Тени, которые мы заслуживаем

Хэйян, I

– Три убийства, Хэйян! Три! – директор Мотитоми гулко хлопнул рукой по своему резному столу. – Если бы это был кто-то из... мааса, убитый каким-то поехавшим фрилансером, я бы ничего не сказал.

Исо-хэён скорчил жалкую гримасу. Его лицо было и без того наглядным доказательством провала. Пять месяцев? Пять месяцев эти так называемые «расследователи» ЛИССа топтались на месте стадом растерянных баранов вокруг трёх трупов.

Прах... Да, он всё ещё был. Постоянно напоминал Илоне Хэйян, что ее окружали некомпетентные кретины, неспособные сложить два и два без явных указаний. У команды нет догадок? Директор ошибался. Они были. Противоречивые, тупые, абсолютно бесполезные. Куратор просто экономила мааса время, не озвучивала этот словесный мусор.

И да, директор мог избавить девушка от своего следующего «гениального» замечания. Оно будет столь же предсказуемым и бессмысленным. «То, что за последние два месяца этот Друденхаус ещё не дал знать о себе...».

– То, что за последние два месяца этот... Друденхаус, – директор буквально выплюнул эту кличку, подходя к огромному панорамному окну, – ещё не дал знать о себе, не значит, что вы, Хэйян, и ваши люди должны расслабляться. И сидеть, сложа руки.

– При всем уважении, директор, – осторожно подала голос Илона, – мы работаем.

– Работаете! – фыркнул Мотитоми, косо стрельнув глазами на девушку. – А результат вашей работы где?

– Мы проверили всю доступную нам информацию по каждой из жертв, – без обиняков заявила Хэйян, – имена, связи, последние контакты. Между Рэйки, Мандзю и Таль единственная связь – мы.

– Мы... – Исо Мотитоми чмокнул губами, как бы пробуя это местоимение на вкус. – Не думаете ли вы, Хэйян, что я пойду к Национальному Собранию со словами – связь между убитыми тауматургами только вверенный мне лейб-институт?

– Не думаю, директор, – Илона коротко мотнула головой.

– Мне кажется иначе.

Мотитоми резким жестом пододвинул папки, наконец-то, что-то разглядел. Можно было давать аплодисменты! Хэйян мысленно саркастически хохотнула. Теллура, некроз, вспышки... Фанесса, сколько месяцев понадобилось, чтобы понять, парочка тиэх элементарных пазлов не складывалась? Директор встал, презрительно коснулся кончиками пальцев отчётов Вармы, развернулся к широкому окну.

Ансси Рэйки. Первоклассный лиценциат. И что же сделал «специалист по ЧС» Варм Ангэн? Составил отчёт о том, как красиво угасала тень? Гениально! Это было не просто «необычное убийство». Это насмешка. Кто-то устроил перформанс прямо под носом у всего Лейб-Института, а все пялились на тени котятами-неко на лазерную указку! Варм ничего не выяснил? Сюрприз. Он и не мог, ведь для понимания такого уровня тауматургии нужен был интеллект выше хомячьего колеса в его голове.

Лэйсс... Его «останки». Какая поэтичная формулировка для того, что осталось от лучшего голоса Лейб-Института. Подключили Илону? О, какая честь! Старшекурснице позволили разгребать последствия вопиющей некомпетентности! Она и Мандзю были не «друзьями». Он был единственным, кто... чей интеллект хотя бы приближался к ее. Яркая вспышка? Все попугаями твердили про «вспышку». Но никто не задал единственный важный вопрос, что именно СГОРАЕТ в момент этой вспышки? Не тело. Оно превращалось в прах ПОСЛЕ. Варму «подключили» потому что он специалист по ЧС? Мило. А Хэйян подключилась потому, что только она понимала, это не убийство. Это послание. И Лэйсс... он был всего лишь чернилами для этого письма.

А вот Седекия Таль стала зрелищем для масс. Половина студентов и зевак с Олимпии, и все как один внезапно в утро Первого рассвета стали экспертами по криминалистике. «Человек в чёрном». Какая оригинальность. Сорочка без воротника, хамы... О, должно быть, гений-убийца переоделся в студента, чтобы слиться с толпой. Как тонко. Как изобретательно. И конечно же, противогаз «на енота». Потому что ничего так не кричит «я таинственный злодей», как желание скрыть свою внешность под маской грызуна. Они видели всё. Каждую деталь. И при этом ровным счётом ничего. Потому что если нападавший позволил себя так подробно рассмотреть... то либо он идиот, либо это была не более чем кукла в театре теней. А кукловода они, разумеется, не разглядели.

Но, конечно, описали. Спустя сутки. После того, как жалкие глаза свидетелей перестали слезиться от вспышки. Весь ЛИСС был в панике, маньяк-тауматург устроил представление при полном аншлаге. Мотитоми так перепугался, что даже принципу с Вармой позволил возглавить это цирковое шествие. Выдали всё. Прямой доступ к кенсу, в Гримуаровый Регистр, к личным делам... Как будто этот клоун в противогазе оставил визитную карточку в архиве!

Однако... весь этот доступ оказался столь же полезен, как формула на невидимость для унсила. Расследователям дали ключи от всех дверей, не понимая, что преступник уже давно вынес дверь с петель.

– Успехов в расследовании у вас до сих пор ноль, – подытожил Исо-хэён.

Перед девушкой предстала трогательная картина. Директор устаривал представление даже в момент кризиса. Алтабасные подушки были идеальны для того, чтобы развалиться в кресле, пока настоящие умы горят в ярких вспышках. Мотитоми положил руку на спинку так, будто это трон. Не место для принятия решений, которые он не в силах принять.

– Даже после того, как этот... тип осмелился позвонить прямо нам горячую линию.

«Это Друденхаус. Можешь доверить эти убийства своим лучшим студентам, Исо Мотитоми. До встречи», этот голос... им скребли металлом по стеклу. Сквозь респиратор, сквозь помехи. Он намеренно звучал так... неестественно. Сойнту и Варма пытались отследить звонок. Но они все еще были котятами. И они гонялись за лазерной точкой. Таксофон! Убийца буквально плюнул тауматургам в лицо, выбрал самый публичный и анонимный способ.

Он не просто звонил. Он демонстрировал, что знает всё, процедуры ЛИССа, его технологии... его беспомощность. Это был не звонок. Это был очередной перформанс.

– Мы делаем все, что в наших силах, директор, – произнесла Хэйян.

Директор уселся с видом правителя, принимающего судьбоносные решения. А на самом деле просто пытался скрепить рассыпающуюся реальность беспомощными пальцами. Театр одного актёра, и он даже не догадывался, что пьеса уже написана не им.

– Илона, я доверил это дело тебе, – «потому что только она могла обеспечить конфиденциальность всего расследования», – потому что ты самое верное ЛИССу лицо. Твой талант отмечают все педагоги. Я могу понять, сколько всего на тебя свалилось за последние пяти месяцев – учёба, сессия, скорая защита дипломного исследования... кураторство.

Мотитоми величественно кивнул в неопределенности, качнул головой так, будто это был исчерпывающий ответ на все вопросы Теллуры.

– А теперь и это, я могу понять. – Директор выдержал паузу. – Но мне нужны результаты - не гипотезы. Кто знает, сколько пройдёт, прежде чем этот... помешанный нанесёт ещё удар. Я уже молчу про то, что на твоей стороне всплыла информация об убийствах наших студентов.

– Это не на моей стороне, – рискнула возразить девушка, – могу уверить.

– А на чьей? – скрипнул зубами Мотитоми, хлопнул ладонью по столу. – С моей, хочешь сказать?

– Любой из свидетелей убийства Таль мог вынести это с острова. Мы не в состоянии контролировать их.

– А должны, – холодно буркнул Исо, – иначе наступит хаос. Подкаст этого... ремиссанта Тюсэя, «Вьюпойнт», уже прошёлся и по мне, и по ЛИССу. И по тебе, как руководителю расследования.

Тюсэй был самовлюблённый попугаем в костюме подкастера. Он описал детали, которые не должны были покидать стены кабинета расследования. Армин Бён «весомо заметил», что ремиссанты «не желают иметь дел со змеиным гнездом»…

Они все были великолепны в своих позах. Ремиссант-предатель, читающий мораль. Репортёр-стервятник, клюющий лейб-институтские секреты. Он ушёл? Прекрасно. Скатертью ему дорога. Его «честность» пахла трусостью. А Тюсэй... он не мог быть на гуляниях. Но кто-то же ему предоставил эти детали. Кто-то, кто до сих пор играл с командой Илоны в кошки-мышки.

– Варма проверяет всех, кто мог слить инфо, – уверила Хэйян.

– Проверяет он... – хмыкнул директор Мотитоми, безучастно уставившись в портрет президента Тойво Дзуйкея. – Ну, этот хотя бы делом занят, а остальные в твоей группе? Они чем заняты?

– Штудируют Регистр в поисках похожих эффектов, какие описывали свидетели.

– До сих пор? Хэйян-тто, вы должны были со своими людьми, – Исо-хэён угрожающе подался вперёд, – к этому моменту уже трижды перевернуть Регистр вверх дном и найти искомое!

– Это не так просто, – Илона внутренне подавила выпад директор с этим уничижающим суффиксом.

– И что же за сложности у вас? – директор поднял брови.

– Формул свыше нескольких сотен только по разделу КИНа.

– Количество – не оправдание, – Мотитоми резанул воздух рукой.

– Сойнту и Рэймо сузили поиск до возможных областей поиска.

Илона смолкла.

– Вы, Хэйян, видимо, ждёте, что я спрошу до каких? – повёл рукой Исо.

– Пирокинез, магия крови, инвокация, псионика, проклятия...

– Хватит! – директор устало потёр переносицу, словом, голова разгуделась. – Вы в курсе, Хэйян, я ни хрена не понимаю в вашей тауматургии.

Это не удивляло – директор Мотитоми был мааса, то есть «простым», не тауматургом, потому что президент и Национальное Собрание считали, что возглавлять Лейб-институт должен рядовой атропоссец, чтобы тауматурги не заговорили об автономии. С тем расчётом, что президент Дзуйкей в целом ведёт демократическую политику, весьма многих профессоров удивляет, что автономия для ЛИССа – тема табуированная. Но Илона не могла спорить с этим, в конце концов она – подчиненная Мотитоми и гражданка Атропос. Не в её разумении размышлять о таких темах, они - не её сфера.

– Прошу прощения, – Илона слегка поклонилась, – но работы в Регистре, правда, не початый край. Сойнту предполагает, что формулы, которую мы ищем, вообще нет среди зарегистрированных.

– Я ведь говорил, Хэйян, гипотезы меня не интересуют. Только факты, – с расстановкой проговорил Исо-хэён.

Он выжидающе глядел на девушку.

– Ускорьтесь!

– Сделаем все, что в наших силах, – Хэйян снова отвесила не глубокий поклон.

– Это я уже слышал... Свободны.

Илона неспешно собрала папки, пока директор обратил внимание свой телефон, и покинула кабинет. Коридор утопал в цвете слоновой кости, почти пустынно освещенный студенистыми лампами, похожими на щупальца осьминогов. Каждая сёдзи из полупрозрачного стекла была огранена геометрическим янтарем.

Нават Кабо – крепко сбитый тауматург с бритыми бокам и объёмной уложенной шевелюрой темно-русых волос – сидел в кресле-мешке, дожидаясь возвращения Илоны. Вообще студенты ЛИССа по регламенту обязаны были носить традиционные атропосские одежды в цветах своих факультетов, но Нават частенько игнорировал это правило, пользуясь привилегией ликтора Конин. Вот и сегодня он нацепил глазетовый клетчатый серо-белый пиджак поверх атласовой чёрной рубашки с белым воротником. Обычно костюмы имеют право носить администрация ЛИССа, профессора и кураторы.

При виде Хэйян Нават зашуршал глазетовыми брюками, явно из одного комплекта с пиджаком. Небось прикупил в «Post Mellow» да ещё не по размеру, если вглядеться в плечи...

– Что сказал Мотитоми-хэён? – без обиняков вопросил Кабо.

– Сказал ускориться, – Илона широким двинула по коридору. – Мы что, в Парке Чудес? Или директору нравится, когда все вокруг носят как в задницу ужаленные?

– Значит, ускоримся.

– Конечно же, – Хэйян сдвинула сёдзи, ведущую на лестницу, – проверка формул – это же как чайную церемонию проводить.

– Кампо и Гэнкю могли бы быть быстрее, – высказал Кабо, – если бы не тащили за собой балласт в лице Сёряку.

– Зато он хоть не накосячит, – не согласилась девушка, – в отличие от некоторых, кто слил инфо.

– Когда половина команды — это обуза, а не помощь, о каких результатах вообще может идти речь?

– Конечно, ты бы управился за пять минут, между глотками кофе и самолюбованием

– Если бы здесь были мои однокурсники, мы бы уже давно разобрались, – развёл руками Нават.

– Никакого расширение, – отрезала Илона, – инфо и так уже просочилось с острова. Директор в этом тоже упрекнул меня.

– При всем уважении, Илона, если бы Ангэн хоть раз сделал то, за что ему платят, – заметил тауматург, – ты бы и не выслушивала про пожар, который развели чужие руки.

– У него, наверное, и расписание поминутное, – съехидничала на замечание девушка, – с десяти до одиннадцати – героически игнорировать очевидные проблемы, с одиннадцати до полудня – делать вид, что всё под контролем.

На эти слова Нават не нашелся в ответе, с его стороны было правильным промолчать.

Тауматурги поднялись на четвёртый этаж, держа путь в аудиторию «4.127», бывшую кабинетом Илоны и её учебной группы. На время расследования директор Мотитоми перевёл группу Илоны в аудиторию «4.126», находившуюся в самом конце соседнего коридора, поэтому команде расследования не составило неудобств переставить в кабинете Хэйян все для удобства. Почти все столы из берёзы были сдвинуть назад к стене, смежной с лабораторным помещением «4.122» и лишь полдюжины были приставлены друг к другу по центру аудиторию. Вся маркерная доска была увешена имеющейся инфо с выведенной иллюзорной проекцией Пелагии. Сама инфо была соединена паутиной красных нитей, как в каком-нибудь дешёвом бульварном детективе. Илона почти чувствовала себя частью такой книжицы...

Всё многоугольное пространство аудитории было освещено тремя широкими панорамными окнами, которые впускали весенние солнечные лучи. От этого отделка цвета слоновьей кости расширяла пространство в несколько раз, а янтарная и древесно-берёзовая часть кафедры выглядела на этом фоне чужеродно лишней.

– Что сказал директор? – осведомилась Сойнту, стоило Илоне и Навату войти.

– Надо вам ускориться, – коротко ответствовала девушка.

– Если поторопимся ещё сильнее — что-то опустим, — процедил Рэймо Гэнкю, не отрывая взгляда от мерцающего полупрозрачного экрана лэптопа. — Расхлебывать последствия потом не охота.

– Да мы и так что-то упускаем, – Хэйян устало присела за стол, за которым работали её однокурсники. – Может, все убитые коллективно участвовали в конкурсе «Кто умрёт загадочнее»? Или все они тайно состояли в клубе «Жертвы сезона»?

Девушка перевела мятную зелень глаз на доску с паутиной схемы. Рэйки. Мандзю. Таль. Вся связь сходилась в ЛИССе. Конечно же, расследователи проводили проверки жертв – выделялись только Лэйсс с Седекией. Первого знали сама Илона и Армин Бён, который вместе с однокурсником Навата – Мону – был сейчас на Олимпии и проверял контакты самого Мандзю. Связями Таль же были Кабо и сам Мону, они были её однокурсниками. В стороне от всех стоял Друденхаус – одна из главных загадок помимо таинственной формулы. Был ли он как-то связан с ЛИССом? Хэйян и Кампо считали, что да. Он действующий студент? Кто-то из старших курсов? Соло, покинувший лейб-институт?

– Много вопросов – ноль ответов, – изрекла Илона.

– Сосредоточимся на формуле, — холодно заметила Сойнту, бледные пальцы замерли над клавиатурой. — Установим её – подозреваемые сами обозначатся.

Следом ее губы чуть дрогнули в явном намеке на сарказм.

– Все эти... поэтические клубы могут подождать.

– Вы так уверены, что убийца связан с ЛИССом? – скептически осведомился Нават.

Девушки взглянули на юношу. Сейчас в объёмном солнечном свете ещё явственнее виделся тональный крем, скрывавший акне на лице, но бывший ему явно не по оттенку кожи.

– Он – тауматург, – отрезал Рэймо, даже головы не подняв, пальцы лихорадочно стучали по клавиатуре, – иначе не объяснить способ убийства. Мне казалось, это решенный вопрос.

– Логично предположить, что он может быть соло, — ровным голосом констатировала Сойнту, методично сортируя файлы на экране, следом уголок ее рта дернулся в холодной усмешке. – Хотя ваше, Нават, право сомневаться в очевидном.

– Странная логика, – всплеснул руками Кабо. – Он может быть из этих фанатиков... как их? «Тёмных джентри»?

Ассасины, поклоняющиеся Морриган, Проводнице мёртвых, – Илона не отвергала этой гипотезы. Эти фанатики нет-нет, а привлекали тауматургов ЛИССа в свои ряды. Но тогда возникал вопрос – кто заказчик? Всегда можно откатиться назад, если какая-то ниточка ведёт к тупику, а ниточка Сойнту была пока что самой логично по разумению Илоны.

– Мы будем героически топтаться по накатанной, – сказала Илона устало, перекатывая в пальцах карандаш, – потом, когда всё окончательно полетит к херам, устроим мозговой штурм под девизом «Кто же мог подумать!».

– И действовать будем уже завтра, – подала голос Кукка Судзяку, ещё одна однокурсница Илоны.

Сейчас она была главной связью со своей учебной группой, пока Илона Хэйян расследовала убийства, потому частенько заседала с расследователями. Нават сперва высказывался резко против того, чтобы человек, не привлечённый к делу, ошарашивался рядом. Но в ком, а в Кукке Хэйян была уверена – ей не было смысла выносить инфо расследования за пределы «4.127», своих дел по горло. Возможно, у Кабо были какие-то предубеждения насчёт низеньких девушек, но вслух он об этом точно не скажет. При своем педантизме он фильтрует слова, которые собирается сказать.

– Это почему мы будем действовать завтра, Судзяку? – вопросил Нават.

– Если ты хочешь сидеть здесь допоздна, перебирая сотни файлов по магическим формулам, – девушка выставила руку, – флаг в твоих руках. Но остальным нужен отдых, а сегодня фестиваль «Цветения вишни». Мы группой собирались хорошо провести время. Ты же не забыла, Илона?

Она помнила, но стоило ли ей сейчас отвлекаться от расследования? Мотитоми дал чётко понять, что надо ускориться, пока с Ютропии на остальные острова не убежала ещё какая-нибудь инфо. Или пока Друденхаус не нанёс ещё один удар.

– Да, Нават, – девушка потянулась за чёрной алюминиевой баночкой «Helical» со вкусом ледяной ежевики, – Кукка, вмять, права.

Девушка сделала несколько глотков энергетического напитка. Прохладная пикантная кислинка забегала по горлу.

– То есть, – Кабо принялся жестикулировать руками, – ты собираешься оставить свою основную работу только из-за того, что какая-то вишня расцвела?

– Этот фестиваль – не просто «какая-то вишня», Нават, — голос Сойнту ледяной сталью хлестнул по аудитории, её пальцы сжали край стола. – Это многовековая традиция Атропос.

Пальцы Кампо осторожно разжались, но болотно-зеленые глаза леденящим душу презрением сверлили Навата.

– Но что взять с гражданина Ын?

– Какая разница, гражданство какой страны у меня – Ын или Атропос? У нас есть работа. У тебя, Кампо, есть работа.

– Нават, мы тут формулы перебираем, – Рэймо откинулся на кресле, разминая мышцы рук, – а ты секретарём Илоны бегаешь следом. Если тебе неймётся — можешь и дальше суетиться. А нам перерыв нужен.

– Да вы охренели, – изумился Кабо.

– О, дорогие мои расследователи, – Илона резко повернулась, в её голосе впервые зазвучало что-то кроме привычной колкости, – вы всё ещё зациклены на этих дурацких границах? Гражданство, кто-что делает здесь… На деле, мы все тут просто тычемся в темноте.

Рэймо согласно кивнул, вернулся к документам на лэптопе. Сойнту смолчала.

– А моя основная работа, – Илона нехотя встала из-за стола, оказавшись на почти голову ниже Кабо, – кураторство группы первокурсников. Обязанности перед ликтором Аннели-санен ещё никто не отменял. А она требует от кураторов воспитательную деятельность подопечных нам групп. Коли стремишься к этой должности, не забывай об этом.

Кабо угрюмо согласился, не проронив более ни слова.

Хидэёси, I

– Хансиль пребывает на станцию «Мост Обещаний. Олимпия», – проговорил металлический голос искина. – Пожалуйста, не покидайте вагон до полной остановки хансиля.

– Моя остановка, – Калеви протяжно встал, беря в руку рюкзак.

– Давай, родной, - Рансу и Хидэёси пожали руки, хлопнули друг друга по плечам.

– Не забудь сообщить, когда доберёшься до Ютропии, – в уголках глаз Хидэёси дрогнули едва заметные морщинки — единственная уступка дружеской теплоте. – И не опоздай на фестиваль.

Хансиль плавно затормозил, с едва уловимым щелчком остановился. Двери вагона скользнули в сторону. Лёгкий поток пелагийцев и гостей столицы выплыл из вагона, шаркая по плитке. Калеви вышел в числе последних, сверяясь с часами на левом запястье. Тётя Йозефина обещала встретить его, потому что отвозила свою дочь Ауликки и младшего брата Калеви Ерхо на занятия по самообороне. Необходимая мера по мнению Айну Хидэёси, с чем Калеви не мог поспорить, в том был смысл.

Платформа станции была построена ещё до Первой революции, лет так пятьдесят назад, но до сих пор выглядело презентабельно – вытянутые металлические на весы с заделкой под нефы, поддерживаемые рядами колонн под парусами, старинные часы и безвкусные прямоугольные стекла. Единственное, что намекало на современный вид – парклеты из темного железа с горизонтальными деревянными сиденьями.

Калеви спустился по лестнице на улицы «Дюжины», как этот район принято было называть в народе, и сразу же оказался в сдавливающем пространстве, куда едва-едва проникал солнечный свет. Вокруг вверх уносились бруталистиские высотки, похожие на коробки эбонита, такие же тёмные. Самыми яркими источниками света здесь были ослепляющие глаз нео-эфирные вывески. Среди почти похожих друг на друг классический электромобилей ярко выделялся лишь один, припаркованный у обочины.

Черно-жёлтый Когурё «Эмиссар» почти бронированный, чья крыша была покрыта синтетическим кордуром. В Атропос говорят, четыре колеса признак бедности, а вот состоятельная часть страны отдает предпочтения шести колесам. Вот «Эмиссар» был таким электрокаром – настоящий крейсер, на который все прохожие смотрели с завистью.

Авто просигналило, будто бы само заприметило Калеви. Юноша двинул к нему. Водитель вылез из салона, открывая Хидэёси дверь.

– Калеви-кайнен, – водитель отвесил аккуратный поклон, все согласно этикету.

– Доброго дня, Хенрикки, – юноша сел в авто, дверь за ним закрылась.

Салон был украшен каповой древесиной, а чехлы были пошиты из парчи. Тётя Йозефина сидела в кресле напротив, явно попивая «Iantina Rouge», если судит по частично опустошенному бокалу в держателе.

– С возвращением, Калеви-кки, – Йозефина Хидэёси тепло улыбнулась.

– Тётушка... – согласно старому этикетку Хидэёси поклонился, как того позволял салон «Эмиссара».

Выпрямившись, он позволил себе лёгкую улыбку — едва заметную, но тёплую, словно луч солнца, пробившийся сквозь плотные коробки «Дюжины».

Йозефина Хидэёси - женщина за сорок, и эти цифры не спешно отражались на ней. Удлиненное лицо с высокими выраженными скулами, конечно, скрывало возрастные изъяны, какие могли появиться к этим годам. Но по краям полных губ уже проступали первые морщинки. Раскосые миндалевидные глаза, такие же как у всех Хидэёси мятно-зеленые бегали по экрану телефона.

– На «имперку», Хенрикки, – тётя Йозефина постучала пальцами по стеклу, отделявшему водительское кресло от задних пассажирских, - домой.

– Нет, в «Афродитику», – поправил Калеви ровным голосом, – ко мне на квартиру.

Взгляд, брошенный водителю, не требовал подтверждения – это был не запрос, а констатация факта. Пальцы юноши бесшумно постукивали по обивке сиденья — ритмично, словно часы чеканили секунды. «Эмиссар» покорно тронулся с места.

– Уверен? Батюшка и матушка тебя давно не видели, они скучают.

– Абсолютно уверен, тётушка, — Калеви слегка склонил голову в почтительном жесте мягкой непреклонности. — Визит в домой неизбежно обернётся многочасовым пиром у бабули Тару-варе. А мне сейчас... нужен отдых.

Что-что, а в этом Йозефина Хидэёси упрекнуть не смогла бы его. В конце концов она женщина понимающая.

– К тому же, — добавил Калеви, куда легче, — обещал встретиться с друзьями на Ютропии. Было бы невежливо пропустить фестиваль.

– С Рансу? – уточнила тётя Хидэёси.

– Армин тоже будет, – юноша неопределённо кивнул, – намерен представить мне своего соседа... Мону, если я не ошибаюсь.

– Хм-м... – аккуратные брови Йозефина задумчиво сошлись к переносице, – Попрошу твоего дядю Иту пробить этого Мону. Он тоже тауматург?

В этот же миг женщина начала быстро набирать текст по жидкокристаллическому экрану своего новенького «Mercurius HG16».

– Не стоит беспокоить дядюшку Иту, – Калеви мягко, но твердо прикрыл экран сотового рукой, – по каждому тауматургу ЛИССа. Излишний контроль разве не убивает доверие?

– Эта твоя беспечность, – осуждающе проговорила тётя Хидэёси, – однажды стоила кэ твоей жизни. Не забыл?

– Такое не забудешь, – привычная ровность голос стала на миг глуше, – особенно, когда вся наша кэ время от времени попрекает меня в этом.

– Второго такого расположения от Морриган может не быть, – весомо заметила Йозефина. – Дважды обмануть Смерть нельзя.

– Поэтому я ушёл из ЛИССа, – резким движением Хидэёси провёл рукой по воздуху. – Чтобы не мозолить глаза человеку, отдавшему приказ о моей казни. Но отрезать все связи с их тауматургами — значит лишить себя последних друзей. Многие из них до сих пор таковые. А это не позволительная роскошь.

– Твои друзья – это такие же ремиссанты как и ты.

– Матушка никогда не возражала против Рансу, — Калеви резко отвёл руку ото лба.

– А я и дядюшка Иту считаем, что тебе полезно будет ограничить общение с ним, – Йозефина Хидэёси отложила мобильный.

– Это почему же?

– Часть его однокурсников сейчас в прямом подчинении Мотитоми.

– То, что Хэйян стала куратором, для меня не новость, – отмахнулся Калеви.

– Ты в интер-веб вообще заходишь? Подкаст Тюсэя последний видел?

– В Коринне нам с Рансу было как-то не до этого, – развёл руками юноша.

– Тогда да будет тебе известно, – тётя сделала аккуратный глоток вина, взяла телефон в руки, принявшись что-то искать, – некто, как Тюсэй его обозвал его, “Друденхаус” методично убивает тауматургов. Три жертвы.

Ни один мускул на лице Калеви не дрогнул, это для него новостью не было, но пусть Йозефина Хидэёси продолжает. Она любит быть источником новостей для семьи.

– Я что-то слышал про убийство тауматурга на Ютропии, – принялся растягивать слоги Хидэёси, – в конце месяца лока?

– Да, и ты не поверишь, кем были эти «несчастные»...

Тетя обронила это слово именно в таком тоне, в каком следовало, и демонстративно протянула племяннику свой «HG16».

– ...мой информатор, приближенный к ЛИССу, – говорил Тюсэй из динамика телефона, начав демонстрировать снимки убитых тауматургов из социальной сети «Hive», – назвал мне даже имена убитых. Вот они слева-направо – Седекия Таль, Лэйсс Мандзю и Ансси Рэйки! Знаете, что я вам скажу? Я не удивлён в двух смертях – кто такая эта Таль, я понятия не имею. А вот Рэйки вполне заслужил, чтобы его прикончили. Ремиссантов помните? Да-да, моих товарищей по несчастью – директор Мотитоми отдал приказ о нашей казни, потому что мы участвовал в акциях против Тойво Дзуйкея, когда он захватил власть шесть лет назад. Сейчас он, конечно, ведёт не ту политику, о которой мы думали тогда, но факт остаётся фактом! Ансси – сдал – нас. Всех! Каждого из своих однокурсников. Знаете ли вы, какого это, когда тебя расстреливают как скот?..

– И теперь сам помер скотской смерть, – прокомментировал Калеви, поставив телефон на блокировку.

– Не вижу радости на лице, – Йозефина приняла сотовый назад.

– Сдох и сдох, – Хидэёси откинулся на спинку кресла, – чего рассусоливать тут? Цена доноса – смерть.

– Цинично, – оценила тётя Хидэёси.

В данном случае по-другому нельзя, считал юноша.

– Просто сделай одолжение, – тётя подалась вперёд, – будь осторожен с тауматургами ЛИССа. Кэ не хочет потерять тебя ещё раз.

– Не потеряет, – коротко уверил Калеви.

– Это хорошо.

Йозефина открыла скрытый шкафчик в деревянном подлокотнике, вынула из него акриловую пачку сигарет «100's GEN-2». Тётя сделала жест рукой, не против ли племянник. Хидэёси мотнул головой, мол, пожалуйста. Йозефина уже было поднесла зажигалку к сигарете, зажатой зубами, как Калеви подался вперёд.

– Давай помогу.

– Я и сама в состоянии, – хихикнула сквозь стиснутые зубы тётя.

– А племянник-тауматург на что? – Калеви намеренно опустил веки, изображая обиду, но между ресницами блеснул озорной огонёк – редкий проблеск беспечности.

На это Йозефина лишь пожала плечами и убрала зажигалку. Юный тауматург раскрыл левую ладонь, коснувшись большим пальцем мизинца, – «Базовый пирокинетический контроль» был отработан им до точечного идеала. Сколько уж раз он, Рансу, Ливи и Армин поджигали так сигареты...

Правую ладонь Калеви согнул, словом держал чашу, притом вытянул указательный палец вверх. На какой-то миг его сознание спроецировало для него чашу, а в неё падала искра. В следующий момент левая в кулак – большой палец вверх – правая в кругу – щелчок.

Над ладонями вспыхнул язычок пламени.

– Как у тебя это легко выходит, – тётя Йозефина затянулась, выдохнула облако ментолового дымка.

– Я ведь теперь соло, – Хидэёси сдул огонёк.

«Эмиссар» пересёк бульвар Мейн-Роу, покинув «Дюжину» и въехав под белокаменную Революционную арку. Вверх от проезда по обеим сторонам уносились высоченные чугунные колонны, между которыми притаились кенголи, рыцари Старого Царства, держащие свои сингомы на изготовке к отпору врага. Самый верх арки венчал бюст Фанессы, Верховной Богини.

В ЛИССе Калеви в свое время учили, что Революционная арка была воздвигнута после свержения монархии в пятьдесят третьем году, а внешняя стена из-за боев на улицах Пелагии очень сильно пострадала. Сейчас от неё остался изгиб, уходящий полукругом не далеко от Верхней улицы на север, и огромная дуга, проходящая через всю «Дюжину» и весь округ Каньона Ткачей на юг, заканчиваясь резким обрывом посреди вод лагуны. Внешняя стена не иначе как монументальное доказательство, что все можно разрушить, а цена величия зыбка и хрупка.

На широкой Мид-авеню, откуда на десятки улиц раскинулась «Чашка», как этот городской округ окрестили в народе, Пелагия начинала фундаментально отличаться. Здесь было много светлее, много ярче за счет параметрических застроек, текучих форм местных торговых комплексов, вертикальных садов и крышных парков. По каналам неспешно брели весигуры, на которых отдыхали влюбленные парочки или закадычные друзья. Меж многоэтажных прямых высоток, сделанных из стекла, курсировали, левитируя над путями, хансили.

На перекрёстке с Приусадебной улицей «Эмиссар» повернул вправо, направляясь к виадуку, протянувшемуся от внешней стены к Внутренним Стенам. За ними была «Афродитика», бывшая ранее промысловым портом и такими себе пляжем. Однако лет десять назад Пращур из Иэясу-кэ решил вложиться в этот округ по полной, посему здесь построили престижный спальный район. Покинув ЛИСС и став соло, Калеви подыскал себе здесь квартиру, а кто-то из Иэясу-кэ в знак сочувствия ремиссанту просто подарил её юноше. Не то, чтобы Хидэёси был против, но подачки он не любил.

С Бич-лейн «Эмиссар» повернул на Ивори-Вэй, в конце которой раскинулся широкий парк. К нему примыкали каналы, песчаный берег которых был словно слоновая кость. Весь парк словно гигантский змей пересекли крытые параметрических галереи. В зелёных зонах росли тысячи бонсаев.

ЖК “Старый пруд” был главной отличительной особенностью, примыкающей к парку. Сорокаэтажная высотка с вертикальными садами и огромным торговым центром на первых пяти этажах с престижный рестораном на шестом. При взгляде на «Старый пруд” складывалось впечатление об антенне, сделанной из стекла и бетона.

– Повеселись на фестивале, – тётя Йозефина крепко обняла племянника, стоило «Эмиссару» остановиться у крытой парковки в два этажа. – И будь осторожен, прошу.

– Непременно, – Калеви обнадеживающе улыбнулся. – И передавай мои наилучшие пожелания матушке.

– Непременно.

Хидэёси вылез из салона авто и чинным поклоном распрощался водителем, двинув к эскалатору, ведущему на третий этаж. Народу вокруг было немерено – родители с детьми и отроками, старики, юноши и молодые девушки, парочки и закадычные друзья, каждый развлекался в этом торговом центре. Поднявшись по эскалатору, Калеви оказался на широкой террасе, отведённой под фуд-корт. Юноша не преминул заглянуть в «CDW» за сочной курочкой, поскольку по отъезду в квартире еда осталась только у кошки. Затем по соседнему эскалатору на шестой этаж, откуда по лестнице тауматург поднялся на седьмой, зайдя на нем в лифт. Дальше путь наверх, на тридцать четвёртый этаж под аккомпанемент атропосской классики – вальса «Тихий предел» Пюрю Тёдзи.

Юноша, конечно, мог аппортировать к квартире, но эфиру в крови требовалось ещё немного времени, чтобы восстановиться, а затрата того, что успело восстановиться, отдаться сонливостью, чего Хидэёси не хотел. На носу было обдумывание вечерних действ...

Стены коридора “Старого пруда” были облицованы ясеневыми панелями со вставками шёлковых кобальтовых обой. Номер каждый квартиры был привинчен к ясеневой панели чёрным металлом. Подойдя к замку, Калеви потянулся в карман за идентификационной картой. Вставил её в разъём. Ввёл код от двери. Замок щёлкнул. И Хидэёси вошёл в прихожую.

К горлу скользнуло острие шашкоподобной сингомы. Юноша устало провел взглядом от клинка к рукам держащего.

– Ой, прости, хозяин, – неко Тиё спешно убрала сингому в саю, – я думала, это вор.

– Какой вор будет отпирать дверь в квартиру «айдишником»?

– Ключник-взломщик, – Тиё переступила порог гостиной.

Неко были самыми парадоксальными существами не столько Атропос, сколько всего Теллура. Говорящие кошки, спокойные и безразличные ко всему, но в то же время способные на необычные безумства, считались проводниками Морриган, а потому их кровь – чистейший эфир. В поместье Хидэёси-кэ всю жизнь было несколько неко – Сё и Ми, а потом как-то в корте приблудилась Тиё. Это было во времена, когда Калеви ещё учился в ЛИССе. Она сразу признала в юноше хозяина, поэтому, когда тот ремиссировал после казни, неко поклялась стать его кенголем. Дедушка Эса Хидэёси в тот день заказал у знакомого хиякиси марионетку, подпитываемую эфиром. Он же смастерил полный комплект ёрой – чёрный ламеллярный каллу-до, закрывавший грудь, пару халту для защиты плеч и пару суури для защиты бёдер. Одета же была марионетка в индиговую «тайко» с рыбками и широкие «хамы» с вышивкой в виде чешуек, которые заправлялись в высокие «канги».

Вся квартира была выдержана в этакой нео-классике, стены облицованы панелями из венге, а постеленный паркет был из зеррикота. Те же тёмные тона венгеновых панелей сохранялись в ведущих стенах гостиной залы, но вставками из сапелли на шкафах приёмная смягчалась в своём антураже, будучи куда мягче. У широкого панорамного окна притаилась ширма из вертикальных стоящих брусьев сапелли, за которую Тиё верхом на своей марионетке прошествовал.

– Что ты там такого вкусного принесёшь, хозяин? – кремовый бирман рысью подбежал к упавшему на длинный Г-образный диван Хидэёси. – Запах отменный.

– Это не тебе.

– Да как же так? Я тут, между прочим...

– Наедалась до отвала?

– Голодала! – промяукала неко.

– Не гони, – фыркнув юноша, принявшись раскрывать бумажную упаковку с курочкой, – к тому же тебе нельзя это, проблюешься.

Тиё зашипела и уселась спиной, пока Калеви вписался зубами в панированное мясо. Оно покалывало на рецепторах пряной пикантностью, от которой кидало в жар.

– Ты вместо того, чтобы дуться, – пробубнил с набитым ртом тауматург, – выбрала бы себе сумину на вечер.

– Мы куда-то идём? – голубые глазки тут же расширились до блюдец. – Гулять?

– Сегодня цветение вишни, – Хидэёси глотнул газировки, – на Ютропии будет фестиваль.

– Дядюшка Рансу будет? – в один лёгкий прыжок Тиё запрыгнула на алтабасовые подушки дивана. – А дядюшка Армин? А тётушка Килликки?

– У Килликки много работы, – качнул головой Калеви.

Ушки неко сникли. Она грустно вздохнула.

– Но дядюшка Рансу обещал угостить тебя хансирами.

– Ура-а! – бирма подпрыгнула на месте, крутанувшись в сальто. – Хансирами! Хансирами! Пойду выбирать сумину.

Тиё резвой рысью посеменила назад к марионетке.

– И выбери какую-нибудь красивую кимпу, – бросил ей вдогонку юноша.

Но неко была уже вся поглощена предстоящими хансирами на фестивале, что не слышала хозяина. Главное, чтобы она не испугалась фейерверков, а ведь они могли быть те еще, ого-го. От них у всех, кто будет в Парке Чудес голова пойдёт кругом, и ведь никто не ожидает их.

Калеви тяжело воздохнул, протяжно встал. Бряцание ламелляров каллу-до стихало у гардеробной за просторной кухней. Тауматург поставил пакет с курочкой на столик и двинул в соседнюю комнату, вся смежная с гостиной стена проецировал эфирную карту Пелагии со всеми восьмью островами.

Эта комната, бывшая некогда спальней, с месяца лока служила для Калеви стратегическим местом наблюдения. Она была не настолько мрачной за счёт стен, отделаных оливковым зелёным, но пара высоких окон прикрывали световыми жаллюзями. Из-за них здесь всегда царил полумрак.

Юноша обвел глазами снимки на карте – Калеви и Ансси со времен своего первого курса в ЛИССе на скамейке в Парке Чудес, Калеви, Лэйсс, Рансу, Илона, Армин и Рэймо в Большом зале ЛИССа за полгода до протестов, Калеви, Рансу, Ливи и Маарит уже после ремиссии Хидэёси – это фото было самым молодым, ему пару лет.

– Тиё! – окликнул Хидэёси свою неко, подойдя к стене. – Ты же стирала мою черную сорочку и «хамы»?

– А? Давно поглажены, – отозвалась неко из дальней спальни, – но я считаю, что на фестиваль ты должен надеть не что-то мрачное. Фестиваль ведь!

...Такой же красочный как фейерверк, а вишня такая же красная, как кровь. От этой мысли Хидэёси не произвольно потянулся к животу под бежевой рубашкой, где скрывался шрам от вспоротого ханнки пуза. Пускай ему согласно статусу доровали более благородную казню через сеппо, его талво выступил Лэйсс...

Ютропия в последние месяцы – тихая гавань, в чьих темных закоулках таят тени. Тётя Йозефина была преисполнена душевной радостью, зная, что Ансси и Лэйсс убиты “Друденхаусом”. Седекию тоже было не жаль, в конце концов цена ухода – молчание со знанием, что вы никогда не встретитесь. Страдание после такого является осознанным выбором. Что тут сказать, молодость утешить нельзя, любовь в ней необходимая неизбежная агония.

Неизбежная агония сейчас была только у ЛИССа, и пока что было не ясно, когда она закончится. Сколько потребуется Илоне-кке времени, чтобы отыскать “Друденхауса”? Это интриговало, ведь убийца последние несколько месяцев с Первого рассвета никого больше не тронул... Пока что не тронул. Сделает ли Илона-кке шаг в эту Бездну? И вернётся ли победителем? Или же все будет, как с Калеви после казни, когда скорее вернулся победитель без ясности, вернулся ли сам Хидэёси?

Но сегодня он вернётся на Ютропию, давно юноша там не был.

– Сегодняшний вечер обещает быть интересным...

Нимпэй, I

Рансу Нимпэй самодовольно щёлкнул языком, поправляя уже идеально ровные усы. Теперь-то он точно самый стильный ублюдок на этой стороне Континента. В целом в зеркале все выглядело хорошо, а там уже Кэл будет контролировать по мере вечера. Парень обвел глазами отражение широкоплечего силуэта, фыркнул, нарочито выпятив пузо, скрытое за бежевой хлопковой рубашкой. Пивной животик – это новый бодипозитив, детка. Армин бы оценил... если бы не был занудой, который считает калории даже в воздухе, которым дышит. Он бы сейчас лопнул от зависти, увидев эти бежево-рыжие лоферы. Или от злости. Или – о ужас! – начал бы читать лекцию про «неприличную демонстрацию щиколоток в приличном обществе». Но улицу дворцовым приблудам не научишь, даже Хидэёси с этим уже соглашался.

Резким движением Рансу подвернул чиносы ещё на оборот, обнажив ещё сантиметр кожи.

В целом образ на фестиваль для парня был не просто приемлемым, а очень даже вкусным. Но все же не хотелось Рансу прям очень сильно в контраст впадать с Хидэёси, тот будет в «хамах», так что сегодня Калеви-кке выиграл. Но только потому, что алые ликорисы на черной ханери – шикарный намёк на греховную натуру Нимпэя. Хотя если кто-то спросит – парень скажет, что это кровь его врагов. Для солидности. Не столько для учебы…

– А теперь, дорогуши, вперёд, – обратился тауматург к своим никак не менее, чем «бархатным» тягам, – шокировать консерваторов и сводить с ума перфекционистов. Кэл, держись, сегодня я особенно невыносим.

Приглашённую звуки кутежа с улицы на миг нарушило короткое «капание» уведомления на мобильник, чьи края экрана подсветились синим. Возможно, снова рассылка от Президентского банка, но чтобы не мозолило глаза...

| РОДНЕНЬКИЙ КЭЛ | — входящее 18:31 (20.03)

«Уже под кладбищем в Югэмориуме, скоро будем на Поющих мостах ヽ(・∀・)ﾉ Не наебенься кирсо, пока мы с Тиё не приедем (￢‿￢ )»

Интересно, Тиё будет в марионетке? Если да, жаль. Рансу уже приготовил лучшие места для царапок у себя на плечах... и пару тайных карманов для ворованных угощений с фуршета. Пальцы Нимпэя лихо выстукали ответ, а губы растянулись в хищной ухмылке:

| ВЫ | — исходящее 18:31 (20.03)

«Волнуешься, как девица перед первым свиданием? (￢‿￢ ) Если бы ты знал, что я пригублю только одну сакари кирсо в ожидании ваших величеств…»

| РОДНЕНЬКИЙ КЭЛ | — входящее 18:32 (20.03)

«Ты кто такой и куда дел Рансу? (⇀_⇀)»

| ВЫ | — исходящее 18:32 (20.03)

«Как будто я не могу быть серьёзным хотя бы пять минут в году 凸(￣ヘ￣) Сюрприз, мамино солнышко, я сегодня образцово-показательный (｀∀´)Ψ даже все подготовил в лучших традициях Пелагии»

Ну хоть засветился, молчун, мысленно усмехнулся Рансу, засовывая телефон в задний карман брюк. Синий отблеск экрана ещё пару секунд пульсировал в полутьме, почти подмигивая его собственному ехидству.

Подъезд общежития факультета, на котором учился Нимпэй, Кинетической Тауматургии, был выкрашен в факультетские цветах. Мало того, что каждый день приходилось жмурить глаза от этих цветов в Главном, так ещё и на квартире то при номере этажа выкрасят индиговой отделкой, то все остальные стены оставят в посеребрении. Даже первоходы сегодня будут в факультетских шмотках, благо, что старшаки будут одеты более свободно. Рансу в свое время после детства среди улиц Десмы было тяжело перестроится, постоянно надо быть по институтской форме одежды, иначе выговор от ликтора Конин.

Рансу крутился в так называемых студентами ЛИССа «Садах». Каждое здание здесь, к югу от Главного, – словно часть низкой коммуны в станицах, но сука, красивая ведь часть. Лепнины на фасадах были кривые, полные завитков, создавая впечатление растительности, которую тауматурги в «Садах» подчас выращивали в крошечных теплицах во внутренних двориках общежитий. Кованые навесы при входах в подъезды были украшены витиеватыми узорами и такими же железными листьями. В целом Нимпэю здесь нравилось, те же «Сферы» через пару кварталов были слишком изолированными – хер кого проведёшь туда. Про «Книги» парень вообще молчал – шум, гам, сплошной хаос.

Цветочная проспект, обступающий стены ЛИССа, не таких уж высоких в сравнении с Внутренними Стенами на Пелагии, шел вокруг и был заполнен горожанами. Женщины все как одна в пестрых, Рансу бы даже сказал павлиньих, сумину, подол которых ласкал морской бриз, а талии их были стянуты широкими кимпами. Мужские же сумину были более приглушенные, а поверх они подобно Нимпэю накинули ханери, тоном отличную. Традиция традиции рознь, так считал лысый тауматург, например, дамочкам же явно не удобно ходить на этих двухдюймовых каблуках кангас, да ещё и без опоры на пальцы, поэтому они все и семенили, что в глазах Рансу было поменьше мере потешно.

Однако парень был рад, что его поколение было практичный и ценило удобство – у молодых девушек сумину были неприлично короткие, отец бы сказал, «они же едва, да простит Фанесса, ягодицы прикрывают!», а сами они шлепали по брусчатке в сланцах.

Мелкота носилась по улице с сахарной ватой, выклянченную в ближайшем ларьке. Молодые в основном тусовались у передвижные ресторанчиков липпо, от которых вкусно пахло мясом, морепродуктами, жаренными овощами и бульонами. После всего надо будет предложить Кэлу задержаться у такого...

Парк Чудес примыкал к одноимённой хансильской станции у одного из двух Поющих мостов. Это место для студентов было живым музеем и испытательным полигоном в одном лице. И сейчас это место было битком забито. У пляжа, где располагались Иллюзорные поля, поставили большую сцену, хотя Рансу считал, что в Югэмориуме такая же будет много раз больше. Вокруг неё в закатное небо били фонари, пляшущие среди поддернувшихся ржавчиной облаков. Эфирная проекция змееподобного дракона с длиннющими усами вилась вокруг сцены, красочно дополняя её.

Рансу зашёл в Геометрическис лес, названный так из-за причудливых стрижек местных деревьев – то кубы, то сферы, то фракталы. Не далее как по сегодняшнему приезде из Коринны, выйдя со станции, Нимпэй видел, как зачарованные ножницы их стригли. Между деревьями протянулись провода с множеством водоворотов лампочек, горящих всеми цветами радуги. Вдоль аллеи выстроились палатки со всякими вкусняшками, конкурсами и играми, что было очень даже отлично, но парня интересовал сейчас главный вопрос – где липпо с кирсо. Администрация ЛИССа в своей рассылке в учебные чаты в Hive божилась Фанессой, что для педагогов и старших курсов будет огромный выбор и кирсо, чтобы повеселиться, и юмису, чтобы «насладиться медитативным цветением на рассвете». Обещали даже, что напитки будут лучших марок прямиком из Адрестии, Гипатии и Февронии. Ну да, как же!

– Эй, юноша! – Нимпэй обернулся на голос Бёна, одетого в графитовую шелковую сумину с узором, словом проливной дождь шёл. – Это тебе не Десма, где лысина – высший пилотаж!

Рядом с ним неуклюже чапал, несколько ссутулившись, коренастый и плотно сбитый паренёк. Под стать объемному пузу было и лицо, такое же крупное и широкое с массивной честью. Интересно, а кирпич разобьёт он ею? Сам по себе толстячек был насупленный с густыми бровями. Темно-карие были глубоко посажены, малость то ли усталыми, то ли грустными – не разберёшь.

На фоне этого тауматурга неказистый Армин был не просто вытянутым – эти двое буквально антиподы друг друга. Старшекурсник был весь из себя угловатым, долговязым, ну чисто гадкий утёнок, с таким же лицом, длинным и узким. Быть честным с самим собой, Рансу не понимал, как эта каланча стольких девок сменила. У него же морда вся ассиметричная, какая-то неправильная, губы узкие и тонкие, нос с шишкой, вздернутый, подбородок скошенный. Возможно, этот чмырь цеплял девок глазами – серо-голубыми, большущими и круглыми.

– Мать моя Фанесса, ну вы и контраст! – Нимпэй оглядел товарища с его спутником с преувеличенным интересом. – Ходячий эскиз к «Дождю в шелках» и тот самый тролль под Десмой, который чинил старый рухнувший мост. Помню, тем летом разбирался с ним.

Рансу дружески встряхнул руку Армина.

– Сам-то себя давно видел? – Бён сделал жест рукой. – Ты где шлялся-то? Опять с Калеви какую-то дичь творил?

– Мы ездили в Коринну, – вздохнул он с преувеличенной ностальгией парень, закатил глаза, – клиент платил за меттанёна столько, что даже Кэл на секунду перестал хмуриться. Ну, как перестал? Скорее, его бровь дрогнула на полмиллиметра меньше обычного.

– Прям на духа-хозяина леса? – Армин широко раскрыл глаза, лицо исказилось смесью восхищения и ужаса. – Совсем ебнулись? Хотя если Калеви был с тобой – значит, хоть какие-то меры безопасности соблюдались.

– Это ты еще не знаешь, что там, вмять, было... – протянул Нимпэй, хлопнул товарища по груди. – Представь – лес, полумрак… и старый уродец орёт на меня за то, что я «нарушаю эфирный баланс провокационным парфюмом»!

Тауматурги искристо прыснули, словом, стадо коней мчится рядом.

— Но все детали — только после сакари, – резко опешил Рансу, замахав руками. – Иначе Кэл мне яйца открутит за спойлеры. Нас не представили, – обратился Рансу к пухляшу без прелюдий.

– Да-а, – закивал Армин, почесав затылок, – мои манеры знакомить людей ушли тусоваться по фестивалю. Рансу – Мону Нинна, третий курс. Мону – Рансу Нимпэй, тот самый, который... ну, в общем, ты понял.

– Армин тут столько баек про тебя рассказывал, что я аж засомневался, – Мону расплылся в улыбке, толстые щёки приподнялись, глаза стали узкими щелочками, – реальный ты человек или студенческая легенда!

– Ты, каланча, либо гениально лаконичен, – Рансу с прищуром глянул на Армина, – либо просто не смог придумать, как описать мое великолепие. Что такого бедолаге Мону ты наплел? Поджигатель общежития? Доксер, сливший инфо о расследовании? Или… тот, кто подменил все зелья в лаборатории на шипучку?

– Эх, Рансу... – вздохнул Бён, потер переносицу, словом, уже чувствуя надвигающуюся головную боль. – Если бы твои подвиги были хоть наполовину так же известны, как эти убийства, ликтор Конин давно бы уже лично выбила дверь нашего общежития.

– Ой, да ладно тебе! – фыркнул Рансу, закатил глаза так, будто Армин только что заявил, что небо – синее. – Измеряйся компетентность в фунтах, кое-кто из ваших даже на чашку весов не потянул бы!

Он резко щёлкнул пальцами перед носом товарища.

– О, а вот и наш эксперт по компетентности! Если ты так уверен в своей правоте, Рансу, может, предложишь Мотитоми-хэёну заменить Илону-весса тобой? Хотя чего это я? Больно скромная должность для человека, который всё знает лучше всех.

Сойнту выглядела как всегда утонченно и феерично. Графичное овальное личико, как казалось парню, было слишком хрупким на фоне пронзительной и холодной серости зелени в глазах, малость раскосых. Но высокие скулы точечной напоминали почти всем, кто знал, эта малышка была птичкой высокого полёта. Тёплые медовые волосы сегодня были причудливо уложены – ни дать, ни взять дань традициям. Вкупе с её невысоким ростом Кампо была худощавой, с длинными руками, но золотой атлас сумину с виноградом на вышивке добавлял ей этим вечером явной плотности. А эта бежевая кимпа, широким поясом стягивающая талию, была украшена эфирными блёстками, словом, Сама Фанесса шествовала в сопровождении пары стражей, которыми выступили Рэймо с Нико.

Сосредоточенный, малость отстраненный Гэнкю был высоким и стройным, на фоне Армина выделялся конкретно так. Вытянутое лицо, чёткие скулы с мощным квадратными подбородком, на котором красовалась ямочка, и миндалевидные почти чёрные и гипнотически-большие глаза – не удивительно, что Сойнту часто с Рэймо тусовалась. И все же на фоне своей подружки одет однокурсник был много проще – широкие чёрные хама-пукки были высоко стяну на щиколотках, а под чёрной шёлковой с графитовыми волнами ханери проглядывалась белая футболка с цепочкой на шее.

Сёряку же был рядом с этой парочкой почти в стороне – не только физически, но и внешне. Шероховатый из себя, широким лицом, каре-зелёные глаза почти навыкате, полными и самую малость ассиметричными губами. А вот что сразу бросилось нового в глазах Рансу – кудри коротких каштановых волос, ведь пару недель назад ещё до отъезда в Коринну, Нико носил взвитый вверх помпадур. Одет Нико тоже был почти не примечательно – чёрные «хамы» с заправленной в них чёрной сумину, не стареющая классика. А вот бледно-бежевая ханери, отороченная сине-зелёным хлопком, была слишком уж невзрачной на вкус Нимпэя.

– Ба! Какое собрание звёзд!

Парень раскинул руки, будто собирался обнять весь Парк Чудес разом. Его ханери с алыми ликорисами взметнулось крыльями вороны, готовой спикировать на эту изысканную компанию.

– И старым-добрым составом! Сойнту-кки, – Рансу отвесил преувеличенно почтительный поклон перед девушкой, – если бы ты была хоть на каплю менее ослепительна, я бы заподозрил, что ты – ловушка для духов. Но нет... слишком уж безупречно.

При виде Гэнкю Нимпэй оценивающе цокнул:

– Вмять, Рэймо, да ты сегодня почти как живой человек! – тут же он дёрнул его за цепочку на шее. – А ты, Нико-тто, видимо, решил, что кудри – это новый код доступа к званию «невидимки»? Работает же, сука... если цель – слиться с толпой первокурсников.

Парень уклончиво смолчал, отведя взгляд.

– Армин-весса, – голос Сойнту стал резким зимним ветром, пальцы сомкнулись в замок перед собой, – если в следующий раз я увижу ваше имя в подкасте «Вьюпойнт» как конкретного источника инфо, вы лично будете объяснять директору, почему конфиденциальные детали расследования стали... развлечением для толпы.

Её взгляд скользнул к Нимпэю, выражение лица мгновенно сменилось на сладкую улыбку:

– Конечно, товарищи – исключение. Но даже им – дозированно.

– Ты же не серьезно Сойнту? – фыркнул Мону. – Там же пол-Атропос в комментариях писало – от уборщиков до бизнесменов!

Пухляш вдруг оживился, шлёпнув ладонью по бедру:

– Кстати, Сойнту, а если я принесу расшифровку того подкаста с милыми цветочками на полях – Илона договорится, чтобы мне это засчитали как курсовую по дешифровке рун? А то я там, типа, анализ источников провёл... – брови Нинны поползли вверх с наигранной надеждой.

– С цветочками? – бровь Сойнту изящно поплыла вверх, словом, реагируя на особенно неудачную шутку. – Если ты сумел дешифровать хоть что-то из этой желтухи, возможно, Илона-весса попросит зачесть тебе... посещение туалета как практику медитации.

Шутит, что ли? Редкое проявление такого навыка для нее, оценил Нимпэй, интересно, что там такого надешифровал этот Мону? До Тюсэя, конечно, ЛИСС докопаться не может – этот ремиссант ведь соло, да и его право на свободу слова у него никто не отнимет. Разве, что толстячок докопался до очевидного, подкастеру есть повод ненавидеть того Рэйки, предатель курса как никак. Надо бы от этого отвлечься…

– Господа! – Рансу с размаху шлёпнул ладонями, что эхо разнеслось по Парку, отвесил поклон Кампо с таким пафосом, что ханери взметнулась волной. – Моя драгоценная дама… А не замутиться ли нам по сакари? Новые лица, старые грехи... ой, то есть друзья!

– Логичное предложение. Последний раз мы с тобой пили... – Рэймо медленно постучал по подбородку.

– Вот именно! В месяц сейсу как минимум! – вскричал Нимпэй, повиснув на Гэнкю обезьяной на дереве. – Но сегодня не надираемся в три жопы.

Тауматурги двинули по широкой аллее. По левую сторону раскинулись ряды геометрически-стриженных вишен. За ними протекал канал, по которым неспешно скользили весигуры, поблескивали нео-эфирными подсветками.

– Ох, Рансу внезапно озаботился умеренностью? – губы Сойнту изогнулись в утончённой усмешке, словом, она только что услышала лучшую шутку века. – Но маленькую сакари – так уж и быть.

– Дорогая моя, Сойнту-кке, – парень широко раскинул руки, чуть не задев идущего рядом Армина, – конечно, поводов обычно мне искать не надо. Дышишь? Пьем! Сердце бьется? Пьем!

Рансу крутанулся на месте нетрезвым волчком. Ханери такой же нетрезвой летучей мышью взметнулось следом за ним. Нико тут же отскочил, оказавшись на пути однокурсника-урагана.

– И все же сегодня, – тауматург вдруг театрально замер, – повод и, правда, особенный. Я бы даже сказал исторически-справедливый.

Кампо перебила его тоном льда в бокале:

– Исторически-справедливый повод, говоришь? – брови Кампо взметнулись к линии волос, словом, пытались сбежать от абсурдности этого заявления. – Тогда как насчет пари? Если ты действительно остановишься после одной, я сама закрою все твою предзащитную сессию.

– А СЕЙЧАС, УВАЖАЕМЫЕ ГОСТИ ФЕСТИВАЛЯ, – прогремел усиленный магией голос ведущего, – ХОТЕЛОСЬ БЫ ПРЕДСТАВИТЬ ВАМ НАШЕГО СЕГОДНЯШНЕГО ГОСТЯ. ВЫ ВСЕГО ЕГО ЗНАЕТЕ!

Тяжелая толчея на Иллюзорных полях взорвалась громогласными возгласами и улюлюканьем.

– А если нет?

– Ты весь оставшийся семестр будешь, – девушка щелкнула пальцами у самого носа Рансу, – делать мне конспекты на теории. Без похабных рисунков на полях.

– ДА-А! ВЫ ПОНЯЛИ, О КОМ Я ГОВОРЮ, СЕКРЕТОМ ЭТО ПЕРЕСТАЛО БЫТЬ, – продолжил диктор, – КОГДА ОН САМ ЗАПОСТИЛ В СВОЕМ БЛОГЕ В HIVE, ЧТО ОН ВЫСТУПИТ СО СВОИМ ГРОМКИМ ХИТОМ….

– Ого-го, в Сойнту-кки есть азарт! – засмеялся Нимпэй, шагая задом-наперед. – Сделка есть сделка.

– ДА, КОТОРОМУ ЗАВТРА УЖЕ МЕСЯЦ. ПОЗДРАВЛЯЕМ С ПЕРВЫМ ЮБИЛЕЕМ «MINUN VIKA, MINUN KUOLEMAN VIKA». ВСТРЕ-ЕЧАЙТЕ… ААТОС «ЯСНО ВИДЯЩИЙ»!

– Фестиваль что, решили скатить в псевдофилосовский сюрреализм? – заорал Рансу поверх толпы, вскинул руки, что рукава ханери захлопали крыльями испуганной вороны. – Этот тип своими текстами даже духов из спячки выводит!

– ...Ну, вроде неплохо звучит, – пробормотал Нико, чуть втянул голову в плечи, пальцы нервно перебирали край ханери. – Да и... рифмы интересные.

– Ага, вмять! – фыркнул Рансу, закатил глаза, словом, Сёряку только что объявил, что Теллура плоская. – Следующий его альбом назовёт «Геометрия светотени»?

Парень при виде сцены скривил губы.

– Какой артист на серьезных щах будет брать себе псевдоним «Ясно Видящий»? Он вообще в курсе, что ясновидение у нас считается за псевдонауку?

– Ты же теорию тауматургии сдавал через мои шпаргалки! – широко раскрыл глаза Армин. – Это что, тот самый Рансу, который кричал громче всех, будто «энергетическое преобразование эфира существует только, чтобы портить студентам жизнь»?

Липпо тауматурги обнаружили у змеиного изгиба канала сразу позади высокого кипариса, вокруг которого россыпью раскидались низенькие туи. Перед ресторанчиком, вплотную к раздаточной части, были придвинуты восемь складных табуреток. Стенки у него были сделаны из циновок, поверх них вился приятный аромат мешанины кунжута и соли, семивкусового перца, цитрусового сока, кари, паприки, – все эти запахи кружили Нимпэю голову. Низкие пологи красных платков активно скрывали, что же там такого готовил сейчас поваренок, но от строганного льда с яблочным сиропом или пурссам с крабом или тунцом, но чтобы был поострее…

– …ПРИВЕТ ЮТРОПИЯ. СПАСИБО, ЧТО ТЕПЛО ПРИНЯЛА, – говорил «Ясно Видящий» откуда-то со сцены за спиной тауматургов, – ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПРИСТУПИМ К «MINUN KUOLEMAN VIKA», МОЖЕТ ВЫ ЗАХОТИТЕ ЧТО-НИБУДЬ ДЛЯ РАЗМИНКИ. ПАРК ЧУДЕС, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ?..

– Чердак Пустой! Чердак Пустой! – скандировали гости, что аж у Рансу уши заложили. – Чердак Пустой!

– Добрый вечер!

Армин вежливо кашлянул в кулак, слегка приподнимая край полога. Он неестественно согнулся, словом, пытался уменьшиться перед поваром.

– Можно... э-э... шесть порций сакари кирсо? Если не сложно?

– Конечно, молодой человек! Можно-можно, – владелец ловко выставил на «прилавок» восемь разных бутылочек. – У меня тут есть «Огненный задор»… «Kikko-kkie»… «Прозрачный ветер» и «Tanvi». «Hwalmirr»… «Ледяное пламя» – на вкус как воду пьешь, но бьет молнией наповал. Какое будете?

– Я ВАС ПОНЯЛ, – усмехнулся певец, – ВАШЕ СЛОВО – МОЙ ЗАКОН. ПОДЫГРАЙ…Наклонюсь подобно иве я к речке, / Только с грустью, но это не беда. / Пусть обиды буду как свечки, / Что горят на столе до утра…

Лидирующие акустические сложно сплетались в гармонию с воздушными синтезаторами, переливаясь со струнами виолончели. Мелодия то спускалась, то взмывала на короткий миг вверх, но ощущение воздушности создавало ритм, который Нимпэй сразу же уловил.

– Вот это наш выбор! – просвистел Рансу, потянулся к бутылке с «Ледяным пламенем». – Не просто напиток, а целое испытание.

Темно-карие глаза сверкнули азартом, стоило ему нарочито медленно провести пальцем по горлышку.

– Сойнту-кке, ты же не боишься после этой сакари признаться в своих тайных грехах? Например, что любишь мои похабные рисунки на полях?

– Как мило, что ты выбрал именно то, что превращает тебя в болтливого идиота за рекордную минуту.

Нимпэй вернул бутыль на стойку.

– Значит, «Ледяное пламя»? – уточнил владелец, товарищи согласно кивнула. – Две тысячи янгов за сакари.

Тауматурги опешили, в миг изменившись в лице. Глаза Нимпэя одномоментно потянулись вылететь из орбит. Или расплескаться по прорезиненному асфальту в ногах. Таких цен на кирсо парень не видел никогда. Из чего эта отрава только гонится? Из чистого эфира?

– Фанесса Великая...

Сойнту подняла серо-зеленые глаза к вечернему небу. Они выражали такую степень разочарования от реакции парней, что в глазах Рансу она созерцала падение цивилизации, а не банальное взвинчивание ценника за ферментированное в спирт зерно ячменя.

– Две тысячи – приемлемо, – взгляд Нимпэя скользнул к подходящему Калеви.

Калеви Хидэёси подошел именно так, как и планировал, в черной сорочке и широких черных «хамах», заправленных в высокие сапоги.

– Кэл! – взвизгнул Рансу, вскинул руки, чуть не снёс табурет рядом. – Родной, ты там не перегрелся в своих «хамах»? Может, тебе сначала лёд на голову, а потом уже ледяное пламя в рот?

Пальцы парня дёрнулись ко лбу друга, проверяя, нет ли у того жара.

– Я в норме, — сухо констатировал Калеви, ловко уклонился от исследующих пальцев друга, положил ладонь на бритую голову Нимпэя с отстранённой терпеливостью, словом, гладил неугомонную Тиё в поздний вечер. – А вот твоя паника... подозрительно похожа на попытку скрыть факт, что ты потратил последние янги в Коринне. На свой новый шмот.

– Наконец-то голос разума, – губы Сойнту дрогнули в улыбке, настолько безупречной, что она могла бы украсить обложку «Girlfriend Today».

Хидэёси подошёл к липпо, чётко отстучал ритм по стойке, словом, выбивая печать на официальном документе.

– Семь сакари «Ледяного пламени». И молоко. Тёплое, – добавил он погодя, давая владельцу время осознать всю важность уточнения.

Точняк! Как Рансу умудрился пропустить настоящую кошачью «богиню»? Хотя на фоне окружения неко выделялась больше всего – снежно-белая хлопковая сумину, полная переливающихся технологических схем, а на широких рукавах квадратными ромбам были вышиты четыре белых глаза единства, окантованные красным. Широкий чёрный кушак кимпу стягивал не просто талию марионетки, но оплетал весь торс под грудь, спускаясь по спине длинными полами, на которых были вышит руны Старого Атропосского. Как они читались, Нимпэй понятия не имел, но перевод знал. Калеви когда-то перевёл со своим фирменным занудством: «На высоком холме наше возвышение подобно солнцу, что взошло». Вмять, даже в мыслях тауматург слышал этот менторский тон!

Тиё шла не спеша из-за сковывающих движений сумину, цокая по асфальту невысокими понтакку. В руках марионетка держала черную нукипу, которая тем не менее выглядела не как мешочек, а как модная сумочка-седло от какого-нибудь «Mascotte».

Рансу, конечно, слукавил, посчитав, будто неко в этом выделяющемся образе можно было не заметить, неко скрывалась за маской ханумиэ, выполненной в виде красного черепа, покрытого защитными эфирными рунами, с черно-золотой тяжёлой нижней честью. Ханумиэ держалась на позолоченных задвижках, которые скользнули за спину, открыв Тиё всем.

– Добрейшего, мяу, вечерочка, тауматурги, – неко приветственно подняла лапку, её ушки мило подергивались.

– Тиё-кке!

Рансу вприпрыжку кинулся к бирману. Его руки тут же хаотично потрепали уши, пощипали щёки, дернули за шнуровку кимпу.

– Какая же ты сегодня мягкая! Прям как тот плюшевый демон из моих кошмаров после того меттанёна.

Но стоило пальцам парня, изогнутым в подозрительных клешнях, поползли к грудке, Тиё взорвалась, её лапа молнией врезалась в запястье тауматурга с таким звонким шлёпком, что даже Сойнту невольно улыбнулась. Рансу отпрыгнул, тряся покрасневшей рукой.

– Границы дозволенного, мяу, не пересекать! – сурово процедила неко.

– ...Вам чего-нибудь ещё, молодые люди? – осведомился хозяин липпо.

– Семь пурссамов, – бросил Калеви ровным тоном.

– С крабом! – взревел Рансу, врезался в стойку, что бутылки зазвенели. – И пусть соус будет таким острым, чтобы даже у Сойнту-кке слезы из её ледяных глаз брызнули!

– С калугой. На пару, – пальцы девушки плавно провели по воздуху, останавливаясь у эфирной проекции рыбы. – Не острый, если можно.

Кампо бросила взгляд на Рансу, который балансировал на краю стойки.

– И на отдельной тарелке.

Остальные согласились на лосося.

– ...И один с креветкой, – голос Хидэёси прозвучал печатью на официальном документе, – и карри. Еще… шесть варёных розовых креветок. Очищенных.

– Та-ак, семь сакари... один с крабом... один с калуго... один с креветкой... четыре с лососем... розовые креветки... Молочко неко за счёт заведения – не часто я вижу неко в марионетке, к удаче! К оплате у вас, молодой человек, двадцать пять тысяч и шестьдесят янгов. Цифрой или наличными?

– Цифрой, – Хидэёси вынул из широких складок сампо в «хамах» телефон.

Звонкий дзинь, подстегнутый фразой мобильного искина «Оплачено!», облетел разношерстную компанию.

– Вам кирсо и молочко сразу? Или подождёте, пока пурссамы будут готовы?

– Сразу.

– Момент! – мужчина скрылся за прилавком в поисках сакари.

– Кэл так щедро заказывает, не зря у него второе состояние припрятано! — фыркнул Рансу, размахивая руками, что проекция меню рябилась. – Но шесть креветок для Тиё? Да она ж растолстеет, как я после твоих воспитательных нотаций!

Тиё возразила грозным шипением.

– Мог хотя бы часть мне оставить? – покраснел Армин. – А то я уже настроился... Но с месяца эло не виделись, а ты все тот же.

Бён долгими руками неловко обхватил Хидэёси, словно пытаясь измерить ширину его плеч. Его голос дрожал неподдельной теплотой. Улыбка Кэла была сдержанной, но в уголках глаз Рансу не мог не заметить собрание лучиков мелких морщинок.

– Я всегда одинаковый, Армин, – Хидэёси положил ладонь на плечо товарища, слегка сжал в дружеском жесте. – А ты набрал массу? Фриланс идет на пользу?

Следом Калеви кивнул Гэнкю и Сёряку, слегка приподнял подбородок в характерной ему сдержанности.

– Рэймо. Нико. Пару лет не виделись точно, а все равно выглядите, будто вчера только с практики по дезинтеграции проклятий вернулись.

– Калеви, ты точно не изменился, – парень с ямочкой хлопнул ремиссанта по руке четким ударом печати прозвучал чётко.

Черные глаза, обычно мрачные, на миг отразили нечто похожее на признание. Тауматург сжал плечо Хидэёси, явно оценивая ткань сорочки.

– Разве что менее традиционно стал одеваться. Мембранный атлас?

– Д-да... рад... – пробормотал Нико Калеви, втянул голову в плечи.

Рука крепкого коренаста дрогнула в неуверенном пожатии.

Безупречно осаночный ремиссант отвесил такой же безупречный поклон в ровные пятнадцать градусов Кампо. Так, поди, полагалось при обращении к равной по статусу, что вызывало только закат глаз…

– Сойнту, твой наряд сегодня, – Калеви скривил тонкие губы в почтительной полуулыбке, но мятно-зеленые глаза оставались все такими же аналитически холодными, – особенно... аудитивен. Будто кто-то материализовал партитуру в шёлке.

Ох уж этот Кэл Хидэёси! Знает ведь слабость однокурсницы Рансу к интеллектуальным комплимента, да еще и из ее сферы вокалистики, которую она изучала на факультете Иллюзорных искусств. Парень сложил пальцы в замок перед собой.

– Калеви-варе, – поклон девицы был безупречен, ни дать, ни взять отмерен циркулем – ровно сорок пять градусов – а голос... ну чистый камертон, – ваше замечание столь же аналитично, как и ваши доклады на симпозиумах в прежние времена.

Сойнту позволила себе едва заметный взгляд вдоль собственного широкого рукава, будто проверяя, действительно ли ноты можно услышать в складках ткани.

На раздаточном столе застукали крохотные пиалы-стопки.

– Позже, – девушка почти коснулась мочки уха Калеви, – переговорим без… определенных факторов?

Она с легкой изящностью глазами указала на Рансу. «Без определенных факторов», вмять…

– Само собой, – кивок Кэла был точнее каллиграфической кисти.

Владелец ресторанчика с громким пшиком откупорил бутыль с кирсо «Ледяное пламя», разлил по сакари, не преминув закинуть в пиалы-стопки кубики льда. Тауматурги благодарно взялись за крошечные фужеры.

– А ты, значит, Мону? – полуприкрытые глаза Хидэёси на миг широко раскрылись. – Армин упоминал о тебе.

– А ты тот самый исключительнейший тауматург?! – щёки Нинны затряслись как желешка, а карие глаза округлились до размера пиал для кирсо. – Армин говорил, что ты... э-э...

Толстые пальцы беспокойно забарабанили по животу.

– Ну, воскрес после того, как тебя казнили… Вмять, я все же наступил на больную тему, да?

– Нисколько, – Калеви плавно смахнул невидимую пыль с прошлого, изогнул губы в полуулыбке, поднял бокал, намеренно ловя свет фонарей в прозрачном кирсо. – За встречу. И за непредсказуемые вопросы.

Кэл намеренно глянул на Мону, без злобы, затем на Рансу. Сделал театральную паузу, прежде чем добавил:

– Особенно за те, что заставляют меня вспомнить, что да, я действительно ремиссировал после казни.

– За встречу, – согласился Рэймо глухо, словом, сам находился под толщей льда, держа сакари на уровне груди.

Даже ничего лишнего не добавил, приметил Нимпэй, но взгляда однокурсника лысый не мог не заметит. Тяжелее свинца, и как на зло для него самого, висел этот взгляд на Калеви. Это был взгляд человека, который помнил процедуру танмекки. Рансу надо было срочно развеять обстановку, не скатываться же в скорбь…

– И за самый важный вечер! – вскрикнул он, с размаху чокнулся со всеми подряд, специально громче, чем нужно, рассыпая брызги. – Ну-ка, ну-ка, хватит хмурых физиономий! Сегодня мы пьём не за прошлое.

Не дожидаясь реакции, тауматург опрокинул сакари себе в глотку. Бровь Калеви медленно уползла вверх. Он сделал глоток.

– Мяу, за расцвет вишни!

Кабо, I

– Сожжён мост, разорван шов / Фишки все – тут покер, не таро, / И ставки на ноль, как играть в мертвецов, – пел «Ясно Видящий» с рваным ритмом искаженного вокала, – Любил? Не смеши! Это чувство старо / Не сыпью солью на рану, курсируй на слом / И жми на курок, пока не он остыл...

Нават Кабо стоял на пешеходном переходе прорезиненного асфальта, по которому обычно разъезжали авто. Раскинувшиеся перед ним Иллюзорные поля были полны народу, толпившемуся на тропинках и дорожках. В рекреационной части полей, раскинувшиеся полукругом, прямо перед сценой, построенной на прогулочных пандусах на берегу, народу было ничуть не меньше, а возможно больше. Одни гости этого фестиваля сидели на скамейках, другие раскачивались на качелях. Особенно дети.

По зелёной зоне среди стриженных под террасы туй скакали эфирные проекции самой разнообразной живности – от зайцев до змееподобных драконов. В небо бил свет прожекторов, сплетаясь в причудливых танцах. На западе кант горизонта подёрнулся карминовым и рыжим маревом, почему-то напомнив Ынцу о перерезанной глотке и Илоне Хэйян. Наверное, все дело было в этом расследовании.

Нават не понимал, как эти старшекурсники так легкомысленно отнеслись к предупреждению директора Мотитоми ускорить работу. Правильно, он все же считал – эти убийства не для слабаков навроде Сёряку или Бёна и не для девиц навроде Кампо и... Да нет, у Хэйян и стержень, и, несмотря на то, что она девушка, как пить дать были железные яйца.

– Где они были?

– Вира написала, что они на парковке. Бежим, скорее!

Кабо проследил светло-карим взглядом за парой первокурсниц в ало-черных градиентных жакетах-«тайво» и широких шароварах со складками, которые здесь, в Атропос, назывались «хама-пукки». Единственная Вира, которую юноша знал, – Вира Тэннан с Факультета Энергопреобразования, она была студенткой Илоны. Навату было бы не плохо посмотреть в её мятную зелень глаз, чтобы понять, стоило ли это... цветение отвлечения от работы. А если с ней ещё и Бунряку будет, то и этой куцей девице, тауматург понадеялся, икается от его мыслей он о ней.

Юноша прошёл по широкий подъездной части, как сферически стриженой вишней, отливавшей на белых цветах бордо, заприметил градиент алого и чёрного. Парковка была заставлена электрокарами, приехавшими с других остров. Возле некоторых тусовались молодые парни, многозначительными украдками поглядывающие на первокурсниц Хэйян.

Куратор выглядела этим вечером практически не отличной от того, как выглядела днем. Каре с градиентом темно-русого и рыжего было расчесано. Малость полноватые губы подведены красным блеском. Малость ассиметричная озорная улыбка казалась Навату слишком противоестественной, но оно не удивительно – юноша редко видел Илону Хэйян улыбающийся. Однако большие округлые глаза были сейчас острыми, а вкупе с общим хмурым овальным лицом улыбка вообще выглядела чужеродной, вымученной, что ли. Стройная и изящная в своих прямых чёрных бархатных брюках и черном бархатном жакете, надетом поверх бежевой хлопковой кофты, держалась Хэйян слишком уж строго.

– Ой, смотрите, Илона-санен, – одна из студенток «шефа» задергала куратора при виде приближающегося тауматурга, – это же Нават!

Первокурсники хором поприветствовали Кабо и отвесили церемониальные поклоны – юноши едва наклонились, а девушки глубоко нагнулись, обнажая декольте своих запаханных «тайво».

– А я все гадала, – сказала Илона ровной линией ондографа, – какова будет вероятность твоего отсутствия здесь.

«Шеф» небрежно поправила рукав своего жакета, игнорируя студенток, вызывающе поправлявших декольте возле Кабо.

– Если честно, ожидал большего, – усмехнулся третьекурсник, ритмично постукивая пальцами по ремню, словом, отсчитывая секунды до конца. – Шум, дурацкие конкурсы, пьяные студенты... Ничего, ради чего стоило откладывать работу. Но может, именитый новый альбом ещё спасёт вечер.

– ЮТРОПИЯ, ЭТО БЫЛО ПРЕКРАСНО, – объявил «Ясно Видящий», стоило искаженному реверсированию последней строчки, – У ВАС ЕСТЬ ВКУС. Я С НИМ СОГЛАСЕН. НУ ЧТО, ЕЩЕ ОДНУ ДЛЯ РАЗМИНКИ? ИЛИ ВЫ ХОТИТЕ АЛЬБОМ?

– «Minun vika, minun kuoleman vika»! «Minun vika, minun kuoleman vika»! «Minun vika, minun kuoleman vika»!

– ХА! ВАШЕ СЛОВО – МОЯ ВОЛЯ, – Аатос театрально присел в глубоком реверансе, завертев рукой. – ЗНАЕТЕ, Я ВЕДЬ НЕ ТОЛЬКО АРТИСТ, НО ЕЩЕ И ВЫПУСКНИК НАШЕГО ЛЕЙБ-ИНСТИТУТА…

Иллюзорные поля моментально взорвались бурными овациями и искристым улюлюканьем, мгновенно заложив Навату уши.

– ДА-А, ОКОНЧИЛ ФАКУЛЬТЕТ КИНЕТИЧЕСКИХ ИСКАЖЕНИЙ, – певец принялся расхаживать по сцене туда-сюда, – МОЕЙ ОБЛАСТЬЮ БЫЛ АППОРТ. МАТЕРИОЛИЗАТОРЫ СЕГОДНЯ НА ФЕСТИВАЛЕ ЕСТЬ?

Откуда-то из толпы, стоявшей на широкой кривой дорожке перед парой расследователей, донеслись возгласы «Сюда! Наша база здесь!».

– Я ВАС СЛЫШУ, КОЛЛЕГИ, – Аатос отвел руку от уха, – ДАВАЙТЕ ВСЕ ВМЕСТЕ НАШ ФИРМЕННЫЙ ТЕГ-ЛАЙН… ГЛАВНОЕ?..

– Главное – не застрять в Тенистом Промежутке!

– ГЛАВНОЕ – НЕ ЗАСТРЯТЬ В ТЕНИСТОМ ПРОМЕЖУТКЕ, ДА-А. СТАРШЕКУРЫ НАС ПОСТОЯННО ПОДТРУНИВАЛИ ЭТИМ И ПУСКАЛИ ТАКИЕ БАЙКИ, ЧТО МЫ ОХРЕНЕВАЛИ, – музыкант выдержал короткую паузу, как бы подбирая следующие слова. – А ЕЩЕ ВЫ, НАВЕРНОЕ, СЛЫШАЛИ ПРО РЕБЯТ, КОТОРЫЕ РЕМИССИРОВАЛИ ПОСЛЕ СМЕРТИ, ТАК ВОТ – К ЧЕМУ Я ИХ УПОМЯНУЛ? А К ТОМУ, ЧТО ДАЖЕ У ПОСМЕРТИЯ ЕСТЬ АППОРТ.

Неспешно стал нарастать басовый гул. Где-то вдалеке сэмплы падали тяжелыми камнями. «Ясно Видящий» вступил почти шепотом:

– Судьба – короче поводка, / Всё тлен, пепел и обманка. / Пес рвёт цепь, бежит на Изнанку, / Но кости в грязи, в небе – вороньё. / Звёзды мертвы. Сильный муж сам ничто…

– Ну что, спасает? – Илона встряхнула волосами непривычной резкостью, каре упало на глаза.

– Добавить бы фейерверков, – усмехнулся Кабо, продолжая барабанить пальцами по ремню. – Чтобы хоть что-то здесь напоминало праздник, а не сборище депрессивных поэтов.

– Фейерверки? – Илона ядовито улыбнулась, фыркнув. – Остроумно. Видимо, кроме тебя, никто не догадался, что для превращения этого цирка в праздник не хватает лишь взрывчатки и пары травмированных студентов.

– Ты на парковке так глаза округлила, будто призрака увидела, – вырвалось у юноши, его губы искривились в кривой усмешке. – Хотя если там и правда что-то было – давай без истерик.

– Можно… и так сказать…

Прозвало это по меньшей мере натянуто, почти сквозь зубы, а пальцы судорожно сжали складки брюк. Взгляд холодным и острым скальпелем скользнул по студентам, практически вычисляя, кто осмелится подслушать эту недоговоренность.

– Ребята, идите веселитесь, – строго и безапелляционно распорядилась «шеф», оправила пряди каре на глаза, скрыв дрожь в глазах. – Через сорок минут жду у фонтана в Геометрическом лесе. Без опозданий.

– Побежали! Быстрее!

– Хочу поближе посмотреть на Аатоса.

– Я видел там тир у канала. Пошли постреляем.

– Мы с вами, мальчики.

– Можно и так сказать? – голос Навата сорвался фальцетом, он тут же прочистил горло, сжал кулаки. – Ты действительно решила, что я поверю в эту туманную чушь?

Тауматург резко ускорил шаг по парковке в сторону Геометрического леса, пытаясь оторваться от собственной неуверенности, что куратор Хэйян, в самом деле, могла увидеть что-то… сверхъестественное. Но ведь душа – материальный вымысел, нет?

– Но если там, правда, что-то есть... – оглянулся юноша через плечо.

– Вмять... да я подумала, что это он… – внезапно стала Илоной резкой, подобной лезвию. – «Друденхаус». Сапоги, сорочка, эти... эти затраханные «хамы» – один в один. Как описывали очевидцы…

– Ты, обычно такая многословная, вдруг теряешься на «но»? – буркнул Кабо, сжал пальцами подкладку карманов, словом, пытаясь выдавить из ткани уверенность.

– Но потом я разглядела его лицо... – Илона стала тише, но в голосе зазвучала сталь.

– Что, Илона, слова закончились? – резко выдохнул Ыновец, пальцы судорожно дёрнули подкладку карманов. – Или тебе нужно специальное приглашение, чтобы продолжить свою жуткую сказку? Говори уже, или я решу, что ты просто трусишь.

– Это был не «Друденхаус»... – Илона скривила губы в чём-то среднем между улыбкой и оскалом, – а мой старый... знакомый. Наверное. С неко. На марионетке.

– Ты совсем ебнулась?! – вырвалось у тауматурга, прежде чем он осознал и мысленно осек себя. – Ты сейчас серьёзно, Илона? Кошка... на марионетке? Да ты либо сошла с ума, либо...

– Ах, бедняжка Нават... – Илона сладко и ядовито в одном лике улыбнулась, пальцы небрежно поправили мешающую прядь. – Неужели за три года в Атропос ты так и не усвоил, что у тех, кто действительно чего-то стоит, причуды – не недостаток, а привилегия? Жаль, тебе это вряд ли грозит.

– В Ын такие «привилегии» никого не впечатлят!

– Милый, ты всё ещё наивно полагаешь, что Ын – это эталон? – Хэйян изящно изогнула брови, она что, видит в Навате тупого ребёнка? – Здесь, в Атропос, твои Ыновские предрассудки сделают из тебя лишь удобную мишень. Но не переживай – когда тебя начнёт рвать на части что-то действительно странное, я хотя бы посмеюсь.

– Завались, Илона Хэйян... – Кабо резко отвернулся, челюсть сжалась так, что хрустнуло. – Просто... иди к хер, ясно?

Он почти сорвался на хрип – это не было не злостью, а что-то такое гадкое, позорное, что юноша не смог бы обозначить, но ему все равно следовало задавить это кроссовкам. Поэтому Нават пошёл прочь, специально вколачивая невысокие каблуки своих «челси» в прорезиненный асфальт, почти выбивая из него ехидную рожу этой старшекурсницы.

Складывалось впечатление, что эта девица совершенно не понимает Навата, хотя на первых порах ему казалось, что Хэйян нормальная девушка.

– КОГДА-НИБУДЬ ОЩУЩАЛИ КАК ЗАГНАНЫ В УГОЛ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ… ИЛИ СВОИМИ ДЕЙСТВИЯМИ? НЕТ? – вопрошал «Ясно Видящий», усиленной магией голосом. – В ЭТОМ ЕСТЬ МОМЕНТ СТРАННОЙ, ПОЧТИ БОЛЕЗНЕННОЙ КРАСОТЫ И ИЛЛЮЗИИ УТЕШЕНИЯ…

Перейдя огороженную проезжую часть, по которой слонялись гости и тауматурги из Службы Безопасности Лейб-института в индиговых с серебряными вставками летных комбинезонах из кордура. СБ сегодня были одеты по форме – в ботинках с высокими берцами и кевларовых бронежилетах, пронизанных эфирозированными волокна ми. Даже енотовидные противогазы были при них, свисали с пояса. Енотовидные противогазы...

При виде выпускников Факультета Кинетических Искажений Кабо задумался, а не мог ли «Друденхаус» быть кем-то из Службы Безопасности? Это объясняло бы выбор студентов ЛИССа в качестве жертв. Возможно, Ансси Рэйки или Лэйсс Мандзю как-то могли подставить этого типа, за это он их убил, совершил вендетту. Возможно... Теперь и Нават думает, что «Друденхаус» может быть соло. А как же Седекия? Любительницей тусовок, вот кем она была.

Юноша прошёл пару крытых беседок, поделенных на несколько зон перегородками. С той стороны от них стояли палатки, ларьки и липпо – толчеи там был легион. Тауматург вышел на спиралевидную дорожку, которая закручивалась к фонтану.

Таль была не постоянной, Кабо это прекрасно помнил. Это проявлялось в учёбе, когда она могла сутками не появляться, выкладывая «историю» за «историей» из клубов на Олимпии, а потом резко начать ходить. Хотя ни ликтор, ни тесерарий Факультета ещё не давали ей о себе знать, она уже была примерной студенткой, даже куратор не жаловался.

По переходу Нават вышел на второй изгиб водоворотной дорожки, уже куда расслабленный, чем прежде.

Если взять гипотезу Кампо, что «Друденхаус» в самом деле соло, и гипотезу самого Каба, если убийца не просто связан с ЛИССом, а действующий оперативник СБ, допустить можно было, что Седекию он мог убить на почве... ревности? Да нет! Даже в голове звучит как бред! Таль шляется по клубу, «Друденхаус» в одном из таких с ней знакомится. У них какой-никакой роман – что правдой, вроде, даже было... Если тауматург правильно помнил, сколько-то лет назад у девицы была с кем-то интрижка, она даже совместные «истории» выставляла. Помнил бы ещё Нават подробности... Это были разговоры через третьи-четвёртые руки однокурсников, её подружек.

Юноша миновал дорожку с парклетами, стоявшими под деревянными навесами, выполненных в виде раскрыты зонтов. Ступил на полукруг, перед которЫм шахматной доской раскинулись цветочные террасы. Орхидеи сменялись алоэ и лилией, они же широкой клумбой из мяты. Лобелия росла под стриженной грушей. Чертополох соседничал с аккуратными кустарниками гамамелиса. Нават обошёл клумбу с иссопом. Вышел на последний круг водоворотной дорожки перед фонтаном.

Свои мысли надо будет высказать остальной команде завтрашним днем. В гипотезе Кабо почти был смысл. Почти, потому что по Седекии он и Мону проверили то, что было им доступно. Родители Седекии ничего не знали. Однокурсницы сообщили, что все было хорошо, и в поведении Таль не было ничего подозрительного. Её лучшая подруга вообще не высказывала никакого подозрения на того типа, с которым землянка расследователя шашни крутила. Если уж на то пошло, он вообще не упоминался. Только Нават не помнил почему... Может, правда, расстались? Таль была непостоянна, в конце концов. Но от расставания не убивают же свою бывшую партнершу? Соло, поехавший кукухой от эфирного профицита? Виноват «Сангвиник»? Это мощный психотропный наркотик на основе льда и эфира... в этом мог быть смысл. Хотя тауматурги чаще закидываются пакетиками «Эфирной делюги», она вызывает расширение эфира в крови, насыщает сердце... побочный эффект – профицит. Проверить всю Службу Безопасности на наличие фланцев займёт время, но надо придумать, как аргументировать проверки... Илона придумает.

С другой стороны она может высмеять гипотезу Навата, выскажет, что любовника Таль он вспомнил два месяца спустя после её убийства. Нинне тогда тоже достанется, а он среди команды славный малый, пускай и не шибко хорош в тауматургии.

Подставлять однокурсника под удар и себя заодно, но получить возможное движение с мёртвой точки – преференция, не иначе. Хотя зная Хэйян, она будет рада ухватиться за любую зацепку, лишь бы выйти из тупика, в который загнала их всех вместе с Кампо. Главное, чтобы она не забыла, благодаря кому они выйдут в движение.

– О-о, братишка! Ты так уверенно идешь? Что дорогу купил?

Нават отшатнулся от медленно обернувшегося типа, коренастого и мощного. Он был широк в плечах и с мощными руками, что было явным сигналом для Навата – давать деру. На квадратной и массивной голове каштановые волосы были выстрижены «под ежика».

– А проверить в первую очередь не надо, путь-то свободен? Вдруг я – тот самый «дорожный камень», о который спотыкаются... навсегда?

Если этот бугай из уличных «Клыкачей», юноше точно не поздоровится. Эта шпана тауматургов любит ни чуть не больше полиции... Кабо обвел типа глазами с головы до пят, на которых были ботинки с высокими берцами.

– О-хо, глазки-то бегают как у мышки в лаборатории! Что, нашёл что-то интересненькое? Может, хочешь автограф на память...– глубоко посаженные чёрные глаза с широкой ухмылкой не без неподдельного интереса осматривали Навата.

Белая майка на широкой груди обнажала мощное плечо, покрытое проэфиренным серебром татуировкой в виде щита. Так этот тип ведь с Факультета Защитных Парадигм! На поясе были подвязаны рукава серого пикселя лётного комбинезона. Да он ещё и конскрипт Службы Безопасности!

Кабо явно и шумно выдохнул.

– Ой-ой, кто-то нервничает? – громила с преувеличенным сочувствием положил руку на грудь. – Давай-ка глубоко…

– Ливи, перестань пукать угрозами, – раздался знакомый женский голос. – О, Фанесса, неужели наш Нават снизошёл до общения с простыми смертными?!

– Маарит, – произнёс Кабо ледяным тоном.

Юноша встретился с медовыми широко расставленными глазами своей однокурсницы Маарит Дайдо, медленно оценивая ее с ног до головы. Худощавая и миниатюрная, она на фоне этого громилы Ливи, как его назвала, смотрелась почти крохой. Мягкие линии овально-круглого лица как всегда смотрелись открыто-впечатлительно, явно не подходя неотесанному лицу этого... Ливи. Что за имя такое вообще? Ох, уж этот Атропос...

Низкие, едва ли выступающие скулы вообще делали из Дайдо подростка. Пухлые губы обаятельный асимметрией изогнулись в улыбке.

– Солнышко, ты что, знаешь этого вычурного щёголя? – бугай ткнул большим пальцем в Навата, это он-то щёголь?..

– Ага, это наш Нават Кабо, – Маарит игриво подмигнула однокурснику, – принцип курса и ходячее пособие по искусству задирать нос! Вот, держи.

Девушка передала бугаю пластиковый стаканчик с молоком, в котором плескались желейные шарики, сверху была шапочка из взбитого сырого крема, если судить по оттенку, а в молоко явно был залит виноградный сироп, судя по туманном градиенту сирени.

– «Красный бархат»?

– Ага, твой любимый – сладкий, как грех, и опасный, как мои капризы, – Маарит чмокнула громадину в уголок рта, оставив след помады.

– Спасибо, солнышко. Нават Кабо... – Ливи задумчиво глотнул напитка, резко хлопнул себя по лбу, – О-о-о, ну конечно! Нават Кабо! Ты ведь легенда!

– Да неужели? – юноша сжал губы в тонкую ниточку, разгадывая, какая же именно «легенда» осчастливила этого, поди, минимум лиценцита именем Навата?

– Да точно же! Ты ведь тот самый «смельчак», что послал донос Конин… – громила захлопал себя по колену, – как бишь её там? Ну, на бывшего принципа вашего курса...

– Анса Банко, – подсказала Маарит.

Нават досадно цокнул в мыслях. Он-то думал, что это событие двухгодовалой давности уже выветрилось утренней стужей из памяти ЛИССа. Некоторые старшекуры юношу тогда как только не окликивали – и «Маферат», и «стукачом», и «сосупалом», чтобы это слово на атропосском ни значило... Хотя Нават считал, что никакого положительного значения оно явно не несёт. Все эти подтрунивания был колким ребячеством, потому что весь курс Навата знал – Банко была ужасным принципом, паршиво исполняющим свои обязанности перед курсом. Даже куратор был ею не доволен! А вот Нават вполне справляется с этой должностью.

– М-м, как же я без тебя, моя прелесть? Анса Банко – благодарю! – конскрипт СБ обнял Маарит рукой, чмокнул в макушку.

Это было настолько мило, что Кабо стошнило бы, позволяй ему организм.

– А кто это у нас такой принципиальный принцип пришёл? – Дайдо саркастично подмигнула Навату, обвела Парк рукой, в которой держала точно такой же «Красным бархат». – Ты же в чате курса клялся, что «этот цирк» – для олухов. Что случилось, Нават?

– Любопытство. Как в зоопарк сходил, – тауматург холодно ухмыльнулся, ленивым обвел толпу рукой, – посмотреть на редких особей в естественной среде обитания.

– Зоопарк, говоришь? – громила внезапно сделал выпад, остановился буквально в половине дюйма от живота Навата.

Надо бы этого типа скорее успокоить, иначе Кабо точно несдобровать.

– Мои слова, разумеется, касаются лишь тех… – леденящей вежливостью тауматург указал в сторону фонтана, расположившегося на этаких параметрических террасах, – экземпляров, что полностью соответствуют среде.

Вверх уносился змеящийся трубопровод всем своим видом, напоминавший дракона, даже его насадка, пускающая воду, параметрических напоминала голову дракона. Из чаши фонтана били герметичные фонари, переливаясь градиентом всех мыслимых цветов. На террасах как на ступеньках расселась шпана, стриженная «под ежика». Каждый в джинсах, затянутых тактическими ремнями на животе, штанины подвернуты выше щиколоток. На ногах высокие кеды с прорезиненной подошвой как пить дать от «Breakdance». Одна часть из них была в пестрых оверсайзных футболках. Другая в сетчатых майках с накинутыми поверх кожаными куртками. А самые старшие, видимо, из них щеголяли в брезентовых бомберах до колен. На их пальцах звенели кольца и металлические стяжки браслетов. Самые бесстрашные крутили на пальцах кастеты, на шипах которых поблескивала эфирная резьба.

– Ну да, «Клыкачи» они и есть «Клыкачи»… – Ливи расслаблено откинулся назад, ленивым интересом обвел глазами шпану. – Но вот незадача – пока они не нарушают правила нашего зоопарка.

– Обещаешь, что если эти милашки вдруг решат устроить представление, – Маарит медом усмехнулась, прижалась к конскрипту, впила ногти в его руку, – то первыми на сцену выйдут органы правопорядка?

– Неужто на этом балагане присутствуют столь важные персоны как полицейский? – Нават бросил взгляд на Дайдо.

– Скорее, «Медоеды»… – Ливи скривил мину, словом, дольку обильно откусил. – Совсем обнаглели – теперь и на фестивали выползают.

Магическая Единица Десантно-Оперативного Единоборственного Действия – отряд специального назначения Первого главного управления Комитета Атропосской Безопасности, эти ребята отбирались из самых лучших выпускников ЛИССа для оперативного реагирования против соло-экстремистов. Нават об этом знал, потому что готовил конференцию своего курса, на которой оперативники «МЕДОЕДа» рассказывали о вреде «Эфирной делюги». Мутные типы, далеко не все тауматурги ими восхищаются. И, похоже, конскрипт был из такой когорты. Для Кабо было удивлением, что Первое главное прислало сюда людей. Мог ли директор Мотитоми подсуетиться?..

– Ни хера же себе… – пластиковый стаканчик застыл на полпути ко рту, глаза громилы искренне округлились. – Маарит, не мираж ли это?

Нават сперва растерялся в пространстве от неожиданного выкрика Ливи, но потом проследил за поворотом Дайдо. Она смотрела на излишне пеструю Кампо, которая почти переливалась эфирным мерцанием. Кабо пренебрежительно цокнул языком при виде этого. Атропос вроде и Республика, а аристократия со своей системой кэ, как они здесь называли “кланы”, до сих пор не вымерла. В Национальном Собрании Верхняя Палата – Советников – собирается исключительно из кэ. Кабо порой казалось, что Нижняя Палата – Представителей – вообще ничего не решает. И вот Кампо была из родственников какого-то кэ в Палате советников, своим поведением и манерами всячески это демонстрировало. Этот пережиток до одури раздражал...

Шла старшекурсница, не слышно переговариваясь с... Нет! Нет! Это не мог быть он... Но ведь да... Чёрная сорочка... Широкие «хамы»... Сапоги с отворотами... Все как описывали свидетели после убийства Таль! Нават тут же потянулся к поясу, поздно понял, что Гримуар остался в общажной квартире. Спешно начал перебирать формулы в памяти, вгляделся в лицо, удлиненное и с чётким подбородком.

– Прародитель – мой рок, мой крест, / Как все Четверо – мой смертный текст, – читал Аатос тихо, с придыханием, словом, признавался перед казнью, – В смерти Женщины – мой удел, / Богом слышанный – мой удел. / И даже взгляд из вражьих глаз, / Что рвёт мне душу в клочья сейчас — / Голос-конкурент шепчет там во тьме... / Всё по вине моей, по вине…

Скулы у него были высокими, резкими – поди, точно такой же как и Кампо, выходец из кэ. Миндалевидные мятно-зеленые глаза были пронизывающими, также обводили окружение вокруг него. Нос прямой, с лёгкой горбинкой. Чёткий контур тонких губ был расслаблен, не выражал ни единой эмоции. Темно-русые волосы были длинные, стянуты в пучок на затылке. Статный и внушительный этот тип шёл безупречно прямо. Будь он, правда, каким-нибудь аристократишкой из кэ, тогда не было не удивительно, что этот щеголь в чёрной сорочке – Кампо тоже временами «силлантствовала» всем чёрном. Писк нашей моды для молодёжи, говорила она, что заставляло Навата лишь порскать.

Но ведь «хамы» и сапоги с отворотами – не просто совпадение, твердило чутье Кабо. Как же там было на культурологии? Хама-пукки – традиционные шаровары Атропос, не даром сегодня почти всех горожане Пелагии в них разгуливают. А сапоги? Профессор Тиэса объясняла, что в бытность монархии аристократия для верховой езды носила ридинги из сафьяна. Но это не то! Как объяснить сапоги? Элемент этого аристократического стиля? Как там его, «силланта»? Но надо разузнать подробнее...

– …поэтому ваше участие повысит эффективность поиска на 42%, – донесся до уха Кабо сухой обрывок.

Тауматург оживился – «выше участие повысит эффективность поиска»? Что это значит? О чем эта «возвышенная» девица с этим подозрительным франтом обсуждает? Кампо что, ведёт светскую беседу с чужаком о формуле, которую тщетно пытается искать в Регистре? Это было самое логичное объяснение, с чем Нават двинул им навстречу.

– Кампо! Я правильно понял?! – возмутился юноша, полы глазетового пиджака взметнулись крыльями. – Мне не послышалось? Ты делишься с первым встречным нашим…

На миг тауматург осекся, нельзя называть расследование расследованием. Дело?..

– ...Нашей работой?

– Любопытная интерпретация профессиональной кооперации, – девушка провела пальцем по шнуру, стягивающему мешочек-нукипу. – И все же если вам, Нават Кабо, требуется объяснение концепции «компетентностного подхода», рекомендую ознакомиться с курсом «Основы тауматургической этики». В Ын, полагаю, такого не преподают, – сказала она уже незнакомцу.

– Когда речь идёт о вещах из «сто двадцать седьмой», – юноша напряг челюсть, забарабанил пальцами по ремню, – я бы советовал всем – даже привилегированным – помнить, какие слова стоит глотать.

– Ваши фантазии о привилегиях не соответствуют действительности, – ледяной точностью Кампо опустила руку вдоль шва своей сумину. – Рекомендую освежить в памяти устав ЛИССА. Особенно параграф седьмой, пункт двенадцатый. Прежде чем кидаться гипотетическими угрозами.

– Как трогательно! Цитировать устав, когда некоторые, – Нават резко подался вперед, почти наступая на Сойнту Кампо, сжал пальцы до белых костяшек, – давно купили себе место в особом списке. Скажи-ка, Кампо... как часто ты консультируешься с подкастерами перед сном?

Похоже, даже безупречная выдержка аристократки может дать трещину. Нават лидировал. Непроницаемая маска старшекурсницы дрогнула, глаза вылетали из орбит. Брови ползли вверх. Лицо скорчивалось почти в гримасу – Кабо был готов любоваться ее истинный нрав.

– Не оху...

– Весьма самоуверенно обвинять Сойнту, – незнакомец холодной вежливостью сплел пальцы, почти встал между Кабо и Кампо, – в небрежности. За годы, что я знаю Сойнту, ни разу не видел, чтобы она нарушила свои обязанности. Если тебе кажется иначе, возможно, проблема в твоем понимании слова «ответственность».

Тип как-то странно взглянул на девушку-тауматурга, лицо же продолжало быть беспристрастным.

– Да, она может ошибаться. Но её педантичность все равно, что железный занавес для любой небрежности, – мятно-зеленые глаза расширились. – Сойнту, скорее, сожжёт ЛИСС вместе с собой, чем допустит утечку. В этом и есть разница между ответственностью и твоими... подозрениями.

– Ой, извини, я обычно, – Нават коротко оценил незнакомца в черном с ног до головы, – не разговариваю с мебелью. Какое, собственно, твоё затраханное дело до наших разборок?

– Любопытно, – щеголь ровным лезвием в голосе едва заметно приподнял бровь. – В Ын, видимо, считают грубость признаком статуса. Но здесь, в Атропос, мы хотя бы притворяемся цивилизованными людьми. Советую попробовать.

– Моя воспитанность – равно настолько, насколько её заслуживает, – Кабо холодно усмехнулся, – какой-то тип.

– Ой-ой, Нават Кабо, – громила Ливи положил груздно положил лапу на плечо юноши, того аж вниз потянуло, – будь я на твоём месте, прислушался бы к нему. Это ж не просто «какой-то тип».

– Ты не на моем ме...

– Из ЛИССа можно уйти! – конскрипт театрально взмахнул рукой, чуть не сбил третьекурсника с ног, широко растянул губы в ухмылке. – Но из ЛИССа нельзя уйти не соло, так у нас говорят. Особенно после своей казни.

«После своей казни»?.. Нават отупело медленно перевёл взгляд на стоящего в чёрной сорочке и «хамах» незнакомца. Он... был ремиссантом? Тауматург, конечно, слышал о казнях некоторых студентов Лейб-института после антиправительственных акций лет сколько-то там назад, но это было задолго до его переезда в Атропос и поступления в ЛИСС. Кабо считал эти россказни досужими сплетнями. Везунчики, чьи тела не тронул некроз? Это значило божественное вмешательство Проводницы мёртвых в принятый ею же процесс природы. Нават Кабо не был искренне верующим, но даже он не мог отрицать церковные увражи – они идеально ложились на научные изыскания тауматургии, ведь тауматурги древности и писали эти апокрифосы.

Нават буквально не мог найтись в словах... Этот громила его раздавил.

– Кэл! – Ливи с размаху хлопнул ремиссанта по спине, тот чуть не рухнул. – Сколько зим, сколько лет…

Бугай тыльной стороной ладони стер отсутствующую слезу.

– Мои глаза, наконец, снова видят совершенство!

– Ливи, приятно видеть, что время, – тауматург едва заметно приподнял уголки губ, медленно убрал руку громилы от плеча, – не изменило твою тонкость.

Тауматурги крепко обнялись, похлопали друг друга по плечам.

– Вмять, ты теперь выглядишь, – конскрипт с преувеличенным одобрением осмотрел Кэла, – почти как аристократ!

– Рансу упоминал, что ты теперь лиценцит, но это… – ремиссант склонил голову на бок, указал острым подбородком на тату ЗАЩИТа, – ты теперь официально опасен. «Сторожа» действительно рискнули, подписав с тобой контракт?

– Конскрипт – он и в Макаментейне конскрипт, – громила с преувеличенно-торжественной миной погладил свою татуировку. – Я официально не могу называть Службу Безопасности «Сторожами». Только если шепотом и за спиной.

– Как трогательно, – стоящая рядом Дайдо улыбнулась… если это можно назвать улыбкой. – Весь свой бесценный этикет ты решил исчерпать только на Ливи?

– Приношу извинения за непреднамеренную бестактность, Маарит, – названный Кэлом отвесил краткий поклон – слишком краткий по меркам аристократа. – Рад лицезреть тебя. Живой и здоровой.

– И я. Рада.

Странные паузы, короткие, рифмовано отстраненные и леденяще вежливые, как показалось Навату.

– Позвольте уточнить, – Сойнту Кампо склонил голову на бок, – сколько лет вы уже друг друга героически избегаете?

– Года два... или три? – конскрипт с преувеличенно-задумчивым видом почесал щетину. – А, нет, точно два – это ведь, когда ты тащил меня надравшимся в ноль из «Имперфекта», а я орал про испытание теории левитации на альтернативных субстратах!

– Два, – веко ремиссанта заметно дрогнуло, он выдержал паузу. – «Имперфект» был годом ранее.

– Так где же ты два года терялся, а? Хидэёси-кэ, в конце концов, за шкирку затащил тебя обратно в родовое гнездо? – громила насмешливо поднял бровь. – Какой там у тебя новый статус, Первый голос председателя Национального Собрания?

– Ты преувеличиваешь, Ливи… как всегда, – Кэл холодно сжал губы в ниточку, лениво развел руками. – Я фрилансер, знаешь ли. То тут. То там. Ничего особенного.

– Ах, точно, Рансу же показывал твой сайт, – Ливи размашисто зажестикулировал, словом, выводя название сайта, – «KH's ». Как ты, етить, уговорил этого ебланушку с тобой в паре работать?

– Рансу работает по простому принципу, вовремя платят – не задаёт вопросов, – ремиссант сделал ленивый жест рукой. – А содержание работы... это уже моя головная боль.

Маарит практически демонстративно взяла бугая под руку.

– Ливи-и, пойдём шалить к «Волшебным мешочкам»! Ну пожа-алуйста, – третьекурсница закачала рукой своего партнера преувеличенной манерностью.

– Маарит-кке, – Ливи карамелью растянул слоги, – ты уж прости мою дырявую память, но разве мы не клятвенно обещались устроить ночной заплыв на весигуре до фейерверков? Эй, Кэл, о чём это мы тут? – он резко развернулся к ремиссанту.

– Намедни ездили на север с Рансу, – продолжил тот, на миг умолк, скользнул взглядом по Маарит. – В Коринну.

– О-о, по контракту? – округлил глаза лиценцит, растопырил пальцы в театральном удивлении.

– У нас ещё куча времени до фейерверков! – Дайдо топнула ногой, сложила губы бантиком и возвела очи преувеличенной обиды. – Целых двадцать минут!

Третьекурсница принялась дергать своего партнера за руку капризным щенком на поводке. Кабо такого поведения от нее никогда не видел.

Сойнту Кампо в этот момент что-то набирала по жидкокристаллическому экрану своего «Mercurius HG16 Pro+», чей дизайн был, дай Фанесса, дюйм от силы. У левого угла трех миниатюрных объективов камер красовался золотой кадуцей. Позерка...

– Неужто до сих пор удостаиваюсь вашего… внимательного изучения, Нават? – старшекурсница едва приподняла взгляд, холодный и оценивающий, губы дрогнули в едва уловимой усмешке.

– Илона с тобой разберётся, – Кабо резко вскинул подбородок, прищурил глаза, стараясь передразнить холодный взгляд этой аристократки, – и тебе точно не понравится как.

– ...Двадцать минут – это уже почти ничего, – громила скосил взгляд на «Mercurius Watch», циферблат холодно отсвечивал синим под прорезиненным ремешком.

– Ошибаетесь. Илона в курсе ровно того, что я сама ей сообщила, – Сойнту Кампо плавно опустила «Mercurius HG16 Pro+» в парчовый мешочек, движения её были отточены до элегантной театральности. – Так что ваши потуги выглядят... забавно.

Уголок губ девушки дрогнул – не улыбка, а скорее разрез, обнажающий лёгкий триумф. Навату на это ничего не оставалось, как отойти к геометрическим парклетам на манер террас на широкой площадке. Между ними поднимались стриженные в сферы, призмы и цилиндры вишни.

– Да и наскакались уже в «Не коснись земли», – конскрипт лениво потянулся, мышцы спины напряглись, словом, разминаясь после боя. – Присядь, солнышко, не гробь ноги до фейерверков.

– Верно. – Ремисант прикрыл веки, монотонно выдохнул, сплел пальцы рук. – Впереди вся ночь, Маарит. Любопытно, что некоторые готовы променять её покой на двадцать минут суеты. Ты ведь не из таких.

Тип медленно провел по краю рукава черной сорок, поправляя несуществующую складку. Дайдо гулко втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Взрослые пока обсудят взрослые дела, – Ливи лениво вытянул руку, пальцы лишь на миг коснулись воздуха там, где секунду назад была её ладонь.

– Взрослые, вмять... – пошипела однокурсница Навата сквозь зубы. – Ты хоть сам понял, как это звучит?

Ее медовые глаза сейчас были похожи на узкие щели, губы искривлены в гримасе, которая не была ни улыбкой, ни злостью, но чем-то третьим.

– Маарит-кке, – Ливи застыл с неестественно-расслабленным выражением, словом, его разведённые руки были частью какого-то нелепого танца, – ну чего ты, а?

– А с глубин доверия рушится оплот, посему / Прибегает Смерть, чтоб Жизнь в Городе Морском претворить. / И теперь захлёбывается Универсал во тьме и тлене, – медленно читал «Ясно Видящий», отдаваясь ритмичным ускорениям, пока на фоне давил глухой бас, сплетаемый со звоном клинков и статистическими шумами, – Будто полураспад в Её ледяном Виде. / – Ропщущие где? / – Ропщущие здесь, под нами! / Тень ушла — / Лишь Город Морской остался за плечами. / – Корящиеся здесь? / – Корящиеся в ночи бдят... / Их глаза – как разрывы в пустом зените.

Его брови приподнялись в наигранном недоумении, но уголки губ дёрнулись в микроскопическом спазме. Названный Кэлом поднял руку с бесстрастной точностью дирижёра, останавливающего оркестр. Ладонь замерла в воздухе не преградой, приговором. И это было потрясающе…

– Оставь это, – сказал ремиссант ровный, почти комментирующим погоду, тоном, в глазах был лед. – Женщине нужно перебеситься. Разве не очевидно, её гнев всего лишь признак незрелости?

– Калеви Хидэёси, – Кампо склонила голову на бок, словом, изучая редкий, но неприятный экспонат, с тонкой и ядовитой улыбкой, – оказывается, вы эксперт в женской психологии? Или это просто ваш... специфический взгляд на вещи?

– На тебя не похоже, – Нават склонил голову, насмешкой и искренним недоумением оценивая Маарит, пока та устраивалась рядом на деревянному пандусе парклета. – Чего это ты?

– Ничего, – выдохнула Дайдо сквозь зубы, глядя на Ливи, продолжающего беседу с незваными гостями, ноздри трепетали как у раздражённой лошади перед стартом. – Просто терпеть не могу, когда Ливи отвлекается. Особенно на ненужные вещи.

Щеголь ответил не сразу.

– Что есть, того не отнять, Сойнту, – констатировал он холодным металлом, пальцы едва заметно сжали пуговицы сорочки.

– Сколько же у вас было избранниц, – Сойнту Кампо прикрыла рот кончиками пальцев, глаза смеялись открытым, слишком сладким и слишком острым смехом, – что вы вдруг стали специалистом?

– Калеви Хидэёси? – Нават хмурой задумчивостью свёл брови к переносице, фамилия была ему знакома. – Где я слышал эту фамилию?

– В новостях, – Маарит медленно выдохнула, пальцы непроизвольно сжали край пандуса. – Его мать Айну Хидэёси – председатель Национального Собрания и старшая дочь Пращура Хидэёси-кэ.

– Три? Четыре? – конскрипт рассеянно щелкнул пальцам, словом, угадывал не количество девушек, а число янги в кармане.

Взгляд скользнул по лицу ремиссанта не понятным отображением, то ли заинтересованно уточнял детали, то ли тыкал в рану.

– Анельма. – Пауза, рука непроизвольно поправила рукав. – Мы оствались друзьями до ее казни. Венла... – Калеви Хидэёси сжал губы на миллиметр, – предпочла другого. И Седа… Удовлетворена? – спросил он Кампо, но его взгляд был направлен куда-то за её плечо, словом, обращался к призраку.

Старшекурсница прикусила губу, но не от язвительности, вдруг осознала, что зашла слишком далеко. Громила свистнул сквозь зубы, стреляя глазами то на девушку, то на товарища.

– Серьёзно?! – Кабо сорвался на октаву выше, резко схватился за голову, словом, пытаясь удержать её от взрыва. – И этот... этот Хидэёси... добровольно пашет фрилансером? У него же, вмять, должна быть золотая вилла на Элиссе, в Русальем Променаде.

– Считает себя не таким как все, – криво усмехнулась девушка, щёлкнула замком клатча, небрежно доставая телефон.

– А что за имя такое? Седа? – произнесла Кампо чуть тише обычного, слегка наклонила голову, в голосе внезапно не было привычной язвительность, только… осторожность.

Да как у него это выходит, искренне в мыслях дивился Кабо.

– Она не была местной, – произнёс Хидэёси так, будто слова были выгравированы у него на костях. – И теперь никогда не будет.

– А ты откуда вообще с ним знакома? – Кабо резко дёрнул подбородком в сторону ремиссанта, бровь нервно подпрыгнула. – Что-то я не припоминаю, чтобы ты общалась с такими...

Возможно, для распивающих кирсо людей вокруг, расслышь они хоть что-то под общим гвалтом, это прозвучало бы грубовато. Но принципа искренне снедало любопытство, неприличное, похожее на подглядывание в замочную скважину.

– Ливи и Нимпэй познакомили меня, – Дайдо лениво ткнула в жидкокристаллический экран, где иконка «Hive» с пчелами мерцала кислотно-жёлтым сотами, говорила рассеянно, словом, вспоминала прогноз погоды, а не ключевое знакомство своей жизни, – Ну и Ясмин, конечно, с Седекией – Изнанка ей покоем. Года три назад.

Внезапно голос ее стал странно теплее.

– На той алхимической практике, когда мы все в палатках под Пелагией полуголодные сидели, помнишь? Эти двое только и делали, что про него трындели.

– Хо-хо, да-а, – конскрипт шлёпнул Калеви по плечу так, чтобы пошатнуть того на полшага, – потянуло тебя однажды на экзотику. Ты был в своем репертуаре.

Глаза Ливи, прежде беспечные, метнули быстрый взгляд на Кампо, мол, помогите, я закопался. Его ухмылка держалась только на мышечной памяти.

– Ливи, заткнитесь, – старшекурсница почти материнском тоном кашлянула в кулак. – А как же Илона? – нарочито легко продолжила Кампо, её глаза пристально изучали ремиссанта, словом, она вела химический эксперимент. – В ЛИССе вы казались... неразлучными.

Нават замер, его мозг явственно щёлкнул, собирая пазл.

– Стой... – Кабо резко выпрямился. – Хидэёси... знал Таль?

– Конечно. Мы тусили вместе – я, Ливи, Седекия, Ясмин. Хидэёси. Нимпэй. – Пауза. Ноготь щёлкнул по стеклу экрана. – Ясмин даже болтала, что у Хидэёси с Седекией что-то намечается.

«У Хидэёси с Седекией что-то намечается»?

Кабо перевёл взгляд на старшекурсников и соло. Громила, значит, тоже знал Таль. А ремиссант Хидэёси был довольно близок с убитой, если верить Маарит и косвенно Ясмин.

– Мы были только друзьями, – мертво произнес соло, словом, зачитывал строку из протокола, сделал резкий жест чистотой лезвия ножа. – Рансу пытался нас свести. Активно.

– О-о да-а, – Ливи слишком нарочито громко загоготал, шумно шлепнул себя по колену, – лысый между ними выплясывал балеришкой на углях! Сваха из него… ну ты поняла, Сойнту.

Но почему Ясмин как лучшая подруга Таль при допросе Ангэном ничего об этом не сказала? Покрывает? Ей угрожали? Нет... Даже при кажущейся возможности из-за связей этого Хидэёси, для расследователей навроде Навата это было бы слишком очевидно. Будь этот тип убийцей, он не допустил бы такой оплошности. Он слишком спокоен, слишком уверен.

– К слову о никудышной свахе… – Кампо плавно развернулась к аллее, где уже приближалась группа. – Кажется, моя головная боль возвращается.

Ясмин от новости об убийстве Седекии была в состоянии аффекта – шок, стресс, головокружение. Она едва ли понимала, где находится, это объясняло, почему про Хидэёси ничего не было сказано. Он был не важен, раз после новостей о смерти лучшей подружки Ясмин на него даже не подумала.

– Родной! – ошеломительный возглас лысого типа в чёрной ханери с ликорисами вырвал Навата из раздумий. – Кориннский ты боров, приветули!

Этот тауматург ворвался в пространство взрывной волной. Лысина блеснула в свете фонарей, а тонкие губы растянулся в ухмылке до ушей. Он размахивал руками, будто дирижируя невидимым оркестром хаоса. Рансу Нимпэй, вспомнил Кабо, экстраординарный клоун с курса Илоны, Кампо, Гэнкю, Сёряку и Судзяку. Двое из них как раз подошли вместе с ним. Ыновец видел этого Нимпэя несколько раз на культ-массовых, заводилой он был, конечно, редкостным.

– Этого ещё не хватало... – Маарит резко поднялась, словом, её подбросило невидимой пружиной, губы сжались в тонкую ниточку, глаза раздраженно и брезгливо метнулись в сторону старшекура.

Нимпэй набросился на конскрипта, мартышкой повис у него на шее, что аж бежевая «поло» оголила пивное пузо. Старшекур безостановочно дрыгал ногами, кошачьей лаской потираясь о щеку громилы.

– Слезь, лысая погань! – Ливи залился громоподобным хохотом, от которого дрогнули ближайшие фонари. – Ты же разжирел, как праздничный гусь!

– Я-то? – Нимпэй прыгнул с грацией разъярённого кота, прорезиненный асфальт под ним глухо щелкнул, он вскинул подбородок, руки упёрлись в бока позой «ну давай, попробуй меня тронуть». – Это ты, родной, прилично сбросил в своих «Сторожах»! Небось, секретные тренировки? Или… может, кто-то тебя кормит с особой любовью?

Он резко развернулся, лицо исказилось в преувеличенно-восторженной гримасе, словом, Нимпэй только что увидел давно потерянного «друга». Рука, обвившая шею конскрипта, теперь театрально потянулась к Маарит змеей, подбирающейся к новой жертве. Лысый тауматург выставил вперёд ногу с преувеличенным шиком, будто он готовился то ли к поклону, то ли к подножке.

– Маарит!.. – протянул он, растягивая имя в сладкой, но ядовитой карамели. – Как делишки-житишки?

– Этим утром были приемлемо, – однокурсница Кабо даже не замедлила шага, её голос звучал ровно и безжизненно, словом, она диктовала отчёт.

Её пальцы ровно поправили прядь волос, отбрасывая её за плечо. Юноше показалось, что между этими двумя как-то натянуто все, особенно на контрасте с Калеви Хидэёси.

– А сейчас что, «Красный бархат» оказался соленее обычного?

Тауматург резко наклонился вперед, его поза напоминала готовящегося к прыжку шакала. Неровные зубы, желтоватые от табака, обнажились в оскале, который должен был выглядеть угрожающе, но получился, скорее, жалким. Девушка слегка качнула головой, губы скривились в холодной полуулыбке. Глаза, обычно такие живые, сейчас смотрели на Нимпэя с ледяным презрением.

– Нет, – её голос звучал мягко, но каждый слог был отточен бритвой, – ты же знаешь, как я обожаю щётки, приклеенные под нос.

Дайдо нарочито медленно провела пальцем под собственным носом, демонстрируя идеальную линию, резко опустила руку. Лысый старшекурсник скривил мину ещё кислее, словом, ему в банку с энергетическим напитком нассали. Нимпэй резко выпрямился, его поза внезапно стала неестественно-официальной, как у плохого актёра в военной драме, рядом с конскриптом СБ. Тот фыркнул, тут же прикрыл рот рукой, но было слишком поздно скрывать громкий смех. Ремиссант едва заметно кряхнул, видимо, тоже оценил этот удар.

Лысый клоун сузил глаза, растянулся в ухмылке, полной фальшивого дружелюбия.

– Что, выгуливаешь свое... – тауматург нарочито замолчал, сделал театральную паузу, резко выдохнул: – дитя?

– Ты все не научишься шутить, – Дайдо улыбнулась, от этого изгиба губ стало холодно даже Навату, зубы на мгновение обнажились не смехом, а оскалом.

– Маарит, – массивная рука легла на плечо Маарит с тяжестью и теплом одновременно, конскрипт слегка прижал девушек к себе, не давая развернуться к лысому товарищу, – у нашего лысого друга язык, что твоё любимое помело. Колючий, кислый, и совершенно бесполезный.

Девушка недовольно фыркнула, но позволила себя удержать, её пальцы всё ещё дрожали. При взгляде на Нимпэя лицо громилы внезапно осветилось широкой, но опасной ухмылкой.

– Фестиваль же, – поиграл голосом тип, но в нем была отчетливая твердость. – Всем конскриптам Мотитоми подписал увольнительное...

– Ах, ты пёс! Но с тобой-то всё ясно!

К Навату просеменил Мону.

– И давно ты в этой... – приподнял подбородок Ыновец, скользнул взглядом по Нинну сверху вниз с преувеличенной снисходительностью, скривил губы в холодной полуулыбке, намеренно медленно обвел пальцем компанию позади, – пестрой компании?

– Я же в основном с Армином тусуюсь, – толстячок лениво раскинул руки в стороны, пухлые щёки растянулись в довольной улыбке, глаза прищурились от искреннего веселья. – Это он меня со всеми познакомил. Ну, знаешь, как у него – увидел новенького, сразу, «Айда, покажу тебе настоящую магию!»

– И к расследованию ведь тоже он тебя приволок, – Кабо медленно скрестил руки на груди, ритмично постучал пальцем по локтю.

– Да-а, – Нинна лениво поскреб затылок, закатил глаза в преувеличенном размышлении. – Только, на кой ляд мне это было нужно? В этом деле всё элементарно, доктор Вакана!

Толстячок дружески подмигнул Навату, совершенно игнорируя его раздражение. Тяжёлым выдохом осел на парклет.

– Кстати, про псов, – лениво перевёл взгляд на ремиссанта, его голос приобрёл нарочито бесшабашные нотки, – прости за прямоту, Кэл...

– Говори, – соло едва заметно вскинул пальцы жестом, напоминающим, скорее, снисходительное разрешение аристократа, чем искреннее согласие.

– Всё ещё ходишь к Бунряку? – громила слегка наклонился вперед, ухмылка стала чуть уже, глаза прищурились не от смеха, но от опасного любопытства. – Как она там?

Его пальцы нервно постукивали по локтю, сбивчиво, выдавая раздражение.

– Ох, – протянул Кабо с фальшивым восхищением, – а ты внезапно заделался в Хезекиля Сиэля? Или, может, в Эммериха Пэка? – выплюнул он с особой язвительностью.

– Я – Мону Нинна, – Мону широко ухмыльнулся, по-медвежьи похлопал ладонью по своей пухлой груди, темно-карие глаза искрились абсолютной, непоколебимой уверенностью в себе. – И этого вполне достаточно!

Однокурсник театрально подмигнул Навату, совершенно игнорируя его ядовитый сарказм.

– Без... изменений, – произнёс Хидэёси, чьи слова выходили сквозь слой вечной мерзлоты.

Мятно-зеленые глаза, за все время полуприкрытые, теперь полностью открылись и были пустыми окнами заброшенного дома. Губы даже не дрогнули, звук почти исходил откуда-то из-за них, а не рождался внутри.

– Не реагирует ни на кого? – сорвался конскрипт на хрипловатый подъём в конце, будто он не смог удержать вопрос внутри.

– Раз в этих убийствах все элементарно… – принцип провёл рукой по лицу, пальцы нервно дёрнулись у висков. – Просвети же меня в этой... элементарности. Может, ты и убийца, кто знаешь?

Мону беззаботно развёл руками, лицо озарилось привычной улыбкой, будто Нават только что пошутил. Глаза искрились простодушием.

– Не знаю, – легко бросил тауматург, словом, речь шла о погоде, а не об убийствах. Пальцы лениво запутались в волосах.

– Эскулапы сканировали мозговую активность, – произнёс Калеви Хидэёси монотонным зачитыванием медицинского отчёта, в глазах стояла пустота глубже, чем в его голосе. – Ремиссия, видимо, повредила лобную долю.

Его глаза скользнули куда-то за плечо Ливи, казалось, в пустоту, в которое что-то было.

– Для неё мира вокруг... – ремиссант прервался, словом, споткнулся о невидимый порог, –...людей просто нет.

Он искривился в спазме чего-то слишком похожего на боль.

– Милостивые Сестры предложили... эвтаназию. Но…

– В таком случае весьма самонадеянно утверждать, что дело элементарное, – ядовито усмехнулся Нават, глаза блеснули, обводя троих расследователей рядом с Маарит, Хидэёси, Нимпэем и громилой Ливи, – а мы тут слепые щенки.

Мону лениво покачал головой, его обычно беззаботное выражение лица на миг стало серьезнее. Он оправил ворот иссиня-черной сумину, словом, ему внезапно стало душно от всей этой напряженности.

– Я не говорил, что вы слепые щенки, – произнес Нинна удивительно ровным тоном, потер подбородок, в глазах впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на сосредоточенность. – Просто мне хватило съездить с Армином на Олимпию в квартиру Мандзю. Что ты о нем знаешь, Нават? – поинтересовался толстячок с непривычно металлическим оттенком.

Ливи проглотил ком в горле, прежде чем выдавить слова:

– ...Но ее семья сомневается? – вопрос повис в воздухе хрупкой и приглушенной паутиной на ветру.

– Что им ещё остаётся? – Калеви слегка шевельнул бровями единственным признаком напряжения на каменном лице. – Дочь застрелили после Весны. Морриган сочла нужным её ремиссировать. И она вернулась с Изнанки... овощем.

Последнее слово вышло сжато, словом Хидэёси выдавил его сквозь зубы. Губы дрогнули не от боли, а от кислого послевкусия, словом, он проглотил лимонную дольку.

– Родился шестого месяца лока, в тысяча шестьсот шестьдесят втором, – принцип выпрямился, пальцы начали методично загибаться при каждом факте, словом, он зачитывал официальное досье. – Мать работает в почтовом контроле при Оперативно-техническом управлении КАБ на Фемиде. Отец – технолог виртуального прототипирования в цехах «Чипового гефеста» на Эвтерпе. Был лиценцитом ЛИССа. Убит в районе Энергетического шпиля на Ютропии в День поющих звёзд – пятого месяца йоллу – предположительно около девяти вечера.

Кабо почувствовал, как в уголках его глаз что-то задрожало, должно быть, боязнь. Боязнь, что где-то что-то упустил из известной информации о Лэйссе Мандзю.

– Так вот, знаешь ты ровно столько, сколько успел ухватить на старте, – сказал Мону, лениво опираясь на руку, – врагов у него и близко не было. Он после лиценциата хотел попробовать себя в оплачиваемой стажировке в «Amusing an’ Inventive Association».

Нимпэй взмахнул рукой, словом, отрубая невидимую нить мрачного разговора.

– Вай-вай, не-е-ет! – завопил он, растягивая слова жвачкой. – Хватит ныть!

Лысый тауматург шлёпнул Ливи и ремиссанта по спинам с преувеличенной бодростью, тут же развернулся на каблуках и махом указал на сцену.

– Давайте двигаем к этой вашей «звезде»! – пальцы старшекура игриво подрагивали в воздухе кавычками. – Хоть на «Ясно Видящего» Аатоса посмотрю. Может, он мне судьбу нагадает? Ха!

– Тебе всё равно херово будет видно, Рансу, – щёлкнул языком Гэнкю. – Разве что Аатос плюнет тебе в лоб, тогда ты хоть что-то почувствуешь.

В ответ на это лысый тауматург вскинул руки в театральном жесте, словом объявляя начало представления.

– Ближе к сцене – горячее место! – Нимпэй шлепнул конскрипта по плечу, нарочито растягивая слова: – Ливи-и, хватит киснуть! Давай с нами, а то проспишь всё самое сочное!

– Мы собрались на весигур, – Маарит лениво перекинула волосы через плечо, уверенно ухмыльнулась, нарочито медленно взяла Ливи за руку, пальцы сцепились с его ладонью вызывающей нежностью.

– Мандзю, наверное, был тем ещё шутником, – усмехнулся Нават, скрывая свою неуверенность. – Но к чему ты клонишь, Мону?

– Знаешь, я не собираюсь копаться в твоем происхождении, – лениво пробормотал Мону, улыбнулся, – но атропосцы так-то в курсе, что «Amusing an’ Inventive Association» тесно связаны с «Бесчестной Бригадой».

– Что? – принцип надменно усмехнулся, нервно поправил воротник. – Ты серьёзно называешь их «Бесчестной бригадой»?

Тут же Кабо осек себя, добавил с напускным превосходством:

– Да кто они вообще такие, чтобы о них говорить всерьёз?

– На кой ляд вам этот ваш весигур? – Нимпэй раскинул руки в преувеличенно-недоуменном жесте, ухмыльнулся, обнажив зубы, брови поползли к лысине. – Ливи-то тебя и так покатает...

Кампо медленно поднесла ладонь к лицу, словом, пытаясь физически защититься от происходящего. Её пальцы слегка дрогнули, прежде чем опуститься вниз, прикрыв глаза в момент предельной усталости.

– Ох, Фанесса... – её голос звучал ровно, но в нём читалось безмерное отчаяние, тщательно замаскированное под обыденность.

Девушка медленно опустила руку, открыв взгляд, полный ледяного разочарования.

– Я настоятельно рекомендовала бы всем прекратить этот цирк... пока он не превратился в фарс.

– Да что я такого сказал-то? – прозвенел Нимпэй фальшивой обиженностью, нарочито потер ладонью грудь, в уголках рта дрожал смешок. – Сойнту-кке, да я же просто шуточку шутил!

– Ни капли такта, – фыркнула Дайдо, поджала губы в ядовитой усмешке, пальцы лениво поиграли с цепочкой клатча, глаза метали взгляды острой бритвы. – Хотя чего я жду от человека, который считает «привет, труп» удачным началом беседы?

– Ну, это типа банда крутых преступников, – толстячок рассеяно потянулся, довольно ухмыльнулся. – КАБ уже сто раз их ловил пытался, а поймать – ни хрена. Точно призраки! В одних документах есть, в других – нет... А залезут куда надо – и шуруй себе по коридорам как тараканы ночью на кухне.

Нинна задумчиво поскреб двойной подбородок.

– Интересно, как у них так получается...

– Ах вот как? – резко перебил принцип, нервно сжал кулаки. – И каким боком тут Мандзю? Мы что, теперь будем на анекдоты ссылаться вместо фактов?

Тут третьекурсник призадумался, а если в словах однокурсника был смысл? В личном деле Лэйсса, которое расследователи листали, было сказано, что «Amusing an’ Inventive Association» несколько раз прокатывала убитого. Особенно примечательной была заметка некоего Аулиса Мотокиё – «склонен к излишней драматургии из-за отсутствия согласия у вышестоящих с его идеями». Армин Бён говорил, вроде, что эти слова сильно ударили по Мандзю, и тот клялся Мотокиё прикончить, крыл его на чем Теллура стоит.

– Хотя... если даже ты это заметил, – добавил Кабо куда тише, – наверное, и правда стоит копнуть глубже...

– Тактичнее меня только псы из «Медоеда», – Нимпэй с размаху шлёпнул себя по колену, громко расхохотавшись, лысина покраснела от напряжения, стоило ему с преувеличенным пафосом отмахнулся. – И то, после дрессировки! Ха!

– Ты тише называй их так, – опасно тихо проговорил Гэнкю, почти скрип ножа по точильному камню.

Он даже не посмотрел на своего однокурсника, его взгляд прикован к брусчатке, где мелькали цветастые сумину прохожих. Между ними шло по меньшей мере шестеро единиц специального отряда. По брусчатке цокали скобы подбитые ботинок. Кордуровые брюки стягивались множеством ремней крепежами, на которых в маленьких сумочках виделись артефакты из левиафановой кости, а ногах глухо елозили в кобуре пистолета.

Именно из-за этого у Кабо было к этим типам такое же отношение, как у подавляющего большинства тауматургов ЛИССа. Недостаточно знать полсотни мудр и иметь дипломированную квалификацию Лейб-института, чтобы называться тауматургом, надо следовать Вонифатийской конвенции. А «Медоеды» мало того, что будучи тауматургами использовали огнестрельное оружие, так ещё и не чурались прибегнуть к излишнее... нежелательным формулам. Нават однажды видел, как группа «Медоедов», выполняя облаву, использовала формулу “Нейронный Потрошитель”, когда эфир проникает в мозг мощностью до десяти тысяч хироси за секунду, мозг вскипал за пару-тройку секунд. Дальнейшая картина не была написана маслом, но мазки расплавного миелина с примесью черно-фиолетовой жижей эфира были её ярким оглавлением, основной композицией которой были лопающиеся глаза.

И вот эти... мясники, ни разу не блюдущие тауматургскую конвенцию, расхаживали по Парку Чудес как ни в чем не бывало, сунув пальцы под кевларовые бронежилеты.

– Хера ли эти псы тут забыли?! – Нимпэй шумно шлёпнул себя по лысине, проверяя, не спит ли. – На прогулку, что ли, КАБ разрешил? А где, интересно, их благородные поводыри?

– …Ну вообще-то... – Мону зевнул, прикрыв рот ладонью, – этого Мотокиё проверить – дело нужное. Только вот чувак-то, говорят, серьёзный заноза... Типа топовый шишак в их конторе!

Нинна прыснул.

– Представляешь, если он и правда замешан? Будет жарко, как в той серии «Поймать хвост», когда детективы посчитали, что выжившие питались плотью убитого... – Кабо смерил нерадивого однокурсника взглядом, тот неловко умолк. – Э-э, ну ты понял, да?

– Ты вообще видишь, с кем Ангэн умудрился связаться? – принцип отвел взгляд от «Медоедов», снисходительно продолжил: – Эти ублюдки – ходячие нарушения протокола. И наш любимый Ангэн решил с ними якшаться...

Варма Ангэн шёл рядом с оперативным тауматургом, у которого причёска была похожа на стриженный под линеечку ирокез. Сам Ангэн был одета в тот же комбинезон Службы Безопасности Лейб-института, на ремне свисал тот же енотовидный противогаз, какой был у всех охранников. Широкие плечи, скупое на эмоции квадратно-овального лица с рельефными скулами, глубоко посаженные стальные глаза – было не удивительно, что директор Мотитоми в свое время назначил этого безупречно прямого старшекура на специалиста по ЧС в ЛИССе. С «Медоедами» он практически смешался из-за высокого роста, Нават по началу принял бы его за одного из них.

– А может, он просто вынюхивает, по каким маршрутам будут шастать этой ночью? – небрежно бросил Мону, закинул в рот жевательную резинку. – Ну там, в какие подворотни заглянут, у каких забегаловок будут тусоваться...

– У нас и так есть проблема, которую я вынужден решать за него, – скривился юноша, пальцы нервно постукивали по дерева парклета.

– Остынь уже, Рансу, – тяжело вздохнул Бён, потер переносицу. – Ты же сам знаешь, лезть к ним – только проблем на свою же голову нарыть.

– Да ты чего, Арми-ин?! – заорал Нимпэй, что, кажется, даже у фонтана обернулись в его сторону, размахивая руками ветряной мельницей. – Мы же их в свое время так нагибали, что они кличку «чмошники» не спроста носили!

– Вмять... – нервно дёрнул Нават плечом, словом, слова обжигали ему язык, – Даже не верится, что я это говорю... Но Бён, кажется, впервые за все время, что я его знаю, не сморозил глупости. А вот этому истеричному клоуну Нимпэю...

Кабо язвительно щелкнул языком.

– Ему бы рот на замок. Прежде чем орать, стоило бы мозги включить.

– Эх, Рансу... – Бён махнул рукой, словом, отмахнулся от назойливой мухи, – это же было сто лет назад! Мы сейчас не уличные пацаны, чтобы за старые счёты драться, – с легким укором добавил лиценцит.

– «Не уличные пацаны», говоришь? – лысый тауматург язвительно скрестил руки на груди. – Да эти шавки должны знать своё место! «Медоеды ... Больше похоже на стаю бродячих псов, которым давно пора показать, что Ютропия больше не их конура!

Мимо проходящие горожане так и озирались на возмущенного тауматурга. Даже «Медоеды» начали обращать на него внимание. Самый старший из них, беседовавший с Ангэном, твёрдым спокойствием не реагировал, чего не скажешь об остальных. Трое недовольно, но смиренно косились взглядами и сплевывали, а вот пара других на последних силах держалась, чтобы не заткнуть его самим. Видимо, новенькие...

– Эй, студенты! – окликнул компанию один из тех, кто косился, положил руки на плечи «Медоедов»-новичков. – Быстро взяли своего буяна под руки, иначе я его скручу по статье.

Нимпэй вскинул руки вверх арестовываемым преступником, драматично закатил глаза. Его голос взлетел на октаву выше, специально чтобы все вокруг услышали:

– Нет, ну ты слышал это, Кэл? – старшекур преувеличенно зыркнул на типа в черном, шаркнул ногой по земле раздражённым подростком. – Да они конкретно наглеют! Совсем заткнули меня! К твоему сведению! У меня есть право на свободу слова! И я буду орать, если захочу! ХА!

– Разрешите заткнуть… то есть, нейтрализовать нарушителя, ранкко-весса!

– Не разрешаю, – их командир даже не обернулся, тон был чистейшей сталью. – Вы в форме, кипари, а не в подворотне. Если каждый бузотёр будет вас выводить из себя, к утру «Безмолвная» забита будет. Выключите эмоции.

– Ай, офицер, да вы ж как эльфы Макаментейна! Только и можете, что «эмоции отключать»! У нас в Каньоне Ткачей и то старые шлюхи повеселее будут!

– Ой-ой, – Мону вжал голову в плечи, его обычно расслабленная поза вдруг съёжилась, словом, он пытался стать меньше, – Рансу привлёк внимание!

Навату тоже захотелось исчезнуть, а вот толпе вокруг стало интересно, из-за чего весь сыр-бор начинается. К напрягшимся «Медоедам» подходила со стороны фонтана компания «Клыкачей». Борцы с нежелательным и опасным проявлением магии. Уличная шпана. Тауматурги ЛИССа... Тройное комбо, за которым будут наблюдать и делать с этим посты в «Hive». Некоторые уже достали телефоны и принялись снимать. Особенным постыдством Кабо посчитал, что это произведение искусства наблюдали некоторые студенты Хэйян. Где она ходит? Она бы сейчас точно урегулировала ситуацию.

– Какие-то проблемы? – вперёд вышел один из троицы, которая со смиренным недовольством ранее наблюдала за словоблудием старшекура, он медленно оглядел всех. – Так и думал. Но если кто-то ещё слово скажет, будут у всех. Особенно у говорящего.

– Да у вас, щенки, всегда проблемы, я смотрю, – процедил «Клыкач», поправляя кожанку. – Тут людям концерт слушать, а вы суету наводите, будто на свадьбе у Укко Иэясу все хансирами распробовать решили!

– Мы вас вообще не трогаем, мааса… – названный кипари натужно выпрямился. – Так что вы тоже не трогайте нас.

Видимо, на атропосском это означало «новичка» или что-то в этом роде, решил Кабо.

– Тауматурги... – плюнул на асфальт парень в пёстрой, будто радугу в мясорубку засунули, рубахе. – Атропосец на атропосца – да вы сами себя не уважаете!

– Ты меня за слова подтянуть хочешь? За базар ответишь? – покраснел второй кипари.

– Заткни фонтан, пацан, – бросил второй из троицы, едва ли глядя на кипари. – Ты ещё зелёный, чтобы тут умничать. Поучись сначала, как надо.

– Кто старшего не слухает, тот в канал дорогу не потеряет, щенок! – закрякал тип в кожанке.

– Сынок, – вздохнул третий из троицы, подкуривая сигарету резкими мудрами «Базового Пирокинетического Контроля», – на Олимпии ты, может, и крут, но тут – обычная пылинка. Добро пожаловать на Ютропию. Таких как ты за завтраком перемалывают.

– Ой, да ну вас на хер! – Нимпэй вызывающе шагнул ближе. – Мы тут вообще ни при чём, вмять!

– Затраханный твой рот, Рансу... – произнесла Кампо с леденяще душу, чем повергла Навата в лёгкий шок – он и представить не мог, что эта чопорная особа способна… материться.

– Серьёзно, братан, – вставил Ливи, играючи поднял бровь, – хватит. Ты же не недоносок, в конце-то концов. Эй, Кэл, да поддержи меня, а?

– Увы, Ливи, – ремиссант прикрыл глаза, едва заметно вздохнул, – но тут мы уже бессильны.

– А ну-ка не лезьте, очкуны, раз обосрались этих вафелов! – выпалил Нимпэй, размашисто махнул рукой в сторону «Медоедов».

– Вот тауматург-то, – заржали Клыкачи, словом, табун коней помчался мимо, – и слова меткие, и ходит красиво!

– Ёптыть, да и вы, пацаны, вона как расчильнулись! – тауматург щелкнул пальцами прямо перед носом одного из кипари, широко ухмыльнулся во весь рот. – Ну чего, «Медоедики»…

Обстановка вокруг стала достигать электризации. Принцип понимал, на спецотряд сейчас смотрели не много, не мало около полсотни камер мобильников, а значит, они постараются разойтись, сгладив углы. Но «Клыкачи» активно наступали – их мало того, что было больше, они цеплялись к каждому слову полицейских. Нимпэй от них не отставал, местами перегонял – его гонор проезжался по «предательской натуре» этих тауматургов.

– ...каково это? Слить свои принципы в унитаз? Разбить вдребезги всю нашу... конвенцию? – старшекур язвительно покрутил пальцем у виска. – И дать себе волну на полную катушку?

– Добром это не кончится, – произнёс он, медленно сжимая кулаки, в его голосе вдруг зазвучала сталь. – Ни для кого.

– Его следует остановить, – в ровном, лишённом интонаций голосе Кампо прозвучало не столько предложение, сколько неизбежный вывод: – До того, как он создаст... дополнительные сложности.

– Эй, а наш чемпион, случаем, не перебрал? – повернулся конскрипт, внезапно стал серьёзным.

– Выпил одну сакари, – Хидэёси коротко поднял один палец.

– Ну и вжарило же его по полной! – громко рассмеялась Маарит. – Хотя стоп, да кто я обманываю, этот дебил наверняка уже с утра бухтел как паровоз!

Она глянула на своего партнер, ткнула пальцем в воздух.

– Эй, горячий, не лезь спасать. Пусть хоть раз прочувствует, каково это – быть в говне по уши!

– Я знаю, как его отвлечь, – Хидэёси едва приподнял веки, с едва уловимой ухмылкой в уголке губ развернулся в сторону ватаги. – Тиё, со мной.

Девушка в маске, похоже на череп, кем бы она ни была, посеменила следом.

– Думаешь, не подлить ли нашему страдальцу ещё сакари? – прокричал громила, подмигнул ремиссанту.

– Ты же его прекрасно знаешь, – произнёс тот, слегка развел ладонями в сдержанном жесте. – Первая стопка – для храбрости. Вторая... для благоразумия.

– И в чём секрет присутствия Обыкновенности? / Её страшилась Светлая - дрожала как в агонии, / Сын и Наследник в ужасе грыз когти, / Как все Чудо-Творцы, что теряли Вечность в миг, – хоровые сэмплы подстегивали виолончельные глиссандо на распеваном речитативе. – Лишь Свободный не дрогнул, внемля / Шепотом тленным у ветхих капищ, / Отчего ж Рецидив вдруг…

С этими словами соло и его спутница протиснулись через толпу. Кампо едва заметно напрягла сжатые на шнурке пальцы.

– Как интересно. Надеюсь, Калеви-варе осознаёт всю... увлекательность своего замысла, – произнесла она, намеренно растягивая слова, словом, проверяя их на прочность.

– Да в Рансу хоть целый бочонок влей, только веселее станет, – выдохнул Гэнкю, в голосе странно смешались раздражение и что-то похожее на зависть. – Но если он снова начнёт городить чушь...

Кабо не был уверен, что лишняя стопка алкоголя успокоит этого лысого клоуна. Скорее, усугубит ситуацию, которая и так становилась острее. «Медоед»-кипари уже порывались броситься в драку. Молодые «Клыкачи» гоготали, подстегивали его. Старшие в кожанках вели беседу с троицей. Их офицер молча наблюдал за ними вместе с Ангэном, изредка перекидываясь тихим словом.

Ситуация обострялась. Нимпэй уже положил руку на плечо одного из троицы. Один из тех, кто был в кожанке вплотную наступал. Прочие «Клыкачи» уже в открытую разминали кулаки с кастетами.

– Вмять, дело пахнет жареным, – прорычал Бён, беспокойно огляделся, нахмурив брови. – Калеви-то с этой сакари пока копается, наш остряк уже наверняка влипнет по уши. Опять его вытаскивать...

– О, он не просто влипнет, захлебнётся в этом дерьме по самые уши, – вырвалось у Гэнкю, взгляд внезапно вспыхнул предвкушением и раздражением разом.

– Ой, да ну его! Этот дылда ещё меня малышкой величает, – Маарит запрокинула голову, хохоча, волосы эффектно взметнулись за плечо. – Да он сам, похоже, в том возрасте застрял, когда мамка шнурки завязывает!

– Э-это... может, стоит... вмешаться? — поджал губы Сёряку, нервно потеребил рукав ханери, опустил взгляд, явно сожалея о сказанном.

– А ведь Нико прав, – согласно бросил Гэнкю, провел рукой по лицу. – Ливи, сделаем уже что-нибудь?

– Да ладно тебе, богатырь! – хлопнула конскрипта по плечу Дайдо, словом, одёргивая ребёнка. – Пусть получит, авось хоть капля здравомыслия просочится в эту пустую башку!

– Пф-ф, просочится? – Ливи внезапно замер в боевой стойке, глаза сверкали. – Да он сейчас так разойдётся, что он кинется на «Медоедов» с голыми руками! Эй, Рансу!

– ШТА?! – взорвался Нимпэй, размашисто развернувшись всем корпусом. – Мы тут дела решаем, Ливи.

Компания осторожно подошла. Нават перевёл взгляд на Ангэна, который стоял, скрестив руки на груди. Почему он стоит и ничего не делает? Почему офицер этих охотников на взбесившихся соло стоит и наблюдает вместо того, чтобы пресечь это? Для Кабо эта картина воняла безответственностью. Юноша встал.

– Куда пулей-то рванул? На разборки? – потянулся Мону, словом, только что проснулся, но с уже горящим интерес.

– Пусть Ангэн наконец сделает то, за что ему платят, – сквозь зубы процедил Кабо, подняв подбородок. – Или мы теперь за его работу должны отдуваться?

– Ну тебе фортуны, а я тут посижу... – толстячок подвинулся на парклете, бросая довольный взгляд на происходящее, подпер пухлые щеки ладонями. – Глядишь, и шоу бесплатное подвалит!

– Типично. Совершенно типично для тебя, – выплюнул принцип, почти глотая горечь. – Можно было ожидать чего-то более... впечатляющего?

Быть честным с самим собой, Нават не понимал, как можно быть таким безалаберным навроде Мону. Ничуть не меньше ему было интересно, как такого как Нимпэй ещё не попёрли из ЛИССа. Если он все правильно расслышал, когда этот лысый тауматург вопил на весь Парк, этот случай был не первым в его биографии. Разве прошлые разы не доходили до ликтора Аннели Конин? До директора Мотитоми? До тесерария его Факультета? Этот Нимпэй был не просто клоуном, а одной сплошной проблемой, которую надо решить. Будет не плохо, если «Медоеды» заберут его в какой-нибудь изолятор...

– Ангэн!

– О, Нават! Не ожидал тебя здесь встретить, – специалист по ЧС энергично махнул рукой, широко улыбнувшись. – Что, решил проверить, как мы тут справляемся?

– Ты не первый, кто мне это говорит, – принцип презрительно сощурил глаза. – Ты действительно думаешь, что это выглядит как «справляетесь»? Да ты тут просто в тени отсиживаешься, пока другие работу делают. Как обычно.

Юноша понимал, что предъявить эту же претензию офицеру этих «Медоедов» он не может. Сам станет крайним, а задеть Варму Ангэна в «4.127» его постоянным отсутствием было весь благонадежным решением. Тот расслабленно стоял, скрестив руки на груди, с лёгкой уверенной улыбкой.

– Э-э, нет, это точно не мой профиль, – потряс головой старшекур, кивнул в сторону эскалирующегося конфликта. – Пока что у них только языки чешутся. До кулаков ещё как до луны. Хотя если что… я уже тут!

– О, а я категорически не согласен, – язвительно бросил третьекурсник, пальцы нервно постукивали по пряжке ремня. – Но что с тобой спорить... Ты ведь всегда знаешь лучше всех, не так ли?

– Если думать не научились, молодой человек, – голос офицера прошелся морозом по коже, – то хотя бы молчите. «Клыкачи» – шпана, да. Но этот студент – просто шавка. Лает громко, да зубы слиняли.

До уха Нимпэя, похоже, долетело сказанное. «Клыкачи» тоже глянули на офицера. Троица и молодняк напряглись.

– Слушай сюда, уеба... – внезапно прошипел старшекур, неестественно тихо, при этом каждый мускул на лице напрягся струной. – Ты осмелился это ляпнуть... – тауматург медленно облизнул губы, – ну так давай, повтори. Чтоб я расслышал.

Нимпэй угрожающе шагнул в сторону офицер, кипари преградил ему путь, глянул исподлобья.

– …Не знал? От этого нам никуда не деться, / В эфире Близнецы – их правда гложет нас. / Он – синтез терминального процесса, / А в жилах только пепел, только газ…

– Э-э.. Давай-ка без резких движений, парень! – рыкнул молодой «Медоед» октавой выше, чем явно планировал, сжал кулаки, что перчатки заскрипели.

– Знаешь, я такой великодушный сегодня, – сладким голосом протянул Нимпэй, медленно сжимая и разжимая кулаки. – Даю тебе целых три секунды, – внезапно голос стал низким и хриплым, – чтобы твоя жалкая задница исчезла с моего горизонта.

– …Вынуждают атом тела распадаться, / Кости в пыль, а разум в пустоту. / И пусть бигли нимбами помечены, / Их свет только ложь, только вечная тщета…

Вот это резкая смена образа… От этого Нават не просто опешил, юноша почувствовал себя осевшим осадком после алхимических процессов в лабораторных аудиториях Лейб-института.

– Давай, брат, покажи ему! – зашипели «Клыкачи». – Пусть этот щенок научится уважению!

– …Паства следит за ними неотрывно, / Но в глазах лишь страх да пустота. / В небе рыжие тучи чистейшего дня / Рвутся вниз, как ржавая мечта…

Кабо подумалось, холодные бас-линии вместе с эхо-эффектами, подгоняемые монотонным вокалом «Ясно Видящего» усиливали ощущение безысходности. Ангэн внезапно похлопал Навата по плечу, тот перевёл взгляд на него.

– Это он...

Кабо проследил за взглядом специалиста, он буквально выпал осадком эфира на дне мерной колбы. Из толпы, собравшейся вокруг, выходил человек в чёрной сорочке, чёрных «хамах» и чёрных сапогах с отворотами. И в этот принцип не спутал его с кем бы то ни было. Енотовидный противогаз, скрывавший лицо, был лишним подтверждением.

– …Мотают улицы Приморские кишки на свой рукав, / Град стонет, град воет, град молит о пощаде, / Здесь шаг – и снова в пучину, – / Где тени шепчут, «Будь как все, не надо…»…

– Всем срочно эвакуировать зону! – звонко скомандовал Ангэн. – Здесь преступник!..

Только Варма вскинул руку, указав на убийцу. Только «Медоеды» обернулись на его крик. Только компания Нимпэя проследила за воплем Ангэна. Только народ вокруг заметил вышедшего из их скопища Друденхауса. Только вскочил с места Мону. Только назад обернулась Дайдо. Никто не успел среагировать быстрее, чем убийца разорвал кольцо, сделанное большим и указательным пальцами левой руки. Над выставленных указательным и средним правой руки мерцала, переливаясь крошечными вспышками, крохотная белесая сфера.

– …Разговоры мутируют, гниют подобно мясу, / Слова – это трупы, смысл как дым. – Ритм Аатоса стал надрываться, вокал ушел в густой и давящий гул реактора. – Асфальт окровавлен нетленностью праха, / Мы все лишь цифры в списке чужих…

В воздухе запахло острым и едким металлом, как перед грозой.

Кабо и Ангэн бросились на убийцу. «Медоеды» растолкали шпану из «Клыкачей», бросились следом. Друденхаус сжал пальцы – белесая сфера на миг исчезла. Он повернул кулак ладонью вниз. Вернул в исходное положение.

– …Я по уши увяз в Игре двойной, / Где ставка – жизнь, а выигрыш – распад, – давящие синтезаторы пульсировали басам, – Стою и пою оду смертную тут / Тем, кто забыл, что свет лишь самообман…

Кабо встал на месте, принялся перебирать в голове формулы. Ливи кинулся к Маарит, мчавшейся к нему.

Убийца разжал мизинец и безымянный пальцы – «рупор», определил Кабо. Над большим пальцем, прижимавшим указательный и средний, вновь возникла сфера. Но была она уже не белесой, но ослепительно яркой. Белоснежной. Подобной сверхновой звезде. Кто его цель? В кого он целится? Разобрать было не возможно из-за поднявшейся паники.

– …Белой Скорби от Вида Ее… – продолжал петь артист на сцене.

Формула... Какую формулу против него применить? Все, что юноша помнил, смешалось в белиберду. «Была яркая вспышка», говорили очевидцы, многие из них ослепли на сутки.

– Прикройте гла...

Друденхаус «выстрелил» сферой, выкинув указательный и средний. Сфера треснула. Пронзила ультразвуком. Взорв...

Хидэёси, II

Фестиваль обратился настоящим разгоном демонстрантов Пелагийской Весной, по-другому Калеви и назвать это не мог. Воздух сгустился от паники, тяжёлой и липкой. «Ясно Видящий» резко оборвал песню как раз в тот миг, когда у фонтана вспыхнула вспышка. Ремиссант видел. Не мог не видеть. Толпа рванула прочь, голоса слились в нечленораздельный вой, «Убийство!». Ведущий, чей голос усиливала магия, пытался успокоить людей у сцены:

– НЕ ПОДДАВАЙТЕСЬ ПАНИКЕ! НЕ СОЗДАВАЙТЕ ДАВКУ!

Но это было бесполезно.

Тиё ловко управляла своей марионеткой, словом, яхта лавировала среди мечущихся тел. Хидэёси же с трудом пробивался сквозь толпу, сжимая в руках пару хансирами с печеньем и кремом только что взятых в соседнем ларьке. Еле протиснулся через галдящую толпу у цветочного садика перед фонтаном...

Особо любопытные пялились на место происшествия, не скрывая своего любопытства. Служба Безопасности в индиговых комбинезонах из кордура слеталась сюда мухами на разлагающийся труп. Вот только самого трупа, разумеется, и след простыл. Широкая резиновая дорожка была покрыта слоем копоти, в центре которой скромно лежала небольшая горстка пепла. Калеви медленно провел по толпе своим мятно-зеленым взглядом, оценивая обстановку.

Неподалеку Варма Ангэн, целый и невредимый, раздавал указания подтягивающимся «Сторожам»:

– Всем патрулям, срочный чекинг по дресс-коду! – звонко командовал он, жестом поднял руку. – Особое внимание модникам в нестандартном прикиде!

Специалист по Чрезвычайным Ситуациям оживлённо щёлкнул пальцами.

– Кто выделяется, тот наш потенциальный клиент!

– Ориентиры?

– Чёрная сорочка, сапоги, наш противогаз... – перечислил по пальцам Ангэн. – И все сумки на вскрытие! Этот «Друденхаус» не проскочит, обещаю!

Он проскочит. Ангэн недооценивает его сообразительность.

Соло скользнул взглядом по площадке с парклетами-террасами. Ливи Ансэй замер, уставившись в пустоту на месте пирамидки пепла. Его брови сдвинулись, пальцы методично выстукивали ритм по сжатому кулаку медленно, почти нарочито. Размышлял. Он всегда так делал, когда его грызла какая-нибудь загадка.

Рансу же, напротив, вальяжно переговаривался со шпаной из «Клыкачей». Те хихикали вполголоса, явно довольные собой.

Хидэёси и Тиё без лишних слов направились к ним.

– …Погоди, брат, за такое не пить – стыд хуже! – фыркнул один из «Клыкачей», в стоявший кожанке.

– О-о, договорились! – дико засмеялся Рансу, внезапно схватил «Клыкача» за плечи. – Только вот маленький нюанс... Где пересечемся?

– Мы же с «Бригадой» темки делаем – в «Ноу-телл» за все ответим!

Армин и Мону возвышались над тем самым Наватом Кабо, третьекурсником, который с первой же встречи резал Калеви глаза своим поведением. Выскочка. Даже Седекия, хоть и уроженка тех же мест, никогда не вела себя так нарочито. Теперь же Нават сидел, прижав к лицу мокрую тряпку. Видимо, вспышка выжгла ему глаза.

Нико сидел, нервно подрагивая коленом, пальцы ног переплелись в неестественном узле. Его взгляд метался по толпе, выискивая кого-то в суматохе.

Сойнту и Рэймо где-то пропадали.

– Эй, парень, – один из «Сторожей» выставил руку, подошёл к Калеви и Тиё, – шёл бы ты со своей подружкой отсюда. Это место преступления.

– Я не, мяу, подружка! Я – неко! – зашипел бирман, держатели ханумиэ скользнули назад, открыв кошку виду.

– Без разницы, – отмахнулся СБ. – Валите, я сказал.

Подоспевшая Кампо холодно подняла ладонь в успокаивающем жесте, едва заметно вздохнула.

– Всё под контролем, – сказала Сойнту, чётко выговаривая каждое слово. – Это Калеви Хидэёси. Просто ещё один представитель нашей... замечательной команды.

– Ремиссант... – тауматург вгляделся в соло. – Расследователь Кампо-варе, есть чёткий регламент, и до прибытия ликтора Конин здесь должны пребывать только свидетели. Вы в их числе.

– Это наш консультант, – подчеркнутой вежливостью выпускница указала на Калеви, словом, он был экспонатом.

Быстро она, однако, взяла моду так его называть.

И тоном таким, будто этот статус уже высечен в камне и не подлежит обсуждению. Хотя официального предложения от Илоны ещё даже не поступало.

– Вот когда расследователь Хэйян это подтвердит...

– Что тут, проблемы какие-то, да? – прищурились подошедшие «Клыкачи».

– Если сарюн «МЕДОЕДа» не соврал, – «Сторож» указал пальцем куда-то назад, – то единственная проблема помимо убийства нашей студентки, это вы. Не начни вы разборки со спецотрядом, этого выблядка сразу бы заметили.

– Что ты сказал, тауматург? Ты хочешь предъявить порядочным людям?! – вопросил «Клыкач» с перекошенным от злости лицом.

– Эй, парни, – Рансу встрял между эксцессом, хлопнул ладонями, – вы ж видите, у «Сторожей» уже жопа в огне. А если директор подвалит и увидит этот цирк... Так может, не надо им свинью подкладывать, а? А то ведь и вас в этот дерьмоклёст затянет, сами потом не отмоетесь!

– Фанесса!

Вот и главная «гостья» пожаловала.

– Что, здесь делает... Сойнту? – протиснувшаяся через зевак Илона Хэйян резко остановилась, с ледяным прищуром осмотрелась вокруг.

Её голос все равно, что скрипка, проведённая по льду, каждый слог нарочито замедлен, но за этой напускной чёткостью читалось другое. Она растеряна. Она в замешательстве. Даже куратор первого курса, всегда такая собранная, теперь едва сдерживала дрожь в пальцах. Вспышка застала врасплох и её. Это, пожалуй, беспокоило ее больше всего.

Кампо подняла подбородок.

– Факт присутствия «Друденхауса» был зафиксирован, – ответила ее однокурсница, слишком чётко выговаривая каждое слово. – Хотя сейчас вряд ли это представляет для тебя научный интерес.

Девушка растворилась в собственном лице. Взгляд замерзшей на месте Илоны скользнул вниз, к чёрному пятну копоти на асфальте, к той самой жалкой горстке пепла. Она непроизвольно сжала пальцы в кулаки. Исподлобья поглядела на Сойнту.

– Ко...кого? – голос куратора сорвался на хрип, словом, это слово обожгло ей язык.

– Маарит Дайдо, – произнесла Кампо холодной четкостью, едва заметно вздохнула.

Калеви медленно моргнул, перенес тяжёлый взгляд на Рансу. Судьба наконец-то совершила исторически справедливый поворот. Всё имеет свою цену – даже шёпот на ухо старому другу. И теперь этот счёт оплачен…

Илона сжала виски пальцами, веки нервно дрожали.

– Ох, ёбаный в рот... – вырвалось у нее сквозь стиснутые зубы, взгляд бешено метался по сторонам, почти ища виноватого…

– Ты... это... МНЕ?! – Рансу громко хлопнул себя по лбу, резким движением выхватил сакари из руки марионетки Тиё, одним глотком осушил чашку, после чего ехидно ухмыльнулся. – Как мило с твоей стороны, Кэл.

– Расследователь Хэйян, Кампо-варе заявляет, что этот человек, – «Сторож» резким жестом ткнул пальцем в сторону ремиссанта. – Калеви Хидэёси, ваш консультант по этому... делу.

Илона резко подняла голову – взгляд ее был стеклянным, выжидающим. На мгновение в глазах вспыхнуло раздражение... пока она не заметила Калеви.

Мгновенная перемена.

Как же предсказуемо. Она чуть выпрямила спину, пальцы судорожно исчезли в карманах брюк. Напряжение висело в воздухе почти осязаемо.

– Нет, – девушка отвела взгляд, голос лёгкой дрожью выдавал напряжение. – Он... не наш. И слава Фанессе, мне хватает нашего «профессионализма».

Пауза затянулась слишком многозначительно.

Калеви уже сложил пазл в голове. Всё, что нужно было знать, знал. Но терпение – его второе имя. Пусть Илона-кке тянет эту ниточку, пусть сама себя запутывает. Ожидание всегда окупается. И когда настанет момент, он потребует сторицей.

– Вы её слышали, Кампо-варе. Пусть стоит с остальными горожанами.

Сойнту застыла с немым вопросом во взгляде, уставившись на Хэйян. Та в ответ оценивающе скользнула взглядом по ней, холодным, расчётливым, словом, взвешивающим каждую мысль в её голове.

– Это... мы обсудим позже, – голос куратора дрогнул на последнем слове, словом, само признание необходимости разговора было ей неприятно.

Девушка резко набрала грудь воздуха.

– А сейчас... – ногти Илоны продолжали впиваться в ладонь. – Что. Произошло.

– Будем у вишни, – Хидэёси едва заметно кивнул на сферически стриженное дерево, похлопал друга по плечу. – Кстати, хансирами... тебе.

– О-о, спасибо, золотунчик! – Рансу с жадностью накинулся на рис с крабом, перехваченный полоской кимари, и тут же криво усмехнулся. – Все же ты чего такой щедрый сегодня?

– Утешительный приз... за поражение, – уголок губ соло заметно дрогнул. – Хотя с Сойнту спорить – это уже само по себе награда.

– Вмять... – чертыхнулся Нимпэй.

– Рансу, как обычно, удостоил себя участием в сомнительном мероприятии, – сухо констатировала Сойнту, поправила складки сумину. – На этот раз в компании господ из «МЕДОЕДа» и этих... «Клыкачей». Мы направились предотвратить очередной скандал, пока Калеви-варе решал вопрос с сакари.

– Неужели… – Илона внезапно остановилась, медленно обвела все место преступление взглядом, голос ее стал тише: – Никто. Не увидел. Ничего. Поздравляю – вы только что установили новый стандарт профессиональной слепоты.

– Варма-весса и Нават-тто своевременно идентифицировали угрозу, – сухо констатировала Сойнту, на миг смолкла. – Что, разумеется, потребовало от них... повышенной голосовой активности.

– Как. Он. Выглядел, – произнесла Хэйян, слишком чётко артикулируя каждый слог, словом, обращаясь к умственно отсталому.

– В идеальных условиях, возможно, я бы и разглядела подробнее, – отметила аристократка подчеркнутой точностью. – Но, как я сказала, кто-то счёл необходимым устроить цирк. Однако внешние параметры в целом соответствовали имеющемуся описанию.

– И правда, – пальцы куратора судорожно сжали полы жакета, – чего я спрашиваю? Если бы вы хоть что-то заметили, мы бы не стояли сейчас в этой идиотской ситуации...

Взгляд девушки скользнул к копоти.

– Как он это сделал? – ее голос сорвался на хрип, тут же стал ледяным. – Здесь хоть что-то осмысленное есть? Или только этот... хаос? Хоть одна деталь…

– Если тебе нужны поэтические подробности – ослепительный шар, – произнесла тауматург, слишком чётко артикулируя, – затем эффектный взрыв. И аромат... да, незабываемый – металлический, как гвозди в нос забили.

– Озон, – протянула Илона, медленно провела пальцем по поверхности со следами копоти, сжала кулак, – как после грозы…

– Как ни странно, мы уцелели, Нават-тто почти вовремя открыл рот, – Кампо коротко указала на парклеты. – Однако он сам оказался в зоне поражения. Вероятно, это позволило ему наблюдать сложение мудр до момента атаки.

– Он... – прошептала расследователь, внезапно замерши, – вообще в сознании?

– Когнитивные функции сохранены… если не считать, что сейчас он видит мир как пьяный крот, – холодно констатировала Сойнту. – У свидетелей по Таль было также. Как только он перестанет путать потолок с полом, попробуем с Рэймо и Нико выяснить что-то вменяемое.

Резкая трель разрезал напряжённую паузу – зазвонил мобильник Илоны.

– Вмять... – протянула она, медленно провела пальцем по виску, словом, стирая невидимую надпись. – Мотитоми.

– Я не сомневаюсь в твоей компетентности, – произнесла ее однокурсница, сжала пальцы Илоны с явно рассчитанным усилием, ровно настолько, чтобы передать уверенность, но не эмоции.

– Хэйян на связи, – ее голос был неестественно сладок, но ногти впивались в тончайший корпус телефона.

Калеви медленно отвел взгляд от старой подруги, перенес внимание на черное пятно копоти. Слишком уж четкий контур. Даже при беглом взгляде угадывались очертания раскинутых рук, запрокинутой головы...

Слишком человечное.

Калеви холодно анализировал ситуацию, его взгляд скользнул по осевшему на асфальте праху. Просто набор минералов – кальций, соль, ничего более.

Интересно, эти самозваные «расследователи» вообще отправляли останки на анализ? Вряд ли. Иначе бы знали – здесь всё иначе... Обычно после смерти эфир в крови теряет стабильность, переходит в высокоэнергетическую фазу.

Армин подошел, почесывая затылок и хмуря брови.

– Ну и дела... – прорычал он, сжал кулаки. – Дерзко же, да? На глазах у всех – и так её... Эй, Калеви, может, ты что сообразишь? А то у меня пока только кулаки чешутся...

– Дестабилизированный эфирный фон, – пальцы медленно проскользили по линии подбородка, – провоцирует ядерный распад на клеточном уровне.

Юноша слегка прищурился, выдержал паузу.

– Молекулярные матрицы коллапсируют. Образующиеся зоны вакуумного напряжения... – внезапно Хидэёси разжал пальцы в жесте, – разрывают материю изнутри. Наблюдается прямая трансмутация массы в энергию.

Ремиссант сложил пальцы «домиком» на уровне груди.

– Нестабильный эфирный фон выступает катализатором... до достижения критического порога насыщения. Затем – хлоп, – Калеви резко ударил ладонями. – И всё наше бренное уже в Колодце. Даже мысли.

– Ну, это ж вроде как некроз должен быть... – пробормотал Бён, неуверенно склонив голову, озадаченно хмурясь.

При нём от тела не остаётся и следа. Однако...

– Тут же что-то не так! – Армин ткнул пальцем в сторону. – Это ж… это... – замялся он, подыскивая слово, – тень, что ли?

– Материальный субстрат сохраняется... наряду с эфирным отпечатком, – ремиссант постучал пальцем по виску. – Световая аномалия, зафиксированная Сойнту… десять в четвертой? Десять в пятой? Главное – очень горячо и очень быстро. Давление? Достаточное, чтобы переписать квантовые состояния.

По Ютропии прокатился метроном сирен. Ритмичный, неумолимый. «Сторожа» дружно вскинули головы, будто марионетки на одних нитях. Илона механически кивнула директору Мотитоми на том конце провода, телефон исчез в кармане жакета.

Остров был на взводе.

Сейчас сюда хлынет каждый свободный «Сторож», а у Поющих мостов начнётся адская давка. Надо было брать машину...

Варма выступил вперёд, раскинул руки в жесте, полном фальшивого успокоения.

– Внимание, граждане! – четко скомандовал специалист, указал рукой в сторону выхода. – Зона инцидента закрыта. Прошу проследовать к пунктам досмотра! Документы наготове, улыбки на лицах – обещаю, это будет самая веселая проверка в вашей жизни!

Толпа зароптала, нехотя рассеиваясь масляными пятна по воде. Но самые упёртые всё ещё лезли с камерами, вытягивали шеи, чтобы запечатлеть хоть что-то. К ним уже шли – ребята из СБ, лица каменные, жесты резкие. Гнать взашей. Без церемоний.

– Морду-то ты свою как всегда железной сделал, а вот голос... – Армин почесал затылок, неловко ухмыльнулся. – Сразу всё ясно стало.

Так и должно было быть.

– Разбухание? – Калеви едва заметно фыркнул. – Нет. Только сверхгорячая каша в три раза плотнее ядра. Десять в восьмой? Выше… Вот корректный сценарий.

Илона обернулась к Ангэну, пальцы судорожно сжимали полы жакета.

– Варма, – сказала девушка ударившим хлыстом, – полный список свидетелей. Каждого. Потом пусть выметаются.

Специалист игриво поднял бровь, слегка склонил голову на бок.

– Хм-м… – Ангэн подпер подбородок пальцем. – Ты это серьёзно?

– Мотитоми и Аннели-санен уже в пути, –Хэйян остро зыркнула на Варму. – Так что сократим эту... шарашкину контору до нас и пары «Сторожей». Пока кто-то не начал выставлять себя шутом.

Пара бойцов СБ бросила на девушку тяжёлые свинцовые взгляды. Да, они терпеть не могли, когда их так называют. Предсказуемо.

Специалист по ЧС бодро щелкнул пальцами, широко ухмыльнулся.

– Ладно! – уже отступая, Ангэн поднял большой палец. – Тогда я быстренько оформлю этих «Клыкачей», чтобы у нас всё по полочкам лежало!

Армин грузно потер лицо ладонями.

– Ну все, приплыли… – неуверенно хохотнул он, почесал затылок, следом фыркнул. – Сейчас нам Мотитоми мозги так прочистит...

Бён взглянул на Илону.

– Особенно нашей цаце. Ох и зрелище будет!

Хидэёси в ответ на это едва приподнял брови.

– М-м, – его губы чуть дрогнули, словом, сдерживая нечто между усмешкой и вздохом. – Ей он точно... разнообразит день.

Юноши подавили смех, но только на секунду.

Не вышло.

Фонтаном рвануло наружу – Армин уже сложился пополам, давясь хриплым хохотом. Тиё лишь изогнула бровь, скользнула взглядом между хозяином и его другом сверху вниз, с немым вопросом.

– Бён! – лязгнула Илона захлопывающимся капканом.

– О-о, попал!.. – шумно выдохнул лиценцит, с силой прижал ладонь ко рту.

– Ты, трясущийся комок нервов, Нико и наш вечный лежебока, – девушка язвительно взглянула на Мону, – сейчас же тащите Навата к эскулапам. И чтобы я не видела вас раньше завтра.

Глухой смех прорвался сквозь пальцы, плечи старшекурсника тряслись.

– Ну что, братан, долг торжественно зовёт! – звонко рассмеялся Армин, ещё раз потряс руку Калеви. – Хоть и встретились в охеревшем таком... вечерочке! На неделе обязательно вматываемся – с кино, пивом и твоими умными комментариями!

– Соберёмся, – коротко подтвердил Хидэёси, ослабил рукопожатие, выдержал паузу, продолжив: – Твоя текущая занятость... требует корректировок? Могу предложить контракт. Достойный.

– А, ну это... лишние пару сотен точно не помешают! – хлопнул себя по бедру Бён, отступая. – Особенно когда твои контракты такие же крепкие, как твоя рука!

Соло скользнул оценивающим взглядом по площадке. Сойнту и Рэймо уткнулись в мобильные, методично фиксировали детали. Мону Нинна похлопывал по плечу ослепшего Кабо, в этом жесте была доля участливого формализма. Армин уже подхватил третьекурсника под руку, в то время как тот выкрикивал на редкость изобретательные ругательства. Бён на них ехидно искривился, переглянулся с Мону, мол, «вот бы записать этого болтуна в очередной «список идиотов»». Нико подавил смешок, поди он-то отлично знал, что у старших товарищей, возможно, такие планы. Варма тем временем обменивался контактами с главным «Клыкачом», а Рансу рядом застыл с выражением человека, внезапно осознавшего, что его только что подставили.

Заметив взгляд, Нимпэй лишь размашисто взмахнул рукой, словом, ничего и не происходит.

– Ой-ой, Кэл, ты ж знаешь, без меня в допросах как без рук! – игриво подпрыгнул на месте лысый тауматург, ткнул пальцем в сторону Вармы. – Ладно, потерпи пять минут... или умри от тоски. Твой выбор!

Хидэёси взметнул в ответ руку, жест, отточенный до автоматизма.

У цветника вспыхнуло движение. Несколько студенток в сумину с кроваво-угольным градиентом ринулись к площадке. Их руки взлетели в приветствии – маниакально-радостные взмахи, словом, они не замечали ни копоти, ни переполоха.

– Илона-хэён! Что за дела? Что тут было?

– Соберите всех, – резко сжала руки студенток Хэйян, взглянула на них снизу-вверх, ногти впивались в кожу, – и исчезните. Пока директор с ликтором не устроили тут цирк на костях.

– Ну мы... хотели немного погулять, – голос девочки дрожал, – это ж цветение, ну как можно уйти?!

– Понимаешь, Пэйви... – изрекла Илона лезвием, скользящим по шелку, – я могла бы махнуть рукой и отправить вас в Югэмориум.

Куратор сильнее сжала руку на плече своей студентки.

– Но к не счастью для вас мое благоразумие перевешивает жалость.

– Ну и ликтор Конин будет тут умные речи гнать, да? – с нотками отчаяния в голосе добавила вторая девочка.

Хэйян выпрямила спину, пальцы судорожно спустились с плеч к ладоням студенток.

– Выходные... будут, – молвила девушка неестественно ровно, словом, каждое слово давалось ей с усилием. – Я добьюсь разрешения… выезда всей группы. На Олимпию. Без исключений.

– Ура-а! – радостно взвизгнули девочки.

Первокурсницы затопали на месте, словом, перевозбуждённые птенцы. И Калеви закатил глаза с выражением, которое ясно говорило, «Фанесса, за что я лицезрю это?». В его годы на первом курсе подобного инфантилизма Хидэёси себе не позволял. У него всегда был план. Всегда.

Ещё на первом курсе он мог исчезнуть с Ютропии на недели, не ставя в известность ни Конин, ни куратора, ни тессерария. А если те всё же осмеливались задавать вопросы – один звонок от председателя Национального Собрания разгонял любые претензии как утренний туман.

Такова была привилегия его положения.

– Илона-хэён, вы просто космос!

– Нет, королева спасательных операций!

– Сама Фанесса! – выпалила одна из девочек, сияя глазами. – Когда вы рядом, даже ликтор Конин не страшна!

– Мы вам печеньки всю жизнь носить будем!

– Исчезайте, – шевельнула пальцами куратор, остро взглянула на одну из девушек, – пока эти две катастрофы не явились. Вира, ты отвечаешь за то, чтобы никто не сделал ничего идиотского.

Девчонки лихо отдали честь. И тут же смылись, словом, их ветром сдуло. Илона проводила их взглядом, в котором соло прочел, «Эх, сорванцы... Ладно, хоть живы-здоровы». Девушка вздохнула.

– Кенсу Виво-хэён, – произнёс ремиссант с подчёркнутым уважением, губы дрогнули в намёке на улыбку, – признала бы твой прогресс. Наверняка бормочет сейчас во сне, «Наконец-то поняла». Ты не разочаровала... что редкость.

Куратор развернулась, пальцы судорожно нащупали карманы брюк.

– Ну да, кое-кто умеет выбирать учителей... – протянула тауматург, медленно обвела Калеви взглядом. – Жаль, что ты к таким не относишься.

Хидэёси скривился в подобии улыбки.

– Это... – юноша сделал нарочитую паузу, – должно было быть упреком?

Соло прикрыл глаза, сухо кашлянул в кулак.

– Жаль, что твой язык не острее тупого скальпеля.

Тишина. Та самая, когда даже муха где-то застревает в полёте от неловкости. Илона медленно перевела взгляд с пустого места, где только что стояли беглянки, в сумерки неба, словом, взывая не то к Фанессе, не то к ее сестрице Морриган. Где-то недалеко кашлянули – то ли Варма, то ли Рансу, то ли Сойнту, то ли Рэймо, то ли еще кто. Звук эхом прокатился по парку идеальным саундтреком к общему желанию Хидэёси и Хэйяе провалиться сквозь землю.

– Чтоб тебя... – выпускница резко отвернулась, скрестила руки. – Кто-то же должен был предположить, что ты всё-таки появишься... Хотя я уже начинала скучать по твоему... отсутствию. Конечно, Югэмориум явно потерял без тебя половину своей ценности.

– Рансу разрешили выехать исключительно в Коринну, – Калеви равнодушно провёл рукой, даже не повел глаза на старую подругу. – Олимпия даже не обсуждалась. Впрочем, я и так успел встретить почти всех, кого хотел.

Но ремиссант всё-таки поймал её взгляд – случайно, против своей воли. Прямо как в плохой романтической комедии, только без оркестра и счастливого финала. И все же та секунда, когда Парк перестал существовать, была. Был только взгляд этой вечно-насмешливой мятной зелени в её глазах... Она знала, что он её читает. А он знал, что она знает. Игра без правил, где оба делают вид, что не понимают, насколько всё запутано.

Калеви слегка приподнял подбородок, веки как всегда полуприкрывали глаза, но уголки губ дрогнули почти неуловимо.

– Вечер стал немного... светлее, – произнёс он совершенно бесстрастно, лишь на мгновение позволил взгляду стать чуть менее отстранённым.

Илона подняла руку, словом, защищаясь, но уголок её рта дёрнулся.

– Ты... – нахмурилась она, голос внезапно стал тише, – ...да, и я тоже. Сука…

Куратор резко отвела глаза. Почти обожглась.

Калеви почувствовал это натяжение в воздухе. Шесть лет молчания висели между ними тяжёлой, невысказанной глыбой.

– Что бы ни несла эта трещотка Сойнту, – Илона резко перехватила взгляд, ногти впились в собственные локти, – но нам «помощь»... абсолютно не нужна.

– Мотитоми на подходе, – Хидэёси кивнул в сторону, пальцы автоматически поправили складки на «хама-пукки». – Советую выглядеть погружённой в работу, а не в разговоры с ремиссантом.

Соло на мгновение смягчил мятно-зеленые глаза.

– Повторяю не из вежливости, действительно рад был увидеть, юноша повернулся уходить, задержался, но лишь на миг в прочем. – Мы с Тиё идём на станцию. На всякий случай, если Рансу спросит.

– Д-да! Конечно! – выпалила Илона, тут же прикусила губу. – Взаимно... – добавила уже тише, резко развернулась, чтобы скрыть покрасневшие уши.

Калеви с Тиё резанули по прямой. Прорезиненная асфальтом тропа, стрелой бегущая от фонтана, под ногами слегка пружинила.

Паника вокруг выдыхалась, толпа уже растекалась обратно на Цветочную, обмениваясь приглушёнными репликами. Словом, стыдясь своей недавней истерии. Обычный полуприкрытый взгляд соло скользил по разно одетым горожанам. Пальцы слегка постукивали в глубоких карманных складках в «хамах».

– Разговоры идут о чём-то важном? – Хидэёси едва заметно приподнял бровь, взгляд оставался невозмутимым.

– Мяу-а, в основном... об убийстве... – хвост неко нетерпеливо взмахнул, глаза сверкнули хищным блеском. – Очень интересная, мяу, тема для разговора!

– Постарайся проявить снисхождение, – ремиссант склонил голову, его полуприкрытый взгляд скользнул в сторону. – Учитывая... произошедшее.

– Мяу… За столько лун можно было бы и привыкнуть, мяу… ко всему, – марионетка недовольно скрестила руки на груди, хвост бирмана раздражённо бил по маске сзади.

Веста-авеню расстилалась перед ними ухоженной аллеей, где строгие ряды магнолий рассекали пространство геометричной точностью. Между деревьев притаились коробки бутиков, стеклянные витрины кофеен, цветочных лавок, табачных киосков. Всё чётко, подобно чертежу.

А дальше пространство сужалось. Аллея перетекала в сад, где магнолии смешивались с гибискусами и акациями. И только одинокая вишня отмечала границу. Её ветви клонились к ступеням, ведущим к Поющим мостам и Бриджуотер-авеню. В центре расположилась площадка со скамьями, над которой царила старая сирень.

Станция «Парк Чудес» высилась массивной Р-образной аркой, её фасад был облицован полированным красным махагоном. Дорогим, брутально-гладким, словом, вырезанным из единого куска времени. Под ней был провал дороги, уходящей под магнитно-левитационные пути, затем выныривающей уже ровной лентой и распадающейся на перекрёсток – Веста-авеню и Бриджуотер-авеню, словом, двумя расходящимися реками.

В складках «хам» прозвучала короткая, похожая на щелчок, трель.

«Ma-Guy Taittokos v7» сложенный, за полупрозрачным поликарбонатом корпуса, переливался градиентом, ржаво-рыжим и сиреневым, с вкраплениями жидкого серебра.

Калеви уже понял – уведомление в «Hive». Смена отблеска на соты в интерфейсе подтвердила догадку.

| ДЕСМАЙСКИЙ ЛЫСЮК | — входящее 21:18 (20.03)

«Так-так-так, наш скороход сегодня особенно резв! (￢‿￢ ) Ангэну надо срочно вводить новую должность ╰(▔∀▔)╯«ловец сбежавших тауматургов» ε=ε=ε=ε=┌(;￣▽￣)┘»

| ВЫ | — входящее 21:18 (20.03)

«Тиё и я на подходе к станции (*_ _)人 Возьмём кофе ( ￣▽￣)[] [](≧▽≦ ) Постарайся не отставать (＃￣ω￣) »

Кофейня была в два этажа, увенчанная зелёным парком на крыше. «Рабочая станция». Её корпус был составлен из гладких бетонных блоков. Фасад – полностью стеклянный, лишь вход разрывал плоскость массивной черной аркой. На веранде была россыпь столиков, все заняты. Внутри властвовал белый геометрический ад. Стены, пол, потолок, всё в резких углах и линиях.

Барная стойка врезалась в пространство справа длинной столешницей, за ней была открытая кухня, перед ней – редкие свободные места. А по центру змеилась кальянная зона в шахматном порядке диванчиков и стоек. Словом, они были расставлены для какой-то странной игры.

Хидэёси задержал взгляд на эфирной проекции – названия мелькали, нарочито вычурные – «Бурый сахар на попкорновом молоке». «Солёная карамель». «Королевский блонд». «Любовный расклад». «Красный бархат».

Всё это отдавало дешёвым театром. В каждом напитке сливочный сыр, вкусовые шарики с соком.

Пальцы юноши уже потянулись к классическому разделу – крепкий и черный «Кипписа» практически энергетический для быстрого распития, гармоничный и простой «Весуро» для неторопливого пития, идеально сбалансированный «Латтеми» – мягкий, но насыщенный, для ценителей. Сегодня без экспериментов.

– Латтоки со льдом. Апельсиновый сироп, – произнес Калеви безупречной чёткостью, слегка прищуренные глаза явно выдавали недовольство необходимостью озвучивать эти подробности. – Объём – пятнадцать унций.

Пальцы в это время нервно постукивали по стойке бара.

– Мяу! Молочную метсуми, срочно! – коготки цокнули по седалищу, уши прижались в боевой готовности. – И пусть будет... мур-мяу... десять…

– Пять. Унций, – четко артикулировал Калеви, слегка склонил голову в сторону бирмана. – Дневная квота молока уже исчерпана. Соблюдай меру.

– Мяу, жадина! – фыркнула неко, демонстративно вывалила розовый язычок, хвост раздражённо дёрнулся.

Марионетка подчеркнуто холодно скрестила руки, ниточки среди фарфоровых стыков натянулись паучьими лапками.

– Восемьсот пятьдесят янгов. Наличными? Цифрой?

– Цифрой.

Соло механически протянул вдвое сложенный сотовый к терминалу, пальцы слегка постукивали по тонкому корпусу устройства. Взгляд, как обычно, был расфокусирован где-то в пространстве перед собой. Широкий экран меркнул зелёной вспышкой – оплачено. Бариста кинула торопливый поклон, даже не поднимая глаз – не более чем отработанный жест, без искры.

– Десять минут.

– Выйдем. Встретим Рансу, – коротко бросил Калеви Тиё, уже повернулся к двери.

Пальцы автоматически убрали мобильник в глубокие складки «хам».

Нимпэй не заставил себя ждать.

Он выкатился на авеню вальяжной походкой, будто демонстрируя, что спешить ниже его достоинства. Но как только Калеви и его спутница переступили порог «Рабочей станции», лысый тауматург рывком рванул через дорогу, внезапно вспомнив о срочности.

– Дамы и господа! Сенсационное заявление! Похоже, наш местный аристократ сегодня решил поиграть в демократию, – старшекурсник низко поклонился, чуть не падая. – Что случилось, золотце? Я-то думал, мистер Изысканный Вкус кофе только в «Триста двадцать втором» пьёт! В твоём «храме кофейной благодати» сегодня священник заболел?

– Ты наблюдаешь «Триста двадцать второй» на Ютропии? – Нимпэй коротко мотнул головой. – И это не ошибка восприятия. Потому что моей любимой кофейни здесь действительно нет.

– Эй, сценарист! В киношке-то всё куда круче было! – друг сморщил нос, словом, унюхал нечто тухлое. – Или это дешёвый ремейк, где на коленке всё писали?

– Этот фильм не представляет ни художественной, – произнёс Калеви с бесстрастным видом, слегка приподнял бровь, словом, подписывал официальный акт экспертизы, – ни технической ценности

– Э-э, простите-подвиньтесь! – фрилансер вытянулся во весь рост, изображая профессора. – Да ты понимаешь, что только что оскорбил целую эпоху?!

Рансу замахал руками заправским искусствоведом.

– Это же шедевр тысяча пятьсот девяностых, – он приложил руку ко лбу, словом, от возмущения вот-вот упадёт в обморок. – Так что можешь своё мнение... ну, знаешь куда засунуть?

– Позволь усомниться в твоей компетентности как кинокритика, – Хидэёси холодно приподнял бровь. – Можешь назвать хотя бы три работы из каталога унимул тысяча шестьсот десятых? Или твои познания столь же... избирательны?

– Ой, да ну тебя со своими унимулами! – Рансу скривился, словом, откусил лимон. – Это же чистой воды эфирно-цифровая дурь. Один раз попробуешь, и все, привет, овощное состояние!

– Сказал наш главный эксперт по психоактивным веществам, – ровно проговорил ремиссант, уголок рта дёрнулся. – Напомни, сколько долек «делюги» ты в дороге из Коринны «скептически» употребил?

– Вмять, да я после тех долек чуть кишки не вывернул! – тауматург драматично схватился за живот. – Весь пол в туалете – бух-бух-бух! Теперь буду как девочка, только «Сангвиник» кидать.

Нимпэй ленивым жестом вытащил из кармана плоский фланец – толщиной с фалангу, матовый пластик круглой сплюснутой емкости был еще девственно-целым. Щелчок крышки – и внутри обнажились дольки спрессованного эфира с кристаллами льда, подёрнутые странным химическим налётом.

Студент швырнул одну себе под губу, затем ткнул фланец в сторону ремиссанта. Жест на грани между предложением и вызовом, оценил Калеви.

– Что, мажор, побоишься? – причмокнул Рансу с хитрой ухмылкой. – Не бойся, это же «Сангвиник» – максимум, что грозит, это розовая моча!

– Примитивный аналог. Даже близко не дотягивает до летосского качества, –пальцы с лёгким отвращением сжали одну из долек. – Но тебя, кажется, и такое устраивает.

– О, великий ценитель, простите мое плебейское невежество! – Нимпэй скорчил мину, изображая придворного. – Как смел я предлагать вам что-то дешевле годового бюджета какой-нибудь Ягло!

– Для справки, пять тысяч, – Калеви бесстрастно положил дольку под губу, даже не удостоил фланец «Сангвиника» взглядом. – Но я понимаю, почему ты предпочитаешь более... демократичные варианты.

Калеви слегка прикрыл глаза, эфирные кристаллы впивались в десну игольчатым жаром, слюна медленно превращалась в едковатую субстанцию. Где-то в глубине рта проступил маслянистый привкус, тягучей смолой глушащий кислоту.

– Погоди-ка... Ты серьёзно отдал месячную ставку обычного алхимика за ДВЕ ЗАКУРКИ?! – тауматург сквозь смех закашлялся. – Ох, Фанесса, да я бы за эти деньги тебе личного дилера нанял!

– Двенадцать полноценных затяжек, – Калеви поднял палец с безупречной выдержкой. – Если, конечно, уметь обращаться с качественным продуктом.

Калеви поднял подбородок. Мало-помалу в месте, где лежала долька, губа начинала неметь. Нервные окончания покалывали.

– Хотя при твоём подходе, возможно, хватило бы и на два…

– Так-так, дайте-ка посчитаю... – лысюк скривился в гримасе мнимых вычислений, постукивал пальцем по виску. – Пять тысяч разделить на двенадцать... Ого! Всего-то четыреста шестнадцать янгов за одну тягу! Какая же я глупая крестьянка, не понимаю вашей аристократической экономики!

– Прекрати корчить рожу, – Хидэёси слегка приподнял бровь, обычно полуприкрытые глаза на миг стали чуть внимательнее. – Ты сегодня в общаге застрял или... неожиданно решишь присоединиться к нам с Тиё на Олимпии?

– Дядюшка Рансу, поехали с нами, мррр-мяу! – марионетка застучала фарфоровыми ладошками, словно, барабанную дробь отбивала, голубые глазки неко сверкнули азартом. – Да-да, мяу! Иначе мы без тебя всё печенье сожрём!..

– Хм-м... Дайте-ка подумать... – Рансу театрально почесал лысину. – Пойти с вами и завтра умирать на лекциях? Или спокойно поспать? Ой, какой сложный выбор!.. Ой, да ну вас нафиг!

Нимпэй размашисто махнул рукой.

– Я в прошлый раз два дня думал, – юноша вдруг резко выпрямился, – что моя фамилия «Нимпэй» – это диагноз!

– Сойнту тебя уже обыграла, факт, – в уголках глаз Калеви появились едва заметные морщинки от сдержанной улыбки. – Но кто сказал, что надо останавливаться? Я уж точно не буду.

– Ой, а кто это тут вдруг развеселился? – Рансу игриво ткнул друга в бок. – Мои дурацкие споры с Сойнту для тебя не сплошная тоска? Давай тогда отметим её «победу» как следует!

Хидэёси ощутил, как пульс разорвал привычный ритм, стал рваным сигналом на помехах.

Остатки эфира в крови вскипали, распухая под кожей игольчатыми пузырями. Сознание растекалось, становилось вязким, похожим пролитое кирсо, утаскивало за собой ощущение реальности.

Мелкая дрожь пробежала по загривку крошечными разрядами, словом, кто-то ввинчивал в позвонки ледяные шурупы. Тело утяжелилось ватной бесформенностью парадокса – чем невесомее ум, тем осязаемее становилась плоть.

– Она не единственная, – соло медленно вынул дольку из-под губы, скрывая лёгкую ухмылку. – Хотя остальные имена... пожалуй, лучше произносить уже с бокалом в руке.

– Ой-ой, а что это у нас за секретики?! – Нимпэй ехидно поднял указательный палец, тыча им в воздухе. – Ну-ка быстренько отчитывайся, что за «милые беседы» ты там вёл?

Лысый тауматург схватил ремиссанта за плечо.

– Твои фантазии ни к чему хорошему не приведут, – Калеви резко развернулся к арочном входу в кофейню. – Обсуждали исключительно рабочие моменты. Наши напитки ждут.

Хидэёси резко развернулся к мусорному баку, выкинул полурастворённую дольку. Она шлёпнулась на дно, ещё на четверть сохраняя форму, но уже расползаясь в липкую массу.

– Ах, ты опарыш! – взвизгнул Нимпэй, корча гримасу. – Ты что, не видишь? Там ещё один заход был! А то и больше!

– О, прости великодушно, – соло сухо отмахнулся, рука легла на стойку рядом со стаканчиками. – Хотя факт остаётся фактом, «Сангвиник» даже близко не стоит с «делюгой». Эти два наши, если не ошибаюсь?

– Да. Латтоки со льдом на апельсиновом сиропе и молочная метсуми.

– Благодарствую, сударыня.

Поклон Калеви был, скорее, формальным жестом, чем искренним порывом, но пальцы бережно приняли стаканчики, не допустив и намёка на фамильярность.

Тауматурги и неко снова вышли на перекрёсток. Веста-авеню и Бриджуотер-авеню сплетались здесь двумя потоками. Неко уже впилась в стаканчик размером с ладонь, розовый язычок ловил каждую каплю напитка.

Калеви же медленно пригубил латтоки. Пенка лёгким облаком осела на тонких губах. Холодная шёлковая текстура обволокла горло. Лёгкую кофейную горчинку приглушило молоко. Сладкий цитрус взрывался терпкими нотами. Карамельно-апельсиновый шлейф окутывал кофейную основу.

Идеальный баланс после эффекта «Сангвиника», от которого тошнота уже подступала.

– Ну что, генерал Ясен Хер, продолжаем молчаливый квест? – Рансу ехидно поднял брови до линии лысины. – Ну хоть сумину сняла? А? Нет? Может, хоть взгляд был «рабочий», но томный? Ой, да признайся уже!

– Хансиль в сорок минут, – Хидэёси оттянул рукав, взгляд скользнул по часам с профессиональной точностью. – И если мы сейчас же не выдвинемся, опоздаем из-за твоего... любопытства.

– Ой, ну конечно-конечно! – Нимпэй отбивал раздражённый ритм по полу. – Ты же у нас ходячий хронометр, золотце! Может, ещё и будильник встроенный имеется? Ха!

– Шагай, – Калеви шагнул вперёд, его обычно полуприкрытые глаза на миг стали чуть шире. – Сойнту предполагает, что эта формула убийцы, возможно, вообще не числится в Регистре.

– Ну ты глянь, а я-то думал, у нас тут банальный бытовуха, – лысый тауматург истерично захихикал.

– И Илона, видимо, разделяет эти опасения.

– Ой, да хватит уже делать загадочное лицо! – старшекурсник скривился, изобразил Калеви. – И?.. И что?! Давай, выкладывай, а то я сейчас реально взорвусь от нетерпения!

– Сойнту и Армин сошлись во мнении, – Калеви шагнул под Г-образный навес, в уголках глаз появились едва заметные морщинки. – Оба считают, что без моего вмешательства им... не обойтись.

Рансу бросил взгляд на увеличивающийся наклон пандуса.

– Ой, а моя принцип-то в курсе? – юноша ехидно поднял бровь, крутя в руках мобильник. – Или было принято решение, что мнение Илоны-кке можно в мусор выкинуть? Ха!

– Ты же знаешь её характер, – ремиссант хмыкнул, впервые за вечер позволив себе расслабленную интонацию. – Сойнту буквально попросила меня подключиться. Ну, или хотя бы... обдумать возможность.

– Так-так-так, наш стратег что-то задумал... – лысюк склонил голову набок, изображая крайнюю заинтересованность. – Опять будешь делать вид, что всё просчитал на десять шагов вперёд?

Вдали зарождался гул – низкий, нарастающий, словом, это было дыханием пробуждающегося зверя. Хансиль приближался, и с каждой секундой рёв его двигателей вгрызался в тишину перекрёстка и станции.

– Уважаемые пассажиры! – голос искина разрезал пространство, металлический, лишённый всякой теплоты. – Держитесь подальше от края платформы. На станцию «Парк Чудес. Ютропия» прибывает состав синей ветки.

Где-то на Поющем месту звучал сначала шёпот, а теперь относительно ближний рёв, будто стальной зверь вынырнул из тьмы.

– Ноль действий, – отрезал Калеви, сухо и окончательно, словом, гвоздем, вбитым в крышку гроба, мятно-зелёный взгляд скользнул по «Сторожам», замершим у турникетов. – Пока Илона не скажет «ты нужен», я здесь в другой роли…

– Ха! Да Илона скорее язык откусит, чем попросит! – Нимпэй закатил глаза, изображая слащавый голос: – «Ой, Калеви-кке, помоги мне, пожалуйста!»...

Детекторы металла и эфира поблёскивали холодными глазками сенсоров. «Сторожа» в индиговых комбинезонах ковырялись в документах – пальцы шаркали по паспортам, сканеры пищали на идентификационных картах.

– Рансу, ханери, – Хидэёси дёрнул плечами, словом, пытаясь согреться, – накинуть дашь? Пожалуйста.

Нимпэй ковырялся в карманах, шершавыми пальцами выворачивая ткань наизнанку – где, вмять, этот мобильник с цифровой ID? Его взгляд стрелял в сторону «Сторожей» короткими, острыми взмахами, словом, пробивал дыры в их индиговых комбинезонах.

– ...Ой, да как ты вообще… – юноша резко оборвал себя, принялся снимать ханери. – Мой бедный зайка, совсем замёрз! Держи, родненький. Но серьёзно, ты реально думаешь, что она вот так вот просто попросит? Ха!

– Без вариантов, – соло плавно продвинулся в очереди, его пальцы пролезли в глубокие рукава. – Илона... вынуждена будет обратиться. Я единственный, кто действительно может решить эту проблему.

Его губы плотно сжались после этих слов.

Тиё продолжала неторопливо лакать свой молочный метсуми, её розовый язычок ловил последние капли со дна стаканчика. Ее марионетка в белоснежной сумину сжимала кожаную сумочку от «Mascotte» – искусственные пальцы вдавливались в мягкую кожу, оставляя мимолётные вмятины.

Калеви медленно извлёк из складок своих «хамов» паспорт – чёрную книжечку с вытесненной золотом надписью – «Республика Атропос». Если наклонить под нужным углом – проступала карта страны, переливающаяся рельефно-точечным тактильным шрифтом, словно слепое послание.

Хидэёси закутался в ханери друга плотнее, словом, пытался спрятаться от всего этого шума и суеты.

Хэйян, II

Илона вжала лицо в ладони, прежде чем её взгляд, пустой и остекленевший, снова упёрся в копоть – ту самую, где чётко проступал силуэт убитой Дайдо.

Вот же вмять…

Это затраханный абзац. Этот момент. Этот провал. Хэйян мысленно выдирала его из памяти, но он впивался в сознание занозой. Мотитоми бубнил что-то про скорость, про то, что «Друденхаус» не будет ждать, но Илона... А эта тварь в чёрном. Словно тень, подслушавшая её слабость. Ударила именно, когда куратор позволила себе расслабиться. Даже сакари кирсо не успела толком хлебнуть, вот ведь позор.

И ведь планировала же с Куккой прокатиться на весигуре, посмотреть на фейерверки. Как мило. Как по-дурацки наивно.

Теперь вместо огней в небе – пепел. Вместо смеха – тишина.

– Так, слушай сюда! «Клыкачи» уже прошли, Рансу тоже, я их всех пропустил по-быстрому! – Варма игриво подмигнул Илоне, поправил рукав кордурового комбинезона.

– Ну что ж... – девушка демонстративно потерла виски, – Похоже, завтра нам предстоит грандиозная охота. На всех и вся. Как... увлекательно.

Она скривила губы в жалком подобии улыбки.

– Не парься, Илона, я всё улажу! – Ангэн весело подмигнул. – Сейчас быстренько организую экспертизу у лучших специалистов. Всё зафиксируем, всё проверим – ты даже не заметишь, как всё закончится! Поэтому вы втроем на отдых.

– Не-а, – принцип дёрнула плечом, имитируя зевок. – Давай ещё кучу народу подставим, раз уж один уже себя угробил. Мотитоми-то как раз скучает, ему бы новый праздник непослушания устроить.

– Да уж, характерчик у него – хоть в учебники записывай! – специалист по ЧС закатил глаза, тут же широко ухмыльнулся. – Этого мааса иногда так заносит, что хоть святых выноси! Но ничего, мы и не с такими работали, правда?

– Этот мааса требует невозможного, – Хэйян нервно провела пальцами по виску, почти сорвалась на хрип: – Четыре мёртвых тела, и мы должны по щелчку пальцев... что? Вырастить ответы как грибы после дождя? Мы тауматурги, а не бульварные иллюзионисты.

– Эй, ну кто у нас тут раскис? Не узнаю! – Ангэн ободряюще потряс пальцем. – Сойнту с Рэймо же ходячие детекторы лжи! А если что-то ускользнёт, наш Нико… ну да, будет ныть, но всё равно вцепится в зацепку как бульдог! Брось ты это.

– Я делаю, что могу... – куратор отвернулась к дымящимся останкам, безнадежно скользнула по ним взглядом, подняла глаза на Варму. – Так что ну хоть ты... скажи, что заметил хоть что-то полезное. Когда этот... был здесь.

Её пальцы бессильно разжались.

– Я его сразу засек! – юноша азартно хлопнул ладонью по кулаку. – Вышел из толпы так спокойно, словом, просто прогуливается. Никто даже бровью не повёл – ну а чего бы и обращать внимание, если не знать его особых примет?

– А мудры… – произнесла принцип с непередаваемым презрением.

– Только последнюю мудру разглядел! – специалист оживлённо продемонстрировал комбинацию пальцев. – Рупор вот такой, а эти три...

Ангэн задумчиво почесал подбородок,

– ...ни разу не встречал! Вмять, теперь мне реально интересно, что за техника, откуда, как работает...

– Катапульта?.. – Илона медленно провела пальцем по губам, резко опустила руку. – Может, всё-таки откроем методичку, прежде чем позориться с «гениальными» догадками?

– Или замучаем вопросами наших дорогих кенсу! – Варма широко улыбнулся.

Илона Хэйян заметила их ещё издалека – директора и ликтора, будто специально вышагивающих так синхронно, словно пара надменных павлинов.

Аннели Конин. Худощавая. Изящная, если выражаться деликатно, хотя Илона предпочла бы что-то вроде «высушенная ветром палка». Но нет, ликтор всё же была чуть выше её самой, что уже раздражало. Хотя в ЛИССе давно усвоили – чем меньше девочка, тем злее в ней сидит ёнкки. Так что рост тут был не главное.

А вот лицо... Овальное, с мягкими, едва обозначенными скулами – миловидное, срань. Большие, круглые, каре-зелёные глаза, слегка навыкате, будто в вечном удивлении. Нос – аккуратный, с едва заметной горбинкой, словно бы нарочно созданный, чтобы вызывать раздражение. Губы – пухлые, широкие, подбородок – мягкий, округлый... Всё в ней было какое-то неправильно приятное.

Но главное...

Главное – это её грудь. Фанесса, да это же просто... бидоны!

Илона почувствовала, как её собственный, скромный бюст предательски кажется ей теперь ещё меньше. Она скрипнула зубами, мысленно посылая Конин на Изнанку вместе с её «изящностью» и «миловидностью». Ну просто идеальная картинка…

Куратор наблюдала, как директор приближается широким шагом, почти театральным, словом, он шествует не по Парку Чудес, а по подиуму собственной значимости. Крылья носа нервно подрагивали, словно улавливая запах всеобщего трепета перед его персоной. А эти глаза — вываливающиеся, с расширенными зрачками, словом, он вечно пребывает в состоянии лёгкого шока от того, насколько мир несовершенен без его указаний. Пальто развевалось за ним мантией монарха, о, очень эффектно, ничего не скажешь.

И вот, как по команде, Ангэн – почти что верный пёс – поднимается с парклета, отдаёт салют, прижимая кулак к сердцу.

Какая трогательная сценка.

Илона еле сдерживала ехидную усмешку. Ну конечно, как же без этого!.. Стоило боссу показаться, как все тут же начинают изображать преданных вассалов. Хэйян лениво перевела взгляд на директора. Хоть бы споткнулся, для разнообразия, подумалось ей.

– Директор Мотитоми, специалист по ЧС Варма Ангэн готов доло…

– Хватит церемоний, – Исо-хэён резко махнул рукой, словом, отгоняя назойливую муху. – К сути, время дорого.

Директор замер, его взгляд – тяжёлый, почти свинцовый дождь – впился в коптящий силуэт на прорезиненном асфальте. Ноздри дрогнули, будто учуяв не столько гарь, сколько вонь провала. Стоящая рядом ликтор Конин, эта «изящная» тень, скрестила руки, специально подчеркивая свои сраные «бидоны». Её каре-зелёные глаза, обычно пустовато-круглые, теперь сузились, будто лезвия. Взгляд скользнул с обугленных останков Дайдо...

...и вот он уже впивается в Илону.

Сука.

Принцип почувствовала, как под этим взглядом её собственная поза – чуть слишком расслабленная, чуть слишком небрежная – внезапно кажется ошибкой. Но она лишь приподняла подбородок, встречая молчаливый укор Конин с вызовом. Ну да, она была не далеко. Ну да, не уследила. А теперь что, аплодисменты ей ждать? Но вслух, конечно, Илона не произнесла ни слова. Потому что признавать провал — это не по её.

– По телефону вы утверждали, Хэйян, – произнёс директор сквозь стиснутые зубы, его обычно спокойные глаза теперь горели ледяным гневом, – что контролируете ситуацию. Объясните, что это за... художественная композиция перед нами? Это похоже скорее на мясницкую лавку после праздничной распродажи!

– Я была на другом конце парка, – принцип резко дёрнула плечом. – Моя группа была здесь. Я появилась, когда уже можно было только констатировать смерть

– С вами всё понятно, – взгляд Мотитоми лезвием перешёл к специалисту по ЧС. – Ангэн?

Илона слушала, как Варма бубнит свой доклад, и каждый его слог раздражал её скрипом ножа по стеклу. Рансу. Конфликт. «МЕДОЕД» и «Клыкачи». Как же она обожала, когда идиот навроде Нимпэя устраивает цирк прямо перед главным представлением.

Пальцы куратора непроизвольно сжались в кулаки, когда Ангэн упомянул «Друденхауса». Его тень, выскользнувшую из толпы крысой из трюма. И эта мудра... А потом — Нават. Ослепший. Илона перевела взгляд на пепельный силуэт Дайдо, потом на директора, потом на Конин. Её глаза сверкали, но за привычной агрессией сквозило что-то другое. Ярость на саму себя.

Потому что она не успела. Не остановила.

Но признать это?

Ни за что.

– Мы уже отработали «Клыкачей» – все контакты зафиксированы! – старшекурсник щёлкнул пальцами. – Завтра устроим им тёплый приём и Ансэю заодно. Ни один свидетель не уйдёт от вопросов!

Мотитоми стоял, словом, высеченный из ночи, неподвижный, тяжелый, тишина перед ударом грома. Его глаза, узкие и острые, чистые сингомы, впивались в Варму с такой силой, что казалось, вот-вот прожгут дыру. Илона почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Вмять... Лучше бы она сейчас лежала там, рядом с Дайдо.

Мысль мелькнула неожиданно, почти предательски. Но что поделать, даже её привычная наглость сжималась под этим молчаливым, убийственным взглядом. Варма, обычно такой уверенный, слегка подался назад. Его салютующая рука дрогнула.

А Конин? Ликтор лишь приподняла бровь, будто наблюдала за тем, как кто-то неосторожно тыкает палкой в спящего льва. Тишина звенела. Хэйян сглотнула. Ну хоть бы кто-то заговорил... Или взорвался. Хоть что-то! Но Мотитоми продолжал молчать.

И это было страшнее любого крика.

– Думаю, наши студенты, директор, – вежливо, но с достоинством вставила Аннели-санен, – действительно сделали всё, что от них зависело в данной ситуации. Безусловно, они проявили ответственность и старание, и нам стоит это отметить.

– Возможно... – Исо-хэён чмокнул губами, медленно обвёл взглядом «тень», его губы едва заметно искривились. – Но пока они развлекались, на Ютропии появился ещё один труп. И десятки свидетелей с камерами. Завтра весь «Hive» и «Вьюпойнт» будут кричать об этом. У меня будет... очень интересный разговор с Национальным Собранием.

– Илона, есть ли прогресс в поиске формулы? – спросила Конин, пристально глядя на собеседницу.

Илона резко развернулась, бросила на однокурсников полновесный взгляд, тот самый, от которого даже лиценциты и магистраты невольно съёживались.

– Милая моя Сойнту, – принцип сделала шаг вперёд, глаза сверкали холодным гневом, – скажи мне, что ты не такая бесполезная, как все остальные. Пожалуйста.

Последнее прозвучало почти как угроза.

Кампо медленно провела по собравшимся взглядом, холодными оценивающим, словом, скальпелем рассекла напряжённую тишину. Её взгляд скользнул по перекошенному от напряжения лицу Вармы, задержался на непроницаемой маске Мотитоми, на секунду зацепился за язвительную усмешку Илоны...

А потом встретилась глазами с Гэнкю. Тот стоял чуть в стороне, его обычно безмятежное лицо сейчас было слегка напряжённым, словом, он уже видел то, что остальные ещё только пытались осознать. Однокурсница едва заметно приподняла бровь. Рэймо ответил лёгким кивком.

Она разомкнула губы, чтобы сказать…

– О, потрясающие успехи! – директор взметнул руки в театральном жесте. – Вы копаете как слепые кроты. Результатов – ноль. Понимания – ноль. Профессионализма – ноль! Вы всё ещё топчетесь на месте, пока убийца издевается над нами! Это позор!

Исо Мотитоми сдавленно сжал переносицу, пальцы белели от напряжения.

– О, и у нас ещё один статистический показатель! – мужчина медленно поднял голову. – Маарит Дайдо... Какой курс?

– Третий, – коротко, но весомо уточнила Аннели-санен, – она студентка Навата. Однокурсница Седекии Таль – той самой, что погибла в День Первого рассвета.

– Две смерти. Одна нить, – Мотитоми резко выпрямился, его пальцы впились в волосы. – Хэйян, слушайте внимательно, теперь работаете по-новому. К послезавтрашнему утру формулы из Регистра – полный анализ. Все свидетели по Дайдо – на допрос. И всех, кто видел ее последние полгода. Родители, друзья, трахарь, если был – всё копаем! Никаких «но» и «может быть». Только факты.

– Исо-хэён, извините за беспокойство... – пальцы Сойнту сложились в строгую фигуру перед собой. – Могу я озвучить несколько... тревожащих меня моментов?

– Каких... именно... моментов?

Каждое слово мааса рухнуло камнем. Директор выпрямился, в этот момент даже Сойнту Кампо невольно отступила на шаг.

– Мы с Рэймо и Нико, разумеется, продолжим анализ зарегистрированных формул... – однокурсница слегка склонила голову, её голос звучал бесстрастно, но в уголке рта дрогнул намёк на сарказм.

– Вы... не понимаете? – Исо-хэён медленно приблизился к девушке, каждый слог звучал ударом. – Это не «одна из» ваших обязанностей. Это единственное, что должно занимать ваши мысли сейчас, Кампо. Драть вас раком!

– Послезавтрашний рабочий цикл будет включать полный разбор оставшегося материала, – пальцы Сойнту методично перебрали стягивающие нукипу веревочки. – Все формулы пройдут стандартный протокол анализа.

– Сделайте одолжение, постарайтесь, – Мотитоми закончил поправлять одежду и поднял взгляд. – Ибо моё терпение не безгранично, а ваши оправдания меня больше не интересуют.

– Однако... – девушка едва заметно приподняла бровь, её взгляд скользнул к Илоне.

Принцип сжала челюсть до хруста, наблюдая, как Кампо открывает рот. Ах она сучка... В голове вспыхнуло яростное, «Заткнись. Заткнись сейчас же. Твой не траханный никем рот не должен выдавать ни звука».

Мысль о незарегистрированной формуле висела в воздухе колючим облаком. Но стоит ляпнуть, и Мотитоми взбесится. В воображении уже мерещилось его багровое лицо, слюнявые вопли, «Как так упустили?!».

Но...

Если подать это под соусом «нам нужен внешний эксперт»... Губы Илоны искривились в едкой усмешке. Да, мааса может ещё сглотнуть эту пилюлю. Но только до того момента...

...Пока не узнает имя.

Пальцы непроизвольно впились в собственные бёдра. Тогда он не заорет. Он взорвётся. Буквально. Кампо всё ещё колебалась, и Илона поймала её взгляд, впихнув в один молниеносный взгляд всю свою ненависть.

Смолчи – или Хэйян сама заткнет тебя.

– Однако? – директор едва заметно приподнял бровь, его голос прозвучал мягко, но в глазах читался стальной вызов. – Кампо, вы что-то хотели добавить? Или это просто... риторическая пауза?

Рот не открывай. Не смей. Не-с-мей.

В висках застучал яростный пульс. Куратор видела, как Сойнту напряглась, собираясь изречь очередную «гениальность». В голове тут же вспыхнуло, «Твоя мамаша сосала на заправке за сигареты, а ты сейчас заткнёшься, или я сама перекрою тебе кислород». Глаза сузились до щелочек, пальцы непроизвольно сжались в когтистую гримасу.

Мысль о том, что эта мразь всё-таки ляпнет что-то, заставила Илону внутренне содрогнуться.

– Мы с Сойнту перелопатили сотни формул, – Рэймо твёрдо поставил ногу перед собой, голос звучал стальным клинком, кулаки сжаты. – И вот наш вердикт, эта формула «Друденхауса» – вне реестра. Вне всяких норм безопасности. И она уже убивает.

Принцип выпускного курса мысленно перечеркнула имя Рэймо Гэнкю в своем внутреннем списке живущих. О преддипломной сессии он может забыть. Он её не закроет. Никогда. Мысль о его будущих мучениях согревала душу, куда лучше любого кирсо.

– Не... зарегистрирована, – произнёс Мотитоми приговором, его палец непроизвольно дёргался у виска. – Не... занесена в реестр?

Веко директор дергалось, голос звучал неестественно ровно.

– Подобное... не противоречит всем основам нашего контроля?

– По Вонифатийской конвенции, – Конин криво усмехнулась, – соло ковыряться в формулах нельзя, но проработка уже внесённых в Регистр – не возбраняется. Впрочем, это не отменяет обязательной фиксации освоенных формул в том же Регистре.

– Ты тратишь мое время, Аннели, – мааса едва заметно сжал пальцы, выдавливая из себя терпение. – Регистр – закон? Или…

Ликтор замерла, создав вибрирующую тишину, ту самую, что тяжелее любых слов. Её взгляд методично препарировал каждого. Варму, всё ещё застывшего в дурацком салюте. Мотитоми, чьи пальцы уже начинали дёргаться в предвкушении расправы. Сойнту, которая, казалось, перестала дышать. Илону, на которой взгляд задержался чуть дольше.

Пауза затягивалась, становясь удушающей. Илона почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– За двадцать лет работы с ЛИССом, – голос ликтора дрогнул на мгновение, но тут же закалился, – мне ни разу не приходилось разбирать такой... беспрецедентный случай.

– То есть вы... не знаете, Аннели? – Мотитоми усмехнулся, медленно наклонился вперед, пальцы сложились в замок. – Как интересно.

– Нет, директор, – тихо, но чётко ответила Конин, опустила глаза, сцепила руки за спиной в жёстком замке. – Это вопрос к кенсу. Но нам бы... не ошибиться

– Тогда, Кампо, – пальцы директора слегка впились в плечо девушки, взгляд стал чуть холоднее. – Ваша задача – допросить кенсу. Если такие инциденты действительно были, я ожидаю полного отчёта. Не подведите.

– Этим займётся Мону, – бросила Хэйян, избегая прямого взгляда руководителя. – Ему хватит мозгов не наделать глупостей. Кому-то ведь надо делать грязную работу.

Мотитоми медленно поднял бровь, пальцы издали тихий щелчок.

– Гэнкю, – мужчина слегка наклонил голову, – неужели архивные записи Регистра представляют для вас такую сложность? Разве ваш... – он намеренно сделал паузу, щелкнул пальцами, – ах да, Сёряку, не в состоянии оказать вам элементарную помощь?

Всё внутри Илоны сжалось в один тугой, яростный узел. Этот хмырь Исо Мотитоми сейчас похерит всё, что расследователи тут пытались спасти. Девушка заметила, как лицо директора, обычно такое бесстрастное, играет едва уловимыми эмоциями. Пальцы впились в бёдра так, что даже через ткань проступили багровые полумесяцы. Хэйян вдохнула резко, почти шипяще, приготовилась вбросить что-нибудь отравленное.

– Вдвоём вы...

– Исо-хэён, – улыбка принципа едва не дотягивала до глаз, – не сочтите за труд заметить, что Рэймо и Нико уже в процессе налаженной работы с Сойнту. Может, не стоит её... то есть, это же глупо, заставлять её играть в дознавателя?

– Так точно, директор. Система отработана, – сказал Рэймо металлически, пальцы непроизвольно сжались. – Каждый знает свою роль. Никаких сбоев мы не допустим.

– Вы меня прямо осадили, – директор Мотитоми рассек воздух резким жестом, словом, отрубил возражения. – Прекрасно. Продолжайте корпеть над формулами. Нинна возьмёт опрос кенсу. А вы, Хэйян...

Взгляд Исо-хэёна задержался на ней чуть дольше необходимого. Куратор резко выпрямилась:

– Я! С Вармой и... – она на миг запнулась, – …Армином будем опрашивать. Само собой. Потому что, очевидно, больше некому.

– Отсчёт начался, Хэйян, – пальцем мааса обозначил невидимую черту. — Послезавтра крайний срок. Морриган милостива, но я – нет.

– Директор! – Варма широко улыбнулся, глаза блестели азартом.

Илона Хэйян сжала зубы так, что аж заскрипело. Срань Божественная, Варма... Ну почему вам всем неймётся?! Принцип видела, как специалист ёрзает, как его глаза бегают от расследователей к Мотитоми и обратно, словом, жалкий пёс, который не понимает, за что уже получил пинка, но готовится к новому.

Но нет, этот кретин явно собирался что-то ляпнуть. Что-то очень важное. Что-то невыносимо глупое.

– Да? – Мотитоми едва заметно приподнял бровь. – Специалист Ангэн.

В этих словах не было вопроса, лишь констатация факта, за которой скрывалось мгновенное сканирование всех достоинств и недостатков говорившего.

– Может, отпустим моих Илону, Рэймо и Сойнту сегодня? Мы с оперативниками тут всё прикроем! – специалист шагнул ближе, ухмыльнулся, крутанул в пальцах значок Службы Безопасности. – Место убийства будет под таким контролем, что даже унсилы побоятся появиться!

– Пусть... идут, – Исо-хэён провёл пальцем по виску, словом, стер невидимую ошибку. – Но вы, Ангэн, отвечаете за каждый сантиметр. Ведь вам же так хочется проявить себя?

Глаза директора сузились.

– Остров экранирован, – палец Мотитоми превратился в указующую длань. – Аппорт нулевой. Если провалитесь, пеняйте на себя.

– На Поющих мостах уже наши ребята работают! – Ангэн энергично щелкнул пальцами. – Каждого пропускают через сито. Документы проверяют так, что даже невидимки краснеть начинают!

– Что же... – Мотитоми плавно скрестил руки за спиной, его поворот был точнее удара сингомы. – Работайте, Ангэн.

Аквамариновые глаза скользнули по остальным расследователям.

– Остальные – свободны. Не задерживайтесь.

Директор произнёс это не то, чтобы довольным тоном. Скорее так, будто вынужден был проглотить кусок тухлой рыбы. Его голос прокатился по Парку тяжелым катком, оставил после себя примятую тишину. Илона вдохнула, но вслух она не сказала ничего. Потому что иногда даже ей не находилось слов.

– Аннели, Информбюро должно подготовить мое обращение для СМИ, – пальцы сложились в замок перед собой. – На случай... их праздного любопытства к убийству. К полудню. Не минутой позже.

Илона стояла с руками на бёдрах, пальцы впились в бархат так, что вот-вот грозились порвать его. Она была готова поздравить всех. Они ещё были живы. Принцип шумно выдохнула, прикрыла глаза на миг, ровно настолько, чтобы не увидеть идиотскую ухмылку Вармы. Уродец был еще и доволен…

А почему бы и нет? «Сторожа», те самые, топтавшиеся в сторонке декоративными болванчиками, теперь выжидающе смотрели на него, ожидали команд. Губы Хэйян задрожали не то от ярости, не то от отвращения. Этот разговор прошёл куда удачнее, чем тот трижды клятый телефонный звонок. Но она знала. Это Пиррова победа.

Илона открыла глаза. Мятная зелень взгляда вонзилась в Ангэна. Сперва жёстко. Но потом до неё снизошло. Эта двадцати-с-чем-то-летка только что выиграл для них всех фору. Время. Передышку. Мыслей у неё было завались. Нават вне игры. Пока что. Но когда оклемается, начнёт свою тираду.

И вот тут Илона почти усмехнулась.

Он видел мудры. Это поможет Сойнту. И Рэймо. И Нико. Всей их шайке-лейке, которые слишком медленные, чтобы сообразить что-то сами.

Куратор отвела взгляд, уже без прежней ярости.

В голове вспыхнул образ. Вмять! Вмять! Как она могла забыть! Сойнту, эта дрянь в очередной раз умудрилась просочиться назойливым комаром.

– Он. Наш. Консультант? – губы Хэйян скривились в ядовитой усмешке, пальцы нервно поиграли с прядей волос.

Кипяток ярости поднимался по горлу, обжигал изнутри.

Калеви Хидэёси... Хренов Калеви Хидэёси! Его лицо, это самодовольное, наглое, предательское лицо, плыло перед глазами, почти нарочно, чтобы добить принципа в этот и без того паршивый день. Почему он сегодня был здесь? Почему не сгинул где-нибудь в Югэмориуме? Почему не увязал верного пса Рансу куда подальше?!

Губы дрожали в оскале, пальцы сжимались так, что ногти впивались в ладони. Конечно же, ему обязательно было маячить здесь. Сегодня. Когда всё валится из рук. Когда каждый проклятый шаг все равно, что по битому стеклу. Хэйян вдохнула резко, носом, словом, вдыхала не воздух, а яд.

Предатель. Урод. Тварь...

Но самое мерзкое? Он знал. Знал, что Илона Хэйян не сможет ничего сказать. Не сможет сорваться. Не сможет врезать ему прямо в эту его вечно непроницаемую рожу.

– Разумеется, я выбирала наиболее рациональный путь, – уголок губ Кампо дёрнулся. – Его бесценная помощь могла бы только увеличить энтропию расследования.

– Он нам НЕ нужен! – куратор вскинула руку, едва не задела пальцами рот аристократки. – Не-ет! Никакого его! И не смей снова предлагать этого... этого...

– Стоп, стоп, давайте по порядку! – Варма бодро улыбнулся, взгляд прыгал от одного расследователя к другому. – Кто-нибудь объяснит новичку правила?

– Рэйки, Мандзю, Таль... теперь Дайдо... – голос Гэнкю сорвался. – И если формулы нет в списках, то кенсу просто потешатся над нами. Нужен кто-то, кто разбирается в тауматургии лучше, чем все мы вместе взятые. Нам нужен эксперт. Настоящий.

– А-а! Вы про Хидэёси?! – специалист оживился, словом, его током ударило, широко ухмыльнулся. – Ну конечно же!

Он хлопнул себя по лбу.

– Это же гениально! Почему я сам не додумался?

– Гениальность? Где?! – Хэйян отвернулась, спрятала дрожащие пальцы в складках жакета. – Если... если даже профи не знают... то почему вы думаете, что он... что Калеви...

Дальнейшие слова комом застряли в горле.

– О, позволь внести ясность, Илона-кке... – губы Сойнту чуть дрогнули в подобии улыбки.

Принцип приподняла бровь, губы искривились в едком полуоскале. Её взгляд скользнул по однокурснице с преувеличенным интересом, словом, рассматривал редкий, но отвратительный экспонат. Прям с суффиксом -кке? Ох, надо же... Кампо сегодня на редкость... словоохотлива.

– ...когда тебе внезапно требуется формула, – губы Сойнту дрогнули, – ты, как любой разумный тауматург, либо копаешься в памяти, либо... о чудо! Открываешь гримуар.

Кампо с напускной важностью извлекла из широкого рукава сумину свой драгоценный адверсарий. О, конечно. Как же без этого. Настоящий тауматург прошлых веков таскал бы с собой кирпич пергаментов, испещрённых чернилами до дыр. Но нет, теперь всё это уместилось в аляповатый кожаный футляр с парой экранчиков. Прогресс.

Один дисплей тупо светился идентификатором формулы, будто без этого никто не догадался бы, что внутри что-то умное. Второй выводил каты мудр, аккуратные и бездушные, как сама Кампо. А внизу был ряд клавиш, будто позаимствованных у раритетной печатной машинки.

Компактно. Удобно. До тошноты практично.

Илона чувствовала, как в горле поднимается горький ком. Вот оно – идеальное оружие для поколения сетевых восьмидесятых в человеческой оболочке. Ни тебе чернильных пятен на пальцах, ни риска ошибиться в жесте, ни этого трепета перед живой тауматургией...

– О-о, какая неожиданность! – фальшиво ахнула Хэйян, широко развела руками. – Это же БАЗОВЫЙ алгоритм, дорогуша! Который используешь даже ты, как ни притворяйся!

– Вот где мы ошиблись. Интересно, – губы чуть искривились, – какой именно материал ты преподаёшь своей группе на лекциях? Или Теоретические Основы Тауматургии больше не входят в программу?

– О, моя ненаглядная педантка! – руки принципа взлетели в драматичном жесте, ладони прижались к щекам. – Готовься… Вмять, да, входят. Шокирующе, правда?

– Позволь тогда уточнить основной постулат, – Сойнту слегка склонила голову на бок практически перед нерадивой студенткой, губы дрогнули от попытки сдержать усмешку.

– О Фанесса! – куратор закатила глаза, размашисто взмахнула руками. – Эфир – это живой организм. Глубокая мысль, не так ли? Прямо как у первокурсника на первой лекции!

– Живой, но не вредоносный. Контролировать его – всё равно, что пытаться приручить ветер, –пальцы Снойту сложились в замок. – Он требует когнитивного освоения его природы. Как указано в «Основах тауматургической бионики», глава седьмая.

– Пока вы тут умничаете, – Варма хлопнул ладонями, уже отходя к «Сторожам» из СБ, – эй, кто-нибудь, сгоняйте за теми красными нео-эфирными ограждениями! Быстренько!

– О, прости, Сойнту, мой туповатый мозг не осилил твою гениальную мысль! –вскинула подбородок Хэйян. – Может, повторишь? Медленнее? И со словарём?

– О, ты всё понимаешь, – Кампо поправила складки сумину, делая первый шаг к выходу из Парка. – Просто упорствуешь в своём... своеобразном видении. Семинарские записи с Калеви-варе, кстати, доступны в архиве. Для особо... забывчивых.

Принцип не нашёлся в ответе… Как мило. Зато она помнила всё. Илона стиснула зубы, когда в памяти всплыли эти стервозные воспоминания. Равный – равному. Какая пошлая формулировка. И какой лицемерный бред. Ливи Ансэй вечно клеился к Хидэёси, будто без помощи соло не мог и шагу ступить. Армин Бён и делал, что подлизывался, чтобы получить доступ к его советам. Рансу Нимпэй? Ха! Его последние сессии и коллоквиумы явно пованивали вмешательством Калеви. Даже Сойнту, со всей её высокомерной рассудительностью, в девятнадцать ползала к нему за советами. И...

Илона.

О, да. Особенно когда Точка Ленарович – этот ходячий кошмар – начал вести Методы тауматургической защиты. Именно он. Тот, кто своими криками, своими унижениями, своей беспощадностью загнал принципа прямиком в лапы Калеви. К ее лучшей дружбе. Губы Хэйян искривились в язвительной гримасе.

Какая ирония.

Теперь, когда Илона ненавидела этого соло больше всего на свете, она до сих пор была вынуждена вспоминать, сколько всего должна ему.

Илона шагала по Цветочному проспекту, сжав челюсти до боли, словом, пыталась раздавить собственные мысли. Молчание однокурсников, ушедших рядом, звенело в ушах, но её мозг бушевал. Как бы девушка ни изворачивалась, ни отрицала... Это слово – принцип, её статус, – выворачивало её наизнанку. Ирония. Горячая, и едкая, как желудочный сок. Сойнту была права. Шлюшье её логичное, безупречное, мерзкое право.

Если Мона оббегает всех кенсу, и ни один не признается, что сталкивался с незарегистрированной формулой... Придётся идти к нему. К Хидэёси.

Принцип курса 1679 года – она – будет вынуждена сама к нему обратиться. Позвонить? Написать? Встретиться?

Губы дёрнулись в спазме отвращения. Мысль об этом не пугала, нет. Она парализовала тяжёлым, липким комом прокрастинации, застревающим в горле. Потому что это не просто вопрос. Это признание. Признание того, что она... нуждается в нём.

Илона зажмурилась. Нет. Нет, нет, нет.

Но правда уже висела в воздухе, неотвязная, как запах гари после пожара. Он знает. Знает, что она придёт. И это... Это было хуже всего.

«Я ухожу. Решение принято. Они перешли все границы, Илона. И я не намерен этого терпеть»

«Ты... ты серьёзно? Ливи тебе не друг? Армин? Рэймо? Или Рансу? О, Фанесса, даже я – все мы для тебя пустое место? Или ты просто... Калеви-кке, ты не можешь... не можешь так...»

«Не «могу». Уже сделал. Статус соло не прихоть. Теперь мои решения – только мои»

«Так вот кто ты... П-предатель!..»

«Преданный... не способен предать. Это аксиома. До свидания»

«Лучше скажу иначе, исчезни. И не смей... не смей больше появляться. Пожалуйста...»

– Ну что, с какого часа завтра начнём громить нашу проблему? – слабая усмехнулся Рэймо, поглядывая в асфальт. – Чем раньше, тем лучше. Это нельзя откладывать.

Куратор резко оторвалась от своих мыслей, подняла взгляд и обнаружила, что они уже стоят перед общежитиями «Садов». Вмять, как быстро...

Внимание девушки тут же зацепилось за здание АРТСИНа, чванливое шестиэтажное строение с мансардами, куда каждый первокурсник мечтал попасть. Хэйян скривила губы, окидывая взглядом всю эту показуху. Треугольный фронтон все равно, что корона на голове у выскочки. Пилястры с акантовыми листьями и сама изысканность, и само благородство! Карнизы с кронштейнами, лепные маски над окнами, чтобы каждый студент помнил, что он всего лишь декорация в этом величественном ансамбле. Даже кованые решётки балконов с их асимметричными растительными мотивами казались ей насмешкой. Смотрите, какие мы творческие! Какие непредсказуемые!.. В рамках строгой симметрии, разумеется.

А этот синий цвет штукатурки... Как будто выкрасили в цвет надежды, чтобы прикрыть всю гниль внутри. И позолота. Мелкая. Кричащая. Прямо как расследователи – сверкают ровно настолько, чтобы казаться дороже, чем есть на самом деле. Правда была в том, что за этими стенами, под этой позолотой кипело то же самое дерьмо, что и везде.

– Мне предстоит продолжить работу с формулами из Регистра, – холодный взгляд Сойнту скользнул по однокурснику. – Сфера Друденхауса, к счастью, избавляет от лишней работы. Я сосредоточусь на проверке концепции манипуляции кровью. По предварительной оценке, она выглядит наименее перспективной.

– Обещай не превратиться в калмиса, – Гэнкю крутанул в пальцах идентификационную карту. – Завтра нам нужно быть в форме, а ты будешь плеваться кофе и проклинать нашу с Нико заботу.

– О, какой ты сегодня щедрый на запросы, коллега, – Кампо склонила голову на бок. – Но увы, моё расписание не терпит... спонтанных обязательств.

Принцип наблюдала, как однокурсники неловко обнимаются одной рукой, этот дежурный жест прощания, лишённый настоящей теплоты. Какая трогательная сцена. Рэймо бросил ей своё дежурное «доброй ночи» и скрылся за металлической дверью, будто спешил сбежать от её присутствия. Пусть бежит, пусть бежит. Всё равно ему не закрыть преддипломную.

Девушки двинулись дальше по Садовому проезду, и тишина между ними была гробовой, тяжёлой, словом, пропитанной всем тем, что не было сказано.

Семинарийский проспект. Справа – «Книги» и «Сферы. Вотчина богатеньких студентиков. Илона скосила взгляд на кампус, в котором проживала Сойнту Кампо. Эти модульные постройки на сваях, с панорамными окнами, будто кричащими, «Смотрите, какие мы современные и дорогие!». Красные галереи, соединяющие здания, казались ей кровеносными сосудами этого вычурного организма. Пафосно. Предсказуемо.

Сойнту шагнула под П-образные ворота пунтари, гравий зашуршал у неё под кангасами. Илона остановилась, оценивающе окинула взглядом эту конструкцию. Два столба все равно, что стражи. Перекладины почти что рамки, в которые втискивают всех входящих. Щипец наверху, чтобы каждый чувствовал, как ему на голову сейчас упадёт этот символизм. Ну конечно… Даже священные ворота тут должны напоминать, что некоторые всего лишь маленький винтик в идеальной системе.

Хэйян не пошла за Сойнту. Она развернулась, чтобы пойти своей дорогой. Потому что «Сферы» не были её местом. Ей не нужны были эти красные своды, эти параметрические окна, этот искусственный блеск. Её мир был с недавних пор стал другим.

– Доброй ночи, Илона, – Сойнту слегка склонила голову ровно на 15 градусов. Не больше, не меньше.

– Ага.

Илона издала короткий, похожий на выстрел, смешок.

– Позволь дать тебе совет от «просто Сойнту», а не от педантичной Кампо, – Сойнту сложила пальцы перед собой. – Ты не Кандальный Пояс, чтобы выдерживать такие нагрузки. Да и... наш Калеви-варе…

– Я... подумаю... – голос Илоны дрогнул, ногти впились в ладони. – Но если ты думаешь, что я соглашусь с этим цирком... Мы может и котята, но у нас есть, вмять, когти!

Принцип задержала взгляд на удаляющейся фигуре фыркнувшей Кампо. Конечно. Как же иначе. Это был тот самый надменный, сокращенный до минимума звук, который идеально передавал всю суть Сойнту, пока та растворялась в темноте за алыми воротами.

Гравий хрустел под каблуками кангас в такт шагам чётко, методично, словом, отмеряя последние секунды этого бессмысленного диалога.

Илона щёлкнула языком, разворачиваясь к темным аллеям Семинарийского проспекта, ведущим в её сторону общежитий. Каждый её шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Илона закинула волосы за плечо, продолжая шагать прочь, громко топая по асфальту, словом, пыталась затоптать любые мысли. Завтра будет новый день. А пока...

Пока ночь и тишина были её единственными спутниками. И она предпочитала их любым словам.

– Наконец-то.

Округ Кураторских домиков лежал перед ней – таунхаусы в кофейно-графитовых тонах, с отштукатуренными ризалитами и холодным сочетанием камня с металлом. Уютненько. Как гробница. Её собственный двухэтажный домик выделялся панорамным остеклением – чёрные рамы, тёмные стёкла, словом, вызов всему прилизанному академическому миру. Хоть что-то на Ютропии не пытается выглядеть старомодно-благородным.

Девушка рывком достала идентификационную карту, ткнула её в домофон, вбила код. Щелчок. Дверь открылась, и Илона ворвалась внутрь, словом, бежала от чего-то.

Прихожая. Пуфик. Одинокий, бессмысленный, как и всё в этом доме. Шкаф с пальто – аккуратные вешалки, на которых висели её чёрные, серые, тёмные вещи. Ни намёка на цвет. Как в её жизни.

Хэйян швырнула карту и паспорт на полку, шумно выдохнула, словом, пыталась вытолкнуть из лёгких весь этот день, всю эту злость, всю эту усталость. Пальцы впились в край канво, пока куратор сбрасывала кроссовки – белые, одно из немногих ярких пятен в её гардеробе.

Завтра... Илона зажмурилась. Завтра она разберётся со всем этим. Со свидетелями. С формулой. С ним. Но сейчас... Сейчас тишина дома давила сильнее, чем любая ругань.

– Пи... сец... – голос девушки сорвался до полушепота, пальцы впились в собственные плечи. – ПИЗДЕЦ!

Она пнула пуфик, прошла дальше, вглубь пустого, стерильного коридора. Потому что даже здесь, в своём убежище, она не могла убежать от себя.

И это было хуже всего.

Хэйян ступнями в низких чулках ощутила прохладу липового паркета – ровного, отполированного до матового блеска, почти специально подчёркивающего её одиночество в этом слишком просторном доме. Каждый шаг отдавался тихим скрипом, словом, дом вздыхал вслед за ней. Гадство, как же ей всё это надоело.

Илона подошла к винтовой лестнице, чёрные металлические ступени, холодные даже через тридцать ден чулок, вились вверх, словно дребезжащая ДНК её собственного бессилия. Рука рефлекторно сжала перила, слишком гладкие, слишком идеальные, как и всё в этой трижды клятой кураторской резиденции. Кто вообще решил, что жильцу нужны ряды стеклянных чудовищ? Чтобы Илона каждый день видела, как живут другие кураторы? Или чтобы другие видели, как живёт она?

Поднявшись, Хэйян намеренно громко топнула по верхней площадке, но эхо быстро растворилось в пустых комнатах.

Никто не ответил. Никто не ждал.

Марципановый фарфор ванной, буковые шкафчики – всё это казалось сейчас фальшивым фоном, как будто Илона Хэйян стояла не в своём доме, а в чужой, слишком идеальной жизни. Разнобежевая листва на стене давила своей нарочитой нежностью, пока девушка облокачивалась о неё, чувствуя, как усталость буквально въедается в кости.

Убийства. Расследование. Неизвестная формула.

Куратор резким движением стряхнула с себя остатки одежды, словом, сбрасывала не просто ткань, а всю тяжесть этого дня. Жакет и брюки повисли на вешалке, ещё пахнущие потом, стрессом и её собственной яростью. Рубашка шлёпнулась в корзину с нахальной вышивкой «Не забудь постирать нас». Как будто у неё есть выбор…

Мысли тянули её вниз якорями, Илона уронила подбородок на грудь, впервые за долгое время ощущая собственную хрупкость.

Тирада Мотитоми. Хидэёси. Прах Дайдо в копоти, похожей на ее силуэт.

Эта малышка в зеркале... Разве она сможет всё это выдержать? Взгляд скользнул к зеркалу. Мятная зелень глаз, обычно такая едкая, сейчас казалась просто... усталой. Скромный бюст в белом бюстгальтере… не то что у Конин с её перетраханными бидонами... Бразильянки из комплекта единственное, что ещё напоминало о том, что она женщина, а не просто куратор, принцип, орудие.

Девушка сжала раковину так, что костяшки побелели, представляя, как эти глупые первокурсники – да и половина тех, кто постарше, – облизывались бы, увидев её сейчас. Полуголой. Беззащитной.

Даже девчонки, особенно девчонки, не смогли бы скрыть восторга перед её телом. Хрупкие, но острые плечи, словом, выточенные из мрамора тем же резцом, что и её язвительные слова. Узкая талия, которую так и хотелось обхватить ладонями, не для нежности, но чтобы почувствовать, как она напрягается от гнева. Длинные ноги с подтянутыми икрами – не спортивная грубость, а змеиная грация, готовая в любой момент ударить. Маленькая, но упругая грудь, в которой не было ничего от вульгарных форм ликтора, только аристократичная сдержанность, обманчиво хрупкая, как тонкий фарфор.

Младшекурсницы бы сдохли от такого зрелища.

Уверенность в этом горела где-то в груди, но... Не помогала. Ни капли. Что ей делать? Варианты крутились в голове, колючие и неудобные. Пойти к Хидэёси? Предать саму себя... Сделать вид, что ничего не произошло? И ждать, когда всё взорвётся… Найти другой выход? Если он вообще есть…

Губы дрогнули – не от страха, нет. От ярости. Почему Илона Хэйян должна решать это? Почему она должна выбирать между унижением и провалом?

Но ответа не было. Только тишина слишком большого дома. Только отражение в зеркале, которое напомнило, что за всей её надменностью она всё ещё девушка, которая не знает, как поступить. Потому что ноша – эта затраханная ответственность, убийства, Друденхаус формула, Хидэёси – давила сильнее, чем все их взгляды могли бы поддержать.

Хэйян сползла по стене, кафель ледяным лезвием впивался в обнажённую спину. Ноги вытянулись, пальцы впились в икры, лицо утонуло в коленях – и вот она уже не куратор, не принцип, не острый язык Лейб- института, а просто... усталая. Загнанная. Не понимающая.

Калеви... Имя выскользнуло из головы предательским признанием, на которое она никогда не решилась бы при свете дня. Помоги. Пожалуйста.

Мысль обожгла – не яростью, нет. Стыдом. Потому что он предатель, самодовольный ублюдок, живое напоминание о всех её слабостях. Но правда была в том, что ей нужен его совет. Ей нужна его помощь. Ей нужно двигаться вперёд, а без него... Без него она застряла. Как в трясине.

Илона вдохнула – глубоко, дрожаще, – и впервые за долгое время заплакала. Тихо. Беззвучно. Потому что даже сейчас она не позволяла себе шума. Слёзы оставляли на коленях тёплые следы, растворяющиеся так же быстро, как и её решимость ненавидеть его. Сука… Сука…

Ничего не менялось. Калеви не появлялся. Ответы не находились. А Илона-кке так и оставалась сидеть на холодном полу – почти голая, разбитая, с одной лишь надеждой, которая звучала в голове настырным эхом, «Помоги».

Никто не отвечал. Кроме тишины.

Хидэёси, III

Утренний будильник взрывался резкой трелью. И тут же гас по мановению руки. Через мгновение завывал снова. Неудивительно. Проснуться бодрым в шесть утра, когда лёг под утро, после четырёх кирсо – не задача. Издевательство. А Рансу в такие моменты превращался в самого себя. «Ой, да ладно тебе, роднулька! Мало-мало, давай ещё!», голос хриплый, словом, пропущенный через терку, но настойчивее долга.

– Калеви-кайнен, для вас зарегистрировано новое уведомление на платформе «KHʼs ». Поступил заказ на...

– Кассия... режим «тихо»… – голос Хидэёси был едва различим, лицо наполовину утоплено в подушке, веки даже не дрогнули, лишь пальцы слегка сжали край одеяла.

Виртуальный помощник резко смолк, словом, его перерезали.

Кому вообще взбрело в голову заставлять голосовой ассистент булькать в такую рань? Кто посмел оставить заказ в это проклятое время? Пусть ждёт. Ёнкки или унсил – неважно. Мир не рухнет, пока Калеви Хидэёси не придёт в себя после вчерашнего. Эфир, выжженный накануне, потихоньку восстанавливался – спасибо «Сангвинику», заброшенному под губу. Спрессованный субстрат впитывался в кровь быстро. За ночь уровень должен был вернуться в норму...

Должен.

Стиль...

Стиль – не ответ, но воплощенный Вопрос,

Что изысканен к банальному, к опасному – строг.

Преобразить тлен повседневных угроз –

Вот высший искус, что Риск возводит в догм.

Путь Истинный – тщету приземленных основ

Облечь в гармонию, отточенный покров...

– Килликки... – необычно тихо проговорил Калеви, – хватит. Сейчас я не в состоянии…

Ремиссант всё же поднялся, нехотя, словом, его пригвоздили к двуспальной кровати невидимые цепи. Над изголовьем мерцал фарфор, тусклый, призрачный в ризалитах потолка, такой же холодный и безжизненный. Рыжий алтабас штор дёрнулся, раздвигаясь с ленивым шелестом. В щель хлынуло Пелагийское утро – золотистое, резкое, заползающее по стенам жидким янтарем.

Стекло нейро-панели ассистента тлело алым – беззвучный режим, словом, устройство затаило дыхание. Подставка из тёмного нефрита – массивная, холодная – была не просто базой, а частью системы. У основания выгравировано «Kassia Smart Max». Новинка от «Магай-корп.» из Вирсё, только что выброшенная на рынок. Хидэёси получил её первым не из-за везения, а благодаря дедуле. Концепт-отдел корпоратов лично умолял Эсу-хэёна придумать дизайн – им нужно было нечто революционное, чего ещё не было в мире виртуальных помощников. А пращур, со своей художественной жилкой, всегда умел удивить. Итог? Трёхполосный звук. Беспроводной коннект, задержка – 1 микросекунда. «Смартхаус». Датчики влажности и температуры. Нейро-хаб, делающий Кассию почти человеком.

Но старик Эса был консерватором. Поэтому девайс уплыл к Калеви. Хотя Ерхо и Ауликки грызли локти, пытаясь урвать его. Не вышло. Они получили вторую ревизию, урезанную, без изюминки.

– Продолжай, Кассия, – едва заметный шевельнул рукой ремиссант, словом, рассек воздух, веки приподнялись на линию, ровно настолько, чтобы обозначить внимание.

Хидэёси поднялся с кровати медленно, словом, его тянули за невидимые нити. Мышцы сопротивлялись, суставы скрипели от вчерашних перегрузок эфиром. Он распрямился нехотя, через силу, словом, преодолевая гравитацию.

– Доброе утро, Калеви-кайнен, – мягко произнес голос помощника. – Как я упоминала часом ранее, на вашем ресурсе «KH’s » зафиксировано новое уведомление. Хотите, чтобы я его озвучила?

– Позже... – юноша скользнул мятно-зеленым взглядом по погасшему экрану с пропущенным вызовом, плавно повернулся к панораме окна. – Сейчас меня больше интересует, какие сюрпризы приготовила нынче Пелагия. Дождь? Град? Или очередной метеорологический нонсенс?

– Двадцать первого маалиса в Пелагии ожидается ясная погода, – мягко сообщила колонка, переливаясь лазурными бликами. – Дневная температура достигнет плюс семнадцати. В настоящее время плюс двенадцать, девять – тридцать четыре. Влажность в комфортных пределах сорока восьми процентов. Лёгкий юго-западный ветер, шесть-девять футов в секунду.

– Интересно, – взгляд упал на раздел видеозвонков, палец замер над контактом «Килли-весса». – Скорость ветра достаточна, чтобы развеять городские запахи.

Калеви выдернул из гардероба графитовый джемпер на молнии, расстегнул её одним движением. Резким, как удар. Сотовый в его руке ожил кликом по контакту. «Килли-весса». Что, вмять, могло понадобиться экс-принципу в эту субботнюю рань? Экран вспыхнул. Трель звонка размеренная, нарочито спокойная, словом, насмехавшаяся над раздражением Хидэёси. Эта женщина. Она в своём репертуаре, долбить с утра она первая. Пропущенный звонок? Не возьмёт трубку, даже если горит здание.

Экран вспыхнул, вместо интерфейса вызова развернулся кабинет Гэнси. Не гламур. Ремиссия Смерти оставила на ней следы – не шрамы, но тень, почти вымывшая краски. Лицо – удлинённо-овальное, с мягкими низкими скулами. Не броское, но... 1677 год. Первый курс в ЛИССе. Именно она врезалась в память Калеви – неяркая, но цепкая. Глаза серо-голубые, небольшие, но не пустые. Сейчас они впились в него так же, как тогда. Нос прямой, с лёгкой горбинкой. Губы тонкие, классика атропоссцев. Подбородок узкий, заострённый, словом, наточенный для колкостей. Волосы тёмно-русые, выпрямленные до искусственной гладкости.

Оверсайз-пиджак сегодня скрывал её худощавость, угловатость, но Калеви помнил, что под тканью после стольких спаррингов на практикумах.

– Какого хера ты игнорируешь звонки?! – голос ремиссантки сорвался на хриплый рёв, кулак грохнул по столу, заставил дрожать стакан с кирсо. – Извини, Твое Сиятельство, я, мерзкая мааса, побеспокоила тебя… У тебя руки из задницы, или мозгов нет!

– Мы... спали... – рука соло упала на одеяло с нехарактерной для Калеви небрежностью.

Хидэёси надеялся – надеялся, что Гэнси уловила тот проскользнувший в голосе оттенок, нечто расплывчатое, отдалённо напоминающее извинение.

– Мы?! – сперва тонкие брови Килликки сомкнулись в грозовой туче, затем глаза расширились до предела. – Вы что, суки, с Рансу нажрались?!

Сакари с кирсо грохнулся о стол, разбрызгивая персиковые капли по дереву.

– Был. Повод, – рука юноши медленно свесилась с колена, словом, ставила точку. – Не требуй развёрнутого объяснения.

– Ох, детка, я уже всё знаю, – Килликки затянулась табачным ингалятором «Boulevard Depo», выпустила клуб дыма прямо в камеру, губы скривились в усмешке. – Наш Исмо таки выдал новый «Вьюпойнт». Хотя мне кажется, он поторопился.

– В контексте Дайдо? – Калеви приоткрыл глаза чуть больше обычного, брови едва заметно сдвинулись.

– Сюрприз-сюрприз, – экс-принцип игриво перебирала пальцами ингалятор, – и снова вылил ушат дерьма на нашу мэномени митер порновоско*.Ты собираешься что-то с этим делать, или мне самой ехать и рвать ему глотку?!

– Нет необходимости, – соло поднял руку в чётком запрещающем жесте. – Заказ на сайте, что с ним?

– Тут какой-то Уолеви Сётю разродился эпосом, – табачно-ингаляторный дым заклубился перед камерой, девушка ткнула пальцем в экран, – читать эту херню не буду, там стандартный набор… ржавые стены, летающие бошки, детский хохоток. Пахнет проклятием, как шмотки Рансу дешевым алкоголем.

– Стандартный случай. Неопытный соло плюс лицензированные Регистром проклятия, – ремиссант сделал легкий жест рукой, словом, отмахнулся от назойливой мухи. – Не стоит и минуты обсуждения.

– Да неуже-ели-и?! – невнятно булькнула Киллики, опрокинув новый сакари с кирсо. – Сётю-варе пишет, что у него нет тауматургов в доме. Значит, кровь на стенах сама собой появляется?

– Значит, жил, – Хидэёси провел рукой по лицу, стирая усталость. – Рекомендую ему обратиться на... горячую линию ЛИССа.

Он прикрыл глаза на секунду.

– Номер знают все.

– Ого, целых семьсот пятьдесят! – табачно-ингаляторный дым клубился вокруг ухмылки Гэнси. – Правда, милый посредничек уже прилип к ним, как банный лист.

Девушка щелкнула ногтем по монитору.

– Срезает сорок процентов, – ее глаза остекленели. – И да, это он же и заявку кинул. Ну не прелесть ли?

– ...Какой именно округ? – губы соло чуть дрогнули перед тем, как сжаться плотнее.

– Каньон... Ткачей... – табачно-ингаляторный дым вырвался кольцами. – Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Координатор должен был выступать посредником при оформлении, – Калеви хрустнул пальцами, посматривая на энграмму у двери в столовую. – Кто именно курирует Каньон?

– О, ты обожжешься, дорогой! – хрипло рассмеялась Килли, наливая кирсо. – Твоя обожаемая Вэлирин. Остарагарат. Напомнить, чем это закончилось в прошлый раз?

– Эльфийка… – Хидэёси коротко вздохнул, едва уловимо. – Как всегда, осложнения.

Встреча с ней – чистое испытание. Эльфы Макаментейна славились на Теллуре своей возвышенной манерой речи – вся эта философская глубина, многослойные намёки, утончённые смыслы. У людей даже поговорка была, «эльф на работе – дурное знамение». А если Вэлирин-хэён, та самая, что курирует «Афродитику» и Каньон Ткачей, лично выступает посредником для Уолеви Сётю... Значит, этот заказ для Калеви пахнет чем-то серьёзнее обычного проклятия. И уж точно не тем, что Тиё устроила в лотке у столовой.

– О-о-о, – протянула ремиссантка, язвительно щелкнула языком. – Вижу, мыслительный процесс у тебя идёт… Может, ускорим, пока я не заскучала?

– Ответь на заявку, – пробормотал Хидэёси, не открывая глаз. – Позавтракаем с Рансу и двинем. Половина от четырехсот пятидесяти – не богатство, но лысюк и на это клюнет.

– Дай угадаю... – Килликки оскалилась в ухмылке, покачивая бутылкой с персиковым кирсо. – Наш дорогой Нимпэй опять пропихерил все янги за меттанёна на эти свои дурацкие тряпки, да?

– На обратный билет в Пелагию у него средства оставались, – ровно констатировал соло, чуть склонил голову.

– Ой, а ведь я совсем забыла спросить, – Килликки развалилась в кресле, поигрывая с сакари, – заказ-то прошел нормально? Или Рансу опять косяков наворотил?

– Обсудим при встрече, – глаза юноши сузились. – Но вторично работать на городской периферии с неадекватными клиентами...

– Ой, всё-всё, старый ворчун! – Килликки язвительно ухмыльнулась, затянулась табачным ингалятором. – Раскроешь все карты потом, а пока глянь новый «Вьюпойнт», может, хоть это тебя развеселит. И… э-э… не подведи, соло.

– Трижды щелкни пальцами, – слегка приподнял бровь Калеви.

«Фортуна любит наглых» – старая атропосская поговорка. Килликки Гэнси отрезала её трижды тремя резкими щелчками пальцев по экрану. И видеосвязь рухнула в тишину.

Калеви захлопнул мобильный, книжечкой скрыв экран, и нырнул в гардероб. Бежевые спортивные брюки от «Breakdance» – тонкие лампасы, мягкая ткань. Люди его статуса фыркнули бы, «неприлично». Но низкая цена искренне оправдывалась непревзойдённым комфортом. Не натирают. Не сковывают. Хоть в Каньон Ткачей езжай... Но нет. Работа требует «соответствия» – костюм, галстук. Ведь встречают по одёжке.

Столовая в квартире Хидэёси была бесспорным центром пространства. Она сливалась с кухней, где соло готовил раз в год, если повезёт, и широким коридором. Отделана тёмными панелями венге. Паркет из зеррикота, холодный под босыми ногами. Окно-панорама громадное, ненасытное, глотающее вид «Афродитики», залива, остатков городской стены, утопающих в воде. И бруталистской громады Никефороса. Если всмотреться, можно было различить Скорбный Причал, Железный квартал, Цитадель. Никефорос был островом-утилизатором. Военным оплотом. Тюремной Изнанкой.

Да, от этого вида любого бросит в дрожь. Но Хидэёси смотрел – каждый день.

Рансу дрых – иначе и не скажешь – в гостевой спальне. «Дальняя дверь справа в столовой», как любил пояснять Хидэёси гостям. Планировка почти как у него. Два высоких окна по бокам кровати. Та же панорама у южной стены. Но тон здесь был другой – молочный, космический. Над изголовьем был не мрамор, а скалистый рельеф, из трещин которого сочилась подсветка солнечными лентами. В ногах эбеновый паркет, холодный и гладкий, как лёд. Стены в молочных обоях. Потолок все равно, что иллюзия космоса, звёздная пыль в искусственной тьме.

Вчерашние вещи Нимпэя валялись на графитовом пуфике, сброшенные ненужной шелухой. А он сам распластался на кровати, одеяло сбито в комок, боксеры были единственной защита от утра.

Тауматург не дрогнул. Появление Калеви в дверях не потревожило его сон. После вчерашнего его поднимет только грохот семитысячипудового «Тарантула», если повезёт. Или...

– Кассия, запускай «Снежного барса» на припеве, – юноша приподнял бровь, глянул на спящего Нимпэя с едва уловимой усмешкой. – Басс – глубже. И пусть ее будет слышно даже в соседнем округе.

– Кажется, я ее где-то сохранила… – голос ассистента прозвучал одновременно со всех сторон, словом, возникал из самого воздуха. – Мгновение… Запускаю.

Длиннохвостый бит захлебнулся подо льдом – булькающий, искажённый, словом, тонущий в собственных вибрациях. Суббасы рвались сквозь грудную клетку, сбивали дыхание – волна за волной, неосязаемые, но давящие. Бассы метались из стороны в сторону панорамированием, превращающим звук в физическую пытку. Сэмплы ломались треском льда, гиперкар ревел где-то на разрыве слуха.

...Она – снежный барс в «Каракал Ирбис»,

Мех как шёлк, но огонь под кожей.

Рык – как взрыв, её страсть без гримас,

Тысяча ласк – и мы в зоне риска.

Она – снежный барс, ночь без границ,

Ветер в лицо, а в салоне – жара...

Рансу Нимпэй взметнулся на кровати пружиной, тело перевернулось в воздухе с нелепой грацией. На секунду веки разлепились стеклянным, несфокусированным взглядом. И тут же слиплись снова. Брови съехались к переносице в морщине замешательства. Не соображая, не понимая, он ухватил подушку и вжал в уши, будто пытался задушить звук до смерти.

– Все, Кассия, выключи, – губы Калеви чуть дрогнули, уголки глаз смягчились, лениво махнул рукой.

– Готово, – отозвался ассистент, голос растворился в воздухе цифровым шепотом.

Землетрясение звука схлопнулось резко, словом, перерезали невидимые нити. Но стекло панорамной стены ещё дрожало тихой, мелкой рябью, как кожа после удара

– Вставай же, страна наша Несгибаемая, – произнес Хидэёси почти тепло, с непривычной нежностью в голосе, поднял руку в приветствии. – Видишь? Солнце снова над нами. Нам есть за что бороться.

– И тебе там не кашлять... – Рансу зевнул во весь рот, почесал затылок, небрежно помахал рукой в сторону друга, – а вообще, который сейчас шлюший час?

Каждое слово давалось ему с огромным трудом.

– Без четверти десять... – пауза, ремиссант слегка склонил голову на бок, сухо заметил: – Для тебя, наверное, ещё «слишком рано».

Уткнувшись лицом в матрас, Рансу издал странный звук, приподнялся на локте.

– Кэл... ты... это... вообще... – зевнул он. – Трахать твою душу в квадрате. Кто вообще в такое поганое время встаёт? Ты явно мной пренебрегаешь...

– Нам заказ подкинули, – Калеви облокотился о дверь, глядя на друга.

– Нахер... все эти... бумажки... – юноша шлепнулся спиной на матрас, закинул руки за голову. – Вот моя подпись – рожица в песке! Пусть довольствуются!

– Двести тысяч. Каждом из нас, – соло слегка приподнял подбородок.

Фрилансер резко выпрямился. Позвоночник щёлкнул перезаряжаемым механизмом. Глаза вот-вот вылезут из орбит, зрачки уже лезвий.

– Не, ну это полный абзац... – Нимпэй лениво помахал рукой перед лицом.

– Клиент из Каньона Ткачей, – пальцы сложились в привычном замке.

– А это абзац как неадекватно... – юноша скривился, словом, откусил лимон, театрально закатил глаза. – Но для психов из Каньона – нормас. Ладно, когда сваливаем в этот дурдом?

– Сначала поедим, – Хидэёси приостановился в дверном проёме. – Приведем себя в порядок. А потом – в пекло.

– А чем сегодня будем травиться?

– Сейчас оформлю заказ, – соло достал сотовый, пальцы быстро пробежали по лицевому экрану интерфейса.

Ремиссант опустился за двухуровневый стол. Его гранёная мраморная основа холодно блестела под светом, будто лёд. Деревянная столешница скромно демонстрировала ликорис в фарфоровой вазе, пару специй в миниатюрных чашах – намёк на уют, не более. Рансу, всё ещё сонный, плюхнулся у мраморного края, придвинулся на барном кресле из бука тяжело, неотёсанно, словом, тауматург тащил своё тело на эфирных нитях.

В дальнем углу столешницы воронкой в иное измерение зияло круглое отверстие. Из него прорастал пунсу столетнего клёна. Его корни цеплялись за горшок из боккоте, морщинистая кора шептала о возрасте. У основания – кольцо садового гравия, хрустящего под несуществующим ветром. Сам клён казался сбежавшим с гравюры ханмино из монохромной туши за спиной Хидэёси. Тот же силуэт на фоне прибоя. Тени ветвей, повторяющие изгибы волн. Двойник. Отражение. Замкнутый круг природы и искусства.

Калеви раскрыл «Ma-Guy Taittokos», тонкий корпус лег в ладони книжкой. Клик по иконке журавля, застывшего на фоне штрихованных волн. «Eatsy» всплыл интерфейсом, меню, цифровым запахом еды.

– Слушай, родненький, я тебе потом отольюсь, – Рансу, не открывая глаз, тыкал пальцем в воздухе, словом, набирал номер, – как получим бабло с клиента. Да, вчерашний алкогольный терапевтический сеанс тоже в счёт пойдет.

– Рансу... ну серьёзно? Опять эта песня? – соло потёр переносицу, в голосе впервые за утро прозвучало что-то похожее на снисхождение. – Первое, вчерашнее – празднование успеха. Второе, ты мой гость. Третье, я кормлю гостей. Принимай гостеприимство как нормальный человек. А хочешь платить, иди спать на улицу.

– Мля... Кэл... даже стол как ты... – Нимпэй уткнулся лбом в холодный мрамор. – Давай-ка я тебя в гости позову – покажу, как люди по-настоящему жить умеют!

– Твои эстетические предпочтения прямое следствие шестнадцатилетнего пребывания в Десме, – Калеви, не отрывая глаз от репертуара ресторанов, провёл пальцем по экрану.

Можно было заказать что-то быстрое – горячее, жирное, удобное. Но воспитание ремиссанта не позволяло ему опуститься до уличной еды на завтрак. Бургер, киекпён, пурссам годились только как перехват мимоходом, топливо перед настоящей трапезой. Заказать из ресторанов за Внутренней Стеной? Нет. Слишком долго. А Вэлирин-хэён не будет ждать...

– О-о, конечно-конечно, мы же тут простые плебеи! – лысюк драматично приложил руку к груди. – Слушай, Кэл, а может ты мне не будешь про этикет атропосской элиты рассказывать?

– Одна Килликки уже испытание для моей нервной системы. Не превращай это в пытку.

Выбор упал на «Mirrors». Легенда Пелагии, не иначе. Главный зал прятался в «Имперке», там, где стены помнили слишком много. Саламандра, забежавшая в кухню в день открытия. Тайная ложа императоров, где подписывали смертные приговоры между десертами. Фонтан, в который Пюрю Тёдзи наблевал после двенадцати коктейлей. Зеркала, пронизанные эфиром — отсюда и название...

Филиал в «Афродитике» открылся всего год назад. Но уже вырулил на десятку в рейтингах.

– Да пойми ты, каменный ты мой человечище! – Рансу схватился за сердце, изображая страдания. – Мне ж реально неловко, ну вот вообще! Представляешь, да?..

Калеви уже отключил для себя болтовню друга, утонул в меню. Выбор – глазунья с трюфелями, маслянистые нити на желтке. Курува с цыплёнком в соусе темигура, жгучий след на языке. Салат с гребешком, дыней и авокадо, хруст и сливочность,

Из «322’s» – кольме на вишнёвом мороженом. Его маленькая слабость...

Для Рансу из «Galleria Market» «Helical» с ледяной ежевикой. Пусть взбодрится… Для себя такой же, но с вишней. После заказа охладиться – не роскошь, а необходимость.

– Неудобство – нерационально, – бросил ремиссант, резким жестом пододвинул телефон другу. – Пункт пятый в списке – твоя ежевика. Выбирай быстрее, время ограничено.

– О-о, мой холодный ангелочек! – Нимпэй схватил телефон, резко поднял указательный палец. – Стоять! За энергетики я плачу – это святое! Попробуй только отказаться, устрою истерику прямо здесь!

Хидэёси устало махнул рукой. Хер с этим Рансу Нимпэем. Хочет выбросить сто пятьдесят янгов? Пусть.

– Кэл, ну ты глянь! – Рансу свистяще выдохнул, прищурился. – Ты же видишь, что тут не цены, а вмять… солнечные вспышки посмертных оргазмов Фанессы!..

– Точка обсуждению, – чётким ударом по столу Калеви презрел все возражения. – Я пока...позабочусь, чтобы моя неко не умерла с голоду. Спит, наверное... Как и положено в этом доме всем, кроме меня.

– Ну конечно, вмять, рис с черносливом – это же гастрономический шедевр за шесть сотен! Авокадо, которое на вкус как мыло... И что это за хуйня, девятьсот пятьдесят за кюрму?! Ну ладно, раз уж ты настаиваешь, сволочь...

Кухня была закована в базальт – тяжёлый, вулканический, поглощающий свет. Гарнитур бесшовно опоясывал помещение, шкафчики из венге, столешницы из тёмного базальта. У широкого окна, выходящего в крышный парк, личные владения Калеви, притаилась электрическая плита – холодная, стерильная. Центр комнаты – массивная базальтовая плита с раковиной, рядом барная стойка из ясеня, тёплая на контрасте.

Тиё, как всегда, перешла все границы. Дремала на плите, развалившись с кошачьей бесцеремонностью. Её марионетка тем временем восседала на коленях у барного стола. Искусственные пальцы вцепились в край.

Хидэёси полез в верхний шкаф, вытащил бумажный пакет корма «KANZLER» из Вирсё, белая рыба плюс индейка. Баночку филе тунца того же бренда. Шорох бумаги. И бирман вскинулся, сбрасывая сонную одурь. Голубые глаза вспыхнули, следя за каждым движением.

– Мя... а? Что-о?.. Завтрак?.. – взгляд Тиё блуждал где-то между явью и сладким сном о жареной сардине.

Калеви мерно насыпал корм, не поднимая глаз.

– Да, моя госпожа, – ложка звонко ударилась о базальт, – ваш верный слуга осмеливается пригласить вас снизойти до нашей жалкой трапезы.

– Твой, мррр-мяу, юмор, хозяин… – неко грациозно приземлилась на паркет.

Она тут же споткнулась о собственный хвост и издала неожиданно громкий «БУМФЫРРК», от которого даже ваза на комоде дрогнула.

– Э-это был, мур, артистический пердеж! – фыркнул бирман и стремительно рванул к ногам Хидэёси. – Мяу... забудь, что слышал.

– Как же я тебе… не верю, – звякнула жестяная крышка, с лёгкой ухмылкой ремиссант положил особенно крупный кусок. – Но вот рыбу всё равно дам. Потому что знаю, без меня ты пропадёшь

– Ура-а-а-мяу! – неко лихо подбросила в воздух воображаемый конфетти из собственной шерсти, стремглав помчалась к мискам, оставляя за собой аэродинамический след из взъерошенного хвоста. – Завтрак! Завтрак-завтрак-завтра-ак!..

Ее голос превратился в мурлыкающую скороговорку, а лапки забарабанили по полу крошечным метрономом голода.

– Развлекайся, маленький тиран, – соло остановился в проходе, глянул через плечо. – Только не разнеси квартиру, ладно?

– Мяф-мяф... а чьо, ты и дядьюфка Рансу, мррр... – неко неуклюже жевала полный рот еды, крошки сыпались на паркет, – куда-то слиняете?

– На сайте появилась новая заявка. Требует рассмотрения в приоритетном порядке.

Рансу швырнул телефон в сторону Калеви небрежно, словом, передавал пустую бутылку из-под кирсо.

– Друже, объявляю, операция «Голодные фрилансеры» начата! – Нимпэй развалился на стуле, самодовольно подмигнул. – Платить будем потом, а еда уже в пути! Эти бедолаги из торгового центра будут тут... э-э… где-то через сорок минут

– Давай-ка примем нормальный вид, а? – Калеви жестом указал в сторону ванной за спиной. – Вэлирин-хэён не та, кого стоит заставлять ждать.

Лысюк замер. Долька «Сангвиника» застыла в воздухе, в сантиметре от губ. Пальцы медленно опустились на мрамор стола – шершавый, ледяной под кожей.

– Эльфи... вмять... ну ты даёшь... – пробормотал тауматург, вдруг вздрогнул. – После прошлого заказа от нее я этого туониэля во всех своих кошмарах наблюдал! Да хоть трилогию унимул сни.

– Любопытно. Ты же утверждал, что унимулы не твое, – Хидэёси приподнял бровь, скрестил руки на груди. – Деньги, однако, не пахнут, факт. Обсуждение окончено. Мне пора освежиться.

Соло вернулся в спальню, шагнул в ванную. Стены, облицованные плитами пензы – прямиком с подножия вулкана Стикс, – глушили каждый звук студийным поглотителем. Ванна, ляммёю, низкая, широкая, сработанная на заказ из морёного дуба, тёмного, почти что старая кровь. У окна, прикрытого жалюзи, притаился пунсу вишни. Корявые ветви цеплялись за свет. Стеклянная ширма отделяла душевую блеском льда.

Хидэёси ткнул кнопку на панели управления. Широкий кран зашипел, выплюнул минеральную воду. Горячую, пахнущую серой и камнем.

В общественных юлмисо воду грели в бойлерах. Здесь же – прямой поток из гипатийских источников, словом, привилегия тех, кто живёт над городом.

Ляммёю – не просто ванна. Для ремиссанта она была ритуалом. Медитация в древесине. Очищение в паре.

Вода наполняла ёмкость – тяжёлая, железистая. Зеркало запотевало, затягивалось молочной пеленой. В воздухе всплывал запах металла, окисляющегося в горячей влаге. Резче памяти о прошедшем вечере.

Калеви начал процедуру. Сперва – тщательный душ, смывающий городскую пыль и остатки вчерашнего. Потом погружение.

Ляммёю приняла его. Вода обволокла кожу, мягкая, почти шёлк, рыжевато-коричневая, покалывающая железом. Сорок два градуса были первым моментом дискомфорта. Но тауматург привык. Не впервой. В культуре его сословия ляммёю должна быть каждые два дня. Не гигиена, а ритуал. Отметка верности традициям.

Обычно юноша попивал кирсо или вино, просматривал сериалы, отдыхал от бытовой рутины... Ляммёю – не про спешку. Эти сорок минут, пока доставка едет, пока лифт ползёт на тридцать четвертый... Калеви Хидэёси остаётся наедине с собой. В блаженстве. В покалывании. В тишине.

– Кассия, включи мне Poison B. «Туман», – пальцы бессознательно прижались к вискам. – Только для меня.

– Идеально впишется в вашу атмосферу, Калеви-кайнен, – голос ассистента обволакивающе разлился по комнате тёплым светом. – Активирую...

Нейлоновые струны зашептали тёплым, зловещим арпеджио, медленным, словом, капли смолы. Виолончель тянула ноты – длинные, вязкие, похожие на следы по раскалённому стеклу. Артистка вступила голосом треснутым, надломленным, словом, разрывался шов.

Калеви непроизвольно коснулся шрама на животе. Пальцы замерли. Вспомнили боль, острую, ярко похожую на этот звук.

Рвусь сквозь шипы, разрываем,

Но где же я — не могу понять.

Любимый, ты покидаешь,

Как мне теперь дышать?

Верю в судьбу, верю в силу,

Но раскрыл рану вновь.

Теперь моя мощь — лишь в тени твоей,

Лишь в твоей любви — моя кровь.

Тихий шёпот, поцелуй на шее,

Сквозь туманы — вновь ты со мной.

Сжёг мои стены, сжёг последний щит,

Я беззащитна пред тобой...

Третий куплет отпелся. И шрам на шее стянулся резкой петлей. То самое место. Где Лэйсс перерубил ему голову. Во время танмекки. Белесая линия от Ремиссии была напоминанием о конце Пелагийской Весны. Неприятная. Вгоняющая в уныние. В апатию. В желание услышать их голоса снова.

Их энграммы смотрели на него.

Не все из бунтовавших тогда преследовали его сейчас. Но Анельма... Нийло... Даан... Джере... Киости... Симо... Нанте... Арто... Нура... Они были. Смотрели искоса. Без осуждения. Без гнева. Только горечь. Только сожаление. А может, никак вовсе. Другие стояли особняком – не много, не мало. Четверо – спиной. Ну конечно, спиной. Эти не обернутся никогда.

Но среди всех... Сколько ни водил глазами, сколько ни пытался звать – одной ремиссант не видел. Ни разу. Наверное, Ив... в самом деле, не винила его.

Раз её не было здесь.

Звонок врезался в тишину резким, металлическим удар когтя по стеклу. Энграммы рассыпались тенями, пеплом. Ничем. Калеви моргнул. Пустота впилась в глаза холодной стеной без эха.

– Эй, айсберг, ты там околел, что ли?! Доставка пришла, вмять! Или ты хочешь, чтобы наш драгоценный завтрак остыл, пока ты медитируешь?!

Хидэёси поднялся медленно, со стоном растянутых мышц. Пальцы шлёпнули по панели. Вода схлынула, унося с собой ржавые следы. Полотенцем шершавым движением по коже, бельё натянуто на влажное тело. Шаг. Дверь. Выход.

Доставщик замер на пороге. Чёрная стёганая ветровка, журавль во весь рукав, распластанный в полёте призраком над болотом. Сумка с едой притулилась у его ног, пахнущая бумагой и треском запечатанных контейнеров. В руке терминал, холодный, бесстрастный, зажатый в пальцах парнишки на вид – двадцати, но глаза – на сорок.

– Заказ на Калеви Хидэёси. Цифрой?

– Да. – Сказано ровно, без эмоций, но с окончательностью.

Соло ткнул мобильным в терминал. Контактный платёж сработал быстрее, чем моргнул доставщик. Экран мигнул зелёным «оплачено». Без благодарности. Без улыбки. Просто факт.

– Вот ваш заказ из «Mirrors», сударь! – курьер протянул пакеты с логотипом ряда трех зеркал. – Спасибо за выбор «Eatsy»! Приятного аппетита и хорошего дня!

Нимпэй шаркнул к курьеру, сгрёб кофе Калеви и оба «Helical» размашистым движением. Бесцеремонные, словом, своровал в своём же доме.

– Вам признателен за услугу, молодой человек, – Калеви слегка склонил голову, его голос звучал безупречно вежливо. – Уточните, указанный номер привязан к зарплатному счету?

– Д-да, – курьер нервно поправил сумку на плечах.

– Этого достаточно. Можете идти.

– Да ты глянь на него! «Ой, спасибо за еду, а теперь давай-ка проверим твои финансовые потоки», – Рансу закатил глаза у закрывшейся двери. – Кэл, ну ты и редиска!

– Я отправлю чаевые. Ты когда-нибудь считал их расходы? Или думаешь, они возят еду для своего удовольствия?

– Вмять, Кэл, ну с чего бы мне это знать? – причмокнул лысюк. – Я слишком занят, считая свои собственные долги, чтобы чужие зарплаты изучать!

– Четырнадцатичасовой рабочий день. Восемь-двенадцать заказов. Средний чек за все – тысяча двести янгов.

Соло поставил пакеты на мрамор приглушённый ударом. Достаточным, чтобы друг дёрнул бровью. Телефон щёлкнул. Раздел заказов раскрылся, цифровой чек застыл на экране.

– Деньги – они как дерьмо. То густо, то пусто, – Рансу лениво развел руками, щелкнул крышкой энергетика.

– Ты учитывал транспортные расходы? Такси между округами – до 3000 янгов, – соло щелчок по экрану, «Чаевые курьеру... пятьсот янгов». – Странно слышать о транжирстве от человека, чьи «две штуки» стипендиума испаряются за вечер.

– Хансили – лучший друг бюджетника, – Рансу расхохотался, хлопнул себя по колену. – Между островами – пятнадцать минут, а не три штуки. Элементарная экономика, дружище.

Калеви рванул пакет. Гладкая бумага сопротивлялась, плотная, упрямая. Все равно, что кожа старого фолианта. Наконец, разрыв. Внутри бумажные боксы, упакованные в стиль «Mirrors» – холодные тона все равно, что тени листвы. Почти мокрый камень на рассвете. Название ресторана вилось по коробкам – шрифт, цветом напоминавший льняную ткань, брошенную на песок.

– Эй, холоп! Подай-ка сюда мою императорскую трапезу! – лысюк драматично приложил руку ко лбу. – Я желаю насладиться этим чудовищно переоцененным яством до состояния пищевой комы!

Рансу заказал себе рис с черносливом и беконом, кёльми с креветками и авокадо, пропаренные булочки кюрмю с лососем в перечном соусе. И на ценник каждого блюда он лил слёзы дождем по закрытому окну. А теперь вон как уплетает. Щёки раздуты. Глаза блестят. Будто не он только что голосил о чрезмерных тратах. Пусть оценивает липкую сладость, перебитую копчёной солью, и обжигающий шелк во рту.

Хидэёси ткнул в иконку «Hive». Приложение вспыхнуло полосатым союзом пчелиного воска и стерильного белого. Лента заполыхала кружочками «Моментов» всех, кого соло терпел в подписках. Брат и кузина запостили новые. Ерхо, конечно, хвастается обрезками из какой-то унимулы. Карусель ленты переливалась картами за сутки. Сойнту вывалила фото с Рэймо, селфи с Нико… Даже «Ясно Видящим» успела щёлкнуться на фестивале, до встречи с Калеви... до убийства.

Илона отметилась снимками со студентами. Улыбки, безмятежность, словом, ничего еще не произошло. Ремиссант приостановил прокрутку, пальцы замерли над экраном.

– Интересно, в какой момент между твоими бесконечными жалобами на Дайдо ты нашел время на фотосессию? – Калеви приподнял бровь, развернул телефон. – Армин и Рэймо еще куда ни шло, но этот... «жест настоящей рыси», это уже слишком.

– А пока ты копался с кирсо по приезде, – Нимпэй взмахнул вилкой, прожевал пропаренную кюрмю, громко проглотил. – Брось ты ковыряться, Ледяной Детектив! Что ты там такого ценного ищешь, а?

– Новый выпуск «Вьюпойнт». Килликки настаивала на просмотре, – глаза Калеви скользнули по разложенному экрану. – Хотя... сомневается в его своевременности.

Друг небрежно поднял голову к телефону, прищурил глаза.

– О-о, ну-ка, ну-ка, что там у нас… – он хрустнул шеей.

А вот и карточка Исмо Тюсэя – плашка с заголовком «Друденхаус наносит четвёртый удар. Вишня и кровь». Калеви кликнул, губы скривились в полуулыбке. Оригинально. Ничего не скажешь.

– Приве-ет, Пелагия! – ремиссант в кадре радостно махнул руками, широко улыбнулся. – Твой любимый проводничок в тёмные закоулочки снова тут. На Ютропии опять «тихий» вечерок случился – теперь Маарит Дайдо в виде пятна копоти. Ну, как водится у нас!

Глазунья распалась под вилкой нежным белком, почти шёлковым коконом. Края подрумянили в хрустящую корочку. Желток растёкся молочной рекой, сладковатый, бархатный, насыщающий рот сливочной тяжестью. Трюфель дышал глубиной – землистый, ореховый, с лёгким чесночным шёпотом на зубах.

– Ну честно-честно не понимаю! – Исмо почесал голову, сделал глуповатое лицо, развел руками. – Зачем Друденхаусу понадобилось эту бедняжку убивать? Может, она дружка у него украла? Ха-ха!

Хидэёси сделал глоток кольме. Рецепторы взорвались кисло-сладкой вишней, холодной и воздушно-кремовой. А потом ее догнал горьковатый дымок кофе. Глоток проглочен – шоколад, карамель и лёгкая жжёнка догорали на языке. Утро продолжалось уже точно скептическим анализом.

Хэйян, III

– ...Может, она его дружка украла? Ха-ха! Ну что, друзья-приятели, – Тюсэй подмигнул в камеру, – очередного бедолагу-тауматурга отправили на небеса, а наш дорогой Мотитоми... ой, то есть «директор»... вероятно, слишком занят выписыванием себе премий! О чём это говорит? Да о том, что в моей мэномени митер порновоско прекрасно обучают! Особенно искусству закрывать глаза на убийства! ЛИСС теперь не институт, а отличная площадка для показательных казней!

Утро Илоны началось с этого затраханного подкаста. Голос ремиссанта в наушниках, шутовской и язвительный, методично зачитывал сводку, а в висках пульсировало одно и то же. Этот ужас. Этот бесконечный, навязчивый, публичный ужас. Кадры убийства Дайдо. Снова.

Карусель в «Hive» пестрела постами. Студенты строчили панические теории. Старшекурсники размазывали мнимую осведомлённость. Анонимы выкладывали увеличенные скриншоты копоти, в которой якобы просматривались тайные символы. «Массовая истерия» была слишком мягким словом. Это был пожар. И Илона чувствовала, пламя уже лижет пятки.

Если вчера ещё хоть как-то обошлось... То сегодня Исо-хэён сожрёт всех. С потрохами. И начнёт именно с самой главной в команде. И Вармы.

Главный корпус ЛИССа встретил куратора своими вычурными изгибами – ну разумеется, не могло обойтись без пафоса, эта «трёхэтажная яхта» просто кричала о чьём-то нелепом тщеславии. По двору сновали студенты – суетливые, почти муравьи, случайно выбравшиеся из-под ботинка. «Сторожа» держались на почтительном расстоянии – видимо, даже им было стыдно за вчерашнее. Варма, конечно, утром в учительском чате разливал бодрящий бальзам про «усиленные патрули» и «беспокоиться не о чем». О да, конечно не о чем. Разве что кроме этого шлюшьего силуэта в копоти, который даже ночью не давал покоя. И как, спрашивается, после такого уснёшь спокойно?

Мобильник принципа дерзко взвизгнул. Наверняка опять какая-то никчёмная бюрократическая чушь, от которой у нормальных людей сводит скулы.

| ТАНУККЕ С ЗАЩИТА | – входящее 7:49 (21.03)

Доброе утро, Илона! ヽ(・∀・)ﾉ Мы с ребятами уже развернули крутейший допросный коворкинг в 2.54! Я и Ансэй заряжены на победу (＃￣□￣)o━∈・・━━━━☆ присоединяйся к дрим-тим!

Хэйян скривила губы в язвительной усмешке. Ах, какие молодцы, решили не утруждать себя дальними походами. Скучковались в сторожки охраны.

Илона шагнула под волновой изгиб козырька, и стеклянные двери бесшумно разошлись перед ней, будто расступаясь перед важной персоной. Ну конечно, как же иначе. Её отражение в полированных поверхностях – чёткое, холодное, безупречное –скользнуло следом, напоминая, она здесь не просто так.

Девушка механически нацепила кураторский бейджик, ощущая, как его вес давит на шею. Идентификатор. Доступ. Контроль. Турникет пискнул, панель вспыхнула зелёным, Илона прошла, даже не замедлив шаг.

– Доброго утречка, Илона-весса, – кивнул охранник.

Принцип бросила взгляд вверх, где вихреобразные колонны изгибались застывшим в камне торнадо, подпирая потолок. Она шла по, казалось, бесконечно прямым коридорам, где стены цвета слегка пожелтевшей слоновой кости были расчерчены медно-рыжими линиями – строгими, неумолимыми, как правила этого трижды клятого места. «Эфир течёт в нас», гласила одна из надписей, выведенная ровным шрифтом. «Мы едины с эфиром», вторила другая. Губы девушки скривились. Какая пошлая банальность.

Тауматург провела пальцами по стене, ощутила холод поверхности. Не важно, что эфир действительно течёт в крови каждого. Не важно, что без него ни одна формула не работала бы. Главное, красиво об этом написать, да? Шаги эхом отражались от стен, усиливая ощущение ловушки. Вся эта философия для того, чтобы прикрыть истину глянцевыми лозунгами, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

Но Илона видела ее иначе.

«Единство с эфиром» не помешало убийству Дайдо. «Течение в крови» не спасло Кабо от ослепления. «Все мы едины» не остановило предательства Хидэёси. Циничный смешок вырвался у принципа наружу. Какая жалкая иллюзия... Но принцип шла дальше. Потому что даже в этом лицемерном мире кому-то приходилось разгребать последствия. И сегодня этим «кем-то» была она.

Илона замерла на пороге 2-54, миновав 2-51 и 2-47. Ее пальцы сжали дверную ручку чуть сильнее, чем нужно. Секретный уголок, куда простым студентам вход воспрещён. Медно-рыжие двери, эфирная проекция, мерцающая запретом – всё это кричало о важности, о «только для персонала». Но Хэйян-то куратор. И сегодня персонал – она.

Дверь бесшумно подалась. Оперативный центр ударил по глазам холодным светом мониторов. Полупрозрачные экраны висели на кронштейнах застывшими льдинами, выдавали прямую трансляцию со всех уголков Ютропии. Широкие панели показывали 3D-модели зданий – Главный корпус, общежития, весь остров в миниатюре, словом, игрушечный город под стеклом.

«Сторожа», сгорбленные в креслах, уткнувшиеся носом в изображения, напоминали стаю ворон, высматривающих падаль. Расследователь переступила порог, почувствовала, как спина тут же напряглась под тяжестью чужих взглядов. Мятная зелень глаз скользнула по фигурам конскрипта Службы Безопасности и специалиста по Чрезвычайным Ситуациям, поднявшихся со своих мест. Ах, вот и верный пес и главный свидетель собрались.

– Илона! – Ангэн живо поднял бровь, постучал ладонью по столешнице в такт. – Как раз вовремя, мы тут как раз разогреваемся! Присоединяйся, без тебя скучно!

– Приятно видеть тебя, – добавил Ансэй.

Т-образный стол с холодной мраморной столешницей блестел льдом, отражая их натянутые улыбки. Девушка медленно прошла к юношам, провела ладонью по гладкой поверхности, ощущая холод камня.

– Простите, что осмелилась задержаться, – девушка уселась, поправила рукав обтягивающего черного пуловера. – Надеюсь, ваше драгоценное утро не было испорчено моим опозданием. Хотя, учитывая наши стандарты, вряд ли оно могло быть добрым в принципе.

Она бросила клатч на мраморную столешницу. Цепочка громко бряцнула, прорвала тишину ударом хлыста. Звук эхом отозвался в 2-54, заставил Ливи дёрнуться, а Варму непроизвольно отвести взгляд.

– Ливи, я знаю, тебе сейчас тяжело, – сказала расследователь быстро, шепотом, избегая конскрипта взглядом. – Но, увы, сочувствие не в моём стиле…

– Разве что от загадки, – Ансэй медленно провел пальцем по столу. – Неразгаданное... это единственное, что заставляет кровь двигаться быстрее.

– Прости? – быстро заморгала Илона, спрятала смущение за фальшивым смехом. – Ты это... вообще сам понял, что сказал?

– Мы уже это обсудили с ним! – подмигнул специалист по ЧС коллеге, похлопал лиценцита по плечу. – Ливи, друг, не тяни, расскажи ей всё как есть!

– Илона, не пойми меня неправильно, – юноша медленно сложил пальцы в замок, взгляд остекленел от сосредоточенности. – Я не бесчувственный болван, которому всё равно на смерть любимой. Но я не испытываю гнева к этому... недоделанному убийце.

– Я не понимаю... – процедила сквозь зубы принцип, внезапно сорвалась на шёпот: – Как можно быть настолько... пустым? Или ты просто боишься чувствовать?

– Я... эффективный. Месть – скучный троп. А вот узнать, как «Друденхаус» завёл эту игрушку... вот это уже интересно.

Девушка ощутила, как пол уплыл у неё из-под ног. Не физически, нет. Ментально. Эмоционально. Что... Что это сейчас было? Её веки затрепыхались пойманными бабочками, пытались отсечь абсурдность происходящего. Ливи… Его слова не ядовитые, не колкие, а... заинтересованные. Ему... интересно? Интересно?!

В голове вспыхнула картина. Она, Ливи, этот сраный мраморный стол, но не как участники расследования, а как... персонажи из тех дурацких романов, что она тайком пролистывала в библиотеке, когда думала, что никто не видит. Абьюзивные отношения. Токсичная страсть. Тёмный герой и не менее тёмная героиня.

НЕТ.

Мысль ударила её с такой силой, что дыхание перехватило. Пальцы впились в край стола, пытались вернуть Илону реальность. Тошнота подкатила к горлу.

– Уточни. Пожалуйста, – Хэйян смерила громадину льдом, пальцы постукивали по столу. – Желательно без твоих обычных загадок. Наше время сейчас дороже, чем твои попытки казаться загадочным.

– Во-первых, – конскрипт вскинул палец с театральной чёткостью, – как он проник на остров? Незамеченным? Это не случайность.

– Это нас тоже интересует! – бодро щелкнул пальцами Ангэн, уверенно кивнул на мониторы. – Патрули были на Поющих и станции, всё по графику. Аппортировать на остров и обратно? Не-а, нельзя! Мы под надёжным экранированием.

– Загадка... – лёгкая судорога пробежала по лицу Ансэя, он медленно провел пальцем по воздуху. – А я обожаю загадки. Его появление здесь не провал систем безопасности. Это демонстрация, что наши границы – иллюзия. Во-вторых...

Ливи внезапно сжал кулак.

– …Почему именно Маарит? Не в смысле «как он посмел», смелость тут ни при чём. Как Друденхаус выбирает жертв? Рэйки... да, ушмарк, логично.

Принцип замерла, мятная зелень упёрлась в конскрипта, словом, пыталась просверлить в нём дыру прямо через лоб. Пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони.

– Не смотри на меня так, – Ливи лениво взмахнул рукой. – Твои осуждающие глаза не изменят фактов.

– О мёртвых либо хорошее, либо ничего, – Илона постучала пальцем по столу, каждый удар был отчеканен выстрелом.

– ...Кроме правды, – холодной улыбнулся громадина, плавным жестом провел рукой по воздуху. – «Внутриведомственные анналы» эпохи Средней империи, третья глава, Морриган говорит с Импи Гэнсё.

– С императрицей-тауматургом? – Илона подняли бровь, скривила губы в язвительной усмешке

Хэйян застыла на месте. Кажется, время замедлилось, а звук этого задрипанного «угу» застрял в воздухе густой, липкой патокой.

– “О мёртвых либо хорошо вы скажите, либо ничего не скажете”, – конскрипт плавным жестом провел рукой по воздуху, слегка кивнул. – “Кроме правды, она порушит ложь о них”. Морриган не оставляла места сантиментам.

– Я этого не знал, – Варма оживлённо повернулся к Илоне, на лбу проступила лёгкая складка. – Как я это упустил?

Ливи запрокинул голову с громким, неестественным смехом.

– Конечно, вмять, не знал, – хлопнул себя по коленям Ливи. – Ты и не защищал курсовую по историческому праву. И не копался в пыльных томах как Ауво. Он там с религиозными нюансами игрался будто с пазлом.

– И ты думаешь, что это позволяет тебе оскорблять мёртвых? – Хэйян медленно приподняла бровь, губы скривились в ледяной усмешке. – Или твоё знание исторического права включает раздел «Как топтать память погибших с элегантностью»?

– «Ушмарок» – не оскорбление, а характеристика, – медленно покачал головой Ансэй, наклонился вперёд. – Ты не видела, как рушились жизни, Илона. Рэймо и Рансу могли бы описать запах крови во внутреннем дворе. Наблюдать за казнями пятидесяти знакомых в «воспитательных целях»... Видеть танмекки над другом... И это не считая депортации Армина в Вирсё по воле Мотитоми. Я лишь называю вещи своими именами.

Девушка закатила глаза с преувеличенным вздохом.

– Президент отменил депортацию, – развела она руками. – Надеюсь, это не разрушит твою идеальную картину мира, где только ты владеешь истиной.

– Я этого и не отрицаю, – наклонился вперёд конскрипт, покачал пальцем метрономом. – Но Рэйки – ушмарок эталонный. Как и Мандзю. Оспоришь? Спроси любого из студсовета, они до сих пор помнят... И это ведь не слухи.

Хэйян резко отвела взгляд в сторону, к холодным шумоизолированным стенам, лишь бы не видеть это глумливое выражение на лице Ансэя. Правдоруб. Дрянь. Мог бы, конечно, ударить ниже пояса... Найти самое больное. Как всегда. Илона сжала пальцы так, что ногти чуть не порвали кожу на ладонях. С этим фарсом пора кончать.

– Ну а что с Таль? – Илона медленно подняла бровь, губы скривились в ледяной усмешке. – Неужели и её ты запишешь в «ушмарки»? Или твоя блестящая логика наконец даст сбой?

– Понятия не имею, – Ливи медленно пожал плечами, его взгляд расфокусировался, словом, он просчитывал вероятности. – С ней, как и с Маарит, больше вопросов, чем ответов. Но это... интригует.

– Они же были однокурсницами, да? – Варма бодро кивнул, сделал уверенный жест рукой. – Значит, у них могли быть общие знакомые или конфликты.

– И тусили в одной компании на первом курсе, – в углу рта игра судорога. – Мы познакомились на их алхимической практике. Какое-то время все общались. Но если ты ищешь связь между их смертями – это глупо. Мы все тогда общались. Даже с теми, кого теперь ненавидим.

– А почему перестали? – приглушенно спросила Илона, почувствовала, как плечи напряглись. – Ты внезапно стал для нее слишком... предсказуемо пугающим?

– Таль сама ушла в вольное плавание, – конскрипт развалился в кресле, словом, обсуждал погоду. – Перестала отвечать на сообщения, избегала общих посиделок. Её потеря не моя трагедия. Просто ещё один исчезнувший контакт в списке.

– В каких отношениях были Маарит и Седекия? – поднял Варма взгляд от планшета, решимости в нем было, хоть отбавляй. – Это может быть ключом! Если дружили, значит, «Друденхаус» целился в их не просто так!

– Я бы сказал, что... – плавным жестом отвел взгляд Ансэй, слегка ухмыльнулся, – в не особо дружеских. Их диалоги напоминали дуэль без клинков. Скучно, но информативно.

– Но вы же все вместе были в одной компании! – широко улыбнулся Варма, перевел взгляд с Ливи на Илону. – Значит, все вы и свидетели, и возможные ключи!

– Компании сходятся и расходятся, Варма, – конскрипт медленно провел пальцем по краю стола, скользнул взглядом по принципу. – Представительница такой сидит сейчас напротив меня. И, судя по её бледности, до сих пор помнит, почему мы перестали общаться.

Девушка ощутила, как её резко окунули в ледяную воду. Пелагийская Весна...

Эти два слова прожгли её насквозь, отозвавшись тупой болью в висках. Перед глазами всплыли образы. Кукка, смеющаяся так громко, что эхо разносилось по всему Главному. Нико, вечно что-то чертящий в блокноте с сосредоточенным видом. Армин и Рансу, спорящие до хрипоты о том, какой алкоголь сегодня будет вкуснее. Ливи... тогда ещё не конскрипт, а просто Ливи – с его глупыми шутками и верностью, которая тогда казалась нерушимой.

И...

Калеви. Калеви Хидэёси. Тот, кто тогда был не предателем, а... другом? Наставником? Человеком, с которым она делилась всем? Одна большая компания. Идиоты. Все как один. А потом... «Пелагийская Весна». Не весна. Осень. Разложение. Предательство. То, что разорвало их всех на клочки. То, что превратило друзей в чужих, а доверие – в пепел. А одного даже убила. Буквально…

Илона резко встряхнула головой, отгоняя призраков прошлого.

– Это к делу не относится, – скрестила руки Хэйян, зыркнула свысока. – Сохрани свои психоанализы для тех, кого волнует твое мнение. Здесь мы ищем факты.

– Твоя правда, куратор! – улыбнулся Ансэй, развел руками. – Таль была ветреной! Маарит за это её не то, чтобы любила – терпела, как шум за окном.

Внезапно улыбка на лице громадины сорвалась...

– А когда та начала с Калеви шуры-муры крутить...

– Постой! Что?! – куратор резко вскочила, прищурилась. – Ты сейчас на полном серьёзе?

– Кэл и Седекия спали, – лиценцит медленно развел руками. – Мы же были в одной компашке. Рансу разве не рассказывал? Я думал, это общеизвестный факт.

– Нет, – Илона медленно покачала головой, глаза неестественно широко были раскрыты.

Громадина-конскрипт пожал плечами.

– Ну он, кажется, до сих пор пытается забыть тот период. Неудачно, – он медленно сложил пальцы домиком. – Для Калеви это было что-то вроде...

Губы Ансэя замерли в паузе, темно-карие глаза уставились в пустоту.

– Называй спасением, – громко хохотнул юноша. – Он тогда только-только начинал карабкаться со дна после Ремиссии. Психологи. Фриланс. Таль помогала ему вернуться в колею.

В висках застучало. Мысли, острые и беспощадные, впивались в сознание осколками стекла. Минувшая ночь... Полная размышлений. Как будто у куратора был выбор. Но она пришла к выводу. Красивый оборот. Словом, это был результат взвешенного анализа, а не отчаяния, загнанного в угол. План был прост, пусть Мона побегает, опросит всех кенсу. Если хоть один вспомнит о незарегистрированной формуле – это станет оправданием, причиной не опускаться до уровня просьб к Хидэёси.

Но теперь... Ливи. Его трижды клятые намёки. Его правдорубство. Ремиссант может оказаться, как на зло, потенциальным свидетелем... Эти слова жгли изнутри. Как расследователи умудрились это пропустить?

Взгляд Вармы упёрся в неё, тяжёлый, нарочито медленный, почти бросающий вызов. Специалист не отводил глаз, выдерживал её ледяную маску с упрямством, которого она от него не ожидала. Внутри всё вскипело. Старшекурсник был уже не Ливи со своей словесной диареей, это был прямой вызов. Неповиновение.

Взгляд самой Хэйян сузился, стал ещё острее, ещё холоднее. Она не моргнула, позволив тишине натянуться между ними, как струна.

– И туда же, – прищурилась принцип, холодно усмехнулся без тени веселья. –Насколько далеко ты готов зайти в этом?..

– Если Калеви был в центре событий, его показания бесценны! – широко улыбнулся Ангэн, живо потер ладони.

Илона резко повернулся к Варме, сузилась мятную зелень до щелочек.

– Не при свидетеле, – прошипела она сквозь зубы. – Или тебе нужно объяснить разницу между публичной клоунадой и приватным разговором?

– Да я в курсе, что ты ломаешься подтянуть Кэла к расследованию, – Ливи медленно скрестил ладони на плечах. – Надеюсь, это хотя бы снимут на видео. Его лицо, когда ты предложишь ему «сотрудничать», будет шедевром.

– Откуда?.. О, конечно! Арми-ин… Кто же ещё?

– Молчание – золото, разве не знаешь? – конскрипт воздел руки дирижёром, принимающим овации.

– С этим имбецилом я разберусь позже, у меня и без него дел выше головы, – ядовито отмахнулась Хэйян. – А вот что куда интереснее, Таль и Кале... Хидэёси поддерживал связь с жертвой до ее смерти?

– Я в их детские игры не играл, – фыркнул лиценцит. – Да, они разбежались как тараканы от света. Но кто поднял панику?

Ливи широко раскинул руки, словом, обращался к невидимой аудитории.

– Сия тайна не для моих ушей. За деталями – к главному герою этого фарса. Можете побеспокоить и Рансу, но его лысина, я думаю, пуста, как и его знания. А вот Ясмин... о, у этой девочки наверняка припрятан козырь в рукаве.

– Или у меня галлюцинации, или мы уже исчерпывающе беседовали с этой особой? – ледяным тоном осведомилась Хэйян, бросила на Варму взгляд, полный испепеляющего презрения.

– Да, мы с ней общались, я всё записал, – Варма бодро выдохнул, пощёлкивая пальцами. – Ни намёка на ложь или скрытые детали.

– Ясно. Значит, берём интервью номер два, раз первое провалили, – куратор с театральным вздохом поднесла пальцы к вискам. – Пока мой мозг не занят исправлением ошибок, осмелюсь задать ещё один вопрос для галочки, были ли со стороны Маарит хоть какие-то признаки неадекватности? Малейшие отклонения в поведении? Не намекала, что за ней кто-то охотится?

– Илона, дорогая, скрепя сердце и воздавая должное твоему...

– Какой утончённый и изящный способ сказать «иди на хер»! – принцип изобразила преувеличенное изумление.

– О, если бы я знал! Я бы устроил такое шоу, что это затмило бы саму Морриган! глаза конскрипта сверкнули азартом. – Но, увы, я столь же озадачен этим поступком Друденхауса, как и вы. Всё шло превосходно. Ваши вопросы... примитивны.

Ансэй откинул голову с видом оскорблённого достоинства.

– И да, врагов у нее не было. Были недоброжелатели, но чтобы из-за такой ерунды убивать? Не смешите меня. Убийство требует... масштаба.

– Позволь мне воспользоваться словарём для особо одарённых, – сладким ядом проговорила тауматург. – «Недоброжелатели». Это какие-то мифические существа, которые шепчут гадости в подушку? Конкретизируй. Их звали? Они оставляли записки с угрозами, написанными кровью? Или они просто не аплодировали достаточно громко?

– Группа инициировала… попытку оптимизировать процесс оценки, который Ленарович явно затягивал, – заявил Ливи с холодной рассудительностью.

– Да брось ты выёживаться, Ансэй! – хмыкнул один из «Сторожей» у мониторов. – Все мы Точке на лапу давали, чтобы сдать.

– Как трогательно! – фальшиво умилилась Илона. – К сожалению для вашего хора неудачников, я не вхожу в ваш жалкий ансамбль.

– Маарит решила проявить... инициативу, – продолжал Ливи с лёгкой усмешкой, словом, наблюдая за игрой детишек. Она вышла на Ауло с предложением, от которого невозможно отказаться... А затем, надо отдать ей должное, продемонстрировала чистой воды амбицию, удвоив ценник для своих.

– Малышарики выяснили, откуда ноги растут у этих разговоров? – спросил Варма без упрёка, с искренним желанием помочь.

– Ленарович снизошёл до того, чтобы лично преподать всем урок... что же, у каждого свои развлечения, – Ансэй пожал плечами с видом полного безразличия. – Откуда он почерпнул сию пикантную информацию – тайна, покрытая мраком. Ауло, бедняга, тоже изрядно попал под раздачу, тут же побежал жаловаться мне и просить, чтобы я урезонил Маарит. Видимо, моя репутация человека, решающего проблемы, несколько завышена.

– Он что, собирался решать вопросы ещё каким-то образом? – фыркнула Хэйян, язвительная ухмыльнулась. – Неужели помимо своего блестящего интеллекта он припас ещё и пару грозных звездюлей?

– Ну конечно, – томно выдохнул конскрипт, сделал многозначительную паузу, словом, даровал своё согласие как величайшую милость. – Разве могло быть иначе?

– А ты что? Сыграл декоративный элемент?

– Я? Я просто принял роль рационального партнёра, – Ливи щёлкнул пальцами, широко развел руками, театрально вздохнул. – И должен признать, аргументация Маарит оказалась... изящной. Зачем усложнять? Деньги не пахнут. А звон лишней рины – лучшая музыка для того, кто умеет её ценить.

– Правая Фанесса… – принцип закатила глаза с таким видом, словом, от свидетеля пахнуло чем-то тухлым. – Ты не перестаешь меня удивлять. Но не масштабом мысли, а своей унизительной, копеечной меркантильностью. Это уже даже не смешно, это патологически жалко.

– О, конечно, тебе с твоей кураторской получкой – во сколько она там, в двести сорок тысяч янгов? Учить меня жизни легко? – конскрипт расхохотался, но в смехе не было веселья. – Это просто восхитительно!

Затем он резко замолк, прищурился, понизил голос до доверительного шёпота, постучал себя по груди:

– А знаешь, сколько получаю я? Сто семьдесят три. Чувствуешь разницу? Или тебе нужно посчитать ещё и беспроцентный стипендиум Маарит, который она получала своим умом, а не красивыми глазками?

– В моём, представь себе, скромном понимании, Ливи, – Илона рубанула рукой по воздуху с ледяной улыбкой, – продавать своих же за лишний янг – это не высший пилотаж стратегии, а признак тотального банкротства морали. Мне, как ни странно, тоже вечно света в конце тоннеля не видно, но я как-то умудряюсь не торговать доверием группы. Дико, правда?

– Давай говорить объективно, – Ансэй поднял руки, продемонстрировал пустые ладони, на лице была бесстрастная маска. – Ты обладаешь жильём и стипендиумом в девяносто тысяч как магистр. Я, лиценциат, лишён и того, и другого. Это не жалоба. Это констатация дисбаланса в ресурсах. Учитывай этот фактор в своих моральных уравнениях.

– Эй, не забывай про компенсационные выплаты! – Варма оживлённо взмахнул рукой, словом, отмахивался от ненужных переживаний. – Летние и зимние бонусы здорово выручают, кажется, там выходит около трёхсот тысяч! Так что не вешай нос, всё не так плохо.

В воздухе повисло напряжение, густое и тяжёлое, такое бывает в преддверии перед грозой. Взгляд куратора упал на телефон – «Mercurius HG16», чёрный, глянцевый, бездушный, как и его владелец. Новенькая модель. Конечно. Как же без игрушек для больших мальчиков. Кадуцей, выгравированный на корпусе, блестел под холодным светом, почти насмехался над расследователями. Две змеи, обвивающие жезл – единство противоположностей, баланс, власть.

Хэйян медленно перевела взгляд с телефона на лицо Вармы, на его нарочито спокойное, почти вызывающее выражение.

– Сто пятьдесят пять тысяч – и будто их никогда не было! – лиценциат с пафосом указал на новенькую модель, словом, представляя публике главного антагониста. – А кто-то ведь должен был уделять внимание и Маарит!

Он возвёл глаза к потолку, изобразил вселенскую усталость.

– И не забывайте, я всё ещё скромный интерн, которому нужно закрыть сессию! – конскрипт резко повернулся к слушателям, развел руками в театральном жесте. – Это легко сделать, когда восемьдесят процентов дня ты проводишь в казематах, выполняя чёрную работу? В этой ситуации я всей душой на стороне Маарит. Есть ещё вопросы?

Куратор прикрыла глаза, словом, пыталась отсечь раздражающий образ этого чёрного, наглого телефона с его вызывающим кадуцеем. Пальцы впились в виски, совершая резкие, давящие круговые движения. Фанесса и сестра Ее Морриган, какая же это утомительная бессмыслица...

– У меня, – голос принципа прозвучал тихо, обжигающе холодно и отстранённо, словом, она уже мысленно покинула эту комнату, – больше нет вопросов.

Девушка лениво повела глазами в сторону Вармы

– Не-а, пока всё! – Варма бодро мотнул головой, широко улыбнулся. – Можешь быть свободен, Ливи. Если мы накопаем что-то новенькое по делу Маарит или появятся вопросы...

– ...Вы, разумеется, немедленно поставите меня в известность, – Ливи медленно, почти лениво поднялся, выпрямляясь во весь рост с кориннской осанкой. – Само собой. И я не намерен сидеть сложа руки.

Он взял свой сотовый, легонько подбросил его в воздухе и поймал.

– Позвоню одному... специфическому знакомому соло. Послушаю, о чём шепчутся в креслах Национального Собрания касательно этих убийств. Возможно, мне удастся добыть для вас нечто... действительно ценное.

– Ансэй, – произнесла Илона с ледяной чёткостью, почти ставя печать на документе. – Не смей.

Пауза, слово повисло в воздухе угрозой.

– Лезть.

Ещё одна пауза, пальцы впились в столешницу.

– В нашу. Работу, – отчеканила расследователь каждый слог, медленно перевела на конскрипта безразличный, тяжёлый взгляд. – И выбрось из головы свою идиотскую идею звонить ему. Мы. Разберёмся. Сами.

– А ты попробуй меня остановить, Илона Хэйян, – лиценциат медленно, с наслаждением повернулся в дверях, оперся о косяк, бросил на девушку дерзкий, оценивающий взгляд. – Я не твой подчинённый, а это расследование чистой воды импровизация, а не официальное следствие КАБа. Искренне желаю тебе продуктивного дня.

Звук захлопнувшейся двери отозвался в кабинете глухим, окончательным эхом. И тогда всё напряжение вышло из принципа одним длинным, сдавленным выдохом. Девушка уронила лоб на ледяную поверхность столешницы. Мрамор обжигал кожу приятным холодом, но не мог погасить жар бессилия, что разливался по жилам. Мысли стучали в висках, монотонные и беспощадные.

Четвёртое. Четвёртое убийство. Начало такое же. Свидетель ближайший – опять ничего. Снова в курсе не был. Опять тупик. А вопросов... вопросов только больше.

Губы Илоны дёрнулись в горькой усмешке прямо против холодного камня. Старшекурсница зажмурилась, попыталась выдавить из себя образы останки Дайдо в копоти. Навата в медицинском кабинете. Ливи с его извращенной философией. И Хэйян с Вармой Ангэном сейчас последние, кто должен был всё связать. Но вместо ответов – только пустота.

Руки её сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Нельзя. Нельзя так. Надо встать. Надо думать. Надо... Но тело не слушалось. Оно помнило ночь без сна, голову, полную обрывков, и сердце, что ныло от одиночества и неизвестности.

Куратор провалялась так несколько бесконечных секунд – разбитая, потерпевшая поражение, не Илона Хэйян, а просто уставшая девушка. Но потом...

– Раз уж мы с Ливи закончили, – Варма бодро поднялся на ноги, одним ловким движением выудил сотовый из кармана, – сразу же вызываю капитана «МЕДОЕДов» и того старшего «Клыкача». Чем быстрее всё выясним, тем лучше!

Вздох. Глубокий. Собранный.

– Ага.

Куратор даже не посмотрела на специалиста, уставилась в стену.

– Кстати, кафетерий открыт?

– Ну должен быть, – Анэгн быстро, неопределённо качнул головой, пальцы порхали по экрану с энергичной целеустремлённостью.

– Перерыв. – Хэйян с резким вздохом поднялась. – Идём. Еда. Кофе. Перекур. Может, хоть свежий воздух встряхнёт какие-то идеи в наших головах.

Кафетерий в конце Главного... Как будто нарочно спрятали, чтобы расследователи не отвлекались на еду в перерывах между спасением альма-матер. Но здесь, на втором этаже... Здесь был порядок. Мятная зелень куратора скользнула по знакомому пространству Коворкинг-центра, единственному месту в этом аду из стекла и высокомерия, которое девушка терпела. Каждый из соседних кабинетов вызвал в памяти волну едких комментариев. 2-28, «Теория алхимического синтеза». О, да. Превращение свинца в золото и собственной жизни в тоску. 2-33, смежная лаборатория. Пахла серой и разочарованием. Как понедельник утром. 2-29, «Симвология и Руническое письмо». Где закорючки важнее, чем смысл. Идеально для тех, кто любит усложнять простое. 2-30, «Основы формулярного искусства». Скорее, искусство выжимать из студентов последние соки. 2-31, «Тауматургический этикет и дипломатия». Где учили улыбаться, пока тебе плюют в душу. Полезно.

Уголок рта Хэйян дёрнулся в саркастичной усмешке. Она и Варма шагнули в коворкинг, позволив двери бесшумно закрыться за ними.

Коворкинг-центр был погружен в тёплые бежевые тона, которые вдруг казались Илоне удушающе-приторными. Воздух пах кофе, сладкой газировкой и скрытым отчаянием. Обетованное место для перегруженных мозгов. Куратор скользнула взглядом по изогнутым диванчикам, столам на четверых, почти нарочно созданным для того, чтобы обсуждать чужие провалы в комфорте.

Расследователи шли, их шаги разрезали уютную атмосферу ножом. Они двигались от тьюторских комнат, тех самых, полупрозрачных стеклянных клеток, где Илона в своей должности по седмицам проводила свои «огоньки» для своих шестнадцатилеток... Вечно ноющих. Принцип вспомнила их жалобы – визгливые, полные подросткового максимализма.

«Кенсу Ленарович опять завалил половину группы!»

«Его лекции – это пытка монотонной ерундой!»

«Он ненавидит нас! Лично!»

И больше всего, Точка Ленарович вел в этом году у группы Илоны История и философия Тауматургических парадигм. Какой идиот решил, что этот маньяк должен учить детей? Пальцы девушки непроизвольно сжались. Зимний экзамен ее малышарики кое-как пережили. Но летний... В животе холодно свернулось. Летний потом посмеётся над их отчаянием. Илона закрыла глаза на секунду, пытаясь отогнать образы своих студентов – бледных, испуганных – и Ленаровича, довольного, с холодной ухмылкой.

Гнев подкатил к горлу – горячий, слепой, бесполезный. Бедняжки... Они не справятся. Они не должны справляться в одиночку. Но сейчас... Сейчас убийства были настоящими монстрами. И Хэйян должна была быть готова к ним. Даже если это значило закрыть глаза на страдания чужих детей. Потому что иногда чтобы остановить одно зло, приходится мириться с другим. И это отвратительно.

Рекреационная зона сузила мятную зелень глаз Илоны лёгким раздражением. Всё здесь было создано, чтобы расслаблять – мягкие диванчики, вихреватые колонны, буйство зелени, что ползло по стенам, словом, пыталось скрыть уродство будней под маской искусственной жизни. Но внимание приковывал искусственный водопад. Вода стекала по Л-образному контуру с нарочито умиротворяющим журчанием, которое казалось всегда невыносимо фальшивым. Какой милый трюк, создать иллюзию спокойствия в самом сердце сумасшедшего дома.

У его основания стояли кресла и столики из светлого дерева – чистые, аккуратные, неприкосновенные, почти святыня, к которой никто не смел прикасаться. Идеальное место, чтобы притвориться, что ты не разваливаешься изнутри. Рядом ютилась гардеробная – скромная, но уже обречённая. Скоро ее закроют на тёплые сезоны. Как будто жара отменяла необходимость иметь место, где можно спрятаться от чужих глаз.

Расследовали прошли мимо игровой зоны, взгляд скользнул по пунсу изогнутого граната, чьи ветви тянулись к потолку с упрямством, достойным лучшего применения. Ах, да... Запретный плод. Буквально. Куратор саркастично усмехнулась в мыслях. Она отлично помнила себя неловким подростком, крадущегося к пунсу под покровом сумерек, с азартной искоркой в глазах и глупой верой в свою неуязвимость.

Студенты срывали плоды. Конечно. Потом получали втык от завхоза... Но это того стоило, лишь бы почувствовать сладкий вкус непослушания на языке. Теперь же эти ягоды казались старшекурснице мелкими, незначительными, просто фон для куда более серьёзных игр.

Шаги эхом отдавались в длинном коридоре, уводящем вглубь здания. Семь кабинетов. Семь клеток для умов, запертых в рамках дисциплин. 2-60 и 2-61 были разделены уголком с панорамным окном, словом, нарочно, чтобы дать запертым внутри последний глоток свободы перед возвращением в клетку. И зона для курения... Как же символично. Травить себя за пределами комнат, где тебя травят умственно. Сами кабинеты были отведены тессерариями ВИТАНа и КИНа.

Девушка замерла на пороге кафетерия, её взгляд скользнул по залитому светом пространству. Как же тут было ослепительно... До тошноты.

Трёхсторонние панорамные окна заливали всё яростным утренним светом, который отражался от стен цвета слоновой кости и липовых панелей, создавая ощущение стерильного, ненастоящего рая. Идеально, чтобы прятать тени. Самые тёмные секреты всегда любят яркий свет. Девушка провела пальцами по гладкой поверхности круглого столика из липы. Символично. Чтобы не было углов, за которые можно спрятаться от неудобных взглядов.

Полукруглые скамейки со спинками казались удобными, но неприступными. Как и всё в этом месте. Длинный раздаточный стол был увенчан деревянной аркой. И над ним герб Лейб-института.

Разделённый ключом гримуар.

Илона бросила презрительный взгляд на группу «Сторожей», жующих у арочных проходов. Их позы были расслабленными, смех громк и неуместным, словом, никаких убийств не происходило. Завтрак с видом на хаос. Хэйян непроизвольно сжала пальцы, когда Варма бросил им своё дежурное пожелание.

Витрины на раздаточном столе пустовали, и это раздражало ещё больше. За неделю всё разобрали. Как стая голодных гиен.

Но самое невыносимое – это столовый камердинер, приближающийся к ним с масляной улыбкой. Его униформа идеально отглажена, а взгляд пуст, как эти самые витрины.

– О, наши постоянные гости! – обрадовался камердинер. – Илона-кайнен, Варма-кайнен, доброе утро! Заказываете ваш фирменный кольме?

– С курицей... не осталось. Как предсказуемо. Что ж, выбора нет. Давайте с карбонадом, Ясси-варе. И кольме. Двенадцать унций, – Идеально, сахарная вода с привкусом отчаяния и ароматом несбывшихся надежд, то, что нужно, чтобы пережить этот день.

Хэйян положила телефон на терминал с таким видом, будто заранее знала, что её и тут поймут неправильно. Вибрация телефона отдалась в ладони назойливым жуком. Принцип схватила бумажный стаканчик, передаваемый камердинером Ясси. Пластиковый бокс с сандвичем показался тауматургу невыносимо легкомысленным в руках.

– А мне, Ясси, будь добр, вон ту красавицу! – Варма широко улыбнулся, с энтузиазмом указывая на большую кюрмю с зелёным луком и яйцом. – Выглядит просто потрясающе! И, чтобы запить это великолепие, семь унций кипписа. Спасибо, дружище!

Илона подошла к кофе-машине с видом верховного судьи, приближающегося к эшафоту. Мятная зелень глаза сверлила панель управления с леденящей презрительностью. Девушка ткнула в кнопку «кольме» с такой силой, словом, пыталась вырвать ей сердце. Аппарат зашипел и заскрежетал в ответ, будто обиженный зверёк.

Куратор подставила стаканчик под носик с театральным терпением. Когда напиток наполнил стакан, она резко отдернула руку, не проронив ни капли. Повернулась, встретившись взглядом с Ангэном.

– Я буду в курилке, – бросила она ему через плечо ледяным тоном.

Не дожидаясь ответа, Илона развернулась и вышла, оставив за собой дверь, закрывающуюся с тихим, но окончательным щелчком.

В промежутке между 2-60 и 2-61, Хэйян лениво щёлкнула по панели вытяжки. Аппарат загудел тихо, почти апатично, словом, разделял презрение тауматурга ко всему вокруг. Первая скорость. Как раз чтобы не задохнуться здесь…

Куратор достала из клатча пластиковую пачку «Disco Parlor», дешёвых и дерзких, почти подобные ей самой. Пластик хрустнул под её пальцами, и вот уже папироса зажата в зубах с вызывающей небрежностью. Пальцы застыли в воздухе, в голове крутилась каша из обрывков знаний. Вмять, какие там мудры... Левая... источник? Выпускница с неохотой отправила мысленный щуп в глубины памяти, туда, где пылились лекции по Базовому Пирокинетическому Контролю.

Левая рука... должна быть в «Семени Пламени»... Или?.. Нет, точно «Семя»... Правая... контроль... «Чаша Огня»? Или «Узда Вспышки»? Не так... Рот наоборот этой Он-кенсу с ее пирокинезом! Через что там Релез? «Рождение Языка»? Или «Выдох»?

Запястье дёрнулось в сомнительном движении, больше похожем на судорогу, чем на элегантный жест. Щелчок пальцами прозвучал громко в тишине, но за ним последовала лишь жалкая вспышка. Хилое, мигающее пламя, которое еле теплилось над большим пальцем, больше похожее на провалившуюся попытку, чем на контролируемый огонь.

Ничтожество. Жалкая искорка. Идеально символизировала весь этот день.

Расследовательница резко ткнула сигарету в этот зыбкий огонёк, затянулась с горьким удовлетворением, когда табак затлел.

– Ох, как-то у тебя совсем печально вышло с такой простой формулой, – хмыкнул Варма с азартной ухмылкой.

Илона затянулась глубоко, почувствовал, как едкий дым заполняет лёгкие – горькое облегчение, краткое и обманчивое. Затем глаза упали на жалкий огонёк, всё ещё плясавший на её большом пальце немыми упрёком в её некомпетентности. Она резко встряхнула кистью, словом, сбрасывала невидимую грязь. Вспышка на мгновение усилилась, почти в последнем усилии, после погасла с тихим шипением, оставив после себя лишь запах озона и лёгкое жжение на коже.

– Фанесса, какая проницательность! – девушка затянулась снова, выдыхая дым в ненасытные лопасти вытяжки. – Пирокинез, оказывается, не моя стезя. Я бы никогда не догадалась, спасибо, что просветил. Напоминаю на всякий случай, название моей группы – КИН-Апп, а не «ЭНЕРГО-Пиро» для особо одарённых.

Стеклянным взглядом уставившись в стену, Илона медленно сползла на ледяной пол. Подтяжки грубо впились в плечи, оставляя красные полосы назойливым напоминание о сегодняшнем утре. Механическим движением принцип схватила стаканчик с кольме и сделала короткий, жадный глоток, словом, глотая не кофе, а собственную ярость от этой внезапной слабости.

– И да свершится великое чудо, и да прорвёт мой кишечник после этого божественного нектара, – куратор сделала ещё глоток с преувеличенным благоговением, а затем её лицо исказила ядовитая гримаса. – А теперь вернёмся в мир страданий. Что ты по поводу Ливи надумал?

– Да, его реакция на смерть Маарит поначалу меня тоже озадачила, – специалист весело надкусил булочку, ни капли не унывая. – Но зато теперь у нас есть куда больше зацепок, чем было! Это же отлично! Ясмин точно потребует отдельного разговора, нужно выяснить, что она ещё не сказала. И да, тебе, похоже, не отвертеться от звонка Хидэёси.

– О, пожалуйста, не напоминай, – Хэйян с силой затянулась, выпустила дым резкими кольцами. – Эта «новость» от Ливи о том, что Хидэёси и Таль трахались, ввергла мой бедный мозг в такой ступор, что я чуть не забыла, как дышать. Кажется, я последняя идиотка в ЛИССе, кто об этом не знал. Великолепно. Просто великолепно.

– Да я видел твоё лицо! – Ангэн заразительно рассмеялся, не со злорадством, но с товарищеским весельем. – На нём прямо было написано, «как же я теперь буду смотреть на эти губы, которые мне не целовать?». Не переживай, ещё успеешь!

Илона медленно подняла взгляд, впилась глазами в старшекурсника с безразличной холодностью, словом, он был не человеком, а особо неинтересным пятном на стене. О. Ещё один.

– Если ты позволишь себе ещё раз подобное замечание, – Хэйян сделала маленький, аккуратный глоток, – я со всем вниманием и тщательностью проведу тебе внеплановую орхиэктомию. Без анестезии. Мне это не нужно, но ты сам себя на это обрекаешь.

Девушка отпила ещё глоток, не моргнув глазом. Сигарета тлела в пальцах, дымок лениво вился к потолку, почти повторял путь её мыслей – неспешный, равнодушный, ядовитый.

Хидэёси IV

В лифте было две реальности.

Со стороны Калеви – тополиное покрытие, шершавое, пахнущее пылью и старой древесиной.

Со стороны Рансу – шёлковые обои, переливающиеся картой Олимпии, почти призрак старой империи, не желающий умирать.

В левом ухе вещал Илмо вещал наивно. Говорил правду, шутливо. Но за минувшие полчаса у Хидэёси накопились вопросы, острые, почти похожие на лезвие сингомы.

При случае – поговорить. Лично.

– ...Что я хочу этим сказать? – Илмо внезапно стал тихим, усталым, без привычной дурашливой ноты. – Эти так называемые расследователи... они до сих пор топчутся на месте. И будут топтаться.

Ремиссант на мгновение смолк.

– Они не сдвинутся дальше своих мнимых гипотез, пока не додумаются... – тут же спохватился он, – что им нужно спросить у кого-то более знающего...

– Охереть ваш клоун Илмо кроет ЛИСС, – Рансу фыркнул, сдёрнул наушник и ткнул им в сторону друга. – Если этого пёсика не держать на коротком поводке, он нам всем яйца отслюнявит.

– Да. Он допустил ошибку, озвучив часть информации, – Калеви ровным, безразличным тоном положил наушник в футляр, защёлкнул его и медленно поднял взгляд к потолочным зеркалам, – это было излишне. Теперь это может создать ненужные переменные.

Фрилансер должен выглядеть так, чтобы клиент не усомнился, «Да, я не ошибся с выбором». И «KH's Arcanum» держит эту планку уже четыре года. Тётушка Йозефина не зря платит маркетолога. Чтобы тело не зажарилось от быстро истощающегося эфира в крови, Хидэёси надевал плотный комбинезон с охлаждающими подкладками. Болотная основа. Чёрные рукава и плечи. Вставки по внутренней стороне икр.

Но о человеке говорит не только практичность...

Семья Калеви требует статуса. Даже в роли фрилансера. Болотные брюки и пиджак на поясе из мемори. Матовый отблеск. Плотная, но дышащая. Приятная на ощупь. Водооталкивающая. Не мнущаяся.

И главное – подкладка. Прошитая проэфиренными кевларовыми волокнами. Случайный взрыв не прожжёт ткань.

И вся эта прелесть от «Ruff Huss».

Рансу остался в том же, в чём был на фестивале. Помятая рубашка поло, брюки с пятнами от кирсо. И поверх – ханери с ликорисами, накинутый наспех, как если бы пробежал марафон.

Лифт коснулся паркинга – двухэтажного, закованного в серый камень, холодного. Почти гробница. Каждый бокс отделан ольхой, тёплой, живой на фоне бетона. Номер места мерцал неоновым эфиром – синим, ядовитым, похожим на дыхание дракона.

Хидэёси кликнул по ромбу в приложении, иконка с его авто. «Cardoc» вспыхнул сочным кораллово-персиковым и красным томатом. Интерфейс выдал ему все машины на парковке, стройные ряды, блестящие фары. Идеальный порядок. Он передал телефон Рансу молча, одним движением, словом, передавал ключ от клетки.

– Позволю тебе принять решение относительно нашего транспорта, – Калеви слегка склонил голову, тень чётко легла на серый камень. – Покажи, на что способен твой вкус в данном вопросе.

– О-о, обожаю это дело, – лысюк с комичным благоговением погладил «Taittokos», словом, это редкий артефакт. – Наверное... я думаю... мне кажется... Мы полетим на этой крошке!

Из дальнего бокса бесшумно выплыла изящность. Подлинная симфония – линии, текущие шелком, изгибы, повторяющие дыхание ветра, натуральная кожа, пахнущая старой роскошью, современные технологии, пульсирующие под капотом. Огнедышащий двигатель все равно, что спящий дракон, готовый рвануть в любую секунду. Аэродинамический кузов, отполированный до зеркального блеска, отражающий весь этот серый камень паркинга.

Флагман «ЧАО Чамплу». Два миллиарда, шестьсот сорок восемь миллионов, восемьсот восемьдесят тысяч янгов. «Кэнсэй».

На шинах эксклюзивная гравировка – четыре белых глаза единства, оконтуренные красным, почти предупреждение. Радарный мон на случай угона. Хотя кто посмеет?

– Хочешь с помпой проехать по Олимпии? – соло коротко, беззвучно хмыкнул, едва заметно изогнул уголок губ.

Юноша принял телефон назад плавным, точным движением, тут же убрал его во внутренний карман пиджака, полуприкрытые глаза холодно скользнули по товарищу, оценивая реакцию.

– Сто двадцать четыре мили... Всего за семь секунд, – прошептал Рансу, поглаживая кузов так, будто это не гиперкар, а мягчайшая ткань, откинулся назад, уставился на Калеви с притворным ужасом. – Серьёзно, парень? Держать такую зверюгу на привязи – это как надеть намордник на ураган. Неблагородно!

– Ты собираешься любоваться ею весь день? – ремиссант открыл пассажирскую дверь, отступил на шаг, жестом пригласил внутрь. – Садись.

Салон «Кэнсэя» – карбон с особым плетением, секрет концерна, белый доминирует над красным. Цвета родного кэ. Сидения и руль из алькантара, нежная, но цепкая, почти кожа хищника. Хидэёси расстегнул ремень пиджака, откинул полы, ткнул кнопку на панели. Сперва был щелчок, почти сухой, потом – взрыв.

Не глухой рокот, а высокооборотный, яростный, металлический рёв, заполнивший всё пространство на одну секунду.

Короткий выхлопной хлопок. И двигатель осел в низкое, напряжённое урчание, словом, это был разъярённый зверь на привязи. Как и сказал Рансу…

– Да что там чей-то рот, эта малышка весь мир перетрахает! – завопил Нимпэй, почти танцевал на кресле, отбивал ритм по всему, до чего мог дотянуться. – Только послушай этот рык! Ну чистая хищница! Киса-убийца!

– Ну вот. Теперь можно ехать, – Калеви изогнул губы в едва заметной ухмылке, плавно отпустил сцепление, бросил короткий взгляд на ликующего друга. –.Как ребёнку с новую игрушка показал.

– Слушай, а ведь эта крошка явно хочет размять колёса не только по «Афродитике» и Каньону, – лысюк наклонился к другу, игриво поднял бровь, ткнул пальцем в приборную панель. – Как насчёт того, чтобы после всех дел устроить ей маленькое путешествие до Ютропии? Я, так уж и быть, составлю тебе компанию. Бесплатно!

– Если ты пристегнёшься и перестанешь барабанить, – соло тихо вздохнул, – по панели... тогда посмотрим.

– Эй, Калеви-кке, а штурвал этой, – Рансу повернулся к Хидэёси, игриво потянулся к рулю, глаза сверкали азартом, – красотки в мои цепкие руки доверишь? Обещаю, припаркуюсь аккуратнее, чем характер Илоны!

– Интересное предложение, – ремиссант не повернул головы, бросил короткий оценивающий взгляд на тауматурга. – Напомни, когда у тебя в бумажнике волшебным образом появились водительские права. Или ты решил, что они здесь возникают по желанию?

– Ну-у... я тут подумал... Твой дядя... Иту-хэён... – студент поёрзал на месте, почесал затылок с преувеличенным смущением. – Он же может пару звоночков, кому надо сделать? Авто Инспекция – они такие понимающие, когда с ними «по-хорошему»!

– И подвергнуть матушку допросу с пристрастием со стороны жёлтой прессы? – соло медленно повернул голову, полуприкрытые глаза сузились. – Благодарю, нет. Репутация моего кэ не стоит твоего сиюминутного каприза.

– Ай-ай! Как я мог забыть про ваш аристократический статус! – воскликнул Рансу, основательно покачал головой, сделал скорбное лицо.

Он игриво поднял сложенные «рамочкой» руки, словом, снимал на камеру.

– Ну что, «Хидэёси-хэён», часто за вами парочка папарацци с телевиками шныряет? – Нимпэй сделал вид, что щёлкает «фотокамерой». – Поделись, как живется в золотой клетке?

– В нашей семье каждый шаг находится под наблюдением, – Калеви отвел взгляд, незаметно вздохнул. – Поэтому в Хидэёси-кэ ни один поступок не совершается без предварительного просчёта всех возможных исходов. Ни один.

С Ивори-Вэй «Кэнсэй» выкатил на Бич-лейн резко, бесшумной тенью по мокрому от бриза с залива асфальту. Поспешили к виадуку, вздымающейся над «Афродитикой» окаменевшей симфонией. Арки, завитые в каменные волюты, тяжелые. Но изящные, почти побеги мраморного плюща, вьющиеся к небесам. Резные балюстрады усеяны акантами и картушами, где позолота мерцает под солнцем слезами на щеках Фанессы и Морриган. Своды утопали в тенях, глубоких тайн исповедален. Скульптуры императоров с разбитыми носами взирали на проезжающих с высочайшим презрением.

– А что, если я подключусь к твоим колонкам, ладно? – Рансу беззаботно выдернул из кармана потрёпанный серебристый «Ma-Guy Taittokos A16» и подбросил его в воздухе. – Услышишь такое, что уши завернутся!

– Если ты посмеешь включить что-то меланхоличное, я лично перезагружу твой плейлист, – Хидэёси беззвучно хмыкнул. – Мне нужен драйв. Меланхолии достаточно.

Плечи соло едва заметно опустились. Спина оставалась прямой.

– Их вид... – замолк он на секунду, отвел глаза в сторону.

– Что, опять энграммы? – Нимпэй язвительно ухмыльнулся, упер руку в бок.

– Как всегда, – Калеви едва заметно кивнул, пальцы уверенно перебрали по рулю.

Педаль газа была плавно утоплена. «Кэнсей» без лишнего шума набрал скорость по Бич-лейн, чётко вписался в поток. Полуприкрытые глаза безразлично скользили по дороге, словом, это была лишь очередная рутинная задача. Виадук надвигался на фрилансером. Неумолимый. Тяжёлый. Все равно, что судьба в бархатных одеждах. «Афродитика» таяла на периферии не дворцами. Призрачными портиками, оплетёнными светящимися лианами нео-эфирных трубок. Струи фонтана-скульптуры изгибались под шёпот голосовых команд, сливались с гулом толпы в единый пульсирующий ритм.

Уличные артисты, уносящиеся назад, отливали жесты в бронзу мимолётных представлений. Под раскидистыми навесами ярмарок торговцы продавали запахи специй, звон стекла и шепот старых книг.

Арки виадука закрывали небо – резные, перегруженные лепниной. Брошенные в бой с гравитацией ради красоты. Свет пробивался сквозь каменные узоры. Бросил на дорогу ажурные тени, пляшущие под колёсами призраком масок на балу у Хидэёси-кэ и Иэясу-кэ.

– А эти... – Рансу провел пальцем по экрану мобильного.

– Присутствовали. Все четверо, – произнёс Калеви, провёл рукой по приборной панели, глаза холодно скользнули по зеркалу заднего вида.

– Когда-нибудь мы-таки поймём, почему одни на тебя пялятся как на музейный экспонат, а другие готовы нос отвести, лишь бы не встретиться взглядом, – таматург хрипло хмыкнул, пролистнул песни в «Hive - Music» с преувеличенным интересом. – Может, у тебя на лбу невидимая надпись «опасно» или «трогать не рекомендуется»?

– Ненависть моих ко мне основана на убеждении, что я виновен в их наказании, – соло провёл рукой по виску, быстро и резко. – Это неизбежное последствие. Потому что это я подтолкнул их к действию в тот день…

– Но тебя ведь тоже порешили, гений, – Рансу язвительно хмыкнул, ткнул пальцем в сторону друга. – Или твоя собственная казнь не в счёт? Выбирай, кто виноват в твоей-то участи? Сам себя подначил выйти?

– Факт. До этого я видел, как их расстреливали во дворе ЛИССа, – веки Калеви прикрылись чуть сильнее, почти попытались блокировать образ. – Теперь они являются. Логично.

Хидэёси повернулся к окну. Энграмма Анельмы, Нийло и Джере унеслись назад по дороге.

– А эти... – выдохнул ремиссант коротко, сухо. – Даже ярлык подобрать бессмысленно.

– Выблядки, – растянул Рансу с притворной задумчивостью, широко ухмыльнулся. – Да, идеально! Звучит как порода собак, но ещё мерзостнее.

– Снизь тон, – соло бросил короткий взгляд, полный неодобрения. – Их страх не оправдание для пассивности. Они должны видеть меня. Даже если предпочитают не смотреть.

– Кому должны-то, гений? Морриган? – друг язвительно усмехнулся, поднял бровь. – Это же по её милости вы все, и Килли-кке, и Илмо, ремиссировали! Может, ей букетик собрать за ваше «счастье»?

– Интересно, как ты это интерпретируешь, – Хидэёси прищурился, пальцы постукивали по рулю. – Килликки стремилась к академическим высотам, следовала тауматургии, но ремиссия наступила без стандартных условий. Ни мудр, ни эфира... Логика не сходится.

– Аномалия? – фыркнул Нимпэй, драматично качнул головой. – Еще один повод для умников ломать головы!

– Таков удел всех ремиссантов. Плата за возвращение, – взгляд упал на собственные руки, словом, Калеви видел на них невидимые шрамы, – с Изнанки.

– О, вот эта! – Рансу буквально подпрыгнул на месте, ткнул пальцем в экран сотового. – Именно она развеет твою хандру, унылый ты наш! Забудь про Изнанку и прочую муть!

Бит врезался в салон – сухой, жесткий. Ударные дробили пространство без передышки, без жалости. Пустынный ритм, почти милитаристичный, задавал пульс, ломал волю.

Бас-линия исказилась. Мощная, глубокая, она давила на перегородки, заставляла динамики трещать тонким предсмертным хрипом. Фоном был индустриальный гудящий шум, скрипы ржавых механизмов, белый шум, резкие синтезаторные стабы, вонзающиеся в слух.

Ремиссант на миг почувствовал, будто «Кэнсэй» не гиперкар. Подпольный клуб на задворках «Дюжины». Где стены пропитаны дымом и бунтом.

Артист влетел начиткой ритмичной, острее заточенной ханнки, рассекающей плоть.

– Серьёзно? – произнес Калеви, склонил голову на бок.

– …Свет режет глаза, как ножи, / День начат. Ты злой? Задолби! – напевал Рансу нарочито фальшиво, пританцовывал на месте. – Ты злой, что стоишь на мели, / Ты злой, что в самой гуще!..

…Пусть мир хавает свой фастфуд,

Мои рифмы ему не проданы.

Пусть город выйдет из душных снов,

Мы рвём тут, будто в матричном коде!..

– …В bloody дроп! В этот дэнс! Словно ебнулся! / Наш ритм – война! Всем пиздец! Мы берём свой поклон!..

– …В bloody дроп! В этот дэнс! Словно ебнулся! – Калеви подхватил с неожиданной резкостью, низко и хрипло, глаза полыхнули холодным огнём. – Наш ритм – война! Всем пиздец! Мы вершим контроль!..

За виадуком фрилансеры рванули на Приусадебную. Улица тянулась иглой между волнообразных фасадов и слепых окон неспящих магазинчиков.

Большая арка Внешней стены поглотила их темным зевов, ведущим в Каньон Ткачей. Над стеной, поверх зубчатых укреплений, проносились хансили. Несколько веток, стремительных, беззвучных, словом, тени на вечернем небе. Их силуэты прорезали лазурное небо, смешивали технологию с древней каменной тяжестью стены.

– А нам вообще куда, ранкко? – лысюк язвительно ухмыльнулся, развалившись на сиденье. – Или мы просто будем кружить по Каньону, пока у эльфийки в голове не щёлкнет сообщить?

– В заявке был указан Фабричный проезд, сто сорок пять, – произнес Калеви, не отрывая взгляда от дороги, пальцы легонько постукивали по рулю в такт словам. – Я сверился с «Hive - Maps». Это старая тепло-энергетическая фабрика.

Каньон Ткачей – индустриальный пояс Олимпии, в который «Кэнсэй» влетел на высоких оборотах, будто подхлестываемый воспоминаниями.

После падения Императорского Дома Масанага десятки фабрик замерли. Станки поржавели. Цеха опустели. А «Бесчестная Бригада» растащила всё на металл со скоростью стервятников, кружащих над трупом. Не один дворянский Дом рухнул под тяжестью этих потерь. Имена. Состояния. Наследие. Все кануло в лету пылью в заброшенных цехах.

Тридцать лет Каньон Ткачей был язвой на теле города, бедный и опасный. Место, где тени были гуще, чем люди.

Калеви помнил 1677 г. Как на тауматургов-абитуриентов отсюда смотрели свысока, словом, они носили невидимые клеймо второго, а то и третьего сорта.

Спустя полгода после военного положения при власти Тойво Дзуйкей укрепил позиции и.о. президента, распустил старое Национальное Собрание. Принял новую конституцию и выиграл выборы пятого президента Республики.

Несмотря на посттравматический стресс после Ремиссии, Калеви помнил тот день. Двадцать пятое хельми, восемьдесят первый год.

Киммо Ходзи и Кеджо Тётоку не имели ни единого шанса. За их спинами не стояли кэ. Ни денег. Ни влияния. Ни традиций.

В доме Хидэёси-кэ знали, аристократия ставит на Дзуйкея и Юнаса Сёхо. Генерала поддерживали кэ Калеви и Удзимаса-кэ. Логично. Ведь Дом Дзуйкей ходил под последним. Сёхо же был каким-то другом кого-то из Дома Кацуёри. А те подчинялись Харунобу-кэ. Не борьба. Почти сражение.

Итог? Девяносто процентов голосов – Тойво-тто.

Но вопреки ожиданиям Калеви, Дзуйкей начал действовать не как солдат. Как хирург, точными и аккуратными надрезами.

Сперва – экономика. Ограничил денежную печать, затянув удавку на шее инфляции. Сократил вмешательство правительства, отпустив рынок в свободное плавание. Открыл дорогу инвестициям из Макаментейна, Вирсё. Капитал хлынул кровью в ожившую артерию.

И распорядился о трансформации Каньона Ткачей. Не снос, а превращение из ржавой раны в силовой узел новой Пелагии.

Сейчас Каньон Ткачей был сплавом эпох. Монолиты старых заводов и угловатые бруталистские цеха стояли плечом к плечу со стеклянными куполами новых фабрик, где роботы безмолвно ткали будущее на автоматических линиях. Волнообразные логистические склады изгибались застывшими реками, несущими грузы вместо вод. Разграбленные цеха превратились в холсты взрывов цвета на фоне ржавой стали для стрит-арта.

На углу одного из таких зданий Калеви завернул свой гиперкар. Шины взвыли, протестуя против грубого касания с шершавым асфальтом, но повинуясь железной воле руля.

Фабричный проезд, 145, бывшая Тепло-энергетическая фабрика теперь – жилой комплекс, где кирпичные стены дышали жизнью, а не угольной пылью. Фасад преобразили. Арки, повторявшие рифмы нефа. Огромная панорамная стена из стекла. Балконы, утонувшие в зелени. Вертикальные термопанели из ольхи, тёплые на ощупь, живые под дождём. Сейчас не верилось, что здесь гудели станки. Рабочие лили пот в огненных цехах.

Рансу присвистнул – неожиданно, одобрительно – полный неожиданного уважения к тому, как бездушное может стать домом.

– Давненько я не был в Каньоне, – Рансу прикрыл глаза от солнца с преувеличенным страдальческим видом. – И с каких это пор тут такой марафет навели? Небось, какая-то левая контора прикрытие моет. Или тут мышь золотую нашли и решили прибраться?

– «YuIʼs Architect» реализует проект преобразования Каньона по контракту с Дзукеем, – отметил Калеви с лёгким, почти незаметным кивком одобрения, плавно активировал блокировку на дверях «Кэнсея». – Юхани-хэён работал над «Афродитикой» с момента победы в тендере десять лет назад. И что примечательно, все работы выполнены в срок. Без задержек. Редкая эффективность для проектов такого масштаба.

– И на тебе, квартирка в подарок, – фыркнул лысюк, хлопнул друга по плечу с силой. – В самом дорогом ЖК! Повезло быть любимчиком?

– Это не подарок, а акт признания, – соло слегка вздохнул, поправил манжету пиджака. – Поскольку я его восприемник. И да, это политика. Весь высший свет говорит этим: «Он не родственник, но Хидэёси с нами». Квартира – просто самый заметный знак.

– Ах, ну конечно! – Рансу грубо рассмеялся, закатил глаза. – Старший Ияэсу и Эса-хэён – братья навек! Одна песочница, одна школа, один универ... одна армия! И как так вышло, что все женщины в твоем семье обручились с кем угодно, только не с этим «идеальным» кэ?

– Приготовься удивляться, – Калеви коротко хлопнул друга по груди, губы дрогнули в намёке на улыбку, которую тут же подавил. – Аристократическая логика редко подчиняется обычной причинности.

Он отвёл взгляд, почти размышляя вслух:

– И да, дедули вынашивали такие замыслы. Фанесса распорядилась по-своему.

– О, интрига! – Нимпэй потер руки с хитрой ухмылкой. – Ну и чем вся эта история закончилась?

Соло скрестил руки на груди, облокотился на гиперкар, пальцы слегка постукивали по глянцевой поверхности

– Всё закончилось на матушке и Укко-хэёне. Айну Хидэёси встретила моего отца, – в голосе прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего осуждение. – А Укко-хэён же всё детство вздыхал по первой красавице «President International»…

Хидэёси слегка покачал головой, в уголках губ дрогнула почти незаметная улыбка.

– Его ухаживания были... настойчивы…

– Стой, стой, стой! – тауматург широко раскрыл глаза, сделал глоток энергетика. – Я правильно понимаю, что наш всеми любимый председатель Национального Собрания и главный операционник «YuIʼs Architect» сидели за одной партой в самой пафосной школе Атропос? Серьёзно? Они там что, с детства учились, как управлять миром?

– Да, – ремиссант кивнул ровно раз, взгляд скользнул по зеркальном стеклу «Кэнсея». – President International. Шестидесятый год выпуска.

– Охереть... – присвистнул Нимпэй, широко раскрыл глаза. – Так кто же эта богиня, ради которой Укко Иэясу слюнявил учебники? Небось, какая-нибудь кройтти из древнего Дома?

– Аргента Беранек. Из Янгло, – юноша сделал паузу, позволил имени повиснуть в воздухе. – В «President International» её боготворили, но никто не решался подойти.

– Отымейте мою лысую черепушку дилдаком Фанессы! – Рансу захлебнулся собственным энергетиком, глаза вылезли на лоб, словом, их вот-вот вырвет наружу. – Эта... актриска? И что, это та самая свадьба, о которой все трещали в начале хельми? Фанесса, я думал, это просто слухи! Неужели он действительно смог растопить её ледяное сердце?

– Нет. Изначально она занимала положение любовницы, – Хидэёси позволил себе короткий, сухой звук, похожий на смешок. – Юхани-хэён и Лина-хэён были против брака. Они видели в ней угрозу устоям кэ. Слишком... чужая. Слишком независимая. Укко проявил неожиданную твёрдость.

– Так, а твой отец в этой истории где? – фыркнул друг.

– О, Калеви-и, чей путь во тьме искрится! Рансу! Придите, чтоб вечность с нами длилась.

Тауматурги спешно обернулись. Женский голос пронёсся через дорогу чётким ударом хлыста, несмотря на шум улицы. Вэлирин Остарагарат стояла у остеклённой галереи, лёгкой конструкции с ротондой и арками в стенах, сквозь которые струился свет, играя на полированном плитке бордюров. Она не жестикулировала, не шумела. Просто ждала, зная, что её заметят.

Друзья двинулись к ней. Калеви поправил пиджак из мемори. Рансу сжал ханери. Фрилансеры перешли от расслабленности к собранности за один шаг на проезжую часть.

– Без понятия, – соло развёл руками, лицо оставалось невозмутимой маской. – Моя версия – утонул в канале. Или стал жертвой Тёмного джентри.

Юноша сделал паузу, взгляд стал тяжелее.

– Изменял матушке. Исчез. Дело закрыто за отсутствием зацепок.

– Вмять... – лысюк выпучил глаза, на миг потерял дар речи. – Серьёзно? Ни разу не обмолвился! Так его и не нашли? И всё потому, что он гулять решил? Да уж... Весёлая у тебя семейка.

– Ты не спрашивал, – ремиссант едва заметно приподнял бровь. – А я не из тех, кто выкладывает личные архивы без надобности.

Не заметить её было невозможно.

Среди пелагийцев, приземлённых, суетливых, одетых в практичные ткани и серые тона, Вэлирин Остарагарат была живым контрастом. Уши изящно вытянутые, заострённые, словом, отточенные ветрами Макаментейна. Платье муаровое, чёрное, облегающее второй кожей, с короткими рукавами и смещённым вырезом, обнажающим правое плечо. Пелерина у ворота лёгкая, но остриём линий напоминала крылья ночной птицы.

Эльфийка казалась пришелицей из мира, где эстетика правит железной рукой, а форма важнее функции. Даже зная политическую карту Деметреи, Калеви ловил себя на мысли, что такие как она, рождаются не в странах. В сказках холодных, безупречных, безжалостных.

Овальное лицо мягкое, но с выразительными чертами. Высокие скулы. Небольшой подбородок. Слегка округлые щёки. Аккуратный нос с лёгкой горбинкой. Координатор была универсальна в этих чертах, вневременна, все равно что отполированный камень. Возраст её оставался загадкой, спрятанной за безупречным фасадом.

Но глаза… большие, тёмно-карие, с эпикантусом, густыми ресницами, придававшими взгляду лёгкую загадочность. Они были первым, что бросалось в глаза. Лишь потом внимание переключалось на шестидюймовые острые уши, чуть прикрытые прямыми чёрными волосами, ниспадавшими тяжёлым водопадом по стройным плечам.

Стройная, изящная, она была несколько ниже Калеви и Рансу, но присутствием заполняла улицу ароматом редких благовоний. Незримо, но властно.

– Ликует сердце: ваш союз свершился, зов мой услышан, и порог пересекли вы, – Эльфийка сложила руки в замок безупречно спокойно, пухлые губы приоткрылись в улыбке неспешной и сознательной милостью. – Вас, чьи умы с самим эфиром сплетены, благодарю за столь быстрые шаги.

Это была не улыбка радости. Инструмент. Отточенный, безопасный, идеально подходящий для того, чтобы начать разговор, не проговаривая ни слова.

– Мы планировали прибыть раньше, Вэлирин-хэён, – соло отдал дань уважения безупречным движением. – Лауантай, однако…

– Мой разум с этим истиной слился, – координатор присела в глубоком и отточенном реверансе, спина прямая, шея изогнута под идеальным углом, – и молча сердце с нею согласилось.

Складки муарового платья лёгко коснулись земли, не запачкались. Это был не жест смирения, а демонстрация силы. Почти напоминание, что ритуал может быть оружием, а элегантность доспехами.

Странные, однако, у Макаментейна традиции приветствия. Одна нога назад. Колени согнуть. Слегка поклониться... Вычурно, театрально. Словом, разыгрываешь сцену из пьесы, которую никто уже не помнит.

Этикет Атропос куда понятнее.

Не вычурный реверанс, а сдержанное, иерархичное движение, отточенное веками кенгольских кодексов и ритуалов кэ. Глубина поклона зависела от статуса и уважения. Лёгкий наклон головы для равных. Низкий поясной для старших или вышестоящих. Глубокий, почти до земли, в знак крайней почтительности или извинений. Спина всегда прямая, взгляд опущен, ладони прижаты к бёдрам. Дыхание ровное, движение медленное, осознанное, словом, вписываешь себя в невидимый свиток традиций.

Аристократия и дворянство Атропос не кланялись для красоты. Каждый поклон язык, где угол наклона может значить больше, чем слова.

Для Калеви это отражение дисциплины, где жест важнее эмоций, а уважение к порядку выше личных чувств. Его с детства учили, правильный поклон не просто формальность. Проявление силы воли и понимания своего места в строгой структуре общества.

– Проследуйте за мной вглубь, где тени спят, – эльфийка легко и бесшумно развернулась на носках туфель, словом, коснулась воздуха, а не грубого камня тротуара. – И дело, коему назначен час, обсудим, тауматурги, в этот раз.

Кафе «Оранжерея», название оправдывало себя полностью. Построено на месте бывшей теплицы – стеклянный купол, заливающий пространство светом, словом, поймавший само солнце в ажурные сети металлических стропил. Пол в бело-серо-чёрной плитке, выложенная пчелиными сотами, все равно что гипнотизирующая геометрия, по которой скользил взгляд. Барная стойка из бетона, шершавого, индустриально, но сглаженного временем и прикосновениями.

Дальняя стена из охрового кирпича соседнего здания, оголённая, но приручённая декоративной штукатуркой, нанесённой хаотичными мазками в духе последней моды. По ней спускались скелеты фонарей металлическими артериями, несущие не свет, а историю. У входа были картина нижней части лица во всю стену, застывшая в немом крике или шепоте, заставляющая останавливаться на секунду дольше.

Столики низкие. Кресла белые, изогнутые, почти выросшие из пола лепестки гигантских цветов. Между ними высокие аглаонемы с красным кантом на листьях, источающие свежий, сладковатый запах, смешивающийся с ароматом кофе.

Уолеви Сётю выглядел простым. В самом деле, свой парень из Каньона Ткачей. Уставший работяга, знающий цену труду и не ждущий от жизни подарков. Квадратно-округлый, коренастый, с тяжёлой костью и широкими ладонями, исчерченными шрамами и следами старой грязи под ногтями. Его лицо практически мужицкое, с крупным прямым носом-картофелиной, выдававшим в нём потомка тех, кто пахал землю или таскал металл в цехах Каньона.

Никакого лоска. Никакой утончённости. Только правда материала, грубая, неприукрашенная. Неотшлифованный гранит.

– О, meistron Сётю, дозвольте представить вам, – Остарагарат присела рядом с мааса изящно, бесшумно, почти невесомая тень, коснувшаяся земли лишь по собственной воле, – meistrim Калеви и Рансу, чей дух и разум не знают преград. Сии мужи из славного общества, о коем я вещала, их сила и совет поистине начало.

Прямая осанка эльфийки не сломалась ни на градус. Спина стрела. Шея лебединая. Плечи развёрнуты, будто дама сидела на троне, а не на сиденье в кафе. Вэлирин-хэён не прижималась, не сутулилась. Просто заняла пространство рядом с мужиком, контрастируя с его фигурой и усталой позой алмазом в оправе из грубого железа.

– О-о... Шустрые вы, срань... – Уолеви непроизвольно хрустнул костяшками, заозирался по сторонам. – Знакомство, конечно, прямо скажем, так себе... но рад, чо познакомимся.

– Взаимно, Уолеви-варе, – Калеви отдал кивок, идеально соответствующий статусу и ситуации. – Благодарю за приветствие.

– Ну и с каким же делом мы тут имеем честь столкнуться, уважаемый? – Рансу отхлебнул энергетика с задумчивым видом, язвительно подмигнул.

– Для meistrion Рансу нет ценности в пустой листве речей, его закон прямое действие, разрезающее пласт, что потрудней, – пальцы координаторы длинные, холодные, почти выточенные из слоновой кости, легли на загрубевшую кожу мужчины с точностью хирурга. – Он к сути прорубает путь клинком сквозь хлам, и просит нас начать тот труд, что предначертан нам.

– Ладно... т-так... – Уолеви наклонился вперёд, сцепил руки так, будто хотел их сломать, нога дёргалась сама по себе как под током. – Начать... Начать надо с того, ч-что я видел... или мне привиделось... хер его знает...

– Meistron, подайте знанье, что было мне дано, как приняла его душа моя давно. Пусть истина, что мне была явлена, пред ними станет ныне нетленна.

– Ну, коли вы такая умная... – мужчина оборвал себя, потер виски. – В нашем доме пиздец творится! Не дом, а бесоебщина какая-то! То ночью ребёнок ревёт в пустом коридоре – все слышат, выбегают – никого! То скрежет такой, будто кто-то гвоздем по стеклу гигантскому херачит! Лампочки новые, а моргают, как в фильме ужасов, уже три электрика сбежало! А эти... эти пятна на стенах... они растут, понимаете? Ржавые, как будто дом изнутри гниёт. И воняет... охеренно воняет мокрым подвалом и тем, что там... протухло.

– Вы утверждали, что соло в доме не проживают, – произнес реммисант обвинительным приговором.

– Ага, вмять, точно! – мааса беспомощно развёл руками, шлёпнул ими по столу, заставляя вздрогнуть чашки с кофе. – Они ж, по идее, на учёте должны быть! А вот эта хрень... в подъезде. Эта... гниль. Пробилась в углу, у мусоропровода. Цветом как ржавчина с гноем. А запах... Фанесса... Сладкий такой, прилипчивый. Как в морге пахнет, когда там всё цветёт. В горле першит от него.

– А инцидент с летающими головами? – тауматург слегка сжал губы, пальцы замерли на секунду.

– Да это... это пару дней назад было. Ну, вот, – Сётю нервно провёл рукой по задней части шеи, словом, пытался снять невидимую паутину. – Иду я ночью в сортир, а из тьмы опять этот... рёв детский.

Мужчина смолк, прикусил нижнюю губу, глаза забегали по кофейне не в силах остановиться.

– Ну я, вмять, думаю, щас я этого придурка-соседа найду, который своего ребёнка не воспитывает! Вышел... а в подъезде – мрак, – мааса замер, взгляд остекленел, устремился в какую-то точку в прошлом. – Лампы-то мы всегда на ночь включаем, это ж правило! И тут у меня... на тапке этот фонарик... он сначала затрепыхался, как мотылёк, а потом – хлоп! И всё. Тьма. Тишина. И этот плач... он стал БЛИЖЕ.

– Тапок? – произнёс Калеви плоско, пальцы замёрли над подлокотником.

– Да мобильник же, блин! – Нимпэй отхлебнул энергетика, покачал головой.

Соло коротко кивнул, благодарно, без лишней теплоты. Взгляд упёрся в Сётю, рука взмахнула чёткостью дирижёрской палочки, разрезая воздух. Приказ, замаскированный под предложение, но от того не менее веский.

– В общем...

Уолеви смолк, горло явственно сжал спазм. Мужчина с силой проглотил ком, отвернулся, чтобы отдышаться. Пальцы впились в свои же колени, белея от напряжения.

– На меня... – голос сорвался на хрип, маас сделал отталкивающий жест ладонью, – налетела голова. Окровавленная вся, волосы слиплись, кожа... землисто-серая. И она...

Работяга обнажил зубы в гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой, словом, имитировал то самое существо.

– …скалилась так, будто все мышцы на лице порваны. Кинулась, кусалась...

Мааса невольно провел рукой по шее, проверяя, цела ли кожа.

– А рычала... – он зажмурился, будто звук все еще стоял у него в ушах, – не по-звериному. А ненавистно так. По-человечески ненавистно. Словно я ей всю жизнь испортил.

Заказчик тяжело задышал, грудь заходила ходуном. Внезапно он вскочил с кресла, сделал несколько нервных шагов по комнате, чтобы сбросить адреналин.

– А прошлым вечером... – оборвал Уолеви себя на, замер у стеклянной стены, уперся в нее лбом.

Он оттолкнулся от стекла, повернулся к слушателям. Лицо серое, глаза расширены до предела, в них читался не просто страх, а отчаяние запертого в клетке зверя.

– Мы с супругой... – Сётю коротко, прерывисто вдохнул, все равно что рыба на суше, – вчера... экстренный репортаж смотрели. С этого... фестиваля Цветения, на Ютропии.

Мужчина машинально провел рукой по экрану воображаемого телевизора, попытался вернуть ощущение нормальности.

– И тут... – взгляд вновь остекленел, мааса замер. – Входная дверь... сама по себе... открылась.

Сётю медленно повернул голову, уставился в пустоту за спиной фрилансеров, туда, где в его памяти стояла та самая дверь.

– А мы-то на код закрываемся, я каждый раз щелкаю, проверяю!

Он оборвал себя, отступил на шаг, поднял руки в защитном жесте, словом, отбивался от невидимого унсила.

– А там... – Уолеви сорвался на шепот, полный леденящего ужаса, – ну... старуха стоит. Тоже вся в... в этом...

Ткнул пальцами в свою грудь, показывая на воображаемые кровавые пятна.

– Бросилась на нас! Свет... – щелчок пальцами прямо перед своим лицом, – погас. Тьма. И только её... кх-х... хрип.

Мааса издал короткий, хриплый звук, имитируя его. Вдруг он обвел всех диким взглядом, палец трясется, указывая по очереди на каждого.

– И у соседей... моих... тоже самое! По всему подъезду! – почти выкрикнул Уолеви Сётю, содрогнулся от нервной дрожи. – В общем, вот... Все.

Заказчик развел рукам в полной, абсолютной беспомощности, медленно осел на кресло, словом, все силы разом его покинули.

– М-да. Проклятие, – Калеви медленно положил ногу на ногу, без намёка на суету. – Симптоматика соответствует классическому паттерну.

Уолеви Сётю вскочил с кресла, которое скрипнуло под ним почти от внезапной боли.

– Да как, вмять, нас могли проклясть? – сорвался мужик на визгливый, истеричный шёпот, уперся кулаками в стол. – Наш дом? Да мы же... мы обычные люди! Мужики с завода, пенсионеры, дети малые... Кому мы, на хер, помешали?

Он ударил ладонью по столу, подскочила забытая кружка.

– Meistrion Калеви видит иной источник зла и тлена, ни слова то навет, но яд из сердца самого измена, – скорректировала Остарагарат дополнительными ринами. – Они рождаются в горниле страсти, что творится в нас, их не накладывают – но изливают в мир в свой час. Быть может, прежний житель, правды свет затмив своей враждой, насытил стены гневом, оставив вам недуг такой.

– И чо теперь делать-то? – мааса бешено заморгал, взгляд метнулся по углам. – Вы ж можете эту... хрень... изгнать, да? Вы же спецы! Что вы там вообще делаете, с этими вашими... мудрами?

В голосе мужчины сквозил не только страх, но и отчаянная, почти суеверная вера в силу Калеви Рансу. Как если бы они были его последней соломинкой.

– Разберёмся, – Хидэёси поднялся с кресла с идеальной плавностью, без лишены суеты. – Систематизируем данные, выделим источник проклятия, нейтрализуем его. Начнем с диагностики дома.

– Но сперва, дорогие друзья, обсудим приятную часть – оплату! – Рансу громко хлопнул себя по колену, широко ухмыльнулся. – Проклятия подождут, а кредиты нет!

– Meisterion Рансу, вам ведом наш зарок, сперва сверши свой труд, исполнив договор, – эльфийка на миг прикрыла глаза, – и лишь тогда казна откроет свой затвор. В системе сей аванс – пустой и ложный намёк.

– Просто хочется верить, что нас не кинут на бабки, meistron Вэлирин, – Нимпэй скептически похлопал по пустым карманам. – Потому что мой финансовый горизонт чист, как лысина после бритья.

– «Meistriel» – мой титул. Запомните его. Ваш язык уродлив, его звучанье – зло, – координатор склонила голову, уголки губ приподнялись. – Теперь, ведь вам указан верный путь, свой долг исполните. Осмельтесь как-нибудь.

– Рансу, собирайся. У нас есть работа, – Калеви развернулся к выходу, скользнул взглядом по Рансу без малейшего интереса.

Лысюк поднялся с кресла с поразительной прыгучестью. Не успел Калеви сделать и пары шагов, как Нимпэй нагнал его. Ремиссант лишь краем глаза отметил, как тот допил свой «Helical», отправил банку в урну у входа. Его же собственное внимание уже было приковано к фасаду. Взгляд тауматурга скользнул по кирпичной кладке, оконным рамам, линиям карниза, выискивая малейшую аномалию, любое отклонение от нормы, которое обычный человек счел бы просто старением дома. Для него же это был диагноз, и Калеви приступил к осмотру молча и без тени любопытства.

– Ну что, шеф? – начал друг с игривой интонацией. – Уже составил план по спасению дома в трёх томах с цветными иллюстрациями?

– Описание Сётю клинически точное для большинства случаев, – ровно констатировал Калеви, бровью не повел на напарника. – Тратить время на пустые дискуссии бессмысленно. Идём.

Промелькнули капоты ползущих авто. Фрилансеры пересекли дорогу скорым, широким шагом. Силуэты на мгновение отпечатались на белом боку «Кэнсея». Калеви, не ускорил шага, проследовал к подъезду.

Массивная, двустворчатая дверь была отделана темным, почти черным металлом. В нем угадывались потускневшие геометрические узоры. Сложное переплетение линий и углов. Похожее на застывшую тауматургическую печать. Тени облаков скользили по холодной поверхности. Подчеркивали глубину рельефа. Отбрасывали длинные, искаженные тени. Словом, сама дверь жаждала рассказать какую-то старую, забытую историю.

Хидэёси на мгновение задержал пальцы на ручках, ощутил под кожей слабый, дремлющий импульс эфира.

– Одно наблюдение стоит обсудить с матушкой, – соло беззвучно толкнул дверь плечом, вошел в прохладный полумрак парадной.

– Хо-хо, соло решил давать советоветы политику? – оскалился в ухмылке Рансу, закинул руки за голову. – И что ты такого предложишь?

Двери позади фрилансеров сошлись без единого звука. Не с привычным металлическим лязгом или стуком доводчиков. Это была неестественная, зловещая плавность. Словом, массивные створки были не из металла. Из сгустившейся тени. Они двигались неспешно. Неумолимо. Почти челюсти колоссального мифотворного существа, завершившего невидимую трапезу.

– Мы верим, что проклятие столь любезно выбрало для своей манифестации место сбора отходов из эстетических соображений? – соло перевёл взгляд на Рансу, тот покачал головой. – Или же мы допускаем, что кто-то мог войти в дверь и создать проблему там, где её корни? Здравый смысл предписывает проверить и то, и другое.

– Погоди-ка, погоди-ка, ледышка, – протянул Нимпэй, на лице медленно расползлась ухмылка. – Про какое наблюдение-то ты? И при чём тут вообще Айну-хэён?

– Она внесёт на рассмотрение Собрания инициативу об обязательной установке домофонов и усиленных замков на все подъезды в этом районе, – юноша сделал краткий, отточенный жест. – По образцу твоих «Садов». Эффективная мера.

На затылке Калеви, привыкшего к иным измерениям, холодными мурашками пробежало первобытное… предупреждение? Что-то наблюдало. Что-то не к месту. Безразличное и бесконечно чужеродное просто позволило фрилансерам войти. Теперь врата в мир тихо, без малейшего усилия, сомкнулись.

– Да серьёзно?! Это же просто затраханный квест, а не дверь! – почти закричал Рансу, раздражённо взмахнул руками. – Я уже все подоконники в общежитии закидал как последное быдло! Совесть уже грызёт, а они всё не понимают, что пора просто прийти и впустить меня!

– Кому-то повезло с памятью больше, чем с находчивостью, – мягко, но метко парировал тауматург, губы дернулись в почти невидимой усмешке. – Потренируйся. Или поставь напоминалку.

Парадная встретила друзей раздвоением личности. Одна стена была грубо заштукатурена серым, безликим бетоном. Другая обнажала кладку из охрового кирпича, слишком правильного. Почти идеального. Словом, сложенного не руками каменщика. Но выросшего из самой земли неестественным образом. С потолка нависали массивные, лишенные всякого изящества ризалиты. Из-под их гнетущих выступов сочился бледный, мертвенный свет ламп, не столько освещая, сколько подчеркивая неестественную глубину теней. Они ложились косо и криво. Искажали пропорции пространства.

Ряды почтовых ящиков, пустующие и безмолвные, походили на Колумбарий в Югэмориуме для ненужных посланий. Их цифровые замки молчали. Экраны темнели слепотой.

И все же в спертом воздухе подъезда висело нечто неосязаемое. Тяжёлое. Оно давило не на органы чувств, а прямиком на подсознание. Слой за слоем сдирало привычные фильтры восприятия. Ремиссант непроизвольно сглотнул. Почувствовал на языке привкус меди и пыли. Это не были энграммы. Не те самые, что застыли у кирпичной стены на первом лестничном подъёме сгустками тоски.

Нет. Это было иное. Глубинное. Оно исходило не из точки. Из самого пространства. Из каждого кирпича. Из каждой трещины в штукатурке. Оно было похоже на беззвучный гул. На вибрацию, предвещающую обвал. Эта вибрация отзывалась в костях старым, диким страхом. Точь-в-точь как в тот день… за миг до расстрела. Та же абсолютная тишина после щелчка затвора. То же ощущение не мира. Ловушки, из которой нет выхода.

В то время пока юношу давила незримая тяжесть прошлого, соло зарегистрировал дискомфорт куда более приземленный. Оттого и более явный. Его обоняние, привыкшее к стерильной чистоте заговорённой от пыли квартиры, болезненно вздрагивало. В носу назойливо свербило. Едкий, застоявшийся запах пыли, которой в этом подъезде было на десятилетия вперёд.

Она лежала не просто слоем. Она клубилась странными, влажными комками на ступенях лестницы. Словом, сама собой сворачивалась в неопрятные шарики мертвой материи. Таматург с холодным любопытством наблюдал, как Рансу поморщился, ткнул пальцем в один такой комок. Тот рассыпался в серую труху.

– Непривычно, – констатировал Хидэёси, не удостоив беспорядок лишним комментарием.

Для него это был лишь симптом. Одна из многих деталей, говорящих о неестественном состоянии дома. Красноречивая часть явного проклятия.

– Хм, интересный феномен! – прищурился лысюк, почесал подбородок. – Объект проявляет признаки псевдожизни? Это эволюционная стадия проклятия? Надеюсь, оно хоть предупредит, прежде чем напасть

– Проклятия редко действуют в рамках твоих представлений о вежливости, – соло позволил себе беззвучный выдох, который мог сойти за усмешку. – Если «предупреждение» будет заключаться в ледяном дыхании, парализующем тебя на месте, это вряд ли можно будет считать любезностью.

Весной в старых подъездах всегда стояла промозглая сырость. Удел всех домов, где греют лишь жилые ячейки, забывая о соединяющих их артериях. Но здесь всё было иначе. Холод въедался в тонкую рыжую рыжую замшу челси ремиссанта, был не просто отсутствием тепла. Он был активным. Почти живое существо, пульсирующее ледяной болью от пятки до колена с каждым шагом по бетонным ступеням. Юноша молча выдохнул. Жалкое облачко пара повисло в воздухе. Слишком густое и медлительное для такого пространства.

Хидэёси бесстрастно скользнул по стене. Серая штукатурка теперь проступала ржавыми подтёками. Они ползли вверх с неспешной, неумолимой уверенностью крови из невидимой раны. А воздух… он не просто холодел. Он тяжелел с каждой ступенью. Густел до консистенции сиропа. Давил на плечи. Затруднял дыхание. Фрилансеры поднялись всего лишь на один пролёт, а ощущение было, будто штурмовали крутую горную тропу в разреженной атмосфере. Дом дышал. Каждое его дыхание было ледяным. Полным скрытой угрозы.

Неопытный глаз, бросив взгляд на мусоропровод, покрытый язвами ржавчины, и на плесень, выползающую из-под потрескавшейся кафельной плитки, сделал бы единственно верный, с его точки зрения, вывод. Дом давно и безнадёжно запущен.

Но соло мыслил иными категориями. Для него эта разруха была не причиной, а следствием. Симптомом болезни. Не её суть.

Калеви плавно присел на корточки рядом с утилизатором, встроенным в стену. Он не брезговал. Не морщился. Он изучал. Холодные пальцы провели по поверхности грибка. Плесень была не просто влажной и склизкой. Она пульсировала под подушечкой пальца с едва уловимой, отталкивающе живой вибрацией. Словом, мицелий уходил не в бетон. В саму плоть реальности. Питался не влагой. Чем-то иным.

– Полипы. Морфология соответствует проклятию, – Хидэёси медленно провёл пальцем по слизистому наросту, принюхался, лицо не выражало ничего. – ...Странно. Пахнет, как кондитерская. Это... тревожный признак.

– О да, это оно, ещё как! – проворчал Рансу. – Особенно вот этот сладкий запашок! Прямо намекает, «Привет, ребята, я тут всех вас съем, но сначала поумиляюсь!»

Взгляд ремиссанта скользнул по стене вслед за вниманием Нимпэя. Змер. На потёкшей ржавчиной поверхности проступал отпечаток. Чёткий. Неестестественно правильный. Словом, кто-то на мгновение прижал к металлу раскалённую длань. Контуры пальцев, ладонь. Всё было ясно читаемо. Если не считать странной смазанности на краях. Как если бы рука дрогнула. Или начала… растекаться. Плесень по краям следа казалась гуще, темнее. Почти чёрной. Она расходилась прожилками. Повторяла узор кожи. Все равно что пыталась скопировать его. Или впитать. Воздух вокруг отпечатка звенел едва слышным, высоким напряжением. От него слезились глаза.

– Ладно, признаю, твой занудный план с домофоном... не полностью идиотский, – скривился лысюк, нехотя ткнул пальцем в сторону друга.

Резкий щелчок дверного замка прозвучал выстрелом в гнетущей тишине подъезда. Мускулы фрилансеров мгновенно напряглись. Руки непроизвольно сжались. Взгляд Калеви стал острее сингомы. Мгновенно, почти машинально, сознание тауматурга отыскало и развернуло перед мысленным взором строгие мудры DEF-5. Ее будет достаточно, чтобы оценить первую волну проклятия… Дать времени на реакцию…

Но из приоткрывшейся двери на решал глянула не искажённая личина. Не тварь из Колодца на Изнанке. На пороге, шаркая стоптанными тапочками по грязному кафелю, стоял самый обычный согбенный старичок с переполненным мусорным пакетом в трясущейся руке.

Напряжение спало с друзей почти осязаемо. Сменилось лёгкой неловкостью. Калеви медленно разжал незаметно сведённые для каста пальцы. Угроза оказалась призрачной…

– Прошу прощения за беспокойство. Мы – наёмные тауматурги, – Хидэёси сделал бесшумный шаг, тень легла на испуганного жильца. – Наша задача – ликвидировать источник аномальной, – юноша легка склонил голову в формальном, вежливом жесте, – активности в этом здании. Сообщите, пожалуйста, были ли у вас сегодня визуальные или аудиальные контакты с чем-либо, выходящим за рамки обыденного.

Мужичок не ответил. Его взгляд, мутный и невидящий, скользнул по фигурам в подъезде без тени любопытства. Или удивления. Словом, он разглядывал давно надоевшую трещину на стене. Лишь короткое, хриплое хмыканье. Больше похожее на звук трущихся друг о друга камней, вырвалось из его груди.

Он швырнул пакет в пасть мусоропровода с неестественной, почти яростной силой, не глядя на результат. Затем, не оборачиваясь, зашаркал обратно. Дверь захлопнулась с сухим, финальным щелчком замка, прозвучавшим громче любого выстрела. Внезапно наступившая тишина стала ещё гуще и тяжелее. Щелчок замка прозвучал не как обычный бытовой звук. Это был удар печати, отрезавший друзей от мира живых. Оставивший их наедине с холодной, безразличной аномалией дома.

– Да... – выдохнул соло почти беззвучно, заметно поморщился. – Неприятно. И да, не привыкну.

– Эх, не вешай носик, Кэл! – протараторил Рансу, оскалился во всю ширь. – Может, наш пушистый друг просто в моде не шарит? Я вот твой костюмчик одобряю! Или у него с головой, понимаешь, ту-ту! Поехала крыша на пару с первым этажом!

Сверху, пробиваясь сквозь сырую мглу подъезда, донёсся душераздирающий плач. Не детский каприз. Визгливый, истеричный вопль. От него свело зубы. Завяли уши. Казалось, кому-то живому и беззащитному прямо сейчас, насильно, режут пузо ханкки.

Ремиссант инстинктивно рванулся к лестнице. Замер, встретившись взглядом с тем, что ждало его внизу. С нижнего пролёта, из сгущающейся тени, на него смотрели энграммы. Их бледные силуэты обычно излучали лишь тоску или равнодушие. Сейчас же в их мерцающих контурах читалось нечто иное. Сжавшаяся, животная боязнь. Они не тянулись к живому. Казалось, отшатывались от чего-то, что было позади фрилансера. Наверху.

Мысли о странном поведении цены Ремисси исчезли. Вытеснены леденящим визгом. Без лишних слов, с единым порывом фрилансеры ринулись вверх. Нэтаж, откуда лился этот неестественный, чудовищный звук. Лестница, всего мгновение назад казавшаяся бесконечной, теперь была лишь препятствием на пути к источнику ужаса.

– Мне кажется, или это уже походит на намёк? – воскликнул Нимпэй, перепрыгнул через ступеньки. – Неужели об этом говорил Сётю?

– Ага, – бросил соло через плечо, не замедлил темпа.

Третий этаж встретил их гнетущей, обманчивой обыденностью. Узкий коридор, уходящий вперёд, был пуст. Слева грубая кирпичная кладка, которую обнимали чёрные, раритетные батареи. Немые свидетели эпохи, которой и не пахло в остальном доме. Справа серая бетонная шлифовка, в которую были врезаны одинаковые металлические двери с цифровыми панелями замков. Номера квартир в деревянных рамочках мерцали тусклым неоновым эфиром, отбрасывали синеватые блики на пол.

Над головой артериями механического исполина тянулись трубы и воздуховоды, покрытые слоем пыли и паутины. Ничего необычного. Ничего, что хоть как-то объясняло бы тот леденящий душу звук, что привёл тауматургов сюда. Тот же спёртый, пыльный воздух застревал в горле колючей щебёнкой. Никакого проявления. Ни следа. Лишь тишина, которая после того визга казалась ещё более зловещей и неестественной, чем сам крик.

– О, смотри-ка, наш тихий друг решил с нами поиграть! – громко фыркнул Рансу, с раздражением пнул кафель, лицо расплылось в ядовитой ухмылке. – Прямо как котёнок, только вместо клубочка наши нервы! Мило, мля, до слёз. Может, ещё в салочки предложишь, невидимка?

Из-за бетонной стены, из самых её недр, донёсся удар. Не глухой стук кулака. Резкий, металлический лязг. Словом, кто-то со всей силы ударил гаечным ключом по трубе. Эхо ещё не успело затихнуть, как его сменил скрежет. Пронзительный. Визгливый. Словом, сталью скребли по стали. Заставляли вибрировать эмаль на зубах. Оба фрилансера невольно поёжились. Лысюк дёрнулся всем телом, подскочил на месте от этого мерзкого, противоестественного звука.

И тогда стена ответила. Из самого её центра, почти из открытой раны, начало расползаться ржавое пятно. Оно пульсировало. Разрасталось с пугающей скоростью. Поверхность бетона вздулась. На ней грибами после дождя возникли первый полип – влажный, бурый, мерцающий слизью. Второй. Третий. Они нарастали. Сползали вниз. Истекали гнилью и чёрной плесенью.

Воздух мгновенно пропитался густым, сладковатым запахом. Он был до тошноты знаком. Вчерашний кирсо с бановым сиропом, тот самый, от приторной сладости которого Тиё сблевала всем ужином прямо на колени Калеви. Память ударила в нос с такой силой, что у него самого свело желудок спазмом. Дом не просто атаковал. Он копался в воспоминаниях. Выискивал самое отвратительное.

Свет между переплетением труб и воздуховодов яростно замигал. Высек из мрака обрывки вздувшихся полипов, искажённые лица. И погас.

Абсолютная. Густая. Физически осязаемая тьма нахлынула единым мгновением. Поглотила ржавые пятна, мерцающие номера, самих фрилансеров. В тишине, внезапно ставшей оглушительной, лишь скрежет металла по бетону продолжал своё дело. Теперь звучал прямо в подсознании. Сладковатый, тошный запах стал ещё гуще. Прилипчивее.

– Ой, сука-а, просто трахаться как замечательно! – просипел Рансу, саркастично захлёбываясь. – Просто сказка, а не работа! Почему я согласился на эту авантюру?

– Типично, – произнёс Калеви слегка устало. – Закрой глаза. Сейчас будет ярко.

– Давай-давай, жги! – провозгласил Нимпэй с придыханием. – Только, чур, если ты ослепнешь, претензии к самому себе!

Ремиссант не двигался. Лишь руки, во тьме, исполнили отточенный, безжизненный танец. Левый рука... Пальцы сложились в строгий знак. Мизинец и безымянный пригвоздились к ладони. Три других в холодный ствол ментального пистолета. Внутри черепа, в абсолютной тишине, родилась идея света. Чистая, геометрически безупречная сфера. Хидэёси выцелил её. Правая ладонь.... Резко упёрлась в темноту, пальцы напряглись в жесткой проекции. Экран. Взгляд, пустой и невидящий, прицелился, там должен быть центр собственной правой руки. Релез.... Большой, указательный и средний пальцы левой руки плавно, без единого лишнего движения, развелись. В упор, прямо перед раскрытой ладонью, с сухим хлопком эфира в воздухе вспыхнул мотылек света. Резкий, без тепла, электрически-холодный. Он завис, замер, освещая неестественным белесым светом вздувшиеся полипы и побелевшее лицо Рансу.

Пальцы левой руки едва заметно подались вперёд. Жест был отточенным, почти небрежным, словом, соло крутил невидимый регулятор громкости.

И свет послушался.

– Ах, маэстро, и это всё? – Рансу зааплодировать, улыбка стала шире и наглее. – И я тоже так могу!

– Признание от специалиста по созданию хаоса, – уголок губы Калеви дрогнул на миллиметр, – я принимаю как высшую форму одобрения.

– Ой, ну перестань, ледышка! – Рансу с визгом прикрыл лицо ладонями, принялся пританцовывать на месте. – Так при всех! Аж уши горят!

Рансу застыл на полпути своего дурашливого танца, его лицо мгновенно стало каменным.

– Ее ведь там и, правда, не должно быть… Или у меня с головой ту-ту?

Хэйян, IV

Илона ощутила, как холодная волна пробежала по спине, когда мобильный издал эту долбанутую трель. Кто?.. Нет. Не он. Не может быть. Но сердце ударило по рёбрам с глупой, предательской надеждой. Всего на долю секунды. Ровно настолько, чтобы успеть себя возненавидеть за эту слабость.

Пальцы смахнули непокорную прядь волос со лба нервно, отработанно, маскирующе смятение.

«Если набрал, не поднимай».

Идиотская запись. Детская попытка контроля. Над ним. Над собой. Шесть лет… Шесть лет эта надпись жила в телефоне принципа незаживающей царапина. Шесть лет молчания. Ни звонка. Ни сообщения. Ни единого «одобрения» на посты. Ничего. Но он смотрел. Его имя всплывало в просмотрах «Моментов» молчаливой, неуловимой тенью. Наблюдатель. Призрак. Преследователь.

И сейчас... Эта трель... Куратор взглянула на экран.

| ТАНУККЕ С ЗАЩИТА | – входящее в 10:54 (21.03)

“Клыкач” приехал ＼(≧▽≦)／ ждём... И заканчивала бы ты (￣︿￣) это уже какая? Десятая?

Не он. Выдох вышел сдавленным, горьким. Конечно. Конечно, не он. Но напряжение не ушло. Оно превратилось в язвительную злость на себя, на него, на весь этот абсурд.

Пальцы сами сжали последнюю затяжку сигареты так, что хрустнул фильтр.

«Если набрал, не поднимай».

Идиот… Наивный идиот… Думала, что это остановит его? Это останавливало только Хэйян. Она потушила бычок о подошву туфли жёстким, злым движением. Бросила окурок в урну. Мимо.

– Прекрасно… Идеально вписывается в весь этот день.

Шаги назад в комнату охраны дались с усилием, как если бы ноги вязли в пепле, которого в Главном не было. Варма пригнал ранее сарюна из «МЕДОЕДа». Его допрос ничего не дал. После Ливи ситуация не изменилась. Его допрос всплывал в памяти нелицеприятными обрывками выданного расследователям. Конечно же, именно «выданного большого количества грязного белья». Но ничего стоящего. Ничего, что вело бы к «Друденхаусу».

Рансу. Идиотский засранец. Начал размахивать языком перед «МЕДОЕДом». Кипари возмутились. «Клыкачи» подтянулись... Идеальный шторм из гордости и глупости.

Илона закрыла глаза, но это только усугубило. Перед веками почти стояла описываемая сарюном сцена, развернувшаяся в жутком замедлении. Ливи, Армин, Рэймо, Нико... Кинулись успокаивать лысого друга. Как стадо баранов, не видящее волка.

И тогда появился он. «Друденхаус». Варма предупредил. Крикнул. Но было поздно. «МЕДОЕДы» рванули вперёд – слепые, яростные. Он сложил мудры. Быстро. Слишком быстро. Сарюн не рассмотрел. Ничего не понял. Потом... крик Навата. Ранкко, бросающийся под удар. Напарник, который не успел. И... Белая сфера. Вспышка.

В ушах Хэйян звенела тишина.

И... пепел. Тень на прорезиненном асфальте. Вот и всё, что осталось от Дайдо.

Старшекурсница открыла глаза и впилась взглядом в Конференц-Центр, будто смогла бы вырвать ответ из окружения силой воли.

Белая сфера. Ослепляющая вспышка. Испаряющая плоть. Кто «Друденхаус»? Что за формула? Это ведь было не просто убийство. Это было послание. Жестокое. Демонстративное. Безнаказанное. И принцип знала, это только начало. Потому что тот, кто стоял за убийствами, играет с Лейб-институтом. А расследователи даже не знали правил.

Илона вывалилась из Конференц-Центра. Пальцы впились в виски, пытаясь сдавить череп, чтобы остановить эту адскую пульсацию.

– Вмять... Вмять! Как же всё это бесит! – она прислонилась к холодной стене, почувствовала, как дрожь проходит по всему телу не от страха, от бессильной ярости.

Свет в коридоре казался слишком ярким. Звуки слишком громкими. Каждый шаг отдавался в голове тяжёлым эхом. Когда у недоделанных сыщиков появится хоть одна здравая мысль, а не эти детские догадки? Допрос «Клыкача»... пустая трата времени. Он бубнить будет одно и то же, как заведённый. Принцип и Варма ничего не добьются.

Мысли метались, пытаясь найти зацепку, хоть что-то, за что можно было бы зацепиться.

Фанесса... Надо чтобы Мону добился от кенсу. К полудню. Ответов. Любой ценой. Губы скривились в безрадостной гримасе. Или... Сойнту. С мальчиками... Может, они копнули глубже? Нашли то, что остальные просмотрели? Но надежда была хлипкой, как паутина. Куратор выпрямилась, с силой провела ладонью по лицу, стерла усталость и сомнения.

– Ладно, – прошипела девушка себе под нос звуком больше похожим на рычание. – Хватит. Собирайся.

Потому что расследование не будет ждать, пока Хэйян жалеет себя.

Она захлопнула дверь с таким глухим стуком, словом, хотела отсечь весь внешний мир. Взгляд туго натянулся на фигуре, сидящей напротив Ангэна. На мгновение в голове вспыхнуло что-то острое. Не память, ощущение. Словом, где-то на периферии сознания зашевелилась тень, знакомая и чужая одновременно.

«Клыкач». Кожаная куртка. Уличный хулиган. Вызывающая поза. Всё как положено для этой шайки. Но что-то было не так. Мятная зень глаз, привыкшие за секунду сканировать и разбирать людей на составляющие, зацепились за детали. Овальное лицо, удлинённое, вытянутое временем и постоянным напряжением. Скулы, сглаженные, почти невыраженные. Не острые, как у бойца, а какие-то... замкнутые. Глаза. Слишком большие. Слишком круглые. Светлые, не холодные, пустые, почти матовое стекло, за которым ничего нет. Нос с шишкой. Не сломанной в драке, а врождённой, что странно контрастировало с уличным образом. Ямочка на подбородке единственная мягкая черта на этом отстранённом лице. Русые волосы, коротко стриженные не для удобства, а чтобы не мешали.

Классический хулиган? Нет. Слишком... тихий. Слишком неподвижный. Как приманка. Как картинка из полицейского дела, а не живой человек.

Он сидел развалясь, но в позе не было расслабленности. Лишь напряжённое ожидание, словом, пружина, готовая разжаться. Он не боялся. Он не нервничал. Он... наблюдал. Считал.

Илона медленно прошла к столу. Каблуки отстукивали по каменному полу, нарушали тишину. Девушка не сводила с бандюгана глаз, пыталась пробить этот стеклянный взгляд.

– А вот и наш командир, – выпрямился специалист по ЧС, на лице появилась тень деловой серьёзности, уголки губ предательски подрагивали от улыбки. – Илона, это Дженсинн Мэйтоку.

– Очаровательно, – Илона медленно опустилась в кресло, взгляд скользнул по присутствующим с немым укором

– Ладушка, все ваши тауматургички такие... ледяные? – мужчина ещё сильнее откинулся на стуле, закинул ноги на стол. – Как сердце серым ублюдков прошибло. Или конкретно ты, моя клиентка, с ледяным осколком вместо сердца?

– Нет, – Хэйян медленно закинула ногу на ногу движением отточенным и неестественно плавным, скрестила руки на груди. – Конкретно. Я. И позвольте внести ясность, я здесь не для того, чтобы просить. Я требую. Вы – свидетель. Я – та, кто заставит вас говорить. Улавливаете разницу?

– Да какой я свидетель, ладушка? – «Клыкач» скептически хмыкнул, лениво размял шею. – Мы с ребятами были просто... проходящей мимо публикой, когда эти ламеры из «МЕДОЕДа» начали делать ставки не в свою пользу. Пришлось внести ясность. А потом какой-то тауматург влез, блеснул фокусами – и пол-моей братвы ослепло. Так что я вам ничем не помогу, ладушка.

Куратор слушала его монотонный, отточенный рассказ, каждый звук впивался в сознание занозой. Потому что он говорит то же, что и сарюн. Слово в слово. Как заученную мантру. У него тоже пострадали люди. Как удобно. Но внимание девушки было приковано не к словам, а к деталям. Губы Мэйтоку дёргались в намёке на улыбку, которую он давил не из скромности, как если бы следовал инструкции. Пальцы сплетены в замок на поясе, не выдавали ни единого лишнего движения. Взгляд упёрся в стену позади расследователей, пустой и неморгающий. «Клыкач» не нервничал. Он не злился. Он... отсутствовал. Как будто тело был здесь, мозг же где-то далеко.

Принцип почувствовала, как раздражение подкатывает к горлу. Или этот прохиндей действительно видел столько дерьма в Каньоне Ткачей и Дюжине, что смерть для него просто обыденность? Или...

Мысль зависла, холодная и неприятная.

...Или он притворяется. И так идеально притворяется, что не то, что Варма, даже Илона не может разглядеть трещину.

Девушка прищурилась, попыталась поймать хоть что-то. Сдвинутый мускул на щеке, вспотевшие ладони, учащённый пульс на шее.

– Дженсинн, – Варма энергично подался вперёд, глаза загорелись озорными искорками, на лице расплылась широкая, почти дерзкая ухмылка, – держу пари, ты...

– Интересно, – начала принцип, наклонилась вперёд, – что именно «Клыкачи» забыли на фестивале «Цветения вишни». На Ютропии. У меня почему-то ощущение, что вы скромно умолчали о самом... интересном фрагменте этой истории.

– Что, ладушка, на меня взгляд решила бросить? – Мэйтоку прищурился, скептически скрестив руки на груди. – Или просто ищешь, с кого бы стрясти лишнюю рину?

– Банда, которая терпеть не может тауматургов, вдруг оказалась на их острове, – куратор медленно склонила голову. – Это новая форма массового самоубийства? Или в вашем уставе появился пункт о туристическом паломничестве к местам силы ваших «врагов»?

Старшекурсница ощутила, как всё внутри напряглось от небрежного хмыкания «Клыкача». Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Головорез почесал нос. Взгляд девушки сфокусировался на этом движении – медленном, нарочито небрежном, вызывающе естественном. Слишком естественном. Как у актёра, который переигрывает роль «простака». Он играл. С расследователями. Со Илоной.

Тишина в комнате стала густой, тяжёлой, почти наполненной невидимым дымом. Даже Варма замер, почуяв напряжение.

– Это у нас называется «смена декораций», ладушка... – Дженсинн широко раскинул руки, словом, заключил в объятия всю комнату.

– Какая... трогательная фамильярность, – глаза принципа сузились до ледяных щелочек, уголок рта дёрнулся в едва заметной гримасе отвращения. – Ко мне обращаются «Хэйян-варе». Или в вашей «Бесчестной Бригаде» правила приличия отменили за ненадобностью, как и чувство самосохранения?

– Сама же говорила, ладушка, – качнул головой отморозок, бросил на неё куратора исподлобья взгляд, – что мы с тауматургами не в одной упряжке. Потому ты у меня и «ладушка», а не какая-нибудь «Хэйян-варе». У нас свои порядки.

– Эй-эй, команда, давайте-ка остынем на секундочку! – воскликнул Варма, буквально впрыгнул между Илоной и «Клыкачом», широко раскинул руки с беззаботной ухмылкой. – Никто никого пока не съел, значит, всё ещё можно решить красиво!

Девушка отвела взгляд от Ангэна, как если бы её обожгло. Зрачки мятной зелени сузились, вновь впились в фигуру «Клыкача» с удвоенной интенсивностью. Нет. Что-то не так. Что-то здесь... не сходилось. Пальцы непроизвольно сжались, попытались ухватиться за неуловимую нить, ускользающую в тумане подозрений. «Клыкачи» никогда не совали нос на Ютропию. Никогда. Для них это опасная территория. Слишком пафосно, слишком... тауматургическое. А теперь... Теперь этот тихий ублюдок с пустыми глазами сидел здесь, в самом центре острова, развалился, как у себя дома, и трет о том, что «у них тоже люди пострадали».

Слишком удобно. Слишком своевременно. Как будто ждали повода появиться.

– Смена... декораций? – повторила Хэйян, растягивая каждое слово с ядовитой сладостью. – Очаровательная попытка прикрыть гнильцу позолотой. Жаль, что она всё равно проступает.

– Что ни говори, ладушка, – уголок рта Дженсинна тронула ленивая усмешка, – а эти розовые лепестки – единственное, что у Пелагии не воровано и не приписано. Где ещё такое найдёшь? В Югэмориуме? Так это для шишек из высшей лиги. А у нас… у нас на Центральной в Дюжине даже сорняк-то с трудом пробивается. О какой эстетике речь? Только на бетон и смотреть.

Каждое слово ложилось идеально, как если бы его специально подбирали и шлифовали для этого момента. Как же складно он пел. Идеально. Слишком идеально. От этого внутри всё кричало о фальши. Ни одной ошибки. Ни одной заминки. Ни сорванной интонации. Как будто «Клыкач» читал по суфлеру, который видел только он.

Принцип прищурилась, попыталась разглядеть хоть что-то. Тень сомнения в светлых глазах бандюгана. Лёгкую дрожь в руках ли. Нервный вздох ли. Ничего. Только холодная, отточенная уверенность.

– И конечно же, выбор пал не на Кору, – куратор широко раскрыла глаза, притворно-невинно поджала губы. – Потому что кто же в своём уме станет выбирать логичную и близкую точку? Гораздо романтичнее устроить героический марш-бросок через пол-Олимпии. Это же так... практично.

– Ладушка, там нет и доли того, что вы, тауматурги, на своем зачарованном острове устроили, – Мэйтоку развёл руками в театральном жесте, в глазах не было ни капли восхищения, лишь сухая констатация. – Не любим мы вашего брата, это да. Но факты вещь упрямая. Ваши Иллюзорные поля... что ни говори, а это чудо. Признаю. Эти самые... проекции...

Отморозок провёл рукой по воздуху, словом, пытался нащупать невидимую нить, фыркнул, сдаваясь перед очевидным.

– Иллюзии, – поправила Илона, растягивая слово, чтобы каждый слог прозвучал пощёчиной. – Разница колоссальная. Но для тех, кто привык довольствоваться поверхностным восприятием, это, конечно, неочевидно.

– Какая, к херам, разница, ладушка. Я, э-э... – «Клыкач» почесал щетину на подбородке, припоминая нужное слово, – мааса, кажись, так вы нас величаете?

Его губы искривила кривая усмешка.

– К тому же, парочка наших свежачков фанатеют от этого... «Ясно Видящего», –выдохнул Дженсинн с презрением. – А эта птичка, как известно, пела только в клетке под названием «Ютропия». Фанесса-то хоть и разумная, но что они в этом визгливом артисте нашли, ума не приложу.

– “Клыкачи”… веруют? – протянула Хэйян с насмешкой, широко раскрыла глаза, притворно-изумлённо подняла брови.

Воздух в комнате напрягся, все равно, что молния готовилась к удару. Маска с отморозка спала. Принцип застыла. Она не отступит ни на миллиметр, позволит внезапной серьёзности бандюгана наткнуться на ледяную непоколебимость. Мэйтоку опустил ноги. Убрал позу уличного шалопая. Уперся локтями. Посмотрел в глаза... наконец-то. Его взгляд был уже не пустым. Теперь в нём читалась сфокусированная, тяжёлая энергия, лишённая всякой насмешки.

Он не защищался. Не оправдывался. Куратор не моргнула, приняла этот вызов.

– Некроз в Теллуре, ладушка, это... основной закон подноготной, – хрипло кашлянул «Клыкач», прежде чем продолжить. – Атропос на роду было написано принять удар. Революции, путчи... этот клоун-президент, продержавшийся короче, чем пьяная драка в Золотой Бухте...

Он мотнул головой, на секунду в его глазах мелькнула тень того, кто видел слишком много.

– Я был примерно твоих лет, когда стримы в «Hive» трещали от сводок о казнях. Прямо здесь, в ЛИССе. Ваши стены помнят каждую каплю.

– Заткнись.

Это прозвучало не как просьба, как физическая угроза. Илона не кричала, но от тишины, последовавшей за этим, заложило уши. Пальцы сжались в кулак. Принцип даже не пошевелилась. Этого было достаточно.

– ...И о двух мелких армиях кэ, – бандюган мрачно усмехнулся, размял костяшки пальцев, – устроивших на Ютропии погром из-за одного своего. Ваш директор отдал приказ выкосить почти полсотни протестовавших. А одного... Одного пропустили через процедуру танмекки. До сих пор не пойму, что страшнее.

– Фанесса... Риторический вопрос задаётся для того, чтобы получить риторический ответ, а не чтобы услышать жалкие попытки увести разговор в сторону, – Хэйян скучающе закатила глаза. – Шесть лет назад, сейчас...

– Риторические вопросы я отличаю, ладушка, – Дженсинн постучал пальцем по виску, – обязательные девять классов отучил. Все это была лишь подводка. Ты спросила, веруют ли «Клыкачи»?

Он подался вперед.

– А кто в Атропос не уверует, когда шесть казнённых внезапно... ремиссировали? – головорез развёл руками, лицо выражало издевательское недоумение. – После такого, ладушка, не уверовать это уже против здравого смысла.

Старшекурсница не моргнула. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым свинцом, давил на виски, на грудь, на каждую клетку. Тишина между расследователями и допрашиваемым была не пустой. Она была живой, зубастой, наполненной невысказанными угрозами и миллионом вопросов, которые висели на кончике языка, но так и не срывались.

Дыхание принципа стало медленным, контролируемым. Оно маскировало бешеный ритм сердца. Девушка видела, как пальцы «Клыкача» неподвижно лежали на столе. Но напряжение в них чувствовалось даже на расстоянии. Все равно, что пружина, готовая сорваться.

Дженсинн вскинул руку, почти отдавая честь, но в жесте была лишь усталая насмешка. Уголок его рта дёрнулся.

– Вопросы ещё будут, ладушка? – Мэйточку провёл ладонью по лицу, словом, стирая усталость, его пальцы на мгновение задержались на веках. – А то у меня дел по горло, а ты тут экзамены устраиваешь.

– Варма, будь любезен... – куратор даже не взглянула на Ангэна, пальцы лениво постукивали по столу. – Проводи нашего... дорогого гостя.

Специалист лениво поднялся. Его движение разорвало напряжение от допроса ножом по гнилой ткани. Звук ладоней, шлепнувших по бёдрам, громко отдался в комнате охраны, вульгарно и нарочито. Представление было окончено.

Расследовательница приковала взгляд к «Клыкачу». Тот встал следом, слишком плавно, слишком уверенно. Его небрежный взмах рукой обжег Илону горячей волной ярости. Помахал рукой. Как старому приятелю. Как будто тауматург и уличный головорез разделили какую-то пошлую шутку. Пальцы впились в край стола так, что дерево треснуло под нажимом. Принцип не ответила на жест. Не моргнула. Не двинулась. Просто продолжила смотреть на Мэйтоку взглядом, который мог бы заморозить ад.

Дженсинн уже стоял в распахнутой двери, когда оглянулся через плечо. Свет из коридора очертил его коренастую фигуру.

– Если вопросы ещё найдутся, ладушка, – «Клыкач» бросил короткий взгляд на Хэйян, – твой коллега вчера прикарманил мои цифры. Счастливо поковыряться в этом дерьме. О вашем расследовании уже вся Пелагия трещит, как пустая бочка на мостовой.

Стоило двери защелкнуться, как девушка позволила себе расслабиться. Если это можно было так назвать. Куратор обмякла в кресле, как если бы из нее вынули стержень. Глубокий, громкий выдох вырвался из её груди, сорвался на хрип в конце. Илона провела ладонями по лицу, почувствовала, как холодная кожа вспотела от напряжения. Этот день... тяжелел с каждой минутой. Как мешок с камнями, который тащишь на спине, а он только прибавляет веса.

Взгляд старшекурсницы упал на туфли, элегантные, неудобные, кусачие символы её статуса, которые сейчас впивались в пятки с особой злостью. Сраные шпильки… Хренова мысль надеть их сегодня!.. Кроссовки... да, кроссовки были бы эйфорией. Илона сбросила туфли с ног с таким облегчением, как если бы скинула оковы. Босые ступни уткнулись в холодный пол. Хэйян на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь прохладой. Потом закинула ноги на стол вызывающе, неприлично, освобождающе. Голова запрокинулась назад, короткие волосы расползлись по спинке кресла.

Пять минут. Всего пять минут тишины. Никаких убийств… Вздох сорвался с губ, усталый и сломленный.

«Если набрал, не поднимай».

Разум бушевал, перемалывая факты жерновами. Три свидетеля. Три ниточки, и все вели в никуда. Илона мысленно прогоняла каждого из допрошенных, ощутила тяжесть разочарования.

Первый – Ливи Ансэй. Вывел её на неприятные эмоции. Непредсказуемый. Подкинул нового свидетеля... помощь? Или ложный след? Ещё одна головная боль… Второй – сарюн из «МЕДОЕДа». Ничего. Пустое место. Трата времени. И третий, ненавидящий тауматургов. Соврёт им прямо в глаза, не моргнув. Но... его слова совпадают с показаниями сарюна. Почему? Сговорились? Или правда настолько очевидна, что даже лжец не может её исказить?

Пальцы постукивали по ручке кресла, отбивая нервный ритм.

Тридцать четыре часа до конца срока от Мотитоми… Смешно. Как будто время можно купить или приказать ему остановиться.

Хэйян открыла глаза, уставилась в потолок, почти ища ответа в его стерильной белизне. Мотитоми ждал результатов. Быстрых. Чистых. А у принципа были три кривых зеркала. И в каждом своя версия лжи. Горькая усмешка скривила губы.

Идеально. Просто идеально.

Расследовательницу буквально сводило с ума присутствие «Клыкачей» на Ютропии. Это было глубоко под кожей. Не просто раздражение, физический дискомфорт, словом, кто-то вставил чистую ноту фальши в отлаженную симфонию мира. Почему? Почему они были тут вчера? Эти вопросы бились в висках навязчивым ритмом. Но ответов не было. Только ощущение, тяжёлое и липкое, почти смола.

Они не должны были быть здесь. Не вчера. Это было не логично. Не измеримо. Не проверишь формулами. Это чутьё? Наитие? Или Илона Хэйян, наконец, начала съезжать с катушек, как все истеричные бабы в дешёвых романах?

Куратор чувствовала себя в лабиринте из тысячи зеркал. Каждый поворот – искажённое отражение. Каждый звук – эхо её собственных шагов. Выход? Его нужно было искать наощупь, с закрытыми глазами, рискуя разбиться о собственные иллюзии.

Это был тотальный...

– Пиздец.

Девушка машинально запустила пальцы в карман, нащупала шершавую поверхность пачки. Движения были отточены годами нервной привычки этого последнего прибежища. Пластиковая заглушка поддалась с тихим щелчком. И вот уже папироса зажата между пальцев. Хрупкая, белая, губительная палочка-выручалочка.

Принцип не подносила её ко рту сразу, замерла, ощущая гладкую бумагу под подушечками пальцев.

– Эу, Илона-весса, тут нельзя! – крикнул «Сторож» за монитором, повернулся в кресле. – Датчики запищат на весь Главный. А ну, в курилку!

– Хер… с вами... – принцип сунула сигарету обратно движением резким и злым.

Расследовательница вздрогнула, почти от удара током. Тонкий, пронзительный звук уведомления вонзился в тишину комнаты, разорвал хрупкое спокойствие, которое Илона пыталась построить.

Кто смеет?.. Мысль о том, что это мог быть он, заставила сердце холодно и тяжело стукнуть о рёбра. Илона впилась взглядом в экран, её палец замер над уведомлением. Кликать. Не кликать. Мысли метались пойманными мухами, но палец уже двигался почти быстрым яростным щелчком. Экран вспыхнул, осветил лицо холодным синим светом. Куратор пробежала глазами текст. Спина выпрямлялась. Усталость отступила. Сменилась леденящим фокусом.

| МОНУ-ККЕ ИЗ ВИТАН-РЕСТ | – входящее в 11:29 (21.03)

Илона-кке… Мы тут с Армином немного облажались (＞﹏＜) Айдишники забыли, а этот «Сторож» тупит и не пускает (」＞＜)」Выручишь? Заберёшь нас как котят, заблудившихся у двери? 人(_ _*)

Хэйян выдохнула так глубоко и тяжело, как если бы пыталась вытолкнуть из лёгких всю гнетущую усталость этого дня. Воздух снова казался густым, несвежим, наполненным вкусом безысходности и прокуренных нервов. Старшекурсница опустила ноги с стола, ощутила холод пола сквозь тонкие колготки. Пальцы неловко нащупали ненавистные туфли. Девушка впихнула в них ступни с видом совершаемого акта мелкого насилия над собой.

Снова придется иди и вытаскивать эту парочку идиотов из их жалкой проблемки. Потому что некому больше. Только выпускнице-куратору. Она поднялась, поправила пуловер, закинула цепочку сумочки на плечо движением, лишённого всякой грации. Вышла из комнаты охраны, не оглянулась, почти боялась, что стены прилипнут к ней, если она замедлит шаг.

Тауматург понадеялась, что эти двое друзей не просидели всё утро, разглядывая потолок. Понадеялась, что они выжали из кенсу хоть крупицу смысла. Хоть что-то, что дало бы направление. Хоть намёк. Хоть ниточку. Иначе...

Шаги эхом отдались в пустом коридоре, торопливые и раздражённые. Куратор замерла в тени у турникета, пальцы непроизвольно сжали цепочку сумочки. Скользнула взглядом по Бёну и Нинне, проходящим следом за Вармой. Почти верный проводник в мир хаоса... Юноши двигались с напряжённой осторожностью, будто боялись разбудить спящего зверя. Уголок рта дёрнулся в саркастичной усмешке.

– …Ну, смотри, Ангэн, это на твоей совести, – “Сторож” на проходной покачал пальцем. – Если мне из-за этого ликтор устроит взбучку, в следующий раз даже не подходи ко мне. Сначала «Клыкач», теперь эти двое, у которых с памятью плохо.

– Вы сейчас серьёзно? – принцип с громким стоном опустила лицо в ладони. – В следующий раз, когда вы решите «дёрнуть» меня по такой причине…

– Не сердись, ладно? Мону тебе в чат отписал первым, – Армин обнял Хэйян за плечи коротким, братским жестом, на лице играла виноватая, тёплая улыбка. – Кстати, доброе утро! Варма просто... оказался рядом, когда всё закрутилось.

– Ладно. Допустим, я не удивлена, – старшекурсница закатила глаза с драматизмом, словом, наблюдала за провалом целой миссии, а не двух человек. – Теперь давайте к делу. Вы выяснили хоть одну полезную вещь? Или ваше обаяние сработало только друг на друга?

– Ну да, вроде как... выяснили, – третьекурсник немного смущённо кивнул, потер заднюю часть шеи.

– Отлично, – принцип с громким вздохом откинула голову назад.

– Слушай, а не рано ли ты празднуешь? – спросил Варма, шагнул ближе, слегка нахмурил брови. – Я видел, как ты вела себя на допросе. Это была не ты. Что случилось?

– Постой-постой... Неужели наш всезнайка что-то упустил? – Илона широко раскрыла глаза, притворно-изумлённо поджала губы. – У-меня-все-схвачено-кке, и тебе не бросилось в глаза, что он вёл себя как подсадная утка на охоте?

Старшекурсник покачал головой. На лице играла не злость, скорее, знакомое понимание, словом, он видел этот спектакль десятки раз.

– Да это же их обычная манера, – произнёс специалист, слегка усмехнулся. – Поверь, я бы мог целую лекцию прочитать по их «поведенческим паттернам». Когда наших на Олимпии отбивал у «Клыкачей», они всегда вели себя именно так.

– О, поверь, мой список «спасённых дураков» куда длиннее твоего. Рансу, Рэймо и этого… – взгляд скользнул по Армину с презрением, – «гения» тоже. А количество слащавых комплиментов от таких как Мэйтоку я измеряю не в штуках, а в пудах.

– Я всегда за честность, поэтому скажу прямо, прости, но это было по-стервски, – Варма рубанул рукой воздух, обычно весёлое лицо стало серьёзным, голос прозвучал твёрдо, без яда. – Ты же лучше этого.

– О, и это я знаю, милый, – произнесла Илона, медленно улыбнулась. – Я прекрасно осведомлена. Я хочу курить, а твои милые дружочки из «Сторожей» решили устроить мне маленькую диктатуру в их же будке.

– Слушай, а они и, правда, правильно сделали, – Ангэн слегка нахмурился, скрестил руки на груди. – Это уже одиннадцатая? Серьёзно? Может, стоит немного сбавить обороты?

– Ну, хватит вам уже, – лиценциат твёрдо хлопнул обоих по плечам старшим братом, разнимающим ссорящихся подростков. – Идёмте курить, а то тут сейчас до драки дойдёт. И мне потом отвлекаться, чтобы вас разнимать.

Студенты потянулись через Конференц-Центр – Бён и Нинна, ведомые Вармой, почти два нервных окорока на верёвочке. Взгляд Хэйян сопровождал их, холодно и неодобрительно. Куратор неспешно последовала за ними, сохраняя дистанцию. Каблуки отстукивали чёткий, неумолимый ритм по мраморному полу. Между 2-60 и 2-61. Сегодня курилка была идеальным местом. Ни то, ни это. Как и сегодняшние показания.

– Ну что, как я понимаю, сегодняшние допросы прошли не очень? – произнёс лиценциат, глянул на каждого по очереди. – У Илоны-кке лицо такое, будто она не допрашивала, а боксы с экстрактами таскала.

– Сарюн и «Клыкач» – нулевая полезность, просто эхо моих слов, – махнул рукой Варма, тут же оживился: – Зато Ливи! Вот этот дал жару! Подкинул нам такую зацепку, что я уже чувствую, как дело сдвинулось с мёртвой точки.

– Так, я чую «но», – Армин ободряюще хлопнул Ангэна по плечу, глаза сощурились в улыбке. – Значит, работа есть.

Илона медленно подняла подбородок. Губы скривились в холодной, безжизненной ухмылке. Она посмотрела на специалиста и Армина сверху вниз, как если бы они были назойливыми комарами, жужжащими над ухом последние несколько часов.

– Ты ищешь проблему в деталях, Армин-кке? Она перед тобой. Это «но» – моя персона.

– А-а, Калеви! – воскликнул вирсёец, решительно кивнул, что чёлка затрепетала. – Точно! А он что-то может знать?

– О, не делай таке невинное лицо. Он и Таль трахались, – бросила Хэйян, громко цокая каблуками.

Звук свиста пробил дно яви. Мятные глаза вспыхнули от внезапного раздражения, упали на Армина и Мону. Куратор поймала их выражения. Не насмешка, а искреннее, глупое удивление. Старшекурсница холодно взглянула на юношей, позволила углу рта дрогнуть в едва заметной презрительной усмешке.

– А твой друг, я смотрю, любитель экзотики! – выпалил третьекурсник, запрокинул голову, едва сдержал приступ смеха

– Ну, Калеви всегда со своими странными вкусами... – лиценциат недоумённо пожал плечами, почесал затылок, добродушно ухмыльнулся. – Эту вашу атропосскую аристократию не понять простому человеку. Их дюймом общим не измерить.

– Ничего себе! Так ты ещё и янглоскую поэзию тянешь? – Варма свистнул от восхищения, одобрительно щёлкнул пальцами, ткнул в собеседника рукой. – Серьёзный навык! Когда поднатаскался?

– А, это я ещё со школьных дней в Вирсё подхватил, – заулыбался Армин, глаза потеплели при воспоминании. – Полашек классика. Нас его наизусть заставляли зубрить. До сих пор в памяти отложилось.

– Завалитесь. Все, – отрезала Илона, отмахнулась, чтобы никто не видел лица. – Выключите этот фонтан бесполезной информации. Мне нужны только факты от кенсу.

В прокуренной курилке тяжёлый воздух налипал на кожу. Принцип механически полезли в карман, последним наркоманом, ищущим свою дозу, нащупала пластиковую пачку. Отточено вытащила сигарету, белую, хрупкую, гибельную палочку.

– Слушай, а какие это у тебя? – увидев пачку, Бён склонил свою высоченную фигуру, чтобы разглядеть её поближе.

– «Joker's Fun». Дело стоящее, – Нинна широко и непринуждённо улыбнулся.

– Я, вообще-то, «Naturals» предпочитаю... – качнул головой лиценциат, нахмурил брови, лицо выразило легкую озабоченность, но не осуждение. – У них... ну, вкус помягче, что ли. Дай-ка мне одну, раз у тебя есть.

– А ты не против мне подкурить? – спросил Мону с лёгкостью, лениво потянулся котом на солнышке.

Илона пронаблюдала, как лиценциат собрал мудры ос скупой, отточенной точностью. Его пальцы сложились в «Семя Пламени» — жест, знакомый до боли, до тошноты. «Базовый Пирокинетический Контроль» напоминал о том, что все тауматурги в Лейб-институте когда-то начинали с этого. С крошечных искорок.

Щелчок пальцев оказался резким, небрежным. Над большим пальцем вспыхнул огонёк – ровный, послушный, холодный в своей предсказуемости. Девушка наклонилась, прикурила сигарету от искусственного пламени, почувствовала, как жар обжигает кончик. Затянулась глубоко, позволила дыму заполнить себя, вытесняя вкус бессилия.

Вытяжка загудела тихо, забирая табачный дым, словом, пытаясь унести с собой и её мысли, и напряжение.

– Ну что же... – громко вздохнула Хэйян. – Осмелитесь ли вы, наконец, поделиться тем скудным набором фактов, который вам удалось собрать?

– Ну, новостей-то несколько... — протянул Мону, многозначительно поднял брови.

Он лениво облокотился об угол стены. На лице расплылась довольная, немного хитрая ухмылка. Третьекурсник сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием.

– И почему я, собственно, ожидала чего-то иного?

Принцип закатила глаза с таким пафосом, как если бы только что увидела не просто глупость, а целое искусство идиотизма.

– Ладно. Начинайте с той части, что заставит меня пожать, – девушка сделала долгую, демонстративную затяжку, выпустила дым медленной струйки, словом, это был её дымящийся от разочарования разум, – остатками моих мозговых клеток. Потом, если выживу, возможно, я даже смогу насладиться с Вармой той... «новостью», что вы с гордостью называете хорошей.

– Подожди... – Армин поднял руку, замер с выражением искреннего недоумения на лице. – А кто вообще сказал, что у нас есть хорошая новость? Я что-то пропустил?

Специалист и куратор переглянулись с немым ужасом, от их взоров почти могла явиться в мир ещё одна напасть. Армин и Мону, наблюдавшие за этой немой сценой, давили глупые улыбки. Великий ум старшекурсницы действительно полагал, что этот день, и без того уже достигший уровня вопиющей бессмысленности, не способен был породить нечто настолько же катастрофическое, насколько банальное. Это было бы почти трогательно, если бы не было так пошло предсказуемо.

– О, Фанесса... Ладно, – куратор затянулась, откинув голову назад, тут же выдохнула, как если бы пыталась выдохнуть вместе с дымом своё истощающееся терпение. – Совершите это. Разочаруйте меня. Опустите планку ещё ниже, я думала, это невозможно, но вы, кажется, специалисты по невозможному.

– Ох, – лиценциат засмеялся, потер ладонью затылок, – ты сейчас так разозлишься... Ну, просто в ярость будешь! Я тебя сразу предупредил, ладно?

Армин покачал головой с какой-то жалостливой усмешкой старшего брата, который знает, что младшего сейчас отругают. Он даже сделал шаг вперёд.

– Прости? – Илона замерла.

Её глаза сузились до щелочек. Губы скривились в холодной, безжизненной ухмылке. Она сделала небольшой шаг вперёд.

– Скажи мне, что мне померещилось, и тебе на самом деле не смешно. Мы тонем в дерьме по самую макушку, а ты хихикаешь? – девушка выдохнула, голос сорвался на высокую, язвительную ноту. – Ты, я смотрю, не в курсе, но Мотитоми любезно отвел нам на весь этот цирк срок до завтрашнего вечера. А у нас ни – хе – ра.

Два недоросля, чьи совместные умственные усилия едва ли способны сложить два и два без посторонней помощи, обменялись многообещающими взглядами.

– На памяти ни одного кенсу не было, – третьекурсник лениво затянулся сигаретой, – такого провала. Формулы всегда проходят регистрацию.

Принцип мысленно накрыла матом весь этот жалкий синклит – от напыщенной Ютропии до того ублюдка, который посмел назваться «Друденхаусом». И смолчать её заставило лишь одно. Ледяное, отполированное годами тренировок осознание, что ни одно из этих изысканных ругательств, вбитых в неё матушкой-учительницей, не способно в полной мере передать тот уровень омерзительного разочарования, который вызывала у Илоны эта новость. Лицо не дрогнуло. Только пальцы, сжимающие сигарету, дрогнули.

– Что ж, просто восхитительно, – изрекла Хэйян сухо и безжизненно, казалось, что это был скрип ржавой двери. – Осчастливьте же нас и второй порцией этого интеллектуального бичевания. По-вашему, видимо, экспертному мнению, она «плохая»?

– Всё просто, тебе надо позвонить Калеви, – бодро произнёс Бён, ткнув сигаретой в воздухе.

“Если набрал, не поднимай”.

– Кажется, – начала принцип с мёртвой холодностью, – я говорила вполне определённо, что подумаю.

Девушка сделала микроскопическую паузу, давая словам просочиться в сознание.

– Это подразумевает, – она медленно затянулась сигаретой, – что мне требуется время на размышления, а не на то, чтобы терпеть ваше нетерпеливое надоедание. Ещё один намёк – и я передумаю в сторону категорического «нет».

– Слушай, подруга, – Армин положил руку на плечо Илоны, наклонился, чтобы оказаться на одном уровне, посмотрел прямо в глаза, – у тебя сейчас нет выбора. Поверь мне.

– Это. Ещё. Почему? – с расстановкой протянула Илона, медленно подняла голову, глаза сузились до опасных щелочек. – Я сгораю от любопытства услышать логику, если, конечно, это кошмарное месиво в твоем черепе можно так назвать, которая привела тебя, Армин, к этому гениальному умозаключению. Просвети меня. Сделай мой день.

– А это... третья новость, – Мону лениво улыбнулся, затянулся сигаретой. – Она... ну, такая, средненькая. Ни тпру, ни ну. Но! Ленарович обмолвился, что перед протестами шесть лет назад кто-то из курса вашего друга...

– Он... не мой друг, – выдохнула девушка, в голосе прорвалась настоящая, сырая ярость, которую она тут же подавила.

– ...Кто-то из его курса, – продолжил Нинна, слегка оживляясь, – типа, проводил какие-то исследования... насчёт новой формулы. Представляешь?

Осколки допросов – Ливи, Мэйтоку – всплывали в сознании, намертво сращивались в уродливую красную паутину. Каждая фраза была гвоздем в крышку гроба их общих иллюзий. «Кэл и Седекия спали.» Как удобно. «Мы же были в одной компашке.» До тошноты трогательно. «Рансу разве не рассказывал?» О, конечно нет, ведь бедный Рансу, «кажется, до сих пор пытается забыть тот период». Какое жалкое, предсказуемое притворство.

А потом этот вызов. Этот наглый намёк, что она, Илона, «ломается подтянуть Кэла к расследованию». Словно она какая-то отчаянная просительница, а не единственный здравомыслящий человек в курилке. И та язвительная ухмылка, брошенная ей в лицо, «Рэйки – ушмарок эталонный. Как и Мандзю. Оспоришь?» О, она бы оспорила. Она бы размазала этот примитивный аргумент по стенке, если бы тратила силы на очевидное.

Но кульминацией этого цирка от Ансэя стало, «Представительница такой сейчас сидит напротив меня». И этот пафосный вздор про «тайну не для моих ушей» и «главного героя этого фарса». Самый дешёвый вид мистификации, приправленный идиотской загадкой про «звон лишней рины». И как вишенка на этом торге глупости, угроза позвонить «одному специфическому знакомому соло».

Слова об Атропос, о «процедуре танмекки», о вынужденной вере висели в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. Всё это было так мелко, так театрально и так отвратительно человечно в своей наигранной значимости.

Всё это было до неприличия предсказуемо. Ливи, конечно, побежит сломя голову пересказывать ему каждый вздох, каждый вопрос с того допроса. Как будто он и без того не знает каждый грязный уголок этой истории. Вероятно, уже знает. Знает, что расследователи будут копаться в его постели с Седекией Таль…

Ансси Рэйки. Предатель по призванию, сдавший весь свой курс с таким рвением, будто это экзамен на звание главного подлеца. И Лэйсс Мандзю, его талво, подхвативший эстафету предательства. Но Маарит Дайдо... Девушка друга. И, разумеется, нашёлся другой друг, который её «на дух не переносил». Принцип до сих пор слышала в ушах скулящий, язвительный голос Рансу Нимпэя, источавший яд в её сторону.

– Калеви точно может что-то знать, – Армин сделал глубокую затяжку, выпустил дым медленной струйкой, уверенно кивнул.

– Он не просто «может что-то знать», – прошипела Илона, медленно выдохнула дым, целясь струйкой прямо перед собой. – Он связан. Со всеми. Убитыми.

Мысль ударила с отточенной язвительностью, направленной внутрь себя. А со всеми ли? Ансси... Лэйсс... Седекия... Маарит... Рансу и Ливи, конечно, эти два болвана, вечно путались под ногами. Но он... Сам ремиссант? Нелепый вопрос. Конечно, знал. Какая жалкая попытка её собственного разума усомниться в очевидном. Ансэй всё прояснил – «Мы же были в одной компашке». С насмешкой, но прояснил.

Значит, он нужен. Логика, неумолимая, холодная, выстраивала цепь сама. Без его показаний – ничего. Пустота. Дыра в расследовании, в которую провалится всё. Позвонить. Самой. И тут же – мгновенная, рефлекторная волна отрицания, острая, физическая. Хэйян не могла. Никак. Ни физически. Пальцы сожмутся в камень, голос предательски дрогнет, выдаст всё её жалкое напряжение. Ни морально. Унизиться до просьбы? До напоминания о себе? Стать ещё одним его звенящим фоном, лишней риной в его идеально выстроенном мире?

«Если набрал, не поднимай».

Нет. Это было выше её сил. Выше её гордости. Выше той хлипкой крепости из сарказма, что отделяла её от полного краха.

– Ладно. Хватит, – принцип затушила сигарету с тяжёлым, театральным вздохом, полным разочарования. – Это бессмысленно. Мы только теряем время, которое у нас на исходе.

Она бросила окурок в урну с видом человека, закапывающего последние надежды.

– Пойдёмте наверх. Сойнту, Рэймо и Нико уже давно должны вкалывать в кабинете, пока вы тут разводите словоблудие, – девушка повернулась, пошла к выходу, бросила через плечо. – Пойдёмте узнаем, насколько глубоко мы в дерьме.

Расследователи стадом предсказуемых баранов потопали на четвертый этаж, в 4-127. У принципа внутри заструилось тошнотворное предчувствие. Вся эта история была мутной водой, а каждое убийство мерзкой рябью на её поверхности. И почему-то все эти круги сходились к одной точке. К самодовольной, безэмоционально физиономии Калеви Хидэёси.

Это бесило. Выводило из себя абсолютно иррационально. Почему картина, наконец, складывалась в это убогое полотно, похожее на мазню плохого абстракциониста? Почему после первых двух трупов ни один из этих «светлых умов» не догадался ткнуть пальцем в этого самовлюбленного соло? У него же все ниточки ведут к Рэйки и Мандзю. Теперь вот всплыла Таль. И даже Дайдо тут как тут, завязана в этот клубок.

Кто-то из его однокурсников работал над новой формулой? Только не Калеви. Она-то знала, чем ремиссант занимался в те годы. Или... её память, вышколенная и отточенная, вдруг дала сбой? Нет, не могла. Отказаться верить в это значило усомниться в самой себе.

Всё складывалось слишком идеально. Слишком гладко для правды. Слишком... подстроено. Неужели Калеви связан с «Друденхаусом»? Или... Нет. Это уже за гранью даже его наглости. И уж точно за гранью её, Хэйян, способности переварить это. Мысль была настолько чудовищной, что даже её цинизм дал трещину.

И конечно же, святая троица горе-однокурсников – Сойнту, Рэймо и Нико – уставились в мониторы с таким глубокомысленным видом, как если бы от их усердия зависел фатум всея Теллуры. Они даже не оторвались от своих бессмысленных кликов, когда четвёрка вошла. Какая трогательная преданность делу… Прямо дух захватывало от такой рабочей этики.

Наверняка Сойнту строчила очередной бессмысленный отчёт, который никто не будет читать. Рэймо, без сомнения, копался в данных, которые уже сто раз перепроверили. А Нико... О, Нико, возможно, делал вид, что анализирует что-то сверхважное. Хотя, на самом деле, просто листал «Hive».

– О, отлично, – Кампо медленно подняла глаза от полупрозрачного монитора, положила урки с точным, экономным движением отличницы за первой партой. – Не придётся утруждать себя писаниной тебе. Гипотеза о манипуляции кровью несостоятельна. Я провела за исследованиями всю ночь. Вывод однозначен, эфир не обладает свойствами, достаточными для индукции лейкоза и последующего обесцвечивания крови. Это противоречит базовым законам биохимии.

– Знаете, вы в принципе, – Бён тяжело, аккуратно опустился в кресло, которое прогнулось под его весом, провёл рукой по лицу, смахивая усталость, – можете пока что взять паузу. Мы не стоит на месте. У нас есть зацепка. Серьёзная. Так что давайте передохнём, а потом уже с новыми силами.

– Ну? И что там у вас? – Гэнкю упёрся руками в стол, наклонился вперёд, плечи были напряжены. – Хоть что-то полезное? Или опять пустая трата времени?

Взгляды столкнулись. Точный, выверенный укол скальпеля Бёна и оценивающее, чуть замедленное скольжение старшекурсницы. Мгновение, растянувшееся в тиканье процессора. Куратор не изменила выражения лица ни на йоту. Только внутренний анализ закрутился быстрее, холоднее.

– Вот в чём загвоздка, – цокнул языком лиценциат, почесал затылок. – Кое-кто из однокурсников нашего Калеви раньше работал над новой формулой... Со слов Ленаровича.

Он смолк на секунду, развёл руками, взгляд стал серьёзным.

– Но кто? Непонятно. Думаю, наш ремиссант может знать.

– А ещё, между нами, – Варма подмигнул, скрестил руки на груди с видом человека, который только что раскрыл самый сочный секрет вселенной, – он и Таль были любовниками! Да-да, вот так вот! Кто бы мог подумать, а?

– Вы это серьёзно, Варма? – спросила аристократа, слегка наклонила голову.

Специалист развёл руками, как бы извиняясь за сплетню, но его глаза смеялись.

– Скажи, что ты за ночь умудрились обдумать это и уже позвонила, – Сойнту медленно подняла глаза на однокурсницу.

О, великолепно. Просто восхитительно. Вселенская шутка высшего сорта. Неужели Теллура в своём бесконечном «благородном» безумии решила, что именно она, Илона, идеально подходят для того, чтобы нести весь этот дурно пахнущий фатум?

Почему она? – какой наивный, детский вопрос. Потому что кто-то должен был оказаться в эпицентре этого абсурда. Потому что Хэйян, видимо, единственная, чья жизнь и без того напоминала гротескный фарс, и всевышним – или всеприземлённым – показалось забавным добавить в него ещё и кровавую трагедию с элементами криминального триллера.

Может, Фанесса и Морриган увидели в девушке родственную душу? Такую же сломанную, язвительную, идеально подходящую на роль главной героини в спектакле, где все концы теряются, а начало и вовсе покрыты мраком. Или это просто ещё один способ показать ей, насколько ничтожны ее попытки контролировать хоть что-то в этом мире, включая собственную странность.

В любом случае, это из рук вон плохо сочинённая работа. Илона Хэйян требовала вернуть ее и написать жалобу автору.

– Да, Илона! – Рэймо нервно кивнул, движения были резкими, в глазах горела неугасимая решимость. – Это же реальный шанс! Мы не можем его упустить.

Он провёл рукой по лицу, смахнул усталость. Взгляд оставался острым.

– Теперь содействие Кэла нам кровь из носу необходимо.

Но Калеви, тот самый образец бесчувственности, с лёгкостью бросил всех здесь на произвол судьбы. Бросил Лейб-институт, словом, он всего лишь использованная салфетка. Он даже оборвал связь с Ливи. И ведь знал же его и Армина дольше всех. Это не просто предательство. Это высший пилотаж цинизма.

И теперь самый главный вопрос, почему Рэймо Гэнкю упорно делает вид, что ничего из этого не происходило? Он что, надеялся, что если достаточно сильно игнорировать очевидное, то оно рассосётся само собой? Или он настолько погряз в своих иллюзиях, что предпочитает слепоту неприятной правде? Это уже не наивность. Это либо трусость, либо соучастие.

– Я же тебе сказал, что у тебя нет выбора, – вирсёец рубанул рукой по воздуху, взгляд оставался тёплым, хоть и настойчивым. – Иногда надо просто сделать то, что должно быть сделано.

Армина Бёна – этого самого Бёна – вышвырнули из страны благодаря остроумной инициативе Хидэёси. Вышвырнули как отработанный материал за то, что он осмелился протестовать против аннексировавшего власть Дзуйкея. Это не просто неприятность. Это рухнувшая жизнь, выкорчеванная с корнем из привычной почвы.

И теперь самый идиотский вопрос из всех возможных, почему вчера он разговаривал с этим человеком так, будто между ними ничего не произошло? Почему смеялся? Почему поддерживал того, кто косвенно приложил руку к его изгнанию?

Это уже не наивность. Это либо клиническая амнезия, либо патологическая покорность. Или же... что-то гниёт в самой основе этой истории. И Бён почему-то вынужден играть в эту унизительную игру, улыбаться тому, кто сломал его жизнь.

– Вот именно! – Варма вызывающе ткнул пальцем в воздух. – Это не просто шаг – это очень широкий шаг в расследовании. Сложно? Да. Но именно поэтому он сработает!

Варма Ангэн... тот, кто знал его, возможно, меньше всех. Для его курса, кроме этой лярвы Венлы, Калеви всегда оставался лишь «тем самым» Хидэёси с четвёртого курса, этаким мифическим существом, на которого вдруг начали молиться кенсу. Образцом. Примером. И всё это, несмотря на то, что за этим фасадом почти никто не видел настоящего человека.

И теперь вопрос, который буквально повис в воздухе, тяжёлый и неудобный, почему, Варма? Почему ты так яростно настаиваешь на его значимости, хотя едва ли можешь назвать хотя бы одну по-настоящему личную деталь о нём? Что за слепая вера в икону, созданную чужими восхищёнными шепотками и слухами?

Это либо наивность, граничащая с глупостью, либо... что-то ещё, что ты тщательно скрываешь за своим напускным пониманием.

– Если... ну, если Калеви... согласится приехать. Сегодня, – начал Нико, запинаясь, – то тогда... завтра. К полудню. Мы сможем отчитаться. Директору.

Он закончил и сразу же сделал вид, что углубился в изучение монитора, стараясь не привлекать к себе больше внимания.

Серьёзно? Сёряку?

Они были с разных планет. Разных галактик. Хидэёси – порождение аристократии, кэ и невысказанных правил. Нико же… что он вообще такое? Мальчик-заика, на которого проецировали чужие ожидания. Куда ему до него? В каком безумном бреду они вообще могли пересечься? Это не просто несовместимость. Это насмешка над самой логикой.

Если это правда, кто-то явно перепутал сценарии. Или решил, что законы мироздания просто рекомендация.

– Фанесса... – Илона резко уронила ладони на лицо, ё пальцы впились в кожу так, что побелели костяшки. – Я НЕ МОГУ ЕМУ ПОЗВОНИТЬ! ЯСНО ВАМ, ТУПОРЫЛЫЕ ТВАРИ?

Она задыхалась, грудь быстро вздымалась.

– Не могу! Он же... Он... – голос сломался, превратился в шёпот, полный ужаса и стыда.

– «Предатель»? – Сойнту медленно подняла глаза от полупрозрачного монитора, идеально вычерченная бровь поползла вверх в бесстрастном, но красноречивом вопросе.

– ДА! – лицо исказилось от ярости, голос сорвался на визгливую, почти истеричную ноту. Она с силой ударила ладонью по столу, заставив всё на нём подпрыгнуть. – Да, нетраханный твой рот! Именно так!

Армин замер на месте. Брови поползли вверх. Рот приоткрылся от изумления. Он несколько раз быстро моргнул, словом, попытался перезагрузить зрение, проверить, не показалось ли.

– И... и в этом вся причина? – произнёс он растерянно, почесал затылок. – То есть Калеви ушёл из ЛИССа... и только из-за этого? Серьёзно?

В его голосе слышалась не критика. Чистое, детское недоумение, как если бы он не мог сложить два и два.

– Я думаю... это... – Нико сделал паузу, уставился в угол комнаты, лишь мельком бросил взгляд на товарищей, –...для Илоны это ведь было серьёзным ударом.

– Хоть кто-то это понимает! – Хэйян залпом выдохнула, откинулась назад, как будто от физической боли, провела руками по лицу, смахнула несуществующие слёзы. — А вас... никого из вас я не могу понять!

Она резко встала, голос дрожал от гнева.

– Почему в отношении него вы ведёте себя так, будто не было никакой Пелагийской Весны?! Будто его не казнили?! Будто он не бросил меня... вас?! – девушка отвернулась полная отчаяния, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Мы отделяем...

Сойнту замерла. Её глаза, широко открытые от изумления, медленно сузились до двух тонких, ледяных щелочек. Взгляд, который она устремила на однокурсника, мог бы заморозить лаву. Она не стала дёргаться или отталкивать его руку. Такое поведение было бы ниже ее достоинства… Вместо этого она издала тихий, отчётливый презрительный звук где-то в горле. Всё её тело выражало оскорблённое достоинство и обещание последующей, крайне вежливой, но уничтожающей мести.

– Илона, – его Гэнкю прозвучал глухо, ясно. – Решение Калеви... я знаю, что оно ранит. Но он имел на это право.

Однокурсник посмотрел на неё без упрёка, с тяжестью человека, видевшего слишком много.

– Нас согнали в сингэки как скот. Ты не видела, что там произошло. Как Лэйсс занёс сингому... как Калеви вспорол себе живот... – Рэймо говорил ровно, без дрожи, в его глазах стояла тень тех воспоминаний. – Ты не слышала его посмертных стихов. Не видела слёз его матери. Он заплатил за свой уход. Сполна. И мы, видевшие это, не вправе его осуждать.

«Если набрал, не поднимай».

– Тебя же депортировали из-за его подначиваний! – выкрикнула куратор, всплеснула руками с преувеличенным драматизмом, уставилась на лиценциата широко раскрытыми глазами. – Или ты уже стёр это из памяти, настолько ослеплён своей глупой верностью? Он использовал тебя, как пешку, а ты до сих пор пылишь его нимб!

Армин опустил голову, потер ладонь о колено, словом, стер невидимую грязь прошлого. Когда он заговорил, его голос звучал глубже и тише обычного:

– Для меня это было просто... Кэл сказал тогда очевидные вещи, – пожал он плечами, избегая прямых взглядов. – Моя семья ведь не просто так из Вирсё уехала. Мы знали, каково это, жить под диктатором.

Лиценциат сделал паузу, проглотил ком в горле.

– Бабулиных родственников... сожгли. Заживо. Просто за другую кровь, – юноша поднял голову, в глазах почиталась непоколебимая твёрдость. – Я не мог допустить, чтобы здесь началось то же самое. Кэл просто дал слова тому, что я и так чувствовал. И я поддержал его.

Девушка отказывалась верить услышанному. Этим двоим нельзя доверять даже прогноз погоды. Что уж говорить о чём-то серьёзном. Они явно сговорились. Игра в наперстки, где вместо горошины её нервы. Единственная надежда на Ангэна и Мону. Старшекурсница бросила на них взгляд. В нем смешались мольба и последние остатки здравомыслия. Ну же. Скажите, что это шутка. Что эти клоуны просто отрабатывают свой убогий спектакль.

Но если и эти двое кивнут, значит, мир окончательно сошёл с ума. А Илона в нём единственная, кто ещё помнит вкус реальности.

– Эй, на меня не смотри, Илона, – Нинна лениво поднял руки в защитном жесте, широко, обезоруживающе ухмыляясь. – Я сделаю так, как скажут. Без проблем. Я этого Калеви Хидэёси видел, типа, раз в жизни. Если ты решишь, что он не нужен, я твой сторонник. Но, честно? Я считаю, что парни правы. Звучит логичнее.

– Я открыто топлю за Хидэёси, он кладезь инфы, – Варма уверенно поднял палец вверх. – И он же наш прямой путь к Тюсэю! Однокурсники! Я всё ещё в поиске того крота, так что любая ниточка – это уже победа. Давай используем это!

Всем здесь отчаянно нужна была хоть какая-то ниточка. Любая, лишь бы это долбанутое расследование, наконец, сдвинулось с мёртвой точки. Тридцать четыре часа до конца срока, данного Мотитоми... нет, уже почти тридцать три. Время истекало, как кровь из незажатой раны.

И ведь ответ буквально витал в воздухе, тяжёлый, ядовитый, очевидный. Калеви... он же был...

Но признать это значило признать, что Хэйян была слепа, упряма, абсолютно беспомощна. Что ключ всё это время лежал у нее под носом, а выпускница делали вид, что ищет его где-то в другом месте.

– Дорогая Илона, позволь мне прояснить кое-что неприятное для твоего восприятия, – Сойнту плавно поднялась с места, подошла к Илоне, остановившись на почтительной дистанции, и сложила руки перед собой. – В нашем предприятии чувства – балласт, который топит корабль. У нас есть долг. Перед ЛИССом. И мы его исполним. Время, на случай если ты не заметила, на исходе. Мне достаточно было выслушать вчерашние упрёки Исо-хэёна. Я не намерена делать это снова. Отбрось сантименты. И прояви, наконец, собранность.

«Если набрал, не поднимай».

Глупая. Детская. Надпись в «Контактах». Она пылилась в самых запечатанных глубинах памяти. Шесть лет. Целых шесть лет она служила принципу щитом. Неприступной крепостью. Последним оплотом её гордости. Той, что не сдалась, не расплакалась, не сломалась.

И теперь эти идиоты со своим «гениальным» планом пытались взломать эти ворота тараном собственной беспросветной глупости. Как будто несколько намёков, пара намёков и их примитивная логика способны были разрушить то, что строилось годами.

Они действительно думали, что имеют право врываться в прошлое девушки с грязными сапогами? Смешно. Жалко. И безнадёжно наивно.

– Я не могу себя заставить! – выкрикнула куратор, залпом выдохнула, руки дрожали. – И пусть с Таль всё ясно, но откуда такая уверенность, Армин?!

Она ткнула пальцем в сторону лиценциата.

– Ты и Мону… с чего вы взяли, что Калеви в курсе, кто именно работал над формулой? – Хэйян горько усмехнулась. – И что эта формула – именно то, что нам нужно? Вы основываетесь на слепой вере, а не на фактах. И это пугает.

– Это бесполезно, – Кампо слегка отвела глаза в сторону, губы на мгновение скривились в едва заметной гримасе раздражения. – Мы тратим время и силы на заведомо провальное предприятие.

– Вчера он... предположил, – начал Бён медленно, тщательно подбирая слова, – как от Маарит могла остаться тень и тлен.

Юноша сделал паузу, встретился взглядом с старой подругой.

– Это были не утверждения, а вот... вопросительные предположения, – брови плотно сошлись к переносице. – Но... эффекты ему были как будто знакомы. Чувствовалось, что он где-то такое уже видел.

– Определённо стоит ухватиться, – сказал Варма, подмигнул, шевельнул бровями. – Любая возможность – это шанс.

Илона рухнула в кресло с таким грохотом, что оно едва не опрокинулось. Она схватилась за голову. Пальцы впились в волосы.

– Да как же вы не поймёте?! – её голос сорвался на визг, полный отчаяния и злости на саму себя. – Я не могу! Просто не могу пересилить это!

Старшекурсница застонала. Закрыла лицо руками.

– У меня нет твоей выдержки, твоего стального самоконтроля! Я не могу просто взять и закрыть на это глаза, как ты, Сойнту! – принцип опустила руки, лицо исказила гримаса боли. – Это грызёт меня изнутри! И я скорее умру, чем позволю ему услышать меня!

– Э-э, давайте просто... кто-нибудь другой позвонит, – выпалил Сёряку быстро и тихо, нервно кашлянул в кулак.

– Идея-то хорошая, Нико, – выдохнул Рэймо, чиркнул ногтем по губе. – Вот только Илона, которая тут главная, даже слышать о Калеви не хочет. Она отказывается с ним говорить. Какие, на хер, звонки?

Армин коснулся плеча Хэйян безо всякой осторожности. Та подняла взгляд. Не движение, вызов. Холодное, отточенное лезвие взгляда, готовое рассечь любое проявление фамильярности. В воздухе повисло молчание, тяжелое, колючее, пронизанное взаимным пониманием, это не утешение. Это тактическая необходимость. И принцип ненавидела старого товарища за эту искренность.

– Илона, поверь, мы тебя понимаем. И твои чувства важны. Но теперь и ты должна понять остальных, – лиценциат жестом указал на Кампо. – Сойнту права, долг сейчас важнее всего. И Нико дело говорит. Мы должны собраться и работать вместе.

Юноша бросил выпускнику подмигивание, быстро, почти невесомо. Не приветствие, намёк. Игла, вплетённая в ткань формальности. Нико принял это с тем же видом, с какой принимают неудачную шутку. Никаких вопросов. Никаких ответов.

– Тебе только надо дать согласие. А позвонит либо Рэймо, либо я, – Бён развёл руками, показывая, что варианты очевидны. – Не надо ничего делать, просто разреши нам помочь.

– Морриган милосердная...

Это прозвучало как стон, полный настоящей, ненаигранной боли.

– Хуй с вами... – выдохнула Хэйян, сдалась. – Звоните. Просто... прекратите это. Вы съедаете меня заживо. Делайте что хотите. Я больше не могу.

– Так, вопрос на повестке дня, кто позвонит? – произнёс Варма с игривым блеском.

– Я позвоню, – заявил Гэнкю, с безразличным видом достал телефон. – Включу громкую связь. Пусть все слышат. Иначе потом придётся выслушивать дурацкие вопросы от тех, кто любит копаться в деталях.

– Позволь поинтересоваться, коллега, этот камень именно в мой сад? – Кампо слегка склонила голову на бок, словом, изучала сложную формулу. – Или мне просто показалось?

– Ну конечно нет, – протянул однокурсник, многозначительно усмехнулся. – Абсолютно точно. На все сто процентов. Ни капли сомнений.

Пальцы юноши лениво скользнули по экрану. Секунды ожидания превратились в лезвие, вошедшее прямо в грудь – острое, безжалостное. Дыхание Хэйян замерло. Взгляды всех расследователей впились в старшекурсника, как если бы от его следующего движения зависела вся вселенная.

Тишину разорвали гудки. Один. Второй. Каждый все равно, что удар молота по наковальне терпения. Мир сузился до хриплого звона в трубке.

Возьми трубку. Возьми, тварь. Дай Илоне услышать твой голос. Дай ей повод снова тебя возненавидеть. Дай ей всё это разнести в прах.

Не бери. Волею Фанессы, не бери. Она не выдержит. Она рухнет.

Третий гудок. Щелчок.

Тишина в трубке оказалась оглушительнее любого звука. Потом шорох, лёгкий скрежет, ровное, спокойное дыхание.

Он взял. Он молчал. Он ждал.

Губы принципа побелели. Горло сжалось в тисках, не пропустила ни звука. Вся её ярость, вся боль, вся надежда… всё столкнулось в беззвучном крике где-то на дне, где уже не было ни сил, ни гордости. Только пустота.

– Калеви… – старшекурсник выдерживал паузу, позволил губам растянуться в безрадостной улыбке. – Приветик.

– Доброго дня, Рэймо-кке. Как поживаешь?

– Да потихоньку, знаешь ли, – выпускник коротко, хрипло усмехнулся, тряхнул головой. – Ты не занят? Говорить можешь, или уже забыл, как это делать?

– Мы с Рансу только что завершили работу над заказом. Следовательно, в настоящее время я могу тебя выслушать.

– О, отлично-отлично! – протянул Рэймо, играючи потер руки, подпер подбородок. – Теперь главное. Вчера. Сойнту с тобой говорила. Ну знаешь, насчёт... всего этого?

– Да. Состоялся краткий обмен мнениями касательно вашего расследования.

– Ну и? – взгляд Гэнкю стал тяжёлым, пристальным. – Не играй в молчуна, Калеви. Нам нужна твоя помощь. Точность. Расчёт. Ты это умеешь.

– Если я правильно понимаю ситуацию, исход данного предприятия зависит не от моего решения. Единоличное право одобрения или отказа, принадлежит Илоне. Которая, как мне кажется, в данный момент находится в непосредственной близости и, с высокой долей вероятности, внимает нашему диалогу.

В девушку ударило как молнией. Резко. Без предупреждения. Выжигая всё внутри. Каждый нерв взвыл от пронзительной, унизительной догадки. Откуда он знает? Как он мог вообще знать, что ее однокурсник сейчас на громкой связи? Это не случайность. Не предположение. Это расчётливый ход. Кто-то предупредил его. Кто-то, кто сейчас стоял в 4-127, смотрел и делал вид, что ищет правду.

Это не просто утечка информации. Это игла, введённая точно в слабое место. И соло там, на другом конце провода, наслаждался молчаливой паникой бывшей подруги. Он вел их куклам на нитках. А расследователи даже не понимали, что уже стали часть его спектакля.

И самое мерзкое то, что он ждал. Словом, знал, что принцип сейчас сломается. И девушка действительно почувствовала, как трещины побежали по её последнему оплоту самообладания.

– Рэймо, родной, – почти усмехнулся соло, – я, в принципе, не против бросить вам спасательный круг. Учитывая, что вы уже по шею в том самом... и если ты звонишь мне, значит, Илона капитулировала. Но не находишь ли ты, что в таком щекотливом деле её голос должен звучать громче моего? Мне бы не хотелось принимать решения за неё.

Он её просто выводил. Хладнокровно. Методично. Словом, Илона Хэйян какой-то лабораторный образец. Доводил до того, чтобы пальцы впивались в ладони до крови. Чтобы дыхание сбивалось. Чтобы разум тонул в белой горячке ярости.

Это не разговор. Это вскрытие. Он играл на её нервах, как если бы они были струнами, знал каждую фальшивую ноту, каждую трещину в её защите. И она... она позволила этому случиться. Добровольно отдала ему свои слабости, упакованные в сарказм и ложное безразличие.

– Илона. Я удалился. По твоей же просьбе. Однако текущая ситуация демонстрирует, что без моего участия процесс будет в тупике. Ты вольны просить кого угодно выйти на связь. Но диалог надо вести лично…

Хидэёси сделал минимальную, едва уловимую паузу, повисшую в воздухе холодным облачком.

– Сегодня у меня запланировано несколько встреч. Колумбарий Югэмориума. Через два часа.

Связь прервалась. Резко. Без предупреждения.

Этот... урод. Предатель. Ремиссант. Хидэёси не просто ответил на звонок. Он играл с ней. Как с марионеткой. Его последние слова жгли насквозь. Это был не вывод. Это был приговор. Её провал. Личный. Полный.

Хэйян отвернулась к окну. Не чтобы скрыть лицо. Чтобы не увидеть, как треснул последний остаток её контроля. Стекло отражало не день. Лишь пустоту. Такую же, как теперь внутри.

– О, Фанесса, – куратор скрестила руки на груди, подняла подбородок. – Ну что, Рэймо, ты еще не продал свою ржавую колымагу? Довезешь меня до Югэмориума?

– Позволь уточнить для верного понимания ситуации, – Кампо медленно моргнула, бровь приподнялась на долю линии. – Это означает, что ты, наконец, готова переступить через свою… гордость, и обратиться к Калеви-варе за содействием?

– Конечно же, нет! Это чистейшей воды научный интерес! – Илона вскинула руки в театральном жесте, тут же снова обняла себя. – Мне просто не терпится изучить вблизи редкий экземпляр самовлюблённого недоразумения! Сфотографировать для своих студентов! И если при этом его рожа перекосится… что ж, это будет просто... бонус. Не более того.

Нимпэй, II

– Ее ведь там и, правда, не должно быть... Или у меня с головой ту-ту?

Палец Рансу дрогнул у виска судорожным всплеском нервов, как если бы что-то шевельнулось внутри черепа. Он ткнул им в конец коридора, где призраком из снов, которые лучше не вспоминать, стояла старуха. Нет, не просто старуха, но воплощение тихого, липкого кошмара. Она запахивалась в шаль так, будто пыталась скрыть под тканью нечто большее, чем тело. Может, пустоту. Может, наоборот, слишком много чего-то, чего не должно быть у человека. Даже издалека было видно, волосы слиплись не просто от пота или грязи. Они были тёмными, тяжёлыми, словом, пропитанными тем, что однажды было жизнью.

Весь её вид кричал об ужасе. Не киношном, не притворном. А том, что просачивается из-под дверей реальности и заставляет зубы стучать в такт неправильному ритму вселенной. Этот ужас отозвался в тауматурге нервным тиком в пальцах. Словом, под кожей ползали черви, помнящие его имя.

Юноша впился взглядом в её сгорбленную фигуру, которая теперь медленно, слишком плавно поворачивалась к ним спиной. Движение было неестественным. Как если бы кости уже забыли как работать. Вместо них что-то другое, более гибкое и куда менее дружелюбное, пыталось имитировать человеческое тело.

Нимпэй потер пальцы, почти попытался стереть с них невидимую слизь. Нервно оглянулся, ожидая, что из-за угла уже покажется нечто с слишком широкой улыбкой и знаниями, которые сведут с ума.

– Позволь задать вопрос, – Калеви наклонился так, что его лицо оказалось в тени, глаза мерцали тусклым светом. – Тебе не кажется, что это ложится в уже существующую закономерность? Что это не случайность, а... очередной сигнал?

– Хах, ну конечно, сигнал, – Рансу ухмыльнулся, но вышла кривая, нервная гримаса. – Просто отлично! Просто, вмять, прекрасно! Я обожаю, когда Теллура со мной так заигрывает, аж до усрачки страшно, золотце!

Нимпэй смолк, сделал широкий жест рукой, суетливый и неуверенный, добавил уже совсем тихо, без всякой бравады:

– Серьёзно, Кэл, давай не будем. Ладно?

– Посмотри на это, – ремиссант медленно перевел взгляд с друга на старушку. – Проклятие не просто действует. Оно демонстрирует. Вопрос лишь в том, способны ли мы верно расшифровать этот сигнал.

Выпускник проследил за кивком Хидэёси. Тот кивок был слишком отточенным, слишком… ритуальным. Словом, он запускал шестерёнки в механизме, который лучше бы никогда не работал. А та… старушка. Если она вообще была реальной. Её пальцы изогнулись в жесте, от которого по спине побежали мурашки. Слишком длинные, слишком гибкие. Все равно, что суставы состояли не из кости, из чего-то более древнего и податливого. Она манила за собой двух фрилансеров теневодом, ведущим своих кукол на невидимую ниточку.

И затем она повернула за угол. Не просто скрылась из виду. Она вплыла в темный коридор тенью, поглощённой более глубокой тенью. Но самым жутким в миг оказался ремиссант. Он не пошёл. Двинул широким, нечеловечески уверенным шагом. Все равно, что пол под друзьями был не линолеумом. Зыбкой плёнкой над бездной. И соло знал каждый дюйм этой хрупкой границы.

Рансу почувствовал, как что-то сжалось у него в груди.

– Ёпрст, Кэл, стой! – Рансу почти подпрыгнул. – Куда лыжи-то навострил? А я? Мы же вроде как команда, или я уже на пенсии?

– Мы выполняем заказ, – Калеви не обернулся, не замедлил шага, плечи приподнялись в едва уловимом, почти механическом жесте. – В данный момент путём скрупулёзного анализа. Иные активности не запланированы.

– О, Морриган! – воскликнул юноша с пафосом трагического актёра. – Явись же и объясни! На кой ляд тебе понадобилось возвращать это... это ходячее нарушение всех законов логики и спокойствия обратно в нашу и без того не самую простую жизнь?

Нимпэй рванул следом за другом. Не потому что хотел. Потому что свет уплывал вместе с этим самодовольным идиотом, оставлял за спиной темноту, которая была не просто отсутствием освещения. Она была живой. Густой, дышащей, ползучей. Тауматурги скрылись за углом. Или старуха утащила их за собой со скоростью, недоступной смертным. Или стены коридора просто сложились, подчиняясь её воле. Проклятие? Да это выглядело как личная обида Теллуры на здравый смысл.

Освещённый участок коридора показал жуткую сцену. Старушка уже была в самом конце, у той самой двери. Далеко. Слишком далеко. Та, что обычно ведёт в подсобку или в чью-то заброшенную память. Дверь открылась под её рукой. Нет, не рукой, чем-то более тонким, костлявым. Юношу пронзила волна дежавю из всех когда-либо просмотренных фильмов ужасов. Тот самый момент, когда герой понимает, не надо туда ходить. Но тут не было героя. Были только тауматурги. И та дверь. И нечто зашло внутрь. Не она. Оно.

Фрилансер почувствовал не мурашки. Это был лёд. Живой, трепещущий, пронизывающий всё его естество. От кончиков пальцев, которые вдруг ощутили, каково это, быть мёртвыми. И до пят, что приросли к полу, словом, вросли в него корнями страха.

Дверь захлопнулась. Скрип несмазанных петель прозвучал смехом поехавшей наглухо Морриган. Выпускник с горькой иронией выдохнул, помянул Остарагарат. Каждый раз, когда эта дрянная эльфийка заказывала адресную доставку в адище, начинался этот… этот дешёвый хоррор с привкусом плесени и безысходности.

Хидэёси уже шёл к двери. Яркий пучок света падал на неё прожектором на сцену перед казнью. Окружение давило на Рансу. Стены дышали. Пол шевелился под ногами. Юноша с опаской поплёлся следом. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте, которая явно пришла с ними сюда.

– Стой-стой-стой!

Тауматург резко поднял руку, как будто останавливая движение.

– Ты сейчас серьёзно? Это вообще надо делать? Или у тебя в голове поселился тану-кке, который шепчет, «А давайте рискнём!»? Потому что я прямо сейчас не вижу ни одной причины, кроме «а почему бы и нет?», а это, на минуточку, не причина!

– Интересно… Твоё сопротивление, – фрилансер повернул голову ровно настолько, чтобы профиль и холодный взгляд полуприкрытых глаз оказались видимыми, – это следствие рационального анализа или банальная тревожность?

– Нет, не то чтобы... – старшекурсник коротко, надтреснуто усмехнулся. – Просто, вмять, здесь уже такая коллекция странностей собралась, что по статистике следующее – добро пожаловать в затраханный хоррор! Бабулька с косой, только не метафорической, выпрыгнет именно отсюда!

Тауматург ткнул пальцем в дверь.

– У меня, понимаешь ли, аллергия на такие сюрпризы!

– Пока я здесь, ничего катастрофического не произойдет.

Хидэёси коснулся ручки. Не просто нажал. Почти впустил что-то внутрь себя через этот холодный металл. Время споткнулось, замедлилось, стало тягучим, липким, как кровь на стенах забытых снов.

А потом – рывок. Дверь распахнулась.

И там... ничего. Точнее, не ничего. Кирпич. Такая же стена как и вокруг. Гладкая, без единой трещины, без намёка на проход. Идеальная. Мёртвая. Могильная плита, поставленная на месте, где никогда не было тела. Ловушка Западня. И проклятие... оно просто играло с фрилансерами. Как кот с мышами. Только у этого кота было слишком много зубов. И глаз. И они все смотрели на юношей прямо из этой кладки.

Мороз побежал по рукам. Не холод. Нечто иное, живое и враждебное. Нимпэй ежился, запахивался в свою ханери с вышитыми ликорисами. Узоры цветов вдруг показались ему не символами жизни. Древними знаками, призывающими нечто из-за границ реальности.

– О, какое неожиданное потрясение! Кто бы мог подумать, что наша милая, старая-добрая Остарагарат снова порадует нас… – Рансу драматично плюхнулся спиной о ближайшую стену. – Пахнет тут не просто немытой мандой, а целым пиршеством для обонятельных рецепторов Изнанковых глубин!

– Тишина, – полуприкрытые глаза соло открылись на миг, палец поднялся плавно, с непререкаемой властностью, что заставило Рансу замолчать мгновенно. – Прекрати любое движение.

Вокруг сгущалась тень, хотя свет оставался ярким. И где-то вдали, за кирпичами, послышался тихий, влажный смешок. Следом тишину разорвало. Вернее, её разорвало чем-то. Бульканье, как если бы кто-то пытался говорить с полным ртом крови. Скрежет металла, словом, ломался позвоночник у целого здания. Треск… тот самый, что слышится в кошмарах перед пробуждением.

Друзья обернулись. Звук шёл оттуда, где они только что стояли. Из тьмы, которая теперь казалась гуще, плотнее… Осознаннее. Хидэёси уже двинулся назад не шагом, темпом, словом, знал, каждая секунда на счету. Рансу всплеснул руками, хлопнул по бёдрам. Ну вот, если бы Морриган не вернула кента Рансу в этот бренный мир целым и невредимым, он... он бы не поставил ни ей, ни ее сестрице свечки. Или не принесу в жертву очень нервного голубя.

Нимпэй любил своего друга. Таких, как Калеви, беспристрастных к тёмной изнанке тауматургии, готовых решать вопросы «классикой деэскалации»… то есть тем, от чего у старшекурсника сводило скулы… таких действительно днём с огнём не сыщешь. Даже ребята из «ЗАЩИТ-Деэскал» нервно курили в сторонке, глядя на соло. Ленарович, поди, только им одним и гордился на всех своих «Методах тауматургической защиты».

А в соседнем коридоре трясся мусоропровод. Не просто вибрировал. Его била бешеная эпилепсия, словом, внутри заперли что-то, что рвалось наружу, ломало стальные стенки. Тот самый, куда старичок-резидент выбрасывал свои... отходы. Но что, если эти «отходы» были не совсем мусором? Что, если он был частью проклятия? Его смотрителем? Или кормом?

Калеви уже подошёл к мусорному стволу. Размеренным шагом. Как если бы шёл не навстречу возможному ужасу, а на лекцию о квантовой механике эфира. Он встретился взглядом с напарником.

– Не советовал бы я это делать, сорвиголова, – прошипел Нимпэй, схватил напарника за рукав. – Ты же потом сам свои мозги с пола собирать будешь.

– Наша жизнь – наша ответственность.

Хидэёси рывком распахнул желоб. Пучок света врезался внутрь. И Рансу чуть не подавился собственным языком. Его дорогой завтрак рванул обратно по пищеводу. Канал был забит не мусором. Это была плоть. Почерневшая кровь, смешанная с дерьмом и жёсткой ссаниной. Словом, кто-то перемолол в мясорубке целый скотный двор из кошмаров. Всё это бурлило, шипело, пожирало само себя, как если бы внизу включили адскую горелку.

Рансу согнулся пополам, давился смрадом, который пах не просто смертью. Тем, что после неё. Тем, что выползает из могил, когда надгробия уже недостаточно. Калеви захлопнул шахту, но было поздно. Мусоропровод затрепыхался рыбой на суше. Крышка сама отъехала вверх.

Из чрева здания выпорхнуло оно. Окровавленная голова. Не просто мёртвая, гниющая на глазах. Кожа шелушилась, обнажала чёрные кости. Остатки хребта метались хвостом ящерицы, отрубленном на полпути к Изнанке. А её губы, все равно, что жалкие, разлагающиеся лоскуты, сложились в вой. Тихий, пронзительный, нечеловеческий.

Рансу поклялся бы Близнецами, и даже своей коллекцией редких носков, что видел сквозь эту морду. Она была полупрозрачным призраком, но в то же время осязаемо-мерзостной. Головешка завертелась, заметила фрилансеров. Гнилые зубы сцепились в оскале, заклацали не костью по кости, сама пустота скрежетала.

И она рванула на них.

Друзья рассыпались в стороны. Рансу отпрыгнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он почувствовал, как по спине побежал холодок. Не страх, нечто иное. Словом, сама тень здания наклонилась и прошептала, «Добро пожаловать в мой желудок».

Калеви оказался самой молнией. Вскочил. Руки сложил перед собой. Пальцы сплел. Большие прижал вплотную. Суставы забелели от напряжения. Рансу сразу определил формулу «Эфирный гром». Он яростно вжал ладони в уши, зажмурился. Хидэёси развёл руки в стороны. Глубоко выдохнул. Мятно-зелёные глаза вспыхнули изнутри тёмно-сиреневым свечением. Цвета смешались чернилами в воде. Воздух вокруг ремиссанта сгустился, посерел экраном старый телевизор с помехами. Соло с силой хлопнул ладонями.

Невидимая сонарная волна изогнула сжавшийся воздух, смела пыль с пола. Нимпэя отбросило назад, ударило по груди. Юноша упал на спину, не увел с друга глаз. Волна достигла летящей головы. Плоть и кости не взорвались. Они рассыпались сахаром в воде. Исчезли пиксель за пикселем, с тихим шипящим звуком.

Пучок света в коридоре бешено замигала стробоскоп хаоса. В тенях на стенах на мгновение проступили чужие силуэты из черной плесени. Калеви выставил вперёд руку. Ладонь развернулась к мигающему сонму.

– Не смей истухнуть. Здесь нельзя.

Тишина, что воцарилась после, была ненастоящей. Она не была отсутствием звука. Она была его поглощением. Калеви звучал почти как в вакууме. Если бы вакуум был живым, дышащим существом, высасывающим из пространства не только воздух. Но и саму возможность вибрации. Это была тишина из тех, что слышатся в самых глубоких склепах мироздания. Где даже время теряет свой смысл, начинает течь вспять, несет на своих волнах обломки забытых кошмаров.

Рансу, всё ещё лежащий на холодном полу, ощутил, как эта тишина впивается в его барабанные перепонки не отсутствием шума. Наполнением. Чем-то густым, вязким, древним, как если бы в уши залили расплавленный воск из свечей, что горят в соборе Сестер-Близнецов. Он попытался пошевелиться. Тело не слушалось, парализованное не страхом. Всепоглощающим осознанием. Осознанием того, что законы эфирной физики здесь лишь тонкая плёнка на поверхности бесконечно глубокого омута безумия. И эта плёнка только что порвалась.

Воздух всё ещё нёс в себе отзвук сонарного импульса от «Эфирного грома». Но теперь это было не эхо. Нечто иное, словом, пространство само запомнило боль от разрыва и теперь тихо стонало на частотах, недоступных человеческому уху. Но ощутимых на уровне костей.

– Так, дружище, мой энтузиазм по поводу этого, – Нимпэй медленно поднялся, по спине пробежала мелкая дрожь, взгляд забегал по углам, – увлекательного квеста на выживание официально иссяк. Я чувствую, как моя смелость испаряется с катастрофической скоростью. Предлагаю ретироваться до того, как я оформлюсь в этом доме постоянным жителем.

– Прекрати этот базар, – Хидэёси рубанул рукой, обернулся к плетущейся по стене плесени. – Ты ведёшь себя как новичок на первом вызове, а не как опытный специалист. Мы нейтрализовали тридцать семь таких проклятий. Ты что, всерьёз поддаёшься на дешёвые провокации?

Со всех сторон из щелей в плитке, из-под плинтусов, из самой ткани реальности вырвался хохот. Не человеческий. Не животный. Это был звук, который мог родиться только в лёгких существа, выросшего в тёмных трубах канализации, питавшегося отбросами кошмаров. Хохот клоуна, чья улыбка была слишком широкой, как если бы её нарисовали кровью на лице, а глаза сходились к переносице и расходились в разные стороны, следя за всем сразу, за каждым движением, каждой мыслью, каждым предательским биением сердца.

Тауматурги метнулись взглядами. Тени сжимались, становились плотнее, жирнее. Калеви поворачивался, пытался поймать источник этого гогота. Но луч света выхватывал лишь пустоту. Словом, смех шёл из самого ничто, из дыр в пространстве, которые вели туда, где геометрия искривлена, а время стекает в одну точку вечного безумия.

И тогда до Рансу донесся другой звук. Знакомый. Тот, что он обычно слышал только внутри, в висках, когда эфир в крови гудел высоковольтным проводом, а сердце колотилось попыткой вырваться из грудной клетки. Но теперь этот звук был снаружи. Глухой, ритмичный грохот, словом, где-то в самом сердце здания бился гигантский насос, качающий не кровь. Нечто тёмное и вязкое.

Пульсация нарастала, впивалась в нервы, прожигала их раскалённой проволокой. Колени Нимпэя задрожали судорожным, немым ритмом. В горле встал ком, холодный, склизкий, почти проглоченный кусок могильной земли. Юношу прошибло ледяным потом. Не потом. Чем-то липким, что сочилось из пор, как если бы само тело пыталось извергнуть наружу ужас, который заполнял его изнутри. Воздух стал густым, сладковато-трупным.

Тауматург посмотрел на напарника, увидел, что и тот замер. Не потому что не знал, что делать. Потому что чувствовал это. Чувствовал, как стены дышат, как пол под ногами стал мягким, податливым, как будто они стояли не на ковролине, а на кожице чего-то огромного и спящего.

А смех всё не умолкал. Он висел в воздухе, многоголосый, пронзительный, обещающий что-то, что хуже смерти.

– Поддаюсь, Кэл! До дрожи в коленках и желания сменить профессию! Каждый хренов раз! – выпускник шагнул почти вплотную к ремиссанту, ткнул себя в грудь. – Я каждый раз обсираюсь с одинаковым успехом, ледяной ты мой червь! И да, почему мы всегда слушаем ту эльфийскую каргу с её «выгодными наводками»? Это не работа, это добровольная шиза!

– Закрой рот и дыши через раз, – соло замер в идеальной неподвижности, поднял ладонь, приковал взгляд к точке в пустоте. – Слушай не ушами, а кожей. Чувствуешь, как эфир сжимается?

Холод, бегущий по рукам и затылку, был лишь верхней нотой в этом адском букете. Первой приправой, что бьёт по рецепторам, острая, обжигающая, отвлекающая. Но за ней, глубже, таилось нечто иное. Нечто, что заставляло не просто дрожать, а чувствовать кожей, костями, самой душой.

И это было... обида.

Не человеческая, сиюминутная обида. А нечто древнее, всепоглощающее, вневременное. Обида самой пустоты, что тянется между звёздами. Обида камней, что веками лежат под ногами, не имея голоса. Обида теней, что всегда лишь копируют форму, но никогда не обретают собственной сути.

Она висела в воздухе гуще смога, сладковато-горькая, проникающая в лёгкие и остающаяся там, отравляя каждую клетку. Она шла из каждой щели, из каждого угла, из самого смеха. Тот клоун не просто смеялся. Он плакал от обиды. Плакал бесконечными, чёрными слезами, что стекали по стенам и образовывали лужи на полу, пахнущие озоном и распадом.

– Сначала фундамент. Темигура. Затем основа, курица. Только здесь... – Калеви медленно провел пальцем по воздуху, как если бы очерчивал невидимые схемы.

– Да-а, знаешь, такое чувство, будто ты открываешь холодильник, а там кто-то сожрал твой последний кусок пиццы, – юноша ткнул пальцем в пространство. – Или тип, который говорит, что у него есть жвачка, а потом жуёт её, смотря тебе прямо в глаза, и не делится!

– Твоя способность проводить аналогии между проклятиями и едой иногда поражает, – фрилансер на мгновение прикрыл глаза, едва заметно вдохнул, набираясь терпения.

– Ах, да, конечно, простите, – Рансу театрально сложил руки на груди, – мы, простые смертные, просто пытаемся выжить, пока вы выбираете идеальное вино к апокалипсису! Может, всё-таки вернёмся к тому, что тут происходит?

– Ну раз уж мы «возвращаемся к тому, что тут происходит», – Хидэёси скрестил на груди руки, холодно оценил друга взглядом непререкаемого авторитета, – может, ты соизволишь блеснуть наблюдениями? Три паттерна. Я жду.

– Ну-ну, друг мой, если мы наблюдаем спонтанную металлургию и биологическую секрецию в антураже декаданса... – Рансу принял позу кенсу, поднял палец в сторону стены с подтеками. – Голова! Отделяющаяся голова. Ржавчина, слизь... Это же классика!

– Нет. Это даже не близко.

– КАК это «нет»?! – Нимпэй развел руки в стороны, словом, апеллировал ко всему миру.

– Летающая голова не причина, а следствие. Она марионетка. Еще искажение пространства, это ключ, – соло скользнул взглядом по стенам, палец указал на конкретные аномалии. – Тут не просто обида. Целенаправленная жажда мести. Настоящее проклятие в самом доме. Он и есть сосуд.

– Ты уже, конечно, всё посчитал, распаковал и разложил по полочкам, – лысый выгнул бровь, упер руки в бока, – пока я тут со своими глупыми догадками!

– Это тройное проклятие. Не три отдельных, а одно, – пальцы ремиссанта непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели, – сплетённое вместе насилием и ненавистью. Их боль... переплелась. Они не просто злы. Они – единый механизм разрушения.

– ТРОЙНОЕ?! – юноша ошпаренным отпрыгнул от стены, ткнул дрожащим пальцем в пространство. – То есть не один несчастный, которому не доложили жвачку, а ЦЕЛЫХ ТРИ ОБОЖЖЁННЫХ ЯРОСТЬЮ КОММУНАЛЬЩИКА?!

– Кубимононхейм.

Имя проклятия повисло в воздухе не звуком. Язвой на самой реальности. Оно не просто произнеслось. Оно проступило синяком на коже мироздания, отдалось в ушах липким, ядовитым эхом, которое обволакивало разум и тянуло его вглубь.

Безумный хохот не просто сопровождал его. Он питался им. Каждый визгливый взрыв смеха вплетался в слоги проклятия, искривлял их, заставлял звучать ещё гнуснее, ещё невыносимее. Это был не просто звук. Это был ритуал. Танец забытых божеств у порога восприятия, где каждое «ха» было ударом копыта по хрупкому льду вменяемости.

Воздух гудел от этого симбиоза имени и безумия.

– Скажи, что у тебя есть план! – тауматург приник к напарнику, пальцы впились в его рукав. – Скажи, что ты хоть что-то знаешь про «кубими-неважно»!..

– Кубимононхейм.

– Да... Это... это оно. Или нам сейчас нужно просто бежать, крича и размахивая руками?!

– Его сила не бестелесна, – юноша медленно провел рукой по воздуху, пальцы вычертили сложные знаки. – Она сконцентрирована в точке. В «Сердце». Это конструкт с центром. Он защищает его. И поэтому... он его выдает. Его ярость всего лишь щит.

Рансу схватился за голову, закатил глаза с преувеличенным ужасом.

– О, конечно! Давай просто возьмём и уничтожим его! Особой формулой! – он разводит руки в стороны. – Которую нужно вывести на месте, используя пыль веков и мои слезы отчаяния! А у нас есть на это время, пока этот… не решила поиграть в кегли нашими костями?!

Калеви кивнул. Не как человек, принимающий решение. Его голова склонилась на долю секунды — резко, отрывисто, с неестественной плавностью, словом, шею ему складывали не из плоти и костей, а из теней и натянутого шёлка.

– Так, ледяной кладоискатель, давай уточним! – выпускник потер подбородок, посмотрел на друга с преувеличенным вниманием. – «Сердце», конечно, не будет выглядеть как нечто очевидное? Не как огромное, светящееся красным БУКВАЛЬНОЕ сердце с шипами и надписью «Убей меня, если сможешь»!

– Где-то здесь есть физическая голова. Хост – проводник, через который он черпает силу, – соло медленно провел рукой по стене, как будто хотел ощутить её текстуру. – Она не будет лежать на виду. Её спрятали. Замуровали. В самом старом, самом «мёртвом» месте этого дома. Где боль всего сильнее.

– «ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ»?! В этом дворце ужаса с сотней квартир? То есть нам нужно просто методично обыскать ВЕСЬ дом, – выпускник развел руки, сорвался на высокую, истеричную ноту, глаза округлились блюдцами, – пока три разъярённых призрака играют с нами в прятки? Отличный план! Обожаю его! Особенно часть, где нас разрывают на части!

– Не усложняй. Проклятия следуют шаблону, – Калеви резким жестом оборвал возможные возражения друга. – Всегда. Их ярость – это алгоритм. И он может совпасть с зоной наибольшего сопротивления... или с самым тёмным углом.

– Ага, конечно! «Может совпасть»! – Нимпэй издал долгий, преувеличенно страдальческий стон, поднял голову. – Это как сказать «может, мы выживем»! Наш план на сегодня: ходим, тыкаем палкой в стены и надеемся на удачу! А если не повезёт, ну, хотя бы красиво умрём! Я уже придумал, как буду кричать, «АЙ, НЕ ПОВЕЗЛО!»

Безумный хохот оборвался, словом, ему перерезали горло. Но тишина, что пришла на смену, была в тысячу раз хуже. Её заполнил шёпот. Не человеческий, слишком влажный, слишком многослойный, как если бы десятки голосов скользили по краям сознания. Цеплялись за него когтями изо льда и пустоты. Он исходил отовсюду. Из-под пола. Из трещин в кирпичах. Даже из самого воздуха, наполненного спорами чёрной плесени, что теперь пульсировала на стенах, как живая.

Старшекурсник почувствовал, как мочевой пузырь предательски наполнялся. Тело игнорировало разум, готовилось к примитивной животной реакции на невыразимый ужас. Как вовремя... – промелькнула истеричная мысль, тонущая в панике.

Свет – тот самый, что должен был нести безопасность – стал тусклее. Он не гас, а скорее выцветал старыми фотографиями, на которых проступают не те лица. Тени сгущались, становились плотными. Почти осязаемыми. Кирпичные стены, ещё недавно бывшие просто фоном, внезапно поползли внутрь. Давление было не физическим, а метафизическим. Все равно, что сама реальность сжималась вокруг фрилансеров, превращала длинный коридор в крошечную, душную камеру без дверей. Камеру, из которой не было выхода.

Клаустрофобией Нимпэй не страдал. Но это было нечто иное. Это было осознание. Осознание того, что здание не просто здание. Оно живое. Оно дышит. Оно наблюдает. И оно не любит гостей.

Чёрная плесень на стенах не просто росла. Она шевелилась. Тонкие, паутинистые узоры ползли по кирпичам, сливались в узоры, которые больно было разглядывать. Они напоминали слишком знакомые лица, искажённые в безмолвном крике. Они давили. Не на глаза. На душу.

Рансу был готов отдать всё. Последние янги, свою коллекцию абсурдных носков, даже право первородства, если бы оно у него было… лишь бы бежать. Не просто уйти. Умчаться прочь со скоростью гепарда, гонимого пламенем Изнанки. Но ноги не слушались. Они были прикованы к полу не страхом. Той самой тяжестью, что исходила от стен, от шёпота, от самой сущности этого места.

Он стоял, парализованный, в то время как мир вокруг него медленно, но верно переставал быть миром.

– А правда, может, ну его? – Нимпэй жалобно округлил глаза, в которых играл неподдельный испуг. – Скажем, что это было слишком сильно? Что мы не готовы? Остарагарат же поймет, да? Все же понимают, когда дело пахнет верной смертью!

– Вопрос не в том, по силам ли это нам. Вопрос в том, что это наша работа, – Хидэёси сузил полуприкрытые глаза, взгляд стал тяжелее свинца. – Мы взяли заказ. Мы не дети, чтобы бросать дело при первой же реальной трудности. Соберись.

Воздух густел до состояния сиропа. Влажный шёпот плесени на стенах нарастал, сливался в подобие древнего хора, напевающего нечто на языке, который забыт ещё до рождения человечества.

Темно-карие глаза тауматурга были двумя тёмными расширенными зрачками, в которых отражался неестественно удлинённый коридор. Рансу бегал ими от двери к двери, пытался поймать хоть что-то знакомое. Напряжение нарастало с каждым тиканьем невидимых часов, отсчитывающих секунды до того, как что-то произойдёт.

– Вспомни свой счёт. Вспомни свои долги. Двести тысяч не роскошь. Они необходимость, – ремиссант слегка повернул голову, тяжёло и бесстрастно. – Ты можешь бояться. Это нормально. Но ты не можешь позволить себе роскошь убежать. Ни финансово, ни профессионально.

– Ты жестокий человек, Калеви Хидэёси! Ты играешь на моей слабости к бабкам! – Старшекурсник провел рукой по лицу, ткнул пальцем в друга. – Ну ладно! Ради наличности я готов на всё! Даже на это! Так что, о великий стратег, каков план?

– Он прячет его в самом нелогичном месте. Там, где путь обрывается, – соло медленно повернул голову в сторону коридора, полуприкрытые глаза сузились до щелочек, пальцы непроизвольно сжимаются. – Где нет выхода. Именно там и нужно искать вход. Всё остальное иллюзия, ширма. Идём.

Они двинулись вперёд. И коридор заплыл. Не просто удлинился. Он растянулся плёнкой на грани разрыва, искажал перспективу в немом издевательстве над законами эфирной физики. Каждый шаг вперёд отдалял конец коридора, превращал его в убегающую точку схода в кошмарном полотне сюрреалиста.

Количество дверей не менялось. Юноша мог бы поклясться в этом. Он мысленно цеплялся за их номера якорями в бушующем море безумия. Четыре. Восемь. Двенадцать. Они оставались на месте. Но само пространство между ними растягивалось, наполнялось густой, желеобразной пустотой, что звенела в ушах тишиной, нарушаемой лишь их собственным предательски громким дыханием.

Это было не оптической иллюзией. Это было насилием. Насилием над реальностью, над их восприятием, над самой их верой в то, что мир твёрд и надёжен. Каждый шаг отдавался эхом где-то глубоко внутри. В том месте, где рождается паника, и эта паника шептала.

Это напрягало. Мышцы сводило от невыносимого напряжения, словом, они пытались двигать не тело. Саму неподатливую ткань пространства.

Это пугало. Страх был уже не эмоцией. Он был физической субстанцией, что липла к коже, заполняла лёгкие, пульсировала в висках в такт тому неестественному ритму, что исходил от самого здания.

Это выводило из себя. Бессильная ярость на себя, на Калеви, на этот бредовый мир, который осмелился разверзнуться под их ногами, кипела в крови, но не находила выхода.

И сквозь всё это было навязчивое, унизительное, животное желание. Мочевой пузырь напоминал о себе тупым, давящим позывом. Кричал о своей простоте и физиологичности в мире, где всё вокруг стало кошмарной метафорой. Как вовремя подумал Рансу с истеричной, почти сумасшедшей иронией, что сейчас бы ему облегчиться, пока это проклятие растягивает пространство и плетёт паутину из его страха.

Он шёл, чувствуя, как пол под ногами то твердеет, то становится мягким и зыбким, а стены по бокам дышат – медленно, влажно, осознанно.

Каждая дверь была заперта на цифровой замок, холодный, бездушный, насмешливый в своей недоступности. Стуки и звонки поглощались неестественной тишиной, как если бы квартиры за ними были не жилыми помещениями. Склепами, наполненными спящим ужасом, что лишь притворяется мертвым.

Коридоры и лестницы сплетались в лабиринт безумия, бесконечный и изменчивый. Фрилансеры блуждали в полумраке, освещаемые лишь мигающим пучком света Калеви. Единственная точка опоры в этом рушащемся мире… Каждый шаг отдавался эхом, которое возвращалось искажённым, словом, пространство пело напарникам свою извращённую колыбельную.

Перекрёсток двух лестниц стал точкой, где реальность окончательно сломала хребет логике. Поднявшись по правой и спустившись по левой, друзья оказались на том же этаже. Но Рансу почувствовал, как его разум соскальзывает с привычных рельсов. Это было похоже на ту самую литографию с бесконечными лестницами, где верх и низ теряли смысл, а гравитация становилась орудием пытки. Одна сила давила на другую, та на третью, выкручивала внутренности в узлы. Дорогой завтрак подкатил к горлу кислой волной, обещая стать жертвоприношением этому месту.

И тогда они увидели рубку.

Она была в дальней части коридора, отделанная тусклым, потёртым металлом, который, казалось, поглощал свет, а не отражал его. В здании бывшего предприятия она могла бы смотреться уместно. Но здесь, сейчас, она была чужеродным элементом, вшитым в реальность грубой иглой. Она не просто стояла. Она пульсировала, почти дышала. И от неё веяло холодом, который обжигал кожу.

Калеви замер, его обычно бесстрастное лицо исказила тень неуверенности. Он нахмурился, словом, пытался разгадать головоломку, которую нельзя решить привычными методами. Затем, медленно, почти неохотно, он двинулся к рубке. Каждый его шаг отдавался глухим стуком, как если бы кожа того самого чего-то спящего была и здесь. Воздух вокруг рубки вибрировал, наполнялся низким гудением. Оно резонировало с костями, обещая нечто невыразимое.

Рансу почувствовал, как стены смотрят на тауматургов. Как плесень на кирпичах складывается в узоры, напоминающие глаза. Россыпь глаз, которая следят за каждым движением, ждет, жаждет. Юноша понял, рубка не просто комната. Это ловушка. Или врата. И они вот-вот откроются.

– И что, по-твоему, мы там найдём? – поежился юноша, скептически посмотрел на зловещую дверь. – Очередную комнату с ёнкки? Или это будет портал в другое измерение, где нас будет ждать кто-нибудь из должников?

– Это не «Сердце». Это... приманка, – Хидэёси замер, обычно полуприкрытые глаза широко раскрылись, взгляд остекленел, устремился вглубь себя. – Кубимононхейм использует мои же воспоминания. День расстрела... Рубка – это ловушка. Он нашел слабину. Игра началась.

Нимпэй опешил. Его собственное дыхание стало громким в этой внезапно наступившей тишине, разорванной лишь мерцающим гулом света и далёким, влажным шёпотом плесени. Мысль ударила с такой силой, что на миг показалось, будто чьи-то ледяные пальцы сжали виски. Насколько же мощное это Тройное проклятие...

Оно было не просто унсилом, блуждающим по коридорам. Оно было живым раком, вгрызшимся в самую основу реальности этого места. Оно не просто пугало. Оно переписывало. Стирало память стен. Подменяло прошлое. Вытягивало на свет тени давно похороненных кошмаров.

Но то, что оно сделало с ним... с Калеви...

Оно забурилось в подкорку. Проникло в самые защищённые глубины сознания ремиссанта – того самого, что был выстроен из льда и стали, – и выцарапало оттуда то, что должно было остаться погребённым навеки. Его казнённый курс. Не память о нём. Не смутные образы. А саму плоть того прошлого – боль, ужас, цена, – вплело её в ткань этого кошмара, сделав частью декораций.

Рансу почувствовал лёгкое головокружение. Это было не просто нарушение правил. Это было надругательство. Над разумом. Над самой сутью человека. Проклятие играло с Калеви не как с жертвой. Как с куклой, чьи самые потаённые нити оно дергало, заставляя плясать под свою больную, безумную музыку.

Нимпэй посмотрел на спину друга, всё так же неподвижно стоявшего перед металлической дверью рубки. И впервые за всё время он почувствовал не просто страх, а леденящее благоговение перед тем, с чем они столкнулись.

– Эй... Кэл... Ты... ты сейчас со мной? – старшекурсник медленно приблизился к другу, не решился прикоснуться, широко раскрыл глаза от ужаса. – А ты видишь их? Энграммы? Или... или только то, что проклятие хочет, чтобы ты видел?

– Нет. Энграммы ушли еще до первой атаки.

Калеви потянулся к ручке. Металл казался ледяным и влажным, как если бы его только что извлекли из глубин океана, где свет никогда не бывает. Дверь открылась беззвучно, впустила в коридор тяжёлое, спёртое дыхание того, что скрывалось внутри.

Нимпэй заглянул через плечо. Мир перевернулся. Белое стало чёрным. Чёрное белым. Пол под ногами оказался потолком, а потолок дном бездны, заполненной стоячей водой, что лежала идеально гладкой плёнкой. Она отражала искажённые, неверные формы. Рансу видел ламинат под водой, чёткий, ясный, невозможный.

Хидэёси, не колеблясь, подтянул рукав, погрузил руку в эту обманчивую гладь. Вода не сопротивлялась. Она приняла её. Рука ушла вглубь по локоть, не встретила дна. Словом, соло погрузил её не в воду. В пустоту, в провал между мирами.

Ржавчина и плесень на металлических опорах рубки шевелились. Они ползли живыми существами, пульсировали, выдыхали споры. Они висели в воздухе мерзкой дымкой. От них сводило нос, щипало глаза. В мозгу вспыхивали образы гниющих, забытых вещей.

И тогда сзади раздалось клацанье. Резкое, сухое, костяное.

Рансу обернулся. Несколько окровавленных голов, шеи которых оканчивались обломками позвоночника, неслись на фрилансеров, щелкали зубами в немом, голодном ярости. Юноша отшатнулся, сплел пальцы в мудру «Алмазная решетка». Первая в кате, все равно, что жест отчаяния, щит, сплетённый из последних остатков воли.

Но было поздно. Одна из голов клацнула зубами в сантиметре от лица студента. Он вскрикнул, споткнулся о Калеви. Они оба рухнули в воду.

Мир поглотила ледяная муть. Звуки стали приглушёнными, искажёнными. Рансу барахтался, пытался сориентироваться в хаосе. Силуэт Калеви был лишь размытым пятном в мутной зеленоватой тьме, почти светотенью, нарисованной рукой безумного художника. Друг схватил напарника за руку, потащил куда-то вглубь, в то время как сверху на тауматургов обрушивались обломки. Кирпичи, куски штукатурки, металлические балки падали медленно, словом, в кошмарном сне.

И тогда Калеви начал действовал. Его пальцы сложились в две мудры, «Ударный сердечник» и «Давление». Левая рука опустилась вниз, правая отведена назад, локоть прижат к боку. Воздух вокруг него загудел. Даже под водой, завибрировал с частотой, от которой сходили с ума молекулы.

Релиз формулы «Громовое отречение» прошёл через выброшенную вперёд правую руку. Пальцы веером.

Вода задребезжала стеклом перед тем, как разбиться. Эфир сдался, дестабилизировался, порвался. Волна искривлённого пространства ударила в стекло рубки, превратила его в мелкий песок. Вода хлынула наружу гигантским потоком, вышвырнув парочку в громадное, тёмное помещение.

Рансу и Хидэёси рухнули на холодный, пыльный пол, откашливали воду и пытались понять, где они. Должно быть, это был бывший цеховой сборочный зал, забытый и замурованный. Или же это была очередная уловка проклятия, новая декорация в их бесконечном спектакле ужаса.

Воздух здесь пах маслом, старым металлом и тем же сладковатым запахом тления, что и везде. Высоко над головой, в темноте, угадывались контуры громадных механизмов, застывших в неестественных позах. И где-то в глубине этого царства ржавчины и тени что-то шевелилось, большое, медленное, невыразимое.

Рансу поднялся на ноги. Каменная кладка под ним показалась неестественно живой. Тёплой. Влажной. Пульсирующей в такт какому-то древнему, нечеловеческому ритму. Он отплёвывался. Слюна была густой, почти смешанной с пеплом и спорами той чёрной плесени, что покрывала стены дома. Вкус во рту напоминал вкус могилы, землистой, солёной и откровенно не своей.

Рядом Калеви скорчился на корточках. Его обычно бесстрастное лицо было искажено не болью. Чем-то более глубоким, голодом. Он не просто дышал. Он глотал воздух ртом, как если бы лёгкие отказывались принимать то, что теперь наполняло это место. Воздух был густым, тяжёлым, пах озоном после грозы, смешанным с запахом старой крови, ржавого металла и чего-то ещё. Сладковатого, гнилостного, будто плоть, оставленная гнить в закрытом помещении на десятилетия.

Где-то в глубине послышался скрежет, медленный, металлический, как если бы что-то огромное и тяжёлое тащили по камню. Затем шёпот. Не один. Множество голосов, накладывавшихся друг на друга, говорящих на языке, который нельзя было понять, но который вызывал инстинктивный ужас. Они звучали со всех сторон, словом, стены сами собой шептали им свои тёмные секреты.

– Да, это было... не очень круто с моей стороны, – Нимпэй потер шею, посмотрел в сторону. – Просто эти летающие бестии так неожиданно... зашипели. И зубы... Короче, прости. Больше не повторится. Возможно.

Хидэёси не ответил. Вместо этого его тело затряслось не судорогой. Чем-то механическим, как если бы внутри него сломалась невидимая шестерёнка, и теперь всё пошло вразнос. Его голова дёрнулась, повернулась к Рансу под невозможным углом. С хрустом, который отозвался в костях выпускника ледяной иглой.

Фрилансер отступил на шаг. Инстинкт кричал, БЕГИ!

Соло медленно поднялся. Развернулся. И тогда его голова взорвалась.

Не кровью и мозгом. Кровавыми ошмётками, которые не падали. Они застыли в воздухе, превратились в подобие Изнанковского ореола. Зубы выдвинулись вперёд, удлинились, сложились в оскал, который никогда не принадлежал человеку. Изо рта, разрывая плоть, вылезли щупальца. Склизкие. Бледные. Усеянные сосунками, которые жадно сжимались в поисках плоти. Руки отпали сами собой, упали на пол с глухим стуком. Из плеч, с хлюпающим звуком рвущейся плоти и ломающихся костей, вывалились обоюдоострые лезвия. Длинные. Искривлённые. Покрытые ржавыми пятнами и чем-то тёмным, что пульсировало. Они завертелись с нечеловеческой скоростью, создали смертоносную мельницу.

И оно – то, что было Калеви – завыло. Звук был не из гортани. Он шёл из самой гнили, из самых глубин этого трижды клятого места. Пронзительный. Полный ненависти. Боли, от которого кровь стыла в жилах.

Оно бросилось на Рансу. Тот отскочил, споткнулся о неровный камень, едва удержал равновесие. Адреналин ударил в виски. Юноша развернулся, побежал. Ноги подкашивались. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и остаться здесь, на съедение.

НЕТ-НЕТ-НЕТ! Его собственный вопль оглушал его, смешивался с рёвом того, что шло за ним по пятам. НЕ МОЖЕТ ЭТОГО БЫТЬ! Он не мог остаться один. Не в этом затраханном доме, где стены дышат, а пол шевелится под ногами. Не с этим проклятием, которое не просто убивает. Оно оскверняет, превращает лучших в монстров.

Калеви Хидэёси. Тауматург. Пример для всех. Тот, кого кенсу ставили в пример молодым. Тот, кто никогда не отступал. Он не мог... не мог пасть. Не мог стать этой... этой штукой с лезвиями вместо рук и щупальцами во рту!

Это был сон. Кошмар. Скоро Рансу проснётся. Скоро...

За спиной послышался скрежет лезвий о камень, влажное шлёпанье щупалец и тот самый ужасный вой, который уже не был человеческим. Рансу бежал, не разбирал дороги, с одной лишь мыслью, стучавшей в такт его сердцу. Не может! Просто не может!

Оно было уже не позади. Оно было везде. Тварь – то, во что обратили Калеви, – неслась с животной, нечеловеческой ловкостью, запрыгивала на покрытые паутиной станки, чьи очертания напоминали скелеты древних чудовищ, на ржавые цистерны, из которых сочилась чёрная, маслянистая жижа. Каждый её прыжок отдавался металлическим лязгом, который отражался в костях Рансу.

Старшекурсник мчался слепо. Ноги подкашивались. Лёгкие горели. Пучок света остался где-то далеко позади, поглощённый той самой тьмой, что теперь сжималась вокруг него физической субстанцией. Она была густой, липкой, живой. Она шептала. Не слова. Обрывки кошмаров. Обещания боли. Отголоски безумия, которые скреблись в мозгу когтями.

Хидэёси... Нет. Не Хидэёси. Нечто спрыгнуло с цистерны, приземлилось на четвереньки с неестественной, паукообразной грацией. Лезвия-руки впивались в каменный пол, высекали искры. Щупальца изо рта извивались в предвкушении, ощупывали воздух.

Тауматург метнулся в сторону. Сознание закипало от паники. Он тысячу раз обматерил себя за то, что оставил гримуар в общежитии. Страх выжег из памяти все формулы, все мудры. Они смешались в единую, бесполезную кашу. Все, кроме одной. Его главной специализации. Той, что он никогда не боялся использовать на полную силу.

В слепой, животной ярости отчаяния Нимпэй нарисовал пальцем в воздухе круг. Дрожащий, кривой. Наполненный последними остатками его воли. Большой и мизинец другой руки коснулись друг друга. Мост между мирами, между жизнью и тем, что глубже смерти.

Левой рукой он пронзил воображаемый круг, развел пальцы в стороны.

И почувствовал. Как тело противоестественно облегчалось. Не так, как от лёгкости или скорости. Как если бы плоть и кости теряли свою плотность, распадались на молекулы, на атомы, на прах. Эфир в крови, обычно бурлящий энергией, остановился. Затрепыхался в предсмертной агонии рыбой на суше. А потом пошёл обратным ходом. Не питал сердце. Пожирал естество изнутри.

Всё его нутро – органы, кости, сама суть – начало распадаться в пыль. Это не была боль. Это было исчезновение. Стирание. Рансу чувствовал, как реальность вокруг него начинает проваливаться краской, смытой дождём с холста. Тени стали ярче. Свет гуще, ядовитее.

Он применил формулу не для атаки. Для побе..

...

…Юноша вернулся сквозь густой, маслянистый слой аппорта. Он лежал в углу среди нагромождений медных бочонков, из которых сочилась тёмная, пахнущая химикатами жижа, и продырявленных шин, напоминающих сброшенные шкуры каких-то неведомых существ. Вокруг высились громадные цистерны, уходящие в потолок, который терялся во тьме. По их ржавым бокам расползалась плесень. Не просто грибок. Нечто живое, покрытое пульсирующими полипами. Они медленно поворачивались в сторону фрилансера, почти ощущали его присутствие.

Воздух гудел от рычания и воя не одного существа. Но множества, сливающихся в один жуткий хор, который отзывался в металле, камне и в самых костях Рансу. Звук шёл отовсюду. Сверху… снизу… из самих стен, как если бы всё здание стало единым организмом, испытывающим агонию.

Нет-нет... Нет же! Это не может быть так... Мысли метались пойманными в ловушку мухами… Затраханная Остарагарат! Почему она кинула заявку на платформу? Почему он не взял свой гримуар? Как Калеви – холодный, расчётливый, неуязвимый Калеви – мог быть уничтожен так быстро? Превращён в это... это нечто?

Шесть лет. Шесть лет прошло с его ремиссии. Шесть лет, за которые он не просто выкарабкался. Он построил новый план, начал взыскивать долги с изяществом хирурга... И теперь всё это обратилось в прах. В пыль. В этот жуткий рычащий мрак.

Внезапно над головой проступил свет. Не естественный. Белесый, неровный, мерцающий, словом, исходил из разбитой газовой лампы. Он упал на Рансу, отбросил его тень на крошащийся камень. Тень, которая извивалась и дергалась живостью, заслуженностью.

Юноша зажмурился, пытаясь выцепить из своей перегретой, паникующей памяти хоть что-то. Формулу. Любую формулу!

Двенадцатый SPAT?..

Седьмой VOC?..

Первый DEF? Слишком слабый.

Пятый DEF? Тоже не то...

ВСЕ ЭТО БЫЛО НЕ ТЕМ!

– Ты вёл себя нерационально. Ты что-то видел. Что именно?

Голос… Он прозвучал так же, как всегда. Ровно. Холодно. С лёгкой примесью недоумения. Таким чистым, таким человеческим, что он разрезал адский гул рычаний и шёпотов лезвием сингомы.

Рансу медленно поднял голову. Разум, уже почти смирившийся с кошмаром, отказывался верить. Калеви стоял на ржавой цистерне. Совершенно целый. Ни единой царапины на его мемори-костюме цвета увядшей зелени. Ни намёка на щупальца… на лезвия… на кровавый ореол. Его руки – обычные, человеческие руки – были спрятаны в карманах. Лицо выражало лишь лёгкую озадаченность, словом, соло случайно забрёл не туда и пытался сориентироваться.

Нимпэй не мог пошевелиться. Он сидел на холодном камне, покрытый пылью и собственным потом, смотрел. Смотрел на того, кто только что был воплощением кошмара, а теперь был просто... Калеви.

– Фанесса... Так вот как он работает... – старшекурсник не мог отвести взгляда, лицо побледнело, слова давались с трудом. – Кэл?.. Это... это ты?

– Рансу, ты увидел нечто, – Хидэёси склонил голову на бок, внимательно просканировал друга с ног до головы, – что заставило тебя увидеть угрозу во мне. Это серьёзно. Его атаки стали точечными. Он бьют по слабым местам. Что это было?

– Ты... Твоё лицо... – юноша отвернулся, сжал голову руками, попытался выдавить кошмар из памяти, – его разорвало... а изо рта... чёрные щупальца...

– Он водит нас по кругу. Это ловушка не для тела, а для разума, – ремиссант провел рукой по цистерне, но не прикоснулся к ней. – Цех тоже декорация, собран из наших же страхов. Ты видел искажённую версию меня. Я слышал голоса из прошлого. Кубимононхейм не атакует. Он издевается.

– А рубка... которую мы видели? – Рансу глянул на палец, которым ткнул в пустоту, словом, впервые увидел его. – Она... она же была настоящей? Я ведь тоже... Или это уже и мне мерещится?

– Идем отсюда.

Они двинули вперёд по сборочной ленте, длинной, ржавой, уходящей в темноту. Когда-то по ней, должно быть, выкатывали готовые изделия. Теперь она напоминала позвоночник мёртвого великана, оставшегося гнить в этом забвении. По бокам её окаймляла облупившаяся краска, когда-то яркая. Теперь потускневшая и слинявшая кожей прокажённого.

Фрилансер шёл, почти бежал, чувствовал, что каждый шаг отдавался эхом в гулкой тишине цеха. Но тишина была обманчивой. Её разрывали скрежет и скрип. Звуки, которые, казалось, исходили отовсюду. Из-под ног. Из стен. Из самой тьмы, нависающей над ними.

Выпускник задрал голову к потолку. Там, в вышине, среди переплетения металлических подпорок и свисающих кишками проводов, что-то шевелилось. Не просто качалось на ветру. Двигалось осознанно, с давящей, неспешной грацией. Тени сливались, раскалывались. Образовывали очертания чего-то массивного, чужеродного. Притаившегося вверху пауком в своей паутине, выжидающего момента, чтобы спрыгнуть вниз и раздавить напарников.

Но Рансу не стал дожидаться этого. Ноги сами ускорили шаг, почти перешли в бег. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый вздох обжигал лёгкие спёртым, пахнущим ржавчиной и тлением воздухом.

Пучок света Калеви выхватил из тьмы металлические ступени, ведущие вверх, узкие, скрипучие, покрытые слоем пыли и чего-то липкого, что блестело во влажном воздухе. Они вели к деревянной двери, но это была не просто дверь.

Её поверхность была покрыта плесенью, но не случайными пятнами. Узоры складывались в чёткие, пульсирующие символы, которые казались одновременно органичными и искусственными. Они извивались живыми венами, переплетались в знаки, которые больно было разглядывать. Мозг отказывался воспринимать их как просто грибок. Это были руны.

Плесень светилась тусклым, фосфоресцирующим зелёным светом. Отбрасывала мерцающие тени. Они шевелились независимо от движения источника света. Воздух вокруг двери был гуще, слаще. Пах мёдом и гнилью одновременно. На языке возникал металлический привкус, почти кровь и медь.

– Эти закорючки... Это же Старый Атропосский! – Нимпэй оттянул друга за рукав. – Ты его... понимаешь?

– Hän soida mune petti... – Хидэёси замер, медленно провел пальцами по двери. – Vaadi musigareta... Kema-monsutru... Hän ga mae o torasatta... Huora-manjeokku... Luotamatton kao-ttol.

– Вмять, это ведь ничего хорошего, да? – юноша переминался с ноги на ногу, жестом указал на надписи.

– «Хуора» – проститутка. «Мандзёкку» – мерзкая тварь, – соло на секунду оторвал взгляд от рун. – Если перевести их комбинацию на универсалис без прикрас... то получится ёмкое «шалава». Или, если ты предпочитаешь архаизмы, – «шаболда».

– Фанесса! Мой слух! Мои невинные уши! – старшекурсник приложил руку к сердцу с преувеличенным выражением шока на лице. – Кэл, родной мой, это что за похабщина? Наш кубимононхейм вдруг оказался законченным сексистом? Я в шоке! Ну, почти.

– Твоя оценка поверхностна. В данных рунах, – Калеви едва заметным движением пальца обозначил две конкретные точки «kema-monsutru», – первая означает «ёнкки», мифотворное существо в широком смысле. Вторая – заимствование из вирсёйского. Буквально, «тварь». Таким образом, оскорбление носит общий характер, без привязки к полу. В универсалисе это, разумеется, также является матом.

– Ах, знаешь, вовремя! – тауматург сложил руки на груди, широко раскрыл глаза в притворном восхищении, цокнул языком, широко улыбнулся. – Мне как раз в моей несчастной жизни не хватало экскурса в языковедение от нашего светила!

– Как пожелаешь, – ремиссант слегка склонил голову, посмотрел на друга сверху вниз. – Первый урок, местоимение «хэн». Оно гендерно-нейтрально и может применяться к любому разумному существу, чей пол не является предметом обсуждения.

– Он... и она? – Рансу поднес руку к подбородку.

– Верно. Поскольку базовые концепции усвоены, перейдем к следующему блоку, – Хидэёси сделал небольшой шаг назад, поднял руку, четко, почти архитектурно, очертил ею три следующих руны. – «Сойда». Запомни, не просто ложь, а злонамеренный обман. «Муне». Ключевой оттенок – это чувство утраты, связанное с ошибкой выбора. «Петти». Вершинная точка. Измена тем, кому ты давал обеты. Не путай с «сойда».

– Твою ж... Сойнда... Сойнту... – фрилансер подавился собственным смехом, попытался сохранить серьёзное выражение лица, получилось плохо. – Прости. То есть, если я правильно понял эту... градацию, выходит, что он или она обманул сожаление или горечь измены? Я запутался в трёх рунах. Не зря, мля, Старый Атропосский вымер.

– Здесь нет речи об «обмане сожалений». Фраза читается иначе, кто-то кому-то изменил. Без дополнительного контекста, мы не сможем определить, кто именно. Проклятие лишь конкретизирует, – соло сложил руки за спину, посмотрел на руны в целом. – Эти три руны формируют общую картину события. Кто-то кого-то «заказал», это некие «ненадёжные лица».

– Стой... Подожди... – юноша перебрал пальцами по перилам. – Если «ненадёжные лица»... Это что, типа... Тёмные джентри поработали?

– По сути, да, – фрилансер нажал на ручку, дверь с тихим щелчком отошла на миллиметр. – Только ведь их «услуги» работают в обе стороны. В их контрактах всегда есть определённые условия, которые заказчику нельзя нарушать. Никогда. Иначе...

– Иначе – порча... Весьма наслышался об их «работе» в Ноу-телл, – Нимпэй присвистнул, качнул головой. – Я бы с ними дитя воспринимать не стал, не то что дел иметь! Они же сектанты, мать их! Стой, а как они вообще вас, ремиссантов, не преследуют? Вы же ходячее нарушение... ну, некротизирующего закона. Вернувшийся с Изнанки, да ты ходячая обида для них.

– Я бы не стал утверждать, что они нас не преследуют, – Хидэёси легко, почти незаметное качнул головой.

Он толкнул дверь. Скрип раздался громко. Нарушил тишину сигналом тревоги.

– Мне доводилось... видеть их. Траурные костюмы. И маски но на месте лиц, – юноша шагнул в темноту, голос доносится уже оттуда: – Это накладывает отпечаток. Постоянное чувство, что где-то есть заказ на твою голову.

– Ну Мотитоми же не настолько припизднутый, чтобы вот так вот тебя заказать? Хотя... писец-лиса, – Рансу широко усмехнулся. – А может, как раз настолько? Вполне в его стиле.

– Не в той степени, как ты думаешь, – Хидэёси слегка качнул головой, не столько отрицая, сколько поправляя, провел рукой по дверному косяку. – Для консервативных кругов его Дома, и особенно для Масанага-кэ, Темные джентри по-прежнему маргинальные сектанты. Кого бывший президент Киккава легализовал почти сорок лет назад в рамках своей реформы, их уже мало кто трогает.

Коридор, в который фрилансеры вошли, не просто гудел. Он вибрировал от заражения проклятием. Воздух был плотным, тяжёлым, почти пропитан невидимой гнилью. Она цеплялась за кожу, за одежду, пыталась просочиться в лёгкие.

И тогда температура упала. Резко, мгновенно, словом, кто-то выключил солнце и впустил дыхание абсолютного нуля. Рансу запахнулся в свою ханери. Тонкий хлопок был бесполезен против этого холода. Он был не физическим. Он был метафизическим, исходил из самых глубин этого места. Острые иглы мороза щипали лицо, оставляли на коже невидимые следы. Дыхание вырывалось изо рта и носа густыми, тяжелыми клубами пара. Они зависали в воздухе, не желали рассеиваться.

Стены коридора, покрытые чёрной плесенью, жили своей собственной жизнью. С каждым шагом фрилансеров узоры на ней сдвигались, складывались в те же руны, что напарники видели на двери. Они не просто были нарисованы. Они пульсировали, как если бы по ним текла не кровь. Сама тьма. Их очертания мерцали в полумраке, притягивали и отталкивая взгляд одновременно.

Калеви замедлил шаг. Его взгляд, обычно такой отстранённый, был прикован к стене. Он заметил парочку новых рун, которые проступали сквозь плесень. Они были иными. Более сложными, извилистыми. Из их центров сочилось нечто сладковатое и липкое, образовывало мелкие, пульсирующие полипы, которые медленно поворачивались в сторону фрилансеров, словом, ощущали их присутствие.

– Ну? Какие тайны проклятия нам откроются на этот раз?

– Uso pettuus oi antaehedö, – Хидэёси не спеша провел указательным по рунам прикосновением лёгким, почти невесомым. – Дословно, «измену простить нельзя». Me voisimme puhuhen, mut hän se pitée téhtävä kuolée se vaarin… «Мы могли просто поговорить, но... кто-то решил, что моя цена за ошибку – смерть»

– Сто процентов, какой-то ущербный мудак, – присвистнул фрилансер, – заказал свою девчонку через Темных джентри! Или она его. Любовь, вмять, зла.

– Вероятность есть, – соло медленно повернул голову в сторону друга. – И то, и другое вполне вероятно. Люди способны на любое безумие из-за личных обид.

Клацанье. Оно снова прорезало гнетущую тишину, резкое, костяное, голодное. Знакомое. Слишком знакомое. Из мрака впереди, прямо на границе света, вынырнули парящие головы. Их волосы, слипшиеся от чёрной крови, развевались в невидимом потоке. Обрубки позвоночников дёргались, разбрызгивали в воздухе тёмные капли, которые пахли медью и тлением. Их рты, усеянные гниющими зубами, скрежетали. Жаждали плоти.

Но на этот раз Рансу среагировал. Страх, сжимавший горло, внезапно кристаллизовался во что-то острое и ясное. Он мысленно представил себе Калеви и Бёна. Их холодную методичность. Их железную волю. Юноша взял себя в руки, заставил дрожь в пальцах утихнуть.

Старшекурсник вычленил из памяти кату мудр «Эфирного Грома». Пальцы сложились в знакомые жесты. Быстро, точно, почти машинально. Это была не его обычная стихийная тауматургия. Это был расчёт. Чистый, холодный, без намёка на сомнение.

Релиз прошёл через резкий хлопок ладонями.

Воздух взорвался.

Сонарный импульс – не просто звук, вихрь чистой силы – рванул вперёд. Он был невидим. Ощутим на физическом уровне. Стены задрожали, плесень на миг смялась. Летящие головы запикселились. Их формы задрожали, стали прозрачнее старого телевизионный сигнал. Потом растворились. Не с взрывом. С тихим, противным шипением, как если бы их стёрли ластиком из реальности.

На секунду воцарилась тишина. Гулкая, оглушённая.

Нимпэй стоял, тяжело дышал. Ладони горели. Он сделал это. Впервые за этот кошмарный день он не убежал. Он ответил.

– Похоже, ты всё-таки взял себя в руки, – друг коротко кивнул, губы дрогнули на линию. – На удивление... не быстро для тебя.

– Да этот дом меня уже просто охереть как затрахал, вайнайс, – Рансу провел рукой по лицу, смахнул усталость. – Серьёзно, давай уже в темпе вырубим финального босса, свалим отсюда к ебене матери и поссым как следует. Я уже на издержании, вмять.

– Хорошо, – уголки губ ремиссанта дрогнули в едва уловимой усмешке, он коротко взглянул на напарника. – Но без спешки. Поспешность – сестра неудачи.

Развилка. Правый путь был отрезан. Стена спрессовалась сама по себе, с грохотом обрушила штукатурку, словом, пространство решило восстать против фрилансеров, запечатало выход грубой силой. Оставался лишь левый поворот. И он манил не надеждой. Зловещей неизбежностью.

Пучок света Хидэёси скользнул по новому коридору. Напарники замерли. Стены здесь были покрыты инеем. Он сверкал в свете миллионами крошечных лезвий. Металлические двери сковала толстая корка льда. Пыль в углах сбилась в комья, похожие на грязные снежки. Они метались по полу, подгоняемые невидимым ветром. Воздух вымораживал лёгкие. Каждый выдох превращался в густое облако пара. Кожа на татуированных руках выпускника покрылась гусиной кожей. Усы и бородка заиндевели, как если бы Рансу провалился в северную пустыню, а не шёл по коридору старого здания.

И тогда свет выхватил дверь. Казалось бы, обычную. Но от неё исходил шёпот. Не один. Три. Они перебивали друг друга, сплетались в диссонансную, ядовитую симфонию.

Женский голос, сдавленный и полный яда, выкрикивал обвинения, «...всегда знала, что ты тварь... подвел... все испортил...». Мужской, хриплый от ярости, огрызался, «...сама виновата! Где деньги? Где обещанное?..». И третий, холодный, формальный, насыщенный юридическими терминами, твердил заезженной пластинкой, «...нарушение пункта 4.3... ненадёжные лица... заказчица не соблюла договорённости... последствия... санкции...».

Слова были обрывками какого-то старого, грязного спора. Он был вморожен в саму структуру этого места. Слова висели в воздухе, не нуждались в источниках, почти сами стены повторяли последний диалог, произошедший перед тем, как всё пошло прахом.

Напарники переглянулись. В глазах ремиссанта мелькнуло нечто. Не страх. Узнавание. Как если бы он слышал эти голоса раньше. Или... читал о них в отчётах.

Лёд на двери треснул не от тепла. От напряжения, исходящего от этих голосов. Казалось, ещё немного и дверь взорвётся. Выпустит наружу не просто звуки. Саму суть того старого конфликта, который теперь стал частью проклятия.

– Ну что же, – перед тем как нажать на ручку, Хидэёси на миг замер, бросил на друга взгляд. – Похоже, нам сюда.

Дверь с противным скрипом поддалась, сломала лёд треском кости. Звук был таким же грубым и неестественным. Как всё в этом месте. За ней открылось помещение – крошечное, тесное, больше похожее на склеп, чем на кладовку. Воздух здесь был ещё гуще. Ещё холоднее. Он был наполнен шёпотом.

Нет, не шёпотом. Гамом. Три голоса, которые теперь звучали не из-за двери. Со всех сторон, давили на барабанные перепонки, вливались в мозг ядовитым потоком. Они спорили, перебивали друг друга, сливались в один несправедливый, полный ненависти стон. Это было похоже на то, как Рансу ссорился с Ливи из-за Дайдо. Те же повышенные тона. Те же обвинения. Та же горечь. Только здесь не было живых людей. Был лишь след их конфликта, вмёрзший в стены, в воздух, в саму ткань реальности.

И тогда Нимпэй увидел стену. Обои с неё свисали заиндевелыми ломтями, почти кожа с ободранной туши. А под ними... штукатурка была исчерчена царапинами. Глубокими, яростными, словом, кто-то – или что-то – в безумной ярости рвало её когтями. Пыталось вырваться наружу... или вцепиться во что-то внутри. Царапины складывались в узоры, похожие на те руны, что фрилансеры видели ранее. Но более хаотичные. Более личные. Это была не тауматургия. Это была боль, выплеснутая наружу.

Шёпот становился громче, яростнее. «...всегда знала, что ты ненадёжный...», шипел женский голос. В нём слышались слёзы и яд. «...а ты поверила всем слухам! Сама искажала всё!», рычал мужской, полный ярости, отчаяния. «...нарушение устных договорённостей... последствия... санкции...», монотонно твердил второй мужской, холодный, бездушный.

Юноша почувствовал, как его собственная голова начинает раскалываться. Эти голоса были слишком знакомы. Слишком... человечными. Они не пугали древним ужасом. Они пугали своей обыденностью. Это была та самая ссора. Тот самый конфликт, который мог произойти с кем угодно. Только здесь он не закончился. Он застрял в этом месте занозой, гнил и отравлял всё вокруг.

Соло стоял неподвижно. Его лицо было каменным. В глазах читалось напряжение. Он смотрел на царапины на стене, как если читал по ним книгу.

– «Кричащая Стена»... – Калеви указал на стену двумя пальцами, почти выделил её в пространстве. – Значит, «Сердце» где-то рядом. Очень близко. Убийство произошло либо здесь. Либо в соседнем помещении.

– Ладно, «Кричащая Стена», это очень драматично, – Рансу скептически сощурился, окинул комнату насмешливым взглядом, скрестил руки на груди. – А не кажется тебе, что вся эта комнатушка одна большая иллюзия? Чувствуешь, как эфир аж дрожит?

Фундаментальная субстанция тауматургии – та самая, что обычно текла в крови ровным, послушным потоком, – внезапно зашевелилась. Она не просто покалывала. Она сгущалась на кончиках пальцев. Не как энергия, готовая к выбросу. Нет. Это было иначе. Глубже.

Выпускник чувствовал её на субатомном уровне. Как будто сами электроны на коже начинали вибрировать с иной частотой, подчинялись не воле фрилансера. Чему-то древнему, голодному, что пропитало это место. Воздух вокруг пальцев искривлялся, словом, пространство само по себе болезненно реагировало на эту аномалию.

– Вполне может быть, – ремиссант провел рукой по воздуху у дверного проёма, шагнул внутрь подсобки. – Но даже иллюзия способна убить, если поверить в её реальность достаточно сильно.

Мощный толчок прокатился по зданию. Не просто вибрация. Сама структура реальности содрогнулась от судороги. Стены изогнулись. Пол ушёл из-под ног. Рансу рухнул на ближайшую поверхность, которая мгновение назад была стеной. Теперь стала полом. Дверь в коморку с воплем захлопнулась. Исчезла. Словом, её и не было. Стена на её месте стала гладким, безликим шрамом.

Пространство перевернулось. Боковая стена стала низом. Юноша с криком завалился на спину. Прежде чем он успел понять, что происходит, всё крутанулось на сто восемьдесят градусов. Теперь тауматург лежал на том, что раньше было потолком. Над ним нависал бывший пол, покрытый трещинами и осыпающейся штукатуркой. С оглушительным грохотом распахнулись двери в квартиры. Те, что ещё недавно были заперты. Лёд на их петлях треснул, раскололся на тысячи осколков. Они повисли в воздухе. Сверкали в отблесках хаотичного света. Из жилых помещений на новоявленный «пол» вывалились шкафы, столы, стулья. Всё это летело в немом балете абсурда, разбивалось и рассыпалось в пыль.

А потом бывший пол, теперь находящийся сбоку, поплыл. Его поверхность заколебалась, превратилась в трясину, чёрную, маслянистую, пузырящуюся чем-то отвратительным. Из неё потянулись щупальца испарений, пахнущие гнилью и медью.

С другой стороны, с того, что было потолком, оторвались металлические трубы. Их крепежи отвалились с тихим скрежетом. Сами трубы ожили, расплавились воском, превратились в плавные, струящиеся ленты металла. Они извивались змеи, тянулись к Рансу щупальцами из жидкой стали, готовыми обвить его, приковать, поглотить.

И из соседнего коридора, из трясины, показались они. Летающие окровавленные головы. Их было больше… Десятки… может, больше. Они выныривали из чёрной жижи. Их волосы слипались от крови. Рты распахивались в беззвучных воплях. Они неслись к тауматургу, щелкали зубами. Обрубки шей дёргались, разбрызгивая тёмные брызги.

Нимпэй попытался подняться. Ноги увязали в трясине. Она уже не была полом. Она была живой. Она тянула вниз, в свою липкую, холодную глубину. Над старшекурсником сходились щупальца из жидкого металла. Со стороны головы с остекленевшими глазами, полными ненависти и голода.

Кабо, II

Мир сузился до звенящей, ядовитой темени. Она давила на виски. Заставляла сжимать зубы до хруста. Нават не «был готов лезть на стену». Он уже карабкался по ней изнутри. Исходил яростью от собственного промаха. Он всего-навсего не успел. Не удостоил угрозу достаточно быстрой реакции. Когда «Друденхаус» выпустил сферу, третьекурсник по глупой случайности обернулся. Это унижение жгло сильнее, чем сама вспышка, превратившаяся в тысячу солнц, выжигающих глазницы изнутри. Тауматург чувствовал себя не раненым. Осквернённым.

Сидеть в медицинском блоке слепым котёнком, выслушивать сопливые вздохи и причитания… это было ниже его достоинства. Каждый «помощный» вздох. Каждая рука, подставленная под локоть, чтобы отвести юношу в туалет, была очередным жалким кирпичиком в стене бессилия. Его гордыня, лишённая главного инструмента – унижающего взгляда, – металась в клетке из мрака. Выискивала хоть кого-то, на кого можно было бы излить этот кипяток ярости.

Сознание сначала пыталось подыграть ему. Оно обрисовывало контуры лиц по памяти. Но скоро и это предательство закончилось. Бесконечная тьма начала стирать тех, кого Кабо никогда и не старался запомнить. В его рыке, в готовности отдать что угодно за возвращение зрения, не было отчаяния слабака. Была ярость тигра, попавшего в капкан. Вернуть контроль. Вернуть превосходство. Увидеть и снова оценить этот жалкий медицинский кабинет, который юноша за три года в ЛИССе даже не удостоил вниманием.

Теперь же простое действие, дотянуться до воды, превращалось в унизительный квест. Ум, острый отточенный инструмент, был вынужден заниматься ничтожной навигацией по жалкой тумбочке. Нават ненавидел каждую линию этого пути. Пальцы, привыкшие к сложнейшим жестам тауматургии, теперь с презрением ощупывали холодящий металл кровати, шершавое дерево, ничтожные металлические безделушки – ключ, карту. Каждый найденный предмет был не победой. Это было напоминание о падении.

Когда пальцы, наконец, наткнулись на гладкий пластик бутылки, принцип схватил её с силой, в которой была вся злость. Открутить крышку, это он ещё мог. Это простое, примитивное действие все еще принадлежало ему. Вода, хлынувшая в горло, была не облегчением. Она была глотком ярости, которую ыновец копил для того, кто осмелился его ослепить.

Где-то вблизи раздался деревянный скрип двери медицинского блока. Нават замер. Вся ярость мгновенно сменилась ледяным, сфокусированным вниманием. Мир, и без того суженный до слуха, сжался до точки. Идентифицировать угрозу…

«Кто?», неслось в голове с молниеносной скоростью аналитического ума, привыкшего каталогизировать всех и вся. Реститутор с его снисходительными тирадами? Надоедливый Мону, чтобы поныть о состоянии? Кто-то из группы, чтобы лишний раз напомнить о беспомощности? Или, может, кто-то с курса пришёл поглазеть на поверженного льва?

Мысль о Дайдо кольнула острее прочих. «Друденхаус» целился в неё... Этого Кабо не разглядел толком. Однако факт оставался фактом. Его подставили. Он оказался щитом из-за его же мимолётной невнимательности. Это осознание было горче самой слепоты.

До слуха донесся цокот каблуков. Слишком громкий, нарочито резкий. Каждый удар отдавался в перегруженных нервах. Вдавливался в виски. Эта гиперчувствительность была новым, отвратительным уровнем пытки. Его и без того отвратительный сон, где юноша просыпался от малейшего шороха, теперь стал полем боя. Даже жужжание мухи превращалось в оглушительный рёв, в унизительное напоминание о том, что когнитивные способности, острый ум, были вынуждены тратиться на анализ таких ничтожных, примитивных сигналов.

– Ну что, я же говорил! Он здесь!

Мону... Третьекурсник определил это почти мгновенно. По одному лишь шуму не в меру громких шагов. Слава Фанессе, хоть одно предсказуемое существо в этом море мрака. Пусть и навязчивее мухи, но хоть знакомое. Лицо, которого тауматург, по иронии, всё равно не видел. Но чьи надоедливые черты были прописаны в памяти с досадной точностью.

Цокот её шпилек стих. Сменился почтительным, раздражающе близким молчанием. Принцип не слышал ухода. Пухляш был не один. Внутренний радар, лишённый зрения, судорожно прочёсывал пространство. Выискивал новые данные. Тихий вздох? Сдвиг ткани? Едва уловимый запах, отличный от удушливого раздражения формалина?

Кто с ним? Какая-то девушка? Из группы? Или, что хуже, какая-нибудь сплетница из группы Нинны, которую тот притащил поглазеть на унижение, прикрываясь ложной заботой? Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Нават ненавидел быть экспонатом. Он ненавидел эту неопределённость больше, чем саму слепоту.

– Доброе утро. Выглядишь не очень.

Хэйян... Илона.

Кабо выдохнул. Звук вышел сдавленным. Не столько от облегчения… сколько от признания собственной слабости. Это было для горше любой физической боли. Его гордыня, эта неприступная цитадель, дала трещину… и ыновец позволил попасть внутрь кому-то, кто видел его в таком состоянии. Унизительном. Жалком.

Илона... Её язвительность была отточенным кинжалом. Третьекурсник прекрасно знал, что шеф не преминет ткнуть им в самое больное место. Но сейчас её холодный, насмешливый рассудок был предпочтительнее слащавых причитаний Мону или испуганного шепота других. С ней не нужно было притворяться сильным. Возможно, именно потому, что она и так видела его насквозь.

Её присутствие было острее и узнаваемее запаха озона после вспышки формулы. Студент не видел девушки, но чувствовал. Она была все равно, что сгустком спокойной, неумолимой реальности в центре бушующего хаоса слепоты. И сейчас, к величайшему раздражению и... да, признать это было мучительно... облегчению, этот хаос обрёл хоть какие-то границы.

– Доброе? – коротко хмыкнул Нават звуком, похожим на лай. – Надеюсь, это было пожелание с твоей стороны, а не констатация факта. Потому что лично для меня это утро пока что ни хрена не доброе. Не усугубляй.

– О, Фанесса. Конечно же, я желаю. Кто-то же должен пытаться внести каплю позитива в эту... мрачную реальность

– Надеюсь, дальше будет хоть какая-то ясность, – третьекурсник скрестил руки на груди. – Потому что господин Санки... он утверждает, что если формула та же, что была после убийства Таль, то...

– Да ладно тебе, слепота на сутки?

– Надеюсь, только на сутки, – принцип опустил голову уставшим титаном. – Мне и в обычные дни ваше общество не доставляет радости. А в слепоте оно и вовсе станет невыносимым.

– Ш-ш-ш! Мы тебе тут принесли... – громко зашуршал пакет, – ...кота в мешке! А если серьёзно, припасы на случай, если эта скука совсем одолеет.

– Мону, – юноша поднял руку с преувеличенной медлительностью. – Сделайте одолжение. Встаньте по разные стороны. А то мне очень тяжело различать вас. Вы сливаетесь в одно сплошное... Я же вас не вижу, вмять. Проявите хоть каплю сообразительности.

Цокот шпилек, отточенный и безжалостный, вновь вонзился в слух раскалённой иглой. Каждый удар каблука о каменный пол отдавался в висках пульсирующей болью, унизительно обострял и без того гиперчувствительный слух.

– Санки-варе сказал, – сладкий яд в голосе куратора раздался слева, – что этим утром у тебя была паника. Ты серьёзно? Неужели твоя психика настолько хрупка, что не выдерживает даже малейшего давления?

– А как иначе? – юноша закатил невидящие глаза, издал долгий вздох. – Скажи мне, Илона, как ещё должен реагировать человек, которого ослепили на сутки?

– Ах, бедняжка! Но, слава Фанессе, всего на сутки! Представляешь, если бы навсегда? Ты бы вообще перестал быть хоть сколько-нибудь полезным.

– Ты жестокий человек, Илона Хэйян, – Кабо медленно покачал головой, издал цокающий звук. – Неудивительно, что вопрос «как тебя хоть кто-то терпит» до сих пор остаётся без ответа.

– Хочешь жить, умей вертеться. У меня вот это... как ни странно, не получается.

– Что за пауза? – юноша замер, повернул голову коротким, отрывистым движением хищника, улавливающего шорох, брови сдвинулись. – У тебя язык отнялся?

– Ты не поверишь... – Нинна захохотал, захлёбываясь от восторга. – Илона капитулировала. Недавно. Я думал, мир перевернулся! Кто бы мог подумать, что и она может сдаться?

– О, продолжай. Сыпь соль на рану, Мону. У тебя это так... непроизвольно хорошо получается. Видимо, это твоё природное призвание, быть живым напоминанием о чужих неудачах.

– «Капитулировала»? – принцип медленно поднял голову, коротко, презрительно усмехнулся. – Ты уверен, что правильно употребил этот термин? Или у тебя в голове опять каша? Что случилось?

– Если тебе так уж надо знать... – Хэйян издала громкий, драматический вздох. – Вчера. Когда тебя ответили в медблок, явился Мотитоми. С Конин, конечно же. И поставил ультиматум. До завтрашнего вечера. Поздравляю, фестиваль обернулся для нас дополнительным давлением.

– А иначе?

– Ну, похоже, нам хана!

– В каком смысле? Ты вообще думал, прежде чем это произнести?

– Честно? Я не ебу.

– Никто не ебёт. Включая меня.

– Ну просто замечательно, – Кабо поднес ко лбу сложенные домиком пальцы, тяжело вздохнул. – Вмять. Не трахаться. Как круто же. Полный вакуум. Никто ничего не знает.

– Э-эй, не торопись хоронить наши таланты! Кое-кто тут уже кое-что знает.

– Что ж… Удиви ослепшего меня.

– Ну что, Илона, – протянул однокурсник, – ты скажешь это громкое и важное слово... или мне?

Шпильки вновь зацокали по плитке. На этот раз звук был иным, не приближающимся. Чёткий, размеренный, без тени суеты. Куратор первокурсников просто развернулась, пошла куда-то.

Молчание, наступившее вслед, длилось ровно шестьдесят три секунды. Нават научился за минувшую ночь считать с помощью едва заметного подрагивания указательного пальца на одеяле. Каждый рывок – секунда. Жалкая пародия на контроль, но единственная, что оставалась.

– Ну-с, – усмехнулся Кабо. – Что там у вас? Может, кто-нибудь уже снизойдет до того, чтобы проинформировать меня?

– Ну что ж, раз молчишь... Видимо, это значит, что слово за мной! Есть у нас ещё один свидетель, вчерашний тип. Калеви Хидэёси.

Сын председателя Национального Собрания. Да уж... Его не забудешь. Мало того, что этот мажорный франт умудрился вломиться ставить юношу на место в самый неподходящий момент, так Нават по глупости ещё и принял его за того подлого «Друденхауса». Промах, недостойный его.

А... Таль. История с ней, та, со слов Маарит… Не факт, что правда, но даже сплетня, пущенная в нужное ухо, стала проблемой. Особенно в таком деле… Интересно, что же он ещё знает, раз теперь он явный свидетель? Аналитический ум третьекурсника, даже ослеплённый, лихорадочно прорабатывал варианты. Вроде во время появления убийцы его рядом не было. Ушёл за стопкой кирсо для этого клоуна с усами...

Вывод напрашивался сам собой. Парень видел не самое главное. Но видел слишком много. Его присутствие на фестивале из случайной помехи превращалось в переменную, которую следовало просчитать. И обезвредить. Словом, намёком или чем-то более весомым, ыновец ещё не решил. Но мысль зацепилась. Отложилась в длинный список, который он припомнит, когда зрение вернётся.

– Так вот, оказывается, он и Седекия трахались пару лет назад! Представляешь? Вот это поворот, да?

– Ну просто охереть! Можно и упасть, и ослепнуть от вашей оперативности! – третьекурсник с уничтожающим презрением сомкнул ладони перед собой. – Я обладаю этой информацией со вчерашнего дня, любезно предоставленной Маарит. Я намеревался преподнести её вам сегодня на блюдечке с голубой каёмочкой, чтобы вы удостоили её проверкой…

– По-го-ди... – протянула Илона с уничижительным недоверием. – Маарит, говоришь, тебе сказала?

– О, какой проницательный вопрос. Прямо расследовательница. Да. А что?

Воцарилась тягучая, густая пауза. Кабо начал барабанить пальцем по краю кровати отрывисто, резко. Выбивал на подушке раздражённый марш. Каждая секунда отзывалась унизительным эхом в слепоте. Он ненавидел эту вынужденную тишину, этот вакуум, где не с чем было бороться… не на кого излить накопившуюся ярость.

Голова завертелась неосознанно. Всего-навсего судорожное движение, как если бы третьекурсник всё ещё пытался увидеть, пробить взглядом непроглядную пелену. Это было жалко. Это было ниже достоинства. И юноша знал это. От этого ярость закипала ещё сильнее. Заставляла палец выбивать дробь ещё быстрее. Еще агрессивнее.

Тик. Так. Тик. Шестьдесят. Семьдесят. Сто. Сто двадцать...

– Ну? И чего вы молчите? – принцип упер руки в бока. – Ау! Ын вызывает! Вы ещё здесь? Илона? Мону?

– Маарит... её вчера убили. Да, я тоже не могу до сих пор поверить.

Значит, так. За оглушительным звоном в ушах, за этой ослепляющей белой пеленой, что съела мир, разворачивалась именно эта пошлая суета. Тауматург до последнего был уверен, что вся возня в Парке Чудес была продолжением взятия «Друденхауса». Не больше. А оказалось, что пока расследователь слепо шарился в темноте, убийца уже успел кого-то прикончить.

Уже вторая с его курса...

Мысль пронеслась ледяной оскоминой, заставила сжать челюсти. Не жалость. Нет. Чистая, обезличенная констатация факта, от которой становилось мерзко. Это был уже не просто инцидент. Это становилось системой. Закономерностью. А он, Нават Кабо, с его острым умом, оказался слепым щенком, тыкающимся мордой в чужие разборки.

Пальцы впились в простыни.

Вторая жертва. И принцип, с его талантом оказываться не в том месте и не в то время, стал свидетелем. Соучастником. Вещью, которую теперь, возможно, придётся убрать.

– Putsalmış pumu, bu zoneluk-haesse...

– Чего?

– Да так, помянул кое-кого, – пробормотал Нават, поднял голову. – Это все, что… у нас есть?

– Ленарович ляпнул, что какой-то тип с курса того самого Калеви, – сказал однокурсник, – лет шесть назад, типа, работал над какой-то формулой. Её так и не зарегистрировали, всё в тени... А Армин так уверенно сказал, что этот тип... ну, в общем, в теме был. Щупал суть, как свои карманы!

– Вы полагаете, что этот... ремиссант, – произнес принцип сладким, ядовитым тоном, – может знать намного больше?

– Так или нет, мы узнаем лишь тогда, когда он соблаговолит излить нам всю свою мудрость. Значит, фатум пал... на меня. Я встречусь с ним, – голос Хэйян дрогнул от отвращения. – Как бы мне этого... о, как же мне этого не хотелось.

– Я явственно слышу скрежет. Неужели это скрежет твоих зубов?

Тауматург сделал паузу для драматического эффекта.

– Неужели между вами пробежала какая-то... черная кошка? Напряженные отношения?

– Это, – отрезала девушка, цокот каблука прозвучал вызовом, – не твоего ума дело. Совсем. Вообще. Выбрось это из своей пустой головы. Вопрос в другом. Ты видел мудры?

– Почти всю кату, – кивнул Кабо с видом человека, сорвавшего джек-пот. – Если этот хмырь хоть что-то знает, он будет... терпимо полезен. Не более того.

– Проблема именно в этом, – прошипела девушка, её тихий, тяжёлый вздох был полон презрения. – Он знает. Знает, что может быть полезен.

Эта фраза повисла в воздухе не просто признанием. Она была пропитана отчаянием, которое Нават, к своему удивлению, услышал. Не просто понял. Буквально ощутил на вкус, горький и металлический. Хэйян, видимо, в самом деле претила сама мысль обращаться к этому аристократишке. Какие бы сложные отношения ни связывали Илону и этого Хидэёси, её нежелание было кристально чистым, почти осязаемым.

Но Нават уже отбросил эмоции. Его разум, острое и холодное лезвие, начал просчитывать варианты, выстраивать логические цепочки в кромешной тьме. Увиденные им мудры – уже большой фундамент. Потенциальная информация от сына председателя – следующий критически важный пласт. Если он пойдёт на контакт... Мысль завертелась. Обросла тактиками, давлением, возможным шантажом.

Третьекурсник не знал, как ремиссанты сейчас относятся к Лейб-институту, к директору Мотитоми, к «Сторожам», к ликтору Конин. Об этих «возвращенцах с Изнанки» он знал лишь по россказням, шепоткам старшекуров в коридорах, пьяным байкам в вечеринках. Дескать, лет шесть назад их казнили по распоряжению господина Исо. Морриган отвергла их смерть. Они ремиссировали. Ушли в соло.

Тауматург считал всё это не более чем бредом, досужими слухами для недоучек. Разум, вышколенный на незыблемых законах эфирной физики, отказывался принимать эту чушь. Некроз – фундаментальный закон. Фанесса созидает жизнь, Морриган дарует ей эфир. После смерти – аутолиз тела, возвращение эфира в Колодец. Восстание из мёртвых невозможно. Даже некроманты с ВИТАНа, эти моральные уроды, с которыми юноша из иллюзионистов в открытую не стал бы иметь дела, осуждали опыты над мертвецами как кощунственные и бесплодные. Очнуться от смерти? Повернуться к жизни? Это противоречило всему. Всей теории тауматургии.

Это был бред.

– И когда, – начал принцип, – ты соберёшься поехать на эту встречу, если, как ты сама же и сказала, сроки поджимают? Или ты надеешься, что время из уважения к твоей нерешительности само остановится?

– Рэймо уже пошёл за машиной. С большим, просто неизмеримым неудовольствием простоим в этих сраных пробках на Олимпии. Тем временем ты можешь сделать что-то полезное. Например, восстановить своё зрение. До встречи.

Цокот шпилек оглушил медицинский блок. Затем скрылся за деревянным шорохом двери. Гнетущая тишина обрушилась вновь, густая и всепоглощающая. Вновь один. Вновь в этой проклятой темноте...

Мысли ыновца были грубо прерваны резким шорохом, пронзающим тишину ножом. Разорвалась бумага. Грубо. Небрежно. Нават инстинктивно вскинул голову. Все его чувства, обостренные до предела, натянулись струнами. И тогда его рецепторы атаковали запахи. Едкий, жирный дух жареного лосося, резкая солёность соевого соуса, пряная горчинка каких-то незнакомых приправ. Воздух стал тяжёлым, навязчивым. Затем хрустнул пластик. Сквозь эту волну ароматов прорвался едва уловимый, но знакомый запах пропаренного риса.

Желудок предательски сжался от голода.

– На, держи. Позавтракай хоть чем-нибудь. А то смотреть на тебя голодного…

Рука однокурсника – тёплая, уверенная – взяла кисть принципа, разжала пальцы и вложила в ладонь что-то прямоугольное, обжигающе горячее. Кабо дёрнулся от неожиданности. Первым порывом было швырнуть непонятный предмет. Но пальцы уже сами, рефлекторно, сомкнулись вокруг шершавой, тонкой поверхности. Запах ударил в нос. Пряный… насыщенный… сложный. Жареная курица, обжаренный рис с соевым соусом, сладковатые ломтики краба, маслянистая прохлада авокадо...

Юноша замер на мгновение. Надменное недоверие столкнулось с голодом и холодным расчётом. Это не была жалость. Жалость пахла бы иначе. Была бы другой на ощупь. Это был расчётливый, безмолвный жест. Третьекурснику давали силы, потому что он нужен расследованию функциональным. Принять это… не тратить силы на гордыню.

Сжав зубы, Нават надкусил край. Тёплый рис, хрустящая курица, нежный краб взорвались вкусом. Он ненавидел эту зависимость. Ненавидел, что его кормят с руки подобно животному. Но ещё больше он ненавидел слабость.

Он ел. Молча. Яростно. Каждый укус был напоминанием о том, что даже в этой тьме он остаётся инструментом, который кто-то решил поддерживать в рабочем состоянии. И он поклялся себе, что когда-нибудь вернёт этот долг. С процентами.

– Сарапокпал? – уточнил ыновец, медленно пережевал.

– Да, – пробормотал Нинна с набитым ртом хруста. – Лучший антистресс, между прочим.

– Ненавижу атропосскую кухню, – заявил тауматург, как если бы блюдо было его личным оскорблением.