Тени прошлого

Глава 1. Дождливое утро

Минск, август 1997 г.

Телефонный звонок застал меня за завтраком. У меня одного на всём этаже в комнате был телефон, чем иногда пользовались соседи, просившие позвонить. Я выключил телевизор – разговор наверняка предстоял серьёзный. Кто бы ещё стал звонить с утра?

– Не спишь, Малыш? – послышался в трубке голос Палыча.

– Нет, товарищ полковник. Пью кофе, кушаю бутерброд. Мне всё бросить и поторопиться?

– Ну сильно торопиться не стоит – позавтракай. Это мне, старому, дома не сидится. Но и не задерживайся. Появится у нас, похоже, работёнка интересная.

Спрашивать, что за дело, по телефону нет смысла. Однако, если у видавшего виды Палыча оно вызывает интерес, дело и впрямь может оказаться грандиозным.

– Мне, может, новости включить?

– Не фантазируй! – рассмеялся Палыч. – Ничего публичного, к счастью! Во всяком случае пока. Ты давай-ка подъезжай часикам к десяти.

В трубке зазвучали гудки. Я глянул на часы – времени в общем-то хватало. С открытием станции метро на площади Притыцкого, именуемой теперь по имени станции Пушкинской, дорога до работы стала занимать значительно меньше времени.

Я подошёл к окну, откуда смотрело на меня серое пасмурное утро. На проспекте было пустынно, лишь изредка проскакивали редкие машины. Город только просыпался, медленно и неохотно. Москва, конечно, в такое время уже кишит людьми. Воспоминание о Москве оставило какой-то неприятный осадок. Уж слишком она оказалась неприветливой и гнетущей в последний раз – затаившаяся, озлобленная, стреляющая по ночам.

Подул ветер – на стекле появилось несколько капель, а по подоконнику глухо стукнуло. Ещё и дождь моросит! Я отхлебнул глоток дрянного растворимого кофе и принялся застёгивать рубашку. Время есть, но нужно поторапливаться. Не люблю опаздывать, хотя частенько этим грешу. Я допил кофе, набросил пиджак, повязал галстук и поспешил вниз.

По всему было видно, что осень не просто на пороге, а уже пришла, но ещё мнётся в дверях. Пожухлые листья на деревьях, каштаны под ногами, серое свинцовое небо над головой. Нет, тёплые дни ещё будут, но лето с его манящими сумерками, беззаботными ночами и тёплым утром подошло к концу. Я зашагал в сторону метро. Этот район не пользовался у минчан почётом, хоть и был далеко не худшим. Здесь во всём чувствовалась оборванная эпоха: недостроенные корпуса завода, неустроенная инфраструктура, да даже метро, строительство которого затянулось на годы.

Я подошёл к площади и начал спускаться в переход. В нос ударил запах креозота – станция молодая, тут этот присущий подземке запах был наиболее ощутим. На станции во всём было видно, что сдана она была на скорую руку: из отделанных гранитом колонн торчали концы швеллера, на которые предполагалось установить светильники, гранитные плиты были из ряда вон плохо подогнаны друг к другу, что-то не доделано, что-то не докрашено. Я задумался. А ведь по сути это последняя станция, спроектированная и заложенная большой страной. Станция-полуфабрикат, доставшаяся в наследство, как и всё остальное. А что дальше? Как будет развиваться метрополитен? И будет ли развиваться вообще, или так и останется веткой, связывающей привилегированные районы города?

Я вышел на Купаловской и пошёл сквозь Александровский сквер мимо национального театра. Не было никакого смысла переходить на первую линию, проезжать одну станцию, а потом возвращаться назад – только иллюзия быстроты. Дождь и не думал прекращаться – капал мелко и надоедливо – пришлось снова раскрыть зонт. На Ленина было также безлюдно, хотя обычно в это время народ уже снуёт здесь по своим делам. Кто мог, предпочёл остаться дома и не высовываться в холодное и сырое, практически осеннее утро.

К зданию с колоннами я подошёл без пяти. Дежурный бегло, не всматриваясь, глянул на пропуск и поспешил снова уставиться в книгу. А я по широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой, направился вверх.

Палыча в кабинете не было. На столе стояла чашка с холодным чаем и вазочка с остатками печенья. Значит, Палыч приехал очень рано и явно не завтракал. А может быть, и не уезжал с вечера. Отодвинув занавеску, я снял с подоконника потускневший от времени алюминиевый электрочайник, налил в него воды из кувшина и включил.

– Хозяйничаешь в чужом кабинете! – Палыч умел появляться беззвучно. Пиджак у него был влажный – значит, пришёл он с улицы.

– Чаёк грею, – провокационно ответил я, – а то уж больно промозгло.

– Это да! – Палыч подошёл к столу, кинул на него папку и пачку сушек. – Давай почаёвничаем! А заодно и поработаем. Садись!

Я придвинул стул.

– Тут ночью барыгу одного пристрелили во дворах.

– Эка невидаль! – съехидничал я, прекрасно понимая, что о мелочах старый полковник не говорил бы.

– Да хрен с ним самим! – Палыч достал из папки несколько мятых листов бумаги. – Интересно, что у него в дипломате нашли!

Я начал всматриваться в текст. Это был какой-то договор – точнее заготовка, без подписей и печатей.

– Это контракт с одной канадской фирмой на поставку нашей сельхозтехники.

– Ну и? – не понимал я. – Внешторга давно нет – торгуют с кем угодно. Посредническая деятельность.

– Я узнавал: у завода-изготовителя был контракт с этой фирмой, а потом заказчик его расторг. А тут фирма-однодневка (а я уже в этом не сомневаюсь) заключает с этим же заказчиком договор. И смотри: цена-то в разы ниже! У нас голозадые колхозы на субсидиях трактора по таким ценам не получают! Усекаешь, в чём детектив?

Теперь и для меня картина сложилась.

– Да всё ясно! Трактора ворованные – причём, видимо, с завода.

– Молодец! Пятёрка!

В этот момент закипел чайник. Я поднялся, выдернул его из розетки и принялся заваривать чай.

– Только нам до того какое дело? Уголовщина в чистом виде! Пусть менты этим и занимаются.

Палыч нахмурился:

– Надо оно этим бездельникам! Они с песней всё на нас спихнут! И я не понимаю: ты, что ли, хочешь вместо этого змагаров пасти? Меня это как-то задолбало!

В словах старика был, конечно, здравый смысл, но сразу сдаваться так не хотелось!

– А наше ли это дело? Вопрос чисто хозяйственный. Целесообразно ли наши органы к этому привлекать? Сейчас ведь всё – коммерция!

– Ну не скажи! Как раз с коммерческой точки зрения это целесообразно! Собственник и учредитель завода – государство. А собственнику не выгодно, чтобы у него воровали. Опять же, доход государства – это и наша с тобой зарплата!

Я улыбнулся:

– Да, зарплата у нас будь здоров!

– Ну так, глядишь, прикроем лавочку – больше будет! – абсолютно серьёзно отрезал Палыч.

Я налил чай в чашки и поставил на стол.

– Так что, уже есть какие-то распоряжения?

– Будут. Я доложил в администрацию Самого – там очень недовольны. – С кем надо, я поговорил. Распоряжение будет.

И только в этот момент я осознал, что речь идёт о событиях очень раннего утра.

– Палыч, а когда? Как ты всё успел?

Мой наставник улыбнулся:

– А всё потому как у меня везде надёжные люди есть! Запомни, Малыш, люди – самое ценное в нашей работе!

– Так что мы делаем?

– Правильный вопрос! – Палыч поднял указательный палец вверх. – Я буду раскручивать это дело сверху, а ты – снизу. Я займусь заводом, чтобы не поднимать пыли. Наведу справки, поищу концы. Наверняка в министерстве кто-то это безобразие покрывал. Ну в общем, поищу возможности подобраться. А ты проработай этого Войцеховича. О! – он снова поднял указательный палец. – Прикинься опером ментовским! Ни у кого подозрений не будет и особо беспокоиться никто не станет. Опер – птичка-невеличка! У тебя фото три на четыре найдётся?

– Есть где-то.

– Отлично! – Палыч потёр руки. – Сейчас мы тебе документик сделаем. Будешь ментом! А потом дуй в РУВД!

Троллейбус пришёл быстро, однако всё равно был забит – внутри было душно. Вот теперь осталось только вспотеть, потом выйти на ветер – и простуда обеспечена!

Минск плыл за окном медленно, неторопливо, замирая у каждого светофора и словно нарочно подолгу задерживаясь на остановках.

На Куйбышева в троллейбус вошёл поджарый парень с бритой головой. В последнее время я его видел довольно часто. Он показал удостоверение Минсктранса и начал проверять билеты. Зайцев на удивление не находилось, что его явно не радовало.

– Ваш билет?

– Сынок, ветеран войны я.

– Предъявляем удостоверение!

– Нет с собой. Ты не серчай.

– Штраф! Полминималки!

– Так откуда ж? До пенсии ещё дожить надо!

– Выходим из троллейбуса!

Перебирает контролер! Нельзя так! Вмешаться? И что сказать? Воззвать к человечности? Формально он прав.

Троллейбус тем временем проехал Комаровку и приближался к салону проката. Я повернулся к дверям и, когда они со скрипом открылись, спрыгнул с подножки.

Не успев сильно углубиться во двор, я услышал за спиной омерзительную брань. Вернувшись, я увидел, как окончательно потерявший чувство меры контроллер трясёт старушку. Теперь это был окончательный перебор.

Я не успел: когда я подбежал, он уже ударил бабушку по лицу. Не раздумывая, я с разбега толкнул его плечом. Контролер отшатнулся, потерял равновесие, но на ногах устоял. Пришлось валить его на асфальт подсечкой с ударом по шее. Он рухнул, схватившись за горло, я же запрыгнул сверху и заломал руки.

– Совсем охренел, Мазай?

– Пусти, сука, я при исполнении!

– При исполнении? Сейчас проверим!

Я выхватил торчащий из кармана табель проверок. Впрочем, тот предсказуемо оказался девственно чист.

– Так ты, падла, на себя работаешь! Старушек, блин, грабишь!

Вместе с табелем из кармана выпало удостоверение. Я подобрал его и развернул: фотографии было, наверное, лет десять – с неё смотрел юноша в костюме с аккуратной причёской и комсомольским значком. Нет, с обществом явно что-то не так, раз оно делает из нормального человека выродка, не гнушающегося поднять руку на немощную женщину.

Табель и удостоверение я забрал.

– Значит так, – я постарался быть максимально убедительным, – утеря документов уже на тебе! А если не одумаешься, это, – я встряхнул корочкой, – я отправлю нужным людям с подробным рассказом о твоих художествах.

Контролёр обмяк и сник. Я поднялся, поправил костюм, попытался стряхнуть грязь с брюк – в итоге только размазал. Не люблю драться, ещё с детства, хотя в детдоме часто приходилось защищать себя и малышей. Всегда считал, что любую конфликтную ситуацию можно и нужно обсуждать и решать мирно. Мне очень крепко запали в память слова нашего учителя истории: «Лучшая победа – это предотвращённое сражение!»

Я опять направился во двор, где меня поджидала бабушка.

– Спасибо тебе, сынок! Пойдём со мной – чаем напою. Тут рядом, – махнула она в сторону соседнего дома.

Ну что ей ответить? В её глазах я, конечно, герой-спаситель.

– Не могу, бабуля. Дел очень много. Давайте хоть сумку донесу, – я подхватил потёртую залатанную сумку, поразившись её весу. – Показывайте, куда идти.

– Так а прямо и иди по стежке.

Мы зашагали в сторону Беломорской.

– Тебе спасибо, родной! – не умолкала бабка. – Совсем совесть потерял, фашист проклятый!

– Фашист? – усмехнулся я.

– Конечно! Так только фашисты лупили в гестапо!

– А вы и через гестапо прошли?

– Нет, сынок, бог миловал. За кустом пряталась, а с другой стороны немец с автоматом ходил. Я-то связной у партизан была: меня б схватили – всю душу вытрясли бы.

Мне снова стало стыдно за нынешнее беспринципное поколение. Стыдно и обидно, что наши деды оказались намного сильнее и порядочнее нас, несмотря на все трудности, выпавшие на их долю. Мы же тем временем дошли до подъезда со сломанным и выпотрошенным кодовым замком.

– Вам на какой этаж?

– А на пятый неси, родной. А я уж следом шлёпаться буду.

Я начал подниматься по грязной заплёванной лестнице. Впрочем, чего ещё ожидать, когда подъезд открыт нараспашку? Хотя, с каждым этажом вверх ступени становились чище. На самом верху оказалось даже уютно: стояли цветы в горшках, был постелен коврик, словно приглашение для бомжей.

Бабка нагнала меня быстро и энергично, подскочила к двери и зазвенела ключами.

– Жалко, что не зайдёшь. Я б варенье открыла.

– Да не успею! – я поставил сумку на коврик. – Дела, работа!

– Да ты, что ли, из милиции, сынок?

– Из милиции.

– Так я пойду начальнику твоему благодарность напишу. Как твоя фамилия?

– Вы, лучше, на фашиста этого жалобу напишите! Чтоб жизнь мёдом не казалась! – Я достал блокнот, записал фамилию контролёра и телефон приёмной Минсктранса.

Сбежав вниз, я вышел на улицу со странным для современного города названием «Вторая шестая линия». Это был отголосок прошлого, доносящийся из времён, когда от Комаровки до Цнянки простирался один огромный, построенный ещё военнопленными, Сельхозпосёлок, прогнившие призраки которого не успели снести между Восточной и Беды в золотые для Минска годы, когда город рос буквально на глазах. Теперь вообще непонятно было, что будет с этими заросшими и покосившимися тенями прошлого.

Я миновал студенческую поликлинику, куда каждый год ходил на осмотр, и вышел к старому школьному двору с руинами стадиона. От стадиона в общем-то не осталось почти ничего: забор по большей части растащили, сквозь бетон пробилась трава. Раньше на нём зимой заливали каток. Собственно, я и сам частенько наведывался сюда с коньками, так как жил в общежитии неподалёку. Теперь сюда наведывались только собачники по утрам и вечерам. Отчего ходить приходилось с осторожностью, внимательно глядя под ноги и постоянно рискуя вступить в кучку.

В РУВД было тихо и пусто. Дежурный с помдежем играли в нарды.

– Хорошо было бы этого урода поймать, в приказ попасть! – долетел до меня обрывок фразы. Мне почему-то вспомнились произведения Соловьёва о Ходже Насредине. Там стражники так же самозабвенно играли в кости, рассуждая о том, как бы хорошо было поймать нарушителя спокойствия.

Я помахал рукой, но никто не обратил на меня внимания. Ну и ладно. К кому идти, я в курсе. А что ребята совсем мышей не ловят – пусть волнует их начальство.

В отделе уголовного розыска я застал только одного человека: сонного, с потухшим взглядом, опухшим лицом и характерным ароматом изо рта. На помощь такого в деле рассчитывать глупо. А с другой стороны, это, пожалуй, и лучше – как минимум не будет мешать. Кабинетик был маленький, обшитый шпонированными панелями из ДСП, два стола, сейф – всё в лучших традициях позднесоветского интерьерного дизайна.

– Утро доброе. Мне Петров нужен. Должны были предупредить.

Оперативник поднял на меня взгляд, зажмурился, потёр руками лоб – похоже, у него порядочно болела голова.

– Да, капитан, звонили насчёт тебя. Садись. Я – Петров.

Ну что, принять, что ли, правила игры – сойти за своего? Я шагнул к стулу.

– А я всегда думал, что у вас вместо «садись» говорят «присаживайся». Что-то вроде приметы.

Петров махнул рукой:

– Глупости. Рассказывай, что нужно.

– Да ничего особенного. Я насчёт убийства ночного.

– В курсе. Не знаю, правда, на кой... Ну да не моё дело.

– Прокуратура возбуждает дело и передаёт нам.

Петров, конечно, сделал всё, чтобы скрыть свои эмоции, но на секунду его глаза зажглись и в них просияло облегчение.

– Так, а от нас что требуется?

– Ну, содействие – как обычно.

– Без вопросов!

– Я так понимаю, ты дежурил?

Петров кивнул головой:

– Ага. Часа в два ночи прибежал мужик с собакой – не спалось ему. Говорит, нашёл тело в кровище у школьного стадиона. Скорую вызвал – мертвее мёртвого. Данные мужика есть, я попробовал его к делу пришить, но без толку – алиби подтвердили соседи из двух квартир. Они там весь вечер с потопом воевали - залили их. – Петров помолчал. – А жаль, было бы хоть что-то.

Стиль работы оперов оригинальностью не отличался. Был бы человек! Прокуратура со следствием потом, конечно, разберутся, но это будет потом. А до этого смотрите: вот наша работа, вот наши задержания, вот наши показатели. С другой стороны, чего ожидать, когда большинство профессионалов разбежалось из милиции кто куда, а оставшиеся досиживают последние дни до пенсии.

– А что убитый? – уточнил я.

– Ну этот, – Петров раскрыл папку и всмотрелся в протокол, – Войцехович Роман Андреевич 1966 года рождения.

– Родственники? Где живёт?

– Нету родственников: родители умерли; жены, детей нет. Живёт, то есть жил, рядышком – на Цнянской.

– Квартиру осматривали?

– Ну ты даёшь, капитан! Когда? Нас тут не полк! Я вон вообще спать должен был идти – из-за тебя задержался.

Это было даже лучше. При осмотре перевернули бы всё вверх дном. А так можно будет спокойно поискать то, что нас интересует.

– Ясно. Ну а что вообще есть по делу?

– Да ничего почти. Выстрел в спину, чемоданчик не взяли. Деньги опять же при нём остались. Собака след не взяла – дождь лил.

– Оружия не нашли?

– Нет. Гильзы тоже.

– А что у него при себе было?

– Ничего особенного: денег прилично – долларов триста, ключи, в чемоданчике бумаги какие-то.

– Свидетели?

– Откуда?

– Ну мало ли. Ладно, – сказал я, приподнявшись, – отдавай весь материал, да пойду я.

– В смысле отдавай? – удивлённо мотнул головой Петров.

– Ну в прямом смысле: прокуратура нам дело отдаёт, мне то есть.

– Так это… – Петров развёл руками, – Вопрос не по окладу! Это к начальству!

– В курсе начальство – начальнику РУВД звонили.

– Ты это… Погоди тут.

Петров вскочил со стула и выбежал из кабинета. Я тоже поднялся и начал прохаживаться по кабинетику, изучая заставленные различными сувенирами полки. Что сейчас делать? Похоже, придётся начинать всё с самого начала: осмотреть место преступления, осмотреть квартиру убитого, поискать свидетелей. Надо признать, что насчёт «бездельников» Палыч оказался абсолютно прав. Я взял с полки альбом «На страже Октября». С постановочных кадров на меня смотрели суровые лица милиционеров и сияющие улыбки благодарной общественности из ещё совсем недавнего нашего прошлого, демонстрировавшие навсегда утраченный в наши дни авторитет.

Дверь распахнулась, в кабинет с дипломатом в руках влетел Петров, сияющий от счастья:

– Всё в порядке, начальство даёт добро! – сунул он мне акт передачи.

Я пробежался глазами, глянул на опись, достал из внутреннего кармана ручку и подписал.

– Вот, держи! – он всучил мне дипломат. – Всё там!

У меня в руках оказался недешёвый кожаный дипломат с кодовым замком. Я положил его на стол и открыл защёлки.

– Я код подобрал! – гордо изрёк Петров.

Сверху лежал паспорт в обложке с «Погоней», впрочем внутри оказался старый паспорт советского образца со штампиком «РБ». В паспорте имелась совсем свежая виза Соединённого Королевства. Вроде той, что я получал когда-то на подставной паспорт, отправляясь инкогнито на стажировку в Лондон. В кармашке лежала полиэтиленовая папка с уже знакомым мне договором. Ещё в дипломате была печать в чехле, штемпельная подушка и, аккуратно упакованные в несколько пакетов, бритвенный станок и набор сменного белья.

Я подошёл к столу и, сняв трубку телефона, начал набирать наш рабочий номер. Палыч не отвечал – видимо, поехал решать организационные вопросы, что он умеет делать блестяще. Без особой надежды я набрал номер его машины. Палыч ответил:

– Это я. Есть минута?

– Да, Малыш! Говори.

– Войцехович, возможно, собирался уехать.

– Уже выяснили! Билет на его имя был заказан на сегодняшний рейс в Лондон.

– Понял! Есть ещё информация?

– Пока всё. Я пропаду часа на два. Благословение Самого получено! Так что действуй без ограничений.

Последняя фраза мне не понравилась – от неё как-то попахивало стрельбой. Хотя, что за глупости в голову лезут!

Идти далеко не пришлось – я пересёк наискосок руины того же стадиона и оказался на улице Цнянской. Ей бы, однако, больше подошёл статус переулка: узенький проезд и практически полное отсутствие движения.

Глянув в схему, небрежно нацарапанную Петровым, я сопоставил её с местностью. Труп лежал на тропинке, уходившей между двух зданий во двор. Откуда могли стрелять? Надо отдать должное дождю, который не переставая методично уничтожал все возможные следы! И всё же, откуда стреляли? Прямо напротив тропинки мусорка, огороженная бетонными плитами. Мог за ней стоять стрелок? В принципе мог: ночью в темноте он был бы незаметен, учитывая, что оба ближайших фонаря стоят разбитые. Это объясняет выстрел в спину. Хотя, сомнительно! Дистанция метров 15 – риск промахнуться, к тому же Войцехович всё же мог заметить стрелка – судя по всему, он шёл по асфальтированной дорожке мимо школы. Стреляли с близкого расстояния – чтоб наверняка.

Осмотревшись, я подошёл ближе к проходу – справа виднелся спуск. Это либо бойлерная, либо ещё какое-то подсобно-коммунальное помещение. А вот тут бы я и притаился, будь я на месте стрелка. Ступеньки уходили где-то на метр вниз. Я спустился, прикинул расстояние. Сомнений не осталось – стреляли именно отсюда.

Теперь вопрос в другом: откуда пришёл и куда скрылся стрелок? Ждал Войцеховича здесь или… Я посмотрел на дверь. «Посторонним вход воспрещён!» гласила табличка на ней, дверь была заперта. Вот только не вызывал доверия хлюпенький замок. Стоило надавить чуть сильнее – и дверь открылась, а я оказался в небольшом тамбуре. Стрелок запросто мог караулить здесь, а в нужный момент выйти и выстрелить.

За тамбуром шёл коридор, ведущий к туалету и двум маленьким комнатам. Ничего интересного там не было. В одной была свалка всякого хлама: от ржавых труб и арматуры до развороченных катушечных магнитофонов. Другая комната была более облагорожена: там стоял верстак, заставленный пустыми бутылками, пара стульев, какое-то растение в горшке; к стене была приставлена раскладушка. Стоит ли выяснять, что это за помещение и кто тут бывает? Вероятно, стрелок проник сюда тем же путём, что и я, а даже если кто-то из его обитателей причастен, такой интерес может вызвать преждевременную панику. Надо подумать, как сделать это ненавязчиво.

Вернувшись в тамбур, я очень внимательно его осмотрел. В бетонном полу зияла трещина. Приглядевшись, я увидел в ней что-то металлическое. Вот это уже что-то! Поковырявшись в трещине ножом, я извлёк оттуда гильзу. Гильза простая девятимиллиметровая, типа Люгер. Такие патроны используются во множестве пистолетов: от старого Вальтера P38, носившегося офицерами Вермахта, до модной Беретты. Судя по горелому запаху пороха, гильза свежая. Похоже, стрелок в темноте её не нашёл. А опергруппа поленилась посмотреть более внимательно. Уже что-то! Осталось получить пулю – и оружие будет известно. Лучше, конечно, взглянуть на стрелка. А тут больше искать нечего – пора осмотреть квартиру.

Я вышел из подвала, привёл замок в исходное положение, поднялся по ступенькам и двинулся к дому, в котором жил Войцехович. На несколько минут я задержался на стоянке, изучая зоопарк припаркованной техники. Зоопарк, надо сказать, подобрался весьма интересный: кроме привычных нашим дворам Жигулей, тут пристроились три очень нетипичных для минских реалий экземпляра. Первым бросался в глаза плавающий вездеход ЛуАЗ. На таком мне даже однажды пришлось поездить. Но видеть столь специфичную машину в обычном минском дворике было удивительно. Рядом, прикованный к дереву толстой цепью, стоял мотоцикл М-72 – этакий наш ответ Вермахту, на коляске у которого до сих пор торчало крепление для пулемёта. А чуть дальше, спрятанный под ветвями плакучей ивы, стоял старый, но от этого не менее роскошный, Jaguar XJ6. Такие машины я видел лишь в журналах и по телевизору.

Немного поглазев, я пошёл к подъезду, обклеенному объявлениями вдоль и поперёк. Были и коммерческие, сделанные в типографии; много попадалось уже отпечатанных на громком матричном принтере; но в основном дверь была залеплена рукописными каракулями, нацарапанными на тетрадных листах.

Подъезд оказался на удивление чистым и ухоженным, несмотря на отсутствие кодового замка. На лестнице слышалась знакомая музыка из сериала «Элен и ребята» – у кого-то громко работал телевизор.

Дверь оказалась металлической с хитрым замком. С отмычками я бы тут возился долго и далеко не факт, что отпер бы. Я достал из пакета медицинские перчатки и бахилы, предварительно очищенные от талька и обезжиренные, чтобы не оставлять никаких, даже косвенных следов, и принялся открывать дверь.

Какой-то особой роскоши в квартире я не заметил. Это была обычная советская двушка с советской же мебелью. Видимо, дверь убитый установил исключительно из соображений личной безопасности.

В комнате слева было устроено какое-то подобие рабочего места, скрещенного с местом отдыха. Рядом с диваном на тумбочке стояла радиола «Беларусь-59». Я к подобным вещам испытывал некоторую слабость. Это представлялось мне произведением искусства, нежели просто вещью. Я подошёл, покрутил ручки, открыл крышку проигрывателя – на диске красовалась пластинка Beatles, и вообще было похоже, что радиола в рабочем состоянии.

С чего начать? В первую очередь внимания заслуживает, конечно, письменный стол. Я присел, осмотрелся. Стол был чист и в каком-то подозрительном порядке. Так не выглядит рабочее место. Обычно должны лежать какие-то бумаги, ручки, карандаши. Даже у самого аккуратного человека стол напоминает о его работе. Этот стол не напоминал ни о чём. Даже на настольном календаре не было никаких пометок. Я присмотрелся – листы за два прошедших дня были вырваны, а на оставшемся был едва различимый оттиск. Видимо, вторую страницу вырвали сознательно, чтобы оттиск нельзя было разобрать. После минуты разглядывания под лупой мне удалось разобрать цифры телефонного номера. В попытках найти ещё какие-нибудь следы я перелистал весь календарь от начала года – бесполезно. Во многих местах было вырвано где по два, а где и по три листа. Кто-то очень старательно заметал следы. Не обнаружив больше ничего на столе, я выдвинул ящик – пусто. В другом оказалась свалена всякая канцелярская мелочь. Войцехович оказался совсем не прост – свои тайны он предпочёл унести с собой в могилу.

Я встал из-за стола и прошёлся вдоль книжного стеллажа. Кто-то из родителей Войцеховича, видимо, был историком – почти на всех полках были книги по истории России и Польши. Ближайшая к дивану полка оказалась заставлена какой-то бульварной беллетристикой. Стоит ли перебирать книги? Судя по слою пыли, вряд ли их в последнее время кто-то открывал.

Под диваном я тоже ничего (ну кроме пыли, конечно) не нашёл. В шкафу висело всего несколько костюмов, указывающих на полное отсутствие вкуса. Да-да, зелёные брюки с бордовыми пиджаками! Неужели кто-то это ещё носит? Галстуки тоже пестрили бестолковыми красками. Часто люди прячут вещи на полках с нижним бельём, но и это тут не сработало. Вообще квартира казалась какой-то стерильной – будто здесь никто и не живёт.

Другая комната тоже не казалась примечательной: диван, два кресла, журнальный столик. Во всю стену полированная мебельная секция. Такие модели, если я правильно помню, выпускались в Румынии. Моё внимание привлекла тумба с телевизором, точнее полка с видеокассетами. Я нагнулся и пробежал глазами по ним. «Похотливые кошечки», «Запретные игры», «Похождения Красной Шапочки», «Забава». Круг интересов ограничен!

Чем дальше я рыскал по квартире – тем больше убеждался в бессмысленности этого занятия. Скорее ради интереса я заглянул на кухню. Там, в общем, тоже не было ничего особенного. Правда, холодильник Electrolux в наших домах редкость. Я открыл его чисто из любопытства – пусто. Холодильник даже был выключен.

В какой-то момент мне захотелось пить. Я подошёл к мойке, потянулся к крану, но открывать его не стал. На стенках мойки и особенно у слива виднелся какой-то серо-чёрный налёт. Я провёл пальцем – налёт легко смазывался. Где-то с минуту я разглядывал, изучал и даже нюхал эту субстанцию, пока наконец не понял, что это пепел. Вот куда делись все документы и записи! Они были сожжены здесь – в мойке, а пепел был смыт. Нужно было возвращаться. Здесь искать нечего.

– В общем, он всё уничтожил, – докладывал я через час Палычу.

– Сукин сын! – ухмыльнулся Палыч.

– Осторожный сукин сын! – уточнил я.

– Если б был осторожен – сидел бы сейчас в Лондоне, чаёк попивал, а не валялся бы с пулей между лопаток. Запомни, Малыш: паранойя и осторожность – это, как говорят в моей Одессе, две большие разницы.

Одесса… Уникальное, надо сказать, место. Город, подкупающий своей непередаваемой атмосферой. Я побывал там дважды, и оба раза испытал яростный, по-детски чистый восторг. В первую очередь от людей, которые там живут. А ведь у Палыча, кажется, там осталась сестра.

– Слушай, Палыч, а чего ты на Украину не поехал? Родные края, да и в СБУ вроде получают сейчас получше нашего.

Мой наставник рассмеялся.

– Ох, Малыш! Какой же ты ещё малыш! Хоть и целый капитан!

– Так а в чём разница? Люди-то одни!

– Это пока ещё одни! – отсёк Палыч. – Ты ещё смотришь на ситуацию советскими глазами. А люди не вечны. Пойми, уйдут такие, как я, офицеры, которые друг друга знают, вместе учились, вместе служили одной стране. А потом что?

– А что?

– А ничего! Придут молодые ребята, вроде тебя, вроде неплохие даже. Но блюсти будут свои интересы. В конце концов и наша служба станет таким же инструментом в заинтересованных руках, как и все остальные. А там в ход пойдёт всё. Ещё держащиеся связи будут рвать, будут насильно отмежевывать, объявят войну русскому языку на радость националистам. И всё это даже не потому, что они верят в нацию, народ и прочую херню, а только потому, чтобы быть у себя хозяевами. Пусть на клочке земли, пусть в разрухе, но хозяевами. А потом подрастёт поколение, которое ничего, кроме этого, не знает. Пройдёт лет двадцать, и гражданская война, от которой нас якобы спасли те, что добивали Союз, станет реальностью.

– По-моему, Палыч, ты преувеличиваешь!

– Малыш, не тешь себя иллюзиями! Я был там, среди защитников Белого Дома. Мы тоже на что-то надеялись, наивно полагая, что люди, услышав правду, придут к нам.

– Не пришли?

– Почему же – пришли. Да только переиграли нас, как детей наивных. Мы ведь по сути и не знали, за что стоим! Да, за Родину! Но только за какую? А с другой стороны баррикад очень хорошо представляли, за что они стоят. Все: менты, стоявшие в оцеплении; офицеры, приказывавшие стрелять; солдаты, это беззаконие исполнявшие – все получали своё. Кто-то больше, кто-то меньше – в твёрдой валюте. Да и надо быть честным, многие мои коллеги искали кому бы себя повыгоднее продать. И нашли ведь!

После слов Палыча появилось какое-то мерзкое чувство безысходности.

– Ну так тогда чего ради все наши старания? – спросил я.

– А я внуков хочу понянчить. Хочу спокойную старость. Для меня это уже всё история. Это вам надо думать, как с этим жить. Я прекрасно понимаю, что сегодняшнее положение вещей не вечно и что рано или поздно нас ждёт ломка. Мы зависли между эпохами. Социализма нет, и не может наша государственная машина существовать без экономического базиса. Его надо будет формировать. Кто будет им владеть – будет владеть государством, и вы будете им служить. Но это всё, надеюсь, будет уже после моей смерти. Вам нужно будет решать, как дальше жить и работать. Вот только чует моё сердце, что рано или поздно всё скатится к защите интересов правящих барыг. А там тоже в ход пойдёт всё, вплоть до стрельбы по гражданским. И вот тогда мой тебе совет: увольняйся.

Я молчал. Меня самого порой посещали мрачные мысли, но в устах Палыча они обретали краски. Мрачные уродливые, они хватали за горло и тащили туда, откуда нет возврата.

– Что? – усмехнулся Палыч. – Хочешь возразить?

– Не знаю, – с трудом выговорил я. – Почему обязательно так?

– По науке, – развёл Палыч руками, – по Марксу.

– Мы ж вроде его отринули, – неуверенно парировал я.

– Ага. И теперь предстоит на собственной шкуре испытать всё то, о чём он писал. Оно не сразу наступит – лягушку варят медленно. А то она, глядишь, бунт поднимет, как в Москве. Но со временем вы всё увидите: и платных докторов, и платную школу, и старость без пенсии, и всё остальное. Ну да это всё лирика! Что мы по сути имеем? Коротко!

Меня не сразу отпустило чувство оцепенения, но я собрал волю и продолжил:

– Гильзу, место, и номер телефона.

– Маловато будет!

– Ну что есть.

– Что за гильза? Наша, нет?

– Не наша – Льюгер. Поэтому стрелять могли из чего угодно. Где выпущена, из чего стреляна – скажут оружейники.

– Следы стрелка?

– Дождь! – развёл руками я.

– Что за номер, выяснил?

– Зайцева Наталья Сергеевна, Седых 22, квартира 58.

– Что по ней известно?

– А ничего. Тоже, как и я, сирота. Не замужем, живёт одна. Работает в НИИ Госплана. И вообще как связана с делом непонятно. Может, любовница.

– Скорее всего нет, – ухмыльнулся Палыч. – Тут из надёжных источников поступила информация, что к нему регулярно одна девочка по вызову бегала. Её, кстати, надо будет отработать.

– Мне, что ли? – возмутился я.

– Нет мне! – съехидничал Палыч.

– Элитарка? – уточнил я.

– Нет. Но близко к этому – далеко не второй сорт.

– А что удалось выяснить сверху?

– Пока мало. Войцехович вёл очень замкнутый образ жизни. Челночил, ларёчничал. Ни с кем из старых знакомых контакты не поддерживал. Видимо, специально такого человека выбрали. Он в воду – и концы в воду. А трактора скрылись в неизвестном направлении.

– Канал утечки с завода не ясен?

– Я бы его вычислил в момент. Завод – не шарашкина контора, там не наследить невозможно. Но это нужно посадить людей за бумаги и привлечь внимание. И тем самым мы сыграем на руку прохвостам. Пешек посадим, а они уйдут в тень.

– Я тогда продолжу разнюхивать снизу?

– Да, Малыш. Выясни, что за одинокая девушка, и очень осторожно подберись к ней.

– Ну, формальный повод у меня есть. Я – опер, расследую убийство.

– И всё же не переиграй. Возможно, другие варианты сработают лучше. Хотя, ты не хуже меня знаешь, как надо к людям подступаться. Пошли кого-нибудь из сопляков закончить рутину. Только минимум информации. Каждый должен знать ровно столько, сколько нужно для выполнения задачи. Ты это должен понимать. В курсе происходящего вообще всего два человека – это ты и я.

– Понял.

– А я попробую подобраться к заводу. Там, похоже, ещё то осиное гнездо!

Глава 2. Наташа

Я очень люблю Зелёный Луг, особенно улицу Седых. Не могу сказать за что. Я здесь никогда не жил, но всегда ощущал себя в этих уютных квартальчиках как дома. Есть тут что-то особенное, манящее. Как минимум район действительно зелёный: тут огромное количество деревьев, при этом застройка в основном в пять этажей, отчего здания не выделяются и, заходя в каждый двор, ныряешь в небольшой сад.

Но главная местная достопримечательность, конечно, водопад. Это часть сложной водной системы, опоясывающая весь, так нуждающийся в воде, город. Его архитекторы в своё время потрудились на славу, за что и были обласканы властями. Я полюбил это место ещё в детстве. Несколько раз воспитатели водили нас на прогулку в Севастопольский лес и к водопаду. Водопад покорил моё детское сердце навсегда, ещё с момента, когда я увидал его из трамвая, выезжающего на разворотное кольцо. Мне тогда казалось, что я уже когда-то видел его, наверное в снах. Мы долго стояли тогда у бетонного парапета и бросали утятам крошки. И радовались! У кого-то оставались с завтрака булки, припасённые в дорогу, но никто к своей так и не притронулся – всё скрошили водоплавающим. Мы, конечно, не голодали, но всё же детдомовская казённая кухня разнообразием не изобиловала.

У нас, надо сказать, был хороший детдом: о нас заботились как о родных, хотя в глубине души каждый мечтал о родителях, пусть и приёмных. Всю глубину этой заботы я ощутил лишь в сознательном возрасте, насмотревшись на нелегкую долю сирот из других интернатов. Наши шефы, среди которых был и Палыч, делали всё, чтобы мы не нуждались ни в чём, и в первую очередь в знаниях. Только со временем я осознал, что они подбирали себе сотрудников. Ведь детдомовец – это идеальный оперативный работник: он не скован ничем вроде семьи и дома, и может в любой момент сорваться в черти какую даль. Однако, большинству планов, которые строили в отношении нас, увы, не суждено было сбыться – они были сметены бурей истории вместе со множеством человеческих судеб.

Я прошёл мимо ограды детского сада, свернул, занырнул во дворик и оказался возле нужного дома. Двор выглядел безмятежным и очень уютным. У каждого подъезда были целые скамейки – обычно сейчас там красуются бетонные руины. На дверях отсутствовали кодовые замки – тоже редкость для современности, а рядом с детской площадкой припарковался жёлтый «ушастый» Запорожец. И снова на меня накатило странное чувство, что я нахожусь во дворе собственного дома – было в этом что-то иррациональное.

Квартира с номером 58 должна находиться в третьем подъезде, если в доме на этаж приходится по четыре квартиры, как в хрущёвках; или же в четвёртом, если на этаж в доме приходится по три квартиры. В любом случае придётся шлёпаться на пятый этаж. Глянул на табличку у четвёртого подъезда – мне сюда.

Дверь мне открыла девушка, которая сразу мне понравилась. Было видно, что я застал её за уборкой: на ней была старая затёртая, явно мужская клетчатая рубашка, волосы были небрежно прихвачены заколкой, а в руках была тряпка, видимо для пыли. Было в её внешности что-то нетипичное, запоминающиеся: тонкая, едва различимая верхняя губа, достаточно длинный с горбинкой нос, который, однако, её совсем не портил.

– Добрый день! – сказал я, так как молчание уже начало затягиваться.

– Здравствуйте! – то ли смущённо, то ли испуганно ответила она.

– Я из милиции. – Я достал из пиджака свежеизготовленное удостоверение уголовного розыска.

– Вы Зайцева Наталья Сергеевна?

Она заметно растерялась и ничего не сказала – только кивнула головой.

– Я пройду с вашего позволения?

– Да, конечно! – встрепенулась она. – Проходите на кухню. Я сейчас!

С этими словами она убежала куда-то вглубь комнаты. Мне же ничего не оставалось, как проследовать приглашению. По пути краем глаза я заметил на письменном столе то, чего меньше всего ожидал увидеть, – старый компьютер завода Орджоникидзе – ЕС-1840, от вида которого сразу зачесались руки. Интересно, откуда у неё компьютер, да ещё и такой?

Кухня была маленькой, но очень уютной. Уютной до того, что на меня опять нашло наваждение. А ведь что интересно, советский унифицированный быт позволял нам почти в любой квартире чувствовать себя как дома! Тут не было ничего особенного: узорная плитка по периметру, серые типовые шкафчики, польская плита «Predom», покосившийся и грозящий рухнуть вытяжной вентилятор над ней, не новый уже холодильник «Минск», на подоконнике горшок с фиалкой и маленький телевизор «Юность» в красном корпусе.

Хозяйка появилась через пару минут. За это время она успела видоизмениться : на ней теперь было клетчатое платье, а на голове – аккуратная причёска.

– Чаю или кофе хотите?

– С вами за компанию не откажусь, – ответил я, понимая, что за столом гораздо легче расположить к себе человека.

Она зажгла огонь на плите и поставила чайник:

– Кофе только растворимый, а чай есть хороший.

– Тогда, конечно, чай.

Я вынул фотографию Войцеховича и положил на стол. – У меня к вам, Наталья Сергеевна, вот какой вопрос. Вам вот этот субъект знаком?

– Можно просто Наташа.

Наташа бросила на фотографию беглый взгляд и сразу ответила:

– Нет, не знаком.

– Вы присмотритесь внимательнее. Может где-то пересекались?

Она взяла фотографию в руки и стала всматриваться.

– Вы знаете, всё равно нет. Я бы запомнила.

Неужели мимо? Номер я записал точно. Не похоже, что она обманывает – ведёт себя естественно. Если бы она узнала Войцеховича, я бы это заметил. Что-то не так. Нужно выяснять. Номер вполне мог дать кто-то ещё.

– А чем вы занимаетесь? Ну я знаю, что вы работаете в НИИ Госплана, а что у Вас за работа?

– Мне бы и самой хотелось знать! – усмехнулась она. – А то Госплана уж нет, а институт есть! Ну, если серьёзно, то занимаюсь статистикой. Собираю данные, обобщаю, анализирую.

– Данные какого характера?

– Данные о населении. Кто в какой сфере занят, род деятельности.

– Много приходится с людьми контактировать?

– Да практически не приходится. Разве что с руководством.

– А данные каким путём поступают?

– Собирают их другие люди. Мне они приходят в бумажном виде, а я заношу в компьютер. Мартышкин труд!

– На дом работу берёте? У вас, я видел, компьютер есть.

– Что есть – что нет! – сокрушилась Наташа. – Давным-давно сломался, а починить никто не может.

– А откуда у вас такой?

– От дедушки остался. Он на Орджоникидзе работал инженером. Меня-то дедушка и вырастил. Родители погибли когда я была ребёнком.

На плите начал шуметь чайник.

– Минуточку, товарищ капитан. Я чай заварю.

– Можно просто Володя.

Наташа заваривала чай строго по английской традиции: обдала заварочный чайничек кипятком и насыпала чисто по-английски три ложки чая – по ложке на человека и ложку на чайник, накрыла салфеткой.

– Давайте всё-таки разберёмся с нашим вопросом. Вы точно этого человека не знаете.

– Точно нет. Ну дайте на всякий случай ещё раз взглянуть.

Я протянул ей фотографию.

– Нет. Точно.

– И фамилия Войцехович вам ничего не говорит.

– Нет. А что случилось, если не секрет?

– Дело в том, что каким-то образом у него оказался записан ваш домашний номер. Собственно поэтому я здесь.

Наташа задумалась.

– Вы знаете, это скорее всего мой… – она замялась, – мой молодой человек дал. Он часто у меня бывает, ну и иногда ему звонят сюда.

– Понятно. А чем ваш молодей человек занимается?

– Маркетингом. Он на Тракторном работает.

Слова о заводе рухнули на меня, как снег на голову. Я мысленно себя выругал за то, что плохо и небрежно подготовился к этой встрече. Копни я поглубже, наверняка отследил бы эту связь. А теперь всё на грани срыва! Их очень насторожит то, с какой скоростью я к ним подобрался, причём с той стороны, о которой и подозревать не должен был. Надо было действовать осторожно, придумать легенду, не вызывающую подозрений. А теперь… Нужно срочно отступать! Но как? С Наташей придётся ещё не раз встретиться, а я уже себя очень сильно ограничил – нацепил маску опера.

– Он, кстати, должен скоро придти, – продолжала Наташа, – сможете у него спросить.

Ну вот… Нужно срочно что-то предпринимать! Иначе неминуемое фиаско! Что делать? Просто уйти, сославшись на срочные дела, не пойдёт – у Наташи с её любовником так или иначе состоится разговор (а он обязательно состоится) о моём визите и странных вопросах с фотографией. Нужно любым гуманным способом заставить Наташу молчать!

– Наташа, видите ли, в чём дело. О нашем с вами разговоре лучше вообще никому не знать. Дело, которое я расследую, напрямую касается завода, и Ваш молодой человек без злого умысла может спугнуть преступников. Я очень прошу никому ничего о нашем разговоре не говорить. Всё действительно очень серьёзно. – Я сделал паузу и посмотрел ей в глаза. – Я ведь могу рассчитывать на вашу сознательность?

– У вас какие-то подозрения на его счёт? Вы меня пугаете.

– У меня нет никаких подозрений. Но преступники могут быть где угодно. Неосознанно брошенная фраза может натворить кучу бед. Он сам будет в большей безопасности, если ничего не узнает.

Я в общем-то и не соврал. Какими-то фактами я не располагал. Догадки догадками, но фактов нет.

– Я поняла, – с некоторой задержкой ответила Наташа. – Конечно, можете на меня рассчитывать.

– Тогда могу я вас попросить подыграть мне?

Наташа явно была напугана, но не нервничала. Похоже, она действительно честна.

– Каким образом?

– Представьте меня родственником или знакомым. Так, чтобы я был вхож в ваше общество и не вызывал подозрений. Где-то в вашем окружении есть преступники. Так мне будет гораздо проще их вычислить, а Вам будет спокойней.

– Хорошо, – снова немного помолчав, ответила она. – Но Вы меня плохо знаете. Это может Вас выдать.

– Ну вы же мне поможете. А знаю я о Вас немало. Вам 28 лет, вы закончили философско-экономический факультет БГУ, сейчас находитесь в процессе написания кандидатской диссертации. Ваши родители погибли во время землетрясения в Бухаресте в 1977 году, воспитывались Вы вашим дедом Зайцевым Геннадием Андреевичем, героем социалистического труда, доктором технических наук. Надеюсь, без обид.

– Я всё понимаю. Такая работа.

Однако что-то я всё же в ней задел. Наташа заметно погрустнела, а в глазу, мне показалось, накатилась слеза. Она отвернулась и стала наливать чай.

Чай оказался великолепен. Не узнать этот сорт было невозможно для всех кто его хоть раз пробовал – это был Дарджелинг, который ещё называют чайным шампанским. Он выращивается в Гималаях, собирается вручную и в отличии от других чёрных чаёв ферментируется и высушивается не полностью, за счёт чего и имеет уникальный хорошо узнаваемый аромат. Дарджелинг традиционно ценится выше прочих сортов, особенно в Англии, где мне и довелось его попробовать. Ясно было и другое: в Минске такой чай достать невозможно. Это наводило ещё на кое-какие мысли.

– Что вы скажете обо мне? – выждав паузу спросил я.

– Не знаю… Коллега по работе?

– А ваш… – я замялся.

– Сергей, – уточнила Наташа.

– А Сергей у вас на работе бывал? Коллектив ваш знает?

– Бывал, но не всех же ему знать.

– А у вас коллеги дома часто бывают?

– Да в общем... Никогда.

– Вот видите. Моё появление не должно никак выбиваться из вашей привычной жизни. Нужно представить дело так, чтобы я легко мог влиться в ваш круг общения. Представьте лучше меня дальним родственником. И подумайте, как это лучше сделать, чтобы это не вызвало лишних вопросов.

– Не вызовет, – Наташа опустила взгляд. – Я не особо люблю распространяться о своей семье, которой у меня нет.

Теперь мне стало ясно, о чём она думала. Я бы даже сказал, что я понимал её.

– Откуда у вас такой чай великолепный?

– Это Сергею привезли из Англии.

Прежде, чем я успел задать следующий вопрос, раздался звонок в дверь.

– Наташа, – взял я её за руку, – постарайтесь действовать спокойно и естественно.

Она кивнула и пошла открывать.

Сергей оказался крепким широкоплечим парнем ростом под два метра. Он испугался меня. Нет, он конечно не подал виду, но психология по косвенным признакам позволяет очень точно определить испуг: бегающий взгляд, рваные фразы, скованные движения, закрытые позы.

– Здравствуй, Сергей! – начала Наташа. – Познакомься, это Володя… – она осеклась на мгновение, но он этого не заметил, – мой брат.

Меня словно ошпарило. Переиграла, конечно. Родной брат это всё же уже слишком. Но, что сказано – то сказано. Пока провала удалось избежать! Теперь главное не провалиться на мелочи. Легенду придётся разрабатывать на ходу!

Крепыш осторожно, глядя на меня с опаской, протянул руку. Это выглядело смешно!

– Ну что, – глянула на нас Наташа, – мы тут как раз чаи гоняли. Присоединяйся.

– Я не знал, что у тебя есть брат.

– Он не в Минске жил, – Наташа снова ставила чайник. – А ты ещё много обо мне не знаешь.

А девушка молодец! Ведёт себя безупречно! Не говорит никаких подробностей, расчищая мне пространство для вранья.

– Издалека? – обратился он уже ко мне.

Что ж, пора ваять образ.

– Издалека! – кивнул я. Из такого далека, что добирался пять дней!

– Надо же! Вот с каким великим путешественником судьба свела! – он отчаянно пытался шутить и иронизировать, но мне было ясно, что на душе у него неспокойно. – А чем занимаешься?

– А ничем! – махнул я рукой. – Служил, уволился. Вот решил вернуться на Радзiму.

– Ясно. Ты, значит, поддерживал конституционный порядок.

– Скорее просто порядок. Должен понимать, если служил.

– Не, к счастью, не служил.

– Ну тогда и не буду тебе военные тайны рассказывать!

– И правильно! Меньше знаешь – крепче спишь! В высоких званиях ходил?

– Моё звание товарищ Д’Артаньян получил двадцать лет спустя.

– Это как? – не понял Сергей, демонстрируя своё невежество.

– Это капитан! Я знаю! – воскликнула Наташа. – Ты разве Дюма не читал?

– Я Оруэлла читал! – подчёркнуто гордо, с каким-то демонстративным превосходством ответил он. – Всем рекомендую, чтоб избавиться от иллюзий.

– Так, мужчины. Обед будет готов минут через сорок. Пожелания будут?

У меня было огромное желание сослаться на срочное дело и поскорей уйти, а потом уже в спокойной обстановке обдумать свои дальнейшие шаги. Но так поступать нельзя. Любые резкие действия могут быть сейчас подозрительно истолкованы. Нужно отыгрывать роль до конца. Я заставил себя успокоиться и непринуждённо ответил:

– Ну я бы поел. А то с дороги так ничего и не жевал.

– Я не успею, – покачал головой крепыш. – Сделай бутерброд к чаю, да я пойду.

Интересно, это он из-за меня решил ретироваться? Вообще, конечно, очень подозрительно себя ведёт. Но с другой стороны, что это доказывает? Только то, что он боится. Люди перестали верить самым близким. Меня он не знает, я свалился как снег на голову. Хотя, наверное, я всё-таки немного лукавил сам себе – было в его поведении нечто большее, чем просто недоверие и осторожность. Однако это было всего лишь ощущение, эмоциональное и субъективное. Строить какой-то анализ, уж тем более делать какие-то выводы на этом нельзя.

Наташа поставила на стол тарелку с бутербродами, и в этот момент я осознал, насколько сильно успел проголодаться. Я взял один и с удовольствием начал жевать. Однако сейчас нужно думать не о еде, а о доработке легенды. Образ брата не может быть плоским.

– Наташ, – я подмигнул «сестре», – так а что с компьютером? Я дискет привёз, поиграть вместе думал.

– Да не знаю я. Он вдруг в один прекрасный день не включился и всё.

– Там серьёзная проблема, – вдруг оживился Сергей, – я смотрел. Что-то с электроникой.

– А ты разбираешься? – я изобразил удивление и любопытство.

– Не особо. Ну там файлы скопировать, в Norton зайти могу. А ты что эксперт?

– Ну не так чтобы эксперт, но в интересующей нас области могу считаться профессионалом. Ищу работу, кстати. Так что, если есть на примете, ты говори.

Крепыш задумался – страх уступил место интересу.

– Можно подумать, – осторожно ответил он. – Но, сам понимаешь, с тебя тоже будет причитаться.

– Так может как-нибудь посидим за знакомство? – попытался достучаться я.

– Посмотрим. Ты ж понимаешь, это очень сложный вопрос. Так просто не решается.

– Сергей! – достаточно строго окликнула его Наташа. – Хватит вести себя по-детски! Может действительно вечером зайдёшь? Я на стол накрою.

– Не смогу сегодня. Дел много.

Он моментально влил в себя чашку чая, махом проглотил бутерброд и вскочил из-за стола.

– Извини, побегу. Если что, звони Петренко.

Наташа пошла за ним в коридор. Каково ей сейчас? Я ворвался в её жизнь, растревожил тяжёлую память, заставил обманывать близкого человека. Сложно представить, что в такой ситуации будет происходить с человеком и насколько его хватит.

– Он всегда так себя ведёт? – спросил я, когда шаги на лестнице затихли.

– Сегодня какой-то более дёрганый, но, в общем, паясничает всегда.

– Какая у него фамилия?

– Колосовский, – Наташа посмотрела на меня. В её взгляде была тревога. – Ему действительно грозит опасность?

На этот вопрос нужно было ответить так, чтобы не вызвать лишнюю тревогу с одной стороны, но и не дать повода к несерьёзному отношению с другой.

– Я не знаю. Но действовать нужно так, чтобы моё расследование никак не афишировалось. Человек, фото которого я показывал, был вчера убит, и убит скорее всего из-за того, что что-то узнал.

Наташа едва заметно вздрогнула. Может, я всё-таки перегнул с убийством? Да, пожалуй, нет. Пусть она узнает от меня об этом сразу. Нужно быть честным с ней, точнее выглядеть честным. Тогда можно рассчитывать, что и она будет честна.

– Мне нужно уйти. Когда я могу вернуться?

– В любое время, – тихо ответила Наташа, – я сегодня дома.

Я обул туфли, подошёл к двери.

– Вы что, так и уйдёте? Может быть, вы хоть что-то объясните?

Я сделал два шага назад.

– Я и сам пока мало что знаю. Я простой оперативник – нам сообщают немногое. Знаю, что убит человек, что его гибель может быть как-то связана с деятельностью завода. Но если, не дай бог, спугнуть преступников, может случится беда. Они уже убрали одного человека, уберут и других. А моя работа заключается в том, чтобы защищать людей от подобного. Поэтому пока я выявляю преступников и готовлю план действий, нужно предотвратить утечку информации любым путём.

– Мне страшно, – откровенно сказала Наташа.

– Прекрасно вас понимаю. Но прошу довериться мне. Защищать Вас моя прямая обязанность.

– Когда вы вернетесь?

– Ближе к вечеру. Мне нужно будет подробно с Вами поговорить.

– Хорошо. Я буду ждать.

Я сбежал по ступеням как шальной и остановился только во дворе. Если бы я курил, то сейчас непременно бы жадно затянулся. Давно я не ходил так близко к краю! От напряжения по телу даже пробежала лёгкая дрожь. Спокойно! Пока ситуацию удалось удержать под контролем. Главное, чтобы Наташа сейчас не начала зацикливаться на вопросе и додумывать неизвестно что.

Я вышел на улицу к берегу канала, подошёл к автомату, вставил в него «бесконечную» карточку и набрал номер нашего инфоцентра. Я представился, назвал сегодняшний пароль и запросил всю имеющуюся информацию по Сергею Колосовскому – сотруднику отдела маркетинга завода МТЗ и связанных с ним лиц с «редкой» фамилией Петренко. Как раз пока я доберусь, информация будет готова. Повесив трубку, я пошёл обратно вглубь дворов. Если пройти насквозь к кинотеатру «Вильнюс», можно будет сесть на троллейбус и доехать без пересадок.

Я ещё раз обошёл дом, посмотрел, куда выходят окна Наташиной квартиры. Подъезд из них не должен просматриваться. А что мне это даёт и почему я на это обратил внимание? Ладно, отмечу для себя.

Двор я пересёк наискосок и двинулся вглубь квартала. И снова накатило странное ностальгическое чувство. Что это такое, как это понимать? Какие-то подсознательные желания, комплексы? Может, проконсультироваться по вопросу с психологом? Хотя сам факт такого обращения может вызвать нездоровый интерес к моей личности и чего доброго подозрения в служебном соответствии. Глупый стереотип о том, что оперативник должен быть всегда невозмутим, надёжен и морально устойчив!

Я тем временем вышел из дворовых зарослей и оказался между двух школ. Интересно, зачем было строить их впритык? Не похоже, чтобы в этом небольшом квартале было столько детей. Как результат, одна предсказуемо выглядела заброшенной. И даже несмотря на это, квартал не терял своей привлекательности маленького уютного мирка.

Обойдя забор школы, я оказался на открытом пространстве. Справа от меня находился ныне захиревающий кинотеатр «Вильнюс», а слева забирался на холм жилой квартал. Вдоль улицы здесь шла широкая аллея. Сделана она была основательно, в лучших традициях советского Минска: каменная кладка, гранитные ступени. Вдоль всей аллеи шли массивные бетонные тумбы, на которых красовались когда-то доски почёта с передовиками производства. Сейчас это всё ветшало и разрушалось. Потрескавшиеся тумбы смотрели на город пустыми глазницами. Бывало по вечерам здесь собирались множество людей – в кинотеатре работала танцплощадка, по популярности не уступавшая Парку Челюскинцев. С приходом новой жизни всё это куда-то пропало: предприятиям, перешедшим на коммерческие рельсы, стало как-то не до общественной жизни; а кинотеатр быстро растерял свою аудиторию, переметнувшуюся в выросшие, как грибы после дождя, дискотеки и ночные клубы вроде Юлы или Реактора.

На остановке было пусто – видимо троллейбус только что ушёл. Дождь закончился, однако небо не спешило светлеть, нависая над городом мрачной пеленой. Однако, была в этом пасмурном дне своя, какая-то особенная красота. Не та помпезная, бьющая через край, а совсем иная – застенчивая, тихая, печальная и оттого ещё более утончённо прекрасная.

Я снова прокрутил в голове недавние события. Всё ли я проанализировал, не упустил ли чего? Как стоит доработать легенду? В моей памяти всплыл компьютер. Если кто-то его и может починить, то это Вася. С Васей мы вместе росли в детдоме, и я привык считать его братом, хотя и не было между нами родства. Мы всегда держались друг друга и вместе мастерили. Только Вася преуспел в этом куда больше меня: кроме собственно программирования, он ещё прекрасно владел электроникой и мог починить что угодно. Надо признать, он был умнее и талантливее меня. В общем, нужно будет ему позвонить. Заодно будет повод встретиться. К своему стыду мы не виделись месяцами.

За размышлениями время пролетело незаметно, и к остановке подкатила «двойка», идущая прямиком на проспект. Троллейбус был практически пуст – час пик миновал. Я завалился на дальнее сидение, позволил себе расслабиться и задремал.

Инфоцентр обработал мой запрос на удивление быстро – папка с ответом уже ждала меня на столе. Колосовский оказался ничем не примечательным человеком с ничем не примечательной биографией. Школа, Политехнический институт, ныне возомнивший себя академией, уклонение от военной службы, работа. Ничем не интересовался, ничем не занимался. Всё время проработал на заводе в одной должности. С другой стороны, всё это может оказаться ширмой и житие его куда интересней – просто наша контора им никогда не интересовалась. Согласно базе ГАИ, на него был зарегистрирован автомобиль Audi 80, непонятно на какие деньги купленный.

Петренко тоже нашёлся без особого труда в том же списке выпускников школы №68 1986 года, что и Колосовский. Его жизнь была куда насыщеннее – армия, причём Афганистан. В самой мясорубке не побывал, но всё же был обстрелян, а значит, на роль стрелка вполне подходил. После армии чем только не занимался: строитель, автослесарь, охранник, сантехник, электрик. Судя по всему, жизнь у него была нелёгкой даже по меркам нашего безнадёжного времени. Человека в таком состоянии легко склонить к чему угодно – лишь только дай надежду.

– Ну и балда ты, Малыш! – распекал меня Палыч. – Кто ж так работает! Я же тебя буквально перед тем предупредил: не заиграйся! Ну куда ты спешил?

Я молчал. Возразить по сути мне было нечего. Моя небрежность едва ли не вышла боком. Однако гордость даже и не думала сдаваться, затаившись для ответного выпада.

– Вот учишь тебя, учишь, – продолжал Палыч, – а ты всё как мальчишка! Но ты же не сопляк давно! Опыт у тебя вон какой! – он посмотрел на меня. – Чего молчишь? Давай оправдывайся!

Я выдержал паузу, успокоился и прохладно без эмоций произнёс:

– А чего мне оправдываться? Оправдывается тот, кто виноват.

Палыч оценил мой выпад. Он улыбнулся, едва заметно, краешком рта. Это бы и не выглядело улыбкой, но прищур его выдал.

– Ай молодец! Осадил старика! Однако, я всё же вынужден признать, что из положения ты вывернулся мастерски. Всё-таки располагать к себе людей тебе дано. Только сильно не задирайся! – Палыч пригрозил мне пальцем.

– Буду стараться, товарищ полковник! – ухмыльнулся я.

– Ладно, – Палыч сел в кресло, глянул в потолок. – Давай теперь о серьёзном. Такие легенды нужно очень тщательно детально прорабатывать. Как ни странно, твоя оплошность может пойти нам на пользу. Став «родственником» можно гораздо глубже проникнуть в среду, не вызвав при этом подозрений. А нам надо, чтобы как можно дольше прохвосты были уверены в том, что они без хвоста. Ты, кстати, уверен, что этой Зайцевой можно доверять?

– Доверять никому никогда нельзя, – развёл я руками.

– И даже нам? – ухмыльнулся Палыч.

– А нам в первую очередь!

– Молодец! Пятёрка! И всё же, не допускаешь блефа?

– С её стороны практически исключаю. Да, она не такая простушка, какой кажется на первый взгляд, да она может что-то недоговаривать, но, мне она поверила.

– Как тебе это удалось? – Палыч даже поднял брови. – Ты, совершенно незнакомый ей человек, ещё и «мент», приходишь к ней, беседуешь несколько минут и тут же склоняешь её к сотрудничеству! Это талант, Малыш!

– А я психологию хорошо учил. Да и не талантом единым…

– Дешифруй.

– Мне кажется, что она и сама не против мне подыграть. То ли это неосознанное желание поиграть в шпионов, то ли я ей понравился… Не знаю. Я ещё не до конца разложил её для себя.

– Смотри только, чтоб она тебе не начала нравиться, – пригрозил пальцем Палыч.

– Что-то общее у нас, конечно, есть, – пространно сказал я.

– Так используй это. Чем она занимается кстати?

– В НИИ Госплана работает, в отделе статистики.

– Интересуется чем?

– Пока не выяснил.

– Ну так действуй. Твоя легенда какая?

– Я – брат, служил офицером где-то далеко в России, попал под сокращение, вернулся. Сейчас сижу у сестры на шее, ищу работу.

– Какую работу ищешь? Что умеешь?

– По образованию инженер, люблю компьютеры.

– Хм… – Палыч поднёс руку к подбородку. – А что, если тебе попробовать на завод устроиться?

– Ну были такие мысли. Но как это без протекции быстро сделать?

– Придётся самому. Любая протекция с нашей стороны может вызвать подозрения. Кто знает, насколько они опутали завод? Ты, кстати, что заканчивал?

– Ты же знаешь: факультет радиофизики и электроники.

– Пойдёт. Сведения о твоём распределении надо будет подчистить только, да трудовую с записями сделать. Благо все бланки ещё советские. Запрос в Россию вряд-ли делать будут. Хотя… – Палыч наморщил лоб. – Нет, не должно быть никаких нестыковок.

Он повернулся к телефону и начал набирать московский, судя по коду, номер:

– Пал Петрович, привет! Как дела? … Как семья? … Да я ничего, сражаюсь! … Да, ты всё правильно понял, помощь твоя нужна. … Знаю, что не положено нынче. Но тебе не плевать ли? … Вот и здорово. Значит слушай. – Палыч раскрыл блокнот, спустил очки на нос и начал водить карандашом. – Завтра утром, Белорусский вокзал, поезд «Минск-Москва». У шестого вагона будет стоять человек с предметом номер четыре. Пароль номер восемь. … Спасибо, дорогой!

Палыч положил трубку и посмотрел на меня:

– А у тебя таких возможностей не будет.

– Кто знает? – попытался возразить я. – У меня тоже остались кое-какие люди.

– Ну и что? Пошлют тебя твои люди и правильно сделают. Мы с Пал Петровичем огонь и воду прошли, события вместе хлебнули. А твои там что? Ну пива разве что вместе попить!

Глупо было спорить, тем более, что Палыч в сущности прав.

– Ладно, давай ближе к делу, – вернул он разговор в нужное русло. – Какие ближайшие планы?

– Сейчас нужно будет обязательно заехать к Зайцевой и материально подкрепить легенду. Откладывать ни в коем случае нельзя: в любое время Колосовский может вернуться и, если он не обнаружит следов моего присутствия, это будет странно.

– Резонно. Это, пожалуй, сейчас действительно самое срочное. Машину дать?

– От машины грех отказываться! Давай.

– Хорошо. Зайдёшь в гараж – скажешь, я распорядился.

– Может, я тогда и завтра скатаюсь в пару мест?

– Аппетит приходит во время еды? – назидательно покосился на меня Палыч.

– Да я тут хотел пару удочек забросить.

– Ну так рассказывай.

– Есть идея у меня попробовать всё же за стрелка ухватиться. Идея такая, на грани, но всё же…

– Так, ты тут не растекайся словом по древу! Давай по сути.

– По сути: было бы всё же неплохо проверить ту подсобку: кто отвечает, почему не закрыта была.

– Ну и как же проверить?

– А под видом проверяющего. Только сделать надо чисто, чтоб из министерства ЖКХ кто-то позвонил и слил информацию о «внезапной» проверке.

Палыч нахмурил лоб и задумался:

– Вообще, конечно, этот момент надо отработать для очистки совести. Но много сил и времени в это вкладывать не стоит. Завтра утром сделаем тебе легенду – день этому посвяти, но особо не углубляйся. Если нет – то нет. Можно так погрязнуть в мелочах и упустить главное.

– Видишь ли, Палыч, это не просто моя идея – тут кандидат в стрелки наметился.

Палыч широко раскрыл глаза и слегка наклонил голову, отчего стал похож на филина:

– И молчишь!

– Жду момента! – съехидничал я.

– Ну так уже дождался. Выкладывай.

– Ну это пока даже не кандидат, а скорее кандидат в кандидаты. Одноклассник Колосовского, служил в Афгане, сейчас перебивается на бобах.

– А ты уверен, что они поддерживают контакты?

– Уверен. С большой долей вероятности Колосовский сейчас у него. Ну или был у него, или будет.

– Откуда сведения?

– Он сам мне сказал.

– Кто? – не понял Палыч.

– Ну Колосовский же.

– Ага! Так ты хочешь для сличения фото показать! Ты это, – Палыч пригрозил пальцем, – погоди пока с этим! Чтоб не спугнуть. Сначала закинь удочки. Легенду проверяющего я тебе к утру сделаю.

Я позвонил в дверь. Не последовало ни звука. Куда она могла уйти? На самом деле куда угодно и это вовсе не повод сразу беспокоится. Вполне возможно, что она вышла в магазин или аптеку, встретила знакомого, зашла к соседям наконец. На секунду мне показалось, что я услышал за дверью какое-то движение. Я прислушался. Показалось? Я позвонил ещё раз. На этот раз я чётко услышал шаги.

– Кто там? – робко послышалось из-за двери.

– Это я, Володя.

За дверью оказалось совсем темно, даже Наташин силуэт был едва виден.

– Вы спали? – спросил я, заходя в квартиру.

– Задремала. Давай уже на ты, раз уж ты мой «брат».

Если бы был включен свет, я бы наверняка увидел на её лице ироничную ухмылку. И всё-таки она боится – говорит тихо, свет не включает. Или это мне только кажется?

– Включи, пожалуйста, свет, – перешёл я на ты, – не вижу, куда ставить вещи.

– Ставь куда-нибудь, – послышался её голос со стороны гостиной.

Я поставил сумку на пол, а туфли закинул в угол. В гостинной было несколько светлее за счёт света соседних домов из окна. Наташа стояла сложив руки на груди и смотрела во двор.

– Я не вовремя? – спросил я, встав рядом.

– Ты ни причём. Это я что-то раскисла. Не обращай внимания.

– Я принёс кое-какие вещи. Надо чтобы они побыли тут. Чтобы моё присутствие было достоверным.

– Я приготовила тебе дедушкину комнату. Располагайся.

– Хорошо.

– Выпить хочешь?

– Я за рулём.

– Ты разве не собираешься оставаться?

– А должен? Тебе страшно?

– Страшно. Я никогда не оказывалась в такой ситуации. Для меня вообще всё это пока как детективный фильм. Я, конечно, та ещё дура: совершенно тебя не знаю. Но ты, почему-то внушаешь доверие. Вас, наверное, этому в милиции учат.

– Хорошо, Наташа, я останусь.

– Голодный?

– Перекусил бы, но по-лёгкому.

– Я сейчас сделаю кофе и бутербродов, а ты достань в серванте бутылку коньяка и рюмки.

Наташа развернулась и пошла на кухню. Неуклюже как-то получается. Эту встречу я представлял себе несколько иначе. Наташа ведёт себя странно и простым испугом это не объясняется, во всяком случае не полностью. Одного испуга тут недостаточно, а сама она не из трусливых. Почему она так и не включила свет? Может, всё-таки мы в квартире не одни? Нет, это, пожалуй, исключено: не уловить движение в такой тишине невозможно. Я потянулся к углу, где стоял торшер. Днём беглым взглядом я точно заметил там шнурок. Свет был настолько тусклый, что даже не резал глаза после темноты – лампочка ватт на 25 – не больше. В серванте я нашёл початую бутылку Ани и множество богемской посуды – видимо, наследие прошлого, собранное погибшими Наташиными родителями. Были тут и настоящие коньячные бокалы – широкие на короткой ножке. У нас почему-то пьют коньяк из рюмок, хотя в мире принято пить коньяк именно из таких толстых бокалов, разогревая в руке, чтобы ощущать аромат.

Я взял два бокала, поставил на столик, вытащил пробку, понюхал – аромат приятный, на подделку не похоже. Наташа в этот момент появилась в дверях с серебряным подносом в руках. И тут же мне стало понятно, почему она не хотела включать свет. Она, конечно, привела лицо в порядок, но заплаканные глаза выдавали её даже в тусклом свете.

– Что, всё равно видно? – спросила она, поставив поднос на стол.

– Видно, – кивнул я, – но, если тебя это успокоит, то не сильно.

Наташа махнула рукой:

– Уже всё равно. Налей.

Я плеснул коньяка в бокалы.

– За что пьём?

Наташа взяла бокал и опустилась на диван.

– А надо за что-то? Давай просто так. Просто душа болит.

Она хлопнула разом почти весь бокал и замолчала. Ну что ж, подождём – торопиться некуда. Пусть хмелеет – тем проще будет с ней говорить. Главное только, чтобы не переусердствовала.

– Пей кофе, – заговорила она снова после долгой паузы.

Я потянулся к подносу и взял с него маленькую фарфоровую чашечку. Странно, днём Наташа говорила, что у неё только растворимый, а этот, судя по аромату и консистенции, явно сварен в турке.

– Это хороший, – словно ответила на мой безмолвный вопрос Наташа, – подруга сегодня увидела на Комаровке, взяла себе и мне.

Кофе и правда оказался неплох: крепкий, с кислинкой – больше половины Арабики, судя по вкусу.

– Мне страшно, Володя. У меня никого нет, только Сергей. Если я и его потеряю, боюсь, я не смогу жить, – она опустила взгляд. – Налей ещё, пожалуйста.

Я щедро налил в подставленный бокал. Она выпила на этот раз более умеренно, хотя и жадным глотком. Было видно, что коньяк пить она не умеет.

– У меня ведь был брат. Хотя ты же наверняка уже всё обо мне знаешь. Ему было четыре года…

Наташа замолчала, закрыла глаза, лицо скорчилось горькой гримасой, а по щекам потекли слёзы. Теперь для меня всё вставало на свои места. Мерзко, конечно, играть на чувствах, но дело есть дело. Наташино доверие очень важно для меня. Я поставил бокал на столик, протянул к ней руки и обнял. Она восприняла это будто сигнал к действию – уткнулась мне в рубашку, схватила за плечи и зарыдала навзрыд.

– Не стоит, Наташа, – я принялся гладить её по спине – это хорошо успокаивает в таких ситуациях, какой-то инстинкт, как нас учили. – Я очень хорошо тебя понимаю. Я такой же сирота, как и ты, – честно сказал я.

Наташа даже слегка успокоилась и сквозь слёзы спросила:

– Правда?

– Правда. Мои родители погибли, а я воспитывался в детдоме. У меня никого не было, даже деда, как у тебя.

Наташа подняла взгляд на меня.

– Да, – продолжил я. – Так что, каково тебе на душе, я знаю на собственной шкуре.

– Прости, Володя! – она снова начала всхлипывать. – Одни мы с тобой на белом свете!

На мгновение у меня проскочила мысль, что мне симпатична эта девушка, но я постарался сразу же её отогнать. Да, у нас что-то вроде общей судьбы, я её понимаю и мне её жаль. Но эмоции не должны мешать работе.

– Что случилось с твоими родителями?

Вот что мне ей говорить? Хотя, что мне мешает говорить откровенно? Сейчас моя истинная биография, за исключением некоторых подробностей, будет работать на меня. И в этот момент я, наконец, признался самому себе, что и у меня на душе скребут кошки.

– Не знаю, – ответил я, опрокинув целый бокал, – они погибли. Не знаю и не хочу знать как. У нас не было оснований не доверять воспитателям. Среди нас были и отказники, и изъятые из асоциальных семей. Нам говорили честно. Наверное, это хорошо.

– Ты их помнишь?

А помню ли я своих родителей? Нет, даже лица не могу в памяти восстановить, только какие-то смутные обрывки. Вот мама стоит на кухне и лепит котлеты. И нету в памяти мамы – лишь силуэт. А потом спрашивает меня, не голодный ли я. И нет в голове маминого голоса – так, запомнившаяся фраза. Вот папа задремал на скамейке во дворе с пишущей машинкой на коленях. И я говорю какой-то старшей девочке чтоб не будила папу – он, наверное, очень устал.

– Нет, не помню. Так, какие-то образы и всё.

– А я вот, дура, и подумала: пусть у меня появится брат. Пусть, не настоящий, пусть сыгранный, но вот, живой человек… Ты! Я всегда думала: Каково это иметь взрослого брата? Может быть, таким был бы мой братик, когда вырос, – она снова зарыдала.

Вот в чём дело! Вот откуда такое доверие и желание поучаствовать! Следовало, наверное, отметить, что это большая удача и что не стоит упускать такую возможность, но на душе было пакостно. А каково это иметь сестру? Оберегать, заботиться о ней. Кого я пытаюсь сыграть, не имея представления о том, как это?