Тень цепного пса. Книга 2.

Глава 1

Малая гостиная оказалась уютной комнатой с высоким потолком, украшенным лепниной, и большими окнами, за которыми уже сгущались ноябрьские сумерки.

В центре стоял круглый стол, накрытый белой скатертью с вышитыми феями – опять этот герб Озеровых. На столе дымился чайник, рядом – фарфоровые чашки и блюдо с печеньем, от которого пахло ванилью и мёдом.

Но всё моё внимание тут же приковала она – Аграфена Федосеевна Озерова, графиня.

Она стояла у окна, высокая, статная, с прямой спиной, несмотря на возраст. Её седые волосы были уложены в строгую, но элегантную причёску, а тёмно-зелёное платье, простое, но безупречно скроенное, подчёркивало её властный вид. В руке она держала трость с серебряным набалдашником в форме феи, и её пальцы, унизанные тонкими кольцами, слегка постукивали по нему.

Она повернулась, услышав мои шаги, и её лицо – строгое, с резкими чертами и холодными серыми глазами – вдруг смягчилось. В её взгляде вспыхнула такая тёплая радость, что я замер, не ожидая этого.

– Роман, – сказала она, её голос был низким, но тёплым, с лёгкой хрипотцой, как будто она сдерживала эмоции. – Мой мальчик.

Она шагнула ко мне, и я вдруг почувствовал, как её руки – сильные, но мягкие – обняли меня. От неё пахло корицей и крепким черным чаем. Я неловко обнял её в ответ, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Я не помнил её, но это объятие было таким… родным.

– Бабушка, – выдавил я, отступая на шаг. – Я… тоже рад вас видеть.

Она улыбнулась, и её глаза, всё ещё холодные, как лёд, теперь блестели от чего-то, что я мог бы назвать только любовью.

– Ты вырос, – сказала она, и её голос дрогнул. – Но, как же ты похож на своего отца. Те же волосы, те же глаза. И та же буря внутри.

Я сглотнул, не зная, что ответить. Отец. Его лицо из кошмара – кровь, стекающая по груди, его крик – это воспоминание до сих пор жгло мне мозг. Я хотел спросить о нём, о Софии, о дяде, но слова застряли. Вместо этого я посмотрел на стол. Чайник дымился, и в графине с водой, стоявшем рядом, вдруг закрутился маленький водоворот. Я замер. Вода шевелилась, как живая, отзываясь на моё дыхание, на стук моего сердца.

– Аграфена Федосеевна, – начал я, но голос дрогнул. – Это… нормально?

Она проследила за моим взглядом, и её губы тронула лёгкая улыбка, но глаза остались серьёзными.

– Лакус – место силы, Роман, – сказала она, отпуская мои плечи и шагнув к столу. Её трость с серебряной феей стукнула по полу, и водоворот в графине замер, будто кто-то нажал на кнопку стоп. – Твой дар здесь будет звучать громче.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Дар. Вила. Слова Ведогони всё ещё звенели в голове: «Это не дар, а долг». Я хотел спросить, что она имела в виду, но тут за окном, в ноябрьских сумерках, что-то шевельнулось. Тень. Не просто тень от деревьев, а что-то живое, с длинными пальцами, как в моём сне. Я шагнул к окну, но бабушка остановила меня, её рука легла на моё запястье, твёрдая, как железо.

– Не смотри, – сказала она тихо, но в её голосе была сталь. – Ещё не время.

– Что это? – вырвалось у меня, и я почувствовал, как тепло дара в груди стало жаром.

Её глаза сузились, и на миг мне показалось, что она знает больше, чем говорит. Она отпустила моё запястье и повернулась к столу, наливая чай, будто ничего не произошло.

– Садись, Роман, – сказала она, указывая на стул. – Нам есть о чём поговорить. О твоём отце. О Софии. И о том, почему это место зовёт тебя. И да, – она помолчала пару мгновений и продолжила, – мне будет приятно, если ты будешь звать меня бабушкой.

Короткая пауза, грустный взгляд или мне показалось.

– Если ты сможешь.

Я сел и поёрзал на стуле, чувствуя, как деревянная спинка впивается в спину, будто напоминая, что расслабляться рано. Чайник на столе всё ещё дымился, и аромат ванили с мёдом смешивался с чем-то терпким, почти металлическим, что шло от самого дома. Бабушка сидела напротив, её движения были плавными, но точными, как у человека, привыкшего командовать. Она поставила трость у кресла, и серебряная фея на набалдашнике блеснула, поймав свет. Её серые глаза изучали меня, и я невольно поёжился, будто она видела не только меня, но и все мои кошмары.

– Ну, Роман, – начала она, наливая чай в фарфоровую чашку. – Расскажи, как тебе в училище? Как ты там освоился?

Я сжал чашку, тёплую, почти горячую, и посмотрел на неё. Освоился? Слово звучало так, будто я сам выбрал эту казарму с её сыростью, насмешками и комендантом, который смотрел на меня, как на грязь под сапогами.

– Я туда не просился, – буркнул я, и голос вышел резче, чем хотел. – Дядя решил. Сказал, что клану нужны настоящие мужчины, а не мальчики-живописцы, которые тратят деньги на учителей. Вот и отправил меня… учиться.

Последнее слово я почти выплюнул, вспомнив грязь на плацу, крики Лисицына и других кадетов, придирки Крысовского.

Бабушка чуть приподняла бровь, но не перебила. Она откинулась в кресле, её пальцы с кольцами постукивали по подлокотнику, и я заметил, как тень за её спиной шевельнулась. Яр. Его призрачная фигура выскользнула из тени шкафа в углу комнаты, где он прятался с самого моего прихода. Его глаза, горящие, как угли, мелькнули, и он скользнул ближе, растворяясь в тени за креслом бабушки. Я замер, ожидая, что она заметит, но она лишь слегка передёрнула плечами, как будто почувствовала сквозняк. Её взгляд был прикован ко мне, и я понял – она догадывается, что что-то не так, но не подаёт вида.

– Дядя, – повторила она, растягивая гласные, и голос её на секунду стал холодным. – Что ж, он всегда умел… принимать решения. – Она сделала паузу, будто подбирая слова, и отпила глоток чая. – Но расскажи, Роман. Что за училище? Какие уроки? Какие учителя? И… – её глаза чуть сузились, – как ты ладишь с другими кадетами?

Я сглотнул, Яр, затаившийся за креслом, чуть высунулся, его бестелесная ухмылка мелькнула в полумраке, но я постарался не смотреть на него. Не хватало ещё, чтобы бабушка подумала, что я схожу с ума.

– Училище... – мой голос неожиданно дрогнул. – Это не лагерь для героев. Ад, скорее. Утром – плац. Гоняют до седьмого пота, пока в глазах не потемнеет. Потом – классы. Те же алгебра с физикой, но смотрят на нас как на пустое место. А после – военная подготовка. Три часа бега и прыжков в грязи.

Бабушка кивнула, её лицо оставалось спокойным, но в глазах появилось странное выражение… ярости? Я продолжил, чувствуя, как злость, что копилась месяцами, вырывается наружу.

– А кадеты… – я сжал чашку сильнее, и вода в графине снова закрутилась, тонкой струйкой, как будто отзываясь на мой голос. – Большинство думают, что можно тыкать в слабых, издеваться на нами… Лисицын вообще… – я замялся, вспомнив волчонка, его кровь, его скулёж. – Он избил волчонка в лесу. Просто так. Из-за злости на Волкова. Я… я чуть не убил его за это.

Я замолчал, чувствуя, как жар в груди становится сильнее. Вода в графине закрутилась быстрее, и я заметил, как бабушка бросила на неё быстрый взгляд. Её пальцы перестали постукивать, и она наклонилась чуть ближе ко мне.

– А что ты сделал с волчонком? – спросила она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась сила, как в натянутой тетиве.

Я сглотнул, вспоминая тот момент в лесу. Мои пальцы, тёплые, как от огня, кровь, что перестала течь, раны волчонка, что затянулись.

– Я… помог ему, – сказал я, опуская глаза. – Он был ранен, но я дотронулся до него, и… раны исчезли. Как будто я… – я замялся, не зная, как объяснить. – Как будто я использовал дар. Но я же не должен был. Не тогда. Не до совершеннолетия.

Бабушка молчала. Тень за её креслом шевельнулась – Яр, этот проклятый призрак, явно наслаждался моментом, но я заметил, как он напрягся, когда бабушка снова передёрнула плечами. Она не смотрела на него, но я был уверен – она чувствует его. Может, не видит, но...

– Дар, – медленно повторила она, и её голос стал тише, почти шёпотом. – Он проснулся рано. Это… необычно. Но случается. – Она сделала паузу, глядя на воду в графине, которая теперь затихла, будто пристыженная, под её взглядом.

– А что до кадетов… ты нашёл друзей? Или только врагов?

Я задумался. Друзей? Игнат, может быть. И вчера, в казарме, он впервые открылся, рассказал о своём страхе перед кланом. А Волков… Волков, который извинился за насмешки. Это было странно, почти нереально, но его глаза тогда были искренними.

– Игнат, – сказал я, наконец. – Он… нормальный. И Волков… он, кажется, не такой уж гад, каким казался. После того, как я наорал на Лисицына за волчонка, он… изменился. Даже поблагодарил. Сказал, что волки для его рода – святое.

Бабушка кивнула, и её губы тронула лёгкая улыбка.

– Волковы, – сказала она, и в её голосе мелькнула тень насмешки. – Да, они чтят своих покровителей. А ты, Роман, похоже, начинаешь находить своё место. Даже среди тех, кто насмехается над тобой.

Я фыркнул, но почувствовал, как щёки горят. Она была права, но признавать это было… неловко. Я отхлебнул чай, горячий, с лёгкой горчинкой, и попытался сменить тему.

– А что… – начал я, но замялся, глядя на её трость, на фею, что блестела в свете люстры. – Что такое вила? Ведогоня сказала, что это мой дар. Но… что это значит?

Бабушка замерла, её пальцы сжали подлокотник кресла. Тень за её спиной – Яр – вдруг исчез, будто почуял, что разговор становится опасным.

– Вила, – сказала она тихо, – это не просто дар, Роман. Это связь. С водой. С силой, что течёт в нашей крови. Но… – она замолчала, её взгляд скользнул к окну, где тени всё ещё шевелились. – Об этом мы поговорим позже. Когда ты будешь готов.

Бабушка откинулась в кресле, её серые глаза впились в меня, как клинки. Чай в её чашке давно остыл, но она не притронулась к нему, только постукивала пальцами по подлокотнику, и этот звук – ровный, как метроном – бил по нервам. Тень за её креслом, где прятался Яр, замерла, будто он тоже почувствовал, как воздух в комнате сгустился. В графине на столе вода снова шевельнулась, закручиваясь в тонкий водоворот, и я понял, что это из-за меня. Мой дар, мой страх, моя злость – всё это будило Лакус, и дом отвечал.

– А теперь, – сказала бабушка, её голос стал строже, холоднее, как зимний ветер над рекой, – я хочу услышать подробный рассказ, как и почему ты попал на Изнанку, а потом в госпиталь. – Она наклонилась чуть ближе, её глаза не отпускали мои. – И постарайся ничего не упустить.

Я сглотнул, горло пересохло. Рассказать? Всё? Потасовку, карцер, тварь на Изнанке, сундук, госпиталь… Я чувствовал, как тепло дара в груди становится жаром, а вода в графине закрутилась быстрее, брызнув на скатерть. Бабушка бросила на неё взгляд, но не шелохнулась, только её пальцы сжали подлокотник сильнее, и вода затихла. Яр, спрятавшийся в тени, чуть высунулся, его глаза блеснули, как у кота, но он молчал, только одобрительно хмыкнул. Даже он, этот треклятый призрак, знал, когда лучше не лезть.

– Это была потасовка, – сказал я, глядя в стол, где в воде отражался свет люстры. – Они напали на меня. Шрам, Сало, Цаплюхины. Лисицын их подговорил. Я дрался, но их было четверо. Я бы не справился, если бы не Соколов. Он… он берсерк. Он разметал их, как котят.

Бабушка молчала, её серые глаза впились в меня, острые, как клинки. Вода в графине снова покрылась рябью.

– На следующий день нас всех вызвали к коменданту, который и назначил нам наказание – карцер. Но… потом позвонил дядя.

Я замолчал, не зная как продолжить, и что сказать, бабушка молчала, внимательно меня изучая.

– И комендант решил отправить нас в Форт, а оттуда на Изнанку. – Быстро выпалил я и приготовился к гневу графини, которая встанет на защиту сына. Но бабушка только прикрыла глаза, сильней сжала подлокотник и кивнула.

– Потом меня отправили в Форт, – продолжил я, и голос стал тише. – Это… вроде испытания. Для тех, кто не дисциплинирован. Сказали, что это наказание, но и шанс доказать, что мы не пустое место.

Яр в тени за креслом шевельнулся, его глаза блеснули, и я услышал его в своей голове: «Ну да, шанс… чуть не сдохли там». Я стиснул зубы, чтобы не огрызнуться вслух. Бабушка снова передёрнула плечами, но взгляд от меня не отвела.

– Изнанка… – выдохнул я, и перед глазами встала та серая пустошь. – Это не мир. Это… как сон, но хуже. Всё серое, будто выцвело. Воздух тяжёлый, пахнет ржавчиной и чем-то… мёртвым. С нами был капитан Ламов и нас шестеро кадетов, и нам нужно было добраться до брошенного наблюдательного пункта, и там забрать какие-то важные вещи, оставшиеся от военных. Первая тварь, что нам попалась Падальщица – мерзкое и опасное животное. Потом нам попадались белки-летяги где больше, где меньше… в самом наблюдательном пункте мы столкнулись и белкой-летягой второго уровня. У меня получилось ее победить и даже достать макр. – протараторил я смущаясь. Как-то неудобно было хвастаться. Яр, совершенно осмелев, высунулся из-за кресла и одобрительно кивал мне. А бабушка, одобрительно улыбнулась и продолжила внимательно слушать.

Я продолжил, чувствуя, как слова подбирать стало легче.

– Потом мы нашли сундук. Старый, деревянный, с резьбой, но, к сожалению, запертый. Обратный путь был хуже. Тварь третьего уровня. Огромная, странная помесь сколопендры и скорпиона. Она выскочила из ниоткуда, и…

Я сжал кулаки, вспоминая хруст костей близнеца Цаплюхина, крик его брата.

– Она чуть не убила нас. Одного из близнецов убила сразу, ранены были почти все. Я… я снова использовал дар. Правда, на долго моей магии не хватило… потом прибыл отряд эвакуации и всех усыпил. Очнулся я уже в госпитале.

Я замолчал, чувствуя, как пот выступает на лбу. Вода в графине закрутилась так сильно, что брызги полетели на скатерть, и я поспешно сжал кулаки, пытаясь её успокоить. Бабушка продолжала внимательно смотреть на меня, и в её глазах мелькнула искра… гордости?

– Госпиталь, – сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. – Да, я знаю. Лев Миронович навещал тебя там. Он всё выяснил.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул к графину, где вода, наконец, затихла.

– Ты молодец, Роман, – сказала она, наконец, и её голос смягчился. – Ты выжил. На Изнанке, в карцере, в этом… училище. Но теперь ты дома. И Лакус поможет тебе понять, кто ты.

Я сидел, всё ещё чувствуя, как сердце колотится, будто после бега по плацу. Слова бабушки – «Ты молодец, Роман» – эхом звучали в голове, но вопросов меньше не стало: Вила, Лакус, дядя… Я хотел спросить обо всём, но её взгляд, тёплый и строгий одновременно, остановил меня. Яр в тени за креслом шевельнулся, его глаза блеснули, и я услышал его: «Ром, не тяни. Расскажи про письма, раз уж начал».

Я немного помедлил.Письма. Да, их нужно отдать. Они важны. Может, даже опасны.

– Аг… – начал я и запнулся. – Бабушка, – голос дрогнул.

Бабушка сделала вид, что не заметила моей оплошности, но едва заметно улыбнулась.

Я откашлялся, сунул руку в карман, и вытащил свёрток.

– Я… нашёл кое-что. В училище. В старом кабинете, в тайнике. Письма. И ещё… – я замялся, бросив взгляд на Яра, который ухмыльнулся в тени. – Ещё письма. Из сундука на Изнанке.

Я положил свёрток на стол, рядом с графином. Бабушка посмотрела на письма, её серые глаза сузились, но она не торопилась их взять.

– Хорошо, Роман, спасибо, – сказала она и, протянув руку, взяла свёрток, но не развязала бечёвку. Вместо этого она аккуратно положила его на край стола, рядом с чайником, как будто это была просто стопка старых счетов.

– Ты сделал правильно, что принёс их. Но… – она посмотрела мне в глаза, и её взгляд стал тёплым, почти материнским. – Это подождёт. Я не видела тебя столько лет, а письма… они никуда не денутся.

Я моргнул, не ожидая такого. Я думал, она тут же начнёт читать, задавать вопросы, но она… отложила их? Вода в графине закрутилась быстрее, отражая моё смятение. Бабушка заметила это, её губы тронула лёгкая улыбка, но она не сказала ничего про воду. Вместо этого она наклонилась чуть ближе, её трость стукнула по полу.

– Ты устал, Роман, – сказала она, и её голос был мягким, но твёрдым, как будто она не предлагала, а приказывала.

– Отдохни. Мы продолжим за ужином. Там и поговорим – о письмах, о твоём даре, о… – она замялась, её взгляд скользнул к окну, где тени шевелились в ноябрьских сумерках, – о том, что ждёт тебя здесь, в Лакусе.

Бабушка поднялась, её движения были плавными. Она указала на дверь, где уже стоял Лев Миронович, молчаливый, как тень. Почему-то именно это определение подходило ему лучше всего.

– Лев Миронович проводит тебя в твою комнату, – сказала она. – Отдохни, Роман.

Глава 2

Лев Миронович подошёл ближе, его взгляд скользнул по мне, а затем – на мгновение – на бабушкино кресло, в тени которого прятался Яр. Его брови чуть дёрнулись, глаза сузились, как будто он уловил что-то в тени, но не стал задерживаться. Яр замер, его ухмылка пропала, и я услышал его еле слышный шёпот: «Ром, этот дворецкий, похоже, меня чувствует. Осторожно». Я сглотнул, стараясь не выдать себя.

Лев Миронович наклонился и взял мой саквояж, лежавший у ног. Его пальцы, длинные и сухие, сжали ручку, и я заметил, как он чуть помедлил, будто прислушиваясь к чему-то. Фляжка с Банником в моём кармане нагрелась сильнее. Дворецкий выпрямился, его глаза снова скользнули к креслу, но он тут же отвёл взгляд, как будто ничего не заметил.

– Прошу, Роман Александрович, – сказал он, и мне показалось, что в голосе его прозвучала настороженность. – Следуйте за мной.

Лев Миронович шёл впереди, его шаги были размеренными, как тиканье часов, а саквояж в его руке покачивался, будто ничего не весил. Я следовал за ним, чувствуя, как половицы Лакуса поскрипывают под ногами, словно дом шепчет мне что-то на своём языке. Тени от люстр и свечей в коридоре дрожали на стенах, увешанных портретами Озеровых, и их глаза, холодные и цепкие, будто провожали меня.

Яр скользил где-то в тенях за моей спиной – я не видел его, но слышал его шёпот, еле слышный: «Ром, у меня от этого типа мурашки по всей… э-э… невидимой спине. Да и домик этот – тот еще аттракцион с загадками; вход платный: наши нервы». Я едва сдержал желание закатить глаза.

Мы свернули в длинный коридор, и Лев Миронович остановился у тяжёлой дубовой двери, резной, с узором из переплетённых листьев и фей, похожих на ту, что была на бабушкиной трости. Он достал ключ, старый, с потемневшей бронзовой ручкой. Щёлк. Дверь отворилась, и я замер.

– Это что… моя комната? – вырвалось у меня, и голос прозвучал громче, чем я хотел. Я уставился на Льва Мироновича, потом на комнату – просторную, с высоким окном, где сумерки просачивались сквозь тяжёлые шторы. Кровать с тёмным балдахином, письменный стол, шкаф с резными дверцами… у окна стоял мольберт… Мольберт! Деревянный, высокий, новый. Он стоял, словно ждал меня. До училища я жил рисованием – кисть в руке гасила страх, уводила в миры, где не было ни смерти отца, ни пропажи Сергея. Этот мольберт, здесь, в Лакусе… Получается меня здесь знали… Но… я никогда не был в Лакусе. Откуда у меня здесь комната?

Лев Миронович поставил саквояж у порога, его лицо осталось невозмутимым, но в глаза промелькнула легкая улыбка. Он поправил перчатку, будто собираясь с мыслями, и заговорил.

– У всех внуков Аграфены Федосеевны есть свои комнаты в этом доме, Роман Александрович, – сказал он, и в его словах была какая-то твёрдая уверенность, как будто он говорил о незыблемом законе природы. – У вас. У Софии Александровны. И даже… – он замялся, – у Сергея Александровича.

Я моргнул, имя Сергея ударило, как холодный ветер. Сергей. Брат, которого я любил даже больше чем отца, брат, который всегда был рядом. Пропал без вести. Я хотел спросить бывал ли в поместье Сергей, но слова застряли, а жар дара в груди стал острее.

– И… они всегда такие? – спросил я, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Комнаты, я имею в виду. Они… всегда готовы?

Лев Миронович кивнул, его пальцы слегка коснулись дверной ручки, будто он проверял, на месте ли она.

– Каждый раз, когда в поместье делают ремонт, комнаты внуков обновляют, – сказал он, и его голос стал тише, почти торжественным. – Аграфена Федосеевна настаивает. Чтобы всё было готово. Чтобы вы, дети, всегда могли вернуться. Лакус – ваш дом, Роман Александрович. Он ждёт вас. Всех вас.

Я сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. Комната пахла свежей краской, но под этим запахом было что-то ещё – старое, глубокое, как вода в колодце. Я шагнул внутрь, и половицы скрипнули, будто приветствуя.

Лев Миронович кашлянул, возвращая меня к реальности.

– Располагайтесь, Роман Александрович, – сказал он, отступая к двери. – Ужин будет через два часа. Аграфена Федосеевна будет ждать вас.

Он сделал паузу, его взгляд снова скользнул по комнате.

– Если что-то понадобится, позовите.

Он повернулся и вышел, дверь закрылась с мягким щелчком. Я остался один. Ну, или почти один, потому что Яр уже пытался пристроиться на балдахине кровати. Его призрачная фигура, цеплялась за ткань, как кот за занавеску. Но что-то было не так. Его глаза, обычно горящие насмешкой, были мутными, встревоженными. Он молчал, что для него в подобных обстоятельствах было за гранью.

– Яр, что с тобой? Ты выглядишь… как будто чего-то боишься.

Он дёрнулся, на его лице мелькнула ухмылка, но вышла кривой, неуверенной.

– Всё нормально, Ром, – буркнул он, скользнув по балдахину ближе к потолку, будто хотел спрятаться. – Просто… Этот дом помнит слишком много, Ром. И не всё из этого – добрые сказки. Здесь есть призраки подревнее меня.

Я нахмурился, шагнув к кровати. Его голос был слишком резким, а глаза бегали.

– Яр, хватит вилять. Что не так? – спросил я, и жар дара в груди стал острее.

Он фыркнул, но смех вышел грустным.

– Говорю же, всё нормально, – бросил он, отводя взгляд. – Лакус, Ром, он… живой. Но я справлюсь. Иди, отдыхай. Успеем ещё вляпаться в неприятности.

Я смотрел на балдахин, где Яр всё ещё прятался, его тень дрожала, как дым, а глаза, обычно искрящие насмешкой, были неспокойными.

Я хотел вытрясти из Яра правду, но он вдруг выпрямился, его фигура на балдахине стала чётче, хотя тревога в глазах никуда не делась.

– Слушай, Ром, – сказал он, и его голос был тише обычного, почти серьёзным. – Я тут… полетаю по особняку. Разведаю обстановку. А ты пока… – он хмыкнул, но без привычной язвительности, – возьми книжку что ли, умную, почитай. Не всё же тебе с тварями на Изнанке драться.

– Полетаешь? – переспросил я, нахмурившись. – Яр, ты чего? Что за разведка? Ты что-то чувствуешь?

Он только отмахнулся, его тень дрогнула, как от сквозняка.

– Всё нормально, говорю. Лакус – место странное, надо глянуть, что к чему. А ты много болтаешь, бери книгу, – бросил он и растворился, только ткань балдахина качнулась, а тень в углу комнаты стала гуще.

Я стиснул зубы, чувствуя, как жар дара в груди пульсирует. Яр явно что-то недоговаривал, но спорить с ним бесполезно.

Ладно. Книжка так книжка. Я повернулся к шкафу – старому, с резными дверцами, пахнущему лаком и пылью. Внутри теснились книги, их корешки блестели в свете лампы: потёртая кожа, золотые буквы, названия, от которых веяло чем-то древним. Я провёл пальцем по полке, выбрал одну – «Хроники водных путей», толстую, с выцветшей обложкой, где была вытиснена фея, похожая на ту, что на бабушкиной трости. Умная, значит умная.

Я забрался на кровать, балдахин нависал, как тёмное небо. Я открыл книгу, но буквы плыли перед глазами. Запах бумаги смешивался с запахом комнаты – воском, травами, чем-то живым. Слова о реках и духах воды цепляли, но усталость навалилась. Глаза слипались, книга выскользнула из рук, и я провалился в сон.

Мир вокруг сгустился, как чернила, разлитые в воде. Лакус исчез, кровать подо мной растворилась, и я оказался на берегу реки – чёрной, как смола. Воздух пах сыростью и железом… или кровью… Так же как на Изнанке, но здесь было холоднее, и тени двигались, будто живые.

Передо мной стоял мольберт, тот самый, из комнаты. На холсте – мои старые рисунки, но краски текли, словно кровь, сливаясь в лицо. София. Её глаза, такие же, как в детстве, смотрели на меня, но губы шевелились, произнося слова, которых я не слышал. Я шагнул ближе, хотел коснуться холста, но вода из реки вдруг поднялась, хлынула на берег, закручиваясь вокруг моих ног. Она была ледяной, жгучей, и в ней мелькнула тень – длинная, с когтями, как тварь из моих кошмаров.

– Роман, – прошептала София с холста, и её голос был как эхо в колодце. – Найди его.

– Кого? – выкрикнул я, но вода хлынула сильнее, и мольберт опрокинулся. Холст разорвался, и из него шагнул человек. Дядя. Его лицо было как в моих снах – холодное, с пустыми глазами, и кровь текла из уголка рта. Он держал письма – те, что я отдал бабушке, – и они горели в его руках, пепел падал в воду, а вода кипела, как живая.

– Ты не должен был приходить, – сказал он, и его голос был как скрежет ножа по камню. – Лакус не твой.

Я хотел ответить, но тень из воды рванулась ко мне – когти, зубы, глаза, как угли. Я поднял руки, и дар откликнулся: вода из реки взметнулась, как стена, но она не слушалась, она тянула меня вниз, в чёрную глубину. Я кричал, но голос тонул, и последнее, что я видел, – София на холсте, её слёзы, смешанные с кровью, и дядя, смеющийся в темноте.

Я проснулся, задыхаясь, сжимая покрывало. Кувшин у окна дрожал, вода в нём закручивалась в воронку.

Вот я даже не сомневаюсь, что этот сон был не просто сном.

Я тряхнул головой, пытаясь прогнать видение. На старинных, с бронзовым циферблатом часах, половина пятого. До ужина чуть больше получаса. Я выдохнул, чувствуя, как жар дара в груди затихает.

Я встал, и старые дубовые половицы жалобно скрипнули под ногами, будто жалуясь на вторжение в вековую тишину. Мне нужно было смыть с себя дорожную пыль, остатки сна и въевшееся в кожу напряжение последних дней. В углу, за неприметной дверью, обнаружилась изящная ванная комната. В воздухе здесь витал тонкий, почти призрачный аромат лавандового мыла и старого дерева, а медные краны поблескивали тусклым золотом.

Без Яра тишина казалась неестественной. Обычно он уже вовсю комментировал бы обстановку или плескался бы в раковине, нарушая все законы физики и приличия. Но сейчас его не было, и это беспокоило.

Я сбросил поношенный мундир, и тяжелая ткань с глухим стуком упала на стул. Горячая вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть, но почти сразу же это ощущение сменилось благодатным теплом, разгоняющим ледяные зажимы в мышцах. Однако, когда я вышел из душа, передо мной встала прозаичная, но существенная проблема: что надеть?

Я щёлкнул замком саквояжа. Внутри сиротливо лежал мой старый штатский костюм – тот, в котором я когда-то прибыл в училище. Я разложил его на кровати и поморщился. Ткань выглядела ещё более ветхой, чем я помнил: плечи висели мешком, а рукава явно стали коротки. Я взглянул на брошенный мундир. Явиться к ужину в кадетской форме? Я мысленно представил изумлённо приподнятую бровь бабушки и её холодный, проницательный взгляд. Нет. Определённо нет.

Я подошёл к массивному платяному шкафу и без особой надежды распахнул резные створки.

И сердце снова споткнулось.

Внутри висели два безупречных костюма – тёмно-синий и угольно-чёрный, отглаженные так, будто их только что принесли из мастерской. Рядом – белые и голубые рубашки, а на полке – галстуки и даже пара новых туфель. Я коснулся мягкой, дорогой ткани синего пиджака. Всё было моего размера.

Они не просто ждали моего приезда. Они знали, как я вырос. Знали, что мне понадобится.

В этом жесте бабушки и Льва Мироновича было что-то такое, чего я давно не встречал: тихая, деятельная забота, не требующая лишних слов. Так обо мне заботилась только София.

Я одевался не спеша, то и дело бросая взгляд в зеркало. Из амальгамы на меня смотрел парень, которого я почти не узнавал. Больше не забитый кадет, вывалянный в грязи плаца, но еще и не полноценный глава рода. Кто-то между ними. Кто-то, в ком наконец-то проснулся Озеров.

Вода в кувшине на столике тихо дрогнула, пустив по поверхности тонкую рябь, будто салютуя моему новому отражению.

Яр всё ещё не возвращался. Тревога кольнула под сердцем, но я заставил себя выдохнуть и поправил галстук. Призрачный предок всегда появлялся вовремя. Сейчас же мне предстояло другое испытание – ужин, который мог дать ответы на многие вопросы.

Оставалось только дождаться Льва Мироновича.

Ожидание длилось пару минут, когда в дверь тихо, но настойчиво постучали. Я вздрогнул, оторвав взгляд от мольберта, который всё ещё смотрел на меня, как старый друг – молча, с лёгким укором, будто знал то, что я только начинал принимать: к живописи я вернусь не скоро. А может, и вовсе никогда. Дверь отворилась с лёгким скрипом, и на пороге появился Лев Миронович.

– Роман Александрович, – сказал он. – Аграфена Федосеевна ждёт вас к ужину. Прошу.

Я кивнул, поправил галстук и шагнул за ним. Коридор погрузился в полумрак, и лишь трепещущие тени от свечей скользили по стенам, порождая подобие жизни на старинных портретах Озеровых, и я не выдержав, спросил:

– Лев Миронович, а кто это… на портретах?

Дворецкий замедлил шаг, его взгляд скользнул по картинам, и в нём мелькнуло что-то тёплое, почти благоговейное. Он указал на первый портрет – женщину с высокой причёской, в платье, будто сотканном из воды.

– Это Её сиятельство Евдокия Кирилловна Озерова, – начал он, его голос был полон уважения. – Ваша прапрабабушка. Мастер стихии воздуха и слова. Её договоры с кланами и сегодня остаются основой баланса между ними.

Мы двинулись дальше, и он кивнул на мужчину с суровым лицом и тростью, похожей на бабушкину.

– Его сиятельство Фёдор Александрович Озеров, – продолжил Лев Миронович. – Ваш прадед. Его дар был сильным, как река в половодье. Он спас Лакус от пожара в 1873-м, призвав дождь.

– А это Его сиятельство Сергей Валерьянович Озеров, – голос Льва Мироновича стал глубже, в нём зазвучали ноты восхищения и лёгкой печали. – Ваш дед. Мастер скрытых путей и безмолвных договоров. Его дар был тихим, как утренний туман, и неизбежным, как смена времён года. Именно он провёл знаменитые переговоры с Советом Девяти в 1942-м, остановив войну кланов одним лишь намёком и взвешенным словом. Говорят, его молчание было красноречивее любой речи, а решение – твёрже гранита.

Лев Миронович на мгновение замолчал, его взгляд задержался на проницательных глазах человека с портрета.

– Он не вызывал бури и не усмирял пламя, но мог провести корабль сквозь любую бурю, не подняв и волны. Его сила была в предвидении и мудрости.

– А это… – голос Льва Мироновича дрогнул, став тише, – это ваш отец. Александр Сергеевич Озеров.

Он сделал паузу, словно давая мне время вглядеться в знакомые черты.

– Его дар был иным. Не буйным, как у предков, а глубоким, как омут. Он понимал язык воды, чувствовал её боль и раны. Под его рукой засохшие реки начинали снова течь. Его называли Хранителем Равновесия. Он не воевал со стихиями – он договаривался с ними, просил, уговаривал. И они слушались.

Лев Миронович вздохнул, и мне показалось, что в его глазах блеснула старая боль.

– Вы очень на него похожи…

Последний портрет – молодой человек с улыбкой, почти как у Софии. Мой желудок сжался.

– А это… – голос Льва Мироновича сорвался, став тихим и сдавленным. Он взглянул не на меня, а на портрет, словно увидел в нём не изображение, а живого человека. – Сергей Александрович Озеров. Ваш брат.

Он замолчал, и тишина стала густой, тяжёлой.

– Его дар был… ярким. Ярче всех. Он не управлял стихиями – он был самой стихией. Вода слушалась его как дитя, а свет следовал за ним по пятам.

Лев Миронович сделал шаг к портрету, его рука потянулась к рамке, но он остановил себя.

– Он пропал четыре года назад. Искал ответы на вопросы, которые другие боялись задавать. Просто… не вернулся. Но Лакус до сих пор ждёт его.

Он обернулся ко мне, и в его глазах мелькнули невысказанная надежда и старая, неизлечимая боль.

– Он очень вас любил. Всегда говорил, что вы… особенный.

Особенным? Я всегда думал, что я просто младший брат, которого нужно защищать. А оказалось, Сергей видел во мне что-то ещё?

Глава 3

Столовая была просторной, с длинным столом, накрытым белой скатертью, где серебро и хрусталь сверкали под светом люстры. Бабушка уже сидела во главе стола, а трость с серебряной набалдашником, в виде феи, стояла рядом с креслом, словно страж. Свёрток писем – из тайника училища и с Изнанки – лежал на краю стола, привлекая внимание. Я перехватил быстрый взгляд бабушки, скользнувший по бумагам, но она тут же посмотрела мне в глаза. В её взоре смешались тепло и стальная проницательность.

– Садись, Роман, – сказала она, указывая на кресло напротив. Её голос был мягким, но властным. – Ужин стынет. А нам есть о чём поговорить. Я успела просмотреть письма, пока ты переодевался. Лев принес их мне.

Лев Миронович бесшумно поставил передо мной тарелку с жареной дичью, овощами и ломтем хлеба, пахнущим травами. Я взял вилку, но аппетит пропал – слишком много вопросов хотелось мне задать. Бабушка аккуратно разрезала мясо, её движения были точными, как у хирурга, и я невольно залюбовался.

– Я видела тебя совсем маленьким, – начала она, отложив вилку и глядя мне в глаза. – Младенцем, в колыбели. Ты был таким… хрупким. А теперь – посмотри на себя. Кадет, в десятке лучших. Твой отец был бы горд.

Я сглотнул, её слова грели, но будили боль. Отец. Мама. Обрывки, которые дядя Илья скупился рассказывать, вспыхнули в памяти. Я стиснул вилку.

– Бабушка, – сказал я, глядя на тарелку, где пар от мяса поднимался, как туман с Изнанки. – Почему я не бывал здесь? Почему мы… не виделись?

Она замолчала, её пальцы сжали вилку сильнее:

– Это долгая история, Роман, – сказала она, наконец, и в её голосе мелькнула тень боли. – После твоего рождения… у меня случилась ссора с твоим отцом, Александром. Я любила его, но он… сделал выбор, который я не могла простить.

Я нахмурился, тревога шевельнулась в груди.

– Какая ссора? – спросил я, стараясь не выдать дрожь в голосе.

Бабушка вздохнула, её взгляд скользнул к окну, где в ноябрьских сумерках загорались первые звёзды.

– У меня было два сына, Роман. Твой отец, Александр, и твой дядя, Илья. Но я всегда мечтала о дочери. Глупая мечта, может быть, но такая сильная. Когда Александр женился на твоей маме, Елизавете, – её губы тронула улыбка, и лицо на миг стало мягче, – я полюбила её, как родную. Она была доброй, светлой, с такими же глазами, как у тебя. Когда она родила твоего брата и сестру, я была счастлива. Но врачи сказали, что Елизавете нельзя больше рожать. Её здоровье было слабым, и следующие роды могли её убить.

Я затаил дыхание, её слова ложились тяжёлым грузом. Бабушка продолжала, её голос стал тише:

– Александр настаивал. Говорил, что одного мальчика в клане мало, что Озеровым нужны наследники. Нашёл какого-то коновала, который уверял, что за четыре года организм Елизаветы восстановился. Я умоляла его не рисковать. Но он… не послушал. И случилось то, что случилось. Елизавета умерла во время родов.

Она быстро посмотрела на меня, её глаза блестели.

– Я не виню тебя. Никогда не винила. Но Александра… я не могла простить ему, что он не сберёг её.

Я сглотнул, горло сжалось и воздуха не хватало. Мама. Я знал, что она умерла при родах, но ни отец, ни дядя никогда не рассказывал подробностей. Теперь всё вставало на свои места.

– А потом? – спросил я, почти шёпотом. – После смерти отца?

Она замолчала. Её унизанные кольцами пальцы стиснули набалдашник трости, и серебряная фея хищно блеснула в свете люстры.

– После смерти Александра твой дядя, Илья, стал… регентом клана и опекуном для вас с Софией. Он не запрещал мне видеться с вами, но всегда находил отговорки, препятствующие нашим встречам. То вы заняты учёбой, то заграницей, то ещё что-то. Я писала тебе, Роман, часто писала. Но не получили ни одного ответа.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула надежда. Я покачал головой:

– Нет, – сказал я, и голос дрогнул от ярости. – Ни одного. Я не знал, что вы писали, что вы помните обо мне.

Вино в моем бокале вдруг пошло мелкой рябью, хотя рука не дрожала. Темная поверхность жидкости задрожала, отражая мой гнев, и я почувствовал, как Лакус – сам дом – глухо отозвался на этот всплеск, будто по стенам пробежала едва заметная вибрация.

Бабушка нахмурилась, её пальцы сжали трость так, что костяшки побелели, вибрация силы тут же прекратилась.

– Илья, – прошипела она, и в её голосе была сталь, от которой я невольно выпрямился. – Я так и думала. Он всегда был… самонадеянным... Но не волнуйся, Роман. Теперь ты здесь. И я не позволю ему держать тебя вдали от семьи.

Она протянула руку и накрыла мою ладонь. Её пальцы были холодными, но твёрдыми, и тепло её слов переливалось в меня, как солнечный свет наполняет искрящуюся воду в хрустальном графине.

– Ты дома, – сказала она тихо. – И я сделаю всё, чтобы ты знал, кто ты. Озеров. Мой внук. Будущий глава клана.

Я кивнул, не находя слов, и механически отправил в рот кусочек дичи. Вкуса я не почувствовал – вопросы жгли изнутри, перебивая все остальные мысли и ощущения. София, Сергей, дядя... и эти письма. Свёрток лежал на краю стола, притягивая взгляд, словно магнит. Я знал: бабушка уже прочла их. То, как она то и дело косилась на бумаги тяжёлым, озабоченным взглядом, говорило об этом красноречивее любых признаний.

Бабушка отложила вилку. Её пальцы дробью постучали по свёртку. Она смотрела мимо него, но губы её сжались в тонкую, жёсткую линию. Я похолодел: новости были дурными.

– Роман, – начала она. Голос её стал тише, но в нём проступила ледяная сталь. – Письма, что ты принёс… Я прочла их. Всё гораздо серьёзнее, чем я думала.

Я замер, вилка дрогнула в руке.

– Что там? – спросил я, стараясь скрыть тревогу. – Вронские? Порталы? Этот… «прорыв»?

Бабушка коротко кивнула, её глаза сузились, будто она видела что-то за пределами столовой.

– Пойми, Роман, – голос бабушки стал сухим и жестким, как треск ломающегося льда. – Весь наш мир держится на хрупком равновесии. Ты знаешь, как работают Форты. Стабильные порталы на Изнанку – это как прирученные звери. Они позволяют проходить максимум на четвертый уровень Изнанки.

Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень.

– Да, случаются спонтанные прорывы. Мы все видели, как ужасны твари пятого и шестого уровней. Мы знаем истории о тварях седьмого и восьмого уровня, которые одним своим присутствием превращают города в пепел. Но то, что затеяли Вронские в своих рудниках – это катастрофа.

Она подалась вперед, переходя на шепот:

– Они строят «Золотой мост» – первый в истории стабильный проход на десятый уровень. Они хотят приручить Иерархов Глубины, Роман. Но Изнанка – это не шахта с рудой, это живой голодный организм. Если они откроют эту дверь и не смогут её запереть – а они не смогут – то наш мир не просто захлебнется в монстрах. Этот уровень «схлопнет» реальность. Изнанка поглотит мир вместе со всеми живыми и мертвыми, превратив нас в вечный корм для тех, кто никогда не знал солнечного света.

Я замер, так и не донеся вилку до рта. В училище нам вдалбливали: Изнанка – это раковая опухоль на теле мира. Если она прорвется в реальность, туман поглотит города, а твари, вроде той сколопендры, что убила Цаплюхина, станут нашими соседями.

– Мост? – мой голос прозвучал хрипло. – Бабушка, нам говорили, что это невозможно. Ткань мира слишком плотная, её нельзя пробить без... без согласия самого мира. Если Вронские откроют дверь, её же не получится закрыть? Это же конец всему.

Бабушка стиснула трость, и серебряная фея на набалдашнике блеснула как острие кинжала.

– В теории – невозможно, – отрезала она. – Но Вронские нашли способ «кормить» портал макрами высокой чистоты. Они превращают магию в таран. И ты прав: если мост будет построен, Империя захлебнется в крови за считанные часы.

– Но Совет кланов... – я подался вперед, чувствуя, как внутри всё леденеет. – Неужели они позволят? Это же высшая власть кланов! Они должны были направить туда карателей, как только появились первые слухи. Почему они молчат?

Глаза бабушки сузились, и в них отразился холодный блеск люстры.

– Потому что Совет – это не монолит, Роман. Это змеиный клубок. Чтобы остановить Вронских, нужно единогласное решение, а письма указывают на то, что кто-то из Совета кланов получает свою долю от этих экспериментов. Кто-то очень влиятельный обеспечивает им замалчивание на государственном уровне.

Я сглотнул, чувствуя, как мир из просто опасного превращается в безнадежный. Если те, кто должен защищать мир от Изнанки, сами открывают ей двери, то на кого вообще можно рассчитывать? Заговор? В Совете? В голове мгновенно всплыли записки дяди Ильи – его фразы об «устранении угрозы» и упоминание отца. Неужели он тоже замешан? Я не решился произнести это вслух, но, словно прочитав мои мысли, бабушка очень внимательно посмотрела на меня.

– Ты поступил абсолютно правильно, принеся эти бумаги, – сказала она, и в её голосе прозвучала неприкрытая гордость. – Но теперь ты в центре внимания. Вронские не остановятся, чтобы скрыть свои планы, а ты – Озеров. Я не позволю им тронуть тебя, но ты должен быть готов.

Она протянула руку и сжала мою ладонь, я кивнул, чувствуя, как злость на дядю и тревога за Софию смешиваются с решимостью. Внутри всё ещё бурлило. Дар. Вила. Сундук. Ведогоня. Я хотел рассказать ей всё – о том, как вода в колодце закрутилась под моими руками, о медальоне, карте и кинжале, которые Яр спрятал в училище. Но что-то остановило меня. Может, страх, что она не поверит. Или что поверит, но это изменит её мнение обо мне. Я решил подождать. Хотя бы до завтра.

Внезапно я ощутил знакомое холодное покалывание в затылке, словно кто-то коснулся меня лезвием. Яр.

Его глаза, обычно искрящиеся насмешкой, сейчас блеснули в полумраке, как два осколка льда. Он успел показать мне большой палец: «Всё в порядке». Но его лицо было напряжено, словно он только что обнаружил в этом поместье нечто, над чем ломает голову. Я нахмурился, но Яр уже скользнул глубже в ткань, и портьера поглотила его.

В этот момент дверь скрипнула, и вошёл Лев Миронович, неся серебряный поднос с десертом – яблочным пирогом, пахнущим корицей и мёдом. Он поставил поднос перед нами, поклонился бабушке и отступил к двери. Лицо его осталось невозмутимым, но глаза… они скользили не по нам, а медленно, методично изучали пространство у окна, будто пытались поймать невидимую вибрацию – или тень, затаившуюся за бархатом.

Я напрягся, сжав чашку чуть сильнее, чем нужно. Бабушка, заметив странное поведение дворецкого, слегка наклонила голову.

– Лев Миронович, – сказала она, её голос был тёплым, но с привычной сталью. – Вы что-то хотели сказать?

Взгляд дворецкого снова стремительно метнулся к портьерам, и он чуть прищурился, будто ловил солнечный зайчик. Я почувствовал, как холодный ток пробежал по волосам на затылке. Яр молчал, но я знал, что он рядом, готов к броску. Бабушка же, похоже, ничего не замечала. Она посмотрела на Льва Мироновича с лёгким недоумением.

– Что вы там разглядываете, Лев? – спросила она, постукивая тростью по полу. – Пыль на шторах притаилась?

Дворецкий кашлянул, его лицо на миг стало виноватым, но он быстро взял себя в руки.

– Прошу прощения, Ваше сиятельство, – сказал он, переводя взгляд на меня. – Роман Александрович, позвольте вопрос. Не замечали ли вы чего-то… странного? Шёпота, беспричинного холода, может, предметы двигались сами по себе?

Я замер, чувствуя, как сердце ухнуло вниз. Он знает? О Яре? О баннике? Или… о даре? Я сглотнул, стараясь сохранить невозмутимость.

– Нет, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ничего такого.

Лев Миронович смотрел на меня ещё секунду, потом его рука скользнула к поясу, и в его пальцах блеснул серебряный клинок – тонкий, почти невесомый, но с рунами, которые я узнал бы где угодно. Такие же, как на сундуке.

Мой желудок сжался, а бабушка нахмурилась, явно не понимая, что происходит.

– Прошу прощения, Роман Александрович, – сказал он, его голос стал холоднее, но оставался спокойным. – Похоже, к вам присосалась потусторонняя сущность. Призрачная, возможно, опасная. От неё нужно избавиться. Немедленно.

Я открыл рот, чтобы возразить, но не успел. Воздух в гостиной сгустился, и из тени за портьерой вынырнул Яр. Не привычный насмешливый Яр, а настоящий ураган ярости, с глазами, горящими, как макры. Его призрачная рубашка развевалась, будто под порывом ветра, а голос прогремел так, что чашки на столе задрожали.

– Сущность?! – рявкнул он, зависая перед Львом Мироновичем. – Я не какая-то там сущность, ты, напыщенный лакей! Я дух-охранник! Защитник! А вот кто ты такой – ещё выяснить надо!

Я сидел, как громом поражённый, не зная, что делать. Яр – призрачно-светящийся, орущий, в ярости – это было что-то новенькое.

К моему удивлению, бабушка не выглядела шокированной. Она медленно откинулась в кресле, глаза внимательно изучали Яра, будто видела его уже сотни раз.

Лев Миронович напротив остался невозмутим, только пальцы чуть сильнее сжали клинок.

– Интересно, – спокойно, с легкой насмешкой произнесла бабушка. – Лев, вы его чувствуете. А я его вижу. Дух-охранник, говорите?

Яр, похоже, был не менее удивлён. Он замер, потом медленно повернулся к бабушке, глаза расширились.

– Погодите, вы меня видите? – спросил он тихо, но голос всё ещё дрожал от возмущения. – И этот… – он ткнул пальцем в Льва Мироновича, – он меня почуял? Да что тут вообще творится?!

Он начал кружить вокруг дворецкого, внимательно изучая каждую деталь, а затем, к моему ужасу, наклонился и… понюхал его, словно собака.

Лев Миронович даже не дрогнул. Его глаза сузились, а клинок в руке чуть шевельнулся – и в этом движении была та хладнокровная угроза, от которой замирал любой враг.

– Ну и ну, – пробормотал Яр, отступая на шаг, глаза у него светились. – Да, ты двукров, приятель. Полукровка-вампир. Сила жизни, сила смерти – всё в одном флаконе. Как ты вообще выжил? Двукровы обычно не доживают и до четырнадцати – их разрывает на части эта борьба.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Двукров? Лев Миронович – полукровка-вампир?

– В смысле разрывает? – не смог я промолчать.

– В прямом! Ды-ды-щь! И кругом кровь, кости и мозги! – Яр хищно улыбнулся.

Все боги мира, ну что за жуткое создание? Нельзя было не так кроваво описывать. Но! Вампир? В доме? Рядом с бабушкой? Я посмотрел на бабушку, ожидая, что она сейчас точно развеет этого наглого призрака, но она лишь слегка улыбнулась.

– Лев Миронович, – сказала она, явно стараясь скрыть усмешку. – Похоже, наш призрак догадался. Но Роман, – она повернулась ко мне, – почему ты не сказал, что у тебя есть дух-охранник?

Я открыл рот, но тут же его закрыл. Яр, всё ещё круживший вокруг Льва, фыркнул:

– Да он сам толком не знал, что я такое, графиня! Я ж не просто призрак, – я часть Озеровых! А этот, – он снова ткнул в дворецкого, – чуть не проткнул меня своим серебряным зубочисткой!

Лев Миронович, наконец, убрал клинок, его лицо осталось невозмутимым, но я заметил, как уголок его губ чуть дрогнул.

– Прошу прощения, графиня, Роман Александрович, – сказал он, слегка наклонив голову. – Я ошибся. Дух-охранник – редкость, и я принял его за угрозу. Что до моего происхождения, – он посмотрел на Яра, – это нисколько не мешает мне служить роду Озеровых.

Я всё ещё сидел, как пришибленный, пытаясь уложить в голове, что бабушкин дворецкий – полукровка-вампир, а Яр, оказывается, не просто мой надоедливый призрачный друг. Бабушка, похоже, наслаждалась ситуацией, её глаза блестели, как у кошки, наблюдающей за мышами.

– Роман, – сказала она, её голос стал веселым. – У тебя есть ещё что рассказать? Духи, призраки, тайники, письма… Я жду.

Глава 4

Бабушка внимательно посмотрела на меня, потом на Льва Мироновича, который замер у двери, всё ещё с невозмутимым видом, словно обсуждение его вампирской сущности было рядовым событием вроде смены скатерти.

– Лев, – сказала она, и её голос, не потеряв былую сталь, прозвучал устало, но тепло. – Ноябрьский вечер пробирает до костей. Будь добр, принеси нам в гостиную выпить. Мне коньяк «Звёздный шепот», тот, что в погребе в дубовой бочке. И для Романа – бокал красного вина, «Кровь заката», пусть согреется. Отнесёшь в каминный зал.

– Слушаюсь, Ваше сиятельство, – Лев Миронович склонил голову в почтительном поклоне. Его взгляд скользнул по мне, и мне показалось, что в глубине его глаз мелькнуло нечто вроде искреннего, хоть и сдержанного, участия.

Он бесшумно развернулся и вышел, оставив нас в столовой с призраком, парящим под потолком.

– Ну, а мы с тобой, Роман, пойдём греться, – бабушка оперлась на трость и поднялась. – Вечера в ноябре холодные, а камины в Лакусе топят по-настоящему. Там и поговорим спокойно. Обо всём.

Я молча кивнул и последовал за ней. Яр, фыркнув что-то невнятное про «осиновая бочка, это ж ему, мертвяку, самое то», поплыл за нами, его полупрозрачная фигура колыхалась в воздухе, как дым.

Каминный зал оказался небольшим, но невероятно уютным. Воздух здесь пах не воском и древностью, как во всём доме, а старыми книгами, кожей и горящим деревом. Огромное кресло с высокой спинкой стояло прямо напротив камина, где ярко пылали поленья, отбрасывая на стены, заставленные книжными шкафами, длинные, пляшущие тени. Рядом стояло второе кресло, поменьше, но такое же глубокое и, как оказалось, невероятно удобное.

Бабушка жестом указала мне на него, а сама опустилась в своё, положив трость с феей на подлокотник.

Яр, недолго думая, устроился на широкой каминной полке, прямо между бронзовой статуэткой совы и небольшим, в потемневшей раме, портретом молодой женщины с печальными глазами – очень похожей на бабушку. Он уселся по-хозяйски, болтая ноги в опасной близости от огня, и принялся внимательно рассматривать нас обоих, словно мы были самыми интересными экспонатами в комнате.

Вскоре вошёл Лев Миронович с серебряным подносом, на котором стояли два хрустальных бокала: один с тёмно-янтарным коньяком, другой – с густым, рубиновым вином. Он молча поставил поднос на низкий столик между креслами, кивнул и так же бесшумно удалился, оставив нас в компании треска поленьев и молчаливого призрака.

Бабушка взяла свой бокал, покрутила его, вдохнула аромат и сделала небольшой глоток. Я последовал её примеру. Вино оказалось сладким, тёплым и действительно согревающим изнутри.

Она смотрела на огонь, и свет пламени играл на её строгих чертах.

– Ну вот, – тихо начала она, наконец, повернувшись ко мне. – Теперь мы можем говорить совершенно откровенно. Расскажи мне, Роман. Всё, что скрывал. Про воду. Про то, что происходит с тобой. Я чувствую, это важно. И, – она сделала ещё один глоток коньяка, – самое важное. Расскажи мне, кто это?

Яр на камине перестал болтать ногами и замер, внимательно уставившись на меня. Даже он, кажется, понимал значимость момента.

Я глубоко вздохнул, почувствовав, как сладкий вкус вина на языке смешивается с горьковатым привкусом страха и решимости. Подождать до завтра не получилось. Пришло время рассказать всё.

Бабушка сделала ещё один глоток коньяка, её взгляд был прикован ко мне. Яр выглядел непривычно смущённым, почти виноватым. Он не щеголял привычной бравадой, а сидел, скрестив руки, переводя взгляд с меня на бабушку и обратно.

– Ну что, Ром, – начал он тихо, без привычной насмешки, – теперь ты знаешь, что я не просто какой-то приблудный призрак.

Я фыркнул, но без злобы – смех казался странно лёгким после всей этой сумятицы. Бабушка внимательно рассматривала Яра, словно исследовала каждую черты его полупрозрачного облика, каждое колебание света.

– Я могла бы, и догадаться, – произнесла она, наконец, и в её голосе прозвучало не удивление, а скорее... узнавание. – Сила, исходящая от тебя... она родная. Озеровская. Но ни на одном портрете предков я тебя не видела. Кто ты?

Яр спрыгнул с каминной полки и завис перед пламенем, так что свет просвечивал сквозь него, словно через тонкое стекло. Глаза, обычно искрящие весельем, стали серьёзными и печальными.

– Полагаю, мне пора представиться по всем правилам, Ваше сиятельство, – произнёс он, делая неловкий поклон, словно дворянин двухсотлетней давности. – Ярослав Митрофанович Озеров. Далекий родственник… и предок Романа.

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал извиняющимся.

– Слушай, Ром, я тебе не всё рассказал. Про себя. И раз уж графиня меня увидела, а её двукровый страж меня почуял, пора открывать карты.

Я замер, чувствуя, как сердце заколотилось чаще. Яр редко говорил так серьёзно.

– Какие карты? – выдохнул я, не отрывая от него взгляда.

Он тихо вздохнул – или сделал вид, что вздохнул, и глаза его блеснули странной печалью.

– Я не случайный дух, прицепившийся к тебе в училище. Я из рода Озеровых, как и ты. Двести лет назад меня отправили учиться в училище. Только вот... там я и погиб. Наёмники. Переворот в клане. Другая ветвь Озеровых рвалась к власти. Они победили, а я... – он развёл руками, – ну, стал тем, кем стал. Духом-охранником, привязанным к месту своей гибели… в ожидании.

Я сидел, пытаясь осмыслить услышанное. Ярослав Озеров. Двести лет. Переворот. Убийство. Мой разум лихорадочно пытался связать это с настоящим.

– Погоди, – голос мой дрогнул. – Та ветвь... они причастны к смерти моего отца? К тому, что дядя Илья...

Яр резко покачал головой, его силуэт колыхнулся.

– Нет, Ром. Та ветвь давно вымерла. Сто лет спустя случился новый переворот – и всё вернулось на круги своя. Твой дед, муж Аграфены Федосеевны, – он кивнул в сторону бабушки, – из той линии, что восстановила законную власть. Они не причастны. Я уверен.

Бабушка слушала молча, её лицо оставалось непроницаемой маской, но глаза сияли живым интересом. Она слушала Яра, словно читала старую, дорогую сердцу книгу, страницы которой давно пылились. Вдруг она улыбнулась:

– Ну, конечно! Портреты!Их рисуют не раньше, чем дар пробудится… Кхм, простите.

Яр горько усмехнулся и сложил руки на груди. Его силуэт на мгновение подернулся серой дымкой, словно старая фотография.

– Портреты, Ваше сиятельство, пишут для тех, кто победил, – глухо отозвался он. – Когда та ветвь, к которой я принадлежал, проиграла, победители не просто забрали власть. Они решили стереть нас из памяти дома. Мой портрет, как и изображения моих родителей, сорвали со стен, изрезали в клочья и сожгли. А тех, кто был менее значим, просто сослали гнить в подвалы, в самые дальние углы архивов, куда не заглядывает даже Лев Миронович. Для рода мы стали позором, о котором велели забыть.

Бабушка медленно опустила взгляд на свою трость, и я увидел, как её губы сжались в узкую линию.

– Так вот почему в архивах за тот период не хватает страниц... – прошептала она, и в её голосе проступило искреннее сожаление. – Я всегда думала, что это пожар или сырость уничтожили хроники двухсотлетней давности. Но это была не стихия. Это была человеческая воля. Попытка переписать историю Лакуса.

Она подняла глаза на Яра, и в них теперь не было ни капли сомнения – только глубокое, вековое признание.

– Прости нас, Ярослав. Род совершил ошибку, предав забвению собственную кровь.

Бабушка смущенно улыбнулась. А я не сдержался:

– Почему ты сразу не рассказал? – спросил я, и в голосе моём прозвучала обида. – В училище, при первой же встрече?

Яр хмыкнул, но звук вышел горьким.

– А ты бы поверил? – сказал он, лениво крутясь в воздухе. – Представь: из стены вылезает призрак и заявляет: «Привет, я твой прапрапрапрадед, давай дружить». Ты бы подумал, что я сошёл с ума… или хуже – порождение Изнанки.

Он помолчал, затем продолжил, уже спокойнее:

– Но теперь… твоя бабушка меня увидела. Всё подтвердилось. Духов-охранников могут чувствовать и видеть только члены рода. Так что, Ром, – он попытался ухмыльнуться, но улыбка вышла неловкой, почти робкой, – поздравляю: теперь ты официально мой кровный родственник. Так что не надейся, что я от тебя отстану в ближайшие пару веков.

– А как... как ты стал духом-охранником? – спросил я, глядя на него. – Все умершие могут так? Или это что-то особенное?

Яр рассмеялся, и смех на этот раз был тёплым, искренним, эхом отзываясь в углах комнаты.

– Нет, Ром, не все. Это не просто «умер и стал призраком». Нужно пройти испытание. Моё было... остаться. Остаться в училище. Ждать. Ждать, пока не появится тот, кто сможет меня увидеть, признать и... забрать домой. Я ждал тебя, парень. Двести лет.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Я почувствовал, как у меня что-то сжалось внутри. Двести лет. В холодных стенах училища, среди чужих людей, в одиночестве.

– А если бы я не появился? – тихо спросил я. – Что тогда?

Яр пожал плечами, но его взгляд стал бездонно-печальным.

– Тогда бы я остался там. Ждать. Еще век. Может, два. И, может, растерял бы последние воспоминания о том, кто я. А потом… – он на мгновение отвернулся, глядя в темноту за окном. – Потом я, наверное, стал бы тем самым воющим по ночам привидением, которым пугают непослушных кадетов. Но ты появился. И вот я здесь.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Бабушка медленно подняла свой бокал.

– Двести лет, – произнесла она задумчиво. – Это долгий срок даже призрака. Добро пожаловать домой, Ярослав Митрофанович. Лакус помнит всех своих детей.

Она отпила из бокала, а затем повернулась ко мне. В её глазах читалась твёрдая решимость.

– Завтра, Роман, мы начинаем с самого начала. С твоего дара. С твоей истории. И с нашей. Всё это связано куда теснее, чем я могла предположить. А теперь, – она отставила бокал, – я думаю, вам двоим, есть о чём поговорить наедине.

Она оперлась на трость и поднялась. Её взгляд на мгновение задержался на Яре, и в нём мелькнуло что-то похожее на уважение, прежде чем она вышла из комнаты, оставив нас с моим предком-призраком наедине с треском камина и грузом двухсотлетней истории.

Я не сводил глаз со своего предка, пытаясь осмыслить всё услышанное. Двести лет. Ожидание. Предательство.

– Ну что, – наконец нарушил молчание Яр. Его голос снова приобрёл лёгкий насмешливый оттенок. – Теперь ты знаешь. Я не просто болтливый призрак. Я твое семейное проклятие с отличным чувством юмора, и по совместительству личный дух-охранник.

Я не удержался от улыбки и ответил не сразу, поднялся с кресла и подошёл к камину, протянув руки к теплу. Жар обжёг кожу, но внутри всё ещё было холодно.

– Почему именно мой дух-охранник? – спросил я, глядя на языки пламени. – Почему не София? Не бабушки?

Яр вздохнул – на этот раз звук вышел более натуральным, почти живым.

– Дар, Ром. Всё упирается в дар. Твой... он особенный. Он позволил тебе не только почувствовать меня, но и увидеть. Большинство Озеровых, даже сильных, чувствуют нас, духов-хранителей, как лёгкое беспокойство, шепот за спиной. Ты же... ты увидел меня сразу. Явно. Как будто я и не умирал вовсе.

Он помолчал, а потом добавил тише:

– Да и София... её дар будет другим, когда пробудится. Светлым, жёстким. Как у твоего брата. А мне нужен был кто-то... гибкий. Как вода. Как река, которая точит камень.

– Ты, получается, мой идеальный камень? – Я фыркнул, но в его словах была горькая правда. Мой дар, эта кровь вилы, всегда была чем-то непонятным, почти чужим. А теперь оказалась ключом.

– И что теперь? – спросил я, поворачиваясь к нему. – Ты получил что хотел? Ты дома. Что дальше?

Яр парил неподвижно, его полупрозрачное лицо стало серьёзным.

– Дальше? Дальше – самое интересное, Ром. Тот переворот, что устроили две сотни лет назад... он не был случайным. За ним стояли чужие. Силы, которым не нужны были сильные Озеровы. И мне кажется, – его голос стал почти шёпотом, – что эти же силы снова активизировались. Смерть твоего отца... Пропажа Сергея... Изоляция тебя и Софии... Всё это неспроста.

Лёд пробежал у меня по спине.

– Ты думаешь, это всё связано?

– Я знаю, что это связано, – твёрдо ответил Яр. – Просто не знаю – как именно. Но мы выясним. Теперь, когда мы здесь. Вместе.

Он подплыл ко мне ближе, и его призрачная рука попыталась коснуться моего плеча. Я почувствовал лишь лёгкий холодок.

– Прости, что не сказал сразу, Ром. Боялся спугнуть. Боялся, что не поверишь. Но теперь... теперь мы команда. Да?

Я посмотрел на него – на этого вечного шутника, который провёл два века в одиночестве, храня верность нашему роду. И впервые за долгое время я почувствовал не раздражение, а нечто другое. Почти... родственное чувство.

– Команда, – тихо согласился я. – Значит, завтра начинаем поиски?

– Завтра начинаем поиски, – подтвердил Яр, и его ухмылка, наконец, вернулась на место, широкая и бесстыжая. – А пока советую поспать. Бабушка, я смотрю, дама решительная. Уверен, с завтрашнего утра твоё «обучение» начнётся с новой силой. А тебе, – он многозначительно посмотрел на мои до сих пор подрагивающие руки, – нужны силы. Чтобы не утонуть в потоках семейной истории. Буквально.

С этими словами его фигура стала прозрачнее и растворилась в воздухе, оставив лишь лёгкую рябь в пространстве у камина.

Я остался один. Тишина в комнате снова стала абсолютной, если не считать треска поленьев. Я подошёл к окну и раздвинул тяжёлые портьеры. За стеклом бушевала настоящая ноябрьская ночь – тёмная, ветреная, безлунная. Лакус спал. Но теперь я знал – его сон был обманчив. За этими стенами, в этих портретах и архивах, скрывались ответы. И мы с моим новообретённым призрачным предком собирались их найти.

Я вышел из каминного зала, и тишина коридоров Лакуса показалась мне ещё более гулкой и многослойной после насыщенного вечера. Тени от светильников казались длиннее, а взгляды предков с портретов – более пристальными. Я почти физически чувствовал их на своей спине.

Дверь в мою комнату бесшумно поддалась. Внутри пахло чистым бельём, воском и лёгким ароматом сушёных трав, разложенных где-то в шкафу. Комната была погружена в полумрак, освещённая лишь одним ночником у кровати.

И тут мой взгляд упал на письменный стол.

На тёмном дереве, рядом с недопитой чашкой воды, стояла фляжка. Та самая, с Банником. Я совсем о ней забыл в водовороте событий. Она стояла там, будто её кто-то нарочно поставил на самое видное место – Лев Миронович, должно быть, вынул её из моего саквояжа.

Я подошёл и взял её в руки. Металл был прохладным. Мне стало немного не по себе. Бедный Банник. Просидел в заточении весь вечер, пока я пил вино и разбирался в своих семейных дрязгах.

– Эх, – вздохнул я про себя. – Нехорошо получилось.

С фляжкой в руке я прошёл в ванную. Она была просторной, с массивной чугунной чашей на львиных лапах. Я повернул краны, и с шумом хлынула вода – сперва ледяная, но быстро ставшая обжигающе горячей. Пар моментально начал подниматься, заволакивая зеркало и керамическую плитку, наполняя комнату густым, влажным теплом. Запах старого водопровода, чистой эмали и лавандового мыла напомнил мне о чём-то очень далёком и уютном.

Я дождался, пока ванна наполнится почти до краёв, и выключил воду. Пар висел в воздухе густыми клубами. Идеальные условия.

Вернувшись в комнату, я открутил крышку фляги.

– Выходи, дружище. Прости, что задержался.

Из горлышка, с недовольным шипением, вырвался клубок пара, более густой и плотный, чем тот, что наполнял ванную. Он закружился в воздухе, принимая знакомые очертания – длинная борода, сверкающие глазки.

– Фу-у-х! – просипел Банник, материализуясь прямо передо мной. Его борода, обычно лохматая, казалась слегка помятой. – Наконец-то! Тяжеловато трястись в железной посудине, я тебе скажу. Ни тебе поленца погрызть, ни на каменку прилечь! Совсем занемог!

Он сердито потряс кулачком в мою сторону, но в его глазах читалось скорее обида, чем настоящий гнев.

– И где она?! – потребовал он, озираясь по сторонам. – Где моя тёплая, душевная, деревянная банька? Обещал! «В Лакусе будет», – сказал! Я уже и веник мысленный приготовил!

– Я знаю, знаю, прости, – поднял я руки. – Бани я сегодня не нашёл. День выдался... насыщенным. Но вот, – я кивнул в сторону открытой двери ванной, откуда валил пар, – пока что это лучшее, что я могу предложить. Ванна. Полная. Горячая. Парься хоть до утра.

Банник насторожился, принюхался к запаху пара и влажного камня. Его брови поползли вверх, а глазки заблестели чуть ярче. Он фыркнул, стараясь сохранить обиженный вид, но любопытство уже взяло верх.

– Гм... Ванна... – проворчал он, подплывая к дверному проёму и заглядывая внутрь. – Не банька, конечно. Души там нету, деревянного духу... Но парок... ничего, ничего так парок.

Он обернулся ко мне, стараясь выглядеть строго.

– Ладно уж. Так и быть, принимаю твои извинения. Но с завтрашнего утра – только баня! Слышишь? С первыми же петухами – на поиски!

– С первыми же петухами, – торжественно пообещал я. – Клянусь.

– Ну, смотри у меня! – Банник ещё раз погрозил мне пальцем и тут же, не сдерживаясь больше, с радостным повизгиванием рванул в ванную. Я услышал, как вода в ванне захлюпала, и довольное урчание.

Я улыбнулся, закрыл дверь в ванную, чтобы пар не уходил, и потянулся. Усталость накатывала волной. Сегодняшний день длился вечность.

«Завтра, – подумал я, забираясь под одеяло. – Завтра баня, бабушка, тренировки и какие-нибудь новые семейные тайны».

И под убаюкивающее бульканье и довольное ворчание из-за двери ванной комнаты я, наконец, провалился в глубокий сон.

Глава 5

Утро в Лакусе наступило тихо, словно дом затаил дыхание, приветствуя новый день. Сквозь тяжёлые шторы в спальне пробивались тонкие лучи ноябрьского солнца, и я проснулся с чувством, что впервые за долгое время по-настоящему выспался.

Кровать с балдахином была слишком мягкой по сравнению с казарменной койкой, а тишина – почти пугающей после гула училища. Я лежал, глядя на вышитые звёзды на тёмно-синем покрывале, и пытался собрать мысли. Письма, Яр, покровка-дворецкий, Вронские – всё это кружилось в голове, но главное – дар. Вила. Я знал, что сегодня придётся рассказать бабушке. Скрывать дальше было бессмысленно, особенно после того, как она увидела Яра и приняла его как часть рода.

Я встал и, шагнув в ванную и замер на пороге. Банник явно не терял времени даром: всё горело зеркальным блеском – кафель, хром смесителей, даже дно ванны, на котором не осталось ни намёка на песок или известковый налёт. Воздух был свежим, пахнущим мятой и чем-то хвойным, будто здесь только что проветривали. Ни капли воды на полу, ни намёка на вчерашний пар.

На краю раковины аккуратным треугольником висело чистое, пушистое полотенце, которого там вчера не было. Казалось, даже вода в графине для чистки зубов сменилась на свежую. А Банник молодец!

Сдать ему Яра на обучение… какая хорошая мысль…

Я надел чистую льняную рубашку из тех, что нашёл в шкафу. Она была простой, но удобной, и я невольно подумал, что госпожа Паукова одобрила бы. Яр не показывался, но я чувствовал его присутствие – лёгкое покалывание на затылке. Похоже, он решил не вмешиваться, пока я не поговорю с бабушкой.

В столовой пахло свежим хлебом и кофе. Стол был накрыт на двоих: белая скатерть с вышитыми феями, фарфоровые тарелки, серебряные приборы и корзинка с тёплыми булочками. Аграфена Федосеевна сидела во главе стола, статная и строгая, в тёмно-сером платье с высоким воротом. Её трость стояла рядом, а седые волосы были уложены в безупречную причёску. Но её глаза, когда она посмотрела на меня, светились теплом, которое я не ожидал.

– Доброе утро, Роман, – сказала она, указывая на стул напротив. – Садись. Надеюсь, Лакус позволил тебе отдохнуть?

– Доброе утро, бабушка, – ответил я, садясь. – Спал как дома.

Она улыбнулась, разливая кофе. Её движения были точными, почти ритуальными, и я почувствовал, как нервозность нарастает. Я откашлялся, глядя на булочку, которую взял, но так и не откусил.

– Бабушка, – начал я, чувствуя, как голос дрожит. – Мне нужно вам кое-что рассказать. Это… о том, что происходит со мной.

Она поставила кофейник, её бровь чуть приподнялась, но она не перебивала, только посмотрела на меня с внимательной теплотой.

Я сглотнул, сжимая булочку так, что она чуть не раскрошилась. Яр, где-то в тени, молчал, и я был благодарен ему за это.

– В училище…и на изнанке… – начал я. – Там случилось странное. Вода… она слушается меня. Я исцелил волчонка, просто прикоснувшись к нему. Вода в колодце закрутилась, когда я был рядом. Харват, речной дух, и Ведогоня, водяная дева, сказали, что я… вила.

Бабушка не шевельнулась, но её глаза сузились, будто она пыталась разглядеть что-то глубже. Она постучала пальцами по трости, потом медленно кивнула.

– Вила, – повторила она, её голос был тихим, но твёрдым. – Я подозревала. Твой дед, Сергей Валерьянович, всегда говорил, что наш род особенный. Озеровы поклоняются озёрным феям – не богам, но духам воды, что старше нас. Он верил, что в ком-то из его внуков проснётся сила крови. Крови вил. Это дар-проклятие, Роман. Вилы не знают жалости, они — сама природа. Твоему отцу не хватило этой гибкости, он пытался её подчинить. Ты же должен научиться с ней течь.

Я моргнул, пытаясь уложить это в голове. Сила крови? Не дар, а что-то… большее?

– Что значит… сила крови? – спросил я, чувствуя, как сердце стучит быстрее.

Бабушка откинулась в кресле, её пальцы сжали набалдашник трости, и она заговорила, будто рассказывала старую легенду:

– Давным-давно, Роман, один из наших предков – кто-то говорит, женился, кто-то – был рождён от озёрной феи. Вилы. Их кровь смешалась с нашей, и с тех пор в роду Озеровых иногда рождаются те, в ком эта кровь просыпается. Это не просто дар, как у магов или проклятие, как у берсерков. Это сила, что течёт в венах. Вилам подчиняется вода – они могут лечить и иногда видеть будущее, хотя это редкость. Обычно такой дар проявляется к восемнадцати годам, во время инициации, когда вручают кольцо рода. Но если сила велика, как у тебя, она пробуждается раньше. Твой дед, Сергей Валерьянович, мечтал, что это случится с тобой или Софией. Он чувствовал, что дар Озеровых в ком-то из вас вспыхнет, раз уж у детей наших не случилось. И, похоже, он был прав.

Я сглотнул, чувствуя, как её слова ложатся на плечи тяжёлым, но странно правильным грузом. Вила. Не просто магия, а кровь. Моя кровь. Я подумал о воде, о том, как она откликалась на меня, о тепле, которое я чувствовал, когда исцелял. И о том, что, возможно, однажды увижу озёрную фею – во сне или на инициации.

– Почему мне никто не рассказал? – спросил я, глядя на неё. — Дядя… он знал? А София?

Бабушка нахмурилась, её пальцы стиснули трость чуть сильнее.

– Обычно детям не говорят, пока дар не проявится, – ответила она. – Это традиция. Чтобы не внушать ложных надежд или страхов. Илья… – она замялась, её голос стал холоднее. – Он, возможно, подозревал, но не говорил мне. После смерти твоего отца он стал… скрытным. Но теперь ты здесь, и я помогу тебе понять, что значит быть вилой.

– А что дальше? – спросил я. – С даром… с этой силой?

Бабушка улыбнулась, её глаза блеснули гордостью.

– Мы научим тебя, Роман. Лакус – место силы, как твой колодец в училище. Здесь, в библиотеке, хранятся записи, старые свитки о вилах и озёрных феях, о даре, что течёт в нашей крови. Ты научишься управлять водой, исцелять, а может, и видеть дальше, чем другие — нити судьбы, что скрыты от глаз. Но, – она посмотрела на меня строже, её глаза сверкнули, как лезвия в свете камина, – это опасно. Если Вронские или другие кланы узнают, что в тебе проснулась кровь вил, они могут попытаться использовать тебя. Или хуже — уничтожить, чтобы не дать Озеровым стать сильнее.

Я почувствовал холодок, но кивнул.

– Я буду осторожен, – сказал я. – Обещаю.

В столовую беззвучно вошёл, словно материализовался из воздуха, Лев Миронович. Его осанка была, как всегда, безупречна, но в глазах читалась лёгкая тревога.

– Ваше сиятельство, прошу прощения за беспокойство, – его низкий голос был почти, что механически ровным. – С визитом пожаловал Зябликов Ефим Иванович. Секретарь Совета кланов.

Имя прозвучало как-то странно в образовавшейся тишине. Бабушка не дрогнула, но её пальцы чуть сильнее сжали ручку чашки. Она медленно поставила её на блюдце. Звякнуло хрустально-тонко.

– Прости, Роман, – она повернулась ко мне, и её взгляд стал собранным, отстранённым – взглядом заместителя главы Совета кланов, а не бабушки. – Мне придётся принять его. Дела неотложные. Ты пока можешь заняться всем, что тебе интересно.

Идея пришла мгновенно.

– Я бы хотел пройтись по деревне, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. – Осмотреть окрестности. Размяться после дороги.

Бабушка кивнула, её взгляд на секунду задержался на Льве Мироновиче – быстрый, полный какого-то скрытого смысла.

– Конечно. Постарайся вернуться к обеду и одевайся теплее. Ноябрьский ветер коварен.

Она поднялась из-за стола, расправила безупречные складки своего тёмного платья и вышла из столовой с видом полководца, идущего на войну.

Лев Миронович остался стоять напротив меня.

– Роман Александрович, вам потребуется сопровождение? Или указания, как пройти в деревню?

– Нет, спасибо, – я постарался улыбнуться максимально нейтрально. – Я справлюсь. Хочу просто... побродить один.

Дворецкий склонил голову в почтительном поклоне, но его пронзительный взгляд, казалось, насквозь видел мою ложь.

– Как пожелаете. Деревня внизу по главной дороге. Не заблудитесь.

Я кивнул и вышел из столовой, стараясь не ускорять шаг. Только когда я поднялся по лестнице в свою комнату, я позволил себе выдохнуть. Зябликов. Секретарь Совета. Визит сразу после моего приезда? Это совпадение? Ой, сомневаюсь.

Яр вынырнул из тени кровати.

– Ну что, авантюрист? Куда бежим-то на самом деле? Или, правда, на деревенских девчонок поглазеть захотел?

— Ага, только об этом и думаю с самого утра — буркнул я, натягивая тёплый свитер.

– Серьезно? – глаза Яр расширились до размера среднего блюдца. – Хотя… с утра… – он хихикнул и быстро добавил. – Банника берем? Или оставим жить в твоей ванной? Вот дворецкий обрадуется.

Я улыбнулся, представив, как дворецкий с невозмутимым видом подает Баннику, возлегающему в ванной, белое пушистое полотенце.

***

Я вышел за ворота Лакуса и замер, сердце стукнуло. Озеровка раскинулась внизу, у подножия холма, живая и ухоженная. Не унылая деревушка, как те, что мелькали в окне поезда по дороге из училища. Крепкие дома с черепичными крышами, дымок из труб, занавески за стёклами, хвойники на крыльцах. Школа с высокими окнами и новая амбулатория блестели чистотой. Улицы вымощены, без грязи.

Озеровы не просто владели землёй – они её берегли. Здесь не было запустения, только порядок и труд. Я почувствовал гордость за семью, за долг, который они несли даже в скорби. По этой деревне хотелось идти с поднятой головой.

Я спускался по дороге, мысленно составляя план. В затылке привычно закололо, и раздался знакомый, чуть насмешливый голос.

– Ну что, напарник, куда держим путь? Или будем бродить наугад, как слепые котята? – Поинтересовался Яр, невидимой тенью плывя где-то рядом.

– Река, – мысленно ответил я, бросая взгляд на ряд домов, выстроившихся вдоль неширокой, но чистой речушки, поблёскивающей в конце улицы. – Мы Баннику обещали реку. Значит, искать нужно среди этих домов, что стоят у воды.

– О, логично! – послышался одобрительный свист. – Значит, будем заглядывать в каждую баньку и громко спрашивать: «Ау, свободна ли парная для одного малоразговорчивого духа водяного типа?»

Я чуть не споткнулся, сдерживая улыбку.

– Яр, давай серьёзнее. Нужно найти подходящее, добротное место. Тихо. И незаметно.

– Незаметно, говоришь? – Яр фыркнул. – А как же наш пассажир? Он там, во фляге, ничего не видит. Мы будем ему мысленно транслировать: «Вот, Банник, смотри, какая хатка ладная, с черепичной крышей! Романтичный антураж!»

Я замер на месте. Гадство. Я и правда, об этом не подумал. Как Банник будет выбирать себе новый дом, не видя его? Таскать его во фляге по всем баням и каждый раз выпускать для осмотра? Это уже не выглядело тихим и незаметным предприятием.

– Точно, – мысленно выругался я. – Не продумал.

– Зато я продумал! – тут же оживился Яр. — Варианта два: либо мы находим идеальную баню с первого раза (на что шансы, прости, невелики), либо... мы ищем не баню, а человека.

– Человека? – нахмурился я.

– Ну да! Какого-нибудь старого любителя попариться, который свою баньку любит и холит, но сил содержать уже не имеет. Который будет только рад такому «чуду» – внезапно ожившей баньке, в которой идеальный порядок наводится сам собой. С ним можно и договориться. И Баннику компания, и тебе спокойнее. Не находишь?

Я задумался, глядя на дымок из труб. Идея была... не лишена смысла. Куда проще найти одного понимающего человека, чем искать идеальную баню.

– Хотя, – продолжил Яр, хихикая. – Можем взять ведро, посадить туда Банника и такой «не привлекающей внимания компанией» отправиться на поиски. Думаю, музыка, типа бравурный марш, будет не лишней.

– Ладно, – согласился я. – Попробуем найти человека. Но это на тот случай, если не повезёт найти подходящий вариант. А пока – ищем хорошенькую баню у реки. Вдруг нам улыбнётся удача?

– Как скажешь, главнокомандующий, – послышался весёлый мысленный вздох. – Тогда вперёд, на поиски пристанища для нашего ворчливого друга! Только, чур, выбирать буду я!

– Само собой, – усмехнулся я мысленно, уже двигаясь дальше по улице к реке. – Только чтобы крыша не текла. Иначе Банник нам её на голову обрушит в первый же ливень.

Я свернул на тропинку, ведущую к воде. Воздух здесь был свежим и влажным, пахло ивовой корой и промытой дождём глиной. Дома здесь стояли чуть поодаль друг от друга, за своими небольшими садами, и у многих из них за заборами виднелись небольшие, аккуратные постройки – явно баньки.

– О, смотри-ка! – Яр материализовался на мгновение у самого уха, указывая эфемерным пальцем на небольшой сруб позади одного из самых нарядных домов. – Вон та, с синей дверью и резным коньком! Красота! Прямо дворец для духа!

Я присмотрелся. Баня и правда выглядела ухоженной, даже нарядной. Из трубы шёл лёгкий дымок, а на крыльце стояли аккуратные вёдра.

– Забудь, – мысленно фыркнул я. – Тут явно кто-то живёт. Нам нужно что-то... поскромнее.

Мы двинулись дальше, вдоль берега. Яр то исчезал, то появлялся снова, комментируя каждое строение.

– Это слишком новое! А здесь крыша кривая! О, смотри, мышиная нора вместо окошка! Баннику понравится аскетика!

Я уже начал отчаиваться, когда тропинка сделала крутой поворот, и за густыми зарослями облепихи открылся вид на небольшой, старый домик. Он стоял чуть в стороне от остальных, почти у самой воды. Окна были заколочены, крыша местами просела, но сам сруб казался ещё крепким. А главное – от него к реке вела узкий, полуразрушенный мосток. Идеальное место для банного духа.

– Вот! – мысленно выдохнул я, останавливаясь. – Смотри, Яр!

Призрак возник перед самым моим лицом, приставив руку к глазам, будто вглядываясь.

– Хм... Вид, конечно, потрёпанный. Но... с потенциалом. Место отличное. Тишина, уединение, речка под боком... Думаю, наш ворчун будет доволен. Что думаешь, предложим ему?

Я уже собирался мысленно ответить, как вдруг почувствовал лёгкий толчок в кармане. Фляжка с Банником дёрнулась и тихо, но настойчиво загудела, словно старая кофемолка.

Похоже, ему уже что-то понравилось. Или не понравилось. С Банником это было угадать сложно.

Я замер, не сводя глаз со старого сруба. Гудение в кармане усиливалось, приобретая нетерпеливый, требовательный оттенок. Казалось, сам дух воды чувствовал близость потенциального дома и торопил меня.

Я медленно, почти не дыша, ступил на скрипучую, подгнившую доску мостков. Они прогнулись под моим весом, но выдержали. Воздух здесь пах сырым деревом, тиной и какой-то древней, застоявшейся тишиной.

– Смотри-ка, – Яр просочился сквозь щель в заколоченном окне и тут же вынырнул обратно. – Внутри пусто, но... чисто. Странно. Ни паутины, ни мышиного помёта. Как будто кто-то незримый поддерживает порядок. Или место уже занято? Ром, тут пахнет не только пылью, но и старой ворожбой. Будь начеку.

Его слова заставили меня насторожиться. Я осторожно толкнул скрипучую дверь. Она не была заперта и с тихим вздохом подалась внутрь.

Помещение было небольшим, тёмным, но, как и сказал Яр, на удивление чистым. В углу стояла каменная печь-каменка, покрытая слоем пыли, но без мусора вокруг. Полки вдоль стен были пустые, но прочные. Сквозь щели в ставнях пробивались лучи света, выхватывая из мрака кружащиеся в воздухе пылинки. И запах… Не затхлости, а... старого дерева, остывшей золы и едва уловимой, водянистой свежести.

Гудение в моём кармане достигло пика и резко прекратилось. Воцарилась звенящая тишина, будто Банник затаился и теперь ждал.

– Ну? – нарушил тишину мысленный голос Яра. – Решай. Оставляем его тут или бежим, пока какой-нибудь местный домовой не явился выяснять отношения?

Я сделал шаг вперёд и вынул из кармана тёплую, вибрировавшую фляжку.

– Похоже, это подходящее место, – прошептал я вслух, и мои слова гулко отозвались в пустом помещении. – Что скажешь, дружище?

Я открутил крышку.

Глава 6

На этот раз пар вырвался не клубком, а одним цельным, плотным потоком. Он не стал сразу формировать привычный облик, а растёкся по бане, заполняя собой пространство, щели в полу, окутывая печь и полки. По комнате прошёл долгий, глубокий вздох, полный удовлетворения, как будто кто-то после долгой дороги наконец-то опустился в удобное кресло.

Воздух затрепетал, заискрился влагой, и из пара у печи начал медленно проявляться знакомый силуэт. Банник материализовался, повернулся ко мне, и на его обычно хмуром лице читалось нечто, поразительно похожее на благодарность.

– Ладно, – мысленно вздохнул Яр. – Кажется, мы только что обустроили личную резиденцию Банника.

Банник медленно обошёл своё новое владение, проводя полупрозрачной рукой по брёвнам сруба, касаясь камня печи. Казалось, он не просто осматривался, а знакомился, впитывая историю этого места. На его обычно хмуром лице появилось редкое выражение – глубокое, почти благоговейное удовлетворение.

Он повернулся ко мне, и его борода, казалось, распушилась от тихого, довольного бульканья, исходящего из его груди.

– Хорошее, – произнёс он, наконец, и его голос, обычно похожий на скрип ржавого насоса, звучал непривычно мягко и глубоко. – Место... хорошее. Сильное. Жить буду. Спасибо, Роман.

Я почувствовал неожиданное облегчение и даже легкую гордость.

– Это я должен сказать тебе спасибо, – ответил я. – За всё. Но... – я немного заколебался, – тут люди рядом. В деревне. Никаких проблем от тебя не будет? Ты же... будешь тут хозяйничать.

Банник фыркнул, и лёгкое облачко пара окутало его лицо.

– Я не нежить лихая. Припугнуть шумом – могу. Пошалить – дело святое. Но зла не держу, – он обвел рукой свою новую обитель. – Место было ничье, заброшенное. Теперь – моё. Стану присматривать, порядок наводить. Ни одна душа не пострадает.

Он заглянул мне в глаза, и в его зрачках-угольках блеснула древняя, как сама земля, мудрость.

– Река близко. Сила течёт вольно. Мне того хватит. Спасибо, что привёз. Обещание ты сдержал, Роман. Истинно сдержал.

Я кивнул, чувствуя, как тяжесть выполненного долга наконец спадает с плеч.

– Ну вот, – раздался в голове ленивый голос Яра. – Цель достигнута, все счастливы, занавес. Теперь можно и честь знать. Пойдем уже отсюда, а то я насквозь пропах старыми вениками и прелью. Еще немного, и мхом порасту прямо в твоем сознании.

Я мысленно послал ему успокаивающий образный подзатыльник, но не мог не согласиться. Задание было выполнено.

– Ладно, – сказал я вслух, делая шаг к выходу. – Обустраивайся. Если что... я неподалёку.

Банник отвернулся, поглощённый каменкой, и лишь махнул рукой – коротко, на прощание. Я вышел на свежий воздух, закрыв за собой скрипучую дверь. Деревянный запах бани смешался с ноябрьским холодом, и я глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Улица Озеровки лежала передо мной – чистая, с аккуратными домами и дымком ольховых дров.

Я шел обратно, ощущая странное облегчение после разговора с Банником, но идиллия длилась недолго. Дорогу мне преградили.

Из-за угла одного из домов вышли пятеро парней моего возраста. Они выстроились полукругом, их взгляды, тяжёлые, как булыжники, впились в меня. Я замедлил шаг. Воздух между нами натянулся, словно струна, готовая лопнуть от малейшего вдоха.

В голове мгновенно, против моей воли, включился режим тактической оценки, вбитый инструкторами училища до хруста в костях.

Пятеро. Групповое нападение. Центральный – высокий, плечистый, в распахнутой телогрейке, – явно лидер. Стоит устойчиво, вес на передней ноге, кулаки сжаты, но не перенапряжены. Уличный боец. Трое по бокам – массовка, переминаются с ноги на ногу, ищут глазами одобрения вожака. А вот пятый, низкорослый и щуплый, зашёл чуть с фланга. Его рука подозрительно замерла в кармане куртки. Нож? Кастет? Или просто трусость?

Я поправил рукав нового свитера. В их глазах я был «барином», заносчивым наследником, приехавшим топтать их землю дорогими ботинками. Они не видели кадета, который уже полгода спал на жесткой койке и отрабатывал удары до кровавых мозолей. Они видели только мишень.

– Далековато от поместья ушёл, мил человек, – процедил лидер, и его голос был под стать взгляду – шершавый и холодный. – Дорогу потерял? Или ищешь чего?

Я почувствовал, как дар в груди глухо отозвался на угрозу. Вода в канаве неподалеку, затянутая тонкой ледяной коркой, вдруг затрещала, хотя ветра не было. Я выпрямил спину, и привычная кадетская выправка, которую не спрятать даже под гражданской одеждой, заставила их на мгновение замереть.

– Погодой наслаждаюсь, – ответил я ровно, глядя лидеру прямо в переносицу. – И вам советую. Пропустите.

–Ух ты, вежливый какой, – хохотнул тот, что стоял справа, и сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. – А если не пропустим? Штраф выпишешь? Или бабушке пожалуешься?

В затылке привычно закололо.

–Ром, – послышался азартный шепот Яра прямо над ухом. – Ставлю призрачную пуговицу на того рыжего слева: он выглядит так, будто трижды падал с сеновала на голову. А вожак их... хм, у него стойка «пьяного медведя». Не опозорь фамилию, парень. Будешь бить – бей в челюсть, у него там явно дыра в защите.

Я едва заметно качнул головой, запрещая Яру вмешиваться. Это была моя земля. Мой род. И мой первый экзамен вне стен училища.

Я продолжил приближаться, но не стал ускорять шаг. Напротив, я шел медленно и размеренно, позволяя им самим сократить дистанцию. В училище нас учили: если столкновение неизбежно, диктуй врагу место и темп сам.

Коренастый парень лет пятнадцати, с упрямым, по-бычьи выставленным подбородком, преградил мне дорогу.

– Эй, с холма, с кем разговариваем?! – его голос был грубым, он явно работал на публику, стараясь казаться старше. – Куда это ты навострился? В барские хоромы, к теплым одеялам?

Я остановился в двух шагах от него – ровно на дистанции удара, которую он не успеет заблокировать. Внутри всё звенело от напряжения, но внешне я оставался спокоен.

– Домой, – ответил я, глядя ему прямо в переносицу. – А что, есть другие предложения?

– Эй! – выкрикнул тощий паренек за его спиной. – Ты Озеров! Твой дядя наших отцов с рудника вышвырнул! Сказал, шахта убыточная, а потом Вронские её за копейки скупили и своих наняли!

Коренастый сплюнул, не отрывая от меня взгляда:

– А твоя бабка нам милостыню кинула! «Переезжайте, – говорит, – земли дадим, будете на нас горбатиться!» Будто мы нищие!

– Сомневаюсь, что графиня знает такие слова, – отрезал я, чувствуя, как холодная ярость начинает вытеснять заученный в училище расчет. – И уж точно сомневаюсь, что она хотела вас унизить.

Третий, с обветренным лицом и взлохмаченными волосами, добавил мрачно:

– Мой отец каменщиком был, двадцать лет под землёй! А теперь морковку полет. Твоими стараниями, барчук!

На улице резко похолодало. Воздух стал плотным, а иней на окнах соседних домой пополз вверх, превращаясь в причудливые узоры. Я сделал еще шаг вперед, и под ногой что-то звонко хрустнуло. Холодная сила поднялась из глубины, сметая осторожность.

– Хватит, – мой голос прозвучал негромко, но от него по льду под ногами пробежала дрожь.

Я шагнул к «каменщику». Тот побледнел и как-то сжался.

– Мой дядя поступил подло. Но моя бабушка дала вам хлеб, чтобы ваши семьи не голодали. Если ты считаешь честный труд своего отца позором – значит, позор живет в тебе самом.

Я обвел их взглядом, в котором не было ни капли сочувствия.

– Вы презираете землю, которая вас кормит? Считаете себя нищими? Что ж, вы правы. Вы нищие душой, раз превратили мозоли своих родителей в повод для нытья. Убирайтесь. Истинный позор – это стоять здесь и ждать, что мир задолжал вам за сам факт вашего существования.

Они не стали спорить. Они просто расступились.

Я прошел сквозь их строй, направляясь к Лакусу. Их молчание звенело в ушах. Ярость внутри не утихла — она превратилась в горькое, твердое осознание своей правды. И я услышал тихий свист Яра в голове:

– Ну, Ром, – раздался в голове тихий свист Яра. – Это было сильно. Хоть и грубовато, зато по-нашему. Мог бы и в челюсть дать, конечно, но так даже обиднее.

Я не ответил, только шёл вверх по мощёной дороге. Вдруг тень мелькнула у края улицы, за одним из домов. Не Яра – другая, высокая, размытая, как дым. Она не двигалась, не угрожала, а просто стояла, будто наблюдая. Я остановился, вглядываясь, но тень не вызывала страха – только странное чувство, словно кто-то знакомый смотрел издалека. Я моргнул, и она пропала, растворившись. Сердце стукнуло, но я стряхнул наваждение и двинулся дальше.

У ворот Лакуса меня встретил Лев Миронович. Его глаза, острые, как у ястреба, поймали мой взгляд. Он чуть наклонил голову, будто сканируя меня.

– Роман Александрович, – сказал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. – Как прогулка?

Я заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё ещё бурлило от стычки с парнями. Рассказывать не хотелось.

– Всё хорошо, – ответил я, стараясь звучать небрежно. – Просто прошёлся по деревне.

Он кивнул, но его взгляд задержался на мне чуть дольше, будто он видел больше, чем я говорил. Я кашлянул и поправил манжет свитера:

– Я буду в своей комнате.

***

Кабинет на первом этаже был залит бледным осенним солнцем. Свет падал на тяжёлые дубовые панели, заставляя серебряную фею на набалдашнике трости сиять почти ослепительно. Графиня сидела в глубоком вольтеровском кресле. Перед ней на столе белели раскрытые счета, но взгляд Аграфены Федосеевны был устремлен в окно.

Напротив, в тени высокого книжного шкафа, замер Лев Миронович. Утренний свет был не приятен его бледной, почти фарфоровой коже. В глубине его зрачков затаился едва заметный алый всполох – неизбежная плата за сущность, которая требовала тишины и полумрака.

– Лев Миронович, – нарушила молчание Аграфена, не поворачивая головы. – Я просила вас стать тенью моего внука. Полагаю, двух часов на свежем воздухе вам хватило, чтобы составить портрет. Каковы успехи?

Дворецкий чуть склонил голову. Его сюртук был безупречен: ни одна складка не выдавала того, что он только что бесшумно скользил по крышам, заборам и сараям.

– Согласно полученному указанию, объект Роман Александрович Озеров находился под наблюдением в период его пребывания в деревне Озеровка. Наблюдение проводилось скрытно, с соблюдением дистанции, исключающей обнаружение.

Бабушка шумно выдохнула и прикрыла глаза, но прерывать не стала. Лев Миронович продолжил:

– Объект проследовал к реке, где в течение пятнадцати минут бесцельно перемещался между жилыми домами, не вступая в контакт с местными жителями. Затем объект вошёл в заброшенное строение, расположенное вблизи реки, и находился там, в течение десяти минут. Характер его деятельности в указанном помещении установить не удалось – строение защищено старым магическим фоном.

Если бы в комнате находился Роман, он бы с удивлением услышал, как бабушка скрипнула зубами. Трость в ее руках нервно переместилась от одного подлокотника к другому. Дворецкий тем временем продолжал:

– Далее объект направился через деревню Озеровку в усадьбу Лакус. В ходе перемещения по центральной улице объект столкнулся с группой из пяти лиц мужского пола, предположительно сыновей бывших рабочих рудника, принадлежавшего роду Озеровых. Указанные лица проявили недружелюбное отношение, высказывая обвинения в адрес рода Озеровых, в частности, Ильи Озерова, за закрытие рудника. Также была выражена неудовлетворённость оказанной финансовой и социальной поддержкой, которую они охарактеризовали как «подачку». Из их высказываний можно заключить, что текущие условия жизни вызывают у них недовольство.

Аграфена Федосеевна кашлянула и поморщилась, будто от зубной боли, но промолчала.

– Наблюдение проводилось в строгом соответствии с инструкциями, вмешательство не осуществлялось. Объект продемонстрировал самостоятельность в урегулировании конфликтной ситуации с местными жителями. Физическая сила не применялась, однако объект использовал вербальное подавление.

Аграфена Федосеевна медленно выдохнула:

– Ох, Лев Миронович, эта ваша профессиональная деформация… иногда мне кажется, я слушаю отчет жандармерии.

Дворецкий невинно хлопнул глазами, задумался и, решив, что это был комплимент, ответил легким поклоном.

На губах графини заиграла лёгкая улыбка. Она откинулась в кресле, её пальцы, унизанные тонкими кольцами, мерно застучали по подлокотнику. В серых глазах мелькнула искра гордости:

– Мой мальчик, – прошептала она так тихо, что услышать ее мог только Двукров. – Он не просто Озеров. В нем горит огонь отца… и видна сила матери. Он не побоялся отстаивать правду перед толпой.

Она резко повернулась ко Льву Мироновичу, и взгляд ее снова стал стальным.

– Вы правильно сделали, что не вмешались. Ему нужно привыкать к весу своей фамилии.

Бабушка кивнула, её лицо стало серьёзнее, но гордость за Романа всё ещё теплилась в её глазах.

– Благодарю, Лев Миронович, – сказала она. – Следите дальше. И держите глаза открытыми – Лакус начинает просыпаться.

Дворецкий кивнул и отступил к двери, буквально растворяясь в глубоких тенях кабинета. Аграфена осталась одна, глядя в окно на ноябрьский сад, где среди голых ветвей все ярче светило полуденное солнце.

***

Я поднялся в свою комнату, всё ещё чувствуя на затылке покалывание от той странной тени в деревне. Лакус встретил меня скрипом половиц и запахом воска, а мольберт у окна смотрел, будто ждал, когда я снова возьму кисть. Переодеваясь, я попытался вытряхнуть из головы стычку с парнями и их злые слова, но они цеплялись, как колючки. Яр не появлялся. Я сел на кровать, посмотрел на фляжку, в которой еще утром обитал Банник, и, положив её на тумбочку, пытался понять, что за тень я видел и почему она не пугала меня. Тень... Она была не враждебной. Не такой, как кошмарные видения из сна. Она была... наблюдающей. Странно знакомой. Словно сопровождала меня… Как будто я уже...

Тень. Сопровождение.

Слова сами всплыли из глубин памяти, холодные и чёткие, как выдержка из старого учебника по истории кланов.

«Технология теневого сопровождения».

Сердце ёкнуло. Да. Я читал об этом. Мельком, в какой-то пыльной книге, забытой между трудами по алхимии. Там говорилось об этом кратко, намёками. Элитная имперская служба. Лучшие из лучших. Убийцы, телохранители, шпионы, способные решить любую проблему, оставаясь невидимыми. Их так и звали – Тени. Способность жить в тенях, перемещаться сквозь них, наносить удары из самой тьмы.

И по некоторым данным... все они были вампирами. Беспощадными, идеально контролирующими себя, всецело преданными Империи.

Вампиры.

Ледяная волна прокатилась по спине. Мысль ударила с такой очевидностью, что я чуть не ахнул вслух.

Дворецкий. Лев Миронович.

Его бесшумная походка. Его пронзительный, всё видящий взгляд. Его неестественная, хищная грация. То, как он почуял Яра, когда другие его не видели. Его происхождение, которое он сам подтвердил – полукровка-вампир. Но что, если он не полукровка? Что, если он – чистокровный вампир? И что, если он... Тень?

Логика выстраивалась в безупречную, пугающую цепь.

Бабушка. Она только что вернула своего внука, последнего наследника рода, в эпицентр клановых интриг. Она знает, что ему угрожает опасность. Кого бы она попросила присмотреть за ним? Самого преданного человека. Самого опасного человека в её окружении.

Неужели она попросила Льва Мироновича... быть моей тенью? Следить за каждым моим шагом? Охранять меня от любой угрозы, оставаясь невидимым?

Я поднялся с кровати и подошёл к окну. Теперь каждая колышущаяся тень, каждое движение ветвей казались наполненными скрытым смыслом. Он был там? Сейчас? Следил за мной?

Страха не было. Было странное, леденящее чувство... признательности. Это объясняло всё. То чувство наблюдения, которое не отпускало с самого моего приезда. Та тень в деревне, что вызвала не страх, а смутное ощущение узнавания.

Он охранял меня. Даже когда я сам не знал об этом, не видел, но всегда чувствовал.

– Лев Миронович, – пробормотал я. – Так вот кто ты на самом деле. Не просто дворецкий. Не просто полукровка. Тень на службе моего рода. Но как? Разве и имперской службы уходят?

Глава 7

Воздух в комнате сгустился, затрепетал, и из глубокой тени у резного книжного шкафа, словно сама тьма обрела форму, шагнул Лев Миронович. Он не появился – он проявился, будто всегда был частью этого интерьера, неподвижным стражем в углу. Свет от окна будто обтекал его, не желая освещать. Его лицо, высеченное из бледного мрамора, оставалось абсолютно невозмутимым, словно он пришёл предложить очередной том из библиотеки, а не признаваться в том, что он сверхъестественный имперский агент. Руки в белых перчатках были спокойно сложены за спиной.

– Роман Александрович, – его голос прозвучал ровно, но в нём появилась новая, отточенная как лезвие бритвы, металлическая нотка. – Нам необходимо поговорить.

Я отшатнулся так резко, что спиной ударилась о столбик, поддерживающий балдахин. Где-то над головой раздался тихий, испуганный писк, и Яр бесследно растворился в складках бархата, оставив после себя лишь лёгкую рябь в воздухе. Я уставился на дворецкого, чувствуя, как знакомый жар дара в груди вспыхнул ярко и тревожно, отзываясь на мой невольный испуг.

Лев Миронович заметил моё ошарашенное молчание, мой взгляд, выискивающий хоть намёк на ложь в его чертах. Он позволил себе сделать едва уловимый вздох, почти неслышный шелест.

– Гадство! – прошипел я. – Вы напугали меня до смерти…

– Вы правы в своих догадках, – произнёс он, и его глаза, обычно такие пронзительные, на миг стали отстранёнными, словно он погрузился в воспоминания о далёком прошлом. – Я – Тень. И да, я состоял на службе Империи. Со службы, – он сделал акцент на этих словах, — не уходят. Но… были смягчающие обстоятельства. Одно конкретное обстоятельство...

Я сглотнул ком в горле, не в силах произнести ни слова. Он продолжил, выбирая выражения с непривычной осторожностью, тщательно оттачивая каждую фразу.

– Мы служили с вашим дедом, Сергеем Валерьяновичем. На одном из заданий в приграничных землях… я был серьёзно ранен. Смертельно для моего вида.

Его голос стал тише, приглушённым, и в глубине его зрачков, казалось, мелькнуло отражение того давнего кошмара – когтей, зубов и собственной крови.

– По протоколу, ваш дед должен был меня добить. Сильно раненный вампир, даже полукровка, ведомый слепым инстинктом самосохранения, может потерять контроль. Он… может выпить человека, чтобы исцелиться. А потом, когда жажда, дикая и всепоглощающая, берёт верх… он может выпить всех, кто окажется рядом. К тому же… – он опустил глаза на свои безупречные перчатки, – Тень, испившая человеческой крови, больше не пригодна к службе. Вампир, единожды познавший её истинный вкус, её сладость и силу… уже не сможет пить ничего другого. Он становится угрозой для системы, которую должен защищать.

Я ахнул, невольно сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Но… как тогда?.. Вас же как-то находили для службы? – выдавил я, мозг лихорадочно пытался найти логику. – Вас отлавливали? Как…

Он покачал головой, и в его обычно бесстрастном голосе мелькнула тень давней, застарелой горечи.

– Нет. Нас обращали. Специально. Отбирали самых сильных, самых умных, самых безжалостных. С самого начала кормили только кровью животных, приучая к её вкусу. С полукровками… проще, но ненамного. Их находили младенцами, в приютах, на улицах, и воспитывали такими, как нужно Империи. Холодным оружием. Если, конечно, – его губы тонко дрогнули, – им удавалось выжить в процессе «обучения».

Тишина в комнате повисла, тяжёлая, густая, как смола.

– Но ваш дед, – продолжил он, и его голос стал тихим, шёпот, – чтобы спасти меня, дал мне свою кровь. Очень много крови. А этого… делать категорически нельзя.

В его глазах на мгновение вспыхнул алый ободок, едва заметный в полумраке комнаты и этот взгляд, обычно такой пронзительный и холодный, дрогнул, выдав невыразимую тяжесть того выбора, той жертвы.

– Устанавливается связь. Очень прочная, нерушимая. Приказы… что там приказы… Даже простые желания дарителя крови становятся навязчивыми, нестерпимыми желаниями самого вампира. Они становятся важнее любых приказов Империи, важнее инстинкта самосохранения. Такое нарушение… считается высшей формой предательства. Карается немедленной смертью. Для обоих.

Я затаил дыхание, сердце стучало так громко, что, казалось, его отзвук дрожал в хрустальной ручке комода.

– Но ваш дед и его род были слишком ценным активом для Империи, – сказал Лев Миронович, выпрямляясь во весь свой рост, и в его осанке вновь появилась несгибаемая твёрдость.

– Поэтому было найдено беспрецедентное решение. Меня… подарили ему. Как ценное имущество. Моя служба Империи формально окончена. Теперь я служу только роду Озеровых. Его желания – мои желания. Его воля – мой закон. А сейчас, – его взгляд стал пронзительным, как отточенный стилет, упирающийся мне в горло, – его главное желание, его последняя воля – это ваша безопасность, Роман Александрович. И это для меня теперь важнее любых приказов Империи. Важнее собственной жизни.

Я замер, не в силах вымолвить ни слова. Тени в комнате сгустились, будто заключая нас в кокон этой невероятной исповеди. Яр, всё ещё прячась в складках ткани, не подавал признаков жизни, но я чувствовал на себе тяжесть его незримого взгляда. Лев Миронович стоял передо мной, воплощением ледяной решимости, а его пронзительный взгляд, казалось, пригвоздил меня к полу.

Внезапно балдахин над кроватью дрогнул, и из его складок, словно кот из-под одеяла, выполз Яр. Он устроился на спинке кровати, свесив ноги с небрежностью заправского хулигана, но его глаза, обычно насмешливые, теперь зорко изучали дворецкого.

– Ну-ну, господин дворецкий, – протянул Яр, и в его голосе звенела язвительная нотка. – Тень, говорите? Двукров с имперским прошлым в роли няньки? Скажите на милость… Лев Миронович, а что Роману теперь стоит спать в серебряном ошейнике или вы всё-таки предпочитаете на завтрак обычную овсянку... ну, может, с парой капель первой отрицательной?

Призрак подлетел вплотную, почти касаясь полупрозрачным носом лица Льва. Дворецкий даже не моргнул, но воздух вокруг него заметно похолодел.

– А то зубки-то, небось, чешутся? Смотрите у меня, – Яр оскалился. На миг его черты заострились, облик стал резким, зловещим, а из прорех его рубахи пахнуло могильным хладом. – Если я замечу, что вы задерживаете взгляд на шее моего подопечного дольше положенного, я превращу вашу «тень» в очень дырявое решето.

Я мысленно простонал и отвесил Яру увесистый подзатыльник. В очередной раз я пообещал себе, во что бы то ни стало, найти заклинание, делающее этого невыносимого гада материальным — хотя бы на пять минут. Чтобы просто придушить.

Яр на мгновение перестал скалиться, и его взгляд стал холодным.

– Значит, вы из тех самых ищеек Императора, о которых в мое время шептались по углам? Надеюсь, намордник у вас крепкий, Лев Миронович?

Лев Миронович лишь чуть приподнял бровь. Казалось, тень улыбки промелькнула в уголках его строгих губ.

– Мои гастрономические предпочтения, Ярослав, едва ли представляют для вас интереса, в прочем, как и прочность моего намордника, – его голос был холоден и ровен, как полированный лёд, а в глазах опять мелькнул алый ободок. – Что касается моей службы... Моя задача – защищать, а не участвовать в дискуссиях.

Яр фыркнул, но его глаза сверкнули азартом.

– Защищать? От кого? От Вронских с их порталами в никуда? Или, может, от доброжелателей в Совете, которые уже потирают руки? И как, интересно, вы, одна-единственная Тень, справитесь, если они решат, что наш юный наследник стал слишком любопытным?

Я почувствовал, как жар дара в груди вспыхнул в ответ на его слова. Яр, как всегда, был груб, но прав.

Лев Миронович выпрямился. Воздух вокруг него словно загустел, а тени в углах комнаты стали темнее и чётче.

– Ну почему же одна-единственная? – Лев Миронович едва заметно вскинул бровь в ответ на изумленный взгляд Яра. – А что касается угроз…

Дворецкий заговорил, и каждый звук был отточен, как лезвие скальпеля.

– От любой угрозы: будь то Вронские, Совет или нечто, о чем мы пока даже не догадываемся. Что до моих способностей…

Он сделал легкий, почти незаметный жест рукой. Тень от массивного книжного шкафа на мгновение вырвалась из плоскости, ожила и превратилась в нечто острое, стремительное, напоминающее черный шип. Воздух в комнате на мгновение стал сухим и колючим.

– …Тени не зря считаются лучшими. И я не позволю никому причинить вред Роману Александровичу. Это не подлежит обсуждению.

Лев Миронович склонил голову, и алый отблеск в его глазах погас, уступая место привычной фарфоровой вежливости.

Я сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Яр замолчал, но на его лице играла довольная ухмылка – он получил свой ответ, пусть и не совсем тот, которого ждал.

Я смотрел на Льва Мироновича, и страх постепенно сменялся странным, леденящим спокойствием. Он был оружием. Щитом. Наследием моего деда. И это пугало до дрожи... и в то же время завораживало.

Лев Миронович выдержал паузу, дав своим словам и демонстрации силы впечатлить нас в полной мере. Затем его поза вновь стала безупречно-услужливой, а тени успокоились, вернувшись к своим обычным очертаниям.

– Если у вас больше нет... важных… вопросов, – его голос вновь приобрёл бархатисто-невозмутимые интонации идеального дворецкого, – то я готов проводить вас, Роман Александрович, на обед.

Он чуть склонил голову, и его взгляд скользнул мимо меня, в пространство, будто он уже составлял меню в уме.

– К сожалению, Аграфена Федосеевна не сможет составить вам компанию, – продолжил он, и в его интонации появилась лёгкая, едва уловимая тень сожаления. – Она была вынуждена срочно отбыть с визитом к Клестовскому Владимиру Никитовичу. Возникли неотложные вопросы, требующие её личного участия.

Я почувствовал, как лёгкий укол разочарования кольнул меня. После всего услышанного мне отчаянно хотелось увидеть бабушку, попытаться прочитать в её глазах подтверждение или опровержение этой невероятной истории.

Яр, не выдержав, фыркнул с балдахина:

– Клестовские? Опять этот старый хитрый лис свои сети плетёт? Опять им наши восточные поля понадобились? Вот же любители лапки свои к чужому тянуть.

Я ошарашено уставился на Яра, он, что их знает?

Лев Миронович бросил на него краткий, ничего не выражающий взгляд.

– Дела барона Клестовского – его личная головная боль. Моя же задача – проследить, чтобы вы, Роман Александрович, не остались без обеда. Повар приготовил утиные грудки в брусничном соусе, – он произнёс это с таким видом, будто сообщал о величайшем достижении повара. – И, полагаю, после столь насыщенного утра вам требуется подкрепиться.

Он сделал элегантный жест в сторону двери, приглашая следовать за собой. Его предложение прозвучало как мягкий, но не терпящий возражений приказ.

Обед проходил в непривычной тишине. Стол был накрыт с изящной простотой: утиная грудка в рубиновом брусничном соусе, хрустящие овощи и тёплый, ещё дымящийся хлеб. Лев Миронович, застыв у буфета, напоминал скорее статую, чем живого человека, но я чувствовал на себе его неослабевающее внимание. Каждый звон прибора о тарелку отзывался эхом в напряжённой атмосфере.

Внезапно воздух над противоположным стулом задрожал, и прямо за обеденным столом соткался Яр. Он сидел, скрестив ноги в воздухе, а на его лице расцветала блаженная, почти безумная ухмылка.

– Ром, – мысленный шёпот прозвучал как торжествующий вопль. – Ты никогда не поверишь, что я только что нашёл!

Я чуть не поперхнулся сочным куском утки. Кое-как сохранив невозмутимое выражение лица под пристальным взглядом дворецкого, я сердито мысленно зашипел:

– Яр, какого черта? Как ты только что умудрился явиться Льву Мироновичу во всей призрачной красе?

– Ой, ты считаешь меня красавчиком? Что, правда? Как мило! – Яр кокетливо поправил призрачный воротник. – Ну, я не был уверен в результате. Но ты же сам слышал, что твой дед дал этому Двукрову своей крови. А вампиры ведь её не переваривают, они её ассимилируют, делают частью своей сути. Вот я и решил: раз в нём течёт частица Озеровых, я попробую влить капельку сил в свою видимую оболочку. И, о чудо! Двукров меня узрел.

– Ты безумен, – констатировал я, возвращаясь к еде.

– Зато эффективен! – Яр снова захлебнулся восторгом. – Чердак, Ром! Настоящая сокровищница! Там целые залежи! Горы коробок, баулов, ящиков... и сундуков! О, боги, сундуков!

Он блаженно закатил глаза, словно описывая не склад старых вещей, а райские кущи.

– Там их... – он сделал драматическую паузу, – десятки! Деревянные, кованые, с замками и без... Все покрыты пылью веков и просто кричат о том, чтобы их открыли! Мы обязаны всё проверить! Всё перерыть! Это же клад! Настоящий!

Яр, я тебя сейчас вилкой проткну! – мысленно зашипел я, заметив, как Лев Миронович едва заметно повёл бровью.

– Фу! Это не гигиенично! Я же умру от заражения крови! – Призрак картинно схватился за сердце.

Я не удержался и хмыкнул, скрывая улыбку за салфеткой. Лев Миронович, казалось, был полностью поглощён изучением идеальной симметрии столовых приборов, но я кожей чувствовал его внимание.

– Яр, – осторожно мысленно ответил я, отрезая очередной кусочек. – Мы не можем просто так взять и перерыть бабушкины вещи. Это её собственность.

– Какая собственность?! – мысленно взвизгнул Яр. – Это же история, Ром! История твоего рода! Кто знает, что там может быть? Старые карты, дневники, артефакты... Может, даже ответы на некоторые твои вопросы! Мы обязаны! Это наш долг как... э... исследователей!

Он парил над стулом, его энтузиазм был таким заразительным, что я почувствовал, как собственное любопытство начинало пересиливать благоразумие. Десятки сундуков... Что они могли скрывать?

– Ладно, – сдался я, чувствуя, как губы складываются в улыбку. – После обеда. Тихо. И если Лев Миронович нас не остановит.

Яр фыркнул, бросив взгляд на неподвижную фигуру дворецкого.

– Он? Да он, скорее, поможет нам тащить ящики, если прикажет твоя бабушка. Или если в одном из них найдётся угроза для твоей безопасности. Так что вперёд, к приключениям!

Он растворился в воздухе, оставив после себя лишь чувство нетерпеливого ожидания.

Обед, к моему облегчению, закончился без дальнейших потрясений. Лев Миронович, получив моё уверение, что я больше не нуждаюсь в его присутствии, удалился с той же бесшумной грацией, с какой и появился.

Едва дверь в столовую закрылась, как воздух передо мной завихрился, и появился Яр, буквально прыгая от нетерпения.

– Ну что, медлительный смертный? – его голос звенел азартом. – Готов к величайшему археологическому открытию со времён... ну, скажем, моего последнего похода в катакомбы под училищем? Чердак ждёт!

Дверь на чердак была неприметной, затерявшейся в тенистом конце коридора. Старый замок поддался не сразу, издав протестующий скрежет. Я нажал на ручку, ожидая, что дверь распахнется с грохотом, поднимая тучи вековой пыли, но она скользнула внутрь мягко, почти бесшумно.

Я замер на пороге. Мой взгляд невольно опустился вниз. На сером налёте пыли, покрывавшем пол чердака ровным слоем, отчетливо виднелась тонкая, едва заметная полоса – след от того, что дверь открывали совсем недавно.

Яр, уже влетевший внутрь, заложил крутой вираж под потолком, но я не спешил идти за ним. В глубине чердака, в самом темном углу, где массивные стропила смыкались над горой старых чемоданов, на мгновение мелькнула тень – чуть плотнее, чем окружающий сумрак. Послышался едва уловимый, деликатный шорох, какой могла бы издать мышь или... складка безупречного черного сюртука.

Лев Миронович не собирался мешать моим поискам, но и оставлять меня без присмотра в месте, полном фамильных секретов и, возможно, опасных артефактов, он не планировал. Я глубоко вдохнул пахнущий лавандой и сухим деревом воздух и шагнул вперед, зная, что за моей спиной – самая надежная охрана, которую только можно пожелать в этом доме.

Чердак был огромным. Высокий потолок с массивными балками терялся в полумраке, который слабо разгонял одинокий солнечный луч, пробивавшийся сквозь запылённое слуховое окно. И всё пространство, насколько хватало глаз, было завалено.

Яр издал тихий, благоговейный звук, похожий на шелест шёлка.

– Я же говорил... – прошептал он, проплывая вперёд.

Повсюду стояли, лежали и грудились горы самых невероятных вещей. Десятки сундуков, как и обещал Яр – от небольших, окованных потускневшей медью, до огромных, дубовых, с массивными железными петлями. Россыпью валялись старые чемоданы с отклеившейся кожей, корзины, набитые пожелтевшими тканями, и картонные коробки, из которых выглядывали потрёпанные корешки книг.

На балках висели пальто, их фасоны говорили о давно ушедших эпохах. В углу прислонился детский стульчик с отломанной ножкой, а рядом – лыжи с примитивными креплениями. Стены были увешаны портретами в рамах, лица на которых казались бледными и размытыми под слоем пыли.

Яр, словно дитя в сказочной лавке, носился между завалами, заглядывая в каждую щель.

– Смотри! – он указал на ящик, из которого свисал уголок какой-то вышивки. – И смотри! – его палец метнулся к стопке старых журналов. – О, Ром, смотри! – он завис над одним из самых больших сундуков, на котором красовалась замысловатая резьба в виде сплетающихся змей. – Этот... он просто кричит о том, что внутри что-то есть!

Глава 8

Я медленно шагнул вперёд. Воздух был неподвижным и густым. Здесь был не просто хлам. Здесь была история. Забытая, нетронутая, ждущая, чтобы её обнаружили.

Я протянул руку и коснулся крышки ближайшего сундука. Дерево было прохладным и шероховатым под пальцами.

– С чего начнём? – тихо спросил я, и мой голос прозвучал неестественно громко в этой звенящей тишине.

Яр обернулся, и его глаза горели, как два уголька.

– Со змеиного! – Сказал он с полной уверенностью. – Определённо со змеиного! Выглядит самым зловещим! А значит, и самым интересным!

Яр, не в силах сдержать нетерпение, просочился сквозь щель в крышке сундука со змеиной резьбой и через секунду появился снова, издавая разочарованный фыркающий звук.

– Фух! Одежда какая-то старая. И пахнет нафталином, – проворчал он, морща нос.

Но когда я собственными руками откинул тяжёлую крышку, у меня перехватило дыхание. Передо мной лежала не просто «старая одежда». Это был его мундир. Отцовский. Аккуратно сложенный, с идеально отутюженными стрелками на брюках, с аксельбантами, слегка потускневшими от времени. На бархатной подушечке рядом лежали ордена и знаки отличия. От него пахло не только нафталином, но и едва уловимым ароматом его одеколона – тем самым, что я помнил с детства. Я замер, не в силах пошевелиться, сжимая в руках грубую ткань.

– Эй, Ром, смотри-ка!

Голос Яра вырвал меня из оцепенения. Он парил над развалом картонных коробок, тыча пальцем в потрёпанный кожаный переплёт. Я осторожно положил мундир обратно и подошёл. Это был фотоальбом. На первой же странице – молодые, улыбающиеся родители. Отец с гордой осанкой, мать – с лёгкой, счастливой улыбкой, которую я видел лишь на фотографиях. Я не мог оторваться.

Поиски превратились в настоящую охоту за сокровищами. В старом секретере с заевшими ящиками Яр, к своему восторгу, «унюхал» что-то металлическое. Это оказался фамильный медальон Озеровых – серебряный, с изображением стилизованной волны и дуба, тяжёлый и холодный в ладони.

А потом, в самом дальнем углу, за грудой пустых рам, Яр нашёл небольшой, неприметный деревянный ящик, запертый на крошечный, но прочный замок.

– Вот! – торжествующе прошипел он. – Чувствуется...

Я закатил глаза… последние полчаса ему все чувствуется…

Поддев замок перочинным ножом (спасибо, училище), я открыл ящичек с тихим щелчком. Внутри, под слоем тонкой ткани, лежали несколько потрёпанных тетрадей и одна объёмная рукопись в кожаном переплёте. На первой странице тетради был знакомый размашистый почерк Сергея.

«Исследование аномальных зон на границе владений Вронских. Предварительные отчёты».

Я замер, листая страницы. Это не был личный дневник. Это были сухие, лаконичные отчёты, полные координат, замеров энергии, схем. Ни намёка на эмоции, только факты. Но между строк читалось нечто большее – одержимость, напряжённость, осознание огромной опасности.

В одной из записей, датированной за месяц до его исчезновения, мелькнула фраза: «Совет настаивает на ускорении. „Проект Щит“ не может ждать. Риски превышают расчётные, но альтернативы нет. Империя должна быть защищена».

Я уселся прямо на пол, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Сергей... работал на Империю. На тот самый Совет. Его миссия была какой-то тайной, настолько важной, что ради неё он был готов на всё. Исчезновение... он стал жертвой того, с чем столкнулся?

Яр, обычно такой болтливый, молчал, внимательно наблюдая за мной. Мы сидели в пыльной тишине чердака, окружённые призраками прошлого, и каждый найденный предмет – мундир, фотография, медальон, холодные строчки отчёта – складывались в огромную, пугающую мозаику, которую мне только предстояло разгадать.

Я перебирал страницы отчётов Сергея, пытаясь осмыслить масштаб его тайной деятельности, как мой палец случайно задел край ящика. Что-тометаллическое упало на пол с тихим звоном.

Я наклонился и поднял это. Это был браслет. Тонкий, из тёмного, почти чёрного серебра, с выгравированными мелкими, острыми рунами, которые я не мог прочитать. В центре сиял единственный камень, размером не больше горошины, – бирюза, цвета зимнего неба. Он выглядел старым, очень старым, и явно женским.

Я повертел его в пальцах, и вдруг... бирюза вспыхнула. От камня вглубь металла побежала слабая, едва видимая голубоватая жилка света, будто пробудившийся нерв. Руны на секунду проявились так ярко, что отпечатались на сетчатке.

Я ахнул и чуть не выронил его. В это мгновение реальность чердака – запах пыли, сухой древесины и нафталина – внезапно исчезла. Вместо неё я почувствовал резкий, пронзительный вкус озёрной воды на губах. Холодной, чистой, отдающей привкусом речного камня и кувшинок. В ушах на миг раздался гул глубокого течения, словно я на долю секунды погрузился в самую бездну Лакуса.

Тепло от браслета больше не было просто физическим. Оно запульсировало в такт моему сердцу, проникая под кожу, в самую кровь. Сила даара внутри меня радостно дрогнула, словно узнавая «своего».

– О-о-о-о, – протянул Яр, подплывая так близко, что его призрачный нос почти упёрся в бирюзу. – Вот это да. Интересненько. Он тебя не просто узнал, парень. Он тебя поприветствовал.

– Что? – я уставился на него. – Что это значит?

– Значит, вещичка не простая, – Яр отлетел на безопасное расстояние, его глаза сузились с необычной серьёзностью. – Зачарована на кровь. На кровь определённого рода. Скорее всего, Озеровых. Держи, не отпускай. Такие штучки... они не просто так светятся.

Я сжал браслет в ладони. Металл был прохладным, но камень словно излучал лёгкое, едва ощутимое тепло.

– Яр, – сказал я медленно, поднимая на него взгляд. – Ты знаешь, что это? Ты знаешь больше, чем говоришь. О роде. О таких вещах.

Призрак замер в воздухе. Его обычная насмешливая маска на мгновение сползла, и я увидел в его глазах нечто древнее, усталое и невероятно печальное. Он посмотрел на груду сундуков, на альбом, на отчёты Сергея, и его призрачные плечи будто поникли.

– Двести лет – это долгий срок, Ром, – произнёс он тихо, и его голос звучал иначе, как голос взрослого, много повидавшего человека, который помнил эти стены живыми. – За двести лет многое видишь. Многое понимаешь. Да, я кое-что знаю. О традициях. О магии рода. О том, что некоторые вещи... передаются не через слова, а через кровь. Как этот браслет. – Он кивнул на мою руку. – Но некоторые знания... они как запертые двери. Открываются только в нужное время. И не мне решать, когда это время наступит.

Он замолчал, и на его лицо вернулась привычная ухмылка, но теперь она казалась немного натянутой.

– А сейчас, – он резко сменил тему, – предлагаю ретироваться, пока наш бдительный дворецкий не решил, что мы тут заснули, или не приведи боги с голоду померли. Бери самое важное. Альбом. Дневники Сергея. И этого... – он ткнул пальцем в браслет, – своего нового блестящего друга. Всё остальное подождёт.

Он был прав. Мы не могли унести всё, но уйти отсюда с пустыми руками было бы преступлением. Я аккуратно сложил альбом, рукописи и браслет в пустую картонную коробку, стоящую неподалёку. Яр, тем временем, носился по чердаку, тыча в разные вещи.

– И это прихвати! Нет, это пока оставь... О, а это гляди!

Мы покинули чердак, прикрыв за собой дверь, как преступники, совершившие идеальное ограбление.

***

Я стоял на берегу озера. Вода была абсолютно чёрной, густой, как расплавленная смола, и неподвижной, как поверхность зеркала. Ни ряби, ни всплеска — лишь звенящая тишина, которую разрывал бешеный стук моего сердца.

И тогда озеро начало звать.

Озеро начало звать. Это не был голос. Зов вибрировал в коде моей крови, натягивая невидимую струну в самой сердцевине существа. Он втягивал меня, как в воронку, вперед – к черной бездонной глади.

Я сделал шаг. Вода казалась ледяной, но едва коснувшись кожи, она обожгла меня неестественным, пугающим жизненным теплом. Она обволакивала, как саван. Я шел вглубь, и озеро расступалось передо мной, образуя вокруг хрупкий, пузырящийся купол. Но это не приносило спасения.

Вода начала говорить. Она пульсировала, и на её черных стенках, прямо перед моим лицом, всплывали и таяли кошмары. Искаженный силуэт волка, скрученный из черного дыма. Стилизованные, угрожающие очертания волн и дубов с обожженными ветвями. Тонкие, скорбные женские силуэты — призраки с фамильного медальона. Они тянули ко мне руки, и их лица искажались в немом крике, складываясь в очертания нашего родового герба.

Озеро не просто играло со мной — оно выворачивало наружу мою суть, превращая память в яд.

Но за этим представлением, в самой глубине, шевелилось нечто иное. Тени. Сгустки живой, мыслящей пустоты. В их центре пылали тусклые точки – подобия глаз, полных древнего, неутолимого голода. Они не приближались. Они наблюдали.

И среди них я увидел самое страшное. Проплыла тварь, напоминающая ту сколопендру, что убила Цаплюхина, но теперь её панцирь состоял из скрежещущих теней моих предков. Мелькнули стены карцера, сложенные из черного льда, и с плаца училища на меня смотрели тысячи этих пустых, горящих глаз.

Тени в глубине синхронно развернулись ко мне. Вода вокруг купола вдруг застыла, стала вязкой и тяжелой, как жидкий асфальт. Воздушный пузырь затрещал, покрываясь паутиной трещин.

Зов озера сменился первобытным ужасом. Это место не просто призывало меня… оно требовало платы.

Я попытался отступить, но ноги увязли по колено в плотной, живой черноте, которая тянула меня на дно. Тени двинулись навстречу. Без спешки. С уверенностью хищников, знающих, что добыча уже в капкане.

Я проснулся.

Я резко сел на кровати. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица, в горле саднило от сухости. Я судорожно заглатывал воздух, пытаясь вытравить из легких ощущение вязкой озерной воды.

Комната была погружена в полумрак — тихий, неподвижный, казалось бы, безопасный. Но фантомное давление темных сущностей всё еще жгло кожу. Я непроизвольно коснулся запястья: под манжетом рубашки холодил кожу металл найденного браслета.

«Озеро… – пронеслось в голове. – Какое, к черту, озеро?»

Я попытался вызвать в памяти карту окрестностей. В Озеровке была река. Извилистая, капризная, но никак не бездонная. Были пруды, заросшие ряской, были старые карьеры… Но того огромного, черного зеркала, что я видел во сне, – его просто не существовало в реальности. Откуда тогда этот зов? Почему само имя моего рода – Озеровы – так отчетливо резонировало с этой несуществующей бездной? Лакус. На латыни это и значит «озеро». Значит ли это, что поместье стоит на чем-то, чего нет на картах? Или озеро скрыто не в земле, а в самой нашей крови?

Я всё еще пытался унять дрожь в руках, когда воздух в комнате затрепетал. Без всякого зова из густой тени под кроватью выплыл Яр. Его обычно насмешливое лицо сейчас было странно напряженным, а глаза, горящие, как угли в затухающем костре, беспокойно метались по углам, будто он искал того, кто только что пытался меня утопить.

– Ром? – его голос прозвучал непривычно тихо и серьёзно. – Что это было? Я спал... ну, как призрак может спать... и вдруг почувствовал, как тут энергия заходила ходуном. Как будто дверь приоткрыли. Не в эту сторону, – он ткнул пальцем в пол, – а в ту.

Он подплыл ко мне ближе, его призрачный взгляд стал пристальным, изучающим.

– Это был не просто сон. Кто-то или что-то вышло на связь. И сила исходила от тебя. Ты... ты не просто видел сон, Ром. Ты призвал свой дар. Во сне.

Я молчал, всё ещё не в силах говорить, и лишь показал рукой на прикроватный столик. На нем стоял стеклянный графин с водой для питья. В нем медленно, лениво, затухая, закручивался последний, едва заметный водоворот.

Яр просвистел сквозь зубы – долгий, понимающий звук.

– Вот оно что. Бессознательная магия. Самый опасный вид. – Он покачал головой, и в его тоне появились нотки деловитой озабоченности. – Слушай, наследник, с этим нужно что-то делать. Срочно. Учиться контролировать. Не только наяву, но и во сне.

Он парил перед моим лицом, его выражение стало почти отцовским.

– Иначе ты так всё родовое поместье затопишь. А мне тут, знаешь ли, нравится. Ремонт новый, – он с насмешливой важностью обвёл рукой комнату, – обои в полоску, никаких следов плесени... жалко будет, если всё под воду уйдёт. Придётся мне на чердаке селиться, а там пыльно.

Его шутка прозвучала неуверенно, но смысл был ясен. Мой дар был не игрушкой. Он был силой, которая могла вырваться на свободу в любой момент. И последствия могли быть катастрофическими.

Яр, видя моё выражение, смягчился.

– Ладно, не делай такие глаза. Все великие маги с чего-то начинали. Просто обычно они не грозили затопить свои спальни. При случае поговорим с бабушкой. А пока... – он кивнул на графин, где вода, наконец, успокоилась, – постарайся думать о чём-нибудь сухом и пустынном. Как насчёт песка? Или камней? Очень умиротворяющая тема.

С этими словами он растворился, оставив меня наедине с тяжёлыми мыслями и тихим, теперь уже неподвижным, графином воды. Сон больше не казался просто кошмаром. Он был предупреждением. И призывом к действию.

Утро застало меня измученным и взвинченным после такого сна. Я почти бегом спустился в столовую – наконец-то увидеть бабушку, застать её за завтраком, поймать момент, пока какие-нибудь дела снова не отвлекли её.

Она уже сидела во главе стола, прямая и невозмутимая, с кружкой дымящегося чая в руках. Её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по мне, когда я вошёл.

– Роман, доброе утро! – кивнула она, её голос был спокоен, но в нём чувствовалась лёгкая усталость. – Садись. Выспался?

«Можно и так сказать», – промелькнуло у меня в голове, но я лишь пробормотал:

– Доброе утро, бабушка. Все хорошо спасибо. – И опустился на стул напротив. Завтрак прошёл в почти полном молчании. Я копил смелость, подбирая слова, пока не осталось последнее печенье на тарелке.

– Бабушка, – начал я, глядя на крошки на скатерти. – Я... вчера был на чердаке.

Я рискнул поднять на неё взгляд, ожидая упрёка, недовольства. Но её лицо оставалось невозмутимым. Она отпила чаю и отставила чашку с тихим звоном.

– И что же ты нашёл, Роман? – спросила она ровно.

– Я нашёл... бумаги Сергея. Его отчёты. – Я сделал глубокий вдох. – Он служил Империи? И это... это как-то связано с тем, что он пропал?

Я выпалил всё разом, чувствуя, как жар подступает к щекам. Бабушка отложила салфетку. Её пальцы, унизанные кольцами, на мгновение сомкнулись в твёрдый, собранный кулак. Она смотрела куда-то мимо меня, в прошлое, и в её глазах была бездонная, старая печаль.

– Со службы не уходят, Роман, – наконец произнесла она, и её голос приобрёл новый, металлический оттенок. – Особенно с той, что выбрали Озеровы. Наш род... – она сделала паузу, подбирая слова, – наш род – цепные псы Императора. Испокон веков.

Я замер, не в силах вымолвить ни слова. Цепные псы. Жестокое, почти оскорбительное сравнение.

– Мы не придворные льстецы, не политики, – продолжала она, её взгляд стал острым, как клинок. – Мы – зубы и когти короны. Те, кто делает грязную работу, которую другие не могут или не хотят делать. Те, кого бросают на самое острое, самое тёмное. Мы охраняем границы Империи не только на картах, но и... на иных уровнях. От угроз, о которых простые люди не смеют и заикнуться.

Она посмотрела на меня прямо, и в её глазах горел холодный огонь многовековой традиции.

– Сергей... был одним из лучших. Он понимал свою роль. Принял её. Его миссия была опасной. Он знал это. Его исчезновение... – её голос дрогнул, лишь на секунду, – скорее всего, является прямым следствием его службы. Либо он стал жертвой тех, с кем боролся... либо ему пришлось исчезнуть, чтобы защитить то, что он охранял.

Она откинулась на спинку стула, и вдруг показалась не могущественной графиней, а очень уставшей, постаревшей женщиной, несущей на своих плечах груз чудовищной тайны.

Глава 9

– Быть Озеровым – значит быть на цепи у долга, Роман. Цепи, которую не разорвать. И рано или поздно тебе тоже предстоит сделать выбор. Принять или отвергнуть свою роль в этой вечной игре. Вот только выбора, по сути, у нас нет.

Она поднялась. Движение было не быстрым, но в нём чувствовалась несгибаемая воля, гордость, отточенная веками. Широкая шаль соскользнула с её плеч, и в свете камина блеснул массивный медальон на длинной серебряной цепочке. Я впервые разглядел его: не просто украшение, а символ. Серебряный диск с вырезанным в центре сложным знаком – переплетением стилизованных волн, когтей и рун, складывающихся в нечто, напоминающее оскал и ошейник одновременно.

– Видишь этот символ? – её голос приобрёл новые, жёсткие грани, стальные ноты долга и судьбы. – Это не украшение, Роман. Это клеймо. Символ Цепных псов.

Я смотрел на переплетение рун и оскала, и внутри что-то щелкнуло, как замок в старом сундуке. Я уже видел этот знак. Мельком, в детстве. Он был выбит на тяжёлых латунных пуговицах парадного мундира отца, который я тайком примерял. Тогда я думал, что это просто красивая геральдика, дань воинской моде. Потом я видел его на сургучной печати письма, которое дядя Илья сжёг в камине с таким лицом, будто это был смертный приговор. Пазл, который я собирал годами, не осознавая этого, наконец, складывался в одну пугающую картину. Мой отец носил этот ошейник с гордостью. Дядя – с ненавистью. А я... я только что почувствовал, как его ледяное кольцо сомкнулось на моей шее.

Бабушка, тем временем, подошла к резному книжному шкафу, провела пальцами по тёмному дереву в определённом месте. Раздался тихий щелчок, и одна из панелей отъехала в сторону, открывая потайную нишу. Внутри, в бархатном ложе, лежала старая книга в кожаном переплёте, потрескавшемся от времени. На обложке был оттиснут тот же зловещий и величественный символ.

Бабушка бережно достала фолиант и положила его передо мной на стол. Кожа переплёта была шершавой и, странно, тёплой на ощупь, будто живой.

– Наш род служил Императорскому дому с момента основания Империи.

Её голос стал тише, но приобрёл вес и гулкость соборного колокола.

– Мы – Цепные псы. Последняя линия обороны. Но Изнанка, Роман, – не самое страшное. Есть нечто глубже. Древнее. Мы называем это Бездной Первозданного. Бездной, откуда являются не просто твари, а нечто худшее – Эхо.

Она обвела рукой комнату, и мне почудилось, что тени у стен зашевелились, становясь более густыми, живыми.

– Существа из тьмы и хаоса. Их формы текучи, как ртуть, они выглядят как размытые, искажённые силуэты. Их присутствие заставляет реальность «рассыпаться», трещать по швам. Они не говорят, но их шёпот звучит прямо в разуме, вытаскивая наружу самые тёмные кошмары.

Бабушка подошла ближе, и её взгляд стал почти сочувствующим.

– Обычные люди, маги других кланов, видят лишь монстров. Зубы, когти, ярость. Но для нас, тех, в ком течёт кровь Вил, всё иначе. Мы – существа воды, Роман. Для нас Эхо – это не просто враг, это чернильное пятно, отравляющее чистый поток. Мы не просто сражаемся с ними. Мы видим то, чем они были до того, как тьма их выпила. Мы слышим их – остатки их боли, их несбывшихся жизней, их человеческого «я», которое кричит внутри этой пустоты. Именно поэтому нам тяжелее всех. Мы видим трагедию там, где остальные видят цель для выстрела.

Я сидел, парализованный, чувствуя, как каждый её слово вбивает в меня гвоздь осознания. Вспоминая о тенях в озере из своего сна. Их безжалостную, голодную пустоту.

– Император доверяет эту защиту только нам, – продолжила она, и в её голосе прозвучала горькая гордость. – Потому что мы… Мы связаны с той стороной. Кровью.

Я отшатнулся, как от удара.

– Что… что это значит?

Её взгляд стал пронзительным, оценивающим, но в нём читалась и жалость.

– В твоих жилах течёт кровь вил, Роман. Духов воды. Существ мифических, рождённых на стыке миров. Рожденных самим Первозданным. Это и есть наша связь. Наш ключ и наш крест. Без неё мы не могли бы видеть трещины в реальности, не могли бы чувствовать приближение Бездны и сражаться с её порождениями.

– А дядя? – выдохнул я, цепляясь за последнюю ниточку нормальности. – Дядя Илья? Он ведь… он отказался от всего этого? Хотел жить обычной жизнью?

Бабушка отвернулась к камину. Пламя отразилось в её глазах, и в этот миг она показалась мне бесконечно грустной и уставшей.

– Твой дядя… попытался сбросить цепь, – тихо сказала она. – Он отверг свою кровь, свою судьбу. Посчитал, что может выбрать другую дорогу. Но род, Роман, не отпускает так просто. Цепь нельзя разорвать. Можно лишь попытаться игнорировать её, и тогда она рано или поздно затянется на горле.

Она обернулась ко мне. В её глазах горел уже не просто огонь, а стальное пламя решимости.

– И теперь эта цепь – на тебе. Ты – последний наследник. Последний страж. Последний пёс Императора.

Внутри всё похолодело. Громада ответственности, страха и несправедливости обрушилась на меня.

– Но я не готов… – сорвался с губ шёпот, полный отчаяния. – Я не хочу этого!

– Никто не бывает готов, – её голос прозвучал неумолимо, как приговор. – Это не вопрос желания. Это вопрос крови. И долга. Тебе придётся научиться. Или сгинуть. Выбора у тебя нет, Роман. Его не было ни у кого из нас.

***

Я вышел в сад. Свежий утренний воздух, пропитанный запахом влажной земли и прелых осенних цветов, должен был прояснить мысли. Но слова бабушки висели на плечах невидимым свинцовым плащом.

Я шел по гравийной дорожке, пытаясь заглушить внутренний шторм простым ритмом шагов. «Цепной пес». Это определение обжигало унизительной болью. Я не был оружием. Не был зверем на императорском поводке.

«Ты – их клык».

Шепот прозвучал так отчетливо, что я замер, испуганно озираясь. Ветер? Игры воспаленного воображения? Но вокруг царила мертвая тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом голых ветвей.

— Кто здесь? — мои слова повисли в морозном воздухе, оставшись без ответа.

Попытавшись отогнать паранойю, я свернул к маленькому садовому пруду. Его гладь, зажатая в каменные берега, была черной и неподвижной, словно застывшая смола. И тут я услышал это снова. Теперь — до дрожи в костях четко.

Ро-о-о-ман…

Это был не голос. Это было физическое ощущение. Низкочастотная вибрация, исходящая от самой толщи воды. Черная гладь пруда задрожала, от невидимого центра пошли тяжелые, маслянистые круги.

Сердце рухнуло куда-то вниз. Не сон. Это происходило наяву, в моем саду, при свете дня.

Ро-о-о-о-ман…

Шепот стал настойчивее. Он обволакивал, проникал под кожу, словно в венах вместо крови потекла ледяная вода. Я попытался отступить, но ноги будто вросли в гравий. Вода в центре забурлила, и из глубины медленно поднялись два тускло-голубых пятна. Не глаза в привычном смысле — скорее, сгустки фосфоресцирующего холода, которые смотрели на меня из бездонной, древней пустоты.

Ужас – ледяной, абсолютный – парализовал волю. Я не мог ни шевельнуться, ни вытолкнуть из легких крик. Я мог лишь завороженно наблюдать, как эти «глаза» поднимаются всё выше, а вслед за ними из воды тянется нечто темное, бесформенное, сотканное из жидкой ночи.

– Иди… – выдохнула вода. – Твой долг…

В этот миг где-то со стороны дома гулко хлопнула дверь. Резкий, подчеркнуто будничный звук разорвал гипнотическую пелену кошмара. Чары рассыпались в прах. Я отшатнулся, зацепился каблуком и едва не повалился на дорожку.

Когда я снова рискнул заглянуть в пруд, вода была мертвенно неподвижна. На её зеркальной поверхности отражалось лишь моё бледное, перекошенное от страха лицо.

Я стоял, судорожно хватая ртом воздух и обхватив себя руками, чтобы унять дрожь. Это был не просто сон наяву. Это было предупреждение. Призыв. Или приговор, который уже вступил в силу.

Я рванул обратно к дому. Запыхавшись, прижался спиной к холодной каменной стене особняка, чувствуя, как бешеный ритм сердца постепенно затихает, сменяясь тупой пульсацией в висках.

– Бабушка ошибается, – прошептал я в пустоту сада. Голос сорвался, прозвучав жалко и беззащитно. – Я сам решу, кто я. Я не собака. Я не оружие.

В ту же секунду браслет из темного серебра на моем запястье ожил. Он стал ледяным – резко, до крика. Холод был такой силы, что кожа под металлом мгновенно занемела, а в кость вонзились тысячи невидимых игл. Кровь в жилах на мгновение застыла, беспрекословно подчиняясь воле артефакта.

Это не была защита. Это было напоминание. Безмолвный, леденящий ответ самой моей сути: ты можешь говорить что угодно, наследник, но цепь уже на тебе. Она проросла в твою кровь и обвила кости.

Я посмотрел на свою руку, едва сдерживая стон. Браслет тускло мерцал в сумерках, словно довольный произведенным эффектом хищник.

***

Аграфена Федосеевна сидела в своём кабинете, погружённая в изучение старых счетов. Перо в её руке тихо скрипело, выводя аккуратные пометки, когда резкий звонок телефона разорвал тишину Лакуса. Она нахмурилась, отложила перо и сняла трубку.

– Алло?

– Дорогая матушка, – раздался в трубке голос Ильи, елейный, пропитанный аристократической сладостью, но с едва уловимой ядовитой нотой. – Не соблаговолите ли пояснить, по какой причине мой племянник, Роман Александрович, разгуливает по Лакусу, вместо того чтобы прилежно постигать науки в училище? И, позвольте осведомиться, с чьего дозволения вы сочли возможным изменить его местопребывание, не удосужившись уведомить меня – его законного опекуна и регента рода Озеровых?

Каждое слово было отточено, как лезвие, завуалированное в бархат учтивости, но Аграфена Федосеевна почувствовала укол его высокомерия. Она выпрямилась в кресле, её пальцы сжали трубку так, что костяшки побелели, а глаза сузились, словно у хищника перед прыжком.

– Илья, – её голос был ледяным. – Ты забываешь своё место. Я не обязана испрашивать твоего дозволения, чтобы видеть собственного внука. Лакус – его дом, и он всегда будет открыт для него. А ты, – она сделала паузу, позволяя словам осесть, как мороз на стекле, – смеешь распоряжаться им, будто он твоя собственность, ссылая в это… заведение, словно ненужный багаж.

– Матушка, вы преувеличиваете, – начал Илья, его голос был мягким, почти заискивающим, но с тонкой нитью раздражения. – Я лишь забочусь о благе мальчика, его образовании…

– Илья, умолкни, – оборвала она, её тон стал ещё холоднее. – Ты не заботишься, ты контролируешь. Твоя так называемая «забота» – это попытка задушить его дух, сломать последнего наследника Озеровых. Я этого не допущу.

Её голос понизился, но в нём зазвучала угроза, как шипение змеи перед ударом.

– Если ты не изменишь своё поведение, твоё регентство будет поставлено под вопрос. У меня есть рычаги, Илья, ты знаешь об этом. И я их использую.

В трубке повисла мёртвая тишина, лишь тяжёлое дыхание Ильи нарушало её. Когда он заговорил, его голос утратил елейную уверенность, в нём проступила злоба, смешанная с растерянностью.

– Вы… не посмеете, матушка, – выдавил он, но слова звучали слабо.

– Посмею, – отрезала она. – Испытай меня, и твой срок регентства закончится раньше, чем ты думаешь. Советую быть благодарным, уже за то, что я соблюдаю приличия и берегу репутацию рода, избегая публичного скандала. Но прежде чем поучать меня, Илья, потрудись хотя бы заглянуть в календарь. Сейчас время каникул. Тот факт, что «заботливый опекун» не в курсе расписания собственного подопечного, выглядит либо как вопиющая халатность, либо как старческий маразм, который для твоего возраста явно преждевременен.

Графиня сделала паузу, наслаждаясь тишиной на другом конце провода.

– Роман станет главой рода, и я не позволю тебе разрушить его. Запомни это.

Не дожидаясь ответа, она с силой опустила трубку на рычаг, её рука дрожала от сдерживаемого гнева. Несколько секунд она сидела неподвижно, глядя в пустоту, затем резко дёрнула шнурок звонка.

Дверь отворилась абсолютно бесшумно, и в проёме, словно сотканный из теней кабинета, возник Лев Миронович.

– Ваше сиятельство? – его голос был тихим, но в нем чувствовалась готовность немедленно исполнить любой приказ, вплоть до устранения «проблемного» регента.

– Лев Миронович, – Аграфена Федосеевна повернула к нему лицо, которое сейчас казалось высеченным из холодного мрамора. – Усильте наблюдение. Илья начал нервничать, а когда мой сын нервничает, он совершает глупости. Проследите, чтобы ни одна из этих глупостей не коснулась Романа.

– Совершенно ясно, ваше сиятельство, – ответил дворецкий, склонив голову в почтительном поклоне.

В глубине его глаз на миг вспыхнуло понимание – холодное и острое, как фамильное серебро Озеровых. Но лицо осталось бесстрастным, застывшим в вековой маске безупречного служения.

– Будет исполнено.

– А теперь, будь добр, приведи Романа. – Графиня устало прикрыла глаза, и морщины на её лице прорезались глубже. – Нам нужно поговорить. Без свидетелей и лишних ушей.

Дворецкий кивнул и отступил вглубь кабинета. Тени у книжного шкафа словно расступились, принимая его, и он исчез так же бесшумно, как и появился.

Графиня откинулась в кресле. Пальцы, унизанные кольцами, до боли сжали резной подлокотник. Впервые за долгие годы она чувствовала, что ускользающий контроль над судьбой рода наконец возвращается в её руки. И на этот раз она не выпустит его, чего бы это ни стоило Лакусу.

***

Лев Миронович шёл впереди. Его походка была неестественно тихой, но я кожей чувствовал его внимание. Это не было обычным взглядом – затылок покалывало от чужой, ледяной сосредоточенности. Казалось, дворецкий «слышит» каждый мой вдох и малейшее колебание воздуха, точно фиксируя малейшие изменения в моем состоянии.

Короткий стук, едва различимый в тишине коридора, и дверь в кабинет бабушки бесшумно отворилась.

Аграфена Федосеевна работала. Трость с серебряной феей застыла у подлокотника кресла, ловя металлом отблески полуденного солнца. Бабушка подняла голову.

– Роман, – сказала она, её голос был властным, но в глубине его промелькнула редкая мягкая нотка. – Садись.

Я опустился в кресло напротив, Лев Миронович отступил к двери, застыв неподвижным изваянием. Яр, как назло, не показывался, но я чувствовал его где-то рядом – он затаился где-то в тяжелых складках портьер.

Бабушка отложила перо, сложив унизанные кольцами пальцы в замок.

– Начиная с сегодняшнего дня, каждый раз после обеда Лев Миронович будет заниматься с тобой. Это необходимо, чтобы ты, наконец, научился контролировать свой дар.

Я нахмурился. Жар в груди шевельнулся, будто дар услышал своё имя.

– Контроль? – переспросил я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Но я справляюсь. В училище на полигоне…

– Справляешься? – её бровь приподнялась, а тон стал холоднее. – В училище из мальчиков растят послушных исполнителей: маршировать, стрелять, подчиняться приказам. Но ты – Озеров, наследник рода. Твой дар – это не игрушка, а долг.

Она посмотрела на Льва Мироновича и снова перевела взгляд на меня.

– Лев Миронович научит тебя слушать голос крови. Ты должен направлять силу, как реку в русло, а не позволять ей обрушиваться стихийным потопом. Вы начнете с основ – попробуете искусство исцеления, как твоя прабабка. И, возможно… – ее глаза сузились, – ты научишься видеть нити судьбы, скрытые в отражениях, как умели древние главы нашего рода. В библиотеке есть свитки с их секретами. Но помни, Роман: дар без контроля – это не сила. Это твоя самая большая слабость.

Я сглотнул, и во рту тут же появился привкус озерной воды из сна: воронка, голоса, шепот Изнанки. Я украдкой взглянул на Льва Мироновича, но его лицо оставалось непроницаемой маской.

Бабушка выдержала паузу. Ее пальцы нервно застучали по столешнице, а во взгляде за тенью тревоги промелькнула решимость.

– Я бы хотела, чтобы ты остался в Лакусе, – сказала она тише, почти шёпотом. – Это твой дом. Место, где сама земля будет питать твой Дар. Но… твой дядя остается формальным главой клана. Его регентство – закон, признанный Империей. Если я открыто нарушу приказ, мне придется идти на прямой конфликт в Совете кланов. А это, – она нахмурилась, и голос ее налился тяжестью, – вынесет наш сор из избы и окончательно добьет Озеровых. Мы и так погрязли в ворохе проблем: от репутационных скандалов до пустой казны.

Она замолчала, и в ее глазах вспыхнул гнев, смешанный с горьким презрением.

– Илья оказался никудышным хранителем. Пытаясь поддержать свой столичный лоск, он наделал долгов, которые роду не по карману. По моим сведениям, он уже заложил часть дальних уделов. И что самое опасное – кредиторами выступили Вронские через цепочку подставных лиц. Он увяз в их сетях по самое горло, Роман. Сейчас он зубами держится за регентство только потому, что ему нужны ресурсы рода. Как только ты вступишь в права, кормушка захлопнется. Для него ты – не племянник, а ключ от сейфа, который он мечтает опустошить, чтобы расплатиться по счетам.

Я почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Мой Дар отозвался на нее: графин с водой на столе бабушки мелко, едва слышно зазвенел.

– Но до моего совершеннолетия еще три года, – я подался вперед, сжимая край стола так, что дерево жалобно скрипнуло. – За это время дядя превратит Озеровых в пустое место. От нас даже имени не останется! Вы предлагаете мне три года смотреть, как он скармливает нашу честь Вронским?

Аграфена Федосеевна не дрогнула, но я заметил, как Лев Миронович в тени за моей спиной едва заметно выпрямился, готовый купировать любой выброс моей силы.

Глава 10

Бабушка медленно покачала головой. В её взгляде не было смирения – только холодный, почти математический расчет.

– Если вопрос встанет ребром, у нас есть пути обхода, Роман. Но все они ведут по краю пропасти. Первое – София. В следующем году ей исполнится восемнадцать. Если она выйдет замуж, её муж сможет претендовать на регентство до твоего вступления в права.

Она горько усмехнулась.

– Но это двойной риск. Немногие кланы согласятся отдать сына в чужой род, заставив его принять нашу фамилию. А те, кто согласится... мы не знаем, чьи интересы он будут защищать в спальне твоей сестры.

Бабушка замолчала, её взгляд на мгновение стал отсутствующим, а в глубине глаз промелькнула тщательно скрываемая боль.

– Второе... возможно, вернётся Сергей. Но на «возможно» нельзя строить оборону. И последний, самый крайний вариант: я могу официально принять регентство как вдовствующая графиня. Но ценой станет моё место в Совете Кланов. Мы наведем порядок внутри дома, но станем беззащитны перед внешними врагами. Потеряв кресло заместителя главы Совета, я лишу наш род последнего политического щита.

Бабушка вздохнула, её пальцы крепче сжали серебряный набалдашник трости.

– Другие кланы только и ждут нашей публичной распри, чтобы признать Озеровых несостоятельными и оттеснить нас в Совете. Лишение Ильи прав сейчас, без неоспоримых доказательств его предательства, нанесет роду удар, от которого мы не оправимся. Нас разорвут на части те же Вронские, прикрываясь «заботой о стабильности региона».

Она посмотрела на меня – твердо, но с пронзительной, почти отчаянной заботой.

– Поэтому пока наш единственный путь — это ты. Ты должен овладеть даром так, чтобы стать неуязвимым. Лев Миронович будет твоим наставником не только в контроле силы, но и в искусстве видеть угрозы там, где другие видят лишь улыбки. А потом… — её голос на мгновение дрогнул, но она мгновенно взяла себя в руки, — ты вернешься в училище. Пока Илья регент, его воля — закон. Но я сделаю всё, чтобы это не сломало тебя.

Я кивнул, чувствуя, как жар дара в груди пульсирует, словно соглашаясь. Лев Миронович в тени за моей спиной едва заметно склонил голову, скрепляя этот негласный договор.

Аграфена Федосеевна откинулась в кресле, её пальцы, унизанные кольцами, наконец, перестали чеканить дробь по столешнице. Взгляд графини смягчился, подернувшись дымкой воспоминаний.

Бабушка вновь посмотрела на меня. В её голосе прорезалось тепло, хотя в нем всё еще отчетливо звенела властная сталь.

– И ещё, Роман, – сказала она, её глаза блеснули в свете огня. – Сегодня вечером мы с тобой едем в Озеровку. Там будет праздник – Пир Сумеречных Вод.

Она сделала небольшую паузу, давая мне осознать масштаб события.

– Это древняя традиция нашего рода, неразрывно связанная с магией Лакуса и зовом осенних духов. Тебе необходимо увидеть это своими глазами. Понять, что значит быть Озеровым не только в бремени долга, но и в единении с этой землей, с людьми и с той первобытной силой, что пульсирует в нашей крови.

Я моргнул, пытаясь осмыслить. Пир Сумеречных Вод? Название звучало, как что-то из старых сказок, которые шептала мне София, когда мы были детьми, – про фей, что танцуют над озером, и воду, что поёт в ночи. Я хотел спросить, что это за праздник, но бабушка подняла руку, останавливая меня.

– Увидишь сам, – сказала она, её тон не терпел возражений. – Это не просто гулянье. Это ритуал, где наш род чтит воду, что дала нам силу. И тебе, Роман, пора узнать, что это значит. Будь готов к шести часам. Лев Миронович проводит тебя.

***

Я стоял в старом крыле Лакуса, в зале, который бабушка называла «водным покоем». Пол здесь был выложен гладкими камнями, будто дно реки, а в центре – неглубокий круглый бассейн, наполненный водой, что отражала свет единственного окна, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы.

Лев Миронович стоял у бассейна, его тёмный сюртук сливался с тенями, а взгляд, острый, как клинок, будто видел меня насквозь. Он сложил руки за спиной, его лицо было ледяным, как всегда, но в голосе мелькнула новая нота – не то наставническая, не то испытывающая.

– Роман Александрович, – начал он, его голос был низким, с привычной хрипотцой. – Сегодня мы начнём с основ. Ваш дар – вода. Ваша задача – почувствовать её, направить, удержать. Начнём с простого.

Он указал на бассейн, где вода стояла неподвижно, как зеркало.

– Сделайте так, чтобы вода поднялась. Не касайтесь её. Только воля.

Я нахмурился, чувствуя, как жар дара в груди шевельнулся. В училище я вызывал воду под присмотром Харвата, но здесь, под взглядом Льва Мироновича, всё казалось сложнее. Я шагнул к бассейну, уставился на воду, пытаясь вспомнить, чему меня учил речной дух. Жар в груди стал сильнее, как будто кто-то раздувал угли. Я протянул руку, не касаясь поверхности, и попытался… позвать? Приказать? Вода дрогнула, по ней прошла лёгкая рябь, но тут же замерла.

– Не думайте, – сказал Лев Миронович, его голос был твёрд, как камень. – Не приказывайте. Чувствуйте. Вода – это вы. Она не подчиняется, она течёт с вами. Закройте глаза.

Я сжал кулаки, но послушался. Закрыл глаза, вдохнул, чувствуя, как жар дара стал глубже, как будто он перетёк в вены, в пальцы, в сам воздух. Я представил воду – не просто бассейн, а реку, озеро, дождь, что пел в Озеровке. И вдруг я почувствовал её: прохладную, живую, как пульс. Я потянулся к ней, не рукой, а чем-то внутри, и услышал тихий плеск.

В тот момент, когда вода под моими пальцами задрожала и начала послушно подниматься вверх, браслет на моем запястье снова стал теплым. Но на этот раз тепло было мягким, уютным, словно старый артефакт подставлял плечо, помогая мне держать этот капризный водяной стержень.

Я открыл глаза – вода в бассейне поднялась, дрожа, как тонкий столб, но стоило мне отвлечься на вспышку радости, как связь истончилась. Столб рухнул, обдав меня брызгами.

– Гадство!!! – Выругался я, отряхивая рубашку. Лев Миронович чуть приподнял бровь, но его губы дрогнули в едва заметной улыбке.

– Неплохо для начала, – сказал он. – Но вы слишком торопитесь. Вода не терпит спешки. Сосредоточьтесь. Попробуйте снова. На этот раз – удержите её.

Я выдохнул, чувствуя, как лицо горит от досады. Яр, будь он здесь, наверняка бы хмыкнул, но его не было – и это только усиливало давление. Я снова закрыл глаза, сосредоточился на жаре в груди, на воде, на её прохладе. Она отозвалась быстрее, чем я ожидал: столб воды поднялся, тонкий, как стекло, и завис, дрожа. Я стиснул зубы, стараясь удержать его, но жар дара вспыхнул слишком сильно, и вода снова рухнула, брызнув на камни.

– Контроль, Роман Александрович, – сказал Лев Миронович, его голос был спокойным, но с лёгкой укоризной. – Вы тянете слишком сильно. Дар – не молот, а нить. Тяните мягко, как паутину. И ещё… – он шагнул ближе, его тень легла на воду, – не забывайте дышать. Ваш дар связан с дыханием, с ритмом. Найдите его.

Я кивнул, чувствуя, как пот стекает по виску. Вдохнул глубже, представляя ритм – как сердце, как волны на озере. Снова потянулся к воде, мягче, как учил Лев Миронович. Столб поднялся, тонкий, но устойчивый, и на этот раз не рухнул. Он дрожал, отражая свет, и я чувствовал, как дар течёт через меня, как река, спокойная, но мощная.

Лев Миронович кивнул, его глаза блеснули одобрением.

– Лучше, – сказал он. – Завтра продолжим с контролем дара.

Я выдохнул, столб воды мягко опустился в бассейн, отражая свет, пробивавшийся сквозь шторы. Сердце колотилось, но в груди теплилось странное чувство – смесь усталости и гордости. Я сделал это. Пусть не идеально, но вода послушалась.

– А сейчас займёмся изучением холодного оружия, – добавил Лев Миронович, его тон стал строже, как у наставника, готовящего к испытанию.

Он шагнул вглубь комнаты, к массивному шкафу из мореного дуба, который в полумраке казался частью самой стены. Лев Миронович коснулся едва заметного выступа, и дверца бесшумно отошла в сторону.

Вместо полок внутри оказались ряды клинков. Никакой позолоты или парадных украшений — только матовая сталь, хищные изгибы и рукояти, обтянутые шершавой кожей или исписанные тусклыми, словно впитавшимися в металл рунами. Лезвия едва заметно мерцали, будто сами источали холодное, сероватое свечение. Тени в углах при виде этого арсенала не просто ожили – они подались вперед, потянулись к оружию, как верные псы к своему хозяину.

Я замер, чувствуя, как глаза непроизвольно расширяются, пытаясь охватить всё это опасное великолепие. Тревога, острая и холодная, кольнула под ребра. В училище нас учили обращаться со стандартными штыками и уставными клинками, но здесь... каждое лезвие казалось продолжением чьей-то хищной воли.

Лев Миронович проследил за моим взглядом, и в уголках его губ промелькнуло нечто, напоминающее одобрение.

– Оружия? – переспросил я, и мой голос в тишине зала прозвучал на удивление глухо. – Но… зачем? Дар же…

Лев Миронович обернулся. Его взгляд в этот миг мог бы соревноваться в остроте с любым из клинков в шкафу.

– Дар – это чистая мощь, Роман Александрович, – он снял с полки узкий кинжал. Гравировка в виде набегающих волн на его лезвии казалась почти объемной. – Но мощь без инструмента для её извлечения – лишь опасная иллюзия. Вы – наследник Озеровых. Ваша кровь превращает вас в мишень, а Лакус... – он едва заметно кивнул на стены, где тени дрогнули, словно прислушиваясь, – не всегда сможет стать вашим щитом. Сталь – это дисциплина. Ритм. То же самое, что вы пытаетесь нащупать в пульсации воды.

Дворецкий на мгновение замолчал. Его зрачки внезапно расширились, а взгляд стал пугающе пустым, расфокусированным — будто он смотрел не на меня, а сквозь пространство, в тени за моей спиной.

– Враги не станут ждать, пока вы соизволите сконцентрироваться или поймаете нужную волну, – произнес он низким, вибрирующим голосом. – Они ударят из «слепых зон». Самые опасные глаза – те, которых вы не видите.

Я хотел что-то спросить, но не успел даже вдохнуть. В следующую секунду мир смазался. Лев Миронович двигался не как человек – он был похож на размытый росчерк чернил на бумаге. Ни шага, ни замаха я не уловил. Просто воздух перед лицом внезапно уплотнился, став твердым.

Кинжал замер в миллиметре от моей сонной артерии раньше, чем я успел моргнуть. От лезвия веяло могильным холодом, а в расширенных зрачках дворецкого я увидел отражение собственной беспомощности.

– Враги не будут ждать, когда вы откроете глаза, Роман Александрович. Враги уже здесь, – так же спокойно закончил он, убирая клинок.

Он перехватил его за лезвие и протянул мне. Рукоять легла в ладонь – тяжелая, чужая, пахнущая старым металлом. Лев Миронович отступил, и его фигура мгновенно растворилась в тенях, но голос остался четким, будто он шептал мне прямо в ухо.

– Держите его крепко, но не сжимайте. Как с водой – мягко, но уверенно. Попробуйте сделать выпад. Цель – вон та метка на стене.

Он указал на деревянный щит, где темнела вырезанная руна в форме спирали. Я шагнул вперед, чувствуя себя неуклюжим медведем. В училище нас учили стрелять и маршировать, но не работать с ножом. Я сделал выпад. Рука дрогнула, кинжал позорно рассек воздух в десяти сантиметрах от цели. Я стиснул зубы.

– Вот же гадство!

Лев Миронович покачал головой, но без укора.

– Слишком напряжены, – сказал он. – Как с водой, Роман Александрович. Дышите. Чувствуйте ритм. Клинок – продолжение вашей руки, а рука – продолжение дара. Попробуйте снова.

Я закрыл глаза на секунду, пытаясь поймать то самое состояние, в котором поднимал столб воды в бассейне. Тягучее, плавное, неотвратимое. Вода, сталь — какая разница? На выдохе я толкнул кинжал вперед. Металл скользнул по воздуху без свиста и высек щепку прямо у края руны. Не центр, но уже близко.

Губы Льва Мироновича чуть дрогнули. Кажется, это была тень улыбки.

– Кинжал в левой руке – это ваш щит, Роман Александрович, – он мягко скорректировал мой хват, разворачивая кисть. – Он нужен, чтобы принимать удары, отводить чужую сталь и беречь горло. Но защитой войну не выиграть. Вам нужен атакующий клинок. Тот, что будет диктовать врагу вашу волю.

Он снова подошел к шкафу. Мы перепробовали тяжелые кавалерийские палаши – они были слишком неповоротливыми для моей комплекции. Длинные шпаги гнулись и казались хрупкими игрушками, бесполезными против чего-то серьезнее учебного манекена.

Наконец, Лев извлек из глубины длинный футляр, обтянутый темной кожей. Внутри лежали два клинка. Внутри на бархате покоились два клинка. Один – длиной едва ли в две ладони, с односторонней заточкой и хищным, едва заметным изгибом. Такие клинки когда-то ковали для пластунов — элиты, умеющей бесшумно работать в глубоком тылу врага.

– Это «Мгла», – Лев Миронович протянул мне короткий меч, со строгой отделкой. – Оружие ближнего боя. Им не рубят с плеча, им жалят и режут. Он быстрее любой сабли и надежнее любого кортика.

В правую ладонь легла рукоять, обтянутая шероховатой кожей. Клинок отозвался едва слышным, тонким звоном – чистым, как треск первого льда. Затем дворецкий извлек второй предмет: изящный кинжал с крепкой, загнутой вперед гардой. Настоящая дага, созданная ловить и ломать чужую сталь.

– А это – «Иней», – произнес Лев, и в его голосе проскользнула едва заметная, холодная ностальгия. – Мой старый спутник.

Я взял «Иней» в левую руку. Удобная крестовина даги ощущалась как надежный щит, а матовое лезвие кинжала словно впитывало свет, не давая ни единого блика. В паре эти клинки создавали безупречный баланс: хищная подвижность «Мглы» и ледяная основательность «Инея».

– В паре они замыкают круг, – Лев Миронович отступил, его глаза снова подернулись белесой дымкой. – Ваша левая рука бережет вашу жизнь. Правая – забирает чужую. Попробуйте теперь.

Я глубоко вдохнул. Холод, исходящий от «Инея», помогал сосредоточиться, вытесняя лишние мысли. Шаг, резкий выдох – и «Мгла» черным росчерком рассекла воздух. В то же мгновение «Иней» замер у моего бедра, готовый прикрывать корпус. В этот миг я впервые по-настоящему понял: это не просто сталь. Это продолжение моей воли.

– Хорошо, – негромко сказал Лев. – Это только начало. Холодное оружие учит не только драться, но и видеть — угрозу, слабость, единственный верный момент.

Его глаза блеснули, и я вспомнил его рассказ о службе, о дедушке, о крови.

– Сегодня вечером на Пире Сумеречных Вод вы должны быть внимательны. Там будут не только жители Озеровки. Будут глаза, которых вы не увидите. И вам нужно научиться их замечать. Это и будет новое наше занятие. Подробности вы узнаете на месте.

Он отступил к двери, его фигура слилась с тенями, и я понял, что урок окончен.

***

К шести часам небо над Озеровкой окрасилось багрянцем, сумерки сгущались, укутывая деревню, как плащом. Я стоял у ворот Лакуса, одетый в тёмный сюртук, который бабушка велела надеть – старый, с вышитыми на манжетах рунами. Лев Миронович ждал у кареты, его глаза следили за мной, но он молчал, лишь кивнул, когда я подошёл. Бабушка вышла из дома, её взгляд был твёрдым, но в нём мелькнула гордость, когда она посмотрела на меня.

– Пора, Роман, – сказала она, её голос был с такой тёплой ноткой, что у меня кольнуло сердце.

Карета тронулась, колёса застучали по мощёной дороге, ведущей к Озеровке. Вдалеке, у реки, уже горели костры, их отблески танцевали на воде, а над деревней поднимался гул голосов, смешанный с музыкой – скрипкой и бубном, – и запахом трав, что жгли в ритуальных чашах. Тени двигались в сумерках, и я вспомнил слова Льва Мироновича: «Будут глаза, которых вы не увидите». Сердце стукнуло, похоже, этот вечер станет интересным.

Карета остановилась у кромки Озеровки, и я шагнул на влажную траву, чувствуя, как сумерки обволакивают деревню. Река впереди горела отблесками костров, их пламя отражалось в воде, будто звёзды упали на дно. Камни с рунами Озеровых, окружавшие костры, слабо светились, а воздух был густым от запаха полыни, чабреца и озёрного мха, что тлели в бронзовых чашах. Скрипки и бубны вплетались в низкий гул рога, и казалось, что река сама поёт, вторя музыке.

Бабушка шла впереди, её трость с серебряной феей постукивала по земле. Жители Озеровки собрались у реки, их лица были торжественными, но тёплыми, когда они смотрели на неё. Некоторые кланялись, другие шептались, бросая взгляды на меня. Я чувствовал себя не в своей тарелке, сюртук с рунами Озеровых казался слишком тяжёлым, а жар дара в груди пульсировал, будто вода звала меня.

Лев Миронович шёл чуть позади, его фигура почти растворялась в сумерках, я же невольно оглядывался, стараясь изучить и запомнить толпу. Пока ничего – только дым, костры и толпа.

Бабушка остановилась у кромки воды, где горел главный костер. Старейшина деревни – сгорбленный старик, чья борода напоминала клочья речного мха – замер в глубоком поклоне. В руках он держал ивовые фонари, оплетенные высушенными стеблями трав с Изнанки.

Старик передал один фонарь бабушке, а второй – мне. В ту же секунду гомон толпы стих. Сотни людей замерли, и тишина стала такой плотной, что я услышал, как бьется лед о камни на середине реки.

– Пир Сумеречных Вод, – начала бабушка. Её голос больше не был голосом пожилой женщины, он разнесся над рекой властным, вибрирующим гимном, от которого по воде пошла мелкая рябь. – Наш род черпает силу из глубины, и Глубина требует памяти. Мы отдаем свет реке, чтобы Лакус узнал нас в темноте. Чтобы корни гор крепко держали наши стены.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел не просто гордость, а ожидание.

– Роман, зажги огонь. Но не спичками – зажги его своей волей. Отпусти фонарь и прикажи реке принять твою клятву.

Я сжал ивовые прутья. Внутри фонаря лежал макр – тусклый кристалл, оплетенный сухими травами. Стоило мне коснуться его волей, как в груди вспыхнул знакомый жар. Река тут же отозвалась: по зеркальной глади прошла тяжелая рябь, хотя ветра не было.

Макр в моих руках налился густым синим светом. Я опустил фонарь на воду, но он не поплыл по течению вместе с остальными. Вместо этого он закружил на месте, а затем медленно двинулся обратно ко мне, будто притянутый невидимым магнитом.

Толпа на берегу выдохнула единый, испуганный вздох. Бабушка нахмурилась, вцепившись в набалдашник трости. Жар внутри меня стал почти нестерпимым, вода под фонарем начала закипать мелкими пузырьками.

– Дышите, Роман. Ищите ритм «водного покоя», – холодный голос Льва Мироновича прозвучал у самого уха. Он возник из тени так внезапно, что я едва не вздрогнул. – Контролируйте силу, иначе она будет контролировать вас.

Я закрыл глаза, выравнивая дыхание. Рябь успокоилась, фонарь замер. И в этот момент я увидел нечто... странное. На противоположном берегу, у самой кромки воды, там, где свет костров не достигал берега. Стояло нечто размытое, похожее на сгусток черного дыма, оно просто смотрело на меня, но его присутствие давило на плечи, как могильная плита.

Глава 11

Я хотел окликнуть бабушку, но из искр костра вынырнул Яр. Он устроился на ветке ивы прямо над моей головой, сложив ноги по-турецки. Его обычная ухмылка была на месте, но глаза оставались холодными и настороженными.

– Ну, Ром, – протянул он, не сводя взгляда с берега. – Решил с фонариком поиграть? Красиво, конечно, но сейчас не до фокусов.

Он наклонился ниже, почти касаясь моего плеча, и указал полупрозрачным пальцем в сторону толпы.

– Посмотри за спину старейшины. Видишь? Высокий, в плаще с подбоем. Герб не ваш – ворон на щите. Вронские. И глаза у него...

Глаза незнакомца поймали мои, и я почувствовал холод, как будто вода в реке в один миг стала ледяной. Сгусток дыма у кромки воды шевельнулся, будто откликнулся на движение незнакомца.

Лев Миронович среагировал мгновенно. Он не просто подошёл ближе – он незаметно сместился, перекрывая собой линию обзора между мной и чужаком. Его поза оставалась расслабленной, руки привычно сложены за спиной, но я видел, как его плечо блокирует любую возможную траекторию выстрела или броска, а глаза, острые, как лезвия, не просто выискивали чужака, а уже зафиксировали его как цель.

Бабушка, заметив мой взгляд, нахмурилась, но продолжила ритуал, её голос стал громче, заглушая тревожный шёпот толпы. Она подняла свой фонарь, и пламя в нём вспыхнуло ярче, отбрасывая блики на реку, где вода дрожала и пенилась, как живая.

Бабушка шагнула к самому краю, где вода лизала черные камни и посмотрела на неё как полноправная хозяйка на опасного, но уважаемого союзника.

– Слышьте нас, Сумеречные Воды! – её голос чеканил каждое слово. – Мы подтверждаем Договор. Наш свет – ваша тишина. Наша верность – покой Бездны.

Она подняла фонарь, и синее пламя макра отразилось в её глазах.

– Заклинаю Стражу на рубеже – охранять заслон! – Бабушка ударила тростью о камень, так что разлетелись искры и звук отозвался эхом из-под воды, по которой пошла рябь.

– Заклинаю Изнанку – не переступать черту. – Удар, искры, рябь усилилась.

– Заклинаю Первозданного – не тревожить тишину, пока жив последний из нашего рода! – Удар, искры полетели в воду, рябь превратилась в мелкие волны, быстро набегающие на берег.

– Мы исполним Долг – вы даруете Силу. Да признает Вода наследника своего. Да свершится!

Толпа подхватила её последнюю фразу глухим, вибрирующим гулом. В этот миг вода в реке повела себя странно: она не просто пошла волнами, она будто вздохнула. Поверхность реки внезапно разгладилась, став черным зеркалом, а затем из глубины поднялся холодный, фосфоресцирующий свет. Мой фонарь, замерший у берега, вспыхнул так ярко, что на него стало больно смотреть – внутри ивовых прутьев словно забилось живое, яростное сердце.

Синее пламя макра вытянулось вверх тонким шпилем, и река, наконец, приняла дар. Фонарь не поплыл – он ушел под воду мгновенно, без единого всплеска, оставив после себя лишь воронку, светящуюся изнутри. По толпе пронесся вздох облегчения, переходящий в восторженный шепот: «Принял... Лакус признал кровь». Люди потянулись к воде, бросая в нее венки из сухих трав, благодаря за мирный исход обряда.

Я пошатнулся, чувствуя, как жар в груди сменяется вымораживающей пустотой. В момент признания мне показалось, что тысячи ледяных игл прошили позвоночник, соединяя меня с этой темной бездонной массой воды. Это не было властью – это было похоже на тяжелое железное кольцо, сомкнувшееся на шее.

Бабушка тяжело оперлась на трость, её дыхание было неровным, но взгляд, брошенный на меня, сиял торжеством. Она знала то, что я еще только боялся осознать: договор подписан, и я в нем – главная ставка.

Яр, сидевший на ветке ивы, вдруг подался вперед. Его вечная язвительная ухмылка исчезла, уступив место странному, лихорадочному блеску в глазах. Он смотрел на бурлящую воду так, словно видел в ней не просто волны, а саму историю.

– Ром... – прошептал он, и в его голосе я услышал то, чего не ожидал: благоговейный восторг. – Она поет. Слышишь? Лакус поет тебе... Последний раз я слышал этот гул, когда обряд проходил мой старший брат. Я тогда стоял на этом самом берегу, мелкий еще, и мечтал, как через пару лет сам зажгу макр и река ответит мне...

Яр на мгновение замолчал, его прозрачные пальцы крепче вцепились в кору ивы.

– Не довелось. Умер раньше, чем вода успела признать меня своим. А теперь... через столько лет... я вижу это снова. Ты сделал это, парень. По-настоящему.

Но торжество в его голосе быстро сменилось привычной бдительностью. Он тряхнул головой, сбрасывая нахлынувшую ностальгию, и его взгляд снова стал острым, как бритва. Он кивнул в сторону толпы, туда, где за спинами старейшин маячил высокий силуэт.

– Но не расслабляйся. Праздник не для всех будет добрым. У нас сегодня незваных гостей, больше чем местных жителей! Видишь того типа у ивы? Паук на плече. Это Копрофаговы.

Я напрягся, чувствуя, как остатки хорошего настроения смывает холодом. В училище о Копрофаговых говорили только шепотом. Клан, который плетет сети в Совете и торгует тайнами, как ядом. Копрофаговых боялись не за мощь их магии, а за то, что их знание чужих тайн убивали вернее любого клинка.

Что им нужно здесь, в глухой Озеровке, на частном обряде? Копрофаговы… Вронские… не клановый тайный обряд, а проходной двор какой-то…

Я почувствовал, как начинаю злиться и уже повернулся к Яру, чтоб поделиться, но черный сгусток у кромки воды шевельнулась снова. Он стал плотнее, отчетливее, выдвигаясь из тумана прямо ко мне. Он не угрожал – от него исходило странное, глухое тепло. Я чувствовал это всем телом – не пугающий, а мучительно знакомый, как отголосок старого сна, который я забыл давным-давно.

Лев Миронович заметил моё движение. Его рука на кинжале напряглась, но он не двинулся, лишь шепнул, так тихо, что услышал только я:

– Дышите, Роман Александрович. Контролируйте дар. И следите за чужаками. Если он шагнёт к вам, я вмешаюсь.

Бабушка закончила молитву, и толпа начала петь – низкую, протяжную песню, от которой вода в реке, казалось, дрожала. Я почувствовал, как дар тянет меня к воде, как будто она звала, шептала что-то, чего я не мог разобрать. Сгусток тьмы у кромки воды стал чётче, и на миг мне показалось, что в нём мелькнуло лицо – размытое, но с глазами, похожими на мои.

Чужак с пауком шагнул вперёд, его глаза блеснули в свете костра, и я заметил, как его рука скользнула под плащ – к поясу, где что-то блеснуло.

Лев Миронович напрягся, его тень слилась с дымом, будто он готов был раствориться в нём.

Яр спрыгнул с ветки, его фигура мелькнула рядом.

Я шагнул ближе к бабушке, чувствуя, как жар дара и страх борются в груди. Она заметила моё движение, её трость стукнула по земле, и песня толпы оборвалась. Вода в реке вспыхнула слабым сиянием, и сгусток у кромки исчез, будто растворившись. Чужак замер, его рука остановилась, а глаза сузились, будто он понял, что его заметили. Бабушка повернулась ко мне, её голос был тихим, но твёрдым:

– Роман, стой рядом. И не отпускай дар. Что бы ни случилось.

Я кивнул, стараясь дышать ровно, как учил Лев Миронович. Вдруг чужак шагнул вперёд, его плащ колыхнулся, и его лицо озарила улыбка – холодная, как лёд, но с елейной учтивостью.

– Аграфена Федосеевна, – начал он, его голос был мягким, но с ядовитой ноткой, – какая честь видеть вас на этом… очаровательном празднике. И ваш внук, – его глаза скользнули ко мне, цепкие, как паутина, – Роман, верно? Будущий глава Озеровых. Слухи о вашем даре уже гуляют по Совету.

Бабушка выпрямилась, её глаза сузились, а трость чуть приподнялась, будто готовая стать оружием.

– Копрофаговы не были приглашены, – отрезала она, её голос был холодным, как зимний ветер. – Назови своё имя и цель, или убирайся.

Лев Миронович шагнул ближе, и я заметил, как его пальцы сжали рукоять кинжала. Чужак поднял руки, улыбаясь шире, но его глаза остались холодными.

– Простите мою дерзость, – сказал он. – Я – Виктор Илларионович Копрофагов, скромный наблюдатель Совета. Совет… заинтересован в вашем внуке. Его дар, говорят, необычен. Мы лишь хотим удостовериться.

Я почувствовал, как дара вспыхнул, но в тот же миг голову пронзила резкая боль, как будто кто-то вонзил иглу в виски.

Шёпот – тихий, но ясный, как звон стекла, – раздался в моей голове, слышимый только мне:

– Роман… не верь ему…

Я стиснул зубы, стараясь не подать вида. Боль пульсировала, но я выпрямился и заставил себя смотреть на Виктора, не отводя глаз. Сгусток тьмы у кромки воды мелькнула снова. Кто это? Тьма качнулась, шёпот усилился, боль сдавила виски сильнее, но я все еще старался дышать ровно.

– Совет не имеет права вмешиваться в дела кланов, без решения всех членов совета, – отрезала бабушка, её голос был как удар хлыста. – Уходи, Виктор. И передай своим, что вода не подходит для обитания пауков.

Виктор усмехнулся, но отступил, его взгляд задержался на мне, будто запоминая. Я заметил, как Яр, стоявший у ивы, скользнул в тень, его фигура стала размытой, почти невидимой. Он двинулся за чужаком, его движения были лёгкими, как у кота, выслеживающего добычу. Яр бросил на меня взгляд, его глаза блеснули, и его голос раздался у меня в голове:

– Я за ним, Ром. Дождись меня.

Я кивнул, едва заметно, стараясь не морщиться от боли в голове. Вода в реке вдруг вспыхнула изнутри ядовитым, фосфорическим сиянием, и перед глазами мелькнуло видение.

Я увидел Лакус, но не величественный особняк, а охваченное агонией пепелище. Дом пылал, и огонь в его окнах казался живым существом. Вода в колодце во дворе бурлила и выплескивалась на камни кровавой пеной, а десятки осколков тьмы – безликих, искаженных «Эхо» — кружили над руинами, выкрикивая моё имя.

В самом центре этого хаоса стоял я. Я был старше, выше, с лицом, застывшим в маске ледяного безразличия. Мои глаза светились силой, от которой по воздуху шли трещины, а вокруг, подчиняясь едва заметному жесту, вздымалась река, превращаясь в смертоносную бурю.

Но самым страшным было другое. На моей груди, поверх черного мундира, висел тот самый медальон Цепных псов. Только теперь он не был холодным серебром. Символ ошейника и оскала пылал багровым, ядовитым светом, пульсируя в такт разгоравшемуся вокруг пожару.

Цепь, уходящая под воротник, казалась раскаленной проволокой, намертво привязавшей меня к этому пепелищу. Клеймо «цепного пса» горело так яростно, что я почувствовал фантомную боль в шее. Воздуха стало катастрофически мало – я явственно услышал тяжелый, лязгающий звук, словно невидимый замок на ошейнике захлопнулся навсегда, превращая меня из наследника рода в безвольное орудие.

Видение исчезло так же быстро, как и появилось, оставив меня с гулом в ушах и жаром в груди, что грозил вырваться наружу и превратить праздник в начало того самого пожара, ну или потопа... тут как повезет.

Бабушка коснулась моего плеча, её пальцы были холодными, но твёрдыми.

– Роман, – сказала она тихо, её взгляд был тяжёлым, но в нём мелькнула тревога. – Что ты видел?

Я сглотнул, боль в голове отступала, но сердце колотилось, интересно, как она поняла.

– Ничего, – солгал я, не зная, как рассказать о видении. – Просто… вода.

Она нахмурилась, но кивнула, её трость стукнула по земле.

– Копрофаговы, – начала она, её голос стал ниже. – Они – пауки Совета. Не маги, не воины, а так… нечистоплотные игроки. Собирают тайны, плетут интриги, продают их тем, кто больше заплатит. Твой дед, ненавидел их. Они пытались шантажировать его, когда он отказался делиться секретами Лакуса. Теперь они здесь, и, похоже, из-за тебя. Твой дар… он их пугает. И привлекает.

Пир Сумеречных Вод продолжался. Фонари плыли по реке, их свет отражался в воде, а музыка – скрипки, бубны и низкий гул рога – смешивалась с шёпотом ветра. Я стоял рядом с бабушкой, её рука всё ещё лежала на моём плече, твёрдая и горячая. Лев Миронович, сливаясь с тенями, следил за толпой, его глаза постоянно возвращались на место, где скрылся Виктор Копрофагов. Тьма у кромки воды исчезла, но её шёпот всё ещё звенел в голове, оставив лёгкую боль в висках. Я старался дышать ровно, но дар в груди пульсировал, а видение – горящий Лакус, кипящая вода, тени, зовущие моё имя – не отпускало.

Вдруг из дыма костров вынырнул Яр, его фигура мелькнула, как искра, и он оказался рядом, его глаза блестели, а ухмылка вернулась, но теперь с оттенком азарта. Он наклонился ко мне, его голос был тихим, почти заглушённым песней толпы.

– Ром, – прошипел он, – я выследил этого паука. Он отошёл к ивам, говорил через какую-то штуку.

Он хмыкнул, но в его тоне было что-то серьёзное.

– Слышал только его слова. Он сказал: «Да, дар подтвердился… сильнее, чем ожидали… Совет должен знать… нет, пока наблюдаем, но он опасен… Озеровы не должны удержать Лакус». И ещё что-то про «прорыв», но тут он замолчал, будто почувствовал меня.

Я замер, а сердце глухо стукнуло. Копрофаговы знают про мой дар? И что за «прорыв»? Это то, о чем я думаю… Я хотел спросить Яра, но он вдруг отвлёкся, его глаза загорелись, как у ребёнка, увидевшего игрушку:

– А что это за штука? Ну, та, которой пользовался этот паук?

– Это мобилет. – Отстраненно ответил я. – С его помощью можно общаться с человеком, который далеко.

– Ого! – Воскликнул он, забыв про шёпот. – Поразительный аппарат! Говоришь, и тебя слышат за сотни вёрст! В мою молодость такого не было, только письма да вестники, а тут – раз, и голос в кармане!

Он покачал головой, его ухмылка стала шире.

– Почему у тебя такого нет?

Я моргнул, сбитый с толку. Головная боль от шёпота тени ещё пульсировала, а тут Яр несёт какую-то чушь, про какие-то мобилеты.

– Зачем мне мобилет? – Спросил я, стараясь говорить тихо, чтобы бабушка не услышала. – Кому я буду звонить? Ты и так в моей голове живёшь, и постоянно болтаешь!

Яр хмыкнул, но его взгляд стал хитрым, будто он задумал подначку.

– Ну, не скажи, Ром. Мало ли, вдруг София где-нибудь в столице, а ты захочешь её голос услышать? Или… – он понизил голос, – вдруг этот паук ещё что-нибудь сплетёт, а ты сразу бабушке доложишь? Мобилет – вещь! Время нынче такое, без него как без рук.

Я закатил глаза, но его слова о Копрофаговых и «прорыве» не выходили из головы. Бабушка, закончив говорить со старейшиной, повернулась ко мне.

– Роман, – сказала она тихо, её голос был холодным, но с тревогой. – Что сказал Ярослав?

Я бросил взгляд на Яра, который уже растворился в дыму, будто и не было его. Лев Миронович шагнул ближе. Я сглотнул, стараясь не выдать боли в висках, и пересказал бабушке слова Яра о разговоре Виктора по мобилету, о «прорыве» и Совете. Её лицо потемнело, трость стукнула по земле, а глаза сузились.

– Вот же паучий клан. – Процедила бабушка и поморщилась.

Она замолчала, её взгляд скользнул к реке, а я все никак не мог сосредоточиться.

Глава 12

Вдруг река дрогнула, и я увидел уже знакомый сгусток тьмы. Он возник на противоположном берегу, где русло делало изгиб, а ивы склонялись низко, касаясь поверхности. Он не двигался, но я почувствовал зов – не голос, а тягу, как будто вода в реке шептала моё имя. Я замер, сердце стукнуло. Бабушка говорила с одним из старейшин, Лев Миронович смотрел в другую сторону, а Яр растворился в толпе. Никто не заметил, как я шагнул на старые доски мостика. Река внизу, до этого мирно несшая фонарики, вдруг забурлила. Вода под моими ногами начала темнеть, превращаясь в густую черную бездну, а браслет на запястье завибрировал, издавая едва слышный гул, похожий на предупреждающий рык пса. Но зов тени на том берегу был сильнее.

Я перешёл на другой берег, где меня поджидала тьма. Теперь сгусток приобрел очертания фигуры, стал чётче, но всё ещё дрожал, как дым. Он двинулся вперёд, вдоль берега, я оглянулся – костры и толпа остались за поворотом, их свет едва пробивался сквозь ветви. Мы были одни.

Сгусток тьмы замер, и в этот миг я понял, что «тьма» – слишком простое слово для этого существа. Оно не отбрасывала тени, оно было самой материей, сотканной из дрожащего воздуха и ночного холода. Эфир. Живой, разумный эфир Изнанки, обретший форму у самой кромки воды.

Его глаза блеснули, и шепот зазвучал снова – теперь громче, четче. Звук пробивал голову резкой болью, словно тонкая игла проходила сквозь виски. Я стиснул зубы, до боли впиваясь пальцами в рукоять меча.

– Роман… – голос Эфира был как шелест воды под тонким льдом: холодный, отстраненный, но мучительно знакомый. – ОНИ рады, что кровь Первозданного пробудилась в тебе так рано.

В этот момент браслет на моем запястье сжался так сильно, что я едва не вскрикнул. Металл пульсировал в унисон с шёпотом существа, подтверждая каждое слово. Это не было агрессией – скорее, артефакт узнавал родную стихию. Браслет служил приемником, настроенным на ту самую частоту, на которой говорила Бездна, и сейчас он вибрировал от перенапряжения.

– ОНИ – это кто? – спросил я. Мой голос дрогнул, но я заставил себя стоять неподвижно.

Эфир качнулся, его очертания заколыхались, как отражение в возмущенной воде. В его молчании не было угрозы, только бесконечное, холодное терпение. Он словно ждал, когда я сам найду ответы внутри своей проснувшейся силы.

– Ты слаб, Роман, – прошелестела он, и боль в голове усилилась, заставляя меня сжать кулаки. – Твой дар… он лишь искра. Тебе нужно учиться, чтобы стать тем, кем ты должен быть. ОНИ могут помочь. ОНИ знают, как раскрыть твою силу.

– Кто такие ОНИ? – повторил я, чувствуя, как жар дара вспыхнул ярче, будто протестуя. – И почему ты не отвечаешь?

Эфир молчал, глаза сузились, и шёпот стал глубже, как будто он говорила из самой воды.

– ОНИ… те, кто хранит равновесие, те, кто чтят договор, те, кто следят. ОНИ могли бы взять тебя, научить быстрее, лучше. Но это пока невозможно. Ты не сможешь жить в нашем мире – пока не сможешь. Или же нужно будет принести жертву. Твою душу. Но МЫ против.

Я отшатнулся, боль в голове стала почти нестерпимой, но я заставил себя стоять прямо.

– Мою душу? – переспросил я, голос сорвался. – Зачем?

– Душа – это якорь, – ответил Эфир, его голос стал еще тише, но в тоже время тяжелее. – Человек без души, но с твоей силой – угроза для обоих миров. Твой дар, кровь Первозданного, слишком велик. Без контроля он станет угрозой. ОНИ не хотят этого. ОНИ не допустят этого. ОНИ следят. Учись, Роман. Стань сильнее. Или ОНИ придут за тобой. ОНИ устранят угрозу.

Боль в голове вспыхнула, как молния, и я невольно схватился за виски, но тут же опустил руки, боясь выдать слабость. Эфир качнулся и растворился в темноте кустов, оставив лишь лёгкую рябь на воде. Я стоял, тяжело дыша, дар бурлил в груди, а слова – «кровь Первозданного», «угроза для миров» – звенели в ушах. Кто такие эти МЫ и ОНИ? Духи? Феи? Или что-то хуже? И почему моя душа – это такая цена?

Я обернулся, услышав шорох. Яр вынырнул из кустов, его глаза блестели, а ухмылка была напряжённой.

– Ром, ты чего за тенями по кустам таскаешься? – прошипел он, но его голос был серьёзнее обычного. – Я за пауком следил, а ты тут с привидениями шепчешься! Что оно тебе сказала?

Я сглотнул, боль в голове отступала, но сердце колотилось.

– Потом расскажу, – выдавил я, оглядываясь на реку. Костры всё ещё горели, но толпа начала расходиться. Бабушка и Лев Миронович наверняка заметили моё отсутствие.

– Что с Виктором? Ты что вернулся за ним?

Яр кивнул, но его взгляд скользнул к воде, будто он тоже чувствовал её шепот.

– Эта тень твоя, это что? А этот паук Копрофагов… он был не один. Я видел другую тень, когда выследил его, не такую как эта... – Яр неопределено махнул рукой в сторону кутов. – Другая… злобная… А ты чего молчишь?

Я открыл рот, чтобы прервать этот поток слов, но вдруг воздух сгустился, как перед грозой. Жар в груди вспыхнул, а река рядом дрогнула, будто кто-то ударил по воде. Из темноты вырвалось что-то чёрное, как смоль, с рваными краями, но живое и злобное. Его движение было стремительным, как удар клинка, и я понял – Эхо – тёмное, яростное, пришедшее убивать, а не пугать.

– Ром, берегись! – крикнул Яр, его фигура метнулась в сторону, но Эхо было быстрее. Оно ринулось на меня, его края хлестнули, как плети, целя в горло.

Я инстинктивно вскинул руки с кинжалом, дар вспыхнул, и вода из реки взметнулась, подчиняясь моему жесту. Она сформировалась в тяжелые, гибкие хлысты. В момент, когда водяной шнур хлестнул по чернильной массе Эха, я заметил странное: вода не просто блестела, она вспыхнула тем же холодным серебристым светом, что и руны на манжетах моего сюртука похоже он работал как усилитель. Вода превратилась в жидкое серебро, разрезая тьму Эха с шипением, будто раскаленный металл опустили в масло.

Эхо завыло – звук был похож на скрежет камня по стеклу. Оно не отступило, его тёмные когти рванули вперед, распоров мне плечо. Боль обожгла, как огонь, и я стиснул зубы, стараясь не закричать.

– Держись, Ром! – Яр прыгнул на Эхо, его собственная тень закружилась, пытаясь отвлечь тварь, но Эхо лишь отшвырнуло его, как муху, и Яр отлетел в кусты с глухим стоном. Я сосредоточился, вспоминая урок Льва Мироновича: дыши, чувствуй ритм. Вода в реке отозвалась, я потянул её, как нить, и сформировал хлыст, который ударил по Эху. Оно взвыло, но не остановилось, его атаки стали ещё яростнее, когти метили в грудь, где пульсировал дар.

Вдруг из темноты вынырнул Лев Миронович. Его движение было настолько быстрым, что воздух за ним издал негромкий хлопок. Он мгновенно оказался рядом со мной. Его лицо оставалось ледяной маской, но глаза горели пугающим, алым светом. Кинжал в его руке не просто сверкал – он казался дырой в пространстве. Его лезвие рассекло Эхо, отрезая часть тёмного марева, и тот зашипел, как кипящая смола.

– Роман Александрович, назад! – резко выдохнул он, его голос был как удар хлыста. – Контролируйте воду!

Я отступил, дыша тяжело, и потянул воду из реки, формируя новые хлысты, которые хлестали по Эху, но оно было слишком быстрым. Вдруг река вспыхнула искрами – крохотными, как звёзды, заклинаниями, смешанными с водяными шариками, что летели в Эхо, заставляя его дёрнуться. Я заметил движение у воды – маленький силуэт, не выше локтя, с глазами, как капли росы, и волосами, будто водоросли. Речной малец Венька, понял я, вспомнив нашу встречу на берегу реки. Он хихикнул, швыряя ещё один шарик, который попал Эху в бок, и оно взвыло, отвлёкшись на миг.

Этого мига хватило. Лев Миронович рванулся вперёд, его кинжал вспыхнул, напитанный магией, и одним движением разрубил Эхо пополам. Тьма завизжала, как рвущаяся ткань, и растворилась в воздухе, оставив лишь запах горелой земли. Лев Миронович выпрямился, его дыхание было ровным, но глаза горели, как у хищника. Венька, хихикая, нырнул в реку, и вода затихла, будто ничего не произошло.

Я рухнул на колени, плечо горело, кровь текла по рукаву, а дар всё ещё бурлил. Яр выбрался из кустов, потирая бок, его ухмылка была кривой.

– Это что за дрянь была?

– Эхо, – сказал дворецкий, его голос был ровным и спокойным. – Тёмная сущность, порождённая Бездной. Кто-то натравил его на вас, Роман Александрович. И, судя по всему, – его взгляд скользнул к реке, где скрылся Венька, – река вас защитила.

Лев Миронович бесшумно шагнул ко мне, его взгляд скользнул по окровавленному рукаву, но лицо оставалось совершенно спокойно. Однако в глубине его глаз я уловил едва заметную вспышку – не тревоги, а скорее холодной ярости, что он подобную угрозу посмел подпустить так близко.

– Позвольте, – его голос был низким и не допускающим возражений. Яр заметно напрягся и сделал пару шагов вперёд.

Он прижал ладонь к моей ране. Я ожидал тепла или хотя бы боли от прикосновения к разорванной коже, но вместо этого по телу пробежала волна смертельного холода. Воздух вокруг его пальцев сгустился, превращаясь в белесый пар. Я вскрикнул, когда почувствовал, как кровь в ране мгновенно превращается в лед. Моя кожа вокруг его ладони покрылась тонким, колючим слоем инея, а вся рука до самого локтя потеряла чувствительность, став тяжелой, как бревно.

Я узнал этот почерк силы мгновенно. Это была «мертвящая блокада» — жуткое искусство Теней. Она не лечила рану, а буквально выключала живую плоть, погружая её в состояние стазиса: ни боли, ни кровотечения, ни самой жизни в поврежденном месте. Просто кусок мертвой, онемевшей материи, приращенный к живому телу.

«Хорошая в Лакусе всё-таки библиотека, — невольно подумал я, и в груди шевельнулось мимолетное сожаление. — Было бы у меня чуть больше времени на изучение тех запретных фолиантов, что пылятся в южном крыле…»

Я невольно вздохнул. Теория из книг — это одно, но видеть, как кто-то применяет подобное на практике, было жутко. Это искусство требовало ювелирного контроля: один лишний импульс, и «блокада» расползется по всему телу, превращая человека в неподвижную статую раньше, чем он успеет осознать свою смерть.

– Нужно остановить кровь до возвращения в поместье, – пояснил он, отнимая руку. Иней на моем плече не таял, а рана застыла, запечатанная его ледяной волей. – Полноценно обработаем позже.

Лев Миронович выпрямился, и иней на его собственных пальцах мгновенно осыпался сверкающей пылью.

Яр, тем временем, уже окончательно успокоился. Он кружил вокруг нас, и его призрачная фигура мерцала от какого-то едкого, почти детского возбуждения. Было видно, что призрак слегка разочарован: он-то, небось, надеялся, что вид моей крови спровоцируетДвукрова, и тот попытается сожрать наследника прямо здесь, без гарнира и лишних церемоний.

– А, не скучно живем… что ни день, то новая драма! – Яр материализовался прямо перед моим лицом, его полупрозрачные черты исказились в ехидной гримасе. – Ну что, «магнит для неприятностей», жив ещё?

Он прошипел это почти в самые губы, но за привычной язвительностью я уловил неподдельную озабоченность – его сияние пульсировало неровно, выдавая волнение. Яр облетел вокруг меня, внимательно осматривая наложенную Львом «блокаду», и его взгляд снова стал серьезным.

– Эхо, говоришь? Серьёзные игрушки у наших недругов. Выпускать эту мерзкую тварь на таком празднике – это надо иметь либо стальные нервы, либо полное отсутствие мозгов.

Он на мгновение замер, глядя в сторону, где у ивы скрылся человек с гербом паука.

– Интересно, этот недоносок Копрофагов причастен, или тут кто-то пострашнее замешан? – пробормотал он уже тише. – Пауки обычно плетут сети, но не лезут в драку. А «Эхо» – это почерк тех, кто привык бить наотмашь.

– Не стоит строить догадки, – холодно оборвал его Лев Миронович, бросая пронзительный взгляд в пустоту, где парил Яр. Он, казалось, прекрасно слышал и понимал его. – Факты. На вас было совершено нападение. Цель – устранение или похищение. Моя задача – предотвратить и доложить Аграфене Федосеевне. Ваша – сохранять бдительность и следовать моим указаниям.

Он отпустил на шаг назад, и его осанка изменилась, превращая его из наставника назад в невозмутимую Тень, гордость Империи.

– Идёмте. Аграфена Федосеевна ждёт. И будьте готовы, Роман Александрович, – его взгляд стал тяжёлым, – ваш «учебный план» только что значительно ужесточился. Игры кончились.

***

Мы подошли к бабушке. Пир Сумеречных Вод окончательно угасал, последние жители Озеровки расходились по домам, костры догорали, оставляя в воздухе запах пепла и влажной травы. Аграфена Федосеевна стояла, опираясь на трость, её лицо в свете уцелевших фонарей было непроницаемым.

Лев Миронович сделал безупречно почтительный полупоклон.

– Ваше сиятельство. Наследник подвергся нападению. Сущность класса «Эхо». Источник – не установлен. Угроза нейтрализована. Роман Александрович получил незначительное ранение, мною временно заблокированное.

Бабушка выслушала его сухой рапорт, её взгляд скользнул по моему залитому кровью и разорванному рукаву. Ни одна мышца на её лице не дрогнула.

– «Эхо». Смело, – произнесла она, и в её голосе прозвучала не тревога, а ледяное презрение. – Значит, кто-то решил проверить наши границы на прочность. Или ускорить события. – Её глаза встретились с моими. – Ты справишься?

Я кивнул, не доверяя голосу.

— Хорошо. Тогда поедем домой. Обсудим детали там.

Обратная дорога в карете прошла в гробовом молчании. Яр затаился где-то в углу, не решаясь нарушить тишину. Бабушка смотрела в окно на проплывающие в ночи поля, её профиль был резок и суров.

В поместье Лев Миронович немедленно повёл меня в мою комнату. Он действовал с поразительной эффективностью: заставил снять сюртук, обработал тонкие, но глубокие царапины на плече жгучей, пахнущей травами жидкостью, которая заставила меня стиснуть зубы, и наложил тугую, аккуратную повязку.

– Отдыхайте. Завтра рано вставать, – сказал он, и в его тоне не было ни сочувствия, ни упрёка – лишь констатация факта. – Ужин я принесу вам сюда.

Спустя полчаса он вернулся с подносом: лёгкий бульон, тушёные овощи, кусок хлеба. Я съел ужин, почти не чувствуя вкуса. Яр, наконец, осмелел и материализовался на спинке кровати.

– Ну, что, герой? – проскрипел он. – Плечо-то как? Готов к новым подвигам?

– Отстань, Яр, – пробормотал я, отодвигая тарелку. Усталость накатывала тяжёлой, чёрной волной, приглушая и боль, и страх, и жар дара.

– Ладно, ладно, – он смягчился. – Спи. А я... я тут постою… покараулю. На всякий случай. Мало ли...

Я не стал спорить. Погасил свет и лёг, чувствуя, как онемение от блокады Льва Мироновича постепенно сменяется глухой, ноющей болью. Последнее, что я видел перед тем, как провалиться в беспокойный, полный обрывков видений сон, – это призрачный силуэт Яра, неподвижно сидящий на подоконнике и всматривающийся в ночь за стеклом. Его присутствие, обычно такое раздражающее, сейчас казалось единственной слабой, но верной точкой опоры в рушащемся мире.

***

Первые лучи утра пробивались сквозь портьеры, рисуя золотые полосы на полу. Я проснулся от того, что онемение в плече окончательно прошло, сменившись чёткой, пульсирующей болью.

Яр сидел, свернувшись клубком на спинке кресла у камина, его полупрозрачная фигура мерцала в слабом свете. На прикроватном столике стоял кувшин с водой и чистая повязка – работа Льва Мироновича, бесшумно наведавшегося, пока я спал.

Внизу, в поместье, уже слышались звуки жизни – отдалённые шаги, скрип двери, приглушённые голоса. Лакус просыпался. А вместе с ним просыпались и вопросы, жгущие изнутри. Кто такие «ОНИ»? Почему моя душа – цена? И что мне делать теперь?

Я подошёл к окну, раздвинул тяжёлые портьеры и выглянул наружу. Утренний туман стелился над садом, превращая его в таинственное, нереальное место.

Вдруг из тумана донёсся низкий гул мотора. Я прищурился, вглядываясь в аллею, ведущую к Лакусу. Чёрная машина, блестящая, как жук, медленно въехала во двор. Дверь распахнулась, и из неё выпорхнула женщина, чья фигура была окутана длинным плащом, шитым серебром. Мадам Паукова, узнал я и поморщился, визит в ее ателье до сих пор вспоминался с содроганием. Её движения были лёгкими, почти танцующими, а тёмные волосы, собранные в высокую причёску, блестели в тусклом свете утра. За ней из машины выпорхнули две девушки, их платья шуршали, как осенние листья, а руки были заняты кучей разноцветных коробок.

Глава 13

В ванную я брел обреченно, представляя, как ближайшие два часа мне предстоит работать манекеном. Я умылся ледяной водой, пытаясь смыть остатки сна и боль в плече, когда в дверь постучали. Прежде чем я успел что-то сказать, дверь распахнулась.

В дверном проёме, словно взрыв энергии, возникла госпожа Паукова. Маленькая, стройная, в строгом тёмно-синем платье, она парила в воздухе, а её глаза-бусинки блестели с невероятной скоростью, выхватывая каждую деталь комнаты. За её спиной, словно отражения, мелькали две девушки в одинаковых серых платьицах, с охапками коробок и портновскими лентами через плечо.

– Роман Александрович, солнышко! – взвизгнула она, её глаза-бусинки моментально оценили обстановку и меня, застывшего с зубной щёткой у раковины. – Какая прелесть! Вылитая мамочка ваша, Елизавета Прокофьевна, ей-богу! Те же глаза, грустные и глубокие! Ну-ка, ну-ка, повернитесь!

Она уже хлопала в ладоши, давая сигнал девицам атаковать, как в дверном проёме возникла бесстрастная фигура Льва Мироновича.

– Госпожа Паукова, – его низкий, ровный голос прозвучал, как удар гонга, мгновенно останавливая суматоху. – Какая неожиданная и приятная радость. Её сиятельство Аграфена Федосеевна только что выразила горячее желание видеть свою старую подругу за чаем в Зелёной гостиной. Она упомянула, что давно не имела удовольствия обсуждать с вами последние хм… новости из столицы.

Глаза госпожи Пауковой заблестели ещё ярче, но теперь уже от любопытства и льстивого интереса. Новости из столицы были её слабостью.

– Ах, Лев Миронович, вы всегда так любезны! – всплеснула она руками. – Конечно, конечно, я сию же минуту! Девочки, – она обернулась к помощницам, которые замерли с коробками на полпути ко мне, – оставайтесь! Обмеряйте Романа Александровича со всех сторон! Я потом всё проверю!

И она, подхватив подол платья, уже порхнула в коридор, гонимая жаждой новостей и чая.

Лев Миронович проводил её взглядом и затем обратился к двум оставшимся девушкам.

– Юные леди, – произнёс он, и его тон, хотя и оставался вежливым, не оставлял сомнений в том, что это приказ. – Пока госпожа Паукова наслаждается обществом графини, вам, я полагаю, не составит труда подкрепиться на кухне. Повар приготовил свежие плюшки и имбирный чай. Вы сможете отдохнуть, а Роман Александрович тем временем… ознакомится с предложенным гардеробом. Если потребуются корректировки, мы вам незамедлительно сообщим.

Девушки, не решаясь возразить, лишь кивнули и, бросив на меня последний оценивающий взгляд, поспешно ретировались, оставив гору коробок на полу.

Дверь закрылась. Я остался один посреди комнаты, окружённый тюками с одеждой, с зубной щёткой в руке и с чувством полнейшего недоумения. Лев Миронович метнул на меня краткий, оценивающий взгляд.

– У вас есть двадцать минут, Роман Александрович, чтобы привести себя в порядок и составить предварительное мнение. После на завтрак – к её сиятельству. – Он повернулся к двери, но на пороге задержался. — И… постарайтесь не выбрать ничего кричащего. Сдержанность – лучшая добродетель.

С этими словами он исчез, оставив меня наедине с горой новых вещей и призрачным хохотом Яра, доносящимся из-за шторы.

Я вздохнул и принялся разбирать гору коробок. Ткани были роскошными – шерсть, бархат, тончайший хлопок. Я быстро отложил в сторону ярко-изумрудный сюртук, от которого слезились глаза, темно-бордовый, напоминавший засохшую кровь, и лазурно-голубой, слишком уж вызывающий и праздничный.

В итоге выбор пал на три варианта. Сдержанный серый в едва заметную тёмную полоску. Классический, строгий, отлично сидел по плечам. Тёмно-синий, почти чёрный, бархатный сюртук с тончайшей серебряной строчкой по воротнику и манжетами. В нём я чувствовал себя немного старше и солиднее. Простой костюм из мягкой коричневой шерсти цвета опавшей листвы. Уютный и неформальный.

Решив начать с чего-то нейтрального, я выбрал серый полосатый костюм, добавил к нему свежую белую рубашку и вышел из комнаты.

У порога меня ждал Лев Миронович. Он молча принял из моих рук старый сюртук, в котором я был на ритуале. Его взгляд задержался на рваной прорехе на плече, побуревшей от засохшей крови.

– Эту вещь уже не спасти, Роман Александрович, – произнес он, и в его голосе проскользнула странная тень сожаления. – Но она сделала главное – приняла основной удар на себя. В эти нити была вплетена защита Рода. Новые костюмы от мадам Пауковой... они, безусловно, изысканны, но они лишены этого щита. Теперь ваша безопасность зависит только от вашей реакции. Будьте вдвойне осторожны.

По пути в столовую из каждой тени доносился тихий, добродушный хохоток.

– О-о-о, посмотрите-ка на него! – мысленно подкалывал Яр, кружа вокруг. – Из серой мыши превратился в… э… очень стильную серую мышь! Прямо джентльмен из столичного журнала!

Я попытался сохранять невозмутимое выражение лица, но уголки губ предательски дёрнулись.

– А что, сидит-то хорошо! – продолжал призрак. – Бархатный, я смотрю, припас для особых случаев? Надеюсь, на мои похороны? А то я в своё время так и сошёл в мир иной в потрёпанном училищном мундирке, несправедливо!

– Яр, заткнись, а? – буркнул я себе под нос, сворачивая в коридор, ведущий к столовой.

– Ой, застеснялся! – Захихикал он. – Ладно, ладно, молчу. Но бордовый, я считаю, ты зря отложил. С твоими-то мрачными глазами смотрелся бы… трагично-романтично! Как вампир-поэт на прогулке!

– Я-я-яр! Я тебя задушу, когда-нибудь. – Проворчал я.

Я уже почти дошёл до дверей столовой, чувствуя, как новый костюм на удивление комфортно сидит и не сковывает движений.

– Ну, всё-всё, – прошелестел Яр на прощание. – Иди, завтракай, щёголь. Только смотри, пятно на новый сюртук не поставь!

С последним добродушным смешком он растворился. Я сделал глубокий вдох, поправил воротник рубашки и открыл дверь.

Запах свежего кофе и тёплых круассанов встретил меня в столовой. За большим дубовым столом, рядом с бабушкой, сидела госпожа Паукова. Она уже наслаждалась чаем, её глаза-бусинки блестели от возбуждения, а руки с тонкими, паучьими пальцами жестикулировали, размахивая кусочком бисквита.

– Ах, Роман Александрович! – воскликнула она, завидев меня. – Прелесть как хорош в новом костюме! Прямо оживший портрет вашего деда в молодости! Сидит безупречно, я же говорила!

Аграфена Федосеевна оценивающе кивнула, пригубив из фарфоровой чашки.

– Да, спасибо, Паулина Семёновна. Вы, как всегда, на высоте.

Я занял своё место, пока Лев Миронович с бесстрастным видом наливал мне кофе. Завтрак проходил под непрерывный щебет госпожи Пауковой.

– ...а представьте, Аграфена Федосеевна, – тараторила она, – Клестовские-то младшие, те самые близнецы, оказывается, совсем не оправдали надежд! Ту самую усадьбу под Вороньим лесом, что старик Клестовский им в управление отдал, чуть не пустили с молотка! Долги, карты... ах, молодежь, молодежь!

Бабушка слушала, изредка вставляя ёмкие, я бы даже сказал едкие, реплики.

– Ничего удивительного. Я всегда говорила, что у Леонида Клестовского дети не единственное, что получается плохо. Яблоко от яблони.

– О, это точно! – Паулина Семёновна захлопала в ладоши. – А вы слышали о скандале в семье Вронских? Та самая Маргарита, племянница, вышла замуж за того самого пианиста-богемщика! Говорят, дядюшка Аркадий чуть с ума не сошёл от ярости, чуть ли не лишил её наследства! Но, кажется, передумал... видимо, пианист оказался не так прост, ха-ха!

Она переводила дух, чтобы откусить от круассана, и тут её взгляд упал на меня.

– А вы, Роман Александрович, не скучаете в нашем тихом Лакусе после столичной жизни? Хотя, конечно, после того училища... – она сделала многозначительную паузу, и я почувствовал, как бабушка замерла с чашкой в руке. – ...вам, наверное, только в радость покой и уют родных стен.

Я поймал на себе предупреждающий взгляд бабушки и просто вежливо улыбнулся.

– В Лакусе очень хорошо, госпожа Паукова.

– Ах, какой вы скромный! – она снова рассыпалась в комплиментах. – Прямо в мать! Елизавета Прокофьевна тоже всегда была такая сдержанная, благородная...

Лев Миронович, появляясь то тут, то там, чтобы подлить чаю или предложить блюдо. Его присутствие напоминало, что за этими сплетнями о соседях скрываются реальные угрозы и тайны, куда более серьёзные, чем браки непутёвых наследниц.

Завтрак подходил к концу, когда Паулина Семёновна, наконец, сделала последний глоток чая и объявила:

– Ну, мне пора! Девочки, наверное, уже заждались, а нам ещё с вами, Роман Александрович, предстоит увидится не один раз. – Она легко поднялась из-за стола. – Аграфена Федосеевна, огромное спасибо за чай и прекрасную компанию! Как всегда, масса новостей!

Тишина в столовой после ухода Пауковой стала почти физически ощутимой. Воздух, ещё секунду назад наполненный легкомысленными сплетнями, сгустился, стал тяжелее. Бабушка отставила чашку, и лёгкий стук фарфора о фарфор прозвучал неожиданно громко.

– Ну что, – произнесла она, и её голос приобрёл привычные стальные нотки, смывая всю теплоту недавней беседы. – Насладился светской болтовнёй? Теперь займёмся делами, которые не терпят отлагательств. Лев Миронович ждёт нас в кабинете.

***

Кабинет бабушки был таким же, как и вчера: запах старой бумаги, воска и власти. Лев Миронович стоял у карты империи, висевшей на стене. Его взгляд был прикован к району Вороньих лесов – как раз к тем местам, о которых с таким упоением трещала Паукова.

– Садись, Роман, – указала бабушка на кресло. Сама она заняла место за массивным столом, сложив руки перед собой. Её глаза сверкали холодным блеском, и я сразу понял – новости плохие.

– Роман, – сказала она тихо, почти ласково, но в голосе звенела сталь. – Я хотела, чтобы София приехала. Чтобы вы, наконец, увиделись здесь, в Лакусе. Но, как оказалось… твой дядя превзошёл сам себя.

– В смысле? – я поднял голову. – Он… что-то сказал?

Бабушка села напротив, её пальцы медленно постукивали по набалдашнику трости.

– Не сказал, – её губы дрогнули в едва заметной усмешке. – Запретил. Напрямую. Без объяснений. София не имеет права покидать столицу.

Я почувствовал, как жар ударил в грудь.

– Но почему? Это же… это же просто встреча!

– Именно, – холодно произнесла бабушка. – И в этом всё. Он не желает, чтобы вы были рядом. Боится, что вы станете сильнее вместе.

Она помолчала, глаза её сузились.

– Я ждала, что Илья сыграет грязно, но такой прямоты… – она постучала тростью о пол, и звук был резким, как удар молота. – Это уже война.

Я сглотнул.

– И что вы будете делать?

Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором горела ярость, тщательно замаскированная под ледяное спокойствие.

– То, что всегда делала, Роман. – Её голос стал тише, но жёстче. – Считать ходы наперёд.

– Вернемся к важному. Паулина Семёновна, при всей её любви к сплетням, невольно дала нам пищу для размышлений. Клестовские, Вронские... их неудачи и скандалы редко бывают случайными. Чаще всего – это симптомы. Симптомы болезни, которая подтачивает устои.

Лев Миронович обернулся. Его лицо было невозмутимо, но глаза выдавали напряжённую работу мысли.

– Поместье Клестовских под Вороньим лесом граничит с теми самыми землями, где пропал Сергей Александрович во время своей последней инспекции, – произнёс он ровным, докладным тоном. – А «богемный» пианист, женившийся на племяннице Вронских, известен в узких кругах не только музыкальными талантами, но и интересом к... запрещённой археологии. В частности, к порталам Древних.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Весёлые сплетни обретали зловещий смысл и чёткую геометрию заговора.

– Ты думаешь, это связано? – спросил я, и голос мой прозвучал чуть хрипло.

В голове тут же всплыли образы из библиотеки. Вчера, перебирая папины бумаги, я наткнулся на несколько карт. Они были старыми, испещренными пометками, сделанными его стремительным почерком. И красные круги, обозначавшие аномалии, густо покрывали именно район Вороньего леса. Совпадение? Нет, Озеровы в такие игры не играют. Отец что-то искал там, и этот пианист явно идет по его следу.

– Я не думаю, я собираю факты, – поправил меня Лев Миронович. – Но совпадения подозрительны. И нападение на вас прошлой ночью лишь подтверждает, что противники перешли от наблюдения к активным действиям.

Бабушка тяжело вздохнула.

– Цепные псы Императора не имеют права на совпадения, Роман. Только на причинно-следственные связи. И сейчас все нити ведут к Вороньим лесам и делам Вронских. – Она посмотрела на меня прямо. – Твоя учёба контролю над даром и владению оружием продлится ровно до тех пор, пока мы не будем уверены, что ты сможешь сам защитить себя.

Лев Миронович склонил голову в знак согласия.

– Тренировочный зал готов. Я подобрал для вас несколько клинков, которые могут подойти по весу и балансу. И... кое-что ещё. – В его глазах мелькнула та самая опасная искра, что была вчера при схватке с Эхом.

– Пора учиться не просто направлять воду, Роман Александрович. Пора учиться делать из неё оружие. Вчера это у вас получилось спонтанно. Нам же нужно в любой ситуации могли из воды сделать оружие острое, точное и безжалостное.

Он распахнул дверь вглубь кабинета, ведущую в потайной переход. Оттуда потянуло запахом холодного камня, металла и старой магии.

***

Оставшиеся дни каникул превратились для меня в сплошную тренировку. Казалось, в Лакусе не существовало часов – только удары трости бабушки, отмеряющие ритм, и холодный взгляд Льва Мироновича, проверяющего, достаточно ли твердо я держу клинок.

Утро начиналось с оружия. Дворецкий выводил меня на задний двор, где между голыми липами ветер гонял сухие листья. Его движения были точными, как механизм старинных часов, и меч в его руках казался продолжением тела. Я спотыкался, путал шаги, сбивался в дыхании – а он снова и снова поправлял. «Слушайте ритм воды, Роман Александрович, – твердил он. – Она всегда знает, когда ударить». Я пытался представить, как ручей бежит по камням, как волна катится к берегу, и постепенно движения становились чище.

Днём мной занималась бабушка. В её руках трость превращалась в дирижёрскую палочку, а я был оркестром, который всё никак не попадал в такт. Она заставляла меня держать ладони над водой, чувствовать каждую вибрацию, каждый холодок. Я злился, когда ничего не получалось, но стоило замереть, убрать лишние мысли – вода сама тянулась ко мне. Один раз я даже заставил её подняться из графина в форме бабочки, и бабушка впервые улыбнулась так, что в её глазах промелькнуло настоящее тепло.

В тот самый миг, когда водяная бабочка достигла пика формы, браслет на моем запястье не просто нагрелся. Он издал едва уловимый, кристально чистый металлический звон, будто тонкая струна отозвалась на правильную ноту. Он больше не сопротивлялся моей воле – он адаптировался, признавая растущую силу хозяина. Бабушка на секунду замерла, прислушиваясь к этому «пению», и её взгляд стал еще более сосредоточенным.

Вечерами я сидел в библиотеке. Там, среди пахнущих пылью хроник, я читал про предков Озеровых, про их договоры, о которых упоминал Лев Миронович, и о том, как они сохраняли баланс между кланами столетиями. Слова на страницах были сухими, но я чувствовал в них живую силу. Каждая фамилия, каждый поступок – часть цепи, которая вела к моему собственному имени.

Иногда Яр вмешивался в мои «занятия». Он придумывал свои игры: заставлял меня на ощупь угадывать, откуда идёт шёпот в темноте, или внезапно ронял предметы, проверяя, как быстро я реагирую.

– В жизни все может пригодиться, Ром, – ухмылялся он. – Так что учись.

Я ворчал, но благодаря ему научился чувствовать тень, движение воздуха, и однажды поймал брошенный им нож прежде, чем он коснулся пола.

Так день за днём, руки горели от клинка, виски ныли от упражнений с водой, глаза слезились от книг. Но именно в этой усталости рождалось что-то новое. Тело крепло. Дар отзывался быстрее. А внутри – словно поднимался прочный фундамент, которого прежде не было.

Глава 14

Дни сливались, но чем дольше я жил в Лакусе, тем яснее понимал: дом дышит вместе со мной. Когда я брал в руки клинок – тени на стенах замирали, словно наблюдали. Когда я тянул ладони к воде – графины и кувшины дрожали ещё до того, как я прикасался к ним. Даже книги в библиотеке, будто сами открывались на нужных страницах, подсказывая, что искать.

Сначала это пугало. Я ловил себя на мысли, что за мной следят – не только бабушка с её проницательным взглядом, но и весь Лакус. Но постепенно страх сменился ощущением силы. Дом принимал меня. Признавал.

По вечерам, когда после тренировок я падал на кровать, меня не покидало чувство: я стал другим. В училище я чувствовал себя выброшенным щенком – мокрым, дрожащим, никому не нужным. Здесь же, в Лакусе, с каждым днём я всё больше понимал, что я часть чего-то большего. Моё имя не просто строчка в списке кадетов. Оно вписано в историю, как камень в фундамент.

Я учился не только владеть мечом и магией. Я учился ждать. Сдерживать порыв, когда хотелось сорваться. Дышать ровнее, когда злость жгла грудь. Бабушка говорила:

– Вода сильна, Роман, потому что умеет быть и тихой, и бурной. Ты должен знать обе её стороны.

И я начинал понимать.

Вечером, накануне отъезда, мы сидели с бабушкой в каминном зале. Пламя играло на стенах, шевеля тени, в которых привычно притаился Яр. На низком столике между нами стояли два бокала: её – с янтарным коньяком, мой – с густым «Кагором». Треск дров напоминал удары сердца – ровный, уверенный.

Бабушка молчала, не сводя глаз с огня. Я ждал, пока пауза не стала почти невыносимой, и только тогда решился подать голос:

– Вы… злитесь, что я уезжаю?

Она перевела взгляд на меня. Серые глаза – холодные, как зимняя вода, но в глубине таилась мягкость, которую она редко показывала.

– Злюсь, но не на тебя, – сказала она, медленно отпивая глоток. – Злюсь на обстоятельства. На то, что ты должен возвращаться в это… училище, вместо того чтобы учиться здесь, где тебе место.

Я взял бокал, вино согревало ладонь.

– Но дядя… он всё равно не позволит.

– Дядя, – её голос стал ледяным, и трость тихо стукнула по полу, – слишком привык считать, что всё решает он. Но поверь мне, Роман: есть вещи сильнее приказов Ильи.

Она наклонилась чуть ближе, и я почувствовал её силу – не магию, а ту самую внутреннюю решимость, от которой хотелось выпрямиться.

– Ты уедешь завтра, – продолжила она, – но уедешь не мальчиком, которого туда отправили. Ты возвращаешься в училище Озеровым. Со своим именем, со своим даром и с памятью о том, чему научился здесь.

Я сжал бокал, чувствуя, как внутри что-то откликается.

– А если… я не справлюсь? – спросил я тихо, почти шёпотом.

Бабушка посмотрела прямо в глаза. Ни тени сомнения.

– Справишься, – сказала она. – Потому что сила – это не то, что у тебя внутри. Сила – это то, что ты делаешь с тем, что у тебя внутри. Запомни.

Мы чокнулись бокалами. Звон хрусталя прозвучал, как клятва.

***

Утро выдалось тихим. Снег выпал ночью – лёгкий, первый, и лежал на липах и крышах белой пеленой. Я стоял у окна своей комнаты и смотрел, как пар поднимается от реки. Вода не замёрзла – казалось, Лакус сам не желал спать.

Саквояж был собран. Костюмы аккуратно сложены, книги – возвращены в библиотеку, только один том хроник бабушка велела взять с собой. «Чтобы помнил», сказала она. Я взял – тяжёлый, пахнущий пылью и старой кожей.

Лев Миронович ждал у дверей, безупречно прямой, как всегда. Яр, недовольный и ворчливый, крутился вокруг меня, то заглядывал в сумку, то пытался спрятаться в воротник шинели.

– Опять к этим кретинам-кадетам? – бурчал он. – Не хочу! Не буду! Лучше бы здесь остались, у камина…

Мы спустились вниз. Бабушка ждала у дверей зала. Её взгляд был холоден, но в нём – на этот раз – горела боль расставания. Она не обняла меня, но положила руку мне на плечо, твёрдую, как камень.

– Запомни, Роман, – сказала она. – Ты всегда можешь вернуться. Лакус – твой дом.

Я кивнул, не находя слов. В груди что-то защемило, и вода в ближайшем графине дрогнула, словно откликнулась на моё сердце.

Дверь распахнулась. Холодный воздух хлынул внутрь. Я сделал шаг на крыльцо, чувствуя, как снег хрустит под сапогами. Лакус остался за спиной – огромный, молчаливый, но я ясно ощущал: дом смотрит мне вслед. Не отпускает. Ждёт.

И я знал – я ещё вернусь.

Машина мягко покачивалась на ухабах. За окном мелькали уже знакомые пейзажи: небольшие лески, поля, покрытые первым белым пушком, и аккуратные деревеньки, где, казалось, даже куры ходили с выражением вычурной чопорности.

Я молча смотрел на эту красоту, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки. Не от холода – от осознания, что с каждым оборотом колеса я на километр ближе к казарме.

Воздух внутри машины был густым и тяжёлым. Лев Миронович, управлял машиной с таким видом, будто вёл ладью Харона через Лету.

Яр, в отличие от нас обоих, не выдерживал долгого молчания. Он носился по салону машины, как угорелый, то проваливаясь сквозь сиденье, то всплывая у самого потолка.

– Ну что, наследник, рад? – просипел он прямо у меня в ухе. – Скоро увидишь своих однокурсников! Лисицына с его бандой… О, а помнишь того рыжего, который вечно шмыгал носом? Надеюсь, он умер от насморка.

– Яр, – буркнул я сквозь зубы, – или ты замолкнешь, или я попрошу Льва Мироновича достать свою серебряную «зубочистку» и устроить тут шашлык из призрака.

– Фу, какая грубость! – Яр сделал обиженное лицо и на мгновение замер, притворяясь статуей. Но ненадолго. – Ладно, ладно. Но я же волнуюсь! Там же опасно! А я, можно сказать, твой официальный призрак-телохранитель! Мне по статусу положено нервировать.

– Если уж на то пошло, то по статусу тебе положено охранять. – Проворчал я себе под нос.

В этот момент Лев Миронович, не оборачиваясь, произнёс своим ровным, бесстрастным голосом, который идеально подходил для объявления конца света:

– Роман Александрович. Полагаю, настало время обсудить стратегию вашего возвращения.

Я внутренне сжался. Это звучало так, будто я не в училище возвращаюсь, а высаживаюсь десантом в тыл врага. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

– Первое и главное, – продолжил он. – Контроль. Над эмоциями. Над даром. Над каждым словом и взглядом. Любая ваша слабость будет немедленно использована. Ваш дядя не был бы так опасен, если бы полагался лишь на грубую силу. У него есть глаза и уши даже в стенах этого... заведения.

– То есть, даже повар на кухне может оказаться злодейским шпионом? – уточнил Яр.

А я представив себе усатого дядьку в колпаке, который вместо того чтобы солить суп, зашифровывает в узоре из лаврового листа доносы на меня, не удержался и хихикнул, правда как-то нервно.

– Особенно повар, – без тени иронии подтвердил Лев Миронович. – Пища – идеальный канал для воздействия. Будьте бдительны.

Яр фыркнул:

– О, значит, моя теория про отравленную кашу оказалась правдивой! Я же говорил!

Я мысленно пообещал Яру после первого построения найти самый пыльный чулан в училище и запереть его там, на пару часов, ну или дней...

– Второе, – голос Льва Мироновича снова привлёк моё внимание. – Ваше поведение. Вы – Озеров. Не кадет, которого можно безнаказанно унижать. Вы – наследник рода, который старше иных имперских династий. Ведите себя соответственно. Не лезьте в драки первым. Но если конфликт неизбежен – бейте первым и убедитесь, что противник запомнит его надолго. Ваше молчание и спокойствие должны быть сильнее, чем чужие крики.

– То есть, если мне наступят на ногу, я должен не орать, а посмотреть на обидчика так, чтобы у него зубы сами выпали? – уточнил я для ясности.

– Достаточно точная метафора, – сухо согласился дворецкий.

Яр захихикал:

– О, я помогу! Я буду висеть у него за плечом и шептать на ушко: «Он тебя видит, малыш. Он знает, где ты живёшь. Он знает, как пахнет твой страх...»

Я закатил глаза, и зарекся больше не давать эту типу читать бульварные романы.

– Третье. Связь, – Лев Миронович проигнорировал духа. – Она будет минимальной и исключительно через доверенных лиц вашей бабушки. Никаких писем, которые могут перехватить. Никаких опрометчивых визитов. Вы – на задании. Враги бодрствуют.

Машина резко дёрнулась, въезжая в особенно противную колдобину. Яр, пролетая сквозь стену, выругался на забытом языке двухсотлетней давности.

– И последнее, – Лев Миронович слегка притормозил. На горизонте уже угадывались знакомые до слёз унылые очертания училищных корпусов.

– Помните, куда вы возвращаетесь. Но помните и то, кто вы есть на самом деле. Удачи, Роман Александрович.

Он сказал это с той же интонацией, с какой мог бы сказать «подайте соль». Но в его словах не было ни капли фамильярности. Это был приказ. Выжить. С честью.

Яр, вернувшись в машину, замер наконец-то. Его шутливый тон сменился на редкую серьёзность.

– Ну, что, наследник, – прошептал он. – Приехали. Готов наступать на старые грабли?

Я не ответил. Я смотрел на приближающиеся ворота, на грязно-серый забор, на фигуру караульного у будки. В груди что-то холодное и тяжёлое сжималось в тугой комок. Но это был не страх.

Я мысленно поблагодарил бабушку, Льва Мироновича, даже этого идиота Яра. И самого себя.

Я был готов. Почти.

Сделал глубокий вдох, втягивая носом тот самый неповторимый букет: запах мокрого шинельного сукна, дешёвого обувного крема для сапог и лёгких ноток отчаяния.

Первым испытанием стал караульный. Какой-то странноватый тип с лицом, на котором читалась непреодолимая скука. Увидев меня, он лениво поднял голову, и в его глазах вспыхнула искорка низменного интереса.

– О, – протянул он, и его голос прозвучал как скрип ржавой двери. – Кадет Озеров. А мы уж думали, ты сбежал к мамочке на юга. Или тебя окончательно в художники записали?

Я постарался смотреть на него ровно, без вызова, но и без страха. Просто посмотрел, как смотрят на погодное явление – дождь, например, или внезапный град. Молча. И у меня получилось.

Искра в его глазах погасла, сменившись лёгким недоумением. Он что-то пробормотал про «отметиться у дежурного» и отвёл взгляд, внезапно заинтересовавшись состоянием своих сапог.

– Один – ноль, – мысленно констатировал я, проходя мимо него внутрь.

И тут меня накрыло. Адская симфония училища обрушилась на меня со всей мощью: рёв командиров, гулкий топот сапог по бетону плаца, скрежет железа, чей-то сдавленный смешок и вездесущий, въедливый запах казармы – смесь пота, щёлока и тушёнки.

Я прошёлся по плацу, стараясь не пялиться по сторонам, но краем глаза отмечал знакомые лица. Многие из кадетов уже вернулись с каникул. Вот Гришка Вепрев и Поросятников, интересно, когда его выписали из лазарета. Мои старые знакомые хулиганы. Они что-то жуют у стены, на лице Гришки красуется фингал, у Поросятникова сбита скула. Похоже, они подрались друг с другом от избытка нерастраченной нежности.

Их взгляды скользнули по мне. В них не было прежней откровенной злобы. Было настороженное любопытство, Гришка даже перестал жевать на секунду и махнул мне рукой. Я прошёл, не сбавляя шага.

Из-за угла вывалилась знакомая худая фигура с рыжими вихрами. Тот самый, с вечным насморком. Он, не глядя, чуть не врезался в меня, отскочил и пробормотал:

– Ой, прости... – и, подняв глаза, замер. Его глаза округлились.

– Озеров? Ты? Вернулся?

– А что были варианты? – Парировал я, и мои ноги сами понесли меня дальше, не давая завязнуть в этом диалоге.

И тут мой путь преградил Он. Сам Обер-инспектор. Крысовский. Он стоял, заложив руки за спину, и его злое, заострившиеся лицо было непроницаемо. Казалось, он специально поджидал меня здесь, чтобы насладиться моментом. Вот же гадство!

– Кадет Озеров, – произнёс он, и его голос прозвучал как скрежет гравия по стеклу. – Наша гордость вернулась. Надеюсь, ваши... каникулы... были продуктивными. Выстроили все замки из песка? Нарисовали все цветочки?

Он ждал, что я опущу глаза, начну оправдываться или, того хуже, дерзко огрызнусь. Я же просто вытянулся как по команде «Смирно!», глядя ему прямо в переносицу:

– Так точно, господин обер-инспектор. Каникулы завершены. Готов приступить к занятиям.

Его бровь дёрнулась.

– Гм... – он обвёл меня взглядом с ног до головы, задержавшись на моём новом, хоть и дорожном, но явно не казённом пальто. – Вижу, силы восстановил. Отлично. С вас будут спрошено вдвойне.

– Так точно, – повторил я с той же бесстрастной интонацией. Вот в этом я точно не сомневаюсь.

– Свободен, – буркнул он, наконец, и, резко развернувшись, зашагал прочь, его сапоги гулко стучали по бетону.

Где-то рядом послышалось довольное хихиканье – Яр явно одобрял развязку. Что ж отличное начало. Погружаемся в атмосферу родной казармы.

***

Комната была пуста. С насмешливым фырканьем из стены вынырнул Яр.

– Ну, вот мы и дома! – провозгласил он, озираясь с преувеличенным ужасом. – О боги, тут даже пыль та же самая! Я узнаю её по молекулярному составу! И тот самый носок на шкафчике! Привет, старый друг!

Я молча расстегнул замок саквояжа и начал доставать свои немногочисленные вещи. На дне саквояжа я нащупал твёрдый уголок. Том фамильных хроник. Я вытащил его – тяжёлый, пахнущий тайной и стариной. Недолго думая, я сунул его под тонкий матрац, сделав из него тайник и подпорку для спины одновременно.

Дверь отворилась с тихим щелчком, и на пороге показался Игнат. Он вошел, легко ступая, и его взгляд, теплый и открытый, сразу же нашел меня.

– Озеров, – улыбнулся он, входя и запирая за собой дверь. – Вернулся. Отдохнул?

Он подошёл к своей койке – она так и стояла по соседству с моей – и начал расстёгивать мундир.

– Повзрослел, – ответил я спокойно, и, закрыв саквояж, задвинул его под кровать.

Игнат на секунду замер, потом хмыкнул.

– Заметно, – сказал он, наконец, снимая сапоги. – Тебя тут Крысовский искал. Сказал, чтобы ты к нему зашёл, как только вернёшься. Лицо было... – он поискал слово, –... заинтересованное.

– Спасибо, – кивнул я. – Я уже имел удовольствие встретить Господина Обер-инспектора.

– Да не за что, – Игнат махнул рукой и повалился на койку, уставившись в потолок. – Просто не ожидал тебя снова увидеть. Думал, твоя бабушка тебя от греха подальше в какой-нибудь швейцарский пансион определит. Рисовать Альпы.

– Альпы подождут, – сказал я, садясь на свою койку. Пружины жалобно заскрипели.

Воцарилось неловкое молчание. Яр, до этого момента притихший, воспользовался паузой.

– О, Игнаша! Скажи ему, что я скучал! – прошептал он, зависнув между нами. – Наконец-то хоть один адекватный человек в этой помойке! Спроси его, а поголовье кадетов меньше не стало? А то я отлучался, новостей не знаю.

Я с трудом сдержал улыбку. Игнат тем временем перевернулся на бок и снова уставился на меня.

– Ну как, съездил домой? – спросил я.

Игнат усмехнулся, но в глазах его не было веселья.

– Я там был всего пару дней. Уже неделю как вернулся в училище.

– Почему? – удивился я. – Поссорился с кем-то?

– Скорее, они со мной. Родители... не в восторге от моих новых «качеств». Им не по душе, что их сын теперь… ну, ты понимаешь.

Я понимал. Его клан – ликвидаторы проблем, где скрытность ценится выше всего. Но скрыть берсерка в ярости невозможно.

– И что же они предлагают? – спросил я. – Чтобы ты снова запер своего зверя?

– Хуже, – Игнат мрачно усмехнулся. – Оказывается, в нашем роду есть старинное поверье. Будто бы если до шестнадцати лет не вступить в контакт с внутренним зверем, то он... уходит. Исчезает сам собой.

Из угла комнаты, где невидимо присутствовал Яр, раздался оглушительный, полный презрения хохот.

– Ха-ха! Да вы с ума сошли, людишки! – пронеслось в моей голове. – Это физически невозможно! Берсерк – это проклятие, сжигающее душу и плоть. Его не «отпугнешь», как назойливую муху. Его можно только приручить, как сделал этот щенок с твоим амулетом, или снять – но для этого понадобится сила очень могущественной ведьмы, если тебе, конечно, фатально повезет.

– Почему ты сразу не дал мне знать? Я бы спросил бабушку, и ты спокойно мог бы гостить у нас всё это время. Она бы хотела с тобой познакомиться.

– Спасибо, Ром, – Игнат устало улыбнулся. – Ценю. Но не хотел навязываться.

– О чем ты говоришь?! – фыркнул я, чувствуя, что разговор нужно перевести в более спокойное русло. – Ладно, что сделано, то сделано.

Я тоже лёг на спину, чувствуя твёрдый переплёт книги под тонким матрасом, и закрыл глаза. Не чтобы спать. Чтобы настроиться. Построить внутри себя ту самую невидимую стену, о которой говорил Лев Миронович. Стена была пока не очень высокой и немного корявой, но она уже была.

Глава 15

Вечерняя поверка. Самый изматывающий ритуал во всем этом аду. Построение в коридоре по стойке «смирно», пока какой-нибудь офицер медленно и с наслаждением проходит вдоль строя, выискивая малейший изъян.

Сегодня этим счастливчиком оказался капитан Барсуков, который славился своей любовью к мелочным придиркам. Игнат, стоящий рядом, едва слышно вздохнул, увидев его.

Барсуков неспешно шёл вдоль строя, цокая языком и покачивая головой. Вот он остановился перед кадетом, у которого пуговица на мундире сияла недостаточно ярко. Наряд вне очереди. Вот придрался к неидеально начищенной пряжке ремня. Наряд вне очереди. Казалось, он вдыхает аромат унижения.

И вот он остановился напротив меня. Я чувствовал его тяжёлый взгляд на себе.

– Кадет Озеров, – просипел он. Голос у него был сиплый, будто наждачной бумагой горло протёр. – Это что?

Он ткнул пальцем в мою идеально заправленную койку. Вернее, в подушку, лежащую на одеяле. На ней не было ни морщинки.

– Подушка, господин капитан, – отрапортовал я бесстрастно.

– Я вижу, что подушка! – он повысил голос, и от него пахнуло перегаром. И я явственно чувствовал, как алкоголь делает его кровь густой и грязной, лишая его истинной силы

– И я вижу, что она лежит криво! На полсантиметра! Или ты считаешь, что особое положение твоего рода позволяет тебе пренебрегать уставом?

– Такого мнения не имею, господин капитан. Подушка заправлена по уставу.

– По какому ещё уставу? По уставу барчуков? – он наклонился ко мне, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. – Я сказал – криво! Или ты споришь с офицером?

Вся казарма замерла. Слышно было, как с крана капает вода. Я чувствовал взгляды десятков кадетов, впившихся в меня. Где-то за спиной Игнат напрягся.

Я сделал самое сложное. Я ничего не сделал. Не отпрянул, не сжался. Просто выдержал его взгляд.

Барсуков на миг смутился. Он ожидал другой реакции.

– Переделать! – Рявкнул он мне в лицо, уже без прежней уверенности. – Чтобы я не видел ни одной складки! Сейчас же!

– Так точно, господин капитан, – ответил я с той же бесстрастной чёткостью.

Он постоял ещё секунду, фыркнул, плюнул себе под ноги (буквально) и двинулся дальше, к следующей жертве.

Я не стал сразу бросаться к койке. Я выдержал паузу в две секунды, чтобы показать, что его приказ – не паника, а рутинное действие. Затем чётко развернулся, поднял подушку, встряхнул её и положил обратно. С тем же безупречным, до миллиметра, результатом.

Стоящий рядом Игнат выдохнул. Кто-то с другого конца строя тихо, испуганно хихикнул.

Я снова встал в строй. Барсуков, закончив обход, бросил на меня последний тяжелый взгляд и удалился, цокая каблуками.

Поверка закончилась. Строй разошелся с облегчённым гулом. Ко мне подошёл Игнат.

– Норм, – буркнул он одобрительно и хлопнул меня по плечу.

– Повезло, – пожал я плечами, хотя внутри всё дрожало от адреналина.

Из-за моей спины донёсся одобрительный призрачный свист.

– Ром, а, Ром? – прошептал Яр, материализовавшись у меня за плечом. – А давай я ему ночью тапочки его любимые сожгу? Ну, пожалуйста…

Я не ответил. Я смотрел на свою идеальную койку. Подушка лежала ровно. Абсолютно ровно. Это была не победа. Это была ничья. Но в условиях этого места ничья с офицером – уже была победой.

Я лёг на свою койку, чувствуя, как дрожь понемногу уходит.

***

Свинцовый рассвет едва полз по запылённым окнам казармы, когда я открыл глаза. Не вскочил в панике от вечного мерзкого звука горна – просто проснулся. Задолго до побудки. Тишина была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь скрипом коек и сопением спящих тел.

Центр. Найди центр.

Воспоминание о низком, спокойном голосе бабушки было чётким, как приказ. Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Воздух пах старым деревом, потом и сном. Вдох. Ещё вдох – и представил себе гладь реки в Лакусе, отражающую первые лучи. Выдох – и напряжение от ожидания предстоящего дня ушло, сменилось холодной, собранной готовностью.

Я встал и первым делом принялся за свою койку. Это не было суетливым подчинением уставу. Это был ритуал. Каждое движение – выровнять угол, отбить линию, взбить подушку – было молчаливым заявлением: Это моё пространство. И здесь будет порядок. Мой порядок.

С соседней кровати донёсся сонный вздох. Игнат приподнялся на локте, его спутанные волосы торчали в разные стороны. Он молча наблюдал, как я работаю, и в его заспанных глазах читалось не удивление, а скорее... одобрение.

В это время дверь в комнату со скрипом открылась, впустив утренний холод и фигуру коменданта. Рядом с ним семенил незнакомый подросток. Паренёк лет пятнадцати, щуплый, с большими, испуганными глазами, которые казались ещё больше из-за очков в простой железной оправе. Он сжимал свой скромный узелок так, будто это был его последний якорь в этом мире.

– Всех подъём! – гаркнул комендант, и его голос заставил вздрогнуть даже спящего Волкова. – Внимание! С сегодняшнего дня у вас пополнение. Кадет Аркадий Фазанов. Фазанов, твоё место здесь. Осваивайся. С правилами тебя ознакомят «старички».

Комендант ткнул толстым пальцем на койку, которая раньше принадлежала Лисицыну. Та самая, что стояла рядом с кроватью Волкова.

Когда Фазанов проходил мимо, вода в моем стакане мелко задрожала. Я присмотрелся: за очками парня прятался не просто страх, а затаенная искра дара. Слабая, почти затушенная, но знакомая. Похоже, Аркадий не так прост, и его прислали сюда не случайно.

Аркадий Фазанов нерешительно подошёл к своей койке, с опаской оглядываясь. Его взгляд скользнул по мне, по моей идеально заправленной постели, и в его глазах читался немой вопрос: «А тут всё всегда так... страшно?»

Я кивнул ему, коротко и нейтрально. Ни дружелюбия, ни вражды. Просто констатация факта: да, тут так. Выживай.

Наступило время завтрака. В столовой царил привычный утренний гул. Я взял свой поднос с невразумительной серой кашей и кружкой мутного чая и сел за стол, стараясь занять место где-то с краю, но не в углу.

И тут началось. Поросятников, известный прихвостень Лисицына с телом, напоминавшим мешок с картошкой, проходил мимо моего стола. Он всегда любил «случайно» задеть, толкнуть, пролить что-нибудь. Его маленькие глазки блеснули, он сделал размашистое движение, явно нацеливаясь на мою кружку.

Я опять ничего не сделал. Я просто продолжил есть, но моя рука, державшая ложку, осталась неподвижной. А вторая рука твёрдо, с глухим стуком, поставила кружку на стол. Чётко, уверенно. Жёсткий, металлический звук прозвучал неожиданно громко.

Поросятников замер в нелепой позе, его толчок не состоялся. Он не ожидал такой реакции.

В этот момент из-за его спины раздался голос. Низкий, с хрипотцой, но на удивление твёрдый.

– Поросятников! – прогремело по столовой. Все замерли. На пороге стоял Гриша Вепрев. Он все еще прихрамывал – напоминание о нашей последней встрече на Изнанке, где мы, скорее по необходимости, чем по дружбе, прикрывали друг друга. Его лицо было бледным, но взгляд – твёрдым.

– Угомонись и сядь. И без тебя тошнит.

В столовой воцарилась мёртвая тишина. Все уставились на Вепрева. Поросятников обернулся, увидел Гришу и... сдулся.

– Да я... я просто... – забормотал Поросятников и, краснея, отступил к своему столу.

Гриша перевёл взгляд на меня. Никаких кивков, никаких одобрительных улыбок. Его взгляд был тяжёлым и оценивающим. Затем он, прихрамывая, пошёл к своему столу.

Игнат, сидевший напротив меня, медленно поднял кружку.

– Ну... добро пожаловать в ад, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучали нотки чего-то похожего на оптимизм. – Похоже, скучно не будет.

После завтрака мы, как стадо, стройными рядами пошли на историю. Кабинет был таким же, как и всё в этом месте: выцветшие карты на стенах, портрет Императора, смотрящего на тебя с немым укором, и стойкий запах мела, пыли и скуки.

Преподаватель, сухопарый мужчина по фамилии Свиридов, с лицом, выражавшим хроническое несварение, уже поджидал нас. Его взгляд, блеклый и колючий, как ржавая проволока, сразу же нашел меня глазами.

– Ну что, приступим, – Свиридов не стал тратить время на прелюдии. – Повторяем причины Третьей Пограничной войны. Кадет Озеров! – он выпалил мою фамилию так, будто вызывал на дуэль. – Осветите, пожалуйста, экономические предпосылки конфликта. Особенно в свете торговой блокады архипелага Валькирия.

В классе повисла тишина, густая и липкая. Все понимали – это ловушка. В учебнике про блокаду Валькирии было две строчки, и то в сноске. Свиридов явно рассчитывал, что я, «барин», прогулял все уроки и провалюсь. Игнат, сидевший сзади, едва слышно крякнул – сигнал «держись».

В голове чётко и ясно всплыли страницы из фамильного тома, что сейчас лежал у меня под матрасом. Там об этом писали куда подробнее, ведь Озеровы участвовали в тех переговорах.

– Экономические предпосылки, господин преподаватель, – начал я ровным, спокойным голосом, – часто сводят к банальной нехватке ресурсов. Однако в случае с Валькирией всё было тоньше. – Я сделал паузу, видя, как брови Свиридова поползли вверх. – Речь шла не о блокаде, как таковой, а о монополии Торгового союза портовых городов на поставки вольфрама. Архипелаг же, обладая собственными месторождениями, попытался вести независимую политику. Что, в свою очередь, ударило по интересам... – я чуть замялся, подбирая нейтральные слова, вместо «нашего рода» – ...крупных металлургических консорциумов Империи. Война стала не столько борьбой за земли, сколько за контроль над стратегическим сырьём.

Я не блефовал. Я просто пересказывал то, что читал, слегка облачив фамильные хроники в подобие научного стиля. В классе стояла такая тишина, что было слышно, как за окном пролетает ворона.

Свиридов смотрел на меня так, будто я только что вырастил вторую голову. Он явно готовился к тому, что я начну мычать про «жадных соседей» или «оскорблённое достоинство короны».

– Это... гм... весьма... специфическая трактовка, – наконец выдавил он, пытаясь сохранить лицо. – Ваши источники, кадет?

– Труды имперских историков начала века, господин преподаватель, – солгал я без зазрения совести. – Достаточно узкоспециализированные. – И, видя его растерянность, решил добить, чтобы отбить охоту приставать в будущем. – Если позволите, я могу осветить и роль клана Копрофаговых в тех событиях? Они, как известно, выступали посредниками, но их донесения в Совет, судя по всему, были... несколько односторонними.

Имя «Копрофаговых», произнесённое в стенах училища, подействовало как удар хлыста. Свиридов побледнел. Обсуждать в классе современные клановые разборки – верный путь к неприятностям.

– Д-достаточно! – поспешно сказал он. – Ваша... осведомлённость... впечатляет. Садитесь. Кадет Волков, продолжите, пожалуйста, с официальной точки зрения!

Я сел. Не оборачиваясь, я чувствовал на себе десятки взглядов. И мне показалось, что это были уже не насмешливые или злые взгляды. Это был шок. И в этом шоке у некоторых – у того же забитого «Рыжего», у пары других тихонь – мелькнула искра не уважения, но настоящего интереса к моей персоне.

Игнат сзади тихонько толкнул ногой мой стул – мол, «Здорово ты его!».

Яр, сидевший в тени под партой, выразится длиннее и грубее.

***

Ночь в училище опустилась густая и беспросветная, как деготь. В казарме, наконец, воцарилась тишина, нарушаемая лишь храпом да скрипом коек. Я лежал с открытыми глазами, отсчитывая секунды. Пора.

– Ну что, шпиён, – раздался в темноте едва слышный шепот Яра прямо у уха. – Готов к нелегальной вылазке?

– Заткнись, Яр, – беззлобно прошипел я, бесшумно скатываясь с койки. Оделся в тёмное – спасибо госпоже Пауковой, за практичный гардероб. – Или веди себя хотя бы тихо.

– Ниже воды, тише травы, – пообещал призрак и тут же провалился сквозь пол, чтобы вынырнуть уже у двери, жестом указывая на путь. – Только вот на… зачем? Меня кроме тебя тут никто не слышит…

Мы крались по спящим коридорам, как тени. Яр то и дело нырял в стены, проверяя, не идёт ли кто. Его способности были незаменимы для конспирации. Через чёрный ход, пахнущий мышами и старым картофелем, мы выбрались в сад.

Ночной воздух был холодным и свежим после казарменной спёртости. Луна пряталась за тучами, освещая лишь смутные очертания голых деревьев. Мы быстро добрались до старого колодца в глубине сада. Каменная кладка была покрыта мхом, а от чёрного провала в земле веяло влажным холодом и… жизнью.

– Ну что, жертва семейного террора, опять дезертировал из семьи, вылезай! – негромко крикнул Яр, постучав эфемерным кулаком по срубу. – Фанаты пришли!

Вода в колодце забулькала, и из темноты показалась знакомая бородатая физиономия Харвата. Речной дух выглядел, как всегда, немного помятым и недовольным.

– А, Роман, Яр, – проворчал он, вылезая по пояс. Глаза его блестели в темноте, как мокрые камушки. – Тихо вы, ради всего святого! Если моя командирша услышит, что я здесь… – он с ужасом оглянулся в глубь колодца. – Шестеро детей, Яр! Шестеро! Убежище мне нужно, а не концерты!

– Знаю, знаю, – Яр уселся на краю колодца, свесив ноги. – Твоя командирша – душа-человек, но когда она в ярости, волны на реке за километр встают дыбом. Понимаю твой героизм.

Харват фыркнул, но тут же перевёл взгляд на меня, становясь серьёзнее.

– Ну, ученик? Чувствую, потяжелел ты. Не только телесно. В Лакусе, поди, набрался ума-разума?

– Чего-то набрался, – кивнул я. – Но я здесь, чтобы продолжить. Ты говорил о вилах…

Тут из тени колодца выплыла ещё одна фигура – женственная, состоящая из струящейся воды и лунного света. Водяна. Её длинные волосы казались водорослями, а глаза были глубокими, как омут.

– Вилы ждут тебя, наследник, – её голос звучал как шелест прибоя. – Они видели знак. Кровь Первозданного в тебе заговорила громче. Они готовы к разговору. Но место встречи должно быть… особенным. Не здесь. Они назовут его, когда придёт время.

От её слов по коже побежали мурашки. Вилы… те самые древние духи, с которыми был связан наш род.

– А пока, – Харват перехватил инициативу, кряхтя и потирая поясницу, – у нас есть другой важный вопрос. Ко мне заходил твой… э… дворецкий.

Я вытаращил глаза.

– Лев Миронович? Сюда?

– Ага, – Харват сделал гримасу, будто от неприятного воспоминания. – Явление, я тебе скажу, впечатляющее. Вошёл, как тень, посмотрел своими ледяными глазами… Весь колодец аж инеем покрылся. Вежливый, чертяка, не спорю. И… убедительный. Очень.

– Он что, угрожал тебе? – насторожился я.

– Куда там! – Харват махнул рукой. – Он… изложил позицию. Сказал, что «процесс обучения наследника не должен прерываться ввиду его временного нахождения в учебном заведении». И вручил мне… это.

Он достал из складок своего водяного одеяния… нет, не свиток. Аккуратно сложенный, попавший под воду, но удивительным образом уцелевший лист бумаги. На нём чётким почерком было написан… УЧЕБНЫЙ ПЛАН.

Я взял его и не поверил глазам.

«Программа практических занятий по контролю над гидрокинетическими способностями для кадета Р.А.О.». Ниже шли пункты:

Базовый контроль: Поддержание заданной формы водяного столба (30 мин. ежедневно).Тонкое манипулирование: Создание и удержание сложных водяных фигур, таких как сфера, кольцо (30 мин. ежедневно).Дистанционное воздействие: Воздействие на водные источники на расстоянии (начальный уровень – 5 метров, увеличить до 50 метров).Защита: Создание кратковременного водяного щита (время удержания 30 минут). Занятия проводить в ночное время.

Конфиденциальность – абсолютная.

По-моему где-то на втором пункте я начал нервно икать.

– Ну, всё, Ром, суши сухари. Твой клыкастый нянь вручил Харвату инструкцию по эксплуатации. Теперь старик тебя загоняет вусмерть – у него официально развязаны руки и подписана методичка по твоему истязанию. И хватит икать! Водички попей, что ли… ее тут целый колодец!

Харват вздохнул, с видом полного принятия своей нелегкой судьбы.

– Ну что, кадет Озеров? Поздравляю. Лев Миронович считает, что у тебя слишком много свободного времени и лишних нервных клеток. Приступим?

– Да, и жену твою оставлять вдовой не хочется. Все-таки шестеро детей сиротами останутся… – Яр многозначительно похлопал глазами.

Я посмотрел на учебный план, на серьёзное лицо Харвата, на ухмыляющегося Яра и на бездонную темноту колодца. И опять икнул! Гадство!

– Ладно! – Сказал я, чувствуя, как в груди загорается знакомый жар. На этот раз не от страха. – Готов. С чего начнём?

И мы начали... Ночь проходила в бесшумных, сосредоточенных упражнениях. Я заставлял воду подниматься из колодца, замирать в воздухе, подчиняться моей воле.

Однажды я разошелся и заставил воду из колодца подняться, слепив из неё маленькую водяную сову. Она даже успела гордо хлопнуть водяными крыльями, прежде чем превратиться в обычную лужу.

Харват посмотрел на мокрые камни, потом на меня, и в его глазах отразилась вся скорбь мира:

– Потрясающе, Роман Александрович. Смерть от милоты. Если на нас нападут Вронские, мы обязательно покажем им этот фокус – они точно умрут от хохота.

Он ткнул пальцем в сторону колодца.

– Хватит лепить зоопарк. Теперь сделай из воды иглу. Смертоносную, тонкую, как волос, и способную пробить доспех, а не вызвать умиление. А если сова еще раз высунет клюв – я заставлю тебя выпить весь колодец в один присест. Заодно икать перестанешь!

Глава 16

Утро после ночной тренировки с Харватом было слегка недобрым. Я шёл на занятия, чувствуя свинцовую тяжесть в мышцах и лёгкое головокружение от недосыпа. Вода в графине у дежурного по этажу едва заметно дрогнула, когда я проходил мимо – дар напоминал о себе, как непослушная мышца после долгой нагрузки.

Именно в этот момент мне преградили путь. Это был офицер… и был он другим. Молодой, лет тридцати, с аккуратно подстриженными тёмными волосами и гладкими, почти женственными манерами. Капитан, судя по погонам. Фамилию его я не знал, но сразу понял – неприятности растут в геометрической прогрессии.

– Кадет Озеров? – его голос был тихим, вежливым, почти заискивающим. Он улыбался, но глаза оставались холодными. – Простите за беспокойство. Не найдётся ли у вас пары минут? Для неформальной беседы.

Он указал на боковой коридор, ведущий в пустой класс тактики.

Я смотрел на его безупречную улыбку и чувствовал запах дорогого одеколона, за которым скрывался холодный, металлический привкус странной, смутно знакомой магии. Он был связан с моим дядей не только деньгами, но и чем-то более… Его аура ощущалась как стоячая, тухлая вода. Да уж, моя сегодняшняя неприятность была высшего сорта.

– Разумеется, господин капитан, – кивнул я, следуя за ним. Яр, невидимый, тут же прошипел мне на ухо: «Ну и экземпляр... Сразу видно: дядя не поскупился. На лбу прямо написано «Куплено».

Капитан закрыл за нами дверь. Он облокотился о преподавательский стол, приняв непринуждённую позу.

– Знаете, Роман – позволите называть вас так? – начал он, его улыбка стала чуть шире. – Мы все здесь очень рады, что вы после… каникул вернулись в строй. Освоились, надеюсь? Никаких проблем? Преподавателями довольны? – Он сделал паузы, вставляя эти вопросы, как отточенные клинья.

– Всё в порядке, господин капитан, – ответил я нейтрально. – Стараюсь соответствовать уставу.

– Прекрасно, прекрасно! – он одобрительно кивнул. – Именно этого от вас и ждут. Видите ли, Роман, о вашем… пребывании здесь осведомлено довольно высокое начальство. – Он сделал многозначительное ударение на слове «высокое». – И это начальство выражает самую искреннюю… надежду. Надежду на ваше благоразумие.

Он посмотрел на меня прямо, и в его холодных глазах исчезли последние следы притворной теплоты.

– Вы – молодой человек с блестящим будущим. Зачем его омрачать какими-то… недоразумениями? Конфликтами? – Он мягко взмахнул рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи. – Спокойная учёба, примерное поведение… Это именно тот путь, который позволит вам избежать многих ненужных сложностей. Вы понимаете, о чём я?

О да, я понимал. Прекрасно понимал. Это было предложение сделки. «Сиди тихо, не высовывайся, и мы тебя не тронем».

Я просто стоял, сохраняя то же нейтральное, почти безразличное выражение лица.

– Я здесь, чтобы получить образование, господин капитан, – повторил я свою мантру. – И стать полезным Империи. Никаких других целей у меня нет.

Капитан на мгновение сбился с ритма. Он, похоже, ожидал страха, подобострастия или, на худой конец, дерзости. Его улыбка на миг дрогнула.

– Рад это слышать, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая металлическая нотка. – Очень рад. Тогда, уверен, у нас не возникнет недопонимания. На этом, пожалуй, всё. Не смею задерживать.

Он открыл дверь, снова превратившись в вежливого офицера. Я кивнул и вышел в коридор. Сердце стучало, но не от страха, а от холодной ярости. Они уже здесь. Они наблюдают. И они пытаются взять меня измором.

Яр тут же материализовался рядом.

– Ну что, наследник? – прошипел он. – Вежливо попросили встать на колени? Красиво работают, ничего не скажешь. Зализал как лабрадор. Будь осторожен, Ром.

– Я понял, – коротко бросил я, направляясь к классу. Я на самом деле понял. Игра становилась всё сложнее.

***

Свернув за угол, я прислонился спиной к каменной стене, пытаясь уговорить пульс вернуться в нормальный ритм. Прохлада старой кладки немного остудила голову, но внутри всё ещё горело.

«Высокое начальство»... «Благоразумие»... Слова капитана липли к мыслям тошнотворной паутиной. Угроз не прозвучало, но подтекст читался без переводчика: «Мы тебя видим, щенок. Сиди смирно и не отсвечивай».

– А ты молодец, не психанул. Горжусь, блин. – Над ухом раздался саркастический шёпот Яра. Призрак выплыл из стены, картинно поправляя несуществующие манжеты и манерно проведя рукой по волосам.

Я благоразумно промолчал, лишь глубже вздохнул и направился к кабинету математики. Чтобы вытеснить из головы липкий осадок разговора, мне срочно требовалось что-то чистое, логичное и беспощадное. Цифры и формулы подходили идеально.

В классе стоял привычный гул. Я прошёл к своему месту у окна, скинул китель на спинку стула и уставился на доску. Там уже красовались чьи-то недогрызанные интегралы, похожие на колючую проволоку. Яр, фыркнув, устроился на подоконнике, свесил ноги в пустоту и принялся громко раздавать едкие эпитеты причёскам моих однокурсников.

И тут я почувствовал движение сбоку.

Аркадий Фазанов, тот самый «новенький», застыл в проходе между партами, нервно терзая обложку учебника. Его глаза за толстыми стёклами очков напоминали двух испуганных головастиков, мечущихся в поисках убежища. Казалось, парень всерьёз опасается, что пространство класса сейчас схлопнется и вышвырнет его вон.

Заметив мой взгляд, он сглотнул так громко, что это услышал даже Яр, и сделал робкий шаг.

– Роман, извините... – голос его предсказуемо дрогнул. – Скажите, а это место... оно не занято? Можно мне... присесть тут?

Он указал на стул рядом со мной. Это был жест либо отчаянного смельчака, либо самоубийцы. Сесть рядом с Озеровым сейчас было актом либо запредельной глупости, либо высшей формы суицидального мужества. Парень добровольно вешал на себя мишень, в которую с удовольствием плюнет каждый – от местных шакалов до тех, кто приглядывает за нами сверху.

Я посмотрел в его глаза. Испуганные? Да. Но в них горела какая-то упрямая, почти бульдожья решимость. Он не был похож на провокатора – слишком много искренней дрожи в пальцах.

Яр на подоконнике мгновенно оживился.

– Гляньте-ка на него! Камикадзе местного разлива. Ром, поздравляю: у тебя появился первый официальный фанат. И, судя по всему, чистокровный паникер – дрожит так, что стол вибрирует.

Он кувыркнулся в воздухе и уселся на край стола, в упор разглядывая перепуганного кадета.

– А ты что, открываешь приют для обиженных и оскорбленных? – Яр издевательски выгнул бровь. – Почему я не в курсе? Только учти: дядюшка Илья такую «свиту» не оценит. Он-то надеялся, что ты будешь загибаться в одиночестве, пока не приползешь к нему на коленях. А тут – глядишь – завтра к тебе взвод таких недобитков выстроится. Ну что, принимаешь доходягу в стаю?

Я на секунду задумался. Взять его под крыло – значит расписаться в получении новой проблемы. Но отказать – значило подтвердить, что угрозы капитана достигли цели и я готов сдаться.

– Садись, – я кивнул на свободный стул. – Место свободно, хотя, вероятно, потенциально проклято.

Яр расхохотался, перелетел обратно на подоконник и чуть не повалил горшок с чахлым растением:

– Я однозначно, плохо на тебя влияю!

Лицо Аркадия озарилось такой благодарностью, что мне стало почти тошно. Он быстро, словно опасаясь, что я передумаю, шмыгнул на стул и принялся с лихорадочным рвением раскладывать тетради.

– Спасибо, – прошептал он, не поднимая глаз. – Просто... там, сзади, уже все... да и вообще...

Он замолчал, но я и так всё понял. «Там страшно». Он выбрал гипотетическую опасность ассоциации со мной вместо гарантированного террора на задних партах. Рационально.

– Забей, – буркнул я, открывая свой учебник. – Главное – не надейся списывать. С алгеброй у меня отношения сложные, она меня не любит.

Он кивнул с такой серьёзностью, будто я только что заставил его присягнуть на верность роду Озеровых.

Игнат, сидевший через ряд, обернулся и коротко подмигнул мне, мол: «Обрастаешь гвардией, барин? Ню-ню». Волков лишь мазнул по нам тяжёлым взглядом и отвернулся.

Ситуация усложнялась. Теперь я отвечал не только за сохранность собственной шеи, но и за новенького. Давление росло, а я, вместо того чтобы стать незаметным, невольно начал собирать вокруг себя круг единомышленников. Очень странных единомышленников. Но что-то внутри подсказывало: один в поле не воин.

В класс вплыл Пётр Иванович. Наш учитель алгебры был ходячим памятником прошлому веку: длинная седая борода, напоминающая видавшую виды мочалку, и сюртук, пахнущий нафталином и классовой ненавистью. Он органически не переваривал «наследников», считая, что мы думаем исключительно объёмом родительских кошельков.

Его взгляд мгновенно впился в меня. Слухи о моём триумфе на истории явно долетели до учительской, и старик горел желанием восстановить вселенскую справедливость. Представив масштаб предстоящего цирка, я мысленно поморщился.

– Ну-с, приступим, – проскрипел он, хлопая журналом по кафедре. Поднявшееся облако пыли могло бы задушить небольшое млекопитающее. – Проверим, как наши юные дарования усвоили «Иррациональные уравнения». Надеюсь, кое-кто не потратил каникулы исключительно на полировку фамильного серебра.

На меня он принципиально не смотрел, но я прямо-таки чувствовал, как от него исходят волны ядовитого сарказма. Яр скрестил ноги и приготовился к шоу.

– О, старый хрыч в ударе! – прошептал призрак. – Смотри, Ром, он аж вибрирует от предвкушения твоего позора. Он же сейчас мысленно расчленяет тебя на синусы и косинусы!

Пётр Иванович для разогрева выцепил пару жертв, которые что-то невнятно проблеяли у доски. Отчитав их с истинным наслаждением, он, наконец, повернулся ко мне.

– Озеров! – фамилия прозвучала как приговор. – К доске. Решите-ка нам вот этот... пустячок.

Призрак перелетел к моему уху, обдав холодом.

— Видишь, как он мел сжимает? Ставлю свою загробную жизнь против твоего обеда: он готовил эту задачу всю ночь, пуская слюни на задачник.

Он размашисто начертал на доске конструкцию из трёх этажей корней и иксов. Это было явно за пределами программы – уровень хорошего технического вуза. В классе повисла такая тишина, что было слышно, как потеют ладони у Фазанова. Игнат едва слышно выдохнул: «Держись».

Я поднялся, не спеша отряхнул рукав мундира. На доске красовалось не уравнение, а форменное издевательство — клубок переменных и логарифмов, призванный похоронить остатки моей репутации под хохот класса. Раньше я бы просто разозлился, но сейчас в голове включилась странная, ледяная тишина.

Я взял мел. Пальцы, привыкшие к тяжести тренировочного клинка, ощутили его как невесомую щепку. Взглянув на доску, я не увидел нагромождения символов — вместо этого я почувствовал поток.

Цифры в моей голове потекли, словно струи воды в бассейне Лакуса. Я не собирался проламываться сквозь эти «иксы» и логарифмы, я собирался их обтечь, находя кратчайший путь к ответу. Старик ждал моего триумфального провала, но он не понимал одного: пока он играл в математику, я уже учился управлять течением самой жизни.

Мел коснулся доски с сухим, уверенным стуком.

– И что мы видим? – язвительно процедил Пётр Иванович, нависая над моим плечом. – Барин решил ограничить нашу вселенную областью допустимых значений? Может, сразу сдадитесь, пока мел не кончился?

Я не ответил. Рука сама выводила ровные, чёткие знаки. Это была не просто математика – это был ритм. Тот самый ритм воды, который мне вбивали на тренировках. Каждое преобразование – как точный выпад клинком.

Мел скрипел, отсчитывая секунды. Я чувствовал, как за моей спиной Аркадий перестал дышать.

Браслет под манжетой вдруг стал непривычно холодным, словно подтверждая: я иду верным путём. Я вёл решение методом, который случайно нашел в библиотеке деда. Это было изящно, дерзко и в три раза быстрее стандартного школьного алгоритма.

– Гм... – старик замолчал. Он подошёл ближе, почти уткнувшись носом в доску. Его брови медленно поползли вверх, скрываясь в зарослях седых волос. – Это... откуда у вас этот метод, Озеров?

– Логика, господин преподаватель, – спокойно ответил я, подчёркивая окончательный ответ двойной чертой. – Стандартный путь слишком громоздкий для такой красивой задачи.

Пётр Иванович тяжело дышал, и в тишине класса этот звук напоминал свист старого кузнечного меха. Он так старательно выстраивал эту ловушку, так предвкушал, как я буду мямлить и краснеть, что теперь просто не знал, куда деть свою ярость.

Он смотрел на доску, где стройные ряды цифр насмехались над его планом. Старик явно чувствовал, что его только что публично выпороли его же собственной указкой.

– И всё? – выдавил он, и в его голосе было столько желчи, что можно было протравить металл. – Думаете, пара удачных вычислений делает вас особенным, Озеров?

– Я думаю, Пётр Иванович, что ответ верный, – я аккуратно положил мел на подставку. – А эстетика решения – вещь субъективная.

Яр на подоконнике восторженно оскалился и показал учителю неприличный жест, который, к счастью, видел только я.

– Садитесь, – наконец выдавил он. В его голосе впервые прорезалось нечто похожее на смущённое уважение. – Четыре. Только за то, что использовали не программный метод.

Я вернулся на место. Аркадий смотрел на меня так, будто я только что на его глазах превратил свинец в золото. Игнат одобрительно крякнул.

Яр, устроившись на подоконнике, изобразил ленивые аплодисменты.

– Браво, Озеров, бис! Видал его физиономию? Старик сейчас сам из себя извлечет корень квадратный от злости. Элегантно, черт возьми.

Я открыл учебник, делая вид, что меня безумно увлек параграф на следующей странице. Но внутри разливалось приятное, злое тепло. Кулаки в этом училище были у каждого второго, а вот умение выставить врага идиотом, просто сложив пару цифр, – это было удовольствие совсем другого порядка.

***

После отбоя, когда казарма погрузилась в тяжёлое, храпящее забытьё, мы с Игнатом выскользнули на плац. Ночной воздух колол лёгкие ледяными иглами. Луна, холодная и одинокая, заливала бетон мертвенным светом, превращая плац в призрачное озеро, на котором любая тень была видна как на ладони.

Выбраться из казармы, было единственным способом поговорить: стены в корпусе имели уши, а уши имели прямую связь с кабинетом Крысовского. Яр, понимая, что вечер перестаёт быть томным, не паясничал – он бесшумно парил в паре метров над землей, работая живым радаром.

– Ну что, Озеров, – Игнат глубже засунул руки в карманы шинели. – Поздравляю. Ты официально стал самым экзотическим фруктом в этом изгаженном огороде.

– Или в саду... или овощем! Неуч! – недовольно прошипел Яр и закатил глаза.

И как только у него это получается, они у него всегда заполнены равномерным жутковатым светом, будто в пустые глазницы вставили два раскаленных уголька. Яр спикировал к самому плечу Игната, едва не касаясь его полупрозрачным носом. Тот, разумеется, ничего не слышал, но поёжился и поправил воротник, словно от внезапного сквозняка.

Я промолчал, позволяя Игнату выговориться. Его несло от адреналина.

– Барсуков на поверке, Свиридов на истории, этот капитан с манерами серийного убийцы... а теперь ещё и старик Пётр Иванович, который, по-моему, до сих пор пытается осознать, что его только что публично опозорил худший ученик.

Игнат остановился и посмотрел на меня в упор. В его взгляде не было привычной насмешки – только странное уважение.

— Слышь, Ром... Ты и правда, какой-то другой стал. И это... правильно, конечно. Но берегись. Крысовский и его свора за такие «фокусы» тебя в покое не оставят. Раньше они тебя просто травили, а теперь ты их выставляешь дураками, да еще и буквой устава по лбу бьешь. Для них это хуже любой оплеухи. Они не успокоятся, Ром. И в следующий раз жди подлости.

Глава 17

Из тени казармы, словно часть самой кирпичной кладки, выдвинулся Волков. Высокий, массивный, он встал рядом, скрестив руки на груди. Рядом с ним, едва доставая гиганту до плеча, топтался Фазанов. Он выглядел так, будто его только что вытащили из-под обстрела, но в глазах за линзами очков горело какое-то отчаянное упрямство.

Никаких «приветствий» – Волков экономил слова так, будто за каждое лишнее с него вычитали из стипендии.

Я окинул их взглядом. Плохо. Вместо того чтобы затаиться, я втягивал людей в воронку, из которой не было безопасного выхода. Это сомнительное знакомство выйдет боком всем нам: я получу лишний повод для шантажа, а они – гарантированный билет на вылет из училища.

– О конфиденциальности можно забыть, – вздохнул Яр, поглядывая на наше импровизированное вече.

– Коротко, Ром: это я их втянул. – Сказал Игнат, смущено опуская глаза. – У Волкова нюх на засады, а Фазанов... ну, он мелкий, просочится в любую щелочку.

Волков перевел на меня тяжелый, медвежий взгляд:

– В казарме не поговоришь. А здесь можно. — Буркнул он, не разжимая рук на груди.

– Я... я могу караулить у входа! – пискнул Фазанов, поправляя съехавшие очки. – Если кто пойдет – я кашляну. Громко. Честное слово!

Яр над моим ухом изобразил звук лопнувшей струны.

– Главное, чтоб не перестарался, а то комендант решит, что в училище началась эпидемия туберкулеза… и сожжет здание вместе с нами.

Я потер переносицу, скрывая невольную улыбку.

– Оставайся, Фазанов. Только давай потише.

Я повернулся к Игнату. Его предки веками решали проблемы в темных переулках, и если он решил устроить этот сбор, значит, запахло жаренным.

– Ну и зачем мы здесь?

– Затем, что завтра утром выйдет новый приказ по училищу, – Игнат понизил голос до шелеста. – Твой дядя продавил «особый режим контроля». Теперь любого, кто с тобой заговорит дольше, чем на три секунды, будут записывать в неблагонадежные. А это карцер и исключение без права службы. Он хочет выжечь вокруг тебя землю, Ром.

– Откуда такие сведения? – перебил я.

Игнат замялся, отвел взгляд и невнятно пробормотал:

– Да там... девчонки с других курсов на побегушках в канцелярии отрабатывают наряды. Вот от них и знаю.

– От всех сразу? – Яр театрально выпучил глаза, медленно облетел вокруг меня и замер, глядя с нескрываемым скепсисом. – Нет, ты посмотри! Человек делом занят, агентурную сеть среди дамского сословия плетет! А ты? Совят из воды лепишь, надежда клана... Ни одной мысли о личной жизни!

Он вздохнул так горестно, будто я – его величайшее разочарование. Мне пришлось сжать зубы, чтобы не выдать улыбку.

«Ладно, бездельник, — подумал я про себя, — позже проведем беседу о приоритетах и я конфискую тот вульгарный французский роман, который ты прячешь под тумбочкой».

– То есть вы здесь, чтобы коллективно пойти под трибунал? – я вернул лицу холодное выражение и выгнул бровь. – Сомнительное удовольствие.

– Думаешь, по одному нам проще будет? – Веско вставил Волков, и его бас отозвался вибрацией в моей груди. – Мы собрались не за тебя воевать, Озеров. Мы за себя. Если дадим им запугать тебя сейчас – завтра они придут за остальными. Нужно придумать, как общаться не заметно для ищеек Крысовского.

– Я могу слушать, – Фазанов, вдохновленный тем, что его не прогнали, расправил плечи. – В коридорах, в столовой... на меня никто не обращает внимания. Я быстрый. И я замечу любого, кто будет ошиваться поблизости.

Я уже собирался ответить, что его «быстрота» закончится на первом же подзатыльнике от коменданта, но Яр вдруг замер. Его полупрозрачная фигура напряглась, а угольки в глазницах вспыхнули ярче.

– Ром, – голос призрака стал сухим и коротким. – Лавочка закрывается. Патруль со стороны караулки. Двое. Метров двести, идут бодро.

Я мгновенно вскинул руку, обрывая Игната на полуслове.

– Тишина. Расходимся. Патруль.

– Передай своему «дозорному», что он молодец, – хмыкнул Яр, уже зависнув над тропинкой. – Патруль он, конечно, не услышал, зато стоял красиво.

Мы не стали ждать. Игнат и Волков испарились в тенях мгновенно – семейные инстинкты одного и звериное чутье другого научили их исчезать раньше, чем опасность станет осязаемой. Я схватил ошалевшего Фазанова за рукав и буквально втиснул его в глубокую нишу за выступом стены, прижав плечом.

Через полминуты мимо прошли двое старшекурсников. Они лениво переругивались, обсуждая паршивый завтрак, и даже не взглянули в нашу сторону. Луч их фонаря лениво лизнул камни в паре сантиметров от ботинок Аркадия. Тот замер, боясь даже моргнуть.

Когда шаги затихли вдали, я разжал пальцы. Фазанов выдохнул так шумно, будто из него разом выпустили весь воздух.

– Спасибо... – прошептал он, лихорадочно протирая запотевшие очки краем шинели.

– Для первого тайного собрания сойдет, – ответил я, глядя в темноту, где скрылись остальные. – На сегодня все. Всем спать.

Мы пробирались обратно поодиночке. Приказ дяди об «особом режиме», который должен был запереть меня в одиночке, сработал ровно наоборот. Пытаясь изолировать меня, он сам подтолкнул остальных ребят в мой угол.

Получилось странно и криво: компания изгнанников, у которых не осталось иного выбора, кроме как держаться друг друга. И судя по злому прищуру Игната, в этой игре скоро появятся новые правила, о которых в официальном уставе не было ни слова.

***

Утро началось задолго до мерзкого звукагорна, с рёва дневального, который ворвался в казарму с таким лицом, будто лично курировал конец света и опаздывал к началу.

— Подъём! Общее построение на плацу через пять минут! Трёхдневные полевые учения! По тревоге!

В комнате на секунду воцарилась. Волков с размаху опустил ноги на холодный пол, Игнат рывком натянул одеяло на голову, пытаясь выторговать у утра еще пару минут, Фазанов слепо шарил по тумбочке пытаясь найти очки. Да уж, команда мечты…

Полевые учения. В конце ноября. В сибирской тайге, которая по ночам промерзала так, что белки начинали всерьёз подумывать о суициде. Это были не учения, это была официально санкционированная пытка холодом и грязью.

Первым делом мы повалили в столовую. Там нам выдали сухой паёк на три дня: три плитки «пластилинового» шоколада, пачку галет, которыми можно было забивать гвозди, и пакет с серой бурдой под гордым названием «Концентрат гречневой каши с мясом». Пахло всё это дешёвым консервантом и экзистенциальной тоской.

Вернувшись в комнату, мы начали лихорадочно паковаться. Игнат, как наиболее подготовленный, первым делом набил вещмешок запасными носками и прочими тёплыми вещами.

– Главное – сухие ноги и тёплые уши, – философски изрёк он, проверяя остроту запасного кинжала. – Всё остальное – интеллигентская блажь.

Волков методично утрамбовывал рюкзак с такой концентрацией, будто собирался штурмовать вражеский бастион. А вот Фазанов...

Мой взгляд упал на Аркадия, и я едва не выронил кружку. Парень, бледный как полотно, с религиозным благоговением укладывал в вещмешок... книги. Первая мне на глаза попалась – «Основы архитектурного проектирования».

Воздух над его койкой пошёл мелкой рябью – Яр задыхался от беззвучного хохота.

– О, боги! – просипел призрак, буквально катаясь в воздухе. – Он собирается читать медведям лекции о преимуществах готики над барокко! Ром, останови его, пока он не втиснул туда ещё и истории российского зодчества!

– Аркадий, – я постарался, чтобы мой голос звучал не слишком жестко. – Ты серьёзно? Архитектура? В лесу?

Он посмотрел на меня сквозь запотевшие очки.

– А что? Вдруг выдастся свободная минута... для самообразования...

– Выдастся, – хмыкнул Игнат, не оборачиваясь. – Ровно в промежутке между тем, как ты будешь отжимать промокшие портянки, и тщетными попытками развести костер из промерзшего хвороста. Положи лучше соль. Или запасные стельки.

Фазанов с тоской посмотрел на учебник, тяжело вздохнул и всё-таки заменил его на несколько пар носков. Вид у него при этом был такой, будто он только что предал идеалы Возрождения.

Пока парни спорили о снаряжении, я подошёл к своей тумбочке. Сердце частило. Три дня в лесу. Вне стен училища, под присмотром пары-тройки офицеров, которым на нас плевать. Это была либо ловушка, либо...

А других вариантов не было.

Я быстро, пока никто не видел, проверил тайник. Пальцы нащупали холодный металл фамильного медальона – он отправился во внутренний карман, поближе к сердцу. Следом пошёл кинжал в кожаных ножнах, подарок Льва Мироновича. Он привычно и незаметно скользнул в голенище сапога. Последним я вытащил мешочек с травами от бабушки. Моя личная страховка.

Я дождался, пока последний из соседей захлопнет дверь, и в комнате воцарилась относительная тишина. Игнат уже ждал на улице, Фазанов наверняка суетился на плацу, а Волков просто исчез, как он всегда это делал.

Оставлять фамильный том под матрасом было нельзя. Крысовский наверняка воспользуется нашим отсутствием, чтобы перевернуть комнату вверх дном. Я подошел к своему столу и трижды коротко постучал по столешнице.

Дерево под пальцами отозвалось легкой вибрацией, словно где-то глубоко в волокнах забилось сердце. Поверхность стола пошла мелкой рябью, и из самой глубины дубового массива начал подниматься Гримуар.

Я вытащил фамильный том, который прятал под матрасом, и осторожно положил его сверху на Гримуар.

– Сохрани его, – негромко попросил я. – И меня тоже сохрани.

Гримуар повел себя странно. Его кожаный переплет на секунду вздулся, словно книга глубоко вздохнула. По комнате пополз запах старой пергаментной пыли и озона. Книга явно не горела желанием «глотать» посторонний предмет, но почувствовав печать Озеровых, медленно поддалась. Древесина стола снова стала мягкой, как воск, и оба тома плавно погрузились внутрь, пока поверхность снова не стала идеально ровной.

– У-у-у, какие мы предусмотрительные, – прошелестел над ухом голос Яра. Он материализовался из тени, на этот раз непривычно серьезный. – Умно. В лесах, знаешь ли, водятся твари, которые обожают деликатесную кровь кадетов. А еще... там идеальное место, чтобы кто-нибудь «случайно» пропал без вести. Будь начеку, Ром. Там свидетелей нет.

Я затянул лямки вещмешка. Я был готов. По крайней мере, я очень старался, чтобы мои руки не дрожали, когда я закидывал рюкзак на плечи и выходил навстречу неизвестности.

***

Час спустя двенадцать пар кадетских сапог уже топтали плац – наше отделение замерло в неровном строю. Мы стояли, понуро придавленные вещмешками, под хмурым, брюхатым небом – оно висело так низко, что, казалось, вот-вот прорвется серым, липким снегом.

К нашему искреннему недоумению, вместо привычного армейского грузовика к плацу выкатился старый, видавший виды автобус, выкрашенный в казенный зеленый цвет. Машина дребезжала всеми сочленениями, захлебывалась кашлем и пыхтела, как астматик на финише марафона. Каждое облако черного дыма из выхлопной трубы казалось его предсмертным вздохом.

– В автобус! Быстро, быстро! Не раскачиваться, как девицы на выданье! – верещал один из сопровождающих.

Прапорщики. Совсем мальчишки, едва сменившие курсантские погоны на офицерские. Один – Хорьков, щуплый, с бегающими глазками и вечно потеющими ладонями. Другой – Жабин, покрупнее, с тяжёлой челюстью и абсолютно пустым взглядом, в котором не просматривалось ни одной мысли, кроме желания оказаться подальше отсюда.

Мы начали загружаться в это железное ископаемое. И вот тут до меня начало доходить.

– Слушай, – тихо сказал я Игнату, запихивая вещмешок на полку, – ты ничего странного не замечаешь?

– Кроме того, что нас, похоже, везут на утилизацию в этой консервной банке? – буркнул он.

– Именно. Только первокурсники. Два прапорщика-недоростка. И ни одного старшего офицера на двенадцать человек. Для трёхдневных учений в диком лесу. Это же...

– Идиотизм в терминальной стадии, – закончил за меня Игнат, и его глаза опасно сузились. – Либо это наши похороны.

Яр, устроившись на багажной полке прямо над нашими головами, коротко свистнул.

– О, очнулся! Пахнет жареным, Ром. Куда это вас везут? На корм зверью? Или дядюшка решил сэкономить на твоих похоронах и просто бросит тебя в тайге? Свидетелей-то нет, только сосны да волки.

– Если бы только волки. – Буркнул я себе под нос, и на вопросительный взгляд Игната, только отрицательно качнул головой.

Мы уселись. Я у окна, Игнат рядом. Волков – через проход; его каменное лицо не выражало ничего, кроме глухого презрения, но я видел, как он изучает прапорщиков. Фазанов примостился сзади, вцепившись в вещмешок, как в спасательный плот.

Автобус дёрнулся и с лязгом, достойным кандалов, пополз по дороге.

– Ладно, мы – расходный материал, это понятно, – прошипел Игнат, едва шевеля губами. – Но где офицеры? Почему нас везут какие-то штабные писари? Где капитан? Где хотя бы один завалящий поручик?

– Может, у них... срочное совещание? – робко пискнул Фазанов.

– Ага, коллективный визит в кабак, – мрачно отрезал Игнат.

Волков молча указал подбородком на начало салона. Хорьков нервно грыз заусенец, поминутно сверяясь с какой-то помятой бумажкой, а Жабин демонстративно уткнулся в мобилет, игнорируя реальность. Они выглядели не как командиры, а как студенты, которых заставили выгуливать детсадовцев в зоопарке.

– Вот именно, – кивнул я. – Они не командиры. Они – сопровождающие. Нас просто нужно доставить в точку «Б» и... забыть.

В груди поселился колючий холод. Тайга. Трое суток. Полное отсутствие контроля. Мысли о «несчастных случаях», о нападении «диких зверей» или просто о том, как легко можно «заблудиться», вертелись в голове, навязчивые и ядовитые.

Яр скользнул к самому моему уху, его голос стал ледяным сквозняком:

– Ром, забудь про халатность. Это не бардак, это расчет. Дядюшка расчистил площадку: ни офицеров, ни лишних глаз. Только глухой лес и пацаны, которые не поймут, что именно пошло не так.

Я не стал отвечать. Просто чуть поправил кинжал в голенище, проверяя, как плотно сталь прижата к ноге. Крысовский и мой дорогой дядя думали, что отправляют в чащу очередную партию запуганных кадетов. Они рассчитывали на статистику несчастных случаев и мою неопытность.

Но они забыли одну деталь: Озеровы всегда лучше всего чувствовали себя там, где нет свидетелей и не действует закон. Лес не станет для меня угрозой. Он станет моей территорией.

Автобус трясло на ухабах так, будто он пытался самоликвидироваться раньше, чем мы доедем до цели.

– Глянь на прапорщика, – Яр кивнул в сторону кабины. Его голос звучал непривычно тихо. – Сидит, вцепившись в свой мобилет, что он там найти пытается?

– Связь, – Волков внезапно обернулся, его бас прорезал дребезжание мотора. – В квадрате «Зеленый Дол» связи нет со времен сотворения мира. Рации у них я не видел.

Это прозвучало совсем не хорошо. Фазанов за моей спиной судорожно сглотнул, вцепившись в лямки вещмешка. Во мне что-то щелкнуло. Липкая неопределенность последних часов испарилась, оставив место холодной, как лед, ясности. Если связи нет, значит, любая «случайность» в этом лесу станет последней.

– Волков, – я посмотрел ему прямо в глаза. – Запоминай каждый куст, каждый поворот этой колымаги. Мы должны знать дорогу обратно лучше, чем водитель.

Тот молча кивнул. Его взгляд уже вгрызался в пейзаж за окном, фиксируя изгибы просеки и характерные валуны.

– Игнат, – я вполоборота глянул на друга. – Проверь снаряжение. Свое и Фазанова.

Игнат не стал шутить. Он просто начал методично прощупывать клапаны своего рюкзака.

– А я? – Фазанов подался вперед, вцепившись в спинку моего сиденья. – Что делать мне?

Я посмотрел на него. Аркадий был слабым звеном, но у него был дар, которого не хватало нам всем – его никто не воспринимал всерьез.

– А ты, Аркадий, будешь нашими «ушами». Ты мелкий, тебя не замечают. Слушай прапорщиков. Лови каждое слово, каждое движение. Если кто-то из них начнет нервничать или решит отойти «в кустики» с мобилетом – я должен знать об этом первым. Справишься?

– Я... я всё запомню, – он выпрямился, и за стеклами очков впервые блеснуло что-то, кроме желания спрятаться.

Я откинулся на жесткую спинку сиденья. Мы еще не добрались до места, но я уже чувствовал: этот лес станет для кого-то могилой. И я сделаю всё, чтобы это был не я и не мои ребята.

Яр медленно проплыл сквозь крышу автобуса и завис напротив, глядя мне прямо в глаза.

– Взял под крыло? – голос призрака лишился привычной издевки. – Смотри, Ром. С этого момента их страх – это твоя проблема. Их ошибки – твоя вина. Ты больше не один. Это тяжелая ноша для того, кто сам едва стоит на ногах.

Я промолчал. Автобус подпрыгнул на очередной выбоине, и за окном окончательно исчезли последние признаки цивилизации. Началась тайга.

Глава 18

Автобус заскрежетал тормозами, съезжая на раскисшую обочину.

– Все на выход! Конечная! – выкрикнул Хорьков. Его голос подозрительно сорвался на высокой ноте.

Я перехватил взгляды парней. Игнат был собран, Волков — привычно угрюм, а Фазанов, хоть и побледнел до синевы, но сбежать не пытался. Мы поняли друг друга без слов.

Автобус, содрогаясь в последней предсмертной судороге, замер на краю грязной поляны. Двери с шипением распахнулись, впуская внутрь запах влажной хвои, прелой листвы и чего-то ещё – холодного, тревожного и совершенно незнакомого.

– Все наружу! Живее! Строиться! – залопотал Хорьков, едва не споткнувшись о порог.

Мы вывалились из автобуса. Холодный октябрьский воздух обжег лёгкие. Место было... неприятным. Пологая низина, со всех сторон зажатая мрачным, недружелюбным лесом. Земля под ногами хлюпала, как губка, напитанная ледяной водой. Тишина стояла такая, что было слышно собственное сердцебиение – ни птиц, ни шелеста.

Пока мы формировали неровную шеренгу, я заметил, как Жабин отошёл в сторону и достал мобилет. Он не искал сигнал и не сверял координаты. Он... снимал нас на видео. Медленно проводя камерой по строю, он на несколько секунд задержал объектив на мне, потом на Волкове. Н-да… легче не стало.

– Ром, – мысленно просигналил Яр, материализовавшись за моим плечом. – Видал? Похоже на документирование. Типа: «Смотрите, господин комендант, они были живы-здоровы, когда мы их тут выгрузили. А что с ними случилось потом – мы не в курсе, мы в автобусе грелись».

– Тишина в строю! – крикнул Хорьков, но в его голосе не было командирской стали, только нарастающая истерика. – Итак... э-э... задача. Оборудовать лагерь. Разбить палатки... И провести Ориентирование на местности в радиусе пяти километров.

Волков, стоящий справа от меня, фыркнул так громко, что Хорьков вздрогнул.

– В радиусе пяти километров от этой ямы – только болото и мертвый бурелом, – негромко, но отчетливо произнес Волков.

Я посмотрел на прапорщика. Тот явно спешил поскорее свалить обратно к автобусу.

– Ориентирование на местности, говорите? – я сделал шаг вперед, перехватывая взгляд прапорщика. – Любопытно. А по какой карте нам прикажете двигаться, чтобы не вляпаться в трясину? Она начинается в трехстах метрах к востоку, и сейчас, после дождей, там даже лоси не ходят.

По поляне прошел шепоток. Кадеты, до этого уныло разглядывавшие свои ботинки, начали озираться. Прапорщик поморщился, как от зубной боли, нервно дернул краем шинели и растерянно уставился на меня, потом в свою памятку, словно надеясь, что там внезапно проступит карта местности.

– Это... это вам и предстоит выяснить в ходе учений! – выдавил он, краснея пятнами. – Проявить, так сказать, инициативу!

– Понял, – я кивнул с преувеличенной, почти издевательской серьёзностью. – То есть карт нет, ориентиров нет, задача ясна. – Я развернулся к строю, не дожидаясь отмашки офицеров. – Игнат, Волков – берёте по двое ребят и на разведку периметра. Вдоль возвышенности, в болото не лезть. Фазанов – разметка лагеря. Остальные – разбиваем палатки на самом сухом пятачке у кромки леса. И кострище копать глубокое, с отсечкой, здесь ветер рваный.

Я отдавал приказы сухо и властно. Прапорщики переглянулись. Они видели, как контроль утекает сквозь пальцы, но возразить не могли – не запрещать же кадетам обустраиваться согласно уставу?

– Ладно... действуйте, – буркнул Хорьков и попятился к Жабину, что-то быстро зашептав ему на ухо.

Яр довольно хмыкнул, наблюдая за ними.

Лагерь рос с сосредоточенным рвением. Игнат оказался настоящим хозяином – под его надзором палатки стояли ровно, а костер был обложен камнями так, будто мы собирались зимовать. Волков, вернувшись из леса, лишь молча указал на точки для дозоров и подтвердил: кругом гиблое место, единственная тропа ведет вглубь чащи, прочь от дороги.

Фазанов, к моему удивлению, стал незаменимым «глазом». Он устроился на поваленном стволе и, не мигая, следил за прапорщиками, которые терлись у автобуса.

– Хорьков говорит, что пора «запускать сценарий», – шепотом доложил он мне, когда я проходил мимо. – А Жабин ему: «Рано, пусть умотаются, иначе неестественно выйдет». А потом Жабин добавил... – Аркадий сглотнул. – «Если кто-то реально пострадает – тем лучше. Озеров полезет спасать, тут мы его и накроем».

Ледяной ком в груди стал твердым. Да уж, час от часу не легче.

– Молодец, Аркадий. Продолжай следить, – я положил руку ему на плечо. Фазанов выпрямился, будто в него влили литр эликсира бодрости.

Яр в это время кружил по опушке. Его призрачный контур почти замывался в сумерках.

– Ром, тут нехорошо, – его голос прозвучал без тени шутки. – Лес... он мертвый. Ни птиц, ни зверей. Как будто всё живое отсюда выжгли. Или оно само сбежало. Чувствуешь?

Я чувствовал. Воздух становился густым, как в Лакусе, но вместо живительной влаги он отдавал затхлостью и древним холодом Изнанки.

Я чувствовал это каждой порой. Воздух стал густым, маслянистым, а тишина – мертвой, зловещей, натянутой, как струна перед обрывом. Даже ветер не шелестел остатками листвы, он лишь обжигал щёки холодным, безжизненным дыханием, пахнущим старым склепом.

Подойдя к краю поляны, я незаметно коснулся корявой коры старой сосны. Закрыл глаза, пытаясь сделать то, что так легко получалось в Лакусе – нащупать пульс воды, ток жизни в корнях. Но вместо прохладного ритма земли я провалился в глухую, ледяную пустоту. Будто это место выжгли изнутри магическим напалмом.

– Здесь что-то не так, – я подошел к Игнату и Волкову. – Лес мертвый. Совсем.

Волков, вбивая колышек палатки, коротко кивнул. – Земля пустая. Ни червей, ни помета. Даже птиц не слышно. Мы в «слепом» квадрате, Ром.

– Значит, нас не просто бросили, – Игнат вытер лоб грязной ладонью. – Нас засунули в аномалию. Обожаю такие сюрпризы.

Тишину разорвал вскрик. Кадет Белов отпрянул от густых зарослей, отмахиваясь от чего-то невидимого. – Там... в лесу! Кто-то огромный!

Все замерли. Прапорщики, вместо того чтобы проверить кусты, синхронно попятились к автобусу. Трус и подлец – отличная компания для лесной прогулки.

– Волков, Игнат – со мной! – я бросился к Белову, на ходу проверяя кинжал. – Остальные – к костру! В круг, спина к спине! Факелы в руки! Живо!

Фазанов замер, не зная куда бежать.

– Аркаш, следи за прапорщиками! – крикнул я ему через плечо. – Если эти двое дернутся к автобусу – кричи!

Сейчас было не до тактических схем. Нужно было просто выдернуть перепуганного пацана из темноты и не дать остальным разбежаться по кустам от страха.

Мы втроем влетели в полосу кустарника. Белов, белый как мел, тыкал дрожащим пальцем в сгущающийся сумрак.

– Оно... оно шевелилось...

Я всмотрелся в чащу. Ничего. Только одна тень между стволами казалась слишком плотной, слишком угольно-черной для обычного дерева. Она медленно, почти грациозно отступала, растворяясь в темноте.

– Никого нет, – проворчал Игнат, опуская тяжелую дубину.

– Нет, – тихо возразил Волков, не сводя глаз с пустой просеки. – Было. Я чувствую запах. Старая шерсть и гниль.

Яр вынырнул из темноты прямо перед моим лицом. Его призрачные черты были искажены гримасой чистого отвращения.

– Ром... это Эхо. То самое.

Мы вернулись к костру. Кадеты сбились в тесную, дрожащую кучу. Белов пытался что-то объяснить, но только клацал зубами.

– Да показалось тебе, тени заплясали, – буркнул кто-то, но в голосе его уверенности не ощущалось.

– Ничего не показалось, – я сел на корточки у огня, и все испуганные взгляды сошлись на мне. – Лес мертв. Мы в ловушке. И мы здесь не одни.

Волков молча подбросил в огонь сухую ветку.

– И какой план, Озеров? – спросил Игнат, опускаясь рядом. – Кроме как сидеть и ждать?

Я посмотрел на автобус. Наши сопровождающие заперлись внутри, и отсветы их мобилетов за стеклом напоминали глаза двух испуганных грызунов. Они не искали путь спасения для нас. Они ждали сигнала, чтобы дать по газам.

– План простой, – я понизил голос, чтобы слышали только свои. – Мы не даем себя разделить. Ночью – дежурство по трое. Один смотрит в лес, двое – на наших «командиров». Спим в одежде, оружие под рукой.

– Какое оружие? – мрачно усмехнулся Игнат. – Заточенные карандаши?

Я молча отодвинул полу шинели. Сталь кинжала тускло блеснула в свете костра. Игнат коротко присвистнул, а Волков лишь одобрительно прикрыл глаза.

– У меня... перочинный нож есть, – робко предложил Фазанов.

– Годится. Любая сталь лучше, чем пустые руки, – кивнул я. – И нужно сделать больше факелов.

К костру, воровато озираясь, подошел Хорьков. Он пытался изобразить командирскую строгость, но его бегающие глазки выдавали его с потрохами.

– Итак, кадеты, – начал он, глядя куда-то поверх наших голов. – Ночевка. Смена караула по расписанию. Первая тройка: Белов, Сидоров, Кузнецов. С двух до четырех.

По спине пробежал холодок. Он выбрал самых слабых. Тех, кто не поднимет шум, если прапорщики решат тихо уехать. Или тех, кого не жалко подставить под первый удар из леса.

– Не пойдет, – я медленно поднялся.

Хорьков замер.

– Вас не спрашивали, Озеров! Приказ есть приказ...

– Приказ будет выполнен, господин прапорщик. Но в первую смену пойдут те, кто умеет держать глаза открытыми. Волков, Игнат и я. А Белову нужно прийти в себя. – Я посмотрел на Хорькова в упор. – Или вы против?

Прапорщик открыл рот, но тут Волков медленно встал за моей спиной. Огромный, молчаливый, похожий на скалу, которая вот-вот обрушится. Хорьков сглотнул и попятился.

– Ладно... как знаете... – пробормотал он и почти бегом скрылся в автобусе.

– Наглец, – с восторгом прошептал Игнат. – Ром, мне определенно нравятся твои изменения. Я тоже хочу к твоей бабушке.

Я только хмыкнул, пряча неуместную улыбку, да уж… это ты еще про дворецкого ничего не знаешь.

Сумерки окончательно превратились в чернильную тьму, которую костер не прорезал, а лишь подчеркивал. Тишина стала осязаемой – теперь ее нарушал только треск поленьев и тяжелое дыхание кадетов. В кабине автобуса Жабин и Хорьков сидели как в коконе и просто... ждали финала.

– По позициям, – распорядился я. – Волков – север, кромка леса. Игнат – запад, бурелом. Я – восток. Спим у огня, спина к спине. Смена через два часа.

Прошел час. Лагерь замер в неестественном оцепенении – никто не спал, все слушали лес. Внезапно с северной стороны донесся резкий, сухой хруст. Будто кто-то с силой наступил на крупную кость. Гнилые ветки так не ломаются.

Я мгновенно обернулся, ладонь привычно легла на рукоять кинжала. Из темноты бесшумно выплыл Волков. Его лицо было бледным.

– Слышали? – коротко бросил он.

– Как будто дерево лопнуло, – отозвался Игнат, вставая на ноги.

– Не дерево, – отрезал Волков. – Это была кость. Крупная.

Тишина, последовавшая за этими словами, стала невыносимой. И в этот момент я почувствовал это.

Не звук. Не движение. А жаркое, влажное дыхание у себя за спиной. Прямо из той самой угольно-черной щели между соснами, в которую я смотрел весь вечер. В воздухе отчетливо запахло паленым мехом и сырым мясом.

Я медленно, очень медленно, чувствуя, как шевелятся волосы на затылке, повернул голову. И у меня внутри всё просто осыпалось ледяной крошкой.

Из темноты на меня лезла сама пустота. Не тень, не зверь, а сгусток живой, пульсирующей Тьмы. Её края были рваными, как клочья дыма на ветру, они постоянно меняли форму, но в самом центре этого провала пылали две тусклые, мертвенно-холодные точки. Глаза. В них не было злости – только бездонный, древний, вымораживающий душу голод.

Эхо. Точно такое же, как то, что едва не сожрало меня в Озеровке.

Вот только там оно было одно.

Я отшатнулся, и мой взгляд лихорадочно метнулся вдоль кромки леса. Мой мозг отказывался верить в то, что видел глаз. Там, за первым сгустком, в черноте колыхались ещё два. И ещё. Бледные точки глаз зажигались между соснами, как звезды во враждебном небе. Пять, семь... десять? Я сбился со счета. Они окружали поляну плотным кольцом.

«Конец», – пронеслось в голове с беспощадной ясностью.

В Озеровке нас вытащил Лев Миронович со своей нечеловеческой скоростью, да речной дух Венька. А здесь? Одиннадцать перепуганных мальчишек, два труса, запершихся в автобусе, и я. В руках – нож, на шее – амулет, который сейчас казался бесполезной побрякушкой.

Яр завис в воздухе. Его призрачная форма мерцала и шла рябью, как отражение в колышущейся воде или пламя свечи на сильном сквозняке. Он казался зыбким, словно сама реальность этого мертвого леса пыталась его вытолкнуть.

– Ром... – Яр подплыл поближе, его голос едва перекрывал шум ветра. – Их здесь много. Очень много.

Бежать было некуда. Сзади хлюпало болото, впереди – густая, живая тьма. Я стоял, сжимая рукоять ножа до боли в суставах. В горле пересохло. Сейчас я не чувствовал себя наследником великого рода. Я чувствовал себя добычей, которую заманили в глухой угол и методично обкладывают со всех сторон.

Темнота в кустах шевельнулась, и на меня уставились несколько пар холодных, тусклых огней.

Ужас сковал горло. Я инстинктивно вскинул руку, пытаясь вырвать из окружающего мира хоть каплю влаги, как делал это в Лакусе. Под сапогами чавкало, подошвы уходили в склизкую жижу — воды вокруг было в избытке, но когда я попытался дотянуться до неё своей силой, то наткнулся на глухую стену.

Я ждал знакомого жара в груди, ждал, что сейчас хлестну по тварям водяным бичом...

Ничего.

Абсолютная, звенящая сухость. Для моего дара этот лес был как выжатая губка. Мой дар бушевал внутри, бился о ребра, как запертый в клетке зверь, но не находил выхода. Нет проводника. Нет стихии.

– Вода... здесь нет воды... – прохрипел я, чувствуя, как твари делают первый рывок.

Яр возник за плечом, его лицо исказила гримаса отвращения.

– Это гниль, Ром, – его голос прозвучал как шелест сухой листвы. –Мертвая субстанция. В ней нет жизни, а твой дар не работает с трупами. Тебя привезли туда, где твоя магия – просто балласт.

– Ром! – крик Игната долетел до меня словно откуда-то издалека.

И тут в голове что-то щелкнуло. Вода! Не вокруг. Не в земле. Я рванул с пояса флягу, зубами сорвал крышку и выплеснул всё содержимое на землю перед собой.

«Контроль – это не сила, это нить!» – прозвучал в памяти голос Льва Мироновича.

Я впился взглядом в грязное мокрое пятно. В эти жалкие граммы жидкости, впитывающиеся в сухой песок. Я представил их не каплями. Я представил их Океаном. Я тянулся к ним каждой клеткой своего тела, всей своей яростью и страхом смерти.

И она ответила.

Вода поднялась с земли. Не мощным хлыстом, а чахлым, дрожащим туманом, бледной водяной взвесью. Она была тонкой, как паутина, но когда первое Эхо врезалось в эту завесу, оно издало звук, похожий на шипение раскаленного железа, погруженного в воду. Тварь дернулась, ее края задымились, она замедлилась, словно увязнув в киселе. Это был не щит. Это была просто отсрочка. Слабая, но она дала нам секунду.

– БЕРСЕРК! – оглушительный, утробный рев за спиной заставил меня вздрогнуть.

Я мельком увидел, как Игнат выпрямился, разом став вдвое шире в плечах. Его глаза вспыхнули недобрым золотом, по шее поползли вздувшиеся багровые жилы. С диким криком он вырвал из земли здоровенную корягу и, круша подлесок, пошел напролом – в лобовую атаку на тени.

– ФАКЕЛЫ! – рявкнул Волков. Его бас перекрыл хаос. – Всё, что горит – в огонь! Держать периметр!

Кадеты начали выходить из ступора. В ход пошли ветки, обмотанные запасными портянками. Пляшущие огни замигали в темноте, и тени действительно начали пятиться. Тьма ненавидела открытое пламя.

Волков отскочил к краю поляны. Из-за голенища он выхватил тяжелый стальной штырь – не то заточенный болт, не то массивное гравировальное перо. Его движения превратились в смазанное пятно: с невероятной скоростью он вырезал на коре сосен угловатые, ломаные знаки.

Там, где проходило острие, дерево вспыхивало холодным синим светом. Знак за знаком, дерево за деревом – вокруг лагеря начал выстраиваться магический контур. Воздух в периметре ощутимо загустел, отсекая нас от ледяного дыхания леса.

Глава 19

С-В-В-И-И-И-ТЬ!

Раздался новый звук. Резкий, сухой, как щелчок хлыста.

Тонкий стальной росчерк перечеркнул мрак и вонзился точно в «глаз» ближайшей тени. Тварь взвыла, так, что у меня в черепе будто лопнуло стекло.

Я обернулся, тяжело дыша. На поваленном стволе сосны, балансируя, замер Фазанов. Его руки больше не дрожали. В пальцах он сжимал странную конструкцию – безумный гибрид мощной рогатки и самострела, собранный из стальных линеек, жгутов и обломков лыжных креплений.

– Не смейте... трогать... моих друзей! – пронзительно выкрикнул он.

Щелк!

Снаряд – полированный подшипник, откуда он их только берет, – прошил воздух. Очередное Эхо буквально вывернуло наизнанку. Фазанов работал как автомат: выверенное движение, фиксация жгута, выстрел. В этот момент он меньше всего походил на жертву.

Яр перестал мерцать и сорвался с места, превратившись в бледную полосу. Он не дрался в обычном смысле – он просто пролетал сквозь тени. Там, где он касался Эха, твари замирали, покрываясь инеем, будто их на мгновение парализовало запредельным холодом.

– Слева! – коротко бросил он, зависнув над кустами.

Игнат тут же обрушил туда свою корягу.

Яр работал как живой маяк. Он выискивал тех, кто пытался зайти со спины, и «подсвечивал» их своим сиянием. Тени терялись, натыкаясь на него, как на стену.

– Ром, справа! – Яр метнулся к дереву, где Волков еще не закончил знак. – Они лезут в щель! Давай сам, я их долго не удержу!

Призрак буквально вцепился в пространство между двух сосен, сгущаясь и пытаясь собой закрыть прореху в защите. Было видно, как ему тяжело – его прозрачное тело дрожало и истончалось под напором тьмы.

Но их было слишком много. Моя водяная завеса истончалась, кадеты с факелами пятились к самому огню, прижимаясь друг к другу. Синие руны Волкова на соснах пульсировали, но не могли сдержать эту лавину живой пустоты.

В этот момент во мне что-то перегорело. Страх сменился пустой, злой решимостью. Если воды нет вокруг – значит, она есть во мне.

– Роман, не смей! – Яр метнулся ко мне, его лицо исказилось от запредельного ужаса. – Стой, дурак! Ты вывернешь себя наизнанку!

Я его не слышал. Просто закрыл глаза и развернул дар на самого себя. Вместо того чтобы звать стихию снаружи, я вцепился в ту влагу, что текла в моих собственных венах.

Это не было похоже на красивое колдовство. Это была пытка. Ощущение такое, будто в кровь всыпали битое стекло, и оно разом рвануло по сосудам. Мир качнулся, в ушах заложило, а перед глазами поплыли тяжелые багровые пятна.

Я почувствовал, как из носа толчками потекла горячая кровь. Но вместе с этой болью пришла и сила. Кровь на моих ладонях вибрировала, готовая подчиниться любому жесту.

Туман передо мной вздрогнул и начал наливаться мутной, розовой тяжестью. Воздух стал густым, как кисель. Моя кровь превратилась в липкую взвесь, которая не давала тварям дышать. Эхо вязли в этом мареве, их движения замедлились, а тела начали буквально таять, превращаясь в серый пепел.

– Озеров! – Игнат, тяжело дыша, на мгновение обернулся. Его лицо, исчерченное жилами берсерка, исказилось от испуга.

Я едва держался на ногах. В голове гудело, в горле стоял металлический привкус, а колени предательски дрожали. Я не улыбался – на это просто не было сил. Я просто смотрел, как мои собственные вены пустеют, чтобы дать нам еще несколько минут.

Мы выкупили этот шанс. Призрачный, крошечный, оплаченный моей кровью – но он у нас был.

Яр метался по границе света, его фигура стала совсем прозрачной. Он уже не кричал, а хрипло шептал, пролетая сквозь тени:

– Еще немного... Ром, не отпускай...

Всё смешалось в одну бесконечную, выматывающую секунду. Игнат уже не ревел, а хрипел, с трудом поднимая свою корягу. Волков сдирал ногти в кровь, заканчивая последний знак на сосне. Фазанов молча, с размазанными по лицу слезами, методично вгонял подшипник за подшипником в наступающую темноту.

Я чувствовал, как перед глазами всё окончательно меркнет, а багровая взвесь в воздухе начинает оседать – сил больше не было.

И тут... реальность треснула.

Давление. Оно не пришло из леса – оно родилось прямо здесь, в каждой молекуле воздуха. Гнетущее, неоспоримое могущество обрушилось на поляну, прижимая пламя костра к самой земле. Звуки исчезли. Рёв Игната, свист арбалета, шипение тварей – всё поглотила внезапная, вакуумная тишина.

Эхо замерли. Их хаотичное колыхание прекратилось. Все бледные точки глаз разом повернулись в одну сторону – туда, где лес казался наиболее черным.

Из темноты между сосен выплыло Нечто.

Это не была очередная тень. Тварь была выше человеческого роста, с четким, тяжелым силуэтом. Длинный плащ, сотканный из густого мрака, беззвучно тянулся за ней по земле. Глубокий капюшон полностью скрывал лицо. Она просто двигалась сквозь пространство, и там, где она оказывалась, воздух становился колючим и ледяным.

Это был не страх. Это был парализующий ужас пылинки перед вечностью.

Яр застыл, почти растворившись в воздухе. Игнат так и остался с занесенной корягой, ярость на его лице сменилась детской растерянностью. Волков выронил свой стальной штырь. Даже Фазанов окаменел, перестав перезаряжать самострел.

Все Эхо на поляне синхронно склонили головы и отступили. Они не боялись – они подчинялись.

Наступила тишина. Настоящий Хозяин пришел посмотреть, кто нарушил покой этого леса.

Воздух загудел. Низкая, давящая вибрация прошла сквозь кости, выкручивая суставы и сжимая внутренности в тугой узел. Гул нарастал, заполняя всё пространство.

И тогда Эхо взвыли.

В этом крике не было злобы – только первобытный ужас. Они заметались, их формы начали распадаться, как дым на ветру. А потом по ушам ударил резкий хлопок, будто лопнула туго натянутая простыня.

В одну секунду поляна опустела. Голодные глаза исчезли, клочья тьмы растворились. Остался только пустой лес и Фигура в черном плаще, неподвижно стоящая у самого костра.

Она медленно повернула голову в мою сторону. Кровавая взвесь, которую я удерживал из последних сил, опала на землю грязными брызгами. Я остался стоять один – обескровленный, с лицом в красных потеках – перед тем, чему нет имени.

Давление внезапно исчезло. Я едва не рухнул, судорожно втягивая холодный воздух. Игнат со стоном выронил свою корягу, его плечи мелко дрожали. Волков тяжело привалился к сосне, вжимаясь затылком в кору.

И тут в моей голове прозвучал голос. Ледяной и безразличный, как хирургическая сталь. Тот самый, что я слышал у реки. Но теперь он не шептал – он диктовал.

«Договор нарушен. Виновные стерты».

Голос был лишен эмоций – сухой приговор. Я сразу узнал этот холод. Это был Эфир. Тот самый голос, что я уже слышал на берегу в Озеровке.

«Они обеспокоены. Это не первый случай. Кто-то системно вскрывает печати. Они... не видят их. Нарушители скрыты».

Слова падали в сознание тяжелыми каплями, вымораживая нутро. Значит, кто-то научился прятаться от сущностей, хранящих Баланс. Кто-то играет с мирами, оставаясь в слепой зоне для высших сил.

«Береги себя, носитель крови. ОНИ не станут защищать тебя. Их забота – Равновесие. Сегодняшний случай – исключение. Не ради тебя. Баланс дрогнул. Эти... насекомые... не должны были оказаться здесь в таком количестве».

Эфир не сделал ни одного движения. Он начал растворяться прямо там, где стоял. Плащ и капюшон теряли чёткость, превращаясь в размытое марево, пока окончательно не рассеялись в ночном воздухе.

Давление исчезло сразу же.

Я стоял, чувствуя на губах липкий вкус собственной крови. Кругом царила тишина. Настоящая. Лесная. И впервые за эту бесконечную ночь в ней робко, почти неуверенно, подал голос сверчок.

– Что это, мать его, было? – хрипло выдохнул Игнат. После режима берсерка его голос звучал так, будто он наглотался песка.

Я посмотрел на него, на Волкова, на бледное лицо Фазанова. Мы выжили. Против всякой логики.

– Это было предупреждение, – я с трудом выпрямился, превозмогая звон в ушах. – Не нам. А тем, кто решил поиграть с огнем. Мы в самом центре этой игры, парни.

Тишина после ухода Эфира стала еще тяжелее. Я чувствовал себя пустым сосудом. Магия крови выжгла всё внутри дотла.

– Озеров? – Игнат шагнул ко мне, покачиваясь. Его лицо под слоем грязи было серым. – Ты как? Из тебя же жизнь буквально вытекала... чем-то розовым.

– Это неважно, – я отмахнулся, чувствуя, как земля под ногами настойчиво уходит вбок. – Важно, чтобы все выжили.

Я попытался сделать шаг, но земля предательски качнулась под ногами. Пальцы мелко дрожали. Хотелось подойти к раненым, проверить, на что способно моё исцеление, но я понимал: сил хватало только на то, чтобы удержать равновесие. Придётся обходиться другими средствами.

– Игнат, – хрипло позвал я. – Собери у парней все аптечки.

Пока Игнат обходил кадетов, Яр придирчиво заглядывал в их вещмешки.

– О, гляди-ка! Успокоительные, витаминки, таблетки от живота… – призрак ехидно фыркнул. – Ну что, Ром, если мы тут помрем, то сделаем это спокойными, здоровыми и необ… то есть с идеальным пищеварением. Смерть мечты!

На деле всё оказалось печальнее: кроме горсти витаминов, нашлось лишь несколько пластырей да пара мотков грязноватых бинтов. Я выудил из внутреннего кармана холщовый мешочек, который перед отъездом сунула мне бабушка.

– Отдай это тем двоим, у которых глубокие рваные раны, – я протянул травы Игнату. – Пусть приложат прямо к ране. Аграфена Федосеевна веников не вяжет.

Игнат кивнул, бережно принимая сверток, а я, наконец, позволил себе опереться спиной о ствол дерева. Главное – не закрывать глаза. Только не сейчас.

Я посмотрел на автобус. Дверь была распахнута настежь. Внутри – никого. Мы с Игнатом, подпирая друг друга плечами, подошли к машине. На водительском сиденье валялась смятая бумага, на полу – два мобилета с раздавленными экранами.

– Сбежали, крысы, – хрипло констатировал Игнат, заглядывая в пустой салон. – Просто бросили нас и ушли.

– Или их убрали, – Волков появился из темноты за нашей спиной. Он указал на грязь у переднего колеса. – Вот след Хорькова – он поскользнулся, здесь вмятина от колена. А вот след Жабина – четкий, тяжелый. Оба уходят в лес. Но там, через тридцать метров, – отвесный овраг.

Мы переглянулись. «Виновные стерты». Слова Эфира теперь обрели осязаемый смысл. Прапорщики были пешками в чужой игре, и их просто смахнули с доски.

Я посмотрел на свою группу. Грязные, измотанные, заглянувшие в бездну – но живые.

– Что будем делать? – тихо спросил Фазанов, прижимая к груди свой самострел.

– Будем выживать, – я сделал глубокий вдох. – До рассвета остаемся здесь. А утром решим, как выбираться к людям и что рассказывать. Если нам вообще позволят говорить.

Мы загнали остальных кадетов в автобус. Дверь закрыли, подперев её изнутри снятой скамьей. В железной коробке им было спокойнее. А мы четверо – я, Игнат, Волков и притихший Фазанов – остались у костра.

Первым не выдержал Игнат. Он долго смотрел на Волкова, а потом кивнул на стволы деревьев, где еще мерцали затухающие синие искры.

– Ладно, Волков. Твой выход. Что это были за фокусы? И сразу предупреждаю: ответ в стиле «костер так отражается» не прокатит. Мы сегодня видели и не такое.

Волков молча смотрел в огонь. Наконец он тяжело вздохнул.

– Руны, – обронил он отрывисто. – Мой род. Мы – рунописцы.

Игнат не удержался и фыркнул:

– То есть ты у нас еще и резьбой по дереву занимаешься? – Игнат сплюнул в костер.

– Это не резьба, – холодно парировал Волков, и в его глазах отразилось пламя. – Это дар. Прямой, родовой. Он не требует слов или жестов. Просто знание: как писать и что именно. Нас учат этому раньше, чем мы начинаем держать ложку.

В воздухе повисло молчание. Под личиной угрюмого кадета скрывался носитель искусства, которое считалось почти исчезнувшим.

Все взгляды переместились на Фазанова. Тот съёжился, пытаясь вжаться в бревно.

– Ну а ты, технарь? – насел Игнат. – Откуда у тебя эта пушка? В магазине игрушек такие не продают.

Аркадий вздрогнул, мгновенно покраснел и начал мямлить про увлечение механикой и магией.

– Аркадий, – тихо сказал я, перебивая его. – После того, как мы едва не стали кормом, врать – просто оскорбительно.

Он судорожно сглотнул и обреченно опустил голову.

– Я... начинающий артефактор, – прошептал он так тихо, что пришлось прислушиваться. – Дед учил меня. Но я пока слаб. Могу собирать только «пустые» механизмы. Чтобы сделать настоящий артефакт, нужна личная магия. А во мне – ни капли.

Теперь настала очередь Игната. Он понял это без слов. Поёрзал, посмотрел на свои ладони – по ним всё еще бегали затухающие багровые сполохи.

– Ладно, чёрт с вами, раз уж я этот разговор начал, – он провёл рукой по лицу, стирая копоть. – Да, я Берсерк. Проклятое наследство по материнской линии. Чем славится род моего батюшки, все и так знают, а это... старая дрянь. Оно у нас не в каждом поколении просыпается, и только на пацанах.

Игнат криво усмехнулся, глядя на огонь.

– Девчонкам в семье везет больше – страшно даже представить бабу-берсерка. А мы, мужики, если сорвемся, превращаемся в этот ходячий кошмар. Контроля почти ноль. Включается само – на стресс или черт знает, почему ещё.

В воздухе повис главный вопрос. Парни смотрели на меня – на того, кто сотворил туман из собственной крови и на чьем лице все еще запекались багровые потеки. В их взглядах не было осуждения, только ожидание.

Я вздохнул, чувствуя, как внутри всё еще дрожит натянутая струна.

– Мой дар проснулся недавно, – я посмотрел на свои ладони. – Я – вила. Вода подчиняется мне.

Я горько усмехнулся, вспоминая недавнюю беспомощность.

– Но, как вы сегодня убедились, подчиняется она не всегда. Если вокруг сухо, я становлюсь бесполезным балластом. Приходится импровизировать.

Я намеренно промолчал о «цепных псах», крови Первозданного и о том, что голос Эфира выжег в моем сознании. Это было слишком опасно. Но признание в родстве с вилами – тот минимум, который я задолжал парням. Они сражались. Они имели право знать.

Тишину нарушал только треск веток. Мы сидели вчетвером: берсерк, рунописец, недоделанный артефактор и недоученная вила. Сборная солянка из запрещенных талантов и бракованной крови. В приличном обществе аристократов нам нашлось бы место разве что в зоопарке.

– Отличная компания, – Игнат сплюнул в костер. – Если нас не сожрет лес, то рано или поздно прихлопнет Инквизиция. Просто чтобы не портить статистику.

Я посмотрел на них. Усталые, злые, перемазанные сажей и кровью.

– Значит, план такой, – я обвел их взглядом. – Мы отбились от чего-то. Сами, чудом, на адреналине. Прапорщики исчезли в лесу в самом начале боя. Остальное – плод коллективной галлюцинации. Никаких рун, никаких артефактов и, тем более, никаких кровавых туманов.

– Думаешь, поверят? – Фазанов нервно поправил очки.

– Не поверят, – отрезал я. – Но если мы все будем врать одинаково, им придется либо признать нашу версию, либо признать, что они отправили на убой группу с неучтенными аномалиями и просрали двух офицеров. Последнее им понравится куда меньше.

Волков молча кивнул. Игнат криво усмехнулся.

– Добро пожаловать в клуб анонимных мутантов, парни, – пробормотал он, прикрывая глаза. – Посплю пару часов. Если начну превращаться – просто столкните меня в овраг.

Яр, восстановившийся и витавший рядом, весело фыркнул:

– Скажи ему, что в вашем клубе еще и личный призрак-информатор есть. Пусть порадуется.

Я не стал отвечать, хотя что-то в этой идеи было… нужно подумать. Просто смотрел в огонь, чувствуя, как от усталости немеет затылок. Мы не стали чем-то большим, чем соседи по комнате – мы просто вляпались в коллективную дрянь. Четверо странноватых кадетов, связанных круговой порукой. Если один проболтается – пострадаем все.

Это было чертовски паршивое начало.

Глава 20

Тишину разорвал отдалённый, тяжелый раскат грома. Мы вздрогнули. Через секунду на угли упали первые капли – тяжелые, как свинец. А следом небо разверзлось. Ливень обрушился на лес сплошной стеной.

Для остальных это было лишь очередное испытание. Для меня – спасение. Я вскинул голову, подставляя лицо под ледяные струи. Я не пытался ими управлять, просто впитывал. Вода проникала сквозь кожу, вымывая адскую сухость и слабость. Грызущая боль в животе начала отступать. Впервые за ночь воздух пах не гнилью, а озоном и живой землёй.

– Так, хорош мокнуть, – поднялся Игнат, шумно отряхиваясь, как пес. – В автобус, живо.

Мы вчетвером ввалились в салон. Остальные кадеты сидели в темноте, притихшие и пришибленные. Когда дверь за нами закрылась, отсекая гул ливня, в автобусе стало почти уютно.

Я прислонился лбом к холодному стеклу, глядя, как потоки воды заливают грязную поляну, смывая следы нашей битвы, кровь и пепел. Яр устроился на багажной полке.

– Ну, вот и помылись, – философски заметил призрак. – Теперь бы ещё пожрать. А ты, Ром, молодец. Цвет лица уже ближе к речной ряске, чем к болотной трясине.

Я не ответил. Я просто слушал, как дождь яростно барабанит по железной крыше. Это был самый прекрасный звук, который я слышал в жизни.

Ночь прошла спокойно. Дежурные дремали у двери, но лес молчал – обычным, естественным молчанием, без той давящей тишины.

***

Солнечный свет пробивался сквозь разорванные облака. Он не грел, а только подчеркивал разгром на поляне и наши серые лица. Мы стояли вчетвером у входа в автобус. Остальные кадеты потихоньку выползали наружу – понурые, бледные, старающиеся не смотреть в сторону леса.

– Ладно, – Игнат первым нарушил тишину, потирая виски. – Мы живы. Теперь что? Будем сидеть и ждать пока нас найдут и спасут?

Волков, застывший как скала, хмыкнул и отозвался своим размеренным басом:

– Задание. Приказ был четким: трехдневные учения, ориентирование и карта местности.

Игнат фыркнул, разводя руками:

– Серьезно? Тебя после этой ночи карта волнует? Эти уроды, – он кивнул в сторону чащи, где исчезли прапорщики, – явно не в картографов с нами играть собирались.

– Именно поэтому мы ее и составим, – тихо сказал я.

Даже Волков повернул голову в мою сторону.

– Нас ждет разбор полетов, – объяснил я, обводя их взглядом. – Два пропавших офицера, разбитый лагерь, паника. Поводов загнать нас в карцер до выпуска – выше крыши. Но если мы выполним хоть часть формального приказа... Если вернемся не как жертвы, а как кадеты, которые довели задачу до конца, у нас будет шанс. Слабый, но будет.

– Он прав, – неожиданно поддержал меня Фазанов. – Дисциплинарный протокол против отчета о выполнении задания. Второе всегда весомее.

– То есть мы будем ползать с карандашиком, пока из-за кустов на нас пялится та хрень в плаще? – Игнат был явно не в восторге.

– Ром, а ведь карта – отличный предлог, – в голове прозвучал голос Яра.

Он парил неподалеку, его форма на солнце была почти прозрачной.

– Скажешь, что пошел уточнить маршрут. А сам... ну, ты понял. Осмотрим место силы. Я помогу. С высоты подскажу, куда идти. Место, откуда они пришли, должно пахнет пустотой. Я это почувствую.

Мысль была верной. Это был единственный шанс понять, что здесь произошло на самом деле.

– Карту я беру на себя, – заявил я. – Вы сделайте вот что. Игнат – организуй завтрак. Распредели остатки пайков, найди тех, кто адекватен, и заставь их помочь. Людям нужна нормальность. Горячая еда – лучшее успокоительное.

Игнат мрачно кивнул.

– Волков, – я повернулся к нему. – Осмотри автобус. Ключи на месте или прапорщики их забрали? Найди тех, кто смыслит в моторах. Если заведем эту развалюху и уедем сами – это будет победа.

Волков молча кивнул, уже прикидывая план действий.

– Фазанов, – Аркадий вздрогнул. – Поможешь Игнату, потом – Волкову. Следи за настроением. Если кто начнет паниковать или лезть с вопросами – успокой сам или зови парней.

– Я... я смогу! – Фазанов выпрямился и улыбнулся.

– Вот и славно. Я вернусь через пару часов.

Игнат хмыкнул:

– Смотри не потеряйся, Озеров. В нашем случае минус одна боевая единица – смерти подобно.

Я невесело усмехнулся и шагнул в сторону леса.

– Ну, поехали, картограф-исследователь, – Яр пронесся впереди, становясь почти прозрачным на свету. – Держись левее, к оврагу. Чувствуешь? Воздух там гуще. И тишина... не та.

Я шел, сосредоточившись на задаче: составить карту и найти точку, где наш мир истончился настолько, что пропустил выводок Эхо. И того, что наблюдал за всем этим. Эфир, пришедший на помощь.

Стоило сделать десяток шагов, и суета на поляне исчезла, поглощенная лесом. Здесь пахло сырым мхом и озоном, но за этим свежим запахом всё еще тянулся едва уловимый шлейф вчерашней гнили. Каждое движение ветки, каждый шорох заставляли руку непроизвольно дергаться к кинжалу.

– Спокойно, Ром, – прошептал я себе под нос, вспоминая уроки Лакуса. – Они ушли. Баланс восстановлен.

– Баланс-то восстановлен, а вот дыра в заборе могла и остаться, – парировал Яр, материализовавшись на свисающей сосновой ветке. – Держись правее. Видишь седловину между холмами? Оттуда несет прохладной пустотой.

Я послушно сменил направление, доставая планшет с топографической основой. Я не врал – карту я составлял, но мои пометки были двойными. Рядом с «кустарником» и «ручьем» карандаш выводил иное: «зона пониженной температуры», «отсутствие звуков», «искажение света».

Я шел медленно, пытаясь «услышать» воду. После ливня её было предостаточно – в лужах, в хвое, в самом воздухе. Теперь мой дар откликался легче. Я чувствовал её пульс, её течение. Но там, впереди, этот пульс затухал. Там начинался вакуум.

– Осторожнее, – предупредил Яр, внезапно став серьезным. – Не подходи близко. Просто посмотри.

Я выбрался на холм и замер.

То, что я увидел, не было порталом или светящимся кругом. Это было... ничто. Участок леса выглядел абсолютно нормально: те же деревья, тот же мох. Но на ветках не было птиц, под ногами не шуршали насекомые. Воздух над этим местом застыл, словно стекло, а солнечный свет казался плоским, лишенным тепла. Это было место, из которого выкачали саму жизнь.

– Печать не сломана, – констатировал Яр. – Но она... потеряла целостность. И кто-то специально проколол в ней дыру, чтобы выпустить сюда эту гадость.

Холодная ярость закипела внутри. Значит, так. Нас привезли не просто в гиблое место, а к самому эпицентру. Чтобы Эхо нашли нас сразу. Чтобы «несчастный случай» выглядел максимально правдоподобно и чисто.

Я сделал на карте несколько точных, жестких пометок. Теперь это был не просто план местности. Это была улика. Если я выберусь отсюда, эти координаты станут моим страховым полисом. Или угрозой для тех, кто нас сюда отправил.

– Роман! – голос Яра прозвучал резко. – Возвращайся к автобусу. Там... проблемы.

Я бросил последний взгляд на мертвую зону и, развернувшись, почти бегом пустился обратно.

На поляне царила суета. Игнат, по колено в грязи у открытого капота, орал на двух кадетов, которые что-то тянули из недр мотора.

– Левее, черти оловянные! Заклинит же!

От автобуса несло горелым маслом и бензином. Волков, застывший неподалеку, сделал несколько шагов мне навстречу.

– Двигатель цел, но стартер сдох. Пытаются завести «с толкача». Без гарантий.

– Что со связью?

Волков молча покачал головой.

– Тишина.

Заметив меня, Игнат вытер грязные руки о штаны и подошел к нам. Лицо у него было злое и потное.

– Ну что, картограф, нагулялся? Пока ты по кустам лазил, мы тут за клоунов работаем. Завтрак сожрали, теперь все требуют обед и домой. А Фазанов… – он кивнул в сторону салона, где бледный Аркадий пытался утихомирить Белова. Тот уже заходился в истерике. – Наш «дипломат» пытается убедить их, что мы не сдохнем. Успехи так себе.

Я посмотрел на грязных, испуганных кадетов. Игнат брал на себя роль командира и надсмотрщика одновременно, просто чтобы занять их руки и отвлечь от страха.

– Все правильно делаете, – тихо сказал я. – Карту я набросал. И нашел кое-что... специфическое. Но сейчас главное – эта развалюха.

Я подошел к капоту. Игнат зычно прикрикнул на притихших механиков:

– Ну! Еще раз! Толкайте, кому сказано!

Несколько человек уперлись в корпус. Раздался металлический скрежет, лязг, и двигатель, выплюнув клубы черного дыма, затарахтел. По поляне пронесся тяжелый, сдавленный вздох облегчения.

Игнат вылез из-под капота, вытирая лицо промасленной ветошью.

– Ура, господа! Теперь мы не просто брошенные идиоты, мы – брошенные идиоты на колесах! Правда, ехать на этой колымаге – то еще удовольствие.

Я смотрел на дрожащий от вибрации автобус, потом на карту в своих руках. У нас появился путь назад. И у меня были доказательства, что ночная бойня – не случайность. Теперь предстояло самое сложное: доставить это всё в училище и решить, как использовать.

Ликующий гул кадетов мгновенно стих, стоило мне подойти к дверям. Волков, не меняясь в лице, коротко кивнул мне в сторону кормы – к багажному отделению.

– Игнат, проконтролируй, чтобы все были на местах. Сейчас трогаемся, – бросил я через плечо и последовал за Волковым.

Он молча отщелкнул замки и с натужным скрипом поднял крышку багажного отделения. Внутри, поверх наших вещмешков, лежало то, чего там быть не могло. Два длинных ящика из темного дерева, слишком похожих на оружейные.

Волков приподнял крышку первого. На вытертом сукне лежали шесть клинков – настоящая боевая сталь. Простые гарды, кожаная обмотка рукоятей, хищный блеск заточки. Во втором ящике томились сложные луки и плотно набитые колчаны.

Я замер. В горле встал ком. «Трехдневные учения с элементами ориентирования», значит?

– Вот и ответ на вопрос «почему автобус», – Яр материализовался у плеча, свистяще вглядываясь в арсенал. – В грузовике такое не спрячешь. Очень удобно.

Я коснулся холодного дерева ящика. В голове не укладывалось: если нам собирались раздать оружие, почему оно лежало под замком, пока нас пытались убить в лесу?

– Ром, это не для вас, – Яр завис над вторым ящиком. – Это декорации. Когда бы вас нашли, эти клинки лежали бы рядом с телами. «Группа кадетов взбунтовалась, вскрыла инвентарь и по дурости полезла в Изнанку». Идеальное прикрытие для тех, кто бросил вас на растерзание.

Волков смотрел на меня. Его лицо оставалось каменным, но в глазах читался тот же леденящий вывод.

– Они не просто ждали, что мы сдохнем, – тихо сказал я, сжимая кулаки. – Они готовили эффектную сцену.

Мысль пронеслась мгновенно. Оставить мечи здесь? Слишком рискованно. Сдать по возвращении? Мы не знаем, кто встретит нас на КПП. А если «они» решат, что раз мы выжили, нужно попробовать еще раз прямо на дороге?

– Раздадим, – решительно произнес я. – Тихо. Не всем. Мечи – тебе, Игнату и мне. Посмотрим, кто еще уверенно держал палки вчера. Луки – Фазанову и ещё паре самым спокойным и зорким. Остальное поставим в салон. Кто знает, что случится в дороге.

Волков одобрительно кивнул и первым потянулся к ящику. Я собирался помочь ему, но вдруг замер, прижав ладонь к груди. Сердце пропустило удар, а по коже прошел холод.

– Яр? – позвал я, едва шевеля губами.

Тишина. Призрака не было нигде. Обычно его присутствие ощущалось как легкий фоновый шум, как едва уловимая вибрация в затылке. Я привык к его ворчанию, к его неуместным шуткам, к самому чувству того, что я не один в собственной голове. Теперь же там воцарилась пустота – стерильная, холодная и абсолютно безжизненная. Словно из комнаты, где ты только что был не один, разом выкачали весь воздух.

«Яр!» – позвал я уже мысленно, вкладывая в этот импульс все силы.

В ответ пришел лишь далекий, едва слышный свист ледяного ветра.

Яр никогда не исчезал так внезапно. Даже в пылу вчерашнего боя его присутствие было ощутимым, как гул высоковольтных проводов. А теперь – нити связи, как оборванные струны.

– Волков, заканчивай здесь. Распредели клинки. Я через минуту, – бросил я, не оборачиваясь.

Я отошел от автобуса на добрый десяток метров, делая вид, что проверяю периметр. Остановился у старой, поваленной сосны и закрыл глаза. Нужно было сосредоточиться на связи, что была у нас как у родственников, как у друзей… Я представил её: раскаленную, золотистую нить, уходящую вглубь леса. И дернул за неё со всей дури, вкладывая в зов не просто слова, а всю свою волю, всю ярость и страх.

«ЯР! ОТЗОВИСЬ!»

Меня качнуло. В висках заломило от давления, а в ушах возник противный, нарастающий писк. На мгновение показалось, что я сам проваливаюсь в ту самую «мертвую зону», где нет ни звуков, ни жизни. И тогда, наконец, пришел отклик. Слабый, крошащийся на куски.

«...Ром... ан... Не... могу... не… вырваться...»

Голос Яра был неузнаваем. В нем не осталось ни сарказма, ни привычной легкости. Только хрип и запредельное напряжение.

«Кто? Где ты? Я иду к тебе!»

«...Тень... нет... не та... Другое...» – Яр захлебнулся, и я почувствовал его боль как свою собственную. – «В лесу... у точки...»

Связь оборвалась. Резко, с оглушительным щелчком в голове, от которого я едва не рухнул на колени. Из носа опять пошла кровь, и я машинально вытер ее рукавом. В голове отозвалось тупой болью, а в душе – первобытным страхом.

Я замер, глядя в сторону оврага. Ноги сами дернулись назад, в чащу. Плевать на карту, плевать на логику. Там, в холодной пустоте, растягивали на куски того, кто стал мне другом. Я уже видел себя бегущим по мокрому мху, выплескивающим остатки дара в лицо этой новой неизвестной силе.

Я сделал шаг. Еще один.

– Озеров! – донесся с поляны хриплый голос Игната. – Заводим! Где тебя черти носят?

Я обернулся. Одиннадцать пар глаз смотрели на меня из окон автобуса. Одиннадцать пацанов, которые выжили этой ночью только потому, что я сказал им, что делать. Если я сейчас уйду в лес – они трупы. Если останусь – я предам единственного союзника.

Меня буквально разрывало пополам. В груди жгло так, будто я глотал угли. В какой-то момент я почти сорвался на бег к оврагу, но взгляд упал на Волкова. Тот стоял у багажника, сжимая в руках один из добытых клинков. Он ждал команды. Моей команды.

Я зажмурился до искр под веками. Секунда тишины показалась вечностью.

– Прости, – едва слышно выдохнул я в пустоту леса.

Сжав зубы до хруста, я развернулся и пошел к поляне. С каждым шагом я словно забивал гвозди в собственное сердце. Глаза непривычно жгло – то ли от едкого дыма прогревающегося мотора, то ли от бессилия, которое душило сильнее с каждым шагом к автобусу.

Я сглотнул вставший в горле ком и заставил себя поднять голову. Когда я вышел из тени, у меня не осталось и тени сомнения.

– Держись, — мысленно бросил я туда, где задыхался Яр. – Я вернусь за тобой. Клянусь, я выжгу этот лес дотла, если понадобится.

Волков к тому времени уже всё организовал. Игнат, уловив моё состояние, не задавал вопросов – лишь молча принял из рук мечи и ловко пристроил их под шинелями. Фазанов, бледный, но собранный, забрал лук и колчан, коротко кивнув.

– Все по местам! – скомандовал я. В голосе зазвучал металл, которого я сам от себя не ожидал. – Быстро и тихо. Мы едем домой.

Никто не возражал. Кадеты, видя наше спокойствие, послушно загрузились в салон. Двери с шипением закрылись, отсекая запахи леса.

Я занял место у окна, глядя на стену елей, поглотившую моего друга. Автобус дернулся и, надсадно рыча изношенным двигателем, пополз по разбитой колее.

Мы ехали молча. Каждый был погружен в свои мысли.

Я пообещал себе, что вернусь. И я сдержу слово. Но сначала нужно было добраться до училища, хотя я был почти уверен – обратный путь не будет спокойным.

Автобус, скрипя пружинами, выбрался на разбитую грунтовку. Казалось, самое страшное позади, но расслабляться было рано. Тишина в салоне стояла звенящая. Кадеты не разговаривали, лишь изредка перешептывались, глядя сквозь запотевшие стекла на мелькающий частокол стволов.

Я сидел у окна, сжимая в кармане янтарную бусину. Мысленно продолжал звать Яра, но в ответ получал лишь оглушительную пустоту. Это было хуже, чем одиночество. Теперь я точно знал: он не просто исчез, он в ловушке.

Внезапно двигатель захлебнулся, чихнул и заглох. Машина по инерции прокатилась еще несколько метров и встала посреди леса.

Глава 21

В салоне воцарилась мёртвая тишина. Через секунду её разорвал панический шёпот.

– Опять?! Серж, ты же сказал, что всё работает! – кто-то сорвался на крик, тыча пальцем в сторону кадета-механика.

– Я... я не знаю! Оно же работало! – парень растерянно развёл руками, глядя на замершую приборную панель.

Волков медленно поднялся. Без суеты, но в этом движении было что-то пугающее.

– Это не мотор, – произнёс он, нарушая тишину и поднимая на меня глаза.

Я тоже встал, чувствуя, как что в животе завязалось в ледяной узел. Взглянул в окно. Лес выглядел обычным, но впереди, метрах в двухстах, дорога «поплыла». Воздух над ней дрожал и струился, как над раскалённой печью, хотя от лобового стекла тянуло таким холодом, что на пластике начал проступать иней. Запах прелой листвы и озона ударил в ноздри – точь-в-точь как там, в мертвом лесу.

«Не стали ждать, пока мы доедем», – мелькнуло в голове. Или это то самое «другое», что сейчас медленно убивало Яра?

– Тихо всем! – рявкнул я, пресекая нарастающий гул. В салоне мгновенно притихли. – Никому не выходить. Двери не открывать, что бы ни увидели. В окнах не светитесь. Игнат, Волков – ко мне.

Я перевел взгляд на Фазанова, который судорожно сжимал свой лук.

– Аркадий, наверх. Лезь в люк, работай с крыши. Из салона ты только нас постреляешь. Только пригнись, не высовывайся выше необходимости.

Фазанов сглотнул, кивнул и, на удивление ловко, полез по спинкам сидений к потолочному люку.

– Главное, не перепутай нас с мишенями, – мрачно буркнул Игнат.

Руки мелко дрожали, и я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Нужно было решать: сидеть в этой железной коробке, как в консервной банке, или выходить в ледяное марево без Яра, который всегда работал как разведчик.

Мы втроем сгрудились у лобового стекла. Водитель – пацан из нашего класса – вцепился в руль так, что костяшки побелели, и мелко-мелко трясся.

– Что это за хрень? – севшим голосом выдавил Игнат.

– Засада, – Волков говорил тихо, но я видел, как у него дергается жилка на шее. – Только не такая, как ночью. Эти... они, похоже, знают, что делают.

Из кустов, ломая ветки, вышли люди. Шестеро. На них был обычный камуфляж, грязные бронежилеты, никакой маркировки. Но двигались они странно – дергано, будто марионетки. Когда первый из них поднял голову, у меня по спине пробежал мороз. Лицо было серым, неподвижным, а глаза... они были мертвыми. Совсем. Пустые стекляшки, которыепросто фиксировали цель.

Но хуже всего было то, что колыхалось у них за спинами. Бледные, полупрозрачные тени – уродливые пародии на крылья или щупальца. Эти клочки пульсировали в такт их шагам. Это не были те твари из леса. Это было что-то похуже. Это когда-то было живыми людьми.

«Куски Эхо, – догадался я, и к горлу подкатила тошнота. – К ним просто пришили эту гадость? Сделали из людей проводников…»

– Ром, у них ружья, – прошептал Игнат. – Мы в этой консервной банке хорошая мишени.

Я чувствовал, как пот течет по позвоночнику. Нас было больше, но у нас – мечи под куртками, а у них – равнодушные пустые глаза и пальцы на спусковых крючках.

– Всем лечь на пол! – крикнул я в салон, стараясь, чтобы голос не сорвался. – Быстро! Головы руками закройте!

Снаружи один из «проводников» медленно вскинул ружьё, наводя его прямо в лобовое стекло и сделал шаг вперед.

Его рот открылся, но движения губ не совпадали со звуками. Раздался голос – скрипучий, мертвый, будто терли друг о друга сухие камни:

– Выдайте… носителя крови… Озерова. Прочие… свободны.

В салоне кто-то всхлипнул. Игнат грязно выругался сквозь зубы:

– Ага, разбежались. Только попробуйте тронуть его, твари…

Волков медленно обернулся ко мне. В полумраке его глаза казались двумя темными провалами.

– План? – коротко бросил он.

Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Страх никуда не ушел, он парализовал, но сквозь него прорастала злая, колючая ярость. Они забрали Яра. Они погубили прапорщиков. Они превратили солдат в это... И теперь пришли за мной.

Я обернулся к ребятам. Одиннадцать пар глаз – испуганных, ищущих защиты. В них еще теплилась надежда, и смотрели они только на меня. Игнат, Волков, притихший с луком Фазанов – все ждали.

Мы уперлись в тупик. Сзади – мертвый лес, впереди – то, что еще вчера утром казалось бы бредом. Выбор сузился до одного-единственного варианта, и он мне чертовски не нравился. Гадство!

– План простой, – сказал я, и сам удивился тому, как сухо и безжизненно прозвучал мой голос. – Первое –не сдохнуть. Второе – мы никого не отдадим. Третье – мы прорвёмся. Все вместе.

Я шагнул в проход к кадетам, сжимая кулаки, чтобы не выдать дрожи:

– Те, у кого луки – к дверям и окнам! Остальные – берите всё: монтировки, тяжелые фонари, у кого есть складные ножи – достать! Мы не будем ждать, пока они ворвутся внутрь. Мы ударим первыми.

Игнат оскалился, и это была не улыбка, а хищный оскал пса, прижатого к стене:

– Вот это по-нашему. Хоть повеселимся.

Волков молча вытянул из-под шинели меч. Сталь тускло блеснула, отразив серый свет, льющийся сквозь заиндевевшее лобовое стекло.

– Фазанов! – рявкнул я, перекрывая гул мотора. – Бей по ногам, не дай им подойти!

– Есть! – парень пискнул, но я видел, как он вцепился в лук. Его трясло.

Я глянул на Волкова и Игната. У Игната бегали желваки, Волков просто застыл, сжимая рукоять так, что костяшки побелели. Никто не хотел выходить из этой железной коробки в ледяной туман. Но надо было.

– Вы – таран. Бейте по центру, проламывайте их строй. Я прикрою вас с флангов. Вода здесь есть, и я не собираюсь её экономить. Идем, – выдохнул я и рванул рычаг, дверь с визгом открылась.

Холодный воздух с запахом озона ударил в лицо, вышибая слезы.

– Пошли! На выход! – закричал я, вываливаясь на подножку.

Кадеты посыпались следом. Нестройно, толкаясь, с каким-то утробным, животным воем – не боевым, а скорее отчаянным, чтобы не завыть от ужаса.

«Проводники» впереди уже вскинули карабины. Полупрозрачные тени за их спинами превратились в бледные жгуты и хлестали по воздуху.

Я прыгнул в дорожную жижу, вцепившись взглядом в лужу под ногами. Зубы заныли, в висках застучало. Вчера я чуть не потерял сознание от этого, сегодня выбирать не приходилось.

– Ну же! – прохрипел я, вытягивая руки.

Грязная вода нехотя взметнулась, замерзая на лету в корявые, неровные колья. Я не целился – просто толкнул этот ледяной мусор в сторону левого фланга.

Снаряды с глухим стуком врезались в грудь двоим солдатам. Их не пробило, но отбросило назад. Куски Эхо за их спинами завизжали – тонко, по-животному.

Этого мгновения хватило Игнату. С хриплым рыком он просто врезался в центр строя. Его меч не танцевал, он падал, как топор дровосека. Клинок со свистом опустился на выставленное ружье одного из врагов – дерево лопнуло, следом хрустнула кость. Игнат пер буром, его лицо исказилось, вены на лбу вздулись темными шнурами.

Волков работал рядом – молча, страшно, экономно. Короткий выпад, скрежет стали о сталь, чей-то хрип.

Вокруг была сплошная суматоха: крики пацанов, запах пороховой гари, чей-то кашель и тяжелое дыхание. Я вытирал кровь, текущую из носа, и уже искал глазами следующую лужу. У нас не было плана. Была только драка в грязи за право жить.

Я только успел вскинуть руки для нового удара, как периферийным зрением заметил движение у заднего колеса. Один из «проводников» – огромный детина с неестественно вывернутой шеей – прижал к борту Белова. Кадет зажмурился, вцепившись в какой-то ржавый гаечный ключ, а бледный отросток из-за спины врага уже обвивался вокруг его горла.

– Волков! – крикнул я, не успевая развернуть поток воды.

Волков даже не обернулся на мой крик. Он уже был там.

Он двигался не как мы – не суетился, не размахивал руками. Это была пугающая, механическая быстрота. Одним слитным движением он проскользнул под занесенным прикладом противника. Короткий, почти ленивый росчерк стали – и сухожилия «проводника» лопнули с сухим треском.

Враг рухнул на колени, но тварь у него за спиной вздыбилась, вытягиваясь в сторону Волкова. И вот тут он сделал то, чего я не ожидал.

Волков бросил меч в левую руку, а правую – голую, без перчатки – прижал прямо к пульсирующей тени.

– Назад, – негромко произнес он.

В этом «назад» не было ярости, только холодная власть. Я увидел, как под кожей на руке Волкова вспыхнули и тут же погасли тонкие, черные как копоть линии. Тварь-отросток вдруг мелко задрожала, начала бледнеть и с противным шипением втянулась внутрь своего носителя. «Проводник» дернулся, из его глаз и ушей хлынула густая черная жижа, и он мешком завалился в грязь.

Волков даже не посмотрел на труп. Он перехватил меч и в два шага оказался рядом с Игнатом, принимая на себя удар второго противника.

Белов так и остался стоять у борта, сползая по металлу и хватая ртом воздух.

«Ни хрена себе приемчик», – мелькнуло в голове. – «Потом спрошу, как он это сделал. Если выживем».

Но противники не были людьми. Те, кого мы сбили с ног, вставали. Их движения стали более скованными, дергаными, но они все еще шли вперед. А их тени... тени окончательно взбесились.

Один из бледных жгутов вытянулся из-за спины солдата и, как кнут, щелкнул в сторону Игната.

– Слева! – заорал я.

Игнат успел дернуться, но жгут полоснул его по плечу. Шинель лопнула, как бумага, на коже мгновенно вздулся кровавый рубец. Игнат даже не поморщился – только взревел еще громче и сгреб нападавшего за грудки, вбивая его в грязь.

Над ухом свистнуло. Солдат, целившийся в Волкова, охнул и схватился за бедро – оттуда торчало оперение стрелы Фазанова. Красавец, Аркаша. Не зря стрелы тратил.

Остальные кадеты, увидев кровь врагов, окончательно сорвались с цепи. Это был уже не бой, а свалка. Валили толпой, лупили, ломами, кололи ножами, вцеплялись в глотки. Страх перегорел, осталась только слепая, животная злоба.

Один из «проводников», в стороне от общей кучи, начал медленно поднимать ружье. Он целился прямо в гущу пацанов. Я рванулся, понимая, что не успеваю – ноги скользили в жиже.

Волков среагировал быстрее. Он не побежал. Он просто прижал большой палец к лезвию своего меча, прорезая кожу, и что-то быстро начертил кровью на лезвии. Знак на стали вспыхнул синей искрой. Волков не стал метить в «проводника» – он с силой вогнал меч прямо в землю перед собой.

От места удара по грязи побежали сизые разряды. Землю под ногами стрелка пучило, будто там прополз огромный крот. «Проводник» не успел нажать на спуск – почва под ним буквально взорвалась грязным крошевом, подбрасывая его в воздух.

Все кончилось за несколько минут. Шестеро «проводников» так и остались в грязи. Они не шевелились, а их бледные тени медленно таяли в воздухе, как пар.

Тишину разрывало только наше тяжелое, хриплое дыхание и чьи-то приглушенные всхлипы.

Я стоял, низко опустив голову и пытаясь унять пульс, который бил по вискам, как кувалда. Легкие горели. Вторые сутки я насиловал дар, выжимая из себя невозможное, и теперь он мстил мне, превращая кровь в ледяную воду.

– Все... все живы? – крикнул я, не поднимая головы.

– Кажется, да, командир! – отозвался кто-то из глубины. В голосе пацана сквозила ошалелая, дикая гордость.

Игнат, раздувая ноздри, подошел ко мне. Шинель на плече превратилась в кровавые лохмотья, но он, похоже, боли не чувствовал – глаза всё еще горели безумным азартом.

– Ну что, прорвались?! – он сплюнул под ноги поверженному врагу. – Прорвались, черт возьми!

Волков в это время присел на корточки у одного из тел. Он грубо рванул ворот чужого мундира, обнажая грудь. Под тканью, на не естественно бледной коже темнел шрам – сложный, витиеватый узор, который едва заметно пульсировал тусклым, гнилостно-зеленым светом.

– Печать, – бросил Волков. В его голосе не было торжества, только брезгливость. – Их не просто превратили в марионеток. Их запечатали. Сделали живыми сосудами для этой дряни.

Я сглотнул, глядя на светящийся узор. Это было хуже, чем просто смерть.

– Придется оставить их здесь, – я выпрямился, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Но одного заберем. В качестве улики. Нам никто не поверит на слово.

Волков кивнул. Он без лишних слов перекинул через плечо обмякшее тело одного из «проводников» – того самого, которого подбросило его руной.

– Все в автобус! Живо! – скомандовал я. – Не факт, что их было всего шестеро.

Мы загрузились в салон. Теперь здесь пахло не только старым железом и страхом. К запахам примешалась гарь, медь свежей крови и что-то еще... едва уловимый дух победы. Кадеты, возбужденные, с блестящими глазами, смотрели друг на друга. В эту минуту они перестали быть просто сокурсниками. Они стали теми, кто вырвался их из боя. Второй раз за сутки.

***

Двигатель, к всеобщему удивлению, ожил с первого рывка стартера. Словно невидимая удавка, душившая механизм, лопнула вместе с разгромом отряда.

Автобус дернулся и начал поспешно набирать ход, увозя нас подальше от проклятого места. Когда мы проезжали сквозь мерцающее марево на дороге, салон на секунду затопило леденящим холодом. В ушах тонко, по-комариному зазвенело, но еще миг – и морок остался позади.

Я прильнул к стеклу, провожая взглядом темные пятна тел на грязной колее. Мы победили в этой схватке, но цена... Яр оставался там, в ловушке. А наши враги оказались куда страшнее и изощрённее, чем я мог предположить. Они не просто выпускали монстров. Они делали их из людей.

Наконец колеса сменили натужный гул на ровный шелест – мы вырвались на шоссе. Кажется, само дребезжащее нутро автобуса выдохнуло с облегчением. В салоне стало тише: лихорадочное возбуждение сменялось оглушительной, свинцовой усталостью. Раненых перевязывали, используя разорванные в клочья рубахи и содержимое аптечек. Игнат, сидя с перевязанным плечом, уже веселил соседей, размашисто жестикулируя здоровой рукой и пересказывая свою версию боя.

Я смотрел в окно, но видел не поля, а то самое клеймо на теле солдата. «Живые сосуды». Слова Волкова колотились в висках тяжелым молотом. Это было осквернение самой человеческой сути, вывернутое наизнанку естество.

Один из таких «сосудов» лежал сейчас в проходе, прикрытый куском брезента. Волков сидел рядом, не сводя с него глаз, словно ждал, что мертвец вот-вот дернется. Фазанов в углу молча и сосредоточенно протирал лук.

– Рома…

Мысленный шепот был таким слабым, что я едва не принял его за шорох ветра в щелях окна.

– Роман!

На этот раз – отчетливее. Будто кто-то продирался ко мне сквозь толщу тяжелой, мутной воды.

– Яр?! Где ты? Что с тобой? – я едва не выкрикнул это вслух, до боли вцепившись в подлокотник.

– Связь… рвется. Они отступили… когда вы перебили носителей. Путы ослабли. Я вырвался…

Голос Яра был изломанным, полным изнеможения, какого я раньше у него не слышал.

– Ром… это не люди. Те, кто управлял нападавшими. У них нет запаха. Совсем. Как у Эфира, только… пусто. Холодные. Никакие.

– Кто они?!

– Не знаю. Слуги. Исполнители... – голос Яра походил на шелест сухой листвы. – Они что-то делают с печатью в лесу... нарочно оставляют прорехи. Делают щели для прохода Эхо. А потом… ловят их. Втискивают в живых людей.

Он умолк, и я ощутил, как его призрачное дыхание сбивается, превращаясь в предсмертный хрип.

– Тот, в плаще... Эфир... он не с ними. Он... надзиратель. Он пришел не за нами, Роман. Он охотится на тех, кто вскрывает печати. Но в этот раз он опоздал.

Ледяной озноб прошил позвоночник. Картина складывалась в чудовищный, омерзительный пазл. Существовала сила – тайная, расчетливая – которая намеренно подтачивала барьеры между мирами. Они выуживали из прорывов тварей и заживо замуровывали их в людей, создавая послушное, лишенное воли воинство. А Эфир, безмолвный и беспощадный страж равновесия, шел по следу этих мразей. Мы же оказались просто пылью под сапогами в этой войне – подопытным материалом, который оказался случайной помехой.

– Держись, Яр. Мы скоро будем в училище. И я придумаю, как тебя найти.

– Будь осторожен, Ром, – его голос истончился, становясь почти прозрачным. – Они знают, чья кровь в тебе течет. Ты для них... как маячок в безлунную ночь. И для Эфира тоже. Теперь за тобой идут все...

Связь оборвалась. Но на этот раз в голове не было той гулкой, мертвой пустоты. Я чувствовал – он здесь, рядом. Вырвался. Спрятался где-то в темном уголке и зализывая раны, восстанавливая силы.

Я открыл глаза и наткнулся на взгляд Волкова. Он смотрел в упор – тяжело, испытующе, будто пытался прочитать мои мысли. В его глазах застыл немой вопрос, на который у меня не было ответа.

Я лишь едва заметно качнул головой.

Глава 22

Автобус вылетел на пригорок, и впереди, в серой дымке рассвета, показались огни построек. Наше спасение. Или… наша тюрьма.

Машина, натужно пыхтя и скрипя каждой заклепкой, тащилась по разбитому шоссе. Мы все ждали увидеть знакомые шпили и учебные корпуса, но когда туман немного рассеялся, водитель неуверенно притормозил.

– Ребята… а это вообще что? – его голос дрогнул.

Я прислонился к холодному стеклу, стирая пальцем мутную изморозь. Впереди, в предрассветных сумерках, вырисовывались не привычные стены училища, а тяжелые, мрачные очертания военного форта. Зубчатые стены из темного камня, высокие сторожевые вышки и витки колючей проволоки, по которой пробегали сизые искры охранных чар. Мы не проезжали здесь по пути на учения. Этого места просто не было на картах.

– Может, объезд? Из-за дороги? – предположил Игнат, но в его голосе не было уверенности. Он инстинктивно потянулся к раненому плечу.

Волков молча кивнул на дорожный указатель, полузаросший сухим терновником. На выцветшем металле не было ни надписей, ни направлений. Только выбитая цифра «ноль».

Автобус медленно подкатил к массивным кованым воротам. Часовые в тяжелых шинелях и касках мгновенно вскинули ружья, приказывая остановиться. Их лица, освещенные тусклыми фонарями, казались вырубленными из камня.

Я вышел первым. Колени подгибались от усталости, но пришлось выпрямиться. За моей спиной из автобуса потянулась потрёпанная, измазанная в крови и грязи группа – те, кто еще вчера считал себя просто детьми.

Ефрейтор караула сделал шаг вперед, щелкнув затвором.

– Стой! Кто такие? – голос резкий, как удар хлыста. Никаких эмоций, только сухая военная настороженность.

Я встал по стойке «смирно» и, собрав остатки сил, посмотрел ему прямо в лицо:

– Кадет Роман Озеров! Группа первого курса Имперского училища. Возвращаемся с плановых учений по ориентированию на местности. Мы подверглись нападению неизвестных, офицеры-сопровождающие пропали. У нас раненые и… пленный. Необходима немедленная связь с командованием!

Часовой окинул нас тяжелым, испытывающим взглядом. Он долго смотрел на наши перевязанные рубахами раны, на пробитую обшивку автобуса и на Волкова, который стоял чуть позади, неподвижный, как тень. Ефрейтор что-то коротко проговорил в медную трубку переговорного устройства у ворот.

Минуту мы стояли в звенящей тишине. Наконец, засовы со скрежетом подались. Ворота медленно, неохотно разошлись в стороны.

За ними нас ждал офицер. Невысокий, кряжистый, он стоял, заложив руки за спину. Форма майора сидела на нем как влитая, а в жестких, непривычно умных глазах читался не просто интерес, а мгновенная, холодная оценка ситуации. Он смотрел на нас не как на спасенных детей, а как на проблему. Еще одну проблему на его голову.

На его груди тускло блеснула нашивка: «Зубров».

– Добро пожаловать в «Нулевой рубеж», кадет Озеров, – произнес он, и в его голосе мне почудилась странная, пугающая усмешка. – А мы вас заждались.

– Майор Зубров, Иван Иванович – представился он отрывисто. Голос у него был под стать внешности: сухой и тяжелый, как треск ломающейся ветки. – Комендант форта. Докладывайте, кадет. Коротко и по существу.

Я сглотнул, чувствуя, как саднит горло.

– Группа – двадцать человек. Были направлены на учения по ориентированию на местности. Сопровождали два прапорщика – Хорьков и Жабин. Вчера вечером на лагерь напали.

Я сделал паузу, подбирая слова. Назвать то, что мы видели, «неопознанной группой» было всё равно, что назвать лесной пожар искрой.

– Прапорщики пропали в первую же ночь. Мы приняли командование на себя. Отразили нападение. Прорывались к дороге через лес. Попали в засаду. Раненых много, а это... – я указал на сверток, который Волков сгрузил на землю, – наш пленный.

Зубров прищурился, глядя на неподвижную тушу под брезентом.

– Пленный? Выглядит как покойник.

– Он не дышит, но тело не остывает, – тихо добавил я. – В сознание не приходил. Мы сочли, что живое доказательство важнее правил, и забрали его с собой.

Зубров слушал, не перебивая. Его взгляд медленно прошелся по нашему строю, задержавшись на пропитанной кровью повязке Игната, на мертвенной бледности Фазанова и, наконец, на Волкове. Тот ответил майору своим обычным, колючим взглядом.

Затем Зубров подошел к телу и рывком откинул брезент.

Когда свет фонаря упал на пульсирующую печать, майор не отшатнулся. Наоборот, он присел на корточки, изучая узор с какой-то мрачной сосредоточенностью. Его брови едва заметно сошлись у переносицы.

– Вот оно как, – негромко произнес он, и в этой короткой фразе мне послышалось что-то похожее на узнавание. – Доставили, значит.

Он резко выпрямился и обернулся к дежурному сержанту:

– Раненых – в больничный блок, под усиленную охрану. Пленного – в спецсектор, в шестую камеру. Изолировать полностью. Остальных кадетов в третью казарму. Выдать чистое обмундирование, накормить и... полный карантин. Никаких разговоров с персоналом. Кто откроет рот – пойдет под трибунал по законам военного времени. Исполнять.

Сержант взял под козырёк, и вокруг нас началась суета. Нас разделили быстро, почти грубо. Игнат, припадая на одну ногу, ушел за санитарами, бросив на меня ободряющий, хоть и вымученный взгляд. Волков повел остальных к казармам – я видел, как он на ходу проверяет, все ли пацаны в строю.

Майор Зубров положил тяжелую ладонь мне на плечо.

– Озеров, за мной. Пойдем в кабинет, выпьем дрянного армейского чая и вы расскажете мне всё. Начиная с того момента, как в вашем лесу стало слишком тихо.

Я вздрогнул и пошел за майором Зубровым по чистому, выметенному асфальту плаца. Он шагал быстро, не оборачиваясь, чеканя шаг. Мы миновали два серых корпуса и поднялись в административное здание, где пахло старой бумагой и оружейным маслом.

Кабинет майора был под стать хозяину: строгий, без единой лишней детали. Огромная карта района на стене, заставленный телефонами массивный стол и несколько тяжелых стульев. Закрыв за мной дверь, Зубров прошел к своему месту и сел за стол, коротко указав мне на стул напротив, и положил перед собой чистый блокнот.

– Так, кадет Озеров, – его голос был спокоен, но в нем чувствовалась стальная хватка. – Начинайте. С самого начала. И не вздумайте ничего приукрашивать. Судя по тому, что вы притащили к моим воротам, – он кивнул в сторону окна, за которым, во дворе осталось наше «доказательство», – ваша история и без того будет напоминать бред сумасшедшего. Мне нужны факты. Все до единого.

Я сделал глубокий вдох. Этот человек не был похож на паркетных генералов из училища. Он выглядел как тот, кто не боится проблем. И сейчас мне предстояло решить – можно ли ему верить.

Я начал доклад. Спокойно, по-военному четко, выдавая «безопасную» версию. Рассказал про странный состав группы, про мертвый лес, про то, как прапорщики Хорьков и Жабин растворились в темноте в первую же ночь. И все те приятные события участниками, которых мы стали.

Зубров слушал, не перебивая, лишь изредка делая пометки коротким карандашом. Его лицо оставалось невозмутимым, но я видел, как в глубине его глаз разгорается холодный, стальной огонь. Когда я упомянул светящиеся печати на теле нападавшего, его пальцы сжали карандаш так, что дерево хрустнуло.

– ...Мы были вынуждены применить оружие для самообороны, – закончил я, умолчав о мечах и магии. – После нейтрализации угрозы двигатель заглохшего автобуса каким-то чудом завелся, и мы вышли на трассу и почему-то попали в ваш Форт...

Я умолк. В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Майор медленно поднялся и подошел к окну. Он долго стоял спиной ко мне, глядя на темный плац.

– Четырнадцатилетние пацаны, – его голос прозвучал тихо, но в нем клокотала такая ярость, что у меня пошли мурашки по коже. – Два зеленых прапорщика... В Урочище «Серый Клык».

Он резко развернулся. Лицо исказила гримаса гнева.

– Вы хоть знаете, куда вас засунули, кадет? Это не просто «незнакомый лес». Это полигон, который был законсервирован пять лет назад после Инцидента. Там бесследно исчезли три группы опытных разведчиков. С концами. Доступ туда закрыт приказом министерства наглухо.

Он с силой ударил кулаком по столу.

– А вас туда отправили, как скот на бойню! Те, кто подписывал приказ, прекрасно знали, что живыми вы не вернетесь. Ваши Хорьков и Жабин – либо трупы, либо соучастники. И судя по «сосуду», который вы привезли, – это был отлаженный, чудовищный план.

Зубров снова сел, его взгляд стал очень-очень внимательным.

– А теперь, Озеров, вы расскажете мне правду. Настоящую. Без купюр для начальства. Как вы – первокурсники – отбились от того, что сожрало кадровых бойцов? Что это были за твари? И почему этот кусок мяса внизу всё еще не остыл?

Я замер. Мы подошли к краю. Доверить ему тайну дара – значит навсегда изменить свою жизнь. Или закончить её прямо здесь.

Я выдохнул и посмотрел майору прямо в глаза.

– Господин майор, то, что я скажу, прозвучит как бред. Но вы правы: обычные люди там бы не выжили.

И я выложил всё. О том, что вода слушается меня, как живая. О ярости Игната, которая превращает его в берсерка. О синих рунах Волкова и способностях Фазанова. Я рассказал об Эхо, которые питаются жизненной энергией, и о существе в плаще – Эфире, который назвал меня «носителем крови».

– Они охотятся на меня, – закончил я, чувствуя, как мелко дрожат руки. – Кто-то специально подставил нас под удар Эхо. А когда мы не сдохли – прислали этих «солдат».

Я замолчал, ожидая чего угодно: смеха, вызова санитаров, ареста. Но Зубров сидел неподвижно, как каменная маска.

Прошла вечность, прежде чем он поднялся. Майор подошел к сейфу в углу, быстро набрал код и достал папку с грифом «Совершенно секретно».

– Открой, – он швырнул её на стол передо мной.

Я открыл. На первой же странице была аэрофотосъемка того самого урочища. Но на снимке были видны не деревья, а странные, дрожащие воронки в пространстве – точь-в-точь такие же, как те, сквозь которые мы прорывались на автобусе.

Зубров тяжело оперся ладонями о стол.

– Ты прав, кадет. Это бред. Но это бред, с которым я воюю последние десять лет. И если ты не лжешь про кровь... то ты только что принес войну в мой дом.

Он выпрямился, и его взгляд стал тяжелым, как свинец.

– Десять лет назад я был молодым капитаном на дальнем рубеже, – начал он, глядя куда-то сквозь меня. – Тогда мы столкнулись с «пустотой». Целая застава просто... перестала отвечать. Когда мы прибыли, там не было тел, не было следов боя. Только иней на стенах в разгар июля и тишина, от которой звенело в ушах. Нам приказали молчать, списав всё на утечку экспериментального газа.

Майор желчно усмехнулся и сделал шаг в сторону стеллажа с образцами.

— Спустя три года на юге была история с «черным караваном». Солдаты сопровождения вдруг начали видеть тени и бросаться друг на друга. А пять лет назад случился «Серый Клык». Мы потеряли там людей, Озеров. Но не все погибли на месте. Один из моих сержантов сумел вернуться. Целую неделю он бредил, говорил о «холодных слугах без лиц» и о том, что они «ищут исток». А потом у него на спине проступил такой же светящийся шрам, как у вашего «доказательства».

Майор замолчал, желваки на его лице заходили ходуном.

– Через три дня он в приступе ярости убил двух санитаров прямо в лазарете. Его застрелил часовой. Вскрытие показало необъяснимые изменения в коре головного мозга – нейронные связи были выжжены, будто по ним пустили ток. Официальное заключение гласило: «воздействие неизвестного психотропного вещества». Дело замяли, отчеты спрятали в архивы, а урочище «Серый Клык» – запечатали.

Он вплотную подошел ко мне, и в его глазах я увидел мрачное, глубокое понимание.

– Ваша история, Озеров, не фантазия. Она – те самые куски пазла, которых мне не хватало пять лет. Тот, кто послал вас туда, не просто хотел избавиться от свидетелей. Он проводил эксперимент. Насмотрелся секретных отчётов и решил проверить на практике, как «особенные» кадеты справятся с тем, что убило взрослых профессионалов. Или... – он сузил глаза, – ему нужны были именно вы. Носитель крови. Для чего-то гораздо большего, чем просто убийство.

Он медленно опустился в кресло, и его следующая фраза была произнесена тихо, но с железной, пугающей решимостью:

– Значит, так. Вы и ваши ребята остаётесь здесь. В форте. До особого распоряжения – никаких контактов с училищем. Считайте, что вы в «мертвой зоне». Ваш «труп» будет изучен моими специалистами, которые смыслят в аномалиях побольше штабных медиков.

Его губы растянулись в тонкой, безрадостной улыбке, от которой веяло холодом оружейной стали.

– А я начинаю своё маленькое расследование. Кто-то очень сильно ошибся, решив, что можно безнаказанно бросать детей в мясорубку. И этот кто-то очень скоро узнает, что Иван Зубров – не тот человек, с которым стоит играть в такие игры.

Слова майора повисли в кабинете, и я неожиданно почувствовал почти забытое ощущение – будто с моих плеч наконец-то сняли груз, который я тащил из самого леса. Наконец-то появился взрослый, который не просто верит в наш рассказ, но и готов действовать.

– Спасибо, господин майор, – сказал я. Голос едва заметно дрогнул от искренней, совсем не детской благодарности.

Но один вопрос не давал мне покоя.

– Разрешите спросить… Почему вы сказали, что ждали нас?

Зубров на секунду замер у стола. Его лицо окаменело.

– Час назад поступила директива от главы Департамента государственной безопасности, – чеканя слова, произнес он. – Сообщение за подписью господина Паукштэ. В нем говорилось, что группа кадетов дезертировала с учений, захватила автобус и, возможно, находится в невменяемом состоянии. Приказ был однозначным: при обнаружении задержать и немедленно доложить.

Он криво усмехнулся, глядя в окно на серый плац.

– Вот только Паукштэ забыл, что я лично знал твоего отца. И знаю, что Озеровы могут быть какими угодно, но только не дезертирами. Не благодарите, кадет. Я исполняю долг, – отрезал он, но в тоне не было сухости – только предельная концентрация. – А теперь слушайте внимательно.

Он начал мерить кабинет тяжелыми шагами, на ходу выстраивая план обороны.

– Первое: вы остаётесь в форте на неопределённый срок. Официально – как потерпевшие на реабилитации. Неофициально – вы под моей личной защитой. Я не позволю тем, кто за этим стоит, дотянуться до вас. Второе: о ваших... талантах. Знает только ваша четвёрка?

– Да. Остальные кадеты видели результат, но не понимают сути.

– Так и оставьте, – Зубров резко кивнул. – Чем меньше знают, тем дольше живут. Ваша группа пройдет углублённое тестирование у моих специалистов. Это безопасно, мне просто нужно понимать, каким ресурсом я располагаю.

Майор остановился у стола, постукивая пальцами по папке.

– Третье: труп и автобус. Их выпотрошат в нашей лаборатории. У нас есть свои «специалисты», Озеров. Если там осталась хоть крупица информации, мы её найдем. И главное: о вашем возвращении не знает никто, кроме меня и дежурной смены. Я отправлю уведомление, что вы найдены и проходите реабилитацию в закрытом секторе. Всё. Любая попытка кого-то забрать вас отсюда будет блокирована на моем уровне. Понятно?

– Так точно, – я кивнул. Облегчение было мимолетным. Да, мы вырвались из леса, но теперь официально стали «объектами» в руках человека, который затеял свою большую игру. Просто на этот раз наши интересы совпадали.

– Хорошо. – Зубров снова подошел к окну, глядя на занимающийся рассвет. – Идите в казарму. У вас есть несколько часов. Приведите себя в порядок, поешьте и попробуйте поспать. В полдень начнём.

Я кивнул, но прежде чем уйти, достал из-под куртки тот самый планшет с топографической основой, который я составлял в лесу.

– Господин майор, вам это может пригодится.

Зубров взял карту, и я увидел, как нахмурились его брови. Пометки были двойными: официальные обозначения перемежались моими карандашными записями: «зона пониженной температуры», «отсутствие звуков», «искажение света».

– Что это? – он поднял на меня взгляд.

– Улика, – коротко ответил я. – Здесь отмечены точки, где Печать потеряла целостность. В этих местах воздух застыл, как стекло, а жизнь просто выкачали. Нас не просто вывезли на учения, нас выставили живой приманкой прямо у проколов, через которые выпускали Эхо. Вот здесь, — я ткнул пальцем в жирный крест на холме, — эпицентр. Кто-то специально вскрыл это место, чтобы «несчастный случай» выглядел максимально чисто.

Зубров долго вглядывался в мои записи, и я видел, как желваки заходили на его скулах. Он поднял глаза, и его взгляд на мгновение стал человечнее.

– Вы хорошо справились там. Не просто выжили – сохранили людей. На вашем месте многие кадровые офицеры дали бы слабину.

Эти слова почему-то оказались важнее всех похвал, что я когда-либо слышал на плацу. Я кивнул – коротко и неуклюже, – развернулся и вышел из кабинета и под конвоем сержанта направился к ребятам.

Глава 23

Казарма была пустой – видимо, её освободили специально под нас. Парни уже успели отмыться и переодеться в новую форму. Теперь они сидели на койках, переговариваясь вполголоса. Напряжение в воздухе висело такое, что, казалось, его можно потрогать руками.

Когда я вошёл, стало тихо. Одиннадцать пар глаз уставились на меня – ждали новостей. Игнат, Волков и Фазанов сидели в углу на соседних койках.

– Ну что, командир? – Игнат первым не выдержал. – Нас под трибунал или к награде?

– Пока просто оставили здесь, – я сел на свободную койку напротив них. Спина ныла. – Майор Зубров в курсе насчет того леса. У этого места есть название – Урочище «Серый Клык». И это не просто чаща, а закрытый полигон. Зубров знает, что нас туда послали не по ошибке.

По рядам прошел удивленный, тяжелый гул. Слово «полигон» прозвучало как приговор.

– Он тебе поверил? – недоверчиво спросил Фазанов, поправляя очки.

– Он верит фактам. И тому телу, что мы привезли. Майор начинает свое расследование, а мы пока остаемся здесь, под его личной защитой.

– Надолго? – спросил кто-то с верхнего яруса.

– Не знаю. Пока не выясним, кто именно в училище вписал нас в этот приказ. Зубров уверен: тот, кто заварил эту кашу, сидит в штабе или в преподавательском корпусе.

Воцарилась тишина. Одно дело – воевать с монстрами в лесу, и совсем другое – знать, что враг всё это время был рядом, в одном с нами здании.

– А про… это? – Игнат коротко глянул на свои ладони, намекая на силу.

– Я рассказал всё. Ему нужно понимать, на что мы способны. Скоро нас ждет проверка у их спецов.

Волков, до этого молчавший, коротко кивнул:

– Разумно. Лучше сильный союзник, знающий правду, чем вечные прятки.

– Значит, мы теперь его люди? – подал голос Фазанов.

– Пока мы просто свидетели, которых нужно спрятать. Но да, – я обвел взглядом ребят. – Похоже, мы единственные, кто может доказать, что в училище творится что-то странное. Отдыхайте. Это будет длинный день.

После разговора с ребятами я почувствовал, что если не лягу прямо сейчас, то просто сползу по стене, как медуза. Колени дрожали, руки тряслись и сердце, по-моему, так и не поднялось из желудка на положенное ему место.

Полгода назад самой большой моей проблемой была невысохшая краска на холсте и неправильно смешанные цвета, а сейчас я считал раненых и убитых.

Я взял с койки стопку новой одежды, заботливо оставленную кем-то из Форта. Ткань была грубой, непривычно серой, пахла хлопком и чем-то чистым.

В душевой было пусто и гулко. Я включил воду и долго стоял, не раздеваясь, глядя, как пар заполняет кабинку. Когда я, наконец, разделся и встал под струи, горячая вода была почти болезненной. Она смывала не только лесную грязь и засохшую кровь, но и ту липкую, парализующую жуть, которая пропитала нас в адском месте.

Я прислонился лбом к холодному кафелю и закрыл глаза. Здесь вода была другой. Дома, в Озеровке, она была ласковой. В училище – слишком холодной и колючей, в лесу – мертвой и злой. А здесь она просто текла – мощным, гудящим в трубах потоком. Она просто согревала, медленно наполняла меня силой, залечивая мелкие ссадины и унимая дрожь в пальцах. Впервые за долгое время я чувствовал себя... целым.

– Ром... ты как? – голос Яра был совсем тихим, убаюкивающим.

– Устал, Яр. Смертельно устал, – мысленно отозвался я, подставляя затылок под тяжелые струи.

– Это правильно. Зубров... он как старый пес. Ворчит, но своих не выдаст. Пока он рядом – можешь передохнуть. Просто дыши, мелкий.

Я вытерся жестким полотенцем, которое царапало кожу, и натянул новую форму. Она была мне великовата, штанины пришлось подвернуть, а ботинки казались огромными и тяжелыми, как гири.

Вернувшись в казарму, я не стал ничего обсуждать. Просто рухнул на койку. Матрас был жестким, подушка пахла хозяйственным мылом, но для меня это была самая роскошная постель в мире. Потолок медленно плыл перед глазами.

– Яр... – позвал я, уже проваливаясь в какую-то ватную пустоту. – Как мне тебя... вернуть? Ну, чтобы ты снова ворчал рядом?

– Спи, художник... – донеслось откуда-то издалека. – Все вернется. И ты вернешься. А пока просто спи.

Я уснул мгновенно. Без снов, без кошмаров. Просто провалился в темноту, где не нужно было быть командиром.

***

Время в форте текло иначе: без привычной училищной нервотрепки и визгливых криков. Сержант молча отвел нашу группу в столовую, когда солнце уже начало карабкаться к зениту.

Едва мы допили чай, сержант подошел к нашему столу.

– Озеров, Волков, Соколов, Фазанов. За мной. Остальные – в казарму, не разбредаться.

Нас повели вглубь административного блока. Мы остановились у двери с табличкой «Лаборатория №3». Внутри пахло озоном и чем-то сладковато-медицинским. Помещение было забито аппаратурой: часть я узнал, но некоторые приборы выглядели странно – нагромождение ламп, проводов и линз.

За столом сидела женщина лет сорока в белом халате. Лицо острое, взгляд быстрый и цепкий – сразу видно, что ей дико интересно, что мы такое. Рядом стоял Зубров.

– Кадеты, это доктор Елена Викторовна Совушкина, наш спец по... нестандартным явлениям, – представил её майор. – Она проведет обследование. Это безопасно, результаты будут засекречены. Отнеситесь серьезно.

Обследование оказалось тем еще аттракционом. Нам измеряли не только давление и пульс, но и снимали какие-то показания с помощью аппаратов с мерцающими экранами, прикладывали к коже холодные пластины, заставляли концентрироваться на различных объектах.

Елена Викторовна работала быстро. Она задавала кучу самих разных вопросов, от которых невозможно было отвертеться, но и ответов на них у нас не было:

«Что ты чувствовал в кончиках пальцев перед тем, как вода начала подниматься?»

«Был ли привкус металла во рту?»

«Слышал ли ты гул?».

Игнат, который обычно терпеть не мог врачей, на удивление покорно дышал в трубочку и сжимал какой-то хитрый эспандер. Волков цедил слова сквозь зубы, но не врал, и послушно поворачивался то вправо, то влево. А Фазанов и вовсе покраснел до ушей, когда его заставили снять рубашку, и немного успокоился только когда доктор начала с интересом рассматривать его обломки механизмов. Он берег их так, будто это были детали древнего артефакта.

Когда подошла моя очередь, Елена Викторовна долго разглядывала графики на экране, то и дело, поправляя очки.

– Поразительно, – пробормотала она, не оборачиваясь. – Фоновые показатели зашкаливают. Глубокое истощение, которое буквально на глазах «заливается» водой. Всё сходится, Иван Иванович.

Она повернулась к недавно вошедшему майору.

– Мы имеем дело не с мутациями. Это врожденное. Словно в ДНК сидели спящие программы, и кто-то... или что-то их включило. Уникальные ребята.

Зубров только мрачно хмыкнул, не вынимая рук из карманов:

– Значит, они и были целью. В лес их бросили не чтобы убить, а чтобы посмотреть, как эти «программы» сработают в режиме мясорубки. Лабораторные крысы в кадетской форме.

В этот момент дверь с шипением отъехала в сторону. В лабораторию почти вбежал молодой лейтенант, прижимая к груди планшет. Вид у него был такой, будто он только что увидел привидение.

– Товарищ майор! Есть первые данные по тому... объекту из автобуса.

Зубров подобрался, как хищник перед прыжком:

– Докладывай. Кратко.

– На теле ничего. Форма стандартная, но все бирки срезаны под корень, даже на шнурках. Но шрам... – лейтенант сглотнул, – это не просто татуировка или клеймо. Под кожей мы нашли структуру из неизвестного сплава. Она вплетена в мышцы на клеточном уровне, понимаете? Буквально вплавлена в человека.

Лейтенант запнулся и посмотрел на нас, словно сомневаясь, стоит ли нам это слышать.

– И она... она проявляет активность, товарищ майор. Ткани мертвы, а эта штука пытается самовоспроизводиться. Она растет внутри него, как механический рак.

В лаборатории стало очень тихо. Я посмотрел на свои руки и невольно спрятал их в карманы новой куртки. Если «враг» умел превращать людей в таких монстров, то наши фокусы с водой и рунами уже не казались такими уж невероятными.

После обследования нас вернули в казарму. Остальные парни встретили нас молча, во все глаза, наблюдая за каждым нашим шагом – в этих глазах была и надежда, и страх. Они чувствовали: что-то изменилось и напряжение сгущалось в воздухе.

– Всё нормально, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Обычный медосмотр. Зубров хочет убедиться, что мы не притащили на себе никакой заразы из леса. Отдыхайте.

Парни начали понемногу расслабляться, но тишина всё равно оставалась какой-то звенящей. Через пару часов дверь снова открылась. Тот самый сержант, что уводил нас на обследование, затащил в проход несколько ящиков.

– Распоряжение майора. Чтобы вы от скуки на стену не лезли, – буркнул он.

Внутри оказались книги, настолки и даже старенький проектор с пачкой затертых дисков. Этот жест подействовал лучше любых успокоительных. Форт не просто нас прятал – о нас заботились. Волков тут же выудил из стопки пособие по тактике малых групп и ушел в угол. Фазанов, получив от доктора Елены Викторовны пару журналов по электронике, буквально прилип к ним, что-то черкая на полях.

Я сел на свою койку, глядя в окно-бойницу. Тревога не уходила. Она сидела внутри колючим комом.

– Не нравится мне это, Ром, – раздался тихий голос рядом.

Игнат присел на край моей кровати. Он вертел в руках костяшку домино, но смотрел не на неё, а на дверь. Сейчас в нем не было ни капли того шумного задиры, к которому все привыкли. Плечи развернуты, взгляд холодный, цепкий. Наследник клана, которого с детства учили видеть засады там, где остальные видят темноту.

– О чем ты? – так же тихо спросил я. – Зубров пока за нас. Он перекрыл связь, выставил посты. Мы в крепости.

– Крепость – это просто коробка, – Игнат криво усмехнулся, и в этой ухмылке промелькнуло что-то волчье. – Мой отец говорил: если за тобой пришел серьезный человек, стены – это лишь способ собрать всех жертв в одной комнате. Понимаешь, о чем я?

Я посмотрел на него внимательнее.

– Думаешь, майор не справится?

– Зубров – вояка. Честный, жесткий. Он мыслит категориями фронта, – Игнат, наконец, бросил костяшку на одеяло, она упала беззвучно. – Но те, кто нас подставил... они играют в другую игру. Наш клан веками жил «нестандартными решениями проблем». Поверь, если в эксперимент вложили столько ресурсов, нас не оставят в покое. Для них мы либо «золотой актив», либо опасная улика. В обоих случаях – свидетелей оставлять нельзя.

– Здесь три уровня охраны, Игнат. И спецподразделения.

– Ром, мир больше, чем этот Форт, – Игнат наклонился ближе, его голос упал до шепота. – У этих людей есть доступ к вещам, о которых майор со своими секретными инструкциями даже не догадывается. Они могут ударить не снаружи, а изнутри. Или сверху. Или... – он запнулся, – через тех, кому мы доверяем. Ты, да и, возможно, мы тоже – это то, за что сейчас начнут торговаться большие люди в Иркутске и Москве. А когда начинаются торги, мелкие фигуры просто сбрасывают с доски.

Я промолчал, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Игнат знал, о чем говорит. Его готовили не к парадам, а к выживанию в мире, где родной дядя может отравить тебе чай ради места главы рода.

– Что предлагаешь? – спросил я.

– Не расслабляться, – Игнат поднялся и вдруг снова стал прежним — шумным и беззаботным. Он громко хлопнул в ладоши: – Эй, народ! Хватит киснуть! Кто в домино на раздевание... то есть на лишнюю порцию печенек?

Но уходя к столу, он на секунду обернулся и одними губами произнес:

– Будь начеку, командир.

***

Майор Зубров сидел перед терминалом связи, который в штатном перечне значился как «изделие Спектр-М». Внешне прибор напоминал массивный литой ларец из матовой вороненой стали. В его недрах, вместо привычных микросхем, в вакуумной камере вращался идеально ограненный кристалл-макр, исписанный тончайшей вязью рун. Эта разработка работала не на радиоволнах, а на резонансе силовых линий земли, что делало перехват сигнала практически невозможным.

На матовом стекле экрана, мерцая холодным голубым светом, проявилось лицо седовласого мужчины. Генеральская форма сидела на нем безупречно, но во взгляде читалась запредельная, вековая усталость человека, который слишком много знает и слишком мало чему верит.

– Материалы получены, Иван, – голос генерала пробился сквозь легкий треск статики. – Мы подняли архивы. То, что ты прислал… это за гранью. Комитет шокирован. Мы открываем отдельное производство под грифом «Ноль». Все полномочия по защите свидетелей остаются за тобой. Действуй по обстоятельствам.

– Спасибо, товарищ генерал, – Зубров подался вперед, вглядываясь в рябь на экране. – Проясните только один момент. Проект «Атлант». Он всё еще в консервации?

Лицо старика на экране застыло, превратившись в непроницаемую маску. Пауза затянулась настолько, что можно было успеть сосчитать удары пульса.

– Официально – да. Программу свернули еще десять лет назад, сразу после подписания Конвенции о чистоте крови. Но… по оперативным данным, определенные финансовые группы продолжают изыскания. Неофициально. В обход всех проверок и этических комитетов. Твоя информация про «Серый Клык» идеально ложится в эту картину. Будь осторожен, Иван. У этих людей очень длинные руки.

– Мои руки тоже не из коротких, – мрачно пообещал Зубров и коснулся сенсора, обрывая связь.

Он откинулся на спинку кресла, и тяжёлый вздох вырвался из его груди. Всё сходилось. Призрак «Атланта» снова обретал плоть.

В мире, где девяносто процентов населения владели магией на бытовом уровне, проект «Атлант» всегда был запретной темой. Это была послевоенная попытка создать идеальное оружие, используя так называемую «кровь первого круга». Ученых интересовали не обычные стихийники, а носители редчайших, затухающих генов: пустотники, способные голосом разрывать ткань пространства; вилы, подчиняющие саму природу; ткуны, для которых будущее было набором дорог, где всегда можно выбрать нужную. Рунописцы, чьи слова становились законами физики; и носители древних проклятий, превращающих людей в машины убийства.

Программу закрыли, когда цена экспериментов стала чудовищной – и речь шла не о деньгах. Подопытные либо сходили с ума, превращаясь в неуправляемые стихийные бедствия, либо умирали в муках.

Зубров знал это не по отчётам.

Его сын умер двенадцать лет назад. Пятнадцать – слишком рано даже по меркам мира, где дар иногда просыпался внезапно, ломая судьбы. Официально – «спонтанная инициация с летальным исходом». Формулировка была гладкой, удобной и абсолютно пустой.

Тогда он поверил. Или заставил себя поверить.

Лишь годы спустя, когда в его руки начали попадать обрывки старых протоколов и имена, вычеркнутые из архивов, стало ясно: инициация не была спонтанной. Её ускорили. Насильно. Проверяя теорию о том, что редкий дар можно «разбудить», не дожидаясь совершеннолетия носителя.

Они ошиблись.

Его сын не выдержал. Дар начал формироваться — и разорвал его изнутри.

Проект «Атлант» закрыли позже. Когда стало слишком много тел. Но для Зуброва он закончился в тот день, когда в морге ему отдали мальчишку с отметками на коже и выжженной магической сеткой.

И теперь, глядя на новые совпадения, он понимал: кто-то решил, что старые ошибки можно исправить.

Зубров сжал челюсти.

Исправлять они собирались за счёт других детей.

Майор взял со стола папку с личными делами кадетов. Роман Озеров – вила. Петр Волков – рунописец. Игнат Соколов – проклятый берсерк. Всё это лежало на поверхности. Но Фазанов… Зубров перечитал данные о парне. Тихий, помешанный на механизмах. Майор вспомнил отчет лейтенанта о шраме-паразите на теле убитого «солдата». Это не была просто механика. Это был био-резонансный инжиниринг.

«Техномаг, – мелькнула догадка. – Редчайший дар структурирования материи через интеллект. Аркадий не просто собирает железки. Он интуитивно понимает язык машин. Если «Атлант» возродился, им нужен был такой, как он, чтобы стабилизировать связь между живой тканью и мертвым металлом».

Кадеты в его форте больше не были просто выжившими мальчишками. Они были идеальным набором деталей для механизма, который когда-то чуть не разнес этот мир на куски.

Зубров подошел к окну и посмотрел вниз, на плац. Его форт был крепок, но против «Атланта» бетонные стены значили немногим больше, чем бумажная ширма.

Глава 24

После отбоя казарма погрузилась в тяжелый, вымотанный сон. Игнат сопел на соседней койке, Волков во сне что-то шептал, а я лежал, уставившись в потолок. Сон не шел. В голове, как заезженная пластинка, крутилось: как вернуть Яра.

Я понимал, что Форт – это магическая клетка, отсекающая любые внешние сущности. И Яр, оставшийся в лесу, просто не мог пробиться сквозь фильтры Зуброва.

Я ворочался два часа, перебирая в памяти всё, что читал, видел, слышал... все, что хоть как-то могло помочь. И вдруг, когда я уже почти отчаялся, в памяти всплыл один странный урок со Львом Мироновичем. Дворецкий тогда посмотрел на меня как-то особенно грустно и сказал:

– Ром, кровь – это очень большой источник энергии. Это самая мощная канал связь из существующих в мире. Если когда-нибудь попадешь в сложную ситуацию, помни: кровь слышит зов рода. Кровь в воду – дух к порогу.

Тогда я не придал этому значения, но сейчас всё сложилось. Лев предвидел это. Он подстраховал меня.

Я осторожно встал и прокрался в умывальник. Форт гудел. Вода в трубах вибрировала, и я чувствовал эту вибрацию каждой клеткой.

– Ну, Лев Миронович, Тень на службе Императора… не подведи, – прошептал я.

Я достал из кармана складной нож, коротко полоснул по ладони – неглубоко, просто чтобы выступило несколько капель, – и сжал кулак над раковиной. Красная точка упала прямо в сливное отверстие, где дрожали остатки воды.

Я закрыл глаза и сосредоточился на этой капле. Я представлял, как она несется по трубам, через фильтры и насосы, становясь маяком для того, кто сейчас блуждает в пустоте.

«По крови к воде... по воде ко мне...» – я зашептал слова призыва, которые сами всплывали в сознании.

Сначала ничего не происходило. А потом трубы в стенах завыли. Это не был обычный шум воды – это был стон металла. Из кранов повалил густой, ледяной пар. Он не рассеивался, а начал стремительно всасываться внутрь раковины, закручиваясь в воронку. Струи воды выгнулись, сплетаясь в жгуты, и через мгновение из этого хаоса на кафель буквально «выплеснулся» прозрачный силуэт.

Яр выглядел так, будто его протащили через мясорубку. Его призрачная одежда была в клочьях, а сам он мелко дрожал.

– Ну и... – он закашлялся, выплевывая призрачную воду. – Ну и методы у тебя, Ромка. Меня чуть в очистном коллекторе не распылило. Ощущения – как будто в канализацию смыли, чес слово.

Я едва не засмеялся от облегчения. Настоящий. Живой. Вредный.

– С возвращением. Я думал… ты совсем… потерялся…

– Потеряешься тут, когда тебя за шиворот через пол-области тащат, – Яр выпрямился, брезгливо отряхивая прозрачные рукава. – Двукров этот ваш, старый… упы… лис... Знал ведь, что пригодится. Ладно, не стой столбом.

Он огляделся по сторонам, и его взгляд стал серьезным.

– Место здесь жутковатое, чес слово. Защита у Зуброва крепкая, но она прямолинейная, как удар кувалдой. Я не буду у тебя перед глазами маячить, чтобы их приборы не засекли. Спрячусь где-нибудь в темном углу, за вентиляцией или в архивах. Буду отсвечивать поменьше, но если что – я рядом. Поговорить всегда рад, да и присмотрю за твоими мелкими гениями, чтобы они не влезли куда не нужно.

Он сделал шаг к стене и начал медленно в ней растворяться, становясь почти прозрачным.

– И вот еще что, Ром... – голос Яра стал совсем тихим. – Охрана этого форта – спорный вопрос.

– О чем ты?

– Не сейчас. Скоро сам поймешь. И еще... – он почти исчез. – Не пей чай, который принесет сержант через час. Просто не пей. Скажи ребятам, что у тебя предчувствие.

Яр окончательно растаял, оставив после себя лишь легкий запах озона и мокрого камня. А я остался стоять у раковины, глядя на порез на ладони. Не пить чай. Через час.

Я вернулся в спальный отсек, стараясь ступать бесшумно. Сердце всё ещё колотилось о рёбра.

«Не пить чай». Какой, к черту, чай после отбоя? Приснилось ему или головушкой приложило, пока по трубам путешествовал?

Прошло минут сорок, не больше. Я сидел на койке, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Тишину нарушил резкий лязг дверного засова. В казарму вошел сержант. Лицо у него было такое, будто он только что проглотил лимон.

– Тревога! Всем оставаться на местах, – гаркнул он, перекрывая сонный ропот. – В форте режим повышенной готовности. Никому не выходить без приказа.

Парни повскакивали с кроватей. Волков медленно, по-звериному плавно поднялся, сразу становясь вполоборота к двери.

– Что случилось? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Не ваше дело, кадет. Сидите тихо, – отрезал сержант и, обернувшись к дежурному, добавил: – И распорядись насчет чая. Парням нужно успокоиться, пусть кухня пришлет горячего. Ночь будет долгой.

У меня внутри всё похолодело. Вот оно.

Через несколько минут за сержантом ввалился сам Зубров. Его лицо было грозовым, желваки так и гуляли под кожей.

– Группа Озерова, на выход! Живо! Остальные – спать, это приказ!

Мы вчетвером выскочили в коридор. Майор шел впереди, чеканя шаг так, что эхо разлеталось по всему блоку.

– Неприятности? – тихо спросил Игнат, поравнявшись с ним.

– Попытка проникновения, – бросил Зубров, не замедляя шага. – Всего через полчаса после того, как я закончил сеанс связи с Иркутском. Твари пытались взломать наш «Спектр». Кто-то удаленно пытался считать резонанс макра, на котором записаны мои отчеты по «Серому Клыку».

– Удалось? – быстро спросил Фазанов.

– Мои связисты вовремя перебили поток, но кое-что утекло. – Зубров скрипнул зубами. – Но это был лишь зондаж. Проверка наших щитов на прочность. Теперь они знают, что вы здесь, и знают, что я пустил дело в ход. Дальше они церемониться не будут.

Мы вошли в небольшую залу для совещаний. На столе уже дымился большой металлический чайник и стояли граненые стаканы в подстаканниках. Сержант как раз заканчивал разливать заварку.

– Пейте, – Зубров кивнул на стол, сам тяжело опускаясь в кресло и расстегивая ворот мундира. – Сейчас придет доктор, нужно будет еще раз по минутам восстановить всё, что вы видели в Урочище. Нам нужна любая мелочь.

Игнат, не дожидаясь приглашения, потянулся к стакану. От чая шел густой аромат трав и тепла. Волков тоже сделал шаг к столу, его лицо после сна выглядело серым.

– Стоять! – мой голос прозвучал резче, чем я планировал.

Все замерли. Даже Зубров поднял на меня тяжелый, непонимающий взгляд.

– Озеров, ты чего? – Игнат замер со стаканом в паре сантиметров от губ.

– Не пейте, – я сделал шаг вперед, чувствуя, как между лопатками проползает холодная капля пота. – У меня... предчувствие. Скверное предчувствие. Господин майор, я прошу вас. Не надо.

Зубров прищурился. В комнате повисла тишина. Сержант замер, не опуская подноса, но я видел, как его челюсти сжались так, что на скулах выступили желваки.

– Ты что-то почувствовал, кадет? – вкрадчиво спросил майор, подавшись вперед.

Я не мог выдать Яра. Не мог рассказать про его призрачное явление у раковины.

– Господин майор, позвольте мне проверить... по-своему, – я кивнул на стаканы. – Мой дар связан со стихией. Если в воде есть что-то чужое, я это увижу.

Зубров долго смотрел мне в глаза, словно пытаясь прочитать мысли. Потом коротко кивнул сержанту:

– Поставь на стол. Отойди к дверям. Озеров – действуй.

Сержант медленно, словно нехотя, опустил поднос и отступил. Я подошел к стакану Игната. Чай был темным, ароматным, но для меня он перестал быть просто напитком. Это была вода, а вода всегда говорит со мной.

Я не прикасался к стеклу. Просто занес ладонь над паром и закрыл глаза, вызывая в памяти ту тихую силу, что дремала в моей крови. Я представил, что чай – это река, из которой мне нужно выудить ядовитую рыбину.

– Разделяйся... – едва слышно прошептал я.

Вода в стакане дрогнула. По поверхности пошла мелкая рябь, хотя в комнате не было сквозняка. Я почувствовал ЭТО – что-то липкое, тяжелое, не принадлежащее природе. Чужеродная химия, маскирующаяся под травяной сбор.

Я резко взмахнул рукой вверх, словно вытягивая невидимую нить. Из стакана Игната, повинуясь моей воле, поднялась тонкая струйка иссиня-черной, маслянистой жидкости. Чай в подстаканнике мгновенно посветлел, становясь прозрачным.

Я перенес эту черную субстанцию по воздуху и аккуратно «сбросил» её в пустой стакан, стоявший на краю подноса. Жидкая дрянь ударилась о дно с отчетливым, тяжелым звуком, совсем не похожим на плеск воды.

Игнат выругался и отшатнулся от стола. Зубров медленно поднялся с кресла, глядя на маслянистый сгусток в стакане, который медленно вращался, словно живой.

– Сержант, – голос майора стал похож на хруст ломающегося льда. – Ты это видел?

– Я... я только принес, господин майор! С кухни... прямо из общего бака... – голос солдата сорвался на сип, он вжался лопатками в косяк двери.

Зубров не стал слушать. Он резко развернулся к столу, нажал на массивную кнопку на селекторе и рявкнул в черную сетку прибора:

– Караул, ко мне! Бегом!

Динамик отозвался коротким треском, и уже через несколько секунд в коридоре грохнули сапоги. Дверь распахнулась – на пороге замерли четверо вооруженных бойцов. Зубров, даже не глядя на них, ткнул пальцем в сторону побелевшего сержанта.

– Этого – под замок. В одиночную камеру. Выполнять!

Двое конвоиров, не задавая вопросов, железной хваткой вцепились в локти сержанта и вытащили его в коридор. Только когда топот стих, майор снова обратился к своим людям, указывая на стакан с темной мерзостью:

– А этот образец – немедленно в лабораторию к Елене Викторовне. Лично в руки. Гриф «Красный». Я хочу знать, что это за дрянь.

Майор снова ударил по кнопке селектора, не дожидаясь, пока за подчиненными закроется дверь. Его голос теперь гремел на весь штаб:

– Дежурному по тылу! Слушать приказ! Выдачу провианта немедленно прекратить. Весь личный состав от столовой отставить. Кухню опечатать, поваров – в допросную, под конвой. Всю готовую еду и запасы воды – на экспертизу. Выполнять!

Он отключил связь и тяжело оперся кулаками о стол. В тишине кабинета было слышно, как на улице завыла сирена тревоги.

– Если эта дрянь была в общем баке, Озеров, – Зубров поднял на меня глаза, в которых горела холодная ярость, – то через час у меня вместо боеспособного гарнизона будет лазарет, набитый покойниками.

Майор повернулся ко мне. В его взгляде больше не было подозрения – только суровая, тяжелая благодарность.

– Хорошая работа, Озеров. Твое «предчувствие» только что спасло нам всем если не жизнь, то рассудок.

Зубров долго молчал, глядя на пустой стакан, в котором еще недавно был яд. Наконец он поднял голову и обвел нас тяжелым, оценивающим взглядом.

– С завтрашнего дня жизнь в форте для вас меняется, – отчеканил он, поправляя перевязь сабли. – У вас будут новые «занятия».

Он подошел к Игнату и почти вплотную заглянул ему в глаза.

– Соколов, пойдешь к моим инструкторам из пластунского корпуса. У них богатый опыт работы с... особенной яростью. Тебя будут учить не просто махать кулаками, а держать твоего зверя на коротком поводке. Либо ты подчинишь его, либо он сожрет тебя в первом же бою.

Игнат только коротко кивнул, и я заметил, как азартно блеснули его глаза. Майор перевел взгляд на Волкова.

– Волков, тебе заказан допуск в закрытый архив форта. Там хранятся манускрипты, конфискованные еще в прошлом столетии – старая рунопись, запрещенная символика. Посмотрим, найдешь ли ты там что-то интересное для себя.

Волков кивнул – скупо, по-военному, но в его обычно холодном взгляде промелькнуло одобрение. Майор повернулся к Аркадию.

– Фазанов. Для тебя открыты мастерские технического отдела. Даю полный доступ к запчастям, старым макрам и паровым движкам. Собирай, разбирай, делай что хочешь – мне плевать, как оно устроено, лишь бы работало в нужный момент.

Аркадий выглядел так, будто ему только что подарили ключи от рая. Он даже рот открыл от восторга, но вовремя спохватился.

Наконец, Зубров посмотрел на меня.

– Озеров, ты со мной. В штабной комнате будем изучать карты, сводки из Иркутска и те немногие уцелевшие отчеты по «Серому Клыку», что мне удалось достать. Если мы хотим предупредить удар, ты должен понимать их логику.

Майор на мгновение замолчал, меряя шагами комнату.

– Признаться, я примерно представляю предел сил твоих товарищей. Но ты... Вил не видели в деле уже тысячу лет. Все сведения о них – лишь пыльные сказки. Наставника для тебя у меня нет, но есть пара идей.

Он резко остановился и посмотрел на меня в упор.

– Хочу видеть, на что ты способен на самом деле. Не в лесу, в состоянии паники, а здесь. Проверим твои навыки в спарринге. Мой лучший водник против тебя. Согласен?

Я коротко кивнул. Отступать было поздно.

Тренировочный зал форта встретил нас запахом пота, канифоли и железа. Нас обступили серые стены, а в центре, на залитом мягким магическим светом круге, уже ждал противник. Это был мужчина лет двадцати пяти – самый молодой в офицерском корпусе, как шепнул Зубров. Жилистый, с холодными глазами цвета льда.

Парни и майор расположились на скамьях.

– Оружие – тренировочное, – скомандовал Зубров. – Помните: это не дуэль за сердце дамы, а проверка возможностей. Начинайте.

Мой противник ударил первым. Без предупреждения, без пафоса. Вода из тренировочных резервуаров послушно взвилась за его спиной, превращаясь в тяжелые, хлесткие плети. Он действовал как классический офицер-водник: мощно, прямолинейно, подавляя массой стихии.

Но я учился не в академии. Моим учителем был Лев Миронович – человек… ну почти… который большую часть жизни был Тенью. На службе Императора. Он учил меня, что вода – это не таран. Вода – это лезвие.

Я ушел от первой плети перекатом, едва касаясь пола, и тут же «включился». Вода вокруг меня не стала стеной – она стала продолжением моих рук. В каждой руке я сжимал по водяному кинжалу. Это была личная техника Льва Мироновича: высокая концентрация – и жидкость под давлением становилась твёрже стали. Правда, у него этой жидкостью была кровь. И чаще всего – не своя.

– Ишь ты, – негромко пробормотал Зубров, подавшись вперед. – Срезка потока... Он не защищается, он режет пространство.

Я двигался так, как учил двукров: рвано, непредсказуемо, используя магию лишь для того, чтобы сократить дистанцию. Когда офицер обрушил на меня очередной водяной вал, я не стал его встречать. Я «проскользнул» сквозь него, на мгновение став частью чужого потока, и оказался вплотную к противнику.

Кинжальный бой – это танец на острие бритвы. Мои руки двигались по дугам, водяные клинки со звоном сталкивались с ледяными щитами офицера. Я видел его удивление – он не привык, что маг воды лезет в рукопашную.

– Теневой шаг... – прошептал майор, когда я в очередной раз исчез из поля зрения противника, закрутив вокруг себя водяную взвесь. – Где он этому научился? Это же техника ликвидаторов.

Я чувствовал, как силы уходят. Мой противник был опытнее, его резерв был втрое больше моего. Он начал выстраивать сложную структуру – ледяные иглы начали окружать меня со всех сторон, сужая круг. Я огрызался короткими, точными выпадами, гася его атаки встречными потоками. В какой-то момент мне удалось чиркнуть водяным клинком по его предплечью, разрезав сукно мундира.

Офицер помрачнел. Он резко ударил ладонями по полу, и вся вода в зале превратилась в густой, липкий туман, лишая меня зрения.

Я замер, пытаясь почувствовать движение воды в воздухе. Но опыт взял свое. Тяжелый удар водяного молота в грудь отбросил меня к стене. Я не успел восстановить дыхание, как у моего горла застыло острие настоящего ледяного клинка.

– Достаточно! – голос Зуброва прогремел под сводами зала.

Я тяжело дышал, чувствуя, как по лицу стекает пот, смешанный с водой. Противник убрал лед, протянул мне руку и помог встать. Его рука заметно дрожала.

– Ему всего пятнадцать, господин майор, – тихо произнес офицер, обращаясь к Зуброву. – Если бы он был старше лет на пять... я бы не поручился за исход.

– Четырнадцать, – буркнул Зубров и подошел к нам, заложив руки за спину.

Он долго смотрел на меня – с какой-то новой, пугающей смесью гордости и тревоги.

– Ты показал не магию Вилы, Озеров. Ты показал школу, которой официально не существует уже полвека. Кинжальный бой в сочетании с потоком... Твой наставник знал, что делал. Он готовил тебя не к службе. Он готовил тебя к выживанию.

Майор обернулся к парням:

– Видели? Вот так дерется тот, кому нечего терять. Завтра – подъем в пять. Будем делать из вас людей.

Глава 25

Утро в Форте началось с того, что кто-то очень громкий и очень недобрый дунул в медный горн прямо у нас над ухом. В пять утра. Подъем в пять утра – это преступление против человечества.

Мы расходились по заданиям в глубоком трауре, ну или в не очень глубоком сне. Волков, кутаясь в шинель и напоминая хмурого пингвина, побрел в сторону архива. Фазанов, спотыкаясь на ходу, бормотал что-то про «несправедливость бытия» и закон сохранения энергии, который явно нарушался таким ранним подъемом. Его ждали мастерские.

Нас с Игнатом привели в «Клетку» – огороженную площадку, где пахло пылью и старым железом.

Майор Зубров стоял там, бодрый и подтянутый, будто и не он вчера полночи допрашивал сержанта. Рядом с ним стоял мужик с таким лицом, будто им когда-то пытались колоть орехи. Весь в шрамах и очень угрюмый.

– Знакомьтесь, – бодро сказал Зубров. – Штабс-капитан Соболев Михаил Михайлович. Мастер по выживанию и по совместительству человек, который научит Игната не ломать мебель каждый раз, когда он злится.

Игнат, который в пять утра соображал туго, решил блеснуть харизмой.

– А можно мне сначала кофе? А то я боюсь, что моя ярость сейчас еще в режиме энергосбережения.

Соболев даже бровью не повел. Он просто кинул Игнату тяжеленную деревянную дубину, обитую железом.

– Бей, – буркнул он.

– Кого? Вас? – Игнат поудобнее перехватил «инструмент». – Сами напросились.

Он замахнулся, его глаза чуть пожелтели – проснулся Берсерк. Игнат вложил в удар столько сил, что воздух засвистел. Но Соболев просто сделал крошечный шаг в сторону. Игнат, не встретив сопротивления, по инерции пролетел мимо, вспахал носом землю и замер в очень живописной позе.

– Первое правило, – Соболев посмотрел на Игната, который выплевывал траву. – Если ты злой и сильный, это не значит, что ты попадешь в цель. В ярости ты предсказуем, как падающий шкаф. Вставай. Будем делать из тебя не шкаф, а хотя бы тумбочку с секретом.

Зубров хмыкнул и кивнул мне:

– Пойдем, «тумбочка» номер два. Хватит на сегодня спецэффектов. У нас есть дела поскучнее, но поважнее.

Мы ушли в штаб. Там на столе была разложена огромная карта, заваленная бумажками с печатями.

– Садись, Озеров. Хватит махать руками, пора включать голову. Смотри, вот тут у нас лес, тут Форт, а тут – три места, где наши почтальоны-фельдъегери просто... исчезли. Ни крови, ни записок. Раз – и нет человека.

Я уставился на карту. Буквы плыли перед глазами.

– И что я должен сделать? Понюхать карту?

– Ты – Вила, – терпеливо, как маленькому, объяснил Зубров. – Ты должен чувствовать «неправильную» воду. Закрой глаза. Представь, что ты – этот лес. Где в нем что-то не так?

– То есть понюхать карту? – я хмуро уставился на разложенные листы и сонно потер глаза. – Господин майор, я, конечно, всё понимаю, но я Вила всего пару месяцев как. Причем «самородок-недоучка». Последняя Вила в нашем роду жила столько поколений назад, что даже Яр об этом вспоминает со скрипом. А вы хотите, чтобы я по бумаге врагов вычислял. Мне бы хоть зацепку какую… Ну, не знаю, зарисовки картографов, черновики полевые. Там же люди ходили, они на бумаге свои впечатления оставляли, страхи. Эмоции – это тоже своего рода поток, их считать проще, чем сухие цифры высот.

Зубров недовольно крякнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Ишь ты, «эмоции» ему подавай… Ладно, логика в этом есть. А кто такой Яр?

Сон как рукой сняло, а по спине пробежал ледяной табун мурашек. Я замер, боясь даже вздохнуть. Идиот! Тупица! – взвыл я про себя, готовый головой биться об этот дубовый стол. Я поклялся себе, что с этого дня буду спать по восемь часов, даже если для этого придется кого-нибудь придушить. Или хотя бы научусь прикусывать язык раньше, чем из него вылетают имена призрачных родственников.

Пауза затягивалась. Нужно было что-то врать, причем быстро, воодушевленно и убедительно. Зубров не тот человек, которому можно скормить сказку про «воображаемого друга».

– Я... я сказал Яр? – я выдавил из себя недоуменный смешок, стараясь, чтобы он звучал максимально естественно. – Простите, господин майор. В пять утра у меня в голове каша из семейных легенд. Ярославна... прабабка моя по отцовской линии. У нас в семье все её просто Ярой звали. Бойкая была женщина, поговаривали, коня на скаку могла перекрестить так, что тот садился.

Я протер глаза и виновато посмотрел на майора.

– Она мне в детстве столько сказок про «силу крови» понарассказывала, что они у меня теперь вместо инструкций в голове всплывают. Вот, видимо, спросонья и сократил имя. Вы простите, я еще не совсем проснулся.

Зубров еще несколько секунд сверлил меня взглядом, словно проверяя на прочность мою легенду о «бабушке-богатырше».

– Ярославна, значит? – хмыкнул он. – Ладно, Озеров. Водички попей, что ли, и больше не путай своих покойных родственников с оперативными данными. У нас тут не девичьи посиделки со сказками.

Я облегченно выдохнул, чувствуя, как слабеет дрожь в коленях. Пронесло.

– Бабушка Яра, значит? – раздался в голове тихий, ядовитый шепот моего предка. – Коня перекрестить? Ну-ну, мелкий. Я тебе это припомню, когда мы будем наедине. Наряжусь в сарафан и кокошник, будешь знать, как фамильную честь позорить.

Я чуть не подавился водичкой, стараясь сдержать нервный смех. Прикусить язык – это была отличная идея. Жаль, что внутренний голос прикусить невозможно.

Майор тем временем начал рыться в ящике массивного стола, выкидывая на сукно какие-то папки, пока не выудил тонкую тетрадь в кожаном переплете, перетянутую бечевкой.

– Вот. Это зарисовки младшего топографа, который работал в секторе «Северной» шахты за неделю до исчезновения связи. Парень был впечатлительный, всё пытался не просто карту чертить, а «дух места» уловить. Художник… начинающий.

Зубров швырнул тетрадь мне. Я развязал узел. Внутри оказались не строгие схемы, а быстрые, местами нервные наброски углем. Пейзажи: корявые сосны, туман над ручьем, входы в штольни.

– Вот это уже разговор, – пробормотал я, проводя кончиками пальцев по шероховатой бумаге.

Я закрыл глаза, прижимая ладонь к рисунку, который был подписан как «Черный ручей». Сначала ничего не происходило, кроме тихого сопения Зуброва над ухом. Но потом бумага под пальцами будто стала влажной. Холод угольного рисунка сменился ледяным спокойствием застоявшейся воды.

– Смотри глубже, мелкий... – Яр снова подал голос, на этот раз он звучал не ехидно, а как-то предостерегающе. – Художник не просто так здесь карандаш сломал. Чувствуешь, как вода в ручье... пахнет ржавым железом и старой магией?

– Не называй меня так! А то останешься любимой бабулечкой до конца дней моих, так я еще двукрову рассажу, пусть посмеется. – Мысленно зашипел я в ответ, пытаясь сконцентрироваться.

Яр в ответ фыркнул, но замолк.

Я отчетливо увидел картинку: ручей, который должен был весело журчать по камням, в этом месте превращался в густой кисель. Он не тек, он пульсировал, подчиняясь какому-то ритму глубоко под землей.

– Здесь, – я ткнул пальцем в рисунок, прямо в то место, где топограф изобразил странный, неестественно белый туман у подножия скалы. – Здесь вода «болеет». Она словно сменила полярность. Под шахтой работает что-то настолько мощное, что оно высасывает из ручья само движение.

Зубров подошел ближе, вглядываясь в рисунок.

– Туман у «Северной»… Значит, интуиция тебя не подвела. А топограф, кстати, тоже пропал. Это была его последняя тетрадь.

Я сглотнул и вытер липкий пот со лба. Такого мне делать ещё не приходилось – пытаться «прорасти» сквозь бумагу и чернила в реальное место за много верст отсюда. Гул в голове усилился, становясь похожим на рев разбуженного улья, а уши заложило так, будто я резко нырнул на глубину.

Картинки в тетради в какой-то момент перестали казаться просто любительскими зарисовками. Теперь они выглядели как письма с того света, написанные человеком, который видел слишком много.

Я снова зажмурился, до боли в пальцах вцепляясь в края тетради. Нужно было найти хоть что-то еще, какую-то зацепку за гранью карандашных штрихов. Сосредоточиться...

Голова закружилась, пол под ногами стал ватным, но постепенно внешний шум штаба – скрип пера Зуброва, лязг засова в коридоре – отступил. Вместо него я начал «слышать» землю. Это было похоже на старое радио, где сквозь треск статики и белый шум вдруг пробивается далекая, чистая волна. Под кожей ладоней запульсировали ручьи и подземные жилы. Каждая капля воды в радиусе десяти верст отзывалась в моих висках коротким уколом.

Я чувствовал, как холодная влага просачивается сквозь породу, как она огибает корни старых сосен и... как она внезапно обрывается в пустоте. Там, где должна была быть жизнь, я нащупал холодный, неподвижный вакуум. Смердящую тишину, от которой в носу закололо запахом озона.

– Ищи там, где тишина слишком громкая... – все еще обиженно пробубнил Яр где-то в районе затылка. – Хищники не любят проточную воду.

Я открыл глаза и ткнул пальцем в заброшенную шахту у Черного ручья.

– Вот здесь тоже что-то не так. Тут вода должна течь, но она как будто замерла.

Зубров посмотрел на точку, потом на меня.

– Старая шахта. Закрыта лет сто назад. Неплохо, Озеров. Кажется, твоя интуиция работает лучше, чем вся моя разведка.

Я хотел что-то ответить, но внезапно в голове будто лопнула тугая струна. Мир качнулся, карта перед глазами поплыла, а на белую бумагу тетради шлепнулась крупная алая капля. Потом еще одна.

– Озеров! – Зубров подхватил меня за плечо, не давая клюнуть носом в стол. – Ну-ка, сядь, самородок. Перестарался.

Я зажал нос рукой, чувствуя, как горячая кровь заливает ладонь. В ушах стоял противный гул, а в висках молотило так, будто там сидит Игнат со своим новым орудием труда.

В этот момент в дверь постучали, и вошла Елена Викторовна. Вид у нее был такой, будто она всю ночь смотрела фильмы ужасов. В руках – отчет по нашему ночному чаю.

– Иван Иванович, новости паршивые, – начала она, но, увидев меня, окровавленного и бледного, осеклась. – О, я вижу, утро в самом разгаре.

Вслед за ней в комнату ввалился Игнат. Вид у него был не лучше моего: грязный, в пыли, а на переносице наливалась знатная сине-красная слива, из которой тоже подозрительно подтекало. Соболев явно не церемонился.

– Новости? – Зубров кивнул доктору, игнорируя наши травмированные физиономии.

– В чае был не яд, – сухо сказала Елена Викторовна. – Это органический катализатор. Если по-простому – магический энергетик на таких стероидах, которые официально запрещены даже на войне.

Игнат, прижимавший к лицу грязный платок, вдруг оживился:

– О, так надо было пить! Халявная прокачка, господин майор! Я бы этого Соболева за пояс заткнул за пять минут!

– Если бы ты это выпил, Игнат, – ледяным тоном прервала его доктор, – твоя сила бы взлетела до небес. Ты бы стал богом... ровно на десять минут. А потом твои мозги бы просто выкипели. Вы бы превратились в живые бомбы. Бах – и полфорта в руинах, а вы – кучка пепла. Идеальная диверсия. Кстати, на кухне чисто, отрава была введена адресно, только в тот чайник.

– Знаю, – хмуро отозвался майор, не отрывая взгляда от окна. – Сержант говорить петь уже на пятой минуте допроса. Слизняк. Его купили за долги в столичном казино и обещание, что «мальчики просто крепко уснут». Он даже не понимал, что должен был стать вашим детонатором.

Зубров обернулся ко мне, и в его глазах я увидел плохо скрытую тревогу.

– Кто-то играет по-крупному. И этот кто-то не просто хотел вас убрать – он хотел стереть эту заставу с лица земли вашими же руками. Удобно. Дезертиры. Диверсанты. Все один к одному…

В штабе стало очень тихо. Игнат перестал улыбаться и очень осторожно, почти нежно, потрогал свой распухший нос.

– Ладно, – буркнул он. – Кажется, я передумал насчет кофе.

Елена Викторовна вздохнула и достала из саквояжа вату и флакон со спиртом.

– Какое замечательное утро, – проговорила она, принимаясь за наши носы. – Всего полседьмого, а у меня уже два носовых кровотечения на ровном месте. Прямо праздник какой-то для младшего медперсонала. Сидите смирно, «герои».

Она ловко обработала нам лица и заклеила носы широкими пластырями, закрепив, таким образом, пластинки целительских артефактов. Теперь мы с Игнатом напоминали двух неудачливых боксеров, которых только что выкинули с ринга. До самого обеда нам было суждено ходить с этими белыми метками по всему форту.

– Красавцы... – ехидно прошептал Яр. – Один с бумажками перевоевал, второй – с землей. Грозное оружие, ничего не скажешь. Бабушка Ярославна бы вами гордилась, Ромка. Она, помнится, коней крестила, а вы только кровь носом пускать умеете.

Я зажмурился. Стало ясно: теперь Яр будет вспоминать бабку по поводу и без. В этот момент я остро мечтал о пластыре, который мог бы заклеить не только мой нос, но и чей-то слишком разговорчивый рот.

После того как Елена Викторовна закончила «реставрацию» наших носов, Зубров даже не подумал отправить нас в казарму.

– Так, Берсерк. МихМих сказал, что ты слишком быстро закипаешь. Будем лечить. Вон гора мешков с овсом. Пока не перетаскаешь все в амбар – на обед не рассчитывай. И помни: швырнешь хоть один мешок со злости – начнешь сначала. Мне нужно, чтобы ты научился... ну, допустим… монотонности.

– Тогда уж нудности, – Игнат уныло посмотрел на гору фуража и гнусаво пробормотал через пластырь, – А может все-таки кофе...

– Озеров, а ты за мной, – Зубров повел меня к тяжелым чугунным люкам в восточной части двора. – Это главные резервуары. После истории с чаем я не верю ни поварам, ни фильтрам. Твоя задача до обеда – «сканировать» воду. Опускай руки в каждый бак и проверяй, нет ли там той маслянистой дряни или чего похуже. Для тебя это будет как медитация после утреннего стресса. Вода тебя подлечит, а заодно и форт подстрахуешь.

Так мы и провели эти четыре часа.

Игнат внизу, под окнами штаба, под присмотром невозмутимого МихМиха таскал на закорках неподъемные тюки с сеном и мешки с овсом. Мне было хорошо видно, как он потеет, как дрожат его колени, но МихМих только постукивал тростью по сапогу и лениво цедил: «Спину ровнее, кадет. Ярость – это стержень, а не сутулость». Игнат рычал, но мешки не бросал. Видимо, утреннее «приземление» носом в землю подействовало лучше любых нотаций.

Я же сидел у раскрытых люков. Поначалу было скучно, но как только я погрузил руки в ледяную, чистую воду резервуара, гул в голове отступил. Вода в форте была старой, она текла по трубам десятилетиями и знала каждый камень.

– Тихо тут у них... – Яр проявился на краю люка, болтая призрачными ногами над водой. – Но скучно. Ты лучше прислушайся к вибрации в трубах. Слышишь? Где-то внизу, в самом подвале, вода уходит в пустоту, которой нет на планах.

Я сосредоточился. Действительно, где-то на самой грани восприятия я чувствовал ритмичный «всхлип». Будто глубоко под фортом стоял огромный насос, который качал воду в те части подземелий, куда давно не ступала нога человека.

К обеду мы с Игнатом встретились у дверей столовой. Он выглядел так, будто им вспахали всё поле вокруг форта, а я – мокрый по локоть и задумчивый. Два пластыря на носах гордо белели в полумраке коридора.

– Ну что, «тумбочка»? – спросил я, глядя на его трясущиеся руки.

– Еще один мешок, – прохрипел Игнат, – и я бы съел этого Соболева. Вместе с тростью. А ты как? Наплавался?

– Вроде того. В резервуарах чисто, но в подвале что-то подозрительно булькает.

В этот момент к нам подошли Волков и Фазанов. Аркадий, увидев наши физиономии, сначала округлил глаза, а потом прыснул в кулак.

– Пацаны, я всё понимаю, – выдавил он сквозь смех. – Но вы бы хоть договорились носы в разные стороны сворачивать. У вас теперь симметрия – загляденье!

Волков только тяжело вздохнул, потирая покрасневшие от архивной пыли глаза:

– Идемте есть. Пока вы тут мешки таскали, я в логах «Спектра» такое вычитал... Кто-то изнутри пытался подменить частоту кристалла. И этот «кто-то» очень хорошо знает, как здесь работает защита.

Мы переглянулись. Обед обещал быть интересным.

Глава 26

В столовой пахло щами, печеным хлебом и, почему-то, оружейной смазкой – такой себе, стандартный набор ароматов Форта. Мы заняли самый дальний стол в углу, подальше от любопытных глаз других обитателей форта. Игнат с грохотом опустил поднос, едва не расплескав компот. Его руки всё еще заметно подрагивали после мешков.

– Если я еще раз услышу слово «стержень» от МихМиха, я этот стержень ему... – он не закончил, жадно вгрызаясь в кусок хлеба.

– Сначала нос долечи, герой, – хмыкнул Волков, ковыряя ложкой в каше. – Вы с Ромкой сейчас похожи на двух раненых тюленей.

Я дождался, пока Игнат увлечется едой, и перевел взгляд на Волкова. Тот сидел подчеркнуто ровно, но я заметил, как он старается не касаться правой рукой края стола.

– Кстати, о тюленях, – негромко произнес я. – Тот прием в лесу... Когда ты прижал руку к «сосуду»… «Назад», и всё такое. Что это было, Петь? У мужика мозги через уши вытекли. Я раньше не видел, чтобы ты так работал. У тебя под кожей линии горели так, будто ты макр 4 уровня проглотил.

Волков замер. Он медленно отложил ложку и на секунду посмотрел на своё руку и нехотя оттянул рукав.

На его предплечье, переплетаясь с венами, темнели старые, глубокие шрамы. Они складывались в сложную, пугающую вязь – клеймо, выжженное прямо на плоти.

– Это не дар, Ром, – так же тихо ответил он. – Ты же знаешь, я неинициированный пока. Это родовое. Нас клеймят в детстве, чтобы даже без искры дара внутри мы могли... защищаться. Эти руны питаются не магией, а кровью. Напрямую.

– Значит, те черные линии... – я не договорил, осознав, какую цену он заплатил.

– Значит, я просто ненадолго открыл кран, – жестко перебил он, одергивая рукав. – Рука до сих пор горит, но это мелочи. Главное – это сработало.

Он снова взялся за еду, давая понять, что разговор о его «наследстве» окончен.

– Ни хрена себе у нас неинициированные, – пробормотал Игнат с набитым ртом, косясь на руку Волкова с явным опасением. – С такой защитой и врагов не надо, сам сгоришь.

– Ешь давай, – отрезал Волков. – Кстати, о птичках. Аркаш, ты чего такой довольный? У тебя вид такой, будто ты вечный двигатель в каптерке нашел.

Фазанов огляделся по сторонам, убедился, что сержант на раздаче увлекся спором с поваром, и подался вперед, понизив голос.

– Почти. Я залез в старые описи мастерских. Ну, те, что еще с пятидесятых годов валялись в сундуках. И нашел там схему дренажной системы Форта. Ромка, ты же говорил, что в подвалах что-то булькает?

Я кивнул, машинально потрогал пластырь на носу.

– Булькает. И очень ритмично, как будто кто-то воду качает в огромных объемах.

– Так вот, – Аркадий заговорщицки подмигнул. – По документам у нас тут обычные стоки. Но на старой схеме – той, что от руки рисована, – в подвале под северным крылом значится «Охладительный контур типа Б». Ребята, такой контур ставили только на экспериментальные макро-генераторы.

Волков, который молча жевал, замер с ложкой в руке.

– Охладительный контур? Значит, под нами что-то работает прямо сейчас? Поэтому вода теплая и туман в шахте?

– Именно! – Фазанов ткнул пальцем в стол. – Кто-то использует старые подвалы Форта. Причем так тихо, что даже Зубров, кажется, не в курсе. Или делает вид, что не в курсе.

– А теперь добавьте это к тому, что я нашел, – тихо вставил Волков. – Я когда переписывал утренние записи «Спектра», заметил одну странность. В коде постоянно повторяется один и тот же рунический ключ. «Спящий». Похоже это не просто слово. Это словно команда активации для чего-то скрытого...

– И этот чай... – я почувствовал, как по спине снова пробежал холодок. – Катализатор. Если бы мы выпили его и «вспыхнули», наша магия стала бы тем самым топливом, которое нужно... Вот только для чего оно нужно?

– Умные детки... – донесся до меня едкий шепот Яра. – Жаль только, что батарейки обычно выбрасывают, когда они садятся. Ромка, скажи своему умному другу, пусть поищет в архивах упоминание о «Проекте 108». У меня от этого названия даже в посмертии чесотка начинается.

– «Проект 108»? – мысленно спросил я Яра, тот только хмыкнул:

– Потом расскажу. – И замолчал.

– Волков, – я откашлялся, стараясь не смотреть в пустой угол, где мерцал Яр. – Поищи инфу по «Проекту 108». У меня... ну, снова… предчувствие.

Игнат отставил пустую тарелку и вытер рот рукавом. Его взгляд стал жестким, а кулаки на столе сжались сами собой.

– Значит так. Один лезет в подвал, другой в архивы, третий в мастерские. А я, если что, буду прикрывать ваши задницы от МихМиха и прочих «доброжелателей».

– Только нос не подставляй, – подмигнул ему Фазанов. – А то пластыри в лазарете закончатся.

– Всё, расходимся, – скомандовал Игнат, подозрительно озираясь. – А то мы тут сидим с такими лицами, будто заговор против императора планируем. Сержант на раздаче уже третий раз на нас косится.

Ладно, я в мастерские. Попробую выудить у старшего мастера ключи от технических колодцев. Скажу, что Зубров велел проверить давление в трубах. – Буркнул Фазанов, поднимаясь из-за стола.

– А я в архив, – Волков аккуратно сложил салфетку. – «Проект 108», говоришь... Звучит как название чего-то, что очень не хорошее. Посмотрим, насколько глубоко они зарыли эти папки.

Мы вышли из столовой, стараясь не кучковаться. Я чувствовал себя странно. Внутри всё вибрировало, как будто я сам стал частью того самого «охладительного контура», о котором говорил Аркадий.

– Не дрожи, мелкий, – лениво отозвался Яр. – Вилам вредно волноваться, у вас от этого вода в мозгу закипает. Ты лучше подумай, как ты в подвал проберешься. Там охраны, может, и нет, зато старой сигнализации – как блох на дворняге.

– Ты, баба Яра, не переживай, – максимально ехидно отозвался я, – что-нибудь соображу.

– Ладно! Ладно! Прости, Ром… больше не буду… – заныло приведение, и я одобрительно кивнул.

Но дойти до Зуброва я не успел. В коридоре меня перехватила Елена Викторовна. Она стояла у окна, задумчиво вертя в руках какой-то запечатанный конверт.

– Озеров, постой, – окликнула она меня.

Я замер, невольно коснувшись своего носа.

– Что-то не так с анализами, Елена Викторовна?

– С анализами всё так, как я и боялась, – она подошла ближе, и я увидел, что её глаза покраснели от усталости. – Но есть кое-что еще. Я просмотрела медицинские карты кадетов, которые служили в этом Форте до вашего приезда. За последние полгода – семь случаев «спонтанного выгорания». По документам – несчастные случаи на учениях. Но симптомы... Роман, они идентичны тому, что вызвал бы тот чай.

Она протянула мне конверт.

– Тут копии листов осмотра. Не показывай их майору. Пока не показывай.

– Почему? – я уставился на конверт, который вдруг стал тяжелым, как свинец. – Вы думаете, Зубров...

– Я думаю, что в этом Форте слишком много тайн даже у коменданта, – отрезала она. – Иди. И будь осторожен. У тебя слишком редкая кровь, чтобы разбрасываться ею по подвалам.

Я спрятал конверт под мундир, чувствуя, как плотная бумага холодит кожу через рубашку. Елена Викторовна уже скрылась за поворотом коридора.

– Уютно у вас тут, – Яр материализовался прямо передо мной, паря в полуметре над полом. На этот раз он не паясничал. Его полупрозрачное лицо было серьезным, а в глазах мерцал холодный свет. – Интриги, заговоры, врачи-диссиденты. Прямо как при дворе в мои лучшие годы.

– Яр, не сейчас, – мысленно огрызнулся я, ускоряя шаг. – Мне и так тошно.

– А должно быть подозрительно, ме… Ром, – предостерег предок, плавно скользя рядом со мной, не отставая ни на шаг. – Ты сам-то подумай своей буйной головушкой. С чего бы это фортовскому лекарю, человеку системы, доверять важные документы первому встречному кадету? Тебе четырнадцать лет, Ромка. В глазах таких, как она, ты – просто ресурс, пацан с необычной кровью. А она сует тебе в руки компромат на твоего единственного союзника. Зачем?

– Я и сам это понимаю, – прошептал я едва слышно, делая вид, что поправляю воротник. – Это классика. Если хочешь кем-то управлять – лиши его опоры. Она пытается настроить меня против Зуброва. Чтобы я перестал доверять майору и начал слушать её.

– Или чтобы ты совершил какую-нибудь глупость, – добавил Яр. – Но меня больше беспокоит другое. Ты заметил, что она сказала в конце?

– Про подвалы, – я сглотнул, сворачивая в пустую рекреацию. – Не разбрасывайся кровью по подвалам. Яр, я же об этом никому не говорил. Только парням за обедом. Откуда она узнала?

– Похоже, у стен здесь есть уши, которые растут прямиком в её лазарет, – Яр прищурился.

– И что мне делать? Выкинуть конверт?

– Зачем это? – Яр ехидно осклабился. – Информацией не разбрасываются. Но читай эти бумаги так, будто их тебе подбросил враг. Потому что, скорее всего, так оно и есть.

***

Волков проводил нас взглядом и направился в северное крыло, где под самой крышей, вдали от шума плаца, располагалось архивное хранилище.

– Опять вы, кадет? – старый архивариус, похожий на высохший пергамент, даже не поднял головы от своей книги. – Утром же были.

– Приказ господина майора, – Волков выложил на стойку бумагу с печатью Зуброва. – Нужно уточнить данные по геодезическим разломам пятидесятых годов. Особая папка.

Старик недовольно прошамкал что-то себе под нос, но спорить с печатью коменданта не решился. Он выдал Волкову тяжелую связку ключей и указал в сторону самого дальнего сектора.

Волков прошел мимо бесконечных полок. Здесь стояла такая тишина, что звук его собственных шагов казался оглушительным. Он нашел нужный стеллаж. «Сектор 12. Особые изыскания. Конец XIX века».

«Проект 108... Проект 108...» – мысленно повторял он, перебирая корешки папок.

Пальцы в тонких перчатках скользили по пожелтевшей бумаге. Как рунописец, Волков всегда берег руки – инструмент должен быть в идеальном состоянии. Спустя час поисков он наткнулся на странную папку. На корешке не было названия, только глубоко выдавленные в коже цифры «108».

Папка была почти пуста. Внутри лежало лишь несколько обрывков пергамента, исписанных мелким, бисерным почерком, и одна ветхая схема подвальных ярусов, уходящих на глубину, которой не было на обычных планах.

Волков прищурился, разбирая выцветшие строки:

«...субъект стабилен, несмотря на …… в Контуре.

Имя: Неизвестно.

Вид: …………

Природа силы – стихия воды.

Проявление – лед.

Физическая оболочка запечатана на нижнем уровне, за пределами досягаемости гарнизона...»

На полях второго листа, исчерченного сложными печатями, стояла пометка свежими красными чернилами:

«Контур истончается. Пленный ищет резонанс. Требуется катализатор типа "Омега" для удержания Печати. В случае прорыва – форт подлежит тотальной зачистке (Протокол "Чистое небо")».

– Катализатор... – прошептал Волков. – Тот самый чай. Мы должны были стать «заплатками» для этой клетки.

Волков затаил дыхание. Следующим он вытянул лист, помеченный штампом «Совершенно секретно. Особый допуск». Текст был напечатан на старой машинке, но некоторые правки были внесены от руки – каллиграфическим, холодным почерком.

Приложение к протоколу №108-Б (Объект «Нижний Ярус»)

Состояние Печати: Критическое. Естественный фон затухает. Техническое решение: Для стабилизации внешнего Контура требуется постоянная подпитка Т-энергией (Теургией) высокого порядка.

Инструкция по эксплуатации источников:

В качестве носителей Т-энергии использовать инициированных субъектов (класс «Маг/Проводник»).Для форсированного выделения энергии применять катализатор типа «Омега». Препарат вызывает необратимый распад ядра способностей, преобразуя жизненную силу в чистый поток Теургии.Расчетный ресурс: Один субъект, подвергнутый процедуре «Полного Истощения», обеспечивает стабильную работу Контура на срок от 180 до 210 суток.По истечении ресурса (полный распад физической оболочки) требуется немедленная замена на новый «каталитический блок».Волков почувствовал, как к горлу подступил комок. Он перечитал строчку про «распад физической оболочки» уже второй раз, пытаясь понять масштаб пренебрежения к человеческой жизни.

Руны на его предплечье отозвались знакомым зудом. Волков медленно обернулся. В конце стеллажа, в тени, стоял человек. Он был в форме офицера Форта, но лицо оставалось скрыто глубоким полумраком.

– Вы нашли то, что искали, кадет? – голос незнакомца был сухим и шуршащим, как старая бумага.

Волков не вздрогнул. Его рука медленно скользнула в карман, где лежал заранее заготовленный камешек с начертанной руной «Вспышка».

– Я просто выполняю поручение майора Зуброва, господин офицер, – спокойно ответил Волков, не сводя глаз с тени.

– Зубров – лишь временный хранитель этих стен, – произнес незнакомец, делая шаг вперед. Теперь стал виден его подбородок и тонкие, бескровные губы. – А «Проект 108» – это судьба. Вы зря пытаетесь остановить то, что было запущено еще до вашего рождения.

В следующую секунду незнакомец просто... исчез. Не ушел, не убежал, а словно растворился в тенях между полками.

Волков постоял несколько секунд, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца. Потом он быстро схватил листок из папки, засунул его за пазуху и поспешил к выходу.

***

Семён Арсеньевич Крысовский, обер-инспектор училища, откинулся на спинку резного кресла, чувствуя, как накрахмаленный воротничок неприятно впивается в горло. Телефон на столе нетерпеливо звякнул.

– Слушаю вас, – голос Крысовского после первой же фразы приобрел ту особую медовую тягучесть, которая была так в ходу у столичных чиновников. – Добрый вечер, Илья Сергеевич!

– Семён Арсеньевич, дражайший друг, – раздался в трубке голос Ильи Сергеевича Озерова. – Простите мою навязчивость. Вечер в Иркутске нынче такой хмурый, располагает к меланхолии... Вот, вспомнил о племяннике. Как проходят его «полевые испытания» в Урочище? Погода там, говорят, крайне коварная в это время.

Крысовский тонко улыбнулся, глядя на лежащую перед ним карту сектора «Серый Клык».

– Ваша забота о юном родственнике делает вам честь, Илья Сергеевич. Редко встретишь такое самоотверженное участие в судьбе сироты. Уверяю вас, всё идет строго по плану. Испытание на местности – штука суровая, но крайне полезная для закалки характера. Леса, овраги... Знаете ли, иногда природа сама решает, кто достоин продолжать фамильное древо, а кто – лишь сухая ветвь.

– О, да вы поэт, Семён Арсеньевич, – Илья Сергеевич на том конце провода издал короткий сухой смешок. – «Сухая ветвь»... Как точно сказано. Надеюсь, господа офицеры проявят должную строгость, и не будут мешать естественному ходу событий. Прискорбно будет потерять юношу, но, как говорится, на всё воля случая.

– Безусловно. Случай – великий дирижёр. Я сообщу вам, как только будут новости.

– Буду премного обязан. Доброго вам вечера.

Как только связь прервалась, Крысовский брезгливо вытер трубку платком. Эти «светские танцы» утомляли его. Он набрал второй номер. Особая линия.

– Соедините с господином Паукштэ.

В трубке послышался шелест, похожий на движение сухих листьев. Господин Паукштэ, глава Департамента Государственной Безопасности, оправдывал свою фамилию – он плел сети так аккуратно, что жертва замечала нити только в момент, когда челюсти смыкались на горле.

– Слушаю, – коротко бросил Паукштэ.

– Ситуация принимает скверный оборот, господин Паукштэ, – Крысовский перестал улыбаться, его голос стал жестким. – Зубров в Форте проявил ненужную инициативу. Вместо того чтобы «не заметить» кадетов в лесах Урочища, он запер их в Форте. Связь там, почему-то до сих пор, работает исправно, и Зубров шлет рапорты о «нештатной ситуации». Если он начнет официальное расследование...

– Вы слишком много нервничаете, Семён Арсеньевич, – голос Паукштэ был ровным, без единой эмоции. – Зубров – человек чести, а это значит, что он предсказуем. Пусть шлет рапорты. Пока они проходят через мой стол, они остаются лишь бумагой.

– А кадеты? Илья Сергеевич ждет результата.

– Терпение – добродетель. Учения закончатся официально через два дня. До этого момента никто не пересечет периметр Урочища ни снаружи, ни изнутри. Если Зубров не станет «утилизировать» проблему самостоятельно, мы пошлем команду дезинсекторов. Ждите срока. И постарайтесь, чтобы в ваших разговорах с Ильёй Сергеевичем по-прежнему звучала только светская вежливость.

Крысовский положил трубку. Его руки заметно дрожали. Он понимал, что если Паукштэ решит зачистить Форт, то никакие «светские связи» не спасут и самого инспектора.

***

Я стоял в пустом переходе между штабом и северным крылом, прижимая ладонь к холодной каменной кладке. Письмо Елены Викторовны жгло грудь сквозь мундир, но сейчас было важно найти тот самый ритмичный «всхлип», который я почувствовал в резервуарах.

– Идешь по следу? – Яр возник прямо из стены, его прозрачная фигура подергивалась, как марево над костром.

– Тише ты, – прошипел я, оглядываясь. – Выздоровел что ли? Перестал на молекулы распадаться?

Я закрыл глаза, позволяя себе почувствовать воду. Стены форта были пронизаны трубами, как венами. Я «видел»: вот здесь бежит ледяная питьевая, а вон там, глубже, идет тяжелый, горячий поток дренажа. Но была и третья ветка. Скрытая.

Я двинулся по коридору, ведя пальцами по стене, пока не уперся в неприметную дверь под лестницей, заваленную какими-то старыми ящиками. Замок был ржавым, но магия воды – это не только клинки. Я представил, как капли конденсата из воздуха затекают в замочную скважину, превращаются в лед и расширяются, мягко толкая механизм. Щелчок.

Внутри пахло мазутом и сыростью. Крутая винтовая лестница уходила вниз в темноту.

Чем ниже я спускался, тем сильнее меня накрывало дежавю. Гул в ушах, который начался еще в кабинете Зуброва, теперь превратился в низкий, вибрирующий рокот. В какой-то момент мое зрение «мигнуло».

Я на мгновение увидел коридор не таким, каким он был сейчас – заброшенным и пыльным, а залитым резким, неестественно синим светом. Мимо меня проплывали тени людей в странных серых халатах, а по стенам змеились кабели, которые пульсировали.

– Что это... – я пошатнулся, хватаясь за перила.

– Это отблеск, Ром! – Яр подплыл ближе, его призрачное лицо заполнило всё моё поле зрения. – Многие знают о Вилах лишь то, что самые сильные из нас способны видеть будущее. Их боялись как пророков. Но мало кто знает, что истинная сила Вилы – в памяти воды. Вода помнит всё. Каждое слово, каждый стон, каждый звук. Ты сейчас видишь прошлое. Этот подвал "напитан" событиями так густо, что реальность здесь прохудилась.

Я посмотрел на свои руки. В синем свете «отблеска» они казались прозрачными.

– Ты слышишь их? – вкрадчиво добавил Яр.

Глава 27

В этот момент я действительно услышал. Но не ушами. Глубоко под полом, за тяжелой стальной дверью, которую я, наконец, увидел в конце лестницы, кто-то или что-то звало меня. Это был не голос. Это было чувство бесконечного одиночества и жажды.

Я замер перед дверью. На ней не было номера, только грубо выбитая руна, которую Волков наверняка бы узнал. Руна «Спящий».

Мое «чутье» вопило: уходи. Но все во мне рвалось вперед, к тому огромному резервуару боли, который скрывался за сталью. Я протянул руку к засову, и в этот момент по губе потекло что-то горячее. Я вытер нос – пластырь промок от крови. Усилия по «прорыву» сквозь время и пространство давались не легко.

– Озеров? Ты что тут забыл? – раздался сверху спокойный голос.

Я обернулся. На верхней ступеньке стоял капитан Клешнин.

Я замер, зажав окровавленный пластырь рукой. В голове лихорадочно застучали мысли: «Врать? Бежать? Сдаваться?»

– Не дергайся! – прошептал Яр, чья фигура стала почти невидимой, сливаясь с тенью за моей спиной.

– Я... мне стало нехорошо, господин капитан, – я постарался, чтобы голос дрожал как можно натуральнее, впрочем, особо стараться не приходилось. – Голова закружилась, кровь пошла. Я искал, где умыться, свернул не туда и... кажется, заблудился. Тут так холодно.

Я сделал шаг вверх по лестнице, подальше от стальной двери с руной.

Клешнин начал медленно спускался по ступеням, сокращая дистанцию. Его взгляд скользнул по моей руке, по окровавленному пластырю и замер на стальной двери за моей спиной.

– Заблудился, значит? – Клешнин остановился в двух шагах. – Спустился на три уровня ниже жилых помещений, вскрыл опечатанную дверь инженерного колодца... чтобы умыться? У тебя очень специфический топографический кретинизм, кадет.

Он протянул руку. Его пальцы, длинные и цепкие, замерли в сантиметре от моего плеча.

– Знаешь, Роман, – он впервые назвал меня по имени, и от этого по коже пробежал мороз. – В Урочище водятся звери, которые чуют кровь за версту. Но здесь, в Форте, водятся вещи, которые чуют такую кровь, как у тебя, сквозь метры камня. Ты ведь пришел сюда, потому что тебя позвали, верно?

Я похолодел. Он знает. Но как?

– Я не понимаю, о чем вы, – я попытался отступить, но уперся спиной в холодную сталь двери.

– Понимаешь. Ты – Объект номер один. Наша главная надежда и наша самая большая проблема, – Клешнин вдруг улыбнулся, и эта улыбка не затронула его мертвых глаз. – Твой дядя очень просил, чтобы с тобой произошел несчастный случай. Но господин Паукштэ считает, что выбрасывать такой ресурс – расточительство. Пойдем, Озеров. Тебе пора познакомиться с настоящим Фортом. Не тем, который подчиняется Зуброву.

Он схватил меня за локоть. Его хватка была как у железных тисков – сухая, безжалостная.

– Рома, бей! – рявкнул Яр, и ринулся вперед ярко засветившись. – Давай воду!

И я ударил. Не кулаком. Я вспомнил холодный резервуар наверху, вспомнил каждую каплю конденсата на трубах в этом подвале. Я приказал всей влаге в воздухе вокруг Клешнина мгновенно превратиться в изморозь, на большее сил не хватило.

Капитан охнул, когда его мундир и кожа покрылись тонкой коркой льда. Секундного замешательства мне хватило, чтобы вырвать руку и броситься не вверх к выходу, а в темноту бокового технического тоннеля.

– Стой, щенок! – зашипел Клешнин, и в его голосе больше не было вежливости.

Я летел по тоннелю, не разбирая дороги. Сапоги гулко топали по мокрому бетону. Впереди была только темнота, но возвращаться назад было равносильно смерти.

– Влево! Влево забирай! – Яр летел впереди меня тусклым огоньком, указывая путь. – Он уже сбросил лед, Ромка. Этот Клешнин… в нем сидит какая-то дрянь…

Я резко свернул в узкий лаз, заваленный прогнившими ящиками, и привалился к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось в горле.

– Яр... куда дальше? – прошептал я. – Если я выскочу наверх, он меня перехватит. Он скажет Зуброву, что я шпионил в запретной зоне...

– Наверх тебе нельзя, – Яр завис перед моим лицом, его свечение нервно дрожало. – Тебе нужно к Фазанову. Твой рыжий друг сейчас ремонтирует дренажный узел под северной башней. Если ты доберешься до него через технические коридоры, вы сможете запереть этот уровень.

Я вытер кровь, которая снова начала сочиться из-под пластыря. В этот момент где-то в глубине тоннеля раздался размеренный, спокойный звук шагов. Топ. Топ. Топ. Клешнин не торопился. Он знал, что в этой части подземелий все пути ведут в тупик. Или в лабораторию.

Я рванулся вглубь лаза, продираясь сквозь липкую паутину и пыль. И вдруг тоннель закончился обрывом. Я едва успел затормозить на самом краю.

Внизу, метрах в пяти под моими ногами, раскинулся огромный зал, которого не было ни на одной схеме. Это было то самое место из моего «отблеска». Громадные чаны, опутанные пульсирующими трубками, и тот самый синий свет, исходящий от массивного металлического цилиндра в центре. Охладительный контур для генератора.

А прямо под моим обрывом, ковыряясь в огромном распределительном щите, стоял Фазанов. Он был в своих рабочих очках, с перепачканным мазутом лицом, и что-то увлеченно бормотал себе под нос.

– Аркаша! – позвал я осипшим голосом, боясь кричать слишком громко.

Фазанов вздрогнул, едва не уронив гаечный ключ, и задрал голову. Его глаза за линзами очков округлились.

– Ромка?! Ты как туда залез? И... почему у тебя на лице живого места нет?

Я быстро заскользил вниз по ржавой лестнице, обдирая ладони.

– Там... офицер, – выдохнул я, едва мои сапоги коснулись бетонного пола. – Он караулил дверь, которую я нашел. Аркаш, он знает про меня. Про какую-то кровь, про «Объект номер один». Он сказал, что мой дядя... что он заказал меня.

У Фазанова медленно отвисла челюсть. Он перевел взгляд с меня на темный проем наверху, откуда я только что спустился.

– Погоди... Какой объект? Какой заказ? Ром, ты бредишь? У тебя от кровопотери галлюцинации?

– Я видел это место! – я махнул рукой на гудящие цилиндры и синий свет. – В отблесках... Яр говорит, это прошлое. Здесь что-то делали с такими, как мы. Это не просто Форт, Аркаш. Это какая-то ловушка.

Фазанов побледнел, оглядывая распределительный щит, в котором только что копался.

– Кто говорит? Ай, ладно… Я тут нашел... – он запнулся. – Тут линии идут не к казармам. Они уходят вглубь, к шахтам. И макро-поток там такой, что можно город запитать. Я думал, это старый хлам, а оно... оно как живое.

В этот момент сверху, из темноты тоннеля, донесся сухой, размеренный голос:

– Живое, кадет Фазанов. И очень голодное.

Мы оба вскинули головы. Капитан Клешнин стоял на краю обрыва. В синем свете ламп его лицо казалось высеченным из серого гранита.

– Озеров, твоя способность читать «память воды» впечатляет. Видимо, гены сработали лучше, чем предсказывали расчеты, – Клешнин начал медленно спускаться по лестнице, и каждый его шаг отдавался в моей голове металлическим звоном. – А ты, Фазанов, зря сюда полез. Техномаги – ценный ресурс, но любопытство сильно сокращает срок вашей эксплуатации.

Аркадий попятился, нащупывая на поясе тяжелый разводной ключ, его рыжие волосы в синем свете казались черными.

– Вы кто такой? – крикнул он, и его голос сорвался на фальцет. – Мы доложим коменданту! Зубров вас под трибунал отдаст!

Клешнин ступил на бетонный пол зала и поправил перчатку.

– Майор Зубров видит лишь верхушку айсберга. А мы – те, кто этот айсберг вырастил.

– Ромка, он не один! – Голос Яра неприятно резанул слух. – Там, в дверях... еще двое. Без знаков различия. Бегите к коменданту. Здесь трубы отопления! Если рванешь – будет пар, в тумане уйдете!

– Ромка, контур! – крикнул Фазанов, хватая меня за плечо и указывая на толстые медные трубы, тянущиеся вдоль стен к огромному котлу. – Там пар под бешеным давлением! Сделай нам завесу!

Я рванулся к ближайшей магистрали отопления.

Сил почти не осталось – голова кружилась, перед глазами всё ещё плясали синие искры.

Я прижал ладони к горячему металлу. Вода внутри труб гудела: раскалённая, злая, она рвалась наружу.

– Ну же… чуть-чуть… – взмолился я про себя.

Я попытался раздвинуть молекулы металла, как делал это с замком, но руки дрожали. Кровь из носа снова потекла – капала прямо на раскалённую трубу и мгновенно испарялась с тихим шипением.

Удалось лишь на миг собрать волю. Раздался резкий, похожий на выстрел, звук – на изгибе трубы проступили узкие рваные трещины.

Из них с оглушительным свистом вырвались струи белого пара.

Зал затянуло влажным туманом.

Мало.

Клешнин был уже рядом – и всего лишь прикрыл лицо рукой.

– И это всё, Вила? – в его голосе прозвучало разочарование. – Ты пуст.

– Зато я полон идей! – рявкнул Фазанов.

Аркадий понял: я на пределе. Он метнулся к распределительному щиту, в котором копался до моего прихода. В его руках блеснул гаечный ключ – по металлу пробежала искра.

– Ромка, пригнись! – заорал он.

Фазанов с размаху вогнал ключ прямо между массивными медными шинами главного рубильника.

Раздался треск, от которого заложило уши.

Огромный сноп ослепительно-белых искр брызнул во все стороны, поджигая пыль в воздухе.

В следующую секунду по всему залу прокатился тяжёлый гул – и свет погас. Совсем.

Но на этом Фазанов не остановился. Короткое замыкание запустило цепную реакцию в системе управления. Те трещины, что я пробил в трубах, резко выросли под давлением.

Воздух наполнил нарастающий вой, и трубы в трёх местах просто лопнули, превращая зал в непроглядную, обжигающую баню.

– Хватайся за ремень! – Аркадий вцепился в мою куртку в полной темноте. – Я знаю, где здесь аварийный выход к шахтам! Бегом!

Мы рванули в темноту, ориентируясь только на рёв вырывающегося пара и яростный крик Клешнина где-то позади.

– Схватить их! – орал капитан, но его голос тонул в аварийном вое сирен, внезапно включившихся где-то наверху. – Перекрыть выходы в сектор «Б»!

Мы неслись по узкому бетонному желобу, пока не ввалились в какую-то низкую штольню. Пахло сырой землёй и очень старым камнем.

Мы ползли по узкому техническому лазу, обдирая локти о холодный бетон. Позади, в главном зале, всё еще бесновался пар, и выли сирены, но здесь, в подвале, воцарилась тяжелая, ватная тишина. Только наше хриплое дыхание и лязг инструментов на поясе Фазанова.

– Кажется... оторвались, – выдохнул Аркадий, замирая и прислушиваясь. – В этих штреках черт ногу сломит, Клешнин сюда без карты не сунется.

Он полез в карман своего комбинезона и выудил оттуда небольшую латунную трубку, похожую на толстую авторучку. Щелкнул едва заметный тумблер, и из линзы вырвался узкий, но невероятно яркий пучок белого света. Фазанов тут же прикрыл его ладонью, оставляя лишь крохотную щель, чтобы свет не выдал нас в темноте тоннеля.

– Моя гордость, – шепнул он, заметив мой вопросительный взгляд. – Собрал из списанной линзы дальномера и пары гальванических элементов. Комендант бы голову оторвал за «порчу казенного имущества», но согласись – вещь!

Крохотный, бойкий фонарик удобно лежал в его кулаке. Тусклый луч выхватил из темноты низкие своды, покрытые белесым налетом соли и многолетней пылью.

– Ром, ты как? – он заглянул мне в лицо. – Ты бледный как покойник.

Я не ответил. Я не мог.

Тот самый звук, который я слышал у стальной двери – одинокий, вибрирующий «всхлип» в самой структуре камня – здесь стал невыносимо громким. Теперь это походило на биение огромного, замедленного сердца.

– Он чувствует тебя, Ром... – голос Яра прозвучал совсем тихо, почти благоговейно. – Похоже, кто-то проснулся от твоего удара. Тем более кровь попала в пар. Это чувствуется…

Внезапно стены вокруг меня словно стали прозрачными. На долю секунды я снова провалился в «отблеск», но на этот раз он был черным, как бездна. Глубоко под нами, за заваленными шахтами и метрами монолитной породы, я увидел нечто огромное. Оно не было машиной и не было человеком. Это была сгущенная воля, заточенная в очень странную пульсирующую темницу.

– Помоги... – пронеслось в моем сознании. Это не было словом, это было ощущением ледяной воды, затекающей в легкие. – Вернись... Ключ...

Я задохнулся, хватаясь за горло. Фазанов подхватил меня за плечи, не давая упасть в липкую грязь тоннеля.

– Озеров! Очнись! Нам надо уходить, пока они не перекрыли вентиляционные шахты!

Я с трудом сфокусировал взгляд на испуганном лице друга. Гул начал стихать, уходя обратно в глубину, но чувство незаконченного дела осталось в груди тяжелым осадком. Я обернулся назад, туда, где в темноте скрывался зал с генератором и та таинственная дверь.

– Я вернусь, – прошептал я и сам испугался своего голоса.

Капли крови, упавшие на пол тут же впитались в камень.

– Слышишь? Я за тобой вернусь.

– Безумный мальчишка... – вздохнул Яр, но в его голосе я впервые услышал тень уважения. – Ладно, идем. Чтобы вернуться, нужно сначала выбраться.

Мы двинулись дальше, осторожно обходя зоны, где сверху слышался топот сапог и резкие команды стражи. Форт гудел, как потревоженный улей. Клешнин явно поднял всех своих людей, но для обычных солдат это выглядело как «авария в системе отопления».

Через сорок минут, продрогшие до костей и перемазанные в технической смазке, мы вынырнули в заброшенном прачечном корпусе на окраине двора.

Мы сидели за баками с грязным бельем, глядя, как по двору мечутся лучи фонарей.

– Ну и влипли мы, Ромка, – Фазанов стер мазут со щеки, размазав его еще сильнее. – По самые уши влипли. Если Клешнин раньше нас доберется до Зуброва...

– Не успеет, – отрезал я. – Вон там за углом кусты, которые тянуться до самого входа в штаб… нам нужно немного удачи… совсем немного…

И тут в дальнем конце двора раздался оглушительный грохот, все солдаты как по команде бросились туда.

– Повезло! – тихо пискнул Фазанов.

– Ага! И зовут это «повезло» – Игнат. – Я нервно хихикнул, тряхнул головой и поспешил к кустам.

Мы просочились сквозь кусты, как тени, используя каждую секунду хаоса, который устроил Игнат. Солдаты во дворе орали, куда-то бежали, а мы, прижимаясь к холодному камню фундамента, юркнули в боковую дверь штаба.

Коридор был пуст – все дежурные выскочили на улицу. Мы взлетели на второй этаж, и я без стука толкнул тяжелую дубовую дверь. Мы буквально ввалились в кабинет, и Фазанов тут же провернул ключ в замке. Щелчок.

Майор Зубров сидел за столом, обложенный картами. При нашем появлении он медленно поднял голову, и его брови поползли вверх. Вид у нас был тот еще: перемазанные в мазуте, мокрые, с безумными глазами и кровоподтеками.

– Озеров? Фазанов? – голос майора был низким, в нем уже закипала сталь. – Вы что, решили вдвоем штурмовать Форт? Что за вид? И почему во дворе канонада? Как это выходит за рамки прорыва труб отопления в подвале, о котором мне доложили?

Я сделал шаг вперед, пытаясь унять дрожь в коленях.

– Господин майор... у нас мало времени. Я слушал воду в резервуарах, как вы велели. И я услышал... – я запнулся, подбирая слова. – Я услышал зов из подвалов под северным крылом. Ритмичный. Мы полезли проверять.

Зубров замер. Его рука, державшая карандаш, медленно опустилась на стол.

– Мы нашли там зал. Огромный, с генераторами и синими огнями, – подхватил Фазанов, вытирая лицо рукавом. – И охладительный контур. Его нет на официальных схемах, товарищ майор. Это... это какая-то лаборатория.

– И Клешнин, – добавил я, глядя Зуброву прямо в глаза. – Ваш капитан Клешнин. Он караулил ту дверь. Он назвал меня «Объектом номер один». Сказал, что мой дядя заказал мою смерть, но некий Паукштэ хочет использовать меня как инструмент. Он пытался нас схватить. Мы еле ушли через трубы.

Лицо Зуброва начало медленно наливаться багровым цветом. Это был не гнев на нас – это была та самая ярость кадрового офицера, который понял, что в его собственном доме, за его спиной, устроили гадюшник.

– Клешнин... – процедил он сквозь зубы, и несчастный карандаш в его пальцах с хрустом переломился пополам. – Паукштэ... Крысы тыловые.

Глава 28

В дверь негромко, но настойчиво постучали. Мы с Фазановым синхронно вздрогнули, а Зубров мгновенно опустил руку в открытый ящик стола.

– Кто? – рявкнул он.

– Волков, – донеслось из-за двери.

Фазанов открыл замок. Волков скользнул внутрь, бледный как полотно. Он увидел нас, увидел Зуброва и на мгновение замялся, прижимая локоть к боку, где под мундиром явно что-то было спрятано. Он перевел взгляд на меня, ища совета.

Я коротко и решительно кивнул. Мы зашли слишком далеко, чтобы играть в секреты. Волков выдохнул и выложил на стол тонкую пожелтевшую папку, на которой скромно красовался номер 108. Его пальцы, привыкшие к осторожной работе с рунами, мелко дрожали.

– Семьдесят лет назад здесь не просто построили форт, – голос Волкова был глухим, как звук засыпаемой земли. – Здесь возвели саркофаг над тем, что до сих пор заперто внизу.

Он разгладил бумагу, и я увидел штамп: «Совершенно секретно. Объект №108».

– Здесь нет имен. Только характеристики, – Волков ткнул в строчку: «Субъект стабилен. Природа силы – стихия воды (лед). Физическая оболочка запечатана на нижнем ярусе». Но посмотри дальше. Печать больше не держит. Им нужна Т-энергия. Теургия.

Я всмотрелся в сухие строчки протокола:

«...Для стабилизации Контура требуется форсированное выделение Т-энергии через катализатор типа „Омега“. Один субъект класса „Маг“, подвергнутый процедуре „Полного Истощения“, обеспечивает работу Печати на 180–210 суток. По истечении ресурса (распад физической оболочки) требуется замена на новый каталитический блок...»

– «Каталитический блок», – горько повторил Волков, глядя на майора. – Это мы, господин майор. Тот состав в чае не должен был нас просто убить. Он должен был «пережечь» наши ядра, выкачать из нас всю Теургию до капли, чтобы заткнуть дыру в этой клетке еще на полгода.

Волков поднял глаза, и в них застыла ледяная ярость, смешанная с обреченностью.

– Мы – запчасти. Очередная партия «батареек.

– Значит, плановые учения, говорите? – Зубров смотрел на папку, и я видел, как на его виске вздулась вена. Но это было не всё. Я вытащил из-под мундира запечатанный конверт, который мне дала Елена Викторовна.

– А это от доктора, – я положил конверт поверх документов. – Она сказала, что за полгода здесь погибло семь кадетов. И у них были те же симптомы, что вызывает энергетик в чае. Она просила не показывать вам сразу... – я не знал, как закончить и замолчал.

Я все-таки решился. Если Форт превратился в ловушку, то Зубров – единственный, у кого сможет из нее вырваться.

Майор взял конверт, вскрыл его одним резким движением и начал читать. Тишина в кабинете стала такой густой, что было слышно, как тикают часы на стене. Зубров читал, и с каждой строчкой лицо у него становилось всё жёстче. Когда он закончил, он не стал задавать вопросов. Он просто сгреб бумаги в сторону и рывком снял трубку телефона.

– Командиров спецподразделений ко мне! Живо! – гаркнул он так, что стекло в книжном шкафу жалобно звякнуло. – И Дима... Дима, ты тоже зайди. Сейчас!

Это обращение к сержанту по имени, без чинов и официальщины, говорило о многом. Зубров перешел на военное положение, и теперь рядом с ним остались только те, кому он доверял.

Спустя минуту дверь распахнулась. В кабинет вошел сержант Дима – плечистый, спокойный мужик с цепким взглядом, который явно прошел с майором не одну горячую точку. За ним ввалились еще двое офицеров, имен которых я не знал, но по их выправке было ясно: это те, кто командует элитой гарнизона.

– Дима, забирай парней, – распорядился Зубров, указывая на нас. – Отведешь их в блок «Л». Всех четверых в одну комнату. Вызови туда Лебедева, пусть осмотрит их и приведет в порядок. Еду, чистую одежду – всё туда.

Майор поднялся из-за стола, нависая над командирами, как грозовая туча.

– Слушать мой приказ. Выставить у блока двойной караул из твоих ребят. Никого, слышите? Никого, кроме меня и Лебедева, к ним не пускать. Какие бы мандаты ни совали под нос, чьим бы именем ни прикрывались – стоять насмерть. Если кто-то попытается войти силой – стрелять на поражение. Выполнять!

– Есть! – гаркнул Дима и кивнул нам. – Пошли, кадеты. Живее.

Мы вышли из кабинета, едва поспевая за широким шагом сержанта. Когда мы спускались по широкой штабной лестнице, мимо нас, едва не сбивая с ног, пронеслось человек пятнадцать в полном боевом снаряжении. Впереди всех, тяжело припадая на ногу, но двигаясь с пугающей скоростью, шел МихМих. На нас они даже не взглянули, промчавшись к кабинету коменданта.

У выхода из штаба нас ждал сюрприз. Под присмотром двух хмурых солдат там стоял Игнат. Вид у него был торжествующий, хоть ухо и было разодрано в кровь.

– Озеров! Фазанов! – радостно крикнул он, но тут же получил тычок в бок от конвоира.

– Руки! – рявкнул на них сержант Дима. – В колонну по двое, рысцой за мной!

И мы побежали. Игнат пристроился рядом со мной, тяжело дыша.

– Я... я им устроил... – прошипел он. – Пустые бочки из-под дегтя сгрузил с эстакады прямо на пробегающий мимо патруль. Там такой завал, они полчаса разгребать будут! Или это я по «нашим» попал?

– Молодец, – искренне шепнул я. – Ты нам жизнь спас. А по «нашим» или нет, это нам майор потом расскажет

На полпути к жилому блоку «Л» из-за казарм вынырнули еще четверо солдат с карабинами наперевес. Они не пытались нас остановить – наоборот, они слаженно пристроились по бокам, беря нашу группу в плотное кольцо.

Блок «Л» оказался местом суровым, но надежным – толстые стены, узкие окна-бойницы и тяжелая дубовая дверь, за которой теперь дежурили ребята сержанта Димы.

Лекарь Лебедев, невысокий человек с удивительно спокойным лицом и теплыми руками, работал быстро. Пока Волков, не проронив ни слова, скрылся за дверью душевой, лекарь занялся остальными.

– Так, Берсерк, – Лебедев ловко очистил разодранное ухо Игната. – Кости целы, а шкуру мы тебе подлатаем. Злость свою пока попридержи, она тебе раны бередит.

Игнат только зубами скрипнул, когда игла коснулась кожи. Фазанову лекарь просто смазал ожоги на ладонях – последствия его фокуса со щитком – и плотно забинтовал. Наконец, он повернулся ко мне.

– А теперь ты, Озеров.

Он долго смотрел мне в глаза, светя крохотным фонариком, потом пощупал пульс. Лицо его стало серьезным.

– Магическое истощение. Ты выжал себя досуха, парень. Еще бы пара минут такого «напряжения», и сосуды бы в голове просто лопнули.

Он полез в свой саквояж и достал оттуда чистый, ограненный кристалл макра глубокого небесно-голубого цвета. Тот слабо светился, пульсируя мягким теплом.

– Держи. Это «Сердце ручья». На ночь положи под подушку, а лучше – прямо на грудь, ближе к сердцу. Он будет подпитывать твой резерв, пока ты спишь.

Я взял холодный камень, и по пальцам тут же пробежала успокаивающая дрожь. Гул в ушах стал тише.

– Ромка, дуй в душ, – Игнат, уже с заклеенным ухом, толкнул меня плечом. – На тебя смотреть страшно. На привидение похож, только чумазое. Иди, мойся, а то я рядом спать не лягу.

Я заставил себя подняться. Тело было свинцовым, но когда я зашел в душевую и включил воду, стало легче. Горячие струи смывали грязь, кровь и тот липкий страх, который преследовал меня с самой лестницы. Я закрыл глаза, подставляя лицо под воду.

– Чистота – залог здоровья, а? – ехидный голос Яра раздался прямо над ухом.

Я вздрогнул и чуть не поскользнулся, едва успев схватиться за стену.

– Яр, черт бы тебя побрал! – зашипел я, пытаясь прикрыться рукой, хотя понимал, как глупо это выглядит перед призраком. – Можно было не являться мне в душе? Совесть у тебя есть?

– Совесть осталась в позапрошлом веке вместе с вежливостью и чувством такта, – Яр парил под потолком, совершенно игнорируя пар и брызги. Он хихикнул, глядя на моё смущение. – Да не дёргайся ты, я и не такое видал. В моё время бани были общие, и никто не делал из этого трагедии. Ладно, не ворчи. Вижу, ты в порядке, макр работает.

– Ты куда-то собрался? – спросил я, смывая пену.

– Пойду, полетаю по Форту, оценю обстановку, – лицо Яра стало чуть серьезнее. – Зубров сейчас начнет переворачивать камни, и мне интересно, какие гады из-под них полезут. Сиди тут, грейся. Как узнаю что-то важное – прилечу. И не вздумай ночью выходить "гулять" без меня!

Он растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкое колебание пара.

Когда я вышел в комнату, Лебедева уже не было. Зато на столе стоял поднос с кашей и горячим чаем. Игнат и Фазанов сидели на своих койках. Я присмотрелся и прыснул со смеху.

На шеях у обоих на простых шнурках висели макры – такие же, как мой, только других цветов. У Игната – темно-красный, а у Аркадия – ярко-желтый.

– Ну что, красавцы? – я вытирал голову полотенцем, подходя к ним. – Смотрю, Лебедев вам тоже бусики подарил? Игнат, тебе красный очень к лицу, подчеркивает твой... эм... стержень.

Игнат потрогал камень на груди и ухмыльнулся.

– Завидуй молча, «синеглазка». Доктор смотрю, тебе под цвет глаз подбирал. А Фазанову желтый дали, чтобы он в темноте не потерялся.

– Очень смешно, – буркнул Аркадий, но сам невольно улыбнулся.

Мы переглянулись. Смех был нервным, коротким, но он помогал снять напряжение.

После ужина, когда горячий чай немного унял дрожь в руках, парни сгрудились на одной койке. Игнат слушал наш с Аркашей рассказ, открыв рот. Его кулаки то сжимались, то разжимались, а когда Петр добавил подробностей про архивный список, Игнат только глухо выругался.

– Н-да… – пробормотал он, глядя на свой красный макр. – Ладно. Раз Зубров в курсе, повоюем.

***

Сон навалился на меня мгновенно. Стоило голове коснуться подушки, как реальность Форта растворилась. Голубой кристалл на моей груди потеплел, пульсируя в такт сердцу, и эта мягкая волна вытолкнула мое сознание в странное, бесконечное место.

Я стоял посреди безбрежного пространства, залитого призрачным светом. Под моими ногами была вода – зеркально гладкая, теплая и живая.

– Ты пришел, – раздался голос. Он звучал как рокот прибоя и звон чистого льда одновременно.

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина. Он был высоким и стройным, а в его осанке сквозила такая древняя, воинственная мощь, что у меня перехватило дыхание. Его глаза, цветом напоминающие кованую сталь, смотрели сквозь меня с такой пронзительной ясностью, будто читали саму суть моей души. Длинные, почти до пояса пепельные волосы струились вокруг него, паря в воздухе вопреки земному притяжению – словно в невидимой толще воды их мерно колыхало глубокое течение.

Я замер, понимая: это существо – не человек. Это был образ, который он транслировал в это пространство. Машинально я попытался ответить тем же. Я закрыл глаза и представил себя – не побитого мальчишку в грязном мундире, а того, кем я чувствовал себя там, у труб: свободного, стремительного, наделенного мощью горного потока.

Мужчина едва заметно улыбнулся.

– Я рад, что кровь не исчезла. В твоих чертах я вижу отражение нашего рода.

Я присмотрелся к нему и вздрогнул. Разрез глаз, линия скул, то, как преломлялся свет в наших зрачках – мы были до странности, до жути похожи.

– Как тебя зовут? – выдохнул я. – Кто ты?

– Мое имя – Элиан, – ответил он, и это имя отозвалось во мне тихой песней. – Я тот, кого вы называете Вилой. Первородный. Твои предки звали меня Братом, а те, кто построил этот Форт, зовут меня Пленным.

– Элиан… – я повторил это имя, чувствуя его вкус. – Я вытащу тебя. Я обещал там, внизу, и обещаю сейчас.

– Будь осторожен, дитя, – Элиан шагнул ко мне, и его фигура начала подрагивать, теряя четкость. – В тебе течет та же кровь, что и во мне, но ты еще хрупок. Твой дар растет. Со временем ты сможешь передавать свои мысли другим так же, как я сейчас – даже тем, в ком нет ни капли воды. Но сейчас… береги себя. Они ищут не только ключ. Им нужна моя замена.

Его образ начал таять, превращаясь в белое марево.

– Сил… не хватает… – донесся до меня затихающий шепот.

Я рванулся вперед, пытаясь удержать его, ухватиться.

– Элиан! Я найду тебя! Слышишь? Я вернусь!

Я резко открыл глаза. В комнате блока «Л» было тихо, только мерно сопели парни. Голубой макр на моей груди остыл, но в душе поселилось странное, колючее чувство. Я больше не был один. Там, под тоннами бетона и стали, меня ждал не монстр. Меня ждал кто-то бесконечно родной.

***

Утро в блоке «Л» началось с тяжелого лязга засова. Сержант Дима лично принес нам завтрак – кашу, от которой валил густой пар, и огромный чайник. Мы ели молча, то и дело переглядываясь.

Сразу после еды нас, под усиленной охраной, повели в штаб. Форт было не узнать: на каждом углу стояли патрули в полной боевой выкладке, а лица солдат, мимо которых мы проходили, были суровыми и сосредоточенными. Казалось, сама атмосфера крепости очистилась от той липкой тишины, что давила на нас в первые дни.

В кабинете коменданта стояла такая плотная завеса табачного дыма, что Зуброва мы увидели не сразу. Он сидел за столом, подперев голову кулаками. Мундир расстегнут, глаза покраснели от бессонной ночи, но в осанке чувствовалось облегчение человека, который, наконец, вырезал застарелую опухоль.

– Садитесь, кадеты, – хрипло произнес он, кивнув на стулья. – Ночь была долгой.

Мы пристроились на краешках сидений. Игнат не выдержал первым:

– Господин майор, как там... эти? Клешнин и остальные?

Зубров криво усмехнулся и выдохнул облако дыма.

– Можете выдохнуть. Форт зачищен. Клешнина допросили по всей форме.

– Он сознался? – тихо спросил Волков.

– Он пел как соловей, – Зубров постучал пальцем по толстой папке с протоколами. – Дима умеет задавать вопросы, а с нашими новыми сыворотками... скажем так, всё сказанное ими считается «добровольной исповедью». Клешнин сдал всех. Всю сеть Паукштэ внутри крепости.

Майор замолчал, и его лицо снова превратилось в маску гнева.

– Арестованы все. Офицеры снабжения, связисты и... – он запнулся, глядя на меня. – И Елена Викторовна. Наша докторица.

Я почувствовал, как внутри всё похолодело.

– Она тоже? Значит тот конверт...

– Играла на два фронта, – кивнул Зубров. – Она принимала активное участие в опытах. И над солдатами, и над кадетами, которых присылали сюда якобы на стажировку. Эта мразь разработала препараты, которые действовали с задержкой. Дети уезжали из Форта здоровыми, а гибли уже через неделю-другую в своих училищах или дома. Несчастные случаи, сердечные приступы... Поэтому до меня не доходили рапорты. Официально в Форте смертности не было.

Игнат глухо рыкнул и ударил кулаком по колену. Фазанов только сильнее вцепился в свой желтый макр.

– Теперь всё иначе, – Зубров поднялся и подошел к окну. – На ключевых постах только мои люди, проверенные годами службы. Недавний цирк с «ориентированием» официально аннулирован. Я отправил шифровку своим старым друзьям – жду подкрепление из-под Самары. Гвардейский полк, который не имеет отношения к Иркутску или Паукштэ. Мы заменим охрану внешнего периметра, чтобы избежать завоза новых вербованных крыс.

Он повернулся к нам, и в его взгляде я увидел искреннюю благодарность.

– Если бы не вы, пацаны... через неделю от вашего отделения не осталось бы и следа. Форт чист. Но это только начало большой драки с Паукштэ. И пока Самара не придет – вы остаетесь под моей личной защитой.

Я слушал его и думал об Элиане. Форт был очищен от людей Паукштэ, но главная тайна – та, что томилась в подвале, – всё еще ждала своего часа. И Зубров, кажется, пока не знал, что именно он охраняет.

Майор Зубров тяжело опустился в кресло и закурил новую папиросу, не дожидаясь, пока погаснет предыдущая. Над столом снова поплыл сизый дым.

– Рано радоваться, – глухо произнес он, глядя на нас поверх бумаг. – Зачистить Форт от крыс – это была легкая часть. Настоящая свалка началась в верхах. Я отправил рапорты своему начальству, но Паукштэ и Крысовский не сидят, сложа руки.

Он швырнул на стол свежую распечатку радиограммы.

– Они подняли такую шумиху, что искры летят. По их версии, вы – кадеты, пропавшие во время «плановых учений» в Урочище. Крысовский на каждом углу орет, что я удерживаю вас в Форте незаконно, под замком, лишая медицинской помощи и связи с родными. Они требуют немедленно прекратить этот «произвол» и передать вас под опеку училища.

– Но это же ложь! – вскинулся Фазанов. – Мы сами сюда прибежали!

– Для закона важна не правда, а подписи, – Зубров помрачнел еще сильнее. – Мое начальство в столице связано по рукам и ногам. На стороне Паукштэ и Крысовского выступил Совет Кланов. Эти господа не любят, когда армия лезет в их «научные интересы». Мне уже пришел неофициальный приказ: подготовить вас к отправке в Иркутск для «разбирательства».

Мы приуныли. Энтузиазм после победы испарился, оставив горький привкус бессилия. Если нас заберут из Форта, Зубров не сможет нас защитить. В поездке, с нами может случиться всё, что угодно. «Случайная» пуля, «внезапный» приступ... Паукштэ не оставит свидетелей.

Я опустил голову, и взгляд упал на мои руки. Я вдруг вспомнил бабушку. Вспомнил, как она смотрела мне вслед, когда я уезжал. Она ведь чувствует... Она наверняка знает, что я в беде, и это знание сейчас выжигает её изнутри. У меня сжалось сердце от мысли, что она при всей её власти чувствует себя беспомощной.

– Господин майор, – тихо начал я. – Вы же понимаете... Мы должны что-то сделать. Если они нас заберут, мы не доедем до столицы.

Зубров посмотрел на меня, и в его глазах я увидел непоколебимую решимость.

– Я знаю, Озеров. Поэтому я не собираюсь играть по их правилам. У меня есть только два выхода из этой ситуации.

Он замолчал, обводя нас тяжелым взглядом. В кабинете стало очень тихо.

– Первый вариант, – Зубров загнул палец. – Я объявляю Форт зоной карантина из-за «неизвестной инфекции». Закрываю ворота и не пускаю сюда даже императорского курьера, пока не придет подкрепление из Самары. Но это открытый мятеж. Форт могут взять в осаду свои же.

Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

– Это тупик, – я мрачно покачал головой. – Рано или поздно они прорвутся. Нас всё равно заберут – мы слишком ценный ресурс, чтобы от него отказываться. А вас... вас в лучшем случае посадят. Если повезет.

– Посадят? – Зубров криво усмехнулся, и эта улыбка больше напоминала оскал. – Расстреляют, Озеров! Поставят к стенке прямо на плацу как предателя и саботажника. В делах с грифом «Особая важность» свидетелей среди офицеров не оставляют. Но! Есть и второй вариант, – Зубров выдержал тяжелую паузу, и его взгляд стал почти торжественным. – Существует такой документ, как «Именной допуск Императора». Это исключительное право боевого командира официально признать особо одаренных подданных или отличившихся в бою воинов «особым ресурсом короны».

Мы замерли. Я слышал об этом лишь вскользь, в учебниках по истории права, как о чем-то легендарном и почти невыполнимом.

– Используя этот допуск, – продолжал майор, – я могу сформировать из вас группу стажеров. С этого момента вы перестанете подчиняться кадетскому училищу, Крысовскому и даже Совету Кланов. Вы будете числиться на бессрочной практике здесь, в Форте, и подчиняться только мне и лично государю императору. Паукштэ не сможет забрать вас отсюда, не совершив государственную измену.

– А остальные? – тихо спросил Волков. – Наши однокурсники?

– Остальных придется отправить, – вздохнул Зубров. – Но им, скорее всего, ничего не угрожает. Они так и не поняли, что произошло в лесу, и не видели того, что видели вы в подвалах. Для Паукштэ они – бесполезный балласт. А вот вы... вы свидетели.

– Господин майор, – я подался вперед, чувствуя, как внутри всё дрожит от осознания масштаба происходящего. – А как часто вы применяете это право?

Зубров криво усмехнулся, глядя на пустую пачку папирос.

– Если быть честным, Озеров... то сейчас – первый раз в жизни.

Я смотрел на него и вдруг вспомнил ту самую строчку из параграфа об Императорских допусках: «Сие право даруется единожды за всю службу офицера и требует неоспоримых доказательств целесообразности».

Холод пробежал по спине. Это право было одноразовым. Последний козырь, золотой билет, который Зубров мог приберечь для собственного спасения или повышения. А он тратил его сейчас на нас – четверых мальчишек. Цена этой жертвы была огромной: он ставил свою карьеру и репутацию на карту.

– Я даю вам время, – Зубров отодвинул стул. – Дело серьезное. Стажировка в Форте – это не прогулка, это служба в зоне повышенного риска. Подумайте. Сколько вам нужно? Час? Два?

Я обернулся к парням. Фазанов нервно сжимал свой желтый макр, Волков смотрел в пол, обдумывая последствия, а Игнат просто ждал моего слова, готовый в огонь и в воду. Мы встретились взглядами. Мне не нужно было ничего говорить – я прочитал ответ в их глазах.

Я снова повернулся к майору и твердо кивнул. Парни сделали это одновременно со мной.

– Мы согласны, – четко произнес я.

Зубров на мгновение замер, словно проверяя нашу решимость на прочность, а потом скупо, но одобрительно усмехнулся. Он достал из верхнего ящика стола плотный лист с тисненым гербом и золотой печатью, который уже был частично заполнен его каллиграфическим почерком.

– Тогда распишитесь в приказе, – он протянул мне перо. – С этого момента вы – люди государя.

Я взял перо, чувствуя его тяжесть.

– Вы ведь даже не сомневались, что мы согласимся, – тихо сказал я, глядя, как чернила впитываются в бумагу рядом с моей фамилией.

Зубров по-доброму, почти по-отечески усмехнулся, пряча в уголках глаз усталость и ту самую гордость, которую испытывает учитель, когда ученик, наконец, сдает самый важный экзамен.

– Сомнение – удел слабых, Роман. А я старый солдат. Я знаю, как звучит голос крови, когда ей предлагают выбор между бегством и честью.

ПРИКАЗ № 01-ИД

по гарнизону Особого Секретного Форта «Нулевой рубеж»

«21» ноября сего года.

На основании Высочайшего соизволения и заложенного в Воинском Уставе права «Именного допуска Императора» (Радел III, ст. 14 «Об особом ресурсе Короны»), мною, комендантом Форта майором Зубровым И. И., принято решение:

1.Признать нижеперечисленных лиц особо отличившимися при исполнении задач, связанных с защитой государственных интересов и сохранением государственной тайны.

2.Присвоить указанным лицам статус «Особого кадрового резерва Его Императорского Величества» с закреплением за гарнизоном Форта «Нулевой рубеж» для прохождения бессрочной специальной стажировки.

3.Изъять указанных лиц из списков личного состава Кадетского училища г. Иркутска. Считать их перешедшими под прямое подчинение Коменданту Форта и Главе Военного Ведомства, минуя гражданские и клановые советы.

4.Любые попытки вызова, допроса или принудительного перемещения указанных лиц сторонними организациями рассматривать как посягательство на государственную собственность и акт измены.

Список группы:

Озеров Роман Александрович (специализация: гидрокинез, разведка);Волков Петр Николаевич (специализация: рунопись, аналитика);Фазанов Аркадий Петрович (специализация: техномагия, артефакторика);Соколов Игнат Фёдорович (специализация: берсерк, силовое прикрытие).Приказ вступает в силу с момента подписания. Копии направлены в Канцелярию Его Императорского Величества и Генеральный Штаб.

Комендант Форта «Нулевой рубеж» Майор Зубров И. И.

(М.П. — Гербовая печать Форта)