Тень утраченной любви

Глава 1. Счастье

Лиза с раннего детства поняла, что она — самый счастливый ребёнок на всём белом свете. Говорили ей об этом каждый день.

К маме в гости часто приходили подруги, школьные учительницы. На вид они выглядели строгими и неприступными, но, выпив чашечку чая с тортиком, а потом и по рюмочке коньяка, учительницы начинали весело и громко говорить. Они рассказывали школьные истории и много смеялись.

Но больше всего мамины подруги любили любоваться Лизой и её постоянно меняющейся одеждой.

— Какое красивое платье! — ахали они, напоминая девочке куриц с раскрытыми крыльями.

Лиза, улыбаясь, как кукла Ляля, широко и весело, расправляла юбку, как бабочка расправляет свои перламутровые крылья.

Восхищенные подруги начинали донимать маму:

— Ирочка, где ты такое чудесное платье достала?

— У Игоря связи, вы же сами знаете, где он работает, — отвечала мама небрежно, но уголки губ у неё подрагивали от удовольствия. — В Москве, между прочим, купили. У нас таких нет.

Лиза не знала, что такое «связи», но понимала: это что-то важное. Благодаря папиным связям у неё были чешские туфельки, немецкая кукла Ляля с закрывающимися глазами и пенал с изображением Белоснежки и семи гномов. Пенал пах чем-то незнакомым, не нашим — не то апельсинами, не то далёкой, красивой жизнью, в которой у всех детей такие пеналы.

Когда подруги уходили, мама давала задание домработнице Люсе убрать со стола и брезгливо морщилась:

— Учительницы… Свет они несут в массы. Хоть бы чулки свои заштопали, смотреть больно на эту нищету.

И Лиза, глядя на маму, вдруг подумала, что чужие чулки — это очень важно. А нищета — это очень, очень плохо, нищета — она как болезнь.

Уж у неё-то было много и платьев, и юбок, и чулок. И чувствовала себя Лиза настоящей принцессой. У неё была отдельная комната с розовыми обоями. У неё были книжки с картинками, которые она ещё не умела читать. Зато она любила перелистывать шуршащие глянцевые страницы и разглядывать картинки, на которых были далёкие страны, принцессы и замки. Ей казалось, что где-то там, за этими страницами, живёт настоящее счастье.

Конечно же, Лиза и так была абсолютно счастлива. У неё была мама — самая красивая, с высокой причёской и красивыми руками с блестящим маникюром. От мамы пахло французскими духами и ещё чем-то холодным, как от стекла. Лиза иногда прижималась к её руке, чтобы почувствовать этот запах, но теплее не становилось. И папа — самый сильный и умный.

Папа приходил с работы поздно, но Лиза не обижалась. Он был большой и важный — директор комбината, ему подчинялись сотни людей. Папа ставил тяжёлый портфель у двери, и Лизе казалось, что вместе с ним в дом входит взрослый, серьёзный мир, в котором ей пока нет места. Когда он входил, мама выпрямлялась и начинала говорить громче, словно он был не мужем, а дорогим гостем. Папа целовал маму в щёку, поднимал Лизу на руки и спрашивал:

— Ну, как дела у моей принцессы?

Лиза таяла и хотела рассказать всё-всё: как она провела день, что устроила кукла Ляля, пока Лиза отвернулась на минутку, сколько у Лизы забот с этими непослушными куклами. Ляля вообще очень капризная, она любит, чтобы её кормили с ложечки и гладили по волосам, когда укладывают спать.

Но мама строго смотрела на Лизу таким взглядом, что становилось понятно: не нужно мешать папе и отвлекать его всякими глупостями, папа устал и хочет ужинать. А Лизе пора взять свою тарелочку из сервиза «Мадонна», положить на нее печенье, и убраться в свою комнату.

Зато по воскресеньям они всегда гуляли в парке всей семьей. В парке пахло прелыми листьями и сахарной ватой. Лиза бежала впереди, оглядывалась на родителей и махала им рукой, будто плыла.

Потом папа катал Лизу на качелях, а мама сидела на скамейке с книгой. Иногда мама поднимала голову и говорила: «Игорь, не раскачивай так сильно, упадёт». И папа весело отвечал: «Не упадёт, я держу!» И Лиза летела вверх, к облакам, громко заливисто хохотала, и думала: вот так выглядит счастье.

Свою семью Лиза считала своим личным королевством, таким же, как кукольное, только со взрослыми мамой и папой, и строго следила, чтобы в королевстве всё было в полном порядке. Родители должны любить друг друга и прежде всего Лизу.

Но Лизины наблюдения свидетельствовали о том, что не всё так гладко. Иногда мама и папа заставляли её задуматься, проявляли странности. Вот папа целует маму в щёку, а глаза у него при этом пустые. Смотрит сквозь неё, словно она — стекло. Вот мама поправляет Лизин бант, но сама смотрит в зеркало, на своё отражение. Лизе хочется, чтобы мама погладила её по голове и сказала, какая она умница. Но мама не смотрит на неё, и Лиза молчит. Она ещё не знает, что о таких вещах не просят, они происходят сами собой.

Вот они сидят за ужином, и тишина такая густая, что хочется закричать или уронить на пол тарелку, лишь бы разбить её.

— Мам, а давай завтра пойдём в парк? — спрашивает Лиза.

— Завтра я занята, — отвечает мама, не отрываясь от тарелки.

— Пап, пойдём с тобой?

— У меня совещание, принцесса. Но Тамара с тобой погуляет, хочешь?

Лиза не хотела гулять с Тамарой. Она хотела пойти в парк с мамой. Но мама была занята. Она всегда была занята и много работала.

Обиженная Лиза шла в свою комнату и говорила куклам:

— Вот вы плохо себя вели сегодня, поэтому я не хочу с вами разговаривать и выслушивать всякие ваши глупости. И вы наказаны — не получите на ужин конфет и не пойдёте завтра гулять в парк. Вот хотела я почитать вам сказку, а теперь уже не хочу.

Обиженные куклы отворачивались в сторону, а Лиза говорила им, грозя пальчиком:

— И не смейте тут обиженных из себя разыгрывать. Вы должны улыбаться и выглядеть красиво. Все любят красивых и послушных. Никто не любит обиженных и глупых.

Однажды вечером Лиза проснулась от громких голосов. Она выбралась из кровати, подошла к двери и приоткрыла её. В гостиной горел свет. Мама стояла у окна, скрестив руки на груди, а папа сидел в кресле, опустив голову.

— Я всё знаю, Игорь, — говорила мама ледяным голосом. — Добрые люди рассказали, что у тебя был роман. И знаю еще, что она работала у тебя. Неужели ты думал, что до меня не дойдут слухи?

Лиза не понимала, о ком речь, но слово «она» прозвучало так, словно мама выплюнула что-то горькое.

— Ирина, это было давно, — тихо ответил папа. — Зачем ты сейчас об этом?

— Затем, что я хочу, чтобы ты не отвлекался на всякие глупости, и тем более не вспоминал о своих прежних мимолетных романах. Ты должен помнить, кому ты обязан всем. И своим положением, и своими связями. Подумай о том, где бы ты был, если бы я вовремя не подставила тебе руку помощи.

Папа ничего не ответил. Он просто сидел и молчал, и Лиза вдруг заметила, какие у него усталые плечи. Она закрыла дверь и забралась обратно в кровать.

«Странные взрослые, — подумала она, засыпая. — У нас же всё хорошо, я самая счастливая девочка в мире, и у нас лучшая во всём мире семья».

На следующий день мама была особенно ласкова. Она купила Лизе новую куклу, погладила по голове и сказала:

— Ты у меня особенная девочка. Не такая, как все. Помни это.

И Лиза запомнила. Она особенная. У неё самые красивые платья, самая лучшая кукла и самая счастливая семья. Ей говорили об этом каждый день. И она верила.

Но иногда ей казалось, что внутри у неё, где-то глубоко под розовыми оборками и кружевами, зреет что-то неспокойное. Что-то, что не дает уснуть вечером. Тогда Лиза звала папу, и он приходил и читал ей сказку. Гладил ее по голове, и Лиза спокойно засыпала с мыслью, что она самая счастливая девочка на свете.

Глава 2. Щенок

До школы оставался ещё целый год, и всё лето Лиза слонялась по двору — пыльному, жаркому, пахнущему разогретой хвоей и мамиными розами. Розы росли вдоль веранды, тяжёлые, бордовые, и пахли так густо, что кружилась голова. Лиза иногда срывала лепесток и растирала его между пальцами, пока кожа не становилась липкой и пахла цветником.

Играть в куклы наскучило. Куклы сидели в ряд на кровати — Ляля, Даша, ещё одна, безымянная, с отклеившейся рукой, — и смотрели на Лизу стеклянными глазами, в которых не было ничего, кроме её собственного отражения. А качели скрипели так тоскливо, будто их кто-то мучил. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Лиза качалась минуту, другую, потом спрыгивала и шла дальше — по двору, по кругу, и ещё раз по кругу, и снова по кругу.

И мама, и папа всё чаще говорили:

— Ты уже большая, Лиза, скоро пойдёшь в школу.

Лиза кивала. Значит, мама и папа считают, что играть в куклы для такой большой девочки стыдно. Наверное, они только и мечтают, чтобы она наконец пошла в школу и начала изучать всякие скучные книжки. А ей хотелось другого — чего, она и сама не знала.

Однажды Лиза нашла в бетонном заборе маленькую щель. Бетон был шершавый, тёплый от солнца, и царапал ладони, когда Лиза нащупывала край. Щель пахла пылью и чем-то затхлым — так пахнет в чулане, где висят старые пальто. Лиза примерилась, втянула живот — и протиснулась, ободрав локоть о выступ.

На той стороне воздух был другой: не сладкий, как в саду, а резкий, с привкусом бензина и горячего асфальта. И тихий. Только где-то вдали лаяли собаки — не зло, а лениво, будто им тоже было скучно.

Лиза осмотрелась. Няня Тамара тихо сидела в гамаке под вишней и читала книжку. Тамара читала любовные романы в мягких обложках — Лиза видела, как она прячет их под подушку гамака, когда думает, что никто не смотрит. У неё были длинные ногти, покрытые лаком цвета спелой вишни, и этими ногтями она брезгливо подцепляла всё, что считала «грязью». Няни вообще любят читать глупые книжки — это Лиза со слов мамы усвоила твёрдо. Значит, и обмануть няньку Тамару не составит труда.

Лиза выскользнула через щель, с трудом пропустившую её наружу, в большой мир, и вышла на улицу. В их посёлке у всех были такие же большие и красивые дома, как у них. Но на улице было тихо и пустынно.

С этого дня Лиза при каждой возможности стала выскальзывать через щель в большой мир. Она уходила всё дальше — за угол, за поворот, туда, где дома становились ниже и невзрачнее, а заборы — кривыми и щербатыми.

Однажды она встретила мальчишек. Шумных, грязных, ругающихся матом. Они сидели на корточках у гаражей и кидали друг в друга камешки. К ней подошёл белобрысый пацан с прутом в руке и присвистнул:

— Откуда такая краля взялась?!

— Я не краля, меня зовут Лиза, — твёрдым голосом, таким, каким папа разговаривает по телефону, сказала Лиза.

Она посмотрела на мальчишек таким взглядом, чтобы им сразу стало понятно: ей не нравится фамильярность в обращении. Чтобы точно поставить пацанов на место, Лиза важно добавила:

— Мой папа — директор!

Мальчишки переглянулись. Один, самый мелкий, даже привстал.

— Директор чего? — спросил белобрысый, но уже без насмешки.

— Комбината, — ответила Лиза. Она не знала точно, что это значит, но звучало весомо.

— Ух ты, — сказал мелкий.

Белобрысого звали Витькой, но все звали его Серым — за светлые волосы, которые на солнце казались седыми. Лиза этого не знала. Она вообще не запоминала имён.

— Приятно познакомиться, — на всякий случай сказала Лиза. — Сейчас мне пора домой, но завтра я снова приду.

— Приходи! — согласились пацаны.

В последующие дни оказалось, что с мальчишками ещё проще, чем с родителями. Они таяли от Лизиной улыбки и готовы были выполнять все её желания. Один приносил ей осколки цветного стекла, другой — перочистку, третий — горсть конфет-подушечек, липких и пахнущих карамелью. Лиза брала всё, кивала и уходила, не запоминая имён.

В неё влюбился мальчик. Конопатый, в смешной панаме и с вечно развязанными шнурками. Его звали Костей, и он всегда подтягивал шнурки, согнувшись пополам, и всякий раз краснел, когда Лиза смотрела. Он не умел говорить красиво, зато умел молчать — так, что это молчание было теплее любых слов.

Костя готов был сделать для неё всё что угодно. И однажды принёс в подарок маленького щенка.

Щенок был лохматый, белый с пятнами, и пах молоком и чем-то ещё, живым. Он тыкался мокрым носом в ладони и смешно дышал, словно внутри у него работал крошечный моторчик. Костя протянул его Лизе — руки у мальчика дрожали, — и сказал:

— Это тебе. Я его у бабушки взял. Он хороший.

Лиза взяла щенка на руки. Он был тёплый — теплее, чем она ожидала. Тяжёлый комок шерсти, пульсирующий где-то глубоко, под ладонью. Щенок лизнул её в подбородок — шершавым, розовым языком — и у Лизы перехватило дыхание. Она вдруг поняла, что улыбается. Не для мамы, не для няньки, не для мальчишек. Просто так.

Щенок смотрел на неё снизу вверх — круглыми карими глазами, в которых не было ни зависти, ни восхищения, ни страха. Только доверие. И это доверие было тяжелее всего, что Лиза держала в руках прежде.

— Спасибо, — сказала она Косте. И это было первое «спасибо» за долгое время, которое она сказала искренне.

Лиза впихнула щенка через щель — он скулил и упирался, — а потом пробралась сама. Взяв щенка на руки, она подошла к Тамаре.

Крошечный моторчик внутри у щенка затарахтел быстрее, наверное, от страха.

Нянька взвизгнула и подпрыгнула в гамаке — тот закачался, и книга шлёпнулась на траву:

— Немедленно убери эту гадость! У меня аллергия на шерсть животных! Где ты его взяла?!

— В саду нашла, — уверенно сказала Лиза.

— В саду! — Тамара всплеснула руками, и лак на её ногтях сверкнул на солнце. — В каком таком саду? Я тут целый день сижу, никаких щенков в саду нет!

— Значит, приблудился, — сказала Лиза, и голос её не дрогнул.

К счастью, мама ещё была на работе, но Тамара заставила Лизу несколько раз помыть руки с мылом. Мыло было земляничное, розовое, и пахло так сильно, что перебивало всё — и запах двора, и запах щенка. Лиза тёрла ладони под краном, и ей казалось, что она смывает не грязь, а что-то тёплое, живое, что ещё минуту назад было у неё в руках. Она хотела остановиться — и не остановилась.

Когда мама пришла с работы, нянька возмущённо начала рассказывать, что к их двору прибился какой-то бездомный щенок, и она боится, что у него блохи или ещё что-нибудь нехорошее.

— Он скулит под дверью, — сказала Тамара, и в голосе её была не жалость, а брезгливость. — Я его в клетку посадила, в ту, что для инструментов. Пусть охранник на пост заберёт.

Щенка посадили в металлическую клетку. Она стояла в углу двора, у сарая, и пахла ржавчиной и машинным маслом. Щенок жалобно поскуливал и смотрел на Лизу своими круглыми карими глазами. Он не понимал, что происходит. Он ещё не знал, что доверять людям — не всегда безопасно.

Лиза просила оставить щенка жить у них дома. Она говорила быстро, захлёбываясь словами, обещала кормить его сама, гулять с ним, убирать за ним. Она говорила, что щенок не будет мешать, что он будет спать у неё в комнате, что он маленький и ничего не испортит.

Мама слушала молча. Потом сказала:

— Лиза, мы не можем держать собаку. У нас нет времени. У папы работа, у меня работа, у тебя школа начнётся. Кто с собачкой будет гулять?

— Я! — крикнула Лиза. — Я буду!

— Ты ещё маленькая, — сказала мама. — Ты не справишься.

И тогда Лиза заплакала. Горько, отчаянно, всем телом. Она плакала не для того, чтобы чего-то добиться от мамы, — впервые в жизни она плакала потому, что ей и правда было жалко щенка. Она плакала о том, что он сидит в холодной клетке, что он не понимает, за что его там держат, что он смотрит на неё и ждёт, что она его спасёт. Она плакала о том, что не может его спасти.

Мама даже не заметила этой разницы.

— Хватит, Лиза, — сказала она. — Прекрати истерику. Иди в свою комнату.

Настоящие, горькие слёзы не помогли. Мама не разрешила оставить щенка дома.

Тамара по просьбе мамы отнесла щенка на пост охраннику. Лиза смотрела в окно — как нянька идёт через двор, как клетка качается в её руке, как щенок заходится лаем, тонким и отчаянным. Потом всё стихло. Лиза закрылась у себя в комнате и долго думала.

Она думала о том, что быть особенной — это ещё не значит, что тебя слышат. Она думала о том, что все её платья, куклы, пеналы — всё это ничего не значит, если ты не можешь спасти того, кто тебе доверился. Она думала о том, что когда вырастет, у неё родится дочка, и Лиза будет любить её, гладить по голове, читать вечером сказки и обязательно купит дочке щенка. И никогда, никогда не отдаст его чужому охраннику.

В этот же вечер, после ужина, у мамы с папой состоялся серьёзный разговор. Лиза лежала в постели и слушала. Голоса доносились из гостиной — мамин, ровный и ледяной, и папин, глухой, будто он говорил в подушку.

— …этого ещё не хватало. Она уже таскает домой бродячих собак. Что дальше?

— Ирина, она ребёнок.

— Она не ребёнок. Она уже понимает куда больше, чем ты думаешь.

Потом хлопнула дверь кабинета. Потом — тишина. Лиза лежала в темноте и слушала эту тишину, и ей казалось, что дом стал больше, а тишина разрослась и поглотила все хорошее и теплое, что было в нем раньше.

Она думала о щенке — где он сейчас, что с ним, помнит ли он её. Она представляла, как утром выходит во двор и видит: щенок сидит у калитки, живой, тёплый, и ждёт её. Лиза бы схватила его на руки, и больше никуда не отпустила.

Она представляла это так ярко, что почти поверила.

— Вот бы родители передумали, а щенок сам прибежал к ним домой. — Это была её последняя мысль перед тем, как провалиться в объятия волшебного сна.

Утром Лиза вышла в гостиную и поняла, что ничего не изменилось. Мама долго молчала, а папа ходил, меряя большую комнату шагами, и смотрел в окно, словно искал кого-то за стеклом.

Помолчав, мама посмотрела на расстроенную Лизу и предложила:

— Лиза, давай купим тебе хомячка на день рождения? Хочешь маленького пушистого хомяка?

Тамара, как будто её кто-то спрашивал, негромко сказала:

— Я слышала, хомяки живут недолго, всего год.

Мама вздохнула:

— Лиза, подумай хорошо. Если твой хомячок умрёт, ты ведь будешь сильно переживать.

— Не буду! — воскликнула Лиза. — Другого купим!

На следующий день в её комнате поселился хомяк.

Его принесли в картонной коробке с дырочками. Он был крошечный — меньше Лизиной ладони, — и пах сухими опилками и чем-то тёплым, звериным. Лиза посадила его в клетку, насыпала корм, налила воды. Она назвала его Пушком — за белый мех с серой полоской вдоль спины.

Хомяк смешно бегал по колесу — колесо скрипело, и это было почти как скрип качелей, только веселее. Он кушал корм из мисочки, набивая щёки, и его глаза-бусинки блестели. Правда, Тамара вздыхала, убирая клетку. Наверное, ей не нравился хомячок.

— Я буду тебя любить, — сказала Лиза ему шёпотом, чтобы никто не слышал. — Я буду тебя кормить каждый день. Я тебя не забуду. Никогда.

Она верила в это. Правда верила.

Она прижималась носом к прутьям клетки и смотрела, как хомячок набивает щёки. Он был смешной и тёплый. Лиза была счастлива.

Через неделю Тамара, вздыхая, насыпала корм в пустую мисочку. Лиза в это время сидела в гостиной и листала журнал с картинками. Она не помнила, что у неё есть хомяк.

Она больше не подходила к клетке. Она вообще забыла, что там кто-то живой.

И только Тамара, вздыхая, меняла опилки и насыпала корм. А в комнате Лизы больше не пахло сухими опилками и сеном — тем самым, которое когда-то казалось ей счастьем.

Глава 3. Парк

В воскресенье они всей семьёй отправились в парк.

Это был их ритуал: папа надевал светлую рубашку, мама — шляпу с широкими полями, а Лиза — самое нарядное платье. Они шли по центральной аллее, и Лиза держала родителей за руки — маму справа, папу слева. Встречные прохожие улыбались, глядя на них, и Лиза чувствовала себя главным украшением этой прекрасной семьи.

В парке пахло прелыми листьями и сахарной ватой. Где-то в глубине аллеи играл оркестр — негромко, вальсами, и музыка плыла между деревьями, как ещё один запах. Лиза бежала впереди, оглядывалась на родителей и махала им рукой, будто плыла.

— Какая чудесная девочка! — шепнула какая-то старушка, и Лиза ещё больше выпрямила спину.

У папы сегодня было хорошее настроение. Он купил Лизе мороженое — эскимо в серебристой фольге, которое приятно холодило ладонь, и сахарную вату, похожую на розовое облако. Мама, правда, поморщилась:

— Игорь, она перепачкается. Это же сплошной сахар, разве можно детям такое есть?

— Ничего, — улыбнулся папа. — Один раз можно.

И Лиза ела мороженое, чувствуя, как капли падают на подбородок, а сахарная вата тает на языке, оставляя после себя только приторную сладость и липкие пальцы. Конечно же, она перепачкала новое розовое платье, и мама учительница, когда заметит, посмотрит на неё тем самым взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю.

Но главное — что папа широко улыбается, глядя на Лизу, и глаза у него смеются.

Потом папа катал её на карусели. Лошадки — белые, с золотыми гривами — плыли по кругу, и Лиза представляла себя принцессой на белом коне. Она махала родителям рукой, и они махали в ответ — мама сдержанно, папа весело.

Но когда карусель остановилась и Лиза, счастливая, побежала обратно к скамейке, она вдруг остановилась.

Родители сидели, отвернувшись друг от друга. Папа смотрел куда-то в сторону, поигрывая ключами от машины. Мама поправляла шляпу и смотрела в другую сторону, поджав губы — той самой складкой, которая появлялась, когда она была недовольна.

Они не разговаривали. Они даже не смотрели друг на друга.

И Лиза вдруг подумала, что они похожи на чужих людей, которых случайно посадили на одну скамейку. Она подошла ближе, и мама тут же повернулась к ней, улыбнувшись:

— Накаталась, принцесса? Ну, пойдём домой.

Она даже ничего не сказала про пятна на платье.

И папа тоже встал, и взял Лизу за руку, и всё снова стало как обычно. Они шли обратно — мама справа, папа слева, Лиза посередине. Счастливая семья.

Но где-то глубоко внутри, под розовыми оборками и кружевами, уже поселилось что-то новое. Что-то, похожее на холодок. Лиза впервые подумала, что мама и папа, возможно, не любят друг друга. И эта мысль была такой странной и страшной, что она запретила себе о ней думать.

Но мысль уже поселилась в ней. И не собиралась уходить. Лизе очень хотелось поговорить об этом хоть с кем-нибудь. Но с кем? С мальчишками? С ними она не виделась с того самого дня, когда конопатый принёс ей щенка. Да они и разговаривать-то толком не умеют, только свистят и кидаются песком.

Глупые мальчишки, так же как и все окружающие, замечали только Лизину красоту, оборочки на платье, красиво заплетённые банты.

Банты Лиза и сама любила — родители стали всё чаще говорить о том, что нужно готовиться к школе.

В одно из воскресений перед школой папа не смог пойти с семьёй в парк — у него возникли какие-то неотложные дела. Мама пожаловалась, что у неё болит голова. Лиза расстроилась, но нянька Тамара, стараясь угодить родителям, тут же предложила:

— Давайте, я с Лизой схожу. Мы и вдвоем с удовольствием погуляем по парку.

Лиза красиво нарядилась, покрутилась перед зеркалом, и грустинка в глазах сменилась счастливым блеском. Она взяла коляску с куклой Лялей и, стараясь подражать родителям, приказала няне:

— Давай, Тамара, собирайся быстрее. Что ты копаешься?

Нянька улыбнулась:

— Растёт девочка. Посмотрите, какой командир!

Лиза издалека заметила знакомую фигурку на карусели. Рита! Они не виделись целую вечность — с тех пор как переехали в новый дом. Лиза почувствовала, как внутри что-то радостно подпрыгнуло, и побежала к карусели, не слушая, что кричит ей вслед Тамара.

Рита тоже заметила её и слезла с карусели. Лиза подбежала и взяла старую подружку за руку. Ей хотелось показать Рите всё сразу: и новую куклу Лялю, и рассказать про большой дом, и про собаку, и про то, что у неё теперь есть настоящая няня.

Подошла няня Тамара, но девочки никого уже вокруг не замечали, занятые важным разговором. Рита слушала новости о новом доме и водителе, который их привёз в парк, раскрыв рот, и Лиза чувствовала себя щедрой королевой, которая дарит подданной своё внимание.

Лиза протянула Рите куклу — и та взяла её так осторожно, словно это была не игрушка, а хрустальная ваза.

— Какая красивая, — прошептала она.

И Лиза вдруг почувствовала что-то странное. Не гордость, нет. Скорее — удовольствие от того, что кто-то смотрит на неё снизу вверх. Это было приятно.

— Хочешь, дам тебе её на минутку? — спросила Лиза. — Только осторожно, она дорогая.

Рита кивнула, и Лиза вложила куклу ей в руки. Та приняла куклу, как величайшую драгоценность, Ляля и вправду выглядела шикарно — на ней был розовый вязаный костюмчик, свитер и брючки.

А потом они играли в доктора, лечили Лялю, и это было здорово — так здорово, как ни с кем из мальчишек. Рита не спорила, не обзывалась, а честно играла роль пациентки строгого доктора. Лиза чувствовала себя главной, и ей это нравилось. Как же хорошо, когда у тебя есть подружка! Ей можно рассказывать всякие глупости, и она не будет смотреть на тебя недовольным взглядом, как мама.

Нянька ушла на скамейку и села там, раскрыв свою книжку и изредка поглядывая на девочек. Когда подружки вдоволь наигрались, увидели большие качели с железными цепями.

Рита быстро взобралась на широкое сиденье, а Лиза начала её раскачивать. Рите понравилось взлетать к облакам, и она просила: «Сильнее, ещё сильнее!». Лиза старалась изо всех сил. Ей казалось, что Рита сейчас взлетит к самому небу — и это Лиза подарила ей волшебный полёт.

А потом Рита упала, а большие качели чуть было не стукнули её по голове.

Лиза замерла. Она не сразу поняла, что случилось. В ушах ещё звенел Ритин счастливый смех. А потом он оборвался, и наступила тишина. Такая страшная, что у Лизы похолодело внутри.

Рита лежала на траве, прижимая ладонь к коленке. Из-под пальцев сочилась кровь — тонкая струйка, смешанная с песком. Она смотрела на Лизу. Просто смотрела — не плакала, не звала на помощь. Ждала.

Лиза открыла рот, чтобы сказать: «Это я её раскачала. Это я виновата». Слова уже были на языке — готовые, правильные. Но тут прибежала Тамара, и Лиза увидела её лицо — перекошенное, испуганное, злое. И поняла: если она сейчас скажет правду, ругать будут её. Её, а не Риту. Тамара поднимет крик, мама узнает, и Лизе попадёт. И папа скажет: «Разве можно так раскачивать качели? Ты же большая девочка».

Она закрыла рот.

Тамара схватила её за плечи, начала ощупывать — руки, ноги, голову. Лиза оттолкнула её: «Да не я упала, а Рита!». И тут же увидела, как Тамара переключилась на Риту — накинулась на неё с криком.

Рита плакала. Размазывала слёзы по щекам, и плечи у неё вздрагивали. Она смотрела на Лизу — всё ещё ждала. А Лиза стояла и молчала. И чувствовала что-то гадкое внутри. Не вину — скорее облегчение от того, что ругают не её.

Сказать правду было страшно. Промолчать — легко.

А потом появилась Ритина бабушка. Лиза удивилась: от неё пахло табаком и чем-то неприятным. Совсем не так, как от мамы — духами и кремом для рук.

Когда они расходились, Лиза подбежала к Рите и пообещала прийти завтра. Ей и правда хотелось ещё поиграть. С Ритой было легко. Рита смотрела на неё снизу вверх. И Лиза чувствовала себя нужной и важной.

А потом, по дороге домой, Лиза спросила:

— Тамара, а почему у Риты бабушка так странно пахнет?

— Потому что пьёт, — фыркнула Тамара. — Пьющие они, вот и живут в бараках.

— А что такое бараки?

— Что бараки, что блочные дома — всё одно. Пьянь и нищета.

Лиза не поняла, что такое «нищета». Но слово ей не понравилось — колючее, как проволока. Она запомнила его. И запомнила, что Рита — из тех, кого мама называет «нищетой». Но ещё она запомнила, что у Риты тёплая ладошка и что от неё пахнет не духами, а чем-то домашним, как от тёплого хлеба.

В конце августа папа привёз домой несколько пакетов. Лиза сидела на полу в гостиной, пока он разворачивал их один за другим: новый школьный ранец — тёмно-синий, с блестящими застёжками; книжки, пахнущие типографской краской; альбомы; набор фломастеров в прозрачной коробке.

Когда всё это богатство было разложено и пересмотрено, папа сказал:

— Как же летит время! Даже не верится, что моя принцесса скоро пойдёт в школу!

Мама сидела в кресле у окна и молчала. Потом сказала:

— Лиза, подойди ко мне.

Лиза подошла. Мама взяла её за руку — сухими, прохладными пальцами.

— Я хочу, чтобы ты поняла важную вещь. Твоя мама — завуч в школе. Ей подчиняются другие учителя. И ты должна лучше всех учиться. Ты ведь помнишь, что ты у меня — особенная девочка?

Лиза кивнула. Она не совсем поняла, что значит «лучше всех». Но раз маме это важно — она справится. В конце концов, она же особенная. Так мама сказала. А мама лучше знает — она всегда точно знает, что говорит.

Глава 4. Первый класс

Утром первого сентября папин водитель отвёз в школу Лизу и маму.

«Волга» остановилась у ворот, и Лиза увидела, как двор наполняется детьми. Девочки — в белых кружевных передниках, с белыми бантами на уложенных волосах. Мальчики — в пиджаках поверх белых рубашек. Все волновались, переминались с ноги на ногу, оглядывались по сторонам — как там будет в школе, с кем посадят за парту, как они будут учиться.

Лиза вышла из машины первой. Она знала, что за ней наблюдают. Слышала, как кто-то из девочек шепнул: «Смотри, какая…» И выпрямила спину.

Мама сразу же ушла решать организационные вопросы, и Лизу облепила стайка галдящих детей. Её окружили, стали рассматривать банты, туфли, ранец. Лиза улыбалась — той самой улыбкой, которой улыбалась папиным гостям. И чувствовала, как внутри что-то растёт — тёплое, приятное, похожее на гордость.

И тут Лиза увидела, как к ним приближается Рита, важная, с огромным букетом гладиолусов в руках. Лиза не ожидала встретить старую подружку, но жутко обрадовалась. Риту провожала бабушка, она взяла букет и вручила его учительнице. А потом, смахивая слезу, сказала:

— Иди, Рита, с детками, я зайду за тобой после уроков.

Лиза подошла и взяла Риту за руку. Рита тепло улыбнулась:

— Какая же ты нарядная, Лиза!

После торжественной части дети парами пошли в класс. Впереди важно шли Лиза и Рита.

Класс пах мелом и крашеными партами. На подоконнике стояли горшки с геранью, и от них шёл тяжёлый, сладковатый запах.

Учительница, Мария Валерьевна — молодая, с гладко зачёсанными волосами, — хотела посадить Лизу за первую парту, а Риту за вторую. Но Лиза проявила твёрдость:

— Мы будем сидеть вместе!

Подражая папе, она веско добавила:

— Этот вопрос не обсуждается!

Учительница посмотрела на Лизу — и Лиза не поняла этого взгляда. Что-то в нём было — не уважение, не страх, а осторожность. Как будто Мария Валерьевна решала: связываться с этой девочкой или нет. И решила — не связываться.

— Хорошо, — сказала Мария Валерьевна. — Садитесь вместе.

Рита же посмотрела на подружку снизу вверх, всем своим видом выражая восхищение. Она села рядом. Её локоть коснулся Лизиного, и Лиза почувствовала, как Рита расслабилась — будто только сейчас выдохнула.

А на втором уроке классная сказала:

— Сейчас к нам придёт завуч, скажет вам несколько напутственных слов.

В класс вошла Лизина мама — высокая, в тёмном костюме, с высокой причёской. Лиза впервые увидела её не как маму, а как завуча. И это было странно. Мама говорила громко, чётко, и её голос отскакивал от стен.

Все быстро вскочили со своих мест.

— Дорогие первоклассники! — начала мама, и Лиза впервые заметила, как у неё напряжены плечи. — В ваш первый школьный день вы должны благодарить нашу страну за то, что вам дана возможность учиться и приобретать профессию, для вас созданы все условия. Раньше у детей такой возможности не было, а некоторые и сейчас живут в ужасных условиях, и не хотят учиться в школе.

При этих словах мама посмотрела прямо на Риту.

Лиза увидела это. И Рита увидела. И все увидели и сразу поняли, что Рита живёт плохо, и не хочет учиться в школе. Мама замолчала на секунду — и продолжила как ни в чём не бывало. Но Лиза почувствовала, как под партой Рита сжала кулаки.

Лизе стало не по себе. Она хорошо знала этот мамин взгляд — от него мурашки бежали по спине. Но сегодня этот взгляд был направлен не на неё. И от этого становилось немного легче. А Рита… Рита ей нравилась. И Лиза решила взять её под крыло — ей понравилось чувствовать своё превосходство рядом с бедной подружкой.

После первого школьного дня за Лизой приехал папин водитель на сверкающей чёрной «Волге».

Дети притихли. Водитель вышел, открыл дверь, и Лиза, не глядя по сторонам, скользнула на заднее сиденье. Она знала, что одноклассники наблюдают за ней, открыв рты от изумления. По телу разлилось приятное, пьянящее чувство. Это было приятно. Это было очень приятно.

Через окно она помахала рукой Рите — та стояла у ворот с бабушкой. Бабушка курила, и дым шёл в сторону. Рита помахала в ответ — робко, как будто извиняясь.

Дома Лиза с ужасом ждала, что мама сейчас будет говорить: «Тебе не нужно дружить с нищей подружкой». Ведь мама при всём классе посмотрела на Риту так, как будто бы она была пустым местом, ничтожеством, чем-то неприличным и неподобающим.

Но, похоже, у мамы сейчас было слишком много забот и хлопот, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

В последующие дни выяснилось, что Рита оказалась действительно хорошей и ценной подружкой — она уже умела читать и считать, и Лизе не пришлось ломать свою хорошенькую головку над каждой никому не нужной мелочью. Достаточно было спросить у Риты.

На первой контрольной по математике, которую назначили ближе к новому году, Лиза поняла, что она совсем ничего не знает. Она смотрела на примеры, и цифры расплывались, как в тумане. Тогда она наклонилась к Рите — просто наклонилась, как будто хотела что-то спросить, — и заглянула в её тетрадь. Рита поняла всё без слов. Она пододвинула тетрадь ближе и прикрыла её рукой так, чтобы учительница не видела.

Лиза списала. И почувствовала что-то приятное — не облегчение, а власть. Она могла не думать. Могла просто брать. Рита с удовольствием делилась с Лизой знаниями, так же, как Лиза делилась в детстве игрушками. Сейчас она тоже приносила Рите из дома милые вещички — набор китайских карандашей, модные двухсторонние фломастеры, гелевые ручки. Рита всегда удивлялась и благодарила Лизу. И Лиза видела — Рита не притворяется. Ей действительно нравится. И от этого было приятно. Лиза чувствовала, что делает доброе дело. Что она — хорошая. И что Рита — ей обязана.

Правда, одноклассники считали Риту странной, но это даже и к лучшему. Лиза прямо чувствовала, как над головой у неё сияет корона — невидимая, но самая настоящая. Она знала, что нужно быть благосклонной к своим подданным. Щедро благодарить их за службу.

Дети — они как куклы: если с ними хорошо обращаться, они служат долго. Если плохо — ломаются. А Лиза не любила, когда что-то ломалось. Ломать — это некрасиво.

Лиза ещё не знала, что корона — штука тяжёлая. И что однажды она захочет её снять, но не сможет.