Тени над родным лесами

Пролог

Говорят, наш мир создали заскучавшие боги. Говорят, им так наскучила спокойная и размеренная жизнь в Прави, что они решили развлечь себя и создали сначала Явь. Но и она им быстро наскучила — вмешиваться в жизнь обычных людей, наблюдать за ритуалами волхвов, принимать жертвоприношения и почести оказалось едва ли не скучнее тихого бытия в Прави. Люди жили мирно, охотились и собирали ягоды и коренья, учились возделывать поля, пасти скот и строить дома, лишь изредка устраивали войны, что были по вкусу богам. Ритуалы становились все более и более мирными, кровавых жертв становилось все меньше. Боги начинали все сильнее скучать, даже набеги племен друг на друга не радовали их глаз.

И тогда появилась Навь. Никто из богов не хотел признаваться в том, что создал это страшное и темное место, но за закрытыми дверьми все признавали, что давно пора было внести потустороннюю перчинку в тихую людскую жизнь. Так в Явь начали приходить все, кому не лень: лешие, домовые, мавки, кикиморы и те, кому человечество так и не дало имен — мрачные и пугающие, желающие смертей и крови, пьющие жизнь. Жизнь богов стала куда веселее, вернулись жестокие ритуалы человеческие жертвы.

Так продолжалось на протяжении сотен лет, одни дети Нави учились жить в мире с людьми, получая имена и лишь изредка строя пакости тем, кто не играл по их правилам, другие же не были готовы мириться с тем, что человечество боги создали первыми. Слабые, хрупкие, зачастую не способные к ворожбе люди злили их, как злят вторых и более талантливых детей первые бездарные сыны. Они исходили завистью к смертным, которым боги потворствовали, пытались докричаться до жителей Прави, славили их изо всех сил, но в конце концов устали от безответности богов и задумали месть.

“Рад люди так дороги Прави, — рассуждали самые темные и опасные, — так что нам стоит извести, уничтожить их и самим стать любимыми сынами богов? Неужели мы не сможем избавиться от слабых? Докажем же нашу силу!”

По рядам детей Нави проходили волны шепотков и возмущений, единые когда-то создания вновь разделились: одни кричали в предвкушении большой охоты, готовые стереть с лица земли слабое человечество, другие же тихо перешептывались, лишь раздумывая над возможностью бунта против богов. “Кого нам тогда пугать, кого забирать и пожирать, — рассуждали они, — если мы изничтожим род человеческий? Как мы проживем без людей, насколько хватит нас, не исчезнет ли наш род, поглощенный изнутри?”

Но воинственно настроенные, разъяренные дети Нави не желали слышать разумных доводов более спокойных собратьев. Они заперли в самом темном и тихом месте темного мира всех обуреваемых сомнениями и пошли войной на Явь. Пять дней и ночей они изводили людей набегами, вырезая всех без разбору, пока боги не спустились из Прави, чтобы вершить суд. Охваченные гневом и досадой, они хотели было стереть с лица земли всех детей Нави. В одночасье перестали петь птицы, звери поднялись и ушли в глубь лесов, собаки, тихо скуля, попрятались под пороги или в будки. А после началась ужасная буря, сносящая все на своем пути, несущейся в вихрях песок забивался в рот и нос, слепил глаза и царапал лица. Те немногие, что не упали, оказались придавлены тяжестью божественного гнева. Небеса заволокло непроглядно-черными тучами, засверкали молнии, земля содрогнулась от грома, и вдруг все стихло. На измученных воинов пролился теплый, ласковый дождь, смывающий пыль, кровь и песок, мстительные сыны Нави исчезли без следа и люди вздохнули свободно. Оковы, держащие мирных жителей темного мира, спали с тихим звоном, подчиняясь божественной воле Матери.

Всеобщая Мать играючи остановила бойню, не позволила ослепленным яростью богам свершить задуманное. Она указала на тех, кто научился жить в мире с людьми, и тех, кто оказался запертым в Нави, воззвала к милосердию братьев.

— Раз мы боги, так давайте же будем вести себя подобающе! Да, мы подчас жестоки, но справедливы! Вспомните, мы создали Навь, чтобы развлечь себя созерцанием их вечного противостояния с людьми, но разве поможет нам избавиться от скуки уничтожение людей? — воззвала она к разуму разъяренных богов, голос ее раскатами грома разносился по Прави. — Мы должны были понимать, что потворствуя людям мы лишь сильнее разжигаем ненависть в сердцах детей Нави. Мы должны быть справедливыми ко всем.

Она обвела взглядом братьев. Те, сначала воинственно и яростно потрясавшие оружием и спорившие об участи детей Нави, устыдились собственной непоследовательности. Отец поднялся, взял слово: — Виновные должны быть наказаны, — веско сказал он, сверля взглядом из-под кустистых бровей Охотника, больше всех желавшего извести бунтовщиков. — Но нельзя забывать и о нашей вине. Впредь два мира будут разделены, и к тем, и к другим нашим детям мы относиться одинаково, дабы не разжечь войны снова. — Нельзя отделять Навь и Явь друг от друга, — возразил ему Мудрец, убирая с морщинистого лица седые космы. — Они уже почти слились воедино, разорвав сейчас связь, мы разрушим все, что было создано. — Что ты предлагаешь, брат? Что предложите вы все? — спросил тогда Отец, окидывая взглядом собравшихся. Охотник угрюмо пожал плечами. — Нам стоит запереть в себе два мира, — медленно и задумчиво начала Мать. Мудрец сверкнул глазами, готовый начать возмущенную тираду, но она махнула рукой, не давая ему и слова вставить. — Мы можем сделать это с условием, что мосты, оставшиеся от связи Нави и Яви, будут открываться несколько раз в год. К примеру, трижды: в дни, когда празднуются Ночные Огни, Первые Снега и Ранние Цветы. — Это разумно, сестра, — склонил голову Мудрец, извиняясь. — Так мы не уничтожим два мира, разрывая их, и не позволим столкновениям продолжаться.

— Но как мы поступим с теми детьми Нави, что уже сжились с людьми? — спросил вдруг Хитрец. Остальные боги напряглись, ожидая от брата чего угодно, ведь не зря он славился хитрейшим из богов, не зря ему молились те, кто задумал хитрость или шалость. — Несправедливо будет выгонять их из Яви в родной мир, где они не смогут приспособиться к жизни. — Как разучились жить в Нави, так и научатся, — буркнул Охотник, поправляя колчан за спиной. — Мы должны быть милосердными, брат мой, — нараспев произнес Хитрец, улыбаясь самой обаятельной улыбкой. — Оставим их в Яви и дело с концом, — равнодушно пожал плечами Отец. — Пусть живут себе, раз не виновны в бунте.

Стоило этим словам сорваться с его губ, как мир содрогнулся, накрытый волной перемен. Изменились до неузнаваемости горы, на месте лугов выросли холмы, долины затопили вышедшие из берегов река, моря высохли, обнажив подводные сады. И вновь все стихло, два мира чутко прислушивались каждый к себе, подмечая малейшие перемены. Отец запер Навь и Явь, изменяя порядок жизни. Безымянные дети Нави остались жить в мире с собой, получившие имена ушли жить к людям. Порядок вновь был восстановлен, боги вернулись в Правь, созерцая спокойный быт двух миров, трижды в год нарушаемый открытием Мостов. Прежняя скука все еще обуревала их, однако помня о своих ошибках, боги не желали вновь нарушать хрупкое равновесие двух сил.

Летели годы, столетия. Люди забывали о тех страшных днях, слагали сказки и легенды. Оставшихся в Нави стали называть Лесными, домовые, кикиморы, лешие все больше становились похожи на своих смертных соседей. О судьбе бунтовщиков никто ничего не слышал. До прихода верующих в Единого Бога оставалось четыре сотни лет.

Глава 1 "Ее синие глаза"

Первый день праздничной недели весны 317 года с принятия власти Единого Бога

Шумела и звенела весенняя ярмарка, зычные голоса торговцев разносились по всей округе. Мелькали пестрые платки женщин среди темных мужских тулупов, громко смеялись дети. По улочкам разносились манящие запахи свежей выпечки и сластей, первый теплый ветер трепал ленты каруселей. Приближались Ранние Цветы.

Снег уже стаял, льда на реке не было, и ребетня не знала, чем заняться. Матери зорко следили, чтобы никто не упал в грязь, не разбил другому нос и не попал под телегу. Ребята постарше перед родителями старательно строили из себя взрослых, степенно вышагивая, но все равно срывались в бег, стоило старшим отвернуться, громко хохотали и приплясывали под песни скоморохов. Девушки строили глазки, смущенно хихикали и переговаривались, сбившись в стайки, парни важничали, бахвалясь едва проклюнувшимися усами.

Тем же, кто уже не считал себя ребенком и не хотел возиться в грязи, но был слишком юн для заигрываний, делать было нечего. Девчонок матери оставляли дома, чтоб те присматривали за малышами или помогали у печи, мальчишки слонялись без дела по улицам, разглядывая цветастые палатки и неумело подражая взрослым парням.

Иванко смотрел на них с недоумением и легким презрением, не понимая, зачем желать поскорее вырасти. Он с удовольствием носился с малышами, играл с ними в салки. В этой толпе носились его братья и сестры, родители других детей спокойно оставляли их на попечение мальчика, зная, что ничего не случится.

— Ванка, выходи! — кричала порой ребятня под окнами семьи косаря Игната. Мать Иванко обычно выходила к ним на порог, но не гнала, а смеясь просила подождать, пока мальчишка не закончит помогать отцу. В дом редко когда приглашала, да оно и понятно — гостей угощать надо, а тут своих семеро по лавкам прокормить бы.

Жили они небогато, но никогда не жаловались. Дети дружно помогали родителям, старшие ходили на сенокос с отцом, внимая его науке. Сколько бы не выслушивали и высматривали кумушки-сплетницы, но ни одной ссоры, ни одного крика из избы не вынесло им на растерзание. Они скрипели зубами, выспрашивали у соседей, стояли под окнами, надеясь на хоть намек на сплетню, но раз за разом уходили ни с чем — Игнат и Полина любили друг друга и детей и умели говорить и решать все конфликты словами.

На сенокосе Полина всегда была рядом с мужем, запевала первее и громче всех, красой своей, живостью и жизнерадостностью сильно выделяясь на фоне более старших женщин. Игнат силой и ловкостью пусть и не выделялся в рядах мужчин, но был под стать жене жизнелюбив, добродушен и легок нравом, всегда готовый помочь другу. Дети их, как на подбор живые и веселые, черноглазые, шустрые как чертята, сновали тут и там, перебрасываясь шутками и дурачась. Или всем скопом неслись на реку, по пути собирая друзей и подруг.

Даже старшие сестры Иванко, недавно вышедшие замуж, — Марья и Василиса — вопреки привычному укладу не разорвали связей с родней, а часто забегали домой или забирали малышню с собой, когда шли собирать ягоды.

Чего только не говорили в селе про семью косаря. Мол, жена его мавка или на худой конец ведьма, приворожила доброго и ласкового Игната, и дети нагуленные, да только все как один похожи на отца почему-то — и нос его, и плечи широкие, и стать. И чем больше несостыковок было в этих разговорах, тем проще сплетницам было обвинить Полину в ворожбе. Мол, язычница и не такое могла устроить, не только чужих детей сотворить похожими на мужа. Да только сделать что-то женщине никто не смел — вдруг рассердится, да заколдует так, что вовек сам к себе не вернешься?

***

Иванко проснулся в полной темноте, почувствовав, что сбоку кто-то копошится, тянет на себя одеяло и сопит. Пошарил рукой наугад, наткнулся на что-то теплое и мягкое. Сбоку ойкнули голосом младшего брата. — Не вопи, всех перебудишь, — на грани слышимости шепнул мальчик. — Ты чего вообще делаешь? — К тебе залезть пытаюсь, — тоненьким голоском всхлипнул пятилетний Васька. — Меня домовой душил.

Со вздохом Иванко нашарил угол одеяла, поднял. Васька тут же ужом скользнул в тепло и свернулся клубочком, укрываясь с головой. Он не раз и не два жаловался, что “домовой душит”, мама знала, но сделать ничего не смогла — прекрасный во всех отношениях, дружелюбный и миролюбивый потусторонний старичок вдруг начинал сердиться, стоило только Полине заговорить о младшем сыне, поднимал в воздух и бил глиняные кувшины, кричал, что делает это ради них и ради Васьки в первую очередь. Иванко казалось это странным, зачем душить совсем мелкого ребенка, да еще и ради него самого? Но сестре, видевшей по ее словам эти разговоры, верил не задумываясь. Потому что это Дуня, она никогда не врет.

Васька уже давно заснул, тихо сопя под боком брата, а он все никак не мог глаз сомкнуть. В голову лезли всякие глупости вроде Дуниных баек про нечисть, соскальзывали на мысли о соседской девочке Настасье, у которой русые косы ниже пояса и в руку толщиной… Она звонко и весело смеялась над порой неумелыми шутками Иванко и хватала его за руку, когда на покосе старшие ребята вместе с Дуней начинали рассказывать страшилки. И вообще Настасья была замечательной, но стоило мальчику о ней вспомнить, как Марья и Василиса начинали шутя подзуживать и называть ее Иванкиной невестой. Мальчик тогда краснел словно свекла и старался перевести разговор в другое русло.

Что-то негромко ухнуло в темном углу. Иванко напрягся, готовый ко всему, но тишина нарушалась лишь храпом отца и редким бормотанием Дуни, часто говорившей во сне. Постепенно мальчика сморил сон, а когда он снова открыл глаза, уже наступило утро.

Стоило солнцу подняться, как село зашумело в радостном возбуждении. Запахло блинами и свежим хлебом, зазвучали песни, народ на улицах шумно и громкого поздравлял друг друга с наступлением нового года.

— Еще один год прошел, — с довольным видом произнес Игнат, складывая тоненький ажурный блинчик конвертом и макая в сметану. — Вот и хорошо. — Пап, а ты меня на посев возьмешь в этом году? — Васька посмотрел на отца и начал болтать ногами под столом. — Возьмет, если хорошо вести себя, — ответила ему Полина. Старшие дети понимали, что мама так говорит только чтобы Васька слушался и не бегал один никуда, потому что на посев и на покос — два самых важных события в жизни села — брали всех, даже самых маленьких, потому что рабочие руки нужны были в любом случае.

Иванко сунул в рот оставшийся краешек блина, задумчиво сощурившись и смотря на темную вихрастую макушку брата. Как ему вообще в голову пришло, что родители могут не взять кого-то из них на покос? Хотя он же маленький еще, прошлые разы наверняка не помнит, а мальчишки на улице, дразнящие Ваську мавкиным сыном за глубокие черные глаза и медлительный нрав, могли и не такое рассказать, лишь бы посмеяться. Над Иванко тоже смеялись и дразнили колдуном, пока он не расквасил носы двум главным обидчикам. Друзьями они тогда не стали, но мальчика зауважали после этого. Но Васька был не такой, понимал он, Васька никого не станет в нос бить из-за такой мелочи.

Утренний разговор шел своими чередом, привычно тихий Иванко наблюдал за сестрами, задремывая иногда. — Иванко! Иванко, а ну не спи! — шутливо воскликнул отец. Мальчик поднял на него заспанные темные глаза и сонно моргнул, возвращаясь на землю. — Дуняша с Прасковьей на гуляния пойдут, сходи-ка и ты с ними, чтобы не случилось чего.

Иванко заторможено кивнул, дождался, когда девочки доедят блины, и неохотно сполз с лавки. Что могло случиться в Ранние Цветы, когда под властью Единого уже сотни лет ничего не происходило из ряда вон выходящего? Зимними вечерами старики и старухи любили рассказывать сказки о нечисти, что приходила через Мосты в их мир, пока властвовали старые суровые боги. “Но, — с облегчением добавляли они, — так было во времена дедов наших дедов, сейчас, слава Единому, такого не случается”.

Взгляд Иванко скользнул к алтарю, бывшему в каждой избе. Он знал, что мама никогда не молится этому Богу, а отец изредка на дни поминовения становится перед ним на колени и тихо что-то говорит. Не молитвы — их дети знали наизусть, дабы не попасть в опалу у местных — но просьбы. Делал Игнат это без какого-то стеснения, но все же детей всегда охватывал горячий стыд, который поднимался в них, стоило родителям начать обниматься в открытую.

Иванко натянул шапку, помог Прасковье завязать узорчатый, расшитый цветами платок с бахромой, укутав ее по самые темные глазищи, Дуня натянула праздничный зипун и прихватила плетеные корзинки. Улица встретила их свежим холодным ветром, радостной суматохой и суетой, стайка девчонок окружила сестер, уводя за собой к лесу, старшие их братья приняли его в свои ряды, приветствуя кивком. Настасья, шедшая с ними, помахала Ванко рукой, тот залюбовался ее круглым личиком и, спохватившись, помахал в ответ. Процессия медленно двинулась к опушке, останавливаясь у каждого дома и забирая все больше и больше девчонок. Парни расходились на небольшие группки по интересам, судача о всяком. Иванко, как-то незаметно оставшийся не у дел, прибился к уже почти взрослым парням, молча слушая их разговор, но у кромки леса отстал немного.

Девочки, заведя какую-то веселую почти плясовую песню, уверенно шагнули в лес, готовые собирать первоцветы для вечернего служения в церкви, парни и мальчишки зашли следом. Темные деревья с набухшими почками неприветливо покачивали изломанными ветвями и тихо осуждающе скрипели. Природа на Ранние Цветы всегда казалась Иванко особенно суровой и опасной, некстати вспомнился хриплый старческий голос бабушки, которая, когда еще была жива, часто рассказывала про ушедших северных богов, чья власть в дни старых праздников могла вернуться и снова открыть Мосты для нечистой силы. Мальчик поежился и отвел взгляд от манящего провала, чернеющего в дупле. Не хватало еще самого себя испугать старыми байками! Его отец отправил за сестрами смотреть, а не бояться неведомо чего!

Зазевавшись и задумавшись, он не сразу понял, что оторвался от ребят, и яркие платки Дуни и Прасковьи уже не мелькают перед глазами. Да вообще ни чьи не мелькают, он заблудился в лесу, который знал почти с младенчества! Он судорожно заозирался, мокрая прошлогодняя листва захлюпала под подошвами. Неверный шаг. Нелепый взмах руками. И вот уже на праздничном зипуне расплывается мокрое пятно, а сам Иванко сидит на попе, ошеломленно хлопая ресницами.

В носу неприятно и колко защипало, от досады он чуть не разревелся, но вдруг услышал тихий девичий смешок. — И вовсе ничего смешного! — возмутился мальчик и начал оглядываться в поисках вредной девчонки. Смех серебряным колокольчиком раздавался то там, то здесь, пока из-за дуба не вынырнула девушка. Она, наверное, была ровесница Марьи, невысокая и бледнолицая, укутанная в яркий красно-белый платок поверх бежевого зипуна. На остроносом с тонкими чертами лице ярким пятном выделялись большие небесно-голубые глаза. Девушка прикрыла рукой рот и снова хихикнула. — Конечно ничего смешного, — закивала она, продолжая улыбаться. — Но, право слово, у тебя лицо такое растерянное сделалось, что я не смогла удержаться! Ты не сиди в луже, а то заболеешь, — заботливо добавила она, враз став похожей на маму мальчика. Он неловко поднялся, отряхнул зипун от мокрой листвы, подумав, что мама обязательно расстроится, увидев пятна. Девушка все наблюдала, не приближаясь и не уходя обратно в лес, сжимая в ладонях ручку корзины, доверху наполненной цветами.

— Как тебя зовут? — спросила вдруг незнакомка, склонив голову на бок. — Иванко, — буркнул мальчик и, вспомнив о приличиях, улыбнулся. — А тебя как? — Марийка, — с какой-то неясной тоской сказала девушка, в глазах ее на мгновение блеснули и исчезли капельки слез. Она тряхнула головой, платок чуть сполз, обнажив рыжие волосы. — Иди, ребенок, пока тебя не потеряли. Твой дом там, — она махнула рукой, обозначая направление. Подумала немного, разглядывая мальчика, потом вдруг выбрала из корзинки небольшой букет и торжественно вручила. — Поздравляю с еще одним прошедшим годом. — Спасибо, — растерянно произнес Ванко, принимая цветы. — А ты из соседней деревни, да? — за этим лесом действительно было поселение, но сколько же часов Марийка шла, что оказалась здесь? — Можно и так сказать, — усмехнулась вдруг девушка, развернулась в свою сторону и помахала рукой. — Увидимся еще когда-нибудь, Иванко. И не называй ты свое имя всяким незнакомцам, целее будешь! — Ты не Марийка, да? — с обидой в голосе крикнул мальчик, сжимая в вмиг вспотевших ладонях первоцветы. Ответом ему был тихий смех.

Как вышел к ребятам Иванко не помнил, в голове вертелся лишь тихий шепот: “Мать, убереги его, надели стойкостью Отец, одари знаньями Мудрец, зверя отведи Охотник, скрой от зла Хитрец”. Незнакомые слова, похожие на молитву, въелись в сознание мальчика, звучали не переставая всю дорогу до церкви и лишь там стихли, вытесненные хором детских голосов. Букетик перевязал белой лентой церковник, одарил мальчика молитвой и поцелуем в лоб. Свечи перед деревянной фигурой Единого плясали от каждого дуновения ветерка, отбрасывая невозможные и сказочные тени на беленые стены.

Уже дома под одеялом вспомнились вдруг ему бездонные глаза Марийки, ее бело-алый платок. А может, и не Марийка она вовсе? И странная такая, чудная. Об имени предупредила зачем-то… Иванко вспомнил, как мама наказывала всем им не называть имен незнакомцам. Марийка и мама чем-то похожи были, но чем? Черноглазая, смуглая и черноволосая Полина и рыжая, синеглазая девушка из леса, такие разные. Правда из соседней деревни сюда пришла что ли? И зачем, неужто у них своих первоцветов нет?

Букетик, подаренный Марийкой, мама положила в ветошь и придавила сверху доской и полешками, чтоб высох и остался красивым. “Оберегом тебе будет” — сказала она.

Незаметно для себя Иванко начал проваливаться в сон, но вдруг понял, что не может ни пошевелиться, ни вздохнуть. На груди сидела небольшая тень, но казалось, что поставили целое ведро земли. — К добру или к худу? — собрав всю волю в кулак спросил мальчик у душившего его домового. Несколько тягостных мгновений фигура не двигалась, потом выдохнула протяжное “к ху-ду” и исчезла. Дышать сразу же стало легче, Иванко повернулся на бок и тут же уснул.

Глава 2 "Костры и цветы"

Первый день праздничной недели весны 417 года от разделения миров

Искры костров взметались высоко в синее звездное небо, дрожащий свет озарял поляну у леса и темные разномастные фигуры. Ведун обходил каждого пришедшего, зачитывая резкие ритмичные молитвы, прося у богов защиты.

“Мать, убереги его, надели стойкостью Отец, одари знаньями Мудрец, зверя отведи Охотник, скрой от зла Хитрец… Мать, убереги…”

У Марийки от хриплого сухого голоса ведуна, тихих мягких ударов в бубен и вторящих им молитв соплеменников, от дрожащего света перед взглядом плыло все. Она притопывала в ритм со всеми, тихо повторяя слова и раскачиваясь в единой волне. Чувство невероятного единения с семьей, родом, народом захлестывало, накрывало с головой, сердце в груди билось вместе с ударами арбы о кожу, натянутую на деревянную раму. Мысли плыли сами собой, становилось так хорошо и спокойно, что все проблемы уходили сами собой.

Дошла и до нее очередь. Девушка смело взглянула в глаза Миколы, стараясь не сбиться с молитвы. Взгляд его не выражал ничего, рассеянно бродил по лицу Марийки, мысли его были полностью поглощены ритмом и смыслом стихов, что он беспрестанно читал. Круг. Второй. И третий. И вот уже немолодой мужчина, но еще не старик перешел к стоящей рядом сестре Марийки — Аннушке. Вслед за Миколой потянулся шлейф запахов — чуткий нюх девушки уловил дым, травы и острый аромат овечьей шкуры.

Голова начинала кружиться от гулких ударов, чужого шепота и дрожащего света костра. Марийка, чувствуя, что вот-вот упадёт, схватила Аннушку за руку, иза поддержки. И вдруг земля дрогнула. Еще раз. И еще.

Дети Нави, хватаясь друг за друга, попадали вповалку на траву. Костры замерцали так, что казалось, пламя скоро погаснет, но вновь разгорелись. Ведун, единственный оставшийся на ногах, стоял, запрокинув голову и глубоко шумно дыша. Обволакивающая тишина, нарушаемая только его дыханием и треском костра, вдруг стала пугающей до дрожи. Начали зарождаться первые шепотки, но мужчина вдруг взмахнул рукой с зажатой арбой, призывая к молчанию. Глаза его отражали отсветы неземного пламени, по лицу расползлась счастливая пьяная улыбка.

— Боги смилостивились над нами! — воскликнул он, сопровождая каждую фразу ударом в бубен. — Мосты в Явь снова открыты! Так возрадуемся же, дети Нави!

По опушке прошелся неверящий шепоток, Марийка удивленно уставилась на Миколу, что все с той же невероятно радостной улыбкой громкой молитвой благодарил богов. Поднявшийся ропот быстро начал вторить ему, дети Нави поднимались с еще холодной земли, и вскоре уже вся толпа единым голосом прославляла Мать, Отца, Охотника, Мудреца и Хитреца, что перебороли человеческого бога и позволили своим детям выйти в Явь.

Растворяясь едином сомне голосов, Марийка почувствовала, как ее накрывает огромной волной полузабытых переживаний. Магия хлынула исцеляющим потоком, от которого из глаз брызнули счастливые слезы. Девушка словно плыла в темном и теплом мареве тумана, оторвавшись от земли. Вместе с этим нахлынули воспоминания из детства, когда Мосты открывались регулярно и миры подпитывались от божественной силы Пятерых. Так было, пока у людей не появился их Единый Бог, вытеснивший старых богов в Навь. Тогда же миры, наглухо запертые друг от друга, начали понемногу слабеть.

Навь защитили старые боги, на давая ей усохнуть без постоянного соприкосновения с Явью. Никто не знал почему, но боги не желали наполнить мир своей силой, они лишь не давали ей погибнуть от засухи. Что стало с миром людей, не знал вообще никто, ведун Микола не раз и не два спрашивал у Мудреца, цела ли Явь, но единственное, что Старец ему поведал — это что они теперь не властны над тем миром и людьми в нем. Марийка, хоть и была всего десяти лет от роду, отчетливо помнила, как дети Нави оплакивали словно мертвых, оставшихся там родственников, как Микола, пришедший из Яви, горевал по жене и ребенку, что только должен был родиться.

“Я попросил благословения и защиты для них у Матери, — спустя почти пять лет рассказал он Марийке темным и суровым вечером на Первые Снега, будучи изрядно во хмелю. — Как чувствовал, что до добра не доведут эти сумасшедшие людские бредни о том, что Бог един!”

“Как она сможет их защитить, если власть ее больше на людей не распространяется?” — наивно спросила девушка, придвигая к собеседнику малосольные огурчики.

“Глупая! — ведун возмущенно сверкнул глазами из-под уже полуседых длинных волос, спадающих на лицо. На мгновение Марийке показалось, что он нисколько не пьян, хотя и выпил уже порядочно, но она тут же отмела эту мысль — Микола никогда бы не поделился чем-то настолько сокровенным, особенно с совсем мелкой и несмышленой по меркам Нави девушкой. — Матерь одарила их своим благословением в обмен на первого в роду сына, который должен будет пойти ей в услужение, как когда-то я. Пусть в Яви нет сейчас места для ее власти, но ее защита будет жить с моими детьми и детьми моих детей!”

Марийка тряхнула головой, возвращаясь из воспоминаний. Душа ее пела и ликовала, полная сил, соплеменники вокруг выглядели такими же счастливыми, по лицам многих текли слезы, кто-то в исступлении упал на колени, отбивая поклон за поклоном и благодаря за возможность увидеть семью или ее потомков. Микола, позабыв о статусе главного сельского ведуна и годах, уже преклонных для сына человека и навьей ведуньи, отплясывал что-то лихое и ужасно веселое, мурлыкая себе под нос простенький мотивчик.

“Интересно, — подумала вдруг девушка, — а что же сейчас с его женой и ребенком? Они же были люди… Пусть их и хранило благословение Матери, но они же смертны, разве нет?”

Саму Марийку никто не ждал в Яви — она была дитя Нави до кончиков пальцев— но все равно ее так и тянуло в неизвестный и загадочный мир людей. Время сделало свое черное дело — девушка уже почти не помнила про иномирных соседей, их поля и леса. Мама ее когда-то давно рассказывала, что в Яви не в пример безопаснее и тише, что бояться нужно разве что разозленных людей с вилами, что луна там одна и лишь изредка меняет свой цвет, похожая чем-то на головку сыра. Но мама умерла, когда Марийке едва перевалило за сотню, и образ ее постепенно улетучивался из памяти девушки.

Поляна у леса оживленно шумела под тихое потрескивание костров, народ потихоньку расходился, на ходу делясь своими планами на завтрашний день: кто хотел навестить родню, кто спешно составлял в уме список товаров, которые был готов продать или обменять в Яви, кто просто радовался. Марийку в толпе догнала тетя Любомила, притянула к себе за руку, неземные глаза ее сверкали счастьем, и девушка вдруг вспомнила, что в том мире остался теткин муж — дядя Бажен. Его она помнила совсем уже смутно, знала только со слов Любомилы, что он любил сажать ее маленькую к себе на колени рассказывать сказки.

—Пойдешь с нами завтра за первоцветами, — сказала как отрезала тетка. В этом была вся она: стремительная, требовательная, не терпящая пререканий, но в то же время безмерно заботливая и любящая. Марийка задумчиво кивнула и спросила:

— А зачем нам первоцветы?

— Обереги делать, — пояснила Любомила, вылавливая в толпе младшего сына Ивашку. — У нас первоцветы не растут, зато в Яви их полным полно. И тебе надо бы учиться, а то четыреста с гаком лет, а не умеешь.

— Позор на ваши седины? — насмешливо спросила девушка. Тетка тяжело вздохнула.

— Глупости. Никто никого не позорит, это время такое безумное настало, — она мягко, как могла, улыбнулась племяннице, всегда понимавшая, что мать родную никогда девочке заменить не сможет. — Изволь утром быть готовой, пойдем рано и ждать никого не станем.

Марийка кивнула снова, уже с большим воодушевлением, взяла за руку зазевавшуюся Аннушку, потянула ее за собой к дому. Уже поздним вечером, уложив самых младших, девушка никак не могла уснуть, все пытаясь вспомнить хоть что-то о Яви. Но в голову ничего не шло, вспомнить вообще ничего из детства не получалось, кроме того дня, когда зареванную маленькую Марийку передали Любомиле. Та была совсем не родственницей, только маминой хорошей подругой, но у девочки никого не осталось, кроме дальних родственников в соседней деревне, куда ее никто не был готов везти.

После пропажи мужа в Яви Любомила долго горевала и чуть не потеряла ребенка — нерожденного тогда еще Ивашку, но опомнилась, стала еще более волевой и упертой. Она всегда, сколько Марийка ее помнила, любила детей, а на трехсотом году жизни вдруг позвала девушку с собой за грибами и, отойдя от дома шагов триста, спросила:

— Ты не будешь в обиде, если у нас появятся еще дети? — Марийка опешила, она не ожидала такого от тетки. Подумала даже, что та нашла себе ухажера, но быстро отбросила эту мысль, потому как знала, что Любомила верила в то, что дядя Бажен жив и ждет ее.

— Я просто подумала, — словно оправдываясь, продолжила женщина, — у меня всего трое детей: Аннушка, Ивашка и ты. А вон у плотника живет недавно осиротевший Велька — Велимир — и этому не рады ни он, ни плотник. А я только рада буду забрать его. И Аннушка с Ивашкой не против… Как ты на это смотришь?

Марийка помолчала, осознавая услышанное. Конечно она знала Вельку, как и знала, что его родителей, бывших охотниками, убил подрань. Этого страшного зверя девушка хвала Матери никогда не видела, но по рассказам старших он был огромен, космат и вечно зол. Особенно не любил охотников, которых раздирал в мелкие клочки, за что и назывался подрань. Марийка поежилась, представив, какой страшной смертью умерли родители мальчика, и посмотрела на Любомилу, непривычно неуверенную и ждущую ее ответа.

— Я не против, — кивнула девушка. — Одним больше — ничего страшного, справимся как нибудь.

С тех пор, как они забрали Вельку, в семье появились еще трое — Богдан, Пересвет и Радомира. Любомила — умелая травница и повитуха — в деревне всегда была нарасхват, но благодаря этому им было что есть. Марийка вместе с Аннушкой сначала под бдительным оком тетки, после сами смотрели за младшими, учили их всему, что знали.

Девушка перевернулась на спину, сна не было ни в одном глазу. Дыхание вдруг сбила упавшая со всего маху на живот рука — Рада не изменяла своей привычке обнимать кого-то во сне и делала это весьма порывисто. Марийка подсунула руку под сестру, медленными и осторожными движениями уложила на себя и накрыла одеялом, девочка в полусне обняла ее и снова заснула. От ощущения теплой тяжести на груди и тонких теплых рук, обвивающих шею, все больше клонило в сон.

Изба словно покачивалась на мягких волнах, и Марийка представляла море, которое тихо спит под ними, и от его дыхания колышется поверхность, по которой все они плывут куда-то. Уже невозможно было различить, сон это или нет, оставалось только ощущения качки, как от гамака в летний вечер.

***

Утро, удивительно яркое и солнечное для извечно пасмурной Нави, наступило плавно. Стоило солнцу показаться на четверть, как Рада — ранняя пташка — завозилась, чем разбудила уже Марийку и Аннушку. Старшие девочки сонно моргали, так и норовя лечь обратно в тепло одеял. Вслед за ними завозились мальчишки, показались их лохматые головы. Заспанная, но уже готовая к новым свершениям Любомила, отправила детей умываться, не позволив никому ускользнуть обратно в сон, и принялась собирать завтрак.

Лес встретил толпу темными приветливыми объятиями, радостно распростер ветви. Магией, силой и жизнь дышало все: каждый листик, каждая травинка, каждое живое существо. Входящие в него дети Нави подхватывали эти потоки, похожие на теплый как парное молоко ветер, пропускали через себя, напитываясь. С непривычки начинала кружиться голова, но изнутри захлестывало необъяснимым счастьем, от которого хотелось петь во все горло и танцевать.

Марийка шла, беззаботно помахивая корзинкой, почти не смотрела, куда ступала — все ее внимание было поглощено открывшейся взору сказкой, темной, опасной, соблазнительной и живой. Мерещился тихий и тонкий звон, создаваемый потоками ветра, проходящего сквозь еще голые ветки. Краем уха девушка старалась слушать, что рассказывала Любомила о Мостах, открывающихся трижды в год, о том, как их искать и ходить по ним.

Отчего-то она была уверена, что все получится и без особых знаний — тело само вспомнит, как идти по Мосту в никуда. Марийка так и представляла себе это: что перед нею действительно появится мост или, на худой конец, тропка, что переход будет долгим и красочным. Но реальность оказалась не столь сказочна — в какой-то момент у нее просто закружилась голова, земля ушла из-под ног, словно бы она спускалась с крыльца и пропустила ступеньку.

Краткое чувство полета, яркие пятна перед глазами, и вот уже в совсем чужом лесу ее придерживает под локоть Микола, не давая позорно шлепнуться в лужу.

— Для первого раза неплохо, но лучше б ты пошла с Любомилой, — сурово припечатал ведун и смешливо улыбнулся. — Горазда ты, однако, по Мостам шастать… Смотри в прошлое не свались, ребенок.

— А могу? — осторожно уточнила Марийка, все еще нетвердо стоявшая на ногах и отчаянно благодарная за руку помощи.

— Все может быть, особенно сегодня, — загадочно улыбнулся Микола, отпустил ее локоть и растворился в молочном тумане. Влекомая любопытством Марийка пошла было за ним, но следы и запах ведуна терялись через два шага.

Наугад двинулась она к просветам в чаще, придерживая рукой сползающий праздничный платок. Лес, такой непривычный и тихий, встретил ее неприязненно. Нигде не пели привычные птицы, не рычали-кричали протяжно волколаки, оставалось только надеяться, что подрань не живет здесь. Магией в лесу даже и не пахло, привычный сладковато-острый аромат не щекотал ноздри. Низкие ветки так и норовили сорвать платок с головы и растрепать аккуратно уложенные в две косы рыжие волосы.

Нежными белыми лепестками среди луж талой воды и буро-желтых палых листьев листьев выделялись первоцветы — хрупкие изящные цветки на тоненькой ножке. Они манили девушку тонким и сладковатым, удивительно знакомым ароматом, легко срывались, и вскоре корзинка была уже полна ими. Марийка, увлекшись, собрала больше, чем нужно было, и теперь просто гуляла среди недружелюбных деревьев, вертя в пальцах не поместившийся к остальным букетик, иногда поднося его к носу. Оседающая на языке сладость напоминала о раннем детстве, но никаких догадок о том, что могло тогда так пахнуть, не было.

И вдруг среди этой непривычной, неправильной тишины раздался хруст ветки, на которую наступили. Марийка, разом вспомнившая все байки про людей, истреблявших детей Нави, замерла, спрятавшись за огромным многовековым дубом. Букетик выпал из рук и остался лежать на пожухлых листьях, но она этого не заметила.

На поляну вышел растерянно озирающийся мальчишка, бывший едва ли старше маленькой Радомиры. Из-под шапки выбивались черные кудри, старенький его зипун был подогнан по худой и угловатой фигуре, но наметанный взгляд девушки подмечал и потертости на нем, и аккуратные незаметные заплатки на штанах и растоптанные башмаки. Семья явно не богата, но и не совсем бедняки, раз не в лохмотьях ходит.

Мальчик был бледен и пах страхом и тревогой так, что Марийке аж чихать хотелось. Он снова начал оглядываться, как-то неудачно поставил ногу, поскользнулся на старых мокрых листьях и шлепнулся прямо в лужу с таким обиженным лицом, что девушка не удержалась и захихикала.

— И вовсе ничего смешного! — с лица его исчезла обида, уступив место воинственности. Марийка расплылась в умиленной улыбке и снова рассмеялась, подходя к ребенку так, чтобы тот ее не увидел раньше времени. У нее это определенно получилось: мальчишка крутил головой, ища ее в чаще, пока девушка не вышла из-за дерева.

— Конечно ничего смешного, — закивала она, продолжая улыбаться. — Но, право слово, у тебя лицо такое растерянное сделалось, что я не смогла удержаться! Ты не сиди в луже, а то заболеешь, — добавила девушка, вспомнив, что человечий сын сидит прямо в луже. Тот вскочил неловко, но быстро выпрямился и принялся стряхивать с длинных пол одежды налипшие листки и травинки. Пятна, оставшиеся от них и сидения в луже явно расстраивали ребенка. Он вдруг поднял голову, сверкнул черными-черными глазами, став пугающе похожим на Миколу, и Марийка неожиданно для самой себя спросила:

— Как тебя зовут?

— Иванко, — буркнул мальчик и, вспомнив о приличиях, улыбнулся. — А тебя как?

— Марийка, — проглотив ком в горле, правдиво ответила она. Мальчик был удивительно похож на ведуна, да еще и носил имя, которым тот хотел назвать сына. Наверное, так бы и выглядел мальчик, что должен был родиться у Миколы и его жены, будущий ведун Матери. Девушка тряхнула головой, платок чуть сполз, обнажив рыжие волосы. — Иди, ребенок, пока тебя не потеряли. Твой дом там, — она махнула рукой, обозначая направление. Подумала немного, разглядывая мальчика, потом вдруг вспомнив о традициях людей, рассказанных утром Любомилой, выбрала из корзинки небольшой букет и торжественно вручила. — Поздравляю с еще одним прошедшим годом.

— Спасибо, — растерянно произнес Ванко, принимая цветы. Испугом теперь от него почти не пахло, только недоумением, и Марийка едва сдерживалась, чтобы не потрепать его за щеку. — А ты из соседней деревни, да? — девушка чуть не рассмеялась снова, ведь Ванко даже не представлял, насколько он не прав.

— Можно и так сказать, — улыбнулась она, развернулась в свою сторону и помахала рукой. — Увидимся еще когда-нибудь, Иванко. И не называй ты свое имя всяким незнакомцам, целее будешь!

— Ты не Марийка, да? — обида мгновенно прорезалась в голосе ребенка. Марийка рассмеялась, сама не знавшая, зачем сказала свое имя. Возможно, в ответ на честность, может, потому что он первым представился.

Просвет, где стоял Иванко, быстро скрылся за спиной. Марийка, убедившись, что он ее не увидит, выдохнула и прошептала привычные слова молитвы:

— Мать, убереги его, надели стойкостью Отец, одари знаньями Мудрец, зверя отведи Охотник, скрой от зла Хитрец… — девушка не до конца понимала, зачем просит защиты у Пятерых на землях, где он не властны, но мысль о возможном сыне ведуна, что когда-то родился здесь, не давала покоя.

Глава 3 "Колокола"

Третий день праздничной недели весны 317 года с принятия власти Единого Бога

Все утро Иванко не мог выкинуть из головы образ Марийки и слова домового. В голову лезли самые страшные мысли и, хотя мама просила не думать о таком, чтобы беду не накликать, мальчик продолжал перебирать все страшные происшествия, что повидал за недолгую жизнь. Постепенно закрадывалась идея о том, что девушка в лесу была демоном и за встречу с ней, простой разговор и принятый подарок его обязательно покарает Единый.

— Ванка, ну что ты такое говоришь-то? — изумилась мать, когда он пришел к ней покаяться и попросил отвести в церковь. — Зачем ему наказывать тебя? Да будь эта девушка хоть трижды демоном, ты не совершил ничего дурного, заговорив с ней. И не наш это бог, малыш, и не твой. Не надо тебе его бояться.

Это был первый раз, когда Полина заговорила о богах, раньше она отмалчивалась или переводила тему. Иванко озадаченно почесал затылок, растерянно смотря на маму, которая сейчас еще сильнее стала похожа на Марийку. Как это не их бог? Да, она никогда не молилась, как и отец, но ведь они жили по общим правилам, и Ванка не видел, чтобы кто-то из родителей совершал поклоны какому-то иному божеству. Но не видел ли? Мама иногда шептала что-то неразборчивое над самыми младшими детьми, требовала от детей соблюдения немного странных правил в лесу, вроде тех, что запрещали вспоминать Единого в чаще и называть зверей их именами. Дуня с Прасковьей еще как-то говорили, что мама учила их правильно просить прощения у собираемых трав.

— Мам, скажи, ты ведунья, да? — тихо спросил Иванко, обняв ее.

— Нет, малыш, — так же тихо ответила Полина, гладя его по кудрям. — Могла бы быть, но нет. И это очень-очень большой секрет, понимаешь?

— Понимаю, — совсем тихо сказал мальчик и прижался к ней сильнее, словно боясь, что мама исчезнет. — А девочек ты ворожбе учишь, да?

— Она им ни к чему, — как-то грустно вздохнула женщина. — Я их учу только лишь уважению к природе и миру.

После этого разговора страх кары Единого растворился, но камень на душе все еще продолжал лежать. Некстати вспомнилось предупреждение Марийки, что имя свое называть первым встречным затея дурная.

“А вдруг она меня прокляла? — испуганно подумал мальчик. — Она же и не похожа на девушек из соседнего села! Вдруг она — нечисть или злая старуха-ведунья, обернувшаяся девушкой? А я ей не понравился — вон она как смеялась надо мной, когда в лес ушла!”

Букетик, подаренный девушкой, он порывался выбросить или сжечь, но мама, узнав об этом, не позволила. Объяснила, что первоцветы заколдовать со злым умыслом невозможно, и это был простой подарок от чистого сердца, а оберег ему не помешает, особенно сделанный во время большого празднедства.

Славный и веселый праздник Ранних Цветов обернулся для него мучительной тревогой, в любом окрике сестер, неясном шуме виделись все проявления злой воли Марийки. Иванко все ждал и ждал, когда же его постигнет мучительная смерть, но она все не приходила, все было как обычно. Второй день праздника был в самом разгаре.

Пришедшие и приехавшие на телегах купцы гости тоже не радовали мальчика: часть из них словно бесцельно бродила по улицам, рассматривая жителей, и на досужие расспросы отвечали, что ищут родню, от которой уехали давным давно. Вот только от ребят Иванко знал, что никто из сельчан не узнает гостей и уж тем более не родственник им.

Голосом, манерой речи, взглядом приезжие напоминали ему о Марийке, иногда девушка виделась ему в толпе — казалось, ее красный с белым платок мелькал средь чужих, но раз за разом это оказывалась совсем другая девушка. Несколько раз в толпе он встречался глазами с незнакомым мужчиной средних лет, иссиня-черные волосы его, перехваченные сыромятным ремешком, почти доходили до плеч. Темные и печальные глаза незнакомца смотрели прямо в душу Иванко, и от этого взгляда по коже пробегал холодок. Но после мужчина тяжело вздыхал, отворачивался, потом и вовсе растворился в толпе.

К вечеру гости разом снялись с мест и засобирались домой. По селу пошли недоуменные шепотки, но никто не рвался пригласить чужеземцев к себе переночевать. Иванко все меньше и меньше верил, что эти люди действительно люди, у каждого ему мерещился какой-то порок, хромота у стариков вызывала подозрения.

Еще тревожнее ему стало в храме на праздничном молебне, когда в конце службы Старший монах вдруг попросил всех остаться и послушать его. Иванко думал было, что начнется внеочередное Учение о жизни, но старик в рясе заговорил не о грехах их.

Он начал издалека, цитируя Книгу Божью, говорил о двух мирах и о детях Нави, бывших сущим злом. Поведал о соприкосновении миров, что произошло вчера и благодаря которому Мосты оказались вновь открыты. Призывал к осторожности и недоверию к гостям села, просил держать детей в избах за закрытыми дверьми и ни в коем случае не брать даров от незнакомцев.

Уши Иванко, скрытые под шапкой черных волос опалило жаром. Марийка, встреча с ней в лесу, ее бледная нежная рука с зажатым в ладони букетиком мгновенно вспомнились ему. Мальчик нашел маму, посмотрел ей в глаза с немым вопросом. “Как же так? — спрашивал он у нее мысленно. — Ты же сказала, что никакого зла подарок не принесет?”

Полина мягко улыбнулась и притянула сына к себе, крепко обняла.

— Он не во всем прав, — тихо шепнула она ему на ухо.

Старший все говорил и говорил об опасности тех, кто приходит из Нави. О их злобе и безжалостности, беспринципности и жестоких шутках над людьми. О том, как Единый изо дня в день защищает народ от гнета старых богов и их суровых и кровавых ритуалов.

Потрескивали и мигали свечи, заливающие церковь неровным желтым светом, от которого все перед глазами плыло, а нос щипало от дыма и запаха елового масла, используемого в молитвах. Иванко несколько раз моргнул, к горлу подкатывал ком, а в ушах звенело и пищало что-то, перекрывая пронизанную верой и болью речь монаха. Одна за другой в воображении всплывали картины, в которых он начинает задыхаться и падает, скребя пальцами горло, как от него как от прокаженного шарахается народ, а Старший со свечой подходит к нему, читая молитвы одну за другой и брызгая на него водой с еловым маслом, а от этого мальчик лишь сильнее начинает задыхаться.

Видение это было настолько явственным, что Иванко невольно пошатнулся, но мать подхватила его и не дала упасть. И привидевшиеся картины захватили его с головой. Там он катался по деревянному полу церкви, царапал лицо и шею и громко надсадно выл от боли на одной ноте. Монах в простой серой рясе, подпоясанной веревкой, стоял над ним с печальным лицом и громко молился, брызгая на мальчика водой с маслом. Постепенно все больше людей подхватывали строки священной Книги Божьей, произнося из громче и громче и притоптывая в такт, пока воздух не загудел от гула голосов.

Ванко выгибался и метался на полу, слезы текли по его щекам и сквозь влагу на глазах он видел размытые силуэты обступивших его людей, искал лица маткои, отца, сестер и брата, но не находил. От каждого слова молитвы, от каждого удара каблуков по старому и темному дереву пола его словно пробивало молнией, капли, попавшие на раны на лице и шее, шипели и обжигали, кожа, казалось, покрывалась волдырями. Где-то над головой вдруг низким тяжелым звоном разлился колокол. Иванко заметался сильнее, выгнулся дугой, закричал…

И вдруг все кончилось. Он стоял в тиши церкви, пронизанной теплым желтым светом свечей, мама прижимала его спиной к себе, гладя по плечам. Губы дрожали, а из глаз текли горячие соленые слезы. Он сморгнул пелену, стоящую перед взором, туман в голове и странный шум в ушах постепенно рассеялись.

— Не нужно плакать и бояться, отрок, — глубоким добрым голосом с мягкой улыбкой произнес Старший. Иванко вздрогнул, услышав его так близко к себе, но страх парализовал его. — Единый защитит нас от злобы и жестокости детей Нави, будь уверен в этом. Подойди ко мне.

Иванко на негнущихся ногах подошел к нему и преклонил колени. Такие привычные и обыденные действия сейчас вызывали в нем страх и затаенный протест, к горлу снова подкатил ком тревоги, мальчик пытался не думать о том, что может случиться, если вдруг его видение окажется правдивым. Стоило теплой старческой руке коснуться его лба, рисуя на коже священный знак, как сердце замерло, но потом забилось снова словно у убегающего от охотников зайца.

Но больше ничего не произошло — кожа мальчика не зашипела и не покрылась пузырями ожогов, воздух не стал ядовитым в один миг. Старший очертил горящей свечей над его, и люди потянулись один за другим за благословением. На плечи Ванки опустились мягкие ласковые руки Полины, Васька, вставший сбоку от него, схватил брата за ладонь. Подошел Игнат с ходившими за ним хвостиком Дуней и Прасковьей и, взяв жену под руку, вывел их из церкви вместе с остальными уходящими. В этой толпе мальчику померещился тот полуседой мужчина с печальными глазами, но он пропал из виду и Иванко решил, что это снова разыгралось воображение.

По дороге домой маслянный символ на лбу мальчика ужасно чесался, и ему все время казалось, что пахнущие хвоей капли вот-вот потекут вниз по лицу, но поднять руку и стереть их Иванко не решался, только шел и искоса поглядывал отца. Тот наверняка видел, как сын плакал, пока Старший произносил речь, но скажет ли он что-то иванко по этому поводу? Игнат шагал как ни в чем не бывало, перекидываясь с Полиной шутливыми и несерьезными предложениями, через раз предлагая купить свинью или собаку. Полина смеясь возмущалась, что свинья у них уже есть и даже не одна, а собака им и подавно не нужна — их дом домовой отлично защищает.

В спор вступили девочки и Васька, на три голоса убеждающие мать, что собака им прямо таки жизненно необходима. К их доводам присоединился отец, сквозь смех доказывающий, что без пса ему свет белый не мил. Полина постаралась придать лицу строгое и суровое выражение, подходящее матери большого и шумного семейства, но не выдержала:

— Я подумаю, — сказала она, с трудом удерживая маску торжественности, и звонко рассмеялась. Иванко, наблюдавший за всем этим, тоже не сдержал лезущей на лицо улыбки.

У дома Игнат негромко окликнул сына и отвел его к сенному сараю.

— В церкви тебя так растрогали слова Старшего или была какая-то другая причина твоих слез? — прямо и без осуждения спросил он. Иванко замялся, боясь смотреть отцу в глаза. Он знал, что папа ругать не будет, но жгучий стыд поднимался колючим и горячим комом из живота вверх в горло.

— Мне привиделось всякое… — на грани слышимости произнес мальчик. — Нехорошее.

— Можешь сказать, что именно ты видел? — Игнат присел на одно колено, оказываясь на одном уровне с сыном. Иванко видел, что он был спокоен и не собирался злиться или кричать, как это делали многие другие мужчины в деревне. — Или скажи это маме, если не хочешь мне.

— Я скажу! — Ванка яростно замотал головой, ведь маме, конечно, рассказать было проще, но вопрос-то задал отец. — Я как будто начал задыхаться. И свечи слепили глаза. И я упал и начал кататься по полу, а Старший брызгал на меня водой с маслом и читал молитвы. И все вокруг тоже читали молитвы, а тебя, и мамы, и девочек с Васькой нигде не было! — сбивчиво попытался пересказать он и тихо прибавил:

— Было очень больно, пап.

Лицо Игната застыло, словно он нацепил непроницаемую маску, не скрывающую только полные печали глаза. Иванко дане не представлял, насколько отцу тяжело слышать эти слова. Отмерев, мужчина тяжело и протяжно вздохнул.

— Я не буду убеждать тебя в том, что этого не было, — наконец сказал он медленно и вдумчиво. — Но со мной такого никогда не происходило и я не очень понимаю, что случилось сегодня с тобой. Я уверен, мама знает и понимает больше нас, — с намеком закончил он свою короткую речь. Иванко стоял напротив него, прикусив губу и борясь с внезапным головокружением, его радовало, что отец не высмеял, не назвал бреднями его рассказ, но делиться им с мамой он почему-то не хотел, хотя и знал, что уж она-то примет его безоговорочно.

Отец все выжидающе смотрел на мальчика, и потому тот деревянно и неуклюже кивнул. Игнат сочувственно похлопал сына по плечу, поднялся и направился к дому. Иванко пошел за ним следом, земля под его ногами покачивалась все сильнее и полосы света, бьющие из-за закрытых дверей и ставень, скакали по чернозему и редкой только взошедшей траве солнечными зайчиками. Мальчик некрепко ухватился за перила крыльца, силясь удержать равновесие, но порожек, на который он успел ступить, окончательно ушел из-под ног, и Иванко провалился во тьму.

Глава 4 "Бел береза"

Навь встретила Марийку привычным шумом леса, птицы пели где-то над головой, а ветки не пытались сдернуть платок. Солнце только начинало клониться к закату, а вокруг раздавались голоса возвращающихся домой односельчан, кто-то шел с гостями — девушка слышала чужие, незнакомые ей. Тропинка привычно ложилась под ноги, и девушка уже выходила к окраинным домам, как на нее налетел ребенок, счастливо что-то тараторящий. Она только чудом не выронила корзинку цветов, отдала ее подошедшей Аннушке, одной рукой удерживая радостную Раду в объятьях.

— Мы видели человеческих девочек! И они были совсем такие же, как я! И тоже собирал цветы! — Радомира трещала почти без остановок для дыхания, захлебываясь восторгом. Марийка слегка подкинула ее, перехватывая на руках поудобнее, и зашагала к дому вслед за сестрой.

— Прямо таки такие же, как ты? — со смехом спросила она маленькую сестру. Та в задумчивости наморщила лоб.

— Нет… Они птицами не становятся, — с недоумением заметила маленькая мавка и положила голову Марийке на плечо, устало моргая. Девочка только пробудилась от спячки, потому моменты активности и бодрости быстро сменялись сонливостью.

На пороге дома они встретились с Любомилой и мальчиками, та пришла с целой охапкой цветов, но хмурая и словно расстроенная. При виде девушек она все же улыбнулась, тень с ее лица исчезла. Оставив цветы в корзинах у порога, они зашли в дом, и пока Марийка раздевала и тормошила поминутно засыпающую сестру, Любомила командным голосом руководила мальчиками и Аннушкой, накрывавшими на стол. Девушка в который раз улыбнулась своим мыслям о том, что тетка была очень мудрой: ей было все равно, что судачат остальные жители села о том, что она воспитывает сыновей одна, что это ни к чему хорошему не приведет, и мальчики, особенно ласковый Велимир и домашний Ивашка, “вырастут бабами”.

Любомиле было откровенно наплевать на чужие пересуды — она знала, что ее знания и умелые руки ценятся всеми, даже старостой, оттого и воспитывала детей по-своему: все вместе они учились у нее и домашнему хозяйству, и колке дров, и стряпне, разве только мальчики уходили с мужчинами работать в поле или охотиться в лесах, а старшие девочки — Аннушка и Марийка — во всем помогали ей в ремесле. Самим им ничего делать было еще нельзя: полноправными повитухами могли стать только замужние женщины почтенного возраста, имевшие своих детей, но от лишних рук рабочих отказываться было бы глупостью.

Марийка, усадив сестру на лавку рядом и полностью передав заботу о ней матери, потянулась к каше. Предусмотрительный Пересвет положил рядом с ее миской ломоть свежего, еще горячего хлеба, пахнущего так же заманчиво и вкусно, как и каша, девушка вдруг поняла, как сильно она захотела есть, пока бродила в чужом лесу.

В тишине, нарушаемой только стуком ложек о деревянное дно мисок, в голову ей лезли странные мысли. Вспомнился тот обиженный и напуганный мальчик из леса, и девушка осознала, что пытается представить его семью. Вспомнила, как через страх пробивался запах домашнего тепла и уюта, и подумала, что, наверное, он сейчас тоже сидит за столом с семьей. Девушка помнила, что Любомила рассказывала, что в Яви принято праздновать всю неделю, а не три дня как у них. Иногда Марийка задавалась вопросом, не устают ли люди от праздника за целых семь дней, но спросить было не у кого.

Выныривая из своих мыслей, Марийка замечала, как то и дело хмурится тетка, но быстро возвращает на лицо благостное выражение. Ее что-то определенно беспокоило, но по одному лишь темному взгляду Марийка не могла понять, что именно. Не смотря на радость от дневных приключений, от взгляда на пытающуюся скрыть плохое настроение тетку на душе начинали скрести кошки.

После трапезы мальчики вместе с остальными мужчинами села во главе с Миколой с ритуальными песнями ушли в баню, а женщины и девочки, собравшись группами в избах, тоже с песнями ворожили над цветами и заворачивали их в ткань, чтобы позже засушить уже готовые обереги. Песнопения сменялись заговорами, хозяйки выносили гостьям квас и брагу, но уже к вечеру голоса большинства сели, пожилые женщины и вовсе замолчали, охрипнув.

Стоило солнцу сесть, как на улицы высыпали мужчины, пахнущие травами и чистотой. Микола, скрутивший мокрые волосы в тугой узел на затылке, торжественно передал осипшей Любомиле березовый веник, после чего, радостно напевая, скрылся за дверью своей избы. Повитуха грозно оглядела собравшихся женщин и девочек, грозно поигрывая новообретенным оружием.

— А ну-ка париться все! — сурово возвестила она. Девушки и девочки врассыпную кинулись к баням, знающие уже, что отстающие получат веником по спине или чему пониже от идущих сзади матерей. Не больно и даже немного смешно, но чуть-чуть обидно.

Горячий, пахнущий травами пар поднимался от раскаленных камней и окутывал светлым маревом. Любомила плеснула из черпака воды, и в небольшой комнатке стало словно еще жарче. Растянувшаяся на лавке Марийка расслабленно наблюдала за Аннушкой, промывающей крапивным отваром длинные вьющиеся волосы Радомиры. Девочка старалась сидеть неподвижно, но не могла удержаться и начинала болтать ногами, что вызывало у сестер смешки — они помнили, как сами сидели на этом высоком для ребенка месте и как у них тоже не получалось сидеть спокойно.

— Поднимайся давай, — Аннушка легонько шлепнула сестру по пояснице, стоило Любомиле увести Раду в предбанник и оставить их одних. Женщина ввиду почтенного возраста и не маленькой комплекции опасалась долго париться, зная, что это может навредить ее сердцу, А девочку считали еще слишком маленькой, чтобы позволять ей оставаться со старшими, как бы она не просила.

— Будешь мстить мне за съеденные втихую ватрушки? — поддразнила девушку Марийка и притворно охнула от хлесткого удара веником. — Нечестно! Ты сражаешься с безоружными!

Аннушка на это со смехом шлепнула ее веником еще раз, не слушая возмущенные стенания своей жертвы, только нагнувшейся к тазу. Марийка распрямилась, замахнулась импровизированным оружием, и уже через несколько мгновений девушки, громко хохоча, хлестали друг дружку, приговаривая:

— Прочь! Прочь! Уходи!

Закончив с ритуалом изгнания дурного, они закружились в игривой схватке, примериваясь, как бы половчее приложить веником соперницу. Марийка, осторожно ступая босыми ногами по влажному деревянному полу, воинственно щурилась, выжидая удобный момент для атаки, пока Аннушка обходила ее кругом, грозно перекидывая веник из руки в руку. Рывок, свист веточек в жарком воздухе, отскок.

Марийка, звонко смеясь, кинулась к палатям, спасаясь от разъяренной сестры, стремящейся отомстить ей, но по пути опрокинула таз, в котором замачивались веники, поскользнулась на получившейся луже и шлепнулась в нее попой, успев только вскрикнуть:

— Мама! — захлопала глазами, пытаясь остановить кружащийся мир. Аннушка, успевшая затормозить перед разлитой водой, согнулась от хохота.

— Не сильно ушиблась? — сквозь смех произнесла она, помогая сестре встать. Бой был окончен позорным проигрышем Марийки, начавшей смеяться и снова почти упавшей, если бы не девушка, державшая ее под руку.

— Нисколечко, — всхлипывая, ответила она сестре. — Но, кажется, нам пора уже заканчивать.

— Конечно, ты же уже с ног валишься от усталости, — поддела ее Аннушка, помогая встать ровно. — И домой, спатеньки.

Марийка возмущенно вскинула голову — они обе после бани собирались пойти на ночные гуляния. Аннушка умиленно улыбнулась, обхватила мягкими ладонями щеки сестры и потянула в разные стороны, как это делали бабушки со своими внуками.

— Ну ты же устала, какие гулянки? — самым заботливым в мире голосом проворковала она, стоило только девушке начать протестовать и вырываться. Все попытки освободиться оказались провальными: высокая и широкоплечая Аннушка была гораздо сильнее тонкокостной Марийки. — Ляжешь спать пораньше вместе с Радой и мальчиками…

— Пока ты гуляешь с Витошем? — невнятно пробубнила девушка, тщетно пытающаяся высвободиться из плена.

— Я старшая — мне можно, — снисходительно заявила Аннушка, нещадно щипая сестру за покрасневшие щеки.

— Мы одногодки! — возмущению Марийки не было предела, она вывернулась из ее рук, отвесила неслабый щелбан и быстро выбежала из парной.

Нежная светлая кожа мгновенно покрылась мурашками — в предбаннике было ощутимо холоднее. Девушка набросила на себя отрез светлой сухой ткани, закуталась в нее и сделала несколько глотков травяного чая, стоявшего теплым у печки.

— Налей-ка и мне, — попросила Аннушка, вышедшая с тазом, полным старых негодных веников, в руках, и заметно вздрогнула.

— А волшебное слово? — подначивая ее, спросила Марийка и набросила сестре на плечи такой же отрез льняной ткани.

— Хм, — девушка показательно задумалась. — Твоя потерянная лента?

— Ах ты вредина! — Марийка мгновенно вспыхнула. Это была ее маленькая тайна, которой она поделилась только с сестрой, случайно увидевшей все.

Аннушка тогда не подсматривала, нет, просто проходила мимо сенного сарая, планируя покормить кур, и случайно наткнулась на смущенную Марийку и Олега, у которого девушка пыталась забрать ленточку, которой обычно перевязывала косу. Парень не поддавался, отказываясь отдать забранное, поднимал руку с намотанной вокруг ладони светло-розовой тканью над головой, пока Марийка, привстав на носочки, прыгала вокруг него, но выхватить свою потерю никак не могла, от чего злилась и смущалась все сильнее, пока Олег весело смеялся.

— Ну и забирай на здоровье! — обиженно воскликнула девушка, разворачиваясь на пятках. Полураспустившаяся рыжая коса хлестнула Олега по груди, лицо у него враз стало из довольного удивленным и растерянным. Он развязал узел на ладони, размотал и неловко расправил помявшуюся ленту.

— Я просто хотел тебя подразнить, — смущенно произнес он, удерживая Марийку свободной рукой под локоть. — Нет, правда, возьми ее назад.

— Тебе явно нужнее, — ядовито парировала девушка, оборачиваясь к нему и тыкая пальцем в лицо. — Завяжешь бантиком на голове или на чем там хочешь, и будешь самым красивым!

Лицо Олега покрылось алыми пятнами, спускающимися вниз по шее, уши заалели. Он стоял недвижимый, не отпуская руки Марийки. Та вздохнула, смягчившись, высвободила локоть из его ладони, сжала другую его руку с ленточкой в кулак, обхватив его ладошками.

— Забирай, — попросила она. — У меня еще есть, честно.

— А тете Миле что скажешь? — преодолев ступор, спросил Олег, стараясь не шевелиться и дышать через раз, лишь бы она не отпустила его руку. — Она ругаться не будет?

— Скажу, что потеряла, потому что некрепко ее завязала и не заметила, как она соскользнула, — не задумываясь пожала плечами Марийка. Это не было совсем неправдой — Олег смог сорвать ленту с косы только потому что утром сонная девушка не затянула ее как следует.

На лице парня отражались мечущиеся мысли — он не хотел, чтобы грозная Любомила ругала девушку, но желание забрать подарок себе, особенно с разрешения хозяйки, не оставляло его.

— Забирай, — повторила Марийка и отпустила руку парня. — И уходи, пока тебя не увидели. А то тетя точно ругаться начнет, и влетит нам обоим: мне уши надерет, а на тебя старосте пожалуется.

Олег скованно кивнул, краснота еще не сошла с щек и шеи. Он внимательно посмотрел на девушку, дернулся, словно хотел что-то сделать, но передумал, развернулся и легко перемахнул через плетень. Марийка проследила за его спиной, пока та не скрылась за избами, и села на землю, обхватив колени руками и спрятав пылающее лицо волосами.

Аннушка, так и оставшаяся незамеченной, подошла к сестре, села рядом с ней, поставив деревянную миску с зерном на траву, и приобняла за плечи.

— Ты все видела, — глухо сказала Марийка, не поднимая головы. — Только тете не говори, ладно?

— Олег тебе нравится? — осторожно спросила девушка сестру, понимая, что одним этим вопросом может вызвать бурю возмущения. Они как раз были в том возрасте, когда в дом начинали наведываться гости, желавшие сосватать своих сыновей. Аннушка, уже давно гулявшая только с Витошем, интересовала свах не так сильно, как Марийка, свободно общавшаяся с парнями, но воротившая нос ото всех предложений. И сколько бы не ругалась тетка, жениха девушка выбирать не хотела, наслаждаясь своей волей и приятным обществом по вечерам.

— Наверное? — неуверенно пожала плечами Марийка. — Он неплохой парень, я думаю.

— Но если он тебе не нравится, зачем ты отдала ему ленточку? — продолжила расспрос Аннушка. — Или от тебя заставил?

— Конечно нет, ты сама же все слышала! — Марийка резко поднял лицо от колен, скулы и уши ее пылали. — Я не знаю, зачем я отдала ему ленту, довольна?!

— Ну тише-тише, не злись, — Аннушка погладила сестру по спине, успокаивая. — Я тебя поняла. И маме ничего не скажу, честно.

И не сказала, это правда, но без зазрения совести напоминала сестре о произошедшем, как сейчас. Марийка, громко причитая о своей тяжелой жизни и жестокости сестры, налила травяной чай во вторую чашку и вручила сестре, забрав таз с вениками. Их нужно было просушить и сжечь на третий день Ранних Цветов.

Допив теплый чай, девушки принялись собираться и одеваться. Натягивать на себя несколько слоев теплой чистой одежды совсем не хотелось — душа требовала уже легкие летние сарафаны, потому сестры не торопились и недовольно ворчали. Особенно громко жаловалась Марийка, вынужденная носить по несколько юбок одновременно, поддаваясь просьбам Любомилы — худоба у девушек была не в почете, как и тонкие узкие кости. Отказать тетке она просто не могла.

— Готова? — спросила ее Аннушка, заплетая влажные волосы и завязывая теплый платок. Марийка буркнула что-то неразборчивое, оправила верхнюю юбку, из-под которой не выглядывали даже мыски сапожек, и выпрямилась.

Оставив в предбаннике развешенные на просушку негодные веники, а в парной тарелку со свежим хлебом и наливку, девушки вышли из бани, у одной в руках была корзина с мокрой тканью, которой они вытирались, другая несла в охапке грязные вещи, которые следующим утром собирались стирать. Холодный ветер неприятно обдувал разгоряченные лица, забирался под платки к влажной коже, заставляя ежиться.

Занеся вещи домой и предупредив Любомилу, девушки взявшись за руки и громко смеясь, двинулись к одной из изб, у которых уже собирался народ. У подхода к толпе их нагнали еще две девушки — Марья и Дарина. Первая была из семьи травников, и Любомила отзывалась о ней, как о “смышленой и подающей надежды девочке, но очень уж несерьезной”, вторая — дочь кузнеца, известная легким нравом и смешливостью. Они тоже только вышли из парной, но даже в полутьме улицы Марийка могла разглядеть очень уж красные щеки и блестящие глаза. Одна парочка налетела на вторую, зазевавшись, и, звонко смеясь, все они еле устояли на ногах. Решив не расцеплять объятья, они вчетвером дошли до остальных ребят.

В избе пахло свежим хлебом и вином, и так небольшое пространство казалось заполненным до предела, стоило толпе парней и девушек зайти и рассесться по лавкам. Аннушка, улыбнувшись сестре, быстро заняла свое место рядом с Витошем. Лицо высокого светловолосого косаря мгновенно просияло, стоило только ему увидеть девушку, Марья и Дарина сели обособленно, но вскоре к ним присоединились еще несколько девушек, взбудоражено болтающих. На пустое место рядом с Марийкой плюхнулся Олег, в руках у него была чарка с медом.

– Будешь? – неловко улыбаясь, спросил он, протягивая напиток. Девушка заглянула в посудину, с золотистой зыбкой поверхности на нее смотрела она сама. – Ребята говорят, что на вкус как лето. Мне тоже так показалось.

– Буду, – кивнула она и обхватила ладонями чарку. Олег не стал убирать руки, но девушку это не смутило, она поднесла деревянную чашу к губам и сделала небольшой глоток. Огненный комок прокатился по горлу вниз вместе с летней сладостью меда. – Как в лесу в солнечный день, – улыбнулась Марийка, отметив про себя, что у Олега забавно краснеют уши. Он смотрел на нее не отрываясь, потом медленно наклонился к ее лицу.

Марийка зачем-то закрыла глаза, и стоило только им соприкоснуться губами, как крохотная комнатка перестала для нее существовать. Губы Олега были обветренными, но мягкими, сладкими от меда. Или это ее губы сохранили каплю медового вкуса?

В спину девушки с силой ткнули локтем, она неловко повалилась на Олега, прикусывая губу до крови. Магия распалась сияющими осколками, Марийка разочарованно слизывала соленые капли с ранки, пока не подняла взгляд на парня. Тот смотрел на сидевшего позади девушки Игоря, так невовремя толкнувшего их, и от темного и опасного взгляда Олега под ребрами у девушки распускался огненный цветок. Она не моргая смотрела на парня, пока не поняла, что практически пожирает его взглядом и, смутившись, отвернулась.

И сразу же столкнулась взглядом с Марьей, широко и с пониманием улыбавшейся. Она всем своим видом выражала одобрения, чуть ли не сияя, и одними губами произнесла "Потерпите немного и уходите". Марийка удивленно моргнула, не понимая, зачем им куда-то уходить, когда здесь тепло и весело. Решив не раздумывать об этом, она принялась возиться с узлом платка, затянутым слишком туго, но стоило ей стянуть ткань с головы и приняться дергать ее, пытаясь развязать, как ухо, скрытое рыжими прядями, опалил шепот:

– Не снимай зипун, а просто расстегнись, ладно? – попросил ее Олег, забирая платок из рук и в пару движений развязывая узел. — Я хочу погулять с тобой, после того как расскажут несколько страшилок.

Марийка кивнула, вернула платок обратно и принялась расправлять его на коленях. Зачем парни звали девушек гулять без компании она знала – в селе никто не был святошей и не скрывался особо, к тому же Аннушка иногда сбегала к Витошу, а потом едва слышным шепотом в темноте рассказывала сестре, как весело целоваться на сеновале. Саму Марийку не то чтобы не звали, она сама не шла, не понимая, что такого интересного в валянии в стоге сена, когда в любой момент кто-то из старших мог прийти и застукать голубков.

И Любомила не раз напоминала, почему стоит быть осторожными, обнимаясь на сеновалах... Сейчас Марийке это было уже не важно: рука Олега, скрытая столом, лежала на ее колене, тепло его ладони обжигало кожу даже сквозь несколько слоев плотной ткани. Иногда он пробовал поднять руку чуть выше, но Марийка останавливала все его порывы. Она и так не могла сосредоточиться на очередной байке или сказать, сколько их уже было рассказано.

Едва дотерпев до перерыва, пара вышла со всеми во двор и быстро скрылась из виду за избой. Олег вел Марийку за руку, легко находя дорогу к сеновалу в темноте. Там, стоило только им закрыть за собой дверь, он прижал к себе девушку и принялся покрывать ее лицо поцелуями, пока Марийка стояла не шелохнувшись,.не понимая, что ей нужно делать.

– Не думай, – шепнул он ей между поцелуями. – Просто получай удовольствие.

"Легко сказать" – фыркнула в мыслях девушка, но потянулась, привстала на носочки, закинула руки ему на широкие плечи, почти повиснув. Руки за ее спиной сжались сильнее, Олег чуть присел и легко, словно пушинку, поднял Марийку, пронес на руках и усадил на ближайщий сноп сена. Сухая трава немного колола нежную кожу сквозь слои юбок и, шурша, оседала под весом девушки, но та была слишком увлечена поцелуями, чтобы обращать на это внимание.

Поцелуи действительно увлекали и завлекали, и вскоре Марийка сама не заметила, как оказалась лежащей на спине. Олег сидел у нее в ногах и сосредоточенно убирал весь ворох ткани, что укрывал ноги девушки до самых стоп. Потом все завертелось, становясь все жарче и жарче, пока обжигающий узел не лопнул от напряжения, а парень, закончив, не лег рядом с девушкой, обнимая ее. Марийка придвинулась к нему еще ближе, переворачиваясь на живот и кладя руку Олегу на живот. Никакая сила не сдвинула бы их с места до рассвета.

Глава 5 "И вновь начало"

Второй день Ночных огней 411 года от разделения миров. За несколько часов до появления Единого людского Бога

Птицы внезапно перестали петь — вот что первым бросилось в глаза Миколе, ушедшему в Навь за травами. Хотя это и песней то не назовешь, для выросшего в людском мире ведуна, где каждое пернатое существо считало своим долгом сочинить исполнить гениальную партию, никак не меньше, голоса же навийских птиц казались слишком резкими.

Но тишина пугала, слишком уж неправильной она казалась в обычно живом лесу. Но Микола пожал плечами: подумаешь, полуденницы разыгрались и напугали лесных жителей. И снова склонился к траве, желая выкопать ее корни. Хрупкие стебли ломались, пачкая рук и ярким как солнце соком, широкие ажурные листья, покрытые нежным пухом, щекотали лицо, от чего молодой ведун морщился и тер нос, размазывая по нему сок. В голову лезли всякие радостные глупости: дома его ждала жена и еще не рожденный сын, которым он только этой ночью передал благословение Матери. Нужно было еще дома сухие корни солнечной травы разложить для защиты и…

Додумать он не успел. Толчок, пришедший словно из-под земли, сбил его с ног, перед глазами заплясали яркие цветные пятна. Последнее, что он помнил, был громкий детский крик, эхом отдававшийся средь деревьев.

Вечерний лес встретил его той же пугающей тишиной. Микола дождался, пока земля перестала качаться и осторожно встал. Закатное солнце отбрасывало красные всполохи на белоснежные и цвета старой кости деревья, а солнечная трава в его руках уже почти завяла — все говорило о том, что он пролежал здесь полдня, а то и больше. Ведун попробовал было привычно шагнуть обратно в Явь, но ничего не вышло. Магии словно больше не существовало, он не чувствовал ее потоков и запаха

Снова и снова Микола пытался попасть в родной мир, пробуя все известные ему способы. Остатки сил, порой вспыхивающие искрами в груди, постепенно затухали вместе с надеждой вернуться обратно. Охваченный отчаянием и злостью, он ударил по стволу дерева. И еще. И еще. На белой коре расползались пятна крови, сбитые костяшки болели, но в голове его наконец воцарился рассудок.

Магии больше почти не было — те крохи, что теплились в нем самом были даром Пятерых, а не наследием матери. Сколько ни шагай в яркое никуда, домой к жене не вернешься. Микола вцепился в волосы, исступленно дергая за них. Как же так? Что случилось? Ответом была жуткая тишина леса, через еще пару часов начавшая разрушаться от громких рыданий и криков жителей поселка и гостей.

Ведуна нашли сидящим под деревом, он смотрел стеклянными глазами на солнечную траву в своих руках и ни на кого не обращал внимания. Так он прожил целый год ни с кем почти не говоря, кроме старосты деревни, уходя на весь день в лес и возвращаясь с видом побитой собаки, попавшей под дождь. Дни тянулись невыносимо медленно, порой Микола просто лежал на холодной земле, наблюдая за ходом солнца и теней, вспоминая все счастливые моменты прошлой жизни. Глаза резало от сухости, но слез не было. Были лишь вопросы без ответов.

Что именно тогда случилось? В деревне говорили, что людской Единый бог, пришедший с запада, оттеснил Пятерых. Мудрец не давал ответа, сколько бы Микола не спрашивал, боги, казалось, отвернулись от него. Но ведун не верил, просто не мог принять того, что где-то его боги не властны.

Мог ли он что-то почувствовать? Предотвратить это? Увести любимую Аксинью в Навь, или остаться тогда с ней? Со временем Микола начал понимать, что все то время был словно слеп и не видел очевидного: в село приходило все больше проповедников веры в Единого, которые с неодобрением косились на каменные лица идолов, но молчали. И со временем ведун все больше начинал ненавидеть этих притворно-скромных мужчин в серых рясах. Это они лишили его семьи.

Может, стоило?... А может?... А если бы… Все эти мысли все больше погружали в пучину скорби и боли, отчего дни тянулись все медленнее, а ночами снился тот день. Толчок. Закат. Крик. И снова все заново.

Пока весенним половодьем не смыло статую Матери. Это произошло ночь, пока все спали, и в ту же ночь, ближе к утру Миколе привиделась опечаленная богиня. Она сидела на месте идола, печально смотря на разливающуюся все сильнее темную воду.

— Мы хотели подождать, — негромко сказала Матерь, ее голос словно эхом отдавался в костях. — Ты сам должен был сам смириться с произошедшим…

— Смириться?! — Микола вскинул голову, полный кипящей ярости. Как только она могла сказать такое, когда он убит горем?! После полугода почти полного молчания, когда он кричал, срываяя голос, пытаясь добиться ответа у богов?! — Как я могу смириться с произошедшим?! Моя любимая жена, моя милая Аксинья осталась одна! Я даже не знаю, жива ли она! А мой сын, как он будет расти без отца?!

— Утихни, ведун, — тихо и спокойно приказала богиня. — Не трать силы зазря. Ты отомстишь им, когда придет время. А пока, раз тебе так нечем заняться, вырежи для меня новую статую.

Микола стоял перед ней, не способный и слова сказать. Холодным умом он понимал, что кричать на Матерь опрометчиво, но горячее сердце требовало высказать ей все. За всю боль и муку, что он испытал, за тревогу о семьей, за ненависть к монахам Единого. Но слово богини не давало и рта открыть ни во сне, ни после пробуждения. В молчании он провел все утро, пока не ушел в лес, прихватив топор и ножи для резки дерева.

Там в окружении тихих деревьев он кричал и кричал, выплескивая боль и обиду на окружающую природу, от чего только проросшая трава темнела и бурела, скручваясь спиралями. Птицы испуганно вспорхнули с недостроенных гнезд, резкими трелями оповещая всех об опасности в лице злого ведуна.

Устав и охрипнув, Микола вытащил топор из-за пояса, присмотрел подходящее по толщине дерево и принялся неумело его рубить. Кровь, сочащаяся из свежих ран на сбитых костяшках и ссадин на ладонях, подсыхающей пленкой покрывала кожу, от чего орудие постоянно выскальзывало из хватки, норовя ранить ведуна.

— Микола Иваныч, а ты что вообще делаешь? — раздался за спиной хриплый и грубый голос плотника. Ведун от неожиданность выронил тяжелый топор тупой стороной на ногу, взвыл от боли и развернулся с кулаками наготове. Над ним возвышался мужчина, бывший выше его на полголовы точно и заметно шире в плечах. Воинственный настрой ведуна рассеялся так же быстро, как и появился, он с виноватым видом отвел взгляд, чувствуя, что сделал что-то не то. — Вот зачем тебе приспичило дерево рубить?

— Ночью унесло статую Матери, — хрипло пояснил он, морщась от боли в горле. — И я должен вырезать новую.

— И потому решил пойти один в лес. Ты вообще хоть раз в жизни рубил что-то?

— Дрова колол, — огрызнулся Микола, чувствуя себя уязвленным: он привык быть лучшим в своем ремесле, и столь снисходительный тон ему не нравился.

— Заметно, — кивнул плотник и подобрал топор. — Может, это могу сделать я? Чтобы ты точно остался с целыми руками?

Микола посмотрел на ладони, полностью покрытые полузасохшей коркой крови и попытался обтереть их о штаны, но ничего не вышло, лишь появилась тянущая боль, которую он не замечал, утонув в водовороте чувств. Плотник проследил за его взглядом и поморщился, но промолчал, ожидая ответа.

— Я должен придать деревяшке облик Матери, — наконец сказал ведун.

— Вырезать лицо? — предположил собеседник, внимательно следя за его реакцией. Леший его знает, что в голове у тех, кто говорит с Богами, но нормальными они быть не могли в любом случае. Вот мало ли что мог Микола додумать, услышав его слова. В памяти плотника, которого все называли не иначе как Отец Василий, всплыл полузабытый образ старца, седого и с искаженным в крике ртом, кричащего на мужиков из деревни, неосторожными словами прогневавших вредного ведуна. Про него ходило тогда множество пересудов, никто не мог быть уверенным в своей безопасности — злобный старик, все больше погружавшийся в пучины старческого безумия, не желал разбираться в сложившихся проблемах, с которыми к нему приходили сельчане, и не раздумывая действовал стремительно и жестоко. Поговаривали что со дня на день от него отвернется Матерь, а с ней и остальные боги и покарает за всех несправедливо обиженных. Кто знает, как все сложилось в действительности, однако полубезумным ведун был совсем недолго — всего три года бесчинствовал и мирно ушел к праотцам во сне. Только вот страх у многих остался.

Лицо Миколы нисколько не изменилось, он изучающе смотрел на Отца Василия, словно раздумывал над тем, стоит ли посвящать его в Страшную Тайну. От этого взгляда печальных глаз плотнику стало совсем не по себе, словно одержимый духом зловредного старца ведун сейчас кинется на него, забыв в помешательстве про боль и слабость. Вот в чем, а в слабости Миколы он не сомневался, день за днем слыша ворчание жены, дружившей с женой старосты. Сначала его это злило: неужто взрослый мужик сам не может о себе позаботиться, что он нем пекутся аж две женщины сразу?! И раздражался, покуда жена не объяснила простую истину: село нуждалось в говорящем с богами, но, получив его, не хочет видеть, что тот скорее сам себя заморит голодом и тоской, чем будет заботиться о них.

— Да, вырезать лик, — наконец кивнул Микола, и у плотника с души словно камень свалился.

— Тогда все гораздо проще, — усмехнулся повеселевший плотник и поднял миколин топор, слишком легкий для рубки дерева. — Ты, Микола Иваныч, начал не с того. Дерево перед обработкой сушат почти полгода, чтобы резать сподручнее было. И чтоб не трескалось потом.

— Матерь не будет ждать ждать полгода, — угрюмо заметил сникший ведун.

— Так и не надо. У меня если уже готовые бревна, выберешь какое понравится, — спокойно пожал плечами Отец Василий. — Попробуешь вырезать лицо сначала на ненужных полешках, потом уже на самом бревне. Только начнешь, когда руки заживут, — осадил он Миколу. “Точно ведь убьется. Или без рук останется. Мудрец, сколько ему вообще лет-то? Сущий мальчишка, даром что уже ведун. И горе его не старит, как нормальных людей, а делает обиженным на мир ребенком” — подумал мужчина, глядя на Миколу с другой стороны. Тот, нахмурив брови, ковырял спекшуюся на ладони кровавую корочку. Сын плотника — Петр — тоже так делал, когда был недоволен.

С заминками, но работа закипела. Миколу удивляло странное равнодушие сельчан, с которым они приняли весть о том, что идола унесла река, жизнь в селе текла так же размеренно и спокойно. Отшумели последние поминальные обряды, весенняя жара постепенно вступала в силу, а гора расколотых полешек с неудачно получившимися лицам росла. Раны на руках ведуна заживали и появлялись снова, но теперь Микола бинтовал их без напоминаний со стороны, желая как можно скорее установить идола на законное место. С каждой выброшенной в печь деревяшки, с каждого угольного наброска на него смотрело нежное и ласковое лицо Аксиньи.

К середине лета статуя была закончена и водружена в середину капища. С высоты в два человеческих роста на детей Нави взирало печальное лицо, смутно знакомое всем сельчанам, но мало кто знал, что в омытом слезам и кровью дереве была запечатлена бесследно исчезнувшая в Яви жена ведуна.