Тень в карауле (пост номер ноль)

Глава 1. Пост номер ноль

ВСТУПЛЕНИЕ

— БАТАРЕЯ ПОДЪЕМ, — взорвало воздух, пропитанный сновидениями, потом и портянками. Звенящий звук ударился о стену, звякнул стеклом окон и рикошетом отскочил от потолка, заглянул в каждую щелку, забрался под каждое одеяло, разметав в пух и прах застоявшийся дух сонной казармы — пронеслось вихрем, не давая никакого шанса на сон, никакой возможности быть не услышанным. Могучая энергия, пропитанная бесконечными подъемами, подхватила еще не проснувшиеся тела, столкнула с кровати, всунула ноги в сапоги, предварительно обмотав портянками, смешалась с густым запахом гуталина и затихла, передав весь свой потенциал в солдат.

Мозг Дениса сопротивлялся и искал любую лазейку, хотя бы на миг, снова погрузиться в блаженный покой, и даже пробежка вокруг плаца, после скоротечной утренней проверки, не смогла встряхнуть и воспламенить пламя сознания в стриженой голове, и только холодная вода немного освежила.

Умывальная комната давно требовала замены раковин, красуясь облезшим покрытием и пробивающейся ржавчиной через сколы и трещины. Горячая вода была не предусмотрена, как говорил сержант «Солдат не барышня, должен держать себя в тонусе!», да и много чего было не предусмотрено в этом дивизионе - затерянном между редкими островками леса и деревень. Туалет в помещении был, но чисто символический — им не пользовались в связи с проблематичностью работы канализации, и все, включая офицерский состав, невзирая на погодные условия, ходили в деревянный, стоящий за казармой, недалеко от бани.

Денис плеснул в лицо ледяной водой, стараясь окончательно вытряхнуть из головы остатки сна. Раковины отливали холодным глянцем. Здесь, в дивизионе, время словно застыло: те же серые стены, тот же запах хлорки и хозяйственного мыла, что и в учебке. Он посмотрел на свое отражение в мутном зеркале. Нужно было еще успеть проверить воротничок — свежая белая полоска подшивы должна была идеально ровно выступать над краем кителя, но это его волновало мало, после учебной роты, он мог подшиться с закрытыми глазами. Малейший перекос или грязное пятно — и вместо завтрака будешь полчаса выслушивать нотации сержанта о внешнем виде советского воина. Армия быстро приучала к тому, что мелочей не бывает: либо ты следишь за собой сам, либо система заставит тебя это делать через пот и мозоли.

Денис, набрав в ладони очередную порцию холодной воды, плеснул в лицо и огляделся, всматриваясь в незнакомые лица. Как правило, первое интуитивное впечатление, выходит из подсознания и бывает более верным, чем осмысленные выводы логических умозаключений. Денис это хорошо знал. Он не раз попадался в ловушки сознания, наступая на одни и те же грабли, ошибаясь в людях, получая то, чего мог избежать, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Он смотрел на сопящих и фыркающих солдат, суетящихся у умывальников, и пытался понять, кто и, что, собой представляет, заранее отмечая, кто достоин внимания, а кого игнорировать, кого нужно остерегаться и с кем можно завязать дружбу. Обладая способностью подбирать ключики к душам сверстников, он быстро заводил друзей, а те, чьи замки не поддавались даже отмычкам, просто игнорировались, но армия ни так однозначна как гражданка и, отодвинуть в сторону человека не так-то просто, тут приходиться вариться в одном огромном котле, и по закону вероятности, столкновения с каждым из этого супа неизбежны. Плюс не малую роль играют ступеньки роста, отмеченные временными этапами срока службы, как мощный луч рентгена, высвечивая нутро каждого, выворачивая все качества на показ, без прикрас и тушевания.

Зубная щетка, куда-то подевалась и Денис, выдавив немного пасты на указательный и средний палец правой руки, как мог, почистил зубы. Вкус мяты без жалости уничтожил остатки вкуса маминых пирогов, который ярко чувствовался на губах, вынесенный из сна. Он не знал, что череда невероятных событий, наполненная дыханием и азартом, невиданных и непознанных сил, тасующих эмоции, перемешивая характеры и подтрунивая на совершения безумных поступков, во славу своего тщеславия, приведут его к неминуемой гибели.

Денис глубоко вздохнул, вытер лицо жестким вафельным полотенцем и почувствовал, как внутри понемногу просыпается та самая армейская злость, которая помогала выживать в любой учебке и в любом карауле

Так начался первый день в четвертом дивизионе в сорока километрах от города Кемерово, у младшего сержанта Ипатова. За плечами остались полгода "учебки" в городе Ялуторовске — учебной воинской части, где он прошел курс обучения по подготовке командиров отделения гусеничных машин. Помимо военного билета, отныне, карман оттягивали еще и права механика-водителя 3-го класса, многоосного, гусеничного тягача.

Дениса хотели оставить художником до конца службы, взамен уходящего в запас сержанта Горностаева, два года отдавшим свой талант на попечения местных командиров. У Ипатова за плечами пять лет художественной школы, поэтому его кандидатура, была логичной. Всевозможные агитационные стенды и плакаты требовали постоянных обновлений, коих было неимоверное количество на территории и в помещениях, поэтому в частях всегда был свой художник из числа военнослужащих. Но, строптивый характер и свободолюбивая душа, никак не могла смериться с гнетом сержантов, которые лютовали, упиваясь властью. Прописная истина: «повезет с сержантом в начале службы, считай, повезло во всем» — как издевательство, часто звучало в голове Ипатова: «Они, заменяют: маму, папу, злую мачеху, строгого прокурора и доброго самаритянина и кому они кем придутся, зависит от их симпатии и доброго расположения духа, а также степени сволочности души».

Высокий и жилистый, без тени страха и заискивания в глазах, Денис сразу не понравился сержантам. Когда сержанты были необстрелянными воинами, как и он, то боялись до жути командира, старшего сержанта, по роковой случайности похожего на Дениса. Это сходство сыграло злую шутку над ним и, все его умение ладить с людьми осталось в стороне. С самого первого дня пребывания, конфликты с сержантами набирали обороты. Последнее столкновение не прошло незаметно со стороны командования. Офицеры приняли сторону сержантов, и было вынесено решение по отправке Дениса в войска, и даже отсутствие замены художника, не смогло изменить решение.

Много баек и страшных историй о своем будущем, наслушался Денис до прибытия в дивизион.

— Посмотрим как в войсках послужишь. Это тебе не учебка. Там мигом тебе рога обломают, - съязвил старшина на прощание, когда Денис заправлял в последний раз свою постель на третьем этаже казармы, где располагался учебный взвод. - Дедовщина не уставщина, — добавил он.

— Неизвестно, что хуже, — парировал Денис. — По уставу по струнке ходить или с подзатыльниками, поначалу, зато потом….

— Вот и поглядишь, поначалу и потом…. Ты здесь, можно сказать, на курорте. У нас художник как у Христа за пазухой живет. Плакат намалевал, и свободен. А там будешь летать как фанера над Парижем.

И вот он здесь, в войсках и, ему придется испытать на собственной шкуре правдивость этих страшилок.

1. МОЯ, ТВОЯ КОМАНДИРА

В семь часов утра, личный состав выстроился для утреннего осмотра, в центральном проходе казармы.

Дежурный по дивизиону, сержант Зайченко, доложил старшине Борисову, о готовности личного состава осмотру. Сержант был щуплым юношей, невысокого роста, с родинкой у губы и симпатичным лицом. Старшина, не отличался от него ростом, но был с фигурой деревенского здоровяка с густыми усами и лохматыми, сросшимися бровями. Затем дежурный проверил по списку наличие личного состава, зачитав фамилии вслух и отмечая присутствующих, и отдал распоряжение командирам отделения проверить внешний вид своих подчиненных.

Ипатов стоял в стороне и ждал особых указаний, так как еще не знал, куда его определят.

— Младший сержант Ипатов, — гаркнул старшина.

— Я, — последовал ответ.

— Принимай подчинённых, — старшина мотнул головой, указывая бровями на трех бесхозных бойцов. — Отныне ты командир этих богатырей.

В подчинении Ипатова оказалось четыре рядовых: два грузина и узбек одного с ним призыва, и русский, отслуживший на целый год, больше. Он был в наряде и поэтому отсутствовал, что обрадовало Дениса. Мысль, что старослужащий будет под его началом, вызвала трепетание сердца и, опустилось тяжелым осадком.

Как оказалось, по осени, ушел на дембель бывший командир отделения первой батареи, отвечающее за боевую готовность кабины «А», подвижного зенитно ракетного комплекса С-75. Место было свободно, и еще за несколько дней до прибытия Ипатова в часть, приказом командира дивизиона, эту должность закрепили за ним.

В состав комплекса входили: станция наведения ракет — кабина "П" (которую все называли чебурашкой из-за двух круглых антенн напоминающих уши), аппаратной кабины "А" — упомянутой выше- отвечающей за ведения цели, выделяя ее из помех природного и искусственного характера, радиодальномера, шести пусковых установок и шести транспортно-заряжающих машин. Так как машины для транспортировки и заправки зенитных управляемых ракет, были не гусеничные тягачи, а КРАЗы, то на этом его карьера водителя закончилась, его посадили за тумблеры аппаратуры, а не за рычаги.

Как реагировать в такие моменты он не знал. За время учебы в Ялуторовске, намертво въелась теория, в виде правил и догм, определенных внутренним уставом, а вот навыки взаимодействия с подчиненными отсутствовали, и их придется оттачивать на практике в реальных условиях. Не уверенным шагом он подошел к отделению и, протянул руку узбеку, самому крупному из троицы. Он был ниже Дениса, и смотрел изучающим, насмешливым взглядом. Черная, кучерявая шевелюра и массивная челюсть прибавляла ему годы и придавала сердитый вид. Денис как можно тверже пожал руку и представился:

— Младший сержант Ипатов.

— Командира, говоришь? Ипадов? - улыбнулся узбек, не отпуская руку, устроив небольшое соревнование в силе и представился. — Пипр.

— Пипр?, — переспросил Денис, не уступая в силе пожатия.

— Ага. Пипр. Так и зови, — сказал подчиненный и как то странно рассмеялся (словно закашлял, с пропавшим голосом старичок) и издевающимся тоном продолжил - Смотри, вот. Воротничок чистый, подшил. Завтра ты подшивать будешь. Командира.

— Обязательно. Уже бегу, — последовал ответ, после которого Денис смог освободиться от тисков узбека.

Немного позднее, Денис узнал: Пипр это не имя, а прозвище, которое по не понятным причинам, придумал себе сам Достон Довлатов, значение которого, так навсегда и осталось загадкой. Довлатов родом из Узбекистана, где учился в русской школе и поэтому с братьями по крови, общался редко, но восточная мелодия в его разговоре отчетливо слышалась. Грозный вид узбека был обманчивый. На самом деле, он был безобидным,если не считать дурацких приколов, которые из него сыпались не переставая. Шутки, у него были с кислым душком и многих обижали, но сам он смеялся над ними всей душой, заходясь кашлем.

Вторым был грузин Мгелико Буркадзе, тоже невысокого роста, как и Довлатов, но намного стройнее. Одну бровь он постоянно поднимал и говорил с сильным акцентом горца. «С ним точно, проблем не будет» - отметил про себя Денис, и не, потому что он был худым и выглядел слабее его, а просто почувствовал: у них есть, общее, улавливаемое на уровне интуиции, при первом контакте.

Следующее знакомство было еще с одним грузином, рядовым Кобой Беридзе. В отличие от земляка, он не внушал доверия. Бегающий взгляд карих глаз под густыми бровями выдавали в нем человека хитрого и мстительного, а большой, горбатый нос с несколько загнутым концом указывал на человека гордого с горячим сердцем, но маленький подбородок ослаблял все эти качества, понижая их до нулевой отметки. Он старался выглядеть устрашающе, в чем откровенно переигрывал и, это не ускользнуло от внимательного взгляда Дениса. Он жал руку, всем телом, вкладывая весь свой темперамент в это действие. Затем произнес нарочито хриплым голосом:

— Рядовой Беридзе, — потом немного покопавшись в голове, в поиске фразы которая, произведет впечатления и, ни найдя ничего подходящего, промычал. — Мммм... Коба.

— Значит, будем служить вместе, — выдал Денис, заранее заготовленную фразу обращаясь ко всем.

— Сначала подкрепимся, как следует, — произнес Мгелико Буркадзе, потирая живот, — А служить, ни куда не убежит.

— Пожрать не помешает, — подхватил Беридзе, — Какой сила будет служить, бес пожрать? Война на голодное брюхо, не война, а танцы. Диско, бриско, дискотека.

— Ты, откуда? — изогнул дугой бровь Мгелико, и Денис явно увидел вопросительный знак, удивляясь богатой мимике грузина.

— В смысле? С Ялуторовска из «учебке».

— Да, не. Родом будешь? Я с Гори. Слышал?

— В Грузии?

— Нет в Турции... Где еще могут быть Гори? Как не в Грузии? Ебстебственно... Эээ... Знаменитый город, старинный. Должен знать.

— С Братска я.

— Брянск?

— Да нет. С Братска. Байкал, Ангара. Иркутская область. Сибиряк.

— Сибиряк, это хорошо. Сибиряк нормальный народ

— Нормальный, шнормальный, — прохрипел Коба.— Послужим, увидим. Сибиряк, не сибиряк, джигит или кто его знает. Кто, откуда? Все мы оттуда вылезли. А ху из ху, вопрос.

"Первое впечатление от знакомства вполне устраивает — думал Денис — Но впереди еще предстоит встреча со Смирновым. Все-таки он отслужил полтора года, а это слегка напрягает. Какой я для него командир?! В лучшем случае пошлет куда подальше. Как тут с дедовщиной, ещё не понятно. Пока ничего криминального не произошло и это успокаивает, но расслабляться не стоит. Всем известно что, перед бурей всегда тихо, и шарахнет, порой, откуда и не ожидаешь"

За разговором время проверки пролетело быстро и, оставалось несколько свободных минут до завтрака. Строй распался и все разошлись, кто покурить, а многие из молодых перешивать подворотничок (так как их "И так сойдет, еще не грязный" не пролезло), кто-то просто бродил без дела в ожидании самого лучшего проведения времени службы — принятие пищи. А Довлатов, ни чего не нашел лучшего, как поиздеваться над новоявленным командиром. Он не отпускал Ипатова, левой рукой держа его под мышку, а правой хлопая по груди, выставляя всем на показ, приобретённую игрушку, приговаривая:

— Мой командира, мой командира.

—- Твой, твой, — пытался отшутиться Денис, предпринимая неловкие попытки освободиться от назойливых приставаний подчиненного.

Мимо проходил ефрейтор, высокий узбек, и с интересом смотрел то на Ипатова, то на Пипра. У него было неестественно детское лицо, с некрасивым, толстым шрамом, пересекавшим всю правую щеку, от края глаза до самой челюсти. Большой рот с пухлыми губами растянулся в улыбке, когда он развернулся и уверенно направился в их сторону. Схватив Дениса за воротник, он обратился к земляку:

— Твой командира, говоришь? — потом перевел внимание на Ипатова, — Смотри мне… командира, «Иплес».

— Салам, Фарход. Мой командира. Сибиряк, — пропел Пипр, отпустив Дениса, и прокашляв в руку.

— Смотри мне "Иплес", ты, не командира. Твои сопли на погонах сафсата. Пока ты "иплес", будешь шуршать.

Ипатов не ожидал такого поворота и вначале оторопел, а потом взял себя в руки: «Этот высокий узбек не походил на старослужащего, слишком уж молодой с виду. Спускать дело на тормозах нельзя, тем более к новичку всегда присматриваются, а решив, что он струсил, будут в дальнейшем обращаться соответствующим образом. Потерять репутацию можно в миг, а восстановить требует огромных усилий иногда безрезультатных». Ипатов это понимал как никто другой, так как сам гнобил потерявших уважение и, никогда не верил, даже единожды, оступившимся. Поэтому он резко сдернул с себя руку Фархода и оттолкнул его от себя:

— Заладил, смотри, смотри. Ну, смотрю, и что? Сам смотри. У самого сопля на погоне.

— Ты что? Оборзев? Иплес, — прошипел узбек сквозь зубы. Казалось, звук идет из шрама заштопанного неумелой рукой военного врача.

Улыбка преобразилась в зловещий оскал, и кулак неожиданно врезался в живот Ипатову. Денис, выдохнул и сделал шаг назад. Упражнения на турнике закалили пресс и удар не произвел тот эффект на который рассчитывал Фарход. Это его разозлило еще больше, и он ринулся вперед. Стычки не миновать но, неожиданно между ними встали два сержанта славянской внешности. Мятая папироса в уголке губ одного, усы, расстёгнутые воротники и низко висящие из натуральной кожи, потертые временем ремни у обоих, указывали - это или деды или дембеля. На проверки их не было, значит, на подъем не вставали и вышли, к завтраку, подтверждая статус. Тот, который курил, выпуская клубы дыма прямо в лицо узбека, остановил его, опершись ладонью в грудь:

— Что за буча? Фарход. Хочешь, кипишь поднять, ночь в распоряжении. А сейчас отвянь.

— Жора, постой, Этот "иплес", оборзев. Нюх потерял, на меня дерзит.

— На дембеля пер, виновен. Ответит, — стал рассуждать второй. — Но... но, натягивать своих будешь. Ты же дембель, не браво это, на салаг гнать, это дело черпаков и дедов. Ты же выше этого. Да что говорить... Короче. Ночью один на один без зем.

— Толково говоришь, Саша, — поддержал друга Жора и обратился уже к Денису:

— Ты кто? Военний.

— Вчера прибыл, вечером. Младший сержант Ипатов.

— Да мне хоть, младший брат Суворов. Ночью биться будешь. Западло дембелю с духом... но... Фарход переживет. Переживёшь же? А Фарход?

Физиономия со шрамом перекосилась, и он буквально выплюнул слова в сторону Дениса:

— Живи пока. Жди отбоя. «Иплес»

Затем, презрительно посмотрел на славян. Сплюнул в сторону и, оглядываясь шаркающей походкой, последовал в столовую.

— Значит переживет. Не сачканёшь, получишь уважуху. Сачканёшь...

После этих слов, Жора, тремя пальцами смял остатки папиросы, и щелчком, метко отправил бычок в урну, и продолжил:

— Да не ссы. Сейчас не стушевался с узбеком, уже зачет. Ночью отвечать придется, накостыляют немного, но мы проследим, чтоб не поломали. На дембеля пургу нес, ответ должен быть. Такие законы брат, ничего не поделаешь.

Одобряющее похлопывание по плечу, Дениса не успокоило и, у него похолодало в груди. "Кто же мог подумать, что он дембель, - крутилось в голове. – Салага, салагой. Был бы ниже ростом больше пятнадцати лет бы и не дал. От драки не уйти, придется биться, лишь бы не покалечили. Один на один - смешно. Стоит мне верх взять, стаей накинутся. Знаю я это — один на один"

Воображение рисовало разные страшные картины, напитанные дыханием историй о дедовщине, коими пичкали в "учебке" сержанты, которые боялись войска как огня и приукрашали то, с чем сами ни когда не сталкивались.

День прошел относительно спокойно. Ипатов весь день провел - с перерывом на обед - за изучением кабины "А", напичканной всевозможной аппаратурой, которая требовала постоянной настройки и регулирования, под пристальным вниманием младшего лейтенанта Краснова. Краснов, окончил институт с военной кафедрой и был призван на девять месяцев в войска. Такие офицеры не пользовались почетом и в лучшем случаи, воспринимались на уровне сержантов. Лишь возраст придавал им вес, так как они были опытнее и мудрее вчерашних школьников.

В оборудовании кабины, он разбирался ненамного больше Ипатова и изучал ее по инструкции, держа его в левой руке по ходу действия объясняя функции и предназначения многочисленных датчиков и осциллографов, а также способах их настройки. Выглядел он не солидно. Не по размеру большая ушанка съезжала вбок и придавала ему бестолковый вид. Шинель, наоборот малая и сковывало движение. Лицо напряженное и неподвижное, шевелились только губы маленького рта, вяло пропуская слова из образовывавшейся щелки. В помещении было тепло и уютно и информация с трудом пробиралась сквозь дрему.

В казарму Ипатов вернулся перед самым ужином. В столовой Фархода не было, на кухне в окружении земляков он ел свежеприготовленный плов. На обеде он тоже отсутствовал, так какнес караульную службу, охраняя полигон от проникновения извне.

О предстоящей стычке, Денис старался не думать, а тем временем, ночь, мерными шагами подкрадывалась, прогоняя солнце с небосклона, впуская темноту и приближая неизбежное. Незадолго до отбоя он познакомился с последним своим подчиненным. Смирнов, напоминающий медвежонка, сам подошел к нему и представился, протянув руку:

— Олег

— Денис

Смирнов посмотрел внимательным взглядом в лицо Ипатову и спросил:

— Я слышал, ты с Фарходом поцапался?

— Да, так. Пипр устроил представление, ни кстати...

— Это он может. Шутник по жизни. Теперь держись. Фарход отчаянный.

В разговор вклинился Буркадзе, и сразу стал качать головой:

— Ты что? Ти на кого полез?

Смирнов сразу потерял интерес к разговору и завалился прямо на застеленную кровать. Раздалось еле различимое похрапывание, а грузин продолжил:

— Ты ж никто, полгода в «учебке» не в счет, а он дембель. Понимаешь? Дем... бель. Домой лычки чистит... Шарам видел? Это он здесь заработал, год назад.

Денис кивнул головой. Буркадзе изогнул бровь до предела и многозначаще поднял указательный палец:

— Эээ, шарам, бандитски пуля. А слышишь, да?....

Денис в недоумении посмотрел на грузина, а тот, добившись впечатления которого хотел, продолжил:

— Ферма тут, недалеко. Там бик. Страшный, черный, огромный племенной бик с кольцом в носу. Пришел в самоход к нашим коровам. Оторвался от привязи и пришел. Нуу,Фарход и решил его вигнать. У него в ауле много биков. Он их много видел. А этот не бик, это зверь, понимаешь? Он Фарходу рог за щеку дал.

— Не понял?

— Боднул его прямо в рот. Что не понятного?Щеку порвал. Поднял и бросил. Потом топтать начал. Водилы, ЗИЛом его выгоняли. Фарход полгода в больнице валялся. А ты не бик. Тэгирхева. Тебе рога ночью оторвут.

Тут появился Пипр и закончил фразу за грузина, поставив точку в разговор:

— Люля-кебаб будет. Ээээ, прощай командира. Хороший был сибиряк. Секир башка, тебе дорогой.

Глава 2. АСТРАЛЬНЫЙ БЫК

Команда «ОТБОЙ» врезалась клинком и расщепила реальность. Была весна, и по ночам довольно прохладно, поэтому спали в нательном белье. Денис лежал под теплым одеялом и ощущал прохладную тяжесть пряжки солдатского ремня, который надел на голое тело под рубашку. Ремень немного придавал уверенности и чувство защищенности. Стараясь не заснуть, он вслушивался и сквозь щелки едва приоткрытых век всматривался в темноту, ожидая нападения. В какое-то мгновение перед глазами поплыли датчики, мониторы, регуляторы и тумблеры, на которые он насмотрелся днем.

Затем пронесся фильмом вчерашний вечер. Отбой давно прошел, когда он первый раз вошел в казарму дивизиона. Вместе с ним прибыл и новобранец, молодой армянин, только что принявший присягу в полку. Ара — так звали молодого бойца — невысокий крепыш с черной короткой прической, с типичной армянской внешностью, явно контрастировал с высоким и светлым Денисом. Дежурный по тумбочке уставился на них равнодушным взглядом, нахохлился и провалился в забытье. Заспанный прапорщик Елдаш появился как призрак из полумрака в сланцах на босу ногу, окинул пополнение туманным взором и проскрипел:

— Штепсель и Тарапунька, твою... Двигай сюда. — Отвернулся и заковылял обратно в полумрак, непонятно что-то бормоча себе под нос.

Новоприбывшие, как на привязи, последовали за прапорщиком в каптерку.

— А? — спросил Ара, вертя головой с обезумевшим взглядом.

— Что «а»? — не поворачиваясь, процедил сквозь зубы прапор.

— А… а постельное белье получите — и спать. Все. Завтра вешаться будете. А-а-а... — зевнул он. — Ща спать.

Денис решительно отбросил видения, когда понял, что проваливается, и стал про себя твердить: «Не спать, не спать. Только не сейчас». Борьба со сном продолжалась недолго, перед глазами поплыли фантастические картины, уводя от реальности все дальше и дальше. Природа взяла верх, и сопротивление было сломлено. Незаметно он растворился в царстве Морфея, отдавшись на повеление судьбы.

Пыль едким облаком поднималась от удара тяжелых шагов. Безжизненная, выжженная солнцем земля, покрытая сухими огрызками — остатками былой роскоши, упиралась в край мира. Грустный хруст, напоминающий потрескивание костра в летнюю ночь, и глухие тяжелые шаги нарушали беззвучную пустоту прогретого воздуха. Денису снится, что он бык — могучее, не знающее усталости животное, изнывающее от жажды. Инстинкт непреодолимой силой заставляет двигаться вперед по мертвой поверхности в поиске сочной травы или ручья. Там, где земля прикасается к одинокому небу, прогретый воздух манит к себе иллюзией, вселяя надежду, что там, на горизонте, океан — спасительная влага, дарующая жизнь.

Всматриваясь в край земли, Денис замечает приближающегося одинокого путника, который то растворяется, то появляется вновь, покачиваясь миражом. Пульсация сгустившейся крови в висках сотрясает тело. Неописуемая ярость взорвала мозг и отключила разум, когда Денис узнал в мираже Фархода. Сухой обжигающий ветерок прошелся по потрескавшейся поверхности, и его шуршание отозвалось глухим, еле различимым голосом в голове: «Это сон. Это просто сон».

В мгновение ока Денис осознал, что спит. Реальность зазеркалья заискрилась яркими красками, логика включилась, разбудив внутреннего критика. «Это сон. Это просто сон», — вторил он за шепотом ветра. Задолго до призыва он прочитал книги Кастанеды, перелопатил всю имеющуюся литературу по астральным путешествиям и люцидным сновидениям. Книги Роберта Монро и Лабержа стали главными в его жизни. Упорные занятия научили его изредка осознавать себя во сне. Но полгода до призыва, спиртное и девочки тормознули развитие. Призыв в армию окончательно прервал практику, и вот после долгого перерыва он испытал это снова.

«Может быть, бросить все и улететь к неведомым мирам? — пронеслось в мысли. — Зачем тратить драгоценный миг на глупый сон, чужой, навеянный уставшим подсознанием?» Но жажда воды переросла в невыносимую жажду крови. Откуда такая ярость, несвойственная его существу? Еще никогда он не ощущал такую бурю эмоций, такую ненависть и такое неистовое желание крушить и уничтожать. «Вот он, злодей, — отозвалось в голове шуршанием песка, и гвоздь безумия пронзил мозжечок. — Враг, который с минуту на минуту разбудит меня, а там как масть ляжет. Наверняка Фарход уже склонился над моей кроватью и злобно ухмыляется в окружении своих подельников».

Новая волна ярости мощным цунами обрушилась на Дениса. Он кинулся на беззащитного узбека, потеряв наполовину осознанность, обезумев от желания крови, навалившись на него всей мощью. Потеряв контроль над своими эмоциями, он чувствовал каждую мышцу, каждую жилу, извивающуюся змеями под кожей. Он полностью переродился в животное, и даже кончик хвоста был под его контролем. Бык топтал и топтал врага без устали и жалости, несколько раз поднял на рога, не обращая внимания на стоны и мольбы о пощаде. «Никакой слабины, только расплата. Буйство гормонов и кипение адреналина, остальное — второстепенное, несущественное». Когда тело обмякло и перестало подавать признаки жизни, копыто вдавило голову Фархода в пыль.

Если бы Денис обернулся, он бы увидел на пригорке прозрачную фигуру юноши. Тот не просто наблюдал — его стеклянные губы растянулись в едва заметной, хищной улыбке. Он слегка кивнул, словно одобряя удачный ход в сложной партии, и в этот момент в астральном воздухе отчетливо прозвучал не то вздох, не то тихий смешок наслаждения

Сон закружился калейдоскопом, вспыхнул и растворился, прогоняемый утренним солнцем. Денис открыл глаза. Казарма гудела ульем. На зубах отчетливо ощущался песок и запах пыли.

— Ты чё спишь, командира? — тряс его Довлатов за плечо. — Подъем давно бил. Ай-я-яй, командира ленивый. Живей давай, шевели клешнями. Все уже построились, чэпэшка у нас.

Непривычное ощущение ремня на голом торсе воскресило события вчерашнего дня. Хлопнула уличная дверь, и раздалось:

— Смирно! Товарищ капитан, во время моего дежурства произошло одно происшествие. Дежурный по роте сержант Попов.

Звонкий голос дежурного подстегнул, как плетью, сонное тело Ипатова. Он по-молодецки соскочил с кровати. Гимнастерка, брюки, аккуратно уложенные на табурете, взметнулись птицей и покрыли тело с такой быстротой, на которую способны курсанты учебки после многочисленных тренировок по подъему и отбою. Еще секунда — и ступни, обернутые портянками, скользнули в сапоги. Ушанка водрузилась на голову, выровненная с помощью указательного пальца: боком прижавшись по всей длине носа, а фалангой с ногтем — к середине кокарды. Довлатов от такого представления невероятной юркости военного с удовольствием йокнул и высказал дань уважения такой способности:

— Койил, командира! Лихо ты это.

Денис сам удивился своей проворности. Хотя за первые полгода службы дрессировка сделала свое дело, но сегодня он был ловким как никогда, и чувство мощи ощущалось в каждом движении.

— Подъем? Что случилось? — спросил по ходу Денис Пипра, когда они мчались на построение.

— Каждое утро подъем, командира. А сегодня ночью кто-то Фархода покалечил. Ну, теперь начнется жизнь веселая.

— На мгновение узбеку показалось, что глаза у Дениса вспыхнули, как два уголька.

«Вот почему в эту ночь пронесло, — подумал Денис. — Кто это его покалечил? Видно, не я один в списке у дембеля, и фортуна оказалась не на его стороне. А может быть, в списке у кого-то и Фарход был сам. В любом случае это мне на руку — незапланированная отсрочка. Сегодня повезло, а дальше посмотрим».

Весь личный состав военной части, включая и тех, кто был в наряде (кроме караульной службы), выстроился на центральном проходе. Офицеры были в полном составе. Обескураженные срочным построением, они толпились в прихожей комнате, молча приветствуя друг друга, пожимая руки. Сквозняк гулял по помещению, заставляя солдат ёжится беспардонными прикосновениями при каждом открытии дверей. Капитан Бойчишин, командир дивизиона, невысокий поджарый, крепко сбитый с торчащими ушами по прозвищу Кабина П, был как никогда взбешен. Его импульсивные движения холерика приводили всех в гипнотическое состояние, а картавый голос с прыгающей интонацией заставлял вздрагивать. Осознание, что спокойная жизнь в дивизионе закончилась, волновало всех. И что ожидать от непредсказуемого капитана, можно было лишь предполагать.

Бойчишина, убежденного материалиста, ночное происшествие — необъяснимое логикой и с мистическим подтекстом — обескураживало и выводило из равновесия. Все, что случилось, не вписывалось в рамки его атеистического мировоззрения. Вера некоторых офицеров в потустороннее укрепляла его убеждение, что мир кишит идиотами. Ладно женщины — у них в крови это: погадать, поворожить, но офицеры — это немыслимо.

После формальной и непривычно быстрой утренней поверки капитан Бойчишин провел опрос каждого, затем выгнал всех с помощью ярких выражений на утреннюю пробежку, оставив только тех, кто непосредственно, явно или косвенно участвовал в происшествии: четырех восточных братьев, которые пировали после отбоя вместе с Фарходом, дневального и одного молодого недавнего призыва, дежурившего по кухне. Лица были помятые от бессонной ночи и крепленого красного. Ноги подкашивались. Желание спрятаться и забыться, обняв подушку, было написано на физиономиях. Глаза дрожали от напряжения, чтобы не захлопнуться, придавленные тяжелыми веками. Только молодой, оказавшийся невольным участником переминался с ноги на ногу и ожидал, что его отпустят на заслуженный отдых. Посуда блестит, уход за раненым уничтожил минуты заслуженного отдыха, и это веский аргумент, чтобы командир отпустил его незамедлительно в уютное объятие одеяла. Наивный новобранец. Служба есть служба.

Командир скользнул в кабинет, кивнул головой и, не скрывая раздражения, гаркнул:

— По одному!

Четверка в замешательстве начала толкаться, спихивая друг на друга привилегию быть первым. Дежурный по кухне был не против быстрее отстреляться и скрыться за дверью, тем более он просто невольный свидетель, не вхожий в компанию привилегированных старослужащих, а значит, бояться нечего. Опустилась напряженная тишина, и несколько пар ушей навострились, стараясь расслышать, что происходит и о чем говорят в кабинете. Допрос прошел каждый.

Выслушав версии каждого участника злополучного ночного происшествия, Бойчишин собрал всех вместе и прослушал еще раз перебивающих и дополняющих друг друга солдат. После чего пришел к выводу: Или все врут, или он сошел с ума». За время службы он слышал разные чудеса, но про летающего солдата, притом еще и падающего, калеча себя, он не мог бы придумать и в страшном угаре, и это вывело его из себя. Отборный мат на сказочников немного его успокоил, но желание навалять лещей каждому не проходило. Выглядело все надуманно и далеко от правды, а значит, за этим что-то скрывается. Выходило — никто не виновен, а Фарход сам по воле Всевышнего переломал себе кости и пробил череп. Бред несусветный. Все как эхо повторяли одно и то же, доводя этим до белого каления мозг командира — попугаи, мать их, как по писаному стрекочут.

Бред было тяжело слушать, но ничего не оставалось другого. Из рассказа следовало: после отбоя пять старослужащих восточного братства скооперировались и устроили посиделки в помещении кухни. После распития вина, присланного из Баку родственниками рядового Рахимова, заправленного в кружку Эсмарха (или по-простому в клизму), дождались плова и с удовольствием приступили к трапезе.

«Эту бы клизму — да по назначению, — подумал командир. — Скипидарчиком заправленную, тогда не несли бы пургу, а только правду, горькую, но правду».

Все шло как и обычно своим чередом: они мирно кушали плов, вспоминая родину, как вдруг Фарход закатил глаза и стал задыхаться. Подавился. Старший сержант Каримов из Таджикистана не растерялся, так как прошел курсы медбратов на гражданке, и кинулся на помощь. Он дока в таких делах, и его движения были уверенные и ловкие: он несколько раз стукнул Фархода между лопатками, затем обнял одной рукой через талию, наклонил его вперед, сжал руку в кулак, приложив его к верхней части живота, другой рукой обхватил запястье на высоте желудка и, действуя руками, резким движением потянул его на себя несколько раз. «Вот оно, — подумал командир. — Из него медбрат как из меня балерина. Здоровый как лось, да и форма черепа как у неандертальца, медик — смешно. Вот он и поломал солдата, а остальные боятся и покрывают его. Зацепка есть, послушаем дальше».

Неведомая сила отбросила Каримова от Фархода. Фарход упал на плиточный пол и стал биться в конвульсиях, закатив глаза. Вдобавок ко всему его тело окутало голубое сияние. Зрелище было не для слабонервных, и Каримов от неожиданности отпрыгнул. Ударившись поясницей о край плиты, он выгнулся дугой, стараясь дотянуться руками до ушибленного места, закрутил бедрами, затем согнулся вперед, упершись руками в колени, и взвыл. Для подтверждения этого Каримов продемонстрировал командиру синяк на спине. «Вот и следы драки, — отметил про себя командир. — Подавился?! Все давятся сплошь и рядом, куда ни глянь. Складно сказка сказывается».

Молодой, мывший посуду, испугался и повалил сложенные алюминиевые миски. Те с оглушающим грохотом рассыпались по кафелю, эхом отозвавшись по всей казарме. Солдаты кинулись на помощь мотающемуся по полу ефрейтору, но в страхе отскочили, когда тот поднялся в воздух на полтора метра и рухнул вниз, потом еще раз и еще. Он поднимался и падал, калеча и раня себя. «Идиота нашли, — мозг командира кипел. — Как в анекдоте: сам упал на нож и так двадцать раз. Я им устрою левитацию, еще никому не удавалось из меня идиота сделать».

Когда буйство невидимых сил прекратилось и стонущий Фарход остался лежать неподвижно, сослуживцы попытались привести его в чувство. Они не сообщили о происшествии, так как боялись неизбежной кары за распитие спиртного сильнее, чем за здоровье друга. Только за несколько минут до подъема они решились доложить дежурному по части о случившемся. Дослушав эту басню до конца, командир ощутил желание придушить каждого лично. С большим трудом подавив в себе гнев, он выдавил из себя:

— И кто еще из вас летать умеет? Рано или поздно правда всплывет, и тогда вы у меня точно будете светиться голубым сиянием.

Посовещавшись, командный состав решил не придавать огласке ночное происшествие и не доводить его до следствия. Дивизион превратится в цирк шапито, к гадалке не ходи, а посмешищем быть — нет уж, увольте. Непонятное и необычное происшествие, рвущее нить логики и здравомыслия. Проверками замучат и огребут все без исключения — а оно надо? Тут не проверки нужны, а хороший психиатр. Фарход был в сознании, и при внешнем осмотре медики пришли к заключению: «Многочисленные повреждения в основном появились в связи с непонятным физиологическим сбоем в организме. То есть воздействие было изнутри. И лишь незначительные гематомы на теле подтверждали версию, что он несколько раз падал».

«Правда всплывет рано или поздно, — думал командир. — И кто его ронял, получит по полной. Научу его родину любить. Из Фархода тоже ничего не выловишь, но это ясно — стукачи не в почете. Утверждает, что не дрался, а каким-то чудесным образом оказался в пустыне, где напал на него бык. Видать, куку у него съехала после того происшествия год назад, да и врачи говорят, что это возможно. Он получил психологическую травму, а ежедневное созерцание шрама не дает избавиться от пережитого ужаса, вот и мерещатся теперь кругом быки».

Глава 3. РЖАВЧИНА НА ПОГОНАХ

На утренней пробежке молчали все. Даже самые говорливые не проронили ни слова, уйдя в свои мысли, размышляя о возможных причинах ночного инцидента. Мозоли от неправильно намотанных портянок и нарушенная привычка старослужащих отсутствовать на зарядке не могли отвлечь от тяжелых раздумий.

Все понимали, что ЧП не пройдет без последствий. Открывшаяся рана будет долго кровоточить и до конца не исчезнет, оставшись неровным шрамом на теле всего коллектива. Масса вариантов, от простых объяснений до фантастических сюжетов, облаком кружилась над топающим строем.

«Что же это получается? — думал Денис, глядя перед собой на дорогу с мелькающими каблуками. — Это я Фархода поломал?! Прямо из сна воздействуя на физическую оболочку? Разве такое бывает? Я и раньше осознавал себя во сне, правда, давно это было, и навряд ли влиял на реальность. А если… Да нет, не может быть. А если и тогда… что получается, мои мимолетные сексуальные приключения… ну я попал. Смешно даже думать об этом, тем более верить. Чудес не бывает.

Ни в одной книге такого не встречал. Даже у Кастанеды в его наполовину, скорее всего, придуманных произведениях нет ничего похожего. Это точно совпадение. Наверное, произошла драка и, чтобы снять напряжение, придумали небылицу. А Фарход молодец, не сдал никого. Точняк. Я же не волшебник… а как было бы круто владеть такими навыками. Я бы развернулся, наделал бы делов.

Такие возможности бы открылись… да. Весь мир у моих ног. Остается только фантазировать… Эх. Да ладно. Не буду допускать даже мысли, что это я его. Такого просто не может быть, и надо быть последним идиотом, чтобы в это поверить. Но сон был еще тот, даже от одних воспоминаний мурашки по спине. Обладать бы такой силой. Бычьей силой. Да! Таких ярких снов еще не видел. Реальных и ярких.

Если он и воздействовал на реальный мир, так только на меня. На меня — и больше ни на кого. Все-таки это пережитый опыт, а мозг не различает, реальность это или глюки, он воспринимает все буквально. Я чувствую себя решительней, и страха перед Фарходом как не бывало. Хотя кто знает, сейчас он в больнице, и, может, поэтому не беспокоюсь, а когда вернется… Да нет. Не может быть.

Такую решительность и смелость я не чувствовал до этой ночи, да и тело, кажется, стало сильнее. А может, это просто гормоны то повышают тонус, то понижают. Вот сейчас брызнула в кровь доза адреналина и мышцы заиграли — но временно, только на период их действия. Вот это больше похоже на правду».

Глубокое дыхание и чеканка тяжелых сапог спаялись в шаманский ритм, погружая солдат в своеобразный транс — сплоченный, подпитывающий силами, позволяющий не замечать усталость и выдержать до конца даже самым слабым. Дух единения нес солдат по пересеченной местности, незаметно понижая громкость раздумий, отключая внутренний диалог, повышая выносливость и стойкость каждого.

Воздух был сырым и колючим, он обжигал легкие при каждом глубоком вдохе, но никто не смел сбиться с темпа. Денис чувствовал, как пот тонкой струйкой бежит по позвоночнику, заставляя х/б прилипать к спине, но это раздражение только помогало не провалиться в сон на ходу. Впереди маячили широкие спины товарищей, ритмично взлетали и падали сапоги, выбивая из промерзшей земли глухую дробь. В этом монотонном движении была своя правда: пока ты бежишь в строю, ты часть чего-то целого, и никакая чертовщина не может достать тебя, пока плечо соседа чувствуется рядом

Тревога витала несколько дней. Привычный ритм солдатской жизни нарушился. Офицеры практически все время отсутствовали, оставив дивизион на попечение прапорщиков и сержантов. А командир ушел в запой, стараясь смыть алкоголем ржавый налет депрессии.

Слушая военные песни и глотая скупые слезинки, он предавался ностальгии и задумывался о смысле жизни, не понимая, для чего все это. Чего он добился? Где взять сил и терпения, и без того безжалостно подточенные разъедающей кислотой перестройки? Рушилось всё. Всё, чему его учили, уходило в небытие. Всё, чем он гордился, поливали грязью, беспощадно топтали и перекраивали в удобные одеяния под свои алчные душонки. Страну растаскивали без стыда и совести, заклеивая последний здравый смысл ваучерами, присваивая то, что веками копила Родина.

«А тут еще чертовщина, — крутилось в хмельной голове. — Дурака из меня делать? Не позволю. Еще никто из меня дурака не делал. Переверну все в тартарары, железными рукавицами выдавлю гниль».

Осознание беспомощности рвало сердце, сбивая дыхание. Жена и сын поспешно уехали к маме в город, зная, что в такие моменты лучше мужа не трогать. И он в одиночестве открывал целые бутылки и отставлял в сторону пустые строго по линии, как строй.

Замполит решил, что так продолжаться больше не может. Он решительно поднялся на второй этаж и громко постучал к комдиву. Из-за двери раздался шум падающих предметов и звон стекла. Майор постучал еще раз.

— Кому что… Что надо?.. — сдавленный голос вконец опьяневшего командира с большим трудом просочился сквозь преграду из дерева и дерматиновой обивки. — Пшел туда, откуда пришел…

Постучав в последний раз, замполит толкнул дверь. Она оказалась незапертой и легко поддалась.

В квартире стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в жилье, откуда внезапно ушла семья. В прихожей одиноко висела детская куртка, а в воздухе застыл запах пустых комнат и крепкого чая. На столе не было гор мусора, только пустая бутылка, стоящая строго параллельно краю, и начищенная до блеска пепельница, которую он опорожнял после каждой выкуренной сигареты. Эта педантичность в мелочах на фоне полного личного краха выглядела страшнее любого беспорядка. Командир не опускался, он просто выгорал изнутри, сохраняя внешнюю форму, за которой уже не осталось ничего, кроме гулкой пустоты и эха прошлых боев

Невольно скривившись и выражая брезгливость, он вступил в разговор:

— Здравия желаю, товарищ капитан. Разрешите?

Заметив пистолет в руке командира, он замер у двери в нерешительности и затоптался на месте. Бойчишин сидел в кресле без брюк, в семейных трусах, закинув одну ногу на подлокотник. Мундир был надет на голое тело и поблескивал знаками отличия. Фуражка съехала набок, из-под неё торчал рыжий чуб.

— Какое на хрен здоровье? Кончилось здоровье. Похоронено под плацем… Дай бог… ромашка пробьет этот асфальт и напомнит мне о здоровье. Зверье, умосохо… Что тебе надо?.. Что приперся?.. Командира не видел? Морду скорчил… Не нравится — я тебе объясню, что значит «нравится»… На — смотри вот… Всех перестреляю… на хрен. Всех. Я научу вас Родину любить… Умосохоносы… блин, — он попытался встать, но, поняв, что это ему не под силу, уронил тело обратно в кресло. — Я тебя первого… К стенке… Первого. Где страна? Где, я тебя спрашиваю? Кто ты?.. Что ты… зампол гребаный?.. Пшел вон. Пристрелю, с-с-с…

Замполит выскочил в коридор от греха подальше и направился к особисту. Найдя его в кабинете, рассказал о случившемся:

— Он же невменяемый… — убеждал он капитана Сычева, прибывшего из полка для проверки сигнала о бойне на кухне. — Посмотрите сами. Пистолетом размахивает. Да он готов любого пристрелить. Учитывая, что он имеет опыт боевых действий в горячих точках, от него можно ожидать чего угодно… Я принял решение вызвать специалистов и доложить вышестоящему руководству.

— Не гони борзых, майор, — дружеским тоном начал особист и продолжил с оттенком убеждения, в котором он был мастером: — Капитан не отморозок. К тому же можно обойтись и собственными силами. Слушай меня. Зачем вам лишние проверки, а? Специалисты и в стоге сена откопают боевые головки, а ты хочешь впустить их к нам. Да ни одного клочка без внимания не оставят. Дай повод — полетит голова, и не только командира, но и твоя. Ты этого хочешь?

— Нет, конечно. Никто не хочет…

— Значит, слушай сюда. В полку служит его однополчанин. Они как братья, как патроны в одной обойме. Всегда чувствуют плечо поддержки, — особист заговорил в трубку, одновременно набирая номер. — Так! Тихо! — он на мгновение закрыл микрофон ладонью. — Здравия желаю. Капитан Сычев. Позовите к телефону подполковника Ледовского… Да-да… Срочно… Жду.

Через несколько попыток он все-таки дозвонился до Ледовского и, обрисовав ситуацию, удовлетворенно откинулся на стуле:

— Дело сделано. Через полчаса полкан будет на месте.

***

Замполит расслабился.

— Когда голова в неадеквате, — пустился он в философию. — то и все тело страдает. Командир в запое, а это не очень хорошо для всего дивизиона, и верно ты это сделал. Без пыли и запаха разрешить эту ситуацию, это высший пилотаж. Лишь бы он не пристрелил товарища.

— Ну ты выдал. Это в первый раз бутылки осушает? Никого же не пристрелил до этого времени, это все хмель играет, по секрету тебе скажу, может пригодится в следующий раз, чтобы портки не обмочил ненароком: Пистолет то без патронов. Перед алкогольным забегом он боевые сдает на хранение жене. Пустым пистолетом размахивать это как аргумент для нужного внушения — своего рода триггер.

— Я и удивился. Разумный человек до петельки на погонах, а тут погнал. А но вон как, все просчитано у него, для любого случая. Патроны у жены, жена не дома. Да уж, напугал меня куском железа.

— Его боевой товарищ, Ледовский офицер коих поискать. Тыловые гимнастерки в ряд не стоят.

Однажды, я разделял с ними компанию. Выпили не хило, чего греха таить. Вот послушай, и как ты думаешь, не получится у него совладать с разбушевавшимся однополчанином или нет.

С самого раннего детства он грезил о военной службе. И прошел же этот путь от рядового до подполковника ФСБ России. Несколько войн за плечами и межэтнические конфликты не прошли его стороной. Вот так.

В Афгане участвовал в ликвидации крупнейшего бандформирования в Пандшерском ущелье. Позиции — крепость, можно взять, но дорогой ценой. Мальчишки и на гражданке пригодятся, а кидать их в мясорубку сродни преступлению.

Лучший выход — это накрыть все огнем артиллерии с авиацией для верности. Но сам знаешь, стрельба в молоко бесполезна. Как думаешь, что придумали? Вот ты бы что предпринял?

— Разведка, может.

— Хренедка. Разведка. Незаметная вылазка кроликов в пасть Панджшерского льва. Слушай сюда. Десант выбросили.

Выдержав паузу дождавшись апогея напряженности, особист продолжил, перебив аргумент замполита, что мол сам говорил про напрасные жертвы, а тут десант.

— Десант из мешков с песком.

Сычев довольный откинулся на спинку стула.

— Представь десант из мешков. Душманы давай их уничтожать, добавляя песка в ландшафт Афгана. Точки откуда вели огонь зафиксировали, а дальше дело техники. Накрыли гниду плотным огнем. Сколько солдат сохранили, можно только предполагать.

Фактор победителя сыграл с ним плохую службу. Нарушили приказ, БТР связи покинул точку без прикрытия с воздуха. В одном из ущелий засада, а этот… для связи не брони нормальной ни бортового вооружения. Осколками Ледовского прошило, спасла его рация.

Он ее крепко прижимал к груди среди этого хаоса, она и приняла основной град осколков. Но часть все же его зацепила. Контузия и множество повреждений. Врачи сказали — смертельно, но жить будет. После госпиталя, он правдами и неправдами продолжил службу. Вот так-то. Иди уже, служи дальше.

***

Бойчишин вскинул пистолет, когда дверь открылась и в проходе появилась чья-то фигура. В глазах двоилось, и он не мог разглядеть гостя. — Пристрелю… Душара…

— А не поймаешь ли пулю в ответ?

Веселые интонации знакомого голоса — голоса, которым он дорожил. Он не раз поддерживал его в трудные времена, вселял надежду и помогал выжить. Никакой холодный душ не смог бы так привести в чувство, как сделали эти простые слова друга. В глазах появились искры разума, и, широко улыбаясь, капитан ответил:

— Ну ты… Ты можешь.

— Могу. Еще как могу. Ты знаешь… брат! Один сидишь?! А я что — насрано? Мог бы мне позвонить. Товарищ называется… Давно не собирались, — говоря это, Ледовский развалился на соседнем кресле. — Пистолетом кончай махать. Давай сюда… Да давай уже, в сейф уберу попозже. А сейчас наливай, зря, что ли, трясся по твоему бездорожью? Посидим, товарищей вспомним… А что нам еще нужно?

— Сейчас организую. Сейчас что-нибудь на стол сооружу.

— Да сиди уже, я сам посмотрю, что у тебя в холодильнике. А пока дай выпить. Ну а ты, брат, пропускаешь. Пропускаешь, пропускаешь. Без возражений. Мне тебя догнать еще нужно… Ну! За тебя!

— За нас… Только за нас. Как я рад тебя видеть… Ты не представляешь. Только ты меня понимаешь… А эти… — он махнул рукой. — А эти пусть идут лесом… Гори все огнем. Как меня это все задолбало… Ты понимаешь меня? Задолбало… Сердце ноет, спать не могу… Куда мы пришли?.. Финиш. Амба…

— Пусть идут. За нас так за нас, — подполковник выдохнул и залпом опрокинул граненый стакан.

***

Дружба творит чудеса, созидает прекрасное, возвышает приниженное, дает глоток свежего воздуха в душных жизненных трущобах. Дружба — это любовь, но, в отличие от нее, в ней нет одного шага до ненависти. Дружба не может быть безответной. Односторонней дружбы не бывает — это всё что угодно: преклонение, пресмыкание… но не дружба.

Родителей не выбирают, так и настоящий друг входит в нашу жизнь неожиданно и навсегда, до самой смерти согревая воспоминаниями, душевной поддержкой и верностью. У Бойчишина был такой друг, проверенный песками Кандагара, скрепленный кровью потерь и радостью побед — Сергей Ледовский. Только он мог выдернуть его из передряг без последствий, играючи и с легким юмором.

Через день комдив бодрым шагом вышел из офицерского общежития. Форма была с иголочки, сапоги блестели. После беседы по душам боевой офицер был полон сил и энергии. Наметив план действий и выработав стратегию дальнейшей службы, он ворвался в дивизион как вихрь, разметая хандру и выводя из дремоты.

«Я научу вас кашу из топора варить — без приправ и крупы, — крутилось в голове. — Плов они кушают. Каждую минуту — с пользой для боевой подготовки. Расслабились. Расслабление отменяется, я сказал».

Глава 4. МАРШ В НИКУДА

«Расслабление отменяется». С этой короткой, но хлесткой фразы начал Бойчишин свою речь на утреннем построении. И говорил много, с жаром взывая к боевому духу и расписывая предстоящую череду учений. Новость задела не только солдат — офицеры тоже поежились, поглубже втянув шеи в воротники. Перспектива сутками возиться с капризной техникой в промозглую весеннюю погоду, когда сибирский ветер прошивает шинель насквозь, не радовала никого. Одна только мысль о промерзшем железе и ледяном мазуте гоняла колючий озноб по спинам.

Сразу после ужина, беспощадно оттяпав у дивизиона драгоценный час личного времени, комдив собрал всех в кинозале. Обычно на трибуну поднимался замполит, монотонно бубня о политической подготовке и успехах соцстроительства, но на этот раз командир решил вещать сам. Это лишь подтвердило худшую догадку: умиротворенные дни подошли к концу, освобождая место напряженным часам.

Эта лекция о боевом пути ЗРК С-75 была лишь затянувшейся прелюдией к настоящим испытаниям на прочность. Дивизион замер в ожидании экзамена на выдержку, который им предстояло сдать по воле своего главного координатора, «батяни» — капитана П., как его называли за глаза, — единственного бога на этой территории, ограниченной колючей проволокой в нескольких десятках километров от Кемерово.

Рахимов, незадачливый владелец злосчастной клизмы с вином, уже в полной мере вкушал прелести наказания на «красной» гауптвахте. Красной её называли не ради красного словца, а из-за конвоя — бойцов внутренних войск с их характерными алыми погонами. В солдатской среде ходила мрачная истина: лучше десять нарядов на кухню, чем один день на «губе» у «краснопогонников». Не пользуясь уважением ни у гражданских, ни у других родов войск, «вэвэшники» с каким-то изощренным упоением отыгрывались на осужденных с другим цветом погон. Это были настоящие «погонные расисты», для которых унижение армейца стало чем-то вроде профессионального спорта.

Остальные участники ночного пиршества отделались «малой кровью»: нарядами вне очереди и бесконечными, изматывающими беседами по Уставу. В свете этих событий даже самые дерзкие старослужащие заметно поутихли, и Денис, пользуясь временным затишьем, начал понемногу адаптироваться в новом коллективе — без лишней спешки и суеты.

В кинозале место ему досталось рядом с рядовым Поповым. Этот персонаж — грузный, с тяжелой квадратной головой и вечно сальным лицом — раздражал Дениса своим дурацким занятием: он постоянно, с мерзким сухим звуком щелкал суставами пальцев. «Не повезло, — тоскливо подумал Денис, слушая этот костяной перестук. — Достал уже, щелкунчик хренов». Он легонько, но ощутимо ткнул соседа локтем в бок. Тот выставил вперед тяжелую челюсть и неприязненно скосил глаза.

— Задолбал хрустеть, — шепотом огрызнулся Денис. — И так тошно.

— Тебе-то чё? Мои пальцы — чё хочу, то и делаю, — Попов с вызовом уставился Денису прямо в глаза и еще сильнее потянул фаланги, выжимая из них особенно громкий хруст.

— Разговорчики там! — хлесткий голос прапорщика, стоявшего у стены, мгновенно оборвал перепалку.

Комдив тем временем занял место за трибуной. Он зачитывал тактико-технические характеристики комплекса, уходя в историю Вьетнамской войны, где советская техника приводила в трепет хваленую американскую военную машину. Затем перешел к арабо-израильскому конфликту. Информация о сбитых самолетах пестрила такими фантастически завышенными цифрами, что даже сам Бойчишин иногда непроизвольно ежился. Он-то прекрасно знал неистребимую любовь советской армейской бюрократии к «припискам» и героическим преувеличениям.

— Запомните, товарищи бойцы: мобильность комплекса увеличивается прямо пропорционально количеству тренировок по сворачиванию и разворачиванию техники. Вот этим мы и займемся в самое ближайшее время.

Дивизион не шелохнулся, застыв в тяжелом, предчувствующем беду молчании.

На следующий день Денис, оказавшийся не в наряде, праздно слонялся по казарме, когда к нему вразвалочку подошел Александр — тот самый дембель, что вмешался в конфликт с Фарходом.

— Ну что, служивый? Подвезло тебе, — проговорил он не по-дружески, а ехидно. — Fortuna non penis, in manus non recipe. Каждый должен отвечать за свои поступки. Хоть Фарход и не нашего племени, но все же дембель, и спросить за него придется нам. А иначе — где уважуха?

Денис с опаской посмотрел на старослужащего и напрягся, но тот лишь усмехнулся:

— Не тушуйся, бить не будем. Остр ты на язык — посмотрим, как силен телом. — Александр оценил взглядом высокую худощавую фигуру Дениса. — Видно, спорт тебе не подруга. Вот перекладина. Пятнадцать раз должен подтянуться, за каждую осечку — чилим. Подтянешься пять раз — за вычетом десять чилимов лови. Ни разу — тогда держи пряжкой по булкам.

Денис вздохнул с облегчением. Турник был его верным спутником еще со школы: пятнадцать подтягиваний в седьмом классе для него не были проблемой, а сейчас — и подавно. Подтянуться на одной руке три раза было его личной «фишкой», козырем в рукаве.

— А на одной руке пойдет? — спокойно спросил он Александра.

— Ты в натуре дерзкий парень. Шутник, вперед на турник! Готовь булки или лысину, — дембель скрестил руки на груди, ожидая потехи.

Гимнастическая перекладина стояла прямо посреди казармы. Денис бодро подошел к ней и, подпрыгнув, вцепился левой рукой в холодный металл. Чисто, без рывков, он подтянулся пять раз, побив собственный рекорд. Спрыгнул, встряхнул кисти, тут же взлетел снова и сделал двенадцать «выходов на две». Затем, не слезая, добавил еще пятнадцать обычных подтягиваний. Энергия гуляла по всему телу; казалось, в этот миг он способен перевернуть мир.

Александр молча пожал Денису руку. Он не нашел, что сказать — лишь усмехнулся, озадаченно дернул головой и пошел искать Жору, пребывая в явном ступорe от увиденного.

Неделя пролетела в ожидании учений. Последняя относительно спокойная ночь канула в прошлое.

Вой сирены опередил команду «Подъем!». Начались учения — первые в жизни Дениса. Не зная толком, за что хвататься, он отдался течению суетящихся тел. Автомат Калашникова и ручной пулемет Дегтярева (РПД) немилосердно оттягивали плечо. Противогаз и сумка с сухпайком добавляли неуклюжести, превращая его в навьюченного верблюда.

Три батареи дивизиона разлились зелеными реками по территории. Третья отвечала за автопарк и снабжение, вторая — за сборку и заправку ракет. Ипатов попал в первую, обеспечивавшую живучесть и связь кабин управления ЗРК.

Почти все, кроме Дениса, щеголяли в теплых танковых комбинезонах. Сырой весенний ветер тянул холодом от тающих сугробов. Денис, поначалу вспотевший от тяжести снаряжения, быстро продрог до костей. Он толкнул плечом стоящего рядом Довлатова и, кивнув на чужую теплую форму, спросил:

— Где такие выдают?

— Что, замерз, командир? — Довлатов шмыгнул носом. — Комбезы вообще-то только «кислотникам» положены, кто ракеты заправляет. У них участь собачья. Но в том году на сборе антенн боец пальцы отморозил... Замполит у нас — человек, решил всех снабдить. Почти всех одел.

— Так почему я в шинели?!

— Ты только прибыл, на тебя, видно, не хватило.

Денис поспешил к прапорщику-снабженцу, но тот лишь раздраженно отмахнулся:

— Нету. Закончились. Их за полгода заказывают, а ты с луны свалился. После учений подойдешь — выпишем.

— Как после учений? Я же замерзну! Зачем трупу форма?

— Отставить разговорчики! Свободен. Еще никто тут не околел, замерзнуть не дадим. Вон, твои уже тронулись, а ты тут лясы точишь. Бегом марш на позицию! Без тебя забот — греби лопатой.

Проклиная снабженца, тяжелые автоматы и всю армию разом, Денис бросился догонять строй. Буркадзе, увидев его, удивленно округлил глаза:

— Ты что, голый? Шинель в такую погоду — это купальник, брат. Совсем прапор зажался?

— Да нету, говорит.

— У него-то нет? — с ухмылкой бросил Беридзе. — В Греции всё есть… Зажмотил, как всегда.

— Сапогу хана пришла, — подхватил тяжело дышащий Пипр. — Месяц просил… Больше! Пока к замполиту не пошел, прапор ни в какую. А тут сразу три пары новых выставил. «Выбирай, — говорит, — что ж ты сразу не сказал...» Ага! Месяц за ним ходил, а он — «сразу не сказал». Хитрый, жадный...

— В кабину греться чаще бегай, — напутствовал Смирнов. — Не геройствуй. Всё равно от тебя пока толку мало, будешь на подхвате. Смотри, учись. В следующие учения пригодится. А там лето, комбез не нужен, к зиме раздобудешь. Только на новый соглашайся. Прапор хитрый: новый себе замылит, а тебе старый после «кислотников» сосватает. А там — сам понимаешь. Ракету окислителем заправляют, ткань насквозь пропитана, кожа потом лохмотьями слезет. Это уже третьи учения за год. Психанул командир из-за Фархода, теперь будет с нас три шкуры драть. Первые маневры всегда тяжело, весной холодно, но не смертельно. Хотя отморозить кое-что можно за милую душу.

Дениса удивил этот длинный монолог обычно молчаливого Смирнова. «Отличный парень, — подумал он. — Хоть в чем-то повезло. Был бы в подчинении "дед" с садистскими наклонностями — и хана. А этот спокойный. За него держаться нужно».

Каждый, кроме Дениса, четко знал свое место и задачу. Отделения кинулись к кабинам. «Кислотники» суетились вокруг пусковых установок. Денис помогал отсоединять тяжелые кабели и наматывать их на катушки. Озябшие пальцы плохо слушались, металл обжигал кожу ледяным холодом. Когда все жилы были отключены, их занесли внутрь. Кабины спустили с домкратов на колеса — дивизион был готов к маршу.

Сложнее всего было сворачивать кабину «П». Множество трубок, антенн и кабелей требовали предельной аккуратности. Именно здесь Денис окончательно понял причину прозвища командира: у кабины, как и у него самого, во все стороны торчали «уши» — две локаторные тарелки. Это открытие его немного развеселило. Работа на высоте усложняла задачу, и только к обеду всё было готово к маршу.

Про завтрак никто и не вспомнил. Разместившись в кабинах, перекусили сухпайком. Кабины подключили к генераторам и на совесть протопили тепловыми пушками. Промерзший до костей Денис мгновенно пригрелся. Зевнув и плотнее закутавшись в шинель, он спросил:

— Что дальше? Поедем куда-то?

— Поедем, — ответил Смирнов, проверяя крепления. — На запасную позицию. Там развернемся, поставим палатки. Поживем недельку в поле, опять свернемся — и назад.

Наконец многотонный комплекс тяжело вздрогнул и тронулся. Денис представил, что придется еще как минимум трижды возиться с ледяными железками, сильнее замотался в шинель и задремал под мерное покачивание и гул двигателя.

В углу остывающей кабины он мирно посапывал, подставив лицо теплу. Топили до этого безбожно, но сейчас он остался в кабине один. Комплекс прибыл на место назначения. Отделение, посовещавшись, решило, что от новичка на морозе толку пока мало, а смотреть, как он трясется в своей шинели-«купальнике», было невмоготу. С негласного разрешения лейтенанта Краснова они оставили Дениса досыпать и начали развертывание своими силами.

В это время по полигону слонялся младший лейтенант Шуйский. Он пришел в часть всего неделю назад — «двухгодичник» после военной кафедры. Продрогший до костей, в свитере под шинелью, он походил на пленного немца под Сталинградом. Невысокий и щуплый, Шуйский крайне плохо переносил холод и искал любую возможность согреться.

Повстречав Краснова, он «стрельнул» сигарету и вскользь поинтересовался:

— Ну что, служба идет?

— Норм. Сворачиваться было дольше. Болты выкручивать — руки сломаешь, но мы их солидолом протерли, теперь пойдут как по маслу.

— Погреться бы не помешало... Есть место? — Шуйский зябко передернул плечами.

— В кабине у нас можешь. Натопили там как в бане, сутки остывать будет.

Краснов поморщился, наблюдая, как Шуйский деловито прячет недокуренную сигарету за клапан ушанки «про запас».

— А ты, я посмотрю, запасливый…

— А то! — Шуйский даже не смутился. — Что добру пропадать? В поле каждая затяжка на вес золота. Дай еще парочку, а? Гулять так гулять.

Запас сигарет пополнился, но Шуйский даже не подумал выдавить из себя «спасибо». Для него это было в порядке вещей: если кто-то дает — значит может, и грех не воспользоваться чужой щедростью. Трудное, «недолюбленное» детство оставило на его характере слишком глубокий отпечаток.

Родители Шуйского поженились наспех, едва соскочив со школьной скамьи. Любовью там и не пахло — просто гормоны сыграли злую шутку. Мать забеременела, и пришлось «оформлять отношения». Отец, так и не повзрослевший, роль заботливого главы семейства всерьез не воспринимал. Зато он страстно полюбил азартные игры, быстро оброс долгами и в один прекрасный день просто растворился в неизвестном направлении. Дальнейшая судьба отца Шуйского не интересовала, как не интересовала и родителя участь брошенного сына.

Мать со временем создала новую, «правильную» семью, но сын от первого брака — живое напоминание о позоре и предательстве, да еще и до пугающей жути похожий на папашу-беглеца — стал в родном доме изгоем. С рождением младшего брата о существовании старшего забыли окончательно. Он рос как дикая трава на заброшенном пустыре — не политая, не удобренная, озлобленная на всё цветущее.

После школы он сбежал в другой город, поступил в институт, но и там коллектив инстинктивно чувствовал в нем «гнильцу» и всячески избегал общения. Острая обида, черная зависть к чужому благополучию и непоколебимая уверенность в том, что весь мир ему по гроб жизни должен, стали его единственными верными спутниками.

На лице Шуйского отразилась кислая озабоченность, словно он делал Краснову великое одолжение, соглашаясь на тепло.

— Бывай, — бросил он через плечо. — Пойду всё же погреюсь, а то кости уже звенят. Где, говоришь, твоя кабина? Понял... Ну, работайте, работайте.

Шуйский воровато подошел к «единице». Быстро огляделся по сторонам, убедившись, что на пустынном полигоне за ним никто не наблюдает, с лязгом оббил обледеневшие сапоги о металлические ступеньки и юркнул внутрь кабины «А». В полумраке, пропитанном запахом канифоли, дизельной гари и перегретого железа, он не сразу сообразил, что бесформенная кипа вещей в углу — это живой человек.

Услышав мерное сопение, младший лейтенант подошел поближе. Его лицо исказилось в нелепой гримасе: он собрал глубокие складки на лбу, растопырил руки, словно крылья, и, вытянув губы трубочкой, выдал с визгливой, задиристой интонацией:

— Это что за херня такая?! — и наотмашь пнул Дениса по тяжелым сапогам.

Денис заворочался, с трудом приоткрыл свинцовые веки...

— Что? Подъем? — Денис тряхнул головой, пытаясь сбросить остатки тяжелого сна.

— Я те дам подъем! — Сапог офицера чувствительно пришелся по икрам. — Быстро на позицию! Люди там мерзнут, а ты тут массу давишь…

— А почему меня не разбудили? — Денис непонимающе уставился на щуплую фигуру в полумраке.

— Может, тебе еще кофе с какао принести?!

Шуйский, распаляясь от собственного крика, дернул Дениса за рукав и ударил по спине, а следом нога офицера полетела в «мягкое место». Денис спросонок не сразу сообразил, кто перед ним, но насилия не потерпел — жестким блоком отбил ногу Шуйского и наотмашь оттолкнул его от себя.

— Ты что... Ты на кого?! — проскрипел младший лейтенант, захлебываясь от возмущения. Его кулак, нацеленный в челюсть, со свистом разрезал воздух — Ипатов легко отклонился назад, словно заранее знал траекторию удара.

— Да пошел ты! — в сердцах бросил Денис и, не дожидаясь «продолжения банкета», пулей выскочил из кабины.

Холодный воздух звонкой пощечиной ударил по разогретым щекам. Снаружи уже густели сумерки. «Это сколько же я проспал? — озираясь, лихорадочно соображал он. — Влетит теперь по первое число. Но почему пацаны меня не тронули? Зря я его толкнул, ох, зря... После случая с Фарходом любая искра — и в клочья. Ладно, поздно пить "Боржоми", будем смотреть по обстоятельствам. И куда это нас вообще занесло?»

Поначалу Денис не узнал местность. Лишь позже до него дошел весь масштаб командирского замысла. Бойчишин, желая до автоматизма натаскать личный состав и выжать рекордную скорость передислокации, устроил «марш в никуда». Выехав за ворота, комплекс намотал сотню километров по кругу и вернулся в ту же точку, откуда стартовал утром.

Поздний ужин проходил уже в родных стенах столовой. Все участники «кругосветки», оглушенные непобедимой усталостью и тихим счастьем от того, что этот абсурд закончился, после беглых водных процедур и сдачи оружия просто рухнули в койки, проваливаясь в черное, бездонное забытье.

ГЛАВА 5. КОМАНДИРОВКА

Тень уродливым пятном с рваными краями проползла через трассу, проходящую невдалеке от дивизиона, прошлась по полю, раскрасив на время грязный от заводской копоти снег, пересекла границу воинской части, задела офицерский городок и, поднявшись по стене казармы, растворилась, впитавшись в камни.

Можно было подумать, что это тень от облака, гонимого усиливающимися порывами весеннего ветра, если бы не одно обстоятельство: было пасмурно, и небо полностью затянуто. Голубой отлив подтверждал, что это нечто другое — зловещее и не несущее ничего доброго.

На следующий день после учений Дениса вызвали к замполиту для важного разговора. Воскрес инцидент с Шуйским: «Все-таки доложил летеха», — мелькнуло в голове.

Тело все ныло, и мышцы ломило после вчерашних кульбитов с неподъемными катушками кабеля. Отлежаться бы дня три, а лучше — на курорт для восстановления. «Служба закаляет, — любил говорить замполит, — а хорошая служба — вдвойне. Придет время, и будете с теплотой вспоминать о солдатских тяготах. С ностальгией».

Денис, готовый к любому исходу диалога, с тяжелым сердцем взялся за дверную ручку. Майор, ожидая младшего сержанта, стучал пальцами по столу и мычал мелодию «Журавлей», вклиниваясь в голос Марка Бернеса, доносившийся из радио.

Стук в дверь вывел майора из лирического настроения. Приняв презентабельный вид, он гаркнул как можно сердитее:

— Да-да, младший сержант, проходи. Жду тебя с нетерпением… — Выдержав паузу, он продолжил: — И как ты допустил такое?

Пристальный взгляд майора не предвещал ничего хорошего. Командир всегда напускал страху, даже если вызывал для похвалы и поощрения. Он любил наблюдать за реакцией подчиненных и считал это неплохой шуткой. Даже на день рождения жены, пряча цветы за спиной, он начинал сердито: «Как ты могла?!» Жена, привыкшая к такому, подыгрывала и восклицала: «Что… что я наделала, милый?» А он, довольный собой, протягивал букет и завершал: «Как ты могла, гражданка, даже в мыслях допустить, что я приду без цветов?»

Так и сейчас: он сидел в решительной позе, развернувшись к двери и выставив одну ногу немного вперед. Опершись о колено рукой, другой он нервно крутил карандаш между пальцами.

— Здравия желаю, товарищ майор. Младший сержант Ипатов по вашему приказанию прибыл, — стараясь как можно бодрее, отчеканил Денис, но неровный голос и неловкие движения выдавали волнение.

— Еще бы не пожелал. И тебе желаю, — грозный тон к концу предложения сменился дружескими интонациями. Замполит откинулся на спинку стула и посмотрел на Ипатова тем взглядом, которым смотрят на человека, узнав о нем нечто новое и неожиданное. Он будто примеривал на Дениса новый костюм — невольно открывшееся качество, стараясь приладить его к образу и одновременно обдумывая, как это может пригодиться в дальнейшем.

Затем он перевел взгляд на календарь, висевший на стене.

— Так, значит, ты творческая личность. Незаменимая единица! — он еще раз окинул Дениса взглядом с головы до ног и продолжил: — Не успел ты прибыть в дивизион… как сразу же…

Денис передернулся, мысленно закончив фразу замполита: «Злостно нарушил дисциплину», — и ошибся.

Замполит продолжил голосом, в котором слышалась наигранная досада:

— Отбываешь. Отправляешься в командировку в штаб армии ПВО по запросу. Когда такая незаменимая единица может пригодиться и тут, в родной части… Ладно. Вот тебе приказ. Сегодня в наряды тебя не ставят. Собирайся, выпиши увольнительную, постирайся и погладь форму. Завтра с утра на вокзал, купишь билет и отправляйся к месту назначения. Все понял?

— Так точно, товарищ майор! — выпалил Денис, не зная, радоваться этому или огорчаться. — Зачем? А кто еще едет?

— Один отправляешься. Няньки немае. Штабу художники требуются. Запрос на тебя пришел. Видно, хороший ты художник, Ипатов. Что же ты молчал? Так, наверное, хотел в тайне оставить свои таланты? А зря. Художникам везде почет. Будем надеяться, долго тебя не продержат. А вернешься — найдем применение твоим талантам. Альбомы дембелям малевать не позволю: найду — накажу, а альбом уничтожу. Понятно? Понятно. У нас красная комната до конца не оформлена, да и рекламные щиты вокруг плаца требуют марафета. Так что готовь кисти, карандаши и что там у вас еще… Вернешься — и за работу. А сейчас кругом! Шагом марш! Художник, вашу…

Когда майор остался один, он вновь замычал, подпевая уже другому произведению, доносившемуся из динамика.

Военные двигались как привидения, измученные учениями. Из офицеров в казарме оставался только замполит, остальной же командный состав обнимал подушки или сопел в бок женам. Жизнь текла, как и всегда, по расписанию, но была лишена какой-либо инициативы и блеска. Денис же, если не считать ломоты в теле и легкого тумана в голове от недосыпа, чувствовал себя отлично. Мысль о том, что он «смоется» из дивизиона, приговоренного к каторге бесконечных учений, вселяла оптимизм и снимала усталость. Навалившиеся хлопоты перед поездкой давались легко и даже с удовольствием.

Весь день был свободен, и Денис бесцельно слонялся по расположению. Постиранная форма висела в сушилке среди комбинезонов, горой наваленных на горячие трубы, среди валенок, влажных и «измученных» на полигоне. Судя по тяжелому, влажному воздуху в помещении, просохнет всё не скоро. Глажка откладывалась.

Не придумав ничего лучшего, он решил черкануть пару строк домой. Сев за стол в Ленинской комнате, Денис взял ручку и листок бумаги. Подперев голову рукой, он лениво рассматривал плакаты на стенах — те самые, которые ему наверняка придется обновлять или переделывать, когда он вернется из командировки.

Комната напоминала школьный класс перед первым уроком: так же сиротливо стояли парты с поднятыми на них стульями. Казалось, он пришел раньше всех и просто ждет одноклассников. Вот-вот прозвенит звонок, дверь распахнется, и армия растает, как затянувшийся кошмар задремавшего ученика.

В школе он нарисовался вдоволь. Про его «художку» классная узнала в первый же месяц и тут же определила в редколлегию. Ватманы, гуашь и пачки цветных карандашей стали его постоянными спутниками. С ним учился Серега Гришанин — вот кто был художником от бога, вот кого надо было ставить на газеты. Но попробуй убеди учителей, уверенных, что корочка об образовании — единственное подтверждение таланта. Серега нигде не учился, но его рисунки принцесс и драконов одноклассники разбирали на коллекции, как драгоценности.

Появление двух дневальных бесцеремонно вышвырнуло его из мира грез. На пол с глухим плеском вылили полведра воды. Держа мокрую тряпку за два конца, солдаты в полуприсяди «пробивали» линолеум, сгоняя грязь и отжимая серую жижу обратно в ведро. Комната наполнилась шумом и гулкими ударами дерева о металл, окончательно разогнав ностальгию. Пол блестел, а резкий запах хлорки щекотал ноздри. Денис только успел вывести на листке первое «Привет из армии...», как в комнату по-хозяйски вошел Смирнов. По его тяжелой, уверенной походке сразу стало ясно: здоровяку что-то нужно.

— Ипатов, — Смирнов облокотился кулаками о стол, нависая над Денисом всей своей массой. — Смываешься, значит?

— Да. В командировку отправляют, в Новосибирск.

— Ну-ну. Слухи до меня дошли про твои таланты.

— Какие таланты? — Денис напрягся.

— Не скромничай. Говорят, рисуешь неслабо. Было бы иначе — дневалил бы сейчас в наряде, а не чемодан паковал. Слушай сюда: дембель у меня не за горами, а конь в альбоме еще не валялся. Фотокарточки скопились, а оформление — колхоз «Красный лапоть». Смекаешь? Кальки нужно разрисовать, тушью пройтись. Красиво сделать.

— Так я уезжаю же...

— Слово «командировка» не значит «уволен», — отрезал Смирнов. — Это значит «временно отбыл». Вернешься — и получишь боевую задачу. Понял? Все, бывай, служивый. Буду ждать тебя с нетерпением.

***

Высшие силы, дергающие за невидимые нити человеческих судеб, никогда не знают отдыха. Они разыгрывают свою бесконечную шахматную партию, досадуя на проигрыши и азартно блефуя. Войны, стирающие города, стихийные бедствия и минутные вспышки счастья — всё это лишь комбинации в стратегии холодных, расчетливых игроков. А может быть, всё иначе? Может, они проживают весь колорит эмоций вместе со своими деревянными фигурками, искренне сопереживая каждому повороту земной доли?

Как бы то ни было, отрезок времени между красной комнатой и штабом ПВО не закрепится в памяти Дениса. Он никогда не вспомнит поезд, вокзал и саму дорогу. Всё это растает как сон, не оставив следа в нейронах, запечатывающих виденное в глубинах подсознания.

Атропос, одна из трех сестер, прядущих нить человеческой судьбы — суровая старуха, неотвратимо приближающая будущее — поставила на «перемотку» фильм о младшем сержанте Ипатове. Кадры мелькали до того самого момента, когда он сошел с поезда в Новосибирске и прибыл в штаб ПВО Краснознаменного Сибирского округа для дальнейшего прохождения службы.

По иронии судьбы, сюда он прибыл такой же глубокой ночью, как когда-то в дивизион. Часы отбили четыре утра. Поскольку на сон оставалось всего ничего, дежурный по роте разрешил Денису не вставать вплоть до самого завтрака. Такая привилегия обычно допускалась только для «дедов» после полутора лет ношения сапог.

Команду «Рота, подъем!», запрограммированный на отдых мозг проигнорировал. Проигнорировал он и шум суеты полусонных солдат. Прошла утренняя зарядка, поверка; бойцы подшили воротнички, привели себя в порядок, умылись и строем ушли в столовую.

Очнувшись на мгновение, Денис решил пропустить завтрак: приятней было обнимать казенную подушку, чем тереть ноги в жестких кирзачах. Перевернувшись на другой бок, он снова отключился.

Когда солдаты вернулись из столовой, сквозь полусон Денис услышал диалог троих местных. Они говорили о нем:

— Смотри-ка, — произнес один. — Что это за фрукт?

— «Дед» командировочный, сто пудов! — прозвучал сиплый голос второго. — Спит как дома. Дежурный сказал — не трогать.

«Думают, что я „дед“. Это проблема, — размышлял Денис, притворяясь спящим. — Зря все-таки не встал: завтрак пропустил, организм требует калорий, да еще и „кабзец“ подкрался незаметно. Ладно, пока идет как по писаному, а дальше разберемся. Дежурный разрешил отоспаться после ночного путешествия — это веский аргумент. Е-мое, по карманам шарят! А это уже наглость. Но против не попрешь — не дослужился. Был бы я и вправду старослужащим, встал бы сейчас и по ушам пошарил с толком...»

— Сейчас посмотрим, что за супчик. Документ не соврет, — продолжал сиплый.

— Ну что там в военнике? Откуда командировали? — спросил третий, с писклявыми интонациями.

Пауза зависла в воздухе, а затем он взорвался, эхом прокатившись по казарме вперемешку с отборным матом.

Обладатель наглого голоса сдернул одеяло с Дениса и попытался стащить его за ногу на пол. Денис успел схватиться за железную дужку кровати и не дал опустить себя на унизительный уровень.

— Вот это да, такой наглости давно не видел! Салага!

— Мне дежурный разрешил. Я ночью прибыл, не спал. Сказали, могу на завтрак не ходить, до одиннадцати разрешили не вставать, — оправдывался Ипатов, продолжая держаться за кровать.

— Мы-то не разрешили! Наглый игнор, пехота!

Ногу отпустили и позволили Денису встать. На него уставилась разбитная троица. Расстегнутые гимнастерки, ремни, бьющие пряжками по местам, для того не предназначенным, выпученные животы и нарочито сгорбленная осанка ярче любых слов говорили, кто они и сколько отслужили.

— Сколько дней до приказа? — спросил лысый рядовой своим писклявым голосом. — С луны сбежал? Должен знать как «Отче наш». В смысле — не знаешь? А кто знает, министр обороны? Держи чилим, салага. Спать он может, а самого главного не знает!

В чилим вложили всю душу, удар чуть не снес Дениса с ног. Довольный собой, лысый резко дернулся лицом в его сторону и, выпучив глаза, пугнул: «У!». Но, к его разочарованию, Денис даже не отшатнулся.

На сцену вышел сержант. У него было узкое лицо и знатно уложенный чуб. Отработанный командный голос резанул по перепонкам:

— Тридцать секунд, чтобы оделся! Распустились духи, давно, видно, тренинг не проходили. Не уложишься — будешь «отбиваться» и подниматься до тех пор, пока не смогёшь!

Удар ногой опрокинул табуретку. Обмундирование разлетелось по полу, туда же последовал и военный билет. Денис, чувствуя, как внутри начинает закипать, принялся не спеша подбирать вещи.

Лысый пинком отбросил его брюки вглубь казармы:

— Не научишься четко и с радостью отсчитывать дни до дембеля — будем учить. Убедительно и с пониманием.

Денис подошел к брюкам и только нагнулся за ними, как перед глазами возникли идеально начищенные армейские ботинки и пахнуло цветочным мылом. Он поднял голову. Перед ним стоял старший прапорщик. Густые усы зашевелились:

— И что тут происходит?

— Службу несем да молодых учим любить устав, — отозвался сержант. — Службу не знает младшой. Требуется корректировка. Корректируем по всем правилам.

— Отставить! Мало вам недавних «корректировок»? Каримов уже получил свое, и вы туда же? — прапорщик повернулся к троице.

— А что мы? Мы ничего. Нам больше всех нужно? — огрызнулся лысый. — Пусть все спят до обеда, не подшиваются. Да порастет всё мхом! Если будет спрос, скажем — старший прапорщик разрешил.

— Умники, я погляжу? — прищурился прапорщик. — Вы сами больше похожи на махновцев. Ремень на яйцах, руки в карманах. Смотреть тошно.

— Так точно, товарищ старший прапорщик! Стараемся, не жалея живота своего, — паясничая, отозвался сержант.

Старший прапорщик, привыкший к подобному зубоскальству, даже не повернул головы в их сторону. Он обратился к Денису: — Выспался, сержант? Давай, собирай манатки и следуй за мной. Твоя удача, что я зашел.

Ипатов поспешил за ним, на ходу застегивая гимнастерку и мысленно благодаря высшие силы за спасение. Оказалось, его прикомандировали к первой роте, но из-за неразберихи дежурный отправил его ночевать во вторую.

— Ты во второй роте больше не отсвечивай, — глухо бросил прапорщик, когда они вышли на плац. Весенний ветер тут же вцепился в мокрые после умывания щеки. — Там сейчас нарывы вскрывают. Долго «деды» под носом у командования резвились, пока гром не грянул.

Гром грянул в виде трещины в чужом черепе. Позорная традиция, замешанная на тюремной романтике, закончилась реанимацией для одного и дисциплинарным батальоном для другого. Рядовой Каримов, который уже видел во сне дембельский поезд, теперь обживал казарму дисбата за то, что поучил молодого поварешкой по голове.

Денис шел вслед за широкой спиной прапорщика и чувствовал, как воздух в этой части буквально пропитан ожиданием перемен. Под гребенку попали и офицеры, привыкшие закрывать глаза на синяки под глазами солдат. Штаб лихорадило: командный состав обновился на треть, и новые люди пытались вытащить полк из той трясины внизу, в которую провалился он.

Нужен был грандиозный план, способный отмыть репутацию штаба, и он возник. Грязные пятна решили закрасить блеском нового музея ПВО — такого, чтобы дух захватывало у проверяющих из Москвы.

Высшее руководство кинуло клич по всему Краснознаменному Сибирскому округу в поисках талантов и «золотых рук». Ниточка из учебки в Ялуторовске, где Денис когда-то оформлял ленинскую комнату, дотянулась до 4-го дивизиона.

Так Ипатов стал частью большой стратегии по наведению «марафета». Тень, которая ползла по стенам его родной казармы, здесь, в штабе, превращалась в нечто иное — в шанс переждать смутное время за мольбертом, а не в промерзшем окопе на учениях.

Глава 6. ПРОВЕРКА НА РЕАЛЬНОСТЬ

Время безжалостно пожирает всё на своем пути, не зная ни сытости, ни жалости. Оно не щадит ни смертных, ни богов в их надменном бессмертии. Нет во вселенной такого вещества, такого потаенного, защищенного места, над которым не возобладала бы эта тихая, неумолимая и разрушительная сила. В ослепительных вспышках, сотрясая вакуум, рождаются звезды и целые галактики — лишь для того, чтобы спустя вечность бесследно раствориться в ледяном небытии. Поднимаются к небесам города и с грохотом падают в пропасть безвестности. Страны, империи, целые цивилизации — всё вокруг подернуто рыжей коррозией тлена, всё рано или поздно рассыпается серой пылью под сапогами истории.

Люди приходят и уходят, и время, словно грубый наждак, стирает их имена не только с могильных плит, но и из самой памяти потомков. Глоток воздуха, миг опьяняющей жизни, каждая песчинка, проскочившая в узкое горлышко песочных часов и отсчитавшая долю секунды — всё это, зависшее на тонкой нити между бытием и смертью, безумно, запредельно ДОРОГО. Пройдут века, сменятся поколения, и лишь единицы останутся в памяти человечества выжженным клеймом.

Где-то там, в бесконечных спиралях ДНК, зашито желание оставить после себя наследие. Зачем это нужно Вселенной — непостижимо. Может быть, мы не исчезаем в финальном аккорде, а, напитавшись эмоциями и энергией тех, кто всё еще помнит о нас, продолжаем свое вечное призрачное странствие между бесконечными, туманными мирами?

Подстегнутые этим глубоким страхом раствориться в вечности, тыловые генералы решили запечатлеть свои имена в чем-то весомом и осязаемом — так родился проект Музея ПВО. Под это масштабное начинание отвели целое здание, одну из казарм, где сводной бригаде «служивых талантов» предстояло материализовать в дереве и красках порой путаные фантазии высокого начальства.

Работа закипела: первым делом возводили тяжеловесный деревянный каркас — костяк будущего храма воинской славы. На него с хрустом крепили листы ДВП, изгибая их и затем обтягивали суровым холстом. В мечтах командования здесь должно расцвести колоссальное панорамное панно, битвы и оглушительные триумфы противовоздушной обороны.

Семь солдат — импровизированный художественный спецназ — без лишних слов приступили к ваянию. Близнецы, два монолитных младших сержанта, управлялись с древесиной с какой-то магической легкостью. В ихруках молоток и пила выводили слаженный ритмичный дуэт; суровая деревенская закалка превратила братьев в безупречно отлаженные механизмы, а врожденное чутье позволяло им нащупывать золотое сечение и гармонию линий даже в обычных сосновых брусках.

Денис и ефрейтор Васо — щуплый, подвижный как ртуть грузин с огромными, вечно удивленными глазами навыкат — работали на подхвате. Они числились художниками и свое искусство маячило впереди, а пока для этого готовили основу. Еще трое рядовых кроили податливые листы ДВП и обтягивали их тяжелым, пахнущим сыростью и клеем холстом, методично втирая грунт в каждую пядь будущей картины.

Молчаливые близнецы на контакт шли неохотно, держась друг друга так плотно, словно были частями одного неразрывного механизма. Трое рядовых, успевших обжиться на стройке раньше остальных, тоже не спешили принимать новичков в свой круг, сбившись в обособленную группу. Денис же быстро и естественно сошелся с Васо. Общий язык нашелся сам собой — их мгновенно сроднила фанатичная, любовь к восточным боевым искусствам. Васо мог говорить часами, не переводя дыхания: он с невероятным артистизмом, в лицах и звуках, пересказывал сюжеты запретных боевиков с Брюсом Ли, Джеки Чаном и Ван Даммом.

Для Дениса эти рассказы были окном в другой мир. В Братске подобные зрелища считались экзотикой; боевики смотрели подпольно, на квартирах за плотными шторами, и выхода на эти драгоценные контрабандные кассеты у него просто не было. За всю жизнь ему удалось увидеть лишь пару крупиц этого жанра: короткий сюжет про монахов Шаолиня в «Кинопанораме» да легендарную «Игру смерти» с Брюсом Ли, которую тренер принес на тайную вечернюю тренировку.

В те годы карате и кунг-фу находились под официальным запретом, поэтому тренировки в школьном спортзале начинались поздно вечером, когда коридоры пустели. Именно в такую атмосферу тайны однажды и притащили чудо техники — видеомагнитофон. То, что на юге страны все эти блага «загнивающего Запада» были почти в свободном доступе, стало для Дениса настоящим откровением.

Рабочий день пролетел на одном дыхании: руки машинально вбивали гвозди и натягивали холст, пока сознание крутило «внутренний просмотр» киношедевров, мастерски озвученных темпераментным Васо.

Дирижёрская палочка в тонкой, ловкой руке Эвтерпы — одной из девяти муз, покровительницы поэзии и музыки — выписывала в прозрачном весеннем воздухе причудливые, невидимые глазу фигуры. Странная, рваная симфония пропитала этот вечерний вертеп, превращая суровую реальность в кадры затертого чёрно-белого кино солдатских будней. Ритмичное поскрипывание сотен пар несмазанной кирзы вступило в свою партию, подхватив общую какофонию разбредающихся по казармам солдатских коробок.

Далекий, дробный стук дятла, робкий писк первых пернатых, чей-то хриплый хохот и монотонный шум стройки, долетающий черт знает откуда — всё это вплеталось в единую, тревожную мелодию, решительно не подчиняющуюся земной логике. Сухой, вкрадчивый шорох березовой метлы, тщетно борющейся с хаосом прошлогодних опавших листьев, вносил свою монотонную лепту в этот общий, давящий хор. Казалось, сама судьба настраивает инструменты перед решающим выступлением.

Напряженная увертюра этого дня достигла своего апогея и внезапно оборвалась, поставив жирную точку последним аккордом — гулким, тяжелым хлопком входной двери. После сытного штабного ужина Денис и Васо вернулись в расположение и начали подниматься по лестнице на второй этаж.

— Ну-у-у, брат, теперь береги задницу! — внезапно буркнул Васо, и его вечно веселое лицо на миг стало серьезным.

— Не понял?.. — Денис усмехнулся, глядя на друга. — Ты о чем?

— Ты разве не знаешь? — Васо покосился на лестничный пролет сверху. — Традиция у них тут такая. «Профилактика» для молодых. Хочешь попасть в казарму — будь добр, получи солдатской пряжкой по булкам.

— Да ты шутишь... — Денис замер на ступеньке, не веря ушам.

— Какие тут шутки, — Васо нервно облизнул губы. — Сейчас сам увидишь. Совет один: старайся проскочить как можно быстрее. Повезет — не зацепят. Я на этом деле уже не одну собаку съел. Ловкость — мой псевдоним. Я как удав, Денис, меня не поймать. Это же отличная тренировка, сам говорил занимался кунг-фу, вот тебе и оттачивание мастерства. Реакция, туда – сюда, потом фиг кто попадет, если что.

Васо замер, прислушиваясь к долетающему сверху глумливому смеху и суете, а затем продолжил почти шепотом:

— Я попервости тоже артачился, быка включал. А потом понял: в армии главное — уметь приспосабливаться. Пойдешь наперекор течению — тебя просто снесет и размажет. Принцип Айкидо, понимаешь? Нужно быть гибче, мягче. Иди по течению, ищи брод, и шаг за шагом выйдешь на сушу.

— Да пошли они со своими течениями, — угрюмо отрезал Ипатов. — Я другую сказочку знаю — про веник и прутики, которые по одному сломать легко, а вместе — попробуй. По мне так последнее дело — клоуном перед ними извиваться на потеху. А реакцию я и без этого отработаю.

Денис твердо решил, что не станет плясать под дудку этих «старичков», возомнивших себя богами казармы.

— Твое дело, — Васо пожал плечами. — А моя задница не казенная. Ты знаешь, что во второй роте творится? По сравнению с ними у нас тут просто детский сад. Я это как тренировку на реакцию воспринимаю. Но всё, пришли — вот они, врата ада. Смотри и учись, студент.

Друзья поднялись на площадку. В узком проходе, словно заградотряд, выстроились старослужащие. Тяжелые кожаные ремни были туго намотаны на их кисти, а латунные пряжки с звездами угрожающе поблескивали в свете тусклых ламп.

— Давай, давай, щеглы! — раздался чей-то глумливый голос. — Шевелите булками! Сейчас мы вас немного шлифанем — и свободны.

Васо, не дожидаясь приглашения, рванул вперед. С прытью заправского Чингачгука он пролетел сквозь строй, извиваясь всем телом. Ремни со свистом рассекали воздух, но ни один удар не достиг цели. Важно развернувшись в конце коридора, Васо победно оглянулся и начал отчаянно жестикулировать Денису: «Давай! Прыгай!».

«Ну уж нет, — Денис сжал кулаки. — Самоуважение и достоинство еще чего-то стоят. Жабья судьба в кипящей воде — это не про меня. Эх, Васо, Васо... твое право, а я пас». С этими мыслями Ипатов, глядя прямо перед собой, смело шагнул в проход.

Целый «букет» из пряжек раскаленным жалом впился в плоть. От неожиданной резкой боли Денис машинально вскинул руку, выставляя блок, и в ту же секунду ему показалось, что кость треснула пополам. Дикий хохот «дедов» мгновенно заглушил его невольный стон. В глазах помутилось от ярости и унижения. Он сорвал собственный ремень и, задыхаясь от бессилия что-либо изменить здесь и сейчас, с отчаянием выкрикнул что-то нечленораздельное в эту гогочущую толпу.

— Иди, иди сержант, — Раздалось, — Традиция. Убери ремень, пока добавки не получил. Распушился как петух. Перья быстро общипаем.

Этой ночью сон долго не шел к нему. Денис ворочался на жесткой койке, пытаясь устроиться так, чтобы не тревожить горящие огнем ссадины. Злость, обида и жгучее чувство несправедливости буквально разрывали его на части. Но в конце концов усталость взяла свое, он сдался и провалился в тяжелый, душный сон.

сон

Денис пробирался сквозь плотные, почти непроходимые дебри смешанного леса. Цепкие колючки дикого кустарника, словно когти, впивались в одежду и царапали кожу, заставляя прилагать почти героические усилия для каждого следующего шага. Но стоило ему в очередной раз с трудом раздвинуть сплетение коварных ветвей, как перед глазами распахнулась залитая светом поляна.

Она благоухала сотнями ароматов. Здесь папоротник, мерно качаясь под порывами освежающего ветерка, приоткрывал нежные, прячущиеся в тени ландыши; высокий иван-чай замер в дружеских объятиях с ползучим цветущим хмелем, а белые снежинки ромашек ярко выделялись на фоне глубокой синевы лесных фиалок. Золотистые головки мать-и-мачехи и одуванчиков, маленькими солнышками зависли над лиловыми колокольчиками. Казалось, те издают тонкий, неслышный звон, который рождался где-то глубоко в подсознании, вступая в тихую игру с гудением пчел и танцем молчаливых бабочек. Соцветия иван-да-марьи, дикой гвоздики и герани соревновались в богатстве фиолетово-голубых переливов с медово-желтыми бутонами зверобоя, донника и пижмы.

Всё это природное великолепие было приправлено чарующей симфонией: соловьиные трели переплетались с мягким шелестом листвы и ритмичной барабанной дробью дятла. В этот пейзаж, на удивление гармонично, вписывалась даже Эвриала — старшая сестра горгоны Сфено. Она замерла в тени деревьев, всё еще оплакивая Медузу, их единственную смертную сестру.

Золотая чешуя, покрывающая её кожу, и мощные крылья ослепительно сверкали в лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны. Даже змеи, которые в беспокойстве шевелились на её голове и злобно шипели, лишь добавляли этому моменту мрачной, торжественной таинственности.

Она непринужденно смотрелась в огромное зеркало небывалой, пугающей чистоты и расчесывала свои волосы-змеи когтями, острыми и холодными, как хирургические лезвия. Их стальная поверхность отражала свет, пуская по поляне резкие, слепящие солнечные зайчики. Сама Горгона еще не заметила невольного наблюдателя, застывшего в кустах, но её живые «волосы» оказались куда бдительнее. Оскалившиеся гады зашипели, и некоторые из них, ловко скользнув по мраморной шее хозяйки, спустились по плечам и, мягко упав в густую траву, бесшумно поползли в сторону Дениса.

Он отпрянул, охваченный первобытным ужасом. Плотные ветви-ворота мгновенно захлопнулись, отсекая его от видения. Денис ринулся прочь, ломясь сквозь чащу, не разбирая дороги и чувствуя, как ветки хлещут по лицу. Но, обезумев от страха и промчавшись через бурелом, он с изумлением обнаружил, что снова выскочил на ту же самую благоухающую поляну, прямо к прихорашивающейся Эвриале. Он круто развернулся, бросился в другую сторону, менял направление снова и снова, но лесной лабиринт каждый раз выплевывал его к этому роковому месту. С каждым новым кругом змеи оказывались всё ближе и ближе.

Денису несказанно повезло, что хозяйка ядовитых гадюк, убитая горем от потери младшей сестры, смотрела в зеркало затуманенными от слез глазами, погруженная в свою вечную скорбь. Механическое расчесывание змей-волос приносило ей мимолетное успокоение, отвлекая от черных мыслей. Ипатов же помнил миф о ядовитом взгляде и отчетливо понимал: одно неверное движение, один случайный взгляд в эти глаза — и он на веки вечные останется здесь холодным каменным изваянием, навечно застывшим памятником самому себе посреди нежных фиалок.

Змеи были уже у самых ног. Они обнажили розовые десны, готовясь в любую секунду вонзить белоснежные клыки, на остриях которых дрожали капли мутно-желтого яда. Забыв о всякой осторожности, обливаясь холодным потом и чувствуя, как под гусиной кожей разбегаются колючие мурашки, Ипатов начал исступленно топтать гадов. Рептилии извивались, пытаясь увернуться и ударить в ответ, но тяжелый солдатский сапог безжалостно, с хрустом вдавливал их головы в мягкую лесную почву.

Последняя змеиная голова с хрустом скрипнула под каблуком. Денис замер, тяжело и хрипло дыша, глядя на груды поверженных пресмыкающихся, и вдруг с изумлением заметил: это были вовсе не гадюки. На примятой траве ворохом лежали тяжелые армейские ремни из чешуйчатой змеиной кожи с новенькими, вызывающе блестящими пряжками. Вспомнив миф о смертоносной дочери морских божеств Форкия и Кето, внучке самой Геи и седого моря Понта, Денис осторожно, стараясь не поднимать взгляда, стал рассматривать в отражении начищенной латуни то место, где мгновение назад стояла Горгона.

Но Эвриала исчезла. Вместо нее в зеркальной глади пряжки возник командир четвертого дивизиона — он стоял посреди цветов и заходился в беззвучном, издевательском смехе. В ту же секунду Денис ощутил ледяное, скользкое тело змеи у себя на шее. Он в ужасе дернулся и краем глаза поймал трепетание раздвоенного языка, напоминающее предсмертную агонию мотылька в паутине. А затем прямо в ухо вонзилось шипение, переходящее в вязкий шёпот:

— Очнись... Ты на самом краю осознания, просто сделай шаг. Пусть грани бриллианта в центре твоего существа засияют чистотой, наполняя тебя силой богов. Это твой мир. Твои законы. Твои сокровенные желания...

— Это сон! Точно сон! — яростно выкрикнул Денис, окончательно приходя в себя внутри собственного видения.

Он немедленно сделал проверку на реальность: силой одного лишь намерения оторвался от земли и завис в воздухе. Заметив, что картинка вокруг всё еще подернута дымкой, он властно приказал: — Ярче! Еще ярче! Я хочу видеть всё!

Мир грез мгновенно вспыхнул ослепительной резкостью, заиграв густыми, насыщенными красками. Чтобы окончательно закрепиться в этом пространстве и углубить состояние транса, Денис принялся лихорадочно ощупывать себя, растирая руки от плеч до кистей и ноги до самых щиколоток, впитывая тактильные ощущения. Когда иллюзия материальности стала абсолютной, он довольно ухмыльнулся, а невидимый шепот вторил ему:

— Ты повелитель... Хозяин судеб и душ. Не смей терять то, что приобрел. Верни им всё: обиды, унижения, боль — верни вдвойне, чтобы неповадно было впредь. Не смей держать в себе эту разъедающую тьму. Выплесни её. Очистись!

Подпрыгнув, Ипатов завис в небе и стремительно завертелся волчком, разгоняя пространство, намерением призвав любителей похлестать ремнями. Резко остановившись, он огляделся — всё сработало. Рядом с ним, прямо посреди пахучих ландышей, оказались те самые «деды», что стояли в проходе казармы, испытывая на прочность молодых.

Не понимая, как они здесь очутились, старослужащие растерянно озирались, утопая в траве. Первая порция хлестких ударов Дениса быстро вывела их из оцепенения. Привычно намотав ремни на кулаки, они кинулись в атаку. Но здесь правила игры изменились. Денис уворачивался с грацией акробата, нанося ответные удары — сочные, тяжелые, наполненные накопленной за день яростью. Его глаза налились кровью. Обжигающее удовольствие от страданий врагов холодными волнами расходилось по телу, а змея из прозрачного голубого стекла, обвившаяся вокруг шеи, удовлетворенно шипела, подстегивая его ярость. А утопая в ковре цветов стоял хрустальный юноша и бесшумно аплодировал, глаза его от возбуждения мерцали голубым сиянием.

Воздух наполнился свистом летящих пряжек, стонами поверженных и победоносными выкриками верховного судьи. Ведь это был его сон, и здесь, в отличие от серой реальности, он был единственным богом и господином.

Глава 7. ЭФФЕКТ ФРЕДДИ

Пока Денис там, на призрачной, залитой мертвенным солнцем поляне, втаптывал в горячую землю ожившие змеи-ремни, реальность в казарме начала давать глубокие, необратимые трещины. То, что он принимал во сне за сочный, упоительный хруст чешуи под каблуком, в этом мире отзывалось треском ломающейся мебели, звоном бьющегося стекла и глухими, костяными ударами тел о бетон. Пространство между мирами истончилось до предела.

В тот самый вечер, когда Денис наконец-то погрузился в свой тяжелый, выстраданный сон, виновники ноющей боли в его руке и копчике, как и положено «дедушкам», не спешили на отбой. Они настолько заигрались в казарменных паханов, что даже между собой общались исключительно по блатным кличкам, считая, что это придает им веса и особой, запретной крутизны.

Рядовые «Зуб» и «Калаш» доводили до ума татуировку в «красной комнате», залитой неверным светом одинокой лампы. Настоящей тату-машинки у них не было, и они пользовались старым дедовским способом — остро наточенной гитарной струной. Самодельную иголку плотно обмотали нитками, оставив лишь самый кончик жала. Нить густо пропитывали тушью, а иголкой методично, точка за точкой, вгоняли краску под кожу, создавая композицию, которая должна была стать их вечным знаком отличия. Три дня назад они накололи на плече эмблему ПВО — три ракеты на фоне радара. Опухоль уже спала, кожа приобрела мертвенно-синюшный оттенок, и теперь можно было прорисовывать детали, чем они и занимались в удушливой тишине, нарушаемой лишь сопением и редким матом.

Сержант «Сахатый» в каптерке, окруженный запахом нафталина и старого сукна, доводил до абсурда свою дембельскую форму. Он ушивал китель, украшая его нелепыми атрибутами, и то и дело поглядывал в свой фотоальбом. Над альбомом, согнувшись в три погибели, колдовал «молодой» художник — единственный во взводе, кто умел мало-мальски прилично держать карандаш. Сахатый время от времени давал ему ценные указания, подкрепляя их увесистыми подзатыльниками.

Старший сержант «Патрон» заступил дежурным по роте. Он лениво ждал, когда казарма заблестит после тщательной уборки дневальных, чтобы потом, с чувством выполненного долга, уйти на боковую. А три неразлучных друга — Паша, Рашид и Бурый — вальяжно попивали чай в столовой, вдыхая густой запах жареной картошки с мясом, которую тайком готовил им дневальный. Никто из них не подозревал, что за ними уже наблюдают. В углах помещений, там, куда не доставал свет ламп, воздух начал вибрировать, словно от присутствия тысяч невидимых зрителей, затаивших дыхание в ожидании начала кровавого спектакля.

***

Этот белокурый здоровяк с бесцветными, будто выгоревшими глазами, смотрел на рисунок с несвойственной его грубому лицу нежностью. Синие чернила на бумаге сложились в контуры кленового листа — простого, но для него почти сакрального символа. Зубов призвался из далекого Норильска, города, вросшего в вечную мерзлоту. Там лед служил единственной надежной опорой для тяжелых строений, но эта опора была миной замедленного действия. Зуб часто рассуждал о том, что грядет мировое потепление, мерзлота потечет, и фундаменты домов к концу века просто рухнут в кашу.

В его родных краях карликовые, искореженные холодом деревья и скудная тундровая растительность лишь на пару месяцев в году решались украсить собой суровый ландшафт. Заветной мечтой его детства было раздобыть вот такой настоящий, резной и широкий лист клена, каких на севере просто не бывало. И теперь его предплечье украшало это синее, неподвижное и неживое изображение, приносившее ему странное, почти детское душевное удовлетворение. Лист был его самой первой татуировкой, «пробой пера». Сейчас же, когда радар на плече был уже проколот нормально, оставалось лишь пройтись по второму разу по контурам ракет, чтобы они выглядели по-настоящему грозно.

Зубов не заметил, как в душном воздухе комнаты вдруг пронесся ледяной сквозняк, а края его рисунка на мгновение затрепетали, словно от невидимых аплодисментов.

Рядовой Аганян обычно тараторил без остановки, оправдывая свою кличку скорострельностью речи, но сейчас он был непривычно немногословен. Зажав язык краем губ и сосредоточенно вгоняя иглу под кожу Зубова, он боялся сбить ритм. Дело это было нехитрым, но изнурительным: самодельная игла — это не тату-машинка из заводной бритвы, о которой он только слышал, но ни разу не видел вживую. Качество выходило так себе, но для армейских условий — вполне терпимо.

В тишине комнаты Аганян невольно вспомнил свою первую «пробу пера», и это воспоминание едва не выбило его из рабочего ритма. Комил тогда уже ходил в сержантах и, случайно заглянув в блокнот Аганяна, наткнулся на рисунок: статная девушка в тяжелом рыцарском одеянии с мечом в руках. Водрузить этот, как ему казалось, непревзойденный шедевр художественного творчества на собственное плечо стало для сержанта идеей фикс. Комил искренне полагал, что если человек хорошо рисует карандашом, то он автоматически становится мастером и в татуировке.

Сержант сам раздобыл всё необходимое: флакон черной туши, гитарную струну и кусок наждачной бумаги, чтобы превратить эту струну в перо мастера. Несколько дней он почти просил Аганяна взяться за работу, но потом его сержантское терпение лопнуло. Раздражение сменилось приказом. Делать было нечего — «молодой» обязан шуршать, а если приказывает сержант, то обсуждению это не подлежит. С утра Комил гордо расхаживал по казарме с обновкой, вызывая у окружающих плохо скрытые ухмылки — расплывшееся синее чудище в доспехах на его плече выглядело, мягко говоря, не впечатляюще.

Из этих раздумий Аганяна вырвал насмешливый голос друга: — А ты слышал, чем на зоне татухи делают? Сейчас расскажу, — Зубов ухмыльнулся, глядя на сосредоточенного товарища. — Жгут старую кирзу, и этот едкий уголь смешивают с мочой. Моча же, типа, антисептик. Вот такой дикой бодягой, «мочатушью», и колют. Не хочешь попробовать, мастер?

Аганян в ответ лишь неопределенно промычал какой-то мотив без слов, боясь даже лишним выдохом испортить линию: он ни на секунду не отвлекался от своего сомнительного творчества.

— А ты всё заладил... — продолжал посмеиваться белокурый, не обращая внимания на сосредоточенность товарища. — «Заразу занесем, заразу занесем»... Люди на зоне вон какой дрянью колются — и ничего, не жужжат, живые ходят...

Зуб не договорил. Он вдруг осекся на полуслове и замер, выпрямившись как вкопанный, словно наткнулся грудью на невидимую стену. Его глаза закатились, а сквозь судорожно подергивающиеся веки зловеще замелькали белки. Армянин недоуменно покосился на друга, ожидая глупой шутки, но когда тот внезапно согнулся пополам и рухнул на четвереньки, издав утробный, нечеловеческий стон, Аганян от испуга чуть не прикусил собственный язык.

В ужасе отбросив иголку, он вскочил; стул с грохотом опрокинулся на бетонный пол. Калаш хотел было кинуться к товарищу, чтобы привести его в чувство, но какая-то неведомая, неощутимая физически сила с чудовищной мощью откинула его назад. Он буквально отлетел к стене, ударившись плечом, а на его скуле медленно, наливаясь синевой, начал проявляться отчетливый след от невидимого удара. Впав в мгновенное беспамятство, он рухнул рядом с другом.

Теперь уже два тела, извиваясь, катались в жутких конвульсиях по полу, с глухими ударами врезаясь в ножки столов и тяжелые табуреты. На этот невообразимый шум в «красную комнату» вбежал Патрон. Ошарашенный открывшейся картиной, он набрал в легкие воздуха и только успел крикнуть: — Вы что?! С дуба рухнули?!

Последнее слово он проговорил уже захлебываясь, его веки плотно сомкнулись сами собой, лишая зрения. Что-то мощно, как таран, толкнуло его прямо в грудь. Сержант, выбив собственной спиной тяжелую дверь, пулей вывалился в коридор. Дневальные, застывшие со швабрами в руках, в полном оцепенении смотрели на своего командира, который бился в агонии прямо у их ног, в то время как воздух вокруг него на мгновение заискрился холодным, почти торжественным голубым светом.

Из помещения столовой, ломая тишину ночного коридора, пулей выскочил таджик из «молодых», который в этот неурочный час готовил «дедушкам» их поздний барский ужин. Парень был вне себя от ужаса. Он что-то исступленно кричал на своем родном языке и, не заметив в темноте лежащего в дверном проеме «Патрона», споткнулся об него. Повар кубарем вкатился в казарму, с грохотом опрокинув пару табуреток с аккуратно уложенным обмундированием.

Этот металлический лязг и шум падения мгновенно разбудили половину спящих, заставив их испуганно подскочить на койках. И только мертвый, беспробудный сон самых измученных дневной пахотой солдат ничто не могло потревожить — они лишь тяжелее задышали во сне. Несколько человек, пришедших в себя быстрее остальных, подбежали к повару и, бесцеремонно встряхнув его за шиворот, попытались выбить из него хоть какую-то ясность.

— Тама! — хрипел парень, тяжело ловя ртом воздух и отчаянно махая рукой в сторону темного зева столовой. — Тама... Девона гурезад! Ба кумаки, ба кумаки! Быстрей туда! Тама хон... Вообще беда!

В это же самое время в тесной каптёрке сержант «Сахатый», прозванный так за свою жилистую, нескладную фигуру и странно удлинённый череп, пребывал в состоянии истинного буйного помешательства. Не видя и не слыша ничего вокруг, он с утробным рычанием терзал свою парадную дембельскую форму — ту самую, над которой дрожал последние месяцы. Он рвал сукно руками, мотался по узкому пространству, словно запертый в клетке зверь, снося полки и обрушивая на пол вещмешки и сапоги.

А под столом, забившись в самый дальний угол, сидел «молодой» художник. Он до побелевших пальцев сжимал в руках дембельский альбом, инстинктивно оберегая плоды своего многодневного труда от безумия старшего по званию. Парень вздрагивал от каждого удара и грохота сверху, не понимая, какая сила превратила всегда высокомерного Сахатого в это беснующееся существо. Он не видел, как в тусклом свете каптерки на мгновение проявились очертания высоких каменных трибун, а воздух наполнился едва слышным гулом тысяч невидимых голосов, жаждущих зрелища.

***

После завтрака их маленькая ячейка «творческого тыла» снова собралась в своем рабочем коконе, где на глазах рождался очередной штабной шедевр. Здесь царила особая атмосфера: приятный, густой запах свежеструганного дерева мешался с едкими ароматами растворителей и масляных красок. Эти запахи внезапно и остро напомнили Денису школьные годы. Он с шумом втянул ноздрями воздух, будоражащий старые воспоминания, и в его глазах промелькнула мимолетная тень ностальгии по тому далекому, беззаботному времени. На мгновение ему показалось, что он не в армии, а в привычном классе художественной школы, где целых четыре года методично оттачивал мастерство, не зная, что когда-то его кисти сменятся на нечто гораздо более опасное.

Последние семь дней в штабе ПВО пролетели для него незаметно, словно у пьяницы во время затяжного запоя. Эта неделя оставила после себя лишь отдельные, рваные фрагменты, всплывающие в памяти только в редкие минуты прояснения разума. Эмоции зашкаливали, выжигая способность здраво мыслить и анализировать происходящее.

Весь штаб продолжало лихорадить и будоражить в свете тех невероятных ночных событий, которые теперь коснулись Дениса вплотную. Вся «элита» первой роты — избитые, помятые старожилы с заплывшими глазами, огромными шишками и странными синяками по всему телу — теперь обреталась в лазарете. Там они проходили бесконечное лечение и полное медицинское обследование, пытаясь объяснить врачам необъяснимое. Солдаты наперебой рассказывали фантастические истории о мгновенной телепортации в какой-то чудесный, залитый солнцем сад, где на них напал разъяренный демон в военной форме, чертами лица пугающе похожий на Ипатова. А Аганян-Калаш шел еще дальше: он с пеной у рта утверждал, что это был не просто двойник, а именно сам Ипатов, чем окончательно закрепил за собой репутацию шизофреника в глазах медиков. Никто из них не понимал, что этот «чудесный сад» был лишь преддверием чего-то более грандиозного, и невидимые трибуны Колизея уже начали заполняться тенями, наблюдающими за каждым шагом Дениса в штабных коридорах.

Эту мистическую околесицу никто из вменяемых офицеров слушать не желал. Всех пострадавших немедленно изолировали для углубленного обследования. У командования поначалу не возникало сомнений: семь бравых воинов стали жертвами массового психоза или тяжелого нервного срыва. Случаи, когда у целого подразделения одновременно «срывало резьбу» на почве дефицита сна и запредельных нагрузок, в закрытых частях случались и раньше. Однако один факт заводил следствие в глухой тупик: почему в бреду у всех без исключения фигурировало одно и то же лицо? На всякий случай тщательную психиатрическую проверку провели и в отношении Дениса. Его часами гоняли по тестам, пытаясь понять природу его влияния на коллектив, поскольку его необычное поведение, странная речь и вечно блуждающий взгляд наталкивали штабных на мысли о скрытой патологии или изощренном суггестивном воздействии.

Каково же было общее удивление, когда тесты у всей группы дали абсолютно отрицательный результат. Более того, военные медики впали в ступор: характер травм у большинства пострадавших указывал на странное «воздействие изнутри», словно мышцы и кости лопались под собственным запредельным напряжением, не считая внешних ссадин, полученных от столкновений с мебелью. Дело приняло серьезный оборот: была создана особая комиссия с привлечением закрытых специалистов в области психиатрии.

А Дениса тем временем буквально лихорадило. В его голове сомнений больше не осталось — это сделал он. Словно Фредди Крюгер из ставшего легендарным фильма «Кошмар на улице Вязов», он научился влиять на физический мир напрямую из пространства сна, нанося колоссальный ущерб своим врагам. Что с этим делать и как распорядиться такой силой, он еще до конца не понимал. Открывшиеся безграничные возможности вспыхивали перед глазами ослепительными искрами. Он не мог думать ни о чем другом, и эти мысли тонкой струйкой впрыскивали в кровь чистый адреналин, заставляя волосы на руках вставать дыбом, а по коже разбегаться колючим мурашкам.

Со стороны Ипатов выглядел совершенно неадекватным: суетливым и сверх меры активным, будто находясь под действием сильного стимулятора. Его самого пугала та необъяснимая, звериная ярость, которая полностью захватывала его существо во время люцидных сновидений. Иногда его преследовал ледяной страх, что подобные игры с реальностью добром не кончатся, но опьяняющее состояние могущества манило сильнее любого довода разума. Он твердо решил для себя: развивать это умение, чего бы это ни стоило, и во что бы то ни стало усилить контроль над эмоциями. Денис верил, что сможет отшлифовать все шероховатости, разберется, в чем корень этой силы и кто те неведомые спутники зла, чье незримое присутствие он всё отчетливее ощущал за своей спиной в каждом сновидении. Он чувствовал их тяжелые взгляды, словно сидел на арене под прицелом тысяч невидимых глаз, ждущих, когда гладиатор наконец осознает правила их кровавой игры.

«Контроль, сила намерения и кристальная ясность сознания — вот три кита, на которых я должен стоять», — лихорадочно рассуждал Денис. Это было самое главное, то, что следовало отточить до блеска хирургического скальпеля. На этом нужно было сделать основной акцент. Да, проучить обогзевших дембелей стоило, заставить их почувствовать ту же беспомощность, которую они навязывали другим, было необходимо, но здесь он явно перегнул палку. Одно дело — всыпать пару раз для острастки, и совсем другое — калечить людей исподтишка, пользуясь преимуществом, которого у них нет. Это казалось ему не совсем честным, не совсем по-мужски. «Буду практиковать и дальше, — решил он про себя, — но предельно осторожно. Это не просто умение, это грозное оружие, и в моих руках оно должно стать инструментом справедливости, а не слепой ярости. Им нужно пользоваться умело, как профессиональный боец пользуется своим телом».

И тут сквозь пелену его размышлений пробился настойчивый голос Васо. Отстраненная, застывшая оболочка Дениса с огромной неохотой, вальяжно и тягуче начала наполняться реальностью. Мир штабной мастерской снова обрел резкость. Васо, недоуменно глядя на него, переспросил: — Оглох, что ли? Ты сегодня сам не свой: то носишься по штабу как голодный капуцин, то залипаешь в пустоту, будто призраков там видишь. Колись, Мегобари, может, втихаря на грудь кап-кап принял? Про друга забыл? Как ты мог? Чем ширяешься, признавайся?

— Я и без всякого шгирева ширанутый на всю голову, дальше некуда, — криво усмехнулся Денис, пытаясь сбросить остатки оцепенения. — Эх, Васо, знал бы ты, что у меня в голове творится...

— Ну так говори, раз начал, — не отставал грузин. — О чем речь? Что за тайны мадридского двора?

— Сам ты это слово — Мэхобэри, — отшутился Денис. — Да так, забудь. Не о чем говорить. Это мое, личное, и касается только меня. Без обид, дружище... Даже тебе не могу рассказать. Пока не могу.

— Э-э, не ворчи! Мэхобэри — это товарищ, неуч ты штабной, — Васо добродушно хлопнул его по плечу. — А говорить не хочешь — твое право. Как закипит внутри, само наружу выйдет, тогда и расскажешь. Я по себе знаю: держишь в себе всё, копишь, пока из всех щелей пар не повалит. Вот тогда-то рот уже не закроешь, всё вывалишь разом — и сразу наступит облегчение. Это как в туалете: терпишь, терпишь из последних сил, а потом... кайф!

Васо зажмурился, изображая на лице гримасу вечного блаженства, чем наконец-то искренне развеселил Дениса. Отсмеявшись, грузин снова затараторил, переходя на заговорщический тон: — Смотри, Геноцвале! — Он загадочно улыбнулся и извлек на свет самодельные нунчаки. — Вот это вещь! Настоящая. Сам выточил. У нас во дворе каждый пацан умел с ними обращаться. В лоб такой штукой дашь — мало точно не покажется. Страшное оружие: разбивающее, раздробляющее, идеальное для ближнего боя. Брюс Ли в этом деле просто бог, ты видел, что он вытворяет? А я видел... Это не просто кино, это великое зрелище. Искусство высшего уровня.

— Круто выглядит, — Денис взял оружие в руки, ощущая приятную тяжесть дерева. Он попробовал неумело взмахнуть ими, рассекая воздух.

— Э-э! Кто же так крутит? — Васо отобрал нунчаки. — Смотри и учись, пока я рядом.

Две палки, соединенные прочной веревкой, мгновенно ожили в его руках. Они перекатывались через плечи, бедра, свистели в воздухе, выписывая невообразимые замысловатые пируэты. В какой-то момент Денису показалось, что они вообще не касаются кистей Васо, а живут своей собственной, независимой жизнью, удерживаемые лишь магией движения. Это зрелище по-настоящему заворожило его, отвлекая от тяжелых дум.

— Васо, научи меня так же, а? — с азартом попросил Денис.

— Сейчас, малек покажу, — грузин проделал еще несколько эффектных перехватов и с блаженной улыбкой протянул оружие обратно. — Держи. Только смотри, осторожнее — не переломай кости ни себе, ни тем, кто рядом окажется.

— Переломай окружающим... Это ты громко сказал, Васо. Мне бы самому сейчас не покалечиться, — Денис с опаской, но в то же время с какой-то безотчетной нежностью принял нунчаки.

Он попробовал сделать несколько широких махов, рассекая густой воздух мастерской, словно казак тяжелой шашкой.

— Вот так, что ли? Ага... Ты когда крутил, у тебя были какие-то хитрые перекаты. Ну-ка, покажи еще раз... Только давай не сам, а прямо в моих руках. Направь меня, объясни траекторию, как правильно кисть держать.

Денис крепко сжал одну палку, а Васо, осторожно манипулируя другой и придерживая предплечье друга, начал медленно выстраивать в пространстве сложный рисунок движений. Он терпеливо объяснял механику инерции и секрет эффектного перехвата. Постепенно поймав ритм и осознав логику вращения, Денис стал оттачивать мастерство уже самостоятельно.

Деревянные бруски послушно перекатывались через тыльную сторону ладони, описывали дуги вокруг локтя, и он раз за разом ловил то одну, то другую палку. Через некоторое время его правая рука словно обрела собственный разум, зажила своей жизнью, с каждой минутой всё ловчее и увереннее манипулируя этим лаконичным холодным оружием японских крестьян. Впервые за всю эту безумную, пропитанную мистическим ужасом неделю Ипатов по-настоящему отвлекся от давящих на виски дум. Его лицо, до этого осунувшееся и бледное, светлело при каждом удачном трюке, а в глазах снова появился живой, азартный блеск. Он не осознавал, что его движения становятся слишком точными для новичка — словно кто-то невидимый за его спиной, привыкший к блеску настоящих мечей, направлял его кисть, превращая обычную тренировку в часть кровавой подготовки.

***

Тишину мастерской внезапно разорвал вихрь, сотканный из гремучей смеси возмущения, негодования и первобытного бешенства, воплощенный в приземистой фигуре майора Дакуки. Вся эта необъяснимая вакханалия в первой роте, продолжавшаяся последнюю неделю, окончательно подточила его командирские нервы. Майор был на самом пределе своих психических возможностей, и любая искра была способна вызвать детонацию.

Входная дверь распахнулась с таким ударом, что штукатурка посыпалась с косяков. Дакука стремительно, по-кошачьи, подскочил к Денису и одним резким движением выхватил нунчаки. Не давая парню опомниться, он набросил соединительную веревку на шею Ипатова и стал имитировать удушение — не сильно, но предельно поучительно, с какой-то зловещей, театральной жестокостью. Майор выкатил глаза, в которых плескалось чистое безумие, и, брызгая слюной прямо в лицо Денису, начал выстреливать слова, словно автомат одиночными очередями:

— Ты понимаешь, что это такое?! Ты хоть своим скудным умом понимаешь?! Такими вот палками во Вьетнаме партизан пытали! Людей душили, как скот! Ты понимаешь?! У меня в полку ЧП за ЧП, казарма в лазарете, а ты здесь сидишь и оружием убийц брякаешь?! Оружием садистов?! У тебя что, мозги от запаха ацетона окончательно расплавились?!

Дакука сорвался на хрип: — Сука! А ну пшел вон отсюда! Быстро пшел, пес!

Офицер, не скупясь на увесистые тумаки, погнал ошарашенного Дениса к выходу, буквально вышвыривая его из обжитого «кокона» мастерской. — И чтобы я тебя здесь больше не видел! С глаз долой! Пакуй свои манатки, Ипатов!

Майор Дакука остаток дня пребывал в состоянии невменяемого бешенства. Он не успокоился до тех пор, пока коллеги по штабу не согласились с его единственным требованием: немедленно отправить прикомандированного младшего сержанта обратно, к черту на кулички. Офицеры понимали, что реакция «потерпевших» дембелей при случайной встрече с Денисом может быть абсолютно непредсказуемой, и все единогласно сошлись на том, что разумнее всего — полностью исключить этот контакт.

На следующий день «нарушитель спокойствия» был незамедлительно стерт, словно позорное масляное пятно на «жемчужно-чистом» теле штаба. После короткого, монотонного стука колес по рельсам, Денис был заново «нарисован» в своем родном, Богом забытом дивизионе. Так, толком не успев начаться, карьера великого зодчего и штабного художника неожиданно прервалась, не оставив после себя сколько-нибудь заметного вклада в мировое искусство.

А страсти в штабе бушевали еще очень долго. К однозначным выводам комиссия так и не пришла. Складывалось стойкое впечатление, что кто-то, мастерски орудуя тяжелым солдатским ремнем, устроил старослужащим показательную порку. Но вот почему «деды» упорно не признавались, кто именно на них напал, и почему при такой массовой драке не нашлось ни единого свидетеля — оставалось для следствия загадкой за семью печатями. Они не знали, что зрители всё же были — невидимые и безмолвные, они провожали Дениса со штабного перрона, предвкушая новые акты своего кровавого представления.

Глава 8. Салют во имя и за...

После возвращения из штабной командировки Дениса мгновенно закружил густой водоворот событий. Замполит, вопреки солдатским суевериям, свое обещание выполнил: Ипатову официально выделили «резиденцию» в кинобудке. Это крошечное помещение, пахнущее старой кинопленкой и пылью, превратилось в его личный бастион. Вооружившись чертежной тушью и целым набором плакатных перьев — от тонких, как игла, до широких, которыми удобно закрашивать лозунги, — Денис приступил к монотонному обновлению дивизионной наглядной агитации. Нужно было переписывать выцветшие плакаты, обновлять навигационные вывески и приводить в божеский вид стенды с боевыми расчетами.

Ефрейтор Арефьев, прежний хозяин этого «творческого цеха», при виде сменщика вздохнул так глубоко, словно с его плеч сняли как минимум бетонную плиту. Теперь у него была официальная замена, а значит, можно было со спокойной совестью шить дембельские вставки и паковать чемоданы. Широко, во все зубы улыбаясь, Арефьев торжественно передал Денису художественный инвентарь — заветные баночки, перья и лекала — и преподал несколько экспресс-уроков. Он показывал, как правильно держать наклон, как не давать перу «плеваться» тушью и как одним движением руки выводить идеально ровные буквы советского агитплаката.

«Дедушки» дивизиона тоже не остались в стороне: появление собственного художника в части было для них сродни выигрышу в лотерею. Дениса тут же обеспечили всем необходимым — из каптерок и потайных заначек извлеклись запасы дефицитной бархатной бумаги, яркая тушь и тончайшая калька, предназначавшиеся для святая святых армейского быта — дембельских альбомов.

Офицеры в кинобудку заглядывали крайне редко, словно это место было скрыто от их взора магическим туманом, и Денис почти всё время был предоставлен самому себе. Его распорядок дня напоминал синекуру: после завтрака он лениво выводил на ватмане пару-тройку строчек, а остальное время сладко дремал, примостившись на жестком стуле и зажав перо в руке для маскировки. Стоило двери скрипнуть, как он мгновенно «включался», имитируя глубокую творческую сосредоточенность. «Да, художники в армии везде живут как у Христа за пазухой», — философски думал Денис, выводя каллиграфические завитушки.

Кинобудка быстро трансформировалась в подпольную мастерскую, ставшую полезной для всех слоев солдатского общества. Пока на свету создавалась официальная наглядная агитация, в полумраке за закрытыми дверями кипела совсем другая жизнь: здесь заточенная струна, обмотанная нитками, выводила тушью татуировки не плечах, в лотках с проявителем проступали очертания армейских фотографий, а обычные альбомы превращались в настоящие шедевры прикладного искусства. Каждая страница прокладывалась калькой, на которой Денис рисовал едкие и живые карикатуры на тему тягот и лишений солдатской службы.

Фарход к тому времени ушел на гражданку досрочно — комиссовали прямо из госпиталя, и о нем в дивизионе старались лишний раз не вспоминать, словно о дурном сне. С остальными «стариками» проблем не возникало, а с Жорой Денис даже сблизился на почве общих интересов к турнику. Александр и Георгий были в части признанными авторитетами; они уважали Дениса за характер и за то, что тот не дрогнул в стычке с Фарходом. Но это негласное покровительство оказалось недолгим. Через два месяца Жора уволился, оставив Денису на память странный, но весомый сувенир — три боевых патрона от автомата.

— Послужили, до перестройки, не то что сейчас, и патронов в ящиках тогда было как перхоти у прапорщика Елдаша, — говорил Жора на прощание, зажав сигарету в углу рта и выпуская густые клубы дыма вместе со словами. — Ты пацан правильный, держи пистоны. «Меченый» там в Москве перестройку затеял, армия теперь уже не та, всё под нож. Зачем вооружаться, если «америкасосы» нам теперь вроде как братишки? Скоро о стрельбах забудете, готовь варежки — лопатой махать будешь. А это золотой запас неучтённых калибров. Ну... бывай.

Денис крепко зажал подарок в кулаке — холодный металл патронов приятно звякнул, ощутимо оттянув карман. Судьба, словно взамен уходящим, привела новых друзей-соратников: ефрейтора Андрея Селянина и сержанта Александра Дектярёва. На фоне невысоких выходцев из республик Средней Азии, составлявших большинство в дивизионе, их высокие, плечистые фигуры выделялись, как три сосны в подлеске.

Во время долгих вечерних бесед Денис несколько раз осторожно поднимал тему своих астральных опытов и путешествий вне тела, но понимания не находил. Один раз, в минуту откровения, он не выдержал и в подробностях рассказал о том, что приключилось с ним в штабе ПВО. О чем тут же горько пожалел. Шутки и подколы посыпались на него градом; товарищи, недолго думая, прозвали его Фредди. Вскоре эта кличка, подхваченная всем дивизионом, намертво приклеилась к нему, окончательно вытеснив фамилию из обихода.

Служба катилась своим чередом, размеренная и спокойная, если не считать регулярных стычек с молодыми лейтенантами. Особое «удовольствие» доставлял тандем Грача и примкнувшего к нему младшего лейтенанта Шуйского. Глядя на них, трудно было удержаться от иронии: непропорционально вытянутое лицо и тяжелая, выпирающая челюсть одного в сочетании с суетливостью и крошечным ростом другого вызывали стойкие ассоциации с персонажами из мультфильма. Солдаты, не мудрствуя лично, окрестили их «Чебурген и Крокодил». Денис своего презрения к этой паре не скрывал — слишком уж явно в них читалось желание выслужиться при полном отсутствии офицерского достоинства. Это взаимное неприятие то и дело искрило мелкими, но ядовитыми конфликтами.

Лето, раскрашенное пылью и копотью шести масштабных учений, пронеслось мимо, словно тяжелый бронепоезд, и незаметно, через слякоть осени, въехало в настоящую сибирскую зиму. За все эти месяцы Денис ни разу не смог «проснуться» во сне — армейская реальность оказалась слишком плотной, вытеснив астральные прогулки на задворки сознания. Впрочем, он не сильно об этом переживал. За плечами был уже целый год службы: жесткий «деревянный» ремень наконец сменился на мягкий кожаный, а жизнь наполнилась специфическими, «незначительными для гражданки», но такими весомыми в армии радостями — лишним часом сна или внеплановой кружкой горячего чая с заветным куском масла.

Наступил ноябрь, а с ним и главная дата — 19-е число, День ракетных войск и артиллерии. В честь профессионального праздника командование решило сделать послабление: в караул заступил исключительно сержантский состав. Андрей Селянин к этому времени уже обзавелся лычкой и получил должность разводящего, а Денису выпало быть часовым. Празднование в караулке шло полным ходом, полностью игнорируя Устав. Стол буквально ломился от армейских деликатесов, принесенных из столовой «своими» поварами. Часовые, чтобы не терять время на официальную процедуру смены, сами прибегали с постов чуть раньше срока, передавали сменщику тяжелый овчинный тулуп и огромные валенки-чехлы, в которые втискивались прямо в сапогах, и ныряли к теплу и еде.

Иногда Дениса заступал начальником караула, и это была настоящая «лафа». Проверка от дежурного по дивизиону случалась лишь раз за сутки, причем о визите высокого начальства «солдатское радио» сообщало заранее. Всё остальное время Денис был сам себе хозяином. Разводящего он отправлял на посты только в случае реального «шухера», в остальное же время часовые сами стягивались к караулке ко времени смены. Сигналы с точек часовые отправляли как положено, единственное что соблюдалось точно. Летом за дисциплиной следили строго, но зимой, когда дивизион окружали двухметровые сугробы, часть превращалась в неприступную крепость, окруженную рвом из снега.

Денис шел по тропе, переваливаясь из стороны в сторону в громоздком тулупе, словно неваляшка, и вглядывался в морозную тьму. Мысли сами собой унесли его в одно из прошлых дежурств.

Тогда, в один из промозглых и сырых дней осени, когда он так же исполнял обязанности начкара, на проверку нагрянул лейтенант Грач — по иронии судьбы именно его в тот день назначили дежурным по дивизиону. Разумеется, за ним тенью следовал его верный спутник Шуйский. Оба выглядели так, словно только что выбрались из-под товарного вагона: мятая, неопрятная форма казалась логичным продолжением их помятых, недовольных лиц. Различие было лишь в габаритах: Грач ростом почти не уступал Денису, а Шуйский едва дотягивал ему до плеча. О проверке Дениса предупредили заранее, так что встреча была подготовленной.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — Денис четко, по-уставному вскинул руку к козырьку.

Он картинно отступил в сторону, пропуская Грача внутрь, но стоило Шуйскому попытаться шмыгнуть следом, как Ипатов жестко перегородил проход плечом. Шуйский замер, вяло изобразив приветствие, но сержант на этот жест не ответил. Вместо этого он ледяным тоном отчеканил: — Прошу посторонних немедленно удалиться из караульного помещения.

— Угомонись, сержант, — Грач обернулся и по-хозяйски положил руку Денису на плечо. — Он со мной.

— Я с ним, — подал голос озябший Шуйский, чей нос уже покраснел от осенней сырости. — Подожду у входа, и вместе уйдем.

Денис даже не шелохнулся. В его глазах вспыхнул опасный огонек, который обычно появлялся перед хорошей дракой.

— Даю ровно минуту, — прорычал он, и в голосе его лязгнул металл. — Потом достаю карабин и пулю в лоб. По Уставу нахождение посторонних в караулке приравнивается к нападению. Рискнешь, лейтенант? Пойдем по статье?

Шуйский, что-то невнятно промычав под нос, поспешно отступил и растворился в холодной ночной мгле.

— Ну, ты попал, Ипатов, — Грач процедил это сквозь зубы, буравя Дениса взглядом. — Считай, что залет. Снимаю тебя с дежурства.

— Основание? — Денис усмехнулся прямо в лицо офицеру.

— Основание? Это дело нехитрое, — Грач зашел за стол, пытаясь вернуть себе самообладание. — Устав караульной службы знаешь?

Ипатов, прошедший жесткую школу «учебки», знал Устав практически назубок — в отличие от этих «пиджаков», призвавшихся в часть после институтов. Вопрос лейтенанта вызвал у него лишь презрительную улыбку.

— Обязанности часового? Прошу, — и Денис начал чеканить пункты, почти не переводя дыхания.

Грач гонял его по статьям еще минут десять. На одном из каверзных вопросов Денис замялся, но суть сказал.

— Вот за это и снимаю! — торжествующе выкрикнул Грач, хлопнув ладонью по столу. — Это ключевой момент, а ты его не знаешь как положено.

Денис повеселел. — Отлично. Только учти: когда придет тот, кем ты меня заменишь, я лично прослежу, чтобы командир проверил у него знание Устава. Уверяю тебя, лучше меня здесь теорию не знает никто. Твой сменщик вообще об Уставе слышал только из анекдотов. Так что в путь, лейтенант. Удачи завтра в кабинете Бойчишина.

В караулке повисла тишина. Грач понял, что перегнул палку, тем более цель визита была не проверка, а отдых от службы. Его тон мгновенно сменился на примирительно-дружеский.

— Ладно, Ипатов, не кипятись. Ложись, вздремни часок на топчане. Я тоже тут за столом перекантуюсь, отдохнем немного.

В голове Дениса тут же сработал сигнал тревоги. «Нет уж, увольте, — подумал он. — Знаем мы эти хитрые ходы. Стоит мне закрыть глаза, как он меня тут же хлопнет за сон в неположенное время и спишет по всем статьям за нарушение несения службы».

— Нет, товарищ лейтенант. Служба есть служба. Скоро разводящего будить, смену готовить. Вы ложитесь, если охота, а я за столом посижу, пободрствую.

— Как знаешь... Разбудишь через час.

Грач, не снимая формы, калачиком свернулся на жестком топчане. Ткань его и без того неопрятной гимнастерки жалобно затрещала, вгоняя новые стойкие складки в те, что уже красовались. Денис сел за стол. Усталость навалилась свинцовым грузом, он начал подремывать, но его внутренний «страж» — тот самый, что вытаскивал его в астрал — теперь стойко следил за каждым движением в комнате. График в голове работал четко: через полчаса — подъем разводящего, еще через полчаса — будить Грача. А где-то там, в пустом кабинете казармы, сидел в одиночестве Шуйский, злобно пересчитывая минуты в ожидании своего помятого товарища.

Воспоминание о стычке с Грачом и Шуйским оставило во рту горький привкус, но лишь сильнее раззадорило Дениса. Тот давний конфликт показал: с этими «товарищами» по-хорошему не будет.

Праздник 19 ноября в этом году приобрел для него двойной смысл — он совпал с днем рождения отца. В голове Дениса, разгоряченной торжественной атмосферой караулки, созрел дерзкий план: устроить салют. Это должен был быть залп в честь отца и тех далеких артиллеристов сорок второго года, чей дух, казалось, всё еще витал над заснеженными позициями. Андрей Селянин, разомлевший от праздничных деликатесов, идею поддержал с азартом.

В кармане у Дениса уже давно просились на волю те самые три «неучтенных» патрона — подарок Жоры. У Андрея же нашелся свой козырь — сувенирный брелок, сделанный из боевого патрона с трассирующей пулей. Действуя быстро и скрытно, они поменяли пули местами. Эпический фейерверк был готов к запуску.

Ночь выдалась поистине монументальной. Дивизион, по самые окна укутанный пушистым снегом, безмолвно смотрел в ледяную бесконечность своими темными глазами-окнами. Черное небо над головой мерцало миллионами колючих бриллиантов. Мороз крепчал, нахально и больно колол щеки, заставляя пар вырываться изо рта густыми клубами. Селянин, чья тонкая шинель была плохой защитой от сибирской стужи, то и дело переминался с ноги на ногу и поторапливал Дениса. Ипатову же в тяжелом, пахнущем овчиной тулупе было жарко, как в бане.

— Интересно всё-таки, — шепотом проговорил Селянин, когда они пробирались между сугробами, — если мы вверх бахнем, пули-то куда в итоге прилетят?

— По башке кому-нибудь звякнет — «бзынь», и привет, — весело усмехнулся Денис. — А если серьезно, Андрей, кто его знает. Может, упадет нашему замполиту прямо на лысину. У него голова медная, отрикошетит — он и не заметит. Он вон на днях в каптерке пьяный о бачок затылком приложился и даже не ойкнул.

Они дошли до ямы, наискосок уходящей под землю к воротам скрытого ангара. Их расчет был на то, что в низине звук «застрянет», уменьшая шансы быть услышанными вовне. К тому же они надеялись, что рыхлый снег поглотит эхо, но это было заблуждение.

Денис выщелкнул патроны из магазина, ссыпав их в карман, а вместо них загнал три отобранных. Первым (чтобы в очереди он шел последним) вогнал «трассер», а следом — два обычных боевых.

— Ну, держись. С Богом! — Денис вскинул автомат, целясь в самую гущу звезд.

Прогремела короткая, сухая очередь. Огненная, ярко-малиновая дорожка прочертила ночное небо и мгновенно растворилась в пустоте. Грохот в застывшем морозном воздухе показался друзьям оглушительным, сопоставимым с залпом гаубицы. Разочарование нахлынуло мгновенно: зрелище оказалось до обидного коротким, а осознание масштаба собственной глупости — неподъемно тяжелым.

— И это всё, что ли? — в один голос выдохнули друзья. Одинокий выстрел в звенящей тишине морозной ночи подействовал лучше любого ушата ледяной воды. Хмель и азарт испарились без следа. Андрей, лихорадочно соображая, выхватил шомпол, позаимствованный из автомата Зайченко, и начал судорожно чистить ствол. Денис тем временем трясущимися руками заряжал рожок обратно законными, учтенными патронами.

— Всё, я сматываюсь в караулку, — прошипел Андрей, пряча грязный шомпол в голенище валенка. — От такого грохота, небось, все с кроватей попадали.

— Если что — прикрой, — бросил ему вслед Денис. — Скажи, что в деревне за лесом балуются.

Однако, когда Андрей переступил порог караульного помещения, у него похолодело внутри. Там в полном составе находился чуть ли не весь офицерский корпус дивизиона. Оказалось, командный состав отмечал праздник в столовой неподалеку и, услышав пальбу в расположении поста, мгновенно ринулся выяснять причины ЧП. Автоматы караульных уже вовсю проверяли на чистоту стволов и наличие нагара. Селянин, воспользовавшись суматохой, незаметно вставил чужой шомпол на место и, стараясь сохранять невозмутимый вид, под конвоем капитана Бойчишина отправился обратно на пост — к Денису.

«Черт, черт, черт...» — словно мантру, лихорадочно твердил про себя Денис, наблюдая, как сквозь морозную мглу к нему приближаются колючие лучи фонариков. Адреналин бил в виски, пальцы онемели и совершенно не слушались, а время, которого и так не было, вытекло сквозь сито секунд. О том, чтобы разобрать автомат и вычистить до блеска затвор или газоотводную трубку, нечего было и мечтать.

Четыре длинные, изломанные тени уже выросли рядом, отсекая пути к отступлению.

— Стой! Кто идет? — выкрикнул Денис, стараясь, чтобы голос не дрогнул, когда фигуры стали различимы в свете звезд. — Разводящий, младший сержант Селянин и офицеры! — последовал сухой, официальный ответ.

В эту ночь «Чебургенов» рядом не было — праздник калибром побольше выгнал на мороз людей посолиднее, и от этого становилось еще тошнее. Процедура задержания оказалась быстрой, профессиональной и пугающе холодной. Никаких лишних слов, никаких криков. Автомат у Дениса изъяли мгновенно — металл оружия обжигал ладони холодом, но еще сильнее жгло осознание того, что экспертиза на нагар займет пару минут.

Под конвоем, окруженный офицерами, Ипатов побрел в сторону караулки. Снег под ногами скрипел как-то особенно надсадно, словно сочувствуя. Денис шел, глядя в спину Селянину, и чувствовал, как реальность, еще полчаса назад казавшаяся безбрежной и полной возможностей, снова стремительно сжимается вокруг него в стальное кольцо.

Глава 9 Мороз с кефиром — лучший адвокат

Утро выдалось морозное, из тех, что в Сибири называют «звенящими». Денис сидел в кузове хозяйственной машины, в тесной, наспех сколоченной будке, и клевал носом. Бессонная ночь в караулке, а затем бесконечные допросы выжали его досуха. Машину подбрасывало на ухабах, кузов жалостливо поскрипывал, а деревянная лавка при каждом прыжке колеса в яму жестко отбивала зад.

Его везли в полк. Дело принимало паршивый оборот: из Новосибирска уже вылетела комиссия — четверо офицеров с командировками на руках, готовые расследовать «факт применения оружия на посту».

Виной всему был рапорт прапорщика Елдаша. Этот «перхатый» учуял шанс избавиться от строптивого младшего сержанта и разыграл целую драму. — Вышел это я на крыльцо, — вдохновенно врал он дознавателям, выпячивая нижнюю челюсть. — Поссать вышел. А тут выстрел! Пуля прямо над головой свистнула, аж волосы зашевелились. Стрелок хреновый оказался, на мое счастье. У нас с Ипатовым давно неприязнь, вот он и решил момент использовать…

Денис в ответ только зубами скрипел. Бесполезно было доказывать, что патроны он нашел случайно, а салют устроил просто от дурости и праздника — уж больно хотелось увидеть, как чертит ночное небо трассер. Самое странное, что происхождение лишних патронов никого не волновало — на это «неуставное чудо» закрыли глаза. Следствие искало мотив. Ипатова методично «раскручивали» на покушение, упорно подгоняя реальность под версию Елдаша.

В какой-то момент Денис не выдержал. Усталость и злость на несправедливость переплавились в ядовитый сарказм. — Ага, — психанул он, глядя в глаза дознавателю. — Я же дурак. Вижу — прапор вышел на крыльцо и прицеливается в снег струей. Думаю: вот кто сугробы обсывает, а нас потом по утрам заставляют желтую писанину лопатами выскребать! Ну и шмальнул по нему, чтоб меткость сбить. А что не шмальнуть? Я ж дурак…

Он надеялся, что абсурдность этих слов очевидна. Но офицеры лишь облегченно вздохнули. Сарказм Ипатова в протокол лег как чистосердечное признание. Мотив найден, рапорт ушел в штаб округа.

Теперь, покачиваясь в будке рядом с молчаливым лейтенантом-сопровождающим, Денис смотрел на колышущуюся вместо двери шторку. «Было бы неплохо заболеть, — мелькнула спасительная мысль. — С больного и спрос другой. Мертвые не потеют, больные не служат».

Он чуть отодвинул брезент, подставляя лицо ледяному ветру, и начал жадно, глубоко дышать ртом, впуская мороз в самое нутро, до боли в бронхах. «Давай, ангина, приди. Или воспаление легких. Хоть что-нибудь, — думал он, чувствуя, как немеет горло. — Прапор, сволочь… Зачем такой поклеп? С того места, где я стоял, казармы даже не видно, не то что крыльца. Супермен хренов, от пуль он уклоняется. Все знают, что он со склада жратву мешками таскает и сдает по дешевке, все молчат. А я его в глаза "перхатым" назвал, вот он и отыгрался. Танцуй, Елдаш. На губу везете? Дисбатом пахнет? Радуйся. Жаль, что и впрямь в тебя не стрелял… А теперь засудят без вины виноватого».

***

По прибытии в полк штабные командиры впали в ступор. Ситуация сложилась патовая: официального приказа об аресте еще нет — его должна вынести комиссия, а значит, на гауптвахту Ипатова не закрыть. Но и в общую казарму определять «покушавшегося» на прапорщика нельзя — следствие в разгаре. В итоге, после долгих споров, Дениса решили «сплавить» в лазарет под опеку капитана Валынцева, начальника медпункта.

Валынцев на кадрового офицера походил меньше всего. Высокий, с открытыми и правильными чертами лица, он скорее напоминал киноактера, играющего благородного героя, чем военного медика. Его приглушенный, спокойный голос и умные, полные сострадания глаза мгновенно внушали доверие, а простая манера общения располагала к себе даже самого закрытого собеседника.

— Давай, бандит, рассказывай, — начал он, когда они остались наедине. — С кем воевал?

Денис, чьи мысли всё еще блуждали в холодном тумане допросов, вздрогнул и стушевался. — Да ни с кем...

— Я слышал другое, — капитан прищурился. — Говорят, ты чуть ли не полдивизиона в капусту решил искрошить.

— Ни в кого я не стрелял! — вскинулся Денис.

— Вот и расскажи мне, как было на самом деле, — Валынцев на мгновение замолчал, изучая парня. — Не просто так тебя ко мне привезли «отдыхать». Понимаешь ведь: целая кавалькада из штаба округа мчит по твою душу правосудие чинить. А карать они любят, уж поверь. Сейчас они охотники, а ты — кабан на просеке. Слышишь лай? Это борзые уже взяли след.

— Вверх я стрельнул, — Денис опустил голову. — Трассирующими.

— Вверх... Да еще на посту, — Валынцев вздохнул, качнув головой. — О чем ты думал, воин? В «войнушку» не наигрался? Заварил ты кашу, парень, теперь не расхлебаешь. Стрельнул он, дите малое... Зачем?

— Праздник был, — глухо отозвался Денис. — И у отца день рождения совпал. Я ведь никогда не видел, как трассеры в темноте летят... повод был. Не убил же никого, что теперь...

Капитан подался вперед, заглядывая Денису в глаза: — А патроны ты где взял? В чепке их не продают, на березах они не растут, тем более зимой. — Он на мгновение замер, словно представляя обвешанные боеприпасами ветки.

— Дембель один подарил. На память.

— Щедрый дембель. Подарил, а ты — в небо, — Валынцев усмехнулся. — Нехорошо так к подаркам относиться. А стрелял один? Или был кто рядом?

При упоминании напарника Денис мгновенно замкнулся. Предать Селянина было выше его сил. Он опустил глаза, превращаясь в каменное изваяние.

— Ясно. Был не один, — капитан сразу всё понял по этой тяжелой тишине. — Мой тебе совет, сержант. Если есть свидетель того, что ты палил в облака без злого умысла — а я уверен, что он есть — обязательно про него расскажи. Это твой единственный шанс доказать комиссии, что ты не на охоту за прапорщиком выходил.

— Да если по совести разобраться, — Денис почувствовал, как внутри снова закипает обида, — крыльцо, где Елдаш ошивался, с поста вообще не видно! Между нами караулка, магазин, деревьев целая роща... Как я мог в него попасть? По кривой траектории, что ли, как из миномета? И вообще... откуда вы всё это знаете?

Валынцев встал и легонько похлопал Дениса по колену. — Я обязан знать о своих пациентах всё, иначе какой из меня командир? — Он направился к выходу. — Ты отдыхай пока. Вечером продолжим разговор.

***

Весь день Денис провел в полудреме, запертый в захламленном чердаке собственных мыслей. Заточение проходило в двухместной палате. Соседом оказался старший прапорщик, заведующий столовой. Тип он был крайне неприятный: сальный взгляд, вкрадчивый голос и общая аура какой-то нездоровой мути. Про соседа по палате в полку ходили нехорошие слухи, поэтому Денис старался держаться от него подальше.

К вечеру озноб, который он так старательно выдыхивал в кузове машины, наконец-то взял свое. Горло раздуло огнем, суставы заломило, а слабость заботливо уложила тело в кровать. Денис дрожал под тяжелым одеялом, не в силах согреться. Сон то накатывал душной волной, то отступал, возвращая в безнадежную реальность лазарета.

Сосед-прапорщик куда-то исчез, а в дверях, как и обещал, появился капитан Валынцев. Он приложил сухую ладонь ко лбу Дениса и озабоченно, но с каким-то странным удовлетворением констатировал:

— О, дружочек, да ты горишь весь! Это хорошо. Даже очень хорошо. Это, парень, всё решает.

Капитан на минуту вышел и вернулся с заветным набором: запечатанная пачка таблеток и стеклянная бутылка кефира с помятой фольгой на горлышке.

— Вот, держи универсальное армейское лекарство от всех скорбей. Парацетамол. Запьешь кефирчиком.

Денис на автомате закинул таблетку в рот и потянулся к бутылке, но, едва сорвав крышку, отшатнулся. В нос ударил резкий, кислый запах застарелого брожения.

— Какая гадость… — с трудом выдавил он пересохшим горлом.

— Это твое спасение, — жестко отрезал Валынцев. — Пей, говорю, не отравишься. Это твой бальзам, спасательная веревочка, за которую ты сейчас из ямы выберешься. Подумаешь, неделю в тепле постоял, прокис махонько… На плесень не смотри, это тебе сейчас вместо пенициллина будет. Пей! Это приказ!

Сопротивляться воли капитана не было сил. Денис сделал несколько крупных глотков отвратительной, склизкой жидкости и откинулся на подушку, пытаясь сдержать рвотный позыв.

— Вот молодец, — Валынцев задорно подмигнул и спрятал пустую упаковку в карман. — Теперь тебя пронесет дальше, чем видишь. Запасайся бумагой, солдат. Пока боец на очке — служба идет.

Суть комбинации Денис осознал только утром, когда его в экстренном порядке госпитализировали в городскую инфекционную больницу. Диагноз «дизентерия» на фоне высокой температуры не вызывал сомнений. Все симптомы были, что называется, налицо.

«Зря я его проклинал, когда полночи унитаз пугал, — думал младший сержант, глядя в окно санитарной машины на проплывающие мимо зимние улицы. — А капитан хитер. Повезло мне. Встретился же человек на пути… Если выкарабкаюсь — отплачу ему красной монетой».

Напоследок Валынцев успел шепнуть ему в коридоре:

— Поваляешься в "инфекционке" неделю-другую, пока шумиха утихнет. Комиссия из округа ждать не станет, им результат нужен здесь и сейчас. А нет подследственного — нет и дела. Время лечит, а дурость калечит. Хороший тебе урок.

***

Вечный спутник Аида, молодой бог Гипнос, расправил свои крылья и в мгновение ока пронесся над землей, заглянув в каждый угол, в каждую расщелину. Мягко и нежно он касался глаз своим посохом, сплетенным из цветков мака, из которого изливался божественный эликсир. Никто не мог противостоять безграничной силе, даже самые могущественные боги подчинялись его воле и предавались мирному сну.

Не пролетел он и мимо Дениса. Вот он — сладкий миг свободы, когда можно было наконец-то отоспаться. Денис повернулся на правый бок, подмял под себя казенную подушку со штампом городской инфекционной клинической больницы и почувствовал маковый эликсир у себя на веках.

СОН ТРЕТЬИЙ. КРЕПКИЙ ЛОБ

Шёпот. Этот ошарашивающий, неутихающий шёпот. Шелест приглушенных голосов, переплетающийся в один общий фон, пугающий и волнующий. Тысячи тысяч блуждающих душ, застрявших в неизвестности, не последовавших к свету и не забранных тьмой, пытаются что-то донести до сознания Дениса. Но он слышит только шум, напоминающий шёпот из старого радиоприемника, не настроенного на волну. Тело сковано, трудно пошевелиться.

Он придавлен к каменным плитам, пропитанным кровью и потом защитников Храма Солнца. После очередного точного попадания ядра Ипатова засыпало обломками одной из стен великого сооружения, которое многие века поражало своим величием, внушая животный страх народу, поклоняющемуся ему, — народу, сохранившему свой быт и своеобразие.

Он напрягся, собрав всю волю в кулак. Невольное заточение дрогнуло, и он поднялся, выплевывая песок, еще недавно бывший камнем.

— Даже самый крепкий гранит превратится в пыль рано или поздно, и каждый, даже самый стойкий из людей, станет прахом, — вырвалась фраза из общего потока шуршащей какофонии.

Сквозь оглушающий шёпот стали прорываться внешние звуки. Всё отчетливей и отчетливей доносился грохот взрывов, крики и стоны раненых ацтеков. У ног лежали три убитых индейца. У одного был раздавлен череп каменной глыбой. Пятна и лужицы крови богато раскрасили серую поверхность. Два других тела вперемешку с развалинами напоминали кучу мусора. По красным накидкам с белой полосой, которые кусками торчали из завала, было понятно, что это опытные воины, войска «Нисходящего орла» Куатемока, племянника Монтесумы Второго. По обе стороны, спрятавшись за укрепления, индейцы, не ведая устали, пускали непрерывным потоком стрелы в завоевателей — безжалостных испанцев.

«Как же так? Я писал заявление в Афганистан, — задумался Денис. — Не то чтобы я герой, а просто было модно рваться на фронт. Необдуманно и безответственно, подгоняемые юношеским максимализмом и жаждущие боевой романтики, мы пополняем витрину пушечного мяса супермаркета военных действий — во имя и за... Стране виднее, где я нужен. И вот я здесь, в самом очаге сражения, помогаю самобытному племени ацтеков сохранить свою независимость. У меня легенда — автомат Калашникова, несколько магазинов, полных патронов, подпиханных под ремень, и целый цинк у правой ноги. Ну всё, шутки в сторону, держите подарочки».

Пригнувшись, он прыгнул и лег, надежно укрывшись за глыбой, под которой была похоронена голова одного из индейцев. Запах содержимого кишок и крови вызывал приступ тошноты. Отмахнувшись от него, как от навозной мухи, Денис выглянул и нажал на курок, посылая тучу смертоносного свинца в наступающих испанцев.

«Значит, нас заводили в заблуждение на уроках истории, и огромная империя до сих пор не пала, — крутилось в голове. — Но почему они все с луками и арбалетами до сих пор, и только у меня современное оружие? Как так? Неужели они застряли в самой колыбели своего развития? Ладно индейцы, я могу допустить, а испанцы? Оружие у них современнее палки-копалки, огнестрельное, но тоже примитивное. Музей, что ли, ограбили, или это реконструкция боевых действий завоевателей Америки — саранчи, безжалостно пожравшей индейскую цивилизацию?»

Пуля, просвистевшая у самого виска, ударилась в стену позади и, отрикошетив, увязла в трупе, окончательно убедив Дениса, что о постановке не может быть и речи. «Калашников», косивший противников, толкал плечо, наполняя воздух ароматом сгоревшего пороха, тщетно доказывая реальность происходящего — у пули получилось красноречивей. Глаза слезились от разъедающего дыма, и паника охватила Дениса. Он не мог понять, почему один. Куда подевались однополчане, обязанные плечом к плечу вести бой? Среди раненых и убитых не было ни одного солдата Вооруженных сил Советов, хотя он отчетливо помнил, как писал заявление в окружении таких же патриотов.

Пытаясь включить логику, он думал: «Не один же я сюда прибыл. Вроде бы наш взвод перебросили на бомбардировщике, а момент посадки… не помню. Наверно, десантировали… Но где же остальные? Нужно линять, пока не поздно».

Денис приподнялся и стал озираться, ища способы отхода. Рядом ухнуло, и часть стены осыпалась. Он, прикрыв руками уши, пригнулся, до боли сжав челюсти и крепко сомкнув веки. На зубах скрипел песок и мелкие камушки. Открыв глаза, он схватил оружие и хотел бежать — без разницы куда, главное, подальше от этого безумия, — как вдруг увидел: на газовую камеру автомата приземлилась бабочка. Она сложила крылья и, шевеля усиками, уставилась на Дениса радужными глазками. Он убрал руку с цевья, протянул ладонь к непревзойденному шедевру природы. Насекомое осторожно перебралось на указательный палец, поиграло радугой на своих узорах и спорхнуло прямо в гущу сражения. В шелесте хлопающих крыльев было отчетливо слышно:

Это сон. Сон. Гениальное воплощение твоих подсознательных переживаний. Центрирование нераскрытых резервов твоей сущности. Очнись.

— Какой сон к чёрту! — зло крикнул он в дым. — Меня сейчас замочат...

Но тут он обратил внимание на свою ладонь. Линии — вестники судьбы — искрились жемчужным цветом. Он ощущал и видел каждую клеточку, слышал дыхание кожи и физически чувствовал потоки энергии под ней.

Денис понял: испанцы, индейцы и этот нелогичный бой — только плод воображения. И это был обычный сон. Был обычным, пока сознание не проникло в глубину грёз. Теперь он сам стал всесокрушающим оружием, невиданной силой, способной крушить, карать или миловать.

Вот он — триумф, тот сладкий миг! Не обращая внимания на канонаду, он закрепился в этом состоянии и усилил мощь своего восприятия. А шёпот вторил, заставляя адреналин клокотать в крови, вздувая вены:

— Отбрось сомнения и нерешительность. Добродетель — спутник реальности. Здесь, за гранью, нет пощады. Только воля — сокрушающая и карающая.

Сосредоточившись, с помощью намерения он вызвал образ прапорщика Елдаша прямо посреди наступающих конкистадоров. Елдаш стоял и непонимающе оглядывался, то и дело пригибаясь при грохоте взрывов и звуках выстрелов. Затем с перекошенным от ужаса лицом он кинулся прочь с поля боя.

«Подожди, прапор, сейчас проверим, какой ты супермен, — зло бубнил Денис. — Пуля — это слишком просто для тебя».

Забрав арбалет у краснолицего и вооружившись несколькими томагавками, он вскочил на камень, за которым до этого времени хоронился. Зная, что неуязвим, Денис метнул один из топориков в прапорщика. Лезвие просвистело возле уха убегающего. Второй бросок также не достиг цели. Прапорщик как будто чувствовал опасность: прыгнув, он перекатился через голову и укрылся за щитом, сколоченным из бревен и служившим защитой от стрел.

«Хитрый, говоришь, — продолжал твердить, брызгая слюной, охотник. — Ну, давай поиграем, раз ты так хочешь. Это даже забавно, намного интересней охоты на глупую дичь».

Оттолкнувшись, он спланировал и, пролетев над головами воинов наступающей армии, приземлился в ста метрах, со стороны, где прятался прапорщик. Он его окрикнул. Появление младшего сержанта обескуражило того больше, чем ситуация, в которой он находился.

— Так вы говорите, что способны увернуться от пули, не правда ли? — задал риторический вопрос Денис, удивляясь своему голосу, прокатившемуся раскатами грома и отозвавшемуся эхом.

— Где я? Что происходит? Не надо... Прошу. Нет...

— Сейчас проверим вашу ловкость. Смог от пули — сможешь и от этого уклониться, — с этими словами он метнул очередной томагавк.

На удивление, прапорщик с проворством увернулся и от него. Подстегнутый азартом, Денис пустил в ход арбалет:

— Ловкач. Воистину ловкач. Стрела — не топор. Лови...

Прапорщик, обезумевший от ужаса, пустился наутёк, виляя из стороны в сторону, не давая шанса на точный прицел. Денис, отпихнув было ринувшихся на него испанцев, пустился в погоню.

Отбросив в сторону арбалет, он подобрал макуауитль — оружие ближнего боя ацтеков. Вставки, лезвия из вулканического стекла, обсидиана, в деревянной поверхности оружия зловеще поблескивали, когда, размахивая им над головой, он нёсся за жертвой. Подпрыгнув, он взмыл вверх и коршуном обрушился на беглеца. Оружие опустилось на голову, и перхоть пушистым облаком поднялась и осела вместе с оглушённым телом прапорщика на траву, щедро усыпанную стрелами.

На надломленный росток кукурузы приземлилась бабочка, словно выточенная из хрусталя. Хрупкое создание светилось в лучах солнца. Вспорхнув легкой пушинкой, она перелетела на макуауитль, отброшенный в сторону. Хоботок уткнулся в пятно крови, и хрустально чистое тело начало приобретать фиолетовый оттенок — смесь красного с голубым, цвета мистики и преображения.

***

Денис открыл глаза. Потолок больничной палаты, покрытый сетью мелких трещин, казался бесконечно далеким. В ушах всё еще стоял звон от удара обсидианового меча, а перед глазами плыли фиолетовые пятна — след той самой бабочки. Он тяжело дышал, чувствуя, как реальность инфекционки — с её запахом хлорки и несвежего белья — засасывает его обратно.

Он посмотрел на свою ладонь. Жемчужное сияние исчезло, но внутри осталось холодное, гранитное спокойствие.

— Ну что, Павел Адамович… — прошептал Денис пересохшими губами. — Посмотрим, как вы завтра запоете.

Он знал: то, что произошло на пыльном поле Теночтитлана, не было просто фантазией. И где-то там, в расположении дивизиона, реальность уже начала плавиться, пропуская астральный удар в физический мир.

В то самое мгновение, когда Денис втаптывал в песок последнего конкистадора, прапорщик Елдаш в своей комнате зашелся в беззвучном крике. Он метался в холодном поту, сжимая голову руками от необъяснимой, разрывающей череп боли, словно невидимый клинок макуауитля только что снес ему половину скальпа.

***

В то самое время, в другом углу дивизиона кипела иная жизнь.

Бьют барабаны, гремят фанфары. Гордость победным маршем отчеканивает по холодному асфальту плаца. После ночного происшествия прапорщик Елдаш никак не мог уснуть всю оставшуюся ночь. Доза адреналина, которую он получил как подарок под рождественской елкой, будоражила сознание и подстегивала сердце биться сильнее.

С детства, будучи тихим, закомплексованным мальчиком, больше времени проводившим в своем внутреннем мире, ненавидящим свое отражение, обильно усыпанное угрями и воспаленными прыщиками, Павел Елдаш встречал мало ярких событий на своем пути. Школа — почти на отлично, два курса института, потом армия и подвернувшаяся возможность отрезать от своей жизни огромный кусок социума, в который он не вписывался, в лице школы прапорщиков. Здесь он служил, здесь он и остался начальником хозподразделения. Здесь он и нашел свою зазнобу, Танюшу, как он любил ее ласково называть. Она работала здесь же, в местном маленьком военторге, находящемся по соседству с караульным помещением.

Даже небольшое, малозначащее происшествие для одних могло потрясти его до глубины неизбалованной приключениями души. А тут не просто случай, а целое покушение. Не на командира покушались и даже не на замполита, а на него, простого прапорщика. Значит, не такой он уж и простой, ничего не представляющий из себя маленький человечек, значит, кого-то волнует его судьба — пусть таким убийственным образом, но волнует. Он вспомнил всех, в кого стреляли, и ощущал себя чуть ли не Кеннеди.

К утру наступило адреналиновое похмелье, и силы, которые, казалось бы, некуда девать, исчезли как мгла с первыми лучами солнца. Весь день он клевал носом и искал, куда бы пристроить свое разбитое тело. Если бы не бесконечные расспросы коллег о ночных выстрелах, которые были ему приятны, он не знал бы, как дождаться вечера. С каждым разом его рассказ становился все ярче, обрастая новыми подробностями и деталями, и он не сомневался в истинности своих домыслов. Даже настойчивое давление Бойчишина, требующего чуть ли не клятвы о правдивости заявления, не смогло внести даже частицу сомнения у прапорщика. Командир понимал всю абсурдность ситуации, но ничего не мог поделать — делу дали ход.

Ложку дёгтя плеснул особист, приехавший к обеду по сигналу. Подняв агентуру — солдат, докладывающих обо всем, что происходит в дивизионе, — он докопался до истины, узнав, что патроны Ипатову достались от дембеля, стрелял он не один и не в прапорщика, а вверх. Так что дело не серьезное и требует разобраться с показаниями Елдаша, который немедленно был вызван на ковер.

— Напиши поминутно: где ты был в момент выстрела, были ли свидетели, — начал дознание особист, сверля глазами с тенью презрения. — С чего вы взяли, что стреляли именно в вас, или вам показалось? У страха глаза велики, и в стрессовых ситуациях может привидеться разное, и интерпретироваться по-своему. Поэтому я еще раз спрашиваю: в вас точно стреляли или это плод разыгравшегося воображения? Если проведённое расследование и обстоятельный анализ даст отрицательный вариант, вас привлекут за ложный донос. Вы это понимаете?

— Ну как же... — прапорщика стало заметно потряхивать, он то брал ручку, то клал ее на место, а глаза хаотично шарили по столу, мимолетно бросая взгляд на капитана Сычева. — Хотя я до конца не уверен, но думаю...

— Так вы думаете, предполагаете или действительно пуля пролетела у вас над головой?

— Думаю...

— Чтобы вы долго не думали... — с этими словами капитан развернул план дивизиона и хлопнул по нему ладонью. — Смотрите сюда. Где вы стояли? Где находился часовой? И могла ли пуля по этой траектории поразить «мишень»? — с этими словами он показал на прапорщика.

Елдаш уже ничего не соображал, и в голове была только тяжесть и ноющая тоска по дому. «Как хочется спать, — думал он. — Вот клещ, вцепился, и будет рыть, пока не выроет яму и закопает в ней все и вся. Дам ему, что он хочет, гори все огнем. Может, и впрямь я ошибся...»

Наконец-то прошел день, тягучий и бесконечный, и наступил вечер — как всегда неожиданно, распахнув свои заботливые и уютные объятия в виде его жены. Она как никогда была милой и хлопотала, стараясь во всем угодить своему мужу, ведь страшно подумать, что сегодняшний ужин она могла провести одна. Накормив мужа царским ужином, Татьяна еще долго занималась хозяйством и присоединилась к Павлу далеко за полночь, который давно уже похрапывал, наслаждаясь долгожданным отдыхом.

Через несколько мгновений ей снилось, что она осторожно ступает по влажной глинистой почве, раздвигая высокую траву, за которой прячется одно из немногих озер, расположенных вблизи поселка, в котором можно купаться. В солнечные дни короткого сибирского лета детвора шумной толпой осыпала его берег и с визгом и радостными криками кидалась в его теплые воды. А она почему-то была с той стороны, где берег обильно порос растительностью и где было сильно мелко, отчего неудобно было купаться. Она хотела переплыть на другой берег и присоединиться к веселой компании. Отодвинув последний заслон, отделяющий ее от воды, она увидела семейку уток, пустившихся наутек от неожиданного гостя. Мать и восемь утят громко крякали, усиленно гребя лапами.

Вдруг раздался душераздирающий крик. На середине озера тонул ее муж. Он изо всех сил бил по воде руками и просил о помощи. Со вторым криком все потемнело, и озеро исчезло во мгле. Она вздрогнула, поняв, что это кричит Павел во сне, подскочила и стала трясти его за плечо:

— Проснись. Проснись, Павлуша. Тебе что-то приснилось! — с каждой попыткой его разбудить тревога все больше и больше нарастала. Он метался в бреду по кровати, что-то невнятно бормоча.

— Павел, Павел! Что с тобой, просыпайся, ну просыпайся уже! — она била его по щекам, трясла как грушу, но все было тщетно.

По стенам ходили призрачные тени, и чувствовалось присутствие потустороннего и чужого. Воздух был тяжелым и давил на виски. Тогда она соскочила с кровати и побежала на кухню за водой, по пути включив свет в спальне. Когда она вернулась, прапорщик уже не спал, он смотрел светящимися от ужаса глазами и говорил:

— Это он. Он. Сержант. Он напал на меня.

— Это всего лишь сон, Павлуша. Никакого сержанта тут нет. Тебе все это приснилось. Ну и напугал же ты меня. На, выпей водички, — и она протянула ему алюминиевую кружку с водой, которую приготовила, чтобы облить его и разбудить.

— Это сержант. Говорю тебе. Кругом кровь и он… — прапорщик не договорил и потерял сознание.

И тут Таня заметила разрастающееся пятно крови на подушке и глубокую рану за ухом, тянущуюся к виску. Кружка выпала из руки, глухо ударившись о ковер. Не теряя ни секунды, она ринулась к телефону.

Таня позвонила командиру дивизиона. Капитан вызвал скорую помощь и через десять минут был на пороге дома семьи Елдаша. Луна зловеще поблескивала, отдавая синевой, не предвещая ничего хорошего, и Бойчишин почувствовал, что эта череда событий — загадочных и неподдающихся логике — только в самом начале.

Глава 10. Точка невозврата: Список Мегеры

Большой кирпичный параллелепипед — типичный шедевр советского архитектурного минимализма — рыжим пятном выделялся на заснеженном, просоленном теле города. Здесь, на третьем этаже отделения кишечных инфекций, время вязло, как дегтярная смазка. Устроившись на казенной койке и подбив под спину тощую, пахнущую хлоркой подушку, Денис предавался размышлениям, в которых армейская дисциплина окончательно уступала место холодному расчету мага

«Комиссия так долго ждать точно не будет. Сильно было бы нужно — и в больницу наведались бы, а так — тишина. Пронесло. Спасибо капитану за прикрытие и отдельное спасибо нашему пищепрому за кефир с плесенью. Интересно, как там поживает наш дорогой Павел Адамович Елдаш? Если астральный удар в Теночтитлане лег кучно, то сотрясение ему обеспечено. Не хрен лезть на рожон».

Денис усмехнулся, глядя в побеленный потолок.

«Глупые же у меня были мысли: мол, нельзя злоупотреблять силой, нужно пользоваться осторожно... Фигня. Любой спец в боевой подготовке применяет свои умения на полную, не глядя, сильный перед ним противник или слабый. Все эти сопли про "не бей лежачего" — для детского сада. Сила дана для того, чтобы ею пользоваться. А иначе зачем вообще быть сильнее других?

Армии мира наращивают мощь не для парадов, а чтобы в случае чего вмазать на всю катушку. Боксер в драке не уберет левую руку за спину — он будет бить навылет. Пистолет достают, чтобы стрелять, а не пугать. Времена рыцарских реверансов закончились, да и тогда рулил тот, кто был лучше подготовлен к убийству. Рвать врагов на части, давить как клопов — вот мой устав. Мое умение воздействовать из сна — это мой персональный "Калашников", и я больше не намерен держать его на предохранителе».

Способность восстановилась, и теперь ее нужно было не просто лелеять, а форсировать, превращая в идеальный инструмент мести. Денис твердо решил: отныне проверка реальности станет его новым религиозным культом.

«Первым делом напишу на ладони, прямо у основания большого пальца: "А не сон ли это?". Каждые полчаса — проверка. Плюс самогипноз на просыпание внутри грез. Для начала хватит, а там поглядим. Ну, держитесь, враги и недруги... Злорадный оскал Мегеры уже заглядывает в ваши окна, и глаза у этой богини мести — мои».

Первым в его «черном списке» значился сержант Талыбин из Баку вместе со своим наглым земляком-новобранцем.

Денис погрузился в воспоминания, которые теперь, на фоне его астральных побед, казались отчетливыми, как кадры проявленной кинопленки.

Осень тогда только начала раскрашивать природу в ржавые и багряные тона. Именно в те дни из второго дивизиона переводом прибыл сержант Талыбин — уроженец Баку и одногодок Дениса по призыву. Чуть позже, после присяги, из полка привезли шестерых новобранцев: двух русских, трех узбеков и одного азербайджанца.

Вечером, сдав наряд, Денис зашел в казарму и замер. На койке, вольготно развалившись, сидел Талыбин и вполголоса беседовал с молодым земляком. «Дух» чувствовал себя как дома: они дымили, пуская сизые кольца прямо в помещении, и даже не удостоили Ипатова взглядом. Курить в казарме не позволяли себе даже самые заматерелые дембеля, а тут — двое, один из которых был обязан по уставу и неписаным законам «летать» под койками ближайшие полгода.

Эта демонстративная наглость полоснула Дениса по нервам. Он решительно направился к компании.

— Это мой зема, — Талыбин лениво поднялся и с покровительственной улыбкой похлопал собеседника по плечу.

«Молодой» даже не подумал встать. Он лишь кивнул Денису, выпустив очередную струю вонючего дыма прямо в пространство между ними. Это уже не лезло ни в какие ворота. Отпихнув сержанта в сторону, Ипатов навис над охамевшим рядовым.

— Встать! — рявкнул он так, что зазвенели стекла.

Рядовой лишь сел ровнее, вызывающе задирая подбородок. Он был заметно старше Дениса — еще год, и его бы вообще не призвали по возрасту. В его больших черных глазах на лице «лошадиной» формы Денис читал неприкрытое издевательство. Парень чувствовал за спиной мощную поддержку земляка-сержанта и плевать хотел на «лычки» какого-то славянского мальчишки.

Талыбин, понимая, что теряет авторитет, вплотную подошел к Ипатову. Он развел руки в стороны, растопырив жилистые пальцы, и прохрипел из-под лобья:

— Ты что творишь? Я сказал — это мой земляк.

— Да мне хоть твой папа! — Денис наотмашь оттолкнул Талыбина левой рукой. — Он «иплес», и будет делать то, что положено, иначе иметь его буду я.

Ипатов снова развернулся к сидящему:

— Встать, когда тебе говорит младший сержант! Сука... Сигарету сюда. Я тебе ее сейчас в глотку запихну по самые гланды!

— И что дальше? — с густым восточным акцентом ответил наглец.

Он медленно, с издевательской неохотой, поднялся, так и не потушив сигарету. Рядовой просверлил Дениса взглядом, возвышаясь над ним. Добрая славянская внешность Ипатова не внушала ему страха — он видел перед собой юнца, которого, как ему казалось, легко сломать одним весом.

У Дениса потемнело в глазах. Волна ледяной энергии мурашками прошила позвоночник от макушки до самых пяток. Бешенство, негодование и какая-то первобытная сила по венам и капиллярам растеклись по телу, превращая мышцы в натянутые стальные тросы. Он не ударил — он выплеснул всё это накопленное давление в один толчок двумя руками. Вложив в движение всю ярость момента, Денис впечатал ладони в грудь противника. Азербайджанец, весивший добрых девяносто килограмм, просто перестал существовать как препятствие: он пролетел добрых пять метров, снося по пути казенные тумбочки и грохоча железом кроватей.

Вечером того же дня состоялась «стрелка». Встретились за казармой, у входа на кухню. Вокруг Дениса мгновенно сомкнулось плотное кольцо — земляки Талыбина пришли поддержать своего. Друзей Ипатова рядом не было: караульная служба развела их по постам.

Не успел Денис вдохнуть холодный вечерний воздух, как Талыбин мертвой хваткой вцепился в ворот его гимнастерки и с резким выкриком ударил лбом прямо в переносицу.

И вот тут мир изменился. Денис слышал, что в экстренные моменты время может замедляться, но считал это досужими вымыслами, пока сам не оказался внутри застывающего мгновения. Талыбин хотел провести серию из двух ударов, но второй захлебнулся в густеющем пространстве.

Ипатов с холодным удивлением наблюдал, как голова врага бесконечно медленно приближается к его лицу. Всё вокруг стало вязким, словно он находился под толщей воды. Сознание работало кристально чисто: он видел каждую пору на коже противника, слышал натужный скрип его суставов. Удивляясь невероятной тягучести воздуха, Денис сделал круговое движение руками — медленное, но неотвратимое. Соединив ребра кулаков, он провел ими точно между локтями Талыбина. Удар пришелся в скулы, отбрасывая голову сержанта назад и разрывая дистанцию.

В то же мгновение время с грохотом сорвалось с тормозов. Денис, уже не сдерживая себя, кинулся на противника, осыпая его градом ударов и захлебываясь в ярой брани.

Толпа, увидев, что их чемпион летит в нокаут, а бой принимает совсем не тот оборот, которого они ждали, мгновенно вклинилась в гущу и растащила драчунов. На этом всё закончилось, но одного пропущенного удара головой хватило, чтобы под глазами Ипатова позже расцвели два глубоких синяка — его личные медали за первый вход в зазеркалье.

Эти воспоминания проплыли перед глазами, как старый черно-белый фильм с рваными краями. Знание, что расплата больше не за горами, растянуло губы Дениса в хищной улыбке. Он продолжал погружаться в лабиринты памяти.

***

— Ипатов, на процедуры! — нежный, певучий голос медсестры пробился сквозь вязкую завесу воспоминаний.

Денис вздрогнул, выныривая в реальность.

— Пар сек! — бросил он в ответ и сладко, до хруста в суставах, потянулся.

Наступил последний день лечения «кефирной» дизентерии. Последние минуты в палате были пропитаны тем особым, стерильно-тоскливым запахом, который не спутаешь ни с чем. Даже с завязанными глазами любой безошибочно определит: это лечебное учреждение, место, где время замирает в спиртовых парах и хлорке.

Получив финальную дозу укрепляющих пилюль и уколов, Денис напоследок окунулся в мирную жизнь госпиталя. Травил и слушал анекдоты в компании таких же беспечных «доходяг», как и он сам. Даже успел «обтереть» пыльные углы нулевого этажа со страстной хохотушкой Маринкой — душой компании, которая скрашивала серые будни своим неиссякаемым оптимизмом.

А началось всё, как обычно, с конфликта, защиты чужой чести и наглого блефа. Еще не знакомая Денису Маринка стояла у окна на лестничном пролете и глотала слезы, крутя в руках рыбку, искусно сплетенную из трубок от капельниц. Рыцарские нотки, неожиданно проснувшиеся в душе солдата, заставили его притормозить и поинтересоваться:

— Привет. Кто посмел обидеть?

— Да так... Ерунда, — всхлипнула она.

— От ерунды не плачут. Меня Денисом зовут. Лежу тут с «кефирной» дизентерией.

— С чем? — Маринка невольно улыбнулась сквозь слезы.

«А ничего девчонка, — отметил про себя Денис, — пухляшка, но лицо милое. Полнота её совсем не портит, даже наоборот».

— Есть такая страшная болезнь. Так что держись подальше от плесени, особенно в кефире. Так всё-таки, что случилось?

— Есть тут один персонаж, — уже без слез, но с заметным волнением начала она. — Дед один ходит, плетет поделки из систем. Вот его рыбка, видишь, какая красивая? Я и попросила его сделать мне такую же.

— И что? Рыбка сдохла? — Денис усмехнулся. — Извини, перебил. Ну и?

— Ага, два раза сдохла. Говорит: мол, для по-настоящему крутой штуки нужны разноцветные трубки, а их в подвале море — пойдем, сама цвета выберешь. Ну, я и пошла... А он там меня к стенке прижал и целоваться полез, — она пару раз всхлипнула, вытерла нос и закончила уже с явным возмущением: — Я его, конечно, отпихнула. Старик, лет сорок пять небось, а решил, что купит девочку за рыбку!

— Я понял. Покажешь его? А звать-то тебя как? — Маринка.

Позже Денис познакомился с этим персонажем. Он и правда оказался пренеприятным типом. Подкараулив, когда он вышел из палаты, Ипатов не дал ему опомниться — прижал к стене и выдохнул прямо в ухо:

— Ты, ловелас гребаный! Еще один дешевый подкат к Маринке — и ты труп. Понял меня? Он промолчал.

Денис ушел с чувством выполненного долга, но история имела продолжение. После обеда Ипатова вызвал какой-то молодой парень: мол, зайди, тебя ждут в двадцать третьей палате. Денис зашел. На кровати, в позе лотоса, сидел незнакомый пузатый мужик в майке-алкоголичке.

Глядя на него, Ипатов невольно усмехнулся, вспомнив сцену в тюрьме из «Джентльменов удачи». Воздух в палате был тяжелым, что резко контрастировало со стерильностью коридора. Рядом на табурете, напряженный как струна, застыл тот самый «игрушечный мастер». Молодой технично встал спиной к двери, отрезая младшему сержанту путь к отступлению. Типичная мизансцена для психологического прессинга, но они не учли одного: Ипатов уже давно не играл по их правилам.

— Ты на кого пасть раззявил, пацан? — начал «пахан», медленно потирая массивный подбородок.

Его голос был хриплым, он вжился в свою роль решалы и это ему по душе. Ипатов не дал ему развернуться и выдал целую тираду на грани фола, глядя прямо в его водянистые глаза. В этот момент он отчетливо почувствовал, как в нем просыпается та самая ледяная уверенность хищника.

— Мужики, вы попутали берега, — его голос прозвучал на удивление спокойно, почти лениво. — Видели, санитары труп вчера выносили? Тот тоже решил, что он здесь главный. У меня на любого управа есть, и поверьте, она вам не понравится. Еще хоть одно поползновение в мою сторону или в сторону Маринки — и на плацу появится мемориал с вашими фамилиями. Цветы я вам обещаю, но не более. И не думайте, что стены вас спасут. Я достану вас там, где вы чувствуете себя в полной безопасности.

Пауза затянулась. Он видел, как спесь медленно сползает с лица «пахана», сменяясь недоумением и тенью первобытного страха. Он привык к дракам, к крикам, к силе мышц, но не к такому ледяному, запредельному спокойствию.

После этого Денис грубо отпихнул в сторону ошарашенного парня и, не дав им ни шанса на ответ, покинул палату, бросив через плечо: — А тебя, пацан, это особо касается. Смотри мне!

Неясно, действительно ли они прониклись угрозой или это было просто совпадение, но с того дня троица старательно избегала встреч. Даже в столовую они старались заходить, только когда Денис уже доедал свою порцию и выходил.

После ужина на лестничной площадке устроили шумные прощальные посиделки. Лишь к ночи компания разбрелась по палатам, подгоняемая строгой дежурной медсестрой и правилами внутреннего распорядка. Десять дней пролетели как один миг. Мозг отдыхал от вечных подъёмов, отбоев и нарядов — верных спутников солдатской доли. За всё это время Денис не видел ни одного сна. Или просто не смог их вспомнить, что для сновидящего одно и то же.

Ночь заглянула в окна палаты. Помещение наполнилось привычными звуками: сопением, тяжёлым храпом соседей и раздражающим скрипом металлических сеток. Денис ворочался, бесконечно переворачивая подушку в поисках прохладной стороны. Считал от ста до одного, пытался расслабиться, но сон не шёл. Назойливые мысли, как липкая паутина, блокировали вход в зазеркалье.

Завтра — снова мир, ограниченный уставом и забором. А вдруг дотошная комиссия уже ждёт его на растерзание? Неизвестность не давала покоя. Казалось, прошла вечность, прежде чем перед закрытыми глазами наконец поплыли первые образы — яркие, пугающе реальные предвестники скорого забытья.

Образы перед глазами стали настолько реальными, что у Дениса перехватило дыхание. Он много читал о техниках «прямого входа» в сновидение и даже несколько раз пытался проделать это сам, но всё было безрезультатно. А сейчас подвернулась уникальная возможность: никогда прежде ему не удавалось добиться такой звенящей ясности воображаемых сцен. Быстро прокрутив в голове всё, что знал о практике Лабержа и Монро, он полностью отдался во власть иллюзии.

«Спокойствие, главное — спокойствие, — твердил он себе. — Холодный рассудок, никаких эмоций. Не зацикливаться, просто наблюдать за происходящим со стороны максимально равнодушно. Не оценивать и не предвосхищать».

Самым сложным было не спугнуть этот волшебный миг, не разрушить хрупкую оболочку, сплетенную из хрустальных паутинок. Остаться на самой грани сна и яви — в той точке, где тело уже налилось свинцовым оцепенением, а разум продолжает бодрствовать.

Через мгновение Денис почувствовал, как его начинает затягивать в воронку. Иллюзия перестала быть картинкой — она стала пространством, которое буквально втаскивало его на другую сторону бытия. Мир вокруг начал вибрировать, издавая тонкий, нарастающий гул, похожий на звон высоковольтных проводов. Это были те самые «вибрации», о которых предупреждал Роберт Монро — верный признак того, что разделение астрального и физического тел началось.

Денис не сопротивлялся. Он позволил этому электрическому шторму омыть себя, чувствуя, как сознание расширяется, выходя за пределы черепной коробки. Больничная палата, храп соседей, запах хлорки — всё это стремительно отдалялось, превращаясь в крошечную, незначимую точку в бесконечном океане его собственного разума.

«Пора», — промелькнула последняя четкая мысль. Он сделал мысленное усилие, словно выныривая из-под толщи вязкой воды, и с легким, едва слышным хлопком окончательно покинул оболочку спящего солдата. Теперь он был свободен. Теперь он был дома.

Глава 11. Охота в зазеркалье

Пыль легким облаком поднялась над дорогой, закружилась в коротком танце, имитируя миниатюрный смерч, и мягко ударила в лицо. Денис стоял на дощатом тротуаре, сколоченном на скорую руку вдоль выжженной яростным летним солнцем поселковой улицы. Воздух здесь не просто стоял — он дрожал и явственно «пел» от зноя. Откуда-то издалека донёсся ритмичный перестук колёс проезжающего поезда, в сухой рыжей траве надрывно стрекотал кузнечик, а из глубины ближайшего двора доносился тяжёлый, уверенный стук топора, с хрустом расщепляющего очередное сосновое полено.

Он уловил тонкий, едва уловимый запах перегретой древесины и полыни, надежно спрятанный в самых дальних архивах памяти. Этот аромат мгновенно поднял целую волну ассоциаций: вот он, пятилетний мальчишка, несётся босиком по раскаленной пыли, обжигая пятки и пытаясь запустить в небо неуклюжего змея из альбомного листа. Бумажная птица отчаянно пикировала вниз, но сколько же было искренней, чистой радости в те редкие мгновения, когда она всё-таки ловила поток и замирала высоко над головой.

Двухэтажные восьмиквартирные дома — «сталинки» местного разлива, — казавшиеся в детстве неприступными крепостями, теперь выглядели неказистыми и жалкими. Облупившаяся штукатурка обнажала старую дранку, словно глубокие шрамы на теле ветерана. Но от них всё ещё веяло той особой теплотой, которая манила зайти внутрь, коснуться стертой до блеска медной дверной ручки и навсегда укутаться в мягкую вуаль прошлого.

И вот он снова за чертой бытия — в пространстве, которое удивляло своей пугающей реальностью. Она была настолько ошеломляющей в своей точности, что заставляла всерьёз усомниться: а действительно ли происходящее — лишь плод воображения? Оставалось только восхищаться способностью мозга — этого непревзойдённого биологического суперкомпьютера — конструировать окружение до мельчайших, почти избыточных подробностей. Он с ювелирной точностью воссоздавал тончайшие оттенки запахов, воспроизводил звуки оглушительной чистоты и давал абсолютно полную, физически осязаемую картину тактильных ощущений.

Денис чувствовал под ладонями шероховатость досок, ощущал, как сухой ворс древесины едва заметно покалывает кожу. Трудно поверить в такую невероятную мощь памяти, пока сам не переживёшь подобный момент и не осознаешь себя внутри собственного сна. Это не было похоже на просмотр кино; это было полноценное присутствие, где каждый вдох казался настоящим, а гравитация — неоспоримой.

Проще научить оппонента на практике, приоткрыв дверь в его душе к подобным переживаниям, чем подобрать слова для объяснения чувств. Эти состояния стоят на порядок выше привычных и на равных конкурируют с материальным миром в своей правдивости, а порой и превосходят его в яркости красок. Здесь, в зазеркалье, Денис не просто видел мир — он был его творцом и единственным судьей.

***

Стряхнув наваждение, утягивающее в уютную пучину ностальгии, Денис взял себя в руки. Он не имел права тратить драгоценные, выстраданные ежедневными тренировками минуты на пустые сентиментальности. У него была цель.

Вдруг всё вокруг начало тускнеть, словно в старом кинотеатре начал рваться кинопленка. Сквозь декорации прошлого стали пробиваться робкие, но настойчивые сигналы от спящего в госпитале тела: далекий скрип кровати в палате, тяжесть одеяла. Денис почувствовал, как сознание «выплывает» из погружения, неумолимо приближаясь к поверхности пробуждения. Нужны были радикальные меры — покидать эту параллельную вселенную он не собирался.

В голове всплыла проверенная техника удержания. Он сцепил призрачные ладони в мёртвый замок, концентрируясь на трении кожи о кожу.

На мгновение он завис в междумирье. Лежа в кровати, Денис ощущал физическую тяжесть рук по бокам, и в то же самое время чувствовал свои нематериальные кисти, плотно прижатые к груди. Это было странное, почти шизофреническое раздвоение. Не шевелясь, он максимально сосредоточился, буквально выдавливая своё «Я» из плотной, вязкой плоти в астральную оболочку. Поняв, что момент настал, он резко выбросил сцепленные призрачные руки вперёд и вверх — так сильно, как только мог — и рывком выпрыгнул из собственного тела.

Реальность сменилась мгновенно, без всяких переходов. Воздух обрушился на него всей своей тропической тяжестью: тягучий, перенасыщенный влагой и удушливыми испарениями гниющих болот. Пестрая какофония звуков и совершенно дикий, пряный букет запахов оглушили его. Тучи кровососов писклявым гулом носились в густых зарослях тропического леса, а вековые деревья, бесконечно обновляя своё одеяние, засыпали почву скользким ковром прелых листьев. Это буйство вибраций мгновенно разбудило первобытные рецепторы. Инстинкт самосохранения обострился до предела, обнажая подспудный, почти животный страх перед этой первозданной мощью.

«Джунгли, — подумал Денис, не переставая поражаться способности мозга воссоздавать иллюзию, наполненную такими осязаемыми элементами бытия. — Полумрак, вязкая духота... идеальная арена для моих замыслов».

Здесь было где развернуться: переплетения лиан, завалы гниющей древесины и непроходимые кустарники давали богатую пищу для воображения. Но время поджимало — осознание могло ускользнуть в любой момент, растворившись в обычном, неуправляемом сне.

— Эй, летехи... Ау! Где вы? Я вас заждался. Поиграем в догонялки? — его голос, усиленный пространством зазеркалья, прозвучал низко, с едва уловимым рычанием.

Денис привычным усилием воли взмыл вверх и, левитируя, закружился в воздухе, чувствуя, как гравитация послушно отступает. Когда вращение замедлилось, он увидел своих «жертв». Лейтенанты стояли внизу, в тени гигантского папоротника, втянув головы в плечи и озираясь расширенными от ужаса глазами. Весь их лощеный офицерский вид испарился, остался лишь ледяной, животный страх, сковавший тела.

Каждый волосок на его новой, иссиня-черной шкуре превратился в высокочувствительный радар. Денис чувствовал, как колышется тяжелый, влажный воздух, застревая в густых лианах. Он ощущал вибрацию земли от далекого шага какого-то невидимого зверя и тонкий, почти эфирный шепот насекомых под корой деревьев. Мир перестал быть плоским — он обрел объем и глубину, которую не передать обычными словами.

Пространство теперь состояло из запахов: едкого, кислого пота лейтенантов, одуряющего аромата ночных цветов и металлического привкуса паники, который буквально окутывал его жертв невидимым коконом. Денис медленно поплыл вниз, наслаждаясь своей безграничной властью в этом мире.

— Что за хрень... — только и смог вымолвить лейтенант Грач, задрав голову и увидев парящего над джунглями младшего сержанта в его истинном, пугающем обличье.

Шуйский лишь жалобно пискнул и почему-то уставился на свои сапоги, словно надеясь, что реальность исчезнет, если на неё просто не смотреть. Жалкий вид офицеров только добавил Денису ярости. Виски онемели от прилива силы, и он, окончательно теряя контроль над человеческими эмоциями, прогремел:

— Раз, два, три, пять... я иду искать!

Денис рухнул на четвереньки. Сама его природа начала меняться, подчиняясь воле охотника. Любовь к миру хищников, которую он пронёс через всё детство, теперь стала его главным оружием. Он не просто представлял пантеру — он становился ею.

Он знал: лучшего ловца и более грациозного убийцы не найти. Умение бесшумно скользить в воде, молниеносно взлетать на деревья и бесподобная реакция в связке с тончайшим чутьём делали его сейчас идеальной боевой машиной, рождённой из самой тьмы зазеркалья. Гибкий позвоночник отозвался мощной волной энергии, а когти с тихим щелчком вышли из подушечек лап, вонзаясь в прелую почву.

Денис не спешил. Он наслаждался их беспомощностью, медленно переступая мощными лапами по мягкому ковру из мха. Он намеренно задел когтем ствол векового дерева, извлекая низкий, скрежещущий звук, который заставил Грача и Шуйского вздрогнуть. Он видел, как зрачки лейтенантов расширились, тщетно пытаясь поймать хоть какое-то движение в непроглядном сумраке. Для них он был тенью внутри тени, призраком, чье присутствие выдавал лишь тяжелый, размеренный ритм дыхания, от которого вибрировал сам воздух.

Денис позволил себе короткий, издевательский оскал, обнажая длинные клыки. В этом мире он был верховным судьей и единственным палачом. Охота началась.

Джунгли вокруг внезапно вспыхнули в его восприятии, высвечивая даже самых осторожных и умело замаскированных обитателей. Денис никогда не слышал такого невероятного диапазона звуков: теперь он не просто регистрировал вибрации, а безошибочно определял их источник на слух. Казалось, даже нервные окончания глаз участвовали в распознавании частот, недоступных ни одному живому существу.

Приоткрыв пасть в специфическом оскале, он задействовал орган Якобсона— дополнительный анализатор сразу за верхними резцами. Это позволило ему буквально пробовать воздух на вкус, улавливая тончайшие молекулы ароматов. Малейшие колебания среды четко фиксировались кончиками вибрисс, дорисовывая в сознании безупречную трехмерную модель пространства.

Отчетливо ощущая каждую клеточку своего мощного тела и чувствуя сладковатый запах крови, леденеющей в жилах лейтенантов, он издал утробный рык. Откуда-то из глубины леса ответил трубный рев слона, добавляя происходящему налет первобытного кошмара.

Две фигуры в форме, поблескивая звездочками на погонах, в ужасе кинулись в темноту. Пантера прыгнула следом. Денис отметил необычайную легкость и сверхъестественную ловкость в каждом движении, но в этот же миг почувствовал, что теряет контроль. Картинка дернулась, краски резко потухли, и джунгли мгновенно растворились в непроглядной тьме.

Никакие техники удержания не смогли вернуть его в осознанное состояние. Оставшуюся ночь Денис провел в изматывающей полудреме, тщетно пытаясь поймать ускользнувшую нить. А на следующий день его выписали. Как и предсказывал капитан, в полку Ипатова никто не ждал — дождавшись попутной машины, он отправился к постоянному месту службы. Охота была отложена, но список Мегеры остался в его памяти навсегда.

***

Снег жалобно скрипнул под ногами, когда Денис спрыгнул с кузова грузовика. Придерживаясь левой рукой за холодный борт, он почувствовал, как вещмешок мягко ударил по спине с глухим, приглушенным всхлипом. Поправив съехавшую набок ушанку и плотнее затянув ремень, он махнул рукой водителю на прощание: «Будь!».

Денис зашагал в сторону казармы, невольно насвистывая под нос. Небо над частью стояло кристально чистое, а зимнее солнце слепило в полную силу, выжигая на снегу резкие, угольно-черные тени. Пейзаж казался лишенным полутонов — только ослепительная белизна и мрачные пятна построек, точь-в-точь как в его собственной душе: либо гореть, либо никак. Если бы не обжигающий сибирский мороз, можно было бы подумать, что наступило странное, припудренное мелом лето.

Прищурившись и прикрыв глаза ладонью от яростного света, он окинул взглядом плац. Три фигурки в грязновато-зеленом монотонно скребли наст, наполняя воздух металлическим скрежетом лопат. У гаражей суетились водители, а офицерский городок выглядел как хаотичный набор мазков на старом холсте — белила, охра и глубокие тени виноградной черной краски.

Все было на своих местах. Солдатская жизнь текла своим чередом, и его отсутствие никак не повлияло на этот мерный, тяжелый ход механизма.

***

В казарму Денис ввалился как медведь — шумно, с избыточной энергией победителя. Больничные страхи и неопределенность остались позади. Он чувствовал себя на недосягаемой высоте, ощущая за спиной ту самую мощь, о которой мир если и догадывался, то лишь в пугающих легендах.

Первым на его пути оказался дневальный. Ипатов, не скрывая превосходства, тут же отчитал его за вялый вид:

— Что, рядовой, стоя спим, как кавалерийская лошадь? — Денис усмехнулся, глядя на вытянувшегося солдата. — Бодрее, бодрее честь отдавай, «черпак» в расположение заходит! Как служба, военный? Не зачахла тут без меня?

— За время вашего отсутствия чрезвычайных происшествий не произошло! — отчеканил дневальный, который был в части без году неделя.

— Да уж, — Денис хмыкнул, поправляя ремень. — Какие могут быть происшествия, когда меня нет?

— Так точно!

— Молодец. Хвалю за службу, — Денис покровительственно похлопал его по плечу и направился в сторону спального помещения.

Но триумфальное шествие прервал голос, донесшийся из приоткрытой двери кабинета командира. Голос замполита был тяжелым, как вчерашний перегар.

— Что за шум? Ипатов? Зайдите ко мне.

— Здравия желаю, товарищ майор! — Денис задорно козырнул и ввалился в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. — Я как раз к вам — за распоряжениями по дальнейшему прохождению службы.

— А, это ты, симулянт... Погляжу, цветешь как кактус, — майор окинул Дениса тяжелым взглядом. — Ну, заходи, присаживайся. С тебя, я смотрю, как с гуся вода, но не сильно обольщайся. Мы тут на страже родины «без всяких яких», а ты бока в госпитале мял. За троих теперь службу нести будешь: за себя и за того парня. Будешь долги возвращать.

Крепкая фигура замполита откинулась на спинку стула. Его лицо, помятое недавним застольем, состроило довольную мину — он явно смаковал реакцию подчиненного. Майора мутило после вчерашнего, и его налитые кровью глаза с желтой пеленой смотрели как будто насквозь, мучительно сосредотачиваясь то на позвоночнике, то на таламусе Дениса.

— Какой там отдых, товарищ майор, — Денис мастерски потупил взор. — С горшка не слазил. Уж лучше в наряды ходить, чем такой «курорт».

— В наряды походишь, это само собой, — замполит жадно выпил стакан воды. — Хороша водичка... Вода — это жизнь, Ипатов. Без еды можно, а без нее — никак. Слушай, я вот что хотел спросить... Бред, конечно, но всё-таки. Ходят тут про тебя байки странные. Очень странные.

Майор замолчал, вглядываясь в лицо младшего сержанта, словно пытаясь найти там трещину.

— Я в сказки давно не верю, вышел из возраста. Но дыма без огня не бывает, а сказочники у нас в части плодятся как кролики. Давай так: ты мне сейчас всё выкладываешь как есть, или я начинаю верить во всеобщее помешательство. «Палата номер шесть», а в центре каждого эпизода — ты. Поможешь мне потянуть за ниточку и распутать этот клубок?

— Понятия не имею, о чем вы, товарищ майор. Я только из госпиталя...

— Странно всё это, — прервал его майор. — Бред, но среагировать я обязан. Вот прапорщик... Ты в больничке, а ему кто-то голову пробивает прямо в закрытом доме. Ниндзя какой-то, без взлома, без следов. Жена на кухне была, ничего не видела. Свихнулся прапор после твоих выкрутасов. Но он утверждает, что это ты его... во сне напал! Понимаешь? А я — не понимаю.

Замполит затяжно моргнул обоими глазами сразу, что при его похмельном виде выглядело жутковато.

— Было бы смешно, если бы не лейтенанты. Эти тоже в один голос твердят, что видели тебя в своих сновидениях. Про Фархода, который с переломами домой уволился, я вообще молчу. Интуиция у меня железная, Ипатов. И она подсказывает, что приоткрыть завесу можешь только ты.

— Да что вы, товарищ майор, — Денис невинно пожал плечами. — Обкурились они там все, вот и несет. Сами подумайте — я же не старик Хоттабыч.

— Обкурились, говоришь? Все разом? — майор тяжело вздохнул. — Когда одного несёт — это ещё куда ни шло, но тут статистика, а с ней не поспоришь.

Замполит окинул блуждающим взглядом абсолютно невозмутимую физиономию Дениса и окончательно понял: на этом поле он сегодня ничего не выудит. Дальнейшие выводы придётся делать самостоятельно. Решив, что на сегодня допроса достаточно, он мягко повернул разговор в конструктивное русло:

— Служить-то ты собираешься? Или опять — война, запах пороха и свист свинца?

— Да что вы, товарищ майор... Дважды в одну лужу не прыгают, — Денис постарался придать голосу максимум искренности.

— Есть такие молодчики, что и два, и три раза в грязь полезут. Буду надеяться — ты не из их числа, — замполит снова налил полстакана воды и, не отрывая взгляда от лба Дениса, одним глотком опустошил его. — Ладно. Месяц будешь у меня «под колпаком». Понаблюдаю, а там решим, ставить тебя в караул или нет. Пока же будешь довольствоваться столовой и казармой. Швабра с тряпкой — вот твоё главное оружие.

Майор как-то сразу осунулся, словно похмелье навалилось с новой силой, и жестом выпроводил сержанта за дверь:

— Иди, иди. Служи, солдат, а там поглядим.

Оставшись один в тишине кабинета, замполит облокотился локтями о стол и, закрыв лицо руками, тяжело вздохнул:

— Бред, конечно... Но разобраться нужно.

Глава 12. Скрежет системы

Лампа дневного света, напрягаясь из последних сил, натужно мерцала, доживая свои последние часы. Этот дерганый, мертвенно-белый свет бил по глазам, превращая каптерку в подобие дешевой пыточной.

— Играет на нервах, — процедил сквозь зубы старший сержант Тарасюк, раздраженно кивая на это светопреставление. — Как на барабане играет, собака... Неделю назад заявку подал! Можно подумать, они эти лампы сами из стекла дуют и газом заполняют? Делов-то: принял, получил на складе, принес и вставил. Всё, господа-товарищи... Сделай Тарасюк то, сделай Тарасюк се — я птицей лечу! А как меня коснется — всё, сдулись. Вот она, вся сучность человеческого бытия...

Тарасюк гундел привычно, без пауз, изливая слова через тонкие губы тягучей, заунывной волынкой. Его голос действовал на окружающих как тупой крючок: он цеплялся за извилины и медленно, с наслаждением тянул их, разматывая клубок чужого терпения. При каждом слове Тарасюк тряс своей густой кучерявой шевелюрой, а его лицо, напоминающее мордочку сурка с землисто-серой кожей, недовольно морщилось.

Он считал своей святой обязанностью тыкать каждого встречного в неидеальность мира и, как он был убежден, в непроходимую тупость всего человеческого рода. Все два года он прослужил в «учебке» Ялуторовска, где выпил немало крови у солдат, проходивших через его руки. Ипатов тоже был в их числе и помнил этот вкус желчи. Теперь же, когда на горизонте замаячил дембель, Тарасюк становился всё невыносимее — прямо пропорционально тающим дням службы.

Старший сержант развалился в потертом дерматиновом кресле каптерки, лениво наблюдая, как рядовой Крылов колдует над его дембельским кителем. Крылов, отслуживший всего два месяца, выглядел неказисто: нескладный, напоминающий гнома-переростка, он смешно суетился, орудуя иглой. Из стандартной гимнастерки он пытался сотворить некое «произведение искусства», постоянно морща лоб и шмыгая своим непропорционально огромным носом.

— Ты тут ещё маячишь в такт этой долбаной светомузыке? — продолжал тянуть нервы старший сержант, не сводя глаз с работающего бойца. — Устроил тут дискотеку, а, Крылов? Ты, случаем, не танцор диско? Что-то в твоих движениях просматривается классика... Хотя нет. Ты же Крылов. Басни — вот твоя стезя.

Крылов молчал. Он только усерднее принялся за работу, еще глубже втянув голову в воротник, словно пытаясь стать невидимым под этим мигающим, мертвенным светом. Зная заскоки сержанта, он кожей чувствовал: добром этот разговор не кончится.

— Не, я не понял... Игнор полный? — голос Тарасюка стал вкрадчивым и оттого еще более неприятным. — Я тебя спрашиваю, или тут еще кто-то есть? Ау! Ты басни-то знаешь?

— Работы много, я стараюсь, — извиняющимся тоном пробормотал Крылов, суетливо вдевая нитку в иголку. — Отбой уже был. Скоро подъем, а работы еще тьма...

— Выспишься, Крылов! Два месяца уже отбрякал, считай, дембель не за горами, — Тарасюк зашелся коротким, сдавленным смехом, от которого веяло холодом. — Давай-ка лучше басню. Хорошо расскажешь — отмажу от наряда. Весь день будет в твоем распоряжении, шей-крой сколько влезет.

— Не знаю я басен... Ей-богу, не знаю, — Крылов шмыгнул носом, не поднимая глаз от гимнастерки.

— Так ты Крылов или не Крылов? В школе-то хоть чему-то учили? — Сержант вальяжно потянулся в кресле. — Ладно, я тебя сам научу. Слушай: «Идет мартышка у воды... Очко туды, очко сюды... А Крыладзе из воды: — Ходы сюды, ходы сюды!»

Тарасюк довольно осклабился, обнажив зубы.

— Вот так-то. Понял? Давай, повторяй. Будешь ты у меня грамотным, а то получается — не настоящий ты Крылов, а подделка.

Чем явственнее чувствовалось близкое дыхание «гражданки», тем невыносимее становилась казарменная тоска. Одна только мысль о скорой демобилизации приводила старшего сержанта в исступленное возбуждение. Еще месяц-другой, и воля: водоворот событий, старые друзья, девочки... От этого осознания само время будто врезалось в густой пластилин и, намертво увязнув в нем, продвигалось вальяжно и медленно. Ожидание разрывало Тарасюку грудную клетку, сбивало дыхание от нетерпения и толкало на безумные, уродливые поступки. Душа требовала зрелищ, и сержант развеселился не на шутку.

— Сейчас, Крылов, мы всё организуем в лучшем виде, — осклабился он. — А ты постарайся, давай с выражением, на бис! Отрепетируем как следует, и мне не стыдно будет тебя обществу представить. Станешь звездой каптерки в номинации лучшего чтеца басен.

В следующую секунду грузная фигура Тарасюка с неожиданной ловкостью гиббона соскочила с кресла. До этого мгновения казалось, что ни одна сила в мире не способна поднять сержанта с насиженного места, и у Крылова от такой резкой перемены бешено заколотилось сердце.

Подхватив тяжелую табуретку, Тарасюк с грохотом поставил ее прямо перед опешившим бойцом:

— Вот тебе подиум... Шагай наверх, артист!

***

Свет лампы неистово замигал, вспыхивая всё чаще и ярче, пока не превратился в сплошное слепящее марево с пульсирующим голубым отливом. На миг это сияние полностью выжгло зрение, а когда пошло на убыль, перед глазами проступили контуры совершенно незнакомого места.

Тарасюк стоял посреди площади странного города с причудливой средневековой архитектурой. Вокруг творилось невообразимое: здания медленно оседали и рушились, словно невидимый исполин проходился по крышам гигантской теркой. Кирпичи, куски бетона, осколки стекла и разбитые в щепу доски падали вниз, но, не достигая земли, превращались в опилки, песок и серую пыль, мгновенно растворяясь в воздухе, как сахар в кипятке.

«Уснул, — мелькнула паническая мысль. — Впервые такой сон, что и не сон вовсе. Видать, задремал в кресле, пока Крылов с формой возится. Не на полу же я валяюсь с табуреткой в обнимку? Точняк, отрубился».

— Эй, Парасюк! — раздалось за спиной насмешливое. — Вот мы и встретились.

Сержант обернулся и застыл, поражённый изумлением. В нескольких метрах от него прямо в воздухе парил Ипатов. Тарасюк узнал его мгновенно, но в этом взгляде, в этом холодном спокойствии сквозило что-то еще — пугающее сходство с Захарчуком. Тем самым Захарчуком, от которого Тарасюк в свой первый год службы получил изрядную порцию унижений и издевательств.

Захарчук невзлюбил его с первой минуты, и новобранец Тарасюк тогда натерпелся сполна. И вот теперь перед ним стоял Ипатов — живое напоминание о его собственном мучителе. Человек, на котором он так долго пытался сорвать накопленную годами злобу, но чей сильный характер и несокрушимая воля раз за разом обламывали сержанту зубы. И за эту стойкость Тарасюк ненавидел Дениса тихой, ядовитой ненавистью.

— А-а, это ты? Смешно... — Тарасюк попытался вернуть себе привычный наглый тон, хотя голос предательски дрожал. — С чего бы это ты мне снишься, придурок? Первый раз понимаю, что сплю, и на тебе — Ипатов. Лучше бы баба приснилась, а ещё лучше — три...

— Это не сон, урод, — Денис прервал его жестко, чеканя каждое слово. — Далеко не сон. Ты даже не представляешь, как ты попал. А попал ты конкретно. Это моя территория, и теперь я на тебя поохочусь.

— Ты на кого пасть раззявил, приду... — Тарасюк подавился последним слогом. Оскорбления застряли в глотке, когда Денис коротко бросил: «Погнали!»

Очертания Ипатова поплыли, уплотняясь и расширяясь. Огромный бурый медведь — живой символ сокрушительной мощи — мягко опустился на четыре лапы. Воздух пронзил душераздирающий рык, от которого задрожали остатки зданий, а густая слюна зверя оросила камни мостовой.

Тарасюк рванул с места. Гулкий стук его сапог рикошетил от стен рушащегося города. Он нырнул в узкий переулок, наивно надеясь, что медведю с его габаритами будет там тесно. На повороте сержанта занесло, он больно ударился плечом о стену, но, оттолкнувшись, припустил еще быстрее, перепрыгивая через мусор и груды ящиков.

Далеко уйти не удалось. Прямо из серой пыли перед ним материализовался зверь. Тарасюк не успел затормозить и по инерции врезался в дышащего жаром исполина. Удар лапы чудовищной силы буквально снёс сержанта с дороги. Он рухнул, ломая собой деревянные ящики. По улице разнесся звон бьющихся бутылок и хруст досок. Затылок Тарасюка встретился с кирпичной кладкой, и мир для него на мгновение подернулся чернотой.

Медведь приблизился грациозно и мягко, только мощные когти сухо побрякивали по камню. Блики уличного освещения волнами искрили на бурой шерсти. Морда зверя придвинулась почти вплотную к перекошенному от ужаса лицу сержанта. Взгляд маленьких глазок, лишенный всякого сочувствия, встретился со взглядом человека, источающим липкий страх. Время остановилось. А затем медведь грозно заревел, обнажая желтые клыки-кинжалы. Из пасти не пахло гнилью — оттуда веяло могильным холодом.

В этот миг инстинкт выживания Тарасюка сработал быстрее разума. Рука нащупала среди обломков уцелевшую бутылку. Зажав горлышко в кулаке, он со всего маха ударил по морде ревущего хищника. Удар, напитанный энергией отчаяния, ошеломил медведя.

Тарасюк, не теряя ни секунды, перекатился, вскочил на четвереньки и нырнул в открытую дверь ближайшего дома. Короткий коридор, лестница... второй этаж, третий... На четвертом он понял, что оказался в самом центре обрушения. Пол под ногами превратился в щебень, стены разошлись трещинами, и сержант вместе с осколками, растворяющимися прямо в полете, рухнул в бездну.

Денис не ожидал отпора. Уверенность в собственной неуязвимости внутри своего сна сыграла с ним злую шутку. Удар бутылкой взорвался в голове как граната. Замотав медвежьей башкой и пытаясь стряхнуть искры из глаз, он почувствовал, как реальность выдергивает его обратно.

***

Денис открыл глаза. Левую щеку прошила острая боль. Инстинктивно накрыв лицо ладонью, он нащупал глубокую вмятину, которая горела и пульсировала, словно под кожу залили расплавленный свинец.

Откинув одеяло, Денис вскочил. Левый глаз не открывался, заплыв чем-то липким. На пол с противным чавканьем падали густые кровавые сгустки; они шипели, будто соприкасаясь с кислотой, и на глазах превращались в зловонную черную жижу. Полумрак казармы вдруг наполнился ядовитым голубым неоном. Сослуживцы начали просыпаться, синхронно приподнимая головы с подушек.

На Дениса уставились полсотни бесцветных глаз на лицах, отлитых из холодного синего стекла. Казалось, сама их кожа светится смертоносной радиацией.

Ледяной холод прошел по спине младшего сержанта. Стараясь не смотреть в сторону дневального, он бросился к умывальникам, но периферийным зрением успел заметить то же мертвое свечение и на его посту. Мысли путались, сознание отказывалось принимать этот изломанный мир.

Добежав до зеркала, он медленно убрал ладонь от лица. Левая половина головы просто отсутствовала, превратившись в устрашающее месиво, из которого обильно стекала темная кровь, пропитывая насквозь больничную рубашку.

Вдруг в отражении, прямо за его спиной, из темноты проявился силуэт юноши. Он казался выточенным из чистого прозрачного хрусталя, а его зрачки светились таинственным, неземным огнем. В ту же секунду в голове раздался скрежещущий звук, впечатывающий мороз прямо в позвонки. От неожиданности и ужаса Денис вздрогнул и... снова открыл глаза.

***

Денис открыл глаза. Он лежал на полу каптерки, мокрый от ледяного пота. Тело колотило от адреналинового отката, а внутри всё еще клокотала буря ярости. Ипатов подскочил на месте — в мышцах еще жил медведь, хотелось бежать, крушить и швырять всё вокруг. Чтобы убедиться, что это не очередное ложное пробуждение, он коротко подпрыгнул, пытаясь взлететь. Ноги тяжело ударились о доски пола — гравитация работала исправно. Значит, на этот раз реальность была настоящей.

На кровати напротив приподнялся Пипр. Взволнованный узбек громко прошептал: — Ты что, командира? С дуба рухнул?

— С березы, — огрызнулся Денис. Он схватил подушку и с силой запустил ее в Пипра. Тот поймал ее в воздухе и, возмущенно выставив руки, протянул обратно:

— Ты зачем такой? На людей кидаешься...

— Где ты тут людей видишь? — Денис выхватил подушку, сел и с силой прижал ее к животу, пытаясь унять дрожь. В мозгу всё еще вспыхивали кадры с разрушающимся городом и хрустальным юношей.

Щеку вдруг прострелило болью. Она начала стремительно опухать, превращая глаз в узкую щелку. Денис накрыл лицо ладонью и глухо замычал:

— М-мм, блин... долбаный гризли...

— Глазом пол поцеловал? Покажи-ка, — Пипр попытался убрать его руку, чтобы осмотреть травму. Но Ипатов дернулся и соскочил с места. Единственный целый глаз излучал такую озлобленность, что узбек отпрянул. Натягивая сапоги, Денис зло бросил: — Не до тебя сейчас. Спи давай!

Из глубины казармы на шум выставились несколько пар любопытных глаз первогодков. Денису на секунду показалось, что они снова отливают той самой неоновой синевой из сна. Он поежился и со злостью пнул табуретку. Та повалилась, разбрасывая по полу аккуратно сложенную дембельскую форму.

— Ну-ка, прибрали всё! Развели тут бардак! — гаркнул он на «слонов». — Вернусь — не дай бог... Фанеру пробью!

Прикрывая изуродованную сторону лица, он поспешил в умывальник. В спальном помещении поднялся ропот проснувшихся «стариков», обещающих кару небесную за нарушенный покой. Не понимающий своей вины Пипр принялся оправдываться, а затем растолкал Селянина — лучшего друга Дениса.

— Вставай, Андрей! У Дениса крышу снесло окончательно. С кровати рухнул, глаз разбил, на всех наорал и в сортир свалил. Иди посмотри, — частил узбек.

— Пипр, ёклмн... — Селянин сел на кровати, щурясь от света. — Тебе что, не спится, черт полуночный?

— Да я тебе говорю! У него щеку разнесло, как после схватки. Может, помощь нужна? На меня он как собака кинулся...

Любопытство победило сон. Селянин силой воли стряхнул пелену, резко встал и, сунув босые ноги в сапоги, направился к умывальникам. За ним тенью семенил взволнованный Пипр.

Денис стоял над раковиной, изрыгая сквозь зубы глухие ругательства. Левой рукой он намертво вцепился в холодный край фаянса, а в правую набирал ледяную воду, скудной струйкой бежавшую из крана, и раз за разом омывал опухший глаз. Каждый всплеск отзывался в голове тупой, тяжелой болью.

Он поднял голову. Зеркало, до блеска натертое дневальными, отражало его лицо с беспощадной, хирургической четкостью. В этой стерильной чистоте багровое месиво на щеке выглядело еще более чужеродным, а единственный открытый глаз пульсировал холодным, звериным огнем. Денис снова набрал в пригоршню воду — единственное, что сейчас связывало его с этой правильной, вычищенной до скрипа реальностью.

— Где это тебя так угораздило? — раздался за спиной голос Андрея. Селянин замер в дверях, с сомнением рассматривая перекошенное лицо друга в мутном, засиженном мухами зеркале.

— Тебе-то чего не спится? — буркнул Денис, не оборачиваясь.

— Поспишь тут с вами... Пипр прилетел, глаза по плошке. Сказал — у тебя проблемы.

— Проблемы. Точно ты сказал — проблемы, — Денис выпрямился, тяжело дыша. Вода стекала по его подбородку, капая на грязный кафель. — Долбаный гризли... Пол-лица разнес.

— Гризли? — Андрей недоуменно нахмурился. — Какой еще гризли? С нового призыва, что ли?

Денис хмыкнул, чувствуя, как во рту скапливается соленый привкус крови. В голове всё еще стоял рев — его собственный или того зверя, которым он стал?

— Гризли... — повторил он, и это слово показалось ему единственно верным. Обычный человек не мог нанести такой удар, но во сне... — Медведь из сна, Андрей. Он меня там и приложил. По-настоящему. Медведь из сна.

Глава 13. Вне устава

После ночного происшествия на Дениса стали косо смотреть. В воздухе повисла липкая опаска. Особенно усердствовали узбеки, которым Пипр, раздувая ноздри от важности, в красках расписал историю о медведе, напавшем на Ипатова прямо в каптерке. Вывод напрашивался сам собой: младший сержант окончательно свихнулся. Среди личного состава быстро сформировалось мнение, что Денис «употребляет», и явно не банальный спирт, а некую тяжелую психотропную дрянь, наглухо уводящую от реальности. О том, где он берет эти вещества, ходили самые дикие догадки.

Слухи не прошли и мимо офицеров. Отцы-командиры начали присматриваться к Денису с профессиональным подозрением, и теперь при каждом удобном случае просили «дыхнуть», надеясь поймать хотя бы запах перегара.

Сам же Денис действительно чувствовал себя под гнетом неведомых сил. Они давили на мозг, притупляя чувства и размывая границы реальности. Он всё глубже погружался в свой внутренний мир, теряясь в нем, как в лабиринте с намертво замурованным выходом. Мысли кидались по путаным закоулкам сознания, тщетно пытаясь найти точку опоры в этом новом, искривленном пространстве.

Происхождение травм никто из офицеров выяснять не стал. Старослужащий с синяком — дело житейское. Докопаться до сути в таком случае практически невозможно, а тратить драгоценное время и энергию на сержантские разборки никто желанием не горел. Вот если бы «молодой» пришел с фонарем под глазом — тогда другое дело: можно было бы по-легкому раскрутить неуставщину, завернуть виновнику руки за спину и устроить показательное судилище. А сержант, который вот-вот начнет считать дни до приказа, получил в глаз — значит, заслужил. Раз продолжения конфликта в расположении не последовало, значит, всё путем, и система может спать спокойно.

Из того памятного сна, вдребезги разбившего его стереотипы о собственной неуязвимости, Денис вынес две вещи: четкое осознание, что он далеко не абсолютный повелитель виртуального мира грез, и легкое сотрясение мозга с «декоративным» оформлением под левым глазом.

Целую неделю он существовал в режиме энергосбережения: упадок сил, постоянное головокружение и тошнота, накатывающая при каждом резком звуке. Но затем всё резко прекратилось. Однажды он проснулся абсолютно обновленным, с пугающей ясностью в голове. Лишь желтизна над скулой, сменившая багровый отек, напоминала о злополучной стычке с астральным медведем Тарасюка. Вместе с физическим недомоганием улетучилась и затяжная хандра, уступив место ледяному, позитивному настрою хищника.

«А так даже интереснее, — размышлял Денис, застегивая китель перед зеркалом. — Слепых щенков легко собрать в мешок и бросить в реку, а ты попробуй расправиться со зрелыми псами. Охота на кроликов — забава не для мужчин. Настоящий азарт просыпается только в схватке с равным противником».

Он на мгновение замер, поймав свое отражение.

«Равным?! Пожалуй, я перегнул. Всё-таки у меня за плечами годы тренировок и навыки осознанных сновидений, а те, кто попадает в мой мир по моей воле — желторотые новички. Пока они сообразят, на каком свете находятся и каковы их возможности, капкан уже захлопнется. Теперь я знаю, что могу получить отпор, а кто предупрежден — тот вооружен. Отныне я буду осторожнее, хитрее и намного быстрее».

От этих мыслей по позвоночнику пробежала холодная струйка адреналина. Предвкушение ночных баталий пьянило. Это уже не была просто месть — это превращалось в игру. А игра всегда захватывает сильнее, чем банальный отстрел беззащитных зверушек из кустов.

***

Незаметно пролетел Новый год. Январь отметился трескучими крещенскими морозами, а февраль — паленой самогонкой на 23-е число. Наступил март, одним только своим названием согревая озябшую солдатскую душу. Трудные зимние месяцы, омраченные бесконечными учениями и выездами «в поле», наконец остались позади.

Мечта командира вывести дивизион в лидеры по скорости передислокации позиций осуществилась. Часть теперь действовала отточено, как единый хронометр, и побить поставленный рекорд вряд ли кому-то было под силу. Мало кто из отцов-командиров решился бы на такую беспощадную дрессировку своих подопечных, не делая скидки ни на сорокаградусный мороз, ни на элементарную потребность в отдыхе. Конкуренции можно было не бояться — никто не хотел так «умирать» на позициях ради лишней грамоты в штабе.

— Тяжело в учении — легко в бою! — любил повторять командир эту истрепанную истину.

«О каком бое он говорит? — думал в такие моменты весь дивизион, от рядового до прапорщика. — Этому комплексу сто лет в обед. Еще год-два, и спишут в утиль эту устаревшую боевую единицу, а вместе с ней уйдут в небытие наши навыки и бестолково потраченное время».

Во время этой безумной гонки за славой Денис, как и все остальные, был истощен морально и физически. Какая там практика осознанных сновидений?! Выжить бы и доползти до подушки. За всё время случилось не больше трех ночей, когда он краем сознания понимал, что спит, и даже пытался перехватить управление. Но всё проходило как в густом тумане: воля была слишком слаба, и выйти на полный контроль над сюжетом никак не получалось.

***

Весна с Зимой в тот год разошлись не на шутку. Борьба за создание очередного природного шедевра окончательно их рассорила. Вырывая друг у друга кисти, они накладывали мазки каждая на свой лад: Зима упорно белила землю ночными заморозками, а Весна яростно смывала их дневной капелью. Краскам не давали просохнуть, из-за чего красота зимнего пейзажа была безнадежно разрушена, а весеннее разноцветье никак не могло заиграть в полную силу.

Именно в этот промозглый период «ни зима, ни лето» командир затеял масштабную передислокацию основных сил дивизиона. И не на пару дней, а на весь летний период. Координаты согласовали, и всего за несколько часов кабины комплекса вместе с обслуживающим персоналом перекочевали на семьдесят километров, осев в районе деревни «Муховка», что пряталась за густым леском сразу через дорогу от полигона.

По краям полигона вкопали столбы и натянули маскировочную сетку, надежно укрыв армейский быт от любопытных глаз гражданских. Помимо кабин комплекса, на территории вырос брезентовый город: огромная палатка-столовая, передвижная казарма с двухъярусными койками и наскоро сколоченный дощатый туалет. Для утренних процедур выделили пятачок, где сиротливо качались на ветру подвесные умывальники.

За прошедшие месяцы конфликт между Ипатовым и неразлучной троицей — Шуйским, Грачом и Елдашом — не только не затих, но и приобрел опасную остроту. Напряжение в отношениях натягивалось всё сильнее, как струна на гитаре у пьяного настройщика, готовая лопнуть в любую секунду. И надо же было такому случиться, что старшим на полигоне назначили капитана Грача. Тот, не долго думая, подтянул к себе в замы лейтенанта Шуйского, а ответственным за хозяйство поставил прапорщика Елдаша. Теперь Денис оказался заперт в чистом поле под началом тех, кто спал и видел, как бы окончательно сломать строптивого сержанта.

Критическая масса взрывных характеров и старых обид сосредоточилась в одной точке, на пятачке отвоеванного у леса полигона. Для детонации требовался лишь небольшой толчок, и он не заставил себя ждать. Поводом стало банальное «новоселье» в столовой, которое закадычная троица — Грач, Шуйский и Елдаш — решила отпраздновать под покровом ночи.

Брезентовые стены палатки-столовой плохо удерживали звуки пьяного веселья. Грохот переставляемой посуды, звон стаканов и нестройные взрывы хохота разносились далеко по округе, смешиваясь с шумом весеннего леса. Пока дивизион пытался заснуть в тесной казарме на колесах, там, под брезентом, вызревал конфликт, который должен был окончательно выбить искру из затянувшейся вражды.

***

Шуйский левой рукой перехватил бутылку пива, ловко зацепил жестяную крышку за острый край стола и с силой ударил по ней основанием правой ладони. Крышка со звоном отлетела в угол, а мутное пенистое содержимое с шипением выплеснулось на его форму.

— Чтоб её... — выругался лейтенант, пытаясь стряхнуть липкие капли с кителя.

— Ты что это, портишь казенное имущество? — проворчал изрядно подвыпивший Грач. Он попытался напустить на себя строгий вид, но тут же рассмеялся и кивнул в сторону Елдаша.

Прапорщик сидел прямо на полу, устроившись на брошенном бушлате. Упершись спиной в ножку стола и безвольно свесив голову, он напоминал сдувшийся манекен.

— Хотя за имущество пусть прапор волнуется, — продолжал Грач, — это он у нас тут по хозяйственной части главный. Ему и отвечать.

— Это точно, — задумчиво протянул Шуйский, разглядывая пену в бутылке. — Наше офицерское дело — выковать из простого гражданского сопляка несокрушимую единицу, защитника Родины, настоящего солдата. А столами, поварешками и остальной головотяпщиной пусть Елдаш занимается... это его крест.

Прапорщик медленно приподнял голову. Не открывая глаз и почти не шевеля губами, он пробормотал что-то нечленораздельное:

— Я-то что... Я ничего... Я всегда и везде... Нужно выпить. Сказал — и снова отключился, уронив подбородок на грудь.

— Некепкий у нас прапорщик. Укачало бедолагу, — констатировал Грач, с трудом попадая горлышком бутылки в рюмку. — Не те мужики пошли на Руси. Совсем не те.

— Я-то что... Я... Я всегда и везде... — снова донеслось из-под стола бессвязное эхо.

***

— Ты смотри, дружбан! — Шуйский внезапно приподнялся, с грохотом обрушив кулаки на стол. — Ты кто? Отвечай!

— Я? Офицер... советской армии! — Грач выпрямил спину, насколько позволял выпитый спирт.

Два затуманенных взгляда встретились, сливаясь в единый, мутный энергетический заряд. В эту секунду они оба искренне верили в свою исключительность, выражая готовность пойти на любые лишения и подвиги во имя Родины, которую они в данный момент защищали в палатке у «Муховки».

— Мы офицеры! — сквозь стиснутые зубы процедил Шуйский, и его губы опасно напряглись. — Понимаешь?! Офицеры! И это не пустой звук. И никакая падла... Слышишь? Никакая, в рот её чих-пых... не имеет права!

Грач, не отрывая немигающего взгляда от друга, нащупал рюмку и медленно, с достоинством, выпил её до дна.

— Мы вот... — задыхаясь от ударивших в голову градусов, прокашлял Грач. Он выставил вперед руку с зажатой в кулаке пустой рюмкой. — Мы — один кулак. А это, брат, сила. Верно говоришь, офицеры — это тебе не какие-то там... Вот они где все у меня! — он со значительным видом потряс кулаком в воздухе.

— Давай покурим.

— Покурим.

Грач вытащил из кармана измятую пачку. Внутри обнаружилась последняя сигарета. Он небрежно приклеил её к нижней губе и демонстративно потряс перевернутой коробкой, вытряхивая на стол крошки табака.

— Последнюю даже менты не забирают. А тебе, лейтенант, стоило бы уже и свои иметь. Или на халяву и уксус сладкий?

— Понимаешь, в мире всё взаимосвязано, — Шуйский мгновенно ударился в философию, выуживая из обшлага заныканную ранее «приму». — Случайных встреч не бывает. Вот и нас судьба свела не просто так. Что там куриво? Пыль! Оно ничего не стоит в сравнении с нашими... этими... взаимоотношениями. Мы на энергетическом уровне, понимаешь? Взаимообмен! И это правильно. Всё в мире — вот, допустим, этот стол, эта палатка, этот прапор спящий... это всё не просто так. Для чего-то это нужно! Ты мне одно даешь, я тебе — возврат в других ипостасях... Понимаешь?!

В руках Шуйского с сухим треском вспыхнула спичка. Две струйки едкого дыма потянулись к брезентовому своду, заполняя палатку своим тяжелым ароматом.

— Наливай, — глухо пробубнил Грач, подвигая пустую рюмку.

— Не-е... Я пас, — Шуйский мотнул головой, едва не задев плечом край стола. — Рубит меня не по-детски. Сейчас пойду, отолью — и сразу в люлю. Всё, финиш.

— Как знаешь, — Грач посмотрел на него с нескрываемым презрением. — А я еще выпью. Не осталось на Руси ничего настоящего, понимаешь? Одни слабаки кругом. Эй, прапор! Ты-то как там? Живой еще, мазута подвальная?

Грач бесцеремонно потолкал носком сапога безвольное тело Елдаша. Прапорщик зашевелился, издавая какие-то утробные звуки. Каким-то чудом он сумел неуклюже подняться с пола и, пошатываясь, втиснулся на освободившееся место за столом. Не открывая глаз, он нащупал рюмку, опрокинул её в себя и тут же снова уронил голову на грудь, будто у него перерезали невидимые нити.

— Я-то что?.. Завсегда... — прохрипел он в пустоту и окончательно затих.

***

Шуйский плечом откинул тяжелый брезентовый полог, на ходу расстегивая ширинку и жадно вдыхая ночную прохладу. В густой темноте за палаткой он уловил какое-то движение. Пытаясь безнадежно сфокусировать взгляд и рассмотреть, кто это посмел занять его «вакантное место» в прибрежных кустах, лейтенант заплетающимся языком бросил во мрак:

— Кого на хрен тут... носит?!

Ответа не последовало. Неизвестный просто шел мимо, но сделал это так, что на узкой тропинке их траектории пересеклись. Прохожий сильно, по-медвежьи, двинул офицера плечом в плечо. Шуйский охнул, потерял равновесие и наверняка покатился бы по грязи, если бы не натянутая растяжка палатки, в которую он вцепился мертвой хваткой, и не сам податливый брезент.

Всего секунду назад он чувствовал себя на вершине мира. Самоуважение зашкаливало, а гордость за себя и за всю Советскую армию распирала нутро, как свежезалитый бетон. И тут какая-то безвестная тварь попалась на пути и всё обгадила. Возмущению не было предела, и Шуйский выплеснул его наружу, не скупясь на выражения:

— Ты что, пес блудливый, нюх потерял?! — заорал он вслед удаляющейся тени. — Ты на кого попер? Ты кого зацепил? Офицера советской нашей Родины!..

Гневный монолог Шуйского продолжался, пока он отчаянно пытался поймать ускользающее равновесие. Он всё еще выкрикивал проклятия, когда чьи-то сильные руки внезапно схватили его за воротник кителя, встряхнули, как пыльный мешок, и придали телу устойчивую вертикальную форму.

Темный силуэт, едва различимый в ночном мареве, произнес глухо и властно: — Нажрался? Веди себя прилично.

По голосу лейтенант мгновенно узнал сержанта Ипатова и осекся. В этот миг позорная правда жизни окончательно добила офицера: терпеть больше не было сил, и по ноге распространилось предательское, унизительное тепло. Чувство, что его — кадрового офицера! — только что опустили и втоптали в придорожную грязь, окончательно взбудоражило пьяный мозг. В сознании Шуйского вспыхнула ясная, как выстрел, мысль: если бы не этот мерзкий сержант, служба текла бы иначе, без лишних передряг и вечной суеты. Даже справить нужду спокойно не получается — куда ни плюнь, везде эта наглая харя. Он решил здесь и сейчас поставить жирную точку и разъяснить Ипатову популярно, кто на этом полигоне власть.

— Пойдем-ка... — прошипел Шуйский, хватаясь за край брезента. — Потолковать нужно. Мужской разговор.

— Пьешь? Вот и пей дальше, — Денис даже не обернулся. — На хрен ты мне сдался, толковать с тобой. Проспись сначала.

— Что, зассал?! — взвизгнул лейтенант.

— Кого? Тебя? — Ипатов остановился и медленно повернул голову. — Да тебя, трезвого, соплей перешибешь. Короче, лейтенант, базарить с тобой сейчас — это себя не уважать.

Денис уже собрался уходить в сторону казармы на колесах, когда за спиной раздался сдавленный хрип: — Пристрелю, сука... Я офицер! А ты кто? Сучара ты... обычная сучара!

Денис резко развернулся. По характерной возне и звяканью застежки в темноте он понял: Шуйский всерьез пытается вытащить из кобуры табельный пистолет.

— Как же ты достал... — сквозь зубы процедил Денис.

Одним коротким, мощным движением он настиг лейтенанта и с силой запихнул не успевшего опомниться Шуйского обратно в палатку-столовую.

— Разговора хочешь? — Денис шагнул следом, отсекая путь к выходу. — Ну, давай поговорим.

На этот раз Шуйский не удержался. Влетев в палатку от мощного толчка Дениса, он с грохотом растянулся прямо посреди прохода, между колченогими столами, на глазах у изумленного Грача. Бутылки на столе обиженно звякнули, а по брезентовому полу поплыл запах пролитого пива и застарелой пыли.

Грач, застывший с рюмкой в руке, пытался сфокусировать взгляд на распластанном друге, не понимая, как тот умудрился вернуться так быстро и в таком непотребном виде. Елдаш, привлеченный шумом падения, что-то невнятно пробормотал себе под нос и даже предпринял героическую попытку поднять тяжелые, налитые свинцом веки. Однако силы были неравны: прапорщик быстро сдался и окончательно отрубился, уронив голову на сложенные на столе руки.

Денис стоял в проеме, глядя на этот натюрморт из пьяных тел и офицерских погон. Внутри него уже не было злости — только холодная решимость довести этот «разговор» до логического финала.

***

Грач молча наблюдал за тем, как Шуйский, извиваясь на полу, пытается подняться, судорожно хватаясь за ножки столов. Затем он перевел затуманенный, тяжелый взгляд на Ипатова. Поначалу капитан никак не мог сообразить, кто это посмел нарушить пьяную гармонию их «дружеского коллектива», но через секунду узнал виновника. Осознание вверенной ему власти на этом полигоне вдохнуло в него прилив сил, и он тяжело поднялся с места.

— Так... Что здесь происходит, вашу мать?! — прорычал Грач, покачиваясь. — Ты совсем охамел, сержант? Под трибунал захотел? В дисбат пойдешь первым эшелоном, собака!

Шуйский тем временем наконец-то обрел опору и, взвыв от ярости, ринулся на Дениса. Но Ипатов, даже не меняя позы, встретил его коротким и жестким толчком в грудь двумя руками. Лейтенант снова загремел на пол, на этот раз собирая собой табуретки и сдвигая тяжелые столы.

Грач, багровея от злости, крикнул другу: — Какого хрена ты приволок этого выродка сюда?! Давай, поднимайся и вышвырни эту падлу вон!

— Сам ты падла, — спокойно ответил Денис, глядя капитану прямо в глаза. — Кто кого выбросит — это еще большой вопрос. Лучше забери свою пьянь и больше меня не трогай. Нужен разговор? Поговорим завтра, на свежую голову. А сейчас мне спать пора. Солдат спит — служба идет. Скоро гражданка, а там я по девчонкам пойду... и за себя, и за вас, горе-командиров.

— Что?! Что ты сейчас вякнул?! — Грач взвизгнул от возмущения и, проявив неожиданную для своего состояния прыть, подскочил к Денису вплотную.

Денис не ожидал такой прыти. Пропустив резкий удар в «дых», он почувствовал, как дыхание мгновенно сбилось. Он согнулся, заходясь в мучительном кашле, и тут же второй удар — тяжелый, костяшками в челюсть — обрушился на него. Тело по инерции развернуло, и следующий выпад Грача прошел вскользь, лишь задев рукавом волосы.

Момент был упущен. Денис, выпрямляясь, с разворота всадил кулак в грудную клетку противника, прямо под подмышку, и тут же добавил свой излюбленный прием — мощный толчок двумя руками, вложив в него всю накопившуюся ярость. Тяжелое тело Грача отлетело назад и врезалось в Шуйского, который как раз спешил на помощь другу. Масса капитана буквально расплющила щуплого лейтенанта, впечатывая его в дощатый пол.

Денис, тяжело дыша, схватил табурет и замахнулся над барахтающимися офицерами. — Прибью, на хрен! — прорычал он. — Лежать, суки! Говорю один раз: я медленно иду на отбой. А если вы еще хоть раз пасть свою раззявите...

Он хотел сказать еще многое, но внезапно замер. Глаза закатились, пальцы разжались, и табурет с грохотом рухнул на пол. Денис обмяк и повалился прямо на Грача. Осколки стекла с сухим шуршанием осыпались на брезент.

Позади, качаясь как пьяное привидение, стоял прапорщик Елдаш. В его дрожащей руке была зажата «розочка» — горлышко разбитой бутылки, которой он только что приложил сержанта по затылку.

— Как раз... вовремя ты, — кряхтя, выдавил Грач, пытаясь выбраться из-под Ипатова.

Елдаш с размаху пнул Дениса по ребрам, помогая капитану спихнуть с себя обмякшее тело. В ту же секунду Шуйский, похожий на растрепанного, обезумевшего ворона, набросился на сержанта. Понимая, что ответа больше не будет, он с остервенением начал вбивать сапоги в неподвижное тело, сопровождая каждый удар отборным матом. Прапорщик, давно мечтавший расквитаться с Денисом за все свои унижения, с готовностью присоединился к расправе.

Офицерские ботинки с глухими, влажными звуками вгрызались в человеческую плоть, будто это был не живой человек, а мешок с зерном.

Грач вовремя пришел в себя. Он схватил Шуйского за рукав и с силой отпихнул его от обмякшего тела сержанта, затем резко развернул к себе Елдаша, вцепившись ему в грудки: — Вы что, придурки, убить его вздумали?!

— Очухается... — Шуйский тяжело положил руку на плечо капитану, пытаясь унять дрожь в коленях. — Получил, собака, сполна. Теперь знать будет... Пойдем лучше выпьем.

— Дело говоришь, — Грач брезгливо оттолкнул прапорщика. — Лучше выпьем.

— Всё-всё, я в норме, — вращая безумными глазами, прохрипел Елдаш. — Наливай!

Желание спать у Шуйского отшибло напрочь — адреналин и страх перед содеянным смешались в душный коктейль. Елдаш, получив долгожданное садистское удовольствие, окончательно пришел в себя и теперь лишь жадно облизывал пересохшие губы. Грач же, с мрачным чувством вершителя судеб, погрузился в тягостные размышления о смысле жизни и офицерской доле.

Пьяный банкет выдержал еще четыре рюмки и закончился закономерным финалом. Грач уснул прямо за столом, уронив тяжелую голову на локти. Прапорщик привычно свернулся калачиком на бушлате прямо на грязном полу. Не спал только Шуйский. Его нещадно тошнило, и он периодически выбегал из палатки на улицу, хватая ртом ночной воздух. Он снял пропитанную потом и запахом перегара гимнастерку. Прохладный весенний ветерок приятно холодил кожу, принося кратковременное облегчение, но не избавляя от липкого чувства надвигающейся беды.

***

Шуйский давно так не болел. Скрючившись в темноте за палаткой, он яростно проклинал всё на свете: сослуживцев, «Муховку», свою офицерскую долю и тот проклятый спирт, что превратил его жизнь в ад. Когда в желудке ничего не осталось и из горла вырывался лишь сухой, надсадный рык раненого животного, он начал жадно пить воду прямо из котелка, тут же вызывая новую рвоту. Только хорошенько промыв внутренности, он почувствовал, как сознание начало возвращаться. Мир всё еще предательски съезжал в сторону, но контуры палаток и деревьев стали обретать хоть какую-то стабильность.

— Всё... Больше ни капли, — прошептал он в ночную пустоту.

Шуйский искренне верил в это решение — как и всегда после очередной попойки. Единственным желанием теперь было забыться сном, надеясь, что к утру организм совершит чудо и восстановится.

— Спать... Сон — лучшее лекарство, — бормотал он, ощупывая пояс. — Пистолет на месте, не потерял. Это главное. А остальное... остальное как-нибудь рассосется. Так, где тут моя гимнастёрочка? Ага, вот она, родимая... Иди к папе.

Он накинул форму и, пошатываясь, вошел в палатку. Грач всё так же сидел за столом, впав в глубокий анабиоз. Шуйский с силой потолкал его за плечо: — Слышь, Грач! Пошли на отбой. Чего ты там пробубнил?.. Ну и черт с тобой, сиди тут. А я двинул, скоро подъем.

Он уже развернулся к выходу, когда взгляд упал на темный, неподвижный силуэт сержанта, лежащий в тени у входа. Холодная волна протрезвления ударила в голову. Шуйский опустился на колени рядом с Денисом и дрожащими пальцами попытался нащупать пульс на шее.

— Ё-ё... — провыл он, не чувствуя под пальцами привычного биения жизни. — Сдох. Что же теперь будет-то?!

***

— Суки... — утробно стонал Грач, обхватив голову руками. — Какие же мы суки! Угробили пацана... Теперь по нарам пойдем. Гуськом, блядь, пойдем, друг за другом, в кандалах...

Паника накрыла его тяжелой волной, но вместо раскаяния пробудила инстинкт самосохранения — гнилой и яростный.

— Что же делать?! Что теперь делать?! — он вскинул безумные глаза на Шуйского. — Нет... меня голыми руками не возьмешь! Нужно что-то делать... Слышишь?! Я сейчас... а вы, суки, ждите. На нары? Не дождетесь!

С этими словами Грач, пошатываясь и цепляясь за столы, вылетел из палатки. Шуйский остался стоять над телом Дениса, впав в полное оцепенение. Он дико озирался по сторонам, будто надеялся отыскать решение проблемы среди грязных тарелок и пустых бутылок. Его лоб мучительно сморщился, создавая видимость лихорадочной работы мысли, но на самом деле в голове была звенящая пустота, в которой лишь изредка вспыхивали бессвязные обрывки слов. Рядом зашевелился прапорщик. Его отравленный мозг отказывался принимать реальность, буквально закипая от натуги.

Тишину разорвал топот сапог. Грач ворвался в палатку, и в тусклом свете блеснула вороненая сталь — в руках он сжимал автомат. Капитана трясло, он тяжело, со свистом дышал и нервно суетился, от чего казался еще более опасным.

— Что стоим как истуканы?! — рявкнул он, обдавая подельников запахом перегара. — Всё я один должен делать?! Помогайте, живо!

Подстегиваемый окриком, Шуйский кинулся на помощь. Вдвоем они с трудом взвалили обмякшее тело Дениса на плечи Грача. Капитан согнулся под тяжестью, но упрямо потащил «груз» к выходу, на ходу раздавая приказы:

— Елдаш! Хватай лопату и за нами! Шевели копытами, боров! Шуйский, автомат не забудь. Откуда ствол? Всё просто, — Грач оскалился в безумной ухмылке. — Ипатов оглушил часового, забрал оружие и дезертировал. Покинул расположение части в неизвестном направлении. А мы... мы его просто не нашли.

— Как это — оглушил? — Шуйский застыл, глядя на автомат в руках капитана.

— Не тупи! Сбежал Ипатов, сбежал! — Грач почти шипел, перехватывая обмякшее тело сержанта поудобнее. — Дезертир он теперь. Не дождался дембеля, крыша поехала. Любой подтвердит, что в последнее время он был невменяемым… Все нужно сделать быстро и без шума, скоро хватятся часового. На нары захотели? Хренушки вам. С таким ЧП, дай бог, и нас пронесет… Где ты там, Елдаш, тащишься?

— Что ты сделал? Часового завалил?! — вспылил прапорщик. От такой новости он мгновенно протрезвел, осознав весь ужас положения. — Ты совсем охренел?

— А что ты предлагаешь? — Грач обернулся, его глаза лихорадочно блестели. — Руки кверху и на нары? Вытащим за трассу, закопаем падлу и на отбой. Завтра весь день суматоха будет, к вечеру поиски уже далеко от нас уведут. Тело в машину — и на озера. Гирю на ногу, а там пусть ищут, хрен найдут.

— Какой же ты придурок… — простонал Елдаш. — Заварил ты кашу, теперь сполна нахлебаемся.

— Тебя что-то не устраивает? — капитан шагнул к нему вплотную. — Договоришься у меня — вместе с сержантом в самоход уйдешь.

— Зачем часового-то трогал?! — не унимался прапорщик, подбирая лопату. — Теперь командир обязан сообщить выше, в прокуратуру и в органы. Кинут на поиски всех собак, от ментов до спецназа. Перевернут всё вверх дном! А нельзя было просто закопать его и всё, и забыть? Нахрен часовой, нахрен автомат? Зачем было усложнять? Так бы, в самоходе без оружия, искали бы своими силами, без лишних осложнений. Было бы несколько дней форы, комар носа не подточит. А теперь что? Кабзец…

— Вышло как вышло, поздно умным быть! — отрезал Грач. — Тащи лопату и заткни хайло. Смена часового не за горами, нужно шевелить копытами. А как бы ты мимо часового прошел? Под землей прополз бы? Умник.

— Не, ну не так же всё…

— Пасть прикрой, сейчас сам сержанта потащишь!

Три фигуры, как воры в ночи, стараясь производить как можно меньше шума, проскользнули за ограждение из маскировочной сетки. Пересекли лесополосу, перебежали трассу и скрылись в небольшой роще. Только там они отважились включить фонарики.

Когда темное дело было сделано, троица незаметно вернулась в расположение. Часового еще не хватились, и это вселило в них надежду, что всё пройдет гладко.

Глава 14 Слой пустоты

Не успел Грач скрыться в офицерской палатке, пытаясь спрятаться от собственного похмелья и липкого страха, как полог с треском отлетел в сторону. Вслед за ним заскочил сержант Попов. Лицо парня было серым, он нервно теребил пальцы и так яростно похрустывал суставами, что звук походил на выстрелы. — Товарищ лейтенант, у нас ЧП! — сорвавшимся голосом выпалил он. — Часовой оглушен, автомат пропал... Ипатова нигде нет!

Мирный сон полигона лопнул, как перетянутая струна. Комдив Бойчишин был проинформирован немедленно. Не успело холодное мартовское солнце показаться из-за горизонта, как тихий полевой лагерь превратился в развороченный муравейник. Из дивизиона экстренно прибыл весь командный состав; машины рычали двигателями, выгружая солдат для усиления караула и оцепления.

Спустя всего два часа масштаб происходящего стал пугающим: в поисках участвовало уже более двухсот милиционеров и военнослужащих. По области ввели план «Перехват». Информацию о вооруженном дезертире довели до всех постов ГИБДД — теперь каждую гражданскую машину досматривали с особой, злой тщательностью. Район Муховки оцепили плотным кольцом, и первые цепи милицейских нарядов начали прочесывание густого подлеска, вминая сапогами в грязь остатки подтаявшего снега.

Бойчишин, прибывший на место лично, орал на лейтенантов как сумасшедший. От его крика, казалось, вибрировал брезент палаток. — Умосохоносы… Ушлепки гребаные! — бесновался он, в упор нависая над Грачом. — Весело вам тут было?! Думали, в сказку попали?! Не дай бог выяснится, что это вы своей пьянкой или тупостью спровоцировали побег — я вас заткну в такую дыру… В такую клоаку… Век проветриваться будете, до самой пенсии в каптерках пыль глотать станете!

Слюни комдива, как пули, летели в бледные, застывшие лица двух раздавленных лейтенантов. Они стояли навытяжку, не смея даже моргнуть под этим градом ярости. Резко ударив рукой по кобуре, будто проверяя, на месте ли оружие, Бойчишин выскочил в серое, туманное утро и, не дожидаясь адъютантов, сам присоединился к поисковым группам.

Лейтенанты, оплеванные морально и буквально, не находили себе места, метались по палатке, как запертые в клетке крысы. В голове у обоих пульсировала одна и та же лихорадочная мысль: как выбраться из этой кровавой передряги без потерь? Как спасти погоны, а главное — свободу?

Прапорщик Елдаш тем временем окончательно потерял человеческий облик. Он схоронился на продовольственном складе, забившись в самый дальний угол между мешками с перловкой и ящиками тушенки. Темнота и запах прогорклого жира не успокаивали. Елдаш был на грани нервного срыва: пот катился по его жирному лицу, а руки тряслись так, что он не мог удержать зажигалку. Любой, даже самый незначительный толчок мог вывести его из шаткого равновесия. И этот толчок произошел. По полигону, передаваемое из уст в уста шепотом, пронеслось известие: в роще за трассой нашли «лежбище», где прятался Ипатов.

Лейтенанты уже получили доклад и знали — тела в роще нет, только взрытая земля. А вот прапорщик, отрезанный от мира на своем складе, подробностей не слышал. В его голове набатом, оглушительным и беспощадным, звучало одно: всё провалилось. Труп нашли. Он не сомневался, что Шуйский с его мелкой, крысиной душонкой сдаст всех при первом же серьезном допросе, лишь бы выторговать себе смягчение.

— Большая ж… подкралась незаметно, — хрипло рассуждал Грач, нервно прикуривая одну сигарету от другой. — Повезло еще, что кукиш нашли вместо жмура. Собаки, видать, сожрали…

— Собаки? Смеешься?! — Шуйский сморщил лоб, пытаясь унять нервный тик под глазом. — Откуда здесь волки? Какие собаки?

— Конечно, смеюсь! Я похож на придурка? — Грач резко обернулся, его взгляд был безумным и злым. — Собаки тут ни при чем. Скорее всего, воскрес наш дружбан. Лазарь хренов.

— Воскрес? — Шуйский поперхнулся дымом. — Что ты буровишь, капитан? Скажи еще — вознесся на небеса прямо из ямы.

— Ты как пульс щупал, Айболит гребаный? По пьяни в собственную вену попал? — Грач оскалился. — Живой он был, точно тебе говорю. Мы его, считай, живьем закидали. Земля мартовская, мерзлая, легла неплотно, комками. А мы в угаре были, не трамбовали... Вот он, видать, очухался от холода и откопался.

— Как живой?! — Шуйский схватился за голову. — Я же проверял! Кожа холодная, дыхания нет. Дохлый был. В натуре дохлый!

— Это ты «синий» был в дымину, у тебя и живые мертвыми казались, — Грач подошел вплотную и схватил лейтенанта за грудки. — Очнись! Нам это только на руку. Понимаешь своим скудным умишком? Было бы идеально, если бы его сейчас пристрелили при задержании. Сопротивление, автомат, все дела... А если бы нашли труп с твоими отпечатками на шее и моими ботинками в ребрах? То что?

— Что? — прошептал Шуйский.

— То мы сейчас не в палатке сидели бы, а в СИЗО на голых нарах. Баланда на обед и прогулки по часу в день под конвоем. А так — у нас есть шанс! Даже если не пристрелят, кто поверит дезертиру, который оглушил часового и украл ствол? Наше офицерское слово против его бреда. Главное — стоять на своем. Говорить одно и то же, слово в слово. Пусть мы бухали, пусть нарушали устав — за это из армии попрут, не более. Это пустяки. Но покушение на убийство — вот что серьезно. Нужно всё обговорить так, чтобы комар носа не подточил. Мы — жертвы обстоятельств, а он — психопат-дезертир. Понял?

— Это точно. Мы должны говорить как один, — Шуйский завороженно кивнул, словно принося клятву на крови. — Один голос, одна правда. Иначе сожрут.

— А куда прапор наш делся? — Грач резко оборвался и оглядел пустую палатку, будто Елдаш мог материализоваться из тени. — Этот умосохонос… Где он чалится? Мы тут шкуру спасаем, а он где-то в щель забился?

— Наверное, среди барахла своего, — Шуйский неопределенно махнул рукой в сторону продовольственного склада. — Сидит там, зарылся в кислые портянки и дрожит мелкой дрожью. У него нерв всегда был слабый, а сейчас, небось, и вовсе недержание началось.

— Нужно его найти и привести в чувство, — Грач злобно сплюнул на затоптанный пол. — Встряхнуть так, чтобы зубы клацнули. Пойдем. Задницу нужно прикрыть тщательно, понимаешь? Замуровать все ходы и выходы, опечатать каждую щель в нашей истории. А без этого борова это будет проблематично. Если он поплывет на допросе — мы оба пойдем паровозом. Пошли, найдем это существо... Вечный подпасок: уже не солдат, но еще далеко не офицер.

Шуйский странно усмехнулся — криво, болезненно. Дрогнули только уголки рта в нижней части лица, в то время как глаза оставались мертвыми и выражали полную, беспросветную обреченность. Он понимал, что они уже не офицеры, а крысы, бегающие по лабиринту, выход из которого завален землей в той самой роще.

Тщательно закутавшись в тяжелую, пахнущую сыростью шинель, он последовал за Грачом. Снаружи их встретил пронизывающий мартовский ветер, который гулял между палатками, хлопая брезентом, словно крыльями гигантской черной птицы. Весь полигон казался чужим, враждебным местом, где за каждым столбом мог скрываться либо проверяющий из прокуратуры, либо восставший из мертвых сержант.

***

Шуйский взвыл — тонко, протяжно, нечеловеческим голосом, от которого волосы на затылке встали дыбом даже у видавшего виды Грача. Опершись спиной о холодную, пахнущую мазутом стену хозяйственной будки, лейтенант медленно сполз на корточки. Его ноги стали ватными, он закрыл лицо ладонями, пытаясь выдавить, стереть из памяти увиденное, но страшный образ уже выжег сетчатку.

Грач выдохнул короткое, злое: «Чтоб меня…» — и, преодолевая секундное оцепенение, кинулся вглубь помещения. Там, в полумраке каптерки, среди пыльных стеллажей и тюков, неподвижным маятником висел прапорщик Елдаш.

— Чего воешь?! — гаркнул Грач, оборачиваясь к Шуйскому. — Помогай! Живо! Может, еще не всё, может, откачаем!

— Что теперь будет? — не слушая его, продолжал выть Шуйский, раскачиваясь из стороны в сторону. — Как же так? Зачем он это?! Нам конец... теперь точно всё!

— Режь веревку! — Грач обхватил тяжелое, уже начавшее остывать тело Елдаша, пытаясь приподнять его и ослабить натяжение петли. — Сука… не удержу долго! Помогай!

Шуйский действовал как в тумане, охваченный острым приступом диссоциации. Ему казалось, что он смотрит паршивое кино про кого-то другого, случайного и далекого. Словно со стороны он видел, как его собственные чужие руки подтянули шаткий табурет, как непослушное тело взобралось на него. Кто-то — но точно не он сам — выхватил штык-нож и с сухим хрустом перерезал натянутую до звона конопляную веревку.

Обмякшее, грузное тело прапорщика рухнуло на Грача. Капитан крякнул, едва устояв на ногах под этой мертвой массой. Напрягая жилы до предела, он бережно, насколько это было возможно в такой ситуации, уложил Елдаша на дощатый пол. Пальцы Грача, обычно крепкие, теперь тряслись мелкой дрожью, когда он рвал пуговицы на гимнастерке прапорщика.

— Да не стой ты истуканом! — сорвался на визг Грач, глядя на застывшего Шуйского. — Подложи под ноги что-нибудь, приподнять надо кровь к голове! Ты же проходил курсы первой помощи в училище? Вспоминай, действуй!

Грач прижал потную ладонь к груди прапорщика, замер на бесконечно долгую секунду, ловя хотя бы намек на биение сердца, и тяжело выдохнул: — Не дышит. Грудина холодная... Делай массаж сердца, я — искусственное дыхание. Давай, качай!

— Я… я не могу! — Шуйский отшатнулся, глядя на посиневшее, раздувшееся лицо Елдаша и его остекленевшие глаза. — Только не я! Меня вырвет... я не прикоснусь к нему!

— Толку от тебя как от козла в огороде! — Грач сплюнул и с силой толкнул лейтенанта к выходу. — Беги за врачом! Ори, зови медиков! Быстро, с-сука! Бегом!

Шуйский, как ошпаренный, выскочил из каптерки, едва не снеся дверной косяк. Когда спустя вечность он вернулся в сопровождении запыхавшихся офицеров и дежурного медика с чемоданчиком, Грач уже не пытался никого спасать. Он сидел на полу рядом с телом, привалившись спиной к ящику, и курил, глядя в пустоту. Он поднял на вошедших совершенно пустой, выгоревший взгляд и тихо произнес: — Опоздали. Давно, видать, висит... Шея совсем холодная.

***

Пока в душной, пропахшей мазутом каптерке офицеры завороженно смотрели на синюшное лицо Елдаша, окончательно осознавая, что их привычный мир рухнул, за несколько километров от полигона, в покосившемся домике на краю Муховки, этот самый мир рождался заново. Рождался в муках, сквозь пелену небытия и тяжесть сырой земли, которая, казалось, всё еще давила на грудь.

Денис с трудом приподнял свинцовые, словно приклеенные веки. Это ничтожное усилие отозвалось такой вспышкой, будто в черепную коробку плеснули раскаленным металлом. Боль обжигающей лавой растеклась по телу, ища выход, ударила в затылок и запульсировала над левой бровью в такт бешеному ритму невидимого молота. Ничтожное движение, попытка просто вдохнуть поглубже, высосало все накопленные за время беспамятства силы. Сердце, сойдя с привычного места, теперь переместилось куда-то в район лба, глухо и тяжко выстукивая марш выживания.

Тяжелые веки снова опустились, не выдержав натиска тусклого света, и спрятали только что вспыхнувший, расфокусированный мир. Денису казалось, что он всё еще там, под слоем дерна, и этот свет — лишь галлюцинация умирающего мозга. Но откуда-то из этой вязкой темноты, из невообразимого далека, донесся приглушенный, скрипучий голос, похожий на шелест сухой травы:

— Ну вот, солдатик, очнулся... Живучий, значит. Это хорошо. Теперь пойдешь на поправку, раз за край зацепился. Ты лежи, лежи, милок, не дергайся. А лучше — поспи еще. Природа, она ведь мудрая, она каждую кроху энергии бережет, не дает тебе ее сейчас на пустяки расходовать. Потому и сил нет ни двигаться, ни даже думать толком. Мозг наш — он ведь еще тот потребитель, прорва ненасытная... Так что спи побольше. Сон — он дыры в душе латает, глядишь, и силы вернутся.

«Больному? — вяло, сквозь вату в ушах, подумал Денис. — Я что... в госпитале? Но почему пахнет не хлоркой, а старым деревом и махоркой? А дед этот кто? Наверное, фельдшер местный... Или врач? Но что вообще случилось? Почему так болят ребра?»

Денис отчаянно попытался сосредоточиться, собрать разрозненные осколки памяти в единую картину, воскресить последние события той ночи, но зияющая черная пустота, пахнущая сыростью и страхом, безжалостно затянула его обратно в воронку беспамятства. Сквозь тяжелый занавес липкой дремы, словно сквозь толщу воды, продолжали пробиваться обрывки слов, которые дед, видимо, адресовал самому себе, просто чтобы не сидеть в тишине:

— Засиделся я у дочки-то... Днюха у нее была, круглая дата. Она-то у меня в городе живет, всё по-людски, шик-блеск, а я — я тут всю жизнь, в Муховке этой. Каждое дерево в лесу знаю, каждую ямку, как свои пять пальцев. Пацаном-то я шустрым был, эх, лихие времена были, не чета нынешним... Да ладно, чего уж там, речь не об том. Она, дочка-то, конечно, оставляла меня с ночевкой. Уговаривала, мол, батя, оставайся, самое лучшее место в хате выделю, матрац вон прикупила — мягкий, как перина пуховая. А мне оно нужно, мягкое-то? У меня с ней отношения... ну, сам понимаешь, так-сяк, натяжка небольшая. Недопонимание у нас, как сейчас модно говорить. Души разные. Да и не любитель я по чужим углам ночевать, наночевался за свой век в казенных хатах до самой отрыжки, на всю оставшуюся жизнь хватит... Мне моя кровать, хоть и скрипучая, а всё милее. Да и тащиться потом по утрянке лесом с тяжелой головой — хуже некуда, не в моем это вкусе...У дочки моей в городе всё чинно, — продолжал дед, и голос его теперь звучал глуше, словно он привык говорить вполголоса, чтобы не привлекать лишнего внимания надзирателей. — А мне в тех каменных джунглях дышать нечем. Натяжка у нас с ней вышла небольшая, как говорится, полное недопонимание по линии отцов и детей. Да и не любитель я по гостям ночевать. Знаешь, паря, я за свою жизнь в казенных хатах так наночевался, что до сих пор от одной мысли о казенном белье отрыжка идет. Там ведь как: спишь и ждешь, когда «продольный» ключами звякнет или проверка нагрянет. А в лесу — оно спокойнее. Мне моя кровать, хоть и панцирная, на которой еще при царе Горохе спали, куда милее всех их городских перилл. Да и тащиться по утрянке из города через КПП с тяжелой после праздника головой — хуже некуда, не по масти мне такие прогулки.

Рассказ на мгновение прервался. Дед замолчал, и в комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь сухим треском дров в печи. Старик взял со стола помятую алюминиевую кружку с оббитыми краями. Он не стал пить сразу — сначала обхватил её обеими ладонями, узловатыми и грубыми, как корни старой сосны. Он долго грел руки, закрыв глаза, словно впитывал это тепло каждой порой своей пергаментной кожи. Было в этом движении что-то глубоко привычное, лагерное — так греют руки люди, привыкшие к лесоповалам и вечной мерзлоте бараков.

Наконец он с видимым удовольствием отхлебнул, причмокнув губами. По комнате распространился резкий, дегтярный запах круто заваренного чифира.

— Хорошо пошла, — пробормотал он, глядя в одну точку поверх головы Дениса. — Мотор сразу заработал. Ты не смотри, что я старый. Я еще скриплю, как несмазанная телега, но еду. И тебя довез. Тебе, кстати, повезло, что я именно в ту ночь сорвался из города. Не иначе как ангел-хранитель твой, если он у солдат бывает, заставил меня через лесок тот срезать.

Дед снова приник к кружке, и Денис видел, как на его худой шее перекатывается кадык. Старик не просто пил — он словно заправлялся энергией, которая помогала ему сохранять эту странную, хищную бодрость.

— Ты, главное, лежи, — повторил он, не глядя на парня. — Мы тут в Муховке люди тихие, лишних вопросов не задаем, но и к себе не пускаем. А ты пока для всех — «пропал без вести». Считай, в отпуске ты, паря. В очень глубоком, — он коротко и сухо хекнул, что должно было означать смех.

***

Денис снова открыл глаза, но потолка избы уже не было. Вместо него он увидел, как бесконечный рой искр и золотистых огоньков хаотично поднимается вверх, растворяясь в бездонном чернильном небе. Реальность казалась зыбкой, подернутой дымкой. Послышался уютный, но тревожный треск горящего хвороста, и в нос ударил отчетливый, терпкий запах смолистого костра. У самого огня, чьи блики плясали на глубоких морщинах лица, сидел дед. Он не спеша потягивал из закопченного, дымящегося котелка темный, густой напиток и, характерно причмокивая, произнес:

— Знатный чифирчик вышел, в самый раз. Мотор мой старый включил — и жить сразу веселее, и в сон не так клонит. А сон нам сейчас враг. Садись уже, служивый, а то всю жизнь так проспишь, самое интересное пропустишь. «Барабулек» нет, уж извини, — старик хмыкнул, обнажив темные провалы зубов. — Чифир без конфет-барабулек, конечно, не комильфо, по феншую лагерному не положено, но, как говорится, зубы целее будут. Глядишь, дольше прожуешь.

Превозмогая тупую боль в ребрах, Денис приподнялся и сел, прислонившись спиной к шершавой, пахнущей смолой сосне. Дед прищурился, его взгляд, острый и изучающий, словно рентгеном прошелся по лицу Дениса. Он протянул ему котелок, от которого исходил тяжелый, почти дегтярный аромат: — Хлебни эликсира, чего уж тут скромничать. Это тебе не компот в столовке.

Денис взял посудину дрожащими руками, сделал глоток и тут же закашлялся — жидкость оказалась обжигающей, невыносимо горькой и тошнотворной, будто он глотнул жидкого угля. Дед лишь пренебрежительно отмахнулся:

— Пей, пей, не кривись. Тебе это сейчас как кровь родная надо. Увидишь — через минуту полегчает, кровь по жилам побежит, как миленькая.

— Где мы? — с трудом, едва ворочая онемевшим языком, выдавил Денис.

— В лесу. Где ж еще нам быть? — дед кивнул куда-то в темноту. — Откопал я тебя вон у той березы, что пониже склона. К утру ты бы там уже окоченел в ледяной земле — к гадалке не ходить, был бы готовый подснежник.

— В смысле… «откопал»? — сознание Дениса отказывалось принимать эти слова.

— В самом что ни на есть прямом. Трое вояк тебя, как собаку, в яму скинули и землей забросали. Наверное, думали, что ты уже жмур стопроцентный. Пьяные были в дымину, лыка не вязали, да что с пьяных возьмешь — у них же совести нет, один перегар в башке. Хорошо, я рядом оказался, ангел твой с поломанными крыльями.

Денис, подавляя тошноту, втиснул в себя еще одну порцию чифира. Горькое тепло начало распространяться по телу, и логическая цепочка событий той страшной ночи начала медленно, со скрипом восстанавливаться.

— У дочки днюха была, — продолжал дед свой неспешный сказ. — Вылез я на трассе, решил не по дороге крюк делать, а пошел через лес напрямую, я тут каждую тропку чую. Вдруг смотрю — фонари по деревьям шарят, маты слышны. Подкрался тихо, как учили. По базару ихнему сразу понял — военные. Ну, думаю, скомуниздили на складе что-то ценное и в схрон прячут. Решил, что мне подфартило, думал — хабар. Дождался, пока они свалят, и к яме. Разбросал дерн руками, гляжу — а там жмур в форме и автомат рядом. Жмур — это ты, паря, был! Ну, думаю: замочили, суки, пацана, концы в воду. А калаш — вещь в хозяйстве полезная, пригодится. Притащил ствол домой, спрятал и сижу, думаю: «Облажался я, старый дурак. С утра ведь цепь пустят, на след упадут». Смешал я махорку с черным перцем, лютая смесь, и назад — отход посыпать, верное средство от легавых псов. Теперь псы след не возьмут, обчихаются до смерти.

Дед снова прищурился на пляшущее пламя:

— Раз уж вернулся к яме, решил заодно еще разок пошарить, вдруг документы или кошелек обронили в спешке... а ты в этот момент возьми да и простони из-под земли. Вот те на! Живой, значит. Тележку у соседки взял, на ней тебя, прикрыв ветошью, и оттартал в деревню.

— А в лесу… как мы снова оказались? Мы же в доме были... — Денис почувствовал, как пространство вокруг начинает вибрировать.

— Это вопросы не ко мне, — странно ответил дед.

Его голос стал глухим, а фигура начала терять четкость, растворяться в искрах костра, осыпаясь серым пеплом. Пепел заискрился, вспыхнул и был подхвачен внезапным теплым потоком воздуха. Денис моргнул и только сейчас заметил сидящего на поваленной, покрытой мхом лиственнице юношу. Тот казался нереальным, будто выточенным из чистого голубого хрусталя, а внутри него пульсировал мягкий свет. На плече его неподвижно сидела такая же хрустальная бабочка.

— Ты кто? — только и смог выдавить Денис, чувствуя, как реальность окончательно рвется по швам.

Юноша медленно повернул голову, его глаза начали светиться ровным голубым пламенем, в котором не было ничего человеческого. Раздался странный, скрипучий металлический голос, эхом отозвавшийся прямо в черепе:

— Ты скажи. Твой сон. Ты здесь хозяин.

На мгновение мир захлестнула абсолютная тьма. Когда зрение вернулось, Денис увидел, что лес изменился: среди деревьев мелькали мерцающие, полупрозрачные фигуры, а воздух стал густым, как кисель. «Так, значит, я всё-таки во сне! Это осознание!» — вспыхнуло в голове. Денис, чувствуя внезапную легкость, подпрыгнул и, вопреки всем законам физики, взмыл вверх, широко распахнув руки:

— Выше! Еще выше!

Он хотел лететь кометой, пронзать облака, нестись среди далеких галактик и холодного света звезд, но невидимая, тяжелая гравитация планеты не отпускала, тянула назад, в вязкую плоть. Денис почувствовал спиной жесткий, бугристый матрац и запах старой пыли. — Нет, только не сейчас… вернись… — прошептал он в пустоту и открыл глаза. Низкий побеленный потолок избы, изрезанный трещинами, окончательно уничтожил бескрайний, манящий космос.

***

Михаил Алексеевич, которого в определенных кругах знали исключительно как Муху, полжизни провел, кочуя по пересылкам, зонам и исправительным колониям. Годы, проведенные за колючей проволокой, наложили неизгладимый отпечаток на его восприятие мира. «У меня душа в полосочку,— любил он горько шутить, щурясь на солнце. — Все мы за одним столом встретимся, рано или поздно… Там, на том свете, где ни конвоя, ни прокуроров». Его философия была проста: не верь, не бойся, не проси, но и человека в себе окончательно не зарывай.

Поэтому, когда запыхавшаяся соседка Анна Сергеевна, вечно сующая свой нос в чужие дела, срывающимся голосом сообщила, что уже позвонила в милицию и доложила о «подозрительном беглом солдатике», дед даже не вздрогнул. Страха не было — это чувство он выжег в себе еще на лесоповале в пятидесятых. Была лишь глухая, тягучая досада. Досада от того, что всё пошло наперекосяк, и особенно — что придется расстаться с новеньким, пахнущим оружейным маслом автоматом. Эта мысль растормошила его до внутренней дрожи, заставив желваки заходить на испитом лице.

— Тебя что, дуру старую, пчела в самое темя ужалила? — шипел дед, прижав испуганную женщину к дверному косяку. Голос его был тихим, но в нем слышался металл заточки. — День-два не могла подождать, язык за зубами подержать? Очухался бы пацан немножко, встал на ноги — и ищи ветра в поле, ушел бы тихо. А сейчас что? Сейчас легавые набьются сюда, как мухи на мед, всё вверх дном перевернут, каждый половик обнюхают…

— Страшно мне, Михалыч! — оправдывалась соседка, прижимая к груди грязный фартук. — Вооруженный он, по радио же передавали, план «Перехват» объявили! Сказали — особо опасен, стреляет без предупреждения! А вдруг он нас всех тут положит?

Муха злился, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость на эту обывательскую трусость. Там, в лесу, когда он только разбросал дерн и увидел лежащего в яме парня, у него ведь мелькнула совсем другая мысль. По старой лагерной привычке он сначала хотел солдата просто придушить, чтобы не оставлять лишнего свидетеля — «и Васькой звали», как говорят в определенных местах. Нет человека — нет проблемы. Но когда он увидел бледное, почти детское лицо Ипатова, когда услышал его прерывистый, жалобный стон, что-то внутри старого уркагана дрогнуло. Стало жалко пацана, до спазмов в горле.

«Эх… жизнь в полосочку, — думал он, глядя на свои узловатые пальцы. — Не по-человечьи это, бросать его в яме. Вытягивать надо, раз судьба под ноги подбросила». И теперь, слушая причитания соседки, он яростно отмахивался от черных мыслей, как от назойливых насекомых. «Всё как надо сделал, по совести, — успокаивал он себя. — Пусть менты рыщут, пусть автомат забирают. Зато, может, хоть кто-то в этой жизни помянет добрым словом, без мата, Михаила Алексеевича, когда время придет в ту самую последнюю яму ложиться».

— Вижу, очухался, служивый, — голос деда ворвался в сознание Дениса вместе с холодным сквозняком. Старик буквально влетел в избу, тяжело дыша, его глаза лихорадочно блестели. — Завязывай чифир цедить, не до церемоний теперь. Пора сваливать, паря, и очень быстро. С минуты на минуту сюда менты нагрянут, а за ними и твои «дружки» в погонах подтянутся. Соседка тебя, дура грешная, всё-таки срисовала, уже стуканула куда надо.

— Что?.. — Денис поднял затуманенный, расфокусированный взор. Голова всё еще гудела, а реальность казалась продолжением того странного сна.

— Хрен в пальто! — огрызнулся Муха и кинул на кровать тяжелый узел. — Держи шмотки, гражданские. Натягивай быстро, через силу. В кирзах своих пойдешь, они в лесу надежнее всяких штиблет. Одевайся, говорю, и — в путь-дорогу.

Денис попытался сесть, превозмогая тошноту и острую боль в груди.

— Не... — прохрипел он, качая головой. — Я ментов буду ждать. Мне бегать не с чего. Я всё расскажу, как было... Бояться мне нечего, правда на моей стороне. Они же пытались меня убить!

— Э-эх, браток, — Муха горько усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Видать, ты с системой нашей, с ментами да прокурорскими, дела никогда не имел. Наивный ты, как первоклассник. Твое слово — дезертира и сопляка — против слова трех офицеров, у которых и выслуга, и связи? Да они тебя в порошок сотрут, прежде чем ты рот откроешь. Здоровье только в кабинетах потеряешь, инвалидом сделают. Говорю тебе — сейчас домой пробиваться нужно, к своим. А так — или упрячут в такую глушь, откуда не возвращаются, или свинца в спину словишь при задержании «при попытке к бегству».

Старик полез в карман засаленной куртки и вытащил потертую книжицу и свернутую бумажку. — Держи мой паспорт — я его еще по молодости, в один из заходов, якобы «потерял», числится в утиле, но для патруля сойдет, если морду кирпичом сделаешь. Пригодится. И червонец держи — на первое время, на хлеб да на попутки.

— Я думаю, лучше всё-таки сдаться... — Денис посмотрел на паспорт, как на ядовитую змею. — Вы же... вы же всё видели! Вы подтвердите, вы расскажете про яму, про то, как меня закопали...

— Пацан! Очнись! — Муха схватил его за плечо и с силой встряхнул. — Кто мне поверит?! Мне, арестанту по жизни, у которого на лбу клеймо ставить негде? Для них я — старый урка, который покрывает дезертира. Про автомат забыл?! В деле будет написано: часового оглушил, ствол украл и ушел из части в самоволку. Это всё, что они захотят знать. Любая другая версия про «воскрешение из могилы» будет выглядеть для суда как бред сумасшедшего.

Муха прислушался — где-то вдалеке, за лесом, едва слышно завыла сирена. — Отсидеться тебе надо, паря. И действовать через родных, через прессу, через адвокатов московских — это единственный шанс. Пусть адвокатов нормальных наймут, шум поднимут. Землю нужно грызть за свою свободу, зубами вцепляться. Система тебя размажет и не поморщится, если хоть на миг слабину дашь — будь уверен, я-то знаю, как этот каток работает.

— Еще добраться нужно... — Денис начал лихорадочно втискиваться в старый свитер, чувствуя, как холодный пот заливает глаза.

— Всё будет в масть, если голову включишь. На трассу сразу соваться — верная смерть, там все посты на ушах стоят. Лесом пойдем, я выведу. Держи рюкзак, там хавчик — сало, сухари — и автомат твой.

— Автомат-то зачем?! — Денис отпрянул от рюкзака.

— Отстреливаться, блин! — буркнул дед, но тут же смягчился. — Шучу я. Юмор у меня такой, лагерный. Подальше от деревни отойдем и в надежном месте его прикопаем. Когда делу официальный ход дадут, когда адвокаты за тебя впрягутся — скажешь, где лежит. А я... я его в глаза не видел. Понял? Ты сам его нес, сам спрятал. Чтобы ко мне никаким боком.

— Да понял я, — Денис закинул рюкзак на плечо, чувствуя его непривычную, опасную тяжесть. Ствол автомата давил на лопатку, напоминая, что назад пути уже нет.

Они быстро вышли через заднюю дверь, миновали огород и спустились к реке. Мелкая речушка встретила их ледяной водой — переходили вброд, не выбирая пути, лишь бы быстрее оказаться на том берегу. Выбравшись из воды, Денис почувствовал, как ноги мгновенно начали неметь от холода.

Прошли чуть вглубь леса, до первой густой рощи. Дед Муха остановился у приметной старой ели с вывернутыми корнями.

— Здесь давай, — коротко бросил он.

Денис скинул рюкзак, достал автомат и, не мешкая, прикопал его в рыхлую землю под корнями, забросав сверху прелой хвоей и ветками. Теперь за спиной стало легче, но в душе только прибавилось тревоги.

Вышли к краю дороги, спрятавшись за кустами. Долго ждать не пришлось — в предрассветной тишине со стороны моста раздался натруженный гул мотора. Фары разрезали туман, выхватывая куски разбитого асфальта.

— Вот и хорошо. Слышишь? Мотор по дороге пылит, скоро за мостом будут, — сказал дед, прислушиваясь к звуку. — Наш клиент. Ну! Будь здоров, служивый. Смотри в оба.

А я сваливаю, мне палиться незачем. — Муха коротко кивнул и, не дожидаясь ответа, растворился в серых сумерках березняка, будто его здесь и не было.

Денис остался один у края дороги, глядя на приближающиеся огни грузовика.

Глава 15. Арена

ЗИЛ с синим деревянным кузовом, натужно скрипя всеми сочленениями и опасно качаясь на глубоких ухабах разбитой проселочной дороги, проскочил мимо, обдав Дениса облаком едкой солярной гари. Денис бессильно выругался про себя, сплюнув налипшую на губы дорожную пыль, и, едва переставляя чугунные ноги, поплелся вслед удаляющемуся грузовику.

Внезапно стоп-сигналы вспыхнули тусклым красным, и машина замерла, окутавшись сизым дымом. Шофер неспешно вылез из кабины, спрыгнул на землю и, по-хозяйски махнув рукой, прикурил. Он стоял, прислонившись к дверце, и внимательно, с прищуром изучал приближающегося путника. Когда Денис, пошатываясь, подошел ближе, водитель выпустил струю дыма и спросил с грубоватым сочувствием:

— Ты что, парень, заблудился в наших палестинах? Видок у тебя — краше в гроб кладут.

У Дениса нещадно кружилась голова, мир вокруг жил своей странной жизнью: резкость постоянно плавала, то пугающе четко вырисовывая каждую трещину на лобовом стекле ЗИЛа, то растушевывая деревья в невнятные зеленые пятна. На плечи навалилась свинцовая, неподъемная усталость, высасывающая волю.

— Подбросишь? — Денис, не дожидаясь ответа и боясь, что просто упадет прямо здесь, рванул на себя тяжелую дверь и полез на пассажирское сиденье.

— О, я вижу, приглашения тебе не нужны, шустрый ты! — водитель хмыкнул, но возражать не стал. — Ладно, приземляйся, раз залез. Только сапоги об порог очисти, не в хлеву.

Водитель в последний раз глубоко затянулся и ловко заскочил в кабину, пропахшую старым табаком, бензином и пыльной оббивкой. Окурок, щелчком отправленный в полет, с коротким шипением погас в мутной луже.

— Сразу предупреждаю: по адресу не повезу, не такси. Скажешь, где на трассе высадить, там и выйдешь.

— Перед постом ГАИ остановишь... — пробормотал Денис, из последних сил борясь с накатывающей тошнотой, и стал стремительно проваливаться в липкое, тяжелое забытье.

Он покрепче обнял рюкзак, в котором всё еще грезился холодный металл оставленного в роще автомата, и удобнее пристроился на продавленном сиденье. Стоило закрыть глаза, как перед взором поплыли серые, нечеткие призраки последних событий: перекошенные лица офицеров, сырая яма и тяжелые руки деда Мухи.

— Так всё-таки, откуда ты такой нарисовался? — голос водителя доносился будто сквозь слой ваты. — В нашей деревне я всех знаю, а тебя в первый раз вижу. Из Муховки, что ли, бредешь? Этот вопрос, как удар тока, вытолкнул Дениса из первой дремоты. Он вздрогнул, посмотрел на водителя затуманенным, диким взглядом, но ничего не ответил — лишь сильнее нахохлился, спрятав подбородок в воротник, и снова закрыл глаза.

— Ладно, не зуди. Вздремни чуток, — Николай (так звали водителя) крутанул баранку. — Вижу, не до разговоров тебе, совсем парень заезженный. Как к посту подъезжать будем — толкну в бок.

По лобовому стеклу внезапно, без всякого предупреждения, застучал тяжелый дождь, перемешанный с ледяным градом. Крупные градины с сухим треском бились о металл кабины. Дворники скрипнули, тяжело размазывая по стеклу серую муть, и этот звук вырвал Дениса из забытья. Он очнулся, стряхнул с себя остатки тяжелой дремы и повернул голову к водителю.

Николая за рулем больше не было. На его месте сидел совершенно обнаженный юноша, чье тело казалось выточенным из цельного куска голубого стекла. Внутри него пульсировало мягкое неоновое сияние, освещая кабину мертвенным светом. ЗИЛ больше не трясся на ухабах — он плавно, почти торжественно летел над бескрайней, залитой багровым светом пустыней, не издавая при этом ни единого звука.

Тишина в кабине стала абсолютной, давящей на барабанные перепонки. Денис не понимал, что спит; его критическое восприятие окончательно капитулировало перед яркостью видения. Он лишь пытался мучительно сообразить, как он здесь оказался и куда подевалась Муховка.

— Куда мы едем? Напомни... — выдавил Денис, чувствуя, как холод стекла исходит от его соседа.

— По времени, — голос раздался прямо в центре мозга, хотя губы хрустального юноши оставались неподвижны. Голос был чистым, лишенным интонаций, как звук камертона.

— Мы всегда находимся в пути по дорогам времени, Денис. У одних этот путь извилистый, похожий на след раненого зверя, у других — прямой и беспощадный. Никто из смертных не в силах изменить ход времени, но дорогу... дорогу каждый выбирает сам. Выбор всегда труден.

Не каждому под силу вывернуть душу наизнанку, содрать с себя привычную кожу и промчаться по опасной, тернистой тропе. Чтобы в конце взорваться вулканом, осыпая лавой своей первобытной мощи серую, безликую массу безвольности.

— Что-то ты загнул, паря... — прошептал Денис, ощущая, как по позвоночнику бежит ледяная струйка. — Будь проще. Кто ты вообще такой? Демон? Глюк мой?

— Смотри.

Денис глянул в боковое окно и замер. Вровень с летящей машиной, взрывая песок мощными копытами, несся гигантский черный бык. Его глаза горели яростью, а из ноздрей вырывался пар. Бык на скаку резко развернул массивную голову и, подцепив острыми рогами кабину ЗИЛа, с легкостью отбросил многотонную машину в сторону, словно пустую жестянку.

Грузовик кувыркнулся в воздухе и перевернулся, с хрустом увязая в кроваво-красном песке. Острые осколки лобового стекла осыпали Дениса, впиваясь в ладони и лицо, но боли не было. Призрачный юноша мгновенно исчез, оставив после себя лишь звон в ушах. Денис с трудом выкарабкался наружу через разбитое окно и внезапно обнаружил, что стоит на мягкой траве посреди поляны, заросшей дикими, благоухающими цветами, запах которых дурманил сильнее любого вина.

Прямо перед ним, среди вековых деревьев, стояло массивное зеркало в тяжелой, потемневшей кованой раме. Денис подошел к нему, ступая по ковру из лепестков. В отражении он увидел не беглого солдата, а себя — маленького школьника в отглаженной форме, и лишь на мгновение удивился: откуда в лесу взялось зеркало?

Вдруг на его детские плечи легли чьи-то ледяные, длинные руки. Сзади, прямо из воздуха, соткалась Горгона. Дюжина змей вместо волос извивались и шипели, уставив на него свои немигающие желтые глаза. Она улыбалась — красиво и страшно. Голос, убаюкивающий, вкрадчивый и спокойный, прошептал ему на самое ухо:

— Прах прошлого величия закружился, подхваченный слабым ветерком возрождения… Смерть — это лишь смена декораций, маленький повелитель снов.

По зеркальной глади, прямо от того места, где лежали ледяные пальцы Горгоны, пошли зигзагообразные трещины. Стекло лопнуло со звоном разбиваемого хрусталя, но осколки не посыпались вниз, а зависли в воздухе, мерцая. Денис мгновенно, на инстинктах, понял: это не разрушение, это — дверь. Не раздумывая, он ринулся в сияющий проем, навстречу неизвестности.

Секундное падение закончилось неожиданно: он вывалился из замшелого дупла исполинского дерева и повис, уцепившись за толстую, покрытую лишайником ветку. Где-то далеко внизу колыхался океан изумрудной зелени, а воздух был настолько густым и влажным, что его можно было пить.

Ощутив в своем теле необычную, пугающую и одновременно восторгающую силу, Денис ловко, одним мощным движением подтянулся. Он перелетел на соседний сук с грацией, которая никогда не была ему свойственна, и сел, свесив ноги в бездну. В этот момент он чувствовал себя не солдатом, а хозяином этого бесконечного леса.

Сверху по чешуйчатому стволу, плавно перетекая из тени в свет, спустилась иссиня-черная пантера. Её глаза светились двумя углями, в которых горел разум.

— Ты до сих пор не понял, что это всего лишь сон? — гулким эхом прозвучало прямо у Дениса в голове, хотя пасть зверя оставалась плотно сжатой.

— Какой еще сон? — огрызнулся Денис, вдыхая запах прелой листвы и ночных цветов. — Я в этих джунглях живу, сколько себя помню. Это и есть дом.

— Проверь реальность, неразумный, или ты и это забыл в своем бегстве? — пантера оскалилась, обнажив длинные клыки. — Все уже в сборе. Все смотрят на тебя. Они ждут начала представления.

В этот момент из пустоты, сотканной из солнечных зайчиков, на ладонь Дениса приземлилась хрустальная бабочка. Её крылья, прозрачные и хрупкие, вибрировали, отбрасывая на его кожу голубые блики.

— Смотри! — воскликнул Денис, почти захлебываясь от восторга и показывая сверкающее насекомое пантере. — Разве во сне бывает такая красота?

Пантера замерла, её черная шкура начала стремительно преображаться, теряя плотность и становясь прозрачно-голубой, ледяной, как то самое существо в кабине ЗИЛа. Джунгли вокруг внезапно пришли в яростное движение: деревья зашумели, сплетаясь ветвями, небо вспыхнуло ослепительно-белым фосфорическим пламенем, и на мгновение Денис полностью ослеп, проваливаясь в новую бездну.

***

Денис открыл глаза и несколько секунд очумело смотрел на Николая, пытаясь осознать, как он переместился из кроны гигантского дерева на дерматиновое сиденье грузовика. — Надо же такому присниться… — прохрипел он, протяжно и надсадно зевая, будто сон вытянул из него всю жизненную влагу.

— Неудивительно, — хмыкнул водитель, не отрывая взгляда от дороги. — Видон у тебя еще тот, паря. С таким лицом только в фильмах про зомби сниматься без грима. Николай Озеров я, — представился он, протягивая руку. — Не слышал про такого в здешних краях?

— У деда в Муховке был... У Михаила Александровича, — с трудом ворочая языком, ответил Денис.

— У Мухи, что ли?! — Николай громко и искренне расхохотался, ударив ладонью по баранке. — Знаю, знаю этого старого лиса. Значит, от него бежишь? Ну, Муха — он такой, подставит крыло, если надо.

— У него самого… — Денис попытался улыбнуться в ответ, но почувствовал лишь гнетущую, липкую усталость.

В глазах предательски двоилось. Речь Николая, едкий запах горелой резины и старого табака, бесконечная тряска кабины на рытвинах — всё это перемешалось в какой-то вязкий, сюрреалистический фарш. Дениса буквально вдавливало в сиденье невидимой тяжестью, его «точка сборки» безнадежно смещалась, уплывая куда-то за пределы физического тела.

— Бог ему судья, Мухе... Не в самое простое время мужик родился, — Николай снова закурил, наполняя кабину сизым дымом. — А, ты что, снова задремал? Ну, спи, спи, во сне оно всё проще.

Когда старый ЗИЛ наконец выбрался на ровное полотно трассы, изматывающая качка прекратилась. Денис резко проснулся, вырванный из очередного вихря образов. Ему казалось, что он проспал как минимум полдня, а солнце должно уже клониться к закату. — Где мы? Долго я спал? — встрепенулся он, озираясь.

— Да минут пять всего, — Николай ухмыльнулся, пуская кольцо дыма. — Только глаза закрыл.

И тут реальность снова дала трещину. По телу водителя вдруг прошла странная волна с голубым неоновым отливом, а его глаза на мгновение сверкнули холодным кристальным светом. Денис почувствовал, как сердце ушло в пятки. «Я сплю. Всё-таки сплю! — забилась в голове паническая мысль.

— Это очередная ловушка. Нужно немедленно проверить реальность!»

Он зажмурился и всей силой намерения попытался взлететь, оторваться от сиденья — тело осталось неподвижным и тяжелым. Тогда Денис, не обращая внимания на недоуменный взгляд водителя, плотно зажал пальцами нос и попробовал сделать вдох через закрытый рот — дыхание было намертво перекрыто, легкие начало жечь от нехватки кислорода.

Последние дни — холодная яма, Муха, автомат — всплывали в памяти слишком четко, слишком последовательно. «Значит, не сон? Галлюцинации? Свихнулся?!» — ужаснулся он. За рулем снова, как ни в чем не бывало, сидел призрачный хрустальный юноша и смотрел на Дениса с вечной, понимающей улыбкой.

— Да кто ты такой?! Демон?! Уйди из моей головы! — вскрикнул Денис, вжимаясь в дверцу.

— Да что с тобою не так, служивый?! — донесся до него голос настоящего Николая, который мгновенно «проявился» на месте призрака. Водитель смотрел на пассажира с нескрываемым опасением. — Поспи еще, молю тебя. Скоро пост ГАИ, там уже близко.

А сам Николай, крепче вцепившись в руль, подумал с тоскливой обреченностью: «Нет уж, парень. Видно, совсем ты плох, голова у тебя напрочь стряхнута. Менты на посту помогут, им виднее, у них там и врачи бывают. Не дай бог помрешь прямо у меня в кабине — вовек не отмоюсь. Остановлюсь прямо у их будки, и дело с концом».

***

«Поспать ещё немного, — лихорадочно, по кругу думал Денис, кутаясь в воротник. — Это единственный выход. Если я уже глубоко во сне и законы зазеркалья почему-то сбоят, я просто должен отрубиться еще глубже. Я всплыву в другом сновидении, чистом и ясном. А если я всё-таки не сплю, то мозг просто перезагрузится, как зависший компьютер, и эти чертовы хрустальные галлюцинации исчезнут».

Денис нахохлился, вжимая голову в плечи, и забылся тяжелым, нездоровым сном. Сколько прошло времени — секунды или часы — он не понял. Машина резко дернулась и замерла, качнувшись на рессорах. Скрипнула водительская дверь, донесся отчетливый звук прыжка на гравий.

Денис сквозь вату в ушах слышал, как Николай о чем-то приглушенно заговорил с кем-то снаружи. Затем дверь с грохотом хлопнула, и в кабине воцарилась противоестественная, вакуумная тишина. Его снова стала засасывать вязкая тьма, тело налилось свинцовой тяжестью, став чужим.

Внезапно дверь с его стороны распахнулась с такой силой, что ударилась об ограничитель. Денис вздрогнул, инстинктивно напрягся, чтобы не вывалиться на асфальт, но чьи-то мощные руки в перчатках без пальцев уже вцепились в его одежду. Его просто выкорчевали из кабины и выволокли наружу — грубо, профессионально и абсолютно бескомпромиссно.

«Лежать, сука!» — этот крик не просто прозвучал снаружи, он буквально взорвался прямо в центре мозга. Взрывная волна ударилась о внутреннюю сторону черепной коробки и ледяной судорогой сотрясла всё тело. Денис почувствовал, как тяжелое колено с хрустом вдавливает его грудную клетку в холодную весеннюю грязь, а руки рывком заламывают за спину, едва не вырывая суставы. На правой руке с коротким, хищным лязгом защелкнулся наручник. Окружающее время вдруг загустело, превратившись в липкую смолу.

«Достали всё-таки... — мелькнула отстраненная мысль, пока он смотрел на заляпанные грязью армейские ботинки перед самым своим носом. — Сдал меня водила с потрохами, не зря глазами сверкал... Да нет, бред! Наверняка мне всё это снится. Я всё еще там, в кабине, сплю на рюкзаке, и мы просто не доехали до поста. Это не может быть реальным. Так какого черта я тогда чувствую кожей вкус этой вонючей грязи?! Если это мой сон — то здесь только мои правила. Вижу, вы тоже доки на этих астральных просторах? Тоже обрели силу, псы системы? Ну что же... проверим, кто из нас сильнее».

Денис зарычал, и этот звук перешел в горловое клокотание хищника. Силой яростного намерения он на мгновение представил, как его кости перестраиваются, а мышцы наливаются стальной мощью. Он обернулся пантерой.

Вязкий ход времени мгновенно восстановился, взорвавшись каскадом звуков. Сбросив с себя опешившего спецназовца, как легкую тряпичную куклу, Денис пружинисто вскочил на ноги. Запястье правой руки всё еще сковывала холодная сталь наручника, цепь которого противно звякала, но это лишь подстегнуло его ярость. Чувства оголились до предела: он слышал биение сердец людей вокруг, видел мельчайшие поры на их лицах. Денис оскалился, обнажив длинные клыки, и прыгнул в самую гущу врагов, на долю секунды опережая реакцию их тренированных тел.

***

Спецназ, привыкший к четким, отработанным действиям, не ожидал такой ярости. По оперативной сводке они сразу узнали в спящем юноше беглеца, дезертира Ипатова, и готовились к стандартному захвату. Старший группы, опытный капитан, выдернул Дениса из кабины, прижал к земле и успел накинуть один браслет, когда случилось невероятное. То, что они увидели дальше, не поддавалось никакому рациональному объяснению. Ипатов, с нечеловеческой, дикой силой, отбросил офицера, как надоедливую собаку, и с утробным рыком бросился на группу.

Мощный прыжок, толчок двумя руками — первый спецназовец отлетел в сторону, врезавшись в дерево. Денис приземлился на четвереньки, мгновенно перешел в низкую стойку хищника и плечом снес второго бойца, который пошатнулся и упал. Затем, не теряя ни секунды, он кинулся на третьего. Прижав бойца к грязной земле, Ипатов склонился над ним и зашипел прямо в лицо, обнажив неестественно острые, длинные клыки. Из его глотки вырвалось угрожающее рычание.

В этот момент раздалась резкая автоматная очередь — это очнулся первый спецназовец. Он не целился, разряжая рожок в воздух, лишь бы остановить это безумие. Гильзы посыпались на асфальт, оглушая Дениса металлическим, колокольным звоном, который гулко отдавался в его черепе.

Ипатов, отпрыгнув от группы с невероятной скоростью, бросился к спасительному темному лесу. Ещё одна автоматная очередь ударила ему вслед, с визгом чиркнув по коре деревьев. Денис почувствовал мощный удар в левое плечо — как будто его ударили кувалдой. Обжигающая, невыносимая боль пронзила всё тело, вырывая крик. Его развернуло в воздухе, он упал, тяжело перекувыркнувшись через голову, и с треском ударился правой ногой о ствол березы.

Он лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел на застывшие, медленно плывущие облака сквозь редкую, скудную весеннюю зелень. «Надо же, — думал он, ощупывая раненое плечо, из которого уже сочилась горячая кровь. — Боль как наяву. Это слишком реально для сна. Что же это получается: из охотника я превратился в жертву? Меня ранили… А может, это всё-таки не сон? Да нет, не с ума же я сошёл — я ведь преобразился в пантеру, чувствовал каждую мышцу! Это неопровержимое доказательство. Тогда как это объяснить? Обучили роту таких же, чертовых, сновидящих? Смешно… было бы смешно, если бы не было так до одури больно».

Периферийным зрением Денис заметил рядом голубое свечение. Прямо у его головы, присев на корточки, сидел хрустальный юноша и с безмятежным интересом рассматривал бабочку на своей светящейся ладони. Губы призрака не двигались, но Денис отчетливо услышал его голос — холодный и мелодичный, как звон стекла:

— Так это твой мир, маленький повелитель? И не ты ли до сих пор считаешь себя повелителем своих грез? А может, два мира слились в один, и грань между безумием и ясностью ума окончательно стерлась? Да и важно ли это теперь, когда шоу началось?

Береза над ним зашелестела редкой листвой, облака поплыли по небу быстрее, словно подгоняемые чьей-то невидимой волей.

— Голыми руками меня не возьмешь! — крикнул Денис, и в его голосе прозвучало безумное веселье. Он зло рассмеялся, вспомнив про автоматы, прикопанные в лесу. — Я ещё повоюю! Игра только начинается!

Ипатов напряг всё свое воображение, вкладывая в него остатки угасающей жизни. Миг — и пространство вокруг него искривилось, наливаясь тяжелой, необоримой мощью. Вместо раненого беглеца навстречу спецназу ринулся носорог чудовищной силы, живая гора из мышц и ярости. Он бежал, не разбирая дороги, чувствуя обжигающие удары пуль, которые впивались в его серую шкуру. При каждом попадании в глазах вспыхивали яркие искры, но сознание Дениса лишь отстраненно фиксировало эти толчки. Что пули для носорога? Лишь раздражающая дробь, назойливые кровососы из далеких африканских саванн, неспособные остановить этот таран.

С безумным ревом, круша кустарник, он разметал преследователей, заставляя опытных бойцов в ужасе прыгать в кюветы. Подскочив к только что подъехавшему УАЗику с подкреплением, он навалился на него всем своим колоссальным весом. Железо жалобно лязгнуло, стекла брызнули фонтаном, и тяжелая машина, качнувшись, позорно завалилась на бок, беспомощно вращая колесами.

Но в этот момент мир содрогнулся от новой порции огня. Длинная, злая полоса пуль прошла по спине — от правого плеча наискось до самой почки. Удар был такой силы, что «носорожья шкура» лопнула, пропуская внутрь ледяной холод небытия.

Закружились, перемешиваясь в безумном калейдоскопе, видения: золотистые погоны лейтенанта Грача, запотевшая бутылка кефира в камере, треснувшее зеркало Горгоны, в котором отражалось его детство... Высоко в облаках, над всем этим хаосом, медленно парил одинокий воздушный змей, чей хвост плавно извивался на ветру. И сквозь запах пороховой гари и сырой земли вдруг пробился самый родной, самый невозможный аромат — мамины пироги, только что из печи. О, он бы всё сейчас отдал, всю свою призрачную силу и все миры сновидений, за один только вкус этих пирогов, за один теплый мамин взгляд... Но видение уже подергивалось дымкой, уступая место чему-то иному.

P.S.

Денис стоял посреди первозданной, ошеломляющей своей чистотой природы. Здесь не было запаха солярки, крови или страха. Лишь кристальный шум горного родника, ленивое жужжание тяжелых шмелей в чашечках цветов и торжественный щебет невидимых птиц в хлопьях нежного утреннего тумана. Перед ним, подпирая облака, возвышался белоснежный амфитеатр, поражающий своим неземным великолепием.

— Прошу в Колизей, — негромко произнес призрачный юноша. Он стоял рядом, его стеклянное тело теперь не светилось, а отражало всё золото этого вечного утра. Он мягко указал на вход в грандиозное сооружение, чьи арки уходили в бесконечность. — Тебя заждались.

Воздух внезапно вспыхнул ослепительно-белым и осыпался мириадами холодных искр. В следующее мгновение Денис обнаружил себя в самом центре колоссальной арены. Пространство исказилось: трибуны Колизея, забитые до отказа бесчисленными зрителями, начали медленно и плавно вращаться вокруг него, превращаясь в гигантский светящийся вихрь. Толпа гудела, переливаясь пульсирующим голубым свечением, и в этом гуле слышались голоса всех, кого он знал — и тех, кого уже никогда не встретит.

С высокого купола неба пошел мелкий, невесомый дождь. Его капли испарялись в воздухе, не долетая до раскаленного песка арены, превращаясь в сияющий пар. Призрачные зрители, увидев своего героя, в едином порыве взревели от восторга. Рев миллионов глоток слился в один торжественный аккорд. Они аплодировали финалу, который был предрешен еще до того, как Денис надел свою первую форму, до того, как он встретил деда Муху, до того, как первая пуля коснулась его спины.

Денис поднял голову к небу и закрыл глаза. Боли больше не было. Память о маминых пирогах и сырой березе Муховки медленно таяла, становясь лишь короткой вспышкой в бесконечном сценарии.

Игра закончилась. Но шоу... шоу должно продолжаться вечно.

ГЛАВА 16. Латы из камуфляжа

Он не падал — он парил, сидя на трибуне в царском секторе, плечом к плечу с обнаженными исполинами. Исполинские колонны, выточенные из застывшего света, уходили в бесконечную высь, теряясь среди стремительных, рваных облаков. По правую сторону замер сотканный из живых молний старец; в его бороде искрились электрические разряды, а пустые глазницы излучали ровное белое сияние. Чуть поодаль, словно изваяние из чистейшего паросского мрамора, застыл юноша; на его плече едва заметно вздрагивала хрустальная бабочка, и только живые, лихорадочно блестящие глаза выдавали в нем бога, а не статую. По левую сторону дышала богиня, чье тело состояло из мириад водопадных струй, с тихим шепотом расплывающихся влажным туманом у её призрачных ступней.

Напротив них, парящим полукругом, застыли трибуны, забитые до отказа бесчисленными зрителями. По рядам прошла едва слышная волна, похожая на вздох океана, и всё затихло в благоговейном ожидании.

Денис услышал шепот у самого уха. Он даже не вздрогнул от знакомых интонаций — он знал, что это Юноша, его бессменный спутник в этой затянувшейся игре:

— Смотри, Денис. Не каждый смертный удостаивается такой награды: увидеть Игры глазами бога. Наслаждайся представлением. Ты прошел через горнило испытаний и заслужил это мгновение. Пусть всё это вскоре растворится в дымке твоих сновидений, но твое подсознание сохранит каждый оттенок, запечатав его в вечную копилку твоего опыта.

Бешеное буйство запахов влажных джунглей закружило его, разметало на атомы — он сам стал этим густым, пряным ароматом прелой листвы и ночных цветов. Зрение разлетелось калейдоскопом на миллионы зеркальных осколков; закрученные вихрем, они замерли в пустоте, и в каждом из них отражался он сам. Денис видел мир одновременно всем объемом пространства: сразу отовсюду и из каждой точки в отдельности.

Кожа ощутила прохладу ручья, став влажной поверхностью речного камня; в ту же секунду живое тепло заструилось по шероховатой древесной коре. Жар и ледяной холод вели в его сознании безумный хоровод. Он был текучей водой, неподвижным гранитом, вековым деревом и самим прозрачным воздухом. Он стал запахом — колючим, как шипы кустарника, и бесконечно мягким, как мох в тени оврага.

Но мгновение спустя его сознание стянулось в кольцо хищных зверей, окружающих одинокого человека. Гиены поодиночке жалки, но в строю своих собратьев они превращаются в необоримую силу, перед которой пасуют даже львы.

Денис-охотник мгновенно оценил обстановку: в руках — грозное древко копья, в ножнах на бедре — заточенный нож. Он возвращался с удачей, неся на плечах разделанную тушу газели, когда на манящий запах крови из зарослей выплеснулась коричневая рычащая масса. Денис смотрел на себя налитыми кровью глазами хищников, которыми он сам сейчас и был. Он рычал всей стаей, роняя вязкую слюну с желтых зубов, и грозно сужал круги. Дениса-зверя ждал пир из свежей плоти, Дениса-человека — битва за право дышать.

Он метнул копье. В то же мгновение Денис сам стал этим копьем, летящим в цель. Воздух с визгом рассекался точеным наконечником, отполированное древко гудело и вибрировало в яростном полете. Глаза гиены бешено блестели, отражая приближающуюся смерть, и Денис смотрел этими самыми глазами, видя собственное отражение, стремительно летящее навстречу.

Шкура приняла удар. Боль прошла по телу электрическим разрядом, мгновенно смешиваясь с обжигающей волной охотничьего азарта. Денис захрипел в предсмертной агонии зверя и тут же, в теле охотника, приготовился к новой атаке. В жилах заструилось великое, первобытное чувство Жизни, существующей лишь в шаге от Смерти.

Невольно сбившись с дыхания, Денис вскочил на ноги вместе со всеми зрителями Амфитеатра. В безумном восторге он закричал и забил в ладони, вплетая свой голос в общий рев толпы. Слезы возбуждения ослепили его сверкающие глаза — он никогда не чувствовал себя таким живым. Холодная сталь ножа привычно легла в ладонь.

Денис-охотник с коротким рыком вогнал клинок по самую рукоять в бок прыгнувшему хищнику, чувствуя, как лезвие прошивает плоть. Но триумф длился лишь мгновение. Пока первая гиена в конвульсиях заваливалась на бок, из слепой зоны, сзади, выметнулась другая тень. Тяжелая, вонючая туша обрушилась ему на плечи, сбивая с ног.

Денис почувствовал, как острые когти с чавкающим звуком пропахивают глубокие борозды на его спине, раздирая кожу и мышцы до самых ребер. В следующую секунду горячая пасть сомкнулась на его шее. Хруст собственных позвонков отозвался в сознании гулким ударом колокола. Охотник отбивался, вслепую нанося удары ножом, пока кровь не залила глаза, а силы не иссякли. Мир вокруг начал стремительно меркнуть, превращаясь в густую, багровую тьму.

.Его легкий, полупрозрачный силуэт отделился от распростертого тела, замер на мгновение, склонившись в поклоне перед богами, и серебряным лучом пронзил пространство, исчезнув в вышине. Гиены с рычанием кинулись на остывающую плоть, но в этот миг всё вокруг заискрилось, реальность дрогнула, и декорации сменились.

Он стал океаном — бездонной, ревущей массой с перекатывающимися валунами свинцовых волн. Внезапный, сводящий с ума голод и пьянящие флюиды крови метнули Дениса-акулу к самому себе — крошечному деревянному баркасу, который в этот миг рассыпался в щепки от удара стихии. Гулкое эхо взрыва волны отозвалось в теле так, будто Денису-человеку вывернуло ребра. Он судорожно цеплялся за обломок мачты, глотая соленую горечь, и одновременно стремительно скользил к самому себе в теле идеальной машины для убийства.

Обоняние через чувствительные мешочки-ноздри на морде уловило четкий химический сигнал: раненый боцман, из последних сил вцепившийся в обломок палубы. Лавируя в толще воды, Денис наметил курс по невидимому «коридору запаха», который вел прямо к цели.

Сейсмосенсорный орган — тончайшая боковая линия — воспринял далекие, панические колебания. Это было испуганное человеческое сердце, судорожно трепыхающееся в груди прямо по курсу; каждый его удар разжигал хищный аппетит, превращая его в ярость. Тело улавливало звуковые волны, передавая сигнал во внутреннее ухо и с математической точностью подтверждая направление атаки. Денис-моряк видел надвигающийся плавник, а Денис-акула уже чувствовал вкус предстоящего пира.

От предельного возбуждения Денису перестало хватать воздуха. Его пальцы мертвой хваткой впились в подлокотники небесного кресла, но он не чувствовал ни металла, ни плоти. Он был полностью там — и одновременно нигде. Лицо раскраснелось, грудь ходила ходуном: он глубоко, надсадно дышал в такт пульсации акульих жабр. Призрачный юноша наблюдал за ним краем глаза, и его губ касалась загадочная, едва уловимая улыбка знатока, наблюдающего за лучшим дебютом в истории.

Внезапно декорации дрогнули, сдвинулись, перекраивая свет и сгущая тени. Сущность Дениса растянулась, превращаясь в тончайшие нити паутины, сплетенные из сверкающей звездной пыли. Он стал бесконечностью — и бесконечно малой точкой одновременно. Трибуны Колизея слились с ночным небом, и само пространство взорвалось ослепительным рождением звезды.

Он был черной дырой, жадно пожирающей свет, и умирающей под её гнетом планетой. Он стал первородным хаосом и гигантским газовым облаком, сжимающимся под собственной непомерной тяжестью. Нестерпимый жар нарастал, чудовищное давление вот-вот готово было разнести его на мириады сияющих осколков. Его пульсирующее сердце превратилось в раскаленное ядро, порождающее свет; его крик стал вспышкой сверхновой, разнесшейся по безмолвному космосу.

Денис был волной и вибрацией, рождением и вечной погибелью. Радость чистого сознания и агония материи сплелись воедино. Он чувствовал, как пыль слипается в камни, а камни — в миры. Он был и ледяным хвостом кометы, и раскаленной лавой, пузырящейся из тектонических трещин. Восторг и ужас смешались в единый поток: он создавал и уничтожал, жил и умирал в каждом своем выдохе.

Трибуны взревели в экстазе. Денис не слышал их — он сам был этим неистовым ревом. Колизей завертелся в безумном танце, и на сцене проявились две армии. Они стояли в бесконечном поле, где земля была ковром из звездной пыли, а небо — полотном Млечного Пути.

Он стал сразу двумя армиями, тысячами воинов, сошедшихся в смертельном клинче. Каждое сердце стучало в его груди, ярость кипела зеркальным отражением в обеих шеренгах. Он был оперенной стрелой, вонзающейся в мягкую плоть, и клинком, с хрустом рассекающим черепную кость; он был щитами, трещащими под градом ударов, и обезумевшими конями, несущими на себе всадников.

В одно и то же мгновение Денис стоял в плотных рядах арбалетчиков. Движения, отточенные тысячами изнурительных тренировок, совершались сами собой: он прижал тяжелое оружие к земле, упершись ногами в специальные выступы-стремена, и обеими руками натянул тугую тетиву. Раздался сухой, хищный щелчок замка. Короткую стрелу — болт — привычно вложил в паз, защелкнул фиксатор и замер в ожидании команды. В ту же секунду — удар в плечо, его развернуло, палец судорожно рванул спуск. Намеченная траектория была нарушена, и стрела, взвизгнув, бесполезно ушла в почву.

А по другую сторону поля боя под ним рухнул, как подкошенный, боевой скакун, придавив всаднику-Денису правую ногу. Она оказалась словно в капкане: тушу убитого коня не отпихнуть в сторону, а над головой уже свистит чужая сталь.

Денис был врагом самому себе — с холодным расчетом и бешеной жаждой победы одновременно. Он чувствовал каждый входящий удар, каждый сломанный клинок и каждую травинку, втоптанную копытами в кровавую грязь. Кровь лилась ручьями, и он был этими ручьями — солеными, густыми и горячими. Он стал самой землей, жадно впитывающей этот багряный поток; он стал криком умирающих и каждой душой, уносящейся в вечность. Миллионы жизней прошивали его насквозь, как раскаленные иглы, и это тотальное сопереживание опьяняло сильнее любого вина.

Денис окончательно влился в общий гул трибун. Миллионы глоток ликовали, боги дышали в унисон с ним, а призрачный юноша наклонился к самому его уху: — Видишь? Ты больше не зритель. Ты — часть великого действа, ты — сам божественный взор, обращенный вглубь материи.

Юноша на мгновение замолчал, и его улыбка стала почти печальной: — Но антракт затянулся, Денис. Пора возвращаться на сцену. Новые декорации уже ждут, и твой выход объявлен.

В ту же секунду Колизей вспыхнул ослепительным пламенем — и всё захлебнулось чистым, первородным светом.

Этот свет не угас. Он сжался в пульсирующую точку, а затем взорвался мертвенно-белым пятном лампы прямо над головой. Неистовый рёв трибун мгновенно превратился в монотонное, сводящее с ума пип… пип… пип… медицинского кардиографа. Вместо звездной пыли под ногами — стальная тяжесть, сдавившая грудную клетку, а в горле, вместо божественного эфира, застыл скользкий и холодный пластиковый штырь.

Денис судорожно попытался вздохнуть, но легкие не слушались, скованные чудовищным оцепенением. Его вывернуло бы наизнанку от этого резкого падения в плоть, если бы собственное тело не казалось таким бесконечно чужим, непослушным и тяжелым, как мокрый мешок с песком.

— Очнулся, — голос над ним был сухим и безжизненным, как шелест старой бумаги. — Давление в норме. Зрачки реагируют.

Денис с трудом повернул голову. Никаких богов. Только стерильные кафельные стены и человек в белом халате, наброшенном поверх синего мундира с погонами. За стеклом палаты, в холодном свете коридора, маячили еще двое — в штатском, с непроницаемыми лицами изваяний. Один из них медленно, с едва слышным шелестом, перевернул страницу в папке и что-то пометил карандашом.

Денис хотел спросить про хрустального юношу, про сияющий Колизей, про мамины пироги... но память о них таяла, испаряясь, как утренний туман под лучами беспощадного солнца. В душе осталась только звенящая пустота и ледяной, парализующий страх от осознания того, что антракт действительно закончился.

— Добро пожаловать в реальность, Ипатов, — негромко произнес человек у кровати.

Денису на мгновение почудилось, что в глубине его зрачков блеснул знакомый холодный свет голубого стекла.

— Теперь ты будешь спать по нашим правилам.