Тень под моей вуалью

Глава 1: Сказка, ставшая мраком

Когда-то моя жизнь была песней о чести и долге.

Теперь – это баллада о проклятии, что носит жемчужную корону.

Слуга идет впереди, его шаги почти не слышны. Я следую за ним по знакомым коридорам, мимо тусклых свечей, которые едва разгоняют вечный сумрак замка. Камень стен холодный и влажный – он забирает тепло у каждого, кто проходит мимо.

Впереди, за тяжелыми дверями, меня ждет тронный зал. Для меня он всегда был местом, хранящим тишину. Здесь пламя свечей застывало ровными иглами, а тени собирались под сводами, словно тяжелые складки старой парчи. Даже редкие приемы и встречи с делегациями проходили вполголоса, словно любой звук мог потревожить пыль на старых знаменах. Но сейчас ропот голосов слышен даже в коридоре. Этот звук кажется здесь чужеродным, почти пугающим.

Слуги распахивают передо мной двери. Тронный зал кажется бесконечным: его стены увешаны тяжелыми гобеленами. Краски поблекли, но лица на тканях все еще смотрят на меня сверху вниз – строго и безучастно. Вдоль стен стоят придворные, которые при виде меня привычно прячут свои мысли за масками холодной вежливости. Мужчины – в темных камзолах, застегнутых до самого горла, в высоких сапогах и с перевязями у пояса. Женщины – в закрытых платьях с узкими рукавами, в которых даже дыхание кажется стесненным.

Я иду между ними. Они кланяются и поднимают головы, едва я прохожу мимо. Я чувствую их взгляды у себя на спине. Они боятся меня так же сильно, как и всегда. Но сегодня в их молчании чувствуется что-то новое.

Жалость.

Отец сидит на троне в конце зала, под высоким стрельчатым окном. Лунный свет пробивается сквозь пыльный витраж и серебрит пряди, выбившиеся из-под узкого венца. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. В темном, тяжелом взгляде одно лишь усталое упорство.

Плечи его укрыты мантией с меховой опушкой. Под ней темный камзол с плотной вышивкой, а на груди висит цепь с золотым медальоном, на котором отчеканен герб нашего дома.

Я склоняюсь перед ним в глубоком поклоне.

– Подойди, Элианора, дочь Мэйер де Алмер.

Еще один недобрый знак, – думаю я. Отец редко произносит имя матери.

Я выпрямляюсь и делаю несколько шагов вперед.

– Война выпила из нас все силы, – говорит он. – Поля пусты, хлеба нет, люди устали хоронить сыновей. Юг тоже платит свою цену: их воины не привыкли к морозам и умирают в лагерях от холода и болезней.

Он делает паузу, глядя мне прямо в глаза.

– Король Раут-Илар готов положить конец этой войне, – продолжает он. – Но ему нужно, чтобы мир выглядел его победой. Он наслышан о твоей красоте и требует отдать ему в жены «жемчужину Севера». Это его условие.

Пока отец говорит, перед глазами встают лица тех, кого я уже похоронила.

Лорд Томаэль Дирен. Он был первым. Наследник дома Дирен – слишком шумный и горячий для наших тихих залов. Я помню исходивший от него запах пряностей и дорогого вина. Мне тогда едва исполнилось шестнадцать. Я была до боли наивной и верила, что моей любви хватит, чтобы он забыл ту другую – дочь сокольничего, чье имя придворные произносили только с насмешкой.

В день свадьбы его лицо было белее моей фаты, а пальцы, когда он надевал мне кольцо, были ледяными и мелко дрожали. Он не смотрел на меня. Его взгляд блуждал по лицам гостей, ища ту единственную, которую он не имел права любить. В ночь, когда ему предстояло войти в мои покои, он упал с балкона часовни. Все шептали, что камень был скользкий от инея, но я думаю иначе. Я до сих пор представляю, как он стоит там, глядя на темный лес, и делает тихий, осознанный шаг в пустоту. Это был единственный способ остаться верным своей любви.

Вторым был Грегор Сейнт-Арден – один из самых влиятельных военачальников на границе. На его теле было столько же шрамов, сколько зазубрин на щите. За его спиной стояли тысячи солдат, и при дворе уже шептались, что однажды он может поднять их против короны. Этим браком отец намеревался связать цепного пса по рукам и ногам.

Грегор был старше меня почти на сорок лет. От него пахло старой кожей и едким дегтем, а в его глазах застыло то странное спокойствие, которое бывает только у людей, видевших слишком много смертей. Он не искал моей любви, но относился ко мне с уважением. Это давало чувство безопасности – будто я стою за высокой каменной стеной, которую не пробьет ни одна стрела.

Но стена рухнула сама.

До церемонии Грегор не дожил. Его нашли в глубоком кресле у камина – он выглядел так, будто просто задумался, глядя на угасающие угли. Лекари суетились, бормотали что-то о старом сердце и изношенных жилах, а служители Храма Памяти привычно кивали на волю божью.

Я смотрела на его огромные, неподвижные руки и понимала: не время и не войны убили его. Его убила я. Какая-то безмолвная пустота во мне потянулась к нему и забрала его дыхание. Тогда я впервые по-настоящему испугалась своего отражения в зеркале.

Последним был Ремиан из Дорнвика. Поэт с мягким голосом и пальцами, вечно испачканными в чернилах. Он был единственным, кто мог часами говорить со мной о страхе одиночества и о том, что у судьбы нет глаз – только руки. Ремиан не боялся меня. Или так искусно лгал, что я почти позволила своему сердцу согреться.

Когда отец предложил ему мою руку, он принял ее с улыбкой человека, нашедшего родную душу в ледяной пустыне. А на следующее утро его нашли в библиотеке. Ремиан стоял у раскрытого окна с томиком собственных стихов в руках. На ресницах и в уголках его приоткрытых губ белел иней.

Ни один из них так и не разделил со мной брачное ложе.

Совпадение? Злой рок?

Я больше не ищу ответов. И больше не плачу. И не позволяю своему сердцу любить. Потому что теперь знаю: любовь – это путь к смерти. Этот урок я выучила наизусть.

Мысли оседают во мне серым пеплом, укрывая все, что когда-то могло болеть. Я поднимаю взгляд на отца. Он все так же неподвижен, только смотрит на меня жестче, чем прежде.

– Стань нашим щитом, – произносит он. – Отдай свою жизнь ради спасения тысяч других.

У короля Алмеров не осталось ничего, кроме собственной дочери, – думаю я. И он решил использовать то, что долгие годы считалось позором нашей семьи – мое проклятие.

Я делаю то, чего от меня ждут, – коротко кланяюсь. Если белая вуаль может спасти это израненное королевство, я позволю надеть ее себе на голову в четвертый раз.

Я провожу пальцем по холодной грани фамильного перстня, разворачиваюсь и иду обратно. Между рядами придворных вспыхивает шепот, как огонь в зарослях сухого тростника. Они провожают меня взглядами, в которых жадное любопытство смешивается со страхом. Одни называют это вынужденной жертвой, другие – подвигом, третьи – приговором.

– Раут-Илар не знает милосердия, – доносится до меня чей-то голос.

– Говорят, его псы кормятся головами изменников…

– У него в замке нет ни одного зеркала – он не выносит своего отражения.

– Сердце у него из черного железа, и стучит оно только тогда, когда льется кровь…

Чужие слова скользят мимо, не задевая меня. Перед глазами стоят три пустых брачных ложа и три могилы под серым небом Севера.

Я знаю: если смерть послушно идет по моим следам, теперь я поведу ее прямо в объятия короля Юга.

Глава 2: Вуаль, как обещание покорности

Я возвращаюсь в свои покои. Свечи уже зажжены. В воздухе пахнет воском и горькими травами. Обычно этот запах успокаивает, однако сегодня лишь усиливает тяжесть ночи.

Слуги застыли у двери, словно безмолвные тени. Я прохожу мимо, не глядя на них, и останавливаюсь у окна. Башни замка, укрытые мягким слоем снега, блестят под луной, как ряды гробовых плит. Кажется, этот замок тоже ждет конца, как и все мы.

За спиной слышатся легкие шаги и тихий шорох. Слуги расправляют меховые покрывала, готовят воду, раскладывают полотенца. Все это – часть ритуала, призванного дарить тепло, но холод, поселившийся глубоко внутри, не согреть ни горячей водой, ни мехами. Я стою у окна, ожидая, пока они закончат свою работу. Они знают: я не расплету уложенные у висков косы и не коснусь воды, пока в комнате есть кто-то живой.

– Миледи… – одна из женщин осторожно напоминает о себе.

– Идите, – говорю я.

Они кланяются и исчезают. Дверь тихо закрывается, и я наконец остаюсь наедине с той темнотой, которая всегда следует за мной.

Я опускаюсь в кресло у камина. Руки сами ложатся на колени, пальцы спокойно переплетаются, словно я жду вечернего чая, а не собственной казни. Пламя бьется в очаге, мечет искры, но его тепло не доходит до кожи.

Я пытаюсь найти ответ на один вопрос: что ждет меня там, на Юге? Должна ли я стать жертвой ради этого призрачного мира или сама превращусь в того, кто нанесет удар?

Ответа нет. Есть только треск поленьев и тишина, которая сгущается по углам.

Я снимаю перстень – тонкий ободок серебра с поблекшим камнем. Единственное, что осталось мне от матушки. Поворачиваю его в пальцах, пока в мутной глубине камня не вспыхивает искра.

«Помни, кто ты, даже когда все вокруг рушится», – шептала она когда-то.

– Я помню, матушка. Теперь это все, что у меня осталось.

Я поднимаю голову к окну. В черном стекле застыло мое отражение, словно нарисованное на ночном холоде тонкими, ломкими мазками. Лицо слишком бледное. В зрачках дрожат отсветы камина, но в них нет живого блеска – только покой и пустота. Тяжелые пряди волос давят на плечи, а жемчужный венец кажется клеймом.

В этом отражении я вижу незнакомку.

– Я – Элианора де Алмер. Дочь Луциана Второго и наследница Севера, – произносит мое отражение, и его губы движутся в такт моим. – И ни одна живая душа не увидит мой страх.

Этой ночью сон не приходит. Я сижу неподвижно и наблюдаю, как огонь в камине дрожит, сжимается и гаснет. Угли еще дышат тусклым багрянцем, но этот свет тоже медленно покидает комнату. Тьма заливает покои – тяжелая и плотная, как вода в колодце.

Утро подступает незаметно. Тусклый свет пробивается сквозь щели ставен. Я поднимаюсь и подхожу к столику с тазом. За ночь воду затянуло тонкой коркой льда. Я опускаю ладони, легко проламывая ее. Пальцы сводит от холода. Я зачерпываю воду и подношу ее к лицу. Провожу по вискам, вдоль линии шеи, по запястьям – медленно и точно, как делала матушка перед долгим молебном. Затем вытираю лицо полотном и расправляю плечи. Надеваю плащ, и, пока замок еще не проснулся, иду туда, где лежит матушка.

Семейное кладбище находится за замком, на вершине холма. Снег здесь почти не тронут следами сапог, и так тихо, что слышно, как он оседает на камнях. Воздух другой – острый, пропитанный запахом железа и вечного инея. Ряды надгробий ровные и строгие. Имена вырезаны в граните так глубоко, будто сами камни поклялись помнить тех, кого живые предпочли забыть. Имя матушки – на последней плите, ближе к лесу. Ветви сосен склонились над ней, как руки, прячущие ее от посторонних глаз.

Ритуал требует огня и подношений, но я пришла с пустыми руками. Я опускаюсь на колени. Снег холодит кожу даже сквозь ткань платья. Касаюсь ладонью плиты.

– У меня ничего нет для вас, матушка. Только обещание.

Я чувствую, как холод ползет вверх по моим рукам, пробираясь к самому сердцу. Дыхание вырывается изо рта рваными облаками пара. Я не двигаюсь. Пусть холод берет свое. Так я становлюсь к ней ближе.

Я склоняюсь к самому камню и произношу то, ради чего пришла:

– Обещаю уничтожить правителя Юга раньше, чем он успеет уничтожить меня.

Я смотрю на снежную корку на плите. Под первыми лучами солнца она вспыхивает, превращаясь в безмолвное зеркало.

Где-то на башне бьет колокол, призывая меня вернуться во дворец. Я встаю, стряхиваю снег с ладоней и возвращаюсь в замок.

Когда в покои входят служанки, я уже стою посреди комнаты.

– Когда мы выезжаем?

– Сегодня после полудня, миледи, – отвечает старшая экономка.

Она коротко склоняет голову и едва заметным жестом велит остальным приниматься за работу.

Я смотрю на нее. Агнесс была рядом со мной с самого детства – дольше, чем кто-либо в этом замке. Сухощавая, с седыми волосами под светлым чепцом, она всегда казалась строгой и невозмутимой. Она растила меня, следила за каждым моим шагом, но в ее заботе никогда не было тепла.

Затем я перевожу взгляд на остальных служанок. Они движутся бесшумно. Наряды исчезают в недрах сундуков, меха укладываются в тугие тюки, в дорожные ларцы аккуратно раскладывают украшения и перчатки. Я смотрю на них и понимаю, что больше никогда не увижу этих лиц.

– Пергаменты и печати – в первый сундук. Остальное оставьте, – говорю я, не повышая голоса.

Старшая экономка замирает с плащом в руках.

– Миледи… – осторожно начинает она. – А как же ларцы? Серебро, ожерелья вашей матушки, кольца с гербами…

Я медленно поворачиваю голову.

– Оставьте. Все.

Она моргает, ее пальцы непроизвольно сжимают ткань.

– Все, миледи? Даже… фамильный жемчуг?

– Тем более жемчуг.

Я невольно касаюсь горла, где кожа еще помнит холодный вес бледных бусин. Матушка говорила, что жемчуг рождается из боли – капля соли и страдания, заключенная в перламутровую темницу.

– Юг и так берет больше, чем ему полагается, – добавляю я спокойно.

Экономка склоняет голову, пряча глаза.

– Как прикажете, миледи.

Я отворачиваюсь к окну и наблюдаю, как внизу выстраивается кавалькада. Все происходит именно так, как описано в старых хрониках: тихо и упорядоченно.

Все правильно, – думаю я. Здесь останется все: золото, камни, шелка. Все, что когда-то казалось важным. В дорогу я возьму только пергаменты, печати власти и свою клятву.

– Все готово, миледи. – Голос экономки звучит, как шорох сухой листвы в тишине.

Я смотрю на слуг за ее спиной. Две женщины и совсем юная девушка. На ее лице еще должна была играть краска юности, однако северная стужа будто выпила из него все цвета. В ее глазах застыло то же усталое принятие, что и у всех нас.

– Приступайте.

Девушка делает осторожный шаг ко мне. Ее пальцы, тонкие и почти прозрачные, дрожат, когда она снимает с меня вчерашний наряд. Я не знаю, что это – страх передо мной или холод, который пропитал сам камень замка и наши кости. Да и какое это теперь имеет значение?

Я стою неподвижно, пока они облачают меня слой за слоем. Нижняя юбка из плотного льна, затем тяжелое платье стального цвета с высоким воротом. Ткань расшита темными нитями. Каждая пуговица на спине застегивается с сухим щелчком, и с каждым таким звуком я чувствую, как мое тело замуровывают в броню.

Поверх ложится серый плащ. Меховая оторочка касается шеи и кажется ледяной. На спине серебрится вышивка: северный олень – знак рода Алмеров. Этот знак больше не несет защиты, но отречься от него – значит предать саму землю. Пусть остается. Пусть будет моим напоминанием.

– Миледи… – шепчет девушка, не смея поднять глаз.

Я молча протягиваю руки. Кожа перчаток обхватывает запястья. Экономка подносит серебряную пряжку, похожую на осколок луны над замерзшим морем, но я останавливаю ее жестом.

– Без украшений.

Последней подают вуаль. Она покоится на темной бархатной подушке – невесомая и чистая, как первый иней.

Вуаль – для тех, кто идет к алтарю за счастьем, – думаю я. Я же иду на край войны.

Я долго смотрю на этот кусок ткани, который должен скрыть мое лицо, сделать меня безликой частью чужого обряда. Какой смысл в смирении, если сама свадьба – ложь?

Я беру вуаль и делаю шаг к камину. Мгновение – и белое облако летит в огонь. Вуаль вспыхивает, осыпаясь искрами.

За спиной я слышу чей-то судорожный вдох. В Северных домах так не делают. Сжечь подвенечную вуаль – значит проклясть собственный союз еще до его начала. Это вызов, брошенный в лицо традиции, будущему мужу и самой судьбе. Но я не отвожу взгляда, – смотрю на огонь, пока последний лоскут тонкой ткани не осыпается пеплом.

Я оборачиваюсь и замираю. Агнесс стоит неподвижно, прижимая руки к переднику, и я вижу, как в ее глазах, обычно сухих и строгих, предательски блестит влага. Я делаю шаг к ней и прикасаюсь ладонью к ее щеке. Стираю слезу большим пальцем.

– Здесь не плачут, – тихо говорю я, возвращая ей ее же слова, которые она повторяла мне, когда я была еще ребенком.

Она поднимает на меня глаза.

– Миледи, позвольте мне ехать с вами. – Ее голос звучит неожиданно твердо. – Я служу вашему дому с тех пор, как ваша матушка впервые вошла под эти своды. Без меня вам будет тяжело. Пусть я поеду, миледи. Пусть буду рядом.

Я смотрю на нее. На миг мне невыносимо хочется сказать «да». Просто чтобы ее присутствие напоминало мне: я все еще из плоти и крови, а не из вечного льда. Но я лишь медленно качаю головой.

– Нет. Никто из вас не поедет.

Я опускаю руку, отворачиваюсь и выхожу.

Во внутреннем дворе стоит отец в окружении придворных. Их лица серы и неподвижны. Снег под их сапогами утоптан до блеска. Всадники уже в седлах, лошади нервно переступают с ноги на ногу, выдыхая клубы морозного пара. Серебро упряжи тускло мерцает под бледным небом.

Отец не идет мне навстречу, и я тоже останавливаюсь поодаль. Склоняюсь в безупречном поклоне, лишенном дочернего тепла, затем молча выпрямляюсь и направляюсь к крытым саням.

Я сажусь в сани. Слуга с глухим стуком закрывает дверцу. Полозья натужно скрипят, и мы медленно трогаемся с места. Огромный безмолвный замок остается позади.

Глава 3: Когда гаснет лампа

Мы едем в полном молчании. Лишь монотонный звон упряжи да тяжелый стук копыт нарушают тишину.

Север встречает нас равнодушием. Деревни, мимо которых мы проезжаем, кажутся вымершими. Двери заперты, ставни наглухо закрыты, будто люди боятся впустить внутрь даже дневной свет. На дворах – никого, только старые следы, которые ветер лениво засыпает колючей снежной крошкой. Колодцы скованы льдом, на перекладинах сиротливо висят ржавые ведра. На заборах, как черные изваяния, сидят вороны.

Только редкие ниточки дыма, едва различимые на фоне белесого неба, говорят о том, что внутри этих домов еще теплится жизнь.

Мне всегда казалось, что Север – это воплощенная мощь. Теперь я вижу правду: он просто стар. Стар и горд, как воин, который уже не может поднять меч, но все еще носит свои шрамы.

Ночуем у подножия холмов. Люди работают споро: расчищают снег, утрамбовывают площадки. Один за другим вспыхивают костры. В котлах закипает варево из сушеного мяса и лука. Густой запах соли и дыма смешивается с ледяным воздухом.

Мой шатер из плотного сукна установлен в самом центре. Маленький огонек масляной лампы очерчивает узкое кольцо света, за пределами которого начинается глухая тень. Я сижу на мехах, слушая, как ветер пытается сорвать полотнища с деревянных кольев.

Когда маршал приносит еду, я принимаю миску молча. Он замирает у входа – огромная фигура, укутанная в тяжелый плащ, с инеем, застывшим на бороде. Его голос звучит хрипло:

– До перевала еще два дня пути, ваша светлость. Если буря не закроет тропы, к исходу третьего дня будем там.

Я киваю. Два дня я еще буду принадлежать этой земле.

Он медлит, переминаясь с ноги на ногу. Снимает шапку, обнажая покрытую сединой голову, и смотрит куда-то в сторону, на пляшущие тени у костра.

– Ваша светлость, – продолжает он тише. – Я привел с собой дочь. Она крепкая, расторопная, умеет держать язык за зубами. Если позволите, будет прислуживать вам. Негоже наследнице Севера оставаться одной, словно…

Он не договаривает «изгнаннице», но это слово повисает между нами.

Я поднимаю на него взгляд.

– Пусть будет при мне, – говорю я. – Но когда мы достигнем Серого Перевала и обряд свершится, она уйдет обратно. Вместе с вами. Домой.

Я вижу тень удивления на его лице, но он не смеет спорить. Мы оба знаем: любой северянин, который переступит черту и пойдет за мной вглубь Юга, станет удобрением для их жадных земель задолго до того, как вскроются реки. Я не возьму с собой ни единой живой души.

– Все же… не по обычаю это, – говорит он, и в его голосе слышится горечь.

– Не по обычаю, – соглашаюсь я.

Мы смотрим друг на друга – одно короткое мгновение, в которое укладываются десятилетия верности его рода моему.

– Благодарю за эту милость, ваша светлость, – говорит он наконец.

Когда он уходит, я слышу, как снег хрустит под его сапогами. На мгновение становится теплее – от мысли, что у Севера все еще есть такие люди. Пока они стоят на рубежах, мой дом будет жить.

Я успеваю сделать несколько глотков густого бульона, прежде чем снаружи снова раздаются шаги. Легкие, нерешительные. У входа в шатер они затихают.

– Войди, – говорю я, и мой голос звучит мягче, чем я ожидала.

Полог шатра колышется, впуская струю ледяного воздуха. В проеме появляется девушка, укутанная в плащ, по которому иней рассыпался тонкой серебристой сеткой. Свет масляной лампы касается ее бледного лица с легкими тенями под глазами. Волосы, влажные от тающего снега, выбиваются из-под капюшона, а губы обветрены северным ветром. Глаза у нее красивые, серо-зеленые, цвета глубокой воды.

Она кланяется, прижимая к груди глиняный кувшин. Ее пальцы, тонкие и покрасневшие от холода, покрыты мелкими трещинками.

– Как тебя зовут?

– Руна, ваша светлость, – тихо отвечает она. – Отец велел мне быть при вас. Я знаю порядок и не стану мешать.

Я молчу.

– Простите мою дерзость, – шепчет она. – Вы не приказывали, но я принесла горячей воды. Для вечернего омовения.

Она ставит кувшин на столик рядом с медным тазом, наливает воду и проверяет ладонью. Затем помогает мне снять перчатки и ослабляет узлы плаща. Она не смотрит мне в лицо – все ее внимание приковано к делу. Когда она берет льняную ткань, ее щеки розовеют, и этот живой румянец кажется мне чем-то вызывающим, почти дерзким в мире, где все давно выцвело от холода. Теплая ткань касается моих висков, ладоней и запястий, смывая дорожную усталость.

Закончив, Руна отставляет таз в тень и вытирает руки о подол.

– Ваша светлость, пора отдыхать, – говорит она негромко.

– Зови меня леди Элианора, – отвечаю я и опускаюсь на меха.

Руна бережно поправляет ворот моего плаща, укрывая горло пушистым мехом. Этот жест пробивает мою броню глубже любых слов.

– Так будет теплее, – выдыхает она, подхватывает таз и отступает к выходу. – Доброй ночи, леди Элианора.

Она исчезает так же неслышно, как и появилась. Полог шатра вздрагивает, и кажется, что вместе с этой девочкой уходит последнее тепло. Я закрываю глаза и засыпаю.

Я сплю на удивление крепко. Открыв глаза, замечаю, что в шатре теплее, чем должно быть. На мехах лежат два бурдюка с горячей водой, обернутые шерстью: один у изголовья, другой в ногах. Значит, Руна приходила в предрассветных сумерках. Я не слышала ее шагов, не почувствовала движения полога.

Я сажусь, поправляю тяжелый плащ. Ткань у ворота чуть влажная там, где ее касалось мое дыхание. Снаружи доносится приглушенный гул просыпающегося лагеря. Я поднимаюсь и выхожу из шатра. Воздух звенит от мороза, снег под сапогами тихо хрустит.

Руна уже у саней. Подол ее плаща потемнел от влаги, на рукавах застыла наледь. Она разливает воду по котелкам. От ледяных брызг кожа на руках покраснела. К ней подходит один из солдат – высокий, заросший густой щетиной. Он что-то бормочет с ленивой ухмылкой, пытаясь перехватить ведро.

Руна поднимает на него взгляд.

– Оставь. Сама справлюсь. Лучше подкинь сена коням, переход будет тяжелым.

Солдат усмехается, ворчит что-то под нос, и отступает. Руна продолжает работу. Я смотрю на нее и понимаю, что не хочу думать о минуте, когда мне придется вернуть ее отцу. Но и забрать ее с собой – значит подписать ей приговор. Меня не убьют. По крайней мере, не сразу. Я – залог мира. Я – наследница Севера и нужна Югу живой. Мое имя защищает меня, как броня. Но Руна… ее убьют первой – просто потому, что она окажется рядом со мной в момент чужого гнева.

Руна замечает мой взгляд. На ее лице на миг вспыхивает улыбка – такая живая и теплая, как солнечный блик на талой воде.

– Леди Элианора, – говорит она. – Завтрак готов.

Я киваю и подхожу к костру. Руна наливает кашу в простую миску и подает ее мне обеими руками.

– Осторожно, горячее, – шепчет она.

Я принимаю миску. Жар металла обжигает пальцы, но я не отпускаю ее, впитывая это тепло как последнее милосердие перед долгой дорогой. Сажусь на скатанные шкуры. Руна остается стоять рядом, пока я ем. Вокруг кипит лагерь: скрипят сани, стража разбирает шатры, седлает коней. Ветер гонит по снегу клочья дыма.

– Пора выступать, – командует маршал.

Я возвращаю пустую миску и поднимаюсь. Руна быстрым движением поправляет мех у моего горла, после чего я снова скрываюсь в полумраке саней. Маршал подсаживает дочь в седло. Она едет рядом со мной, уверенно глядя вперед. Я знаю: стоит мне позвать, и она сразу обернется.

Весь день мы проводим в дороге, поднимаясь все выше в горы.

К вечеру лошади начинают все чаще сбиваться с шага. Лагерь ставим в тени огромных валунов. Руна снова рядом. Она затягивает узлы на растяжках моего шатра, и я вижу, как на сгибах пальцев проступает кровь.

Ночь приходит в тревоге. Сон рвется клочьями: ледяная река, узкий мост, чей-то шепот, белая вуаль и пустые глаза отца – все смешивается, как вода подо льдом. И над всем этим – странный шорох. Будто кто-то невидимый пересыпает сухой прах из одной ладони в другую.

Мне все время кажется, что шорох доносится из-за костров.

Что это? Крылья?

Звук приближается, не нарушая тишину, а вплетаясь в нее, становясь ее пульсом. Он здесь. Совсем рядом, за тонкой перегородкой сукна, где уже не различишь границу между сном и реальностью. Тень, чернее самой ночи, проникает под полог, скользит по полу, задевая слабый свет масляной лампы. Пламя дрожит, будто его коснулась невидимая ладонь, и гаснет с тихим шипением.

Я не двигаюсь – лишь пальцы мертвой хваткой сжимают складки плаща. Тьма подбирается ближе. Воздух становится плотным, вязким, как в древнем склепе, забытом богами.

И вдруг что-то касается моей щеки – невесомо, как крыло мертвой бабочки.

Дыхание перехватывает. Я широко распахиваю глаза, но тьма в шатре так густа, что я не вижу даже собственных рук. И в тот же миг все стихает. Воздух снова становится легким. Возвращаются звуки лагеря: храп лошадей, треск углей в костре, далекий хруст снега под сапогом часового.

В шатер входит Руна. Я чувствую, как она поправляет мех у моего плеча, разжимаю пальцы и снова засыпаю.

Когда у края полога проступает полоска света, я просыпаюсь и долго лежу, не зная, был ли это сон или смерть, идущая за мной по пятам, решила напомнить о себе.

Я поднимаюсь. Кости ноют, а тело слушается неохотно. Руна уже здесь, наливает в таз теплую воду. Я умываюсь. Руна протягивает полотенце.

– День обещает быть ясным, леди Элианора, – говорит она, и в ее голосе слышится попытка утешить. – Это хороший знак.

Я не отвечаю. В моей жизни хорошие знаки встречаются так же редко, как цветы на заснеженных скалах.

Я заставляю себя жевать сушеное мясо и пить бульон, чтобы сохранить силы. Снаружи лагерь уже превратился в растревоженный муравейник. Маршал выкрикивает приказы, лязгают пряжки седел, надсадно ржут кони. Ловкие руки воинов стряхивают иней с полотна, выдергивают колья и скатывают ткань. Они работают привычно и споро.

Дорога сужается и петляет между острыми выступами скал. Руна держит коня совсем рядом, но я снова храню молчание. Слова сейчас – лишь лишняя трата воздуха, которого на высоте становится все меньше.

На второй день подъема горы начинают смыкаться над нами. Великий Север остается за спиной, скрытый пеленой облаков и вечных снегов. Впереди – только крутой, выбеленный ветрами склон, узкий каменный мост через расщелину и та пугающая тишина, в которой нас уже ждут.

Глава 4: Жена без мужа, королева без трона

Дорога к Серому Перевалу тянется бесконечно. Колонна движется медленно: кони сбиваются с шага, копыта скользят по обледеневшим плитам. Их дыхание клубится белым паром, оседая на сбруе инеем.

К полудню небо затягивают низкие облака. Ближе к закату туман впереди расступается, открывая Серый Перевал. Над пропастью тянется узкий каменный мост, похожий на клинок, зажатый между скованными вечным льдом вершинами.

По ту сторону моста ждут южане, выстроившиеся в безупречно ровные ряды. Их доспехи сияют зеркальным блеском, а над шлемами колышутся алые знамена с золотым солнцем – яркие, как свежая кровь на снегу.

Маршал спешивается, подходит к саням и распахивает дверцу.

– Ваша светлость… – говорит он. – Мы прибыли.

Я принимаю его руку и выхожу. Ветер тут же бьет в лицо, ресницы слипаются от ледяной крошки. Руна соскальзывает с седла и становится рядом. Ее лицо белее окружающего нас снега. Она смотрит на мост, потом на меня, и в этом взгляде столько немого отчаяния, что мне хочется отвернуться.

– Леди Элианора… – шепчет она.

Я не отвечаю.

Мы выстраиваемся перед мостом: горстка северян в серых мехах и светлых плащах против пылающего золотом строя. Я медленно веду взглядом по первому ряду, пытаясь отыскать правителя. Передо мной лишь одинаковые забрала. Никто не выделяется ни статью, ни роскошью доспехов.

Маршал говорит тихо, не поворачивая головы:

– Правителя Вархейма нет.

Он первым произносит вслух то, что уже становится очевидным для всех. Раут-Илар отказался встретить свою невесту, намеренно унизив этим весь Север.

За моим плечом раздается тихий всхлип:

– Так нельзя… Леди Элианора… это же…

Маршал резко шикает на Руну, и она замолкает.

– Такого еще не было, – выдыхает старший писарь, словно страшится вписать этот позор в родовую хронику. – Это… это нарушение всех законов.

Служитель Храма делает шаг вперед. На груди – серебряный знак Храма Памяти, потемневший от времени и мороза. Его голос резок и почти ломается от клокочущего в горле возмущения:

– Ваша светлость, на Севере брак – это клятва, данная перед ликом мертвых и живых. Она куется словом и скрепляется кровью. Но без слова мужа – нет клятвы. Без тепла встречной ладони – нет союза. То, что происходит здесь, – не церемония, а грязная насмешка над памятью наших предков!

Он медленно качает головой, словно отказывается принять происходящее.

– Я не могу благословить этот союз. Клятва, произнесенная в пустоту, не будет услышана богами. Кровь, пролитая без ответа, не будет принята землей.

Маршал кладет ладонь на рукоять меча и отвечает твердо:

– Мы не можем повернуть назад. Таков приказ короля. Обряд должен состояться здесь и сейчас.

Служитель резко втягивает воздух:

– Обряд? Вы называете это обрядом? Это позор! Для нас, для Храма Памяти, для всего Севера!

– Вы отказываетесь? – спрашиваю я, и мой голос кажется мне чужим.

Между нами повисает тяжелая тишина.

– Ваша светлость… – говорит он. – По закону я должен возложить руку на ваши соединенные ладони и провозгласить: «Да будет этот союз признан…» Но где вторая рука? Где слово, которое должно сплестись с вашим? Нет. Я не стану благословлять пустоту.

Он опускает голову, пряча ладони в широких рукавах.

Это конец, – думаю я. Храм Памяти отрекается от меня.

Я вижу, как южане на той стороне моста переглядываются и усмехаются, опираясь на древки копий. Маршал судорожно выдыхает, словно получил удар под дых.

– Мы здесь ради мира, – говорю я ровно. – Пусть обе стороны засвидетельствуют обряд, чтобы с этого моста я сошла законной женой правителя Вархейма.

– Они не имеют права так унижать нас. – Голос служителя срывается на хрип. – Они плюют нам в лицо, а я… я должен стоять и утираться?

– Разве ваш Храм не учит смирению? – тихо говорю я. – Юг может лишить нас земель, замков и даже жизни. Но он не может лишить нас достоинства. Если только мы сами его не отдадим.

Я разворачиваюсь и делаю шаг вперед, навстречу южанам. За спиной я слышу тяжелую поступь маршала, шорох мантии писаря и неровные шаги служителя – они следуют за мной, как тени за покойником.

На самой середине моста я останавливаюсь и смотрю, как навстречу мне медленно движется алое пятно.

Когда южная делегация замирает в нескольких шагах, маршал произносит слова приветствия:

– Делегация Севера прибыла согласно договору для заключения брачного союза.

Вперед выходит южный герольд – холеный мужчина с презрительной усмешкой.

– Делегация Южного королевства принимает вас. Его Величество… крайне занят государственными делами и поручил мне засвидетельствовать сей акт…

– Юг так боится за жизнь своего правителя, – перебиваю я, глядя ему прямо в глаза, – что прислал процедуру вместо человека.

Под краем начищенного шлема у герольда напрягается челюсть. Он разворачивает свиток с королевской печатью и начинает читать, словно оглашает распоряжение о поставках зерна:

– «По воле Его Величества, Правителя Южных земель,

союз между правящим домом Севера

и короной Южных земель признается заключенным.

Настоящим подтверждается намерение соединить узами брака

единственную наследницу престола Севера, леди Элианору де Алмер,

и Его Величество, правителя Вархейма, Раут-Илара,

именуемого Железнорожденным.

С момента оглашения данного указа союз признается действительным

и засвидетельствуется печатью королевской канцелярии и…».

Он замолкает и поднимает взгляд на нас.

Служитель отступает в сторону и прячет руки в широких рукавах мантии, отказываясь участвовать в церемонии. Маршал делает шаг вперед.

– Я, Торвальд из дома Хальвар, верховный маршал Севера, от имени правящего дома Алмеров и по воле короля Севера свидетельствую заключение этого союза.

Южный герольд коротко кивает и делает знак своему писарю. Тот кладет пергамент на переносную доску и быстрым, уверенным движением вписывает слова маршала под текстом королевского указа. Закончив, писарь поднимает голову.

– Свидетельство Севера внесено. Нужна печать.

Он протягивает пергамент маршалу и отступает на шаг.

Торвальд несколько мгновений смотрит на свиток, затем снимает с пояса печать дома Хальваров. Писарь капает на пергамент горячим воском. Маршал медленно вдавливает в него печать, и на воске остается знак военной власти Севера.

Герольд сворачивает пергамент.

– Союз считается заключенным. Отныне вы – супруга Его Величества. Прошу следовать за нами.

– Нет, – говорю я. Голос звучит ровно, но камень будто откликается эхом. – На Севере слово скрепляют кровью.

Я стягиваю перчатки, чувствуя, как мороз мгновенно впивается в обнаженную кожу. Протягиваю руку, не глядя на маршала.

– Ваш клинок.

Я обхватываю рукоять, делаю вдох и провожу лезвием по ладони. Произношу клятву, которую должна была произнести в Храме:

– «Перед лицом живых

и перед тенями предков,

перед холодом, что хранит нас,

и огнем, что не дает умереть…

я признаю этот союз.

Отныне мой дом и твой –

одно имя, одна память, одна земля».

Я замолкаю. Слова уносит в пропасть, так и не встретив ответа. В лучах заходящего солнца кровь на лезвии вспыхивает темным багрянцем. По обычаю я должна вложить ладонь в руку мужа, чтобы наша кровь смешалась и, упав на землю, скрепила общий обет. Но передо мной лишь строй южных воинов. Я протягиваю окровавленную ладонь навстречу отсутствующей руке.

У края пореза собирается темно-багровая капля. Она дрожит, наливаясь тяжестью, готовая сорваться на серый гранит моста.

Но она не падает.

На мне сходятся десятки взглядов с обеих сторон моста. Тишина становится невыносимой. И тогда я ощущаю его присутствие. Как и в шатре, меня касается невидимая рука. Пальцы обхватывают окровавленную ладонь, смыкаясь над раной. Холод от этого касания такой острый, что у меня темнеет в глазах.

Моя кровь… она медленно втягивается обратно в порез.

Я поднимаю глаза. Я не вижу его, но знаю, что он стоит передо мной.

Южане замирают. Северяне тоже. Только служитель пятится и снова и снова осеняет себя северным знаком. Его губы беззвучно шевелятся, а голос, когда он наконец прорывается, дрожит от первобытного ужаса:

– Сама земля отвергла этот обряд… Кровь не принята… Это знак, ваша светлость. Черный знак!

Я не могу ему ответить. Я чувствую: то, что вошло в меня вместе с кровью, не принадлежит миру живых.

– Ваша светлость… – выдыхает маршал. Его голос доносится словно из-под воды.

Я вытираю лезвие о рукав плаща, оставляя на серой шерсти темный след, и возвращаю клинок. Затем отворачиваюсь и поднимаю взгляд на герольда.

– Я выполнила все, как велит традиция, – говорю я. – Церемония завершена.

Он отступает, нелепо спотыкаясь о подол своего плаща. Его холеное лицо идет пятнами. Избегая моего взгляда, он хрипит:

– Да… да будет так… Жена правителя Вархейма… следуйте за нами.

Я протягиваю перчатки Руне, застывшей в оцепенении.

– Возьми, – приказываю я.

Она принимает их, прижимает к груди и только тогда находит в себе силы поднять на меня глаза.

– Леди Элианора… – шепчет она.

– Уезжай с отцом. Это приказ.

– Я не оставлю вас.

Она отчаянно качает головой.

– Оставишь. Северу нужны живые.

Слезы на ее щеках замерзают. Маршал подходит к ней, кладет руку на плечо. Руна вздрагивает, но не сопротивляется, будто силы покинули ее вместе со слезами.

– Идите, – бросаю я через плечо.

Когда они начинают отступать в серую мглу Севера, я поворачиваюсь к южанам. Строй алых плащей размыкается, открывая мне путь в пасть Вархейма.

Я не оборачиваюсь. Иду вперед – туда, где начинается чужая земля. Туда, где меня ждет еще один муж.

Глава 5: Проклятие, принявшее человеческий облик

Я прохожу сквозь строй южан и сажусь в карету. Снаружи доносятся резкие, нервные приказы. Лошади испуганно храпят, колеса с хрустом режут снег. Карета трогается.

Я смотрю на свою ладонь. Кожа чистая, безупречная, словно на ней не было ни стали, ни крови. Но под кожей я чувствую пульсацию. Она бьется в такт дыханию той невидимой тени, которой я теперь принадлежу. Я сжимаю ладонь и закрываю глаза.

Дорога оказывается долгой и изматывающей. Южане ищут постоялые дворы, шум и тепло очага, будто надеются, что за толстыми стенами и звоном кубков их страх не сможет их отыскать. Они достаточно вежливы, но в их глазах я читаю другое:

Мы терпим вас, пока есть приказ.

И мое любимое:

Надеемся, к утру вас не станет.

Но каждое утро я открываю глаза. Встаю, умываюсь ледяной водой, возвращая себе дыхание родного края, и снова выхожу к ним. Сажусь в карету – и дорога продолжается, а их надежды рассыпаются прахом.

За окном постепенно исчезает снег, сосны уступают место дубам и оливам. В отличие от Севера в южных селениях жизнь выставлена напоказ: на веревках сушится белье, дети кричат посреди улиц, мужчины спорят у повозок. При нашем появлении шум стихает. Люди стекаются к обочинам и провожают карету с бесцеремонным любопытством.

– Зачем нам северная королева? Наши девки и краше, и плодовитее! – летит вслед карете чей-то крик.

Толпа подхватывает, и голоса разливаются по дороге, как прокисшее вино.

– Да какая она королева?! Чужачка, ни земли своей, ни крови нашей!

– Из-за них мой Мартен на Севере сгинул! – выкрикивает женщина, судорожно прижимая к себе ребенка. – Столько наших там полегло, а они девкой откупились!

Прежде чем стража успевает вмешаться, из ее руки летит ком влажной земли. Он с глухим стуком ударяется о борт кареты, оставляя уродливый след прямо под гербом Юга. Командир конвоя пришпоривает коня и осаживает его перед женщиной. Острие копья замирает в дюйме от ее груди.

– Назад! По домам! – рявкает он.

Ребенок заходится в плаче. Мужчина рядом хватает женщину за плечо, встряхивает ее и шипит в самое ухо:

– Замолкни, дура! Хочешь, чтобы нас в яму посадили за такие слова?

Она словно не слышит его. Стоит, тяжело дыша, глаза налиты кровью, губы мелко дрожат.

– Верни нам наших детей, северянка! – летит ее крик уже в спину уходящему кортежу. – Верни…

Мы оставляем ее позади. Карета катится мимо полей, где чернеют голые лозы виноградников. Дальше – новые селения, и снова шум, гам, суета.

Я отворачиваюсь от окна, прижимая пальцы к вискам. Пульсация под кожей становится сильнее, отвечая на это внешнее безумие. После северного безмолвия, где слышно, как падает снег, Юг кажется мне огромным, лихорадочно бьющимся нервом.

В столицу мы подъезжаем под вечер. Карета медленно пробирается по узким улицам. За окнами теснятся дома с яркими ставнями и заваленными скарбом балконами. Торговцы кричат, музыканты играют у таверн, в воздухе смешиваются запахи специй, дыма, навоза и жареного лука.

За рынками шум внезапно обрывается. Карета сворачивает на широкую дорогу и останавливается перед коваными воротами цитадели. Стража пропускает нас во внутренний двор, окруженный выбеленными солнцем стенами и гладкими колоннами. В чашах пересохших фонтанов лежит пыль.

Из тени выступает мужчина в темных одеждах. Он кланяется низко, с той безупречной южной грацией, за которой скрывается вышколенное безразличие, и распахивает дверцу кареты.

– Ваше высочество, – произносит он. – Его Величество уведомлен о вашем прибытии. Он ожидает вас.

Он разворачивается и идет вперед – уверенный, что я последую за ним. И я иду.

Мы проходим через галерею, где каждый шаг отзывается сухим эхом. На стенах – гигантские полотна, и на каждом Юг празднует победу над Севером: воины под алыми знаменами возвышаются над павшими северянами. Победа, купленная ценой выжженных земель.

Моих земель.

Двери в главный зал распахиваются, и свет бьет прямо в глаза. Золото здесь повсюду: на сводах, тяжелых портьерах и мраморном полу. Вдоль стен, словно экзотические птицы в золоченой клетке, застыли придворные. Сотни глаз впиваются в меня, пытаясь разгадать цену, за которую Север купил свое призрачное спасение.

Я знаю, как выгляжу в их глазах: ледяное изваяние, затянутое в платье стального цвета и тяжелый мех, который кажется здесь нелепым излишеством. Я слишком высокая, слишком бледная, слишком… чужая.

Я обвожу зал равнодушным взглядом. Южанки одеты в тонкий шелк, открывающий плечи и спины. Их кожа блестит от благовонных масел, а на губах играет винный блеск. Мужчины в расстегнутых на груди рубахах держатся с той же ленивой уверенностью.

– «Жемчужина Алмеров» в моем дворце, – раздается низкий, рокочущий голос, в котором сквозит неприкрытое удовольствие. – Искренне польщен этой честью.

Я поднимаю взгляд на трон. Лицо Раут-Илара словно выковано солнцем и солью – смуглое, резкое, иссеченное морщинами у глаз. Темные волосы, тронутые ранним серебром у висков, подстрижены коротко и небрежно взъерошены. В его взгляде лишь неподвижный, холодный отсвет стали.

Он сидит на троне, небрежно откинув красный плащ на спинку. Охотничий камзол из грубого серого сукна расстегнут до середины груди. За голенищем сапога угадывается короткий клинок. У его ног, как два пятна застывшей тени, лежат огромные псы. Один уронил морду на лапы, другой не сводит настороженного взгляда с зала.

Раут медленно подносит к губам бокал с золотистым вином. Делает глоток и вдруг отшвыривает хрусталь в сторону. Стекло взрывается о мраморный пол острыми искрами. Псы вздрагивают, но остаются на своих местах.

Раут поднимается с трона и спускается ко мне. Он подходит так близко, что я чувствую запах пота, вина и крови. Протягивает руку и пропускает прядь моих волос между пальцами – так торговец на рынке щупает мех убитой лисицы, проверяя, не облезла ли шкурка и сколько за нее можно выручить золота. Он улыбается краем рта. Затем бросает взгляд мне за спину – туда, где должны были стоять моя свита и сундуки с приданым, но теперь стоит лишь один сундук.

– Король Севера, вижу, не только дочь отдал без слез, но и слуг пожалел? Или вы, леди, привыкли обслуживать себя сами?

Он делает короткий знак рукой. Слуга отпирает сундук и откидывает крышку. Следом я слышу сухой шелест пергамента за спиной.

Раут заглядывает в сундук и хмурится. По залу прокатывается волна колких усмешек и ядовитых перешептываний.

– Ни золота, ни шкур, – произносит он тихо, почти задумчиво, и зал мгновенно смолкает. – Север, выходит, обеднел до самых костей.

Мой голос звучит ровно, без единой дрожи:

– Север достаточно заплатил за мир. Он прислал «украшение», которым Юг недостоин владеть.

– Украшение… – повторяет Раут, словно пробуя слово на вкус.

Он смотрит на меня в упор. Насмешка в его глазах исчезает, уступая место хищному интересу.

– Принесите пьедестал, – приказывает он. – Пусть Юг увидит, как сияет дар Севера.

Стражи бросаются исполнять приказ. В центр зала водружают мраморную подставку высотой с локоть. Раут срывает с моих плеч плащ и накрывает им пьедестал.

– Когда-то Север держал нас за горло стальной рукой, – произносит он. – Его армия была подобна ледяной буре, несущей кровь и смерть. Его король, Луциан Второй, и отец его, Луциан Серебряный, глядели на Юг сверху вниз.

Он делает паузу, и тишина в зале становится болезненной.

– Моя мать… – голос Раут-Илара вибрирует от сдерживаемой ярости. – Когда северные знамена вошли в Вархейм, она не сбежала в столицу. Осталась в деревне, вместе с остальными… Когда я увидел ее вновь, я не узнал ее лица… Она умирала в муках. Мой отец сошел с ума от горя. Он запретил хоронить ее тело, пока мы не сокрушим Север. Я ждал – дни, месяцы, годы. Но победа не приходила.

Раут выпрямляется.

– С тех пор я живу одной целью: обескровить Север. Лишить дом Алмеров того, ради чего он существует – наследия, будущего и самого имени.

Его пальцы впиваются в мое плечо. Он вынуждает меня подняться на пьедестал, выставляя на обозрение толпе.

– Сегодня солнце дома Алмеров зашло. Его сила угасла. Его кровь – здесь. И она принадлежит мне.

Он отступает на шаг и медленно осматривает меня с головы до ног. Задержавшись на тяжелой одежде, хмурится.

– Дар Севера не сияет, – роняет он. – Где тот блеск, ради которого мои люди проливали кровь?

Он наклоняет голову набок, проводит шершавой ладонью по подбородку. Его губы кривит ядовитая усмешка.

– Может быть… ее нужно очистить от лишнего?

Раут одним резким движением выхватывает клинок и делает шаг ко мне. Сталь вспыхивает под светом свечей.

В голове бьется одна мысль: что он имеет в виду? Очистить от ткани? Или содрать кожу? По его взгляду невозможно понять, какой из вариантов привлекает его больше.

Раут поднимается на пьедестал и замирает за моей спиной. Шершавые пальцы касаются моих волос и перекидывают тяжелую копну на грудь. Лезвие поддевает первую пуговицу. Та отлетает и падает на плащ. Затем вторая, третья… Часть ударяется о мрамор с тонким звоном. Платье сползает к моим ногам. Раут цепляет лезвием завязку льняной юбки, и она падает следом.

Раут обходит меня по кругу. Улыбка на его губах становится шире.

– Нужен живописец, – роняет он, не оборачиваясь к свите. – Нужна картина, которая увековечит этот миг. Но прежде…

Короткий свист разрезает воздух. Псы срываются с места и вскакивают на пьедестал. Мой плащ сминается под их грязными лапами.

Раут кивает испуганному слуге:

– Пододвинь кобеля чуть влево. Хочу, чтобы знак дома Алмеров был точно под лапой.

Слуга подкрадывается и, задерживая дыхание, касается густой шерсти. Пес рычит, обнажая желтые клыки, и переступает. Лапа ложится на вышитый герб моего рода.

Раут оглядывает зал.

– Где живописец?! – рявкает он, и этот крик заставляет придворных вздрогнуть.

В зал вбегает человек – низкорослый, сутулый, в одежде, перепачканной пятнами засохшей краски. Руки у него мелко дрожат, губы шепчут то ли молитву, то ли просьбу о пощаде. Помощник ставит мольберт. Живописец берет уголь и торопливо намечает на холсте фигуры.

Раут наблюдает за работой художника, сложив руки на груди, затем переводит взгляд на меня.

Я стою на пьедестале – неподвижная, словно высеченная из ледяной глыбы. Сотни чужих сальных взглядов ощупывают мое тело, но я не вижу этих лиц. Они для меня – лишь фон. Я смотрю только в глаза Раут-Илара. Смотрю прямо и тяжело, потому что враг, которого я поклялась стереть с лица земли, должен увидеть: перед ним не сломленная жертва и не бесправный трофей.

Перед ним – само проклятие Севера.

Глава 6: Вы все еще верите в свой триумф?

Пока живописец продолжает работу над картиной, слуги расставляют длинные столы и разносят мясо, сладкий хлеб и вино. Юг празднует триумф. Я – живое доказательство того, что Север пал.

Раут-Илар развалился на троне. Он обводит взглядом зал, задерживаясь на мне ненамного дольше, чем на кубке в своей руке.

– За солнце Юга! – говорит он, поднимая кубок. – За Победу!

Зал отвечает ликующим ревом. Гремят кубки, по столам течет вино. Южане пьют и смеются. Один из гостей бросает кость псу у моих ног. Пьяный вельможа поднимает кубок, сально щурясь в мою сторону:

– Красива…

– Красива? – тут же язвит сидящая рядом женщина. – Да посмотри на нее: стоит, будто кость из земли торчит.

– Кожа белая, как у покойницы, – подхватывает другая, прикрываясь веером.

– Может, и вправду покойница, – тянет третья, и по столу пробегает волна смешков.

Раут слушает насмешки с ленивой улыбкой. Он снова наполняет кубок и медленно пьет, не сводя с меня тяжелого взгляда. Кажется, он ждет, когда стыд или страх заставят меня дрогнуть. Но я не дрожу. Не опускаю глаз. И не пытаюсь прикрыть наготу. Я стою так же ровно, как стояла тогда, когда живописец только смешивал краски.

Живописец вдруг замирает. На холсте за моей спиной проступает смазанная, угольно-черная тень. Он подносит кисть к полотну, словно собираясь ее закрасить, но кисть выскальзывает из ладони и падает на пол. Старик бледнеет и поднимает на меня взгляд, словно пытаясь увидеть то, что уже появилось на его полотне.

Псы у моих ног втягивают воздух, и шерсть на их загривках встает дыбом. В следующую секунду они пригибают головы и поджимают хвосты. Их рычание срывается в жалкий сип.

Раут-Илар замечает это. Он смотрит на меня внимательнее, и я вижу, как на его лице проступает тень замешательства. В этот миг мне кажется, что мы поменялись местами: теперь я наблюдаю за ним.

Раут раздраженно отмахивается и велит музыкантам играть громче. Скрипки и лютни надрываются. Слуги вносят новые блюда: дичь, истекающую пряным соком, рыбу под золотой коркой. Музыка и смех снова наполняют зал. Гости продолжают пить и есть.

И только двое в этом зале хранят молчание.

Живописец, онемевший от ужаса.

И я – потому что вместо меня скоро будет говорить мое проклятие.

Когда мелодия наконец стихает, к моему пьедесталу подходят две служанки. Одна из них поправляет сползшую лямку своего платья и бросает:

– Следуйте за нами. Король велел проводить вас в покои.

Одежды мне не предлагают. Ведут нагой через пустые коридоры.

Выделенные мне покои огромны и безмолвны. Лунный свет пробивается сквозь тонкие занавеси, выхватывая из полумрака выцветшие портреты. Но главное – здесь повсюду зеркала. Они расставлены так, чтобы отражать друг друга. В каждом я вижу дрожащее пламя свечи, широкую кровать и свое отражение. И в каждом стекле кто-то смотрит. Комната полна неподвижных взглядов, следящих за мной из глубины амальгамы.

Я вспоминаю северные слухи: «Раут-Илар боится зеркал. Он не выносит собственного взгляда».

Возможно, слухи лгут. А возможно, эти зеркала предназначены вовсе не для него.

Служанки бросают на кресло льняную рубаху. Обе смотрят в пол, будто боятся наткнуться взглядом на чье-то невидимое присутствие.

– Свободны, – говорю я.

– Как прикажете, ваше высочество, – выдыхают они в унисон и почти бегом исчезают за дверью.

Щелкает замок. Я остаюсь наедине с отражениями.

В купальне пахнет сырым камнем и застоявшейся водой. В мраморной чаше дрожит бледный отсвет свечей. Вода давно остыла. Этот холод мне приятен – он возвращает чувство реальности. Я снимаю жемчужную корону и кладу ее на край чаши. Металл коротко звенит о мрамор.

Вхожу в воду. Она смывает с кожи липкие взгляды южан и запах их пира. С каждым вдохом шум в голове растворяется. Остается только ровный ритм моего сердца.

Я снимаю серебряное кольцо и медленно поворачиваю его в пальцах, ловя на поблекшем камне отсвет свечи.

– Матушка, – шепчу я одними губами, – подождите еще немного.

Я сжимаю ладонь, и свет гаснет. Камень холоден, но я знаю: матушка слышит.

Я надеваю кольцо, выхожу из воды, вытираюсь и натягиваю оставленную служанками рубаху. Расчесываю волосы и заплетаю их в косу, чтобы ночью они не спутались. Задуваю свечи одну за другой. Зеркала гаснут, превращаясь в глубокие провалы, где вместо света теперь живут только тени.

Я ложусь. Здесь все чужое: кровать слишком мягкая, воздух слишком душный, а темнота слишком плотная. Тело сопротивляется покою, но усталость берет свое, и я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь задолго до рассвета. В комнате еще темно. Я босиком подхожу к окну, отдергиваю занавесь и распахиваю створку. В комнату врывается утренний холод – единственный честный гость в этом доме. Я стою у окна, наблюдая, как тьма снаружи цепляется за черепичные крыши, но на востоке уже тлеет бледная полоска света.

Я жду – сама не знаю чего именно: сдавленного крика в конце коридора или гулкого топота сапог по галереям. Со двора доносятся звон колокола и голоса сменяющейся стражи. Все слишком правильно. Слишком буднично.

Значит, еще не время, – думаю я. Проклятие никогда не промахивалось. Не промахнется и на этот раз.

В дверь стучат. Не дожидаясь дозволения, на пороге вырастают служанки. Их трое – молодые, в легких платьях и запыленных сандалиях.

Я всматриваюсь в их лица. Ищу тень тревоги, сбившийся ритм дыхания, капли пота на висках. Но их глаза ясны: они живут в дне, в котором еще ничего не случилось. Я смотрю на них дольше, чем позволяют приличия. Девушки начинают неловко переглядываться.

– Если вы закончили играть в гляделки, – говорю я холодно, – займитесь делом.

Служанки мгновенно опускают головы и принимаются за работу. Они готовят платье – невесомое, цвета расплавленного золота. Один взгляд на него, и я понимаю: оно ужасно.

Девушки помогают мне раздеться. Их быстрые, любопытные взгляды обжигают мою кожу, но я стою неподвижно. Золотистая ткань ложится на плечи – я почти не чувствую ее веса, будто на меня набросили паутину. Служанки ловко затягивают ленты на спине, приглаживают складки.

Когда они отступают, я смотрю в зеркало. В отражении трудно узнать ту Элианору, которая ехала через снега. На Севере одежда – это броня. Она держит форму, она защищает от ледяного ветра и чужих глаз. Это платье оставляет открытыми руки и плечи, облегает грудь, а подол не доходит даже до лодыжек.

– Может, платье чуть отпустить? – предлагает одна, прикусив губу.

– Да, и добавить пару лент на грудь, – соглашается вторая.

– Нет, нужно перешить, – говорит третья, бросив быстрый взгляд на корсаж.

Я медленно перевожу на нее взгляд.

– Перешить?! – повторяю я. – Для королевы?

Они переглядываются, и в уголках их губ предательски мелькают улыбки. Судя по всему, мои слова их забавляют.

Я не улыбаюсь.

– Говорят, Юг велик и богат, – произношу я ровно, – но, кажется, не настолько, чтобы позволить себе лишний локоть ткани.

В ответ – колючее молчание. Наконец, самая смелая вскидывает подбородок:

– Его Величество баснословно богат. Если он прикажет, вам пошьют десятки платьев.

– Да хоть сто! – горячо подхватывает вторая, будто защищая честь всего своего народа. – Наши мастера справятся за ночь, стоит королю лишь отдать приказ.

Я медленно киваю, принимая этот вызов.

– Прекрасно. Тогда пусть сошьют два.

Они замирают.

– Два? – переспрашивает храбрая.

– Да. В одном я выйду из этих покоев. Второе… второе должно быть готово к похоронам.

Одна из служанок открывает рот, и я добавляю, прежде чем она успевает заговорить:

– Поторопите ваших мастеров. Вдове не пристало носить золотые наряды.

Ужас, плещущийся в их зрачках, – моя первая настоящая награда в этом дворце.

– Но ведь Его Величество… жив!

Я понижаю голос до шепота.

– Надолго ли? Трижды меня выдавали замуж. Ни один из моих женихов не дожил до брачной ночи. Думаете, это случайность? Нет. Это проклятие Севера, которое дышит мне в затылок.

Служанки переглядываются, ища поддержки друг у друга.

– Север – иная страна, – говорит одна из них, кусая губы. – Там ветер другой и люди другие. У вас свои предания и свои беды. У нас все не так.

Я смотрю на нее холодно, почти с жалостью.

– Небо-то над нами одно. И оно одинаково равнодушно к смерти.

Та, что только что хвасталась сотней платьев, бледнеет и отступает на шаг. Ее губы беззвучно шевелятся, будто она молится.

– Вы говорите так, чтобы нас запугать, – шепчет она.

Забыв о поклонах, они пятятся к выходу и почти вылетают из покоев, стремясь оказаться как можно дальше от северянки.

Тишина возвращается. Я делаю глубокий вдох и снова подхожу к зеркалу. В отражении стоит женщина в коротком золотом платье, больше похожем на насмешку, чем на королевский наряд. Я распускаю ленты на спине, и платье соскальзывает к моим ногам.

Я снова надеваю льняную рубаху, сажусь на край кровати и медленно обвожу взглядом комнату, где десятки глаз из зеркал и с полотен несут свою безмолвную службу.

Вы все еще верите в свой триумф?

В моем унижении вы видите доказательство своей силы?

– Празднуйте, – говорю я. – Скоро этот пир сменят поминки.

Глава 7: Вдова при живом муже

На кухне гремят котлы, и вместе с паром поднимаются слова о северной королеве. Никто уже не помнит, кто сказал первым: старая прачка, молодая служанка или портниха. Но слова расползается, как жирное пятно на дорогой ткани: чем усерднее его трут, тем оно шире.

Северянка проклята.

– Трижды шла под венец и трижды вдовой оставалась… – бормочет пекарка, нагнувшись над дежой. – Подай соль.

Помощница тянется к миске, и та сама собой выскальзывает из влажных пальцев. Соль рассыпается по полу тонким белым слоем.

– Прости, матушка, – шепчет она, бледнея. – Она сама… я лишь коснулась.

Пекарка замирает. Она смотрит на соль у своих ног и крестится.

– Соль сама не падает… Видать, и вправду на ней черная метка.

– Язык у тебя длинный, как кочерга, – бросает главный повар, вытирая нож о фартук. – Король наш крепок, как сталь. Никакое проклятие его не возьмет. А ну, за дело. Хлеб сам себя не вымесит.

Пекарка кивает, но глаза ее прикованы к соли на полу.

На кухне голоса затихают, но в швейной старшая портниха уже наклоняется к своим помощницам:

– Все правда. Зять мой в страже служит, он на Перевале был. Своими глазами видел: она ладонь вскрыла, а кровь на землю не пошла. Втянулась обратно в рану.

Иглы в руках замирают… Тишина накрывает собравшихся, как тяжелое покрывало.

К полудню запах страха пропитывает дворец от подвалов до королевских покоев. В каждом коридоре – пересказ пересказа, в каждом лице – настороженный взгляд.

К вечеру, кажется, весь Вархейм заражен этим слухом, словно лихорадкой. Когда зажигают свечи, пламя дрожит и коптит при каждом упоминании северянки. У слуг из рук валится посуда, у гостей проливается вино. Кто-то торопливо шепчет молитву, кто-то плюет через плечо. Певчие зашивают в подкладку рукавов медные монеты – «на откуп от беды».

Пир тянется, как воск по свечам.

Музыканты налегают на струны, и мелодия то и дело сбивается. Женщины все чаще прячут глаза за краями кубков. Мужчины говорят громче обычного и смеются невпопад.

Раут-Илар чувствует это кожей. Обычно он жаден до шума и света, но сегодня блеск золота его раздражает. Юг должен праздновать триумф, а он сидит и слушает, как его подданные боятся собственной пленницы. Он стучит пальцами по кубку. Раз. Другой. В голосе Раута прорезается резкая, металлическая нота:

– Приведите ее.

Стражники обмениваются взглядами и быстро уходят.

***

Тяжелые створки распахиваются. Охрана входит первой, я – следом.

Я медленно обвожу взглядом зал. Люди отводят глаза, втягивают головы в плечи. И только Раут-Илар смотрит прямо, не мигая.

Я стою перед ним босиком на холодном мраморе, в простой льняной рубахе. Единственное, что напоминает о моем сане, – жемчужная корона на голове.

Раут отставляет кубок, спускается с трона и останавливается вплотную ко мне.

– Я не боюсь проклятий, – бросает он мне в лицо.

– Проклятию все равно, боишься ты его или нет, – отвечаю я.

Зал ахает. Люди застывают, не в силах поверить, что северянка осмелилась так говорить с их королем. Губы Раут-Илара растягиваются в хищной улыбке, и он бьет меня наотмашь.

Голову отбрасывает в сторону. Я выпрямляюсь и снова смотрю ему в глаза.

– Видите! – выкрикивает он, оборачиваясь к притихшему залу. – Кровь красная, а не черная! Она такая же, как и все вы. Живая. Уязвимая. Север кормит вас сказками, а вы дрожите, как дети.

Он задирает мой подбородок, чтобы придворные разглядели, как из разбитой губы стекает кровь.

– Запомните: в моем дворце нет места суеверным бредням, – чеканит он. – А теперь – продолжайте пир. Ешьте! Пейте! Веселитесь!

Он кивает стражникам:

– Заприте ее в темнице. Пусть поспит рядом с крысами. И накиньте на нее черную вуаль. Раз ей так не терпится стать вдовой, пусть примерит.

Стражники хватают меня за локти. Когда мы доходим до дверей, Раут уже снова поднимает кубок. За моей спиной музыканты с удвоенной силой ударяют по струнам, а гости тянутся к кубкам и начинают говорить нарочито громко.

***

Темница встречает меня тишиной и сыростью, что блестит в трещинах грубого камня. Под сапогами стражников вода на полу расходится кругами. Они берут прикованные к стене цепи и заковывают мои запястья. Цепи такие короткие, что от стены не отойти и на шаг.

Служанка подходит, держа сложенную черную вуаль обеими руками. Она расправляет ткань и поднимает ее над моей головой. Вуаль опускается, и за тканью остаются лишь размытые тени. Служанка отступает, разворачивается и выходит. Стражники выходят следом и захлопывают за собой решетку.

Сначала нет ничего – только мое ровное дыхание в тишине. Время здесь будто застыло вместе с водой на полу. Но затем из глубины сознания медленно поднимается мысль: трое мужчин, которым я была обещана, легли в землю. Я была уверена, что та же участь постигнет и правителя Вархейма. Я верила в это проклятие. Оно было моим щитом. Моей единственной, горькой правдой.

Но почему оно молчит?

Почему Раут-Илар все еще жив? Он смеется, пьет за свою победу и бьет меня по лицу, а Тень, что годами выжигала из меня свет и слезы, отказывается поднять на него руку.

Почему?

Раут-Илар настолько силен, что его воля подавляет мою тьму? Или здесь, на выжженном солнцем Юге, проклятие просто не слышит зова моей северной крови? Или оно окончательно оставило меня, превратив из грозного знамения в обычную пленницу?

Впервые за долгие годы я чувствую сомнение. Это чувство слишком человеческое. Оно мне чуждо, но сейчас ворочается внутри, царапая ребра.

Я закрываю глаза и склоняю голову. Траурная вуаль мягко касается моей щеки, словно утешая.

Но мне не нужно утешение.

Мне нужна смерть Раут-Илара.

Я поднимаю голову.

– Я обращаюсь не к богам Юга – они мне чужие. И не к богам Севера – они здесь бессильны. Я говорю в ту тишину, где всегда жило нечто древнее. Если ты все еще следуешь за мной… выйди из тени. Покажи себя.

Мой голос отзывается коротким, сухим эхом. Я жду. Где-то в глубине коридора слышатся редкий писк и возня крыс.

На перевале я ощутила его присутствие, только когда порезала ладонь.

Я опускаю взгляд на свои руки. Кандалы тугие, ржавые. Грубое железо впивается в кожу, оставляя узкие красные полосы. Я медленно поворачиваю запястье, нащупывая острый край обруча, и с нажимом веду им по коже. В царапине проступает кровь. Я вытягиваю руку, насколько позволяет цепь, и капля срывается с запястья.

Но она не касается пола.

Капля замирает в воздухе, словно пойманная невидимой ладонью. В ту же секунду ледяной холод проходит по позвоночнику, вытесняя тюремную сырость.

Он здесь. Он был со мной всегда.

Я не вижу его. Но вода на полу дрожит, расходится кольцами.

Его голос раздвигает тишину, как лезвие – плоть. Он звучит низко, гулко, лишенный всякой человеческой интонации.

– Позвала, чтобы просить о спасении… или о смерти?

Я вскидываю подбородок.

– О силе.

Тишина тянется – густая и вязкая. На мгновение мне кажется, что я снова одна, что это лишь бред измученного разума. Но голос возвращается, обволакивая меня изнутри:

– Я дам тебе силу. Ты можешь призвать меня трижды. И трижды я исполню твою волю.

– Что потом? – спрашиваю я, и слышу, как мое сердце бьется о ребра.

По воде пробегает рябь, будто он делает шаг ко мне. У самого уха я чувствую его неживое дыхание.

– Потом твое тело умрет. А душа станет моей. И будет служить мне. Вечно.

Когда последнее слово оседает в сыром воздухе темницы, я медленно выдыхаю:

– Я согласна.

Вуаль скользит вверх, словно ее подхватывают невидимые пальцы. Холод касается подбородка, затем губ. Я всматриваюсь в серый полумрак перед собой и краем глаза ловлю движение в воде. У моих ног отражается тень, что чернее самой черной ночи.

Я вглядываюсь в отражение. Лица у тени нет. Вернее – оно есть, но постоянно дрожит и расползается, словно каждая черта пытается удержаться на поверхности, но соскальзывает обратно в глубину. Когда вода вновь пытается собрать его облик в нечто цельное, к горлу подступает тошнота.

Я закрываю глаза. Невидимая ладонь берет меня за подбородок и поворачивает мою голову, заставляя смотреть в пустоту перед собой.

Прикосновение приходится туда, где на губе запеклась кровь после удара Раут-Илара. Сначала я чувствую легкий холод, затем – нажим, будто он пробует кровь на вкус. Голос возникает из самой темноты, вибрируя прямо в моих костях:

– Пока ты жива, я твой раб. Но когда три твоих желания будут исполнены, мы поменяемся местами, и ты станешь служить мне.

Я едва удерживаюсь на ногах.

– Мое имя – Галхаан. Запомни его.

Стоит ему отпустить меня, как у меня подгибаются ноги. Я до боли стискиваю ржавые звенья, чтобы не рухнуть на мокрый камень, и опускаю взгляд. Рябь утихает, и в гладкой, как черное стекло, воде я вижу свое отражение. Уголки моих губ медленно ползут вверх. Сначала – едва заметно. Потом улыбка становится шире. Еще шире.

Мое отражение начинает смеяться – тихо, с какой-то древней, бездонной радостью. Я резко вдыхаю, и смех обрывается. Опускаю взгляд на тонкий серебряный перстень. Камень лежит в оправе матовым, мертвым пятном. Но ловить свет мне больше не нужно.

Свет – не в камне. Он – во мне.

– Матушка… – шепчу я. – Сегодня я сдержу данное вам слово.

Глава 8: Кровь – это язык, который понимают даже короли

Тронный зал гудит, как переполненная ярмарка.

Смех, топот, крики и звон кубков сливаются в единый, неразличимый шум. В зале жарко. Воздух густой, пропитанный вином и потом. Музыканты давно сбились с ритма, но чем фальшивее звук, тем громче хохочут пьяные гости. Танцовщицы в ярких лентах кружат между столами; их звонкий смех тонет в общем гуле, когда чьи-то руки пытаются ухватить их за талии.

Стражники распахивают тяжелые двери. Я переступаю порог и иду вперед. Сначала меня не замечают. Лишь когда я прохожу мимо очередного стола, чьи-то мутные, подернутые хмелем глаза останавливаются на мне. Мужчина хмыкает, толкает соседа в бок и, привстав, выкрикивает на весь зал:

– Что, всех крыс уже прокляли, ваше высочество?

Стол взрывается грубым хохотом.

Сквозь черную вуаль я вижу Раут-Илара. Он сидит на троне, небрежно привалившись к подлокотнику, и следит за мной цепким, хищным взглядом. У его ног, словно два пятна застывшей ночи, лежат огромные псы.

Когда стража подводит меня ближе, он медленно поднимается. Подходит почти вплотную, возвышаясь надо мной. Несколько секунд изучает мое закрытое лицо, а затем одним резким движением срывает вуаль. Моя жемчужная корона падает вместе с тканью: обод звонко ударяется о камень, и несколько жемчужин, оторвавшись, катятся по полу.

Я поднимаю взгляд на Раут-Илара. Пьяный блеск в его глазах мгновенно уступает место острому раздражению. Он ждет чего угодно: испуга, слез, покорности. Но натыкается на могильное спокойствие. Гул в зале иссякает, как пересохший ручей. Гости замирают, ловя каждое наше слово.

– Ты боишься, – говорю я негромко.

Раут-Илар коротко хмыкает.

– Боюсь? Тебя?! – выплевывает он с издевкой. – Ты стоишь передо мной босая, в грязи. Мне достаточно одного слова, чтобы лишить тебя жизни.

Он наклоняется к моему лицу, и меня обдает тяжелым винным дыханием.

– Не меня, – отвечаю я. – Ты боишься моего проклятия.

Он замирает на мгновение. Я вижу, как трескается его маска: брови сходятся к переносице, а губы сжимаются в тонкую, бескровную линию.

– Хватит, – рычит он, и даже его верные псы вздрагивают. – Довольно этих северных бредней!

Он резко разворачивается к залу, широко раскинув руки, словно приглашая толпу разделить его презрение.

– Слышали? Северная девка вообразила, что она – само проклятие! Что стоит ей моргнуть – и я рухну замертво!

Зал захлебывается подобострастным хохотом. Раут подхватывает этот смех, упиваясь им, и его голос гремит под сводами с уверенностью человека, обманувшего саму смерть:

– Но я стою здесь, перед вами! – Он с силой бьет себя кулаком в грудь. – Вот он я. Живой. Железнорожденный! Меня вскармливала сталь. Я рос в тени клинков, среди крови и погребальных костров. Я выжег Север до самых костей, я вырвал у дома Алмеров будущее – и ни одна их ведьма не сумела уложить меня в землю!

Он снова поворачивается ко мне.

– Так что молчи о своем проклятии. Если бы смерть и впрямь шла за тобой – я бы уже кормил червей! А я третий день пью за свою победу и, как видишь, все еще жив!

Он грубо хватает меня за подбородок. Мозолистые пальцы впиваются в челюсть, заставляя меня смотреть в его расширенные зрачки.

– Не я боюсь тебя. Это ты боишься меня. Боишься того, что я могу сделать с тобой, – его голос понижается до ядовитого шепота. – Я могу поставить тебя на колени и высечь так, что ты до весны не поднимешься. Или…

Он резко толкает мой подбородок вбок, выпрямляется и бросает страже короткий, как удар палача, приказ:

– Вырвите ей язык. Чтобы каждый в этом зале запомнил, что бывает с теми, кто забывает свое место.

Двое стражников хватают меня за плечи и ставят на колени.

– Ну что, северянка? – Губы короля изгибаются в усмешке. – Твои последние слова?

Я закрываю глаза. Шепот, который срывается с моих губ, не предназначен для ушей живых.

– Галхаан. Я призываю тебя. Исполни мою волю. Убей всех… кто стал свидетелем моего унижения.

Слова падают в пространство зала, как тяжелый камень в бездонный колодец. Свечи вспыхивают в последний раз и захлебываются тьмой. Зал погружается в густой, маслянистый мрак. Придворные замирают с кубками в руках; смех застревает в их глотках.

Мой голос разрезает тишину:

– Вы верили, что этот мир принадлежит вам, пока ваш король сидит на троне, а в ваших кубках плещется вино. Этой ночью вы лишитесь и того, и другого.

Эхо еще дрожит под сводами, а зал уже пронзает жалкий, сорванный звук. Обе королевские собаки падают замертво. В воздухе распускается металлический запах крови.

Первый крик захлебывается на полуслове – будто невидимый жнец перехватывает его. Следом второй. Третий. Смерть проходит по рядам, срезая голоса один за другим. Кубки падают на пол, звеня неестественно громко. Лужи вина смешиваются с кровью.

Стражники оседают почти одновременно, прижимая ладони к шеям, и темная кровь бьет сквозь их пальцы. Я поднимаюсь с колен.

Придворных охватывает безумие. Одни забиваются под столы. Другие бросаются к дверям, впиваются ногтями в дерево, но створки не поддаются, словно спаянные изнутри. Трое мужчин кидаются к окнам – неведомая сила отбрасывает их на мрамор, ломая им кости. Женщины в расшитых платьях открывают рты в немой молитве, но Галхаан выпивает звук из их легких прежде, чем они успевают выдохнуть.

Я стою в самом центре этого кошмара, и смерть обтекает меня, как вода – гранитный утес. Сегодня она – мой единственный союзник.

Раут-Илар делает шаг назад, и наши взгляды встречаются. В его глазах вспыхивает звериная ярость. Он гортанно рычит, выхватывает из-за голенища короткий клинок и бросается вперед, вкладывая в удар весь свой вес и всю свою ненависть. Я вижу лишь вспышку металла у груди. Он метит точно в сердце – решил забрать меня в бездну вместе с собой. Я не успеваю ни произнести второе желание, ни даже вскрикнуть.

Но он – успевает.

Воздух передо мной рвется, будто между мной и миром внезапно встает невидимая стена. Я слышу короткий, глухой удар. Вижу, как лезвие входит в пустоту и застывает в нескольких дюймах от моей груди. Раут-Илар хрипит, пытается надавить сильнее – мышцы на его руке вздуваются от напряжения, но металл стоит намертво, будто вмурованный в камень.

– Галхаан, – шепчу я.

Я не вижу его, но чувствую: холод на коже, дрожь под ребрами, еле слышное рычание – низкое, проникающее в кости.

Раут отшатывается, выпустив рукоять. Клинок зависает в воздухе. И в этот миг голова Раута резко запрокидывается назад, словно за шею его хватает невидимая рука. Кожа на его горле вдавливается внутрь. Еще мгновение – и тело короля взмывает над полом.

– Покажись! Ты… дьявольское отродье! – хрипит он в пустоту.

Его пальцы скребут по горлу в попытке сорвать невидимую хватку. Она сжимается сильнее. Лицо Раута наливается багрянцем. Глаза округляются. Он дергается раз. Другой. С каждым разом все слабее. Пятки бьют по воздуху все реже. Наконец его тело провисает. Руки падают плетьми, взгляд стекленеет.

Галхаан держит его еще мгновение – и отбрасывает прочь. Тело падает на мрамор с тяжелым, глухим стуком.

В дальнем конце зала слышится всхлип – кто-то еще жив. Под столом двое придворных вцепились друг в друга, как дети, надеющиеся, что их не заметят. Стол с грохотом взмывает в воздух и отлетает к стене. Двое визжат. Но недолго. Когда смолкает последний крик, зал погружается в мертвую тишину. Так тихо бывает только в глубокой могиле.

Галхаан исчезает в тени, не прощаясь.

Свечи вспыхивают вновь. Я поднимаю голову и вижу зал: разгромленный, залитый кровью, мертвый. В луже на полу блестит жемчужная корона. Она почти не пострадала – лишь несколько жемчужин потерялось, да обод покрыт бурыми пятнами.

Я наклоняюсь и поднимаю ее. Тяжелая, липкая корона ложится на голову так, будто ждала именно этой минуты. Подхожу к трону и медленно поднимаюсь по ступеням. На спинке висит длинный красный плащ Раут-Илара. Я беру его за край, сбрасываю на пол и вытираю окровавленные ступни о дорогую ткань. Затем сажусь.

Двери распахиваются. В зал врывается стража. Копья тут же взлетают, целясь мне в грудь.

Я не двигаюсь. Им нужно время, чтобы осознать увиденное: горы тел, перевернутые столы, кровь до самого порога – и их король, лежащий лицом вниз у подножия трона.

– Принесите чернила и пергамент, – приказываю я, наблюдая, как бледнеют их лица. – И приведите писца.

Двое стражников пятятся и уходят. Остальные застывают посреди зала. Они перебрасываются быстрыми взглядами. Они не понимают, что должны сделать: взять меня под стражу как убийцу или преклонить колени, признав во мне новую власть.

Спустя некоторое время двое возвращаются, ведя за собой худого мужчину в темном камзоле. Пальцы у него в чернилах, рукава в пятнах. В руках он сжимает дощечку, свернутый лист пергамента и чернильницу. Увидев, во что превратился зал, писец спотыкается на пороге. Секунду он стоит неподвижно, а затем кланяется – слишком низко.

– Подойди ближе, – говорю я.

Он идет, стараясь не смотреть в сторону мертвого хозяина.

– Сядь. – Я указываю на ступени у своих ног. – И пиши.

Он опускается на ступень ниже, дрожащими руками разворачивает лист на дощечке и макает перо в чернильницу.

Я диктую:

– Его Величеству Луциану Второму, королю Севера и отцу моему.

С прискорбием сообщаю вам, что судьба вновь лишила меня мужа, а наш дом – союза, на который возлагались все надежды. По людскому недосмотру и по воле, которую я не смею оспаривать, король Раут-Илар внезапно скончался в своем тронном зале на третью ночь пира.

Я делаю короткую паузу, подбирая слова.

– Мне надлежит облачиться в траур и носить печать вдовы в течение года. Здоровье мое подорвано неожиданной кончиной супруга, а события, коим я стала свидетельницей, лишили меня сна и покоя. Посему прошу вас, отец мой, дозволить мне оставить мирскую суету и дворцовые дела и удалиться в обитель на Юге. Я желаю провести остаток своих лет в молитве и служении. Прошу принять мое решение с тем же достоинством, с каким вы отправили меня на южные земли ради мира.

Остаюсь навеки вашей дочерью и слугой Севера,

ныне правящая королева Вархейма – Элианора де Алмер.

Писец заканчивает и ставит точку.

– Перечитай, – приказываю я.

Он читает вслух. Слова звучат ровно, официально. В них нет ни капли правды, но правда этому письму и не нужна.

– Отнесешь это гонцу на Север, – говорю я, когда он замолкает. – Скажешь, это срочно.

Он торопливо кивает.

Стража все еще держит копья, но теперь это выглядит жалко. Они стоят в зале, полном трупов, и наставляют сталь на женщину, которая уже распоряжается их судьбой.

– А теперь… – Мой голос разносится до самых углов. – Вынесите тела. Приберите здесь все. Короля Раут-Илара похороните, как подобает правителю Юга. Со всеми обрядами. Со всеми почестями. Пусть на мраморе высекут каждую его победу. От первой до последней. Ни одной строчки не забыть. Ни одного завоевания.

Стражники опускают копья и склоняют головы.

– Исполняйте.

Они спешно расходятся: кто-то бежит за носилками, кто-то поднимает тела, кто-то зовет слуг, чтобы те принесли воду и смыли кровь. Некоторое время я молча наблюдаю за этой суетой.

Затем поднимаюсь и ухожу.

Глава 9: Черная вуаль

Сон не идет.

Я сижу у окна, положив локоть на подоконник, и смотрю в пустоту. Время тянется так медленно, что, кажется, и вовсе замерло.

С первыми лучами рассвета двор начинает оживать. На главной башне снимают королевское знамя – я вижу, как двое стражников стягивают красно-золотую ткань. Следом вздрагивают и опускаются другие флаги. Спустя некоторое время во дворе появляются люди с тяжелыми черными полотнищами. Они закрепляют их на балюстрадах и колоннах, облекая дворец в траур.

В дверь стучат.

– Входите, – говорю я, поднимаясь.

Три служанки входят почти бесшумно. Кланяются, не поднимая глаз. У одной в руках аккуратно сложенное платье – глубокого сине-черного цвета. Они помогают мне умыться, расчесывают волосы, затягивают ленты лифа. Движения осторожные, выверенные. Платье садится идеально – над ним, должно быть, работали всю ночь.

Одна из них, самая смелая, решается подать голос. Он едва слышен:

– Ваше… высочество… желаете, чтобы мастера сшили еще?

Я смотрю на свое отражение в зеркале. Усталость заострила черты лица и углубила тени под глазами. Взгляд тяжелый, слишком спокойный для женщины, потерявшей мужа.

Я опускаю вуаль на лицо. Мир затягивает серой дымкой.

– Да. Для обители мне понадобятся еще два платья.

– К вечеру все будет готово. И… – она вдруг осекается.

– Говори, – приказываю я.

– Капитан стражи ждет вас у тронного зала.

Я киваю и выхожу из покоев. По пути мне встречаются воины – они молча склоняют головы, провожая меня взглядами. Перед входом в тронный зал замер капитан стражи. Это высокий, крепко сложенный мужчина с мощной шеей и широкими плечами. Его строгое, угловатое лицо пересечено рубцом у виска. На нем начищенная кольчуга, поверх которой тяжело спадает алый плащ.

Он распахивает массивные двери, пропуская меня внутрь.

Зал пуст. От ночного пира не осталось и следа. Здесь царит такая глубокая тишина, что слышно, как сквозняк шевелит траурные ткани на стенах. Я поднимаюсь по ступеням и сажусь на трон. Капитан останавливается у подножия.

– Как ваше имя?

– Капитан стражи Савир, ваше высочество.

– Капитан Савир, вы знали короля много лет. Служили ему верой и правдой… Будете ли вы так же служить его преемнику?

Он отвечает без заминки:

– Я буду служить Югу, ваше высочество.

Он медленно выдыхает, и в его голосе проскальзывает усталость:

– Я не ваш враг. Но и не ваш союзник. Я здесь, чтобы провести траур как подобает, сохранить порядок и обеспечить мирный переход власти.

– Стране нужна стабильность, – соглашаюсь я, не отводя взгляда. – Мой уход в обитель и добровольный отказ от короны принесут ее Югу. Но мне нужны гарантии. Гарантии того, что условия договора между Севером и Югом будут соблюдены до последней буквы.

Савир едва заметно качает головой.

– Это не в моей власти. Такие решения принимает только Высший Совет. Я передам ваше условие, но не могу обещать, что его примут.

Он делает паузу, и его тон становится чуть мягче:

– Со своей стороны я могу гарантировать только вашу личную безопасность. Пока вы во дворце, мои люди будут охранять ваши двери. А когда вы отправитесь в обитель, я выделю надежный эскорт из тех, кому доверяю как самому себе.

И тут я слышу смех. Он вырывается из моей груди – ледяной, чужой. Смех обрывается так же внезапно, как начался.

– Вы всерьез полагаете, капитан, что мне нужна ваша защита?

Я поднимаюсь с трона и делаю шаг вперед.

– Передайте это вашему Совету и каждому, кто будет шептаться у вас за спиной. Пусть они боятся того дня, когда кто-нибудь из южан решит отравить мое вино или вонзить кинжал в спину северянке. Мой гнев выйдет далеко за пределы этого зала. Я не стану различать людей по именам, происхождению или возрасту. Последствия коснутся всех мужчин, рожденных на этой земле. И тогда ни ваши стены, ни ваши мечи, ни даже ваши молитвы не защитят сыновей Юга.

Капитан бледнеет. Он своими глазами видел, во что превратился этот зал всего за одну ночь.

– Мы поняли друг друга? – тихо спрашиваю я.

Он медленно кивает.

– Тогда передайте Совету, капитан: только получив его письменные гарантии, я передам трон тому, кого он сочтет достойным. И лишь затем покину дворец.

Он несколько мгновений молчит, всматриваясь в скрытое вуалью лицо. Потом склоняет голову и выходит.

Зал снова пуст. Я возвращаюсь на трон. Складываю руки на коленях и закрываю глаза. Тело накрывает усталость, которую я все это время гнала прочь. Но внутри – тишина. Я не знаю, как долго так сижу – минуту, час или два, – пока двери не распахиваются вновь.

В зал входит полноватый мужчина в строгой черной мантии. На его груди лежит тяжелая серебряная цепь с медальоном – знак должности главного распорядителя траурных церемоний. Он кланяется мне с почтительной осторожностью.

– Ваше высочество, – говорит он тихо. – Все готово к шествию.

Я открываю глаза и поднимаюсь. Ноги налиты свинцом, но я заставляю тело слушаться. Распорядитель отступает, пропуская меня вперед. Мы идем по длинной галерее.

Перед выходом во внутренний двор я на мгновение замедляюсь. Там, под открытым небом, уже ждет гроб – тяжелый, темный, с позолотой по углам. Он накрыт алой тканью с золотым солнцем. По обе стороны стоят дворцовые служители в черных одеждах, держа в руках высокие многоярусные подсвечники. Стража замерла в два ряда. Все молчат.

Среди них я вижу Савира. Он стоит неподвижно, словно высеченный из гранита, и только глаза внимательно следят за каждым движением вокруг.

В этот момент колокол бьет впервые – долгий, тяжелый звук прокатывается между каменными стенами. Затем – второй удар. И мы начинаем шествие.

Город встречает нас сплошной темной массой людей. Воздух здесь другой – он пахнет гарью и человеческим горем. Кто-то плачет, уткнувшись в ладони. Кто-то истово крестится. Но многие смотрят прямо на меня – тяжело, со злобой и ненавистью. Под черной вуалью мое лицо остается неподвижной маской. Я спокойно иду за гробом человека, которого ненавидела, по земле, которая меня проклинает.

Вдруг тишину вспарывает мужской крик:

– Проклятая…

– Проклятая северянка…

Крик подхватывают другие. Сначала он звучит в одном конце улицы, затем, перекатываясь от человека к человеку, раздается уже в другом. Ближайший всадник направляет коня прямо в толпу. Взмах копья – и крикун падает. Кровь быстро расползается по равнодушному камню. Еще несколько человек падают под копьями и копытами – и крики стихают. Толпа замирает.

Шествие тянется бесконечно, пока мы не подходим к главному храму Юга. Внутри – слепящее золото, холодный мрамор и густой свет сотен свечей. Слова священника тянутся вязко, доносясь будто из другого мира. И только здесь, на мгновение, мысли прорываются сквозь усталость. Я смотрю на закрытый гроб и думаю: смерть, какой бы она ни была, требует уважения.

Когда священник замолкает, я склоняю голову и произношу положенные ритуалом слова:

– Я благодарю Его Величество за годы защиты Юга. Молюсь о его душе… и прошу небо хранить мир между нашими землями.

Двое служителей медленно поднимают крышку. Лицо Раут-Илара – бледное, неподвижное, совершенно чужое. Пламя свечей дрожит, когда я делаю шаг вперед. Наклоняюсь и, как того требует обычай Юга, касаюсь губами его губ. Ткань вуали – тонкая преграда между живым и мертвым – остается между нами.

Крышка опускается мягко, почти бесшумно. Священник благословляет гроб коротким жестом. Юг не любит долгих молитв. Колокол бьет раз. Затем второй. Стража поднимает носилки, и мы выходим.

Склеп ждет в старом саду за храмом. Перед входом уже установлена массивная мраморная плита. На ней высечены его подвиги и перечислены все завоевания – до последнего клочка земли.

Здесь ритуал совсем короток. Священники читают последнюю молитву. Стража бережно устанавливает гроб на каменный постамент в центре склепа. По сторонам зажигают высокие свечи – их огонь должен гореть до самого заката. Два последних удара колокола – тяжелых, медленных – ставят точку. Священник подает знак, и все выходят.

Я остаюсь одна. Подхожу к гробу, кладу ладонь на вышитое золотом солнце и тихо говорю:

– Не гневайся на меня, Раут. Я дала тебе быструю смерть. Твоя душа обретет покой. А память о тебе – останется… Тебя будут оплакивать, меня – проклинать. Мое имя станет синонимом ужаса, а твое займет место в летописях. Так что, в конечном счете, Раут, твое поражение обернулось триумфом, а моя победа – проклятием.

Я убираю ладонь с гроба и выхожу наружу. Стража с натужным скрежетом закрывает массивную каменную дверь. Когда плита встает на место, тишина становится окончательной.

На обратном пути во дворец я чувствую лишь пустоту. Я едва добираюсь до своих покоев. Служанки уже приготовили теплую воду и свежую льняную рубашку. Я опускаюсь в кресло у окна. Кажется, стоит мне закрыть глаза – и я просплю сутки напролет.

Одна из девушек присаживается передо мной и начинает снимать с меня обувь. В этот момент раздается резкий стук в дверь.

Я коротким жестом останавливаю служанку.

– Войдите.

Дверь открывается. На пороге стоит Савир.

– Ваше высочество. Простите за поздний визит, но Совет требует вашего присутствия.

Не просит. Требует.

Сонливость мгновенно исчезает. Я поднимаюсь, накидываю вуаль и выхожу в коридор.

Глава 10: Сорванный у крепостной стены цветок граната

Зал Совета встречает накрахмаленной тишиной. Длинный стол, тяжелые кресла, узкие окна. Все двенадцать мест советников заняты. Прежние советники короля погибли прошлой ночью в тронном зале. Согласно законам Юга, до избрания нового монарха их места занимают высшие сановники королевства, получая все полномочия членов Совета. Поэтому сегодня за столом сидят верховный судья, глава храма, казначей и еще девять человек.

Я прохожу к оставленному для меня креслу и сажусь. Разговор начинается без приветствий и поклонов. Сначала – обвинительные намеки. Потом – прямые требования. Следом – перебранка. Они спорят друг с другом, лишь изредка бросая на меня короткие, злые взгляды. Говорят о смерти короля, о границах и долгах, об условиях договора между Севером и Югом. И только когда они начинают хрипнуть, верховный судья бросает с вызовом:

– А что, если мы откажемся давать такие гарантии? Нам придется мириться с властью северной девки?

Я медленно поднимаю голову.

– Если ваш Совет не даст своего согласия – к утру его не станет.

Кто-то опускает взгляд, кто-то судорожно втягивает воздух. Глава храма роняет четки на пол.

Я поднимаю подбородок чуть выше.

– Условия договора между Севером и Югом будут соблюдены. Более того, я намерена внести в них несколько изменений. Но прежде – я королева-вдова Вархейма. И если вы желаете уйти отсюда живыми, обращайтесь ко мне соответственно.

Верховный судья откашливается, пытаясь вернуть голосу прежнюю твердость:

– Ваше высочество… вы упомянули изменения. Не сочтите за труд уточнить, с чего вы намерены начать?

– С самого важного, разумеется. – Мой голос режет тишину. – Север не будет обвинен в смерти короля. Ни в летописях, ни в указах, ни в шепоте на улицах. И это не предмет для торга.

Он замирает, его пальцы до белизны сжимают край стола.

– Но народ будет требовать ответа… Ему нужен виновный.

– Так найдите его, – отвечаю я, встречая его взгляд. – Выберите любого. Но имя моего народа не прозвучит.

Он откидывается на спинку кресла, собирая силы для следующего удара:

– В таком случае… мы требуем, чтобы вы официально отказались от титула королевы-вдовы Вархейма.

Я вижу, как под моим дыханием шевелится вуаль, и беру эмоции под контроль.

– Ваше высочество, – начинает казначей как можно мягче, – позвольте говорить откровенно. Пока вы носите титул королевы-вдовы, вы – живое напоминание о том, что трон Юга может по праву принадлежать северянке. И этот правовой парадокс не разрешится бумагами о регентстве. Он разрешится ядом в кубке или кинжалом в темном коридоре. Патриоты увидят в вас угрозу суверенитету, а честолюбцы – помеху на пути к власти.

Он смотрит на меня слишком внимательно.

– Этот титул гарантирует мою неприкосновенность, – отвечаю я. – Без него любой трактирщик сможет обвинить меня в краже и потребовать отсечь мне руку на площади. И никто его не остановит.

Тишина становится вязкой. Верховный судья пытается вернуть контроль над ситуацией:

– Ваше высочество, Совет готов даровать вам новый статус: «Вечная Гостья Юга».

– И что он мне даст?

– Он сохранит за вами все необходимые привилегии: пожизненное содержание из казны, личную стражу и все полагающиеся почести. Вы будете жить там, где пожелаете, как особа, чья безопасность станет делом первостепенной важности для короны.

– Вы поете так сладко. – Мой голос сух и лишен всякой почтительности. – Но давайте будем честны до конца. Как только я сложу с себя титул королевы-вдовы, я лишусь права голоса. Лишусь влияния. И кто из вас тогда ответит за эти обещания?

– Ваше высочество, вы несправедливы! – порывисто вставляет глава храма. – Совет гарантирует вам пожизн…

Я резко поднимаю руку, и его слова обрываются на полуслове.

– Пожизненное содержание из казны… это хорошо. Мы позже вернемся к цифрам. Сейчас мне нужны гарантии, которые не зависят от щедрости казны. Поэтому я требую долю в знаменитых серебряных рудниках в горах Илтари.

Я медленно обвожу взглядом их ошеломленные лица. Рудники – сердце экономики Юга, и мое требование лишает их не только денег, но и части власти.

– Что касается охраны… За мной стоит сила, которая могущественнее всех ваших воинов, вместе взятых. Вы уже имели возможность в этом убедиться. До обители меня сопроводят капитан Савир и его люди. Они проследят, чтобы по дороге никто из ваших подданных не сделал глупости, за которую придется заплатить жизнью.

Мы спорим. Изнуряюще долго, но уже без крика. В конце концов, документ ложится на стол. Они подписывают первыми, я – последней. Тяжелая печать впивается в пергамент, скрепляя мою судьбу с их серебром.

В покои я возвращаюсь под утро. Отмахиваюсь от служанок, срываю корону вместе с вуалью и падаю на кровать, не раздеваясь. Сон накрывает мгновенно – тяжелый и беспокойный.

Просыпаюсь через несколько часов. Тело ломит, будто после долгого боя, но сознание проясняется мгновенно. Первая и единственная мысль – заключенный с Советом договор. Я перебираю детали договора, как четки: каждый пункт, каждое слово. Я все сделала правильно. Правильно, что выгрызла гарантии для Севера. Правильно, что заставила их платить.

Но отказ от титула…

Я заставляю себя смотреть на это без иллюзий. Шаг был верным. Мне не потянуть войну против двенадцати стервятников, чьи семьи веками держат эту землю в своих руках. Они нашли бы способ лишить меня власти – я лишь сделала это на своих условиях, выкупив себе свободу за их же счет.

Но… сдержит ли Совет слово, когда я окажусь за стенами дворца?

Я опускаю взгляд на прикроватный столик. Там лежит жемчужная корона. Согнутая дужка выпрямлена, металл отполирован до блеска, на месте выпавших жемчужин – новые. Все как должно быть. Будто ночи резни никогда не существовало. Будто все это было лишь дурным сном.

Я отвожу глаза.

Нужно просто делать то, что необходимо.

Я привожу себя в порядок и ближе к полудню встречаюсь с Савиром.

Мы идем вдоль крепостной стены, где сад вплотную прижимается к серому камню. Он перечисляет обители: каждая обещает тишину, но ни одна не дает подлинной защиты. Мой выбор падает на Храм Девяти Вод у восточной границы. Он зажат между угрюмой горой и ревущим водопадом, отрезан от трактов и сплетен. Идеальная клетка.

Мы считаем клинки. Савир выделяет тринадцать человек из своего ближнего круга. Когда он спрашивает о прислуге, я качаю головой: лишние глаза и уши в моем новом убежище мне не нужны. Мне нужен только мой сундук с пергаментами и печатями. На этом все.

Выезд через три дня. Ровно столько мне нужно, чтобы выпустить власть из рук.

Когда мы прощаемся, я оборачиваюсь и замечаю на гранатовом дереве первый цветок. После хрупких, прозрачных цветов Севера этот кажется почти огненным. Я останавливаюсь и сама не знаю, зачем срываю его.

– Савир, подождите.

Я протягиваю руку и вкладываю цветок в его мозолистую ладонь. Он смотрит на меня с удивлением и молчит.

– Здесь, на чужой земле, – говорю я почти буднично, – вы стали единственным, кому я могу доверять. И я прошу вас об одном.

Я накрываю его ладонь своей и смыкаю его пальцы вокруг цветка.

– Засушите его. И если однажды вам прикажут меня убить… просто отправьте этот цветок с гонцом в обитель. Дайте мне время уйти.

Я делаю медленный вдох.

– Я не желаю никому зла, Савир. Но и умирать не хочу. И, может быть, этим вы спасете не только меня, но и жизни сыновей Юга.

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду прочь, чувствуя, как ветер цепляет вуаль. Лишь на середине дороги мысль догоняет меня – сухая и обжигающе ясная: как это было по-человечески глупо. Слишком наивно. Слишком откровенно. Я ускоряю шаг, пытаясь оставить эту слабость позади, но она тянется следом, как сырая земля, прилипшая к подошвам.

Глава 11: Подпись, которой больше нет

Когда последние бумаги подписаны, а воск под печатью застыл, я возвращаюсь в покои и прячу документы под подушку. Это кажется нелепым и по-детски наивным, но мысль заснуть без них невыносима.

Сон не приносит покоя. Я то и дело просыпаюсь и вслушиваюсь в тишину коридоров, словно ожидая внезапного нападения. Глубокой ночью, когда дворец будто вымирает, я поднимаюсь с постели и на ощупь нахожу свой сундук. Открываю крышку и перекладываю все подлинные документы в скрытую секцию за декоративной рейкой. Под подушку кладу несколько чистых листов, сложенных вчетверо.

Утром входят служанки. Я приказываю принести ларец для документов, демонстративно складываю туда «бумаги» и, пока они суетятся вокруг, не выпускаю ларец из рук.

Когда все закончено, остается последняя деталь. Я подхожу к зеркалу и снимаю черную вуаль. Ткань скользит по пальцам, цепляется за рукав – на секунду мне кажется, будто она не желает меня отпускать. Я аккуратно высвобождаю ее и оставляю лежать на столике.

Двор кажется вымершим. Никто не выходит меня провожать: ни Совет, ни придворные дамы, ни слуги, которые еще вчера склоняли головы при моем появлении. Впрочем, так даже проще.

Посреди двора стоит карета – простая, нарочито неприметная. Вооруженные всадники на фоне такой скромности выглядят почти гротескно. Я нахожу взглядом свой сундук среди остальных, прежде чем их накрывают дорожной тканью. Савир открывает дверцу. Я сажусь в карету, крепко сжимая ларец, который в чужих глазах должен казаться вместилищем великой ценности. Дверца закрывается с тихим щелчком. Карета трогается.

Путь оказывается гораздо длиннее и тяжелее, чем я ожидала. Тракт остается позади, и мы уходим в глушь. Карета движется мучительно медленно: на камнях ее трясет так, что зубы стучат, а в сырой колее колеса вязнут по самые оси. Каждый день мы вынуждены останавливаться задолго до темноты – лошади выдыхаются, люди выматываются.

Савир уверяет, что путь относительно безопасен, но я вижу, как он все чаще мрачнеет. Иногда он вскидывает голову, словно хищник, пытающийся уловить в сыром воздухе запах чужого присутствия.

В какой-то момент его рука резко взмывает вверх. Карету качает, и она замирает.

– Не нравится мне это место, – бросает он негромко. – Построиться! Защищать ее высочество!

Воины реагируют мгновенно. Всадники смыкаются вокруг кареты, мечи со скрежетом покидают ножны. Я застываю внутри, вцепившись одной рукой в ларец на коленях, а другой – в тяжелую бархатную занавеску окна.

Мы стоим на узком участке дороги, зажатом между седыми валунами и переплетенными корнями. Впереди дорога ныряет в густую тень, где свет почти не пробивается сквозь кроны. И вдруг я понимаю: стало слишком тихо. Ни стрекота насекомых, ни птичьей переклички. Даже ветер, минуту назад шевеливший листву, будто испарился. Лошади перестают фыркать, их головы подняты, уши настороженно торчат.

Мой взгляд прикован к Савиру. Он сидит в седле спиной ко мне, неподвижный, как изваяние. Его взор устремлен в самую глубь леса. Он крепко сжимает рукоять меча, словно ждет подтверждения тому, что уже почувствовал. Щелкает тетива, и Савир в ту же секунду дергает повод. Его конь взвивается на дыбы, перекрывая собой окно моей кареты. Почти сразу стрела с глухим хрустом входит животному прямо в грудь. Конь валится на бок, выбрасывая капитана из седла.

В следующий миг мир взрывается движением.

Из чащи доносится свист. Следом показываются темные фигуры. Не меньше двух… нет, трех десятков. Лица испачканы грязью и сажей, одежда превратилась в лохмотья. Они бегут на нас лавиной, с мечами, топорами и тяжелыми дубинками.

– Разбойники! – срывается на крик кто-то из воинов.

Я задергиваю занавеску и отстраняюсь от окна. Сердце бьется так сильно, что на мгновение заглушает звон стали. В груди поднимается знакомое, удушливое напряжение. Его имя всплывает в сознании – настойчивое, пульсирующее в такт крови.

Крики становятся ближе. Снаружи звенит сталь, и чей-то вопль обрывается на полувздохе. Запах железа и свежей крови смешивается с прелой сыростью леса. Мои пальцы впиваются в ларец так, что костяшки белеют. Имя поднимается снова – как шаг, который тело делает раньше, чем разум успевает запретить. Я обрываю внутренний голос, но он все равно приходит. Воздух в карете густеет, тяжелеет от запаха застарелого пепла и могильного камня.

Ледяное дыхание касается моих висков. По позвоночнику проходит дрожь – медленная, тягучая.

– Я не звала тебя, – говорю тихо, почти зло.

Воздух у самого уха шевелится.

– Призыв – это не только слова, миледи. Я слышу, как мое имя бьется в твоих мыслях. Одно твое слово – и твой страх станет их страхом. Я наполню их тела болью. Их крики станут музыкой для твоих ушей.

Он замолкает ровно настолько, чтобы я успела осознать: люди Савира не удержат этот бой. Дверца кареты распахивается и тут же захлопывается с такой силой, что стенки вздрагивают. За ней раздается глухой хруст костей, короткий вскрик – и я слышу сорванный голос Савира:

– Ваше высочество, их слишком много! Призовите вашу силу!

– Эти пешки ни на что не способны, – усмехается Галхаан.

Я смотрю прямо перед собой, в пустоту, где воздух все еще дрожит от присутствия Тени. Мой голос звучит жестко:

– Я не буду призывать князя Тьмы, чтобы спасти свою жизнь. Вы мне на что, капитан? Защищать меня – ваш долг. Так исполняйте его.

В следующий момент дверца снова распахивается. В проем врывается свет, и я вижу залитое чужой кровью лицо Савира.

Наши взгляды встречаются.

Савир хватает меня за талию, рывком вытаскивает из кареты и перебрасывает через седло подведенного коня, как мешок с зерном. Мир переворачивается, из легких вышибает воздух. Савир вскакивает в седло. Кто-то хватает меня за локоть, пытаясь стащить вниз, и Савир бьет нападавшего сапогом в лицо.

Удар пятками по бокам – и конь срывается в галоп.

Мир превращается в мутную серую полосу. Я вишу вниз головой, пытаясь найти под пальцами хоть какую-то опору. Мыслей нет. Есть только дорога, несущаяся передо мной с бешеной скоростью, грязные комья земли, летящие в стороны, и удары копыт, которые отдаются в теле глухой дрожью.

Наконец Савир натягивает поводья. Конь хрипит, переходит на рысь, затем на шаг. Земля перестает мелькать размытой полосой, и я снова различаю ветки и острые камни.

Капитан останавливает коня, подхватывает меня за пояс и усаживает боком перед собой. Он придерживает меня за плечо, пока мир не перестает кружиться.

– Вы не позвали его. – Голос у него севший, рваный. – Князя Тьмы.

– Я жива. Вы спасли меня. – Я сжимаю челюсти, вспоминая этот бешеный рывок через лесные дебри, после которого во рту до сих пор стоит металлический привкус. – Значит, нужды не было.

А значит, у меня все еще есть два желания. И это единственное, что сейчас имеет значение.

Савир трогает коня и молча объезжает бурелом.

– Я понимаю, почему вы не вмешались, когда гибли мои люди, – наконец произносит он. – Ваша ненависть к Югу… она понятна. Но вы не призвали князя Тьмы даже ради себя. Почему? Там, в саду… когда вы дали мне цветок граната, я слышал страх в вашем голосе. Вы не казались проклятой королевой. Вы были женщиной, которая просто хочет выжить.

– У любой силы есть цена, Савир.

Я не смотрю на него. Объясняться перед капитаном стражи Вархейма – лишняя трата воздуха.

Дорога выравнивается. Лес расступается, давая больше света и пространства. Размеренный шаг коня постепенно возвращает ясность мыслям. И именно в этой тишине меня прошибает холодный пот.

Бумаги.

Сундук с подлинниками остался там, на карете.

Дыхание перехватывает, в ушах начинает звенеть. Все гарантии Совета, все мои хитрые условия, каждая подпись, за которую я дралась, – теперь пустой звук. У меня нет ни одного доказательства, что они мне что-то должны. Я резко наклоняюсь вперед, впиваюсь пальцами в жесткую гриву коня и едва сдерживаю крик.

Конь нервно вскидывает голову. Савир перехватывает повод, не давая животному взбрыкнуть.

– Ваше высочество? – В его голосе прорезается тревога. – Вы ранены? Вас задело?

– Нет, – отвечаю я слишком быстро. – Просто…

Я потеряла все. В той карете осталась моя единственная защита. Без документов мои слова ничего не стоят. Совет просто вычеркнет наши договоренности, будто их никогда и не было.

Я разжимаю пальцы и заставляю себя выпрямиться.

– Савир… – Я стараюсь вернуть голосу привычный холод. – Что вы думаете о нападении?

Капитан медлит.

– К чему вы клоните?

Я выдавливаю короткий, сухой смешок.

– Вы уверены, что это были разбойники? Или ваш драгоценный Совет решил избавиться от неудобной фигуры?

– Уверен, – отрезает он. – Совет видел, на что вы способны. После бойни в тронном зале никто в здравом уме не пойдет на вас с топорами. Совет опасен, но там сидят далеко не глупцы. Да и обитель мы с вами выбрали перед самым отъездом. Чтобы собрать столько людей, вооружить их и вывести на нужный участок дороги, Совету пришлось бы действовать очень быстро. И самое главное… – Он пришпоривает коня. – Эти люди не умели драться. Рубили от плеча, шли напролом, не закрываясь.

Он переводит на меня взгляд.

Я отворачиваюсь. С такими доводами трудно спорить. Они звучат слишком убедительно. Но перед глазами все еще стоит тот миг: сухой щелчок тетивы и конь Савира, закрывающий меня собой.

– Возможно, – роняю я. – Но тот лучник обладал превосходным навыком. А это плохо говорит о способности вашего Совета держать слово.

Савир молчит, глядя прямо перед собой. Я чувствую, как он напрягается. Мы едем дальше, но этот вопрос теперь висит между нами – липкий и тяжелый, как запах крови на его доспехах.

Глава 12: Храм Девяти Вод

К храму Девяти Вод нас ведет узкая каменистая тропа. Чем выше мы поднимаемся, тем холоднее и прозрачнее становится воздух и тем явственнее сквозь деревья доносится глухой рокот воды. Савир ведет коня под уздцы. Конь так устал, что то и дело спотыкается о корни поперек тропы, и мне приходится крепко держаться за переднюю луку седла.

Постепенно лес редеет, и за последними деревьями открывается озеро, гладкое, как полированное стекло. По берегам лежат валуны, обточенные веками, а между ними сквозь прелую прошлогоднюю траву пробиваются редкие пучки зелени. Скалы замыкают озеро плотным кольцом, отрезая его от мира. Острые плиты тянутся к самому небу, в их расщелинах белеет старый снег. Из каменных стен бьют источники. Восемь потоков сбегают по скалам тонкими нитями, а девятый обрушивается с высоты в кипящую чашу у подножия. Там они сливаются и одним потоком впадают в озеро.

Храм стоит у самой кромки воды. Его стены низкие, тяжелые, будто вросшие в землю. Крыша поросла мхом и потемнела от сырости. Никаких шпилей или золота – только строгий серый камень.

Савир подводит коня к стене, спешивается и привязывает повод к железному кольцу. Его ладони ложатся мне на талию, помогая соскользнуть с седла.

Мы не успеваем сделать и пары шагов, как из полумрака храма выходят люди. Две женщины и старик. На них длинные монашеские одеяния из грубой светлой ткани. Полотно ниспадает до самых ступней, перехваченное простыми шнурами на поясе.

Старик выступает вперед. Его седые волосы собраны в хвост, а лицо иссечено мелкими морщинами.

– Храм Девяти Вод принимает тех, кто приходит без лжи, – говорит он. Его голос ровный, лишенный эмоций.

– Вряд ли вам понравится моя правда, – отвечаю я.

Старик смотрит на меня в упор.

Я опускаю взгляд. Жаль. Ложь могла бы все упростить. Красивая легенда о поиске покоя, о стремлении к свету – такие истории любят. Они удобны, не ранят слух, и их легко принять на веру. Я могла бы подобрать правильные слова. Это было бы куда приятнее, чем признаваться в крови, запекшейся под ногтями. Рассказывать о сделках, которые я заключала в темноте. О демоне, чье имя я ношу в голове, как спрятанный за пазухой нож. Даже мой путь сюда – всего лишь еще одна попытка вырваться из капкана чужой воли.

Я снова поднимаю взгляд.

– Я убивала, чтобы выжить. Я лгала, чтобы выжить. И к вам я пришла по той же причине – чтобы остаться живой. Я не горжусь этим, но и прощения не ищу.

Я замолкаю. Это вся правда, которую я могу им предложить.

Лицо монаха остается неподвижным, будто высеченным из того же камня, что и стены храма. Лишь в глубине глаз на мгновение мелькает тень понимания. Он делает шаг в сторону, открывая мне путь.

Женщины за его спиной вздрагивают и переглядываются. Затем тоже расступаются.

Я делаю несколько шагов и, поравнявшись с монахом, оборачиваюсь к Савиру. Когда наши взгляды встречаются, он опускает голову.

– Надеюсь, вы найдете здесь то, за чем пришли, – говорит он тихо и добавляет с заметной горечью: – Мне жаль. Я не сберег бумаги.

Я улыбаюсь – легко, едва заметно. Именно эту улыбку я репетировала про себя всю дорогу. Моя рука касается корсета, будто там, под плотной тканью, спрятан аккуратно сложенный сверток. Движение выходит настолько естественным, что обманет любого.

Даже Савира.

Его взгляд задерживается на моей руке дольше, чем нужно. Он молчит, но я вижу, как в его глазах вспыхивает тень подозрения.

Я помню его лицо прошлой ночью, когда он сидел у огня, молча оплакивая своих людей. Помню его тяжелый плащ, которым он укрывал меня от лесного холода. Тех, от кого хотят избавиться, так не берегут. И не спасают, рискуя собственной жизнью. Я чувствую к нему благодарность. И уважение. Но этого недостаточно, чтобы забыть: Савир – всего лишь фигура на доске, которая служит Югу.

Мой замысел прост и лишен изящества, но он сработает. Совет привык иметь дело с печатями и фактами. Если разбойники действовали по их приказу, очень скоро там узнают, что в ларце лежали чистые листы. И тогда придет черед Савира. Скованный долгом, он будет вынужден поделиться своими подозрениями. У него не будет доказательств, что бумаги остались у меня, но они и не нужны. В этих обстоятельствах Совет предпочтет не рисковать и сдержит данное слово. Я получу то, что мне нужно: золото и тишину.

Насколько хватит их терпения – я не знаю. Месяцы, годы… если повезет. Пожалуй, теперь у меня и правда появился повод для молитвы в этом месте.

Я молча разворачиваюсь и ухожу вглубь храма.

Меня провожают две женщины. Они называют свои имена: сестра Анира и сестра Мелия. Их движения уверенные и тихие, а голоса спокойные, как вода в их озере.

Пока мы идем по узкому коридору, они объясняют правила:

– Здесь нет титулов, – говорит Анира. – Они остались за стенами обители.

– Каждый служит месту одинаково, – добавляет Мелия. – Обязанности меняются по очереди: сегодня кухня, завтра огороды на склоне, потом стирка. Лениться здесь не позволяют, но если ты устанешь – тебе помогут. Если заболеешь – заменят.

Я молча киваю. Анира останавливается у низкой двери, открывает ее и протягивает мне тяжелый железный ключ.

– Это твоя комната. Располагайся и отдыхай с дороги.

Комната крошечная. Голый каменный пол, узкое окно с видом на серую воду и скалы. Деревянная кровать под плотным одеялом, стол, табурет и полка. В углу – чаша и кувшин. Больше ничего.

Когда дверь за спиной закрывается, я опускаюсь на кровать и складываю руки на коленях. После ледяных залов отцовского замка и вычурных покоев Юга мне потребуется время, чтобы привыкнуть к этой неприкрытой простоте.

Плечи тяжелеют, веки наливаются свинцом. Я снимаю обувь, забираюсь под одеяло и наконец вытягиваю ноги. Ткань пахнет чистотой и сыростью озера. Мне нравится этот запах. Я лежу неподвижно, прислушиваясь к тишине. Мысли еще цепляются друг за друга, но уже без прежней остроты. Имена, лица и интриги отступают в тень, теряя очертания. Я позволяю им уйти.

Закрываю глаза и засыпаю.

***

Дни тянутся медленно и ровно.

Жизнь в обители оказывается тяжелее, чем я представляла. Здесь нет слуг – только бесконечная очередь дел. Я готовлю, скребу полы, таскаю дрова. Но хуже всего – дни большой стирки. Мы замачиваем белье в чанах с ледяной водой, бьем о гладкие плиты, полощем и снова бьем. Пальцы быстро немеют, кожа на костяшках трескается до крови, а ноги в мокрых башмаках перестают слушаться. К сумеркам я почти не чувствую собственного тела.

Люди в храме немногословны. Улыбаются редко, но всегда готовы придержать дверь или подхватить тяжелое ведро, если видят, что мои силы на исходе. И все же я держусь особняком. Мне так легче. Я не ищу бесед, а монахи не навязываются. Как говорит сестра Анира:

«Лишние разговоры только мутят тишину».

Я много молюсь, и душа, привыкшая к вечному ожиданию удара, постепенно затихает.

Когда приходят первые выплаты от Совета, я пересчитываю монеты и прячу мешочек в своей комнате. Все идет именно так, как я рассчитала. Но очень быстро золото лишает меня сна. Каждый шорох за тонкой дверью заставляет вздрагивать, каждый звук кажется шагом грабителя.

Во время прогулки я ухожу далеко от храма – туда, где валуны теснятся плотной грядой у подножия скал. Выбираю камень, который не виден из окон обители, и заталкиваю мешочек в глубокую расщелину, прикрыв его сухим мхом.

Мои молитвы продолжаются. И, кажется, боги Юга действительно меня слышат. Выплаты приходят в срок, месяц за месяцем. Золото копится в тайнике, не напоминая о себе по ночам. Я не строю планов и не загадываю сроков. Я просто живу, позволяя этому затишью длиться столько, сколько мне отпущено.

Глава 13: Страх надежнее любви

На одиннадцатом месяце моего затишья золото впервые не приходит, и внутри шевелится забытое чувство опасности.

Это не случайная задержка, – думаю я. Это проверка.

Совет напоминает о себе без угроз и лишних слов.

Передо мной встает выбор. Промолчать и признать свою слабость. Ответить и напомнить Совету о взятых на себя обязательствах. Но без бумаг мои слова – пустое сотрясание воздуха.

Все, что я могу, – это призвать Галхаана. Но тратить второе желание на свору самодовольных стариков – слишком высокая цена за мое спокойствие. Поэтому я делаю единственное, что остается: прихожу в молельню и убеждаю себя, что сделала все возможное, чтобы как можно дольше держать Совет в неведении. А дальше продолжаю жить так, будто ничего не изменилось.

Со стороны все кажется прежним. Я чищу котлы, ношу дрова к очагу, развешиваю мокрое белье. Но ожидание не отпускает. Мой взгляд снова и снова устремляется к дороге у опушки леса. Каждый час я жду всадника с засушенным цветком граната.

Проходит месяц. Затем второй.

Совет ждет моей реакции. Не дождавшись, он присылает отряд. Всадники появляются на рассвете. Десятки алых плащей проступают из серого тумана. Савира среди них нет. Зато есть королевский герольд со свитком, скрепленным печатью Юга.

Меня выдают замуж. Снова.

На миг у меня подкашиваются ноги. Я лихорадочно ищу любую лазейку, чтобы избежать еще одного… убийства. Пора называть вещи своими именами.

Но лазеек нет.

Совет сработал чисто. Я сама отказалась от титула королевы-вдовы, лишив себя последней защиты. Срок траура истек – прошло тринадцать месяцев, на один больше положенного. Закон больше не на моей стороне. Храм Девяти Вод тоже не станет меня защищать: обитель дает кров, но не право идти против королевской воли. Даже если бы бумаги сейчас были у меня в руках, они бы не спасли. В них нет ни строчки о том, что статус «Вечной Гостьи» освобождает от нового брака. Тогда, подписывая договор, я об этом не думала. Я слишком отчаянно пыталась переиграть Совет, вырывая гарантии для Севера и золото для себя.

Я совершила ошибку, и теперь пришло время платить.

Я медленно вдыхаю холодный воздух.

– Мои аплодисменты Совету. Должно быть, там очень довольны собой.

Королевский герольд делает шаг вперед.

– Дама Элианора де Алмер, примите приказ, как подобает подданной Юга.

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Я принимаю приказ. Но не как подданная, а как Вечная Гостья Юга.

Пальцы ложатся на край пергамента, ощущая его сухую шероховатость.

Я прощаюсь с обителью без слов. Возвращаю ключ сестре Анире и в последний раз выхожу к озеру. Вода неподвижна, как и в день моего приезда. Я стою у кромки столько, чтобы запомнить эту тишину. Затем иду к валунам у подножия скал, забираю золото и позволяю воинам увести меня.

***

Дорога занимает несколько недель, но я почти не замечаю их. Поля, сады, шумные селения – все сливается в единый пыльный фон.

В город мы въезжаем ранним утром. Меня привозят в дом придворной портнихи на одной из оживленных улиц. Внутри пахнет дорогими маслами, сухими травами и свежевыкрашенными тканями. Людей много, и каждый охвачен лихорадочной суетой. Меня проводят в просторный, залитый солнцем зал и ставят в самом центре, словно ценную вазу.

Начинается работа. Женщины снимают с меня грубую монашескую одежду. Вместо нее на тело скользит сорочка из тончайшего шелка. Измерительные ленты ложатся на плечи, грудь и талию, словно путы. Кто-то выкрикивает цифры, кто-то скрипит пером по пергаменту. Холодный атлас сменяется тяжелой парчой, прозрачный газ – плотным бархатом. Отрезы прикладывают к лицу, проверяя, как ложится цвет при дневном свете и в дрожащем пламени свечей. Сняв мерки, швеи уходят, и я наконец могу выдохнуть.

Так проходят дни. Я сижу или стою, глядя в пустоту перед собой, пока вокруг постоянно кто-то суетится: примеряет, правит, подкалывает булавками, просит повернуться или поднять руку. Мое тело больше не принадлежит мне – оно стало деталью будущего торжества.

Через семь дней гардероб готов. Сундуки наполнены накидками, поясами и плащами. Даже украшения подобраны с пугающей тщательностью.

За твою смерть щедро заплачено, Марек Тиарн аль-Вейр, – думаю я, когда передо мной разворачивают свадебное платье.

Сначала меня облачают в нижнюю рубашку – она почти прозрачная и пахнет лавандой. Затем надевают платье из светлого шелка цвета топленого молока. Расшитый жемчугом лиф оставляет верх груди открытым, а длинные рукава струятся, словно вода.

Мои волосы укладывают в высокую сложную прическу. Золотые шпильки с тонкими подвесками тихо звенят при каждом движении. Сверху опускают вуаль.

Когда последняя складка расправлена, женщины отступают на шаг. В зале воцаряется тишина, которую нарушает лишь короткий, восхищенный выдох.

Работа закончена. Жертва украшена и готова идти к алтарю.

Мы покидаем город ближе к вечеру. Поместье Марека находится за крепостными стенами, среди обширных садов и полей.

Неладное я чувствую еще на подъезде. Дорога пуста, в полях не видно работников. Все вокруг словно затаилось в ожидании. Карета медленно тянется вперед. Колеса глухо бьют по камням, и этот звук отдается у меня в висках. Я сижу прямо, глядя перед собой. Когда мы сворачиваем на подъездную аллею, тишину разрезает женский плач. Сначала он доносится издалека, глухо, и с каждым поворотом колеса звучит все громче.

У ворот поместья собралась толпа. Люди расступаются, пропуская нас.

Женщина бросается вперед, едва я ступаю на землю. Лицо у нее серое, мокрое от слез.

– Нет… – вырывается у нее. – Нет, так нельзя… только не сейчас…

Голос ломается на высокой ноте. Она хватается за грудь, судорожно ловя воздух. Ее тут же подхватывает молодая девушка. Она крепко держит плачущую за плечи, прижимает к себе и шепчет прямо в ухо:

– Матушка, прошу вас. Успокойтесь. На нас смотрят.

Слова правильные. Почти убедительные. Но я вижу, как ходят ходуном плечи девушки и как мертвенно бледны ее пальцы, вцепившиеся в ткань материнского платья.

Плач переходит в глухие, надрывные всхлипы. Женщину уводят в тень, и толпа наконец размыкается.

Только теперь я вижу хозяина поместья и моего будущего мужа. Марек Тиарн аль-Вейр выглядит гораздо старше своих лет. Высокий лоб, тронутые сединой виски, аккуратная, коротко подстриженная борода. Тонкие губы плотно сжаты, уголки опущены. Он знает, что сегодня проклятие Севера переступило порог его дома. Именно поэтому на собственную свадьбу он надел траурный камзол. Слева на груди холодно поблескивает металлический знак рода.

Удобно, – думаю я, глядя на его глухой ворот. Когда все закончится, им не придется переодевать его для погребения.

Он держится прямо, но в этой осанке нет достоинства – только выученная необходимость. В его глазах бездонная усталость и плохо скрытая тревога человека, приговоренного к смерти.

Мы встаем друг напротив друга. Марек не отводит глаз, и я отвечаю ему тем же.

Нас проводят в парадный зал, где уже ждет священник Юга. У стены я замечаю женщину, которую увели от ворот. Дочь по-прежнему держит ее под руку. Священник начинает обряд. Голос у него чуть хриплый, будничный, словно он скрепляет очередную сделку в порту.

– Господин Марек Тиарн аль-Вейр, – говорит он, – обещаешь ли ты даме Элианоре де Алмер свой дом и свою защиту? Обещаешь ли делить с ней стол и ложе, любить и быть рядом, пока смерть не разлучит вас?

– Обещаю.

Затем очередь доходит до меня. Священник повторяет заученные слова о верности и послушании.

– Обещаю, – говорю я так же сухо.

Как только последнее слово срывается с моих губ, в зале раздается резкий, надрывный всхлип. Матушка Марека оседает на пол, теряя сознание. В зале поднимается суета: кто-то зовет слуг, кто-то требует принести нюхательной соли, чьи-то руки подхватывают обмякшее тело.

Обряд завершен. Но нам некому кланяться. Мы остаемся стоять вдвоем посреди этого хаоса – уже муж и жена, связанные клятвой, которая для одного из нас станет приговором.

Глава 14: Враг моего врага…

После обряда нас ведут в большой обеденный зал и усаживают за столы, ломящиеся от яств. Но никто не ест. Гости сидят, опустив головы; тяжелое молчание прерывают сдавленные всхлипы.

Даже на похоронах атмосфера бывает легче, чем здесь, – думаю я.

Матушку Марека, которую с трудом привели в чувство, снова усаживают за стол. Она держится лишь несколько минут, затем близкие уводят ее прочь. Следом бледнеет еще одна женщина; другая судорожно хватается за край стола, опрокидывая кубок. Родственники поспешно уводят и их.

Торжество продолжается, но зал стремительно пустеет. Люди бегут отсюда, как из чумного барака.

Я сижу неподвижно, не прикасаясь ни к еде, ни к вину. Марек молчит рядом. Когда положенное время истекает, он поднимается первым и предлагает мне руку.

Он провожает меня в покои. Они просторные, строгие, лишенные всяких излишеств: светлые стены, тяжелые шторы, широкая кровать с ровно застеленным покрывалом, резной стол, два высоких кресла.

Дверь закрывается с тихим щелчком. Мы остаемся одни.

Тишина затягивается, глухая и неловкая.

– Я вас оставлю, – наконец говорит он.

Он делает паузу, словно собирается добавить что-то важное, но не находит слов. Я искренне удивлена. После моего зловещего появления в его доме я ждала чего угодно: угроз, требований, попыток унизить меня. Но не этой сдержанной вежливости.

– Марек Тиарн аль-Вейр, – говорю я ровно. – Могу я задать вопрос?

Он медлит лишь мгновение, затем коротко кивает.

– Совет представил этот брак как оказанную вам милость, но на деле вынес смертный приговор. Почему?.. Вы метите на трон? Вы настолько опасный противник, что вас нельзя просто сослать или казнить?

Он смотрит на меня – долго и пристально.

– Как много вы обо мне знаете? – наконец спрашивает он.

– В приказе короля было указано лишь ваше имя, – отвечаю я честно.

Мой ответ удивляет его. Он хмурится; в глазах мелькает растерянность.

– Тогда… – Он замолкает, подбирая слова. – Мне придется рассказывать все с самого начала. Это займет время.

Я слегка склоняю голову.

– В таком случае позвольте одну просьбу. Я голодна. Меня забыли покормить, пока готовили к церемонии, а на самом торжестве было, мягко говоря, не до еды.

Я выдерживаю паузу, глядя ему в глаза.

– Если вы прикажете подать ужин и расскажете мне свою историю, я буду признательна.

Он кивает и звонит в колокольчик.

Пока мы ждем, Марек тяжело опускается в кресло. Я снимаю вуаль – невесомая ткань с тихим шорохом скользит на пол. Подхожу к столу и сажусь напротив.

Ожидание затягивается. Я чувствую, как возвращается усталость. Голод становится тянущим и злым. Наконец двери открываются. Слуги вносят подносы: мясо в темном пряном соусе, запеченную рыбу, перепелов и свежий хлеб. Наполняют кубки густым вином, которое в полумраке кажется черным. Короткий поклон – и мы снова одни.

– Разделите со мной трапезу, – прошу я спокойно.

Он смотрит на уставленный блюдами стол, затем на меня и медленно качает головой.

– Простите. – Его голос звучит надтреснуто. – Мне сейчас… кусок в горло не лезет.

Несколько секунд я просто смотрю на него, затем аккуратно откладываю столовые приборы. Складываю руки на скатерти.

– Думаю, нам стоит прояснить один момент, – говорю я. – Я действительно проклята, Марек Тиарн аль-Вейр. Это не страшилка для детей и не выдумка Совета. Если вы решите избавиться от меня – ядом, клинком или любым иным способом, – пострадают все, кто вам дорог.

Марек напрягается. Я вижу, как белеют его костяшки, хотя он старается сохранить лицо.

– А сейчас, – продолжаю я тем же ровным тоном, – мне нужно убедиться, что еда не отравлена. Я прошу вас попробовать каждое из блюд.

Он смотрит на меня в упор, пытаясь понять, шучу ли я. Несколько долгих секунд в комнате слышно только потрескивание свечей. Затем он медленно встает и обходит стол, останавливаясь рядом со мной.

Прежде чем он успевает поднести к губам кусочек мяса, я добавляю почти без интонации:

– Надеюсь, ваши родственники не убьют вас раньше, чем это сделает мое проклятие.

– Уповаю на это, – отзывается он.

Он ест медленно. Его лицо остается сосредоточенным. Макает хлеб в густой соус, делает глоток темного вина, затем переходит к рыбе. Он пробует все, до последней закуски.

Я жду. Слежу за его лицом и прислушиваюсь к дыханию. Марек остается невозмутим. Его руки не дрожат. Только когда он тяжело опускается обратно в кресло, я беру приборы и начинаю есть. Голод наконец отступает, сменяясь приятным теплом.

– Можете рассказывать, – напоминаю я.

Марек отодвигает тарелку и начинает:

– Я глава Управы гильдий и мастерских. Координирую работу ремесленников – от кузнецов до пекарей. Распределяю городские заказы, утверждаю цены, слежу за качеством. Я тот, кто решает споры между мастерами и казной.

Он делает короткую паузу. Я замираю с кубком в руке.

– У вас есть армия?

– Нет.

– Но есть влияние и, возможно, достаточно средств, чтобы эту армию купить?

Он медленно качает головой.

– У меня нет ни огромного состояния, ни солдат.

Я отставляю кубок.

– Тогда я не понимаю. Чем вы стали так неудобны Совету, что от вас решили избавиться таким изощренным способом?

Марек усмехается – сухо, без тени веселья.

– Я не совершал подвигов. Просто делал свою работу. Отменил поборы для подмастерьев при вступлении в гильдии. Зафиксировал цены на хлеб и железо. И, что важнее всего, заставил казну платить за заказы вовремя. Есть золото – есть работа. Нет золота – кузни стоят.

Он подается вперед, и в его голосе впервые проскальзывает страсть:

– Я сам объезжаю города, прихожу в мастерские. Я знаю ведущих мастеров по именам. Знаю, чем живет каждая отрасль изнутри, а не по отчетам писцов.

Он поднимает на меня глаза. В них горит усталое достоинство.

– Я не богат. Я не беру мзду и режу прибыль посредникам. Все деньги я возвращаю в ремесла. Мой доход – жалование. И уважение. Не больше.

Он замолкает. Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – начинаю я. – После затяжной войны с Севером города Юга истощены. Гарнизоны требуют жалованья, казна пуста. Совет едва успевает латать дыры, а вы не только не даете ему новых источников дохода, но и перекрываете старые.

Марек молча кивает.

– Неудивительно, что они решили вас убрать, – продолжаю я, и мой голос становится холоднее. – Убить вас открыто нельзя – народ взбунтуется. Города останутся без хлеба, стража – без мечей. Юг просто не выдержит такого удара.

Я делаю паузу. Затем понижаю голос почти до шепота:

– Поэтому Совет выбрал меня. Они рассчитывают, что проклятие тихо сделает свое дело. Весь гнев народа падет на «чужую женщину» и на мой Север. А Совет останется с чистыми руками и вашим местом, которое можно будет снова превратить в кормушку.

Я медленно выдыхаю.

– Мы с вами в одной лодке, Марек Тиарн аль-Вейр. И, похоже, она уже набрала достаточно воды.

Его взгляд становится тяжелее.

– Возможно, – произносит он. – Но если верить слухам, мне из этой лодки уже не выбраться. А вот у вас есть все шансы доплыть до берега в одиночку.

Я едва заметно хмурюсь.

– Не спешите с выводами.

– Но проклятие… – Марек запинается, и на его лице впервые проступает настоящая горечь. – О нем говорят все. Четыре брака. Четыре раза вдова. Даже Раут-Илар, которого звали Железнорожденным, не пережил этого союза. Почему я должен стать исключением?

Уголки моих губ едва заметно приподнимаются.

– Проклятие действительно есть. Но… смерть редко приходит без причины.

Он молчит, взвешивая каждое мое слово.

– Значит, прощальные письма, которые я приготовил сегодня утром… – он делает паузу, и я вижу, как в его глазах мелькает тень надежды. – Они могут подождать?

Я медлю с ответом. Внутри шевелится холодное беспокойство. Марек не сделал ничего, что заставило бы меня потратить на него второе желание. Но демон – это стихия, которую невозможно приручить. Остается лишь надеяться, что Галхаан не явится без зова и самовольно не изменит условия нашего договора.

– Думаю… да. Вы не дали мне повода желать вашей смерти, – отвечаю я. – Письма можно приберечь.

Марек снова кивает. Его плечи наконец расслабляются.

– Вы можете звать меня Марек, – произносит он уже мягче.

– Тогда и вы зовите меня Элианора.

Он прощается коротким поклоном и выходит. Дверь закрывается, оставляя меня в тишине просторных покоев. Я подхожу к постели. Она широкая, удобная, пахнет свежестью и лавандой. Я ложусь, закрываю глаза и впервые за долгое время проваливаюсь в настоящий сон.

Я стою босиком на ледяном каменном полу. Потолок теряется в непроглядной черноте, стены уходят вверх – кажется, я на дне бесконечного колодца. Передо мной тянутся длинные столы, заставленные мешками и тяжелыми ящиками. Мои руки сами тянутся к одному из ящиков и начинают пересчитывать золотые монеты. Металл звенит глухо, будто звук тонет в густом, неподвижном воздухе. Я знаю точное число еще до того, как заканчиваю счет, но продолжаю касаться чеканных краев.

За спиной раздается тихий, тяжелый шорох крыльев. Я не оборачиваюсь. Я знаю, что это Галхаан. Его присутствие окутывает меня, как плотный кокон. Впервые рядом с ним мне спокойно.

Я продолжаю считать. Когда последняя монета с сухим стуком ложится на стол, я поднимаю голову и оглядываюсь. Склад полон до самого верха. Здесь достаточно золота, чтобы кормить города. Достаточно, чтобы платить каждому мастеру. Чтобы скупать все железо, весь хлеб и все ткани Юга.

Я больше не гостья. Я – хозяйка этой сокровищницы.

Глава 15: Одно принятое решение

Я просыпаюсь до рассвета. Несколько секунд лежу неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию. Перед глазами все еще стоят ряды столов, а в ушах звенит золото из моего сна. Затем медленно сажусь, опуская босые ноги на холодный пол.

Какой странный сон, – думаю я. Я считала золото Юга. Я думала о его городах, его мастерах и его хлебе.

Эта мысль кажется мне неправильной и опасной. Я – леди Элианора де Алмер, дочь Севера. В моей памяти все еще живы мертвые поля и пустые амбары родного края. Я помню, ради кого и какой ценой шла к алтарю. Моя верность принадлежит не этому теплому краю, а тем, кто остался там, в снегах.

– Это был всего лишь сон, – произношу я вслух. Мой голос звучит почти убедительно. – Я не властна над снами, но в силах управлять своей жизнью.

Я поднимаю руку и долго смотрю на перстень – тонкое серебро с поблекшим камнем. Единственное, что связывает меня с домом.

– Я знаю, что делать дальше, матушка, – шепчу я.

Я опускаю руку и прислушиваюсь к звукам просыпающегося дома. Глухие шаги в коридоре, скрип дверей, приглушенные голоса слуг. Обычная утренняя суета. И только теперь я понимаю, чего ждала: истошного крика, топота бегущих ног, воя плакальщиц. Но дом спокоен.

Значит, Марек пережил эту ночь.

В дверь осторожно стучат. Не дождавшись ответа, две женщины приоткрывают дверь и входят в комнату.

– Госпожа. – Та, что постарше, склоняется в неглубоком поклоне. – Меня зовут Инара. Мою помощницу – Нейла. Мы будем заботиться о вас, пока вы находитесь в доме аль-Вейр.

Они приносят воду, наполняют медный таз и ставят его на подставку у окна. Я умываюсь, вдыхая тонкий аромат масел – лимонника и горького миндаля. Нейла подает полотенце, стараясь не коснуться моих пальцев.

– Приготовьте темно-синее платье, – прошу я, глядя в зеркало на свое бледное отражение.

Инара кивает и достает из сундука наряд простого кроя: узкие рукава, высокий ворот, плотная ткань без броской отделки. Платье достаточно строгое для тяжелой тишины этого дома и достаточно закрытое, чтобы я чувствовала себя уверенно.

Они помогают мне затянуть шнуровку. Нейла принимается за волосы: ее движения быстрые и точные. Она убирает пряди назад, открывая шею, и закрепляет их костяными шпильками. Никакого золота, никаких звенящих подвесок. Сегодня я не хочу привлекать внимание даже звуком.

Они провожают меня в обеденную залу.

Свет здесь мягкий, запыленный. Он ложится на длинный стол, накрахмаленную белую скатерть и простую, добротную посуду. В этом доме все дышит спокойной силой и достатком, который не выставляют напоказ.

Вся семья уже в сборе. Марек поднимается мне навстречу.

– Дама Элианора, позвольте представить вам мою матушку, – говорит он спокойно. – Эстер Тиарн аль-Вейр.

Я склоняю голову перед пожилой женщиной. Она отвечает едва заметным кивком, но даже это движение дается ей с усилием. Ночь явно выпила из нее все силы: кожа кажется сухой и тонкой, а глубокие тени под глазами видны даже сквозь пудру.

Ее взгляд впивается в меня. В нем застыл страх за сына, переплетенный с глухой, почти животной ненавистью ко мне.

В этот момент я отчетливо понимаю: для нее я беда, обретшая плоть и имя. Угроза, поселившаяся в самом сердце ее дома. И никакие мои слова, какими бы искренними они ни были, не пробьют эту стену. Есть страхи, которые не лечатся словами.

Словно осознав, что выдала слишком многое, она первой отводит взгляд. Ее внимание уходит к столу, к приборам, к слугам – куда угодно, лишь бы не сталкиваться со мной.

Марек продолжает говорить. Его голос звучит ровно, почти буднично, будто он намеренно игнорирует повисшее в воздухе напряжение. Он рассказывает о матери: о ее бесконечных делах, о помощи, которую она оказывает городу, и о вдовах ремесленников, ставших ее особой заботой. Именно они первыми стучат в ворота этого дома, и именно их тихая благодарность служит Эстер надежной защитой в рабочих кварталах.

– К сожалению, – Марек бросает короткий взгляд на мать, – здоровье все чаще подводит матушку. Теперь часть забот легла на плечи Лианны. Моя сестра разбирает прошения и следит, чтобы каждое пожертвование доходило до адресата.

Я слушаю его и ловлю себя на странной, почти раздражающей мысли: они все здесь кажутся слишком правильными. Слишком достойными. Перевожу взгляд на Лианну. На ней платье оттенка лесного мха, удивительно подходящее к ее глазам. Сдержанный крой подчеркивает стройную фигуру, корсет расшит темными листьями. На шее тонкая цепочка с маленьким изумрудом, в ушах – серьги с такими же камнями. Впрочем, Лианне и без украшений хватает красоты – такой же тихой, как у ландыша в тени.

Марек отодвигает для меня стул, и я сажусь рядом с ним.

Мы завтракаем в полном молчании. Все делают вид, что сосредоточены на еде, хотя почти никто не ест.

Я аккуратно откладываю салфетку и смотрю на супруга.

– Господин Марек, после завтрака мне понадобятся пергамент, перо и чернила.

Марек замирает с чашкой в руках. Лианна подчеркнуто внимательно изучает узор на своей тарелке, а матушка Эстер лишь плотнее сжимает пальцы на серебряной ложке.

– Вам все принесут в покои, – отвечает он и, так и не поднеся чашку к губам, ставит ее на блюдце.

Я киваю. Перед мысленным взором уже лежит чистый лист с именем отца в первой строке, когда двери зала открываются, нарушая наш хрупкий порядок. Входит приказчик – человек сухой, подтянутый. Он останавливается у порога, быстро обводит присутствующих взглядом и направляется к главе поместья.

– Господин аль-Вейр, – обращается он к Мареку, понижая голос, но в замершей комнате слышно каждое слово. – Во дворе люди. С Верхнего рудника. Говорят, дело срочное. Грозят не уходить, пока не поговорят с вами лично.

Марек смотрит на меня.

– Прошу прощения, – говорит он, отодвигая стул. – Это не должно занять много времени.

– Я пойду с вами, – отвечаю я спокойно.

Марек коротко кивает и предлагая мне руку, но она остается без ответа и повисает в воздухе. Неловкую паузу прерывает резкий голос матушки.

– Это дело дома аль-Вейр. Оно вас не касается.

– Мне нужно знать, что происходит в доме, где я живу, – отвечаю я ровно, не сводя с нее взгляда.

Мы выходим.

Матушка Марека поднимается со своего места и идет следом; ее шаги сухи и поспешны. Лианна медлит лишь мгновение, затем тоже встает и присоединяется к нам.

Во дворе прохладно. Утренний воздух еще не успел прогреться под весенним солнцем, и я ловлю себя на том, что вдыхаю его полной грудью. Этот холод напоминает мне о доме. Эстер и Лианне здесь неуютно: свои шали они оставили в доме, но ни одна не уходит.

Я мысленно усмехаюсь и перевожу взгляд на прибывших.

Людей немного – всего шестеро. Они стоят посреди двора неровной, понурой группой. На них грубая одежда, пропитанная потом и грязью. Один прижимает руку к груди, у другого на рукавах темнеют пятна крови. На лицах застыла та особая усталость, что въедается в кожу глубже рудничной пыли.

Вперед выходит мужчина лет сорока – широкоплечий, с коротким ежиком волос и челюстью, похожей на гранитный обломок.

– Господин аль-Вейр, – говорит он глухо. – Спасибо, что приняли нас. Мы бы не пришли так рано, если бы могли ждать.

Рудокоп переводит взгляд на меня. Его глаза расширяются – в них вспыхивает узнавание, смешанное с суеверным ужасом.

– Говори, – приказывает Марек.

– В штольне обвал, – произносит рудокоп.

Я замечаю, как Марек мгновенно напрягается.

– Эта штольня закрыта, – отрезает он. – Я лично подписал приказ. Работы там запрещены из-за угрозы обрушения сводов.

– Знаю, – угрюмо отвечает мужчина. – Но других выходов к жиле нет, а план выполнять надо. Управляющий приказал работать там.

– Кто у вас управляющий? – выдавливает Марек.

– Хенрик Фосс.

– Не припомню такого. Где он сейчас?

Мужчина криво усмехается.

– Уехал сразу, как только пыль поднялась. Сказал, что в Управу. Мы его с тех пор не видели.

– Есть погибшие? – спрашивает Марек.

– Двое точно, – отвечает рудокоп и сжимает челюсть так, что на скулах перекатываются желваки. – Вытащили обоих – кости в труху, умерли почти сразу. Третий… Проход завалило наглухо. К нему не подлезть.

Он замолкает.

– Я разберусь, – говорит Марек.

Он разворачивается, собираясь уходить, но рудокоп делает шаг вслед.

– Господин аль-Вейр… нам бы расчет, – продолжает он, не поднимая глаз. – Чтобы семьям было на что хоронить. И на что кормить тех, кто остался. У всех дети.

– Завтра к вечеру деньги будут у вас. Вы получите все до последнего медного гроша.

Рабочие кланяются и медленно отходят к воротам.

Когда двор пустеет, я поворачиваюсь к Мареку.

– На руднике работают в обход вашего приказа. Полагаю, и в налоговых книгах отражена далеко не вся добыча. Скажите, какую прибыль обычно приносит такой рудник?

Марек молчит долго, глядя на закрывшиеся ворота.

– Зависит от чистоты жилы и объема выработки, – отвечает он наконец.

Я киваю, но внутри меня уже выстраивается иная логика. Если в закрытой штольне продолжают работать вопреки приказам главы Управы, значит, прибыль с лихвой окупает любой риск.

Следом за этой мыслью приходит вторая, куда более горькая: кто бы ни владел этим рудником, честность Марека для него – как кость в горле. В стране, где золото течет по тайным жилам в обход закона, неподкупный человек у власти – это не просто помеха. Это смертный приговор.

Я криво усмехаюсь.

У Марека Тиарн аль-Вейра есть все шансы лечь в могилу и без помощи моего проклятия. Мое присутствие здесь – лишь изящная декорация, позволяющая Совету списать его смерть на «северную ведьму». И тем самым вновь стравить Юг с моим домом.

Я ловлю на себе тяжелый, усталый взгляд Марека.

– Не смею более отвлекать вас от дел, – говорю я. – Похоже, ваш день будет долгим.

Я разворачиваюсь и возвращаюсь в покои.

Листы плотного пергамента, перо и чернильница лежат на столе. Я сижу в кресле и просто смотрю на них.

Письмо отцу требует ясной головы и холодного сердца, но мои мысли упорно соскальзывают к руднику. Перед глазами снова встает золото из сна. Я хочу знать цифры: сколько стоит эта жила, сколько металла из нее можно добыть за месяц.

Письмо на Север подождет, – думаю я. Сейчас гораздо важнее получить ответы на свои вопросы.

К обеду я выхожу точно в назначенное время. Я тщательно слежу за тем, чтобы лицо оставалось спокойным и не выдавало моего нетерпения. В столовой накрыто на всех, но место во главе стола пустует.

– Где господин Марек? – спрашиваю я, присаживаясь.

– Брат не присоединится к трапезе, – сообщает Лианна, старательно изучая край своей тарелки. – У него дела в Управе.

Я коротко киваю.

Матушка Эстер ест мало и мучительно медленно, словно каждый кусок дается ей с боем. Лианна почти не поднимает глаз, сосредоточенно режет овощи, но так и не кладет ни одного кусочка в рот.

После трапезы я поднимаюсь первой, обрывая эту тягостную сцену.

– Благодарю за обед.

К ужину Марек также не появляется. Дом медленно погружается в сумерки, зажигаются первые свечи, отбрасывая длинные тени на стены. Я уже собираюсь распорядиться нагреть мне воды для омовения, когда со двора доносится глухой стук копыт.

Я подхожу к окну.

Во двор въезжает всадник. Даже в сумерках я без труда узнаю Марека: он спешивается, бросает поводья конюху и, не оглядываясь, направляется к дому.

Я нахожу его не сразу. Его кабинет спрятан в самом тихом крыле, вдали от жилых покоев. Дверь приоткрыта, выпуская в коридор полоску теплого света. Внутри слышны негромкие голоса. Марек стоит у стола, склонившись над разложенными листами. Рядом – двое писцов и пожилой счетовод, чей палец быстро бегает по колонкам цифр.

Увидев меня, Марек жестом отпускает их.

– Простите, – говорит он, выпрямляясь. – День выдался… тяжелее, чем я ожидал.

– Я вижу, – отвечаю я, проходя вглубь комнаты.

Останавливаюсь у края стола, где на бумагах видны свежие кляксы.

– Деньги семьям погибших и расчет рабочим выплатит владелец рудника или Управа? – спрашиваю я прямо.

– Из казны Управы, – коротко отвечает он.

– А владелец? – уточняю я, перебирая взглядом заголовки отчетов. – И тот управляющий, Фосс, кажется?

– Их ищут. Оба исчезли.

– Что будет, когда их найдут?

– Их будут судить за нарушение приказа Управы, повлекшее за собой смерть людей.

– А что станет с самим рудником?

Марек тяжело вздыхает, потирая переносицу.

– Его могут закрыть. Или передать под прямой контроль короны.

– Или продать? – спрашиваю я.

– Или продать, – эхом отзывается он.

– Я хотела бы взглянуть на документы по этому руднику. Мне нужны книги поставок металла, налоговые отчеты, если они существуют, и ведомости выплат рабочим. Все, что получится собрать, учитывая «особый» статус рудника.

Марек хмурится, смотрит на меня внимательнее.

– Могу я поинтересоваться, зачем вам эти бумаги?

Я не отвожу взгляда.

– У меня есть сбережения. Возможно, их хватит, чтобы купить рудник.

Марек молчит долго.

– Это серьезное решение, – говорит он наконец. – И рискованное.

– Именно поэтому мне нужны цифры.

Марек медленно кивает.

– Я распоряжусь, чтобы подготовили все, что у нас есть. Хотя не уверен, что вам понравится увиденное. Этот рудник давно приносит больше хлопот, чем реальной пользы.

– Господин Марек, благодарю вас за прямоту. И рассчитываю на вашу помощь.

Я разворачиваюсь к выходу. Он долго смотрит мне вслед, и я кожей чувствую его тяжелый, недоуменный взгляд.

Глава 16: Когда чувство вины сильнее любого демона

Я просыпаюсь с рассветом. Некоторое время лежу неподвижно, снова вслушиваясь в звуки поместья. Шаги, приглушенные голоса, далекий скрип дверей – все как вчера. Я снова жду звука, который подтвердил бы мои худшие опасения. Но дом молчит. Господин Марек пережил и вторую ночь.

Я поднимаюсь, подхожу к столу и беру перо. Чернила ложатся на пергамент ровно, послушные моей воле:

Его Величеству Луциану Второму,

королю Севера и отцу моему.

Пишу вам, дабы известить о перемене моего положения. Срок траура, назначенный мне после кончины супруга, ныне завершен, и более я не вправе ссылаться на него как на причину уединения.

По велению ныне правящего короля Юга я вступила в новый брак, о чем уведомляю вас без промедления, как того требует долг дочери и честь нашего дома. Прошу не тревожиться о моем состоянии сверх меры: здоровье мое достаточно крепко, а месяцы уединения вернули мне спокойствие и ясность духа, позволяющие с достоинством принять возложенные на меня обязательства.

Остаюсь навеки вашей дочерью,

дама Элианора де Алмер,

ныне Вечная Гостья Юга и госпожа дома аль-Вейр.

Я перечитываю письмо дважды. За сухими строками отец прочтет все, что я не вправе доверить бумаге: «меня снова используют как оружие» и «я все еще помню Север. И готова бороться за него».

Я аккуратно складываю пергамент, но не спешу запечатывать его воском. Письмо уйдет завтра – если господин Марек переживет третью ночь. Если же нет… мне придется сжечь этот лист и написать новый, добавив в семейную летопись еще одну смерть.

Я поднимаю взгляд к потолку, будто сквозь тяжелые каменные своды могу увидеть серое небо, и шепчу одними губами:

– Пусть услышат северные боги и южные, забытые и новые. Пусть им будет все равно, кому из них я принадлежу. Пусть они просто сохранят ему жизнь.

Я кладу письмо в ящик и задвигаю его. Затем умываюсь, облачаюсь в платье оливкового цвета и иду в кабинет господина Марека.

Он уже там. Стоит у высокого стола, заваленного бумагами. Рядом – пожилой счетовод, который даже не поднимает головы, когда я вхожу.

– Дама Элианора, доброе утро, – говорит Марек. – Здесь собрано все, что удалось найти по Верхнему руднику. Однако…

Он делает паузу и обменивается быстрым взглядом со счетоводом.

– Я попрошу вас изучать документы здесь, в моем кабинете.

– Благодарю за возможность, – отвечаю я и подхожу к столу.

Счетовод и Марек вполголоса заканчивают обсуждение дел, после чего старик уходит, бесшумно притворив за собой тяжелую дверь. Мы остаемся вдвоем.

Я отодвигаю папку, открываю потрепанную книгу учетных записей и погружаюсь в мир цифр, которые больше похожи на ребус, составленный лукавым писцом. Имена сокращены до букв: господин К., мастер Г., люди с перевала М. и В. Даты идут неровно – иногда день за днем, иногда вперемешку, с провалами в недели.

Только компенсации вписаны вызывающе четко.

«Компенсация семье рудокопа Линя Р. (несчастный случай) – 35 серебряных монет, 10-й день второго осеннего месяца».

Я пытаюсь упорядочить этот хаос и сложить его в единую картину. Стараюсь нащупать реальный доход под слоем бесконечных выплат. Выписываю суммы на отдельный лист и складываю их.

Рука снова и снова замирает над пергаментом. По этим книгам рудник – бездонная воронка. Денег ушло больше, чем пришло. Но это не имеет смысла. Зачем раз за разом гнать людей в закрытую штольню, если добыча даже не покрывает выплат семьям погибших?

К вечеру глаза начинают слипаться. Строки плывут, превращаясь в неразборчивую вязь. Я откладываю перо и подхожу к окну.

Двор внизу живет своей обычной, беззаботной жизнью. Две служанки с раскрасневшимися щеками несут корзины с овощами. Одна спотыкается, и морковь рассыпается по серому камню. Девушка всплескивает руками и ворчит, не спеша собирать рассыпавшийся ужин.

На один короткий, предательский миг я чувствую укол зависти к их простоте. Их завтрашний день не спрятан в зашифрованных свитках. Их беда – трещина на любимом горшке. Их радость – лишний час сна или взгляд конюха. У них есть право на ошибку. Перед глазами встает гулкий зал северного замка и сухое лицо маэстро Илвейна. Я почти слышу стук его костлявого пальца по моим расчетам.

– Здесь ошибка, – говорит он сухо. – Ты перепишешь трактат «О молчании и послушании». Весь. С первого и до последнего листа.

Я помню, как сидела в нетопленой комнате под его тяжелым взглядом. Пальцы немели от холода, спина ныла – боль становилась частью каждого выведенного слова. Он приучал платить за каждую слабость – теплом и сном.

Я отворачиваюсь от окна и встречаю взгляд Марека.

– Уже поздно, – негромко произносит он. – Я прикажу подать ужин. Поедим здесь, если вы не против.

– Как вам будет угодно, – отвечаю я.

Мы ужинаем вдвоем.

– Вы продвинулись? – спрашивает он, поднимая на меня взгляд.

– Пока рано делать выводы, – отвечаю я. – По книгам рудник убыточен. И все же кто-то годами держит его открытым, а казна платит за каждую смерть.

Марек откладывает нож и некоторое время смотрит на меня.

– Могу я взглянуть на ваши расчеты?

Я киваю и протягиваю ему листы. Он вчитывается в колонки цифр. Его брови сдвигаются к переносице.

– Я не ожидал… – Он запинается и поднимает на меня взгляд. – Нужно все проверить. С самого начала.

По его знаку слуги приносят в кабинет дополнительные лампы и кувшин белого вина. Марек велит не тревожить нас и придвигает свой тяжелый стул к моему. Мы оказываемся вдвоем в тесном круге желтого света. И больше не молчим.

– Это имя… – Он хмурится, водя пальцем по строкам. – Кажется, оно уже встречалось?

Я перелистываю страницы.

– Да. Вы правы. Тот же рудокоп, тот же несчастный случай. За одну и ту же смерть заплатили дважды. С разницей в несколько месяцев.

Мы продолжаем копать. К полуночи из бумажного хаоса начинают проступать цифры, которые поодиночке молчали, но все вместе выстраиваются в обвинительный ряд. Разница между учтенным доходом и расходами огромна. Больше всего денег ушло на компенсации. Кто-то превратил смерти рабочих в чистое золото, методично выкачивая его из казны Управы.

Марек замирает, глядя на итоговые суммы.

– Мои люди искали беглого управляющего. А здесь, похоже, целый заговор. – Он устало трет глаза. – Утром я первым делом отправлюсь в Управу. Начну расследование.

Он переводит взгляд на меня.

– Признаюсь, если бы не вы, мы бы просто закрыли этот рудник. Списали бы все на беспорядок и ушлого Фосса. Никто не стал бы разбирать эти книги до последней строки.

Я качаю головой.

– Вы нашли призраков в списках. Вы были внимательнее меня.

Он усмехается – тихо, без тени самодовольства.

– Я лишь обнаружил трещину в стене. А вы доказали, что вся крепость – обман.

Его взгляд задерживается на мне дольше, чем диктует приличие. В нем проступает тепло, живое и пугающе опасное. Это тепло для меня страшнее, чем открытая ненависть его матери.

Я с трудом возвращаю на лицо холодную, непроницаемую маску рода Алмеров.

– Мне пора отдохнуть, – говорю я, поднимаясь.

Марек встает вслед за мной, провожая до двери.

– Доброй ночи, дама Элианора.

Я коротко киваю и ухожу. В покоях руки сами находят шпильки и выдергивают их из волос. Я падаю на постель, не разбирая одеял, и мгновенно проваливаюсь в черную пустоту. Там нет ни цифр, ни заговоров, и главное – нет этого опасного, ненужного мне тепла.

***

Я просыпаюсь, когда солнце уже заливает комнату, и снова прислушиваюсь. За дверью подозрительно тихо. Ни стука, ни шагов служанок, ни привычного утреннего шума. Я тут же поднимаюсь, умываюсь водой, оставленной с вечера, и наспех закалываю волосы одной шпилькой. Открываю дверь и выхожу в пустой коридор.

Но чем дальше я от своих покоев, тем отчетливее сквозь камень стен проступает звук.

Плач.

Нестройный хор голосов сливается в вой, который ни с чем не спутаешь. Так кричат, когда смерть перестает быть предчувствием и становится тяжелым телом под грубой тканью.

Мой шаг замедляется. В висках начинает биться пульс, разливаясь во рту едким привкусом железа.

Это была третья ночь. Ночь, которую Марек… не пережил.

Я останавливаюсь, прижимаясь ладонью к шершавой стене, и медленно оседаю на холодные плиты пола. Дышать становится больно. Каждый вдох – это напоминание о проклятой крови, что течет в моих жилах. О смерти, которую я принесла в этот дом, как чуму в складках плаща.

Я хочу плакать, но слез нет.

Есть только ненависть – к себе. За ту секунду тепла, которую позволила себе над листами пергамента.

Поэтому мне так…

больно.

Глава 17: Неуместная забота

Я сижу на холодном полу, вцепившись пальцами в ткань платья у самой груди. Сквозь гул крови в ушах я слышу шаги. Они стихают прямо передо мной. Сперва я вижу сапоги, покрытые дорожной пылью. Затем темную ткань штанов, пояс с тусклой пряжкой. Простую льняную рубаху, расстегнутую у горла. Рукава закатаны до локтей, на пальцах – следы чернил. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но он жив. И он здесь.

– Марек… – Имя срывается с губ прежде, чем разум успевает поверить.

– Дама Элианора, – говорит он негромко. В его голосе звучит неприкрытая, почти неловкая тревога.

Он опускается рядом. Его ладонь осторожно ложится мне на плечо.

– Что с вами? Вы бледны как смерть.

– Этот плач. Женщины… Я решила, что это…

Слова застревают в горле, теряя смысл.

Марек на мгновение прикрывает глаза, словно понимая все без лишних объяснений.

– Вдовы с Верхнего рудника. Они пришли на рассвете к моей матушке. Я велел казначею остановить все выплаты до конца расследования, – говорит он, и его пальцы чуть сильнее сжимают мое плечо. – Простите. Я не думал, что напугаю вас.

Мне нужно время, чтобы просто вдохнуть.

– Идемте. – Марек переносит руку с моего плеча на локоть и помогает мне подняться.

Мы идем медленно. Каждый шаг отдается в теле свинцовой тяжестью. В покоях он усаживает меня на край постели. Сам, не дожидаясь слуг, снимает с моих ног туфли и помогает лечь. Сверху накрывает одеялом.

– Я пришлю Инару с чаем, – говорит он. – И позову лекаря.

– Нет. – Я перехватываю его взгляд. – Прошу вас. Не надо.

Он медлит, изучая мое лицо. В его глазах – смесь сострадания и чего-то еще, чему я боюсь дать имя.

– Я не хочу, чтобы меня видели такой, – добавляю я.

– Как пожелаете. – Он аккуратно поправляет край одеяла у моего плеча. Его пальцы на мгновение задерживаются на ткани. – Отдохните, дама Элианора.

Марек уходит. Тишина возвращается. Она обрушивается со всех сторон, давит на виски. Нужно встать. Собраться. Отправить письмо отцу. Затем вернуться к книгам учета. Мыслей много, но мое тело больше не подчиняется воле. Оно кажется чужим грузом, приковавшим меня к простыням. Даже сердце бьется болезненно глухо, будто и ему надоело гонять проклятую кровь по венам.

И самое странное – внутри выжжено все добела. Нет ни страха от собственного бессилия, ни облегчения оттого, что Марек пережил эту третью ночь. Ни стыда за то, что он увидел меня, леди Севера, сломленной на полу.

Осталась только пустота. И она медленно разрастается.

Я не знаю, сколько проходит времени – минуты или часы. Я не сплю, но и бодрствованием это назвать нельзя.

Стук в дверь звучит осторожно.

– Войдите, – произношу я.

Дверь открывается. Я ожидаю увидеть Инару – ее спокойные, отточенные движения и заботу, за которой нет ничего, кроме купленного долга. Но в комнату входит Марек. Он все еще без камзола, в той же измятой рубахе, что и утром. В руках – поднос. На нем чайник и толстостенная чаша.

Марек опускает поднос на прикроватный столик и садится на край постели.

– Вам будет легче выпить отвар, если вы сядете. Могу я?..

Я едва заметно киваю. Он подхватывает меня под плечи и, когда я приподнимаюсь, подкладывает подушки мне под спину. Затем отстраняется и наливает отвар в чашу.

– Осторожно, он горячий, – предупреждает он.

Я смотрю на пар, поднимающийся над краем чаши, но не шевелюсь. Пальцы лежат на одеяле, как чужие.

Он берет ложку, зачерпывает темный отвар и осторожно подносит к моим губам.

Я поднимаю на него взгляд.

Марек спокоен. Видно, что он делает это не впервые – возможно, в этом доме привыкли заботиться друг о друге без лишних церемоний. Возможно, так он поил Лианну, когда она недомогала. Вот только… меня никогда так не поили. Даже слуги.

Когда я болела в детстве, за мной ухаживала старая экономка Агнесс. Ее пальцы были костлявыми и холодными, а лицо – неподвижной маской долга. Она строго выполняла предписания лекаря: меняла повязки и вливала в меня горькую микстуру. Матушка навещала меня раз в день. Она скользила по мне взглядом, словно по глади воды, и, убедившись, что болезнь не смертельна, уходила. Отец не приходил вовсе. Он считал, что слабость не нуждается в свидетелях.

Я опускаю взгляд на свои бледные руки.

– Вам не следует… – начинаю я, но голос, и без того тихий, срывается. Я едва заметно киваю на столик у постели. – Оставьте здесь.

Марек не убирает руку.

– Его стоит пить горячим.

Я поднимаю глаза. В его взгляде – спокойное, ясное понимание. Он видит мою слабость и знает, как сильно я хочу ее скрыть. Без лишних слов он встает между мной и всем поместьем, запирая мою слабость внутри этой комнаты, делая ее нашей общей тайной.

Я приоткрываю губы и делаю первый глоток. Отвар обжигает горло, но тепло тут же разливается внутри.

Марек ждет, пока я проглочу, и зачерпывает снова. Еще раз. И еще.

– Достаточно, – шепчу я, когда в груди становится слишком тесно от тепла и чего-то еще, для чего у меня нет названия.

Он отставляет чашу.

– Если вы желаете, я могу побыть рядом.

Слова звучат так просто, что от них становится почти физически больно.

– Это будет лишним. Сейчас вы нужнее в Управе. Расследование требует вашего времени куда больше, чем женщина, сломленная усталостью.

Я делаю паузу и добавляю:

– И все же… господин Марек, могу ли я обратиться к вам с просьбой? – Я указываю взглядом на стол. – В ящике лежит письмо. Не могли бы вы отправить его моему отцу на Север?

Он подходит к столу и выдвигает ящик. Я слышу, как шуршит сложенный пергамент.

– Оно не запечатано.

– Мои печати были утеряны во время нападения по дороге к храму. – Я на мгновение закрываю глаза, собираясь с силами. – Если это вас не затруднит… прошу, поставьте печать дома аль-Вейр.

– Разумеется, – отвечает он просто. – Я отправлю его немедленно. Желаете что-либо еще?

– Нет, благодарю.

Он убирает письмо, закрывает ящик и возвращается к постели.

– Отдыхайте, дама Элианора. Я навещу вас вечером. До этого момента вас никто не побеспокоит.

Дверь закрывается. Шаги затихают, растворяясь в коридорах поместья.

Я закрываю глаза, но сознание отказывается проваливаться в сон. В голове мелькают цифры, обрывки имен, даты. Смерти, за которыми стоят одинаковые мешочки с серебром.

Все это важно, но не для меня, – обрываю я себя. Пусть Марек и ищейки из Управы разматывают этот клубок, вытаскивая на свет воров и убийц. Моя цель иная. Меня интересует сам рудник.

Я так и не узнала, какую прибыль он приносит. Сколько уходит на укрепление сводов, сколько – на телеги и вывоз породы? Какой расход масла на смену? В учетных книгах – лишь пустота. Без реальных цифр такая покупка станет шагом в пропасть с завязанными глазами. Мне нужен человек, сведущий в горном деле. Горный мастер. Старый надсмотрщик. Тот, кто видел жилы и обвалы не на бумаге, а в полумраке штолен. Я попрошу Марека найти такого специалиста.

Марек…

Я лежу неподвижно и смотрю в потолок.

Мне должно быть безразлично, что станет с главой этого дома. Я почти не знаю его. Несколько часов за книгами – слишком мало, чтобы его жизнь приобрела для меня значение.

И все же я вынуждена признать: мне не все равно.

Если Марек умрет, меня либо оставят в покое, либо – что вероятнее – снова поведут к алтарю. И нет никаких гарантий, что следующий супруг окажется хоть в чем-то похож на Марека…

Слабость сковывает тело, но сон не приходит. Свет за окном тускнеет, тени на стенах удлиняются и заполняют углы. Уже в сумерках в дверь снова стучат. Марек входит с подносом в руках. На подносе миска горячего супа, ломоть хлеба, кусок мягкого сыра и чашка с темным отваром. Рядом, словно извинение за горечь лекарства, стоит крошечная баночка золотистого меда.

Марек успел смыть дорожную пыль и переодеться. Чистая светлая рубаха сидит безупречно, ворот аккуратно расправлен. Волосы, зачесанные назад, еще не просохли и темнеют у висков, а на шее поблескивает тонкая полоса влаги. От него пахнет свежей водой, мылом и едва уловимой горечью чернил.

Он опускает поднос на стол, аккуратно расставляет блюда и зажигает лампу. Я смотрю на него и понимаю, что усталость он скрывает хуже, чем утром. Она держится в плечах, в тяжести взгляда, в непривычной медлительности движений.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает он.

– Лучше. Благодарю вас.

Он коротко кивает, принимая этот холод как должное.

– Вам нужно поесть.

Марек помогает мне подняться. Он поддерживает меня под локоть, и я чувствую тепло его ладони даже сквозь плотную ткань. Я медленно сажусь за стол, беру ложку и делаю первый глоток. Суп горячий, густой, пахнет кореньями и луком.

Он отодвигает стул и садится напротив.

– Мы опросили рабочих с Верхнего рудника. Они напуганы. Путаются в показаниях, отказываются называть имена.

Я медленно ем, не поднимая глаз.

– Мы также подняли старые списки работников, закрепленных за рудником, и церковные книги погребений. Сверили имена. Часть «покойников» оказалась вполне живой. Они ежедневно выходят на смену на других участках.

Ложка на мгновение замирает. Я опускаю ее в миску и наконец поднимаю взгляд.

– Вы нашли тех, чьим семьям якобы выплатили компенсации?

– Нашли, – отвечает он. – Разумеется, никакого серебра их семьи не видели.

Я киваю, словно именно этого и ожидала. Возвращаюсь к еде, давая себе время обдумать услышанное.

Это дело не мое. Я не обязана разбираться в чужих махинациях и спасать Управу от ее собственной слепоты. Но схема слишком изящна и слишком масштабна для одного человека. И потом… мне важно понимать, в какой клетке я заперта. Какие люди стоят за спиной моего супруга и какие тени управляют их руками. Если однажды беда постучит в эти ворота, мне нужно знать, с какой стороны ждать удара.

– Управляющего нашли? – спрашиваю я.

– Нашли.

Я чуть приподнимаю бровь.

– В озере, к югу от города. Рыбаки вытащили тело на рассвете.

Я смотрю на него, не меняя выражения лица.

– Сам решил свести счеты с жизнью или ему помогли?

– На несчастный случай это мало похоже, – говорит он, намеренно обходя подробности.

Я едва удерживаю усмешку. После резни в тронном зале смерть одного управляющего, каким бы образом она ни пришла, не способна поколебать меня.

– Что с владельцем рудника?

– Все еще ищем.

– Пешку утопили, а короля оставили в тени… Как предсказуемо, – произношу я, добавляя мед в горький отвар.

– Почему вы так решили? – спрашивает Марек.

Я чуть наклоняю голову, пробуя отвар.

– Потому что смерть управляющего слишком удобна. Он исчезает сразу после обвала, а затем всплывает в озере. Это закрывает рты рабочим и убирает того, кто мог назвать имена. А вам, господин Марек, это дает аккуратный ответ для отчета. Конец нити.

Он внимательно смотрит на меня.

– Управляющего убрали, – признает он. – В этом я не сомневаюсь. Но вы сказали «короля оставили». Вы предполагаете, что за этим стоит кто-то выше хозяина рудника?

– Возможно, – допускаю я. – Но даже если за всем стоит владелец, он не мог проворачивать такое в одиночку. Серебро на компенсации идет из казны Управы. А значит, у «короля» должен быть союзник. И этот человек сидит не в пыльной штольне, а в кабинете с высокими потолками.

Марек резко выдыхает:

– Вы обвиняете моих людей? Вы понимаете, насколько серьезно звучат эти слова?

Я слегка касаюсь пальцами края чашки.

– Убить человека может любой бродяга с ножом. А вот оформить смерть на бумаге… провести серебро через Управу… сделать двойную или даже тройную выплату незаметной – на это способны единицы. Те, в чьих руках печати и ключи от архивов.

Марек смотрит уже мимо меня. Брови сходятся к переносице.

– Писцы, – произносит он наконец.

Я едва заметно пожимаю плечом.

– Уверена, и они лишь перья в чьих-то руках.

Я отламываю кусок хлеба и бросаю его в темный отвар. Смотрю, как мякоть медленно темнеет, напитываясь влагой и расползаясь.

– Управляющего легко утопить в озере, – продолжаю я, не сводя глаз с чашки. – Но как утопить след в документах?

Я поднимаю глаза на мужа.

– Скажите, господин Марек, чем именно сейчас заняты ваши писцы?

– Сверяют церковные книги со списками работников и книгами выплат, – отвечает он и тут же выдыхает: – Архив… Они попытаются уничтожить архив. Огонь – самый простой способ закрыть это дело навсегда.

Он вскакивает, почти бегом пересекает комнату и распахивает окно. Кричит во двор:

– Коней! Поднять стражу! Живо!

Внутренний двор взрывается голосами и топотом копыт. Марек выбегает из комнаты. Вскоре стремительный гул уходящего отряда тонет в ночной тишине, оставляя меня одну в мерцающем свете лампы.

Глава 18: Белый журавль и серый пепел

Я смотрю на размокший хлеб и вдруг понимаю: я так и не попросила Марека о мастере. Увлеклась чужими интригами и забыла о своих целях.

Как глупо.

Можно подумать, справедливость способна накормить меня и выставить стражу у моих дверей. Настоящую опору дают лишь деньги и власть над ними. Без дохода и влияния я остаюсь удобной фигурой на шахматной доске. Совет это уже доказал: сначала прекратил выплаты, затем устроил новый брак.

Рудник – первый шаг к свободе. Но мне нужны точные цифры и человек, способный оценить жилу.

Я поднимаюсь, опираясь на край стола. Затем делаю несколько шагов к окну.

Ворота поместья распахнуты настежь. По обе стороны замерли стражники, привычно положив ладони на эфесы мечей. Холодный весенний ветер гнет пламя факелов на стене. Свет скользит по влажным плитам двора, выхватывая из темноты старый вяз у колодца. В отсветах огня его растрескавшийся ствол кажется черным, а молодая листва – зловеще-красной.

Дверь боковой галереи распахивается. Во двор выходит матушка в накинутом на плечи плаще. Быстрым, уверенным шагом она направляется прямо к стражнику у ворот. Я не слышу слов, но по резким движениям ее рук понимаю: она взволнована. Как только она отворачивается, стражник спешит к конюшням. Вскоре всадник вылетает за ворота и исчезает в темноте.

Некоторое время я смотрю в пустой проем арки. Затем отворачиваюсь, возвращаюсь к постели и опускаюсь на покрывало, не снимая платья.

Время тянется медленно. Мысли распадаются на обрывки. То я упрямо твержу себе, что на рассвете добьюсь встречи с горным мастером. То вновь и вновь прокручиваю наш разговор за столом. Марек поверил мне и без тени сомнения умчался в Управу. Но что, если мои опасения – это не просто догадка? Что, если прямо сейчас он стоит среди книг, пожираемых огнем? Среди людей, которые годами точили на него зуб.

Выходит, пытаясь защитить Марека, я сама отправила его навстречу смерти.

Сон приходит рывками, не принося отдыха. Мне мерещатся пустые штольни, горящие книги и голос наставника, монотонно перечисляющий мои ошибки. Затем перед глазами снова возникает знакомый потолок.

Я не знаю, сколько проходит времени. Снаружи раздается новый звук – четкий и торопливый перестук копыт, который почти сразу переходит в глухой, удаляющийся ритм за воротами. Я поднимаюсь и подхожу к окну. Факелы выхватывают из темноты фигуру у ворот. Эстер замерла под аркой, кутаясь в тот же плащ. Она смотрит вслед второму всаднику, которого уже поглотила ночь.

Затем она медленно оборачивается и поднимает голову. Наши глаза встречаются. Она смотрит на меня так, словно я уже стою у изголовья ее сына с погребальным саваном в руках. Я понимаю ее чувства: у нее есть один сын и слишком много способов его потерять. И именно из-за моих слов он сейчас рискует жизнью, а ей остается лишь посылать всадников и ждать вестей.

Она первой отводит глаза и скрывается в доме. Я остаюсь у окна и больше не пытаюсь уснуть.

Ночь медленно бледнеет. За стеклом проступает холодный серый свет. Ворота распахнуты уже много часов, и ни одного стражника у входа – только пустота под высокой аркой.

Я протягиваю руку к столу и беру колокольчик. Резкий звон разрезает тишину. Немного выждав, я звоню снова – на этот раз дольше и требовательнее, но никто не спешит на зов.

Нужно найти Инару, – думаю я. Мне нужна вода – горячая, почти обжигающая. Нужно смыть с себя эту усталость и липкую тень беспокойства.

Я выхожу в коридор.

Чем ближе я подхожу к покоям матушки, тем отчетливее слышу звук, от которого шаг невольно тяжелеет. Тихий, надрывный женский плач. Я заставляю себя не думать. Вчера я уже позволила себе слабость: поверила плачу и решила, что все кончено. Больше я не совершу этой ошибки.

Внутри, несмотря на занимающийся рассвет, горит свет. Служанки, прачки, кухарки – те, кто в этот час должен греметь посудой и раздувать очаги – сидят тесно, плечом к плечу, забыв о своих делах. В центре этого круга в тяжелом кресле сидит Эстер. Ее плечи опущены, в руках измятый платок. В ней больше нет той уверенности, что я видела ночью.

Я вслушиваюсь в этот нестройный шепот горя.

– Говорила я ему… оставь это дело. А он все копает… все ищет правду… Кому она нужна, эта правда, если за нее платят жизнью?

Она прижимает платок к глазам, но слезы текут снова. Женщины молчат. Одна из них робко гладит Эстер по руке, но та словно не замечает прикосновения.

– Какая я после этого мать? – голос срывается в хрип. – Если я собственного сына не способна защитить?

Она сжимает платок в кулаке, прижимает к груди.

– Что теперь делать? Что мне делать? – всхлипывает она. – Я уже двоих стражников отправила. И ни один до сих пор не вернулся…

Я закрываю глаза. Чужое горе давит на грудь, мешая сделать вдох, но я понимаю: эти слезы спасают ее от безумия.

Надеюсь, вести от Марека придут раньше, чем иссякнут ее слезы.

Я возвращаюсь в свои покои и плотно закрываю дверь. Сажусь за стол, где все еще стоит вчерашняя чашка с остывшим отваром, и достаю чистый лист пергамента. Складываю один угол. Потом второй. Тщательно приглаживаю сгиб ногтем. Смотрю на него – и вспоминаю.

Мне шесть лет. За окном зима, сумерки, снег валит так густо, что не видно стен замка. Я больна. Снова. И снова одна. Я сползаю с кровати на пол и тихо плачу, чтобы никто не услышал. Дверь открывается. Я не оборачиваюсь – наверное, Агнесс с ее костлявыми пальцами и горьким варевом, от которого сводит челюсть. Но шаги другие, легкие. Это матушка.

Она опускается на камни рядом со мной, подстелив лишь край своего плаща. Я замираю, боясь спугнуть это мгновение. Чувствую запах сухих трав, которыми перекладывают ее платья, и тепло, исходящее от тела. Я поднимаю глаза. Она смотрит на меня, и в этом взгляде нет ни капли той ледяной королевы, перед которой трепещут слуги. В нем – что-то другое. Теплое и близкое, почти запретное.

Она достает из глубокого кармана плотный лист бумаги и начинает складывать. Я слежу за ее тонкими, бледными пальцами, на одном – перстень с матовым камнем. Она складывает бумагу медленно, давая мне запомнить каждое движение. Спустя несколько мгновений на ее ладони рождается птица – с изящной шеей и острыми, устремленными вверх крыльями.

– Это журавль, – говорит она и ставит фигурку на пол между нами. – Он скрасит твое одиночество.

Я смотрю на журавлика, потом перевожу взгляд на нее. Матушка не улыбается, она давно разучилась улыбаться.

– Можно мне? – шепчу я, стирая слезы рукавом рубашки.

Она разворачивает журавля и протягивает мне бумагу. Пока я складываю, переделываю и злюсь на непослушную бумагу, она остается рядом – просто сидит со мной на холодном полу.

Я так и не узнала, почему она пришла тогда. На следующее утро матушка снова надела свою ледяную маску и больше ее не снимала. Мы никогда не вспоминали тот вечер, но с тех пор я умею складывать журавликов.

Я смотрю на птицу, застывшую на моем столе. Пока я складывала ее, в голове стояла тишина. Только шорох пергамента под пальцами и линия сгиба, которую нужно провести. Я провожу пальцем по крылу, затем достаю новый лист. И еще один. К полудню мой стол превращается в безмолвную стаю.

Гул во дворе вырывает меня из оцепенения.

Я откладываю незаконченную фигурку и подхожу к окну. Марек и двое стражников натягивают поводья. Кони мокры от пота, их бока тяжело вздымаются, головы опущены к земле. Марек держится в седле на одном упрямстве. Он спешивается, бросает поводья подбежавшему конюху и идет к дому.

Я продолжаю смотреть в окно, когда двери моих покоев распахиваются и он входит без стука. Делает несколько шагов и замирает. Я оборачиваюсь.

Камзол расстегнут, светлая рубаха под ним стала серой от въевшегося пепла. На рукавах чернеют подпалины, на щеке косая полоса сажи. Лицо осунулось, будто за одну ночь он постарел на несколько лет. Взгляд тяжелый, расфокусированный.

– Вы были правы. Они подожгли архив, – говорит он.

Голос севший, хриплый.

– Если бы не вы, мы бы потеряли все. Благодаря вам удалось вынести большую часть книг. Остальное сгорело. Есть погибшие.

Он едва заметно пошатывается, делает шаг, но не к столу, а к моей постели – и тяжело садится на край. Поднимает на меня взгляд. В нем тихая благодарность, усталость и что-то еще, от чего мое сердце на мгновение пропускает удар.

Я молчу, подбирая слова, – холодные, выстраивающие между нами дистанцию. Он не должен быть здесь. Не должен сидеть на моей постели. Не должен так беспечно бросать вызов смерти. Однако, когда я открываю рот, произношу совсем другое:

– Все поместье не спало этой ночью. Ваша матушка волновалась. Она отправила двух всадников узнать о вас.

Марек медленно кивает.

– Я не мог отослать их обратно. Каждая пара рук была на счету, – отвечает он. – Спасение архива было важнее спокойствия моей матушки.

Голос гаснет.

– Поджигателей удалось поймать? – спрашиваю я, но он уже не слышит.

Марек медленно, почти бессознательно заваливается на бок. Ложится поверх покрывала, не снимая сапог. Рука, покрытая копотью и ожогами, тянется к подушке, подтягивает ее под щеку. Он закрывает глаза и… засыпает.

Я остаюсь у окна. Смотрю на чужого мужчину, который без спроса ворвался в мои покои и уснул на моей постели, подложив ладонь под мою подушку. Я опускаю взгляд: на тыльной стороне его правой руки кожа багровая. Она вздулась пузырями, местами лопнула. Ожог выглядит скверно. Нужно позвать лекаря, принести мази, промыть раны…

Но для этого придется его разбудить. А он не спал несколько ночей.

Впервые в жизни я смотрю на спящего мужчину и не понимаю, что должна делать.

Глава 19: Когда правда ранит сильнее любой лжи

Он спит так крепко, будто мои покои – единственное безопасное место в этом поместье, – думаю я. И в ту же секунду вздрагиваю. Если я продолжу на него смотреть, демон сочтет это вызовом – и через пару часов в моей кровати будет лежать остывшее тело.

Я закрываю глаза. Когда снова открываю их, внутри пусто. Тревога и глупое тепло исчезли. Остался привычный холод.

Я слышу странный шорох, подхожу к двери и распахиваю ее.

За порогом – едва ли не вся женская половина дома: служанки, прачки, кухарки. Они теснятся в коридоре, пытаясь заглянуть в комнату. Ближе всех – Лианна. Она выпрямляется, ее щеки заливает краска, взгляд устремляется в пол. За ее спиной – матушка. Эстер первой приходит в себя, вздергивает подбородок и, не говоря ни слова, проходит в мои покои. Лианна следует за ней, словно привязанная.

Когда одна из женщин делает шаг вперед, я загораживаю проход. Я не позволю превратить свою спальню в место для причитаний.

Женщина останавливается и смотрит на меня без тени почтения.

– Я управительница Хельва, правая рука госпожи Эстер. Я ведаю порядком в этом поместье двадцать восемь лет.

Она крупнее и крепче сложена, чем остальные. На ней добротный кафтан из сине-зеленого сукна, широкий кожаный пояс оттягивают связки латунных ключей. Лицо опалено южным солнцем, а тяжелый подбородок придает ему упрямое выражение.

– Если вы ведаете порядком почти тридцать лет, управительница Хельва, – говорю я, – то должны знать, что толпа в спальне госпожи – верный признак его отсутствия.

Хельва сжимает губы, но взгляд не отводит.

– Вызовите лекаря, – приказываю я. – Принесите прохладную воду, таз и чистую ткань. И проследите, чтобы дом вернулся к работе. Усталость господина Марека – не повод для праздности.

Хельва несколько мгновений смотрит на меня, затем через силу склоняет голову.

– По местам. Живо, – бросает она и указывает на лестницу.

Женщины торопливо расходятся. Хельва уходит последней, позвякивая ключами на поясе.

Я закрываю дверь. В комнате пахнет гарью – запах въелся в волосы и кожу Марека. Матушка уже сидит на краю постели. Ее пальцы замирают в дюйме от лица сына, дрожат, но не касаются, словно она боится потревожить его сон. Лианна застыла у изголовья, бледная как полотно. Я отхожу к столу, сажусь и, сложив руки на коленях, прислушиваюсь к дыханию Марека. Оно тяжелое, с натужной хрипотцой.

Дверь открывается. Хельва вносит поднос: кувшин, фаянсовый таз, стопку льна. Она ставит ношу на прикроватный столик и выпрямляется.

– Я буду ждать распоряжений за дверью, госпожа, – произносит она, обращаясь к Эстер, но глядя в упор на меня.

Матушка кивает, не оборачиваясь. Когда за управительницей закрывается дверь, Эстер смотрит на Лианну, затем на обожженный рукав камзола. Ткань по краю спеклась с кожей, превратившись в черную корку. Она наливает воду в таз, смачивает ткань и, едва дыша, прикасается к ожогу.

Марек со свистом втягивает воздух. Его веки вздрагивают, распахиваются. Глаза мутные, покрасневшие; взгляд не сразу находит, на чем остановиться. Он видит мать. Видит Лианну. Медленно обводит комнату взглядом, пока не замечает меня. Пытается приподняться и тут же кривится от резкой боли в руке.

– Простите, дама Элианора, – говорит он тихо. – Я не должен был…

Слова обрываются. Он смотрит на меня, не зная, как закончить фразу. Не должен был врываться? Падать на мою постель? Искать покоя в комнате женщины, которая навсегда останется для него чужой?

– Вы правы, – отвечаю я ровно. – Вы не должны были.

Марек моргает. В его глазах сначала появляется недоумение, затем – тень боли, не имеющей отношения к ожогам.

Рука с мокрой тканью замирает в воздухе. Матушка медленно поворачивает голову ко мне.

– Следи за словами, – произносит она. Голос звенит, как натянутая струна. – Мой сын этой ночью рисковал собой, спасая имущество Управы и жизни людей. А ты сидишь здесь, словно каменная, и указываешь ему, что он должен и чего не должен делать?!

– Матушка… – Лианна испуганно подается вперед и хватает ее за локоть, но Эстер резко выдергивает руку.

– Ты в этих стенах без году неделя. А я держу их на своих плечах десятилетиями. Помни об этом, северянка, прежде чем открывать рот в присутствии главы этого поместья.

– Хватит, – голос Марека заставляет ее замолчать.

Эстер медленно поворачивается к сыну.

– Я всю ночь не смыкала глаз. Я молилась, чтобы ты вернулся живым, – шепчет она. – А ты защищаешь ее? Защищаешь ту, что принесла смерть в наш дом?

– Прекрати говорить глупости, – устало бросает он и снова пытается сесть.

– Ты не понимаешь… Ты просто не видишь, кто она.

– Остановись.

Несколько мгновений она смотрит на него, затем бросает ткань обратно в таз:

– Где этот проклятый лекарь?

– Я пойду его встречу, – быстро говорит Лианна.

Она почти бежит к двери, но тут же отступает, пропуская мужчину.

Пожилой лекарь входит с потертым кожаным саквояжем в руке. Он замирает на пороге, быстро оценивая обстановку.

– Госпожа аль-Вейр. – Лекарь коротко кивает матушке, игнорирует меня и проходит к кровати.

Лианна пододвигает ему кресло. Лекарь садится и осторожно берет Марека за руку. Он работает в тишине. Ножницы с сухим треском разрезают ткань рукава. Вода в тазу быстро мутнеет. Запах гари смешивается с горечью лечебных трав.

Закончив, он протягивает Эстер небольшую баночку из мутного стекла.

– Оставляю мазь. Меняйте повязку утром и вечером. Если поднимется жар – немедленно пошлите за мной.

Эстер забирает баночку. Лекарь собирает инструменты. Он снова кивает ей и выходит.

Она опускается на край кровати и накрывает ладонь сына своей. Марек слабо сжимает ее пальцы.

– Матушка, – говорит он устало. – Я благодарен за беспокойство, но тебе следует беречь себя. Ты не должна расплачиваться своим здоровьем за мои решения.

– Мне станет легче, когда мой сын перестанет бросать свою жизнь в огонь ради призрачного блага, – отвечает она с мягким упреком. – Когда он вспомнит, что у него есть мать, тогда и здоровье мое будет в порядке.

– Тебе стоит уйти к себе и отдохнуть, – говорит Марек прямо.

– Я крепче, чем ты думаешь, – отмахивается она, но тут же смягчается. – Если кому и нужен покой, то только тебе.

Она расправляет складку на его плече – осторожно, почти нежно, будто перед ней не мужчина, спасший архив Управы, а мальчик, вернувшийся домой с разбитой коленкой.

Марек смотрит на нее несколько секунд, а затем произносит уже тверже:

– Матушка, довольно. Оставь нас.

Улыбка Эстер гаснет. В глазах появляется обида, но Марек не отводит взгляда. Лицо матушки каменеет. Она медленно убирает руку и выпрямляется.

– Как скажешь, – роняет она и поднимается. – Отдыхай, сын.

Проходя мимо, она открыто смотрит на меня. Для нее все, что уже случилось и что еще неизбежно случится, – на моей совести.

Лианна крепче сжимает спинку кресла.

– Ты мог бы быть добрее к матушке, – говорит она негромко. – Она всю ночь не смыкала глаз.

Марек смотрит на сестру потемневшим взглядом.

– Вот поэтому тебе стоит пойти и утешить ее. Позаботься о ней, Лианна.

Она вздрагивает. В глазах вспыхивает растерянность, а затем короткая, почти детская обида.

– Я и так забочусь, – бросает она. – В отличие от тебя.

Лианна резко отворачивается и спешит вслед за матерью.

Мы остаемся одни. Я сижу за столом. Спина прямая, руки неподвижно лежат на коленях. Марек опускает ноги на пол и несколько секунд сидит на краю кровати, глядя перед собой. Затем осторожно поднимается.

– Мне жаль, что вам пришлось стать свидетелем этой сцены, – говорит он.

– Меня трудно задеть подобными вещами, – отвечаю я.

Он слегка морщится, и я не знаю: от боли в обожженной руке или от моих слов.

– Тем не менее прошу прощения.

Я едва заметно склоняю голову, принимая этот жест как необходимую формальность. Он кивает и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остаюсь одна. Какое-то время просто смотрю на стол. Мои бумажные журавли стоят тесной стайкой, соприкасаясь крыльями, словно ищут опоры друг в друге. Рядом – чаша с давно остывшим, подернутым пленкой отваром. Я перевожу взгляд на кровать. Покрывало сбито. На светлой ткани подушки темнеет след сажи. В оставленном на столике тазу плавают пепел и окровавленная ткань. В комнате стоит запах гари, смешанный с горечью лечебных трав.

Я поднимаюсь, подхожу к окну и распахиваю его настежь.

В комнату врывается прохладный весенний ветер. Он колышет занавеси, касается пергамента на столе. Журавли вздрагивают, скользят к самому краю – и с тихим шорохом исчезают внизу.

Глава 20: Холодный ум – оружие не менее опасное, чем проклятие

Дверь открывается. Я остаюсь у окна и смотрю на старый вяз, вросший корнями в землю, которую никогда не назову своей.

– Госпожа… – тихо произносит Инара. – Вы с утра ничего не ели. Господин Марек велел принести вам обед.

Я оборачиваюсь. Нейла поспешно освобождает место: сгребает крошки ладонью в чашу, рукавом стирает жирный след. Инара расставляет блюда: суп из ягненка с сухофруктами, рыбу в медовой глазури и миску маслин в остром масле. Рядом ставит хлеб и кувшин с разбавленным белым вином.

– Инара, передай управительнице, что я желаю ее видеть.

Они кланяются и быстро уходят.

Проходит час, за ним другой. Солнечный свет успевает пересечь комнату, а нетронутый суп – остыть и покрыться пленкой жира. Намеренно ли она заставляет меня ждать или просто не считает мой приказ важным – значения не имеет. В этом доме слуги смотрят на управительницу. Если я позволю ей пренебречь мной, остальные быстро поймут, что могут поступать так же.

Когда она наконец переступает порог, в ее облике нет и тени неловкости: спина прямая, руки скрещены под грудью. Цепкий взгляд скользит по нетронутому обеду, неубранной постели и останавливается на мне.

Я неспешно подхожу к столу, сажусь и принимаюсь за рыбу.

Поначалу Хельва стоит неподвижно, затем начинает переступать с ноги на ногу. Ее дыхание становится все громче, будто подталкивает меня первой нарушить молчание.

– Госпожа, – Хельва наконец сдается. – На моих плечах весь дом. Я не могу позволить себе роскошь стоять здесь без дела.

Я опускаю вилку и поднимаю на нее взгляд.

– Я наследница Севера, дочь Луциана Второго и королева-вдова Вархейма. Совет признал за мной статус Вечной Гостьи Юга, а народ – титул Проклятой, – произношу я спокойно. – Скажите мне, управительница, вы всерьез полагаете, что, переступив порог дома аль-Вейр, я оставила свою кровь и свои титулы за дверью?

Хельва молчит. Только губы сжимаются плотнее.

– Быть может, я неверно понимаю устройство этого дома? Так помогите мне разобраться. Скажите, какой из моих титулов позволяет вам говорить со мной, как с равной?

На Севере за подобную дерзость Хельву заклеймили бы и выгнали без права поступить на службу в другой дом. Но мы не на Севере, и мне не нужен шрам на ее коже. Мне нужно другое: чтобы слуги увидели, что даже управительница обязана мне подчиняться.

– Управительница Хельва, мои покои в запустении. Приведите их в порядок.

– Да, госпожа. Я немедленно пришлю служанок.

– Нет. Вы приведете их в порядок лично.

Хельва сжимает челюсти и бросает быстрый взгляд на дверь.

– Не ищите там спасения, – устало говорю я. – Госпожа Эстер вам не поможет. Она слишком умна, чтобы ссориться с женой сына из-за своей ключницы.

Хельва склоняет голову, вложив в этот жест больше презрения, чем покорности, и выходит за всем необходимым.

Спустя несколько минут она возвращается, но не одна: Инара несет свежее белье, незнакомая служанка – ведро с водой и ветошь. Замысел управительницы понятен. Девушки выполнят всю работу, а она останется в стороне, формально исполнив мой приказ.

Я дожидаюсь, пока служанки внесут все необходимое, и отправляю Инару за горячим чаем и медовыми трубочками, вторую девушку – готовить бадью.

– Дверь оставь открытой, – бросаю последней вслед.

Обе невольно смотрят на Хельву, но исполняют мой приказ. Управительница остается одна с ветошью и ведром. Теперь ей придется либо открыто отказать жене наследника, либо подчиниться.

Хельва молча принимается за уборку. Распахнутая дверь делает остальное: каждый проходящий по галерее видит, что даже управительница дома аль-Вейр обязана считаться с моими приказами.

Веки тяжелеют. Бессонная ночь и тревога за Марека отзываются ломотой во всем теле, но я продолжаю сидеть прямо.

Вскоре Инара возвращается с подносом, ставит на стол небольшой чайник и тарелку медовых трубочек, присыпанных ореховой крошкой. Чай пахнет терпкими незнакомыми травами, первый глоток обжигает горло. Трубочка ломается с хрустом, мед липнет к губам. После пресных северных хлебцев лакомство кажется приторным, почти до дурноты, но сахар разгоняет кровь, и сонливость понемногу отступает.

В проеме появляется вторая девушка и сообщает, что бадья готова. Я велю ей подождать. Она кланяется и встает рядом с Инарой. Обе стараются не смотреть на управительницу.

Хельва домывает последний участок у стены. Подол ее юбки потемнел от грязной воды, руки заметно дрожат. Выпрямив затекшую спину, она бросает ветошь в ведро.

– Я закончила, госпожа.

– Благодарю за усердие, управительница Хельва, – говорю я и, не повышая голоса, добавляю: – С сегодняшнего дня Инара исполняет только мои распоряжения. Если я узнаю, что она продолжает исполнять ваши поручения, вы будете убирать эти покои ежедневно – столько, сколько я сочту нужным. И ни госпожа Эстер, ни Марек не отменят моего решения.

Хельва молчит, не опуская взгляда.

– Вы меня услышали, управительница?

– Да, госпожа, – выталкивает она из себя.

– Свободны.

Хельва подхватывает ведро и уходит, не оглядываясь. Ключи на ее поясе звенят резче, чем прежде.

Я перевожу взгляд на Инару.

– Сколько женщин прислуживает госпоже Эстер?

– Четыре, госпожа.

– А Лианне?

– Две.

Я медленно киваю.

– Выбери себе помощницу. Из тех, кто умеет молчать.

Инара бросает быстрый взгляд на вторую девицу, что до сих пор стоит у стены.

– Могу я взять Лиссу? Она тихая, работящая. И Хельва ее не любит. Постоянно кричит и поручает самую грязную работу, – заканчивает Инара шепотом.

Я смотрю на нее. Девушка не глупа. Она выбрала не просто тихую – выбрала ту, у которой нет причин хранить верность Хельве.

– Хорошо. Пусть будет Лисса. С этого дня вы обе подчиняетесь только мне. Любое чужое распоряжение в этом доме для вас – лишь шум ветра, пока я не подтвержу его лично.

Обе склоняют головы.

– А теперь проводите меня в купальню.

Едва мы сворачиваем в следующую галерею, я слышу голос Хельвы. Обычно низкий и грудной, теперь он дрожит от сдерживаемой ярости. У приоткрытых дверей покоев Эстер уже теснится прислуга: женщины вытягивают шеи, стараясь не пропустить ни слова.

– …как последнюю девку! С тряпкой! На глазах у всего дома!.. Двадцать восемь лет я служу вам верой и правдой, госпожа Эстер. Я знаю все, что происходит в поместье, знаю цену каждому зернышку в амбаре. И теперь эта северная выскочка заставляет меня выметать грязь из-под ее кровати?

Я останавливаюсь за спинами служанок. Ни одна не замечает моего появления: все внимание приковано к приоткрытой двери.

– Да она о ваши порядки ноги вытирает, госпожа. – Голос Хельвы срывается.

По толпе проходит едва заметное движение: женщины опускают глаза, переглядываются. Инара, стоящая справа от меня, тянется к рукаву ближайшей прачки, собираясь предупредить остальных о моем появлении, но мой взгляд останавливает ее. Она опускает руку и замирает у меня за плечом. По другую сторону стоит Лисса, и в ее глазах, устремленных на приоткрытую дверь, вспыхивает недоброе торжество.

– Довольно, Хельва. – Голос Эстер звучит негромко, в нем слышится усталость. – Ты заходишь слишком далеко.

– Слишком далеко?! – Хельва задыхается от возмущения. – Госпожа, она отбирает у меня людей. Она забрала Инару, забрала эту никчемную Лиссу… Она уже распоряжается здесь так, будто дом принадлежит ей! Госпожа, если вы позволите ей это сегодня, завтра она оттеснит вас от всех дел, а нас заставит глотать золу. В поместье аль-Вейр больше не будет порядка. Будет только ее воля.

– Глотать золу?.. Хорошо сказано, – произношу я тихо.

В следующее мгновение толпа не просто расступается – она шарахается в стороны и вжимается в стены.

Я прохожу мимо, даже не удостоив их взглядом. Но к купальне я не иду. Вместо этого направляюсь к кабинету Марека. Массивная ручка не поддается. Заперто. Я разворачиваюсь и иду в его покои. Толкнув дверь, вижу, что там пусто.

Значит, Марек в Управе, – думаю я. Если он нашел в себе силы уехать в город, вернется нескоро. А когда вернется, ему будет не до моих дел.

– Инара. – Оборачиваюсь я к девушке. – Вели подготовить повозку.

Она вскидывает голову.

– Госпожа Лианна уехала в музыкально-литературную гостиную в доме вдовы советника и забрала упряжных лошадей.

Инара замолкает, но мой выжидающий взгляд заставляет ее продолжить:

– Они собираются там к полудню и обычно задерживаются до сумерек. Вышивают, пока одна из девушек читает вслух о героях прошлого. Госпожа Эстер строго следит за тем, чтобы Лианна не пропускала эти встречи.

– То есть в конюшне пусто? – спрашиваю я.

– Господин Марек уехал в Управу на гнедом, – Инара загибает пальцы, считая. – Его сопровождали шестеро стражников. Сейчас в конюшне остался всего один конь, но он едва ли способен тянуть повозку.

Я чувствую, как внутри поднимается холодное раздражение. Ждать Лианну с ее кружевами и балладами – значит снова бездействовать. Ехать в повозке, запряженной одной клячей, – значит привлекать ненужное внимание и двигаться слишком медленно.

– Если вам нужно передать весть господину Мареку, – подает голос Лисса, – я могу это сделать.

Я перевожу на нее взгляд.

– На одной старой кляче? И как ты себе это представляешь, Лисса?

– Верхом, госпожа. – Она чуть расправляет плечи. – Мой отец был объездчиком, пока не спился. Он научил меня ездить верхом и с детства отправлял с поручениями в соседние поселения.

Я поднимаю бровь.

– И никого не удивит девушка, разъезжающая верхом одна?

– Удивит, – отвечает Лисса. – Но если я надену старые штаны конюха и накину капюшон… Госпожа, кто станет разглядывать лицо мальчишки-рассыльного?

Я внимательно осматриваю ее. Лисса худа, почти прозрачна, с узкими бедрами и резкими чертами лица. В ее фигуре нет той мягкости, что выдает женщину издалека. Если она спрячет волосы под капюшоном, она действительно сойдет за одного из рассыльных.

– Хорошо. Но к господину Мареку ты не поедешь. У него и без нас достаточно забот в Управе. Найди мне старого горного мастера или бывшего десятника – человека, который не только работал в забое, но и вел учет добытой руды на одном из рудников Юга. Разузнай, где он живет, и договорись о встрече. Мне нужны его опыт и знания.

Лисса кивает. Я оборачиваюсь к Инаре:

– Найди ей одежду. И помоги скрыть волосы. Идите.

Когда девушки уходят, я возвращаюсь в покои и подхожу к окну. Вскоре под вязом появляется Лисса. В мешковатых штанах и куртке с чужого плеча она действительно сходит за мальчишку-рассыльного. Забравшись в седло, девушка направляет серого коня к воротам.

Я провожаю Лиссу взглядом, пока она не скрывается за аркой ворот.

Теперь остается ждать Марека.

Он возвращается поздним вечером. Я выжидаю немного и выхожу.

Дверь в кабинет приоткрыта. Я открываю дверь шире и вхожу.

Первой я вижу Эстер. Она сидит в глубоком кресле, чуть развернувшись вбок, чтобы не выпускать сына из виду. Пальцы лежат на подлокотниках неподвижно, но в этой неподвижности слишком много усилия. Марек стоит у стола. Одна ладонь упирается в край столешницы, другая бережно прижата к груди. Перед ним – раскрытые бумаги, чернильница и донесение со сломанной сургучной печатью.

Эстер удостаивает меня коротким взглядом и тут же снова смотрит на сына.

Я прохожу в центр комнаты.

– Доброй ночи, госпожа Эстер, – говорю я. – Господин Марек…

– Дама Элианора. Что-то случилось?

Я смотрю только на него.

– Мне нужно ваше разрешение.

Он хмурится.

– На что именно?

– На выезд из города. На рассвете я хочу посетить Верхний рудник.

Марек хмурится. Эстер сухо усмехается.

– Вы поистине не знаете усталости, дама Элианора. Только вчера в доме едва не случилось несчастье, сегодня вы муштруете моих слуг и ломаете порядок. А теперь вам понадобился еще и рудник.

Марек переводит взгляд с меня на мать, потом обратно.

– Простите, но я не понимаю, какого именно разрешения вы от меня ждете.

– Подорожную грамоту с вашей личной печатью.

В комнате становится тихо. Марек медленно выпрямляется, на мгновение забыв о боли.

– Зачем она вам?

– Чтобы меня не остановили на дороге.

Эстер резко поднимается с кресла. Шаль соскальзывает с одного плеча, но она этого будто не замечает.

– Ты хоть понимаешь, что просишь? С такой грамотой ездят те, кто действует от имени дома аль-Вейр. Гонцы, сборщики, надзорные – им обязаны открыть ворота и не чинить препятствий.

Я не удостаиваю ее ответом.

Марек переводит взгляд с матери, едва сдерживающей гнев, на меня.

– Если дело только в руднике, я сам поеду с вами, как только закончу с делами в Управе.

Мне хочется горько усмехнуться. Он стоит передо мной – осунувшийся, с покрасневшими глазами и прижатой к груди рукой. У него нет времени даже сменить повязку, а он готов ехать со мной на рудник. Благородство или глупость?

Марек всматривается в мое лицо и понижает голос:

– Если вы собираетесь сделать что-то еще, скажите мне прямо.

Я выдерживаю его взгляд.

– Не стану отвлекать вас от дел в Управе, господин Марек. Мне достаточно подорожной грамоты.

Марек долго смотрит на меня. Усталость на его лице сменяется настороженностью.

– Вы ее не получите.

– Почему?

– Потому что просите право действовать от имени моего дома, но не желаете объяснить, зачем оно вам.

Эстер снова усмехается.

Я склоняю голову и выхожу. За спиной я слышу, как Эстер что-то говорит сыну вполголоса. В ответ – тяжелое молчание.

Когда дверь закрывается, я прикрываю глаза и медленно выдыхаю. Оказывается, я действительно рассчитывала на него. Я совершила ошибку. Больше я ее не повторю.

Глава 21: Я снова ошиблась

Ночь в доме аль-Вейр пахнет маслом ламп и глухой тревогой. Я стою у окна, положив ладони на подоконник. Пальцы сводит – долгое неподвижное ожидание дает о себе знать. Я заставляю себя не думать: ни о Мареке, ни о матушке, ни о том, что теперь вся моя жизнь сузилась до размеров этого темного двора.

Наконец в густых тенях у ворот проявляется движение. Серый мерин идет тяжело, голова опущена почти до земли. Лисса в своем мальчишеском тряпье кажется совсем крошечной на его фоне. Короткий обмен словами со стражей, и ворота нехотя пропускают их внутрь.

Лисса спешивается; ноги у нее подгибаются от усталости. Она тащит коня к конюшням. Проходит минута. Две. Пять. В дверь по-прежнему никто не стучит.

Я не выдерживаю, выхожу из покоев и спускаюсь по лестнице, ведущей к хозяйственным постройкам. У самого выхода из конюшен я вижу их. Хельва зажала Лиссу в углу, вцепившись пальцами ей в плечо. Управительница шипит ей прямо в лицо, а Лисса лишь сильнее втягивает голову в плечи.

– Управительница Хельва, я как раз вас искала. – Мой голос звучит неожиданно громко в ночной тишине.

Хельва вздрагивает и отдергивает руку.

– Госпожа?

– Приготовьте легкий ужин и принесите его в мои покои. Немедленно.

Я киваю Лиссе и, не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и иду в дом. Та идет за мной, спотыкаясь о собственные сапоги.

В комнате я плотно закрываю дверь. Лисса стоит у порога, от нее пахнет конским потом, пылью и дешевым табаком.

– Я нашла его, госпожа, – шепчет она, утирая нос грязным рукавом. – Его зовут Барто. Его знают во всем Костяном квартале. Теперь он чинит фонари рудокопам, а прежде работал на Верхнем руднике: размечал боковые штреки и до сих пор помнит старые ходы.

В дверь стучат. Входит Хельва с подносом. Она с нарочитым стуком ставит на стол тарелки с белым мясом птицы и лепешками, рядом – кувшин с вином. Лисса глаз не сводит с еды. Я слышу, как у нее урчит в животе.

– Садитесь, управительница, и ешьте все, что принесли.

– Я уже ужинала.

– Ешьте, – говорю я.

Она медлит; по лицу пробегает тень. Затем берет кусок лепешки и начинает жевать. Я не знаю, осмелилась ли она что-нибудь подмешать, но проверять на себе не собираюсь.

Я звоню в колокольчик, вызывая служанку.

– Инара, – говорю я заспанной девушке. – Проводи Лиссу на кухню. Накорми досыта. И пусть поспит хотя бы пять часов.

Когда они уходят, Хельва остается у стола, а я возвращаюсь к окну.

Знания Барто могут оказаться ценными, но принимать решение, опираясь лишь на его слова, я не стану. Мне нужно увидеть рудник самой: вдохнуть его пыль, коснуться породы, спуститься в забои. Только тогда я пойму, стоит ли за него сражаться. Но без подорожной грамоты я туда не доберусь.

Я оборачиваюсь и указываю Хельве на кувшин с белым вином. Она замирает с набитым ртом, затем наливает себе вина и пьет.

– Мои поручения вас не касаются, управительница, – произношу я; в тишине комнаты мой голос звучит почти мягко. – Если вы хотите сохранить лицо, перестаньте вмешиваться. Лисса и Инара подчиняются мне и отчитываются только передо мной. Вам ясно?

– Ясно.

– Уберите здесь.

Хельва молча собирает тарелки. Едва ее шаги стихают в коридоре, я направляюсь в покои Марека.

Останавливаюсь перед дверью. Сердце быстро и глухо бьется о ребра, но я берусь за ручку и вхожу.

В комнате полумрак, пахнет горькими травами и сонным теплом. Марек спит, откинув одну руку за голову. Я замираю на пороге, чувствуя, как щеки обдает жаром, но отступать уже поздно. Опускаю взгляд и заставляю себя заговорить:

– Господин Марек, простите, что бужу вас среди ночи. Но вы и правда намерены до конца моих дней держать меня взаперти в этом поместье? – Мой голос звучит резче, чем я рассчитывала.

Он вздрагивает и просыпается мгновенно. Резким движением откидывает одеяло и садится на край кровати.

Я не подумала, что застану его раздетым. На Севере мужчины спят в длинных рубахах, Марек же сидит передо мной в одних полотняных штанах. Щеки обжигает стыдом. Я сжимаю кулаки и заставляю себя смотреть ему в лицо.

Марек проводит ладонью по лицу, стирая остатки сна.

– Дама Элианора? Присядьте и объясните, почему вы ворвались в мою спальню с обвинениями в заточении.

Он указывает на кресло рядом с кроватью, но я остаюсь на месте.

– Мне нужна подорожная грамота, – выдыхаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы отказали мне, и я понимаю почему, но не могу сидеть взаперти. Мне нужно попасть на рудник.

– Почему вы решили, что для этого вам нужна подорожная грамота?

– Если вы не дадите мне этой грамоты, первый же дорожный патруль развернет женщину, у которой нет ни охраны, ни бумаги с печатью мужа.

Марек замирает, глядя на меня. Он медленно выдыхает, и на его губах появляется слабая, лишенная иронии улыбка.

– Дама Элианора, чтобы посетить рудник, вам не нужна подорожная грамота. Вы – госпожа этого дома. Вы вольны покидать поместье по своему усмотрению. Ни один стражник не посмеет преградить вам путь.

У меня на мгновение перехватывает дыхание.

– Разве на Юге женщина может покинуть дом без письменного разрешения мужчины?

Он отвечает вопросом на вопрос:

– Разве на Севере женщине нужно разрешение мужчины, чтобы покинуть дом?

Я опускаю глаза. Тишина в комнате становится невыносимой.

– Да, – говорю я. – Без бумаги отца или мужа ни одна женщина не проедет и мили за городские стены.

– Вы не пленница, дама Элианора. Вы – свободная женщина в свободном крае. Подорожная грамота, о которой вы просили, – это документ власти, право командовать моими людьми и получать доступ к архивам. Но чтобы просто выйти за ворота… вам не нужно ничего, кроме вашего желания.

Вся моя ночная решимость разбивается о простоту его слов. Я чувствую себя глупой чужестранкой, которая пришла штурмовать открытые ворота, и все же заставляю себя поднять взгляд.

– Тогда… – Я вскидываю подбородок. – Могу ли я на рассвете воспользоваться вашим экипажем? Лисса нашла для меня человека в городе. Его зовут Барто. Он работал на Верхнем руднике много лет назад. Я хочу поговорить с ним.

Марек молчит. Несколько мгновений он обдумывает мои слова.

– Я знаю Барто, – медленно произносит он. – Такой человек вам пригодится. Но он почти ослеп. Если вы действительно намерены изучить этот рудник вдоль и поперек, вам нужны не только воспоминания старика, но и холодный расчет. У Западного рынка живет Гилберт, смотритель выработок. Он осторожен до крайности и порой невыносим, но лучшего специалиста вам не найти.

Он поднимается, и я непроизвольно отступаю на полшага. Марек, так и не накинув рубаху, подходит к секретеру, записывает на небольшом листке адрес и протягивает его мне.

– Возьмите экипаж. Найдите своего Барто. Но после – найдите Гилберта. Если он согласится поехать с вами, я буду спокоен за вас.

Я киваю.

– Благодарю вас, господин Марек. Я найду обоих.

– Идите спать, дама Элианора. – Его голос звучит совсем тихо. – Пока рассвет еще не коснулся крыш.

Я склоняюсь в поклоне и выхожу.

Глава 22: Двое мужчин

За окнами едва светает, а я уже собрана и готова ехать за Барто. Дом еще спит, и мне хочется покинуть его прежде, чем семья аль-Вейр соберется в трапезной. Выдерживать вежливую неприязнь Эстер и тяжелый, испытующий взгляд Марека после моего ночного визита у меня нет ни сил, ни желания.

– Госпожа, возьмите плащ, – говорит Инара, протягивая мне сверток.

Во дворе сыро и холодно. Камень еще не прогрелся, от земли тянет ночной влагой. Повозка стоит у ступеней, уже запряженная. Я устраиваюсь внутри, и мы трогаемся.

Город просыпается шумно, многоголосо. Лавки только начинают открываться, а у пекарен уже толпятся люди.

Первым делом мы едем в тесный тупик Костяного квартала. Возничий останавливает повозку прямо посреди дороги. Я подбираю подол, спускаюсь и, обходя лужи, сворачиваю в узкий проулок. Останавливаюсь у домика с перекошенной вывеской.

Внутри тесно. На полках – стекла, жестяные крышки, куски проволоки, старые фитили. Барто высохший, с белесыми, почти слепыми глазами, но удивительно опрятными руками. На нем потертая безрукавка поверх рубахи.

Когда я вхожу, он чинит масляный фонарь.

– Верхний рудник? – Барто поворачивает голову на звук моего голоса, и на его лице проступает удивление. – Давненько о нем не спрашивали, госпожа.

– Мне сказали, вы размечали боковые ходы.

Барто медленно кивает.

– Размечал. До обрушения. Еще когда хозяином там был старый Нейрат. Тогда рудник еще был рудником, а не братской могилой.

Он усмехается себе под нос.

Я объясняю ему суть дела: рассказываю про рудник и о том, что хочу сама спуститься под землю, прежде чем его покупать. Затем достаю из кошеля несколько серебряных монет и кладу их на стол. Металл глухо звякает о дерево.

Барто поворачивает голову на звук, протягивает руку и не сразу нащупывает монеты.

– За такую плату и старые кости в гору поднимутся, – говорит он. – Когда вы думаете выезжать, госпожа?

– Если вы готовы, поедем сейчас.

Он кивает.

– Сейчас так сейчас, – бормочет он. – Чего тянуть.

В его голосе на миг появляется что-то живое. Не жадность. Скорее старая привычка быть нужным. Он двигается медленно: заворачивает в тряпицу какие-то инструменты, сует за пояс короткий молоточек и снимает с гвоздя плащ.

В повозке он устраивается напротив меня.

– К Западному рынку, – говорю я возничему.

Барто усмехается.

– Уж не за Гилбертом ли мы едем, госпожа?

– Да.

У Западного рынка уже шумно. Доходный дом Гилберта стоит на самом углу – трехэтажный, оштукатуренный, с медной вывеской над дверями.

Гилберта я застаю в обеденной зале. Он сидит спиной к свету и неторопливо завтракает. Когда я объясняю, зачем пришла, он смотрит на меня так, будто я испортила ему не утро, а всю неделю.

Ему за пятьдесят. Плотный, крепко сбитый. Широкое лицо почти не тронуто морщинами, губы привычно поджаты. Глаза водянисто-серые, прищуренные. На нем добротный шерстяной кафтан, застегнутый на все пуговицы, и высокие сапоги на толстой подошве.

– У меня много дел в городе, – отвечает он, не откладывая вилки. – Приходите в начале недели, тогда и обсудим.

Я кладу перед ним мешочек серебра.

– Это чтобы вы могли отложить свои дела и поехать на рудник сейчас.

Он перестает жевать, переводит взгляд с мешочка на мой подол. В его прищуре сквозит сухая неприязнь.

– На Верхний рудник?

– Да.

– С вами?

– Со мной.

– Я по шахтам барышень не таскаю, – отрезает он. – Горное дело требует тишины и крепкого желудка, а не кружевных платков.

– Мне не нужен провожатый, – отвечаю я. – Мне нужен специалист.

Гилберт откладывает вилку.

– К чему такая спешка? Если рудник простоял десять лет, простоит и еще два дня. А лезть в забой в полдень, чтобы выйти к ночи – занятие для пьяных и покойников.

– То есть вы не беретесь за эту работу? – Мой голос остается ровным. – Жаль. Господин Марек назвал вас лучшим. Видимо, он переоценил вас.

Я медленно протягиваю руку к серебру. Кончики пальцев касаются грубой ткани мешочка. Я уже тяну его к себе, когда ладонь Гилберта накрывает серебро, прижимая к столу.

– Раз господин Марек рекомендовал, – цедит он сквозь зубы, – я не могу отказать.

Я разжимаю пальцы.

– Хорошо, что мы закончили с обсуждением моих юбок и перешли к делу. Четверти часа вам хватит на сборы?

– Хватит.

Я разворачиваюсь и выхожу к повозке.

Дорога к Верхнему руднику идет между холмами, мимо оливковых рощ и виноградников. Барто сидит на самом краю скамьи, прикрыв глаза и мерно покачиваясь в такт колесам, словно дремлет. Гилберт устроился боком и смотрит вперед с таким видом, будто уже заранее недоволен всем, что нас ждет.

Гилберт, понизив голос, начинает ворчать о младшем сыне, который не желает учиться ремеслу и подрабатывает грузчиком в порту. К концу пути я знаю о них больше, чем хотела бы: знаю, что у Гилберта трое внуков и младшая дочь недавно вышла замуж за пекаря, а Барто уже пятый год копит на приданое дочери, проклиная при этом рост цен на муку и жадность городских властей.

Вопреки моим ожиданиям Верхний рудник встречает нас не мертвой тишиной, а низким, вибрирующим гулом. Из-за скального выступа доносится лязг железа о камень, скрип лебедок и глухие выкрики. На миг мне кажется, что кто-то снова пустил рудник в работу вопреки запрету Марека. Но когда повозка останавливается, детали складываются в иную картину.

Несколько человек бросают в нашу сторону быстрые взгляды. В их движениях я замечаю спешку и злое напряжение. Лебедки работают у самого входа. Рядом навалены свежие, грубо обтесанные балки. Вместо привычного шума добычи над площадкой висит надрывный человеческий крик:

– Левее бери!.. Стойку держи!.. Копай под нее!.. Он должен быть где-то здесь!..

Они здесь не за рудой, – думаю я. Они разбирают обвал.

Гилберт первым направляется к завалу. Он подходит к ближайшему рабочему – тощему мужчине с почерневшим от пыли лицом, на котором белеют только глаза. Что-то спрашивает, указывая на обвал. Рабочий отвечает, но слов я не разбираю.

Из глубины площадки на них обрушивается грубый окрик мужчины в расстегнутом кожаном жилете:

– Под балку лезь, дубина. Нашел время языком чесать!

Тощий мгновенно исчезает из виду. Мужчина сплевывает в пыль и подходит к Гилберту. Они о чем-то говорят, потом коротко хлопают друг друга по плечу, и Гилберт возвращается ко мне.

– Вы собрались идти туда на ощупь? – раздается у меня за спиной голос Гилберта.

Он приказывает одному из рабочих принести мне фонарь.

Я беру его; рукоять липкая от копоти и пота.

Мы спускаемся, проходим через массивную металлическую калитку, врезанную в решетчатое ограждение. Барто сразу меняется. Здесь он движется так, будто видит лучше нас. Он идет вдоль стены, касаясь камня кончиками пальцев. Останавливается у каждой трещины, прислоняется ухом к породе. У одной из крепей он задерживается. Проводит пальцами по трещине, сырому пятну, шляпке ржавого костыля.

– Этого тут не было, – говорит он.

Мы идем дальше.

Воздух меняется. Это не тот честный, колючий холод Севера, к которому я привыкла, а подземная сырость – она забирается под одежду и оседает на коже липким налетом. Пятно света от моего фонаря дрожит на неровных сводах, выхватывая острые выступы скалы и чавкающую под сапогами грязь. Потолок то уходит вверх, в темноту, то внезапно нависает, заставляя пригибать голову.

– Не та порода, – бормочет Барто. – Они не туда полезли.

– Что?

– Если бы шли по старому ходу, тащили бы другой камень. Этот – из боковой стенки. Значит, резали наискось. Искали короткий путь. Или торопились.

Он отступает к стене.

– Здесь раньше был крепкий участок, – говорит он. – А вот тут… – Барто делает шаг ко мне и указывает куда-то за мою спину. – Тут уже после меня шурфили. Грубо. Без ума.

Гилберт обходит нас и поднимает фонарь почти вплотную к балке, осматривает трещины, клинья, то, как стойка уходит в грязь. Упирается сапогом в основание, нажимает. Затем достает длинный стальной штырь и бьет по подпорке. Слушает звук. Снова бьет.

– Крепи гнилые, – говорит он. – Вода внизу стоит. Второго выхода нет. Тут не руду поднимали, а яму себе копали.

– Этот ход придется бросить, – соглашается Барто.

– Или чистить с другого бока, – заявляет Гилберт. – Здесь уже все порвано.

Я смотрю на них и пытаюсь понять главное: стоит ли это место моих денег.

– Слышите? – вдруг спрашивает Барто.

Я прислушиваюсь – и слышу только тишину. Ни лебедок, ни криков. Где-то впереди глухо звякает железо.

– Видимо, нашли, что искали, – говорит Гилберт.

Но Барто качает головой.

– Калитка.

– На выход, живо! – рявкает Гилберт и почти бегом бросается к решетке.

– Почему вы не идете? – спрашиваю я, оборачиваясь к Барто.

– Поздно, госпожа, – отвечает он.

Из темноты доносится сорванный крик Гилберта:

– Закрыто! Решетка закрыта! Эй! Кто-нибудь!

Эхо уносит его голос в глубину штольни.

– Не поможете старику? – спокойно спрашивает Барто.

Я беру его под локоть, и мы идем к решетке – уже не торопясь.

Глава 23: Долг не спасет от смерти, но придаст ей смысл

Гилберт срывается первым. Его пальцы впиваются в прутья решетки и изо всех сил дергают их. Металл глухо звенит, но не поддается. Наконец он отступает, тяжело дыша. Его взгляд мечется по сводам, стыкам, мокрому полу, пока не останавливается на мне.

– Я говорил. Под конец недели под землю не лезут. Но вы так стремились сюда попасть. Вам понадобились ответы. И что теперь? Долгая и мучительная смерть, – бросает он сквозь зубы и уже не мне добавляет:

– Уроды!

Он резко разворачивается и бьет сапогом по решетке. Звук выходит коротким, тупым.

– Возничий, – говорит он, оборачиваясь к нам. – Он снаружи. Если мы не вернемся, он должен спуститься. Он ведь не уедет без нас?

Барто, до этого стоявший неподвижно, медленно усаживается у стены. Прислоняется затылком к камню и закрывает глаза.

– Забудьте о нем, – тихо говорит старик.

Мы с Гилбертом, не сговариваясь, поворачиваемся к нему. Барто тяжело вздыхает:

– Если кто-то решился запереть здесь жену господина аль-Вейр, то свернуть шею бедолаге ему труда не составит.

– Хотите сказать, нас не ищут? И искать не будут?

Барто пожимает плечами. Гилберт снова подходит к решетке, но больше не дергает ее – просто держится за прутья, как за опору.

Это не случайность, – думаю я. Три человека заперты под землей. Осталось понять: кому-то мешал господин Марек и принятые им решения, или только я.

Если семья аль-Вейр решила избавиться от «северной выскочки» без лишних следов, все складывается. Никаких стражников, погонь и крови – только тяжелый замок на заброшенной калитке. Рабочие наверху, скорее всего, уже нашли своего мертвеца и покинули рудник. Сюда больше никто не спустится, пока у шахты не появится новый владелец. К тому времени от нас останутся лишь иссохшие тела. В таком случае слова Марека о моей «свободе» были частью безупречно простого плана. Я бы не придумала лучше.

Но есть и второй вариант.

Если же дело в руднике, то враг куда опаснее. Возможно, это Совет, которому выгодна смерть Марека. Но нельзя исключать и третью силу – того, кому Марек перешел дорогу. Того, кто сумел поджечь охраняемый архив и мгновенно отреагировал на мой незапланированный визит в штольню. Этот враг не просто силен – он находится слишком близко.

Я чувствую, как страх тянется липкими пальцами к горлу, но заталкиваю его глубже. Паника – роскошь для тех, у кого есть время. У меня его нет.

– Мастер Гилберт, – мой голос в пустоте штрека звучит резко, как удар о камень. – Перестаньте полировать решетку и займитесь работой, за которую вам уже заплатили.

Он оборачивается; в свете фонаря его лицо кажется неподвижным.

– Вы не поняли? – взрывается он. – Вы до сих пор ничего не поняли? Нас похоронили! Заживо! Какое теперь это имеет значение?

– У вас есть передо мной обязательство, – холодно напоминаю я.

– Долг не спасет меня от смерти!

– Но придаст ей смысл, – отвечаю я давно заученной строкой из баллады: «Пустая жизнь хуже честной смерти».

– Господа, если нас заперли из-за того, что в этой горе спрятано нечто ценное, я хочу увидеть это прежде, чем у меня закончатся силы. Я удвою вашу плату. Но не успокоюсь, пока не пойму, за какую именно тайну нам выписали смертный приговор.

– Удвоите? – Гилберт издает сухой смешок, срывающийся в кашель. – Зачем мертвецу серебро?

– Утрою, – отрезаю я, глядя ему прямо в глаза. – Если с этого момента вы будете говорить только о деле: о трещинах, слоях и о том, куда ведут эти проклятые ходы.

Я делаю паузу, давая словам осесть в тишине, затем опускаю взгляд на старика:

– Что скажете, Барто, этого хватит на приданое вашей дочери?

Барто открывает глаза и смотрит на меня с горьким, усталым восхищением. Он медленно поднимается, опираясь на ладонь.

– Более чем, госпожа, – бормочет старик, отряхивая штаны. – Правду говорят, что у вас вместо сердца горный хрусталь.

Он перехватывает фонарь и, не дожидаясь нас, направляется вглубь шахты.

Я встречаюсь взглядом с Гилбертом.

– Трех мешков серебра хватит, чтобы ваша жадность оказалась сильнее страха?

– Говорите так, будто мы выберемся отсюда.

– Не сомневайтесь в этом.

Произнося эти слова, я уже чувствую тяжесть принятого решения. Мысль призвать Галхаана и использовать второе желание отзывается изнутри глухой болью. Я не хочу отдавать свою душу за возможность выбраться из клетки. Но сделаю это, когда буду уверена, что надежды на живых больше нет.

– Вы сумасшедшая… – хрипит Гилберт.

– Это ваш ответ?

Он долго смотрит на меня, затем его губы трогает кривая улыбка.

– Раз вы решили, что наши жизни стоят так дорого, я покажу вам, где гора прячет свои самые глубокие шрамы.

– Рассчитываю на вас.

Спустя несколько часов время перестает ощущаться как счет и превращается в физическую тяжесть. Пыль оседает на зубах и скрипит, когда я сжимаю челюсти. Подол платья давно промок и липнет к ногам, плечи ноют от напряжения.

Гилберт двигается быстро, с какой-то злой поспешностью, бормоча о воде, давлении и тяге. Чем глубже мы заходим, тем чаще его рассуждения сбиваются на ругань. Барто, напротив, работает тихо и осторожно. Говорит редко – коротко, точно и только по делу.

Когда фонари гаснут один за другим, Барто предлагает оставить масло только в одном. Мы соглашаемся. Мужчины продолжают работать, а я слежу, чтобы им хватало света. Иногда мы останавливаемся, садимся прямо на каменистый пол и отдыхаем. Мужчины обмениваются короткими фразами, а я сжимаю и разжимаю затекшие пальцы. С каждым разом мы сидим все дольше, а подниматься становится все тяжелее.

Мысль о том, что нас не спасут, возвращается снова и снова. Она давит все сильнее, превращаясь в факт, который нельзя обойти. Если никто не придет, рассчитывать можно только на князя Тьмы.

Я отталкиваю эту мысль. Пока мы не закончим работу и я не приму решение – никакого второго желания не будет.

В какой-то момент Барто опускается на камень. Его лицо посерело от пыли, взгляд помутнел, дыхание стало тяжелым. Я перевожу взгляд на Гилберта. Он опускается рядом и с силой растирает онемевшую ладонь. Пот прокладывает темные дорожки по испачканному лицу.

Я поднимаю фонарь, в котором масла осталось на самом донышке. Фитиль чадит, бросая на стены уродливые, пляшущие тени.

– Мастер Гилберт, мастер Барто, мы осмотрели все, что могли. Я хочу знать к какому выводу вы пришли.

Барто открывает глаза.

– Есть жила, – говорит он после короткой паузы. – Тонкая, но длинная. Если зайти правильно – пойдет.

Гилберт фыркает.

– Пойдет… – повторяет он с кривой усмешкой. – Старик прав в одном, порода тут есть. Но, чтобы достать ее, вам придется вскрыть этот холм, как брюхо свиньи. И начать придется с замены крепей по всему основному стволу, потому что нынешние при влаге и тепле сгниют за считанные месяцы. Вариант неплохой, если у вас хватит терпения не сдохнуть от долгов по пути.

Я смотрю на него, чувствуя, как неприязнь к этому человеку сталкивается с уважением к его словам.

– Руда есть?

– Есть, – подтверждает Барто.

– Есть, – отрезает Гилберт, – но эта гора – жадная сука. Прежде, чем что-то отдать, она заберет у вас все: золото, время и, возможно, еще пару жизней. Если вы готовы к такой сделке – берите.

Я коротко киваю.

– Есть еще завал у входа, – говорю я. – Если туда полезли, значит, что-то нашли.

Гилберт морщится.

– Или решили, что нашли. Такое тоже бывает.

Барто чуть поворачивает голову в мою сторону:

– Там ход новый. Если пошли, значит, там и правда есть выход на жилу…

Я выпрямляюсь.

– Значит, рудник не мертв. Мастер Гилберт, мастер Барто, благодарю за работу. Пора возвращаться к решетке.

Глава 24: Это не любовь. Это долг

Мы идем обратно тем же ходом. Фонарь почти погас, фитиль шипит, вытягивая последние капли масла. Свет дрожит, цепляясь за мокрые стены и каменные выступы.

Тишина здесь тяжелая. Она давит на уши, и в ней отчетливо слышен каждый звук: сухой кашель Барто, шарканье сапог Гилберта, редкие капли воды, падающие в темноте.

– И что дальше? – первым не выдерживает Гилберт. – Дойдем до калитки, и что? Будете грызть железо зубами?

Я не оборачиваюсь. Иду вперед, не сводя взгляда с дрожащего круга света перед собой.

– Там не просто решетка, – продолжает он, и голос его срывается. – Это южная ковка, толщиной в два пальца. Прутья в камень заведены на ладонь, не меньше, и там расклинены. Это все равно что ломать стену. Нужен десяток людей с ломами…

– Берегите силы, Гилберт, – говорю я. – Они вам еще понадобятся.

– Для чего? – он усмехается, и в этой усмешке больше усталости, чем злости. – Мы здесь умрем, если только вы не собираетесь сотворить чудо…

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к Гилберту. Свет фонаря бьет ему в лицо, превращая знакомые черты в резкую маску света и тени.

Мне не нужны люди. Мне достаточно одного демона, чьи когти способны рвать кованое железо так же легко, как живую плоть. Мысль приходит спокойно, без сопротивления. Я дошла до предела. Пальцы сбиты в кровь, спину сводит судорогой, легкие горят от каждого вдоха этой пыли. Второе желание… Теперь это кажется простой и честной платой за воздух.

Я делаю вдох, чувствуя, как пыль оседает в горле, и закрываю глаза. Когда имя демона уже готово сорваться с губ, тишину режет металлический скрежет.

– Слышите? – хрипит Барто.

Гилберт замирает.

– Калитка… – выдыхает он и поворачивается ко мне.

В его глазах надежда смешивается с суеверным ужасом. Он срывается вперед, спотыкаясь о камни.

Мы с Барто медленно идем следом. Свет фонаря, уже совсем тусклый, освещает нам дорогу.

Я чувствую, как он смотрит на меня.

– Вы знали… – шепчет он. – Вы так упорно вели нас вглубь… А когда решили уйти, калитка распахнулась именно в этот момент.

Для него это колдовство.

Для меня – совпадение.

Прежде чем я успеваю ответить, из темноты за распахнутой калиткой появляется Марек. В несколько шагов он оказывается рядом, обхватывает меня и с силой притягивает к себе. Воздух выбивает из груди. Фонарь выскальзывает из моих пальцев и падает на камень – стекло трескается, и свет гаснет, на мгновение погружая нас в полную темноту.

В этой темноте я слышу только бешеный стук его сердца у себя под щекой.

– Элианора… – его голос звучит непривычно хрипло. – Вы живы.

Я стою неподвижно, не обнимаю его, но и не отталкиваю. На короткий миг я позволяю этому случиться.

– Как видите, господин Марек, я жива.

Я поднимаю руку, упираюсь в его запястье. Он сразу отпускает меня и отступает на шаг. Тепло его тела исчезает, и на его место возвращается сырой холод шахты.

В следующий миг за его спиной вспыхивает свет факелов – из темноты штольни один за другим выходят стражники. Их пятеро: двое впереди, с факелами, остальные за ними, с оружием наготове. Шаги гулко отдаются в камне, свет быстро заполняет узкий проход.

Марек оборачивается к ним, коротко кивает, затем снова смотрит на меня – уже иначе, собранно и внимательно. Он протягивает мне руку, но я не принимаю ее и иду сама.

Когда свет факелов ложится на проем, я невольно замедляю шаг.

Калитка выглядит нетронутой. Петли целы, кованые прутья без единого следа взлома.

– Где вы достали ключ?

– Ключ был у управляющего.

Того самого, что выловили из реки, – думаю я. Тело сбросили в воду, но обыскать не успели. Должно быть, они очень спешили.

– Поднимемся на поверхность, – говорит Марек и твердо берет меня под локоть.

После долгих часов в могиле ночной воздух кажется невыносимо резким, почти пьянящим. На площадке перед рудником я вижу лошадей, мужчин с факелами, повозку и сидящего у колеса Гилберта. Он жадно припал к фляге с водой. Рабочих уже нет, только грубо обтесанные балки и мотки веревок, оставленные после разбора завала.

Это кажется странным, но сил думать об этом уже нет. Я беру у Марека флягу и делаю несколько жадных глотков.

– На сегодня с вас хватит, дама Элианора, – говорит он, распахивая передо мной дверцу повозки.

Я замираю. Мой взгляд находит Барто – он стоит чуть в стороне и пытается отдышаться. Затем возвращается к Гилберту.

– Днем жду вас в поместье аль-Вейр. Плата в тройном размере, как и договаривались.

Я коротко киваю обоим и сажусь в повозку. Марек велит одному из стражников занять место на козлах и, к моему удивлению, сам садится следом, опускаясь на скамью рядом со мной.

Повозка трогается. Я смотрю на его напряженные руки, лежащие на коленях. Правая перетянута бинтом – ткань грязная, сбившаяся, пропитанная дорожной пылью и запекшейся кровью.

У него не нашлось времени сменить повязку, но хватило решимости сорваться ночью и гнать лошадей по разбитой дороге к руднику далеко за городом.

– Зачем вы приехали? У вас был шанс избавиться от меня. Вы могли списать все на несчастный случай – проклятая северянка сама решила спуститься в заброшенную шахту, – но вместо этого вы сами отправились на мои поиски.

Марек поворачивает голову и смотрит на меня.

Я чувствую, как тяжелеют веки. Я вижу, как шевелятся его губы, но до меня не доносится ни звука. Мир медленно плывет в сторону, огни факелов за окном сливаются в одну длинную золотую нить. Сознание ускользает, и я проваливаюсь в темноту. Последнее, что я чувствую, – его ладонь, придерживающую мою голову.

***

Солнце уже высоко. Оно режет глаза, пробиваясь сквозь щели в тяжелых шторах и высвечивая танцующие в воздухе пылинки. На мгновение хочется позволить тяжелым векам опуститься, уткнуться лицом в подушку и провалиться обратно в серую пустоту сна.

Но я обещала рассчитаться с Гилбертом и Барто.

Я заставляю себя сесть. Каждое движение отдается тупой болью в плечах и спине. Взгляд падает на руки. Ладони аккуратно забинтованы. Даже через ткань я чувствую жар, бьющий изнутри. Я подцепляю край узла на правой ладони и медленно разматываю бинт. Ткань местами присохла, и я сжимаю зубы, когда она отходит от кожи.

Под повязкой – багровая, сорванная кожа. Рукоять фонаря оставила на ладони и пальцах неровные борозды. Края ран воспалены, но очищены. Я долго смотрю на эти уродливые отметины. Там, на перевале, Галхаан залечил порез. Но сейчас… он молчит. Ни могильного холода, ни шепота, ни незримого давления.

В этой тишине легко совершить ошибку, – думаю я. Легко обмануться и поверить, что демон оставил меня, что я снова принадлежу только себе.

Я медленно выдыхаю, и только сейчас замечаю, что на мне чистая сорочка. Меня раздели, обмыли водой – я чувствую едва уловимый запах лавандового масла, который здесь, на Юге, добавляют в кувшины для умывания. Мои волосы, которые в штольне превратились в спутанный пыльный ком, теперь расчесаны и тяжело ложатся на плечо.

Я откидываю покрывало и поднимаюсь. Головокружение накатывает, комната на секунду плывет, но я вцепляюсь пальцами в спинку кресла у кровати. Боль от раны прошивает руку до самого локтя, возвращая ясность мыслям. Я выпрямляю спину.

Нужно позвать Инару, привести тело в порядок и подготовить серебро.

Я звоню в колокольчик…

Вода в бадье слишком горячая, но я не прошу Инару подлить холодной. Пусть обжигает – только этот жар способен заглушить тупую ломоту в мышцах. Я лежу, откинув голову на край и закрыв глаза. Слышно только мерный плеск и шорох губки, которой служанка водит по моей руке.

– Инара, кто меня раздевал? – спрашиваю я. Голос глухо звучит в сыром воздухе купальни.

Движение губки на мгновение прекращается, затем возобновляется.

– Господин Марек принес вас в покои на руках, госпожа, – тихо отвечает она. – Уложил на кровать и сразу удалился. Велел нам с Лиссой позаботиться о вас.

Я чувствую, как теплая струя воды стекает по ключицам. Перед глазами всплывают образы вчерашней ночи: вкус пыли, скрежет металла, крепкие объятия Марека и его тяжелое дыхание у моего виска.

– Мы все сделали, как он просил, – продолжает Инара, и в ее голосе слышится едва уловимое смущение. – Обмыли, переодели в чистое. И когда закончили, он вошел снова.

Я не открываю глаз.

– Он не позволил нам коснуться ваших рук. Сам достал мазь, чистый лен… Он сам обработал ваши раны на пальцах, госпожа, и…

– И?

– Он просидел у вас в покоях до самого рассвета, – добавляет Инара почти шепотом.

Я молчу. От мысли о том, что человек, от которого я все еще жду удара в спину, полночи бинтовал мои сорванные ладони, пальцы сжимаются на краю бадьи. Боль от вскрывшихся ран отрезвляет, вытесняя из груди этот короткий импульс неуместного тепла. Но мысли снова уносят меня в штольню. Марек не просто вытащил меня из ямы – он сохранил мне второе желание, не дав потратить его на ржавый замок. Теперь я перед ним в долгу.

Это не любовь. Это долг. Понятный и тяжелый, как слиток свинца, – думаю я. С долгами проще иметь дело, они не требуют доверия, только своевременной оплаты.

– Госпожа, нужно промыть волосы.

Я медленно сажусь, подтягиваю колени к груди и обнимаю их.

Инара зачерпывает воду ковшом и льет мне на голову. Пальцы служанки втирают мыльный настой в кожу, вымывая остатки каменной крошки. Когда она смывает пену, тяжелые мокрые пряди липнут к спине, а мыльные струи стекают по плечам, щипля мелкие царапины.

Служанка отжимает пряди, затем укутывает меня плотной тканью. Усадив перед зеркалом, она промакивает волосы и лишь потом берется за гребень.

Когда с волосами покончено, Инара помогает мне надеть сорочку. Подносит платье. Ткань плотная, но мягкая на ощупь. Светлая, с приглушенным бежевым отливом. Корсет узкий, подчеркивает линию талии, лиф открыт. Плечи остаются обнаженными, рукава легкие, полупрозрачные, собранные у запястий тонкими лентами.

Я смотрю на себя в зеркало. Кожа чистая. Волосы темной волной ложатся на плечо. Лицо бледнее обычного. Если не смотреть в глаза, девушка в зеркале кажется чужой – слишком легкой, слишком открытой. Она словно собралась на урок музицирования – сесть у окна, положить пальцы на струны и позволить смотреть на нее, пока она играет.

Нужно будет уделить время и пересмотреть гардероб, – думаю я. Но это подождет. Сейчас есть дела поважнее, чем воевать с кружевом и шелком.

Я отворачиваюсь и отхожу от зеркала.

– Узнай, не приходил ли кто-нибудь из мастеров, – говорю я.

Инара склоняется в поклоне. Когда она уже разворачивается, чтобы уйти, я останавливаю ее: желудок болезненно сжимается, напоминая, что день будет долгим.

– И вели подать обед в мои покои.

– Прошу прощения, госпожа… – голос ее звучит тихо. – Но сегодня выходной. По выходным вся семья собирается в обеденном зале.

Семейный обед… время праздности и неспешных бесед под звон серебра. Но я знаю: стоит мне переступить порог – и воздух в зале станет гуще, слова – осторожнее, а взгляды – внимательнее, чем обычно. Но это не имеет значения. Я в этом доме уже не гостья. Я – его часть. И если мне суждено здесь остаться, я должна знать, с кем делю стол.

– Раз господин Марек так ценит традиции, не будем его разочаровывать, – произношу я.

Глава 25: На сегодня битвы окончены

Не проходит и четверти часа, как в дверь тихо стучат.

– Госпожа, – говорит Инара, прерывая мои мысли о скорой встрече с семьей Марека. – Мастер Барто уже прибыл. Он ожидает в малой зале.

Я киваю и выхожу. Двери в малую залу распахнуты настежь, оттуда доносится низкий голос Барто – он рассказывает что-то о породе и креплениях. Марек стоит к нему вполоборота, опершись ладонью о край дубового стола. На его лице лежит тень усталости, а на запястье – грязная повязка, потемневшая от запекшейся крови.

В какой-то момент Барто замолкает. Марек оборачивается. Его взгляд задерживается на моих плечах, затем поднимается к лицу. В нем на миг проступает замешательство.

– Дама Элианора, – произносит он, и его голос звучит непривычно низко.

– Господин Марек, мастер Барто, – приветствую я мужчин и прохожу в центр зала. – Полагаю, мастер Барто уже поделился своим мнением?

– Мы как раз обсуждали состояние главного ствола, – отвечает Марек. Он жестом предлагает мне сесть и снова обращается к старику: – Вы говорили, что замены нижних распорок будет недостаточно.

Барто кивает, продолжая с того места, на котором остановился:

– Тут дело уже не только в подпорках, господин Марек. Жилу повело, пласт сместился. Если укрепить только нижний ярус, свод продержится до зимы, но дальше начнет оседать.

– Значит, придется менять крепления по всему стволу?

– По всему, – подтверждает Барто. – И отводить воду. Иначе новые сгниют не хуже старых.

Я невольно наблюдаю за Мареком. Он слушает Барто, чуть подавшись вперед, и каждый ответ встречает новым вопросом, пока разрозненные наблюдения старика не складываются в ясную картину. По коротким, точным вопросам видно, как Марек привык вести дела: разбирать все до последней мелочи и лишь потом принимать решение. Барто охотно ему отвечает, словно тоже чувствует: его знания здесь действительно ценят.

И я неожиданно понимаю, что мне приятно наблюдать за этим разговором.

Когда вопросов больше не остается, я достаю приготовленную плату и протягиваю ее старику.

– Благодарю за службу, мастер Барто.

Он принимает кошель, кланяется и уходит. Тяжелые шаги постепенно стихают в коридоре, и в малой зале воцаряется тишина.

– Дама Элианора, могу я просить вас об одной услуге? – спрашивает Марек.

Марек отходит от стола, направляется к шкафу в углу и достает моток чистого льна, небольшую склянку с темной настойкой и керамическую баночку с мазью.

Вернувшись, он садится напротив, приподнимает правую руку и отводит край манжеты.

– Я не могу явиться к обеду в таком виде, – произносит он, глядя на свое запястье. – Не поможете мне перебинтовать руку?

Я не двигаюсь с места.

– С этой задачей гораздо лучше справится лекарь, – отвечаю я.

– До обеда меньше четверти часа, – он слегка качает головой. – Даже если я прямо сейчас пошлю за лекарем, он не успеет подняться из нижнего города.

– У вас есть сестра, господин Марек.

– Лианна боится одного вида крови, – тут же отрезает он.

Я замолкаю. Предлагать обратиться за помощью к его матери у меня не поворачивается язык. Эстер непременно использует эту рану как повод для очередного упрека, которому не будет конца.

– Я ничего не смыслю в лечении, – честно признаюсь я.

– Я подскажу, что делать, – мягко отвечает он.

Я смотрю на его запястье и не отвечаю.

– Вы боитесь крови? – вдруг спрашивает он.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с его прямым, понимающим взглядом. Губы на мгновение трогает горькая, едва заметная усмешка.

– Нет, господин Марек, я не боюсь крови.

– Тогда чего вы боитесь, дама Элианора?

– Вашей смерти на моих руках.

Он замирает на долю секунды. Во взгляде мелькает что-то едва уловимое. Затем уголок его рта кривится.

– На ваших руках? – тихо переспрашивает он. – Если вы будете рядом в такую минуту…

– Замолчите! – говорю я, и голос срывается. – Не смейте даже говорить об этом!

Марек замирает. Усмешка исчезает с его лица так же быстро, как и появилась. Кажется, только теперь он понимает, куда ударил.

– Я… – начинает он и тут же обрывает себя, качнув головой. – Простите.

Я отворачиваюсь к столу, к разложенным бинтам и мази, пытаясь унять дрожь в пальцах.

– Простите, – повторяет он тише. – Я не должен был так шутить… и просить вас о помощи.

Он опускает взгляд на свою руку.

– Не стоило вас к этому привлекать.

– Что я должна делать? – спрашиваю я.

Он медлит всего мгновение, затем кивает на склянку с темной жидкостью.

– Сначала нужно размочить края старого бинта. Иначе он снимется вместе с кожей. Просто лейте сверху, понемногу.

Я беру склянку и лью настойку на потемневшую ткань, чувствуя горьковатый запах трав. Марек не двигается. Когда бинт намокает, я осторожно начинаю его разматывать. Ткань липнет, цепляется за ожог. Под ней открывается багровая, воспаленная полоса.

– Теперь мазь, – говорит он негромко. – Густо, прямо на рану.

Я зачерпываю пальцем холодную, жирную массу и наношу ее. Кожа под моими пальцами горячая. Я стараюсь не смотреть ему в лицо, сосредоточившись только на ране. Беру чистый бинт и начинаю оборачивать запястье.

Слой за слоем. Но пальцы не слушаются, бинт скользит по жирной мази, ложится неровно. Я пытаюсь затянуть узел, но он выходит слишком неуклюжим.

Марек пробует пошевелить кистью. Бинт тянет кожу, а узел не дает рукаву лечь ровно.

– Подсчеты мне даются лучше, чем все это, – говорю я.

– Я уже это понял, – отвечает он.

Он натягивает рукав, пряча неровную повязку, и кивает на дверь. Пора идти.

Мы входим в обеденный зал. Здесь еще пусто – лишь высокие спинки тяжелых стульев замерли в ожидании хозяев. Марек отодвигает для меня стул. Я сажусь, чувствуя, как тонкая ткань светлого платья облегает ноги. Марек занимает свое место во главе стола.

– Вам идет этот цвет, – просто говорит он.

Я поднимаю взгляд и впервые по-настоящему рассматриваю его лицо. Оно жесткое: резкие скулы, упрямый изгиб рта, тень усталости, залегшая в морщинах у глаз. В его взгляде нет мягкости, но и холодным его не назвать. Он внимателен, выжидающе спокоен. Щетина подчеркивает резкость черт, добавляет ему не столько возраста, сколько веса.

Лишь через несколько мгновений я понимаю, что и он рассматривает меня. Его взгляд снова опускается к открытым плечам. Прохлада зала вдруг ощущается кожей слишком остро. Я выпрямляюсь:

– Не ищите в моем наряде намеков, господин Марек. Их там нет.

– Вы не только красивы. Вы еще и опасно умны.

Я скольжу взглядом к двери, ведущей в коридор.

– Надеюсь, госпожа Эстер и Лианна не заставят нас долго ждать.

В его глазах мелькает тень улыбки.

Тишина снова опускается между нами, тугая, как натянутая струна. Где-то в глубине дома раздаются размеренные, неторопливые шаги. Вскоре в проеме появляется госпожа Эстер – прямая, собранная, с тем холодным достоинством, которое явно требует от нее усилий. За ее плечом – Лианна: мягкая в движениях, с открытым лицом и внимательным взглядом, который тут же задерживается на нас с Мареком.

Слуги расставляют блюда. На столе появляются запеченные перепела в меде и гранатовом соке, рыба в соляной корке – повар разбивает панцирь из крупной морской соли прямо у стола, выпуская облако пара с ароматом розмарина и лимона. Следом подают тонкие лепешки с шафраном, чаши с маринованными оливками и молодым сыром, засахаренные фрукты и орехи в нуге. В бокалы льется вино.

Никто не говорит, пока слуги не уходят.

Марек берет кусок хлеба, и я замечаю, как натягивается ткань рукава на его правом запястье, открывая мой неумелый узел.

– Марек, – начинает Эстер, переводя взгляд с его руки на лицо. – Я все чаще думаю, что нам стоит пересмотреть эту… традицию. Эти обязательные обеды по выходным утомляют. Времена меняются, и я, признаться, начинаю ценить уединение.

– Нет, – спокойно отвечает он. – Эта традиция была в доме задолго до меня. И останется.

На губах Эстер появляется усталая улыбка.

– Ты слишком упрям, сын. Мир вокруг меняется быстрее, чем нам хотелось бы. И нам приходится подстраиваться.

– Традиции на то и существуют, чтобы не меняться, – говорит он.

Эстер чуть склоняет голову.

– Даже на Севере, откуда прибыла наша… гостья, поняли, что нельзя вечно держаться за прошлое, – говорит она чуть резче и переводит взгляд на меня.

– Простите, госпожа Эстер, – отвечаю я спокойно. – Боюсь, я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

– Я поясню. Более двадцати лет назад на флагах Алмеров скалился черный волк. Грозный зверь, символ крови и верности предкам. И где он теперь? Стерли. Заменили на белого оленя.

Она поворачивается к Мареку.

– Если даже суровый правитель Севера решился сменить знамя, то почему ты так цепляешься за жалкий обычай обедать вместе?

– Эта традиция останется, – говорит Марек и добавляет, понизив голос: – Ешьте, матушка. Перепела остывают.

Лианна, до этого молчавшая, вдруг поднимает голову. В ее глазах вспыхивает живое любопытство.

– Но почему? – спрашивает она, нарушая тяжелую паузу. – Почему его заменили? Если волк был символом силы, зачем от него отказываться?

Эстер кривит губы в подобии улыбки.

– Потому что старый зверь больше никого не мог защитить.

Марек поворачивает ко мне голову – в его взгляде немой вопрос. Я не знаю, сколько правды осталось в наших летописях. Что уж говорить о южанах, которые любят приукрашивать победы и забывать о поражениях. И все же решаю рассказать то немногое, что знаю. Возможно, искренний ответ Лианне хотя бы немного ослабит напряжение за столом.

Я откладываю приборы.

– Это случилось двадцать четыре года назад, после битвы при Безликом Перевале, – начинаю я. Говорю спокойно, как о чем-то давно минувшем. – Тогда южане пришли с войском, какого Север прежде не видел: тяжелая конница, закаленные воины, железо и огонь против наших льдов. Их было больше, и они были сильнее. Победа уже склонилась на их сторону… но вдруг поднялась метель. С гор сошла лавина и в одно мгновение унесла множество жизней, превратив стройные ряды южан в кладбище изо льда, железа и тел.

Я делаю небольшую паузу, глядя на вино в своем кубке. На белой скатерти оно кажется слишком красным, почти как кровь на снегу.

– На Севере не любят вспоминать эту битву. Про нее говорят разное и с неохотой: кто-то считает это удачей, а кто-то… – слово застревает на языке, и события двадцатичетырехлетней давности вдруг обретают новый смысл. Я ловлю взгляд Лианны и заставляю себя закончить: – …проклятием.

Марек хмурится. Эстер замирает с бокалом у губ. Лианна едва заметно подается вперед.

– После той битвы мой отец вернулся другим человеком. В его глазах навсегда поселился холод, – продолжаю я уже ровным голосом. – И первым его указом было убрать с флага черного волка и заменить его белым оленем. Я не знаю, почему он так решил – в летописях об этом всего несколько сухих строк. Но я помню, как старая экономка Агнесс шептала мне перед сном, что это было сделано по воле моей матушки. Она говорила, что та прогневала Хранителя Севера… и что олень – не символ новой силы, а знак покаяния.

Я замолкаю, и в зале воцаряется тишина, нарушаемая лишь сбившимся дыханием Лианны.

– За что покаяние? – спрашивает она.

Я смотрю на нее, затем перевожу взгляд на Эстер.

– Ответ на этот вопрос знает лишь моя покойная матушка… и, возможно, мой отец – король Луциан Второй, – заканчиваю я.

Лианна вздрагивает, когда кольцо на моем пальце с тихим звоном задевает край хрустального бокала, и поспешно отводит взгляд. Эстер молчит. Ее пальцы, унизанные перстнями, неподвижно лежат на скатерти. Она не выглядит напуганной – скорее раздраженной тем, что я превратила ее светскую колкость в мрачную притчу.

– Значит, вы еще и хорошая рассказчица, – негромко, словно сам себе, говорит Марек.

Мы возвращаемся к трапезе. В зале снова слышен лишь тихий стук приборов и приглушенный шорох одежды.

Я делаю глоток. Вино густое, терпкое, с легкой сладостью граната. Оно приятно согревает горло, и внутри наконец становится тихо. Я понимаю: на сегодня битвы окончены.

Глава 26: А в проклятии ли дело?

Исчезновение возничего не выходит у меня из головы.

Я смотрю в окно и перебираю в уме худшие варианты.

Первый и самый очевидный: возничий мертв. Его могли убрать как свидетеля – особенно если он видел, кто запирал калитку или отдавал приказ.

Вторая мысль куда мрачнее: возничий мог сбежать. Вот только от службы у такого человека, как Марек, просто так не отказываются. Значит, либо ему заплатили достаточно, чтобы начать жизнь заново, либо приказ исходил от того, кого он не посмел ослушаться. И тогда все становится еще хуже: врага нужно искать не снаружи, а под крышей дома аль-Вейр.

Я отправляюсь в конюшни. Возможно, кто-то видел, с кем он говорил перед отъездом.

Там я нахожу старого конюха и его помощника – вихрастого мальчишку лет двенадцати, старательно водящего скребницей по боку гнедого мерина.

– Возничий не появлялся? – спрашиваю я.

Старый конюх качает головой.

– Нет, госпожа. Не было его. Вещи его так и лежат в людской.

– Мальчик, – зову я.

Он вздрагивает от неожиданности. Скребница замирает на боку мерина.

– Вчера утром ты готовил лошадей?

Мальчишка шмыгает носом и оглядывается на конюха, словно спрашивая разрешения ответить. Тот лишь хмуро кивает.

– Я, госпожа.

Возничий пришел один? Пока ты запрягал лошадей, с ним кто-нибудь разговаривал?

– Один, госпожа. Я никого рядом не видел.

Я бросаю взгляд на старика. Тот только разводит руками и подтверждает:

– Я тоже никого не видел, госпожа.

Значит, если возничий и получил приказ, то раньше – до того, как пришел за повозкой.

– Приготовьте лошадей, – приказываю я.

Старик переводит взгляд на стоящую у дальней стены повозку.

– Приготовить-то можно, госпожа… Да только кто править будет? Возничего-то нет. Мальчишка еще мал для такой повозки, а я… у меня спина не та, чтобы тяжелых коней на поворотах удерживать.

– У господина Марека всего один возничий на все поместье? – спрашиваю я.

Старый конюх вздыхает и поправляет засаленную лямку фартука.

– Так ведь наши мужчины передвигаются верхом, госпожа. А женщины поместье покидают нечасто. Разве что к модистке, за тканями или с визитами, но для этого всегда хватало одного человека.

Он замолкает, и я понимаю, что придется обратиться к Мареку. Снова.

Марека я нахожу в кабинете. На его лице на миг проступает удивление, но он тут же поднимается и коротким жестом указывает мне на кресло.

– Дама Элианора? Полагаю, это не визит вежливости. Чем могу помочь?

Я коротко киваю и сажусь.

– Я велела подготовить повозку, но ваш конюх сообщил, что править некому. Мне нужен человек из вашей стражи, который сможет править повозкой.

Рука Марека замирает на спинке кресла. Он медленно выпрямляется, и взгляд его тяжелеет.

– Зачем вам повозка?

– Я хочу вернуться на рудник, – отвечаю я, не отводя глаз.

Марек некоторое время молчит, и я почти слышу его неизбежное «нет».

– Вы умеете удивлять, – произносит он. – И все же зачем вам понадобилось возвращаться на рудник?

– Если там еще остались следы крови или борьбы, я хочу увидеть их прежде, чем дождь смоет их, а чужие сапоги – затопчут.

– Их уже затоптали. Ночью у входа было не меньше шести всадников. И повозка. Люди ходили туда и обратно. Если там что-то и было, сейчас вы этого не найдете.

Я не отвечаю.

– Вы все равно хотите поехать?

– Да. Мне нужно убедиться самой.

Марек криво усмехается.

– Я еду с вами. Выезжаем через час. Мне нужно закончить отчеты для Управы.

– Как пожелаете, господин Марек, – отвечаю я и тут же с досадой понимаю, что так мне будет спокойнее.

Он оборачивается, и только теперь его взгляд скользит ниже – от лица к открытым плечам, к линии ключиц, к тонкому светлому шелку.

– Вы собираетесь ехать в этом? Этот шелк не предназначен для того, чтобы ползать по камням в поисках пятен крови.

– Я как-нибудь переживу эту утрату.

Стоит мне вернуться в покои, как время начинает тянуться мучительно медленно. В ящике стола все еще лежит приготовленный для Гилберта кошель с серебром. Но мастер Гилберт не приходит, будто и не помнит о деньгах, которые я ему обещала.

Когда до выезда остается меньше четверти часа, я решаю больше не ждать. Марек не из тех, кто прощает опоздания, а я не из тех, кто позволяет наемным работникам диктовать мне распорядок дня.

– Инара, когда появится мастер Гилберт, скажи ему, что мы с господином Мареком отлучились по делам. В понедельник я сама отвезу ему плату, – распоряжаюсь я. – И подай мой плащ.

– Как прикажете, госпожа.

Я выхожу во двор. У крыльца стоит повозка, запряженная парой коней. Они лениво машут хвостами, отгоняя назойливых мух. К задней перекладине повозки привязан конь Марека – мощный гнедой мерин.

Марек ждет рядом. Заметив меня, он делает шаг навстречу и привычным жестом протягивает руку ладонью вверх. Я на мгновение задерживаю на ней взгляд, затем поднимаю глаза.

Когда он наконец поймет, что ко мне нельзя прикасаться?

Марек не меняется в лице. Он медленно опускает руку и на мгновение сжимает пальцы в кулак. молча поднимается в повозку следом за мной и садится напротив. Дверца с глухим стуком захлопывается. Повозка трогается и выезжает за ворота.

Какое-то время мы едем молча.

– Я могу сесть рядом, – неожиданно произносит Марек.

– В этом нет необходимости, – отвечаю я.

– Есть, – спокойно возражает он. – До рудника еще несколько часов пути. Вы бледны. А ваши пальцы…

Я опускаю взгляд. Пальцы сжаты слишком сильно – ногти впиваются в ладонь, оставляя белые полукружья. Эта боль не дает мне провалиться в дрему.

Я медленно разжимаю пальцы.

– Если я сяду рядом, вы сможете опереться на мое плечо и немного поспать.

– Я уже сказала…

– Не упрямьтесь, дама Элианора. Вы едва держитесь.

Марек чуть подается вперед, сокращая расстояние между нами. Его колено почти касается моего.

– Не приближайтесь, Марек, – резко выдыхаю я, – если хотите дожить до рассвета.

Марек замирает. Его глаза сужаются.

– Вы о своем проклятии? – прямо спрашивает он. – Вы боитесь, что оно накажет меня за то, что я просто подставлю вам плечо?

Я смотрю ему в глаза.

– А в проклятии ли дело? – продолжает он. – Вы уже доказали, что опасно умны, дама Элианора. Вы считаете быстрее моих казначеев и подмечаете детали, которые ускользают даже от меня. Может быть, ваши женихи погибли не из-за проклятия, а потому, что ваш холодный ум слишком рано увидел в них то, с чем вы не желали мириться?

На мгновение в груди поднимается знакомый холод страха, но его тут же вытесняет глухое раздражение.

– Не дай бог вам хоть раз увидеть то, что видели они перед смертью, – говорю я и отстраняюсь, прижимаясь спиной к обитой бархатом стенке повозки.

Марек медленно выпрямляется и откидывается назад.

– Значит, все-таки мистика, – говорит он.

– Называйте как хотите. Но я вынуждена просить вас не прикасаться ко мне без необходимости.

Я отворачиваюсь к окну, не дожидаясь ответа. Просить супруга о подобном – почти оскорбление. Особенно когда он всего лишь хотел помочь. Но мне нужно, чтобы Марек понял: дело не в упрямстве. Любая попытка сесть ближе или прикоснуться ко мне может стоить ему жизни.

Марек больше не пытается продолжить разговор.

Мы подъезжаем к руднику, и первое, что бросается в глаза, – это следы. Их слишком много, чтобы разобрать что-то конкретное. Отпечатки копыт, следы сапог, размытые борозды – все смешалось в рыхлой земле. Площадка выглядит так, будто по ней без конца водили лошадей туда и обратно.

Я медленно обхожу площадку по краю. Плащ мешает, цепляется за колючки, и я, подхватив плащ и подол, продолжаю внимательно осматривать землю под ногами. Но не нахожу ровным счетом ничего – ни бурого пятна, ни обрывка ткани, ни следов волочения.

Марек не вмешивается. Он стоит у повозки, скрестив руки на груди, и внимательно следит за каждым моим движением. В какой-то момент я останавливаюсь и просто смотрю на темный провал штольни, пытаясь собрать мысли. Марек подходит ближе.

– Не похоже, чтобы здесь кого-то убивали, – говорю я и поднимаю на него взгляд. – Скажите, господин Марек, возможно ли расправиться с рослым мужчиной так, чтобы не осталось ни капли крови?

Он хмурится.

– Возможно, – отвечает он после короткого раздумья. – Если ударить по затылку рукоятью меча или чем-то тяжелым. Человек потеряет сознание. Тогда его можно связать и перекинуть через седло. Ни крови, ни шума. Если же целью была именно смерть, достаточно узкого клинка под ребра. Плотное сукно камзола впитает кровь, а тело можно сразу увезти.

Я киваю, какое-то время обдумывая его слова.

– У него остались родственники? Я хотела бы с ними поговорить.

– У него осталась только старая мать за рыбным рынком и племянник, работающий в кожевенной мастерской. Сегодня на рассвете я послал к ним человека. Они не видели его с прошлой среды. Соседи это подтверждают.

Марек делает приглашающий жест в сторону повозки. Но я не двигаюсь с места.

– Могу я попросить объявить его в розыск?

Марек качает головой.

– Составить описание и расклеить листовки – дело нехитрое, дама Элианора. Это я могу. Но людей дать не могу. Я не стану снимать их с охраны архива и отправлять прочесывать дороги из-за пропавшего возничего.

– Городская стража?

– Стоит мне обратиться к городской страже, и это перестанет быть частным делом. Появятся вопросы: почему исчез человек из моего дома, при каких обстоятельствах. Это привлечет нежелательное внимание – к моему дому, к вам, к самому руднику.

Я молчу.

– Если он виновен, – продолжает Марек, – он затаится еще надежнее, как только почувствует интерес властей. А если нет и он стал жертвой обстоятельств… я погублю его доброе имя.

Я бросаю последний взгляд на безмолвный зев шахты, затем разворачиваюсь и иду вслед за Мареком к повозке.

– Господин Марек, могу я тогда поговорить с рабочими? – спрашиваю я.

– Их слишком много, – коротко бросает он. – К тому же старший над сменой сейчас под арестом.

– Под арестом? – переспрашиваю я. – За что?

– За то, что вывел людей на смену в закрытом руднике.

Я хмурюсь.

– Но они ведь вытаскивали тело. Разве это был не ваш приказ?

Марек резко останавливается и поворачивается ко мне.

– О чем вы?

Я смотрю прямо ему в глаза, пытаясь понять, что именно его насторожило.

– Дама Элианора, о каких рабочих вы сейчас говорите? – спрашивает он и тут же уточняет: – О тех, кто приходил в поместье с просьбой о выплатах?

Только теперь до меня доходит, что мы говорим о разных людях.

– Нет. О тех, кто работал здесь вчера.

Между нами повисает тяжелая пауза. Я вижу, как он сжимает челюсти, и поспешно уточняю:

– Они вытаскивали тело погибшего.

Марек делает шаг ко мне, заслоняя собой закатное солнце.

– Тело погибшего вытащили еще на второй день после обвала, дама Элианора, – говорит он.

– Но… если тело вынесли раньше, кто же тогда был в глубине шахты, когда мы туда вошли?

Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.

– Вам очень повезло, – говорит он тихо, – что они просто закрыли решетку и ушли, а не перебили вас всех на месте.

Он не дает мне ответить. Резко развернувшись, Марек срывает повод с коновязи и одним движением запрыгивает в седло. Мерин тревожно всхрапывает и вскидывает голову.

– Отвези даму в поместье, – бросает он стражнику, сидящему на козлах. – Никого в поместье не впускать.

Марек пускает мерина в галоп. Я смотрю ему вслед, пока он не скрывается в серых сумерках. Затем перевожу взгляд на стражника, который распахивает передо мной дверцу повозки. Я молча сажусь внутрь, и мы трогаемся с места.

***

В воскресенье Марек с самого утра уезжает из поместья. Я смотрю, как он скрывается за воротами, затем, недолго думая, принимаюсь за свой гардероб.

Южная мода вызывает у меня лишь глухое раздражение: глубокие вырезы, тонкие ткани, слишком много открытой кожи – как будто женщина всего лишь часть убранства, выставленная на всеобщее обозрение. Остается только взять в руки иголку и перешить все.

Мы с Инарой разбираем гору шелка и бархата, обсуждая, где убрать рюши и чем прикрыть излишне обнаженные плечи. Лисса, стоящая в стороне, все это время подозрительно молчит.

– Лисса, – зову я, протягивая ей тяжелое платье цвета лазурита. – Распори здесь по шву, а здесь вставь полоску атласа.

Девушка берет ткань и смотрит на нее затравленным взглядом. Иглу она держит так неловко, что я не выдерживаю и забираю ее, чтобы она не проткнула себе палец. Шить Лисса не умеет. Совсем.

– Сходи на кухню и приготовь мне какой-нибудь легкий десерт.

– Я… я не умею готовить, госпожа, – шепчет она, низко опуская голову.

Теперь мне становится ясно, почему управительница так ее недолюбливала и нагружала самой тяжелой и грязной работой. Лисса совершенно непригодна для роли личной служанки. Но это порождает другой, куда более важный вопрос: как человек с таким набором «умений» вообще оказался среди служанок дома аль-Вейр?

Я смотрю на ее опущенные плечи и судорожно сцепленные пальцы. Ответ напрашивается сам собой. Марек. Скорее всего, именно его «доброта» спасла девушку от участи куда более ужасной, чем тяжелый труд на задворках поместья.

– Считать умеешь? – спрашиваю я, откладывая в сторону распоротый рукав.

Лисса робко кивает.

– Да, госпожа. Немного умею.

Я достаю тяжелый кожаный кошелек, приготовленный для Гилберта. Серебряные монеты глухо звенят, рассыпаясь по столу.

– Посчитай.

Девушка подходит ближе. Ее пальцы осторожно перекладывают монеты из одной кучки в другую. Движения медленные и неуверенные.

– Восемнадцать, госпожа, – наконец говорит она.

– Хорошо. А теперь скажи: если я заберу пять монет, сколько останется?

Лисса замирает. Она смотрит на серебро, потом на меня, и в ее глазах появляется растерянность. Она тянется к столу, откладывает пять монет и только потом пересчитывает оставшиеся – одну за другой.

Я наблюдаю за этим с нарастающим разочарованием. Значит, и в счете от нее мало толку. Она умеет пересчитывать предметы, но не считать в уме.

– Тринадцать, госпожа.

Я перевожу взгляд на Инару. Та не отрывается от шитья и слишком старательно не поднимает глаз.

Защитить Лиссу было благородно. Но понимала ли Инара, чем это для нее обернется? Каждое платье, которое не сможет подшить Лисса, каждый десерт, который она не сможет приготовить, ляжет на плечи Инары. Если она это понимала, значит, у нее доброе сердце. Если не понимала, значит, она просто глупа. В обоих случаях расплачиваться придется ей.

– Я могу научиться, – вдруг произносит Лисса.

Я перевожу взгляд на нее.

– Шить? – спрашиваю я.

– Считать, – отвечает она.

– Учись, – бросаю я и возвращаюсь к распоротому рукаву. – Лишним не будет. А сейчас иди на кухню. Скажи повару, что я прислала тебя в помощь.

Девушка поспешно кланяется и почти выбегает из комнаты.

После ее ухода в покоях воцаряется тишина. Мы с Инарой сидим друг напротив друга; слышны лишь шорох нити, скользящей сквозь ткань, да тихий стук наперстка. За работой мысли наконец затихают. Игла идет стежок за стежком, и мир сужается до кончиков пальцев и ровной линии шва. Это непривычное спокойствие мне нравится.

Так проходит остаток утра.

К полудню становится ясно, что Марек в поместье так и не вернулся. Эстер и Лианна, словно сговорившись, просят подать еду в свои покои. Я поступаю так же.

Глава 27: Благодарю, но жизнь мне дороже

Утро понедельника пахнет солнцем, пылью и чужой волей.

– Повозки не будет, госпожа, – Инара стоит у двери, склонив голову. – Госпожа Эстер велела заложить экипаж для себя. Ей нужно к модистке.

Я смотрю на кожаный мешок с восемнадцатью серебряными монетами, и в голове спокойно складывается картина. Матушка знала о моем обещании – в этом доме такие вещи не ускользают от ее внимания. Значит, это сделано намеренно. Не получив повозку, я либо не сдержу слово и дам повод говорить о моей ненадежности, либо пойду просить Марека и покажу, что не способна решить даже простое дело без него. В обоих случаях я проигрываю, а матушка получает именно то, чего добивается.

– Значит, модистка, – произношу я.

До доходного дома у рынка не меньше часа пути, – думаю я. Идти пешком с полным кошелем серебра – верх безрассудства. Но и сидеть, ожидая возвращения матушки в поместье, я тоже не могу.

– Найди Лиссу и приведи ее ко мне, – приказываю я, не оборачиваясь.

Служанка коротко кланяется и выходит. Я остаюсь одна и какое-то время просто наблюдаю, как южное солнце медленно заполняет комнату, высвечивая пыль над столом.

Вскоре дверь открывается и в мои покои входит Лисса.

– Переоденься мальчишкой, – говорю я. – Отправляйся в город и найми для меня повозку. Это срочно.

В ее глазах вспыхивает удивление, а на губах появляется улыбка: такие поручения нравятся ей куда больше, чем бесконечное мытье полов или чистка овощей на душной кухне.

– Все мигом исполню, госпожа, – говорит она и исчезает за дверью.

Через четверть часа я слышу топот копыт и подхожу к окну. Лисса, теперь чумазый подросток в мальчишеских одеждах, выводит из конюшни серого мерина. Но до ворот она дойти не успевает. Марек перехватывает ее прямо посреди двора. Я стою в тени тяжелой портьеры и смотрю вниз, где разворачивается немая пьеса.

Марек выглядит угрюмым и сосредоточенным. На его фоне Лисса кажется совсем хрупкой, почти прозрачной. Она вцепилась в поводья серого мерина, плечи напряжены, голова опущена.

Он что-то говорит. Я не слышу слов, но вижу его жесты – с каждым вопросом они становятся все резче, требовательнее. Он хозяин этого дома, человек, которому она обязана крышей над головой, и имеет полное право знать, куда и зачем ее отправила госпожа. Осторожность Марека после случившегося мне понятна. Непонятно лишь, почему Лисса молчит.

Он оборачивается и поднимает голову, словно чувствует мой взгляд. Мы смотрим друг на друга: он – снизу вверх, из залитого утренним солнцем двора, я – из полумрака своих покоев.

Не добившись от Лиссы ответа, Марек передает поводья ближайшему стражнику и направляется к дому. Я отхожу от окна и замираю в центре комнаты.

Дверь распахивается без стука. Входит Марек, и я сразу вижу, что он раздражен.

– Дама Элианора, могу я узнать, зачем вы снова велели своей служанке переодеться мальчишкой?

Я мысленно цепляюсь за слово «снова». Значит, он знает, что это не в первый раз. Донесли. Конечно, донесли – у стен этого дома не только есть уши, но и длинные языки.

– Конечно, – спокойно отвечаю я, глядя ему прямо в глаза. – Я обещала сегодня рассчитаться с мастером Гилбертом. Поскольку повозку подали вашей матушке, я попросила Лиссу нанять для меня городской экипаж.

Марек замирает.

– И это все?

– Разве что собиралась заехать к модистке и купить себе зонтик.

Марек хмурится, словно пытаясь понять, что из сказанного правда.

Пауза между нами затягивается, но я не намерена нарушать ее первой. Не я ворвалась без стука в чужие покои и начала этот допрос.

– У вас странное чувство юмора, – говорит он наконец.

– Простите, господин Марек, но я вас не понимаю.

Он устало выдыхает.

– Могу я узнать, зачем вам зонтик? Сезон дождей закончился полтора месяца назад.

– Южное солнце плохо влияет на мою кожу, – спокойно отвечаю я.

Он уже собирается возразить, но его взгляд задерживается на моем лице. В резком свете, падающем из окна, моя кожа кажется болезненно светлой. Рядом с ней его руки выглядят иначе: южный свет ложится на них теплым золотом, подчеркивая загар, к которому он привык и которого не замечает.

Марек отводит взгляд, словно недовольный тем, что не учел очевидного.

– Я об этом не подумал, – говорит он.

Но мягкость исчезает, стоит ему снова посмотреть на меня – теперь уже более собранно и внимательно.

– Хотите сказать, что сегодня не будет ни рудников, ни попыток самостоятельно расследовать это дело?

Я медленно качаю головой, сохраняя невозмутимое выражение лица. Он смотрит на меня дольше, чем требуют приличия, и затем спрашивает:

– Могу я хотя бы сопроводить вас?

– Не думаю, что это хорошая идея, – возражаю я. – Вам придется ждать экипаж. И вряд ли мы успеем вернуться к обеду.

– Мы поедем верхом, – отрезает он.

Я замираю. Внутри разливается холодный ужас. Прежде мне приходилось ездить верхом только во время бегства, когда капитан Савир спасал меня от смерти. Потом мы несколько дней добирались до обители, но тогда капитан вел моего коня под уздцы, а я лишь старалась не упасть.

– Я никогда не управляла лошадью, – говорю я.

На его лице появляется снисходительная улыбка человека, выросшего в седле.

– Это несложно, дама Элианора. Я вас научу.

Мы выходим во двор. Марек коротким жестом отправляет Лиссу в дом – та уходит, с любопытством оглядываясь на нас. Марек приказывает конюху заменить седло на Сером на дамское.

Я смотрю на огромного зверя и на мгновение забываю, как дышать. Марек подходит ближе. Его руки подхватывают меня под талию и усаживают в седло. Сама того не замечая, я цепляюсь за его запястья, ища опору.

– Трудно управлять конем с закрытыми глазами, – по-доброму упрекает Марек.

Я только сейчас понимаю, что зажмурилась, и заставляю себя открыть глаза. Он стоит совсем близко и смотрит на меня снизу вверх. Но я на него не смотрю – гляжу прямо перед собой, на густую гриву коня, и чувствую, как подо мной поднимаются и опускаются его мощные ребра.

– Не переживайте. У него характер спокойнее, чем у половины моих счетоводов, – говорит он. – Даже молодым он проходил через ярмарочную толпу и лишь ухом вел, когда вокруг кричали люди и гремели бочки.

Он смотрит на меня прямо:

– Не бойтесь его. Он не станет проверять вас на прочность.

– Я не боюсь, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Прошу прощения, видимо, я… ошибся.

Марек тихо прочищает горло.

– Уже можно отпустить, – добавляет он, едва заметно кивая на мои руки.

Я опускаю взгляд. Мои пальцы все еще сжимают его запястья. В памяти вспыхивает его ожог. Я тут же разжимаю пальцы, ощущая вину.

– Я… не хотела причинять боль. Простите.

– Боль – это когда рушится потолок архива, объятого пламенем, – говорит он устало. – А это всего лишь пустяк.

Он вкладывает повод мне в руки, поправляет мой сапог в стремени, и коротко объясняет, как управлять лошадью. Затем легко вскакивает в седло своего гнедого, и мы выезжаем за ворота.

Поездка оказывается на удивление спокойной. Серый идет ровным шагом, Марек говорит о простых вещах: о том, когда в долинах созревает виноград, как его собирают, давят и оставляют бродить в больших бочках, иногда добавляя травы или мед. О том, как потом выдерживают вино в прохладе. В какой-то момент я замечаю, что напряжение в плечах спадает, и просто слушаю его низкий голос под ритмичный стук копыт – до тех пор, пока Марек не произносит короткое:

– Приехали.

Он натягивает повод гнедого, и Серый тоже останавливается. Я невольно касаюсь ладонью его шеи, ощущая под пальцами живое тепло, и благодарно провожу по жесткой шерсти.

Марек помогает мне спуститься: его руки на мгновение снова обхватывают мою талию, и он плавно опускает меня на землю. Мы заходим в доходный дом у рынка, где Гилберт встречает нас широкой улыбкой. Он предлагает вино и легкие закуски. Мужчины обмениваются новостями, смеются над какими-то понятными только им шутками. Когда разговор подходит к концу, я благодарю Гилберта и передаю ему тяжелый кошелек с серебром.

– Мастер Гилберт, – говорю я, – я намерена приобрести Верхний рудник. Могу я рассчитывать на вашу помощь в его восстановлении?

Приветливое выражение медленно сходит с его лица. Он бледнеет, и в глазах появляется неподдельный страх.

– Жизнь мне дороже, госпожа, – глухо отвечает он.

Марек замирает с кубком в руке. Такой отказ явно застает его врасплох. Он ставит кубок на стол и пытается переубедить Гилберта: обещает охрану и плату, которую тот сам сочтет справедливой. Но Гилберт с каждым новым условием лишь упрямее качает головой. Не помогают ни деньги, ни заверения Марека. Наконец он запирает серебро в ящике и убирает ключ в карман, давая понять, что решение окончательное.

Глава 28: Карамельные апельсиновые дольки

Я стою посреди лавки модистки и смотрю на зонт в руках Марека – изящный, почти невесомый, из плотного кремового шелка, с костяной ручкой.

В лучах южного солнца, пробивающихся сквозь запыленное окно, отчетливо видна каждая ворсинка на рулонах шелка и каждая морщинка на лице модистки, внимательно следящей за каждым нашим движением.

– Этот не пропустит ни одного луча, – говорит Марек и протягивает его мне.

Внешне я сохраняю спокойствие, но внутри идет настоящая борьба. Если я приму подарок Марека, то тем самым позволю ему заботиться обо мне. Он увидит в этом возможность приблизиться еще на шаг, не понимая, что этот шаг может привести его к гибели. Но я чувствую на себе любопытный взгляд модистки и понимаю: на Юге слухи распространяются быстрее, чем бегают слуги. Стоит мне при посторонних отвергнуть заботу супруга, и завтра по всему городу будут шептаться о том, что северянка ни во что не ставит своего мужа.

Я беру зонт, который оказывается неожиданно легким. Затем перевожу взгляд на подставку и указываю на другой – более простой, обтянутый плотным серо-зеленым сукном, с надежной деревянной ручкой.

– Возьмем оба, – говорю я ровно.

Марек смотрит на меня, и в его взгляде мелькает понимание. Однако то, что происходит в следующий момент, заставляет меня пожалеть о своем решении.

– Раз уж мы в городе, нам стоит пообедать, – будничным тоном говорит он. – Здесь неподалеку готовят отличную баранину.

Я молча смотрю на него. Этот обед не входил ни в наши договоренности, ни в мои планы. Марек выдерживает мой взгляд, но вместо того, чтобы отступить, улыбается так искренне и обезоруживающе, будто и правда не понимает, чем я недовольна. Затем он делает жест, который окончательно загоняет меня в угол: протягивает мне руку.

В тесном пространстве лавки, под пристальными взглядами модистки и нескольких покупателей, это выглядит как естественное проявление заботы. На деле же – безупречно расставленная ловушка.

Марек стоит неподвижно, его ладонь раскрыта и ждет.

– Как пожелаете, господин Марек, – ровно отвечаю я и вкладываю свою ладонь в его.

Его пальцы сжимаются. Я чувству их легкое давление и тепло.

Мы выходим на залитую светом улицу, и я осторожно высвобождаю руку. Раскрываю над собой кремовый зонт, прячась в его тени от палящего солнца и невозмутимого спокойствия идущего рядом человека.

Мы пересекаем торговую площадь и входим в ресторацию «Золотой колос». Хозяин приветствует нас лично и сразу проводит на открытую террасу второго этажа. Нам подают холодный суп из протертых помидоров со льдом, пряную баранину, томленную в красном вине, и лепешки, посыпанные крупной солью и кунжутом. Но главным «блюдом» здесь оказывается вовсе не обед.

Юг любит разговоры. Здесь слова льются легко, как дешевое вино. За соседними столами, отделенными от нас лишь тонкой перегородкой из лозы, сидят купцы и мелкие чиновники.

– …пекари уже получили задаток, – доносится до меня хриплый голос. – Три яруса, сахарные лилии и карамельные апельсиновые дольки. Госпожа Эстер не скупится, когда дело касается ее юбилея.

– Весь город на ушах, – отзывается другой голос. – Говорят, в следующем месяце в поместье аль-Вейр съедутся гости со всей округи…

Я замираю с кубком у губ. Весь город обсуждает грандиозный праздник, который пройдет в поместье в конце следующего месяца. Все знают дату, список гостей и даже меню десертов. И только я – супруга южного аристократа и, по сути, новая хозяйка дома аль-Вейр – узнаю об этом случайно, в шумной ресторации у рынка.

Мои аплодисменты госпоже Эстер, которая, по всей видимости, готовит мне роль главной жертвы на своем празднике. Если я приду без подарка, это будет выглядеть как неуважение. Или как намеренный вызов. Об этом будут говорить долго, и тень ляжет не только на меня, но и на весь Север.

Я смотрю на Марека. По тому, как медленно опускается его кубок, я понимаю: новость о юбилее стала неожиданностью и для него.

– Я забыл, что у матушки скоро юбилей, – говорит он спокойно, без попытки оправдаться, и тут же добавляет: – Это моя вина.

Я всматриваюсь в его лицо, но не нахожу ни тени иронии.

Как можно забыть день рождения своей матери?

– Благодарю за обед, господин Марек, – говорю я. – Нам пора возвращаться…

Обратная дорога кажется короче. Марек не пытается нарушить тишину, и я использую это время, чтобы обдумать услышанное в закусочной.

Юбилей госпожи Эстер. Праздник, о котором говорит весь город, но молчит мой дом.

Я смотрю на свои руки в тонких перчатках, сжимающие поводья.

Что подарить женщине, которая ненавидит сам факт моего существования?

Любая вещь, преподнесенная моими руками, станет для нее лишь новым поводом для унижения. Если я выберу украшение – она объявит оправу слишком грубой для своего «тонкого южного запястья»; если подарю благовония – аромат окажется слишком тяжелым. Если принесу редкий шелк – она прилюдно подивится тому, что я не знала: этот узор вышел из моды еще в прошлом сезоне. Даже самый чистый изумруд в ее устах превратится в «стекляшку, годную лишь для украшения сбруи».

Ей не нужен дар, ей нужна моя ошибка.

Значит, это должен быть подарок, который:

нельзя поставить рядом с другими и сравнить,

нельзя высмеять,

нельзя вернуть.

А значит, это не должна быть вещь.

До самого поместья я думаю лишь о том, какой дар Эстер не сумеет обратить против меня.

Мы въезжаем в ворота поместья. Я натягиваю поводья, заставляя Серого остановиться у самого крыльца. Марек спешивается и поворачивается ко мне, готовый помочь спуститься. Я едва касаюсь его плеча и соскальзываю на землю, благодарю за прогулку и направляюсь в дом.

Двери в мои покои приоткрыты. И чем ближе я подхожу, тем отчетливее слышу тихое, почти рассеянное пение. Я замираю в дверях, вслушиваясь в этот звук.

Песня.

Мысль приходит неожиданно, и она кажется мне стоящей. Но обдумать ее я смогу позже. Я толкаю дверь и вхожу.

Заметив меня, Инара вздрагивает, тут же откладывает работу над платьем и склоняется в поклоне.

– Госпожа, вы вернулись…

Я едва не спрашиваю, когда именно она собиралась сообщить мне о предстоящем юбилее госпожи Эстер. Хочется увидеть, как Инара станет оправдываться, прикрывая верность старой хозяйке преданностью новой. Но я сдерживаюсь.

Прямой вопрос не даст мне ничего, кроме одного: госпожа Эстер узнает, что я в курсе ее планов. Это заставит ее насторожиться, начать просчитывать мои ходы и готовить для меня новую ловушку.

Я подхожу к столу и склоняюсь над разложенной тканью. Мои пальцы касаются темно-синего сукна, скользят по швам. Работа безупречна: стежки ровные, мелкие, почти невидимые.

Как бы ни была Инара предана Эстер, свою работу она делает на совесть.

– Ты хорошо потрудилась над лифом, – произношу я, выпрямляясь. – Продолжай.

Инара вновь склоняется над платьем.

Я отхожу к окну. За спиной тихо шуршит ткань: Инара возвращается к шитью, а в моей голове все еще звучит обрывок ее песни.

Глава 29: Скука и каприз? Нет, расчет и стратегия

Дни тянутся один за другим.

Марек с головой уходит в дела: он исчезает с рассветом и возвращается глубокой ночью. По его осунувшемуся лицу и темным кругам под глазами видно: он почти не спит. Я понимаю: сейчас не время поднимать вопрос о руднике.

Госпожа Эстер тоже проявляет небывалую активность. Единственный экипаж в поместье теперь почти не стоит без дела. С утра его подают к крыльцу, и он уносит ее в город. Она возвращается довольная, с новыми свертками, лентами, тканями, а вслед за ней по дому разлетаются новые поручения. Дом подстраивается под ее ритм и заранее угадывает желания.

Я же, напротив, не стремлюсь выезжать. Мы с Инарой заканчиваем работу над гардеробом: переделываем все, что поддается изменению. Убираем лишние кружева, делаем линии строже. Часть нарядов я оставляю без изменений – они еще пригодятся мне на юбилее.

О самом юбилее в доме по-прежнему не говорят ни слова. Но я все чаще ловлю на себе взгляды слуг. В их глазах – и жалость, и плохо скрытое ожидание чужого промаха.

Мысли о подарке постепенно складываются в ясную картину. Идея, родившаяся из случайной песни Инары, обретает форму. Руки так и тянутся к пергаменту, чтобы разложить все по порядку, но я заставляю себя сдержаться. Бумага для меня – плохой союзник.

В пятницу Эстер с самого утра снова велит заложить экипаж. Это уже почти вызывает усмешку – ее стремление лишить меня возможности выезда становится слишком очевидным. Я могла бы решить эту проблему за один день: купить пару лошадей, заказать повозку и нанять возничего. Но коней нужно содержать, возничему – платить, а у меня до сих пор нет своего дохода. Тратить золото на удобство, когда мне нужна власть над рудником, – неразумно.

Эстер с Лианной уезжают. Дом на время выдыхает.

Однако проходит меньше часа, и во двор въезжает Марек. Его гнедой покрыт мылом, словно его гнали без остановки, а сам он выглядит так, будто не спал вечность.

Я стою у окна и наблюдаю, как он тяжело спешивается.

Что-то случилось, – думаю я. Он не должен был возвращаться так рано.

Но в дом он не спешит. Медленно снимает перчатки и несколько мгновений просто стоит, глядя на центральный вход.

Нужно спуститься, – думаю я. Нужно узнать.

Но я продолжаю стоять, не сводя взгляда с его фигуры.

Наконец я отворачиваюсь. Подхожу к двери, берусь за холодную бронзовую ручку – и снова замираю. Если я выйду сейчас, не станет ли это ответом на вопрос, которого он даже не задал?

Я делаю глубокий вдох, вытесняя сомнения, и резко открываю дверь.

Коридоры поместья в этот час пусты. Я направляюсь к его кабинету, но на середине пути, там, где коридор изгибается у парадной лестницы, вижу его. Марек идет мне навстречу. Заметив меня, он на миг замедляет шаг, но тут же берет себя в руки.

– Что-то случилось? – спрашиваю я, когда он останавливается в шаге от меня.

– Нет. Мне нужно было… – он делает паузу, подбирая слова. – Проверить кое-что. Кое-какие бумаги.

Я обвожу взглядом коридор и снова смотрю на него.

– Ваш кабинет в другой стороне, господин Марек. А в этой – только мои покои.

Слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их взвесить. Я тут же замолкаю. Марек не отводит глаз, и в наступившей тишине я отчетливо слышу, как сбивается мое дыхание.

– Видимо, – отвечает он после паузы, – я ошибся поворотом.

– Тогда вам стоит вернуться, – говорю я, едва сдерживая улыбку.

Он не уходит.

– А вы? – спрашивает он. – Куда направлялись вы, дама Элианора?

– На кухню. Там работает Лисса. Она мне нужна.

Марек кивает и отступает на шаг, давая мне пройти. Я совершаю легкий, безупречно вежливый поклон и прохожу мимо. Спускаюсь по лестнице и сворачиваю к служебным помещениям.

На кухне пахнет разогретым оливковым маслом, сушеным базиликом и свежеиспеченным хлебом.

– Лисса, – говорю я, входя, и тут же замолкаю.

Девчонка сидит на низком табурете, оттирая до блеска котелок. Увидев меня, она поднимает голову, и в ее глазах вспыхивает отчаянная надежда, от которой мне становится не по себе. Она ждет приказа, готовая исполнить любое поручение. А я не могу придумать ни одной причины. В голове только одна мысль: в коридоре все пошло не так. Я упустила удобный момент, чтобы заговорить о деле, превратив нашу встречу в нелепую сцену.

– Приготовь нам легкие закуски и подай в мой кабинет, – раздается за моей спиной низкий голос Марека.

Лисса вскакивает, едва не опрокинув котелок.

– Пройдемте в мой кабинет, дама Элианора, – говорит Марек и делает приглашающий жест.

Я подчиняюсь. Мы идем по коридору в тишине, которую нарушают лишь шелест моих юбок и тяжелые шаги его сапог.

Марек распахивает передо мной дверь. Я прохожу вглубь комнаты и останавливаюсь у окна. Мне нужно время, чтобы собраться и вновь стать той самой леди де Алмер.

Марек подходит к столу и тяжело опускается в кресло. Он молчит. Я ощущаю на себе его взгляд и просто позволяю ему смотреть. В этой тишине есть странное спокойствие – возможно, поэтому никто из нас не спешит ее нарушить.

В дверь стучат.

– Войди, – говорит Марек.

Входит Лисса с тяжелым подносом. Она расставляет на столе тарелки с тонко нарезанным сыром, оливками и виноградом, ставит запотевший кувшин с разбавленным вином, кланяется и выходит.

Как только за ней закрывается дверь, Марек разливает вино по кубкам.

– Я выставил стражу у Верхнего рудника, – произносит он, возвращая разговор к цифрам и угрозам. – Посты стоят на подъезде и у самого входа в штольню.

– Никто больше не пытался проникнуть на рудник?

– К сожалению, нет. Никто не пытался, – отвечает Марек.

Он делает глоток вина и откидывается на спинку кресла.

– В архиве тоже все спокойно. Помещение уже начали восстанавливать. Думаю, к концу месяца начнем собирать стеллажи и перевозить книги. Я распорядился никого не допускать к записям без моего ведома. Писцов допросили, но это ничего не дало. Либо им действительно ничего не известно, либо они это скрывают.

Я киваю. Этого следовало ожидать.

– Это еще не все, – добавляет Марек, и в его голосе проскальзывает легкая насмешка. – Сегодня утром ко мне приходил мастер Барто. Он приглашает нас на свадьбу своей дочери Марии.

– Нас? – переспрашиваю я.

– Меня и вас, дама Элианора, – отвечает Марек. – Свадьба назначена на первый месяц лета. Семьи небогатые, но для них это… большое событие.

Он на мгновение умолкает, затем добавляет чуть тише:

– Я не дал ответа. Сказал, что дождусь вашего решения. Думаю, ваше присутствие там будет значить даже больше, чем мое.

Я слегка приподнимаю брови, не скрывая удивления. Затем отвожу взгляд, обдумывая услышанное. Появление такого человека, как Марек, на свадьбе бедного мастера…

– Мне нужно время, чтобы обдумать это приглашение.

Он коротко кивает.

Я отхожу от окна, сажусь в кресло и делаю глоток.

– Кажется, я начинаю привыкать к вашему вину, – говорю я, разглядывая бледно-розовый след на стенке кубка. – Поначалу оно казалось мне слишком резким, слишком горьким. А теперь мне даже нравится эта горечь. Есть в ней что-то теплое.

– Забавно, – говорит Марек. – У меня… похожее ощущение.

Я поднимаю глаза. Марек смотрит на меня поверх кубка, и я вдруг слышу, как откровенно прозвучали мои слова. Говоря о вине, я словно подошла слишком близко к тому, что происходит между нами. Я хорошо помню нашу первую встречу и сейчас особенно ясно вижу, как много изменилось с тех пор.

Простите, господин Марек, но я не знаток вин, – говорю я, оставляя его намек без ответа. – Зато в искусстве я разбираюсь. И если позволите, я хотела бы предложить вам одну мысль. Как вы смотрите на то, чтобы в начале следующего месяца устроить в городе состязание?

Марек замирает с кубком в руке; брови его удивленно поднимаются.

– Состязание?

– Да. Я хочу устроить конкурс «Живых огней».

– Вы шутите?

Я качаю головой.

– Ни в коем случае. Это будет не просто конкурс, а настоящее событие для города, – я говорю быстро, не оставляя ему возможности перебить. – Певцы, музыканты, лучшие танцоры всей округи. Все они сойдутся на одной площади. Разве это не прекрасная идея?

Он ставит кубок и смотрит на меня с нескрываемым недоверием.

Я выдерживаю этот взгляд и замечаю:

– Вы смотрите так, будто я прошу у вас не площадь, а гарнизон…

Марек прочищает горло.

– Вы планируете участвовать сами?

– Нет. Я предпочту остаться в стороне.

– Тогда зачем вам это нужно?

– Господин Марек, подумайте сами… Я заперта в этом поместье и почти лишена возможности выехать. Если вы не хотите, чтобы я от скуки начала перестраивать жизнь ваших слуг по северному уставу, мне необходимо какое-то дело.

– Дело?

– Именно, – говорю я, чуть склоняя голову. – На Севере я постоянно училась: у меня были лучшие учителя, и каждый из них требовал того же, что требуется на поле боя – холодного расчета, безупречной точности и полного контроля над собой. Однако лишь искусство позволяло мне не выбирать между разумом и чувством.

Я чуть подаюсь вперед, глядя прямо в глаза Марека.

– Этот конкурс даст мне занятие, а городу – вечер, который он запомнит.

Марек смотрит на меня долго и пристально. По его взгляду я понимаю: он ищет в моих словах двойное дно. Для него «невинная прихоть» северной принцессы вполне может закончиться государственным переворотом.

– Дама Элианора, городской конкурс – это не только музыка и танцы. Это аренда площади, охрана, помосты, призовой фонд – достаточно весомый, чтобы привлечь достойных мастеров. Нужно вызвать счетоводов из Управы и все рассчитать. Сейчас, когда…

– Я готова взять все расходы на себя, – ровно произношу я и вижу, как его рука, потянувшаяся к кубку, замирает.

Марек молчит, обдумывая услышанное.

– Взамен… – я делаю паузу, – я попрошу у вас лишь одного. Вы, господин Марек, станете одним из судей этого конкурса.

Марек на мгновение теряет привычную невозмутимость.

– Я? – выдавливает он. – Дама Элианора, я ничего не смыслю в изящных пируэтах.

Я позволяю себе легкую улыбку.

– Ваше присутствие придаст конкурсу вес, которого не купить никаким золотом.

Марек смотрит на меня с подозрением.

– Вы все продумали заранее, – говорит он и медленно качает головой.

– Всего лишь случайная мысль, – спокойно отвечаю я.

– Случайные мысли не звучат как готовый план. Скажите прямо, дама Элианора, какую ловушку вы готовите для меня?

Я выдерживаю его взгляд.

Когда Марек выберет победителя, его решение никто не станет оспаривать. А когда этот человек выступит на юбилее госпожи Эстер, мой подарок уже невозможно будет ни отвергнуть, ни высмеять. Не станет же она оспаривать вкус своего сына?..

– Мне казалось, вы выше подобных подозрений, господин Марек. Но если вы видите в этом ловушку… значит, я действительно ошиблась.

Я поднимаюсь, собираясь закончить разговор:

– Прошу прощения за то, что отняла ваше время.

Я склоняюсь в вежливом поклоне, но не успеваю закончить движение.

– Достаточно, – говорит Марек. Он уже стоит, опершись ладонью о край стола. – Я помогу вам с организацией. Но при одном условии: все расходы и счета пройдут через меня…

– И вы будете одним из судей? – осторожно спрашиваю я.

– И буду одним из судей, – отвечает он.

Глава 30: Цена одного взгляда

Утро ясное и тихое. Экипаж впервые за неделю свободен, но сегодня он мне не нужен. Во дворе меня уже ждет Марек. Он стоит между Серым и гнедым, неторопливо проверяя подпруги. На мгновение я жалею, что покои матушки находятся в глубине поместья и их окна не выходят на центральный двор. Она не видит, к чему привело ее решение. Пытаясь оградить меня от внешнего мира, она сама подтолкнула меня к тому, чтобы я позволила ее сыну усадить себя в седло.

– Доброе утро, госпожа Элианора, – приветствует он меня.

Его взгляд цепляется за зонт в моих руках, затем поднимается к моим глазам.

Мои пальцы чуть крепче сжимают рукоять. Что бы ни подумал Марек, причина моего выбора проста: кремовый оттенок идеально сочетается с отделкой моего платья.

Марек выглядит выспавшимся, хотя усталость все еще читается в чертах его лица, в глубине взгляда. Он в хорошем расположении духа, и я с удивлением замечаю, что это состояние отчасти передается и мне.

– Доброе, господин Марек.

Он усаживает меня на коня. Оказавшись в седле, я первым делом раскрываю кремовый зонт. Светлый шелк вспыхивает в лучах утреннего солнца, отбрасывая на мое лицо мягкую тень. Второй рукой я беру поводья, дожидаюсь, пока Марек запрыгнет на гнедого, и мы выезжаем за ворота.

Город только начинает просыпаться. Узкие улицы еще не заполнены толпой, но жизнь уже проступает в мелочах: открываются лавки, на порогах появляются хозяева, слуги выливают воду после утренней уборки.

Копыта лошадей гулко стучат по неровному булыжнику. Мы молчим: все было решено еще вчера. Мы выбрали дату, разобрали порядок проведения, составили список, где за каждым именем стояли вес и влияние. Сегодня предстоит сделать выбор. Из всего списка – три фигуры, три опоры: танец, музыка и голос.

Первой значится мастерица Лаэрис – владелица танцевального дома, обучающая дочерей знатных семей.

– Она не местная? – спрашиваю я, когда Марек произносит ее имя.

– Приехала с западных островов, – подтверждает он. – Говорят, она была первой, кто открыл здесь школу, где танец преподают как науку, а не как способ развлечь пьяных гостей.

Танцевальный дом Лаэрис расположен на границе старого города и порта. Это здание из белого камня с открытыми галереями на верхних этажах, где даже в самый жаркий день чувствуется морской бриз.

Мастерица встречает нас в тенистом дворике и напоминает шахматную фигуру, вырезанную из дерева: прямая спина, лицо, изрезанное мелкими морщинами, темные, почти черные глаза.

– Господин Марек, не ожидала увидеть вас в этом квартале так скоро. Госпожа… – она переводит взгляд на меня и изящно склоняет голову. – Чем могу быть вам полезна?

Я излагаю суть нашего дела: говорю о «Живых огнях», о поиске настоящих талантов, о том, что нам нужен судья, чье слово не осмелится оспорить ни один танцор Юга.

Лаэрис слушает внимательно, не перебивая. Затем наступает пауза. Некоторое время мы просто сидим в тишине, слушая пение птиц.

– Хорошо, – произносит она, глядя прямо на меня. – Я принимаю ваше приглашение. Буду судьей. Но не ждите, что я возьму на себя хлопоты по организации. Возраст уже не тот, чтобы бегать по площадям и проверять прочность помостов.

Она слегка поворачивает голову к входу и подает знак помощнице. Девушка двигается легко, почти бесшумно. Темные волосы с теплым каштановым отливом собраны высоко, открывая линию шеи. Простое светлое платье подчеркивает тонкую талию.

Она склоняется в безупречном поклоне. Когда выпрямляется, ее темные, с янтарным оттенком глаза скользят по лицу Марека и на мгновение задерживаются дольше, чем следует. Затем взгляд переходит ко мне. Лицо вновь принимает ровное выражение.

– Моя дочь, Арианна, – представляет девушку Лаэрис.

Она едва заметно подается назад, позволяя дочери задержаться в поле нашего взгляда.

– Ариа ведет дела дома наравне со мной, – продолжает она. – Она обучает танцовщиц, ездит с труппой на выступления, ведет переговоры и следит за расчетами. Поэтому, если вы не возражаете, на время подготовки она станет вашей правой рукой и возьмет на себя организационные вопросы.

Я понимаю, чего на самом деле добивается Лаэрис. Она выводит дочь на арену, где одних талантов и гибкости уже недостаточно. Вводит Арианну в круг, где собираются такие люди, как Марек, где заключаются сделки и решаются судьбы. Одного упоминания о том, что она помогает господину аль-Вейр в организации городского мероприятия, достаточно, чтобы поднять ее статус на новый уровень.

Я не вижу в этом проблемы. Напротив, если Арианна действительно держит танцевальный дом на своих плечах и обладает той хваткой, о которой говорит мать, ее участие значительно облегчит нам задачу.

Я перевожу взгляд на Марека. Он уже смотрит на меня. По тому, как чуть смягчаются его черты, я понимаю: он прочел мой ответ. Марек поворачивается к Лаэрис и озвучивает наше решение.

Она принимает его с поистине королевским достоинством и едва заметно улыбается.

Мы прощаемся с Лаэрис и Арианной. Выйдя за ворота, я замечаю, что Марек хмурится.

– Полагаю, вы не вполне одобряете мой выбор? – спрашиваю я.

– Вы понимаете, что только что открыли для танцевального дома двери, которые были закрыты десятилетиями? Моя мать никогда бы не допустила дочь «чужачки» к делам такого уровня.

– Понимаю, – спокойно отвечаю я. – Но сроки поджимают. Сейчас нам нужен человек, который умеет договариваться и решать вопросы на месте.

Марек кивает, и мы направляемся к Храму – месту, которое на Юге считается средоточием музыкального искусства.

Нас принимают с почетом, достойным имени аль-Вейр. Настоятель рассказывает о лучших музыкантах и, пока они готовятся, приглашает нас остаться на обед.

Обед проходит в галерее Храма, где прохладу создают толстые каменные стены и плеск фонтана во внутреннем дворике. Между переменами блюд музыканты по очереди выходят вперед, чтобы продемонстрировать свое мастерство.

Марек, к моему удивлению, не скучает. Мы обмениваемся мнениями о звучании инструментов, о том, как акустика Храма преображает мелодию, и это время кажется мне почти безмятежным.

Музыканты сменяют друг друга. Все они достойны, и мне трудно сделать выбор. Пока не появляется он.

Он молод. Это первое, что бросается в глаза. Его черты мягче, чем у большинства: гладкая кожа, четко очерченные скулы, аккуратная щетина. На губах лежит легкая улыбка, которая обычно предвещает искусную игру, и не только на струнах. Светло-каштановые волосы свободно лежат на плечах.

Он поднимает виолу. Из-под его сильных пальцев льется дерзкая, чистая мелодия. Он подчиняет себе наше внимание с первой ноты. Его музыка – это живой, пульсирующий поток, где техника не уступает энергии юности. И все это время его взгляд прикован ко мне. В нем читается самоуверенность человека, привыкшего к власти над женскими сердцами. И сейчас он испытывает эту власть на своей северной гостье, не сбиваясь при этом ни на одной ноте. Он смотрит на меня открыто и уверенно, словно само выступление лишь повод для этого безмолвного диалога.

Когда последние звуки виолы затихают под высокими сводами, музыканты выстраиваются широким полукругом перед нами. Почти дюжина мужчин замирает в ожидании вердикта, каждый со своим инструментом.

– Господин Марек, госпожа Элианора, на ком же вы остановили свой выбор? – спрашивает наставник.

– Решайте сами, дама Элианора, – негромко произносит Марек. – В конце концов, это ваша идея.

Я медленно перевожу взгляд с одного музыканта на другого. И вновь встречаюсь глазами с молодым мастером.

– Последний справа, – говорю я.

Марек слегка поворачивает голову в мою сторону.

– Я думал, вы предпочтете видеть в судьях кого-то более… опытного.

– Возможно, он и не самый опытный, – отвечаю я спокойно. – Но зато самый заметный.

Марек приподнимает бровь.

– Господин Марек, конкурс пройдет на главной площади. Нам нужно, чтобы она была заполнена до отказа. Если в судейских креслах окажутся исключительно почтенные старцы, все превратится в скучную лекцию. А мне нужен ажиотаж. Должна быть причина, которая заставит женскую половину города, от дочерей богатых купцов до скучающих аристократок, бороться за места в первых рядах. И эта причина – он.

Марек усмехается и переводит взгляд на молодого музыканта.

– Как твое имя? – спрашивает он.

– Эстеван, – отвечает юноша.

Он кланяется, но делает это с той изящной небрежностью, которая превращает жест почтения в пустую формальность.

Пока Марек задает уточняющие вопросы о его обучении и выступлениях, я смотрю на юношу и думаю: одного его присутствия достаточно, чтобы дамы заговорили о конкурсе на каждом поэтическом вечере, в каждой ресторации. Это хорошо. Теперь у меня есть профессионализм Лаэрис и магнетизм Эстевана. Осталось определиться с третьим.

Завершив все формальности, мы прощаемся и покидаем Храм.

Марек не произносит ни слова по пути к лошадям. Молчание затягивается, пока мы пробираемся по оживленным улицам города.

– Ваш расчет мне понятен, – наконец говорит он, когда мы сворачиваем на более свободную улицу, – но меня задевает то, как именно вы сделали этот выбор. Вы выбрали его не за способности, а за смазливое лицо.

Марек чуть склоняет голову, и в его голосе появляется едва заметная жесткость.

– И, боюсь, сам он тоже может решить, что дело не только в его музыке. Что его пригласили в судейскую ложу из-за вашего… личного интереса.

– Хотите сказать, мне стоит ждать от него серенад и тайных записок? – прямо спрашиваю я.

Он направляет гнедого почти вплотную к моему Серому. На мгновение наши колени соприкасаются, и я чувствую исходящее от него напряжение.

– Я бы предпочел, чтобы ваши отношения ограничились только сценой.

Во мне поднимается холодная ярость. Неужели Марек всерьез полагает, что после четырех траурных платьев и четырех алтарей, у которых я стояла, меня способны увлечь эти дешевые игры в любовь? Что женщина моего положения может променять честь своего рода на мимолетный блеск в глазах юного музыканта?

Я жду, пока он наконец поднимет взгляд, и лишь тогда отвечаю:

– Господин Марек, прошу вас впредь воздерживаться от подобных высказываний. Моя репутация и мое достоинство не являются предметом ваших домыслов. Надеюсь, мы друг друга поняли.

Он криво усмехается.

– Понял, – бросает он и позволяет лошадям разойтись.

Желание продолжать поиски мастера голоса исчезает. Хочется просто повернуть к поместью, подняться в покои и запереть дверь. Но дело нужно довести до конца.

За следующие несколько часов из списка выбывают еще трое: первая уехала к родственникам до конца следующей недели, второй лежит с раздробленной после несчастья с лошадью ногой, а третий отказывается, едва услышав, что состязание устраивает северянка.

– Похоже, боги Юга от нас отвернулись, – говорит Марек, вскакивая в седло, когда мы вычеркиваем последнее имя из списка. – На сегодня хватит. Вернемся в поместье.

Я смотрю на густую белую гриву коня и чувствую, как зонт в моей руке становится невыносимо тяжелым.

– Как пожелаете.

Марек пришпоривает гнедого и едет чуть впереди. Серый идет следом. Когда дорога становится широкой и пустой, он придерживает коня и ждет, пока я поравняюсь с ним.

– Дама Элианора, – произносит он, не глядя на меня, – мои слова… были излишне резкими. Ваша репутация безупречна, и у меня нет причин сомневаться в ней. Моя несдержанность была неуместна.

– Ваши извинения приняты, господин Марек, – отвечаю я.

Я вижу, что Эстеван ему неприятен, но заменить его на более «правильного» судью я не могу. Мне нужен не только настоящий талант, мне нужен интерес. Если площадь будет полной, а места в первых рядах распроданы, мне удастся вернуть часть расходов.

Марек больше ничего не говорит. Мы продолжаем путь в тишине.

Вечером мы собираемся в обеденном зале.

Марек сидит во главе стола. Он мрачен и молчалив. Госпожа Эстер занимает место напротив сына. На ней темное платье, подчеркивающее сухую прямоту шеи. При свете свечей ее лицо кажется еще жестче, чем обычно. Лианна сидит по правую руку от нее и то и дело бросает короткие, настороженные взгляды на брата.

Подают первое блюдо. Некоторое время слышны только легкий звон приборов и плеск вина в кубках. Госпожа Эстер расспрашивает Лианну о домашних мелочах: о новой ткани для занавесей, о письме от дальней родственницы.

– Как вам город, дама Элианора? – неожиданно спрашивает она. – Надеюсь, мой сын не слишком утруждал вас осмотром наших достопримечательностей?

– Мы занимались делами, матушка, – спокойно отвечает Марек.

– Вот как, – Эстер откладывает вилку, чуть задерживая на нем взгляд. – Могу я поинтересоваться, о каких делах идет речь?

– Дама Элианора готовит музыкальное состязание.

– Состязание? – она приподнимает бровь, и на ее лице появляется тень снисходительной улыбки. – И что же это за состязание?

– Матушка. – Он говорит негромко, но в этом одном слове уже звучит предупреждение.

– Мне всего лишь любопытно, – отвечает она. – Мы живем под одной крышей. Было бы странно не интересоваться, чем заняты… близкие.

Я не вижу смысла скрывать наши поездки, тем более теперь, когда она сама вывела разговор на нужную тему. Я говорю о том, что всегда интересовалась искусством, и потому решила заняться подготовкой городского праздника «Живые огни», который намерена провести на центральной площади в начале следующего месяца. Упоминаю и о том, что господин Марек поддержал мою идею и согласился войти в число судей.

Госпожа Эстер не перебивает меня. Сам конкурс ей явно не по душе, но, когда она слышит, что сын согласился в нем участвовать, ее выдержка на мгновение дает сбой.

– Я не думала, что эта затея примет такой размах. Вы даже нашли способ вовлечь в нее моего сына.

Она переводит взгляд на Марека.

– И ты, разумеется, счел это разумным?

– Разумеется, – отвечает он. – Юг любит веселье. А такая затея принесет не только шум, но и пользу.

Пауза тянется чуть дольше, чем требует вежливость.

– Вы собираетесь выступать сами, дама Элианора? – спрашивает она.

– Нет.

– Тогда, возможно, вы собираетесь занять место среди судей?

– Я предпочту остаться в стороне, – отвечаю я.

На ее лице проступает раздражение.

– Тогда ради чего вы все это затеяли?

Я опускаю взгляд на бокал, на тонкую линию вина у его края, и лишь затем говорю:

– Мне нравится распоряжаться своим временем. И мне интересно искусство. Оно дарит людям передышку от повседневных бед.

Эстер качает головой.

– Это событие может обернуться либо успехом, либо провалом, – говорит она. – Вам нельзя ошибиться. Скажите, кого вы хотите видеть среди судей?

– Пока у нас есть только мастерица Лаэрис из танцевального дома и молодой мастер Эстеван из Храма, – отвечаю я.

– Чужачка и никому не известный музыкант, – тихо произносит она. – С таким составом вы в шаге от провала, дама Элианора. Для такого дела вам потребуется еще несколько имен, которые придадут ему вес.

– Мы ищем только мастера голоса, – отвечаю я. – Четырех судей более чем достаточно.

Некоторое время она молчит. Слуги снимают со стола пустые тарелки и ставят новые. Свечи тихо потрескивают.

– У меня есть одна знакомая, – произносит Эстер. – Госпожа Бьянка…

Марек поворачивает к ней голову.

– Благодарю за участие, матушка, но это замысел дамы Элианоры. Я бы предпочел, чтобы круг людей она определяла сама.

– На кону репутация нашего дома, и я не намерена оставаться в стороне.

Лицо Марека остается спокойным, но в его голосе проступает раздражение:

– Матушка, не стоит вам вмешиваться в это дело.

– Почему же не стоит? У вас нет последнего судьи. А у меня есть человек, который вам нужен…

Я смотрю на пустую тарелку. Нетрудно понять, что Бьянка станет глазами и ушами Эстер. Матушка будет знать обо всех моих шагах и в каждом из них искать тайный смысл. И все же это мне на руку. Чем сильнее ей кажется, что она все контролирует, тем интереснее будет увидеть ее лицо на юбилее, когда ей откроется истинный замысел. От этой мысли мне почти становится тепло.

– Кто она? – спрашиваю я.

Марек резко переводит на меня взгляд.

– Я не хочу становиться причиной раздора в вашей семье, господин Марек. Если госпожа Эстер знает человека, способного нам помочь, было бы неразумно отвергать ее предложение из упрямства.

Лианна округляет глаза. Эстер сидит неподвижно, но в уголках ее губ появляется подобие улыбки.

– Госпожа Бьянка – знатная дама, – начинает Эстер. – В свое время ее голос считался лучшим на Юге. После смерти мужа она оставила сцену и дает уроки только тем, в ком видит настоящий талант. Одного ее имени на приглашении достаточно, чтобы аристократия отнеслась к вашему замыслу всерьез…

Ужин продолжается. Подают сладкое в маленьких чашках. Когда госпожа Эстер умолкает, Лианна оживляется и начинает рассказывать о новой ткани, привезенной в лавку модистки. Госпожа Эстер отвечает ей уже спокойнее. Марек почти не вмешивается. Я тоже молчу, понимая, что получила больше, чем рассчитывала.

Глава 31: Золото уходит быстрее, чем я рассчитывала

Утром мы с госпожой Эстер выезжаем в старый город. Экипаж движется медленно: улицы здесь уже, чем в центральных кварталах, дома стоят теснее, а балконы почти сходятся над головой. Мы останавливаемся у высокой каменной стены, затянутой плющом. За ней – приземистый дом из темного камня с тяжелыми дубовыми дверями.

В дверях нас встречает молодой управитель и проводит в гостиную. Спустя несколько минут появляется госпожа Бьянка – женщина лет пятидесяти, может быть, чуть старше. Кожа светлая и ровная, почти без следов возраста. Черты лица четкие: высокий лоб, прямой нос, узкие скулы. Тонкие губы подчеркнуты темной помадой, отчего они кажутся еще строже. Темные волосы собраны в высокую прическу, у висков проступают широкие полосы седины.

Взгляд холодный и внимательный.

На ней платье из плотной, почти черной ткани с бордовым отливом. На шее – крупная камея в темной оправе, на руке – кольцо с печаткой.

– Я не пойду на площадь, – говорит она сразу, как только госпожа Эстер озвучивает цель визита. – Слушать, как недоучки мучают свои связки ради денежного приза? Увольте.

– Дама Элианора, подождите, пожалуйста, в гостиной, – спокойно говорит Эстер. – Нам с Бьянкой нужно вспомнить дни нашей молодости.

Она мягко касается локтя Бьянки и уводит ее вглубь дома. Я остаюсь в гостиной и скольжу взглядом по портретам в темных рамах. Ровно через полчаса женщины возвращаются.

– Госпожа Эстер бывает весьма убедительна, – говорит Бьянка и сама разливает чай. – Впрочем, не обольщайтесь: мое согласие еще не означает одобрения.

Чай обжигающе горячий и терпкий. Сделав первый глоток, я излагаю суть конкурса «Живые огни» и объясняю, какое значение для него имеет ее имя.

Бьянка слушает молча. Когда я заканчиваю, она аккуратно ставит чашку на блюдце.

– У вас безупречная речь, – говорит она. – Но в ней нет ни единого живого звука. Скажите, дама Элианора, это следствие воспитания или то самое проклятие, о котором не перестают говорить в городе?

Я молча выдерживаю ее взгляд. Эта женщина начинает мне нравиться: первой фразой она едва не выставила меня за порог, второй – намеренно ударила в самое уязвимое место.

– Я пришла обсудить условия судейства, а не давать повод для новых слухов, – ровно отвечаю я.

Бьянка несколько мгновений изучает меня.

– Тогда перейдем к условиям. Как я уже сказала, ваше приглашение я принимаю. А благодарить за это вам следует мое любопытство. Хочу увидеть, как треснет ваша ледяная маска под напором южного гостеприимства.

Следом она переходит от провокации к делу.

– Если мы не хотим, чтобы это мероприятие превратилось в ярмарочный балаган, нам нужен предварительный отбор, – говорит она. – Мы не можем позволить каждому встречному орать на площади в надежде получить приз. Только по рекомендациям, а еще лучше – после закрытого прослушивания. Аристократам и горожанам мы покажем лучших из лучших.

Я киваю.

На несколько часов мы погружаемся в работу, обсуждая детали. Бьянка настаивает и на возрастном ограничении: к прослушиванию допустят лишь тех, чьи голоса уже сформировались и сохранили силу.

– Нам нужна зрелость, страсть и чистый, поставленный голос, – говорит она.

Общение с ней приносит мне редкое удовольствие, однако судейство Бьянки обходится мне дороже всех остальных. Она выдвигает условия, которые заставили бы поморщиться даже казначея Алмеров, но я принимаю их сразу.

Когда приходит время обеда, Бьянка предлагает нам остаться на трапезу, но госпожа Эстер ссылается на плохое самочувствие. Мы встаем из-за стола, обмениваемся любезностями и прощаемся.

В повозке душно. Госпожа Эстер прижимает к виску платок, смоченный лавандовой водой, и закрывает глаза. Колеса глухо стучат по мостовой, и дрожь от каждого удара проходит по телу.

– Госпожа Бьянка осталась довольна, – произносит она, не открывая глаз. – Это редкая удача.

Я чувствую, как тяжелый аромат лаванды заполняет тесное пространство повозки.

– Когда в судейских креслах сидят такие фигуры, как Марек, Бьянка и Лаэрис, у публики не возникнет лишних вопросов. Вы поступили весьма благоразумно, вовремя отойдя в тень.

Я смотрю на ее профиль.

– Праздник должен принадлежать этому городу, – продолжает Эстер, даже не поворачивая головы в мою сторону. – Люди охотнее примут его, если увидят знакомые лица и традиции. Ваше участие пусть и дальше остается в тени. В конце концов, лучший почерк – тот, который не замечаешь за смыслом написанного. Вы согласны?

Я едва удерживаю маску ледяного спокойствия на лице.

Контроля над моим проектом ей недостаточно. Она хочет большего: забрать у меня сам замысел, обернуть его в цвета своего дома и преподнести городу так, будто «Живые огни» родились под ее крышей и с ее благословения.

Я опускаю взгляд на сложенные на коленях руки.

Затянувшаяся между нами пауза вынуждает Эстер открыть глаза и посмотреть прямо на меня.

– Дама Элианора? – спрашивает она ровно.

– Результат для меня важнее признания, – медленно отвечаю я.

Уголки ее губ трогает едва заметная улыбка.

– Рада, что мы друг друга поняли, – заключает она.

Эстер снова прикрывает веки. До самого поместья мы не произносим ни слова.

Следующая неделя превращается в изматывающую череду хлопот, и каждый шаг требует золота и железного терпения. Чтобы вывести «Живые огни» на главную площадь, мне нужны бумаги на все: на саму площадь, помосты, глашатаев, городской колокол, стражу. Каждое решение проходит через подписи и печати.

Заручившись письменной поддержкой Марека и официальным благословением Храма, я отправляюсь по городским ведомствам. Часами сижу в приемных, жду, пока младшие писцы соизволят поднять на меня глаза, и методично добиваюсь нужных разрешений.

Тем временем город начинает менять свой облик.

Арианна оказывается именно тем союзником, на которого я рассчитывала. Она готовит большие листы плотной бумаги, где указаны правила конкурса «Живые огни», имена судей и размер приза.

Моего имени на них нет – в этом, по крайней мере, я не разочаровываю госпожу Эстер.

Листы развешивают повсюду: на рынке, у Храма, у ратуши, в торговых рядах, в харчевнях. Город выделяет глашатаев, и наше мероприятие обретает голос. Каждое утро жители просыпаются под их выкрики, разносящие весть о «Живых огнях».

Имена судей делают свое дело. Я вижу, как у объявлений останавливаются кареты, как грамотные горожане вслух зачитывают условия отбора тем, кто не умеет читать. Слухи о конкурсе расползаются по ресторациям и модным лавкам.

К концу недели я чувствую себя смертельно уставшей, а золото уходит быстрее, чем я рассчитывала. Но холодный, расчетливый азарт подгоняет меня. Нам нужно больше объявлений. Я велю Арианне разослать их по городу и соседним деревням, чтобы о «Живых огнях» говорили везде.

Простой народ подхватывает весть, и вскоре о конкурсе говорят повсюду. Знать остается глуха. Об этом свидетельствуют оставшиеся без ответа приглашения и неизменная усмешка Лианны, называющей наши усилия «плясками на площади». В глазах аристократии это всего лишь шумная потеха для черни, недостойная внимания.

Я понимаю: пора выводить Эстевана.

Несколько ночей я провожу без сна, перебирая варианты. Когда мы с Арианной встречаемся в малом зале, я делюсь своими идеями, но в глубине души уже знаю: знати нужна приманка сильнее. Свечи догорают, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени. Я говорю, что мы упустим момент, если сейчас не придумаем что-то по-настоящему сильное… и вдруг замолкаю.

Арианна застыла над столом и смотрит на меня странно – почти зачарованно.

– Арианна? – спрашиваю я.

– Это… волшебно, – тихо говорит она.

– Что именно? – спрашиваю я.

Вместо ответа она делает шаг в сторону и жестом просит меня поменяться с ней местами.

Я занимаю ее место у стола и смотрю на нее. Только тогда вижу то, что увидела она. В слабом свете свечей, на фоне тяжелых портьер, ее силуэт кажется нереальным, почти призрачным – тонким, острым и пугающе красивым. Свет ложится на лицо неровно, оставляя глаза в тени, и от этого взгляд кажется глубже, опаснее.

Она медленно поднимает руку – так, словно в ней лежит невидимая виола. Склоняет голову, и в следующий миг мне кажется, будто она действительно играет.

Глядя на Арианну, я вдруг ясно вижу на ее месте Эстевана. Его силуэт, способный удержать на себе весь зал, заставить всех замолчать еще до того, как прозвучит первый звук.

– Никаких открытых пространств и больших залов, – говорю я. – Нам нужен музыкальный вечер. Здесь. В поместье аль-Вейр.

– Нужна маска, – подхватывает она, и ее глаза вспыхивают. – Нужен образ красивого, благородного и, главное, таинственного юноши.

– И свечи. Много свечей.

– И плащ.

– Никакого плаща, – тут же говорю я. – Мы же не хотим сжечь нашего музыканта, а вместе с ним и полпоместья.

Арианна на мгновение замирает.

– Я… – она едва заметно морщится и опускает взгляд. – Да. Пожалуй, это было бы излишне.

Если Эстеван предстанет перед гостями таинственным и почти недосягаемым, о нем заговорят еще до первого звука виолы. После такого вечера знать сама придет на площадь.

Глава 32: Ни шага навстречу

Мягкие вечерние сумерки окутывают поместье, но в обеденном зале светло от множества свечей. Это редкий случай, когда семья аль-Вейр собирается за общим столом.

Я дожидаюсь, пока слуги сменят блюда и закроют за собой тяжелые двери, и лишь тогда озвучиваю свое предложение.

Идея устроить в поместье музыкальный вечер с участием Бьянки и «таинственного виртуоза» вызывает у семьи неожиданный интерес. Госпожа Эстер впервые за долгое время говорит без привычной холодной отстраненности. Она замечает, что Бьянке давно пора напомнить о себе, а молодым умам не помешает услышать, как звучит подлинное мастерство. Лианну куда больше занимает сам Храм – о его служителях ходит устойчивая репутация людей, чей талант отточен изнурительной дисциплиной. Говорят, они способны играть без единой ошибки даже в полной темноте или с завязанными глазами.

Лишь Марек встречает идею холодно: он слишком хорошо понимает, о ком идет речь, и не желает видеть Эстевана в своем доме.

– Этот шут не переступит порог моего дома, – отрезает он, когда мы остаемся наедине.

Я выдерживаю короткую паузу.

– Прежде всего, я хотела бы поблагодарить вас, господин Марек, за то, что в обеденном зале вы выразились куда мягче.

Если бы госпожа Лианна услышала эти слова, наш план был бы обречен с самого начала. Она слишком молода и слишком внимательно прислушивается к брату, чтобы позволить себе усомниться в его оценке.

Марек отводит взгляд. Резкость в его лице уступает привычной сдержанности.

– Это не меняет сути. Я не намерен способствовать карьере этого смазливого щенка.

– Даже если вас об этом попросит ваша супруга? – спрашиваю я.

Он резко переводит на меня взгляд.

– Формальная супруга, – коротко бросает он.

Он ждет, и в его взгляде проступает почти неуловимая надежда.

– Формальная супруга, – ровно повторяю я.

Произнести эти слова оказывается труднее, чем я ожидала. Но мне необходимо напомнить нам обоим, что настоящего брака между нами быть не может. Я не могу исполнить клятву, данную в Храме Юга: любить и делить ложе. Это невозможно, пока за моей спиной стоит проклятие Севера.

– Я не верю в проклятие, – говорит он, и в его голосе впервые прорывается злость.

Марек делает шаг ко мне.

– Я вижу перед собой женщину, которая не делает ни одного шага без расчета. Холодную, собранную. Я могу и дальше делать вид, что вы для меня лишь политическое обязательство… но это уже неправда. Не знаю, как это произошло, но вы давно перестали быть для меня просто северянкой. И мне тяжело мириться с тем, что вы не оставляете мне даже права приблизиться.

– Остановитесь.

Марек качает головой.

– Я не могу, – отвечает он. – Если ваша бледность и нежелание прикасаться ко мне – следствие недуга, о котором вы не можете говорить прямо… знайте: я не отступлю. Я буду искать выход. Я привезу лучших лекарей столицы и, если потребуется, из-за моря. Я найду тех, кто сумеет вам помочь. Это в моих силах, дама Элианора. Вам нужно лишь не отталкивать меня.

Несколько мгновений я просто молчу.

– Я отдаю должное вашей прямоте, господин Марек, – произношу я ровно, – но вы ошибаетесь.

Простите, я не понимаю.

– Вы готовы поверить в мой холодный рассудок, в скрытую болезнь. Но в проклятие – нет.

Он молчит.

Я делаю едва заметный вдох и продолжаю:

– Я здорова, господин Марек. И если вы действительно хотите мне помочь, позвольте этому вечеру состояться.

Его челюсти снова сжимаются.

– Если только так я могу сохранить между нами хотя бы видимость мира, – говорит он наконец, – я уступлю.

– Благодарю вас.

Я склоняюсь в поклоне и выхожу.

Я иду по коридору, держа спину неестественно прямой. В покоях меня ждет Инара. Она что-то начинает говорить о вечернем туалете, но ее слова проходят мимо.

– Оставь меня, – обрываю я, даже не взглянув в ее сторону.

Она замирает, затем быстро кланяется и исчезает за дверью.

Мне нужно занять руки. Вытеснить мысли о Мареке, о его губительной надежде, которую он пытается взрастить на мертвой почве.

Я сажусь у окна, беру пяльцы и туго натягиваю на них плотный шелк для лифа. Стежок. Еще один. Нить ложится ровно, выстраивая сложный узор.

Мир сужается до размеров небольшого лоскута ткани. В какой-то момент игла замирает. Прямо на светлом шелке, среди серебристых нитей, я замечаю крошечное темное пятнышко. Оно медленно расплывается, нарушая безупречную геометрию узора.

Я смотрю на него в недоумении.

Что это?

Я осторожно провожу по пятну кончиками пальцев. Затем подношу руку к лицу и только тогда чувствую, как по щеке катится вторая капля.

Слеза.

Я замираю, боясь пошевелиться. Но откуда?

Я пытаюсь вспомнить, когда плакала в последний раз. На похоронах матушки, когда небо над Севером было свинцовым от горя, я стояла неподвижно, и мои глаза оставались сухими. Когда я хоронила женихов одного за другим, принимая соболезнования, – тоже.

Так почему сейчас?

Я откладываю пяльцы. След на ткани останется навсегда, как и его слова, которые уже не вырвать из памяти. Поднимаюсь, чувствуя странную тяжесть в груди, и подхожу к кровати. Ложусь на покрывало и закрываю глаза. Я жду, когда привычная пустота сомкнется над головой, увлекая меня в забытье, где нет ни Севера, ни Юга, ни мужских голосов.

Но сон не приходит. Еще очень долго не приходит…

Утром я поднимаюсь с постели с тяжелой головой, но уже с привычным ледяным спокойствием. Вчерашняя слабость кажется чем-то чужим и почти постыдным.

Когда появляется Арианна, я уже полностью собрана. После короткого приветствия мы сразу погружаемся в дела. У нас в запасе всего несколько дней, чтобы создать легенду.

Мы едем к модистке и выбираем ткани: тяжелый белый шелк и парчу с золотым шитьем. В полумраке зала, при дрожащем свете свечей, белый силуэт на темном фоне будет казаться почти недосягаемым. Золото придаст образу вес и заставит следить за каждым его движением.

– Нужно возвышение, – говорит Арианна, когда прибывает Эстеван.

Он все так же пытается очаровать нас своими манерами и самоуверенной улыбкой, но мы быстро передаем его в руки модистки, которая лично снимает мерки.

– Возвышение? – переспрашиваю я.

Арианна подходит к Эстевану и становится рядом с ним. Затем поворачивает голову ко мне.

– Скажите, госпожа… что вы видите?

Вопрос звучит странно, почти нелепо. Но я уже достаточно хорошо знаю Арианну, чтобы не требовать объяснений раньше времени.

– Красивого молодого юношу, – отвечаю я спокойно. – Талантливого и самоуверенного.

Она едва заметно кивает, словно именно этого и ждала. Затем, чуть поколебавшись, осторожно касается его локтя и просит Эстевана подняться на невысокий подиум, на котором обычно стоят дамы во время подгонки подола. После этого берет низкий пуфик модистки и придвигает его мне.

– Пожалуйста, сядьте.

Я сажусь. На мгновение все кажется нелепым: положение, тишина, их ожидание. А затем я поднимаю взгляд. И понимаю. Когда глаза на одном уровне, ты смотришь на человека как на равного. Но когда взгляд идет снизу вверх – перед тобой уже не человек, а почти божество. Добавить к этому маску, мерцание свечей, белый наряд, расшитый золотом, – и зрители забудут, что перед ними простой музыкант.

– Арианна, вы просто гений, – произношу я, и в моем голосе впервые за долгое время звучит искреннее восхищение. – Но одного возвышения мало. Нужно, чтобы на него смотрели снизу. Нужны низкие столики и подушки.

Она отвечает коротким поклоном, и в ее глазах вспыхивает довольство.

Оставив Арианну и Эстевана с модисткой, я направляюсь на центральную площадь.

«Золотой колос» расположен в самом удачном месте – его террасы выходят прямо на площадь. Именно оттуда открывается лучший вид на будущую сцену.

Владелец заведения занят и, судя по всему, не привык подстраиваться под чужие желания. Управляющий учтиво улыбается, предлагает мне вино. Я отказываюсь и долго жду в душной приемной, слушая звон посуды и приглушенный смех за стеной. Лишь когда солнце начинает клониться к закату, меня приглашают в кабинет.

Я сразу объясняю цель своего визита. Владелец слушает внимательно: сначала с осторожностью человека, привыкшего считать прибыль, затем – с нарастающим интересом. Мы быстро приходим к соглашению. Договор скрепляем коротким рукопожатием и задатком, который тяжелым кошелем ложится на стол.

Я выхожу из «Золотого колоса», вдыхая прохладный вечерний воздух. Теперь все террасы на вечер «Живых огней» будут в моем распоряжении.

Глава 33: Сердца как поле боя

К назначенному часу у ворот поместья выстраивается очередь из экипажей. В зале собирается едва ли не вся прекрасная половина местной знати. Это заслуга госпожи Эстер и Лианны. За последние дни они нанесли столько визитов, что превратили приглашение на этот вечер в знак расположения, от которого не отказываются.

Я стою в тени колонны и наблюдаю, как оживает парадная зала, где Эстер и Лианна безупречно играют роль южных хозяек.

Эстер облачена в платье цвета глубокого индиго из тяжелой парчи; высокий воротник-стойка подчеркивает ее властную осанку. Лианна, напротив, кажется полной противоположностью матушки: на ней наряд оттенка спелого персика с легкими газовыми рукавами. В темных волосах поблескивают живые цветы.

Я незаметно выхожу и направляюсь в малую гостиную. Останавливаюсь посреди комнаты и задерживаю взгляд на Эстеване.

Созданный нами образ кажется мне пугающе совершенным.

Заметив мой взгляд, он делает шаг ко мне и склоняется в поклоне.

– Дама Элианора, – его голос звучит мягко, с вкрадчивой хрипотцой. – Ваша красота сегодня…

– Достаточно, – обрываю я его на полуслове. – Это мое первое предупреждение, мастер. Второго не будет. С этого момента я запрещаю вам даже смотреть в мою сторону. Вы находитесь в доме господина Марека Тиарн аль-Вейр. Само ваше присутствие здесь – уже честь, которую вы пока не заслужили, а значит, и права на ошибку у вас нет.

Эстеван медленно склоняет голову. Улыбка, еще мгновение назад уверенная, становится мягче, почти извиняющейся.

– Дама Элианора, вы придаете моим словам куда больший вес, чем они того заслуживают. Позвольте уверить вас: это была лишь форма вежливости… и не более того.

Я едва заметно склоняю голову, принимая и его отступление.

– Мастер Эстеван, – продолжаю я уже спокойнее, – думаю, сейчас лучший момент обозначить условия. До «Живых огней» вы не позволите себе ни одной интрижки. Ни с одной дамой, независимо от ее положения, возраста или настойчивости. Ни взглядов, которые можно истолковать двусмысленно, ни затянувшихся разговоров, ни случайных уединений. Ваша репутация теперь – часть моего замысла. И если вы ее запятнаете, мне не составит труда заменить вас тем, кто умеет держать себя в руках.

Я делаю короткую паузу.

– Более того, вы не имеете права выделять кого-либо из присутствующих дам. На этом вечере вы не принадлежите себе – вы принадлежите всем. Каждая женщина в зале должна уйти с уверенностью, что именно она стала вашей тайной музой.

Эстеван кивает, и за привычной легкостью проступает внимательная сосредоточенность.

– Я понял вас, госпожа, – произносит он с тенью улыбки. – Я в вашем распоряжении.

– В таком случае, у меня будет к вам просьба.

– Просьба? – переспрашивает он, изогнув брови.

– Мастер Эстеван, не забывайте: этот вечер держится на госпоже Бьянке. Вы – лишь его последняя, самая яркая нота. Когда вы выйдете на сцену, отдайте должное ее мастерству. Каждый в зале должен увидеть, люди какого масштаба занимают судейские кресла.

– Разумеется, госпожа. Я буду ее самым преданным поклонником в этом зале. Никто не усомнится в ее праве судить ваш конкурс.

Я коротко киваю и поворачиваюсь к Арианне, которая все это время стоит у окна. Я собираюсь отдать последние распоряжения, но в дверь стучат.

– Войдите.

В проеме появляется управительница Хельва. Она на миг сбивается, слишком явно задержав взгляд на Эстеване, и лишь затем вспоминает о цели своего визита.

– Дама Элианора, – она переводит взгляд на меня. – Госпожа Эстер велела передать, что в парадной зале все уже собрались. Ждут только вас.

На долю секунды мне кажется, что я ослышалась. Что это чья-то неуместная шутка. Но выражение лица Хельвы не оставляет сомнений. Это не ошибка. Пока я занималась подготовкой вечера, госпожа Эстер сделала свой ход. Она не просто стерла мое имя, она приготовила мне место гостьи в парадной зале.

– Не подведите, – тихо говорю я и иду вслед за управительницей.

Двери распахиваются. Я вхожу под оценивающими взглядами аристократок.

Парадная зала залита светом сотен свечей. Низкие столики, уставленные вином и сладостями, выстроены рядами. Женщины в шелках и камнях рассажены небольшими группами, каждая – часть безупречно продуманной картины. И среди них, чуть впереди прочих, на высоких диванах сидит госпожа Эстер, окруженная свитой старейших дам города.

Я иду через зал. Останавливаюсь перед Эстер и склоняю голову. Она встречает меня спокойным взглядом.

– Мы уже начали беспокоиться, дама Элианора, – говорит она негромко, но так, чтобы ее услышали ближайшие ряды. – Было бы жаль, если бы вы пропустили столь старательно подготовленный вечер.

– Я бы не позволила себе такой вольности, матушка, – ровно отвечаю я.

Уголок ее губ едва заметно кривится при слове «матушка».

На этом обмен заканчивается. Эстер жестом указывает на место неподалеку – достаточно почетное, чтобы не выглядеть оскорблением. Я сажусь и почти физически ощущаю на себе любопытные взгляды, скользящие по моему лицу, по наряду. Мое платье выдержано в глухих, северных тонах и намеренно не спорит с блеском этой залы.

Но внимание быстро переключается.

На противоположной стороне залы поднимается Бьянка. Темное платье с винным отливом и крупная камея у горла делают ее облик еще строже.

– Дамы, – произносит она, и ее голос без усилия разносится по зале: густой, низкий, с тем металлическим оттенком, который бывает только у людей, привыкших властвовать над вниманием. – Я вижу здесь и тех, на чьих плечах давно держится достоинство южных домов, и тех, чья пора только начинается. Для искусства это лучший из возможных залов.

Она замолкает, и в этой паузе я замечаю, как юные аристократки выпрямляют спины. Она дает им почувствовать себя избранными, и тут же продолжает, не позволяя расслабиться.

– Сегодня я хочу поговорить с вами о голосе, – говорит Бьянка. – Голос – это не просто звук. Это власть…

Бьянка приучает зал слушать ее без музыки и только после этого начинает петь.

Голос поднимается в воздух. Он уже не молод, и сама Бьянка не пытается этого скрыть. Но в нем есть то, чего не купить юностью: плотность прожитой жизни, вкус потерь, стальная выучка, удерживающая звук так же надежно, как сильная рука держит поводья.

Когда последняя нота гаснет, зал взрывается аплодисментами.

Дождавшись, пока тишина снова станет полной, Бьянка начинает говорить о певце, чье мастерство было безупречным до последней ноты. В его голосе не было ни единой фальшивой ноты, ни одного сбоя дыхания. Его учили лучшие, и он владел сценой так, как владеют ремеслом. Затем она говорит о другом. О молодом, еще не укрощенном. О том, кто позволял себе срываться, ошибаться и все же заставлял зал ждать каждого следующего звука. И именно его, по ее словам, публика слушала, затаив дыхание.

Когда внимание залы уже целиком сосредоточено на ней, Бьянка переходит к тому, ради чего этот вечер и был устроен.

– Техника, – произносит она, – это всего лишь скелет. Если в нем нет воли, нет внутреннего огня, слушателю быстро становится скучно смотреть на кости. Иногда искусству требуется дерзость молодости, которая еще не научилась стыдиться собственного дара.

Она выдерживает короткую паузу. Затем поворачивает голову к темной арке у дальнего конца залы. Все взгляды невольно следуют за ней.

И тогда в глубине залы появляется Эстеван.

Он направляется прямо к госпоже Бьянке. Белый шелк его одеяния мерцает в полумраке, а золотое шитье ловит отблески свечей, превращая его в ожившее видение.

– Госпожа Бьянка, – его голос звучит чисто и глубоко. – Прежде чем я коснусь струн, позвольте мне выразить то, что чувствует каждый истинный служитель музыки в вашем присутствии. Ваш голос – один из тех редких образцов, на которых учатся поколения. Для меня честь играть в вашем присутствии.

Он выдерживает паузу, затем медленно, с безупречным достоинством склоняет голову.

Бьянка несколько мгновений изучает его. Наконец произносит:

– Покажите нам, на что вы способны, виртуоз.

– С удовольствием, госпожа.

Эстеван отходит к возвышению, где свет ложится на него иначе – подчеркивает линии фигуры, делает силуэт почти нереальным на фоне темных портьер и мерцающих свечей. Маска скрывает половину лица, оставляя лишь линию губ, которые складываются в легкую, дерзкую улыбку. Он позволяет взглядам зацепиться за него, привыкнуть к его присутствию и только после поднимает виолу.

Первый аккорд разрезает тишину так резко, что у зала не остается ни единого шанса подготовиться. Звук выходит глубоким и плотным, с непривычным для южной музыки холодом, почти ощутимым на коже. На мгновение кажется, будто он ошибся, но следующая нота ложится точно туда, где должна быть, а за ней – еще одна.

Мелодия разворачивается с холодной точностью, но затем он почти незаметно смягчает переход, вплетая в эту строгую ткань южную манеру. Появляется тепло, гибкость, едва уловимая дерзость в интонации. Нота задерживается чуть дольше, чем следует, дыхание становится свободнее, звук – шире.

Север отступает, уступая место южной свободе, но лишь затем, чтобы в следующем повороте снова проступить сквозь нее.

Мелодия набирает силу, заставляя звук то сжиматься до предела, то распускаться, как пламя под порывом ветра.

Я сжимаю пальцы до боли в ладонях.

Я требовала безупречной техники, страсти и южного изящества. А он берет «Память без имени» – сухое, требовательное, лишенное красоты произведение Севера – и превращает его в нечто, от чего невозможно оторваться. Самовольный идиот.

Музыка обрывается внезапно, на самой высокой, болезненной ноте.

По залу проносится единый, судорожный вздох. Я вижу, как девушки прижимают руки к груди и скрывают лица за веерами.

Я сохраняю невозмутимость, но внутри все горит от ярости.

Наши взгляды встречаются.

Это уже не дерзость, мастер. Это вызов.

Его губы складываются в уверенной улыбке. Словно вспоминая мой приказ – «божество принадлежит всем и никому» – он переводит взгляд вглубь зала, на застывших в восторге дам. На этом наш обмен взглядами обрывается.

– Любопытно, – говорит Бьянка. – Вы опасно дерзки, мастер. И, что еще неприятнее, вам хватает мастерства, чтобы позволить себе эту дерзость.

Она едва заметно касается крупной камеи у горла.

– Я хочу увидеть лицо человека, который осмелился на такой диалог.

Все взгляды обращаются к нему.

– Мое лицо, госпожа, пока должно остаться частью тайны, – отвечает он спокойно. – Но в день «Живых огней», на центральной площади, я непременно его открою.

Зал взрывается разочарованным и одновременно восхищенным стоном. Женщины переглядываются, склоняются друг к другу, скрывая вздохи за веерами.

– Мы можем хотя бы узнать ваше имя? – доносится нежный, почти умоляющий голос из глубины зала. За веерами невозможно разобрать, кто это сказал.

– Мое имя – Эстеван.

Он делает шаг назад, оказываясь на границе света и тени. Медленно прижимает руку к сердцу и совершает глубокий поклон.

– До скорой встречи, дамы.

Прежде чем кто-либо успевает ответить, он разворачивается и исчезает в темноте боковой галереи.

Несколько секунд в зале стоит тишина, а затем его заполняют голоса.

– Невероятно… – выдыхает одна из почтенных дам. – Дама Эстер, как вы считаете, возможно ли пригласить этого молодого человека на день рождения моей дочери? Такое выступление сделало бы ее вечер незабываемым.

– Боюсь, вы слишком многого хотите, дорогая, – отвечает ее соседка. – Вы же слышали: он служитель Храма. Вряд ли их устав позволяет выступать на частных празднествах.

– Вы правы, – негромко добавляет третья, чуть склоняясь вперед. – Но если речь пойдет не о празднике, а о благотворительном вечере… как вы думаете, Храм мог бы позволить подобное участие?

Я вижу, как юные девушки ловят каждое слово старших дам. Эстеван, этот мальчишка, за семь минут поднялся в их воображении на недосягаемую высоту.

Глава 34: Союзник по необходимости

Что это было?

Нет. Эстеван не мог сделать этот ход ради красивого жеста или наивной попытки примирить в одном звуке две враждующие стороны. Он должен был понимать, что за подобное нарушение канонов Бьянка могла уничтожить его карьеру одним словом. Ему повезло, что его талант оказался сильнее дерзости.

Тогда зачем?

Самое очевидное – провокация. Северная мелодия в центре южной знати демонстративно нарушала границы и оставляла единственный вывод: северянка не признает порядков Юга.

Возможно, это был расчет на сближение: заставить меня думать о нем, искать встречи, пытаться его обуздать. Если так, проблем от него будет больше, чем пользы. Мне следует заменить его, пока он не стал угрозой. На площади будут храмовники и те, кто не прощает отступлений от канона. Еще одна вольность – и рухнет все: мой конкурс, мое положение и мой план.

Марек поддержал бы это решение, но вместе с тем увидел бы и другое: я не удержала того, кого сама вывела на сцену. И что еще хуже: я отступаю, меняя решения под влиянием эмоций.

Нет. Замена сейчас – это не осторожность, а слабость. – думаю я. К тому же знать уже ждет Эстевана. Другой не даст им этого огня.

– Инара, вели заложить экипаж, – говорю я.

– Слушаюсь, – отвечает девушка.

Путь до танцевального дома сегодня кажется особенно долгим, хотя экипаж едет быстро. Утренний город уже полнится шумом, но в тенистом внутреннем дворике, куда меня провожает Арианна, царит спасительная тишина и прохлада.

Мы садимся друг против друга на низкие диваны. Без предисловий я объясняю, зачем приехала. Говорю, что еще утром была готова убрать Эстевана со сцены и оставить ему лишь место в судейском кресле. Но убирать его теперь поздно. Юные аристократки придут на площадь не столько ради конкурса, сколько ради новой встречи с человеком, чья дерзость вчера произвела на них слишком сильное впечатление. Они захотят снова услышать его и, что важнее, увидеть его лицо.

– Арианна, музыкант полностью на вас. Выберите с ним мелодию – южную, узнаваемую, такую, к которой не придерется ни один храмовник.

Арианна кивает. Любая ошибка Эстевана теперь ударит и по ее репутации.

Одного обещания мне мало. Если Эстеван снова решит сыграть по своим правилам, Арианна его не удержит.

Из танцевального дома я еду прямо в Храм.

Наставник встречает меня у входа, и мы медленно идем по длинной галерее.

– Как вы уже знаете, один из ваших служителей станет лицом «Живых огней», – говорю я, глядя на череду колонн. – Мне нужны ваши гарантии, наставник. Мелодия, которую он исполнит, должна оставаться в пределах канона. Это важно не только для дома аль-Вейр, но и для Храма. Если он сорвется – удар придется прежде всего по Храму.

Заручившись его словом, я еду на центральную площадь. Город уже живет ожиданием. Над площадью стоит гул голосов и бесконечный стук молотков. Деревянный каркас сцены поднимается на глазах, обрастая настилами и балками.

Я провожу несколько часов на террасе «Золотого колоса», в тени навеса, скрытая от лишних взглядов. Наблюдаю за работой и прислушиваюсь к разговорам, отмечая, чего горожане ждут от «Живых огней». К вину почти не притрагиваюсь.

И только потом возвращаюсь в поместье.

Следующие дни проходят быстро. С каждым рассветом напряжение в доме аль-Вейров становится все ощутимее.

К поместью все чаще подъезжают экипажи. Гербы на дверцах становятся все значительнее. Знатные господа и дамы, чьего внимания раньше приходилось добиваться месяцами, теперь один за другим наносят визиты Мареку и госпоже Эстер.

Я понимаю, что ими движет. После музыкального вечера первые ряды были распроданы за считанные дни. Теперь те, кто опоздал, ищут иные возможности. Но ни Марек, ни даже госпожа Эстер не могут им этого дать.

Я выжидаю еще три дня и только потом направляюсь в кабинет Марека.

Он стоит у стола, опершись ладонями о край, и не сразу замечает меня. Лицо у него усталое, будто его изматывает не работа, а бесконечное повторение одних и тех же разговоров.

Я скольжу взглядом по стопке прошений на столе и только потом склоняюсь в поклоне.

– Дама Элианора, – говорит он, поднимая на меня взгляд, – надеюсь, вы пришли не просить ложу для очередной вдовы.

– Все настолько плохо? – спрашиваю я.

Он коротко усмехается.

– Хуже, чем вы думаете.

Он отталкивается от стола и подходит к высокому шкафу у стены, затем распахивает створку. Внутри – аккуратные, но уже переполненные стопки прошений.

– В некоторых письмах мне уже довольно прямо напоминают, что влияние – вещь переменчивая, – говорит он. – И что будет жаль, если у ремесленников вдруг возникнут сложности, которых можно было избежать.

Он закрывает дверцу шкафа чуть резче, чем следовало бы, и возвращается к столу. Затем коротким жестом указывает на кресло напротив.

Я сажусь. Он отодвигает в сторону бумаги, освобождая край стола, и лишь после занимает свое место.

– Итак, – говорит он, глядя на меня, – чем я могу быть вам полезен на этот раз?

– Господин Марек, в этот раз я пришла не просить. Я пришла предложить вам решение.

Он приподнимает бровь. В голосе сквозит любопытство, перебивающее усталость:

– И что же вы хотите мне предложить?

Я кладу на край стола расписку с крупной печатью «Золотого колоса».

– Я выкупила все террасы на вечер «Живых огней». Лучший вид на площадь. И никакой толпы.

Марек берет бумагу и внимательно ее изучает. Затем шумно выдыхает и откидывается на спинку кресла. Некоторое время он лишь смотрит на меня.

– Значит, теперь весь доступ к лучшему виду на площадь проходит через вас, – говорит он, понизив голос.

– Эти места ваши, господин Марек. Вы можете распоряжаться ими по своему усмотрению.

Марек медленно выпрямляется, сцепляет пальцы на краю стола и несколько мгновений молчит.

– Полагаю, теперь я должен спросить, чего вы хотите взамен?

– Меня по-прежнему интересует Верхний рудник. Я была бы признательна, если бы вы помогли мне выкупить его… желательно по цене закрытия.

Он чуть склоняет голову. Затем тихо усмехается: он уже понял, чего именно я от него хочу.

– Вы не оставляете даже пространства для случайностей. Это… впечатляет.

Он делает медленный, глубокий вдох, словно принимая решение.

– Полагаю, вы ожидаете от меня расписки, – произносит он спокойно.

Я качаю головой.

– В этом нет необходимости. Вашего слова будет достаточно.

– В таком случае, мое слово у вас.

Он задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем следовало бы, затем спокойно добавляет:

– Дама Элианора, как вы смотрите на легкий ужин и бокал вина? Сегодня мне доставили вино с побережья…

– Благодарю за приглашение, господин Марек, но я вынуждена отказаться.

Я поднимаюсь, прежде чем у меня появляется время передумать. Оставаться здесь дольше – значит позволить разговору выйти за рамки сделки, а себе – задержать на нем взгляд дольше, чем следует. Он должен оставаться лишь союзником по необходимости – и никем иным.

Я совершаю легкий поклон и выхожу.

Глава 35: Живые огни

Несмотря на недели подготовки, день «Живых огней» застает меня врасплох. С рассвета город гудит, а к полудню центральная площадь уже переполнена.

Я иду по узкому проходу за основным помостом и нахожу его за кулисами. Эстеван стоит перед зеркалом. Вместо белого шелка на нем изумрудный камзол строгого кроя с тонкой бронзовой вышивкой по вороту. Волосы перехвачены кожаной лентой, лицо скрыто темной маской.

Он замечает мое отражение в зеркале и оборачивается. Взгляд на мгновение вспыхивает и сразу становится спокойным. Его взгляд скользит по Арианне со списком участников в руках, затем по Лаэрис у выхода на сцену и людям Марека, расставленным по всему периметру. Ни одного слова без свидетелей он мне сегодня не скажет.

Эстеван делает шаг вперед и останавливается, сохраняя дистанцию.

– Госпожа, вы предусмотрели все, – говорит он негромко. – Но музыка… она рождается в те моменты, когда мастеру позволяют дышать. Вы же перекрыли мне кислород еще на подходе к площади.

Он чуть склоняет голову и пристально смотрит на меня.

– Я думал, вы придете за ответом, почему я сыграл «Память» в тот вечер. А вы прислали наставника и Арианну со списком запретов. Это эффективный способ усмирить бродячего пса. Но соловей, которому диктуют количество вздохов, едва ли способен поразить публику.

– Вы уже заставили их говорить о себе, – отвечаю я спокойно, глядя ему в глаза. – Сегодня достаточно доказать, что тот успех не был случайностью.

Эстеван усмехается – коротко, без радости.

– Вы жестоки, госпожа.

– Не подведите меня, мастер Эстеван.

– Я не подведу вас, госпожа.

Я перевожу взгляд на Арианну.

– Мне пора. Госпожа Эстер и Лианна уже на террасе.

– Поднимайтесь, госпожа. Все под контролем, – отвечает она уверенно.

Я коротко киваю и выхожу из тени закулисья. Однако, поднимаясь по ступеням «Золотого колоса», я по-прежнему чувствую давящее на виски беспокойство.

На террасе меня уже ждут. Эстер сидит в первом ряду, размеренно обмахиваясь веером. Лианна всматривается в толпу, но снова и снова переводит взгляд на помост.

Я приветствую их, занимаю место позади и оглядываю площадь. В центре возвышается помост из темного дерева, затянутый тяжелым бархатом. По краям ждут огненные акробаты. Первые ряды отведены знати, дальше теснится городская толпа. Стража с трудом удерживает проходы свободными.

На помост выходит Арианна. На ней изящное темно-синее платье. Ее чистый, уверенный голос разносится над площадью:

– Жители и гости города, мы начинаем вечер «Живых огней»!

Она говорит точно по сценарию: благодарит дом аль-Вейр, Храм музыки, Танцевальный дом и городские власти.

– Сегодня здесь сойдутся лучшие, – продолжает Арианна, обводя взглядом площадь. – Но прежде позвольте представить тех, в чьих руках окажутся судьбы участников. Тех, чей слух и опыт станут высшим мерилом этого вечера.

– Глава Управы гильдий и мастерских и покровитель сегодняшнего вечера – Марек Тиарн аль-Вейр.

Марек выходит на сцену. На нем темный парадный камзол с косым воротом и серебряной застежкой с гербом дома аль-Вейр на плече. Он держится прямо, хотя усталость заметна в прищуренных глазах.

– Великая госпожа Бьянка, чей голос на Юге называют золотом наших долин.

Бьянка стоит в строгом винном платье с крупной камеей на шее.

– Сегодня мы ищем не только мастерство, но душу, способную зажечь сердца, – ее голос, по-прежнему глубокий и властный, разносится в наступившей тишине. – Пусть победит сильнейший.

Толпа взрывается криками и улюлюканьем. Дождавшись, пока шум немного стихнет, Арианна продолжает:

– Мастерица Лаэрис и владелица Танцевального дома.

Лаэрис выступает вперед. В ее руках два веера: черный и алый. Она раскрывает их одновременно, резко сводит руки, и перед зрителями остается один двухцветный веер. По толпе проходит восхищенный ропот.

– И наконец… – Арианна делает паузу, и я чувствую, как площадь замирает, – тот, чей талант уже успел стать легендой. Служитель Храма музыки и наш юный виртуоз – мастер Эстеван.

Он выходит на край помоста. По бокам вспыхивают факелы. Эстеван молча прижимает руку к сердцу, низко кланяется и поднимает виолу. Когда публика стихает, он берет первую, глубокую ноту.

– Это… «Солнце над заливом», – шепчет Лианна. – Старая классическая мелодия, которую знает каждая дева из благородного дома. Боги… как он играет.

Я перевожу взгляд на Эстевана. Он не отступает от канона ни на ноту, но под его смычком знакомая мелодия обретает новое напряжение. Даже поставленные мной ограничения не мешают ему играть по-своему.

Последний аккорд нарастает, и в этот миг огненные трюкачи по краям помоста синхронно выдыхают пламя в темнеющее небо. Эстеван опускает инструмент, и площадь отвечает оглушительным ревом.

– Лицо! Покажите лицо! – сначала звучит один голос, но его тут же подхватывают десятки, затем сотни. – Мастер, мы хотим видеть ваше лицо!

Рука Эстевана тянется к маске, но он лишь касается узла.

Лианна замирает, не сводя с него глаз.

– Мое лицо принадлежит… – он поднимает взгляд в сторону моей террасы, затем скользит по ложам и возвращается к толпе, – …финалу этого вечера.

Толпа отвечает разочарованным стоном.

Арианна сразу выступает вперед.

– Потерпите немного… и, уверяю вас, ваше ожидание будет вознаграждено, – подхватывает она с легкой, обезоруживающей улыбкой. – Но наш вечер только начинается.

Она объявляет конкурс «Живых огней» открытым. Судьи занимают свои места на отдельном возвышении.

Я медленно выдыхаю, стараясь успокоить сердце.

Конкурс начинается. Номера сменяют друг друга, и по реакции толпы я вижу, насколько точно Лаэрис и Арианна выстроили вечер.

На сцену выходит девушка с длинными черными волосами и арфой. Когда звучат первые струны, площадь накрывает почти неестественная тишина. Она поет о потере, и в ее голосе столько боли, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Я замечаю, как Бьянка на своем месте замирает, прикрыв глаза.

Следом на помост врываются девушки в ярко-красных платьях с золотой вышивкой. В этом номере есть все, что здесь любят: цвет, жар и вызов. Их юбки взлетают, как лепестки маков, движения выверены до предела. В руках – небольшие чаши с холодным огнем, оставляющим в сумеречном воздухе светящиеся шлейфы. Толпа ревет в такт, слышны свист и хлопки.

Еще выступают братья-акробаты, и я ловлю себя на мысли, что вижу нечто за гранью человеческих возможностей. Они работают с длинными шелковыми лентами, закрепленными где-то под самым куполом сцены. В свете факелов их тела кажутся отлитыми из темной бронзы. Без страховки они взмывают вверх, переплетаются в воздухе, замирают в невозможных позах и срываются вниз лишь для того, чтобы в последний миг остановиться у самого настила.

Запоминается и старик с редким инструментом – кругом певчих чаш. Он лишь касается влажными пальцами краев чаш, и площадь наполняется кристально чистым, вибрирующим звуком. Словно поет сам лед, медленно тающий под южным солнцем.

Следом выходит высокий мужчина в простом темном одеянии. Без музыки он заполняет голосом всю площадь, от сцены до верхних террас.

Когда последний участник покидает сцену, Арианна вновь выходит в центр. Она выдерживает паузу и мягким жестом разводит руки.

– Пока наши судьи принимают решение, которое определит судьбу сегодняшних наград, – ее голос звучит тепло, почти по-домашнему, – прошу вас встретить тех, чьи сердца бьются в такт с сердцем нашего города. Наши маленькие таланты.

На помост выбегает детский хор. Эта передышка дает судьям время принять решение. Три десятка мальчишек и девчонок в белых рубахах выстраиваются полукругом, и над площадью разливаются чистые, еще не окрепшие голоса.

Напряжение в толпе спадает. Мужчины ищут глазами своих детей, женщины негромко подпевают знакомым словам.

Когда исполнители покидают помост, Арианна принимает свиток из рук Марека и объявляет результаты:

Третье место – девушка с арфой. Эстеван вручает ей резную шкатулку из черного дерева с серебряными монетами.

Второе – солист. Бьянка передает ему статуэтку с гербом конкурса и солидную премию.

Первое – танцовщицы в красном. Марек вручает их предводительнице Кубок Живых огней и кошель с золотом, а Лаэрис дарит группе год занятий в Танцевальном доме.

Для меня, выросшей в северной сдержанности, победительницей остается арфистка. Только ее музыка заставила меня почувствовать надежду, возникающую внутри тревоги. Однако я сохраняю легкую одобрительную улыбку и аплодирую вместе со всеми.

И все же решение верное. Лицом «Живых огней» должны стать праздник и движение, а не боль и утрата.

– Прекрасный выбор, – негромко говорит госпожа Эстер, оборачиваясь к Лианне. Та удовлетворенно кивает, но почти сразу возвращает взгляд к сцене. Арианна отступает на шаг, освобождая центр помоста.

Гул на площади стихает: все ждут финала.

Эстеван замирает на самого края сцены. Тысячи людей следят, как он медленно поднимает руку, касается узла и снимает маску.

Площадь замирает, словно пытаясь сопоставить созданный мной образ с реальностью. А реальность оказывается опасно притягательной. У него высокие скулы, четкая линия рта, аккуратная щетина и взгляд человека, который слишком хорошо знает цену своему таланту. В нем нет ничего от смиренного служителя Храма.

Он чуть вскидывает подбородок, подставляя лицо ночному ветру, и обводит взглядом площадь.

– Вы хотели увидеть того, кто лишил вас покоя? – его голос, усиленный тишиной, разносится над толпой, в нем звучит чистая дерзость. – Смотрите. Но не думайте, что тайна закончилась вместе с маской.

Толпа отвечает криками и аплодисментами.

Лианна рядом со мной судорожно втягивает воздух. Эстер замирает с полуоткрытым веером.

Эстеван не кланяется. Он находит меня взглядом и едва заметно усмехается. Затем разворачивается и уходит за кулисы. Я остаюсь неподвижной, глядя на опустевшую сцену и на людей внизу, выкрикивающих его имя.

После этого вечер начинает распадаться на разговоры, поклоны и сдержанные улыбки. На террасе «Золотого колоса» воцаряется особенная атмосфера. Дамы в тяжелых шелках и кружевах выстраиваются в очередь, чтобы выразить почтение госпоже Эстер.

– О, дорогая Эстер, это было божественно! – говорит супруга губернатора. – Город буквально задыхался от скуки. Нам так не хватало этого огня. Только ваш безупречный вкус мог превратить обычный конкурс в событие такого масштаба.

Эстер склоняет голову, принимая комплимент, и отвечает с безупречно учтивой улыбкой:

– Вы слишком добры, госпожа. Этот вечер стал возможен благодаря общим усилиям. Но я рада, что он пришелся вам по душе.

Пока старшие дамы хвалят праздник и благодарят дом аль-Вейр за места на террасах, молодые аристократки обсуждают Эстевана.

– Вы видели его глаза? В них же само пламя… – говорит одна, лихорадочно обмахиваясь веером.

– Этот взгляд в конце… Это было почти оскорбительно. Но я бы отдала многое, чтобы он снова посмотрел так на меня.

– Боюсь, теперь уснуть будет непросто, – шепчет третья, прижимая веер к губам.

Их шепот прерывает появление Марека. Он держится сдержанно, но выглядит довольным.

К нему тут же подходят представители старых домов.

– Господин Марек, – начинает один из них с вежливым поклоном, – вы задали городу новую планку.

– Признаюсь, я не ожидал подобного размаха, – добавляет другой. – Это… впечатляет.

Марек выслушивает их, не торопясь с ответом.

– Дом аль-Вейр лишь открыл двери, – произносит он спокойно. – Но сам вечер состоялся благодаря труду и продуманному замыслу моей супруги.

Он переводит взгляд на меня. Веер госпожи Эстер на миг замирает, а затем вновь начинает двигаться.

– В таком случае, – замечает первый, – нам остается надеяться, что в следующем году двери откроются вновь.

Марек лишь слегка склоняет голову, не отвечая ни согласием, ни отказом. Затем обращается ко мне:

– Дама Элианора, полагаю, на сегодня впечатлений достаточно.

Он протягивает руку, и я осторожно принимаю ее.

Затем он переводит взгляд на госпожу Эстер:

– Матушка, сестра. Экипаж подан. Пора возвращаться в поместье.

Мы едем вдоль площади, и сквозь окно кареты я вижу: город только начинает праздновать. Запах мяса на углях, пряных трав и сладкого теста напоминает, что за весь день я так и не поела. Люди смеются и танцуют под музыку уличных исполнителей, дети бегут за экипажем с бумажными фонариками. Из трактиров льются свет и голоса, в небе вспыхивают петарды.

Глядя на удаляющиеся огни, я чувствую, как в темноте кареты Марек на мгновение сжимает мою руку. И не спешу разрывать это прикосновение.

Глава 36: Удобный предлог

Когда я возвращаюсь в покои, сил хватает только на то, чтобы снять перчатки.

Через несколько минут дверь открывается. Я ожидаю увидеть Инару с горячей водой, но в дверях стоит Марек. Он все еще в том самом темном камзоле, но косой ворот уже расстегнут, а серебряная застежка дома аль-Вейр снята. Следом за ним входят две служанки с тяжелыми подносами. Марек отступает в сторону, пропуская их внутрь. Девушки молча накрывают стол: запеченная птица в медовой глазури, тонкие ломтики сыра, свежий хлеб и вино.

Когда последняя служанка выходит, прикрыв за собой дверь, в комнате становится тихо. Слышно лишь потрескивание свечных фитилей.

– Вы сегодня почти ничего не ели, – произносит Марек, проходя к столу. – Я решил, что спорить с вами на пустой желудок будет неблагоразумно.

– Вы чрезвычайно предусмотрительны, господин Марек, – отвечаю я, едва сдерживая улыбку. – Вы лишили меня даже возможности отказаться.

Марек коротко усмехается и отодвигает для меня стул.

– Садитесь, дама Элианора. Остывшая птица не стоит ни ожидания, ни упрямства.

Я сажусь; от запаха еды голод напоминает о себе с прежней силой.

– Признаться, весь вечер я пытался понять, где захлопнется ловушка, – говорит он, наливая вино.

– И? – Я принимаю бокал.

– До сих пор не понял. Дом аль-Вейр получил влияние, город – праздник, знать – места, за которые теперь считает себя обязанной, а матушка – овации.

– Значит, ловушка была хорошо устроена.

Он тихо усмехается и только после этого берется за нож. Дождавшись, пока я сделаю несколько глотков вина, он наполняет тарелки.

– Вы опасны, дама Элианора, – произносит он негромко. – Вы не просто отказываетесь играть навязанную роль. Вы меняете правила. И я до сих пор пытаюсь понять: этот новый мир вы создаете только для себя или для нас обоих?

Слова «для нас» болезненно отзываются внутри. Мне хочется сохранить их между нами и хотя бы ненадолго принять за правду. Но проклятие Севера не оставляет места для красивых заблуждений: близость со мной всегда будет угрозой для него.

Марек замечает перемену в моем взгляде.

– Если в ваших планах нет места для меня, – продолжает он тише, – могу я узнать, почему в них нашлось место вашему музыканту?

– Он не мой музыкант.

– Полгорода считает иначе.

– Тогда полгорода ошибается.

Марек смотрит на меня внимательнее.

– Он играл не для площади, – говорит он наконец. – Он играл для одной-единственной женщины на террасе. И когда он сорвал маску и посмотрел на вас, это было похоже на вызов, обращенный лично ко мне.

– Роль Эстевана ограничена сценой, – ровно отвечаю я. – Не ищите пожара там, где я зажгла лишь факел.

– Факелом тоже можно сжечь дом, – парирует он, не отводя взгляда. – Особенно если держать его слишком близко к занавесу.

Я опускаю взгляд на его тарелку.

– Господин Марек, вы уже давно не едите. Только режете мясо.

Марек откладывает нож, берет бокал.

– У юноши слишком много таланта и слишком мало понимания, где его место, – говорит он уже спокойнее.

– Вы угрожали ему?

– Я его предупредил.

– Запретили ему приближаться ко мне?

– Я не говорил о запрете.

– Но думали.

Он поднимает на меня взгляд.

– Постоянно.

Прямота ответа застает меня врасплох. Я невольно расслабляю плечи. Желание спорить уступает теплу комнаты, запаху медовой глазури и его взгляду.

Он кивает на мою тарелку.

– Давайте есть.

Мы наконец принимаемся за ужин. Несколько минут слышен лишь тихий стук приборов.

Когда с основным блюдом покончено, он отодвигает бокал и говорит:

– Завтра нам стоит нанести несколько визитов благодарности. Это укрепит ваше положение и… Я бы хотел, чтобы вы были рядом. Чтобы ни у кого не возникло сомнений, чей это успех.

Я медленно киваю.

Он поднимается.

– Тогда отдыхайте.

Когда за ним закрывается дверь, я еще некоторое время остаюсь за столом, глядя на пустую тарелку. И только потом зову Инару.

Утро начинается с суеты. Никогда еще выбор платья не давался мне так трудно: шкафы распахнуты, Инара у зеркала держит очередной наряд, а я вглядываюсь в свое отражение, словно ищу там ответ.

Приглушенный изумруд или глубокий сапфир?

Я ловлю себя на мысли – почему это вообще стало важно?

И замираю.

Не пытаюсь ли я просто понравиться Мареку?

– Изумрудное, Инара, – наконец говорю я. – И серебряную заколку дома аль-Вейр.

Во дворе уже ждет Марек.

Он выглядит безупречно: свежий камзол, спокойное, собранное лицо. Я останавливаюсь в нескольких шагах и поправляю край перчатки, выигрывая время. Марек тоже медлит с приветствием. Вчерашнее «мы» все еще остается между нами, и привычная учтивость внезапно дается с трудом.

– Дама Элианора, – произносит он наконец. – День обещает быть жарким.

Я поднимаю взгляд на безоблачное небо. Более очевидного замечания он сделать не мог.

– Господин Марек, – отвечаю я.

Я собираюсь добавить что-нибудь еще, но ни одной подходящей фразы не нахожу. Марек смотрит на меня еще мгновение и улыбается. Я отвожу взгляд к Серому и позволяю ему помочь мне сесть в седло.

Дом Бьянки встречает нас тишиной и запахом старого воска. Она принимает нас в небольшой гостиной.

– Господин Марек, дама Элианора, – говорит она после формальных приветствий, – благодарю вас за приглашение в судейство. Давно мое слово не решало так много.

Она делает глоток чая и смотрит на меня.

– И все же мы обе знаем, кто был истинным победителем. Танцовщицы были верным решением. Но девушка с арфой… ее музыка заслуживала большего.

Я позволяю себе легкую улыбку.

– Я согласна с вами, госпожа Бьянка. Ее мелодия – это то, что я хотела бы услышать снова. Но городу нужен был праздник. И мы дали ему праздник.

Бьянка едва заметно кивает.

– Я пожертвовала прекрасным ради необходимого.

– Вы сделали правильный выбор.

Марек молчит, не вмешиваясь. Когда мы выходим, он негромко говорит:

– Вы определенно ей нравитесь.

Следующим пунктом становится мэрия. Пока Марек обменивается рукопожатиями с чиновниками, я наблюдаю, как быстро меняется их тон: осторожное любопытство уступает почтительной готовности содействовать. Мы закрепляем за «Живыми огнями» статус ежегодного городского фестиваля.

Закончив с бумагами, мы направляемся в Танцевальный дом Лаэрис. В залах слышны голоса, шаги и ритм репетиций, пахнет пылью и канифолью. Под глазами Лаэрис залегли тени, но держится она прямо.

После формальностей я благодарю ее при ученицах.

– Вы взяли на себя самую сложную часть, Лаэрис: отбор. Благодаря вам вечер прошел без единого сбоя. Вы справились превосходно.

– Немногие это понимают, дама Элианора, – отвечает она с коротким поклоном. – Красота всегда рождается в тени.

Затем мы с Мареком просим Арианну пройти в ее небольшой кабинет. Марек кладет на стол плотный конверт, запечатанный его личной печатью.

– Здесь поручительство от моего имени на управление фондом «Живых огней», – говорит Марек. – С этого дня вы – официальный распорядитель фестиваля. Он будет проводиться ежегодно под патронажем городских властей.

Арианна берет конверт, но ее пальцы замирают на печати. Поручительство дает ей положение и возможность распоряжаться праздником, о которой женщина ее круга прежде могла лишь мечтать.

– Госпожа… а вы? – тихо спрашивает она, поднимая на меня взгляд.

– Я достигла своей цели, – отвечаю я спокойно. – Дальше этот праздник в ваших руках. И каким он станет – решать вам.

Арианна склоняется в поклоне ниже, чем требуют приличия.

Марек, наблюдая за этим со стороны, лишь чуть приподнимает бровь.

Мы выходим из здания, и я ловлю себя на том, что сдерживать улыбку становится все труднее. Но у Серого я вспоминаю, что последний визит должен быть в Храм. После вчерашнего разговора встреча Марека с Эстеваном кажется мне плохой мыслью.

– Господин Марек, – произношу я, – я сегодня чувствую себя не лучшим образом.

Марек поворачивается ко мне. Он медлит лишь мгновение.

– В таком случае, в Храм сегодня ехать не стоит.

– Согласна, – киваю я. – Думаю, наставнику будет достаточно благодарственного письма.

– Сдержанного? – в его голосе появляется едва уловимая ирония.

– Без лишних восторгов.

– Я позабочусь об этом.

– Полагаюсь на вас.

Он придерживает стремя, помогая мне сесть в седло. Затем запрыгивает на гнедого, и мы направляем лошадей в сторону поместья.

Глава 37: Если я вас поцелую…

Дорога после шумного города кажется непривычно тихой, наполненной лишь стрекотом цикад и мерным цокотом подков по прогретой земле. Наши кони идут близко. Марек почти не смотрит на дорогу. Я замечаю, как его взгляд задерживается то на моих руках, то на пряди, выбившейся из-под заколки. Ничего непозволительного, но я ощущаю его кожей, словно прикосновение. И намеренно смотрю только вперед.

Когда впереди наконец показываются ворота поместья, я едва заметно выдыхаю.

Мы въезжаем во двор; Серый останавливается, едва я натягиваю повод. Марек спешивается первым, подходит ко мне и поднимает руки. Я соскальзываю вниз и оказываюсь зажатой в узком пространстве между теплым боком коня и его телом.

Он остается рядом. Его ладони лежат на моей талии. Я чувствую жар его тела и слышу сбившееся дыхание.

Его взгляд опускается к моим губам – всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы воздух между нами стал густым и неподвижным. Затем он снова смотрит мне в глаза.

Мне хочется поднять руку, коснуться его лица и стереть это напряжение, забыв о приличиях и о проклятии. Но я не двигаюсь.

Он чуть наклоняется вперед и останавливается у самых моих губ.

– Если я вас поцелую… – произносит он почти беззвучно.

– Вы умрете, – отвечаю я так же тихо.

Марек закрывает глаза и медленно выдыхает. Его пальцы на моей талии сжимаются сильнее.

– Не надо, Марек, – шепчу я.

Несколько мгновений он остается неподвижен, затем открывает глаза. Я выдерживаю его долгий взгляд. Его руки медленно соскальзывают с моей талии. Он отступает на шаг. Отворачивается, резко проводит ладонью по лицу и выпрямляется.

– Доброго дня, дама Элианора, – произносит он ровно.

И, не дожидаясь ответа, уходит.

Я смотрю ему вслед, затем возвращаюсь в свои покои и опираюсь ладонями о столешницу. В памяти снова звучит его голос:

«Если я вас поцелую…»

Я закрываю глаза.

На мгновение я позволяю воображению продолжить прерванное: его пальцы, все еще пахнущие кожей поводьев, поднимаются к моей шее. Я почти чувствую их прикосновение… и собственное движение навстречу, которого не должно быть. Я не знаю, каким был бы его поцелуй, но почти ощущаю его губы на своих. Сначала это просто обещание, а затем тихое, плотное и лишающее воли давление, от которого невозможно отстраниться.

Но вместо тепла приходит другое воспоминание.

Я вижу неподвижное серое лицо Раута-Илара в мерцании свечей и вспоминаю холод его губ сквозь тонкую ткань вдовьей вуали. Черты Раута двоятся, расплываются, и на их месте проступает такое же мертвенно-спокойное лицо Марека. Руки, только что державшие меня за талию, безвольно лежат вдоль тела.

Я резко открываю глаза и отрываю ладони от стола.

Нет.

Я медленно выпрямляюсь и заставляю себя посмотреть в потемневшее зеркало.

Я – Элианора де Алмер, наследница Севера; во мне нет ничего, кроме холода и расчета.

– Инара! – мой голос звучит сухо и твердо. – Приготовь воду. Горячую. И добавь туда масел.

***

Следующая неделя проходит в подчеркнутой тишине. Мы с Мареком словно заключаем негласное соглашение и избегаем оставаться наедине. Он с головой уходит в дела Управы, я переключаюсь на подготовку к юбилею Эстер.

Пришло время выбирать подарок. В памяти все еще звучит чистая, пронзительная мелодия арфистки, которая так задела Бьянку и меня саму. Но подарок должен нравиться не дарителю, а имениннице.

Я нахожу призеров конкурса «Живые огни» и оплачиваю выступление их группы, но сразу выставляю жесткие условия. Наряды – сдержаннее, чем на площади: глубокий винный цвет вместо алого. И никакого живого огня. Девушки предлагают ленты, и я соглашаюсь.

Я присутствую на первых репетициях, вношу необходимые коррективы, а затем направляюсь в ресторацию «Золотой колос». Занимаю столик в тени террасы, заказываю легкое вино, закуски и просто слушаю. В гостиных знати каждое слово тщательно взвешивают. Здесь же, за вторым кувшином вина, когда воротники расстегнуты, а осторожность уступает место хвастовству, люди куда охотнее говорят правду.

Я делаю глоток вина, глядя на площадь внизу, и неожиданно вздрагиваю, когда за соседним столиком кто-то ударяет кулаком по дереву.

– …третья партия ушла, понимаешь? Просто исчезла, – говорит первый, и его голос звучит на грани срыва.

– Через Прямую тропу вели? – спрашивает второй.

– Как всегда.

– Кто поумнее, уже давно в обход ходит.

Раздается тяжелый вздох.

– В обход? Через Тещин язык? Это лишние два дня и вдвое дороже. У нас и так контракты сорваны. Опыт есть, руки на месте, а канаты крутить не из чего…

Я опускаю бокал на стол.

Проблемы канатного двора могут обернуться для меня выгодой.

За несколько дней я собираю достаточно сведений, чтобы увидеть всю цепочку. Пеньку – конопляное волокно – везли с прибрежных низин по Прямой тропе вдоль реки. За последний месяц там исчезли три партии пеньки. Без сырья двор встал, заказчики ушли к конкурентам из соседних провинций. На Герте повисли долги, а тридцать рабочих вот-вот окажутся на улице.

Я нахожу владельца – угрюмого, пропахшего дегтем человека по имени Герт. Мы встречаемся в небольшой конторе при канатном дворе.

– Вы хотите выкупить мои долги? – Герт смотрит на меня исподлобья, явно не понимая, что здесь забыла дама в дорогом платье. – Зачем вам это? Вы северянка. Приехали сюда, нацепили шелка и думаете, что можно просто скупить то, что наши деды строили веками? Небось и слов таких не знаете, как «пенька» и «косое плетение»?

Я выдерживаю его взгляд.

Он сплевывает на замусоренный пол, его мозолистые руки сжимаются в кулаки.

– Мой двор в пятом поколении передается от отца к сыну, – цедит он, и в его голосе слышится отчаянная гордость. – Мы крутили канаты для флота, когда ваш Север еще торговал мехами и солью. Я не склоню голову перед северной юбкой только потому, что пара обозов застряла в плавнях.

– Пять поколений – это хорошая история, Герт. Будет жаль, если она закончится на вас, – отвечаю я ровно. – У вас есть семь дней на поиски другого решения. В следующую среду я вернусь. Если выхода не найдете, выслушаете мои условия. Но если снова заговорите со мной в таком тоне, искать деньги придется в другом месте.

Герт молчит, стиснув челюсти.

– Семь дней, Герт, – повторяю я и, не прощаясь, выхожу на пыльную улицу.

До следующей среды еще далеко, когда Инара докладывает о прибытии Герта. Я заставляю его подождать четверть часа и только затем спускаюсь в малую залу. Герт стоит у стола, выбритый до синевы, в чистой льняной рубахе и темном жилете. Нарочитая грубость исчезла; теперь он держится почтительно, хотя плечи остаются напряженными.

– Дама Элианора, – он склоняет голову в сдержанном поклоне.

– Вы пришли раньше назначенного срока.

– Кредитор прислал людей. Потребовал вернуть серебро.

– Значит, ситуация действительно срочная, – заключаю я. – Садитесь, Герт. Вы принесли расходные книги и книги заказов?

– Да, вот они, – говорит он и выкладывает их из наплечной сумки.

Мы располагаемся друг напротив друга за массивным столом. Я беру книгу заказов и начинаю внимательно ее изучать.

Двор был востребован: в списках значатся авансы от строительных артелей, заказы портового ведомства, судовых мастерских, каменоломен и храмовых хозяйств. Но чем дальше я читаю расходные книги, тем яснее цифры подтверждают слова Герта. Возвраты авансов, неустойки за сорванные сроки, закупки пеньки у перекупщиков почти вдвое дороже обычной цены. Затем расходы на охрану, краткосрочные займы и проценты. Герт продолжал выплачивать рабочим жалованье, чтобы сохранить мастеров. Передо мной расходы человека, который каждый день закрывал новую дыру, пытаясь удержать двор на плаву.

Я закрываю книгу и перехожу к обсуждению условий. Разговор затягивается. Герт говорит неохотно, взвешивая каждое слово.

– Я закрою ваши срочные задолженности в ближайшие три дня, – произношу я, когда мы заканчиваем с расчетами. – И выделю средства на закупку первой партии пеньки. Станки можно будет запустить уже к концу следующей недели.

Герт молчит, не поднимая глаз.

– Но возить сырье вы будете через Тещин язык.

Он резко морщится.

– Это почти вдвое дольше. Возницы, охрана, постой, корм для лошадей – все это съест большую часть прибыли.

– Именно поэтому первые три месяца выплаты по долгу будут минимальными. Этого времени хватит, чтобы поднять двор и вернуть заказы.

Он смотрит на меня внимательнее.

– Я согласен, госпожа. Но я хочу, чтобы вы знали: я делаю это только потому, что у меня нет выбора.

– Выбор есть всегда, Герт. Но я предлагаю вам единственный вариант, при котором ваш двор продолжит работать под вашим контролем.

Он переводит взгляд на свои мозолистые ладони, лежащие на дубовой столешнице.

– Я подумаю, как сократить расходы, – добавляю я. – Но позже.

Он усмехается.

Мы согласовываем основные условия. Когда Герт уходит, я поднимаюсь в свои покои, сажусь за стол и пересчитываю оставшиеся средства. Я и так знаю, сколько у меня монет, но сам процесс меня успокаивает.

Эта сделка сложилась удивительно быстро. Несколько случайных фраз за соседним столом, пара дней на сбор сведений – и у меня уже есть дело, которое обещает пусть небольшой, но стабильный доход со следующего месяца. С рудником все иначе. Там каждый шаг вязнет, каждое решение откладывается, и чем дальше, тем сильнее ощущение, что я совершаю ошибку.

Я откладываю последнюю монету. Придется рассказать Мареку о своей небольшой инвестиции и попросить его поставить печать дома аль-Вейр рядом с моим именем.

Но… не сегодня.

Глава 38: Сломанный веер

Мы с Мареком почти достигли совершенства в искусстве не пересекаться, – думаю я. – Но тянуть дальше нельзя. Мне нужна его печать.

Как назло, на мне наряд по местной моде: тончайший шелк цвета пыльной розы, корсет, расшитый серебристой нитью. Глубокий вырез, обязательный в этой жаре, сейчас кажется не совсем честным ходом с моей стороны. Я поправляю волосы, оставляя их полураспущенными, но взгляд в зеркале остается прежним – холодным и собранным.

Я беру папку с документами и направляюсь к кабинету Марека.

Марек сидит за столом, склонившись над бумагами. Когда я вхожу, он поднимает голову. Его взгляд на мгновение задерживается на моем платье, но почти сразу возвращается к лицу.

– Дама Элианора, – произносит он безупречно вежливо.

– Господин Марек, – я слегка склоняю голову. – Вы сегодня выглядите…

Он чуть приподнимает руку, прерывая обмен любезностями.

– Мы оба взрослые люди, Элианора. И оба понимаем, что ваш визит вызван не желанием обсудить мой внешний вид.

Он указывает на кресло.

– Прошу вас, присаживайтесь. Перейдем к делу.

Я сажусь, кладу перед ним папку и коротко объясняю причину своего прихода.

Марек внимательно изучает договор. Переворачивает страницу за страницей, задерживается на цифрах, затем поднимает на меня взгляд. На его губах появляется сдержанная, почти довольная улыбка.

– Вы оплачиваете долги, а взамен получаете долю с каждого метра каната. Вы пугающе быстро осваиваетесь на южных землях.

– Дело осталось за малым, – произношу я. – Будьте добры, откройте последнюю страницу.

Он переворачивает лист и тихо усмехается.

– Печать дома аль-Вейр.

– Она самая.

Марек не торопится. Пальцы задерживаются на краю страницы. Он смотрит на меня спокойно, со сдержанным вниманием, которое на мгновение кажется почти личным. Затем вновь опускает взгляд на договор.

– Надеюсь, я доживу до того дня, когда вы придете ко мне без причины, – говорит он.

Я не отвечаю.

Марек растапливает воск и прижимает к странице печать дома. Воск расходится под давлением, оставляя четкий оттиск герба. Только после этого он отодвигает документ ко мне.

– Готово.

– Благодарю вас, господин Марек.

Я поднимаюсь и направляюсь к двери, когда он вдруг добавляет:

– Элианора, вам нужна помощь с подарком?

– Нет.

– Вы уже все продумали?

Я коротко киваю и замечаю, как меняется его лицо. Марек улыбается – искренне, почти тепло. Я смотрю на эту улыбку дольше, чем следовало бы. На секунду наши глаза встречаются.

Я отворачиваюсь и выхожу.

Воскресный ужин в поместье аль-Вейр проходит в давящей тишине. Эстер сидит прямо и неподвижно. Она медленно откладывает приборы и поднимает взгляд на сына.

– С каких пор дама Элианора заключает сделки от имени дома? – спрашивает она.

Я замираю. Марек продолжает медленно разрезать мясо.

– Она моя супруга, матушка, – спокойно отвечает он, не поднимая глаз. – А значит, имеет полное право заключать сделки от имени дома. Если это идет на пользу нашей семье.

Ее глаза темнеют от ярости.

– Сын, ты можешь участвовать в ее затеях, можешь дарить ей украшения и осыпать шелками, но не вкладывай в ее ладонь печать дома. Печать – это власть, и северянке ее в руки не дают. Канатные мастерские, долговые расписки… Ты хоть понимаешь, что она втягивает нас в сомнительные авантюры с простолюдинами?

Марек резко опускает ладонь на стол, и хрусталь тревожно звенит.

– Матушка, – ровно говорит он, – я ценю, что вы так печетесь о чистоте сделок, заключаемых домом аль-Вейр, но не позволю обсуждать мою супругу в подобном тоне. Ни за этим столом, ни где-либо еще.

Лицо Эстер заметно бледнеет.

Я бросаю короткий взгляд на Марека, затем смотрю на Эстер. В голове бьется одна-единственная мысль: как? С момента, когда печать коснулась воска, прошло едва ли шесть часов. Договор заперт в моем секретере. И Марек… явно сам ей ничего не рассказывал. Тогда как она узнала?

Я откладываю приборы.

– Прошу меня извинить, – произношу я, поднимаясь. – Я неважно себя чувствую и предпочту закончить вечер в своих покоях.

Эстер провожает меня ледяным взглядом, а Марек лишь на мгновение сжимает челюсти, но ничего не говорит.

Однако на этом сюрпризы сегодняшнего дня не заканчиваются. Открыв дверь своих покоев, я вижу управительницу Хельву. Она застыла у моего секретера с рукой на приподнятой крышке.

Хельва понимает, что поймана. Я понимаю, что она здесь по прямому приказу Эстер. Гнев вспыхивает где-то под ребрами, но я быстро гашу его холодным расчетом.

– Управительница, – мой голос звучит обманчиво мягко. – Какое рвение.

Она вздрагивает. Я прохожу вглубь комнаты, даже не взглянув на секретер, словно меня совершенно не волнует его содержимое.

– Вы решили лично проконтролировать чистоту в моих покоях, не доверяя это слугам? Какая преданность дому аль-Вейр. Вы ведь именно за этим здесь, верно?

– Да… да, дама Элианора. Именно так. Я зашла проверить… порядок.

– Отрадно слышать, – я сажусь в кресло, расправляя юбку, и указываю на пол возле стола. – Посмотрите, здесь грязно. А полки? Пыль повсюду.

– Я пришлю девушек, госпожа…

– Нет-нет. Раз уж вы лично взялись за это дело, уверена: никто не справится лучше вас. Приступайте.

Лицо Хельвы вытягивается, но спорить она не решается.

– Сию минуту, госпожа.

Следующие несколько часов я сижу в кресле и наблюдаю, как немолодая женщина с застывшей на лице обидой снова и снова опускается на колени. Когда за окном окончательно темнеет, а комната начинает блестеть чистотой, я наконец киваю.

– Достаточно. Теперь я вижу, что вы действительно заботитесь об этом доме. Можете идти.

Она уходит, не поднимая глаз, с красными пятнами на щеках и дрожащими руками. Дверь закрывается, и я наконец позволяю себе выдохнуть.

В следующие дни обстановка в доме только ухудшается. Эстер окончательно теряет прежнее хладнокровие и срывается на прислуге по любому поводу: служанка получает выговор за несуществующие складки на постели, повар – за недостаточно сладкий шербет к завтраку, а слуги у дверей – за малейшую заминку. Я замечаю, как люди бледнеют при звуке ее шагов и стараются не попадаться хозяйке на глаза. Инара тоже становится непривычно молчаливой; на любые мои вопросы она лишь опускает взгляд и отвечает, что в доме все в порядке. Поэтому, когда Марек наконец зовет меня к себе, я надеюсь узнать у него причину происходящего.

Я закрываю «Книгу торговых привилегий и долговых обязательств», которую изучаю уже несколько дней, и откладываю тяжелый том на край стола.

Коридоры восточного крыла встречают тишиной, которую разрывает сухой треск. Он доносится из-за приоткрытой двери – короткий, резкий, почти неприличный в этой вылизанной послеобеденной тишине. Я не сразу понимаю, что это было, а потом слышу, как тонкие пластины веера осыпаются на стол.

– Ты совсем потерял рассудок, Марек, – доносится резкий голос Эстер.

Я прислоняюсь спиной к стене и переплетаю пальцы на животе.

– Матушка, – голос Марека звучит глухо, – мы здесь не одни. Возьмите себя в руки.

– Тогда перестань вести себя как влюбленный мальчишка! – Эстер будто не слышит его предупреждения.

В кабинете повисает тишина. Я не вижу Марека, но по затянувшейся паузе понимаю, какого усилия ему стоит сдержаться. Когда он наконец отвечает, голос звучит тише, и под этим спокойствием проступает гнев.

– Выбирайте слова, матушка.

– Что тут выбирать? – голос Эстер становится суше. – Ты ведешь себя так, будто одного ее взгляда достаточно, чтобы ты забыл о доме, долге и здравом смысле. Эта северянка уже распоряжается всем, до чего дотягивается. Ты даже не замечаешь, как далеко она зашла, Марек. Это видят слуги, твоя сестра, весь город. Один ты продолжаешь делать вид, будто ничего не происходит.

Я закрываю глаза на короткое мгновение. Северянка. Снова. Впрочем, причин не любить меня у нее более чем достаточно. Я дочь Луциана Второго – короля, после походов которого южные города еще долго отстраивали стены и хоронили людей. В дом аль-Вейр я вошла вместе с унизительным мирным договором, слухами о проклятии и тенью мертвого короля. Люди здесь смотрят на меня и видят чужую кровь и дурное знамение. Я понимаю их страх. Но за месяцы в доме аль-Вейр я успела сделать достаточно, чтобы хотя бы перестать быть безликой северянкой в глазах Эстер.

В кабинете раздается тихий шелест бумаги, затем незнакомый мужской голос произносит осторожно и сухо:

– Госпожа Эстер, юридических препятствий больше не осталось. Спорный статус рудника снят. Новые права на разработку подтверждены городскими властями. Осталось только заверить итоговый договор и внести имя нового владельца в реестровую книгу.

Я слегка поворачиваю голову в сторону нового голоса.

Выходит, Марек сдержал свою часть нашего договора. Осталась только последняя формальность – подписи, печати и внесение моего имени в реестровую книгу. Это неожиданно приносит облегчение. Последнее время я все чаще ловила себя на мысли, что совершаю ошибку, вкладываясь в рудник, вокруг которого слишком много смертей.

– И этим новым владельцем должна стать она? – Эстер почти срывается на смех. – После всего, что уже произошло?

– Что произошло, матушка? – голос Марека остается ровным, только каждое слово становится тверже предыдущего.

– Она втянула уважаемых мастеров в опасное дело. Или ты уже забыл, как из-за нее чуть не погибли Гилберт и Барто? А эта ее сомнительная сделка с простолюдинами? Прошло всего несколько дней, а в городе уже знают, что к воротам дома аль-Вейр являются кредиторы какого-то простолюдина. Они стоят у нашей ограды, требуют серебро, спорят со стражей так, будто имеют на это право. Сегодня ты хочешь отдать ей рудник. А завтра что?

Ее голос резко обрывается. Из-за двери доносится тяжелый, надсадный вдох.

– Матушка! – в голосе Марека впервые за весь разговор звучит тревога.

За дверью скрипит кресло, следом раздаются торопливые шаги. Шорох ткани подсказывает, что Марек помогает обмякшей Эстер сесть.

Я невольно морщусь. С кредиторами действительно вышло скверно. Но в тот день я была в городе и как раз гасила часть долгов Герта. Марека в доме не было, поэтому весь удар пришелся на госпожу Эстер. Она вышла к воротам, сказала, что меня нет дома, и этого хватило, чтобы кредиторы решили: дом аль-Вейр пытается отказаться от договоренностей. Они начали трясти долговыми расписками перед стражей и требовать серебро немедленно. Такой шум сразу привлек внимание, и новость быстро расползлась по городу. Для Эстер это был удар по репутации дома. И, если быть честной с собой, здесь она имела полное право на меня злиться.

Звенит стекло. Слышится тихий плеск воды, Марек просит ее пить медленнее, а через несколько секунд стакан негромко касается столешницы.

– Я уже не молода, Марек, – слабо произносит она, и эта едва уловимая хрипотца заставляет меня мысленно улыбнуться и записать раунд за госпожой Эстер. – Прошу тебя, не отдавай ей рудник. Он рухнет раньше, чем начнет приносить доход. Погребет людей, которые снова туда спустятся, а на договоре останется твоя печать. Потом весь город будет говорить, что дом аль-Вейр сам оплатил собственный позор. Я не знаю, выдержит ли мое сердце еще и это.

– Договор по руднику мы подпишем здесь и сейчас, нравится вам это или нет, матушка, – отвечает Марек.

Я едва заметно вскидываю брови. То что Марек идет против своей матери ради меня и делает это так спокойно и уверенно, словно мы и вправду супруги, задевает меня сильнее, чем я готова признать. Внутри поднимается непривычное чувство доверия к нему, такое сильное, что становится страшно. Ноги вдруг слабеют, и я плотнее прижимаюсь спиной к деревянной панели.

Тишина тянется слишком долго. Похоже, Эстер тоже требуется время, чтобы прийти в себя. Когда она заговаривает снова, ее голос звучит уже иначе – холодно и ровно.

– Мой юбилей в эти выходные, Марек. Через пару дней в этом доме будут люди, с которыми семья аль-Вейр ведет дела уже не одно поколение. Люди, чьи имена значат для этого города больше, чем все эти мастерские и рудники вместе взятые. И если ты решил окончательно свести меня в могилу, тогда можешь прямо сейчас позвать сюда свою северянку, усадить ее за свой стол и поставить ее подпись под договором.

В кабинете тихо скрипит дерево. Марек откидывается на спинку кресла.

– Чего вы добиваетесь, матушка?

– Для начала, чтобы в день моего юбилея под нашими воротами не стоял ни один кредитор, – отвечает Эстер уже без прежнего надрыва. – В доме будет половина городской знати. Я не собираюсь встречать гостей, пока у ограды простолюдины трясут расписками перед стражей.

Она снова переводит дыхание.

– Перенеси передачу прав на несколько дней. Всего на несколько дней, Марек. Дай мне встретить гостей, как подобает хозяйке дома, а не лежать с мигренью и слушать, как по коридорам снова шепчутся слуги.

– Госпожа Эстер… – начинает поверенный, осторожно подбирая слова, – передача прав все равно займет время…

– Замолчите, – резко бросает она.

Затем снова обращается к Мареку:

– Я прошу лишь об одной уступке, Марек.

Пауза тянется долго, и в ней я слышу лишь сухой шелест бумаг на столе. Эстер бьет расчетливо, сводя разговор к простой просьбе матери, высказанной при постороннем человеке.

– Хорошо. Бумаги будут подписаны на следующий день после юбилея, – произносит Марек и обращается к городскому поверенному: – Подготовьте все к этому дню.

– Как прикажете, господин Марек, – доносится сухой ответ.

Я отрываюсь от деревянной панели и бесшумно направляюсь к своим покоям. Входить уже поздно: все решено. Несколько дней – пустяк, однако уступка Марека оставляет неприятный осадок.

Глава 39: Гость, которого не звали

В воздухе что-то меняется, но я никак не могу понять, что именно.

На первый взгляд все идет как положено перед большим праздником. Дом пахнет миртом и маслами, слуги переставляют столы, накрывают их накрахмаленным льном и натирают фамильное серебро. К вечеру пятницы привозят свежесрезанные лилии. Их расставляют в бронзовых вазах, и к запаху мирта и воска примешивается тяжелая сладость белых цветов.

Госпоже Эстер это должно быть приятно. Она любит, когда дом выглядит так, будто существует только ради нее: каждый отблеск на серебре, каждая складка на льне, каждый цветок, срезанный в нужный час. Но на ее лице нет даже намека на удовольствие. Она проходит мимо ваз, даже не удостоив цветы взглядом, и идет дальше. И чем безупречнее становится поместье, тем заметнее кажется ее недовольство.

Мне хочется снова поехать в танцевальный дом Лаэрис, где проходят тренировки девушек, но я вовремя останавливаю себя. В прошлый визит я довела девушек до слез. Я заставляю себя успокоиться и остаюсь в покоях. Они прекрасно подготовлены и уже доказали это победой в «Живых огнях».

Вопрос с кредиторами я закрыла лично: выплатила долги Герта и напомнила, что теперь за канатным двором стоит дом аль-Вейр. Скандал у ворот я согласилась считать ошибкой, понимая причину их паники: люди, которым долго не возвращают деньги, быстро начинают верить в худшее. Но я также предупредила, если подобное повторится, следующий разговор уже перейдет в городской суд, где я с большим интересом подниму вопрос о законности подобных займов и расписок.

Значит, и с этой стороны проблем быть не должно, – думаю я. Тогда откуда это неприятное напряжение внутри?

При каждом взгляде на Эстер напряжение усиливается. Я что-то упускаю, но пока не понимаю что.

К вечеру тревога утихает. Инара закрепляет последнюю шпильку и отступает на шаг. В зеркале я оцениваю результат: сдержанная прическа, серо-бежевое платье с золотистой вышивкой и никаких украшений, способных затмить именинницу. Наряд достаточно скромен для ее праздника и достаточно дорог, чтобы обозначить мой статус.

Но прежде…

– Инара, можешь идти, – тихо говорю я, не оборачиваясь.

Служанка молча кланяется и бесшумно выскальзывает за дверь. Когда та закрывается, я подхожу к окну. На подоконнике в неглубокой серебряной чаше лежат свежие ветви мирта – южный обычай для дней праздников и больших семейных собраний. Здесь верят, что запах мирта успокаивает духов дома и отводит дурные знаки. Я отрываю плотный лист и медленно растираю его между пальцами, пока в воздух не поднимается терпкий горьковатый аромат.

Я мысленно прошу чужих богов Юга принять это подношение и усмирить гордыню хозяйки поместья. Затем кладу лист на теплый камень подоконника.

Следом на подоконник с легким шорохом опускается бумажный аист. Я осторожно касаюсь пальцем белого крыла, закрываю глаза и взываю к богам Севера. Хоть я и понимаю, что здесь, под палящим солнцем, они совершенно бессильны, я все же прошу их лишь об одном:

– Пусть этот вечер пройдет гладко. Пусть Эстер останется довольна.

Затем разворачиваюсь и выхожу.

Экипажи подъезжают один за другим, тяжелые створки парадного входа почти не закрываются. Дом наполняют голоса гостей, шелест дорогих платьев и сухие щелчки вееров.

Госпожа Эстер встречает гостей у входа в парадную залу. Она выглядит безупречно. Темное платье с богатой вышивкой делает ее фигуру строже, серебро у горла и в волосах холодно мерцает в свете свечей. Каждому гостю она отмеряет ровно столько любезности, сколько требует его положение.

Рядом с ней стоит Лианна. Сестра Марека выглядит послушной тенью матери: вовремя опускает глаза, безукоризненно улыбается нужным людям, принимает поздравления с мягкой вежливостью хорошо воспитанной дочери знатного дома. Вместе они представляют собой идеальный образ благополучного рода аль-Вейр.

И все же я никак не могу отделаться от одной мысли:

Сегодня весь дом живет ради Эстер. Почему же она выглядит так, словно вернулась с похорон?

– Вы сегодня очень красивы, – тихо произносит знакомый голос рядом со мной.

Я оборачиваюсь и вижу Марека. Он одет во все темное; серебряная вышивка на вороте и манжетах едва заметно мерцает в свете свечей.

– Осторожнее, господин Марек, – шепчу я. – Вы можете навлечь на себя гнев вашей матушки.

На его губах появляется едва заметная улыбка.

– Полагаю, в моем возрасте меня уже поздно пороть.

Я смотрю на него и не нахожу ответа. Люди вроде Марека обычно не позволяют себе подобных шуток, да еще и при полном доме гостей. И вдруг чувствую себя странно растерянной, будто пропустила момент, в котором должна была правильно отреагировать. Но Марек не дает неловкости затянуться. Он предлагает мне руку, и я после короткой паузы кладу ладонь на сгиб его локтя.

Между прибывающими гостями наконец возникает короткая пауза, и мы вместе подходим к госпоже Эстер.

– Матушка, – Марек слегка склоняет голову, – позвольте еще раз поздравить вас с юбилеем.

– Пусть этот вечер принесет вам только радость, госпожа Эстер, – спокойно добавляю я.

Ее взгляд почти сразу опускается на мою руку, лежащую на локте Марека. Пальцы Эстер крепче сжимают веер. Одна из тонких пластин тихо щелкает.

– Благодарю вас, – произносит она.

Лианна тут же склоняется к матери и с легкой улыбкой упоминает дочь губернатора. Ее пальцы будто невзначай касаются запястья Эстер. Та ослабляет хватку на веере и поворачивается к дочери.

Марек спокойно уводит меня обратно к залу.

– Видите? Все оказалось не так страшно, как представлялось, – негромко говорит он, когда мы отходим от входа.

Я едва заметно поворачиваю голову в его сторону. Фраза звучит странно двусмысленно, и я не понимаю, кого именно он сейчас имеет в виду – меня или себя. Впрочем, ответить я не успеваю.

– Окажите мне услугу, дама Элианора, – продолжает Марек. – Составьте мне компанию в обмене любезностями. Боюсь, в одиночку я этого испытания не переживу. А я, к своему несчастью, еще и голоден.

Я невольно улыбаюсь.

Его спокойный голос, шутки, которые не совсем шутки, действуют на меня почти успокаивающе. Не знаю, чего добивался Марек, но рядом с ним мне вдруг становится легче дышать.

Следующий час Марек ведет светские беседы, а я почти не вмешиваюсь. Когда жена губернатора спрашивает меня о северных тканях, он словно невзначай накрывает ладонью мою руку на сгибе своего локтя. Это простое движение придает мне уверенности.

Один из слуг предлагает нам напитки, но на серебряных подносах, которые разносят по залу, только вино и крепкий южный ликер, а мне сейчас совсем не хочется затуманивать разум.

– Что ж, – негромко произносит Марек, когда очередная пара гостей наконец отходит от нас, – полагаю, вторую часть вечера мы тоже выдержали с честью.

Он смотрит в сторону столов и усмехается:

– Впереди самая приятная часть. Южане бывают невыносимы, зато их повара знают свое дело. Пойдемте, пока гости не разобрали лучшие куски.

Гости рассаживаются за длинными столами согласно своему положению. Эстер занимает место во главе центрального стола, а Марек поднимается, чтобы по обычаю открыть торжественную часть вечера.

Он берет в руки хрустальный кубок и благодарит всех присутствующих за то, что они почтили своим визитом дом аль-Вейр, упоминая давнюю дружбу между их семьями.

– Матушка, – он переводит взгляд на Эстер и слегка склоняет голову, держа кубок на уровне груди, – ваша мудрость хранила этот дом в самые мрачные времена, а ваша верность традициям Юга всегда служила для нас ориентиром. Род аль-Вейр крепок благодаря вашей стойкости.

После этого он делает знак слуге. Тот подносит небольшой резной футляр с печатью дома аль-Вейр.

– Наш подарок не поместился бы в этот зал, – продолжает Марек, и в зале становится заметно тише. – Поэтому здесь только грамота. На весь первый месяц сезона жары остров Саэр-Лиан у Белых водопадов будет принадлежать только вам, матушка. Дом аль-Вейр уже выкупил павильоны, купальни, сады, лодочные пристани и весь штат прислуги. Вы сможете провести там месяц с теми гостями, чье общество сочтете достойным.

По залу проходит шорох раскрывающихся вееров. Саэр-Лиан – место, куда южная знать стремится попасть годами, а на целый месяц его почти никогда не выкупают.

Эстер смотрит на сына, и на ее губах появляется улыбка. Она явно пытается удержать лицо, но это требует усилий.

– Месяц на острове, Марек? – она медленно раскрывает веер и чуть склоняет голову. – Как щедро. Или вы с супругой просто решили ненадолго избавиться от меня?

– Только если вы сочтете отдых избавлением, матушка, – спокойно отвечает он и поднимает кубок. – За вас. За ваше здоровье и за процветание, которое вы привносите в эти стены.

Он делает глоток, подавая знак залу, и тут же сотни хрустальных кубков поднимаются вслед за ним под одобрительный гул южной знати.

Я невольно замираю. Представив подарок как наш общий, Марек открыто признает меня частью дома аль-Вейр. И судя по тому, как внимательно некоторые гости переводят взгляды с меня на Эстер, они прекрасно понимают, что именно он сейчас делает.

Столы постепенно заполняются блюдами. Слуги выносят тяжелые подносы с запеченными птицами, чаши с оливками и мягкими сырами, тонко нарезанные фрукты, рыбу в травах, блюда с орехами и медом, сладкий перец, томленный в масле, и горячие лепешки, от которых поднимается пар. Но больше всего мое внимание притягивает баранина в густом гранатовом соусе. Мясо оказывается настолько мягким, что буквально распадается под ножом, а терпкая сладость граната только усиливает вкус. И я вдруг понимаю: что бы ни происходило в этом доме, одного у южан не отнять – готовят они действительно как боги.

Постепенно разговоры за столами становятся громче, рассыпаются на десятки отдельных бесед, и я почти физически чувствую момент, когда внимание знати начинает ускользать. Именно тогда я поднимаюсь со своего места.

В зале мгновенно воцаряется выжидательная тишина.

– Госпожа Эстер, – произношу я. – Дом аль-Вейр много лет остается для Юга символом порядка, достоинства и силы. Одних слов и драгоценностей для такого вечера недостаточно. Поэтому позвольте нам преподнести вам еще один подарок. Сегодня перед вами выступят победительницы «Живых огней». Их победа уже признана этим городом. Сегодня же они танцуют в вашу честь.

Я делаю короткий жест рукой. В дальнем конце зала, у скрытых ниш, занимают свои места музыканты. По залу разливаются первые ноты: медленный ритм струнных, глухие удары барабана и тонкий звук флейты.

Танцовщицы выходят одна за другой в глубоких винных платьях с золотой вышивкой.

Танец начинается обманчиво спокойно. Девушки движутся по кругу, и длинные алые ленты скользят вслед за их руками. С каждым тактом музыка ускоряется. Ленты вспарывают воздух огненными дугами, бордовые юбки взлетают вокруг ног, босые ступни отбивают по полу четкий ритм. В движениях бушует южная страсть, но рисунок танца остается безупречным. Именно этого я и добивалась.

И тогда я перевожу взгляд на Эстер.

Она сидит совершенно прямо, чуть вздернув подбородок, с раскрытым веером в пальцах. Ее лицо остается холодным, но я вижу напряжение в уголках губ и то, как внимательно она следит за сценой.

Сомнений нет: подарок ей не по душе. Но Эстер понимает, что загнана в угол. Стоит ей сказать хоть слово против – и тень ляжет не на меня, а на Марека: он был среди судей и лично вручал этим девушкам Кубок «Живых огней». Поэтому ей остается только одно.

Эстер медленно закрывает веер.

– Впечатляюще, – сухо произносит она. – Должна признать, вы подобрали для моего вечера достойный подарок.

По залу проходит одобрительный шум. Веера снова раскрываются, гости начинают переговариваться, а первые хлопки быстро сливаются в стройные аплодисменты.

Марек рядом со мной едва заметно склоняет голову в мою сторону.

– Должен признать, вы снова меня удивили.

Я отвечаю ему легкой улыбкой.

Остается поднять кубок и завершить подарок так же безупречно, как он начался.

Я тянусь к кубку.

И в следующий миг хрустальный кубок резко вдавливается в столешницу прямо у меня под пальцами. Тонкая ножка ломается с сухим треском, темное вино выплескивается на белую скатерть, а дерево под кубком вздрагивает под ударом невидимой силы.

Смех и разговоры мгновенно обрываются. Я чувствую, как сотни взглядов обращаются ко мне. Все смотрят на треснувший кубок и расползающееся по скатерти вино, но никто не понимает, что произошло, а у меня внутри все холодеет.

Галхаан.

Это он. Он здесь.

Глава 40: Подарок, от которого не отказываются

Эстер запрокидывает голову. Она судорожно втягивает воздух, но вдох не получается. Веер выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на пол. Она обеими руками хватается за горло и медленно приподнимается над сиденьем, словно кто-то невидимый сжимает ее шею и тянет вверх.

– Прекрати!

Мой голос режет наступившую тишину.

Раньше, чем Лианна успевает закричать, а Марек – броситься к матери, невидимая хватка исчезает. Эстер обмякает и падает на спинку стула, жадно хватая воздух ртом. Марек тут же оказывается рядом, перехватывает ее за плечи. Лианна дрожащими руками тянется за стаканом воды, что-то говорит Эстер.

Я чувствую его раньше, чем слышу его голос. Воздух вокруг тяжелеет, становится вязким, будто кто-то распахнул тяжелую дверь древнего склепа и оттуда потянуло воздухом, который сотни лет не видел света. Холод пробирается под одежду и медленно поднимается вдоль позвоночника. Сердце начинает биться чаще. Каждый удар отдается в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Я поднимаюсь. Кажется, будто он стоит прямо за моей спиной. Настолько близко, что я чувствую чужое дыхание на своей шее.

Марек поворачивает голову ко мне.

По залу прокатывается тревожный шепот. Гости переглядываются. Кто-то требует позвать лекаря, но замолкает на полуслове.

И тогда я слышу голос. Он возникает прямо внутри меня, отдаваясь тяжелой вибрацией в груди.

«Это твое второе желание?»

– Нет. Это не желание.

Мои пальцы медленно сжимаются на краю стола.

– Это приказ.

Я не успеваю понять, что происходит. Что-то огромное и тяжелое обрушивается на меня с такой силой, что воздух выбивает из легких, а пол на мгновение исчезает из-под ног. Зал смазывается в пятно света и чужих лиц. Меня швыряет прямо в стену, и только в последний момент между моей спиной и каменной кладкой распахивается огромное крыло. Оно принимает на себя удар, но между лопатками вспыхивает тупая боль.

По залу прокатываются крики. Несколько человек вскакивают из-за стола. Кто-то бросается к выходу, но тяжелые двери тут же захлопываются, отрезая путь к бегству. Краем глаза я замечаю резкое движение. Марек отпускает мать и бросается ко мне, на ходу хватая со стола длинный нож. Он успевает сделать лишь несколько шагов. Невидимый удар приходится ему в грудь. Марека отрывает от пола и бросает назад. Он влетает в накрытый стол, ломая доски, сметая серебро и хрусталь.

В следующее мгновение ледяные пальцы смыкаются на моем горле. Боль отдается под челюстью, перед глазами темнеет. Я чувствую, как под его ладонью бьется мой пульс. Но еще сильнее я чувствую его ярость. Чувствую это в напряжении его руки, в тяжелом давлении его силы, которая сжимает грудь и делает каждый вдох мучительно трудным.

За его плечами сгущается беспокойная тьма. Она ползет по стенам, гасит свечи, заставляет гостей отступать от столов и вжиматься в стены. Галхаан склоняется ко мне вплотную, и его дыхание касается моих губ.

«Ты действительно решила, что можешь мне приказывать? – Его голос скрежещет, как железо по кости. – Смертная, ты стоишь здесь только потому, что я позволяю тебе стоять. Дышишь только потому, что я позволяю тебе дышать. И после этого ты смеешь останавливать меня? Останавливать ради женщины, которая только что пыталась убить тебя?»

Мой взгляд невольно скользит к осколкам кубка на полу и темному следу вина на скатерти. Наконец все становится на свои места.

Проклятье, – думаю я. Похоже, он только что спас мне жизнь. И судя по тому, как сжимаются его пальцы, сейчас он об этом жалеет.

Горло горит под его пальцами. Боль от удара о стену растекается по спине и ребрам. Перед глазами все еще плавают темные пятна, но вместе с ними приходит и другое понимание. Нет… если бы Галхаан действительно хотел меня убить, я бы уже лежала у его ног. Он не стал бы тратить время на угрозы. С теми, кому уже вынесли приговор, не спорят.

Страх никуда не исчезает, но сквозь него пробивается простая мысль: он связан собственным словом не меньше, чем я.

– Я не могу тратить то немногое, что у меня осталось, на приказы о том, чего ты и так не должен делать, – говорю я хрипло. Приходится сделать вдох, прежде чем продолжить. – Когда мне понадобится твоя помощь, я позову тебя. Но до этого момента ни одна смерть не тронет этот дом.

Воздух между нами на мгновение замирает.

У дальней стены кто-то начинает молиться, сбиваясь на каждом втором слове. Несколько женщин плачут беззвучно, закрыв лица ладонями. У главного входа высокий мужчина в темном камзоле с размаху ударяет плечом в запертую дверь. Звук получается настолько громким и неуместным, что на мгновение перекрывает даже шепот гостей.

И в тот же миг я чувствую, как что-то меняется: хватка на моей шее становится слабее.

Мужчина у двери замирает, побелев от ужаса, и смотрит куда-то над моей головой. Остальные поспешно отступают от него.

Я медленно поднимаю руки. Кончики пальцев касаются его лица. Я почти не вижу его черт. Они постоянно ускользают, растворяются в клубящейся тьме, словно человеческий взгляд не способен удержать их в памяти.

– «Пока ты жива, я твой раб», – произношу я тихо и чувствую, как под моими пальцами замирает сама тьма. – Это твои слова. Ты сказал их мне в той темнице.

Голос все еще хрипит после его хватки, но я заставляю себя продолжать.

– Я приняла эти слова вместе со сделкой. Приняла так же, как приняла ее цену. И я все еще жива.

Я закрываю глаза и выдыхаю уже громче.

– Что бы ни было в том бокале, я все еще жива. И сейчас я приказываю тебе уйти.

Несколько долгих секунд ничего не происходит. Затем ледяные пальцы медленно разжимаются. Крыло за моей спиной исчезает, и я тяжело приваливаюсь спиной к стене. Запах старого склепа стремительно тает, уступая место аромату лилий, пролитого вина и остывающей баранины. Одна за другой вспыхивают свечи, возвращая залу привычный свет.

Я остаюсь у стены и смотрю на Марека. Он лежит поперек разломанного стола среди разбитого хрусталя и опрокинутых блюд. Под его плечом расползается темное пятно, смешиваясь с пролитым вином.

На несколько секунд я перестаю слышать зал. В груди становится холодно и пусто, словно что-то внутри меня обрывается. Я смотрю на его руку, безвольно свисающую с края стола, на темные волосы, упавшие на лоб, на неподвижные плечи. Я заставляю себя смотреть внимательнее, почти до боли, и только через несколько мучительно долгих секунд замечаю слабый вдох. Потом еще один.

Жив.

Я заставляю себя подняться и подойти к Эстер. Ноги слушаются плохо. Каждый шаг отзывается тупой болью в ребрах и спине, а кожа на шее горит под следами чужих пальцев. Лианна, стоящая рядом с матерью, тут же отступает на шаг, даже не пытаясь меня остановить. Эстер остается сидеть неподвижно – бледная, почти серая, с пальцами, вцепившимися в резной подлокотник. Она смотрит на меня, не отрываясь.

Я останавливаюсь перед ней и кладу пальцы ей на плечо.

– Сегодня я отвоевала вашу жизнь у князя Тьмы. Надеюсь, этот подарок понравится вам больше всех предыдущих.

Эстер не отвечает, только ее пальцы сильнее впиваются в резное дерево.

Я наклоняюсь чуть ниже, чтобы мои слова услышала только она.

– Это ведь вы стоите за рудником?

Она едва заметно вздрагивает. Со стороны это выглядит не более чем слабостью женщины, которая несколько минут назад задыхалась на глазах у всего зала.

Я выпрямляюсь, разворачиваюсь и иду к выходу. Когда моя рука касается двери, тяжелая створка открывается почти без усилия. Но никто уже не пытается бежать. За спиной поднимается шум: зовут лекаря, кто-то плачет и благодарит богов. Я не оборачиваюсь. Мне хватает сил только на то, чтобы добраться до своих покоев прежде, чем ноги окончательно перестают меня держать.

Глава 41: Тишина

Солнечный свет заливает спальню и режет глаза, но я не отворачиваюсь. Лежу, глядя в потолок, пока перед глазами не начинают плавать белые пятна. Свет медленно смещается, оставляя лицо в прохладной тени, а потом возвращается снова. Возможно, проходит день. Возможно, уже второй. Я не знаю, сколько времени лежу здесь. Теперь это не имеет значения.

Мне не хватает сил даже снять парадное платье. Оно пахнет пролитым вином и дурацкими лилиями. Под их сладковатым ароматом проступает другой запах – запах сырого склепа, который принес с собой Галхаан. Каждый вдох отдается тупой болью под ребрами. Спина ноет после удара о стену. Но хуже всего горло, где под кожей пульсируют следы его пальцев.

За дверью покоев стоит мертвая тишина. Ни шагов, ни голосов, ни привычного шороха слуг в коридоре. Дом словно вымер, хотя я знаю: той ночью никто не погиб. Если бы умер глава дома аль-Вейр или его мать, двор уже наполнился бы плачем, топотом и стуком колес. Такое горе не умеет молчать.

Достаточно протянуть руку к колокольчику и позвать кого-нибудь, чтобы убедиться в этом. Но я продолжаю лежать.

Марек жив, – мысленно говорю я и запрещаю себе думать о нем. Сейчас гораздо важнее другое.

Сколько всего было сделано…

Я почти выстроила себе прочное положение на Юге: получила поддержку Марека и право действовать от имени дома аль-Вейр, добилась признания знати, приобрела влияние в городе и долю в канатном дворе. И в тот момент, когда Юг почти согласился увидеть во мне не только Проклятую, Галхаан, спасая меня, уничтожил эту хрупкую видимость нормальной жизни.

Проклятие перестало быть удобным слухом – его своими глазами увидели губернатор и представители старых домов. В лучшем случае они станут избегать дома аль-Вейр. В худшем – священники объявят меня сосудом Тьмы, женщиной, добровольно впустившей в мир князя преисподней. А для таких, как я, у любой религии всегда найдется подходящий костер.

Впрочем, прежде чем разжечь этот костер, им придется решить, кто первый подойдет ко мне с факелом…

Я закрываю глаза, желая лишь одного: пусть грудь перестанет подниматься. Пусть боль под ребрами затихнет, солнечный свет погаснет за веками, а мысли одна за другой растворятся в темноте.

Память уводит меня в покои замка Алмеров. Матушка лежит в своей спальне среди высоких подушек, укрытая тяжелым меховым покрывалом. Вокруг суетятся лекари и служанки. Я стою в тени камина и просто смотрю.

Матушка дышит медленно и тяжело. Ее веки почти все время закрыты. Но внезапно она приходит в себя. Ее взгляд блуждает по комнате, по лицам людей и наконец останавливается на мне. И тогда умирающая женщина словно собирает последние силы: порывисто приподнимается на подушках, хватает за руки служанок, впивается пальцами в их запястья и кричит так, что голос срывается в хрип:

– Уведите ее! Слышите? Уведите немедленно! Туда, где нет снега! Где он ее не найдет…

Лекарь тут же прижимает к ее губам чашу с мутным отваром. Матушка захлебывается первым глотком, отворачивает голову, но служанки удерживают ее, пока он понемногу вливает лекарство. Чьи-то руки ложатся мне на плечи. Меня разворачивают и ведут к двери, а я продолжаю смотреть назад. Последнее, что я вижу, – как ярость покидает ее лицо, пальцы разжимаются, а голову осторожно опускают обратно на подушки.

Тогда мне казалось, что болезнь отняла у нее рассудок.

Теперь я ее понимаю.

Я лежу точно так же. В той же неподвижности, с тем же равнодушием к свету, времени и людям за дверью. Только матушка даже на смертном ложе продолжала бороться за свою дочь. А у меня больше нет ничего, ради чего стоило бы открыть глаза.

«Помни, кто ты, даже когда все вокруг рушится», – всплывает в памяти ее тихий голос.

Я Элианора де Алмер, дочь Мэйер де Алмер и Луциана Второго. Наследница Севера. Королева-вдова Вархейма. Вечная Гостья Юга. Проклятая. Супруга Марека аль-Вейра и законная хозяйка этого дома.

Сначала слова звучат только в голове. Я повторяю их снова и снова, словно собираю себя из осколков. Каждое слово возвращает мне часть утраченной воли.

Разве женщина с такими именами и титулами имеет право лежать, словно служанка, отвергнутая господином?

Я распахиваю глаза и тут же щурюсь от солнечного света.

– Я Элианора де Алмер, дочь Мэйер…

Я сгибаю пальцы, впиваюсь ими в смятое покрывало и подтягиваюсь выше. Медленно сажусь, преодолевая сопротивление затекших мышц и тупую боль в спине.

– Наследница Севера…

Ноги соскальзывают с кровати. Ступни касаются пола. Я опираюсь ладонью о край матраса и поднимаюсь. Комната качается, колени на мгновение слабеют. Я стою, пока пол под ногами снова не обретает твердость.

– Проклятая…

Я заставляю себя сделать первый шаг, затем второй. Медленно подхожу к столу и беру кувшин. Воду в нем не меняли уже несколько дней. Она нагрелась, приобрела затхлый привкус, но я наливаю полный стакан и выпиваю его до дна.

Ставлю стакан на стол и опираюсь ладонями о его край.

– …и законная хозяйка этого дома.

Я выпрямляюсь и направляюсь к двери.

Коридоры поместья непривычно пусты. Первого слугу я встречаю у лестницы. Молодой лакей с охапкой белья замечает меня и замирает посреди лестницы. Его взгляд останавливается на следах вокруг моего горла. Он начинает пятиться, едва не оступаясь.

Смерть слуги мне совершенно ни к чему, как и новые слухи, – думаю я. Я и с теми, что уже расползаются по городу, понятия не имею, что делать.

К счастью, лакей благополучно добирается до нижней площадки, разворачивается и почти бегом исчезает в переходе.

Мое появление на пороге кухни мгновенно останавливает всю работу. Большой нож замирает в руке помощника повара над разделочной доской. Судомойка выпускает тяжелый железный половник, и тот с резким звоном катится по каменным плитам. Все смотрят в одну точку – на темные следы вокруг моего горла.

Я обвожу кухню взглядом и замечаю сизый дым, который поднимается над медным сотейником на жаровне.

– У вас соус пригорает.

Повар вздрагивает и первым бросается к жаровне. Следом оживают остальные. Кто-то распахивает окна, кто-то начинает разгонять тряпкой едкий дым. Обычная кухонная суета, грохот утвари и резкие распоряжения старшего повара возвращают комнату к жизни.

Я жду, пока старший повар снова повернется ко мне.

– Приготовьте мне что-нибудь простое и легкое.

Он торопливо склоняет голову.

– И впредь лучше обходиться без яда. Не уверена, что сумею удержать князя Тьмы снова.

На кухне вновь воцаряется тишина.

– Я буду ждать обед в своих покоях.

– Все будет приготовлено, г-госпожа.

Я разворачиваюсь, собираясь уйти, но у самого порога меня останавливает робкий голос Лиссы:

– Госпожа, я научилась считать.

Я оборачиваюсь. Лисса стоит в нескольких шагах от меня. На ее платье темнеют жирные пятна, передник покрыт серыми разводами, выбившиеся из-под косынки волосы прилипли ко лбу.

– Семьдесят восемь минус двенадцать.

Лисса опускает взгляд и едва заметно шевелит губами. Пальцы один за другим загибаются возле бедра, но, заметив мой взгляд, она торопливо прячет руки в складках передника.

Я жду еще несколько мгновений и поворачиваюсь к двери.

– Шестьдесят шесть! – почти выкрикивает она мне вслед.

Я останавливаюсь.

– Принесешь мне обед, – говорю я, не оборачиваясь, и выхожу прежде, чем она успевает ответить.

Лисса приходит спустя четверть часа. Тихо стучит, входит и опускает поднос на край стола. На подносе дымится бульон, рядом лежат хлеб, сыр и нарезанная груша. Лисса расставляет посуду, отступает к стене и снова прячет поврежденные руки под передником.

Я беру ложку. Каждый глоток отзывается болью в горле, но постепенно возвращает силы. Краем глаза я замечаю, как Лисса смотрит на мою шею.

– Тебе страшно мне прислуживать? – спрашиваю я.

Девушка вздрагивает, но взгляда не отводит.

– Страшно, дама Элианора, – тихо признается она. – Но скрести котлы железной щеткой до конца жизни мне страшнее.

Ложка замирает у моих губ. Я внимательнее смотрю на девушку. Она выбирает меньший из двух кошмаров, и этот выбор мне понятен.

– Спустишься на кухню и скажешь, чтобы с этого дня тебя там больше не ждали. Затем отмоешь сажу, переоденешься в чистое платье и вернешься сюда.

Лисса быстро кивает. В ее глазах вспыхивает облегчение. Она склоняется и бесшумно выскальзывает за дверь.

Я отодвигаю тарелку, сцепляю пальцы перед собой. Теперь, когда к мыслям вернулась привычная ясность, можно решить, как поступить с женщиной, которая пыталась меня убить.

Глава 42: Любовь – это испытание, а не награда

Лисса возвращается быстро, в чистом сером платье, со строго зачесанными волосами. Ладони отмыты до красноты, но под ногтями еще темнеет сажа. Я поднимаю на нее взгляд.

– Найди Инару и передай, чтобы она немедленно пришла ко мне, – говорю я. – Затем ступай к господину Мареку и спроси, в какой час глава дома аль-Вейр сможет уделить мне время для разговора.

Лисса коротко кланяется и бесшумно выскальзывает за дверь.

Инара появляется не сразу. Лиссе приходится почти втащить ее в комнату. Служанка останавливается у порога, низко опустив голову. Пальцы комкают передник, плечи напряжены, взгляд прикован к полу.

– Вы звали меня, госпожа?

– Я не освобождала тебя от обязанностей, Инара. Произошедшее в зале тоже не дает тебе права самой решать, когда бросать службу. Поэтому я хочу услышать ответ: почему за все это время ты ни разу не вошла в мои покои?

Инара вздрагивает, словно я ударила ее.

– Госпожа, помилуйте… – выдавливает она, и голос сразу ломается. Она поднимает на меня испуганные глаза. – Я не могла… После того, что случилось у всех на глазах, я каждый раз доходила до вашей двери и думала, что он все еще здесь. Что стоит рядом с вами и ждет, когда кто-нибудь переступит порог. А потом управительница велела вас не беспокоить… Простите меня, госпожа.

– Можешь дрожать, плакать и бояться переступать этот порог, мне все равно. Но, пока я сама не велю тебе уйти, ты остаешься при мне и будешь исполнять свои обязанности. Ни распоряжение Хельвы, ни даже слово госпожи Эстер не могут отменить мой приказ.

Инара торопливо кивает и смахивает влагу со щеки тыльной стороной ладони.

– Я все исправлю, госпожа. Сейчас же сменю постель, принесу чистую воду…

– Разумеется, исправишь, – отвечаю я. – Но позже. Сейчас принесешь большой таз, два кувшина теплой воды, чистые полотенца и свежее белье. Затем поможешь мне привести себя в порядок и переодеться.

– Да, госпожа.

Пока Инара помогает мне обмыться, Лисса сообщает, что Марек примет меня через полчаса. Оливковое платье приходится зашнуровать свободнее: любое давление на ребра отзывается болью.

Я перехожу к туалетному столику и сажусь перед зеркалом. Лисса тем временем подбирает с пола парадное платье.

– Унеси его и сожги. Я больше не хочу его видеть, – говорю я, глядя на нее в отражении.

Лисса кивает и выходит, прижимая смятое платье к груди. Я перевожу взгляд на свое лицо. Отпечатки пальцев проступают под челюстью и тянутся к затылку, словно вокруг горла затягивали железный обруч. Я открываю баночку с белилами и начинаю скрывать багровые следы под плотным светлым составом.

Кисть неожиданно замирает в моей руке.

Скрывая синяки, я словно даю Мареку возможность не замечать последствий того вечера.

Нет, этого не следует делать, – думаю я. Я иду к нему как законная хозяйка дома аль-Вейр, чтобы говорить о наказании, и не собираюсь облегчать ему этот разговор.

Я откладываю кисть и влажной тканью стираю белила. Инара следит за моими движениями, сохраняя молчание.

– Помоги мне с волосами.

Она становится у меня за спиной и закрепляет волосы шпильками так, чтобы шея оставалась полностью открытой.

Я поднимаюсь и поворачиваюсь к Инаре.

– Приведи покои в порядок. И убери со стола.

Инара склоняет голову. Я выхожу в коридор.

Пока я дохожу до кабинета Марека, боль под ребрами становится острее, зато мысли собираются в нужном порядке.

Дверь приоткрыта ровно настолько, чтобы мне не пришлось стучать. Я касаюсь ее пальцами и вхожу.

Марек сидит в кресле у рабочего стола. Его лицо осунулось, под глазами легли глубокие тени. Из-под расстегнутого ворота видны бинты, туго охватывающие грудь. Правая рука неподвижно лежит на подлокотнике. При моем появлении он пытается подняться, опираясь на левую руку, но боль вынуждает его снова откинуться на спинку кресла. Лицо остается неподвижным, только пальцы сильнее впиваются в подлокотник.

Я шла сюда с твердым намерением заставить его семью заплатить за кубок с ядом, но увиденное выбивает из памяти все заготовленные слова. Передо мной сидит человек, который со столовым ножом бросился на существо, способное раздавить его одним движением. Я смотрю ему в глаза, и мне хочется задать единственный вопрос:

Зачем? Зачем вы бросились на князя Тьмы, зная, что у вас нет ни единого шанса?

Я подхожу к окну, кладу ладонь на нагретый подоконник и смотрю вниз, на раздавленные лепестки лилий, которые молодой слуга сгребает в корзину широкой метлой. Марек молчит, но его взгляд остается на мне. Я чувствую его на открытой шее, словно он касается каждого темного следа.

Я продолжаю смотреть во двор. Все во мне требует уйти, отложить разговор и позволить Мареку восстановиться, но тогда предупреждение, которое я однажды произнесла в этом доме, потеряет цену.

Нет. Я не могу допустить еще одного покушения на мою жизнь.

– Я могла бы пожалеть вас и сначала спросить о ранах и самочувствии. Но мы оба знаем, что я пришла сюда по другой причине, – произношу я. – При нашей первой встрече я предупредила вас, что попытка избавиться от меня обернется против этого дома. На юбилее госпожи Эстер мне подали кубок с отравленным вином. У меня есть основания полагать, что приказ отравить вино отдала ваша мать.

За моим плечом тихо скрипит кресло. Марек меняет положение и замирает, пережидая боль. В оконном стекле отражается его побледневшее лицо.

– Это серьезное обвинение, – произносит он. – Особенно без доказательств.

Я отнимаю ладонь от подоконника и поворачиваюсь к нему.

– Вы правы. Доказательств у меня нет. Но я не сомневаюсь, что приказ подмешать яд в мой кубок отдала ваша мать. Ее назвал князь Тьмы.

– И вы считаете его слова доказательством?

– Вашу мать он назвал прежде, чем я успела задать вопрос. А когда я запретила ему убивать ее, он пришел в ярость и едва не свернул мне шею. Он точно знал, кто отдал приказ.

Марек переводит взгляд на следы у меня на шее, затем снова смотрит в лицо.

– Вы доверяете свою жизнь существу, которое едва не убило вас?

– Господин Марек, я пришла сюда не обсуждать мое проклятие или жестокость его методов. Я пришла требовать наказания.

Его взгляд становится тяжелее.

– Чего вы хотите?

– Вы позаботитесь о браке вашей сестры и о том, чтобы она как можно скорее покинула ваше поместье.

Марек резко подается вперед, и бинты натягиваются на груди. Боль перехватывает дыхание, но он словно не замечает ее.

– Я не намерен выдавать ее против воли.

Я выдерживаю его взгляд и качаю головой.

– Вам придется это сделать.

Марек долго смотрит на меня. Его взгляд холодеет, подбородок чуть приподнимается.

– Вы предлагаете наказать ее за поступок, которого она могла вовсе не совершать.

– Возможно, Лианна ничего не знала. Но расплачиваться за поступок вашей матери придется именно ей. Я могла бы потребовать, чтобы вы отстранили госпожу Эстер от управления поместьем, ведения счетов и распоряжения слугами. Но не стану этого делать. Ее отстранение станет публичным унижением и ударит по дому аль-Вейр. Я не стану разрушать ваш дом ради мести: госпожа Эстер сохранит положение, власть и доброе имя.

Я делаю короткую паузу.

– Но попытка убийства не может остаться без ответа. Иначе ваша мать решит, что может попытаться снова. А я не уверена, что мне хватит сил остановить князя Тьмы прежде, чем он уничтожит ее, вас и всех, кто окажется рядом. Поэтому я выбрала наказание, которое не разрушит дом аль-Вейр, но заставит вашу мать действительно почувствовать потерю. Лианна покинет поместье и будет жить в доме своего мужа.

Марек закрывает глаза на несколько секунд.

– Господин Марек, не затягивайте с выбором жениха.

– Иначе что?

– Иначе жениха найду я. Можете быть уверены, мой выбор пойдет на благо вашей семье. Но Лианне выбранный мною жених может совсем не понравиться. Поэтому подберите достойных кандидатов и обсудите их с сестрой.

Марек смотрит на меня еще несколько мгновений, затем его пальцы медленно разжимаются на подлокотнике. Он отводит взгляд к бумагам. Когда он отвечает, в голосе остается только холодная вежливость.

– Позвольте напомнить вам, дама Элианора, что вы разговариваете с главой дома аль-Вейр. Несмотря на то что вы моя супруга, распоряжаться судьбой моей сестры вы не вправе. Без моей печати ни один брачный договор не будет иметь силы. А если вы намерены обратиться в суд, советую вспомнить, что у вас нет ни свидетелей, ни доказательств вины моей матери. Ни один суд Юга не признает мою мать виновной на основании слов князя Тьмы.

– Тогда и вы позвольте напомнить, господин Марек, что разговариваете не только со своей женой. Перед вами дочь Луциана Второго, единственная наследница Севера и вдова короля Вархейма. Ваша мать попыталась отравить не безродную женщину. Она подняла руку на кровь Алмеров.

– Ваши титулы не дают вам права распоряжаться моей сестрой.

Я едва заметно улыбаюсь.

– Господин Марек, я прекрасно это понимаю. Именно по этой причине я не собираюсь выносить обвинение за пределы этого кабинета и вступать с вами в борьбу, которую заведомо проиграю. Но если вы полагаете, что ради покоя вашей семьи я оставлю попытку убийства без ответа, вы ошибаетесь. Я скорее надену черную вуаль и подарю вам прощальный поцелуй, чем позволю вашей матери решить, будто ей все сошло с рук.

Марек не отвечает. Его взгляд задерживается на моей улыбке, затем медленно опускается к багровым следам на шее. Он уже пытался остановить князя Тьмы и знает цену этой попытки. Его челюсть напрягается.

– Я предлагаю вам сохранить свою жизнь и доброе имя дома аль-Вейр. Но ваша мать заплатит за это разлукой с дочерью.

– Я понял ваши условия. Лианна сама выберет из тех, кого я сочту достойными. Вы не станете навязывать ей человека, чтобы отомстить моей матери.

В голосе Марека больше не остается ничего личного. Все, что успело возникнуть между нами, заканчивается здесь, в его кабинете. Передо мной снова только глава дома аль-Вейр.

– Согласна. Но к концу первого летнего месяца вы назовете мне имена кандидатов. До конца второго летнего месяца выбор должен быть сделан, а условия – согласованы обеими семьями. В начале осени вы устроите свадьбу.

Марек больше на меня не смотрит. Я разворачиваюсь и выхожу.

Глава 43: Мешок овса и миска риса

Следующие дни превращаются в монотонное повторение: утром я подолгу стою перед зеркалом, разглядывая шею. Синяки меняют цвет: из багрово-черных становятся грязно-желтыми, с синеватым отливом по краям. Кожа вокруг них припухает. Я говорю себе, что это временно. Синяки сойдут. Слухи улягутся. Но следы Галхаана не бледнеют, как должны были бы, а будто глубже проступают под кожей. Создается ощущение, будто мое тело не спешит избавляться от его прикосновения.

После этого я отправляю Инару к госпоже Эстер с просьбой принять меня. Инара уходит, возвращается через некоторое время и каждый раз приносит новый вежливый отказ.

Госпожа Эстер принимает лекаря.

Госпожа Эстер еще слаба после потрясения и просит отложить разговор.

Госпожа Эстер плохо спала.

После третьего отказа я понимаю: Марек не рассказал ей о Лианне. Если бы госпожа Эстер узнала, что за попытку избавиться от меня я потребовала выдать Лианну замуж, она давно бы согласилась на встречу. Но она молчит.

Я не настаиваю. Нам всем нужно прийти в себя и решить, как жить под одной крышей дальше.

До обеда я занимаюсь с Лиссой. Пока мне нужно только одно: чтобы она перестала бояться денег и научилась видеть простую связь между метром каната и моей долей прибыли. Лисса путается в расчетах, медлит, берет серебро так осторожно, словно оно может обжечь пальцы. Я вижу, как тяжело ей дается каждая цифра, но не тороплю ее. А она готова заниматься столько, сколько потребуется, лишь бы не возвращаться к котлам.

После полудня я открываю «Книгу торговых привилегий и долговых обязательств» и читаю до самого вечера. Эта рутина помогает удерживать мысли в строгих рамках.

Однако сегодня все меняется. Едва я отпускаю девушек и снова принимаюсь за чтение, во дворе раздается топот копыт. Я отрываюсь от страницы: со дня юбилея в поместье не приезжал ни один посторонний. Через несколько минут в дверь стучат, и на пороге появляется Инара, удерживая перед собой серебряный поднос. На нем лежит небольшое сложенное письмо.

– Прибыл посыльный из города, госпожа, – сообщает она. – Он ожидает ответа в малой зале.

Я смотрю на письмо. Плотная дорогая бумага, аккуратная сургучная печать с узнаваемым тиснением Храма музыки, а внизу – каллиграфическая подпись: «Ваш преданный слуга».

Безрассудный идиот, – думаю я. Эстевану следовало бы держаться от меня подальше. А он присылает мне письмо в дом аль-Вейр. Через посыльного. С подписью: «Ваш преданный слуга». К вечеру это письмо превратится в слух, в котором будет больше выдумки, чем слов.

– Свечу, – говорю я.

Инара подходит к столу, берет медный подсвечник, зажигает свечу и ставит передо мной. Я беру письмо и, не вскрывая, подношу его к огню. Держу до тех пор, пока пламя не добирается почти до пальцев, затем отпускаю его на серебряный поднос.

– Что передать посыльному? – осторожно спрашивает Инара, переводя взгляд с горящей бумаги на мое лицо.

– То, что осталось, – отвечаю я и возвращаюсь к книге.

Я снова нахожу в этих сухих строках свое спасение. Это понятный мне мир, где все подчинено строгой логике, где нет места темным крыльям, яду и удушливому запаху лилий. Я читаю едва ли не до самой зари, пока глаза не начинает жечь от усталости.

Утром, едва первый свет пробивается сквозь щели портьер, я понимаю: если проведу в этих комнатах еще хоть день, вынужденная осторожность превратится в привычку. А страх перед внешним миром станет хозяином в моей голове.

Я поднимаюсь и велю подать экипаж.

Подготовка проходит спокойно. Я выбираю платье с высоким воротом, но скрыть все невозможно – края багровых пятен все равно упрямо выползают из-под ткани. Надеваю перчатки, беру зонт. В груди появляется неприятная тяжесть, как перед болезнью. Я ловлю себя на желании отложить поездку на завтра, а лучше на послезавтра, спрятаться за запертой дверью поместья и переждать. Но заставляю себя сделать глубокий вдох и выпрямить спину.

При упоминании города Лисса просит взять ее с собой. Я оставляю ее дома и даю несколько заданий на счет. С собой беру только Инару. Она знает правила приличия, умеет держаться при госпоже на людях.

– Может, стоит попросить у господина Марека охрану? – осторожно спрашивает Инара, когда мы спускаемся во двор.

– Чтобы город увидел, как жена главы дома аль-Вейр выезжает под стражей? – спрашиваю я, чуть повернув голову.

Инара тут же опускает глаза.

– Простите, госпожа. Я лишь подумала…

– Думать – моя обязанность. Твоя – исполнять мои приказы.

Инара бледнеет и склоняет голову ниже.

– Да, госпожа.

Сначала все идет спокойно. Экипаж выезжает за ворота поместья и катится по дороге к городу. Колеса глухо стучат по мостовой, лошади идут ровно. Я сижу прямо, держу зонт на коленях и смотрю в окно. Но по мере того, как мы приближаемся к оживленным площадям, мир вокруг меняется. Люди узнают повозку, замечают герб дома аль-Вейр на дверце. Торговцы в лавках мгновенно замолкают. Женщины торопливо прячут детей за широкие юбки. Кто-то у обочины замирает, провожая нас долгим взглядом.

– Останови у «Золотого колоса», – приказываю я кучеру.

Он подводит экипаж почти к самым дверям заведения, спрыгивает с козел и открывает дверцу, но руки не протягивает. Я выхожу первой, Инара следует за мной.

– Госпожа, я не могу оставить здесь лошадей, – говорит кучер, косясь на городскую стражу. – У дверей стоять запрещено.

– Тогда возвращайся через час, – бросаю я.

Он коротко кланяется, бьет вожжами, и лошади трогаются с места. Мы заходим внутрь.

В «Золотом колосе» прохладно, пахнет дорогим кондитерским сахаром, свежим хлебом и хорошим вином. За парой дальних столиков сидят люди в шелках, но стоит дверному колокольчику звякнуть, как разговоры мгновенно обрываются. Хозяин заведения, до этого что-то записывавший в книге, поднимает голову. Краска стремительно сходит с его лица. Он роняет перо, обходит стойку и направляется ко мне, начиная кланяться еще на ходу.

– Дама Элианора… – его голос срывается на испуганный шепот. Он торопливо сжимает ладони перед грудью. – Молю вас, пощадите. Моя жена, мои дети… и это заведение – все, что у меня есть. Все, чем мы живем.

Я держусь ровно, не меняя выражения лица, хотя внутри все сжимается от ледяного холода.

– Я пришла лишь пообедать, – спокойно произношу я.

– Умоляю, госпожа, пожалейте, – он кланяется еще ниже. Кажется, еще немного и он просто упадет передо мной на колени. – Если вы останетесь, если присядете за стол… завтра ни один благородный дом не сделает у меня заказа. Мое заведение начнут обходить стороной. Простите меня. Простите. Я не смею указывать вам на дверь… но прошу вас, не губите нас.

Мои пальцы сжимаются на рукояти зонта. Несколько мгновений я просто смотрю на него, затем разворачиваюсь и выхожу на улицу. Инара спешит следом.

Плохо.

«Золотой колос» давал хотя бы подобие защиты: стены, свидетелей, правила приличия и уверенность, что никто не набросится на меня с кулаками посреди зала. Сейчас же впереди раскинулась площадь – пестрая, шумная, жаркая, полная людей, которые уже успели услышать обо мне.

Выходить в этот гомон было страшно. Но стоять здесь, на пороге, в ожидании экипажа – еще хуже. Каждый встречный увидит, что в «Золотом колосе» меня не приняли. Каждый поймет, что дверь одного из лучших заведений города закрылась перед женой главы дома аль-Вейр.

– Идем, – говорю я Инаре и первой спускаюсь со ступеней.

Мы уходим прочь от центральных рядов. В одном из переулков я нахожу невзрачное заведение с низкой вывеской, темным входом и грубыми деревянными столами на террасе, приподнятой над пыльной дорогой на несколько локтей. У коновязи стоит темный конь, весь в дорожной пыли. Он выглядит усталым и угрюмым, но в широкой шее и мощном крупе чувствуется порода и тяжелая сила.

Я поднимаюсь по скрипучим ступеням и сажусь за один из столов. На соседний стол кто-то ставит миску с похлебкой, и я сразу понимаю, что есть здесь не стану. Но еда мне не нужна. Мне нужно увидеть, как город смотрит на меня после юбилея.

Хозяин заведения – плотный мужчина в засаленном переднике – выглядывает из дверей, вытирает руки о передник, оценивает меня коротким настороженным взглядом. Потом все-таки выходит и ставит передо мной глиняную миску с оливками, тонкую лепешку и кружку мутного вина – дешевый набор, который здесь приносят каждому, кто занимает стол.

– Принесите мне воды, – говорю я.

Он недоуменно смотрит на стол.

– К оливкам обычно подают вино, госпожа.

Он разворачивается и уходит в тень.

Прохожие начинают замедлять шаг. Сначала просто смотрят. Потом шепчутся. Потом кто-то произносит слово «проклятая» достаточно громко, чтобы я услышала. Следом несколько человек уже не скрываясь выглядывают из-за углов соседних лавок. Снаружи, прямо у подножия террасы, постепенно собираются люди. Они держатся на расстоянии нескольких шагов, не решаясь подойти ближе.

Инара наклоняется ко мне так близко, что я слышу, как сбивается ее дыхание.

– Госпожа… может, нам уйти?

Я смотрю на людей у края террасы, на узкие ступени.

– Предлагаешь мне спуститься прямо в толпу?

– Нет, госпожа.

– Тогда стой ровно и не давай им понять, что боишься.

Я смотрю на мутное красное вино в кружке, беру вино и делаю глоток. Простое, разбавленное, с кислым ягодным привкусом, совсем не то, что подают за столом аль-Вейр. Но в жару, чтобы утолить жажду и потратить меньше монет… Мысль обрывается на середине. Влажный удар приходится мне прямо в плечо.

Перезрелый, подгнивший помидор разлетается по рукаву бежевого платья, задевая шею и лицо. Я медленно оборачиваюсь. Из толпы на меня смотрит смуглая темноволосая женщина.

– Убирайся отсюда, проклятая северянка. Прочь с наших земель, – произносит она.

Я ставлю кружку на стол.

– Советую вам немедленно…

Договорить я не успеваю: с другой стороны в меня летит черствый кусок лепешки. Затем ком сухой грязи, гнилая слива. Она ударяет в край стола, и брызги попадают на перчатки. Следом прилетает огрызок яблока, потом еще один ком грязи. Инара тихо вскрикивает и отступает на шаг.

– Хватит нам ее проклятия!

– Из-за нее дети болеют.

– Гнать ее! Гнать из города!

Следующим в меня летит уже камень. Я вскидываю руки, закрывая лицо, но камень до меня не долетает. Между мной и толпой резко вырастает мужчина в пыльном, потертом кожаном жилете. Булыжник с глухим стуком врезается ему между лопаток. Он лишь едва заметно ведет плечами, но даже не оборачивается к толпе.

Этот человек не похож на благородного спасителя. От него пахнет лошадиным потом, дегтем и дешевым вином.

– Не знаю, что у вас тут стряслось, но за мешок овса и миску риса я разгоню эту толпу, – произносит он.

– Договорились, – не раздумывая отвечаю я.

Мужчина подкидывает ногой мой лежащий на полу зонт, раскрывает его, потом вкладывает костяную ручку в мои руки, разворачивая зонт между мной и толпой.

– Подержите так пару минут, – бросает он.

Не дожидаясь ответа, он упирается рукой в деревянный поручень террасы и легко перемахивает через перила.

Я чуть отвожу зонт в сторону, чтобы видеть, что происходит. Первого он хватает за руку прежде, чем тот успевает отступить. Короткое движение, сухой резкий хруст – и мужчина с криком падает на колени. Второго он толкает плечом в грудь так, что тот ударяется спиной о бочку. Третий пытается замахнуться, но получает удар под ребра и складывается пополам прямо на мостовой.

Все происходит быстро и почти буднично.

Толпа мгновенно приходит в себя, бросает остатки еды и камни, пятится, а потом разбегается по переулкам.

Мужчина спокойно отряхивает ладони и смотрит на меня снизу вверх. Затем поднимается по ступеням и встает передо мной. Я все еще держу зонт перед собой, хотя лететь в меня уже нечему.

Он осторожно забирает зонт из моих рук, складывает и отставляет в сторону. После бесцеремонно разглядывает мое лицо.

По моей щеке все еще тянется красный след от помидора. Мужчина хмыкает и тянет пальцы к моему лицу. Но я отстраняюсь раньше. Его рука застывает в воздухе, после чего он спокойно опускает ее.

– Хозяин, – громко говорю я, не отрывая взгляда от мужчины, стоящего передо мной. – Миску риса, зажаренного мяса и лучшего вина.

– Будет исполнено, госпожа.

– И протрите стол.

– Сию минуту.

Хозяин появляется почти сразу: торопливо смахивает со стола грязь, мякоть и крошки.

– Инара, – зову я, роняя на стол несколько монет.

Ответа нет. Я поворачиваю голову и нахожу ее взглядом за дальним столом. Пока толпа швыряла в меня все, что попадалось под руку, моя служанка пряталась там.

– Купи мешок овса и вели принести его к коновязи.

Инара вздрагивает, сгребает монеты со стола и почти бегом скрывается внутри заведения. Мужчина провожает ее взглядом, затем отодвигает ногой стул и садится напротив меня.

– Быстро соображаете, хозяйка, – роняет он, вкладывая в рот зубочистку.

– Мне нужен клинок, – произношу я спокойно. – Человек, который будет подчиняться только мне и не станет задавать лишних вопросов.

Он кривит губы в короткой усмешке и качает головой:

– Неинтересно. Я вольный человек. Берусь за разовую работу, получаю расчет и еду дальше.

– У вас будет горячая еда, крыша над головой и своевременная плата серебром. Дважды в месяц.

Его глаза сужаются. В них проскальзывает колебание, но он упрямо трет подбородок с густой щетиной.

– Веревка на шее, даже если она из золотого шитья, мне без надобности, – цедит он. – К тому же с тоски сдохнуть можно на такой службе. Весь этот ваш высший свет… Торчать столбом в чистых коридорах и караулить ваш благородный сон. Уже от одной мысли зубы сводит.

– Мой сон вам стеречь не придется, – отвечаю я, удерживая его взгляд. – Мне нужен не комнатный страж. Мне нужен человек, который не даст мне умереть за воротами поместья.

Он чуть прищуривается.

– Я свою свободу не продаю, госпожа. Ни за серебро, ни за горячий ужин, ни за мягкую постель.

– Ваша свобода останется при вас. Вы сможете уйти в любой день. Просто скажите мне об этом. Я вас рассчитаю и сама открою перед вами ворота.

Я делаю небольшую паузу и добавляю так же ровно:

– К тому же я не уверена, что проживу долго. Мне просто нужен тот, кто сумеет продлить этот срок.

И сохранить мои желания.

Его глаза опускаются от моего лица ниже, к высокому вороту платья. Он разглядывает багровые полосы у меня на шее так, словно по отпечаткам чужих пальцев может понять, какой была хватка.

– Могу предложить вариант получше, – произносит он и кивает на мою шею. – Покажите мне ублюдка, который это сделал. Я просто перережу ему глотку.

Он делает короткую паузу и криво усмехается:

– Правда, если он из этих ваших… благородных, стоить это будет очень дорого. Слишком много мороки с их охраной. Но такая сделка позволит решить вашу главную проблему быстро и насовсем. И мою свободу при этом отнимать не придется. Вы получаете труп врага, я – свое серебро, и мы расходимся. Что скажете?

– Скажу, что тот, кто это сделал, спас мне жизнь. И он существует вне пределов этого мира.

Он молчит. Усмешка медленно уходит с его лица.

– Не понял.

В этот момент появляется хозяин. Он ставит перед наемником глубокую миску риса с сочными кусками мяса, зажаренного на углях. Рядом он ставит пузатый кувшин и чистую кружку.

Наемник продолжает смотреть на меня. Но, не дождавшись ответа, берет ложку и начинает есть. А я спокойно рассматриваю его.

На вид ему лет сорок. Крепкий, широкоплечий, с лицом человека, который больше времени проводит на солнце, чем под крышей. Волосы давно пора подрезать, щетина густая, неровная. Взгляд прямой, спокойный, чуть насмешливый.

Одет он просто и грубо: потертая рубаха с закатанными рукавами, темный кожаный жилет, ремни через грудь, у пояса оружие. Руки сильные, с разбитыми костяшками и старыми отметинами. Пальцы грубые, с въевшейся под ногти грязью. Ни выправки, ни чистоты, ни желания понравиться. Он выглядит как человек, привыкший ночевать у дороги и драться без лишних слов.

Инара возвращается с молодым носильщиком. Парень тащит на плече мешок овса, сгибаясь под его весом. Он подходит к коновязи и опускает мешок рядом со столбом, где стоит привязанный темный конь. Животное поворачивает голову, дергает ухом и тянется мордой к мешковине, но носильщик тут же шлепает его по носу.

Хорошо, что наемник этого не видел, – думаю я. Иначе юноша пожалел бы, что вообще подошел к коню.

Я молчу несколько мгновений, восстанавливая в памяти его первую фразу. «За миску риса и мешок овса». Нет. «За мешок овса и миску риса». Кажется, овес для коня он упомянул раньше, чем еду для себя. Возможно, это была случайность, а может, он ценит коня выше собственной шкуры. Ведь добрый конь в дороге – единственная гарантия жизни.

Я бью точно в эту цель:

– В моих конюшнях у вашего коня будет просторное стойло, сено вволю и лучший овес. Через пару недель у него заблестит шкура, прибавится сила, и ваш верный товарищ еще не раз отблагодарит вас в дальней дороге.

Он уже готов усмехнуться, но усмешка остается где-то у края губ, а взгляд на мгновение уходит в сторону, к коновязи. Потом он снова смотрит на меня, трет подбородок и делает вид, будто мои слова ничего не изменили.

Изменили.

– Скучно, значит, не будет?

– Это я вам гарантирую.

Он усмехается, но не спорит.

– Поехали, – говорит он наконец. – Доведу вас до дома и посмотрю на ваши конюшни. Дальше решу.

Глава 44: Где ненависть матушки переходит в отчаяние

Конь уже добрую четверть часа не отрывает головы от охапки свежего сена. Он хрустит стеблями, забыв и про долгую дорогу, и про своего всадника. Наемник стоит рядом, прислонившись плечом к перегородке стойла. Смотрит на коня, качает головой и негромко роняет:

– Предатель.

Я чувствую, как на губах появляется легкая улыбка, и тут же прячу ее.

– Можете звать меня дама Элианора или госпожа, – произношу я.

– Мое имя – Арах, хозяйка.

Я хмурюсь.

Слово звучит неправильно, как грубое обозначение женщины, которая только что купила чужие руки и, возможно, чужую смерть.

– Либо дама Элианора, либо госпожа, – напоминаю я.

– Заплатила – значит, хозяйка.

От его слов во мне поднимается глухое раздражение, но я не спорю. Я поворачиваюсь к дверям конюшни, где у самого входа стоит притихшая служанка.

– Инара, – зову я. – Покажи, где он может умыться с дороги и привести себя в порядок.

Наемник переводит взгляд на Инару. Осматривает ее с ног до головы с такой ленивой усмешкой, будто я только что велела девушке самой нагреть ему воду и растереть спину. Инара под этим взглядом сжимается еще сильнее и испуганно делает полшага назад.

Я встаю между ними, заставляя наемника снова посмотреть на меня.

– Арах, – произношу я. Мой голос становится ледяным. – Инара и Лисса для вас под запретом. Попытаетесь зажать одну из них в коридоре, распустите руки или устроите непотребство, окажетесь за воротами в ту же секунду. Без серебра и без коня. Его я оставлю себе в счет ущерба.

Арах перестает улыбаться.

На мгновение в его лице исчезает все: насмешка, ленивое безразличие, привычная грубая усталость. Остается только тяжелый неподвижный взгляд человека, которому только что ткнули пальцем в открытую рану.

– Женщин я не трогаю, если они сами не попросят меня об этом.

Арах вынимает зубочистку изо рта и ломает ее большим пальцем.

– А коня моего в разговоры лучше не впутывать.

Я не двигаюсь с места и без усилий выдерживаю этот взгляд. Я видела настоящий ужас. У него было другое имя. По сравнению с демоном этот разозленный наемник всего лишь человек из плоти и крови. Каким бы опасным он ни был, он смертен.

– У каждого из нас есть черта, за которую нельзя переступать, – произношу я спокойно. – Для вас это ваш конь. Для меня – мои люди.

Арах долго не отводит глаз. Наконец тяжелое напряжение в его плечах спадает. Он глухо хмыкает.

– Считайте, что мы пришли к согласию.

Мужчина отталкивается от перегородки, поправляет ремни жилета на груди и направляется к выходу из конюшни. Поравнявшись с застывшей у дверей Инарой, бросает на ходу:

– Веди, Трусиха. Показывай, где у вас тут мыло.

***

Я как раз занимаюсь с Лиссой, когда Арах появляется на пороге. Я смотрю на Лиссу. Девушка даже не пошевелилась. Поглощенная счетом, она продолжает упрямо загибать пальцы на левой руке и шевелить губами. Я бросаю взгляд на Инару, застывшую у него за плечом. Она должна была оставить его в малой зале. Вместо этого привела его прямо сюда. В мои личные покои.

Человека с улицы. Наемника. Вооруженного, грубого, неизвестного мужчину, которого я наняла около часа назад.

Непозволительная глупость.

Арах, кажется, прекрасно понимает, что только что прошелся сапогами по местным приличиям. И, судя по выражению лица, ничуть об этом не жалеет.

– Трусиха сказала, что вы здесь, хозяйка, – лениво сообщает он. – Вот я и велел ей вести меня к вам.

Инара вздрагивает, будто только сейчас понимает, что сделала.

Я смотрю на нее и пытаюсь понять, что с ней происходит. Еще совсем недавно у меня не было к ней серьезных нареканий, а теперь я в шаге от того, чтобы лично выпороть ее плетью.

– Инара, начиная с завтрашнего утра ты на три дня отправляешься на кухню. Будешь чистить котлы.

Она поднимает на меня совершенно растерянный взгляд. Обиду она не успевает спрятать, но голос удерживает ровным.

– Да, госпожа.

Лисса вскидывает голову и замирает с поднятыми пальцами. На лице у нее появляется такой ужас, будто слово «котлы» само по себе способно отбить всякое желание жить, и она явно не понимает, чем ее старшая напарница заслужила такое наказание. Потом Лисса смотрит на пальцы перед собой и понимает, что сбилась.

– Проклятье, – едва слышно шепчет она, тут же пугается, украдкой бросает на меня взгляд и начинает считать сначала.

Арах переводит взгляд на Лиссу.

– Костлявая, значит, и есть та самая Лисса?

Лисса кривит лицо, но реплику пропускает мимо. Сейчас ее куда больше занимает счет, чем чужая наглость.

– Да, это Лисса, – говорю я. – И напоминаю еще раз. Не трогать. Даже если станут умолять вас на коленях.

Наемник равнодушно пожимает широкими плечами.

– Не проблема. Перетопчусь как-нибудь.

Я заставляю себя рассмотреть его внимательнее.

Чистая вода и свежая одежда сняли с него не только уличную грязь. Он выглядит лет на пять моложе: темные волосы, еще влажные после мытья, откинуты назад, щетина приведена в порядок, кожа чистая, и под загаром проступают резкие, крепкие черты. В черной рубахе и кожаном жилете он больше не похож на человека, которого подобрали у придорожного трактира за мешок овса. Теперь в нем отчетливо проступают сила, опасность и та грубая, неприятная привлекательность.

Он стоит, слегка расставив ноги и заложив большой палец за пояс, оглядывает мои покои и задерживает взгляд на широкой кровати.

– И где я буду спать? – Арах чуть склоняет голову набок. – Надеюсь, выделите мне угол в ваших покоях, раз уж я ваш личный клинок? Или прикажете караулить под дверью?

Нанять человека с улицы, ввести его в поместье аль-Вейр и не согласовать это с главой рода – не самое мудрое решение с моей стороны. Наемника следует немедленно представить Мареку. Но привести к нему Араха – все равно что без слов сказать: «Ты не можешь меня защитить. Твои люди бесполезны. Твой дом больше не крепость».

Я не хочу причинять главе дома еще большую боль.

– Этот вопрос решит глава этого дома, – произношу я наконец, заставляя себя перешагнуть через минутную слабость. – И перед тем, как мы направимся к нему, выслушайте меня внимательно, Арах. Господин Марек – глава рода и хозяин поместья. В его присутствии я не потерплю никаких ухмылок, развязных манер или дурацких прозвищ. Вы будете вести себя как подобает личному клинку дамы, а не базарному вышибале. И не забывайте ни на секунду: дом аль-Вейр держится на порядке, имени и уважении к тем, кто этот порядок…

Договорить я не успеваю. Дверь моих покоев с грохотом распахивается и бьется о стену.

В комнату почти врывается госпожа Эстер. Ее лицо бледное, и от этой бледности глаза кажутся почти черными. Седые волосы выбились из прически, на плечах наспех наброшена шаль. За ней семенит управительница Хельва, позади держится лекарь и еще пара служанок.

Эстер бросается прямо ко мне. Ее руки тянутся к моему горлу.

– Ты… отродье Севера! – кричит она. – Будь ты проклята! Можешь убить меня прямо здесь, если так жаждешь крови, но не смей трогать мою дочь! Не смей ломать жизнь Лианне!

Она успевает сделать еще шаг, прежде чем между нами оказывается Арах. Эстер врезается в его грудь, затянутую в кожаный жилет. Хельва и служанки в дверях испуганно вскрикивают и замирают, не смея переступить порог.

– Убирайся с дороги, пес! – тяжело дыша, Эстер бьет ладонями по его груди, пытаясь оттолкнуть. – Как ты смеешь вставать передо мной в моем собственном доме?! Вон отсюда!

Арах смотрит на нее сверху вниз. На его лице появляется знакомая ухмылка.

– Рад бы уважить почтенную старость, госпожа, – говорит он, – да только пес чужим приказам не обучен. Он подчиняется своей хозяйке. Вот если хозяйка велит отойти – отойду.

Эстер смотрит на меня из-за его плеча и указывает дрожащим пальцем.

– Хозяйке? – шипит она. – Вот до чего дошло. Ты чудовище, Элианора! Я говорила Мареку, сколько раз говорила, что ты принесешь в этот дом только смерть! Ты уничтожишь наш дом! Уничтожишь нас всех, но он не верил мне. Ты…

Арах тяжело вздыхает, и прежде чем кто-либо успевает понять, что он собирается сделать, он поднимает ладонь и грубо закрывает госпоже Эстер рот. Ее речь обрывается на полуслове, превращаясь в глухое, возмущенное мычание под его пальцами.

– Шумно очень. Уши закладывает от этих ваших благородных криков. Вы бы прикрутили фитиль, почтенная.

Я едва нахожу в себе силы справиться с накатившим шоком и вернуть контроль над собственным голосом.

– Арах, уберите руку и выйдите.

Наемник сразу убирает ладонь. Эстер судорожно хватает ртом воздух.

– Вон. – Я перевожу взгляд на слуг и лекаря. – Все вон из моих покоев. И закройте за собой двери. Инара, Лисса, вы тоже. Выйдите. Нам с госпожой Эстер нужно поговорить.

Арах хмурится, явно сомневаясь, можно ли оставлять меня с ней наедине. Но, поймав мой не терпящий возражений взгляд, он кривит губы, делает шаг назад и выгоняет слуг в коридор.

– Лисса, – жестко добавляю я, глядя на притихшую девушку. – Проследи, чтобы никто не стоял у двери.

– Будет сделано, госпожа.

Дверь закрывается. Мы остаемся вдвоем. В комнате повисает звенящая тишина.

Я отхожу к окну, оставляя между нами кресло и тяжелый стол. Если Эстер снова бросится на меня, ей придется обойти препятствие. Этого мне хватит, чтобы позвать Араха.

– Где ты нашла этого грязного пса, мерзавка?! – срывается Эстер. – Привела в дом аль-Вейр уличного убийцу, чтобы окончательно запугать меня? Думаешь, если за твоей спиной стоит демон и разбойник, я стану ползать перед тобой на коленях?!

Я стою неподвижно, сложив руки на животе, и молча жду, когда этот поток иссякнет. Слова летят одно за другим: проклятья, обвинения, ненависть. Она называет меня северной тварью, ведьмой, бедствием, наказанием. Я молчу. Мое молчание действует на нее отрезвляюще – кричать в пустоту всегда тяжелее. Наконец Эстер сбивается, тяжело втягивает воздух. Тогда я говорю:

– Госпожа Эстер, я сохранила вам положение как за стенами этого дома, так и внутри него. Я позволила вам и дальше влиять на слуг и вести внутреннее хозяйство. За попытку моего отравления вы платите лишь разлукой с дочерью. Это не самая ужасная цена.

– Ты не имеешь права забирать у меня дочь! – Эстер возмущенно вскидывает голову, и ее щеки покрываются пятнами.

– Это не обсуждается, – отрезаю я. – Марек уже дал согласие. Вы можете кричать, угрожать, устраивать сцены, но не заставите его отступить.

– Я костьми лягу, но не позволю тебе…

– Госпожа Эстер, – резко перебиваю я. – Вы должны понять главное: я знаю ваши слабые места. И если вы решите повторить попытку, я буду бить именно туда.

– У меня нет слабых мест, – выплевывает она.

– Правда? А как же рудник?

Эстер замирает. Она пытается выпрямиться и вернуть лицу прежнюю гордость, но я вижу, как предательски подрагивают ее руки.

– О каком руднике ты говоришь, девка? – говорит она, но голос звучит на удивление твердо.

– Только представьте себе, что будет, когда ваш сын увидит всю цепочку совпадений. Он заинтересовался Верхним рудником после обвала, и почти сразу Хенрик Фосс оказался в озере. Слишком удобная смерть. Потом Марек начал поднимать книги, сверять церковные записи, искать, через чьи руки проходили деньги, и вдруг загорелся Архив. Слишком своевременный пожар. Только Марек, к несчастью для тех, кто рассчитывал избавиться от доказательств, бросился вытаскивать книги и едва не погиб.

Кровь медленно отходит от ее лица. Эстер опирается рукой о край стола.

– После обвала рудник закрыли по приказу Марека. Но когда я приехала с мастерами, работы там продолжались. Мы увидели это своими глазами, и нас заперли внутри. Думаю, мастеров вам было жаль, но возможность убрать меня вместе со свидетелями была слишком удобной, чтобы от нее отказаться. Только Марек снова вмешался.

Я улыбаюсь, и улыбка выходит усталой.

– А потом вы потребовали отменить сделку, давили на Марека. Когда отменить сделку не вышло, вы попросили хотя бы отложить ее. Слишком много тревоги для человека, которого этот рудник якобы не касается, не находите? И наконец – яд. Последний удобный способ убрать меня до того, как Верхний рудник перейдет в мои руки.

– Это ложь… Ты ничего не докажешь.

– Мне и не нужно ничего доказывать. Доказательства найдет Марек, когда я укажу ему, куда смотреть. Но вопрос в другом. Скажите мне, госпожа Эстер, что он сделает, когда поймет, что за всем этим стояла его мать?

– Он не поверит тебе, – говорит Эстер.

Я молчу, давая ей самой услышать, как слабо это прозвучало.

– Вспомните юбилей, госпожа Эстер. Вспомните, как Марек смотрел на вас. Для него вы не просто мать, а женщина, на которой держится честь, порядок, имя. А теперь подумайте, что с ним будет, когда под образом матери он увидит рудник, украденные деньги, мертвых рабочих, сожженные бумаги и кровь. Когда поймет, что ваша попытка отравить меня была лишь последним звеном в длинной цепи.

Эстер пытается ответить, но из горла вырывается только глухой хрип.

– Марек пережил огонь. Пережил гнев демона. Смог принять мое условие. Но ваше предательство его уничтожит. Вы сломаете его своими руками, госпожа Эстер. И будете смотреть, как человек, который любил вас больше всех, уже не может произнести ваше имя без боли.

В ее глазах появляется страх. Она открывает рот, но не находит ни одного слова.

Я делаю шаг ближе и смотрю ей прямо в глаза.

– Не заставляйте его увидеть вас такой. Отдайте рудник мне и примите брак Лианны. Без сцен, без угроз, без новых попыток меня убить.

Она закрывает глаза и цедит сквозь зубы:

– Тварь…

Глава 45: Верность без клятвы

Кабинет Марека встречает нас тяжелой, сухой тишиной. Марек сидит в кресле, положив руки на резные подлокотники. Арах останавливается справа от меня, заложив большие пальцы за пояс. Его взгляд медленно проходит по Мареку, задерживается на лице, на руках. Уличная насмешка уступает место сосредоточенному вниманию.

Я понимаю причину этой перемены. Марек сидит спокойно, почти неподвижно, но власть хозяина дома ощущается здесь особенно остро – в тишине кабинета, в ожидании за дверью, в готовности людей исполнить его приказ. Ему достаточно нескольких слов, чтобы в комнату вошла стража и судьба моего договора с Арахом оказалась в его руках.

– Мне сообщили, что этот наемник позволил себе коснуться лица госпожи Эстер, – говорит Марек. – За подобное оскорбление виновному ломают ту руку, которой он коснулся знатной женщины.

– Поступок Араха недопустим, – произношу я так же ровно. – Однако прошу учесть: если бы он не вмешался, последствия для госпожи Эстер могли оказаться куда страшнее унижения, которое ей пришлось пережить.

Марек понимает, о чем я говорю. Его взгляд на мгновение задерживается на синяках у меня на шее, но лицо остается непроницаемым.

– Я лично принесу госпоже Эстер извинения, – продолжаю я. – Если для восстановления ее чести потребуется преклонить колени, я это сделаю.

Марек сухо усмехается.

– Вы приводите ко мне наемника, признаете нанесенное им оскорбление и пытаетесь ответить за его поступок сами. Мне же предлагаете согласиться и сделать вид, что принесенных вами извинений достаточно. Вы действительно считаете меня настолько слабым, Элианора?

Не дожидаясь ответа, он переводит взгляд на Араха.

– Выбор простой, наемник, – говорит Марек, не повышая голоса. – Или ты убираешься отсюда на все четыре стороны, или принимаешь наказание. Но в любом случае извинения госпоже Эстер принесешь лично.

Я холодею. Потерять Араха сейчас, когда город дышит ненавистью, а Эстер загнана в угол, означает снова остаться без защиты. Но позволить сломать наемнику руку в первый день его службы я тоже не могу.

– Он извинится и покинет поместье до заката, – отвечаю я.

Арах переводит на меня тяжелый взгляд и чуть приподнимает бровь.

Марек замечает этот безмолвный обмен.

– Я задал вопрос тебе, наемник.

– Я приму наказание.

Его ответ застает меня врасплох, но я не позволяю удивлению отразиться на лице.

– Хозяйка не обязана вставать на колени из-за того, что сделал я, – говорит Арах, глядя на меня. Затем поворачивается к Мареку. – Замените сломанную руку плетью. Со сломанной рукой защищать ее будет сложнее, чем с разодранной шкурой. А уходить я не собираюсь.

Марек молчит. Его глаза темнеют, а пальцы сильнее сжимают подлокотники.

– Двадцать ударов, – произносит он после короткой паузы.

Арах коротко кивает.

Марек переводит взгляд на меня.

– Дама Элианора, оставьте нас. Я хочу поговорить с наемником без вашего участия.

Я молча склоняю голову, выхожу в коридор и закрываю за собой дверь, когда слова Марека заставляют меня замереть.

– Добровольно подставляешь спину под плеть – и ради чего? Ради денег? Или ради того, чтобы остаться рядом с ней? Я дам тебе двадцать серебряных прямо сейчас, если ты уйдешь отсюда по-хорошему. На эти деньги можно купить участок за городом.

Следом повисает тишина.

Я едва заметно усмехаюсь. Двадцать серебряных Арах заработал бы у меня не раньше чем через полгода. Полгода ежедневной службы, поездок и постоянного риска получить нож под ребра. От такого предложения не отказываются.

Я больше не прислушиваюсь. Иду дальше по коридору и возвращаюсь в свои покои.

Ни читать, ни заниматься с Лиссой не хочется. Чтобы не сорваться на девушке, я отправляю ее на кухню за медовыми трубочками с орехами. Оставшись одна, я беру пяльцы и первую попавшуюся нить. Игла входит в туго натянутую ткань с едва слышным сухим шорохом. Я не слежу за узором. Пальцы двигаются сами, повинуясь навыку, усвоенному еще в детстве. Но когда я наконец опускаю руки и всматриваюсь в работу, сердце пропускает удар. На белом полотне проступает ярко-красная лилия. Тот самый цветок, который я ненавижу всей душой.

Проходит час, но со двора так и не доносится топота копыт, и это кажется мне странным. Извиниться перед госпожой Эстер и оседлать коня можно было за четверть этого времени. В груди возникает желание самой сходить в конюшню и проверить, на месте ли его конь, но я тут же отметаю эту мысль. Разумеется, он должен быть на месте. Если бы Арах уехал, я бы услышала гул кованых копыт по камню.

Неопределенность давит.

Мне нужен благовидный повод спуститься вниз и при этом не выглядеть взволнованной дурой. Я откладываю пяльцы на стол и зову Лиссу. Когда девушка робко переступает порог, я говорю:

– Пойдем покормим коней сухарями.

Лисса удивленно вскидывает брови, явно не ожидая от меня подобного предложения, но тут же кивает. Мы спускаемся на кухню, берем из плетеной корзины несколько сухих хлебных корок и направляемся во двор.

В конюшне душно, воздух пропитан запахом сена и лошадей. Лисса принимается угощать животных сухарями, что-то тихо им приговаривая. Я оставляю ее у первых стойл и иду дальше.

Гнедой конь Араха стоит на прежнем месте. При виде меня он лишь поводит ухом и продолжает дремать.

Значит, Арах не уехал.

Чуть позже, когда Лисса приносит мне чай и медовые трубочки, я узнаю, что Араху выделили комнату среди слуг в мужской половине дома. Значит, Марек не только позволил ему остаться, но и сам определил, какое положение тот займет в его доме. Я пытаюсь понять, почему Арах отказался от двадцати серебряных и предпочел плеть, хотя ничем мне не обязан и служит мне всего несколько часов. Ищу в его решении расчет, но не нахожу.

Мысли о наемнике занимают слишком много места, и это начинает раздражать.

***

Утро начинается с того, что Лисса влетает в мои покои. Ее глаза широко распахнуты, дыхание сбито, а бледные губы мелко подрагивают.

– Госпожа… простите, я без стука, я не должна была… – она заламывает руки. – Но там, во дворе… того мужчину, которого вы вчера привели… его плетью охаживают!

Я откладываю книгу и поднимаюсь.

Во внутренний двор мы спускаемся вместе. Еще на лестнице я слышу резкий свист плети, а следом – сухой удар.

У выхода из кухни столпились слуги. Кухарки, конюхи, горничные – все вытягивают шеи, стараясь разглядеть происходящее, но никто не решается ступить во двор.

Под навесом в кресле сидит госпожа Эстер. Спина прямая, руки спокойно лежат на подлокотниках. Она наблюдает за наказанием с тем достоинством, будто принимает просителей, а не смотрит, как человеку разрывают кожу на спине. Позади кресла стоит лекарь. Рядом с ним застыл Марек, заложив руки за спину.

Посреди двора установлен столб с короткой поперечной перекладиной. Руки Араха подняты высоко над головой и туго привязаны к ней широкими кожаными ремнями. Черная рубаха, в которой он был вчера, лежит на плитах. Спину пересекают багровые рубцы, несколько полос уже кровоточат. Кровь медленно стекает к поясу штанов и капает на камень.

Крупный стражник из людей Марека методично делает замах. Плеть со свистом рассекает воздух и с влажным хлопком ложится на спину Араха, заставляя кого-то из кухонных девок судорожно охнуть. Наемник вздрагивает всем телом, но не издает ни звука. Только сильнее сжимает пальцы и упирается сапогами в плиты, натягивая ремни.

– Семнадцать, – глухо произносит стражник.

Он выжидает, пока Арах делает несколько тяжелых вдохов, и снова заносит плеть. Новый удар ложится рядом с предыдущим, вскрывая кожу. Арах резко втягивает воздух сквозь зубы, но остается на ногах.

– Восемнадцать.

Я смотрю на кровавые полосы, и в голове бьется один-единственный вопрос:

Зачем?

Плеть снова рассекает воздух. Удар приходится наискось, поверх уже рассеченной кожи. Новая струйка крови сбегает по загорелой спине Араха.

– Девятнадцать.

Стражник отступает на полшага, перехватывает рукоять и в последний раз заносит плеть. Она с влажным хлопком ложится поверх уже пересеченной рубцами спины.

Я не отвожу глаз.

– Двадцать, – выдыхает стражник.

Его рука опускается, и окровавленный конец плети ложится на плиты. Во дворе повисает полная тишина. Слышно только тяжелое дыхание Араха, повисшего на ремнях.

– Наказание исполнено, – произносит Марек и поворачивается к стражнику. – Развяжите его.

Только после этого госпожа Эстер поднимается с кресла. Я склоняю перед ней голову. Она отвечает таким же сдержанным кивком и проходит мимо меня, не сказав ни слова. Следом торопится лекарь. Марек идет за ними. Поравнявшись со мной, ненадолго останавливается, едва заметно склоняет голову и тоже уходит.

Я провожаю его взглядом, а затем поворачиваюсь к Лиссе.

– Останься с Арахом. Проследи, чтобы стражники помогли ему добраться до комнаты, и принеси воды. Я приведу лекаря.

– Да, госпожа.

Девушка торопливо направляется к стражнику, который уже расстегивает ремни на запястьях наемника.

Я иду в покои госпожи Эстер. Теперь мне предстоит попросить у нее не только прощения, но и лекаря для человека, который ее оскорбил.

Глава 46: Печать на горячем воске или цена победы

В покоях госпожи Эстер душно. Несмотря на ясный день, портьеры задернуты, и солнечный свет проникает внутрь лишь через узкую щель между ними, ложась на ковер и край широкой кровати. Пахнет лекарственными травами и горькими каплями валерианы.

Эстер сидит в глубоком кресле у изножья кровати. Волосы собраны аккуратно, но лицо кажется осунувшимся, а кожа – серой и тонкой. Лекарь стоит у закрытого окна, в узкой полосе света. Держа над стаканом темный пузырек, он медленно отсчитывает капли. Закончив, он закрывает пузырек пробкой и размешивает лекарство тонкой стеклянной палочкой.

Когда я переступаю порог, Эстер даже не поднимает головы. Я останавливаюсь в нескольких шагах от нее.

– Госпожа Эстер, – произношу я ровно. – Я пришла извиниться за непозволительную дерзость человека, которого привела в этот дом. Мне искренне жаль, что вам пришлось пережить подобное. Надеюсь, назначенное ему наказание хотя бы отчасти возместило нанесенное вам оскорбление.

Лекарь подходит к Эстер и подает ей чашу. Она принимает ее обеими руками, делает несколько медленных глотков и возвращает, так и не повернув головы в мою сторону.

– Мне нужна помощь вашего лекаря. Необходимо осмотреть и перевязать раны наемника, которого господин Марек оставил при мне.

Она медленно переводит на меня взгляд.

– Скажи, в этом доме осталось хоть что-нибудь, чего ты еще у меня не забрала? – ее голос звучит тихо, почти безжизненно, но в каждом слове слышится тяжелое обвинение.

Я не отвечаю.

Эстер долго молчит, глядя мне прямо в лицо. Наконец ее пальцы едва заметно шевелятся на подлокотнике.

– Ортэн, идите в мужское крыло и обработайте раны наемника. И выдайте ему заживляющую мазь из моих личных запасов.

Лекарь коротко кланяется, складывает пузырьки и свертки с травами в потертый кожаный саквояж и бесшумно выходит.

Я смотрю на неподвижную фигуру старой госпожи, и во мне против воли поднимается восхищение. Эстер загнана в угол, но даже сейчас умудряется уступать так, словно оказывает высочайшую милость.

– Благодарю вас за заботу, госпожа Эстер, – произношу я. – Ваше милосердие к моему человеку доказывает, что лицо этого дома остается безупречным.

Госпожа Эстер отворачивается к окну, всем своим видом показывая, что я для нее больше не существую. Я молча разворачиваюсь и выхожу.

Идти следом за лекарем и лично справляться о здоровье наемника было бы верхом безрассудства. Поэтому я возвращаюсь в свои покои и заставляю себя сосредоточиться на бумагах.

Проходит несколько дней. По утрам Лисса приходит ко мне на занятия, и вместе с ней комнату наполняет отчетливый запах лекарственной мази. По одной этой детали я безошибочно понимаю: почти все свободное время девушка проводит в мужском крыле, ухаживая за Арахом.

Она считает все увереннее, и ее успехи не ускользают от меня. Когда мы заканчиваем урок, я между делом справляюсь о его состоянии. Лисса тут же раздраженно кривит лицо и всплескивает руками:

– Он невыносимый, госпожа. Лекарство выплевывает и требует вина. Говорит, что от него пользы больше.

– Никакого вина, – отрезаю я. Мне только пьяного вояки в поместье не хватало.

Лисса энергично кивает.

– Я ему так и сказала. А он ответил, что я ничего не понимаю в мужчинах.

Я поднимаю взгляд от страниц и смотрю на порозовевшее от возмущения лицо девушки.

– Хвала богам, что в мужчинах его сорта ты действительно ничего не понимаешь. Такие, как он, поголовно верят, что если выжили под стрелами, то уж болотная лихорадка или нарыв на спине им не страшны.

Я вздыхаю.

– Если он продолжит выплевывать лекарство, передай этому знатоку: за хмельной труп с загнивающей спиной я платить не намерена.

Лисса кланяется и выходит.

После полудня приходит посыльный Марека и сообщает, что документы готовы, но городской поверенный отказывается приехать в поместье. Подписать их придется в его конторе.

Через час карета уже ждет у главного крыльца. Марек спускается раньше и стоит у раскрытой дверцы, опершись обеими руками на набалдашник трости. Он все еще слишком слаб для верховой езды, хотя держится настолько прямо, что это почти незаметно.

Я подхожу ближе, подбираю подол платья и ставлю ногу на узкую подножку. Каблук внезапно соскальзывает с металлического края. Я резко выбрасываю вперед руку и успеваю ухватиться за деревянную раму кареты. Марек машинально протягивает руку, но уже в следующее мгновение его пальцы замирают в воздухе. Убедившись, что я удержалась, он тут же опускает ее и еще сильнее сжимает набалдашник трости.

Затем он с заметным усилием поднимается в карету и усаживается напротив. Дверца закрывается, и мы трогаемся с места.

Копыта мерно стучат по камню. Я вслушиваюсь в эти звуки и неожиданно понимаю, что мне не хватает его голоса. Раньше Марек непременно заговорил бы об этих местах: объяснил, как собирают оливы или виноград. Теперь он молчит. Его взгляд устремлен в пустоту перед собой, а лицо остается непроницаемым. Я отворачиваюсь к окну и смотрю, как за стеклом медленно сменяют друг друга поля и виноградники.

К середине пути я окончательно понимаю: мы стали чужими людьми, случайно оказавшимися в одной карете.

Вопреки моим ожиданиям, оформление проходит без единой задержки. Я ставлю подпись под договором. Марек прижимает печать дома аль-Вейр к еще мягкому воску. Городской поверенный макает перо в чернильницу и вписывает мое имя в толстую реестровую книгу. Я становлюсь полноправной владелицей Верхнего рудника. Жду, что почувствую хотя бы мимолетное удовлетворение, но внутри остается лишь глухая, холодная пустота.

Вернувшись в поместье, я еще в коридоре слышу яростный шепот Лиссы:

– Ты не должен здесь находиться! Убирайся немедленно, пока тебя никто не увидел!

– Отстань, Костлявая, – доносится в ответ раздраженный голос Араха. – Всю душу мне вынула за эти дни своими пузырьками и тряпками. Видеть тебя уже не могу.

– Это покои госпожи, а не придорожный трактир!

Я толкаю дверь и вхожу внутрь.

Арах сидит на полу, привалившись плечом к краю кровати, и лениво покачивает в руке пустую бутылку. Лисса, раскрасневшаяся от злости, крепко держит его за ворот рубахи. Рядом с ним девушка кажется совсем маленькой, но хватки не ослабляет и упрямо смотрит на него сверху вниз.

При виде меня оба замирают. Лисса тут же разжимает пальцы, отступает на шаг и виновато опускает голову. Арах ставит бутылку на пол, упирается ладонью в край матраса и медленно поднимается. На мгновение его дыхание сбивается, а челюсти плотно сжимаются. Боль еще держит его, и каждое движение дается тяжело.

Он оказывается слишком близко. Настолько, что вижу, как от боли заострились черты его лица и чувствую тяжелый запах вина, перебивающий даже горький запах лекарственной мази. Его взгляд опускается к моим губам и задерживается там дольше, чем позволяет случайность.

– Не переступайте границу, Арах. Вы – мой клинок. Ваша задача – защищать меня, а не искать способ приблизиться.

Он слегка покачивается на пятках и глухо произносит:

– Я вас услышал, хозяйка. Только вы, кажется, забыли свой верный клинок здесь, когда сегодня выезжали в город.

Я не позволяю ни одному чувству отразиться на лице. Раз этот упрямец после двадцати ударов плетью сумел разыскать вино и теперь рассуждает о моих поездках, значит, его шкура прочнее, чем я думала.

– Вы меня убедили. Завтра на рассвете мы отправляемся на Верхний рудник. А сейчас идите к себе и проспитесь. Смотреть на вас тошно.

Уголок его рта дергается в едва заметной ухмылке. Он подхватывает с пола пустую бутылку и выходит из покоев.

Я медленно выдыхаю и поворачиваюсь к служанке.

– Как ты, Лисса? – тихо спрашиваю я.

– Да как… хлопот с ним много, госпожа. Только и делает, что огрызается да рычит, – говорит она, но тут же упрямо вскидывает подбородок. – Только я его не боюсь. Пусть себе рычит, а мазь в его спину я все равно вотру, хочет он того или нет.

Ее взгляд опускается на папку с документами, которую я все еще держу в руках.

– Я стала владелицей Верхнего рудника, – произношу я, отвечая на ее немой вопрос.

Ее лицо мгновенно светлеет, и на нем появляется чистая, искренняя радость.

– Госпожа… значит, рудник теперь ваш? Я знала, что вы своего добьетесь!

И я, сама того не замечая, улыбаюсь ей в ответ.

Глава 47: Под крылом Тьмы

Утром я велю подать карету и вместе с Арахом отправляюсь в город. Найти человека, готового принять на себя управление мертвым рудником, оказывается непросто, но до полудня мне все же удается договориться с одним из бывших смотрителей – человеком осторожным, немолодым и достаточно стесненным в средствах, чтобы принять мое предложение.

Из города мы едем прямо к Верхнему руднику и проводим там остаток дня, переходя от одной выработки к другой и обсуждая, сколько потребуется материалов и с чего следует начинать восстановление. К вечеру у меня есть управляющий, перечень первоочередных работ и приблизительная сумма, которую придется вложить, прежде чем рудник начнет приносить хоть что-нибудь, кроме проблем.

После этого дни начинают тянуться один за другим, сливаясь в бесконечную череду дорог: поместье, город, рудник, снова город и снова рудник.

Арах не перестает меня удивлять. Я до сих пор не понимаю, из какой дыры он выбрался. Он может посреди дороги приказать вознице остановить карету, спрыгнуть с коня и справить нужду у ближайшего дерева, даже не потрудившись отойти подальше. В такие минуты я прижимаю пальцы к вискам, закрываю глаза и изо всех сил стараюсь не слышать журчания за тонкой стенкой кареты. Зато стоит кому-нибудь бросить колкость мне вслед, как почти сразу раздается сухой хруст, а следом – сиплая брань. На мой вопросительный взгляд Арах лишь пожимает плечами и говорит, что сломанный нос – вполне разумный ответ на дурное воспитание.

Слышать подобное из его уст по меньшей мере странно, но я не спорю.

Его методы работают, и со временем колкостей становится все меньше.

С появлением Араха заведенный годами уклад поместья начинает рушиться. С рассветом он берет за привычку тренироваться прямо посреди внутреннего двора: раздевается до пояса, обнажает меч и принимается отрабатывать удары так, словно собирается в одиночку отбить нападение на поместье. Совершенно случайно служанки начинают вставать на час раньше. Приглушенное хихиканье и толчея у узких окон нижней кухни говорят сами за себя.

Марек терпит Араха с плохо скрываемым усилием. Наемник не кланяется ему и в ответ на любое замечание напоминает, что служит мне. Стоит Араху произнести: «Если хозяйка прикажет…», как я отдаю распоряжение. Он исполняет его. Марек мрачнеет еще сильнее.

Арах груб, невоспитан и способен довести до отчаяния одним своим присутствием, но рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

Первый летний месяц подходит к концу. Я замечаю это лишь тогда, когда в очередной раз вижу дату на одном из счетов и понимаю, что пора вернуться к разговору с Мареком о Лианне.

Я отправляю к нему Инару с просьбой назначить время для обсуждения кандидатов. Она возвращается меньше чем через четверть часа.

– Господин аль-Вейр просил передать, что примет вас в последний день месяца, после ужина.

Я киваю и снова опускаю взгляд к счетам.

Поездку на рудник я переношу на день раньше. Не хочу, чтобы завтра что-нибудь помешало разговору с Мареком.

С рудника мы выезжаем позднее, чем рассчитывали. За окном постепенно сгущаются вечерние сумерки, дорога совершенно пуста. До города далеко, а ближайшая деревня остается в стороне от этой дороги.

Когда карета останавливается, я сначала не придаю этому значения. Жду, когда Арах спрыгнет с коня и за тонкой стенкой снова раздастся знакомое журчание. Но проходит несколько мгновений, а снаружи по-прежнему тихо. Я отодвигаю шторку.

– Арах?

Он сидит в седле, чуть подавшись вперед, и внимательно смотрит на дорогу.

– Помолчите, хозяйка.

Я уже открываю рот, собираясь поставить его на место, но что-то в голосе Араха заставляет меня сдержаться.

Арах медленно втягивает воздух. Затем еще раз.

– Разворачивай, – бросает он вознице.

Кучер недоуменно оборачивается.

– Но поместье аль-Вейр в другой стороне.

– Разворачивай карету, тупица.

– Что происходит? – спрашиваю я.

Арах направляет коня ближе и наклоняется к открытому окну.

– Чувствуете что-нибудь?

Я раздраженно втягиваю воздух. Пахнет пылью, сухой травой и еще чем-то тяжелым, терпким.

– Странный запах.

– Смазка для сбруи.

Я хмурюсь.

– За следующим поворотом дорога сужается между склоном и оврагом. Там двум повозкам едва удается разминуться. Если бы я хотел на вас напасть, выбрал бы именно это место, – говорит Арах. – Только ветер учел бы, чтобы никто из ваших сопровождающих не почуял запах свежей смазки посреди пустой дороги.

– Засада?

– Не исключено. Объедем через соседнее село.

Кучер подбирает вожжи и направляет лошадей в сторону, но завершить разворот не успевает. Конь Араха вдруг вскидывает голову и оглушительно ржет. Из-за поворота ему отвечает другое ржание. Затем еще одно.

Арах хлопает жеребца по шее.

– Вот за это я и терплю твой поганый характер.

Из-за поворота вырываются всадники.

– Гони! – ревет Арах.

Кучер бьет вожжами, лошади рвутся вперед, и меня отбрасывает на сиденье. Карету разворачивает так резко, что колеса на мгновение отрываются от земли. Я едва успеваю схватиться за оконную раму.

Арах направляет коня прямо навстречу нападающим, принимая первый удар на себя. Снаружи раздаются крики, звон стали, хрипы и проклятия. Наемник сражается яростно, одного за другим выбивая противников из седел, но всадников слишком много. Несколько человек обходят его и устремляются следом за каретой.

Карета содрогается от удара. Клинок пробивает стену, и его острие входит в салон на ширину ладони. Я отшатываюсь. Снаружи раздается хриплый крик. За окном мелькает падающее тело возницы. С глухим ударом он валится на дорогу и исчезает позади. Нападавший тут же перемахивает на козлы и перехватывает вожжи, но даже не пытается остановить несущуюся пару. Наоборот. Я с ужасом понимаю, что он намеренно гонит лошадей еще быстрее.

Карету бросает из стороны в сторону, колеса подпрыгивают на выбоинах, топот копыт нарастает, а затем внезапно меняется: вместо глухих ударов по земле раздается резкий, дробный стук подков о камень. Мы вылетаем на мост. Я едва успеваю осознать это, как вожжи натягиваются до звона и карету бросает в сторону. Раздается треск ломающегося дерева, одно из колес с грохотом налетает на каменный парапет, пол уходит из-под ног, и меня швыряет на стену. В следующий миг карета срывается вниз. На одно мгновение все звуки обрываются. Затем следует страшный, тяжелый удар о воду.

Меня с размаху бросает на противоположную стену. Плечо взрывается болью, перед глазами на мгновение темнеет. Через окна с удушающим гулом обрушивается ледяная вода, бьет в лицо, забивается в рот и нос. Я пытаюсь вдохнуть и захлебываюсь. Волосы облепляют лицо, закрывая глаза. Я срываю их со лба и тянусь к двери, но не могу найти ручку. Карета кренится, и я перестаю понимать, где верх, а где низ.

Грудь сводит от нехватки воздуха, перед глазами стремительно сгущается тьма.

Галхаан. Спаси меня. Это мое второе желание.

Карету с глухим треском разрывает. Чьи-то руки подхватывают меня и рывком выдергивают из воды. Я судорожно хватаю ртом воздух.

Я не понимаю, как мы оказываемся в лесу. Только что вокруг была вода, давящая со всех сторон, а теперь над головой мелькают темные ветви, и меня куда-то несут. Галхаан крепко прижимает меня к себе, и эта тяжесть его рук странным образом успокаивает.

Он останавливается между деревьями и начинает опускать меня на землю. В этот момент во мне что-то окончательно ломается.

– Нет!

Я цепляюсь за него так крепко, будто стоит разжать пальцы – и вода снова сомкнется надо мной.

Тьма вокруг словно сгущается, и его голос звучит совсем близко:

– Пока я держу тебя, те, кто это сделал, уйдут.

– Мне все равно.

Слова выходят хрипло, едва слышно. Я прижимаюсь к нему еще сильнее. Лес кажется слишком темным, земля под ногами – ненадежной, а в каждом шелесте листвы мне слышатся шаги преследователей.

– Не уходи… Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня одну.

Он на мгновение замирает, словно смысл моей просьбы доходит до него не сразу. Затем тяжелой, осязаемой тенью опускается на землю вместе со мной. Его руки смыкаются у меня за спиной, надежно прижимая к себе. Я утыкаюсь лицом в пахнущую могильным покоем тьму и закрываю глаза, доверяя чудовищу больше, чем собственному разуму и всему миру вокруг. Пока его руки удерживают меня, я просто дышу.

Прохлада леса постепенно пробирается под мокрое платье. Ткань липнет к коже, с волос на плечи стекает вода, но дрожь понемногу утихает. Я все еще держусь за него, не решаясь разжать пальцы. И в этот момент я понимаю: другой возможности расспросить Галхаана у меня может не быть.

– Двадцать четыре года назад войско моего отца встретило южан у Безликого Перевала. Мы уступали им и числом, и силой, – выдыхаю я, не поднимая головы с его груди. – Все понимали, чем должна закончиться эта битва. Но прежде чем армии сошлись, с гор сошла лавина и погребла южные полки под снегом. Отец вернулся домой победителем. Это было твоих рук дело?

Тень вокруг меня становится плотнее, будто лес отступает еще на несколько шагов.

– Это было единственное желание твоей матери, Мэйер де Алмер. Я дал ей победу.

– В детстве старая экономка Агнесс рассказывала мне о Хранителе Севера, – продолжаю я, – белом олене, чьи огромные рога касались неба. По ее словам, он жил в горах задолго до появления первых Алмеров и всякий раз выходил из снегов, когда нашим землям грозила гибель. Почему же в ночь перед битвой моя мать обратилась к тебе, а не к тому, кого Север веками считал своим защитником?

Молчание затягивается настолько, что я перестаю ждать ответа.

– Дух хранил саму землю. Гибель людей и падение крепостей для него мало что значили. Мэйер понимала, что поражение принесет ей смерть мужа, а Северу: насилие, голод и разорение. Ей нужна была сила, способная уничтожить врага сейчас.

– Если победу одержали благодаря тебе, почему после битвы отец поместил на знамена белого оленя?

Галхаан отвечает после короткой паузы.

– Потому что власть над Севером принадлежала ему. Чтобы исполнить желание Мэйер, мне пришлось занять его место.

– Ты убил Хранителя?

– Стрелу выпустила твоя мать.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать цену поступка матери. Хранитель не вмешивался в войны людей. Он защищал землю только от темных сил. Убив его, мать открыла Галхаану путь во владения Алмеров. Она выиграла для Севера одну битву, но заплатила куда больше, отдав князю Тьмы власть над землей, за которую сражалась.

По спине проходит холод, уже не связанный с мокрым платьем. Я медленно поднимаю голову и всматриваюсь в тьму, скрывающую резкие черты его лица.

– Что теперь будет с Севером?

– То же, что происходит со всеми землями, оставшимися без своего Хранителя.

Его слова должны отозваться болью, но внутри остается лишь гулкая пустота. Я медленно поднимаю ладонь. Кончики пальцев касаются холодной кожи его лица и осторожно скользят по скуле, словно я пытаюсь увидеть его хотя бы прикосновением.

– Верни меня в поместье аль-Вейр, – прошу я тихо.

Галхаан накрывает мою ладонь своей.

– Закрой глаза.

Я повинуюсь. Галхаан поднимается, и за его спиной с тяжелым шелестом раскрываются крылья. Он крепче прижимает меня к груди. Первый же взмах сотрясает воздух, листья вокруг срываются с ветвей, и земля уходит из-под ног.

Ветер швыряет влажные пряди в лицо, треплет тяжелую от воды ткань платья. Я по-прежнему держу глаза плотно закрытыми, прижимаюсь к Галхаану и позволяю ему нести меня сквозь ночь.

Глава 48: Призрак хозяйки

Свет в поместье аль-Вейр горит почти во всех окнах, хотя уже далеко за полночь. Во внутреннем дворе мечутся огни факелов, слышатся голоса, ржание лошадей и короткие приказы. Галхаан опускается за старым вязом, где свет фонарей упирается в густую тьму и гаснет. Его ступни бесшумно касаются земли, крылья складываются за спиной. Он ставит меня на ноги.

Я хватаюсь за его плечо, пытаясь удержать равновесие. Ноги не слушаются, мокрая ткань платья тянет вниз, мелкие камни колют босые ступни.

Его ладонь остается на моей спине, пока я не выпрямляюсь и не отпускаю его плечо.

Демон исчезает.

Я разворачиваюсь. Из-за вяза хорошо виден почти весь двор. Стражники седлают лошадей, затягивают подпруги, привязывают к седлам свернутые веревки. У крыльца стоят несколько слуг с фонарями. По лестнице вверх и вниз снуют люди, вынося свертки холста и длинные шесты с железными крюками.

Дом поднят на ноги.

Я смотрю на приготовления и не сразу понимаю, что происходит. Лишь когда один из стражников спрашивает, сколько людей отправлять вниз по течению, а скольких оставить у моста, все становится ясно.

Они собираются искать… мое тело?

При мысли о том, как меня будут вытаскивать из реки железными крюками, благодарности почему-то не возникает.

Сначала отправить меня на дно, а потом поднять весь дом, чтобы вернуть, – думаю я. Какая трогательная забота.

Я выхожу из-за ствола вяза на свет. Первым меня замечает молодой конюх, ведущий оседланную лошадь к воротам. Он останавливается так резко, что животное едва не наступает ему на ногу. Конюх открывает рот, но вместо слов из него вырывается странный сдавленный звук.

Стоящий рядом стражник оборачивается. Следом за ним смотрят остальные.

Шум во дворе обрывается. Голоса замолкают, стихает стук копыт по камню. Одна из служанок роняет фонарь, и тот с грохотом падает на плиты. Стекло трескается, масло растекается по камню, но один из стражников тут же накрывает разгорающееся пламя плащом.

Я понимаю их страх. Несколько часов назад я едва не утонула в реке, а теперь появляюсь посреди ночи со стороны старого вяза – мокрая, босая и, вероятно, не слишком похожая на живого человека.

На втором этаже распахивается окно.

– Госпожа!

Я поднимаю голову.

В проеме появляется Лисса, но исчезает прежде, чем я успеваю что-либо ответить. Вскоре девушка выбегает на крыльцо. Волосы у нее собраны на затылке, на ней обычное дневное платье. Однако темные пятна, покрывающие ткань передника и рукава, сразу привлекают мое внимание.

Она замирает передо мной, не решаясь подойти ближе, а затем судорожно выдыхает:

– Госпожа… у вас кровь.

Только после ее слов я ощущаю пульсирующую боль чуть выше виска. Я поднимаю руку, касаюсь кожи над бровью и смотрю на пальцы. На подушечках остается кровь.

Двери дома открываются.

Я перевожу взгляд на крыльцо. Марек выходит наружу и останавливается на верхней ступени. Он смотрит на меня и не делает больше ни шага. Тогда я сама направляюсь к крыльцу.

Слуги расступаются передо мной. Я поднимаюсь по ступеням, с трудом переставляя ноги под тяжестью мокрого платья, и останавливаюсь, лишь поравнявшись с Мареком. Он продолжает смотреть во двор, я – на распахнутые двери поместья.

– У меня было достаточно времени, чтобы представить, что произойдет, если я позволю гневу решить за меня, – говорю я. Мой голос звучит ровно и безжизненно.

Марек молчит. Лишь на его скулах едва заметно проступают желваки.

– Вы можете не бояться за жизнь своей матушки. Я не стану причинять вам больше боли, чем уже причинила. Но вы также должны понимать: без наказания я этого не оставлю.

Я подбираю мокрый подол и захожу в дом.

К тому времени, как мы поднимаемся на второй этаж, мне хочется только одного: избавиться от мокрого платья, лечь и хотя бы несколько часов ни о чем не думать. Лисса идет рядом и время от времени бросает на меня быстрые взгляды, словно до сих пор не верит, что я действительно жива.

Я открываю дверь и замираю.

В комнате пахнет кровью, вином и горькой лекарственной мазью. На полу темнеют уже успевшие подсохнуть полосы крови и грязные следы сапог. У подножия кровати стоит таз с водой, настолько красной, что дна не видно. Рядом валяются окровавленные тряпки, рулоны бинтов и разрезанная одежда.

Наемник лежит на моей постели поверх покрывала. Прямо в сапогах. Одна рука бессильно свисает с края матраса, пальцы почти касаются пустой бутылки, лежащей на полу. Широкая повязка закрывает бок, однако кровь уже проступила сквозь несколько слоев и темным пятном расползлась по ткани. Плечо тоже перетянуто бинтом. На бедре виден длинный порез, края которого стянуты неровными швами. Инара заканчивает завязывать последний узел, обрезает нить, поднимается с кровати и склоняется в поклоне.

– Лекарь отказался его лечить, – поясняет Лисса, нервно качая головой. – Мы с Инарой зашили раны, как смогли. Пришлось напоить его вином, иначе он не давал к себе прикоснуться. Но порез на боку все равно меня беспокоит. Кровь почти не останавливается.

Я поворачиваю голову к Лиссе. Девушка сразу сжимается под моим взглядом.

– Простите нас, госпожа. Стражники попытались перенести его в мужское крыло. Правда попытались. Но не вышло… Он ранил двоих, как только они взялись его поднимать. Сказал, что не покинет ваши покои, пока ваше тело не найдут и не похоронят по обычаям Юга. Только после этого он согласился покинуть поместье.

– С похоронами придется немного подождать, – сухо роняю я.

Лисса кивает и продолжает смотреть на меня так настороженно, будто еще не решила, вернулась ли ее госпожа домой или из реки явилось нечто, лишь принявшее мой облик. Потом осторожно поднимает руку и касается кончиками пальцев моих волос.

Я медленно поднимаю бровь.

Лисса тут же отдергивает руку.

– Простите, госпожа… – лепечет она, переводя дыхание. – Просто он такое рассказывал… Трудно поверить, что вы не призрак.

– Призрак?..

Арах с трудом втягивает воздух, морщится и медленно открывает глаза. Его мутный взгляд медленно блуждает по комнате, натыкается на меня и замирает. Сначала в нем появляется недоумение, затем – узнавание. Арах запрокидывает голову и смеется. Смех выходит хриплым и быстро переходит в кашель. Он морщится и прижимает ладонь к перевязанному боку.

– Я знал… – выдыхает он. – Знал, что придете, хозяйка.

Арах спускает ноги с кровати, садится и на несколько мгновений замирает, тяжело дыша. Затем упирается ладонью в матрас и с трудом поднимается. Он успевает сделать один неровный шаг, после чего опускается передо мной на колени. В последний момент выставляет руки, чтобы не рухнуть лицом в пол. Повязка на боку быстро темнеет. Свежая кровь проступает сквозь ткань и медленно стекает к поясу штанов.

– Бестолочь… Мы столько времени потратили, чтобы тебя зашить, а ты… – резко произносит Лисса.

Он даже не смотрит в ее сторону. Выпрямляется насколько может и поднимает на меня мутный взгляд.

– Они всегда приходят, – говорит он. – Все приходят. Просто стоят и смотрят. Так же, как вы сейчас.

Он проводит ладонью по лицу.

– Хватит уже смотреть! – внезапно кричит он и тут же заходится кашлем. – Скажите… скажите, хозяйка, как мне загладить вину? Что сделать, чтобы вы перестали так смотреть?

Я наблюдаю за ним и, кажется, начинаю понимать. Кровопотеря, лихорадка и призраки прошлого, о которых я пока ничего не знаю, окончательно спутали ему разум.

– Для начала сбавьте тон. Вы говорите со знатной дамой, поэтому будьте добры соблюдать хотя бы элементарные правила приличия. И прекратите сквернословить в моем присутствии, Арах, – произношу я бесцветным голосом. – И больше не называйте моих служанок Костлявой и Трусихой. У них есть имена.

Он морщит лоб, затем поднимает голову и смотрит на меня с явным недоверием.

– Когда вам потребуется справить нужду в дороге, потрудитесь отойти туда, где вас никто не увидит. Не ломайте людям носы из-за пары неосторожно брошенных слов. Не приходите в мои покои пьяным и не оставляйте пустые бутылки на полу.

С каждым новым требованием лицо Араха становится все более настороженным.

– Не многовато ли вы просите для одного покойника, хозяйка?

– В самый раз, – отвечаю я.

На его губах появляется привычная кривая ухмылка.

– А я-то думал, с мертвыми договариваться проще, чем с живыми, – выдыхает он. – Вы, хозяйка, видимо, даже с того света решили доставать меня своими манерами.

Позади меня слышится приглушенный смешок. Лисса тут же прижимает пальцы ко рту, но по тому, как дрожат ее плечи, нетрудно понять, что она смеется.

Арах медленно поворачивает голову в ее сторону, затем снова смотрит на меня. Сомнение на его лице становится еще заметнее. Прежде чем я успеваю понять, что он задумал, он поднимает руку и тычет пальцем в мое колено, словно проверяя, существую ли я на самом деле.

– Разве призраки бывают такими… твердыми?

– Мне неизвестно, Арах. Но я хочу переодеться и лечь спать, поэтому предлагаю отложить разговоры с мертвыми до утра.

Он поднимает на меня взгляд.

– Хозяйка?..

Арах еще несколько мгновений стоит на коленях, затем хватается за край кровати и с заметным трудом встает. Его качает, но он удерживает равновесие и долго смотрит мне в глаза. Потом выражение его лица меняется. Напряжение уходит, оставляя после себя такую усталость, что он сразу кажется старше.

– Хозяйка!

Арах раскрывает руки и делает ко мне шаг. Его намерение слишком очевидно. На миг мне кажется, что он все же не посмеет обнять свою вернувшуюся с того света хозяйку. Но разум тут же услужливо подсказывает: еще как посмеет. В последний момент между нами вырастает Лисса. Девушка упирается обеими ладонями ему в грудь, не позволяя сделать больше ни шага. Наемник едва не заваливается на нее всем весом, раздраженно сплевывает на пол и глухо ворчит:

– Да за какие такие грехи мне послали тебя, Костлявая?..

– Ложись в кровать. Немедленно. Пока у тебя все швы не разошлись.

– Была бы моя воля, придушил бы тебя первой.

– Гляди, какой душитель нашелся. Ты даже до подушки без посторонней помощи не доберешься, – огрызается девушка и с силой толкает его назад.

Я не смотрю, чем заканчивается их перепалка. Поворачиваюсь к притихшей у стены Инаре и кивком указываю на выход. Похоже, этой ночью мне придется искать другое место для сна.

Глава 49: Следующего раза не будет

Выйдя из своих покоев, я приказываю Инаре немедленно послать за лекарем. Она кивает и исчезает в коридоре.

Комната Лиссы оказывается такой тесной, что между узкой кроватью и сундуком у стены едва можно пройти боком. Мне все равно. Я ложусь и почти сразу проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь через несколько часов и некоторое время просто лежу, глядя в потолок. После вчерашнего болит все тело. Левое плечо саднит от удара о стенку кареты, руку трудно поднять даже к волосам, в висках тяжело пульсирует. Я поднимаюсь, привожу себя в порядок и возвращаюсь в свои покои.

Арах лежит на кровати. Чистые повязки плотно закрывают бок и плечо, на одной проступило небольшое пятно крови. Лисса сидит на полу возле кровати, привалившись к ней боком. Голову она положила на край матраса рядом с рукой Араха и так и уснула, неловко подвернув под себя ноги. Лекарь спит в кресле у окна, вытянув ноги и уронив подбородок на грудь.

Я наклоняюсь и касаюсь плеча служанки. Она вздрагивает и мгновенно открывает глаза.

– Госпожа?..

– Приведи себя в порядок и иди спать в свою кровать. До обеда я тебя видеть не желаю.

Лисса несколько секунд смотрит на меня, затем кивает, торопливо поднимается и выходит.

Я поворачиваюсь к Инаре, замершей на пороге.

– Принеси горячий чай и что-нибудь легкое.

Едва дверь за ней закрывается, на кровати шуршат простыни. Арах открывает глаза и смотрит на меня. Лицо серое от усталости, губы пересохли, но знакомая ухмылка уже вернулась.

– Я все-таки оказался в вашей кровати, хозяйка. Жаль только, пришлось для этого почти сдохнуть.

– Не вижу повода для гордости. Вы ранены и полночи провели без сознания.

– Подробности только портят хорошую историю.

Дверь в покои открывается без стука.

Марек переступает порог, и его взгляд сразу падает на кровать.

Полуголый наемник среди светлых простыней, с перевязанным торсом, – явно не то, что глава дома рассчитывал увидеть на рассвете в спальне своей супруги. Брови Марека на мгновение сходятся, челюсть напрягается. Он задерживает взгляд на Арахе, замечает спящего в кресле лекаря и переводит внимание на меня.

– Вы не спали?

Ответить я не успеваю.

– Хозяйка всю ночь моими ранами занималась, – тяжело отзывается Арах. – Так пеклась о моем здоровье, что глаз сомкнуть не смогла.

Я даже не смотрю на наемника, прекрасно понимая, какую глупую игру он затеял.

Марек опускает взгляд на повязки Араха – ровные, тугие, стянутые аккуратными узлами, – затем снова смотрит на меня.

– Не знал, что вы столь стремительно освоили ремесло врачевателя.

Я едва опускаю ресницы, удерживая улыбку. Одной фразой Марек перечеркивает всю историю Араха и заодно напоминает, чьи раны я действительно перевязывала своими руками и сколько мучений ему это доставило. Умно. И слишком приятно для столь неподходящего утра.

– Я хотел бы поговорить с вами наедине, – говорит Марек.

– Можете говорить при мне, – сообщает Арах. – Я знаю все тайны госпожи. Я ее тень.

Марек даже не смотрит в его сторону.

– Пройдемся?

Идти куда-либо с больным плечом не хочется. Однако за пределами этой комнаты говорить будет проще.

– С удовольствием.

Беру перчатки и следую за Мареком к двери.

Мы выходим через боковую дверь в сад. Марек идет медленнее обычного, подстраиваясь под мой шаг. После встречи с Галхааном на юбилее он уже оправился: трость ему больше не нужна, походка снова стала ровной.

Некоторое время мы молчим.

– Я всю ночь провел с матушкой, – наконец говорит Марек. – Она утверждает, что не имеет отношения к нападению на вас.

Я молчу, позволяя мелким камешкам сухо хрустеть под подошвами туфель.

– Я не говорю, что верю ей безоговорочно, Элианора, – продолжает он. – Но прямых доказательств у меня нет. Только подозрения и цепочка обстоятельств, в которой слишком многое указывает на матушку. Я не прошу вас отказаться от обвинений или простить ее. Я прошу лишь дать мне время. Я выясню, кто организовал нападение и откуда им был известен ваш маршрут. Когда буду знать больше, мы вернемся к наказанию.

Я останавливаюсь.

Марек делает еще шаг, прежде чем замечает это, и оборачивается.

– Господин Марек, вы уже дважды едва не потеряли жену. Вам почти удалось стать вдовцом.

Марек смотрит на меня, и на несколько мгновений вся осторожность, с которой он вел этот разговор, исчезает. Губы размыкаются, будто он собирается ответить, но слова так и не звучат. Рука поднимается между нами – совсем немного; до моего локтя остается меньше ладони – и останавливается.

Утреннее солнце пробивается сквозь листву и ложится теплым пятном на его кожу. Где-то совсем рядом щебечет птица.

– Вы понимаете, насколько я зла? – продолжаю я.

Складка между его бровями становится глубже. Взгляд задерживается на моих глазах, словно он ждет наконец увидеть в них злость, о которой я говорю. Но на моих губах появляется улыбка.

Взгляд Марека медленно скользит по ней и снова поднимается к глазам. Пальцы поднятой руки сжимаются, и он наконец опускает ее.

– Вы понимаете, что просите меня о невозможном? Ничего не делать?.. Всего несколько часов назад меня вытащили из реки, а вы предлагаете мне… ничего не делать.

Он медленно втягивает воздух.

– Что вы хотите?

Я снова направляюсь по дорожке, и Марек молча идет рядом.

– В детстве отец наказывал меня за грубость с учителями и поведение, недостойное наследницы, запирая одну в комнате. Без книг, писем, рукоделия и разговоров. Еду приносили утром и вечером, после чего дверь снова закрывали. Сначала наказание длилось день, потом два, затем несколько суток подряд.

Я прохожу еще несколько шагов, прежде чем продолжить:

– Тридцать дней, Марек. Ровно тридцать. Все это время госпожа Эстер останется в своих покоях. Выходить ей запрещено даже в сад, столовую, семейные комнаты и домашнюю часовню. Никаких гостей, общения с семьей, писем, книг, рукоделия, счетов или иных занятий. Она не будет получать даже новостей о том, что происходит в доме. Единственное исключение – лекарь, если он действительно потребуется. Для всего остального назначьте одну служанку. Дважды в день она будет приносить простую еду, убирать и уходить. И предупредите ее заранее: если за эти тридцать дней она произнесет в покоях Эстер хоть слово, вы прикажете отрезать ей язык.

Жестокость меня не смущает. Если меня снова попытаются убить, исходов останется два: либо на этот раз у них получится, либо мне придется призвать Галхаана и отдать ему третье, последнее желание. Он спасет меня, а после заберет душу. В обоих случаях моя жизнь закончится. На этом фоне тридцать дней одиночества Эстер кажутся вполне допустимым наказанием.

Какое-то время Марек идет молча.

– Хорошо, – наконец говорит он. – Тридцать дней. Сегодня же все будет исполнено на ваших условиях. Служанку я выберу сам и лично предупрежу о последствиях нарушения запрета.

Марек поворачивается к дому и легким движением ладони указывает на дорожку. Он пропускает меня вперед, затем занимает место рядом, сохраняя между нами привычное расстояние.

Мы возвращаемся через боковой вход и проходим в холл. Здесь Марек замедляет шаг: дальше наши пути расходятся – ему к кабинету, мне в жилое крыло.

– Господин Марек, наша договоренность остается в силе. Сегодня мы должны были обсудить кандидатов для Лианны, и я не вижу причин переносить этот разговор из-за случившегося ночью.

Марек коротко кивает.

– В таком случае предлагаю не откладывать. До завтрака у нас достаточно времени, чтобы спокойно все обсудить.

В кабинете я подхожу к окну и останавливаюсь в тени портьеры. Мне нравится стоять здесь, чуть в стороне, и смотреть, как живет внутренний двор.

Марек садится в свое кресло и кладет папку на стол. Я подхожу, устраиваюсь напротив и раскрываю ее. Кандидатов всего четверо. Просматриваю сведения о каждом: все достаточно молоды, холосты, с чистой репутацией и устойчивым положением, однако ни один не дает дому аль-Вейр заметного политического преимущества. Ни у одного нет долгов, постоянной любовницы или пристрастия к игре; нет и историй, которые пришлось бы терпеть ради громкого имени.

Я переворачиваю последний лист и задерживаю на нем пальцы. Марек мог бы подобрать для сестры куда более выгодную партию. Но, судя по этой папке, прежде всего он отсеивал тех, кому не готов был доверить Лианну.

Я возвращаю папку.

– Лианна отдает кому-нибудь из них предпочтение?

Марек собирает листы, выравнивает края и только после этого отвечает:

– Нет. Ни с одним она не общалась достаточно близко, чтобы составить собственное мнение.

– Тогда стоит устроить встречи. Возможно, после знакомства кто-то из них вызовет у нее интерес.

Я поднимаюсь.

– До конца второго месяца лета выбор останется за Лианной. Если к этому сроку она не назовет имени, решение придется принять вам, Марек. Если отложить решение дольше, на приготовления к свадьбе почти не останется времени.

Марек опускает взгляд на папку, затем закрывает ее и кивает. Я прощаюсь и выхожу из кабинета, оставляя Марека наедине с четырьмя именами.

До конца лета одно из них должно связать свою жизнь с Лианной.

Глава 50: Навязчивый музыкант

Я вхожу в покои. Арах сидит за моим столом и доедает оставленный для меня завтрак. Лекарь уже закончил осмотр и складывает инструменты в сумку. Инара прикрывает за мной дверь и останавливается у стены.

– Инара, позови двоих слуг. Пусть помогут Араху добраться до его комнаты. После этого наведи здесь порядок и принеси мне завтрак.

Арах перестает жевать. Смотрит на меня так, словно я лишила его полугодового жалованья, затем откладывает хлеб.

– А если вы снова решите куда-нибудь уехать, пока я лежу в своей комнате?

– В ближайшие дни у меня много дел в поместье. Выезды пока не планируются.

Арах прищуривается. Он уже знает, сколько дел ждет меня за воротами, однако спорить не пытается.

– Как скажете, хозяйка.

Когда приходят слуги, Арах упирается ладонью в стол и пытается подняться сам. Кровь отливает от его лица, ноги подгибаются. Один из мужчин успевает подхватить его под локоть, второй поддерживает с другой стороны. Арах все же успевает забрать со стола оставшийся кусок хлеба и лишь после этого позволяет увести себя из покоев.

Лекарь провожает его взглядом и качает головой. По его словам, такие пациенты выживают после ран, способных свести в могилу любого другого, а затем гибнут из-за собственной дурости. Араху требуется хотя бы неделя покоя, но я уже понимаю: заставить его соблюдать предписания будет куда сложнее, чем зашить его раны.

Я благодарю лекаря и прошу назвать плату. К указанной сумме добавляю еще треть – за ночной приезд и молчание. Марека аль-Вейра знает весь город. Меньше всего мне нужно, чтобы по тавернам и ресторациям пошла история о полуголом наемнике, который провел ночь в постели его жены.

На последующих осмотрах я не присутствую. Все расчеты идут через Лиссу. Она же приносит мне короткие сведения о состоянии Араха. Раны заживают хорошо, однако шов на боку по-прежнему требует внимания. Сам больной выплевывает лекарства, требует мяса и вина. Судя по раздражению Лиссы, силы возвращаются к нему быстрее, чем здравый смысл.

До того дня, когда он сможет сесть в седло, я остаюсь в поместье. Решение принимаю сразу и больше к нему не возвращаюсь. Арах груб, своеволен и временами совершенно невыносим, однако другого бойца, способного заметить опасность раньше всех и без колебаний принять удар на себя, днем с огнем не сыщешь. Несколько дней ожидания стоят дешевле третьего желания.

С Верхнего рудника приходят отчеты управляющего. Рабочие расчистили еще один проход, укрепили опоры и добрались до старой выработки. Для продолжения требуются древесина, железные скобы и инструменты. В отдельном перечне указаны имена людей и плата за отработанные дни. Управляющий также ждет моего решения о найме дополнительных работников.

С канатным двором Герта положение ничем не лучше. Будь проклят этот Тещин язык. Объезд удлиняет каждую поездку на два дня, увеличивая плату возницам и охране, расходы на корм для лошадей и ночлег. С дорогой придется что-то решать, и чем быстрее, тем лучше.

Так за отчетами, расчетами и письмами проходит первая неделя. Я почти не замечаю своего добровольного заточения. Эстер переносит эту неделю куда тяжелее. Утром Инара сообщает, что ночью госпожа несколько часов звала Лианну, а под утро ей стало плохо. Служанка сразу послала за Мареком, и тот вызвал лекаря. К счастью, все обошлось. После капель Эстер уснула, однако Марек еще долго оставался в ее покоях.

Я отпускаю Инару. Едва дверь закрывается, снова принимаюсь за отчет с Верхнего рудника. Однако прочитать больше нескольких строк не успеваю. Инара возвращается с серебряным подносом. На нем лежит сложенное письмо.

– Прибыл посыльный из города, госпожа. Ожидает ответа…

Она подходит к столу и ставит поднос передо мной. Я узнаю плотную дорогую бумагу, сургучную печать Храма музыки и выведенные внизу каллиграфическим почерком слова:

«Ваш преданный слуга».

Снова Эстеван.

Я сцепляю пальцы и, опустив на них подбородок, смотрю на письмо. В прошлый раз послание отправилось в огонь, а городской посыльный вернулся к своему нанимателю с пустыми руками. Я рассчитывала, что этого будет достаточно.

Люди, увлеченные собственными чувствами, удивительно легко находят в чужих поступках удобный для себя смысл. После первого письма я оставила Эстевану возможность понять отказ и сохранить достоинство. Он предпочел услышать в моем молчании то, что ему хотелось. Значит, теперь получит ответ, который невозможно принять за робость или приглашение проявить настойчивость.

Я размыкаю сцепленные пальцы.

– Инара, позови Араха.

Через несколько минут Арах входит в покои и останавливается напротив стола. Его лицо все еще бледное, движениям недостает привычной легкости, но, по словам Лиссы, утром он снова упражнялся с клинками во дворе и собрал у окон почти всех служанок.

Раз сил хватает на то, чтобы размахивать мечами и развлекать восторженных зрительниц, с моим поручением он тоже справится.

Инара остается стоять у двери. Ее взгляд несколько раз скользит к лежащему на подносе письму, задерживаясь на нетронутой печати.

Я пододвигаю поднос к краю стола. Арах берет письмо, поворачивает в руках и медленно читает:

– «Ваш преданный слуга».

На его губах появляется ухмылка.

– А я-то думал, что после ночи в вашей постели главным поставщиком слухов в этом доме останусь я. Выходит, у меня появился конкурент.

Инара опускает глаза. Я оставляю замечание без ответа.

– Письмо прислал Эстеван, музыкант из Храма, выступавший на вечере перед конкурсом. Конкурс завершился и вместе с ним все причины для нашего общения. Это уже второе послание.

– Его убить?

– Нет. Дождетесь, когда Эстеван останется один и лично объясните, чем грозит попытка втянуть замужнюю женщину в тайную переписку.

– И вы ради этого подняли меня с постели?

– После разговора сломаете ему два пальца на правой руке. Кости не дробить: Эстевану еще играть.

Инара резко втягивает воздух.

Арах поворачивает голову в ее сторону. В его глазах появляется настоящий интерес.

– Восхищаюсь вашим умом, хозяйка. Один мужчина получит сломанные пальцы, второй – приятную новость. Я прав, Трусиха? – спрашивает он, не сводя с нее взгляда.

На моих губах появляется улыбка. Арах понял, зачем я оставила Инару в комнате: она расскажет Мареку о письме и о том, какой ответ получит Эстеван за свою настойчивость.

Арах опирается ладонью о столешницу и склоняется надо мной, заглядывая прямо в глаза. Движение отзывается болью в боку: на мгновение его челюсть напрягается, однако он остается на месте.

– Вы его любите, – произносит он. – Марека этого… как его там? По глазам вижу, хозяйка, что любите.

Улыбка медленно сходит с моих губ. Я продолжаю смотреть на него. Он ждет возражения, но у меня пока нет ответа даже для себя.

– Вас никто не должен увидеть. Никто, кроме Эстевана, не должен связать нападение со мной.

– Письмо?

– Верните ему.

Он еще несколько мгновений изучает мое лицо, затем выпрямляется, убирает письмо за ремень и направляется к выходу. Я жду, пока дверь за ним закроется, и отпускаю Инару. Оставшись одна, опускаюсь поверх покрывала. Поворачиваюсь на бок, закрываю глаза и запрещаю себе думать о словах Араха.

– Хозяйка…

Я открываю глаза. За окнами уже темнеет, а Арах стоит у двери, привалившись плечом к косяку. Выглядит он так, словно поездка в Храм оказалась лучшим развлечением за последние несколько дней.

– Все сделал, – сообщает он. – Письмо вернул, предупреждение передал. Меня никто не видел. А вот вашего музыканта услышали многие. Вой поднялся такой, что пол-Храма сбежалось. Ну и голосище у него – думал, на левое ухо оглохну.

Арах усмехается, но тут же кривится и сильнее наваливается на дверной косяк. Ладонью он прижимает бок.

– Как вы?

Он отнимает ладонь и смотрит на кровь, проступившую на пальцах. Удовольствие мгновенно исчезает с его лица.

– Кажется, швы разошлись. Проклятье… Костлявая меня убьет.

– Арах, не говорите глупостей. Отправляйтесь в свою комнату и отдыхайте.

– Глупости? Да она называет меня безмозглым покойником, пьяной скотиной и ходячим наказанием, – ворчит он, отталкиваясь от косяка. – А вчера пообещала пришить к постели, если швы еще раз разойдутся.

Он настороженно выглядывает в коридор и, убедившись, что Лиссы поблизости нет, понижает голос:

– Между нами, хозяйка: я перевязок у Костлявой боюсь больше, чем вооруженной засады.

– Идите, Арах.

Он тяжело вздыхает и уходит.

Я зову Инару и прошу принести вина и легких закусок. Вскоре на столе появляются сыр, мармелад, фрукты, хлеб и открытая бутылка. Инара наполняет бокал и уходит.

Я отпиваю вино и снова вспоминаю Араха, склонившегося надо мной.

Вы его любите.

Люблю?

Я давно перестала верить в любовь. Наверное, это произошло, когда я похоронила первого мужа. Каждая следующая смерть лишь укрепляла во мне это убеждение: рядом со мной любовь не спасает. Она выбирает следующую жертву.

С Мареком все еще сложнее. С неприятной ясностью я понимаю: он именно тот человек, с которым можно было бы договариваться всю жизнь. Мы подходим друг другу: даже после жестокости, обиды и почти состоявшегося разрыва мы оба готовы сесть за стол и вернуться к разговору. Мне нравится, как он держится, принимает решения и отвечает за них. Как хмурится, подбирает слова и ищет слабое место в моих доводах. Я понимаю даже его преданность матушке, хотя именно она доставляет мне столько боли. Порой мне хочется занять в его жизни место, которое он защищал бы с тем же упрямством.

Марек привлекает меня и как мужчина.

Если бы между нами не стояли его мать, мое проклятие и все, что уже произошло… Если бы мне пришлось выбирать между Севером и жизнью рядом с Мареком, его объятиями, детьми, которых я могла бы ему родить…

Я подношу бокал к губам и делаю несколько глотков.

Выбирать мне все равно не придется.

Глава 51: Цена «Великой любви»

Через неделю Арах снова садится в седло, и мы возвращаемся к привычным поездкам. Дела на Верхнем руднике, канатном дворе и в городской управе, скопившиеся за время моего вынужденного затворничества, постепенно приходят в порядок. Все шло бы быстрее, если бы не жара. К полудню дороги раскаляются, лошади идут тяжело, люди чаще отдыхают и хуже соображают. Одна поездка сменяет другую, и незаметно для меня второй летний месяц подходит к концу, а вместе с ним истекает срок, данный Лианне для выбора мужа.

В кабинете Марека открыты оба окна, но легче от этого не становится. Он сидит во главе стола, я – у окна. Между нами лежит знакомая папка с четырьмя именами.

Лианна появляется на пороге через несколько минут. На ней светлое летнее платье, волосы собраны выше обычного, однако несколько влажных прядей прилипли к вискам. Она приветствует брата коротким поклоном, скользит взглядом мимо меня, сразу замечает папку и замирает.

Марек жестом указывает на стул.

Она опускается в кресло напротив меня, слева от брата. Чуть поворачивается к нему, окончательно оставляя меня за пределами разговора.

– Лианна, – начинает Марек, – у тебя было достаточно времени, чтобы сделать выбор. Я хочу услышать твое решение.

– Я никого не выбрала.

– Лианна… – в голосе Марека появляется предупреждение.

– Я не выйду замуж. – Она делает глубокий вдох и сильнее прижимает ладони к коленям, словно пытаясь унять дрожь.

– Если ты не назовешь имя, выбор сделаю я.

Лианна резко вскидывает голову, губы размыкаются, но слова находятся не сразу.

– Нет. Ты не можешь… – Она сбивается и подается к нему. – Марек, прошу тебя. Не надо.

Он хмурится.

– Тогда объясни причину.

Лианна молчит. Пальцы сминают ткань платья. Она на мгновение закрывает глаза, но вернуть самообладание не удается.

– Я не могу выйти замуж, – произносит она уже тише. – Не сейчас.

«Не хочу» незаметно превращается в «не могу».

Я внимательнее всматриваюсь в нее. Лицо бледнеет, дыхание становится частым и поверхностным. Еще немного и она упадет в обморок. Я осторожно касаюсь руки Марека и взглядом указываю на кувшин. Он наполняет стакан и протягивает сестре.

Лианна хватается за стакан обеими руками, но тот дрожит в ее пальцах. Марек не отпускает его, пока она не делает несколько глотков. Только после этого возвращается в свое кресло.

– Послушай меня, Лианна. Я сам выбрал этих четверых. Я знаком с каждым лично, и у меня нет причин сомневаться в них. К тебе будут относиться с уважением. Тебе нечего бояться.

Лианна смотрит на него широко раскрытыми глазами. Губы шевелятся, но голос появляется не сразу.

– Мне есть чего бояться…

Марек ждет.

Лианна не отводит взгляда от брата. Она все еще надеется, что он поймет без слов и ей не придется произносить все вслух. Марек не понимает. Я тоже.

Она втягивает воздух.

– Я беременна.

Взгляд Марека опускается к ее пока еще совершенно плоскому животу, затем возвращается к лицу. Его рука лежит рядом с папкой. Четыре достойных жениха. Четыре семьи, ожидающие решения. И девушка, которая уже носит чужого ребенка. Марек первым приходит в себя.

– Кто отец?

Она опускает глаза и проводит большим пальцем по влажному следу, оставленному стаканом на платье.

– Лианна, кто отец ребенка? – повторяет Марек, повысив голос.

– Арах.

Имя звучит отчетливо. Марек поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются. Он тянется к колокольчику. На звон приходит молодой слуга и останавливается у двери, сразу уловив напряжение в кабинете.

– Найди Араха и приведи сюда, – приказывает Марек. – Немедленно.

Слуга кланяется и выходит.

Пока мы ждем, я поднимаюсь и подхожу к окну. Смотрю во двор, пытаясь уложить в голове случившееся.

В первый же день появления Араха в поместье я запретила ему приближаться к Лиссе и Инаре. О Лианне я даже не подумала. Считала, что воспитание, приличия и страх перед семьей станут для нее достаточной преградой. Я ошиблась.

Я перевожу взгляд на Марека. По его лицу невозможно понять, что он чувствует.

Арах входит в кабинет и оглядывает присутствующих. Его взгляд задерживается на Лианне, затем возвращается ко мне.

– Вы звали, хозяйка?

– Закройте дверь, – говорю я.

Арах выполняет приказ и остается у порога. Держится как всегда: спокойно, чуть расставив ноги и заложив большой палец за пояс.

– Госпожа Лианна сообщила, что беременна. Отцом она назвала вас, – говорю я.

Большой палец выскальзывает из-за пояса. Теперь Арах смотрит прямо на Лианну. В его взгляде появляется вопрос, но задавать его он не спешит.

– Мне об этом госпожа Лианна не говорила, – произносит он наконец.

– Саму связь ты не отрицаешь? – Голос Марека звучит обманчиво ровно.

– Марек, пожалуйста… – едва слышно произносит Лианна и тут же сжимается под его взглядом.

– Не отрицаю, – прямо отвечает наемник.

– Ты принудил ее?

– Марек?! – сдавленно вскрикивает Лианна, резко вскидывая голову.

– Нет.

– Что ты ей пообещал? Увезти или взять в жены?

– Я похож на умалишенного? – Арах хмурится и складывает руки на груди. – Я наемник на жалованье у северянки. За душой – конь да меч. Что я мог ей наобещать?

Пальцы Лианны стискивают стакан, словно только сейчас она понимает, чем для него были их встречи.

Я отворачиваюсь к окну и упираюсь пальцами в нагретый солнцем подоконник.

За связь с Лианной… Южные законы я знала недостаточно хорошо, но обычаи благородных домов везде одинаковы: за совращение господской дочери наемника ждет либо петля, либо плаха. Никто не станет выяснять, что произошло. Его просто казнят на заднем дворе без суда и лишних свидетелей.

Он выдержал двадцать ударов у позорного столба, не проронив ни звука, и рисковал жизнью, защищая меня. Я почти поверила, что в этом враждебном крае у меня появилась хоть одна опора. А он все растоптал, даже не задумавшись о последствиях.

– Убирайтесь, Арах. Я больше не желаю вас видеть. Немедленно покиньте поместье и никогда не возвращайтесь.

– Он никуда не поедет, – произносит Марек и поднимается из-за стола.

Он даже не смотрит на меня – только на Араха. Марек останавливается в нескольких шагах от наемника.

– Ты прекрасно знаешь законы этого края, Арах. – Голос Марека почти спокоен. – До конюшни ты дойдешь. Там я перекину веревку через балку и затяну ее на твоей шее. К полудню твое тело сбросят в общую яму за городской стеной.

– Марек, нет! – вскрикивает Лианна.

Она срывается с кресла так резко, что стакан летит на пол и разбивается. Лианна падает перед братом на колени и хватается за его рукав.

– Марек, умоляю тебя! Не трогай его! Он не виноват… Это я. Я сама пришла к нему!

Марек не отдергивает руку. Смотрит на сестру сверху вниз, и его лицо постепенно каменеет.

– Сама пришла? На что ты надеялась, Лианна? Поставить меня перед фактом, чтобы я выдал тебя за него, лишь бы скрыть позор?

– Ты не оставил мне выбора! Я думала, ты нас любишь, а ты по ее воле запер матушку. – Лианна бросает на меня полный ненависти взгляд. – А передо мной положил папку с четырьмя чужими фамилиями. Для тебя я – еще одно дело, которое нужно уладить до конца лета. А он… Он сильный! Он не боится ни тебя, ни этого дома.

– Значит, за свою свободу ты решила заплатить добрым именем нашей семьи.

Он освобождает руку от ее хватки и обращается к Араху.

– А ты на что рассчитывал? Я уже однажды сохранил тебе руку и позволил остаться под своей крышей. Ты принял мое снисхождение за право забраться в постель к моей сестре? Или решил, что ее беременность заставит меня привести священника и назвать тебя ее мужем?

При упоминании священника Лианна замирает и с надеждой смотрит на Араха.

– Ни на что я не рассчитывал, – отвечает он. – Госпожа пришла сама, а меня долго уговаривать не пришлось. Хотите казнить – казните. Но жениться не стану.

Лианна белеет. Она отшатывается, упирается ладонью в пол и смотрит на Араха так, будто он только что ударил ее ножом под ребра.

Марек несколько мгновений смотрит на сестру.

– Ты слышала его, Лианна?

Она не отвечает. Только судорожно втягивает воздух.

– Ты бросила имя нашей семьи под ноги уличному псу, – продолжает Марек. – Этот выбор ты сделала сама, Лианна. И цену за него заплатишь сама.

– Марек, прошу…

– Сегодня ты избавишься от ребенка. Лекарь принесет отвар. К концу лета ты выйдешь замуж за господина Корлиуса. В его доме у тебя будет достойное положение. И еще одно: когда закончится срок заточения матушки, она не услышит ни слова о ребенке, Арахе и сегодняшнем разговоре. Если до нее дойдет хотя бы часть правды, ты отправишься к Корлиусу в одной сорочке – без приданого и моей защиты.

– Марек… Нет… Ты не понимаешь… – шепчет Лианна, захлебываясь слезами и протягивая к нему дрожащие руки.

Лицо Марека остается неподвижным. Лишь вздувшаяся на виске жилка выдает, каких усилий ему стоит сохранять спокойствие. Не глядя на сестру, он подходит к Араху.

– Какое наказание меня ждет?

– Суда не будет. Позор не выйдет за стены поместья. Случившееся останется тайной.

– Значит, я могу остаться в поместье, если хозяйка позволит? – спрашивает наемник, не отводя глаз.

– Можешь, – отвечает Марек. – Как глава дома я считаю это дело закрытым. Но как брат…

Кулак Марека врезается Араху в челюсть. Голова наемника дергается назад. Он пошатывается, но удерживается на ногах. Из разбитой губы на подбородок стекает темная кровь.

Марек разжимает кулак. Костяшки его пальцев быстро наливаются красным.

– Этого мало за то, что ты сделал. Но твоя смерть лишит даму Элианору единственного человека, способного ее защитить. Она слишком много сделала для моего дома, чтобы теперь расплачиваться за твой поступок. Убирайся с моих глаз, наемник.

Арах проводит тыльной стороной ладони по губам, коротко кивает и выходит, даже не взглянув на Лианну.

Марек поворачивается к сестре:

– Встань. Иди в свои покои и оставайся там. Через час я приду с лекарем. Если тебе вздумается причинить себе вред, вспомни о матушке. Ее сердце не выдержит еще одной смерти в этом доме.

Лианна с трудом поднимается с пола и, шатаясь, выходит. Дверь за ней закрывается. Марек ждет, пока ее шаги стихнут в коридоре, затем подходит к столу, наливает воду в чистый стакан и протягивает его мне.

Я смотрю на воду.

– Выпейте.

Я не двигаюсь.

– Это моя вина, – произношу я. – Я привела наемника в дом. Должна была…

– Довольно, Элианора.

Он ставит стакан на подоконник рядом с моей рукой и остается возле меня.

– В случившемся есть и моя вина, – продолжает он. – Я выделил ему комнату среди слуг и позволил остаться. После случая с матушкой следовало выставить его за ворота, но я терпел наемника, потому что он был нужен вам.

– Но ваша сестра…

– Моя сестра поступила крайне необдуманно.

– Не думаю, что это был расчет. Скорее отчаянная попытка самой решить свою судьбу.

Марек кривит губы в безрадостной усмешке.

– Я знаю свою сестру. Лианна не умеет строить планы дальше завтрашнего дня. Она просто испугалась. Испугалась чужого дома, необходимости стать взрослой и нести ответственность. Поэтому и пришла к нему. Арах показался ей достаточно сильным, чтобы за его спиной можно было спрятаться и снова остаться ребенком.

Марек опускает взгляд на покрасневшие костяшки и сгибает пальцы.

– Если бы я не назвал ее поступок расчетом и не заставил ее увидеть, как мало значили для Араха их встречи, она до конца жизни цеплялась бы за мысль, что пострадала ради великой любви.

– Но ребенок… – тихо говорю я. – Вы ведь не собираетесь…

– Собираюсь, – без колебаний отвечает Марек. – Этот ребенок никому не нужен. Для наемника он станет лишним ртом и обузой. Для дома аль-Вейр – приговором. Если я позволю ему родиться, он уничтожит репутацию Лианны. Ни один достойный человек не возьмет ее в жены, а город смешает нас с грязью. Можете презирать меня за это, но я сделаю то, что должен.

Он замолкает.

Я тоже не отвечаю. В кабинете слышно лишь, как щебечут за окном птицы.

– Проводите меня до моих покоев, Марек, – произношу я. – Боюсь, ноги меня не удержат.

Марек медленно выдыхает, и черты его лица едва заметно смягчаются. Он делает шаг вперед и подставляет мне согнутую в локте руку. Я убираю ладонь с подоконника и кладу ее на его предплечье.

До моих покоев мы идем молча. Марек поддерживает меня под локоть, подстраиваясь под мой шаг.

Глава 52: Одинокая свеча

У дверей моих покоев Марек замедляет шаг и помогает мне переступить порог. Моя ладонь все еще лежит на его предплечье, пальцы чувствуют тепло сквозь ткань рубахи, и еще несколько мгновений я продолжаю держаться за него, хотя пол под ногами уже перестал качаться.

Инара поднимается мне навстречу, но останавливается, заметив наши лица.

Я разжимаю пальцы. Марек коротко склоняет голову и выходит в коридор. Его шаги постепенно стихают, растворяясь в привычных звуках дома. Я подхожу к столу и опускаюсь в кресло.

– Уйди. Сегодня я никого не хочу видеть, – говорю я Инаре.

Она бросает быстрый взгляд на мое лицо, склоняется в поклоне и выходит.

Передо мной лежат знакомые листы, исписанные неровным почерком управляющего. Я моргаю, пытаюсь читать дальше, но строки расплываются перед глазами.

Во дворе раздается стук колес. Я подхожу к окну. К крыльцу подкатывает небольшая закрытая повозка. Лекарь выбирается наружу, берет потертый кожаный саквояж и торопливо поднимается по ступеням. Марек встречает его у дверей. Они обмениваются несколькими словами, и оба исчезают в доме.

Я возвращаюсь к столу и снова сажусь за отчет. Читаю о каких-то балках и скобах, однако взгляд всякий раз возвращается к одной и той же строке, пока буквы окончательно не сливаются в темную полосу. Я прижимаю пальцы к вискам и закрываю глаза.

Перед глазами возникает усталое, сосредоточенное и почти неподвижное лицо Марека. Он уверен, что спасает сестру от будущего позора, а дом – от падения. Возможно, когда Лианна станет женой Корлиуса и родит ему детей, она сумеет простить брату сегодняшнюю жестокость.

Но сейчас…

Я заставляю себя оборвать эту мысль, но она все равно возвращается.

Что, если бы это был ребенок Марека?

Стал бы он бороться за нашего ребенка, если бы его рождение угрожало имени дома или интересам Совета?

Я представляю ладонь Марека на своем животе, и от этого простого образа боль расходится под ребрами. Он стоит за моей спиной, касается щекой волос и ждет первого движения ребенка. Мои пальцы лежат поверх его руки, и я знаю, что он хмурится, хотя его лица не вижу. Марек всегда хмурится, когда чувства требуют от него слов.

Каким был бы наш ребенок?

Возможно, у него были бы серые глаза и светлые волосы Алмеров, а может, смуглая кожа и темные волосы Марека. Он рос бы в этом доме, бегал по галереям, прятался от Хельвы за портьерами и путался под ногами у слуг. Марек учил бы его держаться в седле, а я – читать и писать.

Эта жизнь складывается передо мной с пугающей легкостью. Я вижу Марека у колыбели и себя рядом с ним.

Я прижимаю ладонь к животу и впервые ловлю себя на том, что хочу ребенка от Марека.

Эта мысль пугает. Я тут же напоминаю себе, что рядом со мной любовь всегда заканчивается погребальным костром. Галхаан способен слышать меня даже без призыва, а сейчас каждая мысль ведет к Мареку. Стоит демону понять, кем он стал для меня, и тот получит самый простой способ заставить меня потратить последнее желание. Я резко убираю ладонь с живота, выпрямляюсь и медленно вдыхаю, пытаясь взять мысли под контроль.

Но Марек все равно остается перед глазами, и чем сильнее я стараюсь вытеснить его, тем яснее вижу.

Как изгнать из головы человека, если все внутри тянется к нему?

Ответа я найти не успеваю. За окнами уже темно, и во дворе снова раздается стук колес. Я подхожу к окну в тот миг, когда лекарь спускается с крыльца. Марек провожает его до повозки, ждет, пока за экипажем закроются ворота, и медленно возвращается в дом.

Значит, решение исполнено, и теперь остается только молиться.

На Севере ребенку дают имя после первого вдоха, связывая его душу с родом. Тому, кто уходит раньше и остается без имени, до рассвета зажигают у окна тонкую восковую свечу. Ее огонь указывает душе путь через вечные снега к дому предков.

В детстве я однажды увидела такую свечу в комнате молодой прачки. Женщина лежала на кровати, прижав сложенные руки к животу, а старая экономка сидела рядом и поправляла ей одеяло. Я спросила, для кого зажгли огонь. Экономка вывела меня в коридор и объяснила, что этой ночью маленькая душа отправляется через снег к своим предкам.

Тогда за окнами стояло лето, и слова о снеге показались мне странными. Она сказала, что на той стороне снег лежит всегда и каждый северянин возвращается домой через него.

Я зажигаю свечу, ставлю ее на подоконник и смотрю, как тонкое пламя дрожит, отражаясь в темном стекле. Ребенок Лианны принадлежал Югу. Я знаю, что здесь существуют свои слова для такого прощания, свои молитвы и обычаи, но Лианне произнести их не позволят. У обряда могут появиться свидетели и тайная потеря превратится в известие, которое к утру разойдется по всему дому. Марек всеми силами старается сохранить доброе имя сестры, поэтому вместе с ребенком Лианна теряет даже право оплакать его.

Северные традиции здесь мало кому знакомы, и, если сделать все тихо, никто не поймет, для кого горит эта свеча.

Я опускаюсь на колени перед окном и складываю руки у пламени, чтобы чувствовать его тепло кончиками пальцев. Сначала обращаюсь к богам Юга, ведь ребенок зачат на их земле и носит кровь одной из ее дочерей.

– Боги Юга, примите эту душу и дайте ей приют. Она приходит к вам без имени, погребальных даров и материнского прощания, но в этом нет ее вины. Согрейте ее и позвольте обрести покой.

Я замолкаю и смотрю на огонь. Свеча горит ровно, по ее тонкому боку стекает воск, собирается у основания светлой каплей и медленно застывает. Я закрываю глаза и мысленно обращаюсь к тем, кому молилась с детства.

– Боги Севера, если боги Юга отвернутся от этой души, встретьте ее у края вечных снегов и проводите к дому моих предков. Пусть среди них найдется тот, кто примет ребенка на руки и приютит у своего очага.

Я остаюсь на коленях, пока свеча не начинает гаснуть: пламя уменьшается, прижимается к самому воску, снова поднимается и еще некоторое время дрожит. Наконец фитиль вспыхивает в последний раз и гаснет.

По северному обычаю теперь следует завернуть огарок в полотно и отнести под рябину до восхода солнца. Рябины в поместье аль-Вейр нет, зато во дворе растет старый вяз, за которым Галхаан оставил меня в ночь моего возвращения. Тогда широкая крона укрыла нас от света факелов и чужих глаз. Вяз уже хранит одну мою тайну и сохранит еще одну.

Я заворачиваю огарок в кусок полотна и выхожу из покоев. Дом еще спит, но возле ворот несут службу двое стражников, негромко переговариваясь и время от времени поглядывая на дорогу. Я приближаюсь к дереву, все время оставляя широкий ствол вяза между собой и караульными. Подойдя к дереву, опускаюсь на колени, кладу сверток между корнями и разгребаю руками сухие листья. Под листьями земля мягкая. Я выкапываю неглубокую ямку, кладу в нее огарок, засыпаю его землей, прижимаю ладонью и возвращаю на место листья, скрывая свежий след. Грязь забивается под ногти и остается в складках кожи, но я еще некоторое время держу ладонь на примятой земле.

– Твоя мать хотела тебя, – шепчу я. – Прости, что прощаться с тобой пришлось мне.

Вернувшись в покои, я высыпаю деньги из кошеля на стол и пересчитываю их. Беру отчеты управляющего. Глаза скользят по ровным строкам расходов… Я снова смотрю на золото. Того, что осталось, не хватит, чтобы запустить рудник. Продолжать работы я смогу еще месяц, самое большее – два. Потом придется распустить людей. Или пойти к Мареку и попросить денег в долг.

Я откладываю отчеты. Средства, вложенные в канатный двор, начнут приносить прибыль лишь тогда, когда Герт получит возможность возить сырье по Прямой тропе. Пока дорогой распоряжаются разбойники, каждый груз будет зависеть от воли их главаря. Значит, придется договориться с ним напрямую. Искать человека, который годами скрывается в предгорьях, бессмысленно: гораздо проще заставить его людей привести меня к нему. Я стану приманкой, а Арах поможет мне пережить встречу с теми, кто выйдет к повозке.

Еще вчера мысль рискнуть жизнью Араха заставила бы меня искать другой путь. Сегодня я готова заплатить ею за возможность добраться до главаря.

Я сгребаю монеты обратно в кошель и звоню в колокольчик. Инара появляется почти сразу и молча склоняется передо мной.

– Позови Араха.

Арах приходит спустя несколько минут. Он останавливается у двери и ждет. Лицо непривычно серьезное. На разбитой губе запеклась кровь, вдоль челюсти проступает темный след от удара Марека.

Я тоже смотрю на него. Арах воспользовался тем, что Лианна сама пришла к нему, теперь я воспользуюсь тем, что он сам остался у меня на службе.

– Через час выезжаем. Нас ждет дальняя дорога, поэтому проверьте оружие и возьмите все необходимое на несколько дней.

Арах хмурится и пристально смотрит на меня. Затем коротко кивает и направляется к двери.

Оставшийся час я провожу за столом. Первое письмо пишу Мареку, сообщая все, что потребуется знать в случае моего исчезновения. Второе предназначается Лиссе и занимает всего несколько строк. Закончив, я перечитываю оба письма, сворачиваю их, вывожу имена на внешней стороне и прячу в верхний ящик стола под книгой счетов. Если я не вернусь, их найдут при первом же осмотре.

Когда во дворе раздаются голоса конюхов, я закрываю ящик, надеваю перчатки и выхожу.

У крыльца меня ждет закрытая повозка. Возничий заканчивает проверять упряжь, а Арах стоит рядом, сложив руки на груди. Заметив меня, возничий подходит к дверце.

– Госпожа, позвольте спросить, куда вы направляетесь?

– К канатному двору Гилберта.

Возничий бросает взгляд на закрепленные сзади дорожные сумки, затем смотрит на меня, но лишних вопросов не задает.

– Как пожелаете.

– Сегодня ваши услуги не потребуются, – говорю я. – Повозкой будет править Арах. Заберите и его коня – он не понадобится.

– Да чтоб меня… – выдыхает Арах.

Он передает повод своего коня возничему, дожидается, пока я поднимусь в повозку, резко закрывает дверцу и забирается на козлы. Мы трогаемся, створки ворот расходятся, и вскоре поместье остается позади.

Я сижу, откинувшись на спинку, и слушаю ровный топот лошадей.

Когда мы отъезжаем достаточно далеко, я приоткрываю шторку.

– Остановите повозку.

Арах натягивает вожжи, и повозка останавливается.

– Дальше поедем к Прямой тропе, – говорю я.

Он закрепляет вожжи и спрыгивает с козел. Смотрит на меня, затем поворачивается в сторону поместья аль-Вейр. Вдали еще видна тонкая серая полоска тракта, по которому мы только что ехали, но сам дом уже скрылся за холмами.

Наконец понял, зачем я велела оставить его коня в поместье, – думаю я. Теперь, чтобы предупредить Марека, ему придется нарушить прямой приказ.

– Вы в своем уме, хозяйка? – цедит Арах. – Прямая тропа уж который месяц заброшена. В оврагах засели головорезы из предгорий, и, если эти ублюдки выйдут к повозке, один я вас не отобью. Они не посмотрят, чей герб выбит на дверце. Хрен со мной – я за свою жизнь столько дерьма натворил, что давно заслужил нож под ребро. Но вы женщина, хозяйка.

Арах упирается ладонью в дверцу.

– Дайте мне вернуться за своим конем и людьми Марека. Я соберу отряд, и мы проедем по этой тропе от начала до конца. Хотите найти разбойников – найдем, хотите их главаря – притащим связанным. Но один я вас туда не повезу.

– Слишком много слов для клинка.

Он сплевывает на обочину и отступает на шаг.

– Вы хоть понимаете, что эти твари с вами сделают, прежде чем перерезать глотку и сбросить тело в овраг? Выволокут из повозки, повалят в пыль и полезут по очереди.

– Я слышала каждое слово, Арах. Теперь сядь на козлы и правь к Прямой тропе. Живо.

Наемник дергает головой, словно от пощечины, и сжимает кулаки. Его взгляд задерживается на моих глазах, но я смотрю спокойно.

– Ну и ведьма же вы, хозяйка, – глухо выдыхает он сквозь зубы.

Арах возвращается к лошадям, снимает вожжи с крюка и забирается на козлы. Некоторое время он сидит неподвижно.

– Но, пошли, проклятые! – рявкает Арах и резко бьет вожжами по крупам лошадей.

Глава 53: Королева и Пастух

За поворотом открывается селение. Солнце опускается к вершинам предгорий, окрашивая выбеленные стены теплым медным светом. Дома здесь стоят редко. На окнах темнеют заколоченные ставни, выгоревшая трава подступает к порогам и заполняет пустые дворы. Дорожный двор я замечаю по каменной поилке и нескольким столам из потемневших досок. Под залатанной парусиной две женщины перебирают фасоль, а мужчина с проседью чинит упряжь.

Арах останавливает повозку, спускается с козел и открывает дверцу. Я выхожу. Шило в руке мужчины замирает у самой пряжки. Он смотрит на серебряный герб аль-Вейров, задерживает взгляд на разбитом лице Араха, а затем заглядывает за повозку, туда, где оседает поднятая колесами пыль.

Хозяйка дорожного двора, крепкая женщина лет пятидесяти, проводит меня в комнату с окнами, выходящими во двор. Она ставит на стол миску фасоли, холодную лепешку и кружку мутной кислой браги. За окном Арах подводит лошадей к каменной поилке. Женщина несколько раз переводит взгляд с него на меня, потом вытирает ладони о передник и склоняется ближе.

– Простите мою смелость, госпожа, но… поворачивали бы вы обратно, пока свет еще держится. За последними домами начинается Прямая тропа. Весной в оврагах засели люди из предгорий. Стража дважды ходила их выбивать, да только зря положила людей. С тех пор купцы и возчики держатся Тещиного языка.

Я достаю из кошеля серебряную монету и кладу на стол.

– Госпожа… – сипло выдыхает она и низко кланяется. – Помилуйте, за что же?..

– За предостережение.

– Боги вас сохрани, госпожа, – бормочет она, пятясь под навес.

Арах появляется в комнате, когда в моей кружке остается всего несколько глотков. Хозяйка протягивает ему лепешку и полоску вяленого мяса. Арах сминает лепешку в руке, прислоняется плечом к дверному косяку и принимается есть. Жует медленно, словно через силу, не отрывая от меня взгляда. На его разбитом лице читается глухое, злое ожидание.

Я допиваю брагу и ставлю глиняную кружку на стол. Мутная кислая жижа слегка ударяет в голову – сказываются пустой желудок и духота, накопившаяся под низкой крышей.

Редкостная мерзость, – думаю я. Впрочем, чего еще ждать от кукурузного зерна, воды и жары?

Тепло расходится по крови, и внутреннее напряжение немного отпускает. Я знаю, что Галхаан не позволит разбойникам сделать со мной то, о чем кричал наемник. Он ревнив и уже убивал моих мужей, но я не знаю, в какой миг он вмешается. Может счесть разорванный ворот недостаточным поводом и явиться слишком поздно или, наоборот, устроить резню, прежде чем я доберусь до главаря. А мне не нужны растерзанные трупы на обочине. Мне нужен их главарь. Нужен контроль над тропой.

Я поднимаюсь и иду к выходу.

Арах стоит в дверях, загораживая половину прохода.

Я останавливаюсь перед ним.

– Дорогу, Арах.

Желваки на его скулах напрягаются. Затем он медленно отступает, освобождая проход.

Я выхожу на улицу.

Когда повозка трогается, я слышу, как одна из женщин под навесом тихо охает. Вскоре скрип колес заглушает голоса, а последние дома скрываются за поворотом.

Темнеет быстро. Солнце скрывается за предгорьями, и закатная медь на глазах выцветает, сменяясь пепельной синевой. Прямая тропа тянется широкой полосой между рекой и лесом: слева, у самой дороги, бурлит мутная вода, справа за колеей поднимается поросший соснами склон. Твердая глина под колесами перемежается россыпями камней. Весенний паводок размыл старые колеи и прорезал дорогу поперечными промоинами. Колеса то и дело соскальзывают в вымытые канавы, повозка кренится, а затем с рывком выбирается обратно.

После очередного рывка Арах натягивает вожжи, и повозка замирает. Я отодвигаю шторку. В нескольких шагах впереди поперек дороги лежит сосновый ствол, вершина которого свешивается к реке. У обочины темнеет заброшенное здание.

– Засада? – спрашиваю я.

– Она самая, – отзывается Арах. – Сосну срубили наверху и спустили сюда волоком.

Я толкаю дверцу и спускаюсь на каменистую землю прежде, чем кто-либо успевает показаться.

Арах уже спрыгнул с козел. Его рука ложится на рукоять меча.

– Убери оружие и оставайся возле повозки, – приказываю я, не оборачиваясь.

Наемник сплевывает и одним резким движением выдергивает клинок из ножен.

– Ага, сейчас. Чтобы меня потом призраки и во сне, и наяву донимали? Стойте сзади, хозяйка.

Он делает шаг вперед, закрывая меня широким плечом. Почти одновременно из-за здания появляется всадник и останавливает темно-гнедого коня. Следом выезжают еще трое. Двое возникают позади нас, отрезая путь обратно. Все шестеро движутся спокойно, удерживая коней на шагу.

Одеты они каждый на свой лад: на них темные жилеты и выцветшие льняные рубахи, перехваченные широкими кушаками. Головы прикрывают платки, завязанные на затылке. Когда-то они были красными, но жара, пот и время свели краски к землистым оттенкам. За плечами у двоих висят короткие луки, у остальных на поясах покачиваются кривые клинки и небольшие топоры.

Всадник на темно-гнедом жеребце, единственный в шляпе, кивает в сторону повозки. Двое спешиваются и подходят к ней с обеих сторон. Тот, что с топором, распахивает дверцу и заглядывает внутрь; второй проверяет сиденье и дорожные сумки.

– Тряпье одно. Ни золота, ни украшений.

Теперь все смотрят на нас. Их взгляды скользят по моему лицу, опускаются ниже, жадно ощупывая фигуру.

– Ее обыщите, – приказывает главарь.

Он держится в седле нарочито вальяжно, чуть завалившись набок и перекинув руку через луку. Широкий пояс стягивает его живот, у бедра висит длинный прямой меч.

Один из разбойников подходит ко мне. Я стою неподвижно, пока он ощупывает рукава, пояс платья и бедра. Найдя кошель, срывает его с пояса.

– Серьги снимите. И кольцо.

Я расстегиваю серьги и протягиваю ему. Когда он тянется к моей руке, я отвожу ее.

– Кольцо не отдам. Оно досталось мне от покойной матушки.

Разбойник хватает меня за запястье, стаскивает кольцо и кладет его в кошель вместе с серьгами. Затем бросает кошель всаднику. Тот ловит его и взвешивает на ладони.

– Негусто. – Он убирает кошель за пояс и снова смотрит на меня. – Куда же благородная госпожа так торопилась на ночь глядя, что забыла взять и золото, и охрану?

Он обводит своих людей взглядом, давая им время посмеяться. Разбойники скалятся, подыгрывая ему.

– Заблудились, красавица? – спрашивает жилистый боец со следами старой оспы на щеках и луком за спиной.

– Ишь ты, белая какая… Словно из кувшина с молоком вынули.

– Глянь на пальчики: холеная, господская. Такая от одного тычка сознание потеряет, – говорит разбойник с топором и медленно проводит пальцами по сальным губам.

Арах рядом со мной каменеет. Мышцы на его плечах напрягаются, клинок в руке чуть опускается для выпада.

Жилистый лучник реагирует прежде, чем Арах успевает перенести вес на переднюю ногу. Тетива натягивается с коротким сухим скрипом, наконечник стрелы нацеливается на грудь наемника. Разбойник, обыскивавший повозку, перехватывает тяжелый топор.

– Брось железку, целее шкура будет, – с ленивой усмешкой говорит главарь. – Проткнешь одного – остальные пятеро тебя на ремни порежут. А девка все одно под нас пойдет. Только ты на это уже с выпущенными кишками смотреть станешь.

– Опусти оружие, Арах, – говорю я. Наемник дергает головой, словно от пощечины, и медленно опускает клинок.

Я поднимаю взгляд на главаря.

– Я Элианора де Алмер, дочь Луциана Второго и наследница Севера. Королева-вдова Вархейма. Вечная Гостья Юга. Законная хозяйка дома аль-Вейр и… проклятая.

Тишина длится два удара сердца. Затем ущелье взрывается хохотом. Разбойники хлопают себя по ляжкам, переглядываются, захлебываясь смехом. Лошади под ними всхрапывают и переступают с ноги на ногу, разбрасывая копытами мелкие камни.

– Слыхали?! – орет осповатый лучник. – Ну и птичка залетела в силок! Не просто знатная госпожа, а целая королева!

– Это ж сколько за такую тушку серебра отвалят, а? – тянет мужчина с топором, стоящий позади нас с Арахом.

– Ты хоть кем назовись, а юбки задираются одинаково: что у кухарки, что у королевы, – усмехается главарь.

– Мне не нужны ваши смерти. Я приехала говорить с хозяином Прямой тропы.

– Хочешь сказать, в ловушку попали мы сами? – раздается за моей спиной спокойный мужской голос.

Я оборачиваюсь. На темном коне сидит один из всадников, перекрывших дорогу позади повозки. На нем черная рубаха с закатанными до локтей рукавами и потертый кожаный жилет. Лицо узкое, обветренное, с впалыми щеками и резко очерченными губами. Густая щетина покрывает подбородок, смоляные пряди падают на лоб, влажные у корней от пота и серые от дорожной пыли. По левой щеке тянется тонкий рваный шрам. Он задевает угол рта, придавая лицу выражение постоянной недоброй усмешки.

В темноте его карие глаза кажутся почти черными.

– Именно так, – отвечаю я. – Ошиблись не мы, свернув на эту тропу. Ошиблись вы, перегородив ее сосной.

Возможно, главный здесь именно он. Я смотрю ему в глаза, надеясь по ответу понять, верна ли моя догадка.

– Этой ночью у вас два выхода. Первый: меня отвозят к главарю, и я озвучиваю ему мое предложение. Второй: ваши люди продолжают шутить и пытаются взять то, что им не принадлежит. Тогда вы все останетесь на этих камнях с разорванными глотками.

– Ишь какая храбрая, – говорит пузатый всадник, и я снова поворачиваюсь к нему. – Будет тебе встреча с Пастухом. Девку ко мне. Этого привяжите к коню. Костыль, ты в лагерь.

Второй лучник разворачивает коня к лесу и пускает его галопом. Двое разбойников приближаются к Араху. Тот встречает их клинком, отбивает протянутую к нему руку и толкает второго плечом. Но жилистый лучник сразу переводит стрелу на меня. Наконечник замирает напротив моей груди. Арах стискивает зубы и поднимает руки. У него забирают меч и нож, выворачивают запястья за спину и связывают. К узлу крепят длинную веревку, другой ее конец привязывают к седлу жилистого лучника. Тот наматывает веревку на луку, оставляя Араху ровно столько, чтобы идти рядом со стременем.

Грубые пальцы впиваются мне под ребра. Меня рывком отрывают от земли и закидывают в седло. Я ударяюсь бедром о переднюю луку, платье задирается до колен. Главарь обхватывает меня поперек живота и притягивает к себе. Я чувствую за спиной жар его тела и вонь застарелого пота, перебивающую кислый запах вина.

Всадники один за другим сворачивают с дороги на узкую тропу между соснами. Ветви смыкаются над головами, шум реки постепенно стихает. Главарь перехватывает повод одной рукой и наваливается грудью мне на спину. Свободную руку он опускает мне на бедро. Его пальцы комкают подол, ногти царапают кожу сквозь тонкую ткань.

Меня передергивает от омерзения. На миг паника берет верх, и я пытаюсь сбросить его ладонь.

– Запомни порядок, птичка, – говорит он возле самого моего уха. – Здесь первым берет Пастух, сразу после него – я. Потом очередь дойдет до остальных. А когда твоя родня откажется платить за то, что от тебя останется, тебя отвезут на побережье и продадут в портовый дом. Так что привыкай к своему месту. Будешь послушной – сохранишь целыми лицо и зубы.

– Глупец. Ты даже не знаешь, с какой силой связался.

Если демон явится, через несколько секунд здесь не останется никого, кто отвезет меня к Пастуху. Ему безразличны мои планы на Прямую тропу. Безразличны и мои мольбы. А я не хочу потом стоять среди трупов и придумывать новый план. Я стискиваю зубы и гоню прочь мысли о демоне. Даже имени его не произношу, понимая, что он способен принять это за призыв.

Главарь хмыкает у самого моего уха.

– Слышал эту сказку. Пока она добралась до предгорий, крови в ней стало по колено.

Я поворачиваю голову, чтобы видеть краем глаза его оскаленный рот, и цежу сквозь зубы:

– Сказку?.. Четверо мужчин брали меня в жены, желая разделить со мной ложе. И четверо легли в землю раньше, чем исполнили свой супружеский долг. Среди них был ваш король Раут-Илар. У него, в отличие от тебя, были крепостные стены и целая армия. Но ни то ни другое не спасло его от смерти. Если не хочешь захлебнуться собственной кровью, держи руки на поводьях и вези меня к Пастуху.

– Насколько мне известно, хозяин дома аль-Вейр жив, – раздается позади мужской голос. – И вы сами назвали его своим супругом.

Я поворачиваюсь настолько, насколько позволяет удерживающая меня рука. Снова тот черноглазый всадник.

Может, он и не главный, но точно умнее остальных.

– Мы связаны клятвами, но спальни у нас разные, – отвечаю я.

Черноглазый ничего не говорит. Он еще мгновение смотрит на меня, затем слегка натягивает поводья и отводит коня чуть назад.

Главарь по-прежнему прижимает меня к себе, но уже не пытается забраться пальцами под платье. Сквозь тонкое сукно я ощущаю его возбуждение и слышу тяжелое дыхание. Я сижу прямо, глядя в темноту между конскими ушами, и считаю удары копыт, пока впереди не появляются огни лагеря.

Лагерь разбит на широком скальном уступе. Со стороны ущелья его скрывают сосны и каменные валуны, возле которых стоят часовые. В центре горит несколько костров. Между соснами и скальными выступами натянуты навесы из просмоленной парусины. Под ними сложены тюки и деревянные сундуки, снятые с обозов. У дальней стены ущелья стоит большой навес. За длинным столом при свете масляных фонарей сидят несколько человек и о чем-то спорят. По мере нашего приближения разговоры стихают, головы поворачиваются в нашу сторону.

Мы подъезжаем к коновязи. Всадники спешиваются и бросают поводья подбежавшему юноше.

– Тихий, отведи ее к Пастуху, – приказывает главарь. – А мы пока с ее воином побеседуем.

Черноглазый снимает меня с седла и, придерживая под локоть, ведет вглубь лагеря. Мы проходим мимо столов, за которыми люди собираются ужинать, и направляемся к дальнему выступу скалы. Я замечаю, что нигде нет ни отдельной кухни, ни сенника, но обдумать это не успеваю. Под нависшей каменной плитой стоит широкий шатер. Тихий откидывает полог, пропускает меня внутрь и входит следом.

В шатре сухо, пахнет сосновой смолой и овчиной. Посреди стоит массивный дубовый стол. Разложенные на нем свитки прижаты к доскам наконечниками стрел. У стены – широкая кровать и пара сундуков. За столом сидит человек. Свет масляных ламп падает на его лицо. Сначала я замечаю волосы: густые, цвета темной меди. Для Юга, где у большинства людей волосы черные, такой цвет редкость. Он скорее напоминает о северных окраинах, как и голубые глаза незнакомца.

Пастуху за сорок. На нем камзол винного цвета с потертым золотым шитьем на лацканах – похоже, снятый с чужого плеча. Из позолоченных ножен торчит рукоять палаша. Широкая загрубевшая рука сжимает хрустальный кубок, на пальцах тускло поблескивают массивные перстни с темными камнями. Когда Пастух подносит кубок ко рту, свет ламп падает на его коротко обломанные ногти. Под ними темнеет засохшая кровь.

Он отставляет кубок и приветствует меня в своем лагере. Я не отвечаю, продолжая смотреть на его руки. У основания большого и указательного пальцев видны плотные желтоватые мозоли; ладони покрыты глубокими трещинами.

Странные руки для человека, которому служат несколько десятков людей.

– Я…

Пастух поднимает ладонь, обрывая меня, и с важным видом откидывается на спинку кресла.

– Королева, – произносит он. – Мне уже донесли. Что тебе нужно, королева?

– Скажите, сколько обозов прошло по Прямой тропе за последний месяц?

– Тебе какое дело? – бросает он.

– Значит, мало. Купцы ушли на Тещин язык, а вы остались сторожить дорогу, по которой почти никто не ездит. Я предлагаю вам превратить власть над тропой в постоянный заработок.

Ухмылка медленно исчезает с его лица. Пастух на мгновение переводит взгляд за мое плечо, туда, где стоит Тихий.

– Говори.

– Я предлагаю изменить порядок. Мои обозы будут отмечены особым знаком и станут проходить свободно. Когда грузы начнут прибывать целыми и вовремя, об этом узнают другие купцы. Они вернутся на тропу, и вы сможете брать с них дорожный сбор, не трогая людей, лошадей и товар. Сбор может быть высоким. Главное, чтобы купцу все еще было выгоднее заплатить вам, чем терять несколько дней на Тещином языке.

Пастух проводит большим пальцем по краю кубка. Я жду его ответа, но вопрос звучит из-за моей спины.

– Как только мы выйдем на тропу и поставим постоянную заставу, мы перестанем быть тенями в скалах. Купцы напишут жалобы властям. А потом вместо товара под полотном окажутся лучники, и стража перебьет сборщиков прежде, чем остальные успеют спуститься со склона. Чем ответишь на это, королева? Погребальной песней?

Его слова усиливают мое подозрение, что реальное влияние Тихого больше, чем кажется.

Я оборачиваюсь.

– Поселите нескольких стариков в последнем селении. За пару монет хозяйка дорожного двора позволит им сидеть за столом с утра до ночи. Перед Прямой тропой путники все равно останавливаются там: поят лошадей, едят, разговаривают. Старики станут считать людей и присматриваться к оружию. Пусть подают условный знак, если заметят опасность или если обоз проедет мимо двора. Лица сборщиков можно закрыть платками. Остальное оставляю вам. Думаю, вы найдете способ.

Ответить он не успевает.

Полог с треском рвется, и в шатер вваливается Арах.

Он выглядит так, будто только что выкарабкался из ямы с волками. Рубаха изодрана в клочья и пропитана кровью, почти черной в свете ламп. Лицо разбито: бровь рассечена до кости, один глаз заплыл, с разбитой губы на подбородок стекает кровь. Я еще пытаюсь понять, насколько тяжело он ранен, когда его рука взлетает. Короткий нож летит Тихому в грудь. Тот успевает уклониться: лезвие распарывает жилет у плеча и вонзается в опорный столб шатра.

В то же мгновение Арах перемахивает через стол и вжимает Пастуха в спинку кресла. Хватает хрустальный кубок, разбивает его о край стола и прижимает острое донышко к горлу Пастуха.

Тихий хватает меня сзади, прижимает к себе и приставляет клинок к горлу. Лезвие режет кожу. Капля крови срывается с него – и замирает в воздухе.

Все кончено.

В голове бьется одна мысль: нет!

Воздух в шатре густеет. Пламя масляных ламп гаснет, тени поднимаются по стенкам шатра и смыкаются под куполом.

Запястье Тихого резко дергается в сторону. Отсеченная кисть падает к моим ногам вместе с зажатым в ней ножом. Я еще смотрю на нее, когда Галхаан хватает Тихого за горло и отрывает от земли. Тот цепляется уцелевшей рукой за запястье демона. Сапоги скребут по ковру, лицо наливается багровым.

– Нет!

Я бросаюсь к Галхаану, обхватываю его шею обеими руками и тяну к себе. Он поворачивает голову. Я поднимаюсь на носки и впиваюсь в его губы.

Глава 54: По ту сторону жалости

Я прижимаюсь к его губам – чудовищно твердым, сухим и гладким, словно отполированный водой черный камень. От первого прикосновения мороз проходит сквозь зубы и десны и отзывается тупой болью в затылке. Дыхание обрывается, грудь сводит, но я заставляю себя прижаться теснее, согревая его мертвый холод собственным теплом. На языке остается тяжелая горечь сырой колодезной воды, погребальной золы и старой меди.

Густая мгла вокруг его шеи обволакивает мои пальцы, оставляя на коже липкий, пронизывающий холод. Его неподвижные губы под моими наконец вздрагивают.

Галхаан разжимает пальцы, и Тихий падает на колени. Освободившейся рукой демон собирает мои волосы на затылке. Другой сжимает мой бок так, что я чувствую его пальцы сквозь корсет. Он притягивает меня ближе и отвечает на поцелуй с такой яростью, словно вся жажда чужой смерти мгновенно обращается на меня.

В шатер врываются люди. Я слышу топот, звон оружия, чей-то крик совсем рядом, но не открываю глаз. За его спиной с глухим шелестом распахиваются крылья и накрывают нас с головой. Людей с силой вышвыривает из шатра; снаружи раздаются тяжелые удары, и тут же наступает тишина.

Я пытаюсь немного отстраниться, но его пальцы сжимаются в моих волосах, и губы снова прижимаются к моим. Холод забивает горло, лишая возможности сделать вдох. Кожа на губах саднит и трескается, и я чувствую привкус крови. Сердце делает еще один удар, замирает надолго и отзывается снова – слабо, где-то далеко под ребрами. Колени подгибаются, и Галхаан обрывает поцелуй в тот миг, когда весь мой вес переходит в его руки.

Воздух наконец прорывается в легкие и обжигает горло. Я судорожно втягиваю его сквозь стиснутые зубы и открываю глаза. Галхаан стоит неподвижно и держит меня, пока перед глазами плывут мутные темные круги, а в онемевших губах медленно начинает пульсировать кровь.

– Его нельзя убивать. Он нужен мне живым, – выдыхаю я.

Он не отвечает, но больше не пытается убить Тихого.

Я принимаю это молчание за согласие, осторожно переношу вес на ноги и оглядываю шатер. Одна из стенок сорвана с креплений и лежит снаружи; сквозь широкий разрыв видны костры и люди, поднимающиеся с земли. Крыша провисла над столом, свитки рассыпаны по ковру. Пастуха отбросило к сундукам. Арах сидит возле опрокинутого кресла, все еще сжимая осколок кубка. Смотрит на клубящуюся вокруг меня тьму, потом разжимает пальцы и бросает стекло перед собой.

Я нахожу Тихого у дальней стены. Он согнулся над раненой рукой, зажав ее между коленями. Ковер под ним пропитан кровью.

– Позовите лекаря. Немедленно.

Никто не двигается.

Помрет ведь, – думаю я. И с кем я тогда буду договариваться? С Пастухом, который без него и рта раскрыть не может?

– Пастух! – рявкаю я.

Он вздрагивает и смотрит на меня, затем подскакивает и кричит кому-то снаружи:

– Тихий истекает кровью. Где Игла? Живо тащите его сюда!

Снаружи подхватывают крик Пастуха, слышится топот. Двое вбегают в шатер и замирают, уставившись на клубы тьмы за моей спиной. Галхаан ослабляет руку у меня на талии и через мгновение исчезает. Я смотрю, как двое обходят меня по широкой дуге и спешат к Тихому. Переносят его на кровать, пытаются остановить кровь. Осповатый лучник поднимает с ковра отсеченную кисть, не зная, что с ней делать, – к горлу мгновенно подступает тошнота.

Я поворачиваюсь и выхожу. Арах поднимается, подбирает с пола чей-то клинок и идет следом. Я захожу под навес и упираюсь рукой в балку. Пережидаю дурноту и сажусь на сложенные мешки – сил стоять уже нет. Арах опускается рядом, осторожно вытянув ногу, и некоторое время молчит. В свете костра видно, как кровь с рассеченной брови стекает ему к виску. Он вытирает ее тыльной стороной ладони, смотрит на перепачканные пальцы и проводит ими по штанине.

– Ни пьяных выкриков у костров, ни костей, ни карт. Все будто ждут, когда мы уберемся и можно будет разойтись по своим делам.

Арах сплевывает на землю у своих сапог. Смотрит на шатер, но через разрыв в парусине видны только спины склонившихся над Тихим людей. Среди них уже возится Игла. Когда он прикладывает раскаленное железо к обрубку, Тихий шипит сквозь зубы. Доносится запах паленого мяса.

– Лошадей у коновязи не меньше десятка, а сенника нет, – говорю я, отворачиваясь. – И кухни тоже.

Арах наклоняется и вспарывает мешок, на котором сидит. Из разреза сыплется сухая земля.

– Так и думал. Жесткий он больно. Они здесь не живут, – говорит он и смотрит на мои руки. Я пытаюсь унять дрожь в пальцах или хотя бы сделать ее не такой заметной. Арах вкладывает в рот зубочистку, затем поднимает взгляд к моему лицу. Я знаю, какой вопрос он хочет задать, но он молчит. Я тоже не спешу рассказывать, чьи губы я только что целовала.

Арах наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, но, заметив приближающихся людей, выпрямляется. Их трое. Впереди идет человек с топором, тот самый, который обыскивал повозку.

Они останавливаются, оставляя между нами достаточно места, чтобы проехала повозка.

Я чуть приподнимаю бровь.

Они не спешат нападать.

– Верните мне кольцо. А моему воину – его оружие, – говорю я. – И принесите плащ.

Люди переглядываются, но остаются стоять на месте.

– Это Пастух велел вам сюда землю таскать да мешки набивать? – спрашивает Арах. – Или он тоже для отвода глаз?

– Пастух здесь главный.

Это звучит настолько категорично, что я едва сдерживаю усмешку.

– Когда Тихий придет в себя, передайте ему, что я желаю с ним говорить.

Кольцо мне так и не возвращают, оружие Араху тоже. Ночь продолжается, вокруг нас сменяются караульные. Хочется пить и спать, но я продолжаю сидеть словно изваяние, выпрямив спину и положив руки на колени. Когда снова смотрю на шатер, крышу уже подтянули, а сорванную стенку кое-как закрепили, оставив у земли широкую щель.

С рассветом меня подзывает старый лекарь. Я приказываю Араху ждать здесь и не чинить мне проблем, поднимаюсь и вхожу в шатер. Тихий сидит на кровати, подложив под спину свернутую овчину. За ночь его лицо осунулось, но смотрит он так же пристально, как вчера, когда говорил о лучниках под полотном обоза.

Я придвигаю стул и сажусь напротив.

– Ты здесь главный? – спрашиваю я. – Или над тобой есть человек, способный отменить договор?

– Мое слово никто не отменит.

Я невольно опускаю взгляд на его повязку. Он приподнимает руку и тут же кривится от боли.

– Твоя сила впечатляет, королева, – произносит он. – Я принимаю твое предложение. Но… скажи, если на тропу придет стража, эта сила встанет на защиту моих людей?

– Нет.

Он некоторое время смотрит на меня, затем кивает.

– Тогда платят все. Твои люди тоже.

– С моих обозов ты берешь вполовину меньше. Первые три пропускаешь бесплатно и без помех.

– Только первый. С остальных – на треть меньше обычного сбора… И пусть на передней повозке будет колокольчик. По его звону мои люди узнают о приближении обоза.

– Мое кольцо? – спрашиваю я, принимая его условия.

– Вернут.

– Лошади и повозка?

– Вернут все. И проводят вас до дороги.

– И еще… мне нужна голова того пузатого, что вез меня в лагерь.

Тихий пристально смотрит на меня. Теперь он не спешит соглашаться.

– Ты просишь голову одного из моих людей, королева. Мне нужна причина.

– Он всю дорогу мял мне бедро, терся об меня и рассказывал, что сделает со мной. Я хочу, чтобы его голова висела у входа на перевал, и каждый бродяга в твоем отряде помнил, чем заканчивается попытка задрать на благородной женщине юбку.

Тихий молчит несколько долгих секунд.

– Сожалею, что тебе пришлось это вытерпеть, королева. Его голову выставят на перевале. Желаешь присутствовать при казни?

Я киваю и поднимаюсь: больше нам нечего обсуждать. Тихий зовет Пастуха, велит вернуть все отнятое и подготовить казнь.

Кольцо я надеваю сразу и медленно поворачиваю руку, следя, как тусклый свет скользит по граням камня. Провожу большим пальцем по оправе и с холодным равнодушием понимаю: я больше не нахожу в нем прежнего утешения. Но и расстаться с кольцом матушки я все еще не могу. Я убираю серьги и кошель под плащ, пока Пастух помогает Тихому подняться.

Разбойники уже собрались недалеко от коновязи. Пузатого держат со связанными за спиной руками; заметив меня, он упирается ногами в землю и начинает кричать, что ему велели привезти меня и он привез. Когда его ставят на колени перед толстой колодой и пригибают голову, он уже просит пощады. Я стою и смотрю, как топор опускается на его шею. За моим плечом Арах резко втягивает воздух. Я оборачиваюсь: он смотрит на меня так, словно только сейчас понял, что я такое.

Я перевожу взгляд на Тихого. Он стоит у коновязи, опираясь здоровой рукой на плечо Пастуха. Лицо у него серое, на лбу выступил пот. Он коротко кивает мне и приказывает отнести голову к перевалу. Осповатый принимает завернутую в полотно голову и забирается в седло.

Мы возвращаемся на тропу тем же путем, однако на этот раз лошадь, на которой я сижу, ведут под уздцы. Арах подходит к козлам, ставит ногу на ступеньку, хватается за край сиденья и с трудом поднимается. Я стою у открытой дверцы и смотрю на наемника, который вновь пострадал из-за меня. Наверное, мне должно быть его жаль. Но мне все равно. Я сажусь в повозку, и мы трогаемся, оставляя разбойников позади.

Когда повозка въезжает во двор поместья аль-Вейр, фонари уже горят. Я отодвигаю шторку и вижу Марека на крыльце. Он спускается, не дожидаясь, пока остановятся лошади, и сам открывает дверцу. Протягивает руку, помогая мне выйти, и не отпускает, когда я оказываюсь рядом. Его взгляд останавливается на моих губах.

– Вы ранены?

Я не отвечаю – сил нет совсем.

– Что произошло?

Марек оглядывается на Араха. Тот спускается с козел, преодолевая последнюю ступеньку почти вслепую. Делает несколько шагов и хватается за сбрую ближайшего коня, чтобы не упасть.

– Элианора, что происходит? Я отправлял людей к Герту, они вернулись еще вчера…

– Марек, прошу вас. Я очень устала.

Я осторожно освобождаю руку и иду в дом. Когда вхожу в свои покои, Лисса вскакивает, подбегает, начинает что-то говорить, но я ее уже не слышу. Сил не хватает даже на то, чтобы стянуть плащ. Я падаю на покрывало, закрываю глаза и засыпаю.

Глава 55: Удар из прошлого

На следующий день после возвращения с Прямой тропы я наношу визит Герту. На обратном пути какой-то прохожий бросает мне вслед ругательство. Арах слышит, но не бросается ломать ему нос. В следующие дни я замечаю и другие перемены: чтобы справить нужду, он отходит подальше от повозки, а Инару и Лиссу называет по именам. Обе поначалу смотрят на него с таким же недоверием, как я.

С Мареком мы почти не видимся. Хозяин дома занят документами и разъездами, но пару раз по вечерам я застаю их с Арахом в кабинете. Они сидят за столом в тусклом свете свечи и цедят вино. Подолгу молчат, изредка обмениваясь фразами о разбитой дороге и сухостое, который может вспыхнуть в любой момент.

Я некоторое время стою у двери, вспоминая, как еще недавно эти двое едва терпели друг друга в одной комнате. Потом отступаю и иду к себе.

Срок наказания госпожи Эстер заканчивается. Она покидает свои покои с высоко поднятой головой и сразу берет под надзор весь дом. Единственную дочь она намерена выдать замуж со всей пышностью, подобающей роду аль-Вейр. Поместье тонет в суете: во двор везут рулоны беленого шелка, шкатулки с драгоценностями, редкие специи. Лианна бродит по коридорам бледная, точно ее готовят к погребению, но домочадцы видят в этом обычный девичий страх перед алтарем и жизнью под крылом мужа.

Месяц пролетает в бумагах и расчетах. В день венчания лучшим моим подарком молодой чете становится собственное отсутствие.

И пока дом аль-Вейр празднует, я сижу на сосновых досках в настоящем лагере у Тихого. Поверх обрубка его руки теперь закреплена кожаная манжета с железным крюком. Мы говорим о делах за бокалом довольно недурного вина. Он рассказывает о двух стычках: сначала купцы гильдии попытались пройти нахрапом с десятком наемников, затем полсотни городских стражников сунулись на тропу. Теперь у него столько коней, что он боится остаться с пустым сенником еще до зимы.

Когда я возвращаюсь, в поместье аль-Вейр царит тишина. Покои Лианны стоят пусты. Марек с головой уходит в дела, Эстер же находит себе новую заботу: каждое утро к крыльцу подают экипаж, и она отправляется с корзинами в дом зятя. Я дожидаюсь, когда экипаж освободится, и наношу визит губернатору. Предлагаю ему забыть про Прямую тропу, которая теперь находится под покровительством Северянки. Губернатор требует вернуть пленных и убрать людей Тихого с дороги. Я соглашаюсь на первое и предлагаю отчислять часть дорожного сбора в городскую казну. Мы долго обсуждаем размер этой доли. Он скрипит зубами, но принимает мое предложение. А после за полцены выкупает и всех коней.

Через два месяца рабочие рудника торжественно вытягивают наверх первую корзину с рудой. Мы стоим у края шахты, над которой еще висит утренний туман: я, Арах и Лисса. Рядом управляющий без умолку рассказывает, сколько всего удалось сделать за последние месяцы. Я слушаю, глядя на темный проем, из которого появляется корзина. Рабочие подхватывают ее, отводят от шахты и ставят на доски. Один из них отцепляет крюк.

Я беру кусок руды. Он тяжелее, чем кажется. На изломе поблескивают мелкие вкрапления; я провожу по ним большим пальцем, оставляя грязный след на перчатке. Затем отворачиваюсь и ухожу.

Радости нет.

Но зато есть серебро, которое начинает течь в мои сундуки, а не из них. Руду отвозят в местные плавильни. Я оплачиваю работу мастеров, а полученное железо продаю кузнецам и оружейникам. В сопровождении двух бойцов Лисса ездит на каждое взвешивание, получает деньги от покупателей и привозит их мне.

Вслед за деньгами тянутся люди. Сначала приходят мелкие торговцы с просьбами выкупить их долги, затем владельцы мастерских покрупнее. В поместье аль-Вейр становится тесно от просителей, и я снимаю двухэтажный каменный дом на торговой площади города.

Мое влияние растет, а вместе с ним и число тех, кто точит на меня железо. Охраной теперь заправляет Арах. По его приказу за моей спиной ходят четверо бойцов, один другого краше. Но право открывать дверь в мои покои остается только у него одного.

Иногда я ловлю себя на мысли, что ждала его ухода после той ночи в шатре. Но Арах появляется на моем пороге каждое утро. Он стоит с зубочисткой в зубах и ладонью на рукояти меча, словно прикованный к месту стальной цепью. Сегодня он тоже здесь, протягивает мне бумаги, подписанные управляющим. Я скольжу по ним взглядом – цифры на миг вызывают улыбку.

Рудник исправно дает руду, – думаю я. Но как доставить вырученное серебро на Север, минуя все заставы Юга?

Через несколько дней я отправляюсь к Тихому и остаюсь у него до тех пор, пока мы не составляем план отправки первого груза. Мы намечаем обходные тропы, выбираем места для стоянок. Считаем, сколько потребуется лошадей, и подбираем людей, которые сопроводят обоз до северной границы. Дальше его должны встретить люди маршала.

Я пишу два письма. Первое – маршалу. В конце прошу передать Агнесс, что в день ее рождения буду ждать добрых вестей с родины. Узнать дату ему будет нетрудно. Я упоминаю нужный участок границы и добавляю несколько деталей, по которым его люди смогут найти место передачи груза.

Второе письмо предназначается Руне. Я благодарю ее за те несколько дней, которые она провела подле меня. Пишу пару строк о своей жизни. Несколько раз останавливаюсь, перечитываю написанное, но так и не нахожу, что еще могу ей рассказать. Вместе с письмом отправляю серебряную брошь, изготовленную лучшим ювелиром города по моему эскизу.

Надеюсь, Руна наденет ее на свою свадьбу, когда придет время.

Я возвращаюсь в поместье к привычным делам, но мыслями все чаще оказываюсь в лагере Тихого, где готовят первый груз к отправке. Мне кажется, что я подошла слишком близко к своей цели – вернуть Северу былую силу – и, быть может, именно поэтому мне становится так неспокойно. Даже привычная вышивка не спасает. Стежки ложатся неровно, а игла так и норовит ужалить палец.

Однако вопреки моему беспокойству обозы проходят без особых затруднений. До границы их сопровождают люди Тихого, дальше груз принимают северяне. Возчики возвращаются с новостями и письмами от Руны и маршала.

Я сижу в шатре у Тихого и долго держу их в руках – оказывается, не так-то просто вскрыть первое письмо с родины. Наконец осторожно ломаю печать. Маршал коротко подтверждает получение груза и сообщает, что его люди будут ждать следующий обоз в условленном месте. Затем я вскрываю письмо Руны. Она благодарит за брошь, затем сообщает новость: мой отец, Луциан Второй, женился на юной дочери одного из знатнейших северных лордов. Молодая королева уже носит ребенка. При дворе ждут наследника. Я дочитываю последние строки, в которых Руна рассказывает, как бережно мой отец обращается с молодой женой, осыпая ее дарами и редко оставляя одну.

Весть добрая. Север получил новый союз, а у дома Алмеров, возможно, скоро появится наследник. Раут-Илару так и не удалось обескровить наше королевство и оборвать род, выманив единственную наследницу на Юг.

Я должна написать отцу. Поздравить его и пожелать молодой королеве благополучно разрешиться от бремени. Но в груди нарастает тяжесть, и я откладываю письмо.

Матушка ради его победы обратилась к Галхаану, убила Хранителя и впустила князя Тьмы на северные земли, а он…

Перед глазами встают покои матушки. Она лежит среди высоких подушек, измученная неизвестным недугом. Когда она умирала, рядом были все: служанки, экономка, лекарь – только не мой отец.

Я не знаю, что матушка ему рассказала, но… он мог сесть возле ее постели, даже не зная о проклятии.

Тихий некоторое время смотрит на меня, затем берет кувшин и наполняет мой бокал. Я убираю письмо и сама начинаю рассказывать об отце. Потом о матушке, о ее болезни и о том, как в последние дни она приходила в себя и кричала, чтобы меня увезли подальше. Она пыталась уберечь меня от проклятья, но ему все равно, на чьих землях я нахожусь. Разговор постепенно переходит к моим женихам и постигшей их участи.

Тихий слушает. Иногда, когда я надолго замолкаю, рассказывает что-нибудь свое, и постепенно мы перестаем говорить только о смерти.

Он снова подливает вина. За стенками шатра затихают голоса. Я тоже замолкаю. Последнее, что помню, – Тихий отодвигает бокал от моей руки.

Просыпаюсь рано, одна. Лежу на постели, укрытая шкурами. Снаружи доносятся свист и крики. Я выбираюсь из-под шкур, нахожу туфли и выхожу.

Арах стоит посреди круга в одних штанах. Напротив него – широкоплечий разбойник с разбитой губой. Оба тяжело дышат. Арах уклоняется от удара, но следующий приходится ему в скулу. Вокруг радостно свистят. Кто-то выкрикивает совет, и наемник отвечает так, что компания хохочет. Арах бьет противника под ребра, отступает, уходит от ответного удара и снова идет вперед. Они сходятся вплотную, несколько мгновений борются, вцепившись друг в друга, затем разбойник оказывается на земле.

Арах протягивает ему руку. Тот принимает ее, поднимается и хлопает наемника по плечу.

Арах подходит ко мне, по пути натягивая рубаху. Я смотрю на его распухшую скулу, на кровь у него под носом и не понимаю, как можно так жить, совсем не думая о последствиях. Марек наверняка спросит, почему он снова вернулся избитым. А Лисса выскажет все, что думает о человеке, который не дает своим ранам зажить. Араху лучше бы приготовиться.

Мы возвращаемся в поместье, и дни снова заполняются делами.

Однажды, проставляя дату под очередным распоряжением, я останавливаюсь. Второй месяц весны – по срокам, которые назвала Руна, ребенок уже должен был родиться.

Возчики возвращаются без писем. Я спрашиваю о них, но люди отвечают, что им ничего не передали. Со следующим обозом письма тоже не приходят. Я требую от Тихого, чтобы его люди добыли ответ. Он кивает и… отводит взгляд.

– Посмотри на меня, – требую я.

Разбойник поднимает глаза. В его темных, почти черных глазах я вижу ответ. Они все это время знали. Я смотрю на его губы. Уродливый шрам, проходящий через угол рта, придает лицу выражение недоброй усмешки, отчего хочется кричать: «Проклятые разбойники, кто дал вам право решать за меня?» Но вместо этого я тихо приказываю:

– Говори.

– Королева умерла. Ее нашли утром в кресле у окна. На коленях лежало неоконченное рукоделие. Лекари говорят, сердце не выдержало. Служители Храма Памяти объявили, что боги забрали обоих, и велели молиться за их души.

– Мой отец?

– В трауре.

Все внутри меня содрогается от вопроса: это дело рук Галхаана? Демон ревнив. Что, если он охраняет не только мое тело, но и мое право на престол – право единственной наследницы Севера?

Не сказав больше ни слова, я разворачиваюсь и иду к повозке.

Всю дорогу до поместья аль-Вейр я сижу в тяжелом оцепенении. В голове пусто и холодно.

Уже на подъезде к поместью я слышу крик и отодвигаю шторку. Перед воротами стоит юноша в запыленной дорожной одежде. Дорогу ему преградили двое стражников. У обочины – конь с грудью и боками в мыле.

– Пропустите меня немедленно! Я должен ее видеть!

– Тебе сказано: госпожи нет. Пошел вон.

Юноша пытается шагнуть между ними, но стражник толкает его в грудь. Он отступает, едва удержавшись на ногах, и оборачивается на стук колес. Заметив меня, он бросается к повозке, но не успевает сделать и двух шагов, как мои бойцы сбивают его с ног. Хватают за плечи и ставят на колени. Арах стоит напротив, приставив клинок к его горлу.

– Дернешься – перережу глотку, – предупреждает он.

Я открываю дверцу и выхожу. Юноша смотрит на меня снизу вверх, не решаясь повернуть голову из-за лезвия.

– Кто ты и зачем хотел меня видеть?

Он осторожно протягивает сжатую в кулак руку. Я не задумываясь подставляю ладонь.

На нее опускается засушенный цветок граната.

Глава 56: Прощайте…

Давно ничто так не захватывало моего внимания, как этот безобидный на вид цветок граната. Я сама придумала этот знак, сама вложила его в ладонь Савира и попросила предупредить меня, если однажды ему прикажут меня убить. Теперь цветок лежит у меня на ладони: потемневшая чашечка, ссохшиеся лепестки, которые можно уничтожить одним движением пальцев. Но того, что он означает, уже не отменить.

Меня собираются убить.

Савир… он сохранил цветок и выполнил мою просьбу, хотя даже не давал мне обещания вслух.

Я поднимаю взгляд на Араха.

– Убери клинок. И отпустите его.

Арах исполняет приказ. Бойцы разжимают руки, и юноша поднимается, опершись ладонью о землю. Теперь я вижу, что пыль въелась в его одежду, волосы растрепаны, на щеке остался размазанный след грязи, будто он пытался стереть ее на ходу. Смотрю на коня у обочины – голова низко опущена, ноги мелко дрожат. У него нет сил даже на то, чтобы щипать траву.

– Сколько у меня времени?

Он смотрит мне прямо в лицо.

– Его уже не осталось, госпожа.

Ужас перед неизбежным, вина, страх за себя и за тех, кто пострадает вместе со мной, боль от осознания, что я больше не смогу сохранить свою прежнюю жизнь и свое место рядом с Мареком, – я должна была испытывать хоть что-то из этого. Но внутри меня пусто. Пусто так, как бывает в покинутом доме: стены стоят, крыша цела, но огонь давно погас.

Я перевожу взгляд на повозку – кони измотаны дорогой от лагеря Тихого. Если сейчас повернуть назад, нас нагонят задолго до того, как мы доберемся до его людей. Араху и всем, кто встанет на мою защиту, просто перережут глотки. Меня тоже ждет смерть – либо от стали, либо от последнего желания, которое я отдам Галхаану.

Спасти себя я уже не смогу, но еще способна предотвратить чужую смерть.

Я сминаю цветок в ладони.

– Юношу нельзя оставлять в поместье. Арах, возьми всех четверых. Сопроводите его в город, накормите и напоите. Затем поезжайте во двор суконщика за городом. Мне нужно серебро, которое он обещал вернуть еще в начале месяца. Без серебра не возвращайтесь.

Арах хмурится, но за время службы он привык к моим приказам и даже не думает спорить. Молодого человека подхватывают под мышки, усаживают на коня и ведут в сторону города.

Я стою у повозки, пока они не отходят достаточно далеко, чтобы уже не слышать моих слов.

– Откройте ворота нараспашку. Когда приедут гости, не оказывайте сопротивления, – приказываю стражникам.

Затем прямиком направляюсь в свои покои. Сажусь за пустой стол.

Я добилась власти в мире, где меня постоянно пытались превратить то в жертву, то в оружие, то в чудовище. Я уничтожила Раут-Илара и всех, кто стал свидетелем моего унижения. Я сдержала клятву, данную однажды на могиле матушки. И сейчас, сидя в закрытой комнате и глядя на ее кольцо на безымянном пальце, я понимаю, что исполнила свой дочерний долг.

Я поворачиваю кольцо до тех пор, пока оно не ловит лучи света и не загорается изнутри. Память о матушке так долго поддерживала меня, а теперь я знаю, что она сама стояла у истоков проклятия, и не понимаю, как с этим жить. Я впервые не знаю, что мне делать. Мне кажется, что стоит мне исчезнуть – и все несчастья исчезнут вместе со мной.

Я достаю два письма, чернильницу и перо. Сначала пробегаю взглядом строки письма Мареку, в котором завещала ему рудник и мою долю в канатном дворе Герта, а также просила выдать двадцать серебряных Лиссе, десять Инаре и выплатить Араху жалованье за полгода. Я оставляю его нетронутым и разворачиваю второе. Через минуту разрываю его и пишу новое.

Лиссе – моей заботливой и верной служанке.

Желаю оставить тебе несколько слов благодарности, которых прежде не находила нужным произнести. Теперь, когда мое время подошло к концу, сожалею об этом.

В моей памяти все еще живет тот день, когда ты стояла на кухне с волосами, выбившимися из-под косынки, в переднике, покрытом жирными пятнами, с содранными в кровь руками. Хрупкая девушка с невероятным упрямством. В тот момент мне вдруг захотелось дать тебе возможность изменить свою жизнь. Позднее, глядя, как ты сосредоточенно складываешь числа, я все чаще замечала, что забываю о своем проклятии и просто радуюсь за тебя. Я хотела, чтобы у тебя появилось будущее. И не ожидала, что твои успехи будут так много значить для меня.

Прошу тебя продолжать учиться. Мне хотелось бы узнать, чего ты достигнешь.

Элианора.

Я откладываю письмо Лиссе и смотрю на строки, обращенные к Мареку. Письмо написано так, что его можно передать поверенному: тот разберется во всех моих распоряжениях, ничего не уточняя.

Но в нем ни слова про чувства.

Я закрываю глаза. Вспоминаю, как Марек сидел на краю моей постели и подносил ложку с отваром к моим губам. Я едва могла приподняться, и все же пыталась отказаться, а он терпеливо ждал, пока я уступлю и сделаю глоток.

Вспоминаю, как он помог мне спуститься с коня и остался рядом, не убирая рук с моей талии. Марек стоял так близко, что мне достаточно было чуть податься вперед, чтобы наши губы соприкоснулись. Мне хотелось поцеловать его и почувствовать, как он целует меня в ответ. Но мне пришлось попросить его остановиться.

Вспоминаю покрасневшие костяшки его пальцев и кровь на губах Араха, когда тот унизил его сестру. Марек имел достаточно оснований для ярости и достаточно власти для расправы, но он отказался от казни, чтобы не лишить меня защиты.

Я столько раз принимала его заботу, а в ответ не позволяла себе даже слов благодарности. И сейчас, глядя на письмо-завещание, я понимаю, насколько неполным оставляю прощание с Мареком. Я придвигаю к себе чистый лист и вывожу имя Марека. Перо замирает над листом. Я знаю, как составить распоряжение и предъявить требование. Но как писать о том, чего лишала себя всю свою жизнь?

Я начинаю писать, пока мысль еще не успела стать осторожнее. Марек прочтет это после моего ухода – я могу быть откровенной, уже не опасаясь за его жизнь.

Марек Тиарн аль-Вейр.

Марек.

Я пришла в ваш дом как политическая невеста и проклятая наследница. Я думала… нет, я была уверена, что жизнь с вами станет для меня еще одним испытанием, каких в моей жизни и без того было достаточно. Но я получила мужа, которого глубоко уважаю. Я приняла ваш дом и защиту, которую вы мне дали, но не позволила себе принять ваши чувства. Мне мучительно трудно писать эти строки и признавать, что вы стали мне дороги. Не раз мои чувства к вам влияли на решения, в которых я должна была руководствоваться лишь своей безопасностью и интересами своего рода.

Я не выбирала этот брак, но я выбрала вас. Сердцем и душой.

Хотела бы я, чтобы все сложилось иначе, но моя жизнь и мое проклятие неразделимы.

Простите мне все беды, которые обрушились на вашу семью, когда я вошла в ваш дом. Простите мне мое молчание и холодность. Я так старалась скрыть свои чувства, что у вас не оставалось причин верить в них. Простите правду, с которой я вас оставляю. И простите мне эту последнюю слабость – с горечью и облегчением я понимаю, когда вы прочтете это письмо, мне уже не придется выдерживать ваш ответ.

Я знаю, какую боль оставляю, и все равно желаю вам счастья. Моего проклятия вам больше не нужно бояться – я забираю его с собой.

Прощайте.

Ваша жена, Элианора.

Я не жду, пока высохнут чернила, переворачиваю лист и кладу под остальные письма. Отодвигаю стул и поднимаюсь. Еще мгновение смотрю на письма, затем отвожу взгляд и произношу в пустоту:

– Галхаан.

Глава 57: Оборванное дыхание

Я чувствую запах сырой земли и затхлого воздуха, от которого хочется распахнуть окно, и невольно поворачиваю голову к постели. В углу за ней разрастается тьма. Я всматриваюсь, пытаясь различить хоть что-нибудь, но взгляд всякий раз теряется в ней.

– Я хочу загадать последнее желание.

Темнота приходит в движение. Я слежу за ней, пока она не исчезает из поля зрения, а затем чувствую холод за спиной.

– Те, кого ты ждешь, уже близко. Я могу убить их всех.

Низкий, чуть хриплый голос звучит возле самого уха. Я удерживаюсь от желания обернуться и продолжаю смотреть в угол, где снова проступает стена.

– Очередная расправа ничего не изменит.

Прежде чем я успеваю произнести свое желание, он заговаривает снова:

– Тогда попроси вернуть тебя на Север. Ты успеешь увидеть родные края. Я оставлю твое тело среди скал, куда не доберутся ни люди, ни звери. Укрою белым саваном. Никто не потревожит твой покой.

Я закрываю глаза и представляю холодный камень под спиной, снег, укрывающий лицо. Галхаан предлагает мне могилу с такой обстоятельностью, словно уже проследил каждую мою мысль и теперь пытается увести меня от того единственного, о чем я на самом деле думаю.

– Я не об этом хотела тебя попросить.

Возле моего плеча сгущается тьма. Она медленно обретает форму, и я открываю глаза, опускаю взгляд на проступившую из нее руку, покрытую темными жесткими пластинами. Пальцы разгибаются; загнутый коготь останавливается возле моего запястья. Я невольно прижимаю руку к боку раньше, чем он касается меня. Еще мгновение назад мне хотелось прикосновения, теперь я смотрю на острие когтя, и меня передергивает от мысли, что эти пальцы коснутся моей кожи.

Он поворачивает руку ладонью вверх, и тьма невесомыми нитями послушно стягивается к его пальцам. Нити сходятся, переплетаются, оставляя между собой крошечные просветы, и над ладонью медленно разворачивается широкая кружевная лента. Последние струйки тьмы еще вплетаются в узор, когда она поднимается к моему лицу и мягко ложится на веки. Галхаан подхватывает ее концы, отводит за мою голову и завязывает на затылке.

Его пальцы касаются моих волос, приподнимают и отводят в сторону, освобождая шею и край плеча. Ладонь медленно опускается на открытую кожу. Я чувствую ее тяжесть и холод, но в этом жесте столько осторожности, сколько я знала лишь в редких снах. Я чуть склоняю голову, желая продлить прикосновение, но так и не решаюсь попросить его об этом.

Ладонь соскальзывает с моего плеча. Он обходит меня и останавливается напротив. Сквозь кружево я различаю широкую грудь, выше – разворот плеч и поднятые за ними неподвижные крылья, заслоняющие окно почти целиком. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо, но сколько ни всматриваюсь, черты сливаются за узором. Тогда я протягиваю руку.

Пальцы касаются его щеки. Кожа холодная и гладкая, словно речной камень, обкатанный ледяной водой. Я веду ладонь выше, к резко выступающей скуле, но у виска под пальцами начинаются жесткие неровности. Осторожно прослеживаю одну до самого лба и нащупываю ребристое основание рога. Он чуть склоняет голову, подставляясь под мою ладонь. Я возвращаюсь к щеке, второй рукой нахожу тяжелую челюсть и понемногу составляю его лицо: широкое, с твердым подбородком, низкими надбровьями и глубоко скрытыми под ними глазами. Представляю их черными, с багровым свечением в глубине, словно сквозь камень проступает огонь. Мне хочется увидеть эти глаза, узнать, насколько близко я подошла к правде, но я не трогаю повязку, оставляя правду за тонким кружевом.

Я все еще держу его лицо в ладонях, когда он склоняется ниже. Чувствую дыхание на своих губах – с горьким запахом древнего склепа – и подаюсь вперед, сокращая оставшееся между нами расстояние. Сейчас мне хочется забыть о проклятии и титулах, и просто позволить себе этот поцелуй. Но он отстраняется – ровно настолько, чтобы я не коснулась его.

Несколько мгновений я не могу понять, что произошло. Он присвоил себе право владеть мной еще до моего рождения, преследовал, ревновал, убивал, а в шатре Тихого отвечал на поцелуй так жадно, что едва не погубил меня. Теперь я сама прошу его приблизиться. Почему же он отступает?

– Галхаан, – шепчу я, стараясь подобрать слова, после которых он уже не сможет понять меня неправильно. – Прежде чем умру, я хочу хотя бы раз почувствовать себя любимой. Хочу быть в твоих объятиях и целоваться, без страха отдаваясь желанию…

Он молчит.

– Ты не можешь… не имеешь права лишать меня этого. Это желание принадлежит мне, и ты обязан его исполнить.

Его молчание отзывается болью под ребрами. Я медленно убираю руки, все еще надеясь, что он удержит меня, но он позволяет мне отстраниться.

Даже он не может дать мне того, о чем я прошу, – думаю я. Пытаюсь отступить, но ноги подводят, и уже в следующее мгновение Галхаан подхватывает меня. Я оказываюсь прижатой к его груди. Даже не пытаюсь выпрямиться, только опускаю голову и позволяю ему держать меня. Закрываю глаза и тихо шепчу:

– Я не одинока в своем желании. Ты ведь тоже этого хочешь.

Он ослабляет объятие и приподнимает мой подбородок, обращая мое лицо к себе.

– Ты просишь меня о последнем человеческом удовольствии. Я не могу дать его тебе, не причинив боли.

Во дворе раздается стук копыт. Слышен окрик, затем еще один. Я ждала их и все же надеялась, что у меня будет чуть больше времени. Торопливо поднимаю руки, обвиваю его шею и тяну к себе. Нахожу губами его рот и прижимаюсь крепче, уступая желанию. Тогда его губы размыкаются, ладонь обхватывает мой затылок, другая рука сжимает талию, притягивая так тесно, что я чувствую твердость его груди даже сквозь корсаж.

Вся моя жизнь состояла из ограничений, боли, холода и долга. Сейчас, в последние минуты, мне хочется немного счастья для себя. Отдаться этому поцелую, не думая о том, что случится потом. Я чувствую слезы на щеках и больше не прячу, как много для меня значит его ответ: прижимаюсь теснее и вкладываю в поцелуй всю нежность, которую прежде приходилось сдерживать.

На разгоряченных губах холод сначала кажется терпким, почти сладким. Но он проникает глубже, растекается под кожей и наполняет каждый вдох болью. Сердце болезненно ударяется о ребра, замирает на несколько бесконечных мгновений и отзывается снова. Я пытаюсь отвести голову, но его пальцы крепче смыкаются у меня на затылке. Он продолжает целовать, удерживая мое лицо. Где-то на краю сознания я чувствую, как весь вес моего тела начинает переходить в его руки.

Неожиданно боль начинает отпускать. Кажется, я наконец научилась принимать его поцелуй, а он нашел способ касаться меня – мы преодолели невозможное. Я тянусь к нему уже свободнее и только тогда обнаруживаю, что больше не чувствую запахов. Горечь его дыхания исчезла. Я открываю глаза и вижу его лицо так ясно, словно повязку сняли. Узнаю черты, которые только что собирала прикосновениями. Он такой, каким я его и представляла. Мне хочется задержаться на его глазах, наконец узнать, как он смотрит на меня, но Галхаан опускает взгляд.

Я следую за его взглядом – и вижу себя у него на руках.

Голова безвольно откинута на его локте, кружево по-прежнему закрывает глаза. Галхаан разворачивается и отходит к кровати. Я остаюсь на месте и смотрю, как он опускает мое тело на покрывало, поддерживая голову, пока она не касается подушки. Затем поднимает соскользнувшую с постели руку, кладет мне на живот и выпрямляется.

Ни ужаса, ни жалости – я не чувствую ничего из этого. Даже когда Галхаан снимает повязку с моего лица, я лишь наблюдаю.

Он возвращается ко мне. Теперь я вижу, как при каждом шаге смещаются жесткие пластины у него на плечах, как складываются за спиной крылья. Смотрю на его руки, от которых еще недавно отшатывалась, и понимаю: вместе с телом я утратила способность чувствовать. Может, это и есть последняя милость смерти – не чувствовать того, что он со мной сделает.

Он замирает напротив.

Вот и все, – думаю я. Наши прежние отношения закончились, и теперь я в его власти.

Я склоняю голову, но он тут же останавливает меня:

– Посмотри на меня, Элианора.

Я поднимаю глаза и жду его распоряжений.

– Я больше не желаю превращать твою вечность в продолжение своего желания. Ты свободна.

Я понимаю сказанное, но все еще жду продолжения – чего-нибудь, что объяснит, чего он хочет взамен. Но он молчит.

– Ты отказываешься от власти надо мной?

– Я видел страх в твоих глазах, боль, ненависть и гнев. Ты требовала убить своих врагов и останавливала меня, когда я угрожал тем, кто был тебе дорог. Я видел твою волю и воспринимал ее только как препятствие, которое исчезнет, когда ты произнесешь последнее желание. Я ждал этого дня, Элианора. А получив все, чего добивался, теперь хочу лишь одного, чтобы ты снова сама потянулась к моим губам. Но вместе с телом ты утратила способность чувствовать. Ты больше не будешь страдать, но и ответить мне нежностью уже не сможешь… – Он ненадолго умолкает, продолжая смотреть на меня. – Я больше не хочу, чтобы твоя воля растворялась в моих приказах. Я хочу, чтобы ты выбрала меня сама.

– Ты отказываешься от власти в надежде, что я пойду с тобой добровольно?

Он медленно склоняет голову.

– Раздели со мной мой мир. Ты сможешь увидеть то, чего не могла увидеть при жизни. Я поделюсь с тобой знанием, недоступным живым. Ты сможешь говорить с душами умерших, о которых знала лишь по старым хроникам, спорить с правителями и… встретиться с матерью, если пожелаешь.

Я слушаю, понимая, какие возможности он предлагает. Но при упоминании матушки все остальное теряет значение. При жизни мы так и не стали близки. Я принимала ее холодность на свой счет, не понимая, насколько она была измучена. Матушка тоже оказалась во власти Галхаана и не справилась с тем, что на нее обрушилось. Она пожертвовала всем ради любимого человека, а получила боль, одиночество и безумие. Я хочу встретиться с ней, самой подойти, протянуть руку и первой попросить прощения за то, что была настолько слепа.

– Идем со мной, Элианора.

Галхаан протягивает руку ладонью вверх. Я смотрю на загнутые когти, затем подношу к ним свою ладонь. Когда между нашими пальцами остается совсем немного, дверь с грохотом распахивается и ударяется о стену. Я оборачиваюсь, так и не завершив движения.

На пороге стоит Марек.

Глава 58: Теперь можно быть ближе

Я смотрю на Марека. Я никогда не видела его таким. Волосы мокрые у висков, лицо раскраснелось от жары, на пересохших губах пыль. Ворот рубахи распахнут, ткань прилипла к груди и спине. Он гнал коня по самой жаре, чтобы… что?

Марек в несколько шагов оказывается у кровати.

– Элианора, вставайте. Нам нужно срочно уехать.

Я смотрю на его руку, протянутую к постели. Он приехал за мной? Значит, лошади внизу… для нас? Я перевожу взгляд на его лицо и задерживаюсь на нем. И хотя эмоции, сопровождающие живое тело, исчезли, мне хочется подойти, схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. Хочется сказать, глядя ему в глаза: «Где тот Марек, которого я знала?! Вы на себя не похожи! Очнитесь! Вы не можете рисковать собой ради меня! Вы не можете рисковать домом аль-Вейр ради северянки! Я не знаю, кто предупредил вас и что именно вы успели сделать, но знаю другое: если выяснится, что вы намеревались увезти меня вопреки воле Совета, вас уничтожат. Подумайте, каким горем это обернется для вашей матушки! Подумайте о сестре! Подумайте… обо мне. Мне не нужна ваша жертва!»

– Элианора, прошу вас. – Он осторожно берет меня за руку, ждет ответа.

Я внимательно слежу за его лицом и ловлю тот момент, когда надежда в его глазах сменяется подозрением. Мне не больно смотреть на это. Но я понимаю, что ему больно, и не считаю эту боль несущественной только потому, что сама больше ее не испытываю.

Он замирает, глядя на мою грудь, но она неподвижна. Затем наклоняется к моим губам, подставляет щеку и прислушивается к дыханию.

– Лекаря. Немедленно! – срывается на крик Марек.

В коридоре отзывается слуга. Я слышу его удаляющиеся шаги, но не могу отвести взгляда от Марека. Он кладет пальцы на мое запястье, через несколько мгновений меняет их положение. Не находя пульса, пробует снова. Наконец он отпускает мое запястье, касается ладонью щеки.

– Зачем?..

Он всматривается в мое лицо, словно ждет ответа, затем оборачивается к двери:

– Где этот проклятый Арах? Почему он оставил ее?

В дверях никого нет. Марек еще несколько мгновений смотрит в пустой проем, затем резко поднимается.

– Лисса! Инара!.. Где ее служанки?!

Ответа нет. Марек сжимает кулаки, глядя в сторону коридора, затем возвращается к постели.

– Что вы выпили, Элианора?..

Он проводит ладонью по покрывалу возле моего бока, отводит складки подола. Наклоняется, осматривая пол у кровати, потом выпрямляется и подходит к столу. В дверях появляется Инара.

– Господин Марек, вы… – начинает она и тут же замолкает, повинуясь его жесту.

Марек поднимает верхний лист и пробегает глазами по строкам. Во дворе раздается топот копыт. Марек поднимает голову, подходит к окну. Через распахнутые ворота въезжают всадники. Двое стражников Марека отступают, пропуская отряд, и провожают его взглядами. Передний всадник останавливает коня у крыльца и спешивается. Передает повод одному из своих людей, затем коротким жестом подзывает двоих. Они поднимаются по ступеням следом за ним, остальные остаются возле лошадей.

Марек отходит от окна, возвращает письмо на стол, затем поворачивается к двери. На пороге появляется слуга, но тут же отступает, пропуская троих вооруженных мужчин.

– Господин аль-Вейр, – произносит старший, коротко склонив голову. – Я начальник отряда стражи Совета. По приказу Совета ваша супруга должна быть взята под стражу.

– Моя супруга умерла. Вы опоздали.

Старший смотрит на мое тело, затем на Марека.

– Господин аль-Вейр, я должен удостовериться. Если вы пытаетесь уберечь ее, выдавая беспамятство за смерть…

Марек отступает ровно настолько, чтобы пропустить его к кровати. Старший снимает перчатку, касается моего запястья.

– За лекарем послали, – произносит Марек, внимательно наблюдая за каждым движением начальника отряда.

Старший выпрямляется.

– В таком случае дождемся лекаря. После осмотра тело будет доставлено в столицу.

– На каком основании?

Старший достает сложенный лист и протягивает его хозяину поместья. Получив приказ, Марек разворачивает его и читает.

– Здесь велено взять ее под стражу и доставить для разбирательства, – говорит Марек, возвращая лист. – Вы приехали арестовать госпожу аль-Вейр, но моя жена мертва. По южному обычаю право на погребение принадлежит дому мужа. Вы не имеете права распоряжаться телом супруги главы дома аль-Вейр.

– Господин Марек…

– Нет такого закона, по которому я обязан отдать вам тело жены. Вы готовы ответить перед храмом за нарушение погребального…

В этот момент со двора доносится топот копыт, следом летит отборная брань. Вскоре по коридору грохочут сапоги, и в покои вваливается Арах. Один из воинов преграждает ему дорогу, упираясь ладонью в грудь. Наемник перехватывает его запястье и выворачивает руку, вынуждая опуститься на колено. Второй стражник обнажает меч, но Марек успевает вмешаться:

– Арах, отпусти его! И немедленно извинись. Перед тобой стража Совета.

Лицо наемника перекашивается, но пальцы разжимаются. Воин вырывает руку, поднимается и с силой толкает плечом Араха в грудь. Прежде чем тот успевает выпрямиться, выхватывает меч и подносит острие к его горлу.

– Произошло недоразумение, – говорит Марек, обращаясь к старшему. – Этот человек охраняет мою супругу и ничего не знает о вашем приказе. Увидел вооруженных людей в ее покоях и решил, что ей угрожает опасность.

Марек переводит взгляд на наемника. Тот медленно разводит руки, показывая пустые ладони.

– Принял вас за нападавших. Уж больно рожи… – Под тяжелым взглядом Марека он осекается. – Прошу прощения.

Старший кивает своему человеку, и тот опускает меч, оставляя его в руке, но Арах уже смотрит мимо него – на мое тело, лежащее на постели.

При жизни в мою спальню никогда не набивалось столько мужчин, – думаю я и тихо усмехаюсь. – Для покоев невинной женщины общество более чем сомнительное.

Арах вдруг поднимает голову и смотрит прямо на меня. Принимая его взгляд за случайность и ничего не ожидая от наемника, я вопросительно приподнимаю бровь, словно спрашивая, чего он уставился. Его брови сходятся на переносице. Я поднимаю руку, затем медленно отвожу ее в сторону, и его глаза невольно следуют за ладонью, а потом возвращаются ко мне. Он тут же пытается скрыть свою реакцию – опускает взгляд, трет глаза и отворачивается к Мареку. Я понимаю: он видит меня и сознательно делает вид, что ничего не происходит.

В дверях появляется пожилой лекарь с потертым кожаным саквояжем. Он быстро оглядывает собравшихся, встречается взглядом с Мареком, приветствует его коротким кивком и проходит к постели. Следом вбегает Лисса, делает шаг в сторону, пытаясь заглянуть через плечо лекаря, и видит мое лицо. Я смотрю, как расширяются ее глаза, как приоткрывается рот, но ей будто не хватает воздуха.

– Госпожа! – выкрикивает она наконец и бросается к кровати.

Арах успевает перехватить ее поперек туловища. Лисса рвется из его рук, тянется ко мне, задевает ладонью плечо лекаря.

– Пустите! Госпожа… – Она упирается ногами в пол и с силой бьет Араха по груди, но он удерживает ее и прижимает к себе.

– Ей уже ничем не помочь, – негромко говорит он ей возле самого уха. – Дай лекарю сделать свою работу и не позорь господина.

Лисса перестает вырываться и тихо всхлипывает, пряча лицо у него на груди.

Я перевожу взгляд на лекаря, склонившегося над моим телом, и понимаю, как мало оно может ему рассказать. Словно в подтверждение моих мыслей лекарь качает головой.

– Что скажете? – спрашивает старший.

Тот выпрямляется, смотрит на начальника отряда, потом на Марека.

– Ваша супруга умерла, господин аль-Вейр.

– Что послужило причиной смерти? Это был яд? – спрашивает Марек.

– Не могу знать. Если вы позволите вскрыть тело, я, возможно, смогу установить причину.

Лисса всхлипывает, цепляется за рубаху Араха. Тот крепче прижимает ее к себе и поворачивает голову ко мне. Наши взгляды встречаются.

Марек прослеживает его взгляд, но, по всей видимости, видит лишь пустое место.

– Вскрытия не будет, – отвечает он лекарю, затем обращается к старшему: – Смерть госпожи аль-Вейр засвидетельствована. Этого достаточно, чтобы вы оставили меня наедине с супругой?

– Я обязан доставить ее в столицу.

– У вас нет полномочий на вывоз тела, – перебивает Марек, теряя терпение. – Если увезете ее, я добьюсь, чтобы за нарушение погребального обычая судили вас лично. Добьюсь лишения вас должности и выплаты моему роду такого возмещения, что расплачиваться придется нескольким поколениям вашей семьи.

– Для угроз вы выбрали неподходящего человека, господин аль-Вейр. Я исполняю волю Совета.

– Начальник, – вмешивается Арах, – про ее проклятие слыхал? Я бы не стал проверять, потеряло ли оно силу после ее смерти. Оставь тело мужу. Не губи отряд.

Начальник отряда переводит взгляд с него на мое тело. Несколько мгновений молчит.

– Покои госпожи взять под охрану. Никого не впускать. Без моего разрешения тело не выносить. Погребение состоится на рассвете в моем присутствии. Я должен удостовериться, что похоронена именно ваша супруга, и засвидетельствовать это перед Советом.

– Я прошу вас не препятствовать моему праву остаться подле супруги и дать мне возможность проститься с ней.

Старший задерживает на нем взгляд, затем кивает.

– Вы можете остаться. Остальным выйти. – Он поворачивается к своим людям. – Никого, кроме господина аль-Вейр, в покои не впускать.

– Распорядись о погребении и отправь кого-нибудь за священником, – приказывает Марек Араху, прежде чем тот выходит.

Когда двери закрываются, Марек подходит к столу. Заметив свое имя, берет лист и медленно читает. На последней фразе надолго задерживает взгляд. Затем кладет письмо на стол, упирается ладонями в столешницу и некоторое время просто стоит, опустив голову.

– Я собирался вас увезти… – говорит он.

Поднимает глаза к постели, подходит к кровати и тяжело садится на край. Долго всматривается в мое лицо, потом берет мою руку и держит ее в своих ладонях.

– Меня предупредили слишком поздно. Я лишь успел выбрать путь и решить, где мы переждем первую ночь. Распорядился подготовить свежих лошадей. Доверенному человеку направил письмо с просьбой позаботиться о матушке и даже…

Он замолкает. Большим пальцем медленно проводит по моим костяшкам, затем приподнимает руку и подносит к губам. Целует раскрытую ладонь, поворачивает голову и прижимается к ней щекой. Его пальцы ложатся поверх моих, удерживая их у лица.

– Вы давно стали частью моей жизни, хотя мы оба продолжали вести себя так, будто наш брак существует лишь на бумаге. Мне нравилось ловить ваш взгляд, обсуждать с вами дела, ждать вашего возвращения… Когда мне сообщили об аресте, я представил, как вас увозят, а я остаюсь в этом доме и живу, зная, что позволил им это сделать. Как я мог отдать женщину, которую полюбил, людям, собиравшимся ее уничтожить? Я был готов уехать с вами, зная, что вернуться уже не смогу. Так почему вы не дождались меня, Элианора?.. Почему предпочли смерть?.. Почему вы решили все сами?..

Он замолкает, даже не догадываясь, что я стою рядом. О его чувствах я знала и прежде: Марек давал мне достаточно оснований верить в них, хотя ни разу не назвал их любовью. Но уехать со мной… Мне хочется напомнить ему: вы – глава Управы гильдий и мастерских, Марек. Вы даже думать не имели права о бегстве. Что стало бы с вашей семьей? С людьми, которые вам доверяют? Вы бы сами отдали Совету все, что столько лет защищали. И в то же время мне хочется просто обнять его и сказать, что я все понимаю.

– Так страшно держать вас за руку и не получать даже малейшего движения в ответ…

Он сглатывает и закрывает глаза. Его пальцы чуть крепче прижимают мою ладонь к щеке. Несколько мгновений он сидит неподвижно, затем медленно выдыхает:

– Вы должны были остаться живой.

Марек чуть поворачивает мою руку; свет ложится на матушкин перстень, и я задерживаю на нем взгляд. Прежде в глубине камня проступал лишь мутный отблеск, теперь камень настолько чистый, что сквозь него видна серебряная оправа.

Галхаан… он был как-то связан с этим кольцом? – думаю я и оборачиваюсь, чтобы задать демону этот вопрос. Но за моей спиной никого нет. Он ушел, не потребовав следовать за ним. Выходит, я действительно… свободна.

Глава 59: Нить вины

В комнате Араха горит одна свеча, поставленная прямо на крышку сундука. Он сидит на полу возле кровати, привалившись спиной к деревянной раме. Одну ногу вытянул, другую согнул в колене и оперся на нее локтем; в свободной руке держит бутылку. Рубаха расстегнута почти до пояса, рукава кое-как закатаны. Рядом на полу лежат перевязь и меч.

Заметив меня, Арах приподнимает бутылку, салютуя.

– Я ждал вас, хозяйка. Почти не пил. Знал, что придете и ругаться начнете.

Я смотрю на бутылку: в свете свечи вино плещется чуть ниже середины. У нас с Арахом и при жизни случались разногласия, но теперь выясняется, что даже «почти не пил» мы понимаем по-разному.

– Мареку передать чего? – спрашивает Арах. – Только я вас не слышу, хозяйка. Можете сколько угодно губами шлепать, ни слова не разберу. Так что посредник из меня хреновый.

Я отрицательно качаю головой. Он опускает бутылку, смотрит внимательнее.

– Не к Мареку? Тогда зачем?.. Ко мне, дуболому, что ли?

Арах фыркает, отпивает и вытирает рот тыльной стороной ладони.

– Только не смотрите на меня так, хозяйка. Это вы меня обманули. Сами отослали прочь. Без денег, сказали, не возвращайся. Если бы я того мальца к стенке не прижал, так бы мы и торчали во дворе суконщика.

Он запрокидывает голову, упираясь затылком в край постели.

– Вы ведь знали. Потому всех и отослали. А теперь чего пришли? Корить, что не выполнил поручение? Или что вас не уберег?

Я вздыхаю и отвожу глаза.

– Вот, опять. – Арах указывает на меня горлышком бутылки. – Красивая вы, хозяйка. И мертвая красивая. Только с манерами перебор. От них уже не только у меня – у моего коня зубы сводит.

Я закрываю лицо ладонью.

– Погодите. Вы меня забрать пришли?

Как же много слов.

Я опускаю руку и подхожу к нему. Арах тут же подтягивает вытянутую ногу, вжимается спиной в кровать. Перехватывает бутылку за горлышко и прижимает к себе. Останавливаюсь перед ним и смотрю на тонкую полупрозрачную нить, протянувшуюся от его груди к призраку у сундука. Рядом проходит еще одна, почти невидимая в свете свечи. Я различаю еще несколько: они пересекаются у его плеч, уходят к двери, теряются в стене за кроватью.

Арах замирает, смотрит на меня во все глаза.

Я подхватываю ближайшую нить. Наемник опускает взгляд, следит за моей рукой. Собираю остальные, одну за другой, стараясь не упустить ни одной. Натягиваю нити и разрываю. Он резко вдыхает, расправляя грудь. Несколько мгновений сидит с приоткрытым ртом, затем медленно выдыхает. Пальцы, которыми он вцепился в бутылку, разжимаются. Она ударяется о пол и опрокидывается; вино растекается по доскам.

Я исчезаю прежде, чем он успевает прийти в себя.

***

Думала ли я когда-нибудь, что буду присутствовать на собственных похоронах?

Мой ответ – нет. Я привыкла к чужой смерти, однако этот опыт не подготовил меня к тому, что мне придется стоять в фамильном склепе и смотреть, как стражники, которые еще ночью охраняли ворота, вносят мой гроб и устанавливают его на возвышение.

Священник произносит речь. Ближе всех к гробу стоит начальник отряда. За ним – Эстер в строгом черном платье. Она держится прямо, лицо спокойно, губы тронуты подобием улыбки. Пока остальные смотрят на гроб, она поправляет складку на рукаве Марека и оставляет ладонь на его предплечье. Он едва замечает прикосновение. Арах стоит чуть поодаль, рядом с Лиссой. Веки у нее припухли; смятый платок она время от времени подносит к лицу. Инары среди собравшихся нет. Впрочем, зачем ей приходить? Проклятая северянка умерла, и Инара, похоже, сочла свои обязанности передо мной исполненными.

Священник замолкает, обращается к Мареку и спрашивает, желает ли тот проститься с супругой по обычаю Юга.

Марек кивает. Стражники снимают крышку гроба.

– Марек, не нужно, – негромко произносит Эстер, когда священник отступает, приглашая его подойти. Ее пальцы крепче сжимают его предплечье. – Она была иноверкой. Ты не обязан целовать ее.

Он снимает ее руку со своего рукава и обращается к одному из стражников:

– Госпожа Эстер утомилась. Проводите ее в покои и убедитесь, что никто не потревожит ее до моего возвращения.

Стражник подходит к Эстер. Несколько мгновений она стоит неподвижно и смотрит на сына, но он поворачивается к гробу. Тогда она идет к выходу. Стражник следует за ней.

Марек подходит к гробу. Некоторое время смотрит на меня, потом касается пальцами волос, которые наспех пригладила Лисса перед тем, как мое тело уложили в гроб. Он наклоняется. Его губы касаются моих. Я вижу, как он закрывает глаза, как ладонь ложится мне на висок. Стою рядом и наблюдаю за поцелуем, которого хотела при жизни, – за тем, как осторожно он касается меня и как долго не может отстраниться. Марек выпрямляется. Потом опускает руку к моим сложенным ладоням, касается пальцев.

Стражники ждут знака, и Марек наконец отходит, освобождая им место. Крышка медленно закрывает мое лицо. Живые выходят, оставляя меня наедине с собственным телом. Я подхожу к гробу и кладу ладонь на крышку. Стою, опустив голову, и продолжаю смотреть на то место, где еще мгновение назад видела себя.

Моя человеческая жизнь закончена. Я свободна. Я должна вернуться на Север и дать Мареку возможность прожить собственную жизнь.

– Марек, я вижу твою боль. Но я знаю тебя. Ты переживешь эту потерю, – произношу я в тишину. – Мне незачем оставаться возле тебя и ждать, пока ты оправишься.

Я поднимаю ладонь к груди, от которой к выходу тянется тонкая нить. Она почти прозрачна; стоит чуть повернуть голову, и я теряю ее из виду. Подхватываю ее пальцами. Нужно лишь разорвать ее, как я разорвала нити Араха, и уйти. Но я продолжаю держать ее между пальцами.

Марек был опасен Совету еще до нашего брака. Мне отдали его в мужья, рассчитывая, что проклятие уничтожит его. Я закрываю глаза и выдыхаю: кажется, я только что нашла основание остаться. Я по-прежнему уверена, что Марек способен справиться с горем и без меня. Однако противостоять Совету ему теперь будет гораздо труднее.

В следующие дни я часто возвращаюсь в кабинет Марека и всякий раз останавливаюсь у окна. Отсюда виден почти весь двор. Я наблюдаю, как слуги с корзинами торопятся по своим делам, но все же задерживаются возле крыльца, чтобы обменяться сплетнями. Как молодой возничий, которого наняла госпожа Эстер, уже в третий раз проходит мимо одной и той же служанки, все не решаясь с ней заговорить. В такие минуты я почти чувствую себя живой. Потом Марек отодвигает стул, подходит к высокому шкафу у стены, распахивает створку и достает очередную папку с бумагами, и я оборачиваюсь. Мне нравится смотреть, как он работает: он велит принести счета по руднику, посылает человека в канатный двор.

Однажды он вызывает управляющего и просит пригласить Инару и Лиссу. Каждой лично отсчитывает завещанные мной деньги. Затем отдает Лиссе мое письмо. Она пытается прочесть его, но в послании слишком много незнакомых для нее слов. Девушка начинает плакать. Марек забирает письмо и читает его ей вслух, а потом велит девушке взять себя в руки и вернуться к обязанностям. Лисса вытирает слезы рукавом, кланяется и выскальзывает прочь.

Первым из поместья уходит Арах. Полученное жалованье он убирает в поясной кошель, поднимается к себе и вскоре выносит дорожную сумку. Затягивает подпругу, садится в седло. У самых ворот оглядывается на дом, затем направляет коня к дороге, ведущей в город.

Инара покидает поместье через несколько дней. Она успела найти человека, который отвезет ее вещи, и теперь следит, чтобы сундук надежно закрепили в повозке. На прощание благодарит управительницу Хельву, которая вышла ее проводить, и забирается на сиденье. Я провожаю ее взглядом.

Лисса остается, и каждый день я наблюдаю, как эта девочка скребет котлы металлической щеткой. Она сидит, словно тень, низко склонив голову, и прикусывает губу до крови. Когда ее окликают, торопливо проводит рукавом по глазам и поднимается за очередным поручением. Каждый вечер я вижу, как она достает мое письмо, скользит по строкам глазами, бережно складывает и прячет под подушку. А утром снова возвращается к котлам. Мне хочется напомнить, что у нее есть деньги, что она умеет считать и может найти другую работу. Но Лисса меня не слышит. А Арах покинул поместье.

Однажды она сама приходит в кабинет Марека. Я стою у окна и оборачиваюсь на ее голос. Лисса просит позволения уйти. Говорит тихо, но, когда он спрашивает, уверена ли она, отвечает сразу. Марек откладывает перо и предлагает ей сесть. Они разговаривают достаточно долго. Прежде чем отпустить ее, он говорит, что она может вернуться, если захочет, или обратиться к нему, если понадобится помощь. Лисса благодарит и уходит. А я понимаю, что она скорее останется голодной, чем снова переступит этот порог.

За воротами она долго стоит с узлом в руках. Затем разворачивается и идет в сторону города. Ее первая комната так мала, что вещи приходится держать под кроватью. Она покупает мешок крупы и обзаводится весами. Днем берется за стирку, а по вечерам учится отвешивать товар. К началу осени Лисса снимает угол у торговки на рынке и начинает торговать крупой. И без всякой ложной скромности признаю: у девушки неплохо получается отвешивать товар, брать монеты и отсчитывать сдачу. Она почти не ошибается.

Я помню, как гордилась ею прежде, какое тепло тогда разливалось в груди. Сейчас мне почти удается ощутить его снова.

В начале зимы Лиссу находит Арах. Он подходит к ней, приваливается плечом к косяку и какое-то время наблюдает, как она отвешивает крупу покупательнице.

– Поехали со мной, – предлагает Арах. – Есть одна деревня перед Прямой тропой. Обозы теперь один за другим идут. Людям остановиться негде, горячего пожрать – и того не найдешь. Одна фасоль да лепешки холодные.

Лисса убирает монеты в ящик и принимает следующий заказ.

– И что я там буду делать?

– Откроем постоялый двор. Я буду охотиться и мясо жарить. А ты – подавать да за деньгами следить.

Она протягивает руку за мешочком следующего покупателя. Пока Лисса взвешивает крупу, он рассматривает ее.

– Да и мне бывает помощь нужна. Дырку зашить, если кто шкуру попортит.

– Я шить не умею, – говорит Лисса и протягивает покупателю крупу, называя цену. Тот медленно отсчитывает медяки, с любопытством поглядывая на Араха.

– Меня-то ты не раз зашивала. С тряпками у тебя, может, и не ладится, а со шкурой неплохо выходит.

Когда покупатель уходит, девушка кладет совок поперек мешка и поворачивается к наемнику.

– Я вас не люблю.

Арах приподнимает брови.

– Я на это и не рассчитываю.

– И постель согревать вам не буду.

– Упаси боги. Ты ж плоская, как доска. Еще понесешь, помрешь при родах. Я тебя живую-то не всегда выдерживаю, а от призрака так вообще спасенья не будет… Нет уж, живи долго. А если влюбишься в кого – сам к алтарю отведу.

Она смотрит на него, поджав губы. Арах отводит глаза, проводит ладонью по щетине, словно жалеет о сказанном.

– Жить-то где будем? – спрашивает Лисса.

Он поднимает на нее глаза. Перекатывает зубочистку в угол рта, едва сдерживая улыбку.

– Дом уже присмотрел. Хозяин старый, одному тяжело, продать хочет.

Лисса кивает. Забегая на пару лет вперед, скажу, что они все же поженятся, но перед этим ей придется еще не раз зашивать его шкуру, осыпая проклятьями. А пока Лисса заканчивает торговлю и просит его помочь с мешками.

Позднее я встречаю Инару у ворот другого дома, куда она пришла наниматься в служанки. Она ждет управительницу и, когда та выходит, уверенно отвечает на ее вопросы. Шить, готовить, убирать – все это она действительно умеет. Управительница выслушивает ее, объясняет обязанности и называет жалованье. Инара переспрашивает, не ослышалась ли. В доме Марека она получала за месяц больше, чем здесь предлагают за несколько. Управительница повторяет сумму и ждет ответа. Инара медлит, затем соглашается. На вопрос, когда готова приступить, ненадолго опускает глаза.

– Сегодня, если позволите.

Судьбой Инары я больше не интересуюсь и потому не могу сказать, обретает ли она спокойствие в новом доме. Для меня это уже неважно, а вот кто действительно заслуживает внимания, так это Эстер.

Я не перестаю восхищаться ее упорством – если это слово применимо к призраку, утратившему чувства, но прекрасно помнящему их. Она не просто возвращает утраченное влияние в доме – она использует мою смерть как возможность. Пока сын горюет и пытается совмещать дела Управы с заботами о доставшемся ему имуществе, она берется ему помогать. Сперва занимается тем, на что у него не хватает времени, потом начинает сама решать, о чем ему вообще следует знать, щедро вознаграждая управляющего рудником. Тот быстро оценивает выгоду этих перемен и становится верным псом госпожи Эстер.

В одно из воскресений приезжает Лианна – впервые после моей смерти. Эстер выходит встречать дочь, обнимает ее и, задержав ладони на ее плечах, внимательно оглядывает. К обеду они спускаются вместе. Лианна садится на свое прежнее место и, дождавшись, пока слуги наполнят бокалы, сообщает, что ждет ребенка. Эстер откладывает приборы, берет дочь за руки, спрашивает о ее самочувствии. Лианна отвечает охотно, рассказывает, как узнала о беременности и что сказал лекарь, а Эстер слушает, не выпуская ее рук. Марек поднимает бокал за нее и будущего ребенка. Я давно не видела их такими довольными.

А потом в поместье приезжает Арианна – управляющая Танцевальным домом Лаэрис и официальный распорядитель фестиваля «Живые огни». Она просит Марека о встрече. Я стою на своем обычном месте у окна, когда она входит в кабинет. Она приветствует хозяина дома, садится в предложенное кресло и кладет перед собой папку. Прежде чем открыть ее, благодарит Марека за то, что согласился уделить ей время. Марек кивает и осведомляется, чем может быть полезен.

– В прошлом году конкурс состоялся, но почти никто из аристократов не приехал. Без влиятельных покровителей мы так и не дождались ответов на приглашения. Я прошу вас поддержать фестиваль, как вы поддержали его в самый первый год, когда «Живые огни» только создавались, – говорит Арианна.

Эстер входит, когда они уже обсуждают приготовления. Ей хватает нескольких минут, чтобы заметить, с каким вниманием девушка слушает Марека. Матушка тут же объявляет, что затея прекрасная и сыну непременно следует поддержать фестиваль. Она даже приглашает Арианну остаться к обеду.

После этого Арианна приезжает часто. Иногда Эстер сама посылает за ней, уверяя сына, что накопились вопросы, которые нельзя решить в переписке. Она заботится, чтобы девушке подали любимое вино, расспрашивает о доме, о родных, а затем оставляет их вдвоем обсуждать фестиваль. Я продолжаю стоять у окна и теперь наблюдаю за Арианной. Она умеет держаться: не ищет повода коснуться его и не позволяет себе увести разговор далеко от дела. Она словно ждет первого шага от Марека.

Все чаще я провожу пальцами по выходящей из моей груди тонкой прозрачной нити и думаю, что мне пора освободить Марека от своего общества. Ему незачем вечно оставаться мужем умершей северянки.

Фестиваль проходит с успехом. В зале тесно от гостей; люди, еще недавно не отвечавшие на приглашения, теперь уверяют Эстер, что всегда восхищались ее умением находить и поддерживать талантливых людей. Она принимает поздравления и подзывает к себе Арианну. Я вижу, с каким удовольствием она распоряжается этим вечером и сейчас, похоже, намерена распорядиться судьбой Марека. Эстер склоняется к уху Арианны, прикрывая лицо веером, затем складывает веер и берет ее под руку. Вместе они направляются к Мареку, который беседует с несколькими мужчинами возле окна.

– Надеюсь, господа, вы еще не успели утомить моего сына делами? Сегодня у нас есть повод для более приятных бесед.

Мужчины расступаются, приветствуя дам. Один из них поздравляет Арианну и замечает, что все было продумано: выступления сменяли друг друга без задержек, и гостям некогда было скучать.

– Без поддержки господина аль-Вейра я бы не справилась. – Ее пальцы легко ложатся на его рукав.

Эстер замечает прикосновение и довольно улыбается:

– Надеюсь, теперь у нас появится традиция…

– Боюсь, в следующем году вам придется обойтись без меня, – говорит Марек. – Конкурс отнял у меня все силы. Я уже слишком стар для таких хлопот.

Он произносит это спокойно, обращаясь ко всем, кто стоит рядом. Эстер пытается возразить, но Марек ставит нетронутый бокал вина на поднос проходящего слуги и убирает руку Арианны со своего рукава.

– Прошу меня простить. Хорошего вечера.

Затем поворачивается и уходит.

Дома Эстер требует объяснить, зачем он выставил ее в таком свете: столько влиятельных людей, столько возможностей, а он просто ушел, оставив матушку оправдываться за его поведение.

– И чем тебе не угодила Арианна? Да, девушка незнатного происхождения, но даже с этим я готова смириться, лишь бы ты перестал хоронить себя рядом с этой северной ведьмой.

Марек откладывает бумаги.

– О моей жене так говорить вы не будете.

Эстер вскидывает голову:

– Проклятая северянка! Одни беды от нее и при жизни были, и теперь покоя нет. У нее руки по локоть в крови, а ты ради памяти о ней отвергаешь достойную девушку.

– Вам ли судить о ее грехах?

Эстер замирает. Несколько мгновений смотрит на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Я все знаю, матушка. На меня работают не дураки. Прежний владелец Верхнего рудника давно умер. Бумаги от его имени подписывали вы, а Хенрик Фосс исполнял ваши распоряжения. Мне пришлось закрыть расследование, чтобы вас не отправили в тюрьму, а наш дом не лишился доброго имени и положения, которыми вы так дорожите.

Эстер медленно опускается в кресло. Марек ждет, не отводя взгляда, затем продолжает тем же ровным голосом:

– Смерть Фосса, пожар в архиве, запертая решетка в шахте… – Он устало проводит ладонью по лицу. – Яд в бокале моей жены. И наконец, нападение у моста. Виновных я так и не нашел. Это тоже ваших рук дело?

Эстер открывает рот, но вместо ответа судорожно втягивает воздух. Пальцы цепляются за ворот платья.

– Мне нужно… воды.

Марек поднимается, наливает воду и ставит стакан перед ней.

– Вот ваша вода, матушка.

Она берет стакан обеими руками. Марек остается стоять возле стола, пока она пьет.

– И возьмите себя уже в руки. Вы сами начали этот разговор. Пока я не получу ответа, из этого кабинета вы не выйдете.

– Я твоя мать. Ты не посмеешь…

– Эстер Тиарн аль-Вейр, довольно! Кому вы платили за нападение?

– Никому! – Она срывается на крик. – После юбилея я бы не посмела. Ты же видел… Ее демон едва меня не задушил. Я боялась, что он придет за мной, если с ней что-нибудь случится…

– На этот раз я верю вам, матушка. А сейчас… оставьте меня. Я не хочу вас видеть.

Эстер уходит. Утром Марек встречается с лекарем. Тот сообщает, что ночью у матушки были сильные боли в груди и теперь она не может подняться. Просит обеспечить госпоже покой и предупреждает, что новые волнения могут вызвать повторный приступ. Марек оплачивает его ночной визит, поручает Хельве обеспечить все необходимое и продолжает заниматься делами Управы. В обед приходит благодарственное письмо от Арианны, на которое Марек не отвечает.

Вскоре Марек начинает уезжать из поместья еще до рассвета, а возвращаться затемно. В одном городе с подмастерьев требуют деньги за проверку навыков, без которой их не принимают в гильдию. В другом городской заказ достается мастерской, которая существует только на бумаге. Ее хозяин тут же предлагает настоящим мастерам выполнить работу за часть назначенной платы.

Марек добивается отмены побора за проверку навыков и давит на гильдии, чтобы они вернули подмастерьям деньги. Затем берется за мастерскую, обманом получившую городской заказ. Расторгает соглашение с ее владельцем и передает работу непосредственно мастерам за полную плату. Но уже на следующий день к поместью приходит толпа мастеров. Они успели закупить материалы, а им объявили, что их услуги больше не требуются. Все ссылаются на решение Управы. Вернувшись в поместье и выслушав их, Марек тут же велит седлать свежего коня.

Жалобы накапливаются быстрее, чем он добивается исполнения собственных распоряжений. Известие от Корлиуса теряется среди этой переписки. Марек так и не читает его писем, и вскоре слуга объявляет о приезде самого Корлиуса.

Корлиус входит в кабинет, снимая перчатки. Марек поднимается ему навстречу, протягивает руку.

– С Лианной все в порядке?

– Да. У меня родился сын. Две недели назад.

Марек медлит, затем сжимает протянутую ему руку.

– Поздравляю. Прости, я не знал.

– Я отправил тебе четыре письма, но… – Корлиус смотрит на бумаги. – Вижу, что тебе не до них.

Марек отпускает его руку и предлагает сесть.

– Как Лианна себя чувствует?

– И мать, и ребенок здоровы. Я приехал сказать это лично. Приезжайте с матушкой в воскресенье, Лианна вас ждет. Хотелось бы наконец собрать семью и отметить рождение сына.

– Я вынужден отказаться. Дел накопилось столько, что времени на сон нет.

– Сколько еще ты собираешься так жить? – говорит Корлиус. – Марек, тебе не заткнуть все дыры разом. Оставь ты эту должность, пока тебя ногами вперед не вынесли.

– Совет этого и добивается. Мне уже подобрали замену. Осталось дождаться, когда я совершу ошибку, которую люди мне не простят. Тогда ремесленники сами потребуют моей отставки. А после моего ухода уже никто не помешает Совету вернуть поборы, отдать заказы посредникам и ободрать мастеров до нитки.

Корлиус медленно проводит ладонью по подбородку, смотрит на бумаги.

– Вина? – предлагает Марек, поднимаясь.

– Нет, благодарю. Мне пора.

Корлиус тоже встает.

– Как только освободишься, приезжай к сестре. Она ждет тебя, Марек.

Он забирает со стола перчатки и выходит. Марек возвращается к работе, потом откладывает бумаги и позволяет себе улыбку.

– У меня появился племянник. Несите вина.

Приглашение приходит на имя Эстер. Супруга губернатора отмечает день рождения и ждет ее с сыном среди гостей. Матушка приходит в кабинет Марека. Он встает, предлагает ей сесть, и впервые после той ссоры они разговаривают без посредников. Эстер сообщает о приглашении и просит сопровождать ее: после болезни она еще слаба и не решается ехать одна. Марек уточняет день и соглашается. Она благодарит его, затем спрашивает о делах Управы. Он отвечает сдержанно, но на этот раз матушка не дает советов и не жалуется, что он слишком много работает. Когда Эстер поднимается, Марек подает ей руку и провожает до двери. Я замечаю слабую улыбку на ее губах. На празднике их снова увидят вместе. Для Эстер нет ничего важнее, чем показать всем, что в семье аль-Вейр по-прежнему все благополучно.

В доме губернатора много гостей. Эстер поздравляет хозяйку, благодарит за участие и уверяет, что уже чувствует себя лучше. Она охотно рассказывает о рождении внука и расспрашивает собравшихся дам об их детях. Слушая одну из них, подносит бокал к губам и пригубляет вино. Марек стоит неподалеку от матушки и беседует с несколькими чиновниками. В этот момент я замечаю, как один из гостей протягивает руку к бокалу на подносе слуги, но тот проходит мимо, словно не видит его. Останавливается возле Марека и предлагает вино. Марек берет бокал, не прерывая разговора, а слуга сразу направляется к выходу. На подносе еще остаются напитки, однако он обходит собравшихся, стараясь не встретиться ни с кем взглядом.

Я смотрю ему вслед, пока он не скрывается за дверью. Потом поворачиваюсь к Мареку. Он слушает собеседника, держа бокал возле груди. Когда Марек подносит бокал к губам, я тянусь к нему и накрываю ладонью его руку.

Он замирает.

Чиновник продолжает говорить, затем умолкает, ожидая ответа. Марек медленно опускает бокал и смотрит на то место, которого я коснулась. Потом переводит взгляд на вино. Я вижу, как меняется его лицо: он чуть улыбается, но тут же сжимает губы и закрывает глаза. Несколько мгновений стоит неподвижно, прежде чем глубоко вдохнуть. Когда он открывает глаза, они блестят от выступившей влаги. Я убираю свою руку с его. Марек выпрямляется, поворачивается к собеседнику и просит простить его.

Он находит Эстер среди гостей и подает ей руку. Она удивляется, пытается возразить, но Марек непреклонен. Он не дает ей даже проститься с хозяевами и ведет мать к выходу. Бокал он держит в свободной руке. Эстер замечает его уже в карете, однако сын не отвечает на ее вопрос, и остаток дороги они проводят в молчании.

В поместье Марек сразу велит позвать лекаря. Ждет его в кабинете, поставив бокал перед собой. Когда тот приходит, просит проверить вино. Я остаюсь рядом. Лекарь подтверждает, что в вине яд. Марек собирается что-то спросить, но дверь открывается и в кабинет вбегает запыхавшаяся Хельва. Эстер плохо.

Всю ночь мы проводим у ее кровати. Эстер мечется на подушках. Лекарь готовит противоядие и поит ее, поддерживая голову. Марек сидит рядом и держит мать за руку. Но ее сердце, ослабленное недавним приступом, не выдерживает отравления, и к утру она затихает. Лекарь долго держит пальцы на ее запястье, затем смотрит на Марека и качает головой.

На похоронах Лианна держится прямо, но по ее щекам непрерывно текут слезы. Она не издает ни звука, и только по тому, как тяжело она дышит, я понимаю, каких усилий ей это стоит. Подойдя проститься, долго стоит у гроба, затем наклоняется и целует мать в лоб. Корлиус берет ее под руку, а когда она тяжело опирается на него, обнимает за талию и помогает отойти, освобождая место Хельве.

Та плачет открыто. Перед гробом она делает низкий поклон и задерживается, глядя на госпожу, которой столько лет служила. Позади нее склоняют головы слуги поместья. Я перевожу взгляд с одного лица на другое. Управляющий рудником тоже выглядит удрученным и даже не смеет посмотреть в сторону Марека. Оно и понятно: со смертью Эстер он лишился щедрого вознаграждения за свою преданность.

И только Марек стоит с сухими глазами и неподвижным лицом. Когда священник обращается к нему, он отвечает ровным голосом, затем отступает, позволяя закрыть гроб.

На следующий день он снова едет в Управу. Вечером привозит бумаги домой, и я снова занимаю свое место у окна.

Проходят дни, складываются в месяцы, месяцы – в годы. На висках Марека становится все больше седины. Его еще несколько раз пытаются убить. Однажды его конь резко встает на дыбы, закрывая собой всадника, и стрела, предназначенная Мареку, вонзается гнедому в шею. Падая, конь придавливает ему ногу, и Марек еще долго ходит с тростью. В другой раз слуга поднимает на него клинок, когда он спускается по лестнице, – и вдруг оступается. Лезвие лишь рассекает Мареку плечо, а нападавший летит вниз по ступеням. Люди шепчутся, что это судьба, что южные боги на стороне господина аль-Вейра.

Сам Марек об этом не говорит. Но по ночам, когда поместье засыпает, он задувает свечу и подолгу смотрит на окно, возле которого я стою. Иногда мне кажется, что он видит меня. Я отхожу в сторону, однако его взгляд остается на прежнем месте.

Так продолжается каждую ночь, но однажды все меняется. Оставшись со мной в темноте, Марек рассказывает, что уладил все дела и передал дела Управы преемнику. Говорит, что выполнил свой долг перед народом. Что ему больше незачем оставаться на этой земле. И просит меня забрать его.

Некоторое время он еще смотрит в сторону окна, затем встает и уходит в свою комнату.

Утром он не просыпается.

***

С Мареком мы прожили шесть лет. Я была рядом каждый день. Оставалась с ним, пока он восстанавливался после падения, стояла возле него, когда лекарь зашивал ему плечо, а он молча терпел, стиснув зубы. Потом мы возвращались в кабинет, где он снова брался за дела. С годами у него появилась привычка размышлять вслух. Он объяснял мне свои решения, задавал вопросы, а затем умолкал, подолгу глядя в сторону окна. Он знал, что я рядом, что я слушаю. Но мы принадлежали разным мирам, и мои ответы оставались недоступны ему.

Марек никогда ничего у меня не просил – ни при моей жизни, ни после смерти. Все эти годы ему было достаточно знать, что я здесь. В его доме. В его кабинете. И когда он наконец попросил забрать его, я исполнила эту просьбу, не задумываясь. Я слишком хорошо знала своего мужа: он позаботился обо всех, за кого считал себя в ответе. Я видела, чего ему стоили последние годы. И не стала его удерживать.

И сейчас, стоя у его гроба, я смотрю на его лицо, пока священник читает молитву.

– Шесть долгих лет вы оставались верны женщине, от которой не могли получить даже ответа. И теперь вы снова не слышите меня. Спасибо вам, Марек. За то, что защищали меня. За то, что остались моим мужем до самого последнего дня. Я буду помнить вашу любовь ко мне. Спасибо за все… и прощайте.

Я наклоняюсь и целую его в губы. Затем выпрямляюсь и подхватываю нить, которая связывала нас все эти годы. Она исчезает в моих пальцах прежде, чем я успеваю разжать их.

На землях Юга меня больше ничто не держит. Я возвращаюсь домой, на Север, к темным лесам, отвесным скалам и скованным льдом рекам, над которыми ветер несет снежную пыль. Возвращаюсь в родной замок, расправляя над его башнями знамя с белым оленем.

Эпилог

Минули десятилетия, и на Севере многое переменилось. Зимы стали мягче; бураны по-прежнему кружат в ущельях, но все реже заносят дороги на долгие недели, а в хлевах больше не гибнет от стужи скот. Женщины легче разрешаются от бремени, и повитухи шепчут имя Белой Девы, принимая младенцев. Те, кого метель застает на горных перевалах, возвращаются домой и рассказывают у очагов похожие истории: когда сквозь снег уже не видно ни дороги, ни собственных рук, впереди вдруг проступает цепочка следов. Словно босая девушка идет по снегу, и мгла перед ней сама расступается. Путники идут по ее следам и выходят к жилищам. Говорят, такие следы можно увидеть и в ясные лунные ночи, когда первый снег едва припорошит землю. Они тянутся вдоль лесных троп и по берегам скованных льдом рек, а иногда ведут к родному замку Белой Девы, над башнями которого по-прежнему реет знамя с белым оленем.

В придорожной таверне пахнет жареной бараниной, элем и промокшей одеждой. За длинным столом сидят обозники. Один из них подпевает музыканту, остальные слушают, изредка поднимая кружки. Песня знакомая: о прекрасной Белой Деве.

– … Боги ее из метели соткали,

Лунного света и стужи ночной.

Душу дыханьем своим даровали

И нарекли ее младшей сестрой…

В углу с хрустом раскалывается кружка. Нетронутое пойло льется сквозь сжатые пальцы, растекается по столу. Песня обрывается, и все поворачиваются к путнику, который с самого вечера сидит один. Даже здесь, в натопленной таверне, он не снял плаща. Тяжелая ткань натянута на широких плечах, капюшон надвинут так низко, что лица не видно. Он медленно разжимает руку, роняя остатки кружки.

– Ваши трусливые боги оставили Север еще при жизни Мэйер де Алмер. – Голос глухой, слова звучат отчетливо даже в дальнем конце зала. – Ее создал князь Тьмы и создал для себя. А вы низвели ее до непорочной девы, сотканной из лунного света и метели…

Он усмехается.

– Слепцы. Ее жестокость, расчетливый ум и несгибаемая воля восхищали. Из-за нее гибли короли, лилась кровь. Ее боялись, использовали, осуждали, но подчинить так и не смогли. Вы стерли все это, оставив ей одну невинность. А она все равно выбрала вас.

Он смахивает черепки со стола. Те сыплются на пол, и некоторое время все молчат.

– Она должна была принадлежать мне, – произносит он так тихо, что эти слова слышит лишь ветер, поднимающийся за окном. – Но даже я не смог забрать ее себе.

– Ты чего несешь? – подает голос мужчина за ближайшим столом. Он пьян и поднимается, опираясь обеими руками на доски. – Да кто ты такой, чтобы так о нашей заступнице говорить?

Мужчина переступает через лавку. Следом встают еще двое. В этот момент дверь распахивается и с грохотом ударяется о стену. В таверну врывается метель. Снег летит по полу, пламя свечей пригибается под порывом ветра. Все как по команде поворачиваются к дверному проему, и только путник в капюшоне поднимает взгляд и смотрит прямо перед собой.

– Здравствуй, Галхаан. Зачем ты пришел на мои земли?

– Увидеть тебя.

– Моя душа уже вплелась в судьбу Севера. Эти люди находятся под моей защитой, а я – под защитой их молитв. Ты и сам чувствуешь: прежней власти здесь у тебя больше нет.

– Прогонишь меня?

– Нет. Впущу тебя в свою вечность и позволю остаться. Я так давно ни с кем не говорила, что уже забыла, каково это – быть услышанной.

Она протягивает ему руку. Галхаан смотрит на ее ладонь.

– Поможешь мне вскрыть лед на реке? Пусть в этом году весна придет раньше.

Мальчишка, помогавший разносить еду, первым бросается к двери. Упирается в нее плечом и с трудом захлопывает. Мужчины, словно вспомнив о путнике, оборачиваются к угловому столу. Но на лавке лежит только плащ.

К утру лед на реке трогается. На рассвете жители деревень выходят на берег, слушают грохот ледохода и спорят, бывало ли прежде, чтобы весна приходила так рано.

Дорогой читатель и милый друг!

С некоторой опаской признаюсь тебе, что мне было тяжело писать эту историю. Когда я взялась за готическое темное фэнтези с политической интригой и трагической любовной линией, мне казалось, что труднее всего будет выстроить саму историю. Как сделать борьбу за власть убедительной? Как вплести в нее потустороннюю силу так, чтобы сама возможность ее использовать ставила Элианору перед еще более трудным выбором? Но я совсем не ожидала, что тяжелее всего мне дадутся сцены невозможной близости между Элианорой и Мареком.

Казалось бы, что тут сложного? А сложность в том, чтобы дать читателю одновременно прожить две правды. Для Элианоры отступить – значит уберечь Марека. Он же в ее отступлении видит отказ от него как от мужчины. И чем дороже он ей становится, тем упорнее она держит его на расстоянии и тем меньше у него причин верить, что она его любит.

В других своих историях я могу провести героев через боль и дать им общую жизнь. Здесь… Когда мы с Элианорой дошли до последних глав, мне было трудно заставить себя писать дальше. Мне казалось, что я ее предаю. После всего, через что она прошла, я не смогла подарить ей даже одного поцелуя без боли. И до сих пор мне тяжело думать о том, сколько счастья она могла бы испытать. Но я решила остаться верной своему первоначальному замыслу и сама отняла у нее это счастье. И да, мне действительно жаль, что я так поступила. Поэтому я и назвала последнюю главу «Нить вины». В этом названии есть и моя вина перед Элианорой. Я создала ее на бумаге, но она стала для меня такой живой, что я ревела каждый раз, когда садилась за финальные главы. Я столько за всю жизнь не ревела…

И все же меня неизменно тянет к этой истории. Именно в ней любовь между Элианорой и Мареком для меня настоящая. Марек принимает Элианору вместе с ее темной стороной и остается ей верен даже после ее смерти. Наверное, такое бывает только в книгах. За это мы их и любим.

Благодарю тебя за то, что прошел этот путь до конца. И если уж реветь, дорогой мой друг, то только над страницами книг.