Тень Пустоты

Глава 1 — Шаг в мир, что зовёт.

Мир был велик. Огромные горные цепи, бескрайние степи, густые леса и города, сверкающие башнями из магического стекла — всё это плотно переплеталось в странной, хрупкой гармонии. Мир носил множество имён у разных народов, но чаще всего его звали просто: Дау Чжоу — «Земля Великого Пути». Здесь бок о бок жили люди, эльфы, ламии, наги, зверолюды и ещё десятки рас. Но единства не было. Предрассудки текли в крови. Многие расы считались "чистыми", другие — "низшими". Наги презирали ламий, люди сторонились демонов, эльфы считали смертных слишком грязными для своих лесов. Верховную власть держали кланы — родовые союзы мастеров боевых искусств и волшебников. Магия была высшим искусством, и те, кто не владел ею, чаще всего оставались на обочине мира, как забытые камешки у дороги. Но была одна тропа, где даже самый слабый мог бросить вызов судьбе. Турнир Вечной Крови. Древнее состязание, где тысячи молодых бойцов со всех концов Мира сходились в едином вихре крови и мечты. Победа здесь открывала путь к славе, власти и новой жизни. Каждый год Турнир собирал лучших из лучших. И каждый год на арене погибали сотни тех, кто мечтал слишком высоко.

И среди тех, кто шёл на Турнир в этом году, был один юноша, о котором никто ещё не слышал. Кун Лянь. Он не принадлежал ни к великому клану, ни к знаменитой школе. Ему не было даровано магии от рождения, и его тело было таким хрупким, что на фоне сверкающих чемпионов он казался блекнущей тенью. Он был невзрачен. Бледная, как снег, кожа. худощавое, жилистое тело, закалённое годами упорных тренировок. Чёрные спутанные волосы, падающие на лоб, скрывали стальные, словно затянутые пеплом глаза. В них не горела ненависть, не плескалась жажда крови. Там была лишь... Пустота. На его шее висел амулет из чёрного дерева. Маленький диск, с выгравированным на нём иероглифом: 空. Он остался ему от деда, великого мастера, которого он никогда не знал лично. Кун Лянь вырос в маленькой деревне, в доме, где стены трещали от времени. Его родители умерли, когда он был совсем ребёнком, и с тех пор его воспитанием занималась бабушка. Его единственным наследием стали старые, истёртые книги, которые дед писал в молодости. Книги о технике тела, о пути внутреннего преображения — забытых искусств, о которых давно перестали вспоминать в мире, одержимом магией. И вот ему было уже семнадцать. И он решил, что время пришло.

Тот день начался с дороги. Впервые за всю свою жизнь Кун Лянь покинул пределы родной деревни и направился в сердце цивилизации — в город Циньлань, где должен был пройти отборочный этап Турнира Вечной Крови. Циньлань встретил его шумом тысяч голосов, ароматами пряностей, разноголосыми выкриками торговцев. Узкие улочки, дворцы из резного камня, высокие башни, увитые магическими лозами — всё это поражало его, словно сон. Он шёл, тихий и незаметный, среди кипящей реки людей. На него никто не обращал внимания — слишком серый, слишком ничтожный на фоне сверкающих воинов в броне, магов с посохами, молодых аристократов на золотых паланкинах. Но в груди его пульсировала странная тишина. Не страх. Не восторг. Просто осознание: "Я иду туда, где меня ждёт судьба."

Здание регистрации было похоже на храм. Высокие арки, флаги с эмблемой Турнира — пылающая алая капля на белом фоне. Вокруг бурлила толпа: юноши и девушки всех рас, сопровождающие, наставники, торговцы, проходимцы. Кун Лянь подошёл к окошку и, неуверенно сжав в пальцах амулет на груди, назвал своё имя. — Имя? — лениво спросил толстый чиновник, перелистывая список. — Кун Лянь. — тихо ответил он. — Хм... Деревня Шуаншуй... без клана... — чиновник презрительно фыркнул, но всё-таки черкнул пером по свитку. — Следующий! В руках Кун Ляня оказался пропуск — грубая дощечка с вырезанным номером участника.

Немного постояв в стороне, Кун Лянь направился к большому деревянному щиту, где только что вывесили список зарегистрированных бойцов. Толпа шумела, обсуждая имена громогласно. Кун Лянь медленно вглядывался в строки. Там были имена, от которых по спинам некоторых участников пробегал холодок:

Ло Чжиень — человек, прямой потомок древнего рода мастеров боевых искусств.

Фейлинь Юэ — наполовину человек, наполовину дух. талантливая волшебница.

Нацуки Кэнго — Тифлинг, потомок древнего рода мечников.

Шао Сяотянь — юный гений зверолюдов, наполовину тигр.

Рианнель Серебряный Лист — эльфийка из королевской ветви.

И каждый из них выглядел, словно уже принадлежал этому сияющему, жестокому миру. Кун Лянь задержал взгляд на этих именах. Он не знал их лично. Но он знал: каждый из них будет его соперником. И каждый из них сильнее его. Его сердце забилось быстрее. Не от страха. От предвкушения. "Я ничто." — напомнил он себе. "Но ничто способно стать всем." Кун Лянь медленно сжал кулак, ощущая, как под кожей тонкими всполохами прокатывается сила — невидимая, неуловимая, как пустота в его амулете. И над шумным городом взревели колокола: Турнир Вечной Крови начинался. А вместе с ним начинался и его путь.

Глава 2 — Лабиринт Крови

Мир был велик, но сегодня он сжался до размеров арены. Колокола Колизея бились в утреннем воздухе, словно обезумевшие птицы, рвущиеся на свободу. Их медный гул раскалывал небо над Циньланем, оповещая: Турнир Вечной Крови начался. Кун Лянь стоял в тени гигантских ворот, чувствуя, как пот медленно стекает по его спине. Вокруг кипела толпа участников — пестрый зверинец из плоти, чешуи и магии. Эльфы в доспехах, отливающих лунным серебром. Наги с переливающейся кожей. Тифлинги, от которых веяло гарью. Зверолюды, чьи когти цокали по камню. И среди них — он. Просто Кун Лянь. Без клана. Без магии. Без имени. Всего лишь дощечка с номером на груди да амулет.

Громовой хохот разорвал воздух. — Та-да-дам! На пустой секунду назад центральной платформе теперь стоял... этот. Цзюнь Лэ. Судья. Безумец. Каппа — речной дух с бледно-зелёной кожей, лысой головой, увенчанной воронкой (из которой плескалась подозрительная жидкость), и улыбкой, растянутой до ушей. Его нелепый жёлтый халат болтался, как мешок, а рукава были втрое длиннее рук. Деревянные сандалии громко хлопали при каждом шаге. — Доброе утро, мои милые будущие трупики! — Он закатил глаза, театрально вытирая несуществующие слёзы. — Ой, то есть участнички! Один из эльфов — высокий, с серебристыми волосами и холодным взглядом — фыркнул. Цзюнь Лэ мгновенно оказался перед ним, нос к носу. — Что, красавчик? Думаешь, твоя морда тебя спасёт? — Неожиданно он сунул эльфу в рот пирожок, материализовавшийся из ниоткуда. — Кушай, дорогой! Последний перекус! Толпа замерла. Кун Лянь наблюдал. "Это... не просто клоун." — А теперь... — Цзюнь Лэ плюхнулся на пол, скрестив ноги. — ...самое интересное! Непонятно откуда он извлёк огромную деревянную бочку и с грохотом поставил перед собой. — Леди и не-леди! Вытягиваем свои счастливые билетики! Бочка закрутилась сама собой, издавая идиотские звуки: — Бдын-бдын-бдын! Первым подошёл зверолюд — массивный, с шерстью цвета ржавчины. Он запустил лапу в бочку и вытащил... живую рыбу. — Ой! — Цзюнь Лэ схватился за голову. — Не туда залез! Это мой обед! Толпа засмеялась. Даже Кун Лянь почувствовал, как уголки его губ дрогнули. "Он играет с нами. Как кот с мышами." Когда очередь дошла до Кун Ляня, бочка внезапно замерла. — О-о-о... — Цзюнь Лэ подполз к нему на четвереньках. — А кто это у нас такой скромненький? Его липкие пальцы вцепились в запястье Кун Ляня. — Вытягивай, малыш! Кун Лянь опустил руку в бочку. Что-то укусило его за палец. Когда он разжал ладонь, в ней лежал жетон. 117. Тишина. Цзюнь Лэ вдруг стал совершенно серьёзным. — Ого-го... — Он медленно поднялся, словно вырос на голову. — Ну что ж... Добро пожаловать в Лабиринт, мальчик. Его голос больше не был дурашливым. Он был опасным. — Посмотрим... выживешь ли ты дольше предыдущих. И тут же он снова рассыпался в клоунской ухмылке: — Ну всё, бегите, мои хорошие! Лабиринт ждёт! Первый, кто найдёт выход, получит... эээ... — Он почесал голову, и из воронки брызнула вода. — Огурчик!

Кун Лянь. Он вошёл в комнату — и тишина накрыла его, как колпак. Никаких звуков. Даже шагов. Пол был зеркальным, стены — чёрными, словно обугленными. Лишь в центре зала — простой каменный постамент. На нём — резной деревянный ящик и слова, вырезанные в воздухе ярко-красными иероглифами: «Открой — и не будь стёрт». Кун Лянь остановился. "Не будь стёрт?" Он внимательно посмотрел на ящик. Дерево тёмное, гладкое, почти чёрное. На крышке — та же гравировка, что и на его амулете: 空. Пустота. Он медленно подошёл. Пол не издавал ни звука. Воздух был... мёртвым. Даже собственное дыхание казалось чужим. Когда он дотянулся до крышки, пространство дрогнуло. И ящик — исчез. Нет — всё исчезло. Пол под ногами, стены, воздух — всё оборвалось. Кун Лянь стоял в пустоте. Настоящей. Не темноте — пустоте, где не было ни времени, ни пространства. Где не существовало даже мысли. Даже страха. Он не падал. И не стоял. Он просто был — и не был. И только один крохотный импульс — где-то глубоко внутри — отказался исчезать. Это было не воля. Не мужество. Даже не отчаяние. Это была... принципиальная пустота. Покой в полном аннигиляции. Как центр шторма. Его пальцы дрогнули. Внутри — где-то в глубинах тела — вспыхнуло что-то крошечное, как искра, незаметная сфера. Микроскопическое... и невозможное. Он даже не осознал, что делает. Просто… убрал одно правило. Мир снова сомкнулся. С глухим звуком ящик упал обратно на постамент. Всё стало прежним. Зал. Воздух. Шаги. Но Кун Лянь дрожал. Он посмотрел на свою ладонь. Кожа была обожжена. Будто он удерживал не дерево, а звезду. Он сделал шаг назад. Ящик открылся сам. Внутри лежала простая бумажная лента с иероглифами:

「没有什么」 — Ничего. Дверь распахнулась без звука. Кун Лянь не обернулся. Он лишь крепче сжал амулет на шее, чувствуя, как его пульс совпадает с тишиной внутри.

Ло Чжиень. Он был словно высечен из нефрита. Высокий, с прямой спиной, тонкими чертами лица и глазами цвета выжженной стали — Ло Чжиень излучал холодное величие. Его волосы, цвета тёмного угля, были собраны в высокий воинский узел, подчёркивая высокий лоб и тонкие брови. Бело-серебряное одеяние спадало с плеч, сверкая на свету, как морозное покрывало. На поясе — безупречно выкованный меч, гладкий, как зеркало. Комната, в которую он вошёл, была похожа на шкатулку: стены — из чёрного мрамора, потолок — золото, пол — хрупкое стекло, а посередине стояла одна-единственная ваза на пьедестале. И надпись на стене: «Не совершенство — порождает истину, а изъян». Он приблизился к вазе. Та была прекрасна. Идеальна. Слишком идеальна. Его способность активировалась без усилий. Мир для Ло Чжиенья рассыпался на линии. Тонкие, неуловимые разломы прошивали всё: стены, пол, воздух. Он видел слабость в каждой детали. В идеальной вазе — трещину, спрятанную в симметрии. В пьедестале — точку, которая дрожала от перегрузки. В комнате — структуру, где равновесие было иллюзией. Он коснулся воздуха перед вазой. — Здесь.— прошептал он. Из пустоты возник нож. Не оружие — идеальный инструмент, созданный его волей: острый, как правда, и чистый, как замысел. Одно движение — и он надрезал не вазу, а лёгкое искажение в балансе. Зал содрогнулся. Пол треснул. Ваза исчезла, а пьедестал рассыпался в пыль. На месте, где стоял предмет, вспыхнул свет — и путь вперёд открылся. Ло Чжиень не улыбнулся. Он просто развернулся и пошёл, не оглядываясь. Совершенство было иллюзией. Он видел сквозь неё.

Фейлинь Юэ. Она вошла, не касаясь земли. Юная, будто только сошла с холста богов, Фейлинь Юэ напоминала ожившее стихотворение. Кожа — молочно-прозрачная, как фарфор. Волосы — серебристо-голубые, струящиеся водопадом до пояса. Глаза сияли лунным пламенем — мягко, но с пугающей глубиной. На ней было лёгкое платье сотканное из света, переливающееся, словно отражение луны в горном озере. Комната встретила её полной тишиной. Это был пустой зал — круглый, гладкий, с зеркальными стенами. Ни двери, ни окон, ни намёка на выход. На полу — единственная надпись: «Истина ведёт вперёд, ложь — в петлю.» Фейлинь улыбнулась. Легко. Почти с нежностью. — Вы правда всё ещё верите в такую бред? — прошептала она. Она закрыла глаза. Мир содрогнулся. Реальность дрогнула. Вокруг неё закружились огненные бабочки, рождённые не из маны, а из идеи. Потолок исчез — заменился звёздным небом. Пространство сдвинулось, будто комната начала дышать. Из зеркала выступила фигура — точная копия Фейлинь. Она сделала шаг вперёд. — Ты — иллюзия, — сказала Фейлинь. — Но такова и я. Посмотрим, кто убедительнее. Обе подняли руки. И в ту же секунду стены дрогнули — сжались, застонали, растрескались. Одна из них была истиной, другая — настолько убедительной ложью, что комната приняла её за правду. Когда отражение исчезло, мир снова стабилизировался. На полу, где раньше ничего не было, теперь лежала серебряная дорожка, ведущая к полупрозрачной двери. Фейлинь прошла сквозь неё, будто сквозь сон. Она не просто искажала реальность — она убеждала саму Вселенную в своей версии.

Нацуки Кэнго. Он вошёл в зал, будто шагнул на поле боя. Высокий, сдержанный, почти неуловимый в движениях — Кэнго напоминал статую, обтянутую живой кожей. Его лицо было спокойным, как озеро перед бурей: узкие глаза, прямой нос, тонкие губы, затянутые в бесцветную линию. Чёрные волосы обвивали шею и плечи, в беспорядке, который казался намеренным. Меч за его спиной — простой, покрытый рубцами — контрастировал с аккуратным чёрно-серым ханьфу, носимым как траурный саван. Испытание ждало. Круглая комната была тёмной, пахло влажной землёй. В центре — каменная площадка с множеством отпечатков — следов, будто кто-то снова и снова проходил один и тот же путь. На стене: «Тень прошлого сильнее клинка.» Кэнго медленно обнажил меч. — Вы снова здесь, — сказал он, почти ласково. — Значит, не отмолил вас до конца. Пол вспыхнул алым. Из камня начали подниматься силуэты. Призраки. Блеклые фигуры — мужчины, женщины, звери и чудовища — все они несли на себе отметины смерти. И все они... погибли от его руки. Комната затряслась. Призраки бросились на него. Кэнго не отступил. Он шагнул вперёд — и меч его запел. Не звоном, не металлом, а воспоминанием. Удар — и один из духов застыл, увидев себя, каким был в момент гибели. Второй — рухнул в пыль от ужаса, не способный вновь пережить последний миг. Третий — замер, перед тем как исчезнуть, кивнув в знак благодарности. Каждая атака Кэнго отзывалась болью. Не врагов — его собственной. Каждый вызванный фантом — это вина. Это сны, от которых он не может избавиться. Но он шёл вперёд. Когда последний призрак исчез, надпись на стене сменилась: «Ты помнишь. Значит, ты жив.» Появилась дверь. Кэнго протянул руку, коснулся раны на плече, оставшейся от одного из призраков. — Вы снова замолчали... Спасибо, — сказал он, почти с нежностью. И шагнул дальше, унося за спиной эхо мёртвых.

Шао Сяотянь Он вошёл в комнату мягко, почти бесшумно. Его движения были изящны, текучие — в каждом шаге чувствовалась дразнящая небрежность, как у кошки, уверенной в своей грации. Он не шёл — он танцевал, даже не начав танца. Шао Сяотянь был... красив. Тревожно красив. Хрупкое на первый взгляд телосложение — тонкие запястья, узкие плечи, почти женственная линия шеи — скрывали гибкость хищника. Его кожа была гладкой, чуть золотистой, будто от постоянного солнца, и на ней резко выделялись чёрные тигриные полосы, которые казались живыми. Глаза — ярко-зелёные, с вертикальными зрачками, горели лукавым светом, но в глубине них пряталась пугающая сосредоточенность. Одет он был в короткий, плотно облегающий жилет с открытым животом, украшенный нитями янтаря, и свободные, почти полупрозрачные штаны, которые шуршали при движении, как шелест трав. На шее — обтягивающий обруч из серебра. Уши украшали длинные серьги с подвесками, звенящими при каждом наклоне головы. Волосы — цвета обожжённой меди, короткие, с бритыми висками и удлинённой челкой, падающей на левый глаз. Хвост — полосатый, гибкий — чуть покачивался позади, как у лениво наблюдающего тигра. Он оглядел комнату — и усмехнулся. Комната встретила его зеркалами. Сотни отражений — вытянутых, искажённых, злобных. Каждый шаг Шао — отражался десятками искажённых копий. Кто-то другой бы испугался. Растерялся. Шао — зевнул. — Много меня... А где мой фан-клуб? На центральном зеркале вспыхнула фраза: «Найди себя. Остальные — будут пытаться убить тебя.» Он улыбнулся: — О, в такую игру я ещё не играл! И тогда — зеркала ожили. Первое отражение шагнуло наружу, искажённое, злое, словно кривое восприятие его самого. Потом второе. Третье. Шао не шелохнулся. Лишь щёлкнул пальцами. Его полосы вспыхнули — сорвались с кожи, вытянулись в воздухе, словно нити, заплясав вокруг него. Некоторые приняли форму острых, колышущихся лезвий. Другие — начали обвивать воздух, формируя ловушки из света и тени. Когда одна из копий метнулась вперёд, полоса выстрелила, перерезав её пополам. Та распалась, как пепел. — У-у-у. Зеркальце, зеркальце, — пропел Шао, кружась между отражениями. — Скажи мне честно... не слишком ли я прекрасен? Одна за другой копии бросались — и исчезали под вспышками иллюзорных нитей, под ловушками, под движением, от которого рябило в глазах. Шао был везде. Или казался таковым. Зеркала трескались. Пространство дрожало. Вскоре остался лишь один. Последний. Он стоял неподвижно. Без агрессии. Без кривизны. Лишь... Шао, каким он был. Просто он. Настоящий. И тогда тигриный юноша замер. Его улыбка стала мягче. — А ты... симпатичный. Не такой, как остальные. Полоса медленно поднялась. Он вложил в неё всю точность. — Но ты не я. С тихим стеклянным звоном зеркало рассыпалось. Открылась дверь. Шао провёл рукой по волосам и с лёгкой походкой, как будто возвращался с вечеринки, покинул комнату. — Если это только разминка... то я в восторге!

Рианнель

Она вошла — плавно, как призрачный лепесток, упавший с дерева, которого никогда не было. Её походка напоминала движение воды в обратную сторону: неспешная, вдумчивая, будто каждый шаг был одновременно и вопросом, и ответом. Ступни едва касались пола, оставляя после себя слабые круги на пыли — будто поверхность воды, в которой уже исчезло отражение. Комната встретила её холодным молчанием. Стены — зеркальные, но не отражающие. Вернее, отражающие, но не её. В них мелькали лишь расплывчатые силуэты, тени возможных версий себя: одна — с мечом в руках, другая — с закрытыми глазами, третья — уже повернувшая назад. Но ни одна не была настоящей. Воздух здесь пах старыми книгами и горьким миндалем — запахом неслучившихся решений. Перед ней — шахматная доска. Чёрно-белые клетки, но фигуры... все одинаковые. Серые, безликие. Сплошь пешки. — Один ход, — прозвучал голос. Он не принадлежал никому. Не исходил ниоткуда. Просто был, как ветер между мирами. — Выбери: пойти или остаться. Шаг — и ты проиграла. Ожидание — и ты проиграла. Сделай невозможное. Рианнель не двигалась. Её пальцы слегка дрогнули — не от страха, а от осознания. Это не испытание логики. Это проверка на то, сможешь ли ты обмануть само правило. В зеркалах мелькали обрывки будущего: — Она делает шаг — доска рассыпается в песок. — Она остаётся — и свет гаснет навсегда. — Она пытается перевернуть доску — и комната сжимается, давя её. Ни один вариант не вёл к победе. Но... Она заметила другую деталь. Фигуры были не просто серыми. Они были влажными. Будто кто-то только что держал их в ладонях, а потом расставил обратно — торопливо, оставив отпечатки пальцев. И ещё... Одна из пешек — в углу, почти за пределами доски — была тёплой. Рианнель медленно опустилась на колени. Дыхание ровное. Сердце — почти остановившееся. Она протянула руку — — и не коснулась фигуры. Её пальцы остановились в миллиметре от поверхности, будто наткнувшись на невидимую плёнку. И тогда... Она передумала. Не убрала руку. Не сделала ход. Просто решила, что не будет решать. И — Фигура сдвинулась сама. Не та, к которой она тянулась. А другая — та, что стояла в самом центре, будто забытая даже теми, кто расставлял эту доску. Она качнулась — И упала. Не на бок. Вниз. Сквозь доску. Сквозь пол. Сквозь саму реальность. Зеркала на стенах вздрогнули. Один из силуэтов — тот, что был ближе всего к её отражению — кивнул. И тогда... Появилась дверь. Там, где её не было. Не в стене. В воздухе. Она была из тёмного дерева, с ручкой в виде змеи, кусающей собственный хвост. Она не помнила, сколько длился этот бой. Был ли он вообще? Но точно знала: Где-то — в одной из реальностей — она умерла. И что-то в ней... ...ушло вместе с той версией себя.

Глава 3 — Лабиринт смотрит.

Лабиринт изменился. Он уже не был просто стенами и поворотами, камнем и тенью. Что-то в его сути сдвинулось после того, как каждый прошёл своё первое испытание. Не просто «после» — из-за. Как будто сам лабиринт наблюдал, записывал, впитывал. Теперь он дышал. Это ощущалось не в воздухе — тот был всё так же затхлым и неподвижным — а в самих стенах. Камень слегка пульсировал, словно изнутри его гнала кровь. На изгибах коридоров можно было заметить еле заметное движение: складка в узоре, влажный отблеск, который не должен был меняться. Как кожа, покрытая потом. И стены больше не следовали геометрии. Они извивались. Где вчера был прямой поворот, сегодня — спираль. Где было перекрёстье, теперь тёмный колодец, ведущий вниз.

Некоторые участники пытались вернуться — и попадали в те же места, только видоизменённые. Один из нагов, Тирса, клялся, что прошёл один и тот же участок пять раз — и каждый раз он становился меньше, будто сам наг уменьшался, втягивался в себя. На шестом круге он начал шептать сам себе, не замечая этого.

Кун Лянь шагал по коридору, который извивался, как змея, на стенах были гладкие выпуклости, похожие на сухожилия. Пару раз он почти поскользнулся — не от влаги, а от отсутствия трения. Камень был слишком гладким. Слишком... искусственным. Он не чувствовал страха. Только... отторжение. Как будто само пространство пыталось выжить его. Один раз он заметил тень — длинную, неправильную, угловатую, как будто она принадлежала пауку, но двигалась по стене, вопреки свету. Она не приблизилась. Просто исчезла. Но после этого воздух стал гуще, как будто тень выпила часть кислорода. На одном из поворотов он увидел собственную спину. Это было как удар по реальности: впереди, в тусклом свете биолюминесцентного гриба, что-то двигалось — точно, точно так же, как он. Рука, шаг, наклон головы. Копия, отражение, отставшее на пару секунд. Он моргнул — и фигура исчезла. С тех пор он не был уверен, движется ли вперёд.

В другом месте Шао Сяотянь танцевал. Не от радости — скорее, чтобы не сойти с ума. Он двигался по коридору, чьи стены покрывались тонкими полосами — его полосами — но они опережали его. Как будто шкура уже бежала вперёд, указывая путь, которому ещё не суждено было случиться. — Чистая психоделика, — прошептал он, обводя пальцем одну из полос. Она шевельнулась в ответ, как змея. — Лабиринт, милый, ты заигрываешь? Он усмехнулся, но кожа у него была липкой. Где-то за спиной уже час тихо текла вода. Или нет? Может быть, это дыхание кого-то большого? Шао остановился и прислушался. Пульс. Слабый, но ясный. Не его. — А вот это уже неприлично. — Он провёл ногтем по стене. — Не трогай меня без приглашения.

Фейлинь Юэ почувствовала, что иллюзии больше не принадлежат ей. Она стояла посреди комнаты, в которой не было углов. Всё — кривое, выгнутое, неправильное, как нарисованное ребёнком, испуганным и злым. Она создала двойника, чтобы проверить реакцию лабиринта. Тот клон... зашевелился сам. Он не исчез, когда магия рассеялась. Он смотрел на неё, как будто понимал. Фейлинь выдохнула и рассеяла всё, что могла. Пространство на мгновение раздвоилось, и она увидела саму себя — другую версию, с иными глазами, чуть иначе стоящей. — Лабиринт... ты... спишь? Или уже проснулся? Она не получила ответа. Только запах. Запах молока, пота и пепла. Запах сна, который забыл, что он сон.

Рианнель шла с закрытыми глазами. Открытые только мешали. Потому что с каждым новым поворотом реальность... ломалась. Один раз она увидела комнату, где уже умирала. Отравление, медленное, страшное. Лабиринт показал это ей — как бы вскользь. Но шрам на руке остался. Другой раз она шла за собой, но та, другая Рианнель, свернула направо, и исчезла. А её «настоящая» свернула влево. Что бы это ни значило.

Даже Цзюнь Лэ, Судья, перестал быть вездесущим. Как будто теперь Лабиринт стал старше него. Он мог кричать в громкоговорители, мог посылать сообщения — и делал это. Порой с потолка капала чёрная слизь, формируя иероглиф: «Вперёд». Или «Осторожно». Один раз появился знак: «Хе-хе-хе». Никто не смеялся. Наг, Тирса, исчез. Его следы вели в тупик, на полу была только кожа. Сброшенная, свернувшаяся кольцом. В центре лежало яйцо. Кто-то слышал, как оно трещит. Зверолюд, рыжий, почти оранжевый, потерял свою тень. Она отделилась и теперь следует за ним по потолку, ходит зеркально и останавливается позже, чем он. Он пытался на неё наступить. Потолок завыл.

И Ло Чжиень, тот, кто видел трещины даже в мыслях, вдруг ослеп на правый глаз. Внутри зрачка поселился узор, неестественно правильный. Когда он моргает, он слышит шаги, не свои. А Кун Лянь всё шёл. Он не боялся. Но он начал догадываться. Лабиринт — это не место. Это существо. Оно изучает. Оно ждёт. И каждый шаг вперёд — это запрос. А каждый поворот — ответ. Но какой вопрос задал Кун Лянь, чтобы получить именно такой ответ?

Он шагал. Шёл — хотя казалось, что на самом деле не двигался. Пол под ногами был одинаковый: серо-бежевый, пористый, как кость, а не камень. Иногда он неровно хрустел под шагом, будто под ногами — пустые гнёзда, бывшие домом для чего-то живого. Или ещё живого. Кун Лянь больше не знал, где восток, сколько времени прошло, и куда он идёт. Лабиринт перестал следовать обычной геометрии. Его нельзя было понять логикой. Каждый поворот мог вернуть туда, где он уже был. Но вот что было хуже — каждый поворот мог привести в нечто совершенно новое, и это новое… всегда было хуже прошлого. Он чувствовал, что сам становится частью Лабиринта. Стены начали шептаться, если задержать взгляд. Прожилки света внутри стен пульсировали в такт с его сердцем. Или наоборот — сердце билось в такт Лабиринту. Иногда он останавливался, прислушивался. И думал: а есть ли звук? И обнаруживал — нет. Нет дыхания. Нет эха. Нет самого себя. Он дотрагивался до груди — сердце билось. Но звук не отражался. Он топал ногой — тишина. Он пытался шептать слова, любые, даже бессмысленные, но… голос не возвращался. Как будто Лабиринт не просто поглощал звук, а отрицал его наличие. И это было хуже любой тьмы. Он шёл. Кажется, влево. Кажется, спустился. Хотя ступеней не было. Он даже не заметил, как потолки стали выше, как стены начали "вдыхать" воздух: с каждым шагом становилось всё прохладнее, влажнее, органичнее. В одном из проходов он увидел зеркало. Маленькое, треснувшее. Примитивное. Он подошёл — и впервые за долгое время увидел себя. Или подумал, что увидел. Глаза были темнее. Лицо — острее. Лоб исписан крошечными символами, будто он не человек, а манускрипт, который кто-то начал писать, но бросил. Он моргнул — и отражение исчезло. В зеркале осталась только тонкая девичья фигура, стоящая вдалеке. Светлое платье. Косы. Тонкие запястья. И улыбка, едва заметная, болезненно знакомая. Он не помнил, откуда она. Но сердце вздрогнуло. Он шёл за ней. Ноги сами несли, даже когда разум говорил: это ловушка. Но сердце знало: он видел её раньше. Ту, кого забыл. Он прошёл в зал. Стены сужались. Потолок стал низким. Воздух — теплым, почти домашним. В центре зала — стол. Деревянный. Уютный. На нём — фарфоровая посуда и два сидящих силуэта. Один — детский. Второй — она. — Брат. — сказала она тихо. Слово ударило как гром. Он застыл. Она не изменилась. Её звали… … Он не помнил. Имя сорвалось, но исчезло, словно его никто и не произнёс. — Почему ты оставил меня? — спросила она. Он хотел сказать, что ничего не помнит, но изо рта не вышло ни звука. Она встала. Подошла ближе. Он видел пыльцу на её волосах, тонкую царапину на руке, всё до мелочей. — Я была рядом. Я держала твою руку… помнишь? Он не помнил. Но в его ладони что-то дернулось — фантомная боль, будто обожжённая кожа вспоминала, что когда-то она держала другую руку, крошечную, дрожащую. — Ты убежал. Она коснулась его щеки. Он не шевельнулся. — Я звала. А ты... просто ушёл. Тишина. — И с тех пор, брат, ты всё идёшь. Один. Один. Один. Один… В этот момент амулет 空 на груди нагрелся — резко, почти до ожога. Он вскрикнул и отшатнулся, держа грудь. Иллюзия начала таять, но не исчезала, а разлагалась. Девочка стала серой, как пепел. Её волосы начали сыпаться, как сухие травинки. Лицо осталось прежним, но глаза потемнели — зрачки расползлись, оставив пустоту. Она всё ещё стояла. Но молчала. — Ты… не она. — выдохнул он. — Я — то, что ты забыл. — прошептало существо с её лицом. — Ты ложь. — Тогда вспомни её имя. Он не мог. Тогда она усмехнулась. И провалилась сквозь пол. Как вода, исчезнув, оставив только белую ленточку на полу. Он не стал её поднимать. С этого момента Лабиринт начал шептать тише. Он ощущал одиночество иначе — не как отсутствие людей, а как утрату смысла, истощённость самой реальности. Он существовал, но без связей, без прошлого. И это пугало сильнее монстров. Он двигался — потому что иначе… …иначе ему пришлось бы остановиться и подумать, кого он предал.

Он почти перестал надеяться, что где-то есть ещё кто-то живой. Пыль в лёгких, стены как из плоти — тёплые, зыбкие. Коридоры, словно петли: Кун Лянь клялся, что уже проходил мимо этой трещины в форме цветка. Он шёл… и не чувствовал, сколько прошло. Минуты? Дни? Сон больше не приходил. Только слабость, сухость во рту и тишина — звенящая, как натянутая струна, вот-вот лопнет. И тут… Шаги. Он затаился. Прижался к стене, сжав кулак до боли. В Лабиринте шаги не значили безопасность. Здесь шаги могли быть чем угодно. Из-за поворота вышел человек — расслабленно, даже с ленцой. Движения — почти кошачьи, волосы струятся, взгляд лениво-оценивающий. Он, казалось, шёл как по подиуму, а не по мясистому полу полуживого коридора. — Ну наконец-то, — сказал он. — Я уж думал, что остался в этом жутком интерьере в полном одиночестве. А одиночество — это не в моём стиле. Кун Лянь не шевелился. Тело сжалось от напряжения. — Ты... кто? — выдавил он, горло будто пересохло до хруста. — А-а, классика, — вздохнул тот, словно актёр, повторяющий реплику в сотый раз. — Ладушки, слушай внимательно: ты только что встретил великого и неповторимого Шао Сяотяня. Твоя удача только что прыгнула на пару уровней вверх. Он театрально поклонился. Кун не знал, как реагировать. Его руки дрожали. Он не чувствовал опасности — не той, какой ожидал. Просто... контраст. Перед ним стоял кто-то, кто был слишком живой для этого места. — Я… я не знаю, что здесь происходит, — сказал Кун. — Всё... путается. — Да, ты выглядишь соответствующе: как потерянный котёнок на фоне шторма, — Шао приблизился. — Ты в порядке? Хотя, стоп, конечно не в порядке. Посмотри на себя. Ты даже не улыбаешься. Это же преступление. Он обошёл Куна кругом, рассматривая, словно примеряя. — Ты настоящий? — спросил Лянь. — А ты? — Шао прищурился. — Мы оба могли быть иллюзиями. Но знаешь что? Я слишком великолепен, чтобы быть чьей-то фантазией. Он протянул руку. Кун не сразу понял, чего от него хотят. — Это символ дружбы. Или временного перемирия. Или как минимум того, что я тебя не съем. Кун нерешительно коснулся его ладони. Тёплая. Сухая. Настоящая. — Значит, ты тоже… проходил через испытание? — спросил он. — Конечно. И прошёл его изящно, с шиком, почти не вспотев, — самодовольно сказал Шао. — А теперь я ищу выход. Или зрителя. Или зеркало. В общем, что-нибудь, что отразит мою красоту. Кун слабо кивнул. Всё в этом человеке — каждый жест, интонация, взгляд — будто кричало: "смотри на меня!" И всё же… это было лучше, чем идти одному. — Ты… один был всё это время? — спросил Кун. Шао сделал паузу. На секунду в его взгляде мелькнула что-то — настоящая усталость. Но тут же сменилось лёгкой ухмылкой. — Один? Ну, я и одиночество — старая пара. Только оно вечно жалуется, что я слишком болтлив. Но да, ты первый человек, которого я вижу. К несчастью для тебя, я теперь твой спутник. — Почему? — Кун искренне удивился. — Потому что ты выглядишь так, словно сломаешься через два поворота. А я не люблю, когда рядом кто-то умирает без разрешения. Это портит антураж. Он подмигнул. Они пошли вместе. Кун — напряжённый, старающийся не смотреть на стены, что пульсировали то ли кровью, то ли чем-то хуже. Шао — с прямой спиной и походкой, будто шёл по сцене. — Знаешь, ты можешь разговаривать, — заметил он спустя пару минут. — Или я снова начну говорить сам с собой. А потом, не дай бог, влюблюсь в своё эхо. — Я просто… не знаю, с чего начать. — Начни с "спасибо, Шао, что ты спас меня от безумия". Это хороший старт. Кун даже выдохнул почти со смехом — хриплым, усталым. — Спасибо, Шао, — сказал он. — Я... не знал, как сильно мне нужно было услышать чей-то голос. Шао смотрел на него какое-то время. Потом вдруг улыбнулся — искренне. — Ладно, Лянь. Давай найдём выход. Я буду говорить, ты будешь страдать молча. Баланс. Кун впервые за долгое время чувствовал неуверенность, но и… тёплое облегчение. Не спасение. Но передышка.

Кун не сразу понял, что что-то не так. Они только что вместе смеялись — вернее, Шао смеялся, а он выдавливал неловкую усмешку в ответ. Тот рассказывал что-то о «своей невероятной кожаной куртке», которую якобы отобрал у полубога моды в бою, и уверял, что без неё мир давно бы утратил эстетический баланс. Всё было… странно, но живым. А потом — поворот. Обычный поворот, таких было сотни. Они вошли в него вместе. Но когда Кун обернулся — Шао не было. — Шао? Тишина. Он отступил назад. Сделал несколько шагов, потом больше. Коридор, из которого они пришли, теперь казался длиннее, глубже, пустее. И уже… не тот. Словно кто-то вырезал кусок реальности и аккуратно зашил дыру. — Шао! — громче. Уже с дрожью в голосе. Тишина… а потом что-то, будто эхо его собственного голоса, проговорило с насмешкой: — Шаао~... ш-шао... о-о... не будет... Он развернулся. Сердце глухо забилось в груди. Руки сжались, шаги стали неровными. Снова один. Тени здесь стали глубже. Стены — не просто дышали, они двигались. Не быстро. Медленно, как кожа на теле чудовища, что спит, но чутко. Кун Лянь брёл вперёд, теряя счёт шагам. Не было света — только мутный полумрак, тягучий, вязкий. Казалось, он не освещает путь, а давит сверху, прижимая к полу. И где-то в этом молчании он начал замечать вспышки. Сначала подумал, что это галлюцинации. Но нет. Почти прозрачный силуэт — девочка, сидящая на полу и держится за колени. Она дрожит, всхлипывает. Кун замирает… и она исчезает. Дальше — женщина в боевых доспехах, обнимающая израненного ребёнка и приговаривающая сквозь слёзы: «Не бойся, я с тобой. Я всегда буду с тобой». Мгновение — и они исчезают, как сон, из которого проснулся слишком резко. Он идёт дальше. Иногда — вспышки становятся резче. Иногда — они замедляются. И порой он чувствует эмоции, как будто это не просто зрелище, а прикосновение к чужой памяти. Он проходит мимо разбитого зеркала — в нём на долю секунды видит лицо, не своё. Мужчина, в глазах которого безумие и горечь, а губы шепчут что-то неразборчивое. Кун отшатнулся. Дыхание сбилось. «Что это?» Лабиринт не отвечает. Но теперь он понимает — это не случайность. Не обман зрения. Это… воспоминания. Чужие. Но живые. Он идёт мимо стены — и она едва заметно пульсирует в такт его сердцебиению. Мимо трещины — и оттуда доносится смех… не его, не Шао, не сестры. Чей-то чужой. Пронзительный, с истеричной ноткой, от которого волосы на затылке встают дыбом. Кун ускоряет шаг. На пересечении двух туннелей он остановился. Перед ним — комната. Внутри — слабый, серый свет. Он медленно вошёл. Комната оказалась пуста. Почти. На полу — грубо вырезанная кукла. Деревянная, без лица. Но когда он подошёл ближе — кукла повернулась к нему. Мгновенно. Без звука. Кун замер. — Кто ты? — прошептал он. Ответа не было. Только ощущение, что её кто-то делал с любовью… и в отчаянии. И бросил. И теперь она ждёт. Не его. Но… кого-то. Он отступил назад и выбежал из комнаты, будто спасаясь от чего-то липкого, словно паутина на лице. Дальше стало только хуже. Он идёт — и видит, как стены вырастают в силуэты. Кто-то стоит, кого-то сжимают, кто-то падает на колени. Снова — и снова — и снова. Кун уже почти не различает, что реально, а что нет. И однажды он узнаёт кого-то из образов. — Сестра? — вырывается из груди прежде, чем он осознаёт, что говорит. Девочка в красном платье. Лицо размыто, но походка… взгляд… Он делает шаг вперёд, но та исчезает, растворяясь в тумане. Он не знал, почему Лабиринт показал ему это. Но он понял: он не один в своей голове. Лабиринт — видит. Чувствует. Копирует. И, возможно, учится. Он остановился. — Ты смотришь, да? — хрипло спросил он в темноту. — Тебе это нравится? Как мы ломаемся? Никакого ответа. Но в глубине коридора — что-то зашевелилось. Не шаги. Не зверь. Что-то… огромное, как сама тьма. Кун развернулся и побежал. Впервые за долгое время — не в поисках выхода. А в страхе.

Кун Лянь бежал. Сколько — он не знал. Ноги онемели, лёгкие сжались. В висках стучало, словно весь лабиринт бил в него кулаками. Каменные стены мелькали, коридоры изгибались в невозможных углах — и не было ни выхода, ни направления. Он свернул — и резко остановился. Тишина. Полная. Гулкая. Так резко наступившая, что он ощутил, как уши звенят от отсутствия звуков. Ни капли, ни дыхания лабиринта, ни эха его шагов. Будто сам воздух затаил дыхание. Он сделал один шаг — и услышал это. Крик. Далекий, но очень человеческий. Высокий, почти пронзительный, искажённый страхом, а может — ужасом, который не умеет кричать по-другому. Кун замер, но крик повторился. Короче. Хриплее. И где-то глубже внизу. Он пошёл на звук — выбора не было. Коридор привёл к спиралевидной лестнице, уходящей вниз. Сначала камень под ногами был обычным — пыльным, треснутым. Но чем глубже он спускался, тем теплее становился воздух. Слишком тепло. Почти влажно. Как в подземельях, где живёт… нечто. На последнем витке он увидел дверь. Старая. Почерневшая. Вся покрытая царапинами. Кто-то пытался её открыть — или наоборот, выбраться? Он коснулся ручки. Шепот. Не звук. Не голос. А именно шепот — будто комната сама говорила с тем, кто её трогал. Он рывком открыл дверь. Комната была пуста. Почти. Посередине, на полу — сидел дроу. Молодой. Коротко остриженный, с лицом, испачканным пылью. Одет в тот же тип серого боевого костюма, как и прочие участники игры. Кун не знал его имени. Возможно, и не узнает. Потому что он не смотрел. Он всматривался. В стену. — Эй… — Кун прошёл вперёд, — всё в порядке? Мужчина не отреагировал. Лишь прошептал: — Она говорит… она знает, кто я… Он чуть повернулся — и Кун отшатнулся. Глаза у него были пустые. Совсем. Ни белка, ни зрачка — только серое, мерцающее стекло, как будто он стал зеркалом. — Что… ты видишь? — Я… вижу, что я был. И кем не стал. Она показывает мне… Губы дрогнули, лицо перекосилось в безумной улыбке. — И это так… ужасно, Лянь… Кун замер. Он не называл своего имени. — Откуда ты знаешь… Мужчина захихикал. Потом засмеялся. Хохот перешёл в судороги. Руки вцепились в волосы, он вскочил и стал пятиться к стене. И вот тогда стена шевельнулась. Тонко. Едва заметно. Но Кун успел увидеть, как из неё на мгновение вытянулось нечто — длинное, серое, бесформенное. Как щупальце без плоти. Оно лишь слегка коснулось спины мужчины — и тот вздрогнул, а потом… застыл. Без дыхания. Без звука. Он не упал. Он просто… замер. Как кукла. А щупальце снова втянулось в стену. Кун стоял как вкопанный. Он даже не пытался дышать. Только смотрел. Смотрел, как комнату заполняет жужжание. Оно шло отовсюду. Словно тысячи голосов, шепчущих сразу. Ни один нельзя было различить. Но каждый был… правдой. Правдой, которую ты не хочешь слышать. — Ты один. — Ты всего лишь тень. — Ты ведь не знаешь, кто ты, правда? — Ты всего лишь ошибка. Пыль между возможностями. Кун закрыл уши. Закрыл глаза. Шепот не исчез. Он влезал внутрь, как вода под одежду. Он выскочил из комнаты. И только потом — закричал. Лестница больше не вела вверх. Она вела в сторону, как спираль вдавленного червоточинного туннеля. Камень становился мягче. Грязнее. Почти мясистым. И Кун уже не знал, куда идёт. Он просто шёл подальше от того, что видел. Но Лабиринт не отпускал. Изгиб за изгибом, и наконец он остановился. И тогда он понял: Что-то в этом лабиринте было не частью игры. И оно только что проснулось.

Глава 4 — Плоть Лабиринта

Он шёл. Сколько времени прошло — сказать было невозможно. Поначалу Кун Лянь считал шаги. Потом пытался отмечать изгибы и повороты. Потом — просто шёл, когда понял, что следов не остаётся, а каждый коридор за его спиной уходит в темноту, куда даже взгляд не осмеливается заглянуть. Теперь Лабиринт изменился. Он больше не казался мёртвым. Пол под ногами больше не был просто камнем. Он стал чем-то… мягким. Слегка пружинящим. Иногда — тёплым. Иногда — влажным. Он старался не думать об этом. Стены словно дышали: едва заметный ритм, но если прислушаться — то он совпадал с биением сердца. Или наоборот — сердце подстраивалось под ритм стен? Когда-то он шёл по сводчатым проходам. Теперь потолка как будто не было — только бесформенная темнота, в которой, казалось, что-то скользит. Тени? Лозы? Волосы? Иногда казалось, что он слышит, как что-то ест. С громким, смачным чавканьем. Не пищу — а воспоминания. Мысли. Реальность. «Тут кто-то живой…» — мелькнула мысль. — Нет… не живой. Но и не мёртвый. Он прошёл мимо ниши в стене — и его собственное отражение посмотрело на него с задержкой. Кун отшатнулся, но отражение не исчезло. Оно смотрело в ответ — и улыбалось. Он не стал подходить ближе. Коридоры сужались, расширялись, и, казалось, дышали им. Иногда Лянь чувствовал, как воздух становится густым, липким. Иногда — исчезает вовсе. Свет исходил не от факелов, а от самой стены — гниловатое, пульсирующее свечение. Оно не освещало путь, но… освещало намерение. Он чувствовал, куда «должен» идти. Или, может, куда его хотели направить. Он прошёл мимо углубления — и замер. Там, в углу, сидел кто-то. Молодой человек, один из участников, насколько Кун мог вспомнить. Он сидел, свернувшись в клубок, уткнувшись в собственные колени. Лянь осторожно приблизился. — Эй… — голос его звучал странно в этом месте, будто заглушенный в вате. Парень не отреагировал. — Ты в порядке? Тот медленно поднял голову. Глаза… не фокусировались. На лице были царапины. Он будто пытался выцарапать себе глаза. — Она… — выдохнул он, дрожа. — Она смотрела… изнутри… Она… знает меня. Кун Лянь ощутил, как под кожей вспотели ладони. — Кто? — Комната… — прошептал тот. — Комната, что шепчет. Я слышал её голос. Она говорила… говорила, что я вкусный. Что я «интересный». Я… я больше не хочу быть интересным! Он вскочил, резко, и побежал прочь в темноту, истерично крича, спотыкаясь, оставляя за собой мокрые следы. Кун не стал гнаться. Он даже не подумал об этом. Он просто стоял. И слушал. Где-то в глубине коридора послышался далекий, хриплый смех. Он продолжил идти, хоть не был уверен, что идёт сам. Может, его двигали стены? Или дыхание этих мест? Один из поворотов оказался тупиком. Он развернулся — но поворота не было. Только снова тупик. Снова. «Они меняют ходы, когда я не смотрю?» — мысль была отчётливой, но она как будто тоже эхом отразилась от стен. Кун вдруг услышал шелест. Едва слышный. Как будто кто-то листал книгу. Или… лизнул воздух. Он повернулся — и на стене увидел нечто. Она была гладкой — но на поверхности, прямо в камне, начали проступать контуры лица. Детские. Почти кукольные. Глаза были закрыты, но веки дрожали, будто она вот-вот проснётся. Он отшатнулся — и моргнул. Лицо исчезло. С каждым шагом он чувствовал не просто страх — он чувствовал, как кто-то его изучает. Медленно, внимательно, смакуя. Не как хищник — как… гурман. Он не знал, что хуже. На следующем повороте он увидел надпись, царапанную ногтями: «СМОТРИ ПОД НОГИ» Он опустил взгляд — и остановился в миллиметрах от ямы, зияющей в полу. Её не было мгновение назад. Амулет вспыхнул жаром, обжигая грудь. Он отпрянул. Поднял глаза — и снова увидел лицо в стене. На этот раз глаза были открыты. Она смотрела прямо на него. И улыбалась.

Он снова шёл — не потому что хотел, а потому что остановиться было страшнее. Пол под ногами стал другим: не просто мягким, а склизким, и с каждым шагом обувь Куна всё глубже вязла в липкой субстанции, похожей на слюну. Или на то, что остаётся после долгого гниения. Воздух стал гуще, тягучей, пахнущий медом и кровью. А потом… он снова увидел его. Того самого участника. Того, кто убежал. Он лежал в нише стены, как марионетка, выброшенная после долгой пьесы. Но его не просто убили. Его раскрыли. Лицо было повернуто наружу, но внутренности — тоже. Как будто кто-то выворачивал его, как перчатку, пытаясь найти там что-то, чего не было. Кун отшатнулся. Стены рядом дрогнули, будто задыхаясь. Он отступил — и поскользнулся в тёмном, вязком пятне. Под пальцами — не камень, а что-то хрустнуло, и Кун резко поднялся. Это была кость. Тонкая. Как будто… детская. — Он был невкусным. Голос раздался без эха — как будто из самого воздуха. Тонкий, игривый, почти поющий. Кун повернулся, и сердце его на миг просто остановилось. В проёме, где раньше ничего не было, стояла она. Невысокая, хрупкая, будто девочка лет десяти. Босая, с развевающимися белёсым волосами, кожей, белой до прозрачности. Она улыбалась. На губах — алое пятно, будто недавно ела ягоды. Или что-то похуже. В её руке — обломок кости, с которого свисали жилы. Глаза сияли странным светом. Не магией — любопытством. Страшным, ненасытным, голодным. — Ты не похож на остальных, — сказала она. Говорила не ртом, а… напрямую в его сознание. — Ты не кричишь сразу. Не убегаешь. Ты думаешь. Это интересно. Она сделала шаг вперёд. Камень под ногами превратился в мясистую ткань, покрытую тонкими венами. Кун попятился. — Кто ты?.. Она остановилась. Подумала. Наклонила голову. — Имён у меня много. Одни зовут меня Голодом. Другие — Эхо. А ты можешь звать меня… Ши’энь. Она выговорила это с особым наслаждением, как будто пробовала на вкус. — Ты ведь боишься? — продолжила она. — Боишься забыть, кто ты. Боишься, что всё вокруг — не по-настоящему. Что мать тебя не любила. Что, когда ты умрёшь, никто не вспомнит. Я права? Он отступил ещё. Амулет на груди вспыхнул жаром — и Ши’энь вздрогнула, хихикнув. — О, а вот это интересно. Очень интересно. Ты носишь внутри себя… пустоту. Хочешь, я её попробую? Совсем чуть-чуть… Она вытянула ладонь — и тень от её пальцев расползлась по стенам, словно чёрные корни. Пространство дрогнуло. Кун закричал. Не от боли — от потери опоры. Всё вокруг начало плыть. Стены за его спиной… зажили. На них проступали его воспоминания: его кровать в детстве. Его сестра, смеющаяся. Мать, говорящая «тебе нельзя туда». Он сделал шаг назад — и оказался в школьном дворе. Сделал ещё — и снова оказался в Лабиринте. «Это она. Она управляет этим местом… Оно её тело…» Ши’энь смотрела с восхищением, как ребёнок, впервые видящий звёзды. — Я хочу тебя. Её голос был как шелест мертвых страниц. — Я хочу Понять. Разобрать. Узнать, что будет, если вытащить тебя наружу. Насколько далеко ты сможешь распасться, прежде чем перестанешь быть собой. Она приблизилась. Стены расползались. Камень трескался, обнажая что-то пульсирующее. Из-под пола начали выступать тонкие нити, похожие на живые жилы, ползущие к нему. Кун бросился прочь. Но бежать некуда. С каждым шагом он проваливался глубже. Пространство менялось на его страхах. Он оказался в пустом доме — старом, покинутом. Потом — в ледяной воде. Потом — в абсолютно чёрной пустоте. всюду слышался её голос. Он закрыл уши — и всё равно слышал. Закрыл глаза — и всё равно видел. Ши’энь заполняла собой всё вокруг. Он врезался в стену — и она отозвалась болью его детства. Падение с лестницы. Сломанная игрушка. Лицо отца, которого он почти забыл. Он рухнул на колени. И Ши’энь появилась прямо перед ним, наклонившись, её длинные волосы почти касались пола. — Готов? — спросила она. Её пальцы поднялись, как когти. Воздух дрожал. Всё вокруг дрожало. И вдруг…

Кун почти не дышал. Лёгкие сжались, как будто воздух превратился в стекло. Ши’энь стояла перед ним на корточках, как котёнок, нашедший новую игрушку, и в её улыбке не было ни капли жалости. Только восторг. Она почти мурлыкала. — Обожаю такие вкусы. Они — как персики, только с косточкой боли внутри. Кун попятился на спине, вжимаясь в стену, которая уже не была стеной — она пульсировала, как мягкое нёбо, подрагивая под его руками.

БАХ! Из проёма, которого секунду назад не было, вылетел Шао Сяотянь. Как всегда — идеально, театрально, сияюще. Даже здесь, среди разложившегося камня и запаха железа. — Ооо, вот это я понимаю вход! — крикнул он, мгновенно соскальзывая в стойку. Его полосы взметнулись за спиной, образуя завесу из призрачных форм. — Куда я попал? В хоррор с участием плотоядной лоли? Ши’энь обернулась на голос. И… засмеялась. Смех у неё был странный — слишком искренний, слишком звонкий. Как у ребёнка, увидевшего фокус. — О, как весело! — пропела она. — Второй прибежал сам! Смотри, Куня, у тебя теперь есть друг. Она подмигнула. Шао склонил голову, прищурившись. — Куня? Она тебя так называет? Но несмотря на свою болтовню, глаза Шао были напряжёнными. Он ни на миг не сводил взгляд с Ши’энь, а его полосы уже скользили по полу, затаиваясь в тенях. Кун, тяжело дыша, приподнялся и прошептал: — Это она… Это… не часть Лабиринта. Это хуже. — О, я часть! — Ши’энь хлопнула в ладоши. — Просто чуть более… голодная. Её зрачки расширились. — Я ведь могу съесть что угодно: свет, звук, даже то, что делает вас вами. Шао приподнял бровь. — Очаровательно. Давайте это… не проверять, хорошо? Он шагнул вперёд и, наклоняясь к Куну, прошептал, не отрываясь от Ши’энь: — Я отвлеку её — ты беги. Не геройствуй, понял? Она… она смотрит сквозь меня. Кун не сразу понял. Шао — этот вечно блестящий, уверенный, почти пафосный — был напуган. Его голос слегка дрожал, хотя он всё ещё держал театральную маску. — Эй, живая аномалия! — крикнул он, поднимая руку. Полосы на его теле разошлись, образуя абстрактную фигуру в воздухе. — Давай сыграем. Я — Великий и Неповторимый Шао Сяотянь, Смертельно Красивый Ужас каждой иллюзии, и ты не справишься со мной даже в собственном доме! Ши’энь расплылась в улыбке. — Обожаю, когда игрушки сопротивляются. Это придаёт вкусу оттенок. Она двинулась. Не шагом — скорее… изгибом пространства. Будто реальность между ними провалилась, и она просто пересекла её, минуя расстояние. Камень за ней шевелился, будто она не шла, а вытекала из стен. Пол под ногами застонал. Из щелей начали вырываться струйки чёрной слизи. Иллюзии Шао вспыхнули и расслаивались, пытаясь дезориентировать Ши’энь — но она смеялась, наслаждаясь этим. — Ты красивый, — сказала она, — и внутри ты — тоже интересный. Она наклонилась ближе. — Столько тщеславия. Столько пустоты. Хочешь, я наполню её собой?.. Шао напрягся, полосы закружились, образуя что-то вроде барьера, но Ши’энь не атаковала. Она просто… коснулась стены рядом, и весь коридор изменился. Кун вдруг оказался в собственном доме, на пороге которого стояла сестра. Потом — снова в Лабиринте. Потом — в зале, полном тел. Реальность ломалась, сплеталась, рушилась. — БЕГИ! — крикнул Шао. Кун метнулся вперёд. Стены отозвались криком, и Ши’энь повернула голову к нему. — О-о-о, теперь ты убегаешь? Не расстраивай меня, Куня! Но она не бросилась в погоню. Нет. Она наблюдала. Пульсирующие нити тянулись за Куном, но не доставали. Он бежал вслепую, каждый шаг — через страх, через адреналин. А позади её голос ещё долго звучал эхом: — Вы оба мне теперь нравитесь. Особенно… вместе. Шао нагнал его спустя минуту. Дыхание тяжёлое, волосы в беспорядке. Он вытер пот со лба, глядя в пустоту впереди. — Ну, она определённо не мой тип. Я предпочитаю девушек, которые не хотят съесть меня до завтрака. Кун только кивнул, прислонившись к стене. — Она сказала, что может съесть всё. Даже суть… — Ну, будем считать, что твой любимый Шао только что спас твою "суть". Он сел рядом. — Ты в порядке? Кун покачал головой. — Нет. И ты — тоже. Шао молчал. Потом, не глядя на него, сказал: — У неё глаза… как у кого-то, кто уже проглотил сотни душ. И осталась голодной. Он выдохнул. — Будь добр, давай больше не попадаться ей на глаза, ладно? И коридор снова замолчал. Но эхо Ши’энь звучало внутри обоих — и оно запоминало вкус.

Им казалось, что они ушли. Что оторвались. Но ощущение… не проходило. Шао шёл впереди, полосы на его теле дрожали, словно сами ощущали чужой взгляд. Он не пытался шутить. Не бросался в позу. Просто двигался, вслушиваясь в каждый звук. Кун Лянь шёл следом, тяжело дыша. Лабиринт изменился снова: теперь он больше напоминал чрево, чем коридор. Всё в округе было влажным, пористым, пульсирующим. Иногда, когда шаги звучали особенно гулко, стены отдалённо отзывались эхом — как сердечный ритм. — Она не ушла, — тихо прошептал Кун. — Да, блин, это мы ушли. Она осталась. Везде, — ответил Шао и попытался рассмеяться. Смех вышел короткий и сухой. — Ты чувствуешь? Она не смотрит — она… дышит рядом. Пол под ногами стал мягче. Почти как жир. Шао остановился, присел, провёл пальцем по влажной поверхности. Слизь, чуть тёплая. Он отдёрнул руку. Там, будто отражённая в мутном зеркале, была его сестра. Не как прежде — не призрак, не видение. Она просто стояла и звала его, не шевеля губами. Глаза — пустые, но знакомые. Шао схватил его за руку. — Не вздумай. Это она. Это её трюк. Лабиринт отражает то, что она трогает. Она залезла в тебя, Куня. И теперь он — тоже. Но было уже поздно. Стены шевелились. Из коридоров начали тянуться «нити» — тонкие, как капилляры, живые. Они искали. Они помнили. Шао развернулся и метнулся вперёд: — Хватайся за меня, сейчас! Он сорвал один из собственных узоров с груди, превратив его в вихрь, и швырнул в ближайшую стену. Она разошлась, как ткань, и за ней мелькнула… дверь. Старая, деревянная, с надписью, которую уже нельзя было прочитать. Кун колебался — и тогда позади зазвучало: — Я так рада, что вы не убежали далеко. Я всё ещё голодна. И мне нравится делиться. Голос Ши’энь исходил из пола, стен, воздуха одновременно. Всё начало вибрировать. Шао вцепился в Куна и прыгнул вместе с ним в проём. Свет. Воздух. Гул голосов. Они обрушились прямо в центр арены, где уже собрались остальные участники. Тишина накрыла пространство. Все взгляды устремились на них. Они выглядели, как из другой реальности: одежда разодрана, кожа покрыта пылью, слизью и кровью. Взгляды — дикие. В глазах Куна — почти безумие. А Шао тяжело дышал и прижимал к себе защитный фрагмент иллюзии, который держался последним усилием. — …Ну, сюрприз. — прохрипел он, хрипло усмехнувшись. — Великолепный я вернулся! Кто-то из зрителей хотел было захлопать — но не посмел. Что-то в их взглядах пугало сильнее, чем любая битва. Что-то из Лабиринта пришло вместе с ними.

Когда последние тени Лабиринта сомкнулись за спинами Шао и Куна, казалось, что кошмар остался позади. Арена встретила их гулкой тишиной. Но что-то было не так. Секунду спустя, воздух разорвался. Не взрывом — жаждой. Пространство дрогнуло, как будто его проглотили изнутри. А затем… она вышла. Ши’энь. Девочка, словно вылепленная из сладкой плоти и лунного безумия. Кожа её была белее соли, глаза — бесконечные омуты черноты, а в руках она держала кусок иллюзии Шао, всё ещё пульсирующий. Лабиринт не отпустил её. Она его съела. И теперь вышла с другой стороны. Толпа на трибунах взвыла — не от восторга. От страха. — Так вот где все вкусности прятались… — прошептала она, облизывая губы, на которых багровел символ, которого никто раньше не видел. Она ступала, как ребёнок, только что проснувшийся ото сна. Вокруг неё воздух заворачивался, сцена гнулась, как в отражении. Законы не действовали. Где она проходила — там пропадали цвета, линии, смысл. Шао Сяотянь и Кун Лянь стояли, не двигаясь. Даже он — Шао, гордый и самовлюблённый — теперь сжимал зубы так крепко, что скулы белели. А Кун, впервые, даже не пытался бежать. Он просто смотрел, с той самой смесью ужаса и… интереса, которую раньше испытывал только по отношению к тайнам неба. Но внезапно… Что-то поднялось из воды. Плеск — и посреди арены всплыл колодец, наполненный тёмно-зелёной водой. Из него, будто шапкой пара, вылез он.

Цзюнь Лэ. Он размахивал веером с нарисованной уткой и… насвистывал. — Оооой~! — пропел он, слегка пошатываясь. — Так значит ты… сломала дверь. Потрясающе! Это стоило того, чтобы вылезти самому. Ши’энь склонила голову. Впервые — с интересом, не с голодом. — Ты не боишься меня? — Боюсь. Конечно. Ужасно. Прямо... животиком трясёт. — Цзюнь Лэ похлопал себя по пузу и сделал кувырок. — Но мне нравится, как ты думаешь. Вместо того чтобы просто сожрать всех... может, сыграем? — Сыграть? — В Турнир, моя девочка. Настоящий. По правилам. По честному. Ну… почти. — он подмигнул. — Ты интересна. Голодна. Умна. Но ведь ты не просто зверь, верно? Ты хочешь не только есть. Ты хочешь понять. Испытать. Он сделал паузу, и голос его, впервые за всё время, стал серьёзным: — Если ты продолжишь, как начала, я тебя… сотру. Да, смоют. Без суда. Без зрителей. А если вступишь — тебя будут бояться, уважать, любить. Ты сможешь есть, наблюдать, изучать. В пределах Игры. Ши’энь смотрела. Долго. Потом — улыбнулась. Не хищно. Почти... по-детски. — Можно я съем судью, если он окажется скучным? — Сначала выиграй. А там — кто знает. Она отступила. Прямо в воздух. Пространство закрылось, как лепестки. И исчезла. Цзюнь вытер лоб — и вдруг громко хлопнул в ладоши, обращаясь к ошарашенной толпе: — НОВОЕ ПРАВИЛО! У нас появился ещё один участник! Девочка-куколка, плотоядная и влюбчивая, просим любить и бояться — Ши’энь! Он резко повернулся к Шао и Куну и… подмигнул: — А вы, зайчики мои, молодцы. Особенно ты, полосатик. Отличный прыжок. Прямо в сердечко. И, кувырнувшись, нырнул обратно в колодец, как будто ничего не случилось. Кун и Шао стоят посреди арены. И теперь, как и все остальные, понимают, что Турнир — это уже не просто игра. Это пиршество для чудовищ.

Глава 5 — Трон для Тех, Кто Осмелится

На следующий день, жара сковала арену, будто воздух сам затаил дыхание. Поверхность воды в центре вспыхнула светом, и из глубин вылетела огромная рыба. На её спине, поедая арбуз, как ни в чём не бывало, сидел Цзюнь Лэ. — Время великих подарков! — провозгласил он, глотая семечки вместе с мякотью. — Время, когда числа обретают суть, а судьбы — форму. Награды! Жетоны начали светиться в руках участников. Их вызывали по очереди, и каждый шаг к пьедесталу сопровождался эхом и мерцанием воздуха.

Первым выступил Ло Чжиень. Его походка — выверенная до миллиметра, спина прямая, как сталь. Когда он поднял свой жетон, тот вспыхнул чистым белым светом и рассыпался пеплом. На его ладони возник браслет из чёрного нефрита, с вкраплениями алого. — Око Порока, — прошептал он. Браслет усилил его дар — теперь он мог видеть даже не только несовершенства вещей, но и слабости в технике противника, структуре заклинаний, эмоциях. Мир стал для него книгой, исписанной ошибками.

Фейлинь Юэ ступила вперёд тихо, как тень. Жетон растворился в воздухе, и перед ней возник свиток, свитый из серебристого пепла и лунного света. Она взяла его, и тот исчез в её рукаве. — Печать Отражения, — кратко сказала она. Свиток позволял ей отразить одну магическую атаку, будто мир сам решил, что её воля — закон. Теперь её магия не просто реальность — она становилась абсолютной.

Жетон в руках Кенго загорелся мрачным красным пламенем. Из него выплыла маска — резная, покрытая древними письменами. Кэнго надел её без колебаний. Вокруг него стали слышны шёпоты, эхо голосов убитых им. — Лик Покоя, — сказал он, голосом чуть глуше обычного. Маска позволяла ему временно умиротворить один из духов, открывая доступ к его технике. Каждый шаг вперёд теперь был не только борьбой, но и искуплением.

С усмешкой тигра и ленивой походкой Шао подошёл к пьедесталу. Его жетон взорвался золотыми искрами, из которых вырос веер — гибкий, полосатый, как его кожа. Он развернул его, и в воздухе возникли образы — оружие, звери, видения. — Танец Пятен, — прокомментировал он, слегка поклонившись. Веер позволял ему управлять своими иллюзиями с хирургической точностью, закреплять их в реальности, как будто они были живыми существами.

Рианнель шла так, будто каждый шаг — это выбор из тысячи альтернатив. Жетон превратился в зеркало — узкое, продолговатое, в хрустальной оправе. Оно не отражало её, а показывало мир, где она ещё не ступала. — Око Возможностей, — произнесла она с холодным достоинством. Теперь она могла видеть не только исходы, но и предчувствовать последствия — усиливая контроль над потоком времени и выбора.

Номер сто семнадцать, — голос Цзюня Лэ звучал вдруг тише, — тот, кого никогда не звали. Впервые... Кун вышел неспешно. Его жетон тускло мерцал, словно не желая открыться. Но когда он сжал его крепче — вспышка разрезала небо. В его руке появился меч. Старый. Ржавый. С отломанным лезвием. На арене повисла пауза. Кто-то хихикнул. Потом ещё. И вскоре уже раздавался громкий смех. — Серьёзно? Это даже не нож! — Да он им зубы почищать может разве что... Но Кун молчал. Он смотрел на меч, будто узнавал старого друга. В его глазах не было ни страха, ни обиды. Только тихое, упрямое пламя. Даже не уверенность — вера. Цзюнь Лэ прищурился. Арбуз в его руках остановился в полёте. — О, это будет интересно...

Цзюнь Лэ сделал паузу, позволяя волнению в воздухе рассеяться. Подняв арбуз, он откусил кусок, после чего с улыбкой, на этот раз менее игривой и более важной, продолжил: — Сегодня на этом турнире будет не только континент. Впервые мы видим участников со всей планеты! Благодаря гению Моргаэль, которая создала корабли, способные перемещаться с немыслимой скоростью, все, кто решит принять участие, могут оказаться здесь. На этих словах из воздуха, словно туман, начали появляться новые участники, стоя на платформе, покрытой вязким светом. Каждый из них был как загадка, таящая в себе нечто большее, чем просто сила.

Гуй Шэ Перед публикой появилась фигура, окутанная темным, почти сливающимся с ночным небом плащом. Лишь глаза, тускло сверкающие сквозь ткани, выдавали её присутствие. В руках Гуй Шэ был длинный копьё, острие которого сияло, будто обладая собственной жизнью. Она двигалась без звуков — не было ни шороха, ни шагов. Лишь звук хруста, как кости, ломаемые под тяжестью её ударов. Всё вокруг словно начинало тихо трещать и рушиться от её существования. Ло Чжиень, стоящий неподалёку, прищурился. Его взгляд скользнул по фигуре, с каждым моментом он ощущал всё большее беспокойство. Он мог распознать несовершенства даже в самых совершенных существах, и сейчас перед ним была не просто несовершенность, а сама её суть. Кости, кожа, дух — она была как картина, написанная не на холсте, а на теле, каждый штрих которой оставлял след. — Она... одна большая несовершенность, — произнёс Ло тихо, его голос был равнодушен, но в глазах читалась тревога. Кун почувствовал странное беспокойство, даже жалость. Смотрел на неё, и в его сердце закралась тень грусти, словно он видел её страдание, даже если сам не мог его объяснить. Почему? Почему эта женщина так ему невыносимо знакома, как нечто утерянное, забытое? — Ты... ещё не мертва, — произнёс Кун, не понимая, почему он это сказал.

Линь Вэйцзя

Затем появился он — человек с такой харизмой, что каждый его шаг, казалось, оставлял за собой запах пищи, готовящейся в самом аду. Мужчина среднего роста, с характером жуткой уверенности. В одной руке он держал огромный нож, а в другой — котёл с кипящим маслом. Он выглядел как магистр боевых искусств, готовый изобрести оружие из любого кулинарного инструмента. Ши'энь, наблюдавшая за ним, приподняла бровь и прыснула: — Ммм... вкусно пахнет. Хотя, я бы предпочла, чтобы он варил людей... Я уже начинаю чувствовать, как вкус мяса накрывает меня.

Линь Чжаньжу Линь Чжаньжу появился с ярко выраженным выражением презрения на лице. Он был не просто бойцом, он был психологом битвы. Каждое его движение иронично, а каждый удар — осуждение. Когда он взмахнул ножнами своего оружия, противники начинали не просто бояться — они начинали ненавидеть себя. Шао Сяотянь, стоя рядом, презрительно фыркнул: — Тот ещё... поучитель. Всё его мастерство — это просто метод убивать не только тело, но и душу. Сколько бы ударов ни было, он всегда заставляет противника ненавидеть себя. Стиль для слабых.

Вальтер фон Келл Его появление было как гром в ясном небе. Вальтер фон Келл, броня которого сияла, словно сделана из самого света, а молот в его руках был настолько массивен, что казался неподъёмным для обычного человека. Это был настоящий железный паладин, воплощение не только силы, но и веры. Его взгляд был настолько мощным, что каждый, кто встречался с ним взглядом, чувствовал, как его сомнения расплавляются, как в огне. Рианнель, стоя в стороне, не отрывая взгляда от паладина, мягко произнесла: — Сила его не в оружии... а в самой вере. Он может победить, не размахивая мечом. Он может победить, не двигаясь вообще.

Сяо Лань

Сейчас на арену выскочила фигура человека, напоминающая зверя. Сяо Лань двигалась, как дикая кошка — на всех четырёх, пружинисто, будто готовая в любой момент прыгнуть. Она не была зверолюдом, но её движения говорили об обратном. В руках — меч, цепи, копьё. Всё, что она касалась, становилось частью её инстинкта. Она не училась боевым искусствам — она родилась для того, чтобы убивать. Когда она подошла к Куну, её взгляд стал острым, как нож. Она подошла почти вплотную и, на удивление, тихо произнесла: — Запах... дом... Кун не знал, что ответить. Но она была единственным участником, кто заставил его почувствовать, что этот турнир — далеко не просто сражения. Тут было нечто гораздо более важное.

Элира Вальмор

И, наконец, в небе появился яркий свет. На фоне облаков, с искрящимися волосами, появилась девушка, окруженная магической аурой, неумолимо полетевшая ввысь. Она остановилась, громко и самоуверенно выкрикнув: — Я — Элира Вальмор, величайшая волшебница этого века! Ну, после леди Моргаэль, конечно. Я изучила все её заклинания — даже те, которые она ещё не придумала! Мой кулон? Ах, это точная копия её амулета, только лучше, потому что я добавила руну огня! Фейлинь Юэ, стоявшая в стороне, закатила глаза, её губы сжались в едва заметную улыбку. — Никто не понимает магию так, как Моргаэль... А она... она просто пытается быть ею. Но что ж, в её стремлении есть что-то... жалкое, почти трогательное. Элира посмотрела на неё, и на мгновение встретила её взгляд. — Не бойся, я буду такой же великой, как она! Даже лучше! — крикнула она в воздух, её слова отразились эхом по арене.

И вдруг... Небо над ареной потемнело — не от грозы, а словно сама ткань реальности сжалась, подготавливаясь к вторжению. Цзюнь Лэ вдруг стих, и даже арбуз в его руке рассыпался, как песок. — Встаньте. Прибывают... Они. — сказал он, и его голос впервые прозвучал без улыбки. В центре арены вырос трон, сложенный из живого света, древнего камня и чего-то, что дрожало, словно плоть. Из воздуха, как тени прошлого, начали проявляться трое советников и Король Кассиан Вель-Ардан.

Моргаэль Дешу Она появилась первой — высокая, изящная, но с чем-то тревожно неестественным в своей походке. Волосы её сияли, как ночное небо, полное звёзд, а глаза отражали то, чего здесь не должно было быть: вращающиеся галактики, кричащие маски, капли живого света. Когда она шагнула вперёд, земля будто дрожала от ожидания. Элира не сдержалась — её ноги подогнулись, сердце бешено застучало. Как только Моргаэль приблизилась, она будто забыла, как дышать. Моргаэль наклонилась... и облизнула прядь волос Элиры. Медленно. Почти с нежностью. — Ммм… примесь пепла, немного наивности… и что-то чужое. О, ты интересная, — прошептала Моргаэль, шепот её витал, как запах лаванды и крови. Элира задохнулась, выдохнула: — Она… она меня… о боги… Фейлинь Юэ стояла в стороне, руки скрещены. Она вздохнула. — Тьфу. Как всегда… Театр. Но, увы, театр, за которым нельзя оторвать взгляд.

Элиас Соль-Инис Следом пришёл Элиас — весь в белом, как статуя памяти. Его кожа, прорезанная золотыми шрамами, сияла, как солнечные письмена. Его тень колебалась, отрываясь от него и исчезая в ином измерении. — Вы снова позволяешь хаосу плясать на границе миров, — обратился он к Моргаэль. Его голос был тих, но каждое слово отзывалось болью, как ожог. Она только рассмеялась — искренне, сумасшедше, как ребёнок, которому разрешили играть с молниями. — Ты просто не умеешь веселиться, Элиас, — прошептала она. Вальтер фон Келл склонил голову, будто в молитве. — Я чувствую в нём свет… но и пустоту. Как умирающая свеча, что всё ещё греет комнату. Рианнель, наблюдая за Элиасом, прошептала: — Он... будто застывшая возможность. Великолепный, но выгоревший. Страшно даже подходить ближе.

Орфейон Он не пришёл — он просто появился, без предупреждения. Сначала тень. Затем каменная фигура, внутри которой медленно вращались звёзды. Ни глаз, ни рта, ни даже формы — лишь силуэт, покрытый символами, чьи значения нельзя было прочесть. Мир на мгновение замер. Воздух сгустился. Даже птицы замолчали. Его голос был скрипом дверей, что не открывались тысячу лет. — …Баланс нарушен… и всё же… допустим. Линь Чжаньжу фыркнул. — Тот, кто говорит, как могильный звон, вряд ли может понять, каково это — быть живым. Шао Сяотянь ухмыльнулся: — А я думал, это статуя. Чёрт, мне бы таких декораций в спальню — глядишь, спал бы спокойнее.

Кассиан Вель-Ардан — Король. Последним, на фоне молчаливых титанов, появился Кассиан. Вороной камзол, узоры, похожие на ожившие тени, и улыбка, тонкая, как лезвие. Его глаза были разными: один — глубокий синий, другой — цвета пыльного золота. — "Дамы и господа… Мы благодарим вас за прибытие. Сегодня начинается новая эра."

Пока советники обменивались взглядами, а Кассиан готовился к вступительной речи — случилось невозможное. — Эй, это моё! — радостно воскликнула Ши'энь, запрыгивая на трон и плюхаясь, будто в огромную мягкую подушку. Улыбка на её лице была широкой, глупой… и ужасающе искренней. Совет замер. Элиас чуть не упал, глаза расширились — невозможно! — Мы… же её запечатали… Моргаэль захохотала — сначала тихо, потом всё громче. Она даже хлопнула в ладоши. — О, ну разве не чудо? Она вернулась! А я думала, её съели мухи пространства! Орфейон не пошевелился. Просто смотрел. Даже воздух вокруг него замер, словно ожидая его реакции, но её не было. Кассиан замер на мгновение — его пальцы, обычно столь изящные и рассчитанные в движениях, слегка дрогнули, сжимаясь в почти незаметный кулак. Но уже в следующий миг его лицо озарилось идеальной улыбкой, будто перед ним не катастрофа, а лишь очередной театральный эпизод. — "Какое... восхитительное возвращение!" — воскликнул он, раскинув руки, будто приветствуя давно потерянную родственницу. Его голос звучал тепло, но в глубине серебристого глаза мерцало что-то холодное, почти паническое.

Ши'энь всё ещё счастливо раскачивалась на троне, покачивая ножками в воздухе. Совет сохранял молчание, как памятник провалу великой политики. И тут — словно резко оборвав сон — встал Цзюнь Лэ. Он пару секунд стоял в прострации, моргая, будто не веря своим глазам... потом резко встряхнулся, улыбнулся шире, чем было нужно, и хлопнул в ладоши: — "Итак! Переходим к следующей фазе турнира! Мастера, монстры, мечтатели! Готовьтесь испытать себя... и падать вместе!" На арене вспыхнули печати. Земля задрожала. В центре, среди клубов туманной энергии, материализовалась огромная магическая башня, висящая в воздухе на сотнях тяжёлых цепей. Печати на цепях мигали, дрожали, искрились нестабильной магией. Башня — с растрескавшимися стенами, летающими обломками и вечно сползающей вниз реальностью — будто звала всех к последнему, безумному подъёму. Испытание: "Падение Королевской Башни" Цзюнь Лэ продолжил, уже в более серьёзном тоне: — Перед вами стоит Древняя Башня Королей — место, где великие поднимались и падали. Но сегодня... ваша задача проста: добраться до вершины. а теперь поподробнее!

Концепция: Башня парит в воздухе на цепях и печатях. Она постепенно рушится: каждые пять минут одна из секций обрывается и исчезает в бездне. Внутри действуют иллюзии, магические ловушки, ловушки с обвалами, искажения пространства.

Цель: Достичь вершины и завладеть одной из трёх реликвий: Корона забытого императора, Скипетр Вечной Истины, Древний свиток Пророчества.

Правила: Команды по 3 человека. Полет запрещён — только ограниченная левитация через заклинания или артефакты. Схватки между командами допустимы!

Цзюнь Лэ встал перед разрушающейся башней, с довольной улыбкой крутанул над головой маленький сверкающий жезл, из которого в небо выстрелила спираль золотого света. Оттуда начали медленно выпадать магические свитки с именами участников. — Ах, да! Чуть не забыл! Команды я... слегка подправил. — сказал он, подмигнув публике. Свитки разворачивались сами собой в воздухе, озвучивая:

команда 1: Кун Лянь Гуй Шэ Сяо Лань

Кун нахмурился. Гуй Шэ — всё такая же бесшумная, словно призрак, — чуть повернула голову в его сторону. Её взгляд был... пугающе пустым. Сяо Лань подбежала к ним на четвереньках, принюхиваясь: — Хм... запах... дом... снова... — пробормотала она, обнюхивая Куна и Гуй Шэ. Кун вздохнул: — Похоже, придётся вести их обеих... — пробормотал он себе под нос.

Команда 2: Элира Вальмор Ши’энь Линь Вэйцзя

Элира подпрыгнула от радости: — Ура! Я в команде! И даже с кем-то крутым! Ши’энь села на землю, жуя какой-то магический камень: — Я съем всё. И победу тоже съем! Линь Вэйцзя, не теряя самообладания, только тихо пробормотал: — Похоже, придётся готовить ужин... из проблем.

Команда 3: Вальтер фон Келл Рианнель Фейлинь Юэ

Вальтер скрестил руки на груди, смерив своих товарищей уважительным, тяжёлым взглядом: — Бог ведёт нас. Мы победим. Рианнель холодно кивнула, но в её глазах мелькнула искра уважения: — Дисциплина... пригодится. Фейлинь едва заметно улыбнулась уголком губ: — Не худший расклад.

Команда 4: Нацуки Кэнго Линь Чжаньжу Шао Сяотянь

Кэнго мрачно дернул плечом: — Духи мёртвых явно посмеялись надо мной... Линь Чжаньжу хмыкнул: — По крайней мере, будет с кем посоревноваться в сарказме. Шао Сяотянь широко ухмыльнулся: — Кто быстрее доберётся до вершины — тот и главный! Только без нытья, мальчики.

Цзюнь Лэ хлопнул в ладоши: — Итак! Команды собраны! Башня ждёт! Напоминаю: через пять минут первая секция рухнет. Кто не начнёт — тот останется здесь... вместе с криками и пылью.