватило.

***

Уберик не находил себе места. Вопросы рвались наружу, как пар из котла.

— И всё же я не понимаю, почему ты не можешь наколдовать, чтобы я проснулся?

Дедуля вмиг омрачился и покраснел. Ещё чуть-чуть — и закипел бы. Уберик на всякий случай отодвинулся.

— Колдовательство — это погань окаянная! Колдовствуют колдуны, а Бельтимор кудесником значится!

Вот оно. Опять завело. Уберик вздохнул, но решил не отступать.

— Так ты б хоть объяснил, в чём разница-то?!

Старик замер, будто оглушённый ударом по голове. Потом выпрямился, одёрнул хламиду и заговорил — медленно, с расстановкой, будто читал со свитка, как это делали многие легаторы Программата.

— Колдуны проклятье на себя накликивают, души свои чёрной магией жгут, оттого руки их, зубы их и глаза их чернью поганой оборачиваются. Страстям придаются, и магией кровавишной осквернявливаются — оттого и скверной и чернью она и зовётся. Не можут они магией своей владеть, она сама ими овладенивает. А дела их всегда суть боль, смерть и тяготы душевные.

Уберик сидел не шевелясь, не моргая, и заглядывал старичку в рот. В такие моменты он забывал обо всём: об отце, о странном ознобе, о том, что ещё вчера готов был бежать отсюда. Ему хотелось слушать и слушать.

Старик выдержал паузу, а потом продолжил, уже мягче:

— Мы кудесники — чудотворной магии вестники. Всякое можем мы сотворять.

Он махнул рукой. Воздух вспыхнул зелёным. Уберик напрягся и замер: перед ним, прямо в воздухе, повисла птица. Сказочная, невесомая, с перьями, отливающими изумрудом.

— Можем мы птиц творить иль зверей, а можем и всех детей земли Авроры-Матушки в жизнь приводить. Можем вещи воплощать от простецкой до диковиной, если представливать хорошенечко, во всех деталях её. Можем и мир сотворить, ежели кто поверовает в него, и сил придумливания да жизни самой хватит ему. Вот только цена у дара сего — соки жизненные. Цена всеми платится, и колдуном и кудесником. Жизнь кудесника лишь на время покидает его, а душа колдуна никогда уж прежней не ворачивается.

Уберик перевёл взгляд с птицы на старика. Внутри у него всё похолодело. «Цена? Соки жизненные?» — мысль пронеслась ледяным ветром. Он хотел спросить, что это значит, но в голове завертелся более острый вопрос.

— Как это мир сотворить? Как боги что ли? — наконец выдавил он.

Бельтимор покачал головой, и уголки его рта растянулись в добродушной улыбке.

— Боги творят всё твёрдым и незыблеваемым, как коны свои. Время же магии кудесничей коротко, и верой иных лишь она подкрепляется, — учил Бельтимор. Он шагнул ближе, и птица, взмахнув крыльями, растворилась в воздухе, оставив после себя лишь запах цветов. — Вот ты поверил, что это птица?

Уберик нахмурился. Вопрос застал его врасплох. Птица была — он её видел.

— Да зачем мне верить в то, что я вижу своими двумя?

Бельтимор усмехнулся, и в этой усмешке не было ни толики злорадства. Только терпение, какое бывает у стариков, что давно привыкли объяснять очевидное.

— А вот не поверовал бы — не увидел бы птицу. Так и работает магия чудесная.

Уберик почувствовал, как в груди закипает раздражение. «Загадки! Загадки! Загадки!»

— И всё же я не понимаю! Как не увидел бы, если бы не поверил — это же вздор какой-то!

— Вздор — не вздор, а всякая магия по-своему работает. И чудесная магия на вере лишь и зиждется.

Мысли ворочались. Вера, магия, цена – всё это было больше, чем Уберик мог осмыслить сразу. Перед глазами всё ещё плясали зелёные искры.

***

Уберик смотрел на старика, и в голове всё ещё звучало: «...можем и мир сотворить». «Если может мир — значит, сможет и меня вернуть в тело». Он даже не заметил, как поднялся и шагнул к Бельтимору.

— Дедуль. Раз ты можешь сотворить мир — сотвори что-нибудь, что вернёт меня домой. Помоги проснуться.

Бельтимор покачал рогатой головой.

— Слыхивал ли ты, что я сказывал про магию? Про то, как она творится?

— Да слышал я, слышал, — кивнул Уберик.

— Не достать мне на сдвиг такой ни соков жизненных, ни веры своей в чудо эдакое.

— Как это — не достать?

— А вот так. Коли веры нет, не будет и чуда.

— Так я поверю! — убеждал он. — Ты только скажи. Я буду верить в тебя, в твою магию. Во всё. Ты только попробуй.

Он говорил быстро, горячо, сам не заметил как схватил с полки какую-то вещицу и сжал её до хруста. Он хотел, чтобы старик согласился. И был готов на всё.

Бельтимор посмотрел на него, но молчал.

— Вера — не то же, что хотенье, — сказал он. — На одном хотенье мир не удержишь. Думаешь — захотел, и всё само собой устроится? Как бы не так.

Дедуля встал, подошёл к потухшему очагу и принялся водить руками по воздуху.

— Вера — сила, на коей мир стоит, — сказал он. — Всё, что видишь ты: деревья, звери, огонь! – всё на вере держится.

В этот момент огонь очага зажегся так, будто и не гас вовсе.

— Но ты же кудесник! — Уберик не выдержал. — Я же видел! Видел что ты можешь! Да мне во снах такое даже не снилось! Ты же сам сказал, что мир можешь сотворить! И я верю, что ты можешь, – да у меня даже сомнений в этом нет!

— Вера ведь не в том, когда сомненья отступили. Вера лишь там, где сомненья наступают непрестанно. Они набрасываются на тебя, как хищные звери, но ты всё одно идёшь. Боишься – и всё одно веруешь.

— Тогда поверь и попробуй!

Дедуля зацокал языком. Потом вздохнул.

— Вера за миг не родится. Её взрастить надобно – как деревце. — начал Брэльсимор. — Поливать изо дня в день, не видя, пустило ли семя росток в землю или же погибло давно. А наше семя за пятьдесят шесть талей... — старичок шваркнул носом.

— Каждый день искали, — сказал Бельтир всхлипывая. — Каждый день веровали. Что отыщем. Что спасём. Веровали, что вернётся Отрада наша. Что воспрянет Аврора-Матушка от хвори поганой. А потом... — он замолчал. — Потом перестали мы верить. Но надежда наша не угасала. Искать мы не переставали. Каждый день трудились. Делали всё, что в силах наших. Лечили зверей. Отпаивали цветы. Копались в гнилой земле. Нам остаётся лишь надеяться.

— Где ж взять нам семена веры-то теперь? — закончил Брэльсимор. — Не те мы кудесники, чтобы чудеса великие творить.

Уберик уставился на дедулю и впервые понял – он давно уже не верит, но всё равно делает. Потому что иначе — никак. Потому что если бросить — то всё. Тогда уж точно конец.

Уберик хотел что-то сказать, но осёкся.

Бельтимор тихонько спросил:

— Вот ты ведаешь, что спишь. Видишь нас во сне своём. А веруешь ли ты, что мы не только лишь сон твой?

Уберик на мгновение перестал дышать.

Он хотел сказать «да». Хотел сказать «верю». Но слова застряли в горле. Потому что не верил. Он знал, что спит. Думал, что всё это может быть лишь сном. И где-то в глубине души всё ещё ждал, что вот-вот проснётся. А этого всего на самом деле не существует.

Бельтимор видел это. По глазам видел.

— Вот то-то и оно, — сказал он, тяжело вздохнув. — Чтобы уверовать, надо научиваться видеть всё настоящим. Вера без видения слепа. Самообман это и ложь. А ложь ни-ког-да добром не оборачивается.

Уберик хотел возразить. Но не мог. Потому что где-то в самой глубине — там, где прячутся самые честные мысли, — он знал, что Бельтимор прав.

Он не верил. Он просто хотел вернуться.

— Но тогда как мне поверить? — спросил он наконец. Голос был хриплый.

— Учиться видеть всё таким, какое оно есть, — ответил Бельтимор. — Настоящим. Не сном и не бредом. Не выдумкой своею. Настоящим! — повторил он важно. — Тогда, может, и получится поверовать.

Уберик хотел что-то сказать, но нужные слова никак не находились.

Старичок отвернулся. Подошёл к окну. Посмотрел на небо. Быстро пробежал через всю лачугу. Схватил свою металлическую безделицу. Одним щелчком открыл её, и лицо его омрачилось.

— Чертовщина приближается. — сказал он явно взволновано.

Уберик поднял голову. И только теперь увидел — за окном, над лесом, небо вспарывали багровые трещины.

— Чертовщина? Это ты про бурю эту? Неужели это происходит тут каждый день?

— Стыки то? Да-а... — протянул дедуля, — Каждый день от самого Падения.

— Я заметил, что она доходит лишь до леса. Но почему ты не выходишь из лачуги в это время?

Уберик знал, что до них буря не дойдёт. Он уже видел, докуда она доползает. Лес Хивор был ей рубежом. Каждый день дедуля поглядывал на свою побрякушку со стрелками, словно точно знал, когда надо переждать бурю в лачуге.

— Боимся мы выходить туда. — старичок отвёл глаза. — Воздух отравный в час чертовщины сей, голову морочит, помыслы дурные да мрачные наступают тут же. Каждый вдох тяжелее прежнего, и оказываться может последним.

— Да ну брось. Ну да, тучи и молнии не простые, выглядят и правда зловеще. Но это же просто буря, так что ж с того, воздух то отравлен будет?

Юноша выбежал из лачуги и глянул на небо. Дедуля хотел преградить ему путь, но не успел.

На горизонте бушевала багровая буря. Алая зарница затянула всё небо, словно трещинки на глиняном блюдце. Буря приближалась.

Багровые тучи и изогнутые, будто раскалённые до красна, молнии выглядели угрожающе. Уберик понимал это. И всё равно отказывался верить, что в такие бури льётся щипучий дождь, который разъедает кожу. Что воздух становится тяжёлым и не лезет в грудь. Что один вдох может стать последним.

Он стоял и нарочно вдыхал воздух.

Первый вдох дался легко. Второй — тяжелее. А на третьем Уберик почувствовал, будто в грудь налили свинца. Воздух стал густым. Гуще, чем вода. Он лез в горло, распирал рёбра, давил на лёгкие. Уберик попытался вдохнуть глубже — и не смог. Воздух не шёл. Он просто стоял в горле и не двигался дальше.

Трещины расползались по всему небу. Алые. Горячие. И, казалось, знакомые. Он видел что-то подобное — на южном горизонте, в Борке. Ту самую алую полосу, к которой все дарийцы привыкли с детства. И невольно подумал об отце.

Отец сейчас в море. И там, в море, тоже бывают штормы. Настоящие. Такие, что топят корабли.

«А зачем мне вообще возвращаться? — пронеслось в голове. — Отец всё равно не вернётся. Море его забрало. Как и мать. Оно забирает всех. Отца больше нет. Я один. Так зачем? Может, лучше не просыпаться?»

Уберик мотнул головой. Отогнал. Но мысли не отступали. Липли как грязь.

«Бельтимор врёт. Никакой Фандоры нет. Мидры нет. Солнце? Ха-ха! Я что на это повёлся? Ничего этого нет. Это всё лишь мой бред. И смысла возвращаться нет. Ни в чём больше нет смысла.»

Он зажмурился и стиснул зубы. Сжал виски ладонями. Сдавил до боли, до искр. Не помогало. Мысли не отступали.

Открыв глаза, посмотрел на небо. На багровые трещины. Хотел вдохнуть — и не смог. Горло сжало, воздух не шёл. Тогда он просто перестал дышать. Задержал дыхание. И мысли начали отступать. Медленно, нехотя. Как будто им тоже нужен был воздух.

Небо трещало по швам. Он смотрел и думал: если он останется здесь, если не найдёт способ вернуться — отец может погибнуть, а он даже не узнает об этом. Потому что будет спать. Потому что будет в этом сне.

«Нет! Мне надо домой!» — прорезалось в его голове.

Он обернулся и осмотрел на Бельтимора. Старик стоял в дверях и даже не думал выходить наружу. Он держал в руках свой бронзовый хронометр — побрякушку со стрелками. Глянул на небо, на стрелки, потом на Уберика. Затем снова на небо.

— Пора, мальчонка. Пора в лачугу. Чертовщина разум поглотит. Скорее, ско...

— Бельтимор, — перебил Уберик. Голос был тихий, но твёрдый, — Скажи мне.

Старичок вопросительно вскинул бровь.

Уберик посмотрел дедуле прямо в глаза.

— Я могу стать кудесником? Как ты? — с надеждой спросил он, — Мне уж точно хватит веры!

Бельтимор замотал рогами.

— Я должен, понимаешь! Пока я тут, пока я сплю, весь мой мир, там на Мидре – рушится! Помоги, дедуль! — умолял Уберик, — Научи меня видеть!

Глава 21: Собь

Бельтимор стоял на пороге и смотрел вдаль. Вокруг лачуги росла рощица — редкие деревья с облетевшей листвой, и листья шелестя на ветру падали один за другим. Уберик, явно довольный собой, вышел следом, ступил на траву и с восхищением оглядел себя — одежда на нём была новая. Рубаха, штаны, плащ и сапоги сидели ладно, будто сшитые по мерке, и ткань была тёплой, словно её только что сняли с верстака. Всё это Бельтимор сварганил ещё до того, как мальчишка открыл глаза — взял и сделал из ничего.

— Так куда мы? — спросил Уберик, оглядываясь по сторонам.

— На поиски ответов, расонский мальчонка, — старичок всматривался в даль, почёсывая бородку.

Уберик подошёл ближе и задумчиво посмотрел на свои руки. Он привык идти не с пустыми руками — с посохом, с ножом, а то и просто с палкой, на которую можно опереться, и без этого чувствовал себя голым.

— Дедуль.

Старик не ответил, и Уберик выждал, а потом окликнул его ещё раз.

— Дедуль...

— А! Что! Тьма! Где? — Бельтимор встрепенулся, глаза округлились, руки вскинулись к груди, ища то, чего не было.

Уберик отскочил на пару шагов и покосился на него. Придя в чувства, старичок уловил на себе его взгляд и вопросительно уставился.

— Ты скажи... как без посоха-то идти? Я так не привык, без него как-то не так всё.

Бельтимор смерил его взглядом — посмотрел на пустые руки, потом на него самого, снова на руки, — и губы его медленно растянулись в улыбке, а взгляд переменился, будто только сейчас он вспомнил, что Уберик пришёл сюда ни с чем.

Дедуля прошёл мимо него к дальнему углу, где за полками, у самой стены, стояла длинная палка. Уберик раньше её не замечал — та была тёмная, почти чёрная, и сливалась со стеной. Бельтимор взял её, вернулся и вытянул руки, разжав ладони. Деревяшка лежала на них, и старик смотрел на Уберика, будто спрашивал: как тебе такой?

Та оказалась лёгкой и короткой для юноши, лишь по грудь. На конце её была вырезана воронья лапа с четырьмя когтями, загнутыми внутрь.

Брови Уберика сдвинулись в недоумении.

— Эт-то посох? Он же мне мал.

— Мы не глупцы, мальчонка, — обиженно буркнул Бельтимор и проскочил к дереву, что росло прямо у порога. Приставил палку к стволу, поднял руки, и в воздухе вспыхнуло мягкое зелёное свечение, тёплое, как дыхание. Дерево задрожало, кора пошла трещинами, и Уберик увидел, как древесина тянется к деревяшке, обвивает её и врастает. Та удлинялась медленно, сантиметр за сантиметром, пока не стала Уберику по плечо — в самую пору.

Бельтимор опустил руки, свечение погасло, и он протянул вещь Уберику.

Уберик жадно выхватил её, повертел в руках, провёл пальцем по стволу. Чёрное дерево, гладкое и тёплое, будто его только что держали над огнём, а на конце — воронья лапа.

— Чей он? — спросил Уберик.

Бельтимор не ответил сразу. Он смотрел на воронью лапу, будто вспоминал что-то, и молчал так долго, что Уберик уже решил, что ответа не будет. Потом сказал:

— Агнидуна одного. Величавного кудесника.

— Почему он чёрный?

— Потерял он свой цвет древесный. Не успевал кудесник передать знания ученику. Помер он, а тот и почернел тут же.

— Почему же не успел? — Уберик поднял глаза.

Бельтимор посмотрел на него, потом на посох в его руках.

— Не нашёл он того, кто внямливал бы словам его. Ученик ведь нужен особый.

— Особый? Как это?

— С собью кудесничьей, — с чувством врождённым, — сказал старик. — С тем, что внутри сидит и магию чуйкает. У всех ведь своя собь. У тебя, у меня, у зверя любого. Но не все знают. Не все понимают. Не все ей овладенивают.

Уберик нахмурился.

— То есть оно у всех, но не все могут?

— Именно так, мальчонка, — Бельтимор подошёл ближе. — Вот смотри. Ты дышишь?

— Ну дышу...

— А всякий ли раз ты думаешь об этом?

— Да кто ж думает о том, что он дышит?

— Вот так и с собью. В каждом она от рождения. Но пока не почувствовал её — спит она. А кто-то рождается и сразу чуйкает. С самого отрочества тянется ко всему тайному. И вот без тяги уже никуда. Без неё хоть жизнь учись — всё впустую да бестолку.

Уберик рассматривая посох бывшего хозяина, сжал его крепче. Чёрное дерево, будто живое отозвалось теплом.

— А агнидуны? — спросил он. — Они все такие?

— А как же, — кивнул Бельтимор. — Все агнидуны с собью — все особенные. Вот только не все из них в той же мере способные.

Он помолчал, а потом добавил тише:

— Вот и кудесник этот. С ранних лет испытывал собь свою и магию. Но ученика так и не обрёл. Ни среди своих, ни среди чужих. А без ученика — знание мёртвое, уходит в землю. Остался лишь посох.

Уберик посмотрел на воронью лапу. Когти, загнутые внутрь, пустые.

— А я? — спросил он. — Я чувствую?

Бельтимор вздыбил брови.

— Не ведаем об этом мы, расонский мальчонка. Ты не агнидун, а с Мидры ведь. У вас там всё иначе может бывать. Может чуйкаешь, а может и нет. Но тяги твоей к магии тебе уж точно не занимать. По глазам видим мы надежду твою, что не окажется сие лишь сном.

— Надежда? Этого мало.

— Мало, — согласился старик. — Но величавное всегда вырастает из малого. И порой надежда – то единствовенное, на что можем твёрдо опереться мы.

Уберик хотел спросить ещё: почему именно лапа, почему именно ворон, и что это значит. Но Бельтимор уже исчез, оставив после себя зеленоватую дымку, и в то же мгновение объявился в двадцати шагах впереди. Семенил копытцами в сторону леса и взмахивая руками, рисовал в воздухе узоры, из которых вылетали настоящие бабочки — таких красивых Уберик ещё не видел, оттого и застыл в изумлении. Одна из бабочек подлетела слишком близко и уселась на коготь посоха. Он схватил её за крыло, но она тут же рассыпалась в воздухе зеленой светящейся пылью.

Уберик ещё раз посмотрел в сторону дедули, вздохнул, взял посох и пошёл следом.

Воздух холодный и влажный слегка пощипывал нос. Пахло гнилью, землёй после дождя, мхом и чем-то древним, что было здесь до хвори — до Падения. Где-то далеко, за стеной мёртвых деревьев, прокричала птица и тут же замолчала.

Уберик поднял голову. Мидра висела в небе, и по краю, там, где она уходила в невидимое, пробивался тонкий золотой свет — лучи солнца. Они окаймляли её, как ореол. Он смотрел на этот свет и чувствовал, как что-то в груди сжимается. Там, за этой громадиной, было солнце — тёплое и живое. А здесь — лишь тень и серость умирающего мира.

Они шли по траве, мокрой и холодной от росы. Между мёртвыми стволами рощи пробивалась редкая зелень — бледная, слабая, но всё ещё живая, и она цеплялась за землю, не желая умирать. Ветер шелестел в ветвях, сухой и шершавый, будто деревья перешёптывались между собой. Отчего Уберику казалось, что они пытаются ему что-то сказать.

Он подумал об отце. О том, как остался один, как упал в бездну и очутился здесь — в мире, где магия существует не только в сагах и рассказах Ислы. Где в небесах парит целый мир — его мир. И где алые грозы каждую ночь сверкают на горизонте. Где старик с рогами варит зелья и творит немыслимые вещи одним лишь взмахом рук. Он никогда в это не верил, даже когда мечтал об этом. Даже когда искал магию. Хотел верить, но не мог. А теперь он здесь, и всё равно не верил до конца. Будто это сон. Будто он вот-вот проснётся. В своей хижине, на своей лежанке, и всё будет как раньше.

Он подумал о Настале. О том, что праздник, наверное, уже кончился. Или ещё идёт — он не знал наверняка, время текло странно. Подумал о Кирсе. О том, что тот теперь Лазар. Получил имя, знак и пять камней. А сам он всё ещё безымянный. Всё ещё олень. Если он вернётся — что он скажет? Кто ему поверит?

— Дедуль, — сказал Уберик. — А что там, по другую сторону Мидры? Там, где светит солнце?

Бельтимор остановился, обернулся и посмотрел на Уберика так, как прежде не смотрел. И тут же перевёл взгляд на Мидру — на её золотой ореол, на свет, что пробивался из-за края.

— Сандора, — сказал он. — Так назвали ту сторону, где светит солнце те, кому однажды помог наш народ. Там, может, ещё живут люди. Аль может, и нет. Мы не ведаем о том.

— А эта сторона?

— А эта — Пандора. Здесь лишь тьма, хворь и кругом одна лишь смерть.

— Сандора, — повторил Уберик. Слово было тёплое, как огонь домашнего очага. Как что-то, чего он никогда не видел, но уже любил. — А туда можно попасть?

Бельтимор нервно затеребил бородку, обдумывая, что сказать. Потом покачал головой.

— Не знаем, мальчонка. Никто не знает. Может, можно, а может, и нет. Может, там давно никого, а хворь там и того хуже.

Он отвернулся и пошёл дальше. Уберик спохватился и поспешил за ним

Бельтимор заговорил, не оборачиваясь. Голос звучал ровно и уверенно, будто объяснял что-то, что Уберик должен был знать с самого начала.

— В лачуге ответов нет. Мы искали. Пятьдесят шесть талей искали. Но есть место, где могут быть.

— Какое место? — Уберик догнал его, пошёл рядом. Сумка старика била по бедру, ремни впивались в плечо. Но он не жаловался.

— Хижина Амгора.

Уберик нахмурился. Имя он уже слышал — вчера или позавчера, он не помнил точно, но запомнил. Амгор. Вождь, который ушёл первым и увёл за собой агнидунов.

— У него была самая большая библиотека из всех, что сохранивались, — продолжал Бельтимор. — Он собирал всё: свитки, книги, записи. Всё, что мог найти. Если где-то и есть ответ — то только там.

Уберик кивнул. Это был шанс — первый настоящий шанс. Не сидеть в лачуге и не слушать про веру, а делать. Идти и искать.

— Тогда идём же скорее, — сказал он.

— Не спеши. Дорога туда не близкая. И не безопасная.

Уберик махнул рукой — небрежно, как отгонял муху.

— Да что там может быть опасного? Буря до леса лишь доходит. Звери, деревья — я вырос в лесу, там тварей разных не счесть, а тут вокруг куда ни глянь — ни души.

Бельтимор смотрел на него так, как смотрят на детей, которые хвастаются, что не боятся темноты.

— Ты не слышал, что я сказал, — проговорил он. — Хижина Амгора стоит в самой гуще леса Хивор. Там, где хворь легла на землю, там, где воздух не такой, как здесь. Там, где ходят те, кто раньше был живым.

Уберик замер, и улыбка сползла с его лица.

— Падшие?

— Падшие, — кивнул Бельтимор. — Место гиблое. Давно мы там не были. Но мы не шутим, мальчонка: зазеваться вздумкиваешь — и приходится тебе оставаться там навсегда.

Уберик сделал глубокий вдох, вспоминая вчерашний разговор про хворь, про то, как она забирает души. Про то, что нельзя убить мечом. И теперь туда им надо идти. Где-то глубоко сидело: это сон, всё это сон. Если что-то и случится — он просто проснётся, и всё будет как раньше. Но под ложечкой всё же сосало, тихо и противно, словно что-то не так. Словно там, впереди, их ждёт что-то, к чему он не готов.

Он кивнул, стараясь выглядеть серьёзным.

— Понял. Осторожно. Не лезть. Слушаться тебя.

Дорога уводила их вниз с холма. Позади осталась рощица — редкие деревья с облетевшей листвой, что росли вокруг лачуги.

Впереди открылись поля. Трава стояла высокая и вялая, будто её долго морили без воды, а после ещё и прижгли морозом. Меж травы пробивались цветы с бурыми краями, и от них шёл сладковатый запах тлена. В воздухе висела пыльца — густая, серая, она металась, не в силах осесть, как мечется пепел над пожарищем. Уберик вдохнул и закашлялся. Пыльца оседала на языке, и во рту оставался привкус гари и железа.

Бельтимор шёл впереди, не оглядываясь. Его копытца оставляли в пыли следы, и ветер заносил их серой мукой.

Уберик не умел долго молчать, но сейчас молчал — что-то в походке старика заставляло ждать. Они миновали поле, вышли на тропу, что вилась между холмами, и только тогда Уберик не выдержал.

— Дедуль.

Бельтимор не сбавил шагу.

— М-м?

— Почему ты остался? Почему не пошёл с остальными?

Они прошли ещё немного, прежде чем старик ответил.

— Не могли мы уйти — тут наш дом.

— Почему? — Уберик догнал его и пошёл рядом. — Дом – это же не то, за что надо держаться, когда всё вокруг умирает… — он запнулся на последнем слове, прикусив язык. — Можно ведь уйти, переждать, вернуться потом, когда всё кончится.

Бельтимор остановился, обернулся и посмотрел на него так, что Уберик невольно отступил на полшага.

— А ежели этому не будет конца? — спросил старик. — Что тогда? Ждать всю жизнь? Пятьдесят шесть талей ждать, пока там, за перевалами, что-то решится? Мы так не могли. Мы хотели спасать наш дом! Пока он ещё был нашим.

Уберик не нашёл что ответить. Ветер швырнул в лицо горсть пыли, и он зажмурился. И пока тёр глаза, Бельтимор успел отойти на десяток шагов.

Они спустились в низину. Среди вялой травы стояли жилища — низкие, с провалившимися крышами, вросшие в землю по самые ставни. Двери были распахнуты, и внутри чернела пустота. Уберик не сдержал любопытства и заглянул в одну. Сквозь дыры в крыше виднелось серое небо. Внутри — сломанный стол, опрокинутая скамья, паутина в углах, тяжёлая, как сеть. И тишина, густая, как в могиле.

За спиной послышалось тихое сопение. Он оглянулся. Сзади стоял дедуля. Взгляд его был полон тоски, словно эта хижина была ему очень знакомой. Он молча покачивал головой и едва слышным шёпотом что-то причитал.

— А где остальные? — спросил Уберик. — Кланы. Куда они ушли?

Бельтимор заговорил не сразу. Голос его звучал так, будто говорил он не о живых, а о мёртвых.

— Они ушли на запад, через перевал Хорнгрот, а оттуда должны были пойти к свету — в земли Сандоры.

Уберик сглотнул.

— И что с ними стало?

Бельтимор покачал головой.

— Может, дошли, нашли землю. Может, там сейчас живятся их внуки. А может, сгинули все. В перевалах, в снегу, от хвори и голода. Мы можем лишь надежду лелеять. Вот только что нам надежда, когда за пятьдесят шесть талей, с последней вести о них — ни одной не получили мы весточки.

Он замолчал. Уберик тоже притих. Вопросов у него больше не было.

К полудню они начали подниматься на другой холм. Трава становилась реже, под ногами всё чаще попадались камни. Ветер здесь нарастал и протяжно выл, как в степи. С каждым шагом дышать становилось труднее — воздух густел, наливался чем-то тяжёлым, и в груди начинало саднить.

Они поднялись на вершину. И Уберик остановился.

Внизу, за холмом, лежала низина. Болота. Они угадывались сквозь смог — тёмное пространство, затянутое серой пеленой, из которой то тут, то там торчали чёрные стволы.

Бельтимор остановился рядом. Поднял руку и указал вдаль.

— Вот. — Голос его стал глуше. — Хивор.

За болотами, на горизонте, стеной стоял лес. Отсюда было видно, как он шевелится. Ветра не было, но деревья двигались, медленно и бесшумно, и от этого волосы на руках Уберика сделались как иглы. Кора на стволах чернела пятнами, будто её жгло изнутри. Ветви торчали голые и обломанные, и на них не осталось ничего, кроме редких чёрных комьев — то ли остатков листвы, то ли наростов, что выросли уже после смерти. А туман между деревьями был таким густым, что не пропускал даже намёка на свет.

Уберик смотрел на лес, и по спине у него полз холод.

— Н-нам… т-туда? — голос подло дрожал.

Бельтимор кивнул.

— Хижина Амгора в самой чаще, за болотами. Если идти быстро — успеем до чертовщины.

Уберик посмотрел на туман, потом на старика.

— А если не быстро?

Бельтимор уже спускался к болотам. Уберик ещё мгновение глядел, как старик ловко перепрыгивает с камня на камень, то и дело стукая копытцами, постоял немного и двинулся следом.

С каждым шагом воздух становился тяжелее, и скоро Уберик почувствовал, что дышать трудно — грудь сдавило, будто на неё легла невидимая рука. Внизу, у подножия холма, земля сделалась мягкой и вязкой, и ноги начали утопать: сначала по щиколотку, потом глубже.

Жижа была чёрная, густая, тускло отсвечивала, как дёготь. Из этой черноты торчали кочки, а на них — мёртвые стволы, кривые, будто их когда-то пригнули к земле и оставили так. Из-под сапог сочилось что-то чёрное и густое, оно не впитывалось обратно, а растекалось тёмными лужами, и холод поднимался от ступней к коленям.

Болота встретили их тишиной — такой, что Уберик слышал, как чавкает жижа под ногами и как тяжело дышит старик. Он шагнул и провалился по колено. Жижа была чёрной и густой, она не пропускала свет, а вбирала его.

— Мерзь какая! — выругался Уберик, выдирая ногу из грязи — Да чтоб тебя! — Рванул он сильнее и схватился за мёртвый ствол, что торчал из жижи. Тот оказался скользким и холодным, но он всё же удержал его в руках, и, выдернув ногу двинулся дальше, стараясь не отставать от старика.

Бельтимор шёл ровно, не оборачиваясь и не замедляя шага. Копытца его чавкали громче, но он не проваливался — выбирал места, где кочки стояли плотнее, и ступал туда, не глядя под ноги. Уберик старался идти следом, но кочки под его весом тут же проваливались, и скоро он снова увяз, теперь по бедро.

— Дедуль, погоди! — крикнул он, но голос утонул в тумане.

Старик не обернулся. Он исчез в белой мгле, будто его и не было. Уберик дёрнулся. Жижа держала крепко. Он рванул ногу, потом другую, но чернота только плотнее облепила сапоги. И вдруг он почувствовал, как что-то холодное и живое поползло вверх по голени, поднимаясь к колену. Он опустил глаза. Чёрная жижа, вязкая, как смола, тянулась по его ноге, обвивала её, будто хотела добраться до самого бедра.

— Ты что делаешь?! — заорал Уберик и задёргался. — А ну пусти! Пусти, я сказал!

Уберик рванулся, но было поздно — чернота держала крепко, и с каждым его движением она поднималась всё выше.

— Бздна-а драконья! — рявкнул он. Вязкая жижа подступала всё ближе, и уже тянулась к по рёбрам — Ээм… что за… Бель… Бельтимо-ор! — в ужасе заорал он.

И тут в тумане вспыхнуло. Маленькое солнце, не больше яблока, зажглось прямо над его ногой. Тёплое, живое, оно ударило светом в черноту, и та вздрогнула. Жижа на ноге задёргалась, будто от боли, и начала отступать, сползать вниз, прятаться обратно в лужу. Уберик почувствовал, как хватка ослабла. Он рванул ногу и выдернул её из черноты.

Бельтимор стоял в двух шагах. Солнышко висело над его ладонью. Он смотрел как отступает чернота и молчал.

— Ты чего не помог сразу?! — рявкнул Уберик, поднимаясь.

Старик хотел ответить, но вместо слов зашёлся кашлем. Глухим, надрывным — таким, что копытца его дрогнули, и он схватился за грудь свободной рукой. Солнце над ладонью мигнуло и погасло.

— Дедуль?

Бельтимор отмахнулся. Откашлялся, вытер рот рукавом, и только тогда выдавил:

— Мы проверяли…

Но Уберик уже не слушая, округлёнными глазами уставился на сапог. Голенище дымилось, кожа почернела, а по ней всё ещё ползли тонкие чёрные нити. Они двигались сами, тянулись вверх, к колену, но слабели и опадали, как отрезанные. Уберик дёрнул ногой, стряхивая их. Нити упали в жижу и растворились.

— Оно живое, — голос Уберика сорвался. — Дедуль, оно живое. Оно ползло по мне!

Он посмотрел на болото. Жижа снова стояла неподвижно, тускло отсвечивая. Поверхность была гладкой, и ни одна рябинка её не тревожила.

— Тьфу, мерзь поганая! — Уберик сплюнул в жижу. Плевок упал на поверхность и мгновенно впитался, будто его и не было.

— Не хотели мы, чтобы ты думал, будто болото — это просто грязь, — договорил старик. Голос его был хриплый, и сам он стоял согнувшись, будто солнце и впрямь вытянуло из него что-то важное.

— Да я и не думал… — Уберик сглотнул. — Я вообще ничего не думал.

Бельтимор хмыкнул, выпрямился, тяжело вздохнул и потёр грудь.

— Идём. Не отставай. Тут легко остаться.

Уберик ещё раз посмотрел на сапог. От голенища всё ещё вились струйки дыма, тонкие, как от тлеющей тряпки. Он перевёл дыхание и поднял голову, но туман стоял такой плотный, что дальше вытянутой руки ничего не было видно. Рядом темнело полусгнившее дерево, кривое и низкое. Он подошёл, вскарабкался на него и выглянул поверх мглы.

Отсюда болото открывалось целиком. Всё застилала пелена, и всё же сквозь неё виднелись чёрные лужи. Они лежали повсюду, большие и малые, и пузырились, будто под ними что-то дышало. От поверхности поднимался пар, и лужи медленно перетекали одна в другую, как живые.

— Елда-а-а! — выдохнул Уберик.

Чуть поодаль мелькала спина Бельтимора. Старик шёл уверенно, не сбавляя шага, будто дорога ему была знакома. Уберик спрыгнул с дерева, но сапог поскользнулся на капле чёрной смолы, и он подвернул лодыжку. Боль прострелила до колена.

— Бзднец! — выругался он. — Этого мне ещё не хватало!

Уберик поспешил за стариком, хромая и ругаясь сквозь зубы, и старался не думать о том, что было бы, если бы тот не подоспел вовремя.

Он не видел ничего, кроме спины старика впереди. Бельтимор то появлялся, то исчезал в белой мгле, и он шёл за ним, как за нитью, что связывала его с миром.

Шагнул, нащупал твёрдое, потом провалился снова и выругался.

— Не шуми, — сказал Бельтимор из тумана. Голос его был глухой.

Уберик хотел спросить почему, но не успел. Слева, в тумане, что-то шевельнулось. Он повернул голову, но не увидел ничего, кроме белой мглы, и всё же чувство осталось — будто кто-то смотрит. И будто этот кто-то — само болото.

— Дедуль, — прошептал он. — Там кто-то есть.

— Тшш! Не оглядывайся.

Уберик не оглянулся, но спина у него похолодела. Он ускорил шаг и почти уткнулся в спину Бельтимора.

— Почти пришли, — сказал старик.

Туман стал плотнее. Он больше не стелился по земле, а висел стеной, густой и душный, как будто по лесу только что прошёл пожар. Уберик закашлялся — дым пах землёй и старым деревом, и от этого запаха кружилась голова.

Земля под ногами начала подниматься. Сначала незаметно, потом круче, и скоро они уже карабкались по склону, хватаясь за корни и камни. Жижа отступала, а мгла тянулась следом, цеплялась за плечи, будто болото не хотело их отпускать.

Они поднялись на возвышенность. Здесь мгла слилась с тьмой, что стояла впереди, и границы между ними Уберик уже не видел.

Он остановился и поднял голову. Лес начинался сразу, без опушки и подлеска. Нога ступила на голую землю, чёрную и плотную, будто утрамбованную. Впереди поднимались стволы. Огромные, они уходили вверх и вырастали прямо из мглы, теряясь в ней, и не было видно ни крон, ни ветвей. Только чёрные кривые колонны. Кора на них потрескалась и вздулась. Между стволами стояла тьма, густая, как смоль, и от неё тянуло холодом, как из открытой могилы.

Уберик посмотрел под ноги. Земля здесь была устлана чем-то чёрным — то ли листвой, то ли гнилью, то ли остатками того, что когда-то было живым.

Тишина стояла такая, что Уберик слышал собственное сердце, и его не покидало чувство, будто рядом кто-то дышал — медленно и тяжело. Деревья шевелились. Уберик смотрел на них и не сразу понял, что не так: ветра не было, ветки не качались, но они точно двигались, вместе со стволами, медленно, без треска и скрипа, будто тянулись к нему.

Уберик отступил на шаг, и колено уткнулось во что-то мягкое. Он опустил глаза. Мёртвый ствол, кривой и чёрный, с обломанными ветвями, лежал поперёк тропы.

— Дедуль… — он огляделся по сторонам.

Бельтимор уже шагал вперёд, и его маленькая фигура стала расплываться во мгле, будто лес проглотил его. Уберик глядел, как старик уходит, ещё некоторое время переминался с ноги на ногу, и потом рванул почти бегом следом за ним.