Тень Одинокой Горы

Пролог

В давние времена среди карпатского народа ходило поверье: оставь дары с гостинцами, спрячься и веди себя как можно тише. Тогда сможешь услышать судьбу, напророченную твоему ребёнку урситоаре. Повлиять на неё, конечно, невозможно, но людям нравилось пытаться. Еще с пеленок люди узнавали невзгоды и характер, предначертанные для них. Поэтому когда новорождённый лорд раздался первым плачем, служанки уже бегали в поиске лучшего зерна и тканей в городе.

Свечи. Стакан вина. Три шёлковые нити цвета крови. Каждый подарок аккуратно занимал место на столе, пока жженный запах благовоний заполнял пространство. Такие ночи отдавались горечью корицы на языке у опытных повитух. Дары следующим утром они раздадут всем нищим, но нельзя проявлять к владычицам судьбы неуважение. Пухленькая леди с головой накрылась бархатным пледом, тяжело дыша. Служанки, со смешками потушив огонь, спрятались в небольшой пыльной кладовой. Комната погрузилась во тьму.

Они появились тихо. Словно маленькая бабочка пролетела по комнате: незаметная, но влияющая на исход жизни. Жрицы судьбы склонили головы в капюшонах над кроваткой. Мальчик нахмурил во сне угольные брови.

- Испорченное дитя. – Прошелестел первый голос. – Он не наш.

Золотая нить в руках урситоаре окрасилась в чёрный. Мать вздрогнула, выглядывая из-под одеяла. Вторая жрица взмахнула стальными ножницами и скрыла их в одеянии.

- Он не наш, поэтому и нить его срезать не нам. Жизнь мальчика – мучения. Дитя проклято. Его душу не примет Субботняя Вода, а дьявол не обучит соломонарскому искусству. Скиталец. – Ребенок приоткрыл тёмные глаза.

- Таков итог. Богатство не защитит от чернильной души. Ты не узнаешь спокойствия смерти. – В комнате вспыхнул огонь, и урситоаре растворились в воздухе под тихие завывания ветра. На пол посыпалась пшеница. Захлопнулись ставни.

Никакие дары не очищают человека перед тягостями судьбы. И никакие лазейки не помогают её избежать. Так, мальчик, который ещё даже не понял своего пребывания в мире, уже стал изгоем для своей семьи. Время – зыбкая субстанция, и люди порой не понимают, что сказанные слова ещё не случились. Что все ошибки ждут их впереди. Жрицы видели перед собой не только мальчика. Им открывался мужчина с испорченный душой.

Глава 1. Цена сказок

Лучи солнца коснулись сероватых стен здания. Скользили, как золотистый мед, от окна к окну, заставляя щуриться усталых студентов. Они вереницей шагали прочь от университета, когда закат настиг их, сонных, мечтавших об ужине.

Одна фигура отличалась живостью: она бежала по старой плитке, не обращая внимания на толпу зевак. Ею двигала вполне определённая цель, требующая её немедленного присутствия. Звали эту цель доамна[1] Мунтяну.

Почтенная старица жила неподалёку от католической церкви и ждала девушку по четвергам. В её квартирке пахло старым пергаментом, а улочка, ведущая к дому, словно была выстлана из осколков прошлого. Илина свернула в переулок, втянув носом тимьян.

— Снова картофель, — подумала она и поспешила наверх, кончиками пальцев чувствуя облупившуюся краску перил. — как и вчера, и неделю назад…

Ей, собственно говоря, не было никакого дела до того, что там готовит старушка на обед. Но она не ела с утра, а плотный график не позволял забежать на перекус даже в ближайшее кафе. Поэтому запечённый картофель, пусть и воображаемый, заманчивым узлом свернулся в желудке. Мунтяну была милой и безобидной дамой, и, хотя не отличалась кулинарной фантазией, любила угощать свою помощницу поздними перекусами.

— Доамна Мунтяну! Откройте пожалуйста! — бледная рука заколотила в ветхую дверь.

Но вместо привычного старческого шелеста девушка услышала иное. Юный голосок — крепкий и звонкий — мчался в сторону коридора.

— Я побежала! — дверь распахнулась, и взору девушки открылась огненная макушка. Незнакомка действительно бежала, да так стремительно, что Илина не разглядела лица. Рыжий вихрь исчез: гулкое эхо шагов ещё недолго доносилось до верхних этажей.

Илина Василеску приходила сюда вот уже три месяца, и ни разу не встречала в квартире кого-то ещё. Мунтяну была ее подработкой, ведь старушка знала о Бухаресте и его пожилых улицах больше, чем могло быть написано во многих из книг. Девушка постепенно собирала историю города воедино, записывая услышанные истории, а затем передавала очерки издателю. Так, небольшая газета приносила трудовой опыт и деньги.

— Дорогуша, проходи, — доамна Мунтяну появилась на пороге. — нечего стоять в дверях.

Что-то чужеродное сквозило сейчас в поблекших зелёных глазах, в исчерченном морщинистом лице. В редкие дни старушка менялась: рассказам о детстве в деревне она предпочитала сказки. О драконах, хованцах и страшных жрицах она рассказывала так, будто искренне верила в них. Эти мифы в её словах превращались в нечто более живое, чем люди, и гораздо более красивое. Илина записывала, но ни один из этих листов к издателю так и не попал. Сказки пополняли собственную коллекцию девушки, и иногда она признавалась себе в том, что тот мир манит её. Меланхоличное настроение доамны захватывало Илину, поэтому она чувствовала, что и сегодня со старушкой творится неладное.

— Кто эта девушка? — под ногами поскрипывали доски. Над ковром заплясали клубы пыли.

Доамна пропустила Илину в крохотную гостиную, центром которой замер причудливый желтушно-кукурузного цвета диван. Старый книжный стеллаж выглядел почти как обычно: пухлые корешки вразвалку, потрепанный глобус и нетронутый сервиз. Но стоило девушке подойти ближе, как она заметила свежие карандашные наброски, что немало её удивило. Оранжевый луч солнца поглотил мохнатую морду с вытянутым носом чего-то, напоминающего человека.

— Моя внучка, — старушка загремела на кухне тарелками и кружками. — она редко приезжает, все работа да работа… — Илина не могла не отметить, с какой нежностью были произнесены эти слова. — Вы, молодёжь, все стремитесь объять вселенную. А мы ждём вас. Всегда ждём.

Илине вдруг стало неловко: доамна жила одиноко и явно скучала по родственнице, поэтому поспешила перевести тему. Она сама редко заходила домой, ведь жизнь казалась безумным клубком, из которого изо дня в день распускались новые нити. Улочки и разговоры, страницы и слова — все это стало её новым смыслом.

— У вашей внучки интересные волосы.

Седовласая дама как раз вышла из кухни, придерживая в руках клубящиеся паром тарелки. Сели за небольшим столиком, и девушка поспешила достать блокнот, как заметила, что все ещё сжимает в руках странный рисунок. Здесь, в маленькой квартире на окраине Бухареста, она нашла нечто большее, чем просто материал для статей — тайны, проникающие сквозь старые стены.

— Милая, она та ещё лисица. И по секрету, — комнатка утонула в беззаботном смехе сухого голоса, а старушка заговорщически зашептала. — Я в её возрасте обладала такой же шикарной шевелюрой.

Илина данный факт под сомнение не ставила. Несмотря на возраст и седину, в тугом пучке волос ещё рыжели некоторые пряди, которые не желали признавать существование старости.

— Вижу, ты обратила внимание на вырколака, — морщинистая ладонь указала на смятый лист бумаги. — с ними ой-как непросто.

В комнату ворвался порыв летнего ветра: ставни окон звонко стукнули и захлопнулись, впустив нечто. Кто-то назовёт это бесполезной ерундой и возьмётся за работу. Ну а кто-то подберётся и примется слушать. Илина относилась к людям любопытным, поэтому дух истории примостился у её ног, пощекотав пальцы сквозь старенькую обувь. Он был рад такой слушательнице.

— Вырколак? Так вы это назвали? — сердце подсказывало, что сегодня редактору статьи не видать.

На губах доамны Мунтяну расплылась острозубая улыбка. Зубы. Они у вырколаков острые, как заточенные ножи. Женщина отпила вина и приготовилась рассказывать: разум её уже переместился в тихую деревню, шумным событием в которой могло стать разве что рождение ребёнка да его крестины.

— Луна в те дни светила ярко-ярко. Немой зрительницей она наблюдала за молодой семьёй, жившей у подножия гор. Красивые и молодые люди обустраивали жилище, засаживали огород и ходили в лавки за продуктами. – Мунтяну произносила слова нараспев, но к концу в горло ей словно попал горький перец, и она поморщилась. — Идеальная семья, если бы муж не был безбожником. Он ни разу не вошёл в церковь, а при упоминании отца-создателя лишь отплёвывался.

Жена пусть и была недовольна, но не могла долго противостоять: в конце концов муж запретил и ей появляться в крохотной деревенской церквушке. Пара жила отшельниками, и следовал за ними повсюду чёрный кот, как недоброе знамение. В доме рано тухли свечи, а дверь крепко запиралась на засов. Муж чувствовал неладное и оттого только больше проклинал создателя.

— Я хочу, чтобы ты помирился со священником, — в один день произнесла женщина. — у нас будет ребёнок, и мы окрестим его как положено.

«Святой отец наверняка помнит те гнусные слова, — подумал мужчина. — Как я могу унизиться до извинений?»

Муж пообещал жене все исправить, но в душе знал, что не приведёт своего ребёнка к вечно надменному старику. Ночью вышел он на улицу и уставился на худой месяц — тот рос, как улыбка их нового черношерстого преследователя.

Луне, к слову, мужчина не нравился. Он был ленив и груб, а душа его походила на болотного гоблина. Как мог такой человек заслужить красавицу-жену?

— Пускай твой бог сам извиняется! — прокричал мужчина в густой ночной воздух. — Легко можно прожить и без его благословения!

Тучи сгустились, спрятав обиженный лунный свет. Всё ужасное только начиналось.

— Сказка явно не из счастливых. — Илина обречённо вздохнула.

— Наберись терпения, милая, — Доамна утешительно погладила ладонь девушки. — в каждой истории есть свой урок.

Время близилось к родам. Женщина захворала: ребёнок вёл себя как маленький шакал, не давая ей покоя. Она перестала выходить из дома и не знала, что муж не сдержал обещания. Более того, в деревне почти не осталось людей, которые благосклонно отнеслись бы к небольшой семье.

— Зови повитуху. — в один из дней зашептала, не выдерживая боли, жена.

Муж бегал от дома к дому, но везде его ждали злые языки и отказы. Тогда уже под покровом темноты шел он к опушке леса, к обветшалой избе. Ноги стёр в кровь и постоянно падал, ведь ничто не освещало его пути.

— Помощи ждешь? — скрюченная старуха с полуслепыми глазами сидела на порожке. — Ну пойдём.

Старуху эту никто не любил: считалась она чинитаркой. В деревню не выходила, а своего хозяйства не имела — не иначе колдовством кормилась. Но мужчине выбирать не приходилось, и пошли они к несчастной жене. Старуха не взяла фонарь и тихо посмеивалась, когда бедняга раз за разом спотыкался.

— Ой недоброе тебя ждёт… за что так небеса прогневал?

Из приоткрытых окон уже слышались крики мук. Повитуха прошла в дом и принялась за дело. Муж помогал. А луна — уже пухлая как бочонок — со злорадством ждала.

Когда-то белые, простыни запачкались в пятнах крови. От усталости женщина в последний раз сжала кулаки — сердце сделало то же. Она вдохнула ночной воздух, и остекленевший взгляд нашёл выстланную светом тропинку, которая манила освободившуюся душу.

— На сына посмотреть хочешь? — старуха безумно заулыбалась вдовцу, упавшему на стул. Он хотел только одного: чтобы сегодняшнего дня никогда не случалось. Но, найдя в себе силы, подошёл к кроватке и ужаснулся.

— Что ты наделала?! — в страхе воскликнул он.

Перед ним лежал, скрючившись, маленький уродливый волчонок. Шерсть его покрывал слой слизи, а неуклюжие лапы искали опору. Женщина была не так далека от правды, когда сравнивала своего ребёнка с шакалом.

Но чинитарка брать на себя вину за грехи глупца не собиралась:

— Всё это лишь твоих рук дело. Теперь смотри на небо и вспоминай, что натворил.

Она ушла, оставив после себя лишь пустоту. А мужчина не выдержал уродства сына: засунул того в мешок и отволок в лес. Через несколько лет он спился и о его существовании напоминал лишь деревянный крест, стоявший рядом с красивым женским надгробием.

Слеза скатилась по щеке матери волчонка. Пускай внешне и непохожий на других, её сын оставался погибать на земле один. Луна любила эту женщину, а потому пожалела. Выпустила мальчика из мешка, скрыла уродство и подкинула малыша к бездетной паре. Но волчонок должен был помнить кем является: каждое полнолуние он обрастал шерстью, пока кости с хрустом менялись, и приходил к обрыву. Из пасти раздавался вой — так он говорил с матерью, смотря на белоснежный свет.

Мальчик вырос и у него появились дети. А у тех — свои. Вырколаки уже и сами не знали почему, но всё приходили посмотреть на луну. И оттуда, будто бы действительно выглядывала молчаливая красивая женщина, которая наконец получила возможность быть рядом с детьми…

— Но какой же здесь урок? — В непонимании Илина поставила жирную точку в записях. — Соглашусь, что история о плохих людях. О материнской любви. Но разве заслуживала мать такого наказания?

Тарелки давно не клубились паром, а бокалы опустели и теперь стеклянными отражениями глядели на двух женщин. Мунтяну изящным жестом вновь указала на рисунок:

— Но ведь главным героем этой истории являются отнюдь не люди, приглядись.

За бурой шерстью крупного ликантропа выглядывал, словно сжатые в гримасе губы, голубоватый месяц.

— Легенда об ошибках. О поспешных решениях и неверных выводах. Скажи, милая, как часто люди, пожелавшие отомстить одному, запускали целую вереницу жертв? Луна поставила неприязнь выше любви, о чем затем горько пожалела.

Илина тем временем продолжала спешно делать записи, выводя буквы кривоватым почерком. Сознание медленно возвращалось в летний солнечный день из ночной деревеньки, и девушке казалось, что она чувствует запах горной свежести и колыхание ночных деревьев в волосах. Дух истории уже расправил прозрачные крылышки и приготовился к поиску следующего слушателя.

— Занятная история, — журналистка прикусила колпачок ручки. — вы рассказывали все эти сказки и своей внучке? Наброски выглядят как иллюстрации к какой-нибудь старой книге.

Белоснежные листы украшали не только воющие вырколаки. Илина узнала лицо бородатого водяника, хозяина рек и озёр, дикую бабу со свертком пеленок в руке, а также мрачного Чугайстера, притаившегося в кустах. Друзья из иного мира гармонично сливались в стопке рисунков.

— Рассказывала конечно, но у Надьи хватает и другого опыта. — Мунтяну вдруг вздрогнула и будто стала занимать меньше места в комнате.

— Другого? — Девушка заинтересованно наклонилась вперёд.

Но вместо ожидаемого ответа или долгого рассказа старушка принялась хлопотать по столу, выпроваживая журналистку. Словно та заявилась в её дом не вовремя.

— Думаю, тебе уже пора. — жёлтый диван накрыли тени заката. — В следующий раз я расскажу тебе… — в нервном покусывании губ Мунтяну притаились секреты. — Да, конечно, расскажу…

— О чем же?

— О чародейке-благодетельнице, за заботливыми руками которой тянется шлейф из тёмных пятен.

Парковая улочка не была мрачной. Напротив — зелёная крона деревьев нежно обнимала спешащих горожан, чтобы защитить от палящего солнца или моросящего дождя. Но неблагодарные даже не удосуживались посмотреть наверх, кутаясь в свою угрюмость как в дорожный плащ. Тогда улочка расцветала петуниями, не позабыв разукрасить нежные бутоны, но люди упрямо шагали и мимо этого.

В конце концов она поняла, что занудство и узость взглядов — это неизлечимая болезнь, и оставила жителей Бухареста наедине с их тараканами.

Илина прошлась по мощеной тропинке, вдоль которой сверкало озерцо: ещё чуть-чуть и вынырнет из глубины прекрасная иеле. Вечер уже холодил кожу, поэтому руки согревала лёгкая нейлоновая ветровка со стаканом сладкого кофе. Дорога в издательство не занимала много времени, но все же такси нравилось девушке больше. А вот ее небольшой стипендии — нет. Так что из раза в раз она упрямо шагала, оставляя затратный транспорт на особые случаи.

— Прошу прощения! — уже дважды за сегодня мимо пролетали незнакомцы, от которых остаётся только след брошенных на бегу слов.

Сутулого вида блондин быстро скрылся — кажется, пышные

деревья все-таки нашли себе гостя — и больше не оборачивался. Пожав плечами, Илина вздохнула. День был хорош: и удачные предметы на занятиях, и сносный обед. И даже улыбающаяся погода летнего настроения. Но идти в издание ей хотелось не больше, чем появляться у ворот кладбища. Домнул[2] Лазо взрастил в себе аппетиты, которые просто-напросто не могли быть удовлетворены небольшой городской газетой. Он возомнил себя великим редактором и литературным критиком, а за своими журналистами ходил по пятам: те непременно должны приносить сенсации если не каждый день, то радовать его еженедельно.

Девушка преодолела еще несколько поворотов, за ними — выход из парка. Серые дома уже уныло глядели сквозь пелену камня, а глаза-фонари постепенно пробуждались ото сна. Захлопнув деревянную дверь, Илина оказалась в царстве слов и бумаг: по углам офиса то и дело валялись смятые листы.

Из нежелания задерживаться, она принялась перебирать заметки в большой папке на кольцах, а затем вырвала из своего блокнота сегодняшние рассказы. Она, разумеется, совсем ненароком забрала из квартиры и рисунки.

— Что это у тебя?

Хозяйский голос подкрался незаметно. Домнул Лазо обладал внешностью представительной, и эту представительность стремился показать во всей красе. В пышности усов он не желал уступать Эркюлю Пуаро, в объемах живота — заядлым любителям пива. Плотный классический костюм издателя хорошо подходил сощуренным подозрительным глазам.

— Сегодня раздобыла? — он выхватил «особенную» папку, пробежавшись глазами по тексту. — Любопытно, раньше ты мне их не показывала.

В один миг Илину застали врасплох. Мир сказок был ее личным таинством. Не тем, что должно оказаться в однодневной колонке, не тем, что забудется, как только читатель отложит газету. Глупо было полагаться на случай: Лазо интересовался текстами, принадлежащими ему. Издатель платил деньги — значит должен знать, за что. Более того, он понимал, что такие черновики девушка прячет давно.

— Это личное, — глупую отговорку было уже не вернуть. — я просто принесла их с собой.

— Где же тогда данные за сегодняшний день? Ты должна была расспросить старушку насчет ее богом забытой школы.

Какое право она имеет сейчас оправдываться?

— Домнул Лазо, я понимаю. И обязательно все напишу, только дайте возможность.

Мир журналистики завтракал неумелыми репортерами, ломал знаменитостей и пережевывал мировые новости. Быть уволенной за невыполненную работу сейчас — словно оказаться в самой его глотке. Еще шага не сделала, а тебя уже уничтожили.

Издатель тем временем не спешил ругаться. Он задумчиво перебирал листы, кивая головой, и косился на рисунки. В его мудрой голове зрела идея, которая обязательно должна привести к успеху.

Наконец он заговорил:

— Пиши про это. Я хочу полноценную работу о сказках, — Лазо потянулся к собственному столу, на котором стопками валялись журналы конкурентов. — Людовик недавно копал в ту же сторону. Если вовремя раскрутить…

Далекоидущие планы выстроились в голове домнула аккуратными книгами на полках. Девчонке необходимо только лишний раз подоставать старуху Мунтяну — та и рада будет.

— Покажем уникальность Румынии. Ее фольклор. — он всучил Илине чужие статьи и принялся рассказывать о призрачных возможностях этого дела.

Говорил о том, что люди обожают верить во что не попадя. Что книги о волшебстве в последнее время набирают обороты, и своеобразный «справочник» поможет привлечь туристов. А газета, главным образом, продемонстрирует творческие затеи, на которые не решаются другие издания.

— Но…

— Даю тебе 2 месяца. Этого хватит с лихвой.

Лазо уселся за рабочий стол, весело глядя на девушку. Весело для него, но не для нее.

— Как…

— Не принимаю возражений. Мне нужен материал. — Лазо надавил на последнее слово. — Свежий материал.

Человеком он был добродушным: подкармливал кошек на улице, угощал приятелей в кафе. На работе же эта доброта пряталась под стол и не высовывалась до конца рабочего дня. Пускай Лазо и обладал странноватой фантазией, начальником являлся достойным.

— И если мне не изменяет память, я занимаюсь твоей характеристикой для университета.

Мужчина задумчиво потер подбородок. Илина нервно хрустнула пальцами.

— Для такой объемной работы требуется много свободного времени, — она стала перебирать в голове все предстоящие занятия. — а в вышеупомянутом университете таких поблажек не раздают.

Снова с языка Илины сорвалась небольшая ложь. Формально она проходила практику, так что от нее требовалась только сдача самых важных работ и экзаменов в конце семестра.

— В таком случае, у меня достаточно других работников. — Лазо устало вскинул взгляд. — Так что-либо работаешь над этим, либо уходишь вообще.

Некоторые дороги петляют в течение многих лет: их тропинки закручиваются, меняют направление и расходятся, но все равно сводятся к одному маршруту. Сейчас дорожка вела Илину Василеску к словам. К волшебным потаенным словам, которые только ждали, когда их произнесут.

В момент короткого кивка головой девушка еще не знала, что назавтра зайдет к доамне Мунтяну. Что дверь квартиры окажется открыта, а самой хозяйки не окажется дома. Складывая бумаги в сумку, она не думала об огненных волосах и секретах, таящихся в упругих кудрях.

Сердце Румынии застучало. Пока медленно, неритмично, но довольно старательно. Кровь побежала по улицам городов.

Вдалеке, на балконе старого замка, бледные ладони сжались в кулаки. Чудовища уже вышли на охоту.

[1] Госпожа

[2] Господин

Глава 2. О демонах и кастрюлях

Надья, сколько себя помнила, всю жизнь находилась в поиске. Маленькой девочкой она часто проводила время в сонной деревне на окраине хоть и крупного, но неизвестного города. Бабушка рассказывала ей чудесные истории: они болтали за чашкой чая, и любимая родственница раскрашивала дни пером волшебницы, пока Надья с удовольствием разглядывала хвойный лес за окном, вдыхая утреннюю свежесть.

Вечерами девочка возвращалась домой в компании старого бабушкиного пса и замечала странности жителей деревни. Уже подростком она прозовет это суеверностью, но пока может только посмеиваться над запахом жженного шалфея. В мире ее матери царила атмосфера аскетичности, простоты и серьезности, поэтому походы к бабушке отделяли девичье сердце от бледной реальности.

Мать считала, что Надья растет в обмане, и ей пора перестать верить в сказки. Но она умерла, а у девочки остались только ложь и ветхий дом на окраине.

— Что они делают? — кудрявая голова высунулась из окна, подглядывая за соседями.

Вид с этой стороны дома открывался самый что ни на есть подходящий для ребенка: покосившиеся кресты кладбища и облупившаяся краска оградок. Доамна вытерла со лба пот, который упрямо лился от жара плиты, а затем присела рядом с внучкой.

— Слышала, что произошло с господином, жившем у речушки? — она всматривалась в толпу зевак и упрямую лошадь у могилы. — Он умер недавно.

Надья не могла взять в толк, причем тут хмурый мужчина и зачем люди раскапывают старую могилу. Но бабушка не собиралась останавливаться:

— От чего думаешь? Эти идиоты из службы сказали, что его дикие животные подрали, — она тяжело вздохнула. — хорошо хоть наши не оставляют все как есть.

Когда вытянули тяжелый гроб, он упал на землю с глухим стуком. Сельчане сдвинули крышку, и по кладбищу пронесся пораженный шепот.

«Что же там такое?»

А затем девочка перестала видеть — на веки опустились бабушкины ладони. Но она хорошо запомнила металлический свист и звук, с каким яблоко падает с дерева. В тот раз стригоя отвадили: тяжело бедокурить, когда на плечах нет головы.

Надья научилась жить, зная о Водянике и хованцах, слушать от чужих детей страшилки о Баубау и избегать в туманных закоулках бледных девушек, от которых несет смертью.

Через несколько лет бабушка увезла ее в город, чтобы та получила образование. Здесь Надья поступила в художественную школу.

Она по кусочкам обретала себя: островатую резкость на языке, цокающий каблук туфель и чувство решимости. Пока не случилась та поездка в храм. Пока она не встретилась с Бартоломео, поняв, что ее знания необходимы для большего. Ей снова предстояло нырнуть на дно мира карпатской нечисти.

***

— Что случилось? — белая кроссовка шаркающим движением расчистила комья пыли у двери. — Кто-нибудь дома?

Воздух стоял тяжелый, затхлый. Илина еще немного потопталась в пороге: ничего вроде не изменилось, но грязь стояла такая, будто квартиру разворотили лет двадцать назад. В то, что сама Мунтяну вдруг решила учинить такой погром, ей верилось слабо.

— доамна Мунтяну?

На этот раз глухую тишину прервал чей-то голос с кухни.

«Что ж, кто-то живой здесь определенно есть.» — подумала девушка и наконец двинулась дальше.

С привычных полок на нее осуждающе глядели бронзовые статуэтки. Всегда чарующе-магнетическая атмосфера квартиры сейчас стала депрессивно-мрачной, и даже улица с ее внезапным ливнем не помогала избавиться от этого ощущения. На кухне обнаружилась, как вчера выяснила Илина, Надья, ползающая на полу, словно ищейка из детективной книги.

— Разруха…кавардак… кастрюля, — доносилось до ее ушей. — он точно здесь побывал.

Когда Надья Мунтяну осознала, что она тут не одна, стало слишком поздно наводить лоск. Волосы растрепались, а смятая юбка не производила впечатления. Туфли вообще решила снять — так и каблук сломать недолго.

— Ты кто? — прищуренные глаза буравили девушку, но в них заискрился блеск узнавания. — Стой, это же ты вчера приходила к бабушке. Она много рассказывала об этом.

Смущены были обе. Илина все поражалась странной просьбе издателя, примешивалось к этому и утро, начавшееся с нетипичных событий в типичной квартире. А Надья, пусть ее бабушкина пропажа и не слишком удивляла, не любила показываться новым людям в неприглядном свете.

— Извини конечно, но что тут черт возьми произошло?

Младшая Мунтяну тяжело втянула пыльный воздух. Она мрачно рассматривала новую знакомую и явно колебалась в желании все рассказать.

— Мне кажется, Илина, ты заглянула невовремя. — наконец девушка оперлась о кухонную тумбу и случайно задела груду посуды.

Часть разлетелась осколками, другая — с глухим звоном укатилась в гостиную, едва не махнув на прощание.

«И как мне призывать демона рядом с ней?» — капелька крови скатилась по закушенной губе Надьи.

— Нет уж, если ты в курсе — говори. — Илина прижала к груди бумажную папку. Слишком подозрительные взгляды она бросала вокруг, готовая вызвать полицию.

Решение почти сорвалось с губ вместе со свистом в вентиляции. Не свистом, нет. Скорее тонким рычанием в глубине шахты, словно гул роя насекомых.

— Вот он где!

Шустрыми движениями Надьи швабра оказалась в недрах темноты. Хорошенько пошарила, выгнала оттуда семейство пауков, но гул не прекратила. Тогда девушка осмотрела холодильник в поиске приманки, но все подходящее уже было съедено. Невидимый враг опередил ее на несколько шагов.

— Есть что-нибудь перекусить? — Надья протянула руку, и заинтересованная журналистка поделилась сэндвичем.

— Так вот, если сейчас не уйдешь, тебе понадобится врач. Предупреждаю в последний раз.

Илина слабо кивнула, но не спешила покидать квартиру. Сейчас? Когда ответ рядом? Нет, это не в духе ее профессии.

Решено: сама напросилась.

Ситуация выглядела до абсурда комичной. На столе засверкала кастрюлька, куда Надья выпотрошила остатки чужого ланча. Она основательно постучала по ней и зашагала к выходу, толкая в грудь Илину.

Спустя пять скрипов прогнивших досок наконец началось. Уродец высунул голову из вентиляции, и Надья не смогла удержаться от злорадного взгляда на новую знакомую.

«Теперь точно убежит.» — подумала она, настороженно держа крышку в руках.

Тем временем злыдень проголодался. Он засопел, вытянув тощую руку, и пополз по стене. За спиной пискнула Илина: бледное существо, пол которого невозможно было определить, добралось до стола. Злыдень, казалось, состоял только из выпирающих костей и туго натянутой кожи. Он склонился над кастрюлькой, со знанием дела принюхался.

Но вот угоститься не удалось — демон плюхнулся на дно, придавленный стеклянной крышкой.

— А ну-ка, мелкий ты негодяй! — Надья затрясла посуду.

Недовольный хам скулил, его когти заполнили кухню скрежетом и высоким вибрирующим голоском:

— Выпусти меня, выпусти!

Журналистка оказалась чуть ближе к двери.

— А говорить будешь? — злыдня снова сильно встряхнули. — Отвечай!

Голосок демона перестал напоминать кошачий писк. Чем больше он корчился в кастрюле, тем больше его речь будто измельчали на мясорубке.

— Буду! Буду говорить, только перестань меня трясти!

Надья посмотрела на журналистку, в немом страхе жавшуюся ко входной двери. Махнула рукой, мол: все самое жуткое кончилось, подходи ближе. И снова переключилась на злосчастную кастрюлю, заслышав рядом вялые шаги.

— Я хочу знать, что на этот раз приключилось с бабушкой.

Большущие глаза без преграды показались из-за стекла. Злыдень задвигал безобразным ртом, посмеиваясь, и тогда Мунтяну напомнила ему, кто тут главный.

— Хорошо-хорошо. — демона, судя по всему, укачало. — Дура твоя бабка, вот что.

— А ты и рад поживиться.

Злыдни — мелкие вредители. Трусы, боятся связываться с человеком напрямую, но, если заметят доходное место, принесут бардак и грязь. Они доводят дом до нищеты, питаясь соками хозяев. Но Надья не понимала, что приключилось в этой квартире. У злыдней на такое уходит не один день, а еще вчера зеркала буквально светились от чистоты.

— Я пришел ночью, — многое можно стерпеть, но не рот, полный гнилых зубов. — она сама позвала.

— Для чего? — Теперь девушка совсем запуталась.

— Хотела сильнее. Кого-то из нас-с-с сильнее. Безумная ищет ее.

Ее? Только об одной женщине говорили так: с придыханием и трепетом, скользящим даже из уст нечистых. Надья нащупала еще одну ниточку. Если злыдень говорит правду, их с бабушкой пути разошлись окончательно.

— Что было потом?

Вмешался удивительный голос. Может и сама Илина удивилась этой внезапной смелости: она впервые столкнулась с нечистью, но даже бледный вид не отменял того, что держалась журналистка вполне уверенно. В конце концов, маленький демон — всего лишь очевидец, которого она могла опросить.

Бабушка собрала вещи и покинула дом — удалось выяснить со слов злыдня. Ринулась искать приключений на старость лет, не поговорив с Надьей.

— И забрала все вкусное! Оставила мне объедки!

Нет уж, с нее хватит. В волшебные помощники это чудовище не годится, пора и честь знать. Уборкой пусть занимается бабушка, когда вернется, но злыдня из квартиры выдворит она сама.

— Открывай окно. — Надья уверенно зашагала с кастрюлей подмышкой.

Растерянная Илина послушалась: пожилые створки распахнулись, и в комнату проник петрикор. Осталось за малым — легким движением руки злыдень отправляется бродяжничать и разорять ваших нелюбимых соседей.

Усмехнувшись, Надья подумала о собственном сборнике инструкций для выживания в Карпатах.

— Послушай, — ее плеча осторожно коснулись. — он же не буйный был, почему ты говорила про врача?

Что ж, бедняге еще многое предстоит узнать. Пускай она и обладала определенными качествами, которые так ценила Мунтяну, это не отменяло некоторых потрясений.

— Я имела ввиду психиатра.

***

Она не боялась. Вовсе нет.

Ее ведь совсем не испугала мерзкая морда чудовища, которое раньше она могла увидеть разве что на рисунках. И не нагоняла страх рыжеволосая красавица напротив, гордая и статная, как неприступные горы. А мысли о будущем — конечно нет! — не доводили до дрожи в коленях.

Ведь это не страх. Это сродни тому, что ее подвесили вверх ногами, и на землю теперь приходится смотреть, словно на небо. Но если часто переворачивать мир с ног на голову, в один момент все станет на свои места. Поэтому не время паниковать.

— Кто ты такая?

Вопрос, требующий ответа. Илина ни за что не поверит, если она скажет, что видела подобное впервые. Надья выглядела так, будто сверхъестественные сущности — это ее обычный вторник.

— Надья Мунтяну. Внучка твоей знакомой, художница и просто отличный человек.

О, в этом журналистка не сомневалась. Гораздо больше ее интересовали тени, все потаенное и пронесенное в душе.

— А еще охотница на демонов? — руки грелись о тарелку чорбы.

Девушки остановились в ближайшем кафе: небо плакало все сильнее, и плач его превращался в истерику. Не выдержав раскатов грома, они забежали в теплую коробку, где от дождя прятались такие же бедняги.

— Послушай, — Надья со стуком опустила чашку. — ты вообще не должна была там находиться. А теперь влезла в мои дела и заставляешь возиться, будто я твоя нянька.

Она пригубила какую-то чайную дрянь: смесь перца, кардамона и имбиря. С тоской Илина взглянула на свой напиток, в котором сахар хрустел на зубах.

— Да, этот мир не так прост. Если бы ты, как и я, росла в богом забытом крае, услышала бы множество легенд. Живых легенд, обитающих по соседству. Демоны, хованцы, колдуны — все они часть моей жизни. И поверь, есть существа пострашнее, чем этот злыдень. Хотя, признаться, их я вижу нечасто.

Сложив руки домиком, Илина задумалась, о чем спросить дальше.

— Твоя бабушка знает о таких… занятиях? — кажется, она уловила, как затихает ливень. — И сколько таких, как ты?

— О, бабушка была в восторге! — девушка недобро усмехнулась. — Знаешь, забавно: она всю жизнь по углам дома распихивала травы, но, когда дело коснулось меня, запретила этим заниматься. Я, само собой, не послушалась.

Надья пошарила по карманам летней куртки. Изящным движением пальцев она сжала меж губ тонкую сигарету, а вот зажигалка похоже упрямо убегала от ее рук.

— Будь добра. — девушка махнула головой на спички, которые оставил официант для зажжения свечей.

Илина помогла ей подкурить, и белоснежный дым клубочками разлетелся по столу. Официант неодобрительно цокнул, но рыжей лисице было плевать. Она глубоко втянула сигаретный дым, прикрыв глаза.

«Любительница покрасоваться» — пронеслось у Илины в голове.

— Я не одна, конечно нет. — чай уже почти остыл. — Наш орден охраняет людей: чаще всего в деревнях, где кишит нечисть. Могу рассказать небольшую историю, написанную одной из наших предков. Такой она видела жизнь в ордене, ее изнанку.

Дети похожи на родителей, пускай и не всегда осознают это. Василеску кивнула головой, а сама в мыслях улыбнулась: она будто видела доамну Мунтяну сорок лет назад, такую же задорную сказочницу.

Надья достала из сумки потрепанную книжицу, и голос ее начал мелодично зачитывать:

Орден новой зари живет в замке, который прячется среди густых вечнозеленых макушек леса, окруженных могучими карпатскими горами. Миф и реальность в этих краях сплетаются нитями чародейки Думиники, благословившей орден на великие свершения. Земли прошлого и будущего пропитаны духом легенд и историй. Создатель вдохнул жизнь в румынские меланхоличные песни, наполнил гордостью человеческие души и оставил чародеев приглядывать за своими созданиями.

Думиника покровительствует всем страждущим — тем, кто отчаянно ищет способа проявить себя. Каждый дом обладает характером, подпитывается его жителями, а дом, укрытый заботливой рукой чудотворицы, проявляет особый нрав.

Мы получали письма: красная печатка в виде клубка приводила к замку в лесной глуши. Чародейка Думиника выразила свое благословение, даровав некоторым возможность видеть больше и яснее, чем другие люди. Письма чародейки прекрасны, но они совсем обмельчали, поэтому и орден исчез почти полностью. Юноши прошлых веков ужасно гордились своим положением, а теперь охотники молчали. Молчали и выполняли свою работу, продираясь сквозь страх и недоверие.

— Вас кто-то… призывает? — она даже не понимала, какое слово лучше подобрать.

— В общем смысле да. Чародейка отбирает людей, но доберешься ли ты до дома — другой вопрос. Она не рисует карту, хотя и помогает предчувствиями, знаками.

Илина правда попыталась принять. Уложить каждое новое открытие на отдельную полочку, а потом просто закрыть шкаф, чтобы не бросался в глаза. Но на самом деле, что происходит? Она действительно слушает этот бред, или перед приходом к Мунтяну ее просто ударили по голове?

— Я вижу твой помутневший взгляд, — Поколебавшись, Надья взяла девушку за руку. — но еще не закончила. Когда я пришла утром в квартиру, то первым делом обшарила каждый угол — надеялась на зацепку. Но нашла его.

Она протянула девушке кусок старого пергамента. Письмо, в центре которого красовалась бордовая, даже кровавая печатка, было до жути легким. Как и полагается любому другому письму, не связанному с магией или чертовщиной. Оно терпко пахло лимонной вербеной — Илина встречала это растение в одной из поездок в Америку.

— Зачем ты мне его показываешь?

Острым ноготком она провела по выдавленному изображению клубка. Словно в их мире нельзя без поиска. И если ты потерялся в начале, дальше дороги нет.

— Потому что оно твое. — Девушка ощутила, как пылают щеки. — Знаешь, Думиника говорит с нами разными способами, иногда через посредников. Я думаю, она хотела, чтобы бабушка стала твоим проводником. Но более провальную идею представить трудно.

Тут Илина вспомнила вчерашний вечер: мрачное настроение доамны, суетливость, а главное — последние слова.

— Твоя бабушка знала о чародейке.

— Я в этом не сомневаюсь. — тонкие уголки губ Надьи опустились. — Она презирает ее. И ненавидит орден за то, что тот существует ее стараниями.

Да, слова старушки точно можно было назвать презрением. Но вместе с ним, где-то на дне сочилась и горечь, и тоска. Илина не хотела судить о чужих семейных отношениях, хотя в груди то и дело возникали сомнения. Только что она узнала: мир гораздо больше, чем ей казалось. Так почему не дать шанс и обычным людям из крови и плоти? Мотивы — они порой глубже, и журналистский опыт это только подтверждал.

— Я могу открыть?

Вновь заинтересовавшись чаем, Надья кивнула:

— Оно же твое. Хотя, если честно, все письма почти одинаковы.

Дрожащими руками, в воздухе ощущая что-то неясное и таинственное, Илина принялась за чтение. Ласковое приветствие согрело и увлекло в цель текста: орден может помочь ей с работой — собрать легенды, а она взамен поможет ордену. Думиника писала, что ее земли давно не окружала такая тьма, что новые люди нужны сейчас как никогда. Она признавала открытость Илины новому и намекала на ее уникальный дар, как и у любого из членов загадочной организации.

Девушке показалось, что конверт обладал магией. Читая, она чувствовала себя особенной, если не исключительной, и это отталкивало. Чародейские чары хотели приманить ее любой ценой, поэтому не давали Илине самой решать.

— Мне нужно подумать, — она отложила письмо, отпив остывший напиток, но на этот раз чай принес только раздражение с привкусом разочарования. — все слишком… слишком.

— Не встреть ты меня сегодня, то письмо бы вообще не дошло до адресата. Пойми, бабушка спрятала его и не собиралась отдавать. Я рада, что она рассказывала тебе истории, — тут она прикусила губу, и Илина рассмотрела мелкие шрамики. — но такой подготовки недостаточно.

Она не договаривала. Илина это отчетливо понимала: Надье что-то нужно, и она боится выложить правду.

— Ты носишься с разукрашенной вороной. Неужели после всего произошедшего я должна стремглав помчаться черт знает куда? — она вцепилась руками в кружку, чтобы не взорваться. — Я совсем тебе не доверяю.

Было видно, что Надья злится. Щеки ее отливали пунцом, глаза смотрели исподлобья, а грудная клетка тяжело вздымалась в такт постукиваниям по столу. Она не привыкла уговаривать и не любила просить.

Илина наблюдала с недоверчивым любопытством. С одной стороны, все это — лишь абсурд, не более чем порожденные больным мозгом галлюцинации. Быть может, она в коме? Ее вполне мог сбить по пути автомобиль, или вечерний автобус вчера попал в аварию. Но опыт, полученный кровью демонов и нашептываниями фей, мог стать бесценным. Она напишет книгу — Лазо будет доволен. А где довольство издателя, там и карьерный рост, и большие амбиции. Всего и нужно что рискнуть.

«Остановись, — думала она. — Твои мысли — лишь импульс, такие решения не принимаются за пару минут в компании рыжей дьяволицы».

А ведь Надья действительно дьяволица. Сидит и смотрит зеленой глубиной миндалевидных глаз, цветом гуще, чем хвоя, и ярче, чем стекляшки на пляже. Словно гипнотизирует.

— Мы поговорим позже, — накинув сумку на плечо, Илина поднялась. — и я дам тебе ответ.

— В Бухаресте я пробуду еще несколько дней. — от девушки повеяло холодом. — Думаю, ты понимаешь, что в квартире бабушки я не останусь. Поэтому, если надумаешь — звони на этот номер.

На салфетке она записала цифры, передала Илине и больше не смотрела в ее сторону.

Журналистка, посчитав, что диалог окончен, просто покинула кафе. Домнишоара[1] Мунтяну, в отличие от своей безобидной бабушки, отталкивала. Она поддерживала разговор, только если сама получала выгоду, становилась милой и сопереживающей ради целей. Держала за руку, сочувственно посмотрев, — это приемчики Илине известные. Более того, крайне популярные среди ее коллег. С людьми подобного типа нужно держаться осторожно, иначе утянут на дно.

«Еще раз все обдумать. — рассуждала она, хлюпая по лужам. — главное — не сойти с ума.»

Чувствовала себя Илина паршиво. Ноги безнадежно промокли, а чертики в голове нашептывали сомнительные идеи. Серое небо, перекрывшее солнце массивными тучами, лишило ее красок, поэтому в бесцветности она побрела к квартирке, которую снимала на время учебы.

Ее ждал спальный район: спокойное место, куда часто переезжали семьи с детьми. Но Илина отчего-то не любила мрачные десятиэтажки и радовалась, что живет в такой временно. Здание казалось застывшим и некрасивым из-за причудливой геометрии крыш, тогда как жильцы добавляли ему уродства балконами самых разных размеров и развешенным бельем.

Девушка проскочила в подъезд, облитая с карниза, и, оттряхнувшись, смогла попасть на седьмой этаж — лифт упрямо отказывался ехать.

«В общем-то, квартира как квартира.» — думала она.

Илина сняла кроссовки, ведь портить чужие полы такой грязью было кощунством, надела теплые тапочки и осмотрелась в поиске чайника. К чаю она особенно тяготела, поэтому кружки порой находились даже под диваном. Кухонные шкафчики ломились от различных пакетиков и кусочков сахара, чуть повыше прятался и листовой напиток. Можно даже сказать, что чай стал частью ее личности. Ни один вечер она не проводила без сладкого аромата.

Уже вечером, сидя на диване, она бросила взгляд на помутневшее окно. Часто Илина видела в тенях деревьев смутные образы, но никогда еще не воспринимала их всерьез. Ветки колыхались, ударялись о стекло, и на душе становилось тяжело. Тогда она занялась заметками: блокноты пестрили от неаккуратных хаотичных записей, в которых девушка взвешивала все «за» и «против». Привычка помогала навести порядок, чтобы не упустить чего-то важного.

«Против» был здравый смысл. «За» — часть души, желающая приключений.

— Меня ведь никто не заставит остаться, — прокручивались одна за другой мысли. — взгляну одним глазком и уеду. Почти как каникулы.

В то же время Илина понимала: половина криминальных историй начиналась точно так же. За исключением, наверное, демона.

Она размашистым движением внесла гипотезу о том, что Надья — человек рабовладельца, еще немного подумала и вычеркнула написанное. Для такой истории в сюжете слишком много мистики.

Вечер переходил в ночь. На улице зажглись фонари, соседи притихли.

— Пора закруглятся-я… — Илина размяла затекшую шею, то и дело зевая.

Иногда она чувствовала себя одинокой. Проучившись три года, только сейчас журналистка нашла подработку, и теперь поздно возвращалась в пустую квартиру. Предлагала съехаться сокурсницам, но те либо не могли позволить себе квартиру, либо уже состояли в отношениях и жили отдельно. Илина мечтала о домашнем животном, вот только сомневалась, что станет ответственным хозяином. Ей и собственную жизнь трудно содержать в порядке.

— Доброй ночи, дорогие соседи. — за стеной заплакал ребенок, парень-пьянчуга включил музыку. Вот она — романтика городской жизни.

Засыпала девушка с твердой решимостью определиться. Завтра она позвонит — наверняка в один из отелей — и сообщит Надье. Та может обижаться, но ведь она сама соткана из противоречий: чтобы казаться важнее, делала из Илины ненужный объект, а как только речь зашла про письмо — сама отзывчивость. Нет, так никуда не годится.

Ей снились темные коридоры, из которых не было выхода, и черные коты, отчего-то говорящие. Последней Илина запомнила дверь, плотную, непроходимую. Может она и вовсе была заложена кирпичами? Не имело значения, ведь утром и дверь, и коты забудутся, а сон превратится в морок.

***

— Вы не могли бы позвать… — Только сейчас Илина Василеску допустила мысль: Надья ведь уже могла быть замужем. — Домнишоару Мунтяну.

Портье что-то забубнил, надеясь, что его не услышат, и девушка уловила перелистывание страниц.

— Подождите пару минут. — сказал он с сильным немецким акцентом.

Илина облокотилась о стену, накручивая на палец колечки телефонного провода. При хозяйке в квартире телефона не было, а вот ее он не раз выручал. По слухам, скоро могли выйти более компактные модели, некоторые же мечтали об аппаратах и вовсе без проводов. Такой журналистке бы очень пригодился.

— Слушаю. — женский голос звучал бодро.

Илина немного помялась и ответила:

— Я согласна. — собственные слова вылетели так быстро, резво и четко, что она усомнилась в их действительности. — Пока только временно.

На другом конце провода повисла тишина.

«Может номером ошиблась?» — промелькнула у нее мысль.

— Встретимся в два часа. Возле Бухарестского университета есть крупный отель, буду ждать около фонтана. — Илина уже хотела бросить трубку, но Надья продолжила. — Возьми с собой вещи: одежду, тетради — все нужное. Думаю, мы сможем уехать сразу.

Не совсем такого она ожидала. Оставалось пару часов на сборы, а ведь ей еще нужно забежать в редакцию и университет. Предупредить маму, брата. С университетом еще складывалось ладно: просто заскочить по дороге. Но до многоуважаемых родственников дозвониться было непросто, слишком уж занятые.

В конце концов, журналистка выстроила своеобразный маршрут, включающий почту, издательство и учебный корпус. Она закидывала в дорожную сумку рубашки, брюки и теплые свитера. Отрывала от сердца новые блокноты, которые жаль портить, и запаслась ручками. Упаковываясь, Илина обратила внимание на шкаф, и, исключительно вкуса ради, сложила еще несколько юбок, хотя понимала, что те вряд ли пригодятся.

— Вроде ничего не забыла. — она села за захламленный рабочий стол, чтобы написать записку. Ненужные стопки заметок отвлекали, поэтому Василеску пожалела, что не выбросила все лишнее.

Нашлась Надья сидящей на парапете. Она, держа в правой руке карандаш, уткнулась в лист бумаги. Фонтан прохладно журчал водичкой, и Илина с удовольствием упала рядом. Деловая пробежка заставила щеки раскраснеться, а ноги подкашиваться от легкой усталости. Жар солнца после вчерашнего дождя утомлял.

— Даже не опоздала. — к удивлению журналистки, Надья тепло улыбнулась.

Вчера ее улыбка напоминала звериный оскал, сегодня же искрилась мягким светом.

— Ты не знаешь, чего мне стоило сюда добежать. — запыхавшись, ответила она.

Лазо довольно отметил ее поездку, но предупредил, что командировкой она считаться не будет. Просто не хотел лишний раз платить, поэтому всякие траты — это исключительно инициатива девушки. Письмо для семьи дожидалось почтальона, и теперь Илина чувствовала себя вполне свободным человеком.

— Когда отправляемся? — Василеску наконец выровняла дыхание. — А главное — каким способом?

Надья убрала все лишнее в сумку и посмотрела по сторонам: высокое здание отеля, музей театра, напротив фонтана– зеленая полянка елей.

— Поезд отходит через полтора часа, — она, прищурившись, все упорнее кого-то высматривала. — Но нужно дождаться еще одного.

Как ни хотела, Илина не успела засыпать Надью вопросами, которые уже зрели на языке. Стоило ей открыть рот, как к ним подошел тощий парнишка в голубой парке, нагруженный вещами. Но что удивило ее больше, так это то, что молодого человека она уже видела двумя днями ранее. Среди тех самых густых макушек деревьев. Хотя тогда он выглядел более потерянным и болезненным, насколько Илина могла судить беглым взглядом.

— О-о… — вид выдавал: он тоже не ожидал увидеть с Надьей незнакомца.

Юноша замер на секунду, но, не растерявшись, протянул журналистке руку и слегка нервно пожал. Ладонь у него была нежная, почти девичья.

«Кажется не только у меня время потрясений.» — рассудила Илина.

— Маркус Уайт, приятно познакомиться.

[1] Незамужняя госпожа

Глава 3. Подмена

Если задуматься, нас всюду окружают чудеса.

Они начинаются с макушек деревьев, упирающихся в бесконечное небо, и перетекают в их корни, чтобы пропитать все живое на земле. Густое молоко тумана неспешно проникает в каждую щель, клубочками затекая в легкие. Эти края по-настоящему волшебны.

Прислонившись к стеклу, мутному и повидавшему жизнь, Илина рассматривала пейзажи. Сонная обстановка пыхтящего поезда нагоняла дрему, и думать о чем-либо не хотелось. То и дело она прикрывала глаза, слушая стук ложки в стакане. Девушка не узнавала ни станций, ни лиц. Царила неизвестность.

Когда она выходила размяться, то видела, как в вагоне тихонько о чем-то кряхтела пара старушек. Иные соседи уже пали в плену сомкнутых глаз, сохраняя тишину.

«Интересная штука жизнь, — рассуждала Илина — вроде и каждый тут дышит, а жизни как таковой будто и нет.»

Дверь купе скрипнула, заставляя ее оторвать взгляд от окна. Маркус сел напротив и достал из-за пазухи пачку песочного печенья и кремовую коробочку, наполненную гогошами. Красивые кружочки с абрикосовым джемом, которые украсили ореховой крошкой. Собственные перекусы у ребят закончились, поэтому Илина ощутила на языке вязкую слюну голода.

— Отличный улов. Разграбил тех пенсионерок? — девушка вцепилась в печенюшку, смакуя привкус шоколадной крошки. — Надья еще гуляет?

Маркус пальцами зачесал непослушные волосы, отливающие пшеницей, и вздохнул.

— Это ее заслуги. Она мило беседовала с ними и быстро покорила бедных женщин. — оба заметили, что в умении адаптироваться Надья при желании способна на что угодно. — Потом ушла проветриться.

Рядом с Маркусом Илина чувствовала неловкость. С парнем ее свели хитросплетения судьбы, точнее, нити одной конкретной чародейки. Он появился слишком внезапно, там, у фонтана. Новые горизонты теперь открывались не ей одной, поэтому Маркус мог стать поддержкой в этом путешествии. Они вдвоем прыгали в незримый ранее мир.

— Тебе тоже некомфортно? От поезда, пустоты и… всего этого.

— Я провел не одну ночь в дороге. Шел разными маршрутами, искал подсказки, — Маркус устало откинул голову. — А в награду мне достался клубок ниток и письмо. Но я сам выбрал дорогу, сам купил первый билет, так что не жалею. Мне всегда хотелось узнать о маме больше.

Действительно, между ними крылось одно важное отличие: Маркус Уайт приехал в Румынию, чтобы оживить корни семьи. Мать его была румынкой, отец — англичанином, и всю жизнь парень провел в Лондоне. Лишь недавно, во время подготовки семейного дома к продаже, он обнаружил старые переписки и фотографии в пыльном кабинете. Рабочего стола уже давно никто не касался, но именно в его шкафчиках Маркус нашел нечто важное и наполняющее душу интригой.

— Неделя ушла на то, чтобы уладить дела в университете, ещё одна пролетела в погоне за билетами, а на третью я уже мчался в вагоне поезда, который неизвестно как держался на ходу. — просто сказал он.

Некий господин Костов много лет просил Елену вернуться на родину, но та разорвала с загадочной страной все связи. Она не любила говорить о прошлом, а маленькому Маркусу не хотелось спрашивать. Для ребенка существует только «сейчас».

Дневники пестрили историями о невероятных существах, но вместе с чувством страха со страниц глядела надежда, светлая, как цветок лилии. Мелькала первая влюбленность и искрилась радость встреч. Илина слушала Маркуса, а сама думала, позволит ли тот написать об их семье в книге. Чудачество, бегство — все это подходило как нельзя кстати! Девушку растрогала та тонкая нить, тянущаяся сквозь поколения. Хрупкая, она хранила в себе память о прошлом и бережно берегла тех, кто не в силах удержать порыв благородства и дух приключений.

А еще Илину веселил тот самый клубок ниток. В дороге Маркус повстречал многих: и сумасшедших, и подвыпивших, но затмила всех девушка-загадка, подсевшая к нему в один из дней.

— И представляете, — парень упивался несуразностью рассказа. — спокойно спрашивает, не помешает ли она! уставилась черными глазищами так пристально, что аж жутко стало. А посмотришь по сторонам: все мятые, заспанные. Только у нее одежда отглаженная и волосы сияют!

Надья рассмеялась и спросила:

— Она что, просто поболтать приходила?

— И выпить чаю, да. — Маркус перешел к самому интересному. — Потом сказала, что в чужой дом без приглашения не входят. Карманы у нее — ну просто бездонные. Пока отдавала мне письмо, какого только хлама там не нашлось. Я думал клубок ей нужен, чтобы, например, вязать, а эта чернявая красавица поглядела на него и мне отдала.

Маркус покрутил нитки в руках, задумчиво рассматривая. Обыкновенные, красные, которые действительно подходят для вязания. Илина тогда пошутила, что старым сплетницам по соседству они бы пришлись по вкусу, но Надья серьезно покачала головой.

— Нельзя разбрасываться дарами чародеев. А я думаю, ты именно чародейку и встретил.

И вот, они катили все дальше в лес. Короткая вспышка смеха быстро затухла, напомнив, что эти трое знают друг друга всего несколько дней.

Знают… Это тоже неверное слово. Они имеют представление, сотканное из собственных ожиданий, а сами покрыты скорлупой из личного и пока не желают эту скорлупу разбивать.

Из открытого окошка доносился аромат хвои, и мир окончательно погрузился в непроходимый зеленый цвет. Ели, словно могучие стражи, послушно расступались перед железнодорожными путями; их иголки покрывали все пространство: даже солнце исчезло, уступив высоким деревьям.

— Как потемнело… — Маркус зажег закоптившую керосиновую лампу. — Может проверишь Надью? Она, конечно, строит из себя независимую одиночку, но ей наверняка тоскливо.

Кивнув, Илина вышла из купе. В их вагоне девушки не нашлось, и она принялась проверять один за другим. С каждой станцией все меньше пассажиров оставалось в поезде и все меньше ламп горело вокруг. Василеску поежилась от непонятного ветра и осмотрелась. Она уже достигла хвоста поезда, а обнаружила только пустой буфет-«ресторан». Странно, что ребята не пришли сюда раньше.

«Ладно, попробуем в обратную сторону» — подумала она и двинулась дальше.

— Что-то стряслось? — Илина могла поклясться, что спиной ощущает ухмылку говорившей.

— Я тебя даже не заметила в этой темноте! — журналистка всмотрелась в столик, обставленный, кажется, посудой. Глаза мало что видели, поэтому нельзя говорить наверняка.

Илина вдруг ощутила настойчивый запах железа и масла, хотя здесь ароматы должны быть совершенно иными.

— Просто вышла отдохнуть и немного задремала. — Надья сверкнула глазами, и журналистке удалось поймать ее силуэт. — Пойдем, скоро наша станция.

Когда девушки поравнялись, Илина отметила: ни сонной, ни отдохнувшей она не выглядела. Глубокие тени пролегли под веками Надьи, а походка, ранее стойкая и энергичная, превратилась в напряженную, будто натянутая струна.

Сейчас она не стала задавать вопросов. У них для этого все время мира.

Вот только по запотевшему стеклу покатилась слезинка дождя, а за ней — еще одна, и еще. Вечер встречал ребят неприветливо, мрачно сгустивши тучи.

***

Первым, о чем она подумала, были ноги. Они промокли и теперь утопали в глубоких лужах, совсем непохожих на городские. Станция представляла собой крохотную платформу, на которой кроме них никто не вышел. За месивом из жухлой травы, опавших ягод и грязи просматривались доски, но те так скрипели, стоило на них шагнуть, что Илина предпочла ту же грязь — туда хотя бы не провалишься.

— Нам что же, прямо в лесную чащу? — с сомнением произнес Маркус, потащив на себе большинство вещей.

Надья отряхивалась как могла, чтобы выследить тропинку, и уверенно кивнула:

— Именно! И почаще смотрите под ноги, тут много ям! — голос ее звучал приглушенно из-за порывов холодного ветра. Надья куталась в капюшон куртки, но дождь и вправду мешал: она видела не дальше собственного носа.

Чтобы помочь, Илина забрала у Маркуса рюкзак и поплелась следом. Усталость навалилась внезапно, следом пришел озноб. Больше всего на свете ей хотелось принять горячую ванну такой температуры, чтобы кожу жгло.

— Не отставай. — ободряюще улыбнувшись, Маркус неуклюже пропустил журналистку вперед.

Они выбрали самый неудачный день из всех возможных.

«В хорошую погоду я бы хотела взглянуть на эти леса, — подумала Илина, зажмурившись. — но сейчас мечтаю только срубить их к черту!»

Спустя минут двадцать — а по ощущениям прошла вечность — они выбрались на полянку, встретившую их бурлением темной речушки.

— Аккуратнее, он у нас шутник. — Надья тихими шагами заскользила по мостику. — Надеюсь, у его чувства юмора сегодня выходной…

Не понимая, о чем речь, Илина пошла следом и вдруг заметила: в глубине журчащей воды двигалось нечто необъятных размеров. Голубое тело его блестело от стекающей ледяной воды, и на секунду вынырнула голова — очень уж уродливая! Болотно-зеленая борода состояла из одних только водорослей. Хитро сверкнувши маленькими глазками, существо вновь погрузилось в воду.

— Кто это такой? — от интереса журналистка наклонилась ближе, но Надья одернула ее.

— Водяник. Я вас еще познакомлю, только не думай сейчас туда грохнуться.

Больше им на пути мистические жители не попадались. Тропинка поляны вывела ребят к высоким кованым воротам, окруженным кустами жимолости, где отдельной стайкой замерли дубы с яблонями. Пора еще ранняя — плодов не видать.

Илина заметила острые наконечники ворот — те отливали то ли металлом, то ли серебром. Тяжелая калита распахнулась, и их взору открылась каменная арка, исписанная чем-то вроде рун.

— Мы иногда используем методы других народов, — сказала Надья. — для безопасности.

В своих записях Илина еще не раз попытается описать все волшебство замка, но его необычность плохо поддается словам. Первым в глаза бросался темный камень, из которого выстроились четыре высоких этажа. Каждая часть дома словно жила странной жизнью, поэтому ровные углы почти отсутствовали: можно подумать, комнаты тут появлялись в разное время и по собственному желанию. Каменные стены овивали лианы-фаллопии и дикорастущие розы, а в глубоких трещинах жил густой мох.

— Куда она ведет? — Илина спрашивала о боковой внешней лестнице.

— Эта нужна для выхода к теплицам и виноградникам. А уже оттуда можно попасть в винные погреба.

Ребята подошли к главному входу, и журналистка не сдержала восхищенного вздоха.

Глазомером она обладала сомнительным, но дверь вмещала минимум два ее роста, широко раскинутая, с позолоченной резьбой. Молоток в виде волчьей головы призывно блестел, и Надья трижды постучала.

— Теперь я вас со всеми познакомлю.

Холл раскинулся перед ними во всем великолепии. Мраморный пол разъехался волшебными узорами: мягкие цветочные линии перетекали в строгие геометрические образы.

— Невероятно! — восхитился измотанный Маркус.

Надья лишь тепло усмехнулась:

— Впереди вы увидите еще много чудес.

Они замерли посреди комнаты, рассматривая ее, но на первый взгляд замок казался пустым. Тогда Илина прислушалась и уловила гул голосов откуда-то из глубины и приглушенный звон посуды.

Пока Надья вела путников в столовую, журналистка запоминала детали. Стояли в холле и комнатные растения причудливых форм, добавляющие залу свежести, и отважные рыцарские доспехи. Громадная величавая лестница с лиственными узорами двоилась и уходила ступеньками в южное и северное крылья. С потолка, высоко под небесами, сверкала кристаллами изящная люстра, дарившая мягкий желтый свет.

«Пахнет историей, — подумала Илина. — а еще, старым деревом.»

За окном как-то смешливо подмигнули огоньками фонари и замерли, охраняя статуи и кусты.

В столовой уже заждались ужина. Она поняла это по голодному постукиванию приборов и гомону разговоров. Надья открыла очередные двери, погрузив их в обстановку гораздо более темную и мистичную. Капающий воск свечей и прикрытые шторы. Длинный стол и пустые тарелки. И назойливый аромат специй, бьющий прямо в нос и проникающий повсюду.

За столом кто-то шутил, посмеиваясь, вел оживленную беседу. Некоторых занимали серьезные мысли, отраженные в хмурых бровях. Но все как один повернулись, стоило им войти. Первым подскочил мужчина, сидевший во главе стола, и радостно поприветствовал гостей:

— Надья, хвала хранителям! — он улыбнулся ласковой улыбкой человека, в котором живет надежда. — Вижу, ты привела к нам новых друзей.

Мужчина носил аккуратно подстриженную бороду, пенсне на кончике острого носа и поношенный костюм с платком в кармашке. Старый, но до неприличия чистый выглаженный пиджак в клетку говорил о том, что владелец его может и не богат, зато бережлив. В золотисто-каштановых волосах мужчины мелькала редкая седина, и весь его вид лучился энергией.

— Знакомьтесь, это Бартоломео, — Надья усадила Илину с Маркусом на стулья. — человек, благодаря которому наш орден до сих пор жив.

Строгая блондинка напротив неприязненно скривилась, но все оставили произошедшее без внимания. Илина не упустила возможности ее рассмотреть: женщина сидела, словно царская особа, с гордо выпрямленной спиной и руками, сложенными на коленях. Собиралась блондинка на званый вечер, ведь иначе не объяснишь такой роскошный и неподходящий наряд. Рядом с ней сидела девушка с платиновой макушкой, но пусть и держалась она так же гордо, как и женщина, хотя бы оделась не так торжественно.

«Дочь? — задалась вопросом журналистка. — Или младшая сестра?»

— Я готов принять у нас кого угодно. — Бартоломео печально усмехнулся. — Нечисть в мелких поселениях — это не проблема, но меня беспокоит ее активность недалеко от столицы. А нас уже немного.

— Дело даже не в «благословении», — подхватила серьезная женщина по левую руку от мужчины. — в легенды просто никто не верит.

Ни Илина, Ни Маркус не сказали о том, что не настроены остаться. Они молча и робко улыбались, и девушка понимала, насколько лицемерно себя ведет. Но она поможет, чем сможет.

Сидевшие за столом представились: Дана — помощница Бартоломео, редко улыбающаяся женщина со сталью в глазах, Марина Костова и ее дочь Александра, словно две ледышки. Нашлась тут даже француженка Амели с очаровательным произношением. Дальше сидел толстощекий священник Ханзи, модник Раду в темном костюме и веселый парнишка Итан.

К удивлению Илины, мимо хихикающей группкой пронеслись дети.

— У вас тут и семьи есть? — поинтересовалась она, оглядывая пеструю компанию.

— Да, но некоторые сейчас в отъезде, поэтому приходится присматривать за негодниками.

Дана ущипнула кудрявую девочку за щеку, и та с визгом убежала из столовой.

— Бартоломео, что мы за хозяева такие? — помощница всплеснула руками, будто только опомнившись. — Гости наверняка голодны.

Тогда Дана подозвала одного из мальчиков, что-то шепнула тому на ухо, и он скрылся в коридоре. Надья со свойственной ей чертовщинкой склонилась к Илине:

— Ты запомнишь этот момент. — губы ее скривились в довольной улыбке.

В столовой повеяло сладостью кукурузы, а из приоткрытых дверей просочился горячий пар. Ей сначала показалось, что подносы с блюдами сами вплывают в комнату, но потом, под тяжестью посуды, мелькнула маленькая голова крохотного существа. Во главе процессии этих забавных карликов шел человечек в поварском колпаке. Он был покрыт золой и дымился, но человечка не интересовал начинающийся пожар. Видимо, огонь — дело привычное, ведь в его куцей бороде то и дело сияли проплешины.

Он поставил свой поднос на стол и поклонился. То же сделала и Дана:

— Благодарю, Парвус. — когда человечки удалились, она обратилась к ребятам. — Это хованцы, наши домовые помощники. Прошу отнестись к ним с уважением, иначе в замке начнется кавардак. В плохом настроении они худшие вредители.

Нагулянный аппетит легонько дал Илине о себе знать. На столе желтела горячая мамалыга, посыпанная ароматным сыром, мясная чорба манила переливами бульона в тарелках. Рядами выстроились лепешки, чайники с пахучей заваркой, полные овощей и фруктов чаши и графины с вином. Под убаюкивающую колыбель тикающих часов девушка наслаждалась горячей едой и чувствовала себя довольной.

Когда говорливый Раду травил байку о Мума Пэдурии — жуткой лесной старухе-ведьме, она вдруг задалась вопросом:

— Маркус, ты знаешь румынский? — все время Надья говорила с ним по-английски, и Илина поступала так же. Но в замке звучала только румынская речь.

Он неловко прикусил куриную ножку и потупился, как человек, которого в чем-то раскрыли.

— Немного понимаю. — парень уперся взглядом в пол. — Я улавливаю суть, но говорить не могу.

«У каждого тут свои странности.» — подумала журналистка.

Она ободряюще похлопала Маркуса по плечу. Английский ей давался легко.

Илину сейчас окружали интересные люди, мир которых кардинально отличался от общепринятого. Ее заинтересовала Александра — чудесная холодная птичка. Она весь вечер провела в тени матери, не вымолвив ни слова, с гордо поджатыми губами. Журналистка пообещала себе с ней поговорить, выяснить, что скрывается под этой молчаливой маской.

— Пойдем, я покажу ваши комнаты. — ближе к ночи Надья повела их наверх.

Бартоломео уверил их в том, что они обязательно освоятся: что бесконечные просторы гор и лесов просто не дадут заскучать, а очередная нечисть очень скоро выйдет на дело. Надья пообещала взять ребят с собой, хотя и не преминула подшутить над журналисткой:

— Ну ты-то в самом интересном уже поучаствовала.

Странно, рассуждала Илина, Надья больше не говорила о доамне Мунтяну, даже вскользь не упоминала. А ведь она пропала, оставив квартиру в Бухаресте.

Когда она заговорила с девушкой на эту тему, та уходила от ответа и обещала сама во всем разобраться.

Но сейчас они поднимались в жилое крыло по холодной мраморной лестнице. Какие картины должны висеть в старом готическом замке? Портреты князей и баронов? Хрупкие возлюбленные и нежные пейзажи? Пускай тут были и они, основное место занимали чудовища и герои. На одной из картин отрубали голову вампиру…

— Не вампиру, Илина. Стригою.

Журналистка сделала мысленную галочку и последовала дальше. Туда, где со умиротворенным лицом замерли женщины и мужчины, творящие чудеса.

— Наши чародеи. Вы уже слышали о Думинике. Позже я расскажу вам и об остальных.

Еще немного засмотревшись на потертые картины, Илина дошла до спален. Их с Маркусом поселили напротив.

— Завтра обязательно наступит новый день, и вы узнаете больше. Мы сейчас устали, — рыжая макушка почти скрылась в дверном проеме. — поэтому доброй ночи. В комнатах вы найдете все необходимое.

Илина кивнула Маркусу и затащила сумку в спальню.

Комната встретила ее прохладой и сыростью, сочащейся из древних щелей. В темноте она зашагала к светильникам, и после, в их тусклом свете коснулась сырых стен. Полноправной хозяйкой тут была кровать: она замерла грудой тканей и свежего белья. Темное резное дерево перетекало в вуаль балдахина и нежно трепыхалось под вой ветра.

Окно занимало всю стену, перегородками служили каменные колоны, и Илине открылся вид на противоположную сторону замка. На подоконнике рядом замер мягкий диванчик. Комната была такой же темной, как и всё здесь, но вместе с тем уют согревал теплыми свечами.

Илина разулась, чтобы наконец дать ногам просохнуть.

«Лишь бы не простудиться.» — мелькнула у нее мысль.

Черный, как чернильная лужица, ковер окутал пальцы. У стены — большой платиновый шкаф, по углам — зеленые растеньица. А еще, почти спрятавшись за апельсиновым деревом, обнаружилась вторая дверь.

«Ванная?» — девушка решила проверить догадку.

Она оказалась права, чему безмерно обрадовалась. Мечта о горячей воде превратилась в явь.

Ей оставалось хорошенько вымыться, нацепить пижамку и расстелить чистую простынь. Илина Василеску проводила первую ночь в загадочном замке на краю земли, но спала удивительно спокойно. И даже холодные каменные стены прогрелись под чувством человеческого тепла.

Так началась вереница дней, когда утро просыпалось острыми лучами солнца на балконе, со свежим воздухом в легких, а ночь засыпала в багровых закатах и синих пятнах от чернил ручки.

— Это все так интересно! — Илина взмахивала руками в тон эмоциональному рассказу. — Надья вчера предоставила мне шикарный материал. Когда она была маленькой…

Они сидели на террасе около виноградников, потягивая настоявшееся вино. Небо сверкало чистотой голубизны, ведь тучи решили покинуть их края и дать волю теплу. Девушке нравилась дикость жизни, нравилась та непосредственность, с какой жители замка преподносили себя.

Все, кроме двоих женщин, пока остающихся для Илины загадкой.

Маркус внимательно слушал, словно впитывал сказанное, и девушка заметила смешинку в уголках его глаз.

— Вот бабушка ей говорит: если будешь и дальше такой упертой и непослушной, то к тебе придет Геноайя. — журналистка произнесла это слово со зловещим смешком, особенно выделив гласные. — Надья наша — как всегда образец героизма. Ответила, что никаких лесных старух она не боится (в конце концов, детей в деревне постоянно кем-то пугали) и продолжила хулиганить.

Закончилась история криками посреди ночи и стуками в дверь. Но доамна Мунтяну тогда внучке не помогла — хотела проучить.

В комнату к девочке влезла уродливая женщина, и та до смерти перепугалась. Геноайя ругалась кривыми зубами и шепелявым языком, а Надья ни слова разобрать не могла и все жалась к двери. Когда с рассветом ведьма ушла, девочка не пострадала, зато уяснила, что стоит остерегаться даже детской страшилки.

— Да уж, представляешь, если бы все детские страхи оказались живыми? — Маркус задумчиво побарабанил пальцами по скамейке. — Например… Ведьма из пряничного домика была бы настоящей и действительно ела детей.

О, Илина часто об этом думала. Ей в детстве тоже рассказывали страшилки-сказки, но она всегда знала, что истории лишь выдумка. Надья же прожила страх на собственной шкуре, и тяжело представить, как детство на ней сказалось.

«Хотя почему же? — Илина вновь вернулась к образу домнишоары Мунтяну — бойкой, упрямой девицы, ставящей на первое место себя. — Ее детство закалило и взамен подарило характер.»

А вот Маркус… Его журналистка пока понять не успела.

Бледный, утонченный, можно сказать даже болезненный Маркус иногда приводил ее в ступор. Он помогал, уступал и никогда не грубил. Он до глупости неуклюж: такой человек запросто свернет шею на лестнице, случайно оступившись. А еще Маркус Уайт добр. Илина замечала это в нежности к животным — заплутавшим кошкам, раненым зайцам.

Поначалу ей казалось, что ему этого самого характера просто-напросто не хватает. Но чем больше наблюдала, тем сильнее убеждалась: мягкость в его случае означала силу. Силу спорить без крика, силу поддерживать, даже если больно. Илине хотелось научиться тому безмятежному спокойствию, окружавшего парня. Поэтому она чувствовала себя в его компании так комфортно.

— Ну это уже странно, согласись. — Илина отпила еще вина. — Если существует условный домовой, почему не может существовать ведьма из немецкой сказки?

— Что насчет этого говорит Надья?

— Отмахивается, — Илина передразнила девушку надменным манерой. — «Все, что вне зоны нашей ответственности, орден не волнует.»

Мунтяну часто уходила, возвращаясь только к ночи. Девушка выпытывала у нее информацию по крупицам, но чаще приходилось общаться с другими обитателями замка. Такие разные, они говорили уникальным голосом мифов и легенд, и Илине доставляло удовольствие записывать их истории. Кривые, не совсем складные, но душевные и живые.

— Смотри, — Маркус прищурился в направлении виноградных лоз. — там Ханзи в винограднике.

И точно. Илина увидела пышного священника, который крадучись пробирался к выходу. Он воровато оглядывался по сторонам, боясь быть застигнутым врасплох.

Ребята переглянулись: Ханзи, кажется, предстоящей встрече не обрадуется.

— А, так вот в чем дело, — Зашептал Маркус, но девушка и сама поняла. В руках священника то и дело звенели две бутылки. — решил в тайне отдохнуть.

Момент, когда Ханзи их заметит, был неизбежен. Он вскинул взгляд, немного запутавшись в лозах, и почти споткнулся, когда заметил свидетелей. Лицо его сперва растерялась, но быстро на нем расцвела привычная улыбка, пускай и неловкая.

— Друзья мои! — мужчина подошел к ним. Бутылки зазвенели громче.

«Неплохое вино. — отметила Илина. — Выдержанное.»

Ребята педантично сделали вид, что не видят спрятанных за спиной рук и кивнули.

— Хорошая погода, да?

Маркуса видимо напрягли красные щеки Ханзи, поэтому он поспешил завести светский разговор. Священник охотно отвечал, сам спрашивал о бытовых вещах: как им замок, не испытывают ли они трудностей.

— Надья возьмет вас с собой? — вдруг спросил он.

Илина не понимала. То ли солнце плавило мозг, заставляя обо всем забыть, то ли она чего-то не знала.

— Куда? — Маркус тоже заинтересованно наклонился вперед. — Она ни о чем не говорила.

Ханзи виновато потер подбородок.

— Так ведь вернулась недавно. С почты. Пришло письмо от одной дамы из соседней деревни, кажется, у нее ребенка подменили. — мужчина задумался, будто вообще забыл подробности. Ребенка? Или не подменили? — Для вас хорошая возможность посмотреть.

Они поблагодарили Ханзи, решив узнать в чем дело, и он вздохнул с облегчением. Краем глаза Илина увидела, как мужчина довольно направляется к черному входу.

Священник в замок захаживал редко, но всегда по делу. Даже если это было только его дело.

Долго искать Надью не пришлось — она бродила по коридорам первого этажа. Волосы собраны в тугой хвост, на ногах брюки и неизменные каблуки.

«Как же ты на них ходишь?»

— Я как раз хотела вас искать. — девушка протянула ранее упомянутое письмо. — Работы немного, так что — вперед, за мной!

— Порой она невыносима. — тихо произнесла Илина.

Маркус сочувствующе погладил ее по плечу, и они поплелись вслед за рыжей энтузиасткой.

Пару дней назад на задний двор прикатил зеленый «Форд», так что — хвала хранителям! — им не придется пешком шагать по кривым тропинкам в страхе сломать ногу.

Автомобиль пыльно засиял фарами, стоило Надье его завести. Новая краска приветливо блестела на солнце, и скоро они покатили по бездорожью.

Мимо проплывали зеленые пятна, ветер холодил виски. Надья за рулем объясняла:

— Подмена детей — не редкость. Я думаю, мы встретимся с Дикой Бабой, похоже на ее шуточки.

Она интересно играла словами. О злом, странном, нечистом говорила только с иронией: «чувство юмора» у Водяника, «шуточки» у похитительницы детей. Надья относилась к делам серьезно, но не могла не разбавлять их легкостью пренебрежительности.

А деревня умирала. Илина уловила признаки еще на въезде, на пустыре, где доживали свой век косые домики. Нескошенная трава, одинокие колодцы, раскиданные около зданий, которые бросили много лет назад. Если судить по коровам и свиньям, существовали люди только за счет собственного хозяйства.

У одного из домов, тех, что отличаются и внешним порядком, и чистотой сидела женщина. Она крутила головой и высматривала. Илина быстро поняла, кто их ждал.

«Форд» в последний раз зарычал, и Надья припарковалась.

Илина ступила по рыхлой земле, мягко улыбнувшись женщине. Та носила простые рабочие штаны и растянутую рубашку, а голову подвязала косынкой, чтобы солнце не мешало трудиться. Усталостью на больших шоколадных глазах повисли темные мешки.

— Вы от домнула Димитриу? — значит, просьбы о помощи приходили на имя Бартоломео.

Она устало поднялась. Надья кивнула, Маркус с интересом оглянулся. Жители замка успели неплохо его обучить, и он уже говорил простыми фразами.

— Я не знаю, как объяснить! — женщина держалась, она видела это. Но руки ее задрожали. — Просто… Все было в порядке, пока однажды утром моя девочка не начала кричать.

Их провели в детскую комнату с серыми обоями, свежими на вид. Посредине стояла кроватка, из которой доносился крик, смешанный с плачем. Кряхтящий, будто воздуха не хватает. Пронзительный, словно сейчас заложит уши.

— Она кричала и кричала, а я не могла ее успокоить. Врач ехал сюда целый день и посоветовал давать ей настой из трав, — женщина всхлипнула, готовая разрыдаться. — но он не помог.

Ребята пока к кроватке не подходили. Держались чуть поодаль, пока бедная мать склонилась над ребенком.

— Началось самое жуткое. Малышка должна расти. Должна взрослеть. Но расти стали только…

Голова. Они увидели то, что выдавало себя за ребенка. Женщина подняла серокожее существо с огромной головой, а когда одеяло упало с его тела, то показался еще и огромный живот.

— Кожа стала серой не сразу. — мать вернула ребенка в кровать, вытирая слезы рукавом. — У моей Амиры распух животик, я подумала, что это нормально для ребенка — может она поэтому и плакала. По советам старух поила ее отварами, а она кричала только громче. Потом округлилась голова.

А малышка продолжала кричать. Днем и ночью, постоянно. Кожа теряла цвет, и я поняла, что это — не моя дочь. Кто угодно, только не она. Глаза, глаза этой твари! Они красные, словно у дьявола!

Надья подошла, чтобы завернуть существо в одеяло. Она кутала его и перед тем, как взять на руки, обратилась к женщине:

— Вы правы, и ваша дочь не здесь. — она криво усмехнулась, презрительно посмотрев на подменыша. — Но я думаю, с ней все в порядке. Мы вернемся через пару часов.

Девушка молча пошла прочь, и Илина уловила сочащуюся от малыша вонь болот. Журналистка послала матери еще одну хоть немного, но теплую улыбку, и поковыляла следом, скованная неловкостью.

— Что ты хочешь сделать? — Маркус возник впереди.

Надья пожала плечами.

— Мы отнесем его или ее, не уверена, что у них есть пол, на ближайший перекресток. Их называют Одминоки.

Крикливое существо извивалось в одеяле, но Надья его обнадежила: — Не переживай, адское отродье, — она почти заботливо наклонилась к одминку. — дальше мы засунем тебя в мешок и будем ждать, пока твоя любимая мама заберет твое тельце обратно в леса.

Маркус озадаченно уставился на Илину. Илина в ответ сомнительно оглядела Надью. Но спорить они не стали. Для охотницы подобная встреча не в новинку.

В багажнике машины они нашли пыльный мешок, и засунули туда подменыша. Тот в ответ раздался новым криком, и Илина стушевалась, когда заметила в окне наблюдающую женщину.

Ребенка на спине потащил Маркус, пока Надья выискивала не заросшие тропинки или указатели, которые не успело погубить время.

Шли недолго. Деревянные столбы указывали на развилку, хотя разобрать текст уже было невозможно. Тропа расходилась на три отдельные дороги, и Надья махнула парню бросать подменыша.

Осмотревшись, Илина напряглась.

— Мы оставим его здесь?

Кругом только густой лес, позади остатки деревни. Вдали сверкали волчьи глаза, и девушка внезапно пожалела ребенка. Уродливого, крикливого, но ребенка.

— Скоро придет Дикая Баба, — Надья устало зевнула. — Ей станет жаль уродца, и она заберет его. А человеческого детеныша вернет.

Тогда она уселась на камень и стала ждать. Маркус плюхнулся прямо на землю, Илина осталась стоять, нервно заламывая руки. Кожу кусали комары, запах хвои дурманил нос, и журналистка чувствовала, как проваливается в сон, прямо так, на прямых ногах.

Минуты перетекали одна в другую. Дикая Баба появилась шумно, под два метра ростом, ее тяжело было скрыть в лесной глуши. Огромных объемов уродливая женщина с седыми волосами бубнила, словно глухонемая, и не могла собрать звуки в слова. На руках у нее дремал нормальный, румяный ребенок.

Баба подошла к перекрестку и прислушалась к воплям на дне мешка. Движение головой влево, наклон вправо. Она посмотрела сначала на дитя, которое несла на руках, потом снова на мешок. Колебалась.

Дикая Баба замычала, измученно, со страданием, и принялась обходить подменыша кругом. Что ей делать? У нее уже есть красивый малыш, зачем ей самой нужен такой крикун?

Она вскинула болотистые глаза на ребят, словно искала ответа у них.

— Даже нечисть устала от материнства. — прошептала Надья, наклонившись к остальным.

Исполинская женщина покачала ребенка: даже нежно, с той толикой любви, которую могли выразить нечистые. Руки ее уложили малыша на землю, до сих пор пахнувшую дождем, и Баба раскрыла мешок. Илина замерла в ожидании нового крика, но его не последовало. Одминок тихо залепетал, потянувшись к матери серым тельцем.

Дикая Баба из существа первобытного на глазах превращалась в нежную, неуклюжую мать. Она впервые посмотрела на ребят, на охотницу, знавшую, как вернуть подмену, и подтолкнула к ним сверток из ребенка в нежно-розовой пеленке. А сама прижала потусторонне дитя к груди, укачивая.

— Можете считать, — Надья пихнула Маркуса, чтобы тот забрал ребенка. — что так выглядит часть воспитания у Дикой Бабы. У них, если одминок не прошел подмену, то жизни не видел.

Маркус аккуратно приближался. Он не знал, как себя поведет мать, защищающая дитя, и не хотел проверять. Сейчас она умиротворена, расчесывает когтистыми пальцами волосы на огромной голове одминока, но это не означает, что Дикая Баба не решит, будто он нападает. Несколько шагов длились вечность.

— Давай, тут нет ничего страшного! — науськивала рыжая охотница.

Илина чувствовала, как напряжен парень.

Схватив ребенка, Маркус почти побежал назад, но Дикая Баба даже не обратила на него внимания. Самые важные ее мысли касались сейчас только серокожего одминока.

— Так вот ты какая, Амира. — произнесла журналистка.

Розовощекая девочка, крепко сжав глазки, спала, и никакой лес не потревожил ее сна. Илина детей не очень любила: все-таки с братом у них разница небольшая, никогда не приходилось нянчиться. Поэтому лишь отмахнулась, когда Надья предложила ей нести ребенка.

Сама журналистка сразу же заблудилась в косых тропинках, заканчивающихся тупиками, но Надья словно чувствовала дикую жизнь. Она быстро вывела их к колодцам, а там показались уже и дома с кривыми крышами-ухмылками.

Мать Амиры стирала белье, и Илина узнала простыни, в которых спал подменыш. Женщина бросилась к дочери, крепко прижав ее к льняной ткани рубашки, когда девушка поняла нечто странное.

Изгои, нежить, те, кто и чувствовать вроде не умел, испытывали то же, что и люди. Желание материнской ласки, привязанность к родной крови, даже голод — толкающий злыдней на воровство.

— Замечаешь, да? — Проницательно спросила Надья. Зеленые глаза потемнели из-за расширенных зрачков, на дне которых плескалась тоска. — Они как мы, но часто вредят. И человек, чтобы защититься, уничтожает их. Можем ли мы что-то еще?

Она не ждала ответа. Развернулась к машине, завела резвый мотор. Илина бросила последний взгляд на Амиру в руках заботливой матери, на деревню, уже почти позабытую, и села в автомобиль.

— Я, конечно, полна злого сарказма и не люблю объяснять, — Надья говорила, нежа лицо в солнечных лучах. — но готова исправиться. Покажу вам интересное заведение. Клянусь, вы даже не догадывались, что посреди одних только лесов и болот ведется такая активная жизнь.

Из бардачка она вытащила солнечные очки, надела их и подмигнула отражению в зеркале машины. Ветер легенд нес их, словно осенние листья, опавшие с дерева, в самую глубь мистических краев. В глубь первобытного веселья и дикого огня.