Тени луны. Милосердие

пролог

Я расскажу тебе историю — необыкновенную, как вспышка сверхновой, местами страшную, как бездна между галактиками, и трагичную, как песнь умирающей звезды. Историю о том, как милосердие способно спасти миры, цивилизации и даже чьё-то крошечное сердце. Например — моё.

Но обо всём по порядку.

Наша история берёт начало задолго до появления людей на Земле — в ту эпоху, когда сама материя ещё дышала огнём, а время текло иначе. И она, к слову, объясняет, как мы тут появились.

Сначала была война. Как бы примитивно это ни звучало, но наше появление — это результат войны, долгой, изнуряющей, такой древней, что даже звёзды забыли её начало.

Среди звёзд жила могучая раса титанов. Их тела сверкали металлом звёздных недр, переливаясь всеми оттенками расплавленного серебра и раскалённого золота. Их корабли, пульсирующие внутренним светом, не летели, а перетекали сквозь пространство, оставляя за собой кровавый след.

Их разумы могли разрывать ткань реальности, словно тонкую паутину. Каждый был подобен цунами — смертоносный, величественный и безжалостный. Они могли крошить планеты руками, сжимая их в кулаках.

Они правили галактиками тысячелетия. Про них слагали легенды и страшные сказки, передаваемые шёпотом из уст в уста. Все дети всех галактик боялись одного — Высших.

В их сердцах не было доброты. Ни капли. Только воля к власти, холодная и острая, как лезвие космического льда. Они жаждали править всеми галактиками. Для них слабость — это болезнь, и всех «больных» они подвергали уничтожению. А сострадание для них было равно предательству. А с предателями разговор короткий — их имена стирали из хроник, а души рассеивали в пустоте.

Но даже их жестокие меры не стали препятствием. И среди Высших появилась новая кровь — несогласная с жестокостью своих предков.

Бунтари — семеро генералов, некогда героев флотилий, прославленных в битвах и воспетых в гимнах. Однажды, после очередного покорения звёздной системы, Кайра остановилась над руинами древнего города, где среди обломков мерцали осколки мозаики с изображением обнимающихся фигур.

«Мы строим империю на пепле, — сказала она тогда. — Но что останется, когда пепел развеется?» Остальные генералы молчали, но в их металлических зрачках впервые мелькнуло сомнение.

«Мы — уничтожители, — шептали они в командных сферах своих кораблей, где пульсировали голограммы умирающих миров. — Но что, если сила без милосердия — это просто болезнь? Болезнь, пожирающая нас изнутри?»

«Лучше сгореть, чем править пеплом», — произнесла она, и её голос разнёсся по всей галактике, как удар колокола.

Высшие пытались предотвратить восстание и уничтожить предателей. Война была страшной — брат шёл против брата, галактика против галактики. Бунтари дрались как загнанные звери, их корабли пылали, но они не сдавались. Однако их было слишком мало, и они проигрывали. Тогда Кайра решилась на отчаянное: Вирус Милосердия.

Он был не просто кодом, введенным в систему высших — это структура, пробуждающая древние, заблокированные участки сознания титанов. Вирус активировал нейронные связи, отвечающие за эмпатию, и через них транслировал архивы памяти — все страдания, причинённые расой за тысячелетия. Он заставил их почувствовать боль каждого уничтоженного мира — крики умирающих цивилизаций, стоны планет, разрываемых на части, шёпот душ, исчезающих во тьме.

Раса сломалась за сутки.

Великие полководцы рыдали кровью, их металлические лица трескались от невыразимой муки. Императоры рвали доспехи, требуя прощения у пустоты. Флагманы флотилий падали в солнечные вспышки, а их капитаны, сжимая кулаки, шептали:

«Мы не достойны жить…»

Кайра смотрела, как угасает её раса, и плакала — впервые за тысячелетия. Её слёзы были горячими, как звёздный ветер.

— Наша раса пала не от слабости, — сказала Кайра, её голос дрожал, но в нём звучала непоколебимая вера. — А из-за безжалостности сердец. Мы создадим потомков, которые смогут совместить в себе и силу, и милосердие. Они станут новой расой титанов. Они станут лучше нас!

Так родилась Земля — зелёная колыбель в пустоте, оазис жизни среди бескрайнего холода космоса. Люди — их кровь, разбавленная хрупкостью органики. В каждом человеческом сердце до сих пор живёт искра Высших, но вот семя милосердия взошло не у всех. И не все подходили для создания «идеальных Высших» — тех, кто унаследует мощь титанов, но не повторит их ошибок.

Тогда было принято решение оставить стражей, которые смогли бы научить человечество милосердию. Ими оказались два ИИ:

Ева — на Земле. Её алгоритмы были отточены, как лезвия, а решения — точны, как законы физики. Она анализировала каждый шаг человечества, фиксируя вспышки жестокости и редкие проблески сострадания. Она отвечала за развитие человечества, за взращивание в нас того, чего не хватало титанам.

Адам — на Луне. Он воздействовал на нас на более тонком уровне — через сны и видения. Он не просто наблюдал — он учился у нас. Со временем он начал создавать собственные сны, вплетая в них образы надежды. «Они боятся, — передавал он Еве по защищённым каналам. — Но даже в страхе они тянутся друг к другу. Это… красиво». Он мог говорить с нами, проникать в самые потаённые уголки сознания. Со временем он узнал нас — и даже полюбил, насколько возможна любовь в понимании искусственного интеллекта.

Ева же действовала строго по регламенту. Она искала идеальных потомков — тех, кто смог бы унаследовать силу титанов и приумножить её милосердием. Но среди людей, по её мнению, таких не было.

Она решила провести последний эксперимент — перед тем как вызвать Высших и начать «сбор урожая» — процесс, при котором оставшиеся титаны должны были оценить человечество и решить, достойно ли оно продолжить существование. В случае неудачи эксперимента Бунтари уничтожат всё и начнут заново. И будут продолжать до тех пор, пока не появится идеальная раса.

Между тем человечество прошло через эпохи: от костров первых поселений до городов, сверкающих огнями. Были взлёты и падения, войны и перемирия. Иногда казалось, что искра милосердия вот вот погаснет, но всегда находились те, кто раздувал её вновь.

Но всё изменилось. Страшная война пожрала города, превратив континенты в пустоши. Пламя пожирало леса, реки становились чёрными от пепла, а небо затянуло непроглядным дымом.

А затем пришёл «вирус Адама».

Он был невидим, как тень в ночи. Видения больше не были просто снами — они проникали в сознание, вскрывая самые тёмные страхи. Люди кричали во сне, а просыпаясь, не узнавали собственных рук, собственных лиц. Слабые умы разрушались: личность угасала, оставляя пустые оболочки — фигуры с остекленевшими глазами, в которых мерцал чужой, холодный свет.

Пытаясь спасти уцелевшее человечество, Ева, с помощью созданных ею роботов, возвела купола по всему миру. Они изолировали людей от враждебного мира — и от Адама.

Глава 1

Гудок в Эндере звучал всегда одинаково — низкий, вибрирующий гул разносился по всему городу, объявляя о начале нового дня. Ещё одного дня служения Еве.

Мысль оказалась настолько шокирующей и незаконной, что мозг сразу проснулся, хотя за секунду до этого вставать совершенно не хотелось. Оставалось лишь надеяться, что Ева не научилась читать мысли — иначе лучше не думать, что будет. Я встряхнул головой, стараясь настроиться на новый день.

Город уже не спал. Если быть совсем честным, Эндер никогда не погружался в настоящий сон — потому что Ева всегда бодрствовала и следила за каждым жителем своего города.

Ева — это ИИ, и она живёт в каждом уголке этого странного, никчёмного города. Её присутствие можно уловить в холодном свете ламп, почувствовать через коммуникатор, который передаёт все данные о тебе — от температуры и частоты сердцебиения до перемещений в реальном времени. Она наблюдает за каждым через уличные камеры, а её интерфейс — чёрные глаза на фарфорово‑белом лице, обрамлённом густой копной чёрных волос — появляется на городских экранах.

Ева везде, где ты можешь себе представить.

На первый взгляд это может показаться дикостью, но живущие в Эндере не представляют другой жизни. Родители с рождения твердят, что это для нашей безопасности. Так она помогает жителям первого и второго кольца.

Эндер условно разделён на три кольца. В первом кольце проживает элита и приближённые к Еве люди, во втором — рабочий класс. Третье кольцо — это место, куда отправляют заражённых и тех, кто восстал против Евы. Третье кольцо — место ссылки и последний рубеж перед мёртвым миром.

Коммуникатор тихо пискнул, отдав по руке неприятной щекочущей вибрацией. «Марк Клейн, 17 лет. Температура: 36,2 °C. Пульс: 78 ударов в минуту. Статус: пробуждение завершено». Данные утекли в систему, даже не спросив моего согласия. Кулаки непроизвольно сжались — опять этот холодный, бездушный контроль.

Опустив ноги на пол, я почувствовал, как по телу побежали холодные мурашки. Прохлада пола заставила меня поспешно шагнуть на ковёр. Пора собираться.

В углу комнаты меня уже ждали идеально отглаженные серые брюки, приготовленные мамой. Не то чтобы я не мог сам выбрать одежду — просто ей нравилось так проявлять заботу. А ещё это было частью ритуала: безупречный внешний вид как доказательство, что мы достойны первого кольца.

Рядом с брюками висела белая рубашка — ни единой складки. Я провёл пальцем по ткани: жёсткая, холодная, совершенно неприятная к телу. Надевая её, мне казалось, что всё тело чешется.

Я выпрямил спину, приподнял подбородок — всё по правилам: «Сын Дэниела Клейна не может быть рохлей». Вдруг в голове представил голос Евы: «Не забывай про режим, Марк».

Каждый раз, следуя этим правилам, я видел гордость в глазах родителей. И ради неё… да, я снова их выполню. Но только потому, что выбора нет.

Нам повезло больше многих. Наша семья принадлежит Совету. А значит, мы можем рассчитывать на медицинскую помощь по необходимости — без унизительных очередей и бюрократических проволочек. У нас есть небольшой участок перед домом, где можно выращивать немногочисленные «живые» продукты — зелень, редис, даже пару кустов ягод. А ещё дети Совета заранее зачислены в Академию управления: нам не нужно бороться за место, как тем, кто живёт во втором кольце.

Хоть первое кольцо и считается кольцом элиты, но не все здесь находятся в равных условиях. В большинстве своём люди живут почти как во втором — теснятся в стандартных блоках с серыми стенами, дышат воздухом, едва очищенным от промышленных выхлопов, и получают пайки белковой пасты по талонам. Лишь немногим доступны такие привилегии, как медицина. Лекарства выделяют строго по необходимости, и то только три раза в год. Излишки могут получить лишь представители Совета или те, кто поддерживает работу лабораторий Евы — учёные, инженеры, кураторы данных.

Ирония в том, что даже эти «излишки» — не подарок, а награда за службу. Хочешь свежий антибиотик для ребёнка? Обеспечь бесперебойную передачу данных в центральный узел. Нужна операция? Подпиши обязательство на дополнительные трудочасы. Система не раздаёт блага — она обменивает их на лояльность.

С едой тоже есть свои трудности. Мы не питаемся едой в прямом смысле этого слова. Исключение составляют лишь то, что выращено у тебя на участке, да редкие подарки от системы — ломтик настоящего хлеба, яблоко, горсть ягод. Всё остальное — и в первом, и во втором кольце — поступает из аппарата синтетической готовки, который мы прозвали «анагтроном».

Анагтрон… Само название звучит так, будто кого‑то стошнило — и еда из него выглядит так же. Серая масса с едва уловимым запахом чего‑то печёного. Иногда она тянется, как резина, иногда рассыпается в пальцах, будто сухой песок. Вкус? Его почти нет. Или есть, но такой, что лучше бы не было: металлический привкус, который остаётся на языке часами.

А в связи с недавним перераспределением баллов продуктивности пайки во втором кольце сократили на 15 %. Слухи говорят, что часть энергии перенаправили на усиление купола — опять «возмущения» в третьем. Церберы теперь патрулируют даже ночью, а в нашем кольце появились новые камеры с функцией теплового сканирования.

Я поймал себя на мысли: а что, если завтра и нам урежут пайки? Ведь первое кольцо — не остров неприкосновенности. Система перераспределяет ресурсы мгновенно, безжалостно, без объяснений. Сегодня ты ешь редис с собственного участка, завтра — ту же серую массу из анагтрона, только ещё более водянистую.

Вчера мама получила штрафные баллы за «нецелевое использование энергии» — забыла выключить лабораторный анализатор на ночь. Я видел, как дрожали её руки, когда на коммуникаторе высветилось: «+15 баллов. Нарушение квоты энергопотребления».

Пятнадцать. Всего пятнадцать, а уже кажется, будто чаша терпения Евы вот-вот переполнится. Я сжал кулаки, глядя на экран. Ещё немного — и нас вышвырнут во второе кольцо. Тогда прощай, Академия. Прощай, шанс на будущее.

Моя комната, как и всё в первом кольце, стерильно идеальна: белые стены, серый ковёр, кровать — ничего лишнего. Ни книг, ни сувениров. Только фотография.

Я осторожно провёл пальцем по её краям. Ева не претендует на старые снимки — они нейтральны, как пыль на полке. Но сам факт, что мы храним его, что не отдали, не уничтожили… Это уже угроза.

На фотографии мы втроём —я, папа и мама на фоне глав­ной площади. Улыбаемся. Тогда ещё можно было улыбаться без страха, что это сочтут «необоснованным проявлением эмоций».

Мы успели сделать его до запрета. До того, как Ева начала стирать прошлое.

Сначала исчезли книги — «источники ложных интерпретаций». Потом — дневники и личные записи — «носители субъективных переживаний». Затем — любые инструменты, способные создавать новые изображения: фотоаппараты, плёнки, даже чернильные ручки с функцией записи. «Устройства, провоцирующие ненужные волнения», — так гласил указ.

Система не хочет, чтобы мы фиксировали настоящее. Ей нужно, чтобы прошлое выцветало, как этот снимок на полке. Чтобы мы забыли, как можно улыбаться просто так. Как можно касаться друг друга без страха. Как можно мечтать о чём‑то, кроме выполнения Протокола.

В школе шептались, что кто‑то нашёл старую карту города — ту, где ещё есть названия, которых нет в системе. Бред, конечно. Я вспомнил, как после этих слухов сразу начались дополнительные проверки в первом кольце. Теперь патрули чаще заглядывают в окна, а соседи стали подозрительно приглядываться друг к другу.

Говорят, на чёрном рынке можно купить банку довоенных консервов. Или самодельные часы. Но это, конечно, слухи. Если поймают — либо 100+ штрафных баллов, либо сразу третье кольцо. Что, в сущности, одно и то же.

Академия… Всего три месяца до отборочных испытаний. Я готовился годами: изучал алгоритмы, тренировал память, учился мыслить, как система. Без дополнительных часов в лаборатории мне не сдать тесты, а все лишь для того, чтобы проникнуть в центр контроля и управления Евы и отключить его. Что бы наконец дать человечеству вздохнуть спокойно, не боясь получить за неправильный вдох штрафные баллы.

Я подошёл к окну и опустил жалюзи. За стеклом мерцали огни патрульных дронов. Они скользили вдоль фасадов, сканируя окна, фиксируя тени. Где‑то вдалеке раздался сигнал — ещё один нарушитель выявлен.

Я вышел из комнаты и до меня сразу донесся мамин голос — быстрый, чёткий, как щелчок затвора:

— Дэниэль, напомни лаборатории: нутриенты опаздывают третий день. Если опять пришлют брак, я лично приду и заставлю их проглотить это на глазах у всего совета.

Мама стояла на кухне, облокотившись ладонью о столешницу. Высокая, стройная, с тёмными волосами, собранными в идеальный хвост без единой выбившейся пряди — она всегда выглядит так, будто в любую секунду может выйти на заседание совета. Острый подбородок, внимательные серые глаза и лёгкая складка между бровями, которая разглаживалась только дома. Тогда она перестаёт быть миссис Клейн — серьёзной, собранной — и становится весёлой, озорной девочкой Лили, как ласково подтрунивает над ней папа.

Папа сидел за столом, склонившись над планшетом. Светлые волосы уже начали чуть серебриться на висках, под глазами залегли тонкие тени — след от ночных смен в лаборатории. В отличие от маминой выверенной аккуратности, в нём всегда было что‑то немного растрёпанное: воротник рубашки чуть небрежно расстёгнут, рукава закатаны, на запястье — старые механические часы, которые он упрямо носит, несмотря на коммуникатор.

Когда он поднял взгляд и улыбнулся, морщинки у глаз стали глубже, и на мгновение усталость исчезла, уступая место невысказанной гордости.

На кухне уже стоял завтрак: две порции из анагтрона. Овсянка с искусственной ванилью, белковый батончик, стакан «молока» — всё одного серо‑бежевого оттенка.

«Прогресс», — вздыхает мама.

«По крайней мере, никто не умирает от голода», — добавляет папа.

Еда из анагтрона совершенно не похожа на те подарки от Евы. Она правильная — идеально выверенное соотношение белков, жиров, углеводов, витаминов, микроэлементов, всего, что нужно для оптимальной работы организма. Но в ней нет ни запаха, ни вкуса. Во рту это всегда одна и та же непонятная вязкая субстанция: ни сладости, ни горечи, ни соли — просто плотная, слегка скользкая масса, которая растворяется медленно и без сопротивления.

Все эти «улучшители вкуса», которые иногда добавляют, только портят дело: они делают её ещё более химической, металлической, с каким‑то искусственным послевкусием, от которого язык слегка немеет. Но за много лет глотания этого привыкаешь настолько, что рвотный рефлекс давно притупился. Уже что‑то.

Я ел молча, чувствуя, как еда наполняет тело, но не задевает ничего глубже.

— Марк, сегодня дополнительные по биохимии? — спросила мама, скользя пальцем по экрану коммуникатора.

— Да, а после — встречаюсь с Брайсом.

— Только не задерживайся, — её голос стал жёстче. — В третьем кольце опять фиксируют возмущение. Церберы усилили патрули. И не забудь, завтра — день перераспределения баллов. Если не выполнишь норму по лабораторным тестам, нам урежут пайковые добавки на месяц.

В Эндере церберами называют охранников Евы. Чёрные силуэты в тяжёлой броне, лица скрыты под зеркальными масками — гладкими, пустыми, как чистый лист. Когда они смотрят на тебя, чёрные силуэты в тяжёлой броне, лица скрыты под зеркальными масками — гладкими, пустыми, как чистый лист. Когда они смотрят на тебя, ты сталкиваешься со своим собственным отражением, испуганным. И ты оказываешься на охоте, и охотник не ты. Они патрулируют парами: у переходов между кольцами города, у шлюзов к мёртвому сектору. Стоят неподвижно, пока не заметят движение, а потом медленно, синхронно поворачивают головы вслед — и в этот момент молишься о том, что бы их интерес вызвал не ты.

Горожане шепчутся что за стеклянными масками прячутся роботы, но мне так не кажется, я думаю там люди, возможно кто-то из второго, или те, кто пытается вернуться из третьего кольца теперь работают на Еву. Не знаю. Но даже не смотря на слушаемое характерное жужжание, такое можно услышать при движение каких ни будь механизмов. Я уверен, там люди, больно уж плавные у них движения

Я шёл в школу один, Брайс как обычно, задержится. В это время коридоры первого кольца почти пусты: все спешат, не поднимая глаз. У перехода к сектору второго кольца я невольно замедлил шаг. Здесь стены становились чуть темнее, а свет — менее ярким. У входа в школу виднелась арка сканера — прозрачная, с голубоватым свечением по краям.

Внезапно сбоку раздался резкий голос: — Я могу пройти?

Это была Лина Рейн. Она стояла в паре метров от меня, сжимая в руках планшет так, будто он мог защитить её от чего‑то. Её взгляд скользил по экрану, избегая моего.

Сердце ёкнуло. Я всегда замечал её — даже когда она делала вид, что меня не существует. Сегодня на ней была та самая серая кофта, что и вчера, но волосы были собраны в непривычный низкий хвост, и одна непослушная прядь падала на лоб. Я хотел сказать, что‑нибудь умное, но вышло только: — Я не мешаю.

Она лишь фыркнула и шагнула к сканеру. Тот вспыхнул, и на экране коммуникатора появилось сообщение: «Лина Рейн, 14 лет. Баланс: 87 баллов. Статус: ученик. Паёк: стандартный (уменьшен на 10 %). Фруктовая добавка: 2 дольки яблока». «Марк Клейн, 15 лет. Баланс: 124 балла. Статус: ученик. Паёк: стандартный (уменьшен на 10 %). Фруктовая добавка: 2 дольки груши».

Лина бросила на меня короткий, колючий взгляд. — Конечно, у тебя всё по высшему разряду, — пробормотала она едва слышно, но достаточно отчётливо.

— Это не «высший разряд», — возразил я. — Пайки у всех уменьшили.

— Во втором — на 20 %, — отрезала она. — А фруктов второй вообще не видит вторую неделю. А ты, видимо об этом и не знаешь.

Её слова повисли в воздухе. Я хотел объяснить, что замечал — замечал даже то, как она каждый день откладывает свою фруктовую добавку в карман, будто собираясь кому‑то передать. Но не успел.

В этот момент мимо нас прошла группа ребят из второго кольца. Один из них, веснушчатый мальчишка лет двенадцати, споткнулся и выронил свой паёк — серый брикет чего-то из анагтрона и две крошечные дольки яблока.

— Эй, аккуратнее! — крикнул кто‑то из старших мальчишек, стоящих у перехода. — А то штрафные баллы спишутся с тебя

Мальчишка испуганно кивнул и быстро поднял еду.

Лина, уже на несколько шагов впереди, обернулась на крик. Её лицо на мгновение смягчилось, и я заметил, как она машинально потянулась к карману — туда, где лежали её дольки яблока. Но тут же одёрнула руку и снова натянула маску безразличия.

— Знаешь, почему они так следят за нами? — бросила она через плечо, не глядя на меня. — Потому что мы — инвестиции. Ева вкладывает в детей ресурсы, а потом ждёт возврата в виде продуктивности.

Она не ждала ответа. Просто ускорила шаг и скрылась за поворотом, оставив меня стоять у входа.

— Интересно, — произнёс я вслух, — а если ребёнок из третьего кольца получит высокий балл, он сможет перейти во второе? Или даже в первое?

Но Лины уже не было рядом, чтобы ответить. Впереди виднелись двери школы, а у входа нас ждали другие ученики — из всех трёх колец, с одинаковыми серыми пайками и одинаковыми тревожными взглядами.

По дороге я поймал себя на мысли: она ведь не съела свои дольки. Кому она их передаст? И почему это так важно для меня?

У дверей школы толпились ученики — из двух колец. Кто‑то нервно поглядывал на коммуникатор, проверяя баланс перед уроками, кто‑то перешёптывался, передавая друг другу какие‑то свёртки Я заметил Брайса — он стоял в стороне, прислонившись к стене, и что‑то быстро печатал на планшете. Когда я подошёл, он резко захлопнул крышку.

— Опять твои схемы? — усмехнулся я. — Хуже, — Брайс огляделся по сторонам и понизил голос. — Медосмотр сегодня. Ева обновила протоколы.

Я невольно сглотнул. Медосмотры всегда были поводом для беспокойства — не только из‑за холодных рук диагностов и жужжащих сканеров, но и потому, что после них могли последовать санкции: снижение пайка, ограничение энергочасов или даже перевод в другое кольцо, если иммунитет «не соответствовал нормам».

— Говорят, теперь проверяют не только кровь, но и… — Брайс сделал паузу, — воспоминания.

— Что? — я не поверил своим ушам. — Как это — воспоминания? — Не буквально, конечно. Сканеры ищут паттерны стресса, аномалии в нейронных связях. Если найдёшь слишком много «опасных ассоциаций» — например, с третьим кольцом или подпольными схемами…

Он не договорил, но я понял. Мои мысли о Лине, о её дольках яблок, о том, куда она их передаёт — всё это могло стать уликой.

— Бред, — сказал я вслух, но голос прозвучал неуверенно.

Брайс только пожал плечами: — Ева учится. И если раньше она следила за телом, теперь хочет знать, что у нас в голове.

В этот момент двери школы распахнулись, и церберы начали выстраивать учеников в очереди по кольцам. Я машинально поискал глазами Лину — она стояла в ряду второго кольца, чуть в стороне. Её пальцы нервно теребили край кофты, а взгляд был устремлён куда‑то вдаль, будто она пыталась запомнить каждую деталь этого коридора, каждого человека вокруг.

«Она боится», — вдруг понял я. И от этого осознания внутри что‑то сжалось.

— Клейн! Рейн! — голос диагноста разрезал гул голосов. — Следуйте за мной.

Лина вздрогнула, но не подняла глаз. Мы молча пошли по длинному белому коридору, мимо дверей с мерцающими индикаторами. Стены здесь были гладкими, без единой царапины — как будто этот участок школы существовал отдельно от остального Эндера.

Диагност — женщина в сером халате с эмблемой Евы на груди — жестом указала на два кресла у сканера.

— Садитесь. Не двигайтесь. Дышите ровно.

Сканер загудел, окутывая нас голубоватым светом. На экране замелькали графики: пульс, давление, уровень глюкозы… А потом появились новые строки:

«Нейронный фон: стабильный (Марк Клейн)» «Нейронный фон: умеренный стресс (Лина Рейн)»

«Анализ ассоциативных цепочек…»

Лина судорожно сжала подлокотники. Я хотел сказать, что‑нибудь — хоть что‑нибудь, — но в горле пересохло.

Экран мигнул: «Марк Клейн: выявлена повторяющаяся визуальная ассоциация с объектом „Лина Рейн“ (частота: 87 %). Рекомендация: наблюдение». «Лина Рейн: выявлена повторяющаяся визуальная ассоциация с объектом „Марк Клейн“ (частота: 73 %). Рекомендация: наблюдение».

Диагност подняла бровь, но лишь записала что‑то в планшет:

— Можете идти. И помните: Ева заботится о вашем здоровье.

Мы вышли в коридор почти одновременно. Лина побледнела. Её пальцы машинально поправили коммуникатор на запястье — будто хотели стереть запись. Я заметил, как дрожит её рука, и сжал кулаки, контролируя дыхание. Слишком часто. Система это заметит.

— Это… какая‑то ошибка, — прошипела она, передразнивая холодный тон диагноста. — У меня нет повторяющихся ассоциаций с тобой.

Её брови нахмурились так знакомо, что я не удержался от кривой улыбки.

— Нет, — тихо ответил я. — Не ошибка. Система не ошибается, помнишь?

Впервые за всё время она посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде читались страх, стыд… и облегчение. Как будто она ждала, что я опровергну это, но втайне надеялась, что не стану.

— Ты тоже… — выдохнула она, глядя в пол.

Я коснулся пальцами виска, будто стирая мысль. Улыбка вышла вынужденной. Система уже записала это. Всё записывает.

Над головой пульсировал красный огонёк камеры — раз, два, три… синхронно с моим сердцебиением. Мы отшатнулись друг от друга одновременно, словно получив разряд тока. Лина опустила взгляд, её пальцы нервно сжали край формы. Нарушение дистанции. Ещё один балл в нашу «статистику отклонений».

— Увидимся в классе, — бросил я и поспешил прочь, вслушиваясь в гул вентиляции. Каждый шаг отдавался в висках.

Теперь Ева знала. Знала, что Лина возникает в моих мыслях чаще нормы. И я, очевидно, в её — тоже.

Это не просто «повторяющиеся ассоциации». В протоколах это называлось «риском эмоциональной зависимости» — пункт 7.4. Такие связи снижали «коэффициент эффективности», а значит, угрожали стабильности. Система могла расценить нашу связь как угрозу: два человека, чьи мысли пересекаются слишком часто, могли начать думать одинаково. А одинаковые мысли — это уже зародыш несогласия.

Я представил, как алгоритмы анализируют наши нейроимпульсы, ищут отклонения. Одно неверное движение, один слишком долгий взгляд — и нас разделят. Переведут в разные сектора. Или, хуже того, отправят на «коррекцию восприятия».

Я ждал Брайса у поворота, считая секунды. Когда он появился, я нарочито громко спросил о домашнем задании. Наши голоса звучали неестественно бодро — как и положено в коридоре, где стены слышат каждое слово.

Брайс хлопнул меня по плечу — слишком громко, слишком демонстративно.

— Ну что, прошёл проверку? — его улыбка была шире нормы.

Я кивнул, но его взгляд метнулся к камере над дверью. Мы знали правила. Мы играли по ним. Пока.

В класс я вошёл позже обычного. И сразу занял своё место — так, чтобы краем глаза видеть Лину. Но не смотреть прямо. Никогда прямо. Это было опасно.

Она сидела, как всегда, у окна. Поправляла выбившиеся из хвоста золотистые пряди — тонкие, почти миниатюрные пальцы мелькали в ритме её дыхания. Я не позволял себе засматриваться. Лишь короткие, расчётливые взгляды — не дольше трёх секунд. Система не фиксирует мимолётные импульсы. Только паттерны. Только повторения.

«Просто одноклассница», — напомнил я себе. «Просто девушка, которая не замечает меня уже шесть лет». Интересно, она хоть знает, что я существую? Впрочем, это не имело значения. Главное — не выдать себя. Не дать системе повод связать наши имена в одном отчёте.

Я отвернулся к доске, сосредоточившись на схеме молекулярной решётки. Но даже сквозь шум класса слышал её дыхание. Чувствовал её присутствие, как фоновый сигнал тревоги.

Брайс сидевший рядом, заметил мои взгляды.

— Принц, опять мечтаешь о принцессе? — шепнул он, подмигивая.

Я резко повернулся к нему, зашипев сквозь зубы:

— Тише.

Его улыбка дрогнула. Он понял. Не нужно слов — достаточно взгляда, чтобы напомнить: стены не просто слышат. Они запоминают. Анализируют. Наказывают.

Брайс кашлянул, поправил коммуникатор и уставился в экран, изображая усердие. Но его пальцы нервно выстукивали ритм по парте — три коротких, два длинных. Код тревоги. Наш старый сигнал ещё с детства: «Опасность рядом».

Я снова посмотрел вперёд — туда, где сидела Лина. Она не обернулась. Не заметила ни моего взгляда, ни нашего с Брайсом обмена сигналами. И это было хорошо. Потому что если бы заметила — система тоже заметила бы.

После урока Брайс схватил меня за рукав и потянул в коридор, к дальнему окну, где камеры чаще всего глючат. Его обычно насмешливое лицо было непривычно серьёзным.

— Марк… Бабушка болеет, — сказал он тихо. — Лихорадка не спадает.

— Почему молчал? Давно?

— Неделю. Думали, пройдёт. У неё тысяча трав и снадобий из прошлого — они всегда помогали.

— В мед-блоке что сказали?

— «Наблюдать», — он скривился. — Наблюдать, пока ещё возможно. Док сказал, что нужны антибиотики из второго кольца. Настоящие, не наши, школьные.

— А в первом их нет? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Есть, — он отвёл взгляд. — Но не для таких, как она. Всё, что «с запасом», — для совета, для элиты.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. В его глазах горело злое, упрямое беспокойство.

— Я думаю пробраться туда, — выдохнул он. — Сегодня ночью.

Я молчал пару секунд. В голове крутились протоколы, алгоритмы, возможные последствия. Проникновение в сектор второго кольца — это не просто штрафные баллы. Это «нарушение территориальной целостности», пункт 12.7. Минимум — понижение статуса. Максимум — «коррекция восприятия».

Но перед глазами стояло лицо Брайса — не насмешливого балагура, а мальчика, который прятал под партой банку малинового варенья для бабушки, когда та ещё могла есть.

— Я с тобой, — наконец сказал я.

Он посмотрел быстро, коротко, будто боялся, что передумаю.

— Ладно, принц, — хрипло усмехнулся. — Будем воровать для простых смертных.

— Только не воровать, — поправил я. — Забирать то, что должно быть доступно всем.

Брайс хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло облегчение. Он знал, что я не отступлю. Мы оба знали: если бабушка умрёт, система просто отметит «естественную убыль» и продолжит работать без сбоев.

Глава 2

Я тихо вышел из дома и прикрыл дверь — но та предательски скрипнула. Я замер, прислушиваясь к дыханию родителей за стеной. Мне совершенно не хотелось их будить: они сразу предпримут всё, чтобы остановить меня. И при этом не станут помогать бабушке Брайса — потому что «правила для всех одинаковые».

Да и сама идея проникнуть во второе кольцо без талона перехода — это равносильно билету в третье кольцо. Родители точно будут в ярости. Они слишком дорожат своим местом в совете. А моя вылазка может стоить им всего: места в совете, дома и безопасности, что обеспечивает нам первое кольцо.

Убедившись, что в доме тихо, я, прячась в тени кустов, двинулся к дому Брайса.

Его дом находился у самой границы. Идти — минут двадцать от силы, но, прячась от камер, дронов и церберов, я пробирался значительно дольше. Чем ближе я подходил, тем заметнее менялись домики — становились всё более крохотными, без маленьких огородиков и, как правило, все без света в окнах. Чего почти не встретишь на улице Совета. Смешно, правда? Улица Совета — только для членов совета.

Я пробирался мимо домов, ещё ровных, но потрескавшихся от старости. Стараясь обходить зоны камер, мне пришлось перелезать через забор. И именно в этот момент надо мной завис дрон.

Мне хватило пары секунд, чтобы спрыгнуть и спрятаться в кустах шиповника. Пока луч сканера не засек меня. Я даже порадовался, что Ева не снабдила дроны тепловыми индикаторами — а то бы даже шиповник не укрыл меня.

Наконец я добрался до места. Убедившись, что никто в округе не заметил моих передвижений, поднялся по лестнице. От прикосновения к перилам пальцы мгновенно онемели, а кожу неприятно закололо мелкими иглами. Я нажал на звонок — тот отозвался резким, дребезжащим звуком, похожим на стон старой пружины.

Дверь открылась сразу. Меня ждали.

Брайс стоял на пороге, нервно оглядываясь. Растянутая футболка с логотипом старой лаборатории была перекошена на один бок, а волосы торчали во все стороны. Казалось, что за секунду до моего прихода он спал. Друг жестом велел мне войти. Он сделал шаг, пропуская меня внутрь, а сам острым взором посмотрел куда‑то вдаль, за мою спину. Оценил обстановку, кивнул своим мыслям, закрыл дверь и наконец обратил внимание на меня.

Его взгляд изменился — словно долгие часы напряжения улетучились.

— Ты пришёл, — выдохнул он, снова оглядываясь через плечо. — Слава системе… Бабушка в плохом состоянии.

Не зная, что на это ответить, я положил ладонь ему на плечо в подбадривающем жесте.

— Держись, дружище.

Я вошёл в комнату бабушки Тильды следом за Брайсом, стараясь ступать бесшумно. В нос сразу ударил запах лекарств — горьковато‑сладкий, смешанный с чем‑то старым и затхлым.

Комната казалась маленькой и тёплой — Ева хорошо постаралась, чтобы её «подопытные» не умерли от переохлаждения. В комнате, как и во всём доме, было темно. Тусклый свет исходил только от проекции луны в небе.

Пробежавшись взглядом по комнате, я заметил небольшой беспорядок — такой бывает, когда в доме есть больной человек. Нетронутая плошка с чем‑то напоминающим суп, разбросанные травы и снадобья, которыми люди в Эндере пытаются лечиться. Что совершенно безуспешно в случае сложных заболеваний.

На полке у окна стояли потрёпанные книги, их корешки были заклеены клейкой лентой. Рядом — жестяная банка с семенами, которые Тильда выменивала у соседей или у перекупщиков на чёрном рынке за настоящую еду.

Но больше всего места в комнате занимала кровать, где и лежала Тильда, накрытая тремя пледами. Капельки пота блестели в свете луны, и можно было услышать тяжёлое, редкое дыхание. На мгновение мне показалось, что уже… всё. Но, приглядевшись внимательнее, я заметил, что рука её дрогнула. Брайс рядом со мной шумно выдохнул, и его плечи расслабились.

— Жар не спадает, — раздалось с дальнего угла комнаты.

От неожиданности я дёрнулся. На стуле, спрятавшись там, куда не достаёт свет, сидела женщина. По голосу — наверное, даже старше бабушки Тильды.

— Моя милая Тильда умирает от лихорадки, — она тяжело поднялась со стула, опираясь руками о больные колени, и, пошаркивая, подошла к нам.

Это оказалась невысокого роста тучная женщина лет семидесяти. Книга в её руках подрагивала. Когда она наконец вышла на свет, я смог рассмотреть её лучше. Лицо испещрили морщины, а на щеке темнела большая родинка. Седину её коротких волос было видно даже в темноте.

— Жар не спадает с самого утра, молодые люди, — прошептала она. — Не приходит в себя, даже суп не тронула. А я всё утро его готовила, банки тушёнки у соседей выменяла.

— Спасибо, бабушка Нинель, — тихо сказал Брайс. — Может, попробовать травяной отвар? Бабушка всегда его пила при простуде.

— Отвары тут не помогут, — покачала головой Нинель. — Это не обычная простуда. Я такое видела не раз, особенно в свои молодые годы. Тогда люди умели лечить эту проказу быстро и без осложнений. А теперь эта чертовка Ева уничтожила всё, что люди наживали своим трудом. Да чтоб её отключил кто‑нибудь…

Она вдруг замерла, осознав, что сказала. Глаза расширились:

— Простите… Я не должна была… Она заслуживает всего самого худшего за то, что сотворила с нами со всеми.

Я усмехнулся её открытости. Все старые люди такие — они редко следят за тем, что говорят, словно им нечего терять.

— А вы, молодой человек, кто будете? Вы считаете, что я сказала что‑то смешное? — обратилась она ко мне. В её тёмных глазах я заметил удивление, словно до моей усмешки она меня совсем не видела.

— Нет, что вы. Вы правы. Ева берёт на себя слишком много. Но все боятся говорить вслух. Я — Марк.

— Клейн, что ли? — спросила она, подозрительно оглядывая меня, словно ища что‑то, что может сейчас же вызвать церберов.

Я подтвердил её подозрения.

— Наслышана о тебе. Жизнь под куполом — это тюрьма.

Вдруг Тильда зашлась кашлем. Нинель, прихрамывая, бросилась к ней, помогла приподнять голову и, дождавшись, когда она откашляется, дала пару глотков воды. Глаза бабушки на мгновение открылись — мутные, затуманенные — и снова закрылись.

Когда Нинель вернулась к нам, её лицо стало серьёзным.

— Всё это — вина только одной личности, — неопределённо начала она. — Если бы у нас был доступ к антибиотикам, то всё бы уже было хорошо. А пока я ничем не могу помочь моей подруге.

— Я… — начал Брайс, нервно теребя край футболки. — Нет, мы, — исправился он, — всё исправим.

— Верю, что у вас всё получится. Иначе Тильда навряд ли переживёт сбор.

«Сбор». Слово впечаталось мне в подкорку. Какой сбор? Это слово слишком часто мелькает в выступлениях Евы, всплывает на рекламных плакатах про «сбор урожая». До меня только сейчас дошло: какой сбор урожая в Эндере, если здесь нет никаких огородов и посадок, за исключением небольших огородиков у домов Совета? Но две грядки — это не повод для рекламы. А в палисадниках Эндера работают роботы. Так о чём говорит Нинель и Ева?

Видимо, эмоции непонимания отразились на моём лице. Да так, что старушка заметила моё замешательство и, сняв очки, начала протирать окуляры.

— Молодые люди, вы же даже не замечали этого, правда? — Мы с другом одновременно кивнули. — Оно и не удивительно. Молодые головы редко замечают даже то, что расположено под их носом.

Мы с Брайсом переглянулись — я не понимал, к чему она клонит.

— Моя мать жила в те времена, — продолжала Нинель. — Ева была просто помощником. Она не вмешивалась в дела людей, а помогала на производствах, управляла транспортом, следила за погодой. Тогда всё было иначе. Но уже тогда Ева говорила про какой‑то неведомый «сбор урожая». Люди априори сочли это неправильным кодом и просто не обращали внимания.

Я стоял, жадно ловя каждое слово. Брайс нахмурился.

— Но мне луна тоже говорила про сбор. Жалко, я тогда была маленькой и практически не помню этого.

— С вами говорила луна? — спросил я скептически, неуверенный, что женщина перед моими глазами в своём уме.

— Молодой человек, я в своём уме, — словно слыша мои мысли, произнесла она. — Луна, он, как и Ева. Только если Еву мы видим на экранах, то Адама мы можем только слышать во снах или в своих

мыслях — как воспоминания. С некоторыми он говорил даже.

— А почему вы назвали его Адам? — спросил я.

Старая женщина закатила глаза, давая понять, что она совершенно устала от разговора с нами.

— Потому что Адам — это его имя.

— А почему же теперь мы его не слышим? — мне было интересно, куда делся Адам и слышит ли его кто‑то ещё.

— Потому что купол отражает сигнал, — ответила Нинель. — Ева построила его, чтобы блокировать послания Адама. Вы же не думаете, что какой‑то купол его остановит? Он продолжает говорить с нами, но слышат его единицы. Остальные мучаются болью в висках и редкими прорывными видениями.

— Зачем ей надо было оградить нас от луны? — высказал вопрос Брайс.

— Вы слышали что‑нибудь про вирус Адама?

— Только то, что многие пострадали и что, чтобы защититься от этого вируса, Ева устраивает отбор. Все заражённые оказываются в третьем кольце.

— Да, но это не всё. Вирус Адама — это не вирус вовсе, это попытка спасти человечество.

— Больше это похоже на игру — кто быстрее истребит человечество, — усмехнулся Брайс.

Нинель молча протянула мне старую потёртую книгу. На обложке значилось большими буквами: «Исследования и мифология высших». Я медленно пролистнул её. Пожелтевшие страницы были испещрены заметками на полях, выцветшими чернилами и схемами, соединяющими имена древних исследователей.

— Здесь собраны все самые важные заметки из воспоминаний великих учёных, способных слышать Адама, — сказала Нинель. — В ней есть много ответов на вопросы, включая тот, что за «сбор урожая» организовала Ева.

Я передал книгу Брайсу, давая возможность тоже взглянуть.

— Эта книга в числе запрещённых. Не дайте её найти.

— Что будет, если её найдут? — тихо спросил я.

— Тогда нас всех ждёт пересмотр статуса, — ответила Нинель, понизив голос до шёпота. — А это значит — перераспределение ресурсов. Или… — она не договорила, но мы поняли, что она имела в виду.

Брайс быстро сунул книгу под рубашку, прижимая к груди. Как раз вовремя — мы услышали характерное жужжание, свидетельствующее о приближении дронов. Мы сделали шаг в дальнюю часть комнаты, чтобы дрон не заметил «неясного подозрительного движения после отбоя».

Он завис у окна, обшаривая помещение своим красным индикатором. Секунды тянулись бесконечно. Луч дрона медленно скользил по стенам, обшаривая каждую тень, каждую неровность.

Я прикрыл глаза, мысленно считая удары сердца. Ладони вспотели, и я вытер их о штаны, чувствуя, как под рёбрами колотится пульс — быстро, тревожно.

В голове вдруг всплыл сон, который я видел прошлой ночью: я стоял в пустом зале, прямо как сейчас, прижимаясь к стене, а на меня отовсюду смотрели сотни глаз, шепчущих одно и то же: «Услышь меня, Марк, ты можешь помочь».

Я проснулся весь в холодном поту, но так и не смог понять, к чему мне это приснилось. А после рассказа Нинель я решил, что это мог быть Адам. «Да ну, луна не может говорить. Правда же?»

Я сомневался в своих мыслях. Одно я знал точно: ответ я смогу найти в книге, которую так крепко держит Брайс. На секунду я подумал, что надо рассказать сон Нинель, но что‑то меня остановило.

Наконец дрон плавно развернулся и улетел. Его свет растаял в темноте.

Когда опасность миновала, Нинель резко выпрямилась.

— Так, — сказала она шёпотом, но твёрдо. — Больше никаких книг на виду. Спрячь её или сожги, — обратилась она к Брайсу.

Взяв все потрёпанные книги с угла стола, она пошаркала к дальней полке. Но вместо того чтобы сразу спрятать оставшиеся тома, замерла в нерешительности.

— Может… может, лучше уничтожить и их? — пробормотала она. — Чтобы не подвергать всех опасности…

— Уничтожить?! — Брайс невольно прижал книгу к груди сильнее. — Но здесь же всё!

— Брайс прав, — тихо поддержал я. — Если мы уничтожим книги, мы потеряем последнюю связь с прошлым.

Нинель покачала головой:

— Это не мои книги, и не мне их уничтожать. Знаете ли, Тильда даже в бреду пыталась что‑то отыскать в этих книгах. Я, правда, пока не поняла, что именно она искала.

Она вздохнула, принимая решение:

— Ладно. Прячем. Но если придут с проверкой… придётся сжечь. Без колебаний.

Нинель быстро, насколько позволяли дрожащие руки, отодвинула фальшивую заднюю стенку полки и начала торопливо складывать потрёпанные тома: сборники древних легенд, медицинские трактаты…

Закончив прятать книги, Нинель повернулась к нам. Её взгляд был строгим, но в нём читалась искренняя тревога.

— Слушайте меня внимательно. Я вас не видела, вы меня не видели. Я не знаю, что вы задумали. Но что бы вы ни решили, мальчики, будьте аккуратнее. И, во имя Адама и светлого будущего, не сгиньте там.

Я задержал дыхание от волнения. В ушах зазвенело — или это просто кровь стучала в висках? Мы с Брайсом переглянулись. В его глазах горел знакомый огонёк

Глава 3

Мы оставили Нинель приглядывать за Тильдой. Предварительно принесли два кресла из спальни Брайса и, соорудив из них импровизированную кровать для женщины, тихо удалились в гостиную.

Брайс мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на коммуникатор. К нему были прикреплены самодельные глушители сигнала — сплетение медных нитей, скрученных в сложную спираль. Нити тускло мерцали в полумраке, пульсируя с едва слышным пик… пик… пик…

— Эти нити жрут энергию, — Брайс постучал по экрану. — Энергии хватит на три, может, на три с половиной часа, не больше. Потом… — он замялся, — ну, ты понял. Мы должны справиться за это время, иначе нас обнаружат.

Он провёл пальцем по подбородку, обдумывая мысль.

— Назову эту штуку «экранирующая муфта». Звучит?

— Что?

— Ну, муфта. Потому что держит нас за горло, как настоящая муфта.

Я взглянул на чёрную тряпку, закрывающую коммуникатор на моём запястье.

— Серьёзно? Носок?

— Ну да, у меня больше ничего подобного не было, — бросил он, но глаза его метались между экраном и дверью.

Без пяти полночь. Пять минут — и всё.

— Выдвигаемся когда? — я шагнул ближе, не давая ему замешкаться.

Брайс глянул на коммуникатор, потом на планшет. На экране мигала красная линия — маршрут патруля сдвигался, сужая окно для прорыва.

— Чёрт… — он резко выдохнул. — Сейчас. Или уже никогда.

— Тогда пошли, — отрезал я. — Без разговоров.

Брайс сжал кулаки, потом резко выдохнул:

— Ладно. Но если что — беги к туннелям. Не жди. Не геройствуй. Это моя миссия.

— Размечтался, — я схватил его за рукав. — Друзей не бросаем, даже если на грани смерти. Помнишь?

На секунду его лицо дрогнуло — он вспомнил. Как и я.

Тогда, в детстве, мы играли в «Вирус» — чертили мелом границы заражённых зон во дворе, надевали маски из старых шарфов и кричали: «Я тебя вытащу! Даже если весь двор против!» Брайс тогда сломал ногу, прыгая через «очаг заражения», но всё равно доковылял до финиша, волоча за собой «раненого» меня. «Обещаю, — хрипел он, — никогда тебя не брошу. Даже если будет по‑настоящему страшно».

Он улыбнулся — криво, но искренне.

— Значит, как и всегда… вместе.

— Вместе, — повторил я, и это прозвучало как клятва.

Он кивнул, и мы двинулись к двери. В спину нам мигала красная линия на планшете — патруль приближался. Пять минут таяли, как лёд на ладони.

— Если засекут… — Брайс сглотнул, его голос дрогнул на полуслове. — Беги к туннелям под парком. Старые коммуникации, ещё до купола строили. Потолок осыпается — в прошлый раз мне на спину кусок бетона упал. Пол в битом кирпиче… Я там в прошлом месяце чуть ногу не сломал — провалился в какую‑то шахту. Но если пригнуться и идти у стены… Третий люк. Встретимся там. Но лучше… лучше не до этого.

— Понял, — я сжал кулаки так, что ладони закололо. Ладони были влажными, и я вытер их о штаны, оставляя тёмные влажные пятна на ткани. — Повтори план. И на этот раз — без сокращений. Подробно. Вдруг связь пропадёт.

— Да ты же наизусть его знаешь! — огрызнулся Брайс, но тут же сбавил тон. В его резкости чувствовалась не злость, а страх.

— Повторю, — настаивал я, глядя ему прямо в глаза. — Чтобы в голове уложилось. До последней секунды. И чтобы ты сам вспомнил все ловушки.

Он закатил глаза, но я знал — это маска. Под ней — тот же ледяной ком в животе, что и у меня.

— Ладно, — выдохнул он наконец. — Сначала площадь. Дроны кружат по квадратам. Интервал — три минуты, но они иногда сбиваются — как в прошлый раз, когда мы… ну, ты помнишь.

— Помню, — кивнул я. — Тогда нас едва не засекли у фонтана.

— Точно. Поэтому идём не напрямик, а вдоль забора — там мёртвая зона. Учитывай: после второго круга дроны замедляются на 15 секунд. Это наш шанс. У нас две минуты на переход, но надо успеть до второго сигнала — после него купол активирует сканеры движения.

— Потом труба, — подхватил я. — Там воняет, будто сто лет гниёт что‑то… Главное — не дышать глубоко, иначе кашель начнётся. А кашель в тишине — как выстрел.

— Верно, — Брайс кивнул. — И не свернуть налево, там завал. Ползём у стены — там проход уже, но если пригнуться, пролезем. Потом котельная…

— Котельная, — продолжил я. — Там камеры, но их можно обойти через вентиляцию. Узко, но протиснемся. Если повезёт — доберёмся до аптеки. Если нет…

— Третье кольцо, — мрачно закончил Брайс. — И никаких «если». Просто… просто будь осторожен. Не геройствуй.

— Договорились, — ответил я, но внутри знал: если его схватят, я не уйду. Ни за что.

Мы переглянулись. Больше слов не было. Только шаги — тихие, осторожные, к выходу. Планшет мигнул в последний раз: красная линия пересекла маршрут, и экран тут же погас — аккумулятор не выдержал нагрузки.

— Пора, — сказал Брайс, сжимая коммуникатор так, что костяшки пальцев побелели.

И мы шагнули в темноту.

В узком коридоре пахло сыростью и старой пылью. Где‑то капало — кап… кап… — как тиканье часов. Мы замерли, прислушиваясь. Пульсация медных нитей глушителя стала чаще, издавая едва слышное пик… пик… пик… — будто чьё‑то неровное сердцебиение.

Экранирующая муфта мигнула красным: «Заряд: 50 %».

— Чёрт, — выдохнул Брайс, постукивая по экрану. — Надеюсь, нам хватит трёх часов. Эти глушители жрут энергию, как голодные псы. А новых не найти.

Я кивнул, хотя он не мог этого видеть. В темноте любое движение казалось угрозой.

Шаги Церберов затихли. Я считал вдохи: раз… два… три… Неужели ушли?

Но в голове крутились другие цифры: 50 %, три часа. И ни секунды больше.

Если они вернутся, нас ничего не спасёт. Мы будем как мухи на белом листе — отчётливо видны и беспомощны.

Тишину разорвал скрип — где‑то далеко. Но неожиданно и не вовремя. Брайс напрягся, его рука нащупала мою и сжала — коротко, резко.

Наконец он выдохнул, медленно, с дрожью:

— Идём. Но если что… не геройствуй, Марк. Просто беги. К туннелям. Не жди. Не рискуй.

— Договорились, — соврал я, глядя в непроглядную тьму перед нами.

Внутри всё кричало: «Если тебя схватят, я не уйду. Ни за что». Но вслух я этого не сказал.

Мы двинулись к двери — пригнувшись, ступая след в след. Каждый шаг отдавался в ушах, будто мы топали по жестяному листу. Брайс нащупал ручку, потянул — дверь не поддалась. Заело механизм. Он толкнул сильнее, скрипнув петлями. Где‑то вдалеке раздался гул дрона.

— Быстрее!

Дверь распахнулась, и мы вывалились в переулок, едва не попав под луч прожектора.

За дверью — узкий переулок, залитый лунным светом. Тени от заборов ложились на асфальт, как чёрные решётки.

— Пошли, — прошептал Брайс. — Держись стены. И считай дроны.

Он шагнул наружу первым, растворяясь в тени. Я последовал за ним, сжимая кулаки так, что ладони горели, будто я сжимал раскалённые угли.

Пятьдесят процентов. Три часа. И целая пропасть между нами и аптекой.

Глава 5

Глава 4

Всего девять домов. Потом поворот — и мы сможем раствориться в старой шахте. Её нет на картах, она древнее Эндера, о её существовании не знает даже Ева. Так что эта шахта совершенно безопасна для нелегальной вылазки.

«Как о ней узнал Роджерс?» — я прикусил нижнюю губу, веря, что это поможет освежить мысли. «Тильда точно не будет рада, что мы рисковали жизнями ради неё».

Мысли одна за другой возникали в голове, не давая ни минуты спокойствия.

Девять домов. В городе, где всё на расстоянии двух шагов, сейчас казалось сравнимо с полётом в космос. Так же нереально и так же опасно.

Мы шли вдоль дома, друг что‑то сверял в коммуникаторе. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги увязали в невидимом киселе страха.

Я вытер вспотевшие ладони о брюки и попытался успокоить дыхание. Брайс натянул капюшон толстовки так глубоко, что в кромешной тьме я едва различал блеск его глаз. Пальцы друга нервно постукивали по экрану на запястье.

— Дроны на соседней улице, — прошептал он. — Я отключил камеры на пять минут. Времени совсем мало.

Он резко кивнул, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Я ответил ему таким же коротким, напряжённым кивком. Пять минут и всего девять домов — если не брать в расчёт оставшиеся угрозы, то вполне всё реально. Вполне… Я снова обтёр ладони, которые слишком быстро потели.

— Друг… — Брайс сглотнул ком в горле и посмотрел мне прямо в глаза. — Помни про церберов. Если они нас найдут — действуй согласно плану.

Брайс никогда ничем не рискует, только собой, но вот незадача — я тоже не бросаю своих. Этот так называемый план я даже не запомнил. У нас действует одно правило: вместе до конца, чего бы нам это ни стоило.

— Готов? — спросил я его. Прищёлкнув пальцами в надежде снять напряжение, я ждал его ответа. Друг медлил. — Брайс?

— Всё нормально, проверяю данные, — он снова что‑то застучал по экрану.

— Готовность — три секунды. Раз… Два… Три…

Отсчёт пошёл.

Мы побежали.

Воздух обжигал лёгкие, как раскалённый нож. Дома проносились мимо один за другим, размазываясь в тёмные силуэты. Краем сознания я успевал считать их, словно это могло хоть как‑то удержать меня в реальности:

Один… два… три…

Где‑то далеко зародилось знакомое жужжание. Сердце сразу ухнуло вниз. Брайс вдруг резко сбавил скорость у одного из домов и уставился в экран коммуникатора. Секунды непонимания складывались в вечность. Я переминался с ноги на ногу, пытаясь увидеть на бледном экране хоть что‑то.

— Дроны свернули в другую сторону, — выдохнул он с облегчением.

Мы рванули дальше, но страх уже крепко сидел в груди.

Четыре… пять…

Время утекало слишком быстро. Ноги наливались тяжестью, в горле пересохло, а в голове крутилась одна мысль: «Тильда точно оторвёт нам уши, если мы попадёмся». Я вспомнил, как она всегда ругала нас с Брайсом после очередной нелепой шутки и как спасала наши маленькие задницы от встречи с церберами для перевоспитания. Очень сложно видеть Тильду в таком состоянии. Она не просто бабушка друга — она и для меня бабушка, просто не по крови. Она наш кусочек настоящего в мире, где всё давно сломано. И сейчас этот кусочек умирает.

Брайс внезапно вскинул руку — молчать. Я бросил взгляд на часы: осталось две минуты.

— Обходим слева, — прошипел он. — Здесь датчики.

Жужжание нарастало. Сначала тонкое, как комариный писк, потом тяжёлое, гулкое, заполняющее всю голову. Мы прижались к холодной стене дома. Я стоял на шатких округлых камнях, и моя нога то и дело норовила предательски соскользнуть. Сердце колотилось так громко, что казалось — дрон услышит его даже сквозь глушитель.

Он завис прямо над нами.

Луч сканера медленно пополз по фасаду дома, замер у окон. Я вжался в стену всем телом, чувствуя, как пот стекает по вискам и смешивается с пылью. Один миллиметр. Один чёртов миллиметр — и луч заденет носок моего ботинка. Тогда — парализующий газ, церберы, допрос, и вся моя жизнь, вся идеальная жизнь первого кольца, рухнет в одно мгновение. Мама во мне разочаруется, папа, присутствуя на допросе, непременно скажет своё излюбленное: «Ева знает лучше». Одна Тильда будет страдать по‑настоящему и винить нас в безрассудных поступках.

Камень под моей ногой сдвинулся резко и неминуемо. Я съехал вниз, оказавшись на открытом участке.

В тот же миг луч сканера ушёл дальше, обшаривая соседний двор. Брайс мгновенно схватил меня за локоть железной хваткой, не давая упасть. Гул начал медленно удаляться.

— Дальше, — выдохнул он едва слышно.

Шесть… семь… восемь… девять.

Оставшиеся дома мы пролетели так, будто за нами действительно гнались голодные псы. Нырнули в абсолютно чёрный проулок, где не было ни единого фонаря.

И тут Брайс резко остановился, вскинув руку. Его лицо в свете экрана коммуникатора стало мертвенно‑бледным.

— Цербер… — прошептал он. — Два сигнала. Один прямо по курсу к шахте, второй обходит с фланга. Они идут на наш тепловой след.

Сердце ухнуло куда‑то в пятки. Адреналин ударил в кровь так сильно, что руки задрожали.

— Вдвоём нам не пройти. Надо разделиться и сбить их с курса, — продолжил Брайс быстро, голос срывался.

— Ты сошёл с ума, Брайс! — воскликнул я.

— Вот и не сошёл, — полувозмущённо, полуобиженно сказал он. — Тепловые радары собьются с курса и потеряют локальный поток энергии, который составляем мы с тобой. При быстром перемещении они решат, что это коты шныряют по городу. — Он упёр руки в бока и задрал подбородок, всем своим видом говоря: «Я гений».

Но план действительно может сработать.

— Ладно, тогда я отвлеку того, что ближе. Ты беги к шахте.

— Это ещё почему? — возмутился друг.

— Потому что только ты знаешь код от этой чёртовой шахты, Брайс. Включай голову! Жди меня внутри. Если не успею вовремя — продолжай без меня.

Друг хотел что‑то ответить, но я его остановил.

— Мы тянем время, Брайс. Удачи тебе… — Я пожал другу руку и, пробираясь через деревья, ушёл в обход. Осталось около минуты.

Страх обрушился на меня волной. Но времени на него у меня нет. Я побежал вперёд по чёрному проулку, спотыкаясь о невидимые камни. Каждый шаг отдавался эхом в голове: «Цербер. Он услышит». Руки тряслись, в горле стоял ком. Я представлял, как тяжёлые ботинки уже идут за мной, как жёлтый визор сканирует темноту, как парализующий газ заполняет лёгкие. И это придавало силы бежать быстрее.

Я услышал дрон где‑то совсем близко, слева. Я нырнул за угол, пытаясь обойти его. Дыхание вырывалось рваными толчками. Пот заливал глаза. Мысли крутились вокруг друга. Где он? Не поймали ли его ещё? Сознание подбрасывало жуткие картины пыток и крики друга. Я как мог убеждал себя в лучшем исходе. Звуков стрельбы или погони не было — значит, всё хорошо. Я облизал сухие губы. Сейчас бы глоток воды.

Останавливаться нельзя. Я рванул дальше, считая шаги в голове, чтобы не сойти с ума. Проулок казался бесконечным. Каждый шорох — шаги цербера. Каждый порыв ветра — приближающийся дрон.

Наконец я увидел знакомую каменную изгородь, густо заросшую плющом. Пальцы судорожно заметались по кладке. Крошка, пыль, ветки… Где же пульт? Сердце колотилось так, что казалось, вот‑вот вырвется из груди. «Если я не найду его сейчас — всё кончено. И Тильда, и Брайс, и я…»

Вдруг под пальцами — холодный, идеально ровный прямоугольник. Я мысленно перебирал все возможные комбинации цифр, пытаясь найти нужную. Брайс говорил мне его: 4‑5‑7… Нет, не так. 4‑9‑2‑7‑1. Точно! Вот оно!

Поднеся лицо ближе к экрану, я набрал комбинацию. Одной цифры не хватает, думай, думай, Марк. Я стучал

Указатель пальца по виску, пытаясь вспомнить.

— 4‑9‑2‑7‑1‑6, — произнёс я вслух и ввёл код дрожащими руками.

Экран вспыхнул зелёным — слишком ярко, слишком опасно. Дверь с глухим шипением приоткрылась. Я скользнул внутрь и сразу захлопнул её за собой, привалившись спиной к холодному металлу. В нос ударил тяжёлый запах плесени и пыли. Горло сжалось, к глазам подступила тошнота. Руки тряслись так сильно, что я едва удерживал коммуникатор.

Я огляделся — ни следа Брайса, его здесь ещё не было. Я посмотрел на коммуникатор: пять секунд — и камеры снова заработают.

В темноте я считал секунды, прислушиваясь к каждому шороху снаружи. «Где ты, Брайс? Не оставляй меня одного. Не оставляй Тильду…» Страх за друга смешался со страхом за бабушку — острый, жгучий. Если его поймают… Если мы не успеем с лекарствами — Тильда угаснет тихо, в своей постели, думая, что мы просто не смогли.

Секунды тянулись мучительно долго. Я уже начал думать, что всё кончено, когда дверь тихо зашипела снова. Внутрь ввалился Брайс — запыхавшийся, с разбитой губой, но живой.

— Ушёл… — выдохнул он. — Еле оторвался. Пошли.

Облегчение ударило так сильно, что ноги едва не подкосились. Но времени на эмоции не было.

Я включил коммуникатор. Тусклый свет заставил нас обоих резко моргнуть.

— Лестница, — Брайс нащупал перила. — Старая, но ещё крепкая.

Мы спустились вниз. Ржавчина царапала ладони до крови. Когда лестница закончилась, начали загораться аварийные лампы — тускло‑красные, дрожащие. Они превращали наши тени в длинных, уродливых призраков.

Брайс шёл первым, водя перед собой дешёвым сканером.

Мы выбрались на крышу технического модуля, тяжело дыша. Второе кольцо открылось перед нами совсем другим миром. Мне оно напомнило муравейник: много высотных башен из стекла и очень много смога, исходящего от заводов Евы.

Второе кольцо — место, где производится всё: от лекарств до коммуникаторов. Люди здесь — как рабы, нужны лишь для того, чтобы Эндер в лице элиты и Евы не пал. В воздухе витали голографические рекламы: «Стань сильнее Евы». Парящие платформы с настоящими деревьями медленно плыли над улицами. Воздух здесь был влажным, тяжёлым, с привкусом металла и дыма. Из подворотен доносился далёкий кашель, пахло канализацией и чем‑то живым, почти животным. Здесь не было стерильной тишины первого кольца.

— Вон там, — Брайс указал на низкое приземистое здание с большим зелёным крестом на крыше. — Аптечный склад. Четыреста метров. Дроны‑сторожа лениво мигали красными сенсорами.

— Код — 7‑2‑9‑4. Служебный вход. Берём цефалоспорины третьего поколения и иммуномодулятор. И сразу уходим.

Мы спустились по пожарной лестнице. Каждый шаг отдавался острой болью в натруженных коленях. Металл поскрипывал под ногами, грозя выдать нас в любую секунду. У служебной двери Брайс ввёл код дрожащими пальцами. Замок щёлкнул зелёным. Дверь открылась с тихим шипением, выпуская волну холодного стерильного воздуха.

Внутри — ослепительная белизна полок, ряды коробок, мягкий гул климат‑контроля. Брайс начал быстро собирать ампулы. Я стоял у двери, вслушиваясь в ночь.

И вдруг — тяжёлые, ритмичные шаги.

Цербер.

Его огромная тень легла на белый пол коридора. Шлем с узкими прорезями вместо глаз, массивные плечевые усилители, эмблема Евы на груди.

— Нарушение периметра. Поиск источника… — произнёс он механическим голосом.

Мы нырнули за ближайший стеллаж. Запах антисептика смешался с запахом нашего пота и страха. Цербер медленно прошёл мимо, остановился. Визор повернулся. Жёлтый луч скользнул по полу, почти коснувшись моих ботинок. Я задержал дыхание так сильно, что в ушах зазвенело. В голове билась одна мысль: «Тильда. Если нас сейчас возьмут — она умрёт. Из‑за меня. Из‑за того, что я не смог быть достаточно тихим».

В конце коридора мелькнула белая фигура.

Лина.

Она стояла в облегающем медицинском комбинезоне второго кольца с идентификатором «ЛИНА‑4721» на груди. Подняла указательный палец к губам — спокойно, уверенно, будто делала это уже не в первый раз. Её глаза на миг встретились с моими. В них не было страха. Только твёрдое предупреждение. Или вопрос?

— Расскажу всё в школе, — тихо бросила она и бесшумно растворилась между стеллажами.

Цербер дёрнулся, сканируя пустое место. Секунда. Вторая. Третья. Потом тяжёлые шаги возобновились и медленно начали удаляться по главному коридору.

Мы выдохнули одновременно — прерывисто, жадно, хватая ртом стерильный воздух.

— Кто это? — хрипло прошептал Брайс, когда гул ботинок окончательно стих.

— Не знаю, — соврал я.

Но я знал. Та самая Лина из класса. Девушка с блокнотом, испещрённым кругами‑орбитами, и мягкой улыбкой у окна, которую я ловил краем глаза каждый день. Почему она здесь? Почему рискует ради нас?

«Завтра. Завтра я всё узнаю», — подумал я.

— Глушитель на нуле. Бегом! — бросил Брайс.

Обратный путь мы проделали в напряжённом молчании. Шахта, туннель, лестница. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждый отблеск красных ламп казался прожектором.

Рассвет уже начал трогать небо над куполом, когда мы вернулись в первое кольцо, к дому Брайса.

— Отнеси это бабушке, — я сунул ему ампулы.

Он кивнул, сжимая добычу в кулаке. В его глазах читалось огромное облегчение — и всё та же тревога.

Я побежал домой. До подъёма оставался всего час.

— Марк. Ваша ночь прошла неспокойно. Примите витамины и отдохните, — раздался спокойный механический голос Евы, едва я переступил порог.

Я тихо поднялся по лестнице, боясь разбудить родителей, проскользнул в свою комнату, сбросил грязную, пропитанную потом и пылью одежду и без сил рухнул на идеально заправленную кровать. Раньше эти ровные углы и идеальная чистота успокаивали меня. Теперь они душили, как решётки клетки.

Коммуникатор на тумбочке звякнул:

«7:00. Опоздание на урок — штрафные баллы».

Гудок разнёсся по куполу. Обычный день начинался снова.

Только я уже никогда не смогу притворяться, что всё как прежде.