Тень Наследия. Отряд Приорина в Фесии

Интерлюдия: Битва при Аколисе. Зеленая кровь и черная сталь

Приорин (глазами Лорекай)

Мир вокруг меня больше не пахнет застарелой пылью и моей кровью. Он пахнет свежей гарью, озоном и тем особым металлическим привкусом, который висит в воздухе после применения дезинтеграции. Я чувствую холодные пальцы Лорекай — они тонкие, сухие, привыкшие перебирать нити мироздания, как струны лютни.

Победа со вкусом пепла

Мы стояли в оглушительной тишине шпиля. Внизу, на каменном полу, залитом демоническим ихором, лежали они — артефакты, которые мы только что сорвали с разорванного тела Милатера. Перчатки, Кираса, Шлем и Щит. Они выглядели новыми, вызывающе блестящими, но я уже чувствовала, как от них исходит низкая, едва уловимая вибрация — шепот существа, которое мы только что отправили в небытие. Сапоги и Меч исчезли в хаосе взрыва, но тогда нам казалось, что это мелочь. Победа ослепляет сильнее, чем вспышка магии.

Лорекай коснулась горла Дуайта. Её магия заструилась по его черной шерсти, усиливая голос до небесного рева.

— Аколис! — прогремел Дуайт, и я видела, как от этого крика дрожат стекла в уцелевших домах. — Милатер мертв! Сложите оружие!

Армия врага — те, кто еще секунду назад были безжалостными машинами убийства — замерла. Тени начали отступать в подворотни. Но я смотрела не на них. Я смотрела на Дуайта. Его глаза горели тем самым огнем, который не гаснет после боя. А Лелиана... она смотрела на меня. В её взгляде не было радости. Только ледяная решимость человека, который уже выбрал свою погибель.

Суд без мантии

Мы спускались по узкой улице к центральной площади. Победа всегда пахнет одинаково: гарью, кислым вином из разграбленных подвалов и грязью. И криками.

Из богатого дома с выбитыми дверями донесся женский хрип — звук, от которого у Дуайта дернулось ухо. Мы вошли внутрь. Запах пота и гогота солдат, решивших, что королевская милость — это лицензия на всё. Мародер из нашего же авангарда, полуодетый, жадно прижимал женщину к столу.

Дуайт не обнажал клыков. За него это сделал черный меч Хадози.

Движение было скупым и мясным. Лезвие вошло солдату под лопатку и вышло из груди, пригвоздив его к дубовой столешнице. Дуайт просто провернул кисть. Хруст костей был коротким, как щелчок сухой ветки. Жизнь покинула ублюдка раньше, чем его штаны коснулись пола.

Хэнк, шедший следом, среагировал иначе. Второй насильник уже тянулся к кинжалу, но монах коротким, сухим ударом в основание черепа отправил его в глубокую тьму. Живым.

— Зачем, Дуайт? — Хэнк покачал головой, глядя на дымящуюся кровь на столе. — Мы не палачи. Есть закон. Король разберется.

Дуайт вытер меч об дорогую занавеску, даже не глядя на спасенную женщину.

— Суд? — Дуайт обернулся, и в его глазах я увидела зверя, который через триста лет наденет маску Краузера. — Пока твой суд наденет парик, такие, как она, умрут десять раз. Я не убил человека, Хэнк. Я вырезал опухоль. Свет должен выжигать гниль, иначе это просто декорация для кладбища.

Хэнк промолчал, но я видела, как сжались его кулаки. В тот момент наша четверка раскололась на «закон» и «волю», и трещина прошла прямо по нашим сердцам.

Цена вечности

Мы стояли в нише, скрытые от взглядов Дуайта и Хэнка. Лелиана смотрела на меня, и в её глазах не было торжества победы. Только страх — тот самый, глубокий, который приходит, когда понимаешь, что твоя жизнь — лишь искра по сравнению с вечностью, которую ты хочешь провести рядом с кем-то.

— Помоги мне, Лорекай, — прошептала Лелиана. Голос её дрожал, срываясь на хрип. — Ты декан, ты знаешь тайны, о которых другие боятся даже думать. Сделай меня бессмертной.

Я — Лорекай — замерла. Мои тонкие пальцы, привыкшие перебирать нити заклинаний, замерли на эфесе кинжала. Я чувствовала её отчаяние, оно пахло озоном и жженым сахаром.

— Бессмертие — это не дар, Лелиана, — мой голос (голос Лорекай) прозвучал сухо, как треск старого пергамента. — Это проклятие, которое просто очень медленно разворачивается. Ты хочешь вечности, чтобы смотреть, как Дуайт стареет и умирает? Или чтобы превратиться в памятник самой себе? Нет. Я не стану этого делать.

— Я не прошу дара! — Лелиана вцепилась в мою руку так, что когти почти пробили кожу. — Я прошу инструмента. Я не могу оставить его. Не могу позволить времени забрать то, за что мы сегодня сражались. Ты понимаешь? Мы только что убили Бога, Лорекай! Неужели мы позволим какой-то дряхлости победить нас?

Я долго смотрела в её глаза. В моем собственном взгляде (который теперь ощущал Приорин) промелькнула та самая академическая холодность, которая позволяет препарировать живое ради понимания сущности. Я видела линии её судьбы — и они вели в бездну.

— Есть один путь, — наконец произнесла я, и голос мой стал тихим, как шелест страниц запретной книги. — Ритуал становления Личем. Ты сохранишь разум, сохранишь волю, но твоё сердце перестанет биться. Ты станешь сосудом для собственной магии. Сама себе артефактом.

Я сделала паузу, и небо над Аколисом на мгновение потемнело, словно само пространство содрогнулось от этих слов.

— Но помни: это будет стоить тебе всего. Твоей красоты, твоего тепла, твоей способности чувствовать вкус вина и запах ветра. Ты станешь вечной, Лелиана. Но ты станешь чудовищем, которое будет охранять воспоминания о человеке, которым ты когда-то была. Ты готова заплатить такую цену?

Лелиана обернулась. Там, в проеме дома, на свет пожаров вышел Дуайт. Его силуэт, огромный и пугающий, казался единственной твердой точкой в этом рушащемся мире.

— Готова, — сказала она, и в этом слове я услышала лязг тюремного засова. — Начинай готовить ритуал.

Я кивнула. В ту ночь в Аколисе родилась не только легенда о четырёх героях. В ту ночь было посеяно семя той тьмы, которая через триста лет заставит Геллию смотреть на мир четырьмя паучьими глазами, а меня — Приорина, который сейчас кричал внутри головы Лорекай — заставит захлебываться кровью на льду.

Зеленая погибель

Победа в тот день длилась ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы сделать один глубокий вдох и поверить, что худшее позади. А потом небо лопнуло.

Беззвучно, как перезрелый плод, выпуская наружу ядовито-зеленое сияние. Огромная воронка, соткавшаяся из изумрудного тумана и чистой ненависти, поднялась к облакам. И из её чрева, прямо на наши головы, посыпались твари, для которых у нас еще не было имен.

— СТРОЙ! — рев Дуайта вырвал нас из тени аркады. — К БРОНЗОВОЙ КРЕПОСТИ!

Растерянное королевское войско, которое только что начало делить трофеи, дрогнуло. Солдаты, закаленные в обычных войнах, превратились в испуганное стадо. Они бросали щиты и бежали, втаптывая в грязь собственных раненых.

— Стоять, мать вашу! — рев Дуайта перекрыл визг монстров. — Хэнк, слева! Лелиана, на крышу!

Мы отступали последними. Скажем так, это был не самый изящный маневр в моей жизни. Мы удерживали переулки, превращая их в скотобойни, давая обезумевшим от страха людям шанс добежать до стен Бронзовой Крепости. Дуайт рубил так, что его меч превратился в сплошную полосу черного блеска; Хэнк двигался среди тварей, как молния, оставляя за собой лишь хруст ломающихся панцирей. Лорекай выжигала целые кварталы, воздвигая стены пламени, которые хоть ненадолго задерживали эту зеленую саранчу.

Мы вошли в ворота Бронзовой Крепости, когда солнце уже начало садиться, окрашивая дым пожаров в цвет запекшейся крови. Первая волна была отражена, но радости на лицах не было. Бронзовая Крепость ощетинилась арбалетами, готовясь к долгой осаде.

Это финал видения. Момент, когда герои перестали быть защитниками и превратились в изгоев. Это та самая точка невозврата, где родилось проклятие: если мир отверг их жертву, то и их дары — Шлем, Меч, Щит и Перчатки — больше не будут служить этому миру. Они будут только забирать.

Интерлюдия: Удар в спину

Видение: Бронзовая Крепость (300 лет назад)

Мангратум ждал нас в главном зале. Он выглядел старше на тысячу лет, словно само знание о том, что он должен произнести, высасывало из него жизнь. На дубовом столе перед ним лежали свитки с тяжелыми восковыми печатями Веллариса. В полумраке зала они казались более угрожающими, чем легионы монстров Изнанки, штурмующих стены.

— У меня есть новости, — начал он, и голос его был сухим, как песок в песочных часах, которые уже остановились. — И, боюсь, они вам не понравятся.

Он обвел нас взглядом. Дуайт, всё ещё тяжело дышащий, с окровавленной шерстью; Хэнк, чьи четки были разбиты в последней стычке; Лелиана, бледная, как призрак своего будущего; и Лорекай — единственная, кто стоял прямо, не касаясь оружия.

— Пока вы проливали здесь кровь, Король заключил мир с Эртрузией. Восстание, поднятое из-за Милатера, грозило спалить всё королевство, и Его Величество решил, что прагматизм важнее принципов.

— Мир? — Дуайт сделал тяжелый шаг вперед, оставляя на дорогом ковре липкие кровавые следы. — С теми, кто молился на этого тифлинга? С теми, кто открыл врата для Изнанки?

— Именно, — Мангратум горько усмехнулся, глядя в пустоту. — А теперь слушайте самое интересное. Милатер для Эртрузии — кумир. Почти бог. И Король, чтобы скрепить этот союз, официально объявил вас предателями. Вы убили «святыню» нового союзника. Теперь в землях Веллариса вам нет места. Если вы переступите границу — вас ждет плаха. Наградой за ваше геройство стало изгнание.

Тишина, наступившая в зале, была тяжелее каменных сводов крепости. Было слышно лишь, как снаружи завывает ветер, принося крики тварей, которых мы всё ещё сдерживали ценой своих жизней.

— Всех нас? — тихо спросила Лелиана. Её пальцы непроизвольно коснулись лука, словно она искала опору в единственной вещи, которая её никогда не предавала.

Мангратум медленно перевел взгляд на Лорекай. В этом взгляде была жалость, смешанная с отвращением к политике, которую он представлял.

— Кроме неё. Лорекай — гражданка Фесии. Её участие в «инциденте» будет вычеркнуто из хроник по дипломатическим каналам. Фесия не ссорится с Велларисом из-за таких мелочей. Король не может казнить ту, за чьей спиной стоят магические академии другого государства. Лорекай может вернуться домой героиней. А вы… вы официально перестали существовать для этого мира. Вас сотрут из летописей. Ваши имена станут синонимом предательства.

Лорекай медленно повернулась к нам. Её лицо не выражало ничего, превратившись в фарфоровую маску, но я — через её глаза — видел, как судорожно сжимаются её пальцы, сминая край дорогой мантии. Она была спасена, но это спасение было хуже смерти. Её отделили от стаи. Сделали «чистой» среди «прокаженных».

— Вот и всё, — Дуайт горько рассмеялся, оголяя клыки. В этом смехе не было веселья — только лязг железа по кости. — Мы спасли мир, чтобы он вышвырнул нас на помойку. Хэнк, ты всё еще хочешь говорить о законе? О справедливости Его Величества?

Хэнк ничего не ответил. Он смотрел на свои руки — те самые, которыми он только что вытаскивал раненых солдат Короля из-под обломков церкви. Тех самых солдат, которые завтра по приказу этого же Короля наденут на него кандалы. Его идеализм не просто разбился — он превратился в яд.

В ту ночь в Бронзовой Крепости мы поняли одну простую истину: богов убивать легко. Куда сложнее пережить благодарность тех, ради кого ты это сделал. Мы стояли в зале, четыре тени в золотом свете догорающих свечей, и именно в этот момент старый мир умер окончательно. Мы не были больше героями. Мы были должниками смерти, которым отказали в праве на покой.

Лорекай посмотрела на Шлем, лежащий на столе. Затем на Перчатки.

— Если мир хочет забыть о нас, — прошептала она, и её голос был холоднее льда Аколиса, — то он заслужил то, что останется после нас. Мы не отдадим им артефакты. Мы спрячем их так глубоко, что даже само время забудет их форму. Но каждый, кто попытается их надеть, почувствует этот вкус. Вкус предательства.

Она протянула руку к Перчаткам, и я почувствовал, как в этот миг Изнанка, всё ещё бушующая снаружи, отозвалась внутри неё радостным, липким шепотом.

Глава 1: Пробуждение

Взгляд Приорина

Очнулся я в положении, которое не рекомендовал бы даже заклятым врагам. Руки были связаны тонкими шнурами — на вид безобидные, как ленты на подарочной коробке, но стоило дёрнуть, и в ладони вошли иглы боли. Будто кто-то вместо шёлка использовал жилы рассерженного дьявола. Приятно. Сразу чувствуется забота о ближнем.

Последнее, что я помнил — львиная фигурка, манящая светом, и кулак Монаха, прилетевший точно и неотвратимо, как налоговый инспектор. Нокаут был глубокий, как совесть у потомственного ростовщика: без шансов на обжалование.

Я моргнул. Ног я не чувствовал. Старая шутка из детства: «Я ног не чувствую!» — «Потому что их у тебя нет». Ниже пояса из меня торчали восемь — я пересчитал дважды, надеясь на ошибку в расчетах — восемь мощных паучьих лап. И пусть это звучит неуместно за завтраком, но лежать на огромной кровати с такими конечностями оказалось на удивление удобно, почти роскошно. Ещё чуть-чуть — и я бы потребовал шёлковый халат, бокал вина и виноградную гроздь на подносе.

Комната была велика и каменна, как обещания чиновников в преддверии выборов. Плитные стены — серые, но не унылые, словно их подбирал архитектор, который в детстве питался исключительно правильным мелом. Мебель тоже из камня: низкие столики, широкие ступени, массивный постамент у стены с купелью размером с бассейн для великанов. Свет падал мягкий, приглушённый, будто кто-то накрыл солнце вязаной шапкой. Тени ног намекали, что их стало гораздо больше, чем раньше.

Я шевельнул «ногой» — она послушно потянулась. Управление было интуитивным, как у здорового животного. Левой задней лапой я дотянулся до шнура на запястье. Острый коготок — щёлк! — и узел заскрипел. Боль в руке отпустила.

В этот момент воздух у дверного проёма дёрнулся, и на пороге возникла Геллия. Не вошла — именно возникла, будто её только что нарисовали уверенной линией. Тёмная броня, чёрные гладкие волосы. В этой броне она выглядела так, что даже у восьмилапого леонинца мыслительная деятельность сместилась к крайне неуместным разделам.

Но стоило ей подойти ближе, как восторги поутихли, уступив место холодному, липкому холодку в затылке. Я заставил себя посмотреть ей прямо в лицо. Последнее, что я помнил о Геллии перед тем, как тьма Аколиса сожрала моё сознание — это кровь. Густая, темная кровь, толчками выходящая сквозь её пальцы, и жуткая, дымящаяся каверна там, где раньше был её левый глаз. Демон вырвал его с корнем.

Сейчас же на меня смотрели два зрачка. На левом веке белел тонкий, почти изящный шрам — такая аккуратная работа, словно её подправил опытный хирург или очень старательный гример. Слишком правильно. Слишком «цело». Внутри что-то тихонько звякнуло: «не верю», но вслух я это выносить не стал. Слишком уж хотелось на волю.

— Красиво лежишь, — сказала она, беспристрастно окидывая меня взглядом. — Эстетика минимализма.

— Я всегда за минимализм, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Минимум верёвок, максимум свободы.

Она не улыбнулась, но угол её глаз едва заметно дрогнул. Жива. Или хочет такой казаться. Опасность я почуял кожей — то самое кошачье чувство. Рванулся, лапы сыграли по камню нервную мелодию: шш-шш-клик! Связка на правой руке натянулась. Геллия скользнула ко мне быстро — не как танцор, скорее как хирург, который опаздывает на операцию. Мелькнула сталь, клинок лизнул шнур. Тот распался, как плохое обещание.

— Спасибо, — я потер затекшую кисть, краем глаза следя за её вторым «отросшим» глазом. — Без тебя я бы ещё долго обдумывал смысл жизни. Как ты сюда попала? И, что важнее, где это «сюда»?

— Знаю не больше твоего, — Геллия окинула взглядом мою новую анатомию. — Проснулась раньше, нашла свои вещи. Тебя не было. Потом нашла эту комнату. Оружия твоего здесь нет.

— Значит, надо найти топор, — сказал я бодро. — И одежду. Желательно в этой последовательности.

— Ты сейчас вообще гибкий, — заметила она, задерживая взгляд на моих паучьих лапах. — Ты в курсе, что у тебя восемь ног?

— Я уже внёс это в личное дело. Интересно другое: почему они слушаются меня лучше, чем некоторые мои подчинённые?

Я осторожно опустил две лапы на пол. Камень был прохладным.

— И кто нас связал этими шнурами? Они… кусаются.

— Пахнет магией, — она принюхалась к обрывку шнура. — Неприятной. Как от лавки, где вместо специй продают проклятия на развес.

«Магия здесь повсюду», — подумал я, глядя на её безупречный профиль. — «И то, что ты стоишь передо мной со всеми запчастями — самая подозрительная её часть».

— Ладно, — сказал я тихо. — Встаём. Ищем мой топор, твою осторожность и выход.

— Осторожность при мне, — отозвалась Геллия. — А вот твою — увидим.

Я слез с кровати. Паучьи лапы работали слаженно, как хорошо обученная охрана. Я потянулся, и в моей совершенно человеческой спине приятно хрустнуло.

— Если что, — сказал я, — это временно. Я не планирую вступать в Гильдию Пауков.

— Ты выглядишь… эффективно, — Геллия направилась к выходу. — А значит, мы не будем тратить время на твои стенания.

— Я стенать умею молча, — заверил я. — Талант с детства.

Мы пошли по коридору. Я шагнул первым — у меня теперь восемь причин ловить ловушки. Но моё внимание было приковано к затылку идущей впереди женщины. В Аколисе мы проиграли. А здесь... здесь кто-то явно пытался сделать вид, что всё в порядке. И этот «кто-то» явно плохо подготовился к встрече с леонинцем, который помнит запах крови своих друзей.

Пора было выбираться из этой странной комнаты. Я попробовал сложить в кучу то, что мне вообще нужно от жизни, кроме штанов. Переселить прайд — да. Доказать отцу, что я не просто «бракованный лев» — само собой. Турнир — выиграл, в Запретные земли — сходил, отряд — собрал, Черного Волка… ну, допустим, уложил. Для полной коллекции осталось только уладить вопрос с тем самым Демоном-Монахом, из-за которого я теперь похож на кошмар арахнофоба.

И тут меня снова пробрало до мурашек. Я ведь видел события трёхсотлетней давности из глаз Лорекай. Слишком много «я видел» там, где меня и в проекте не было. Мир вел себя как трактирщик с плохой памятью: то недольёт, то плеснет в кружку не ту эпоху.

Живот в этот момент загудел, как пустой бочонок под палкой надсмотрщика.

— Сколько мы здесь? — спросил я у Геллии, потирая ребра, будто там была скрытая кнопка «отменить голод». При этом я внимательно следил, как она поворачивает голову. Шрам на её веке не морщился, когда она щурилась. Совершенно мертвая, идеальная кожа.

— Без понятия, — она скользнула взглядом по моим новым ногам. — Но по ощущениям — несколько дней. Такие «операции» за час не делаются. Как ты вообще?

— Прекрасно, — сказал я честно, и это пугало меня больше всего. — Даже лучше, чем было.

Проверка показала: прыгаю выше, соображаю быстрее, а баланс... баланс стал абсолютным. Я сделал пару кругов по комнате — звук лап напоминал барабанную дробь очень вежливого оркестра. Затем разогнался и буквально взлетел на стену — чисто из любопытства. Инерции не хватило, чтобы взмыть под потолок, и я уже приготовился сорваться красиво и с достоинством, как низвергнутый монарх. Но не сорвался. Лапы прилипли к камню так уверенно, что захотелось извиниться перед гравитацией за попранные законы.

— Выглядит полезно, — заметила Геллия, задрав голову.

— И чувствуется так же, — согласился я, осторожно перенося вес. Сверху мир казался правильней: линии коридора — ровней, тени — послушней. Можно привыкнуть.

— Только не забывай, — добавила она, и в её голосе мне почудилась странная, несвойственная Геллии покровительственная нотка, — что в дверных проёмах потолки не всегда дружат с твоей новой анатомией.

— Хорошо. Демона ушатаем позже. Сейчас — одежда, еда и мой топор. В такой последовательности, — я спрыгнул на пол, приземлившись абсолютно бесшумно на все восемь конечностей. — Пошли.

Мы выглянули в коридор. Сооружение было монументальным, уверенным в себе и явно подземным. Теплый серый камень с прожилками — из тех, что режутся тяжело и стоят дорого. Стены вели себя как приличные соседи: держали дистанцию и не лезли с разговорами. Потолок — широкий, сводчатый, давал обманчивое чувство, что нас тут ждут. Свет был странный — мягкий, усталый, словно его процеживали через плотную пыльную ткань. Ни ламп, ни факелов. Просто серое свечение, как в глазах врача в конце бесконечной смены.

Воздух пах минералом, сухой пылью и чем-то травяным — мята, полынь и едва заметная нотка гнили. И еще — железом. Кровь. Свежей её не назвать, но и древностью не тянуло. Вчерашний вечер.

Пол был выложен крупными плитами, притертыми так плотно, словно их ровняли коленями гиганты. В швах я заметил тёмные ниточки — те самые шнуры, что недавно «ковали дружбу» с моими запястьями. Они едва заметно шевелились, когда думали, что на них не смотрят. Очень воспитанные, стеснительные шнуры.

Дверь за моей спиной беззвучно поехала в паз и закрылась, как будто нас здесь никогда и не было. Я приложил ухо к камню — тишина. Даже обидно.

— В какую сторону? — спросила Геллия.

Я присел, водя лапами над полом. Пыль была отличным свидетелем. Человеческие следы — мелкие, узкий каблук, решительный шаг. Дальше — отпечатки босых ступней, широких, как лопаты. И еще — дугообразные царапины, будто кто-то тащил тяжелое тело по камню, лениво и не торопясь.

— Туда, где тащили, — я указал направление. — Всегда легче искать еду и ответы там, где что-то уже не захотело идти само.

Я шел первым — у меня теперь было восемь причин ловить ловушки. Коридор расширился в ротонду — круглый зал с низкой чашей посередине. В чаше была не вода, а вязкая, тёмная субстанция, не отражающая свет. В ней, как в грозовом небе, вспыхивали и гасли крошечные огоньки. Кто-то мигал мне из бездны: «Не суй сюда лапы». Я и не сунул.

— Зеркальная чаша, — негромко сказала Геллия. — В таких смотрят не туда, куда следует. А платят потом дольше, чем планировали.

— Согласен. У нас и без этого хватает воспоминаний не по расписанию.

Я снова почувствовал ту самую «иголку» Лорекай. В памяти всплыла Бронзовая Крепость — молодая, пахнущая медью и свежим пеплом. Я слышал сухой треск заклинаний в руках людей, которые давно стали памятниками. Это знание сидело во мне глубоко и неприятно. Я мысленно переложил иголку в самый дальний карман памяти и двинулся дальше.

За ротондой коридор разделился. Налево тянуло холодом склепа, направо — запахом кухни. Я не святой, а лев. Очень голодный лев.

— Направо.

— Ты думаешь желудком? — уточнила «Геллия», и я снова заметил, как правильно она стоит, как симметрично лежат её руки. Никакой боли, никакой слабости после Аколиса.

— Всегда, когда это спасает характер. И жизнь.

Коридор стал ниже и теплее. Послышалось ритмичное кап… кап… и шорох пересыпаемого зерна. Я поднял ладонь: ждем. Геллия замерла тенью. Я принюхался. Жир, жареное тесто, кислое вино и резкий, пронзительный дух чистящих трав. Кто-то недавно усердно наводил здесь порядок.

Мы заглянули в проем. Кухня больше напоминала помесь алхимической лаборатории и монастырской столовой. Каменные столы со следами разделки, цепи под потолком (неясно, для котлов или для особо строптивых поваров), шкафы с решетчатыми створками. Внутри поблескивали кости — иссушенные, легкие, как пустые обещания.

На дальнем столе стояли корзины с кривыми лепёшками. Рядом — пузатый кувшин. Я осторожно подошел, обмакнул палец в жидкость — вино. Кислое, терпкое, но вполне настоящее. Мир сразу стал на полтона терпимее.

Мы заглянули в проём. Кухня оказалась не совсем кухней — скорее, чем-то средним между алхимической лабораторией и монастырской трапезной в очень строгом ордене. Массивные каменные столы со странными желобами, в которых одинаково удобно было и месить тесто, и размалывать ядовитые коренья. Под сводчатым потолком покачивались цепи — я предпочел не гадать, вешали на них котлы с похлебкой или слишком любопытных гостей.

У стены стояли шкафы с резными решётчатыми створками. Внутри поблёскивали кости — к счастью, не человеческие. Тонкие, пористые, иссушенные временем; они казались лёгкими, как обещания, данные в пылу сражения. В углу, на дальнем столе, я обнаружил корзины с лепёшками — кривыми и жёсткими, как усы бармена в портовом кабаке. Рядом примостился кувшин. Я подался вперёд, окунул палец и лизнул: вино. Кислое, терпкое, продирающее до самой печенки. Пить можно.

— Возьми пару лепёшек, — Геллия стояла у входа, прикрывая проём. Она не прикоснулась к еде, даже не взглянула на кувшин, хотя после Аколиса в горле у любого нормального существа должна была цвести пустыня Сахара. — И воду, если найдёшь.

Я отыскал кожаный бурдюк — тяжёлый, покрытый холодной испариной. Вода пахла камнем и старым железом. Первый же глоток соскрёб с горла песок и гарь. Мир сразу стал на полтона терпимее, хотя восемь лап всё ещё настаивали на том, что этот мир — место крайне странное.

Тут же нашёлся сундук. Скромный, без лишней чеканки, с узкой щелью под ладонь вместо замка. Я приложил руку, и крышка послушно, почти услужливо, откинулась. Внутри лежали свёртки ткани — чистые, аккуратно сложенные, пахнущие полынью. Моих вещей там не было, но то, что нашлось, выглядело вполне прилично. Пара плотных рубах, штаны из хорошей кожи и широкий пояс. Я вопросительно взглянул на Геллию.

— Одевайся, — коротко бросила она, не оборачиваясь. — Топор будем искать уже в приличном виде. А то твои новые конечности в сочетании с наготой могут вызвать у местных неуместный трепет.

— Всё-таки ты любишь меня за характер, — проворчал я, натягивая штаны.

Паучьи лапы при этом вели себя пугающе разумно. Они не путались, а, наоборот, подхватывали края одежды, помогали просовывать ступни в штанины и придерживали полы рубахи. Ощущение было такое, будто за мной ухаживает целая команда невидимых и очень молчаливых слуг. Рубаха села безупречно — чужие руки шили, но дело своё знали. На поясе обнаружилась петля под оружие. Она смотрела на меня с явным укором: «А где, собственно, наш законный владелец?»

— Сперва перекус, — резюмировал я, заталкивая за пояс ещё одну лепёшку. — План такой: еда, склад, демон, папа. В любой последовательности, но лучше без долгих пауз.

— В идеале — ещё выжить, — добавила Геллия. — Но это уже мелочи, на которых не стоит зацикливаться.

Я кивнул. Внезапно в тишине мне почудился далёкий, мерный звук. Глухой стук, словно где-то в недрах этого каменного чрева работали огромные колёса. Или билось сердце великана. Или сама судьба начала отсчитывать наши последние часы.

Я сглотнул сухую крошку лепёшки и указал на второй выход из кухни — узкий и невзрачный, как чужая щедрость.

— Туда. Там пахнет железом и оружейной смазкой гораздо сильнее. А где железо — там склады. А где склады — там чужие топоры. Один из них сегодня обязательно станет моим.

— А если законный владелец будет против? — уточнила Геллия, проверяя, легко ли выходит из ножен её собственный меч.

— Мы обсудим этот вопрос, — заверил я. — Коротко. С весомыми аргументами в виде восьми лап и скверного настроения.

И мы двинулись дальше — я впереди, выстукивая лапами по камню чечетку, она — безмолвной тенью за плечом. Свет за нами лениво тянулся по стенам, словно ему было чертовски интересно, чем закончится этот поход. Мне, честно говоря, тоже. Но сначала — топор. И, желательно, штаны покрепче.

Мы пошли налево. Не спрашивайте почему: иногда мир предлагает два абсолютно одинаковых коридора, и единственный верный выбор в такой ситуации — не стоять на месте, уподобляясь мебели. Поворот, ещё один — и на полу показались знакомые ошмётки плаща Монаха. Того самого, зелёного засранца; шёлк выглядел так, будто его долго жевало какое-то очень брезгливое чудовище. Рядом обнаружилась плетёная корзина, набитая тряпьём. Моя одежда лежала там так аккуратно, словно кто-то добросовестно собрал её для стирки… и замер по дороге к лохани, внезапно отвлёкшись на собственную гибель.

Я присел, обнюхал находку. Да, это был мой набор: мой пот, моя дорожная пыль, моя кровь вперемешку с чужой и — еле уловимая, приторная нотка лечебной мази с лавандой. Был у нас в отряде кто-то заботливый в прошлой жизни, еще до того, как начался весь этот цирк с конями. Удовлетворённо хмыкнул, натянул штаны и жилет, перевёл дух. Когда твоя шерсть не стыдит голые каменные стены, жизнь сразу кажется как-то дружелюбнее. Без топора в руках всё равно было неуютно, но хотя бы самолюбие теперь было прикрыто.

Дальше нас ждала развилка. Налево уходил жилой коридор с ровными рядами дверей; оттуда тянуло пылью и залежалым постельным бельем. Направо открывался простор — гулкий, пустой кашель большого зала. Справа в полутьме уткнулись в потолок статуи: чужие богини с пустыми глазами, забытые герои и один странный тип с лицом потомственного бухгалтера и мечом, который выглядел как иллюстрация к античной трагедии. Они манили не заданными вопросами. Я поддался и свернул к ним. Геллия скользила следом, оставаясь верной тенью у моего плеча.

Зал, при всей своей помпезной торжественности, ясных ответов не выдал. Из тех вещей, что любят хранить важное на самом виду, здесь были только эхо и на редкость дурной вкус архитектора. Колонны напоминали копыта великана, в нише стояла выщербленная чаша, а на стенах красовались две мозаики: одна про буйный расцвет, другая — про окончательное выгорание. Следов было мало, пыли — хоть завались. Камень молчал безупречно. Ладно.

Из залы вели ещё три пути. По непонятной даже мне самому логике я снова выбрал левый коридор: видимо, сегодня у меня выдался «левый» день во всех смыслах. Лестница потащила нас вверх. Ступени были широкими, подъем низким — так строят там, где привыкли таскать что-то очень тяжёлое и категорически не любят потеть. Сверху пахнуло прохладой, и я на секунду почти поверил в чудо: а что, если там наружу? Настоящее солнце, вольный ветер и нормальные, понятные проблемы…

Чудо не состоялось. На вершине нас ждала массивная дверь, а за ней — комната, выдержанная в уже знакомом стиле: опять холодный камень, опять мягкий, процеженный свет и — чудовищных размеров кровать. Она была даже больше той, на которой меня распластали в самом начале. Судя по её площади, на этом ложе можно было разместить малую часть моей совести и даже не заметить её присутствия.

А ещё на кровати лежало два связанных Фаургара.

Я моргнул. Потом ещё раз. Убедился, что в глазах не двоится: оба Ф были вполне материальны и чертовски похожи. Одинаковые? Почти. У одного на виске темнел засохший мазок крови, у другого ремень на сапоге был затянут чуть левее (ага, сапоги у обоих, значит, кого-то успели одеть, а кого-то просто забыли разуть). Дышали они в разном ритме, но пахли абсолютно одинаково: смесью страха, злости, дешевого вина и той самой архивной пыли, которая въедается в кожу магов навечно. И ещё — это было важнее всего — от них тянуло тонкой ниткой знакомого табачного дыма, которого здесь быть не должно. Привычки, как известно, сдаются последними.

— Отлично, — прокомментировала Геллия таким тоном, будто заказывала одного спутника, а привезли пару по акции «два по цене одного». — Хуже всего — когда выбора нет. А тут, похоже, избыток.

— Терпеть не могу спецпредложения, — отозвался я, подбираясь ближе.

Шнуры на них были те же — «кусачие». На запястьях обоих Ф багровели глубокие борозды. Я заставил себя сосредоточиться. Правый Ф приоткрыл глаз — быстрый, злющий зрачок, как у потревоженной осы. Левый шевельнулся, но глаз не открыл. Или очень убедительно имитировал обморок. Умеют они это, бард — он и в кандалах актёр, особенно если на кону жизнь.

— Не трогай, — Геллия положила ладонь мне на плечо. — Сначала работаем головой. — У меня она одна, зато лап восемь, — буркнул я.

Я аккуратно зашёл сбоку. Теперь я нависал над ними, как огромный мохнатый кошмар. Камень под когтями царапнул — тихо, как скрип резца по литографскому камню. Я кивнул Геллии: вижу, слышу, думаю.

— Геллия, ты тоже видишь двух Ф? — Вижу. И, судя по запаху табака, мне не чудится. — Вам не чудится, он — неудачный набросок! — синхронно выдали оба лежащих.

Я навострил уши. — Стоп. Который из вас «не тот»? — Он, — выдохнули оба.

И тут между правым и левым что-то едва заметно сдвинулось: полудоля секунды, глубина вдоха. Левый опередил соперника на миг. Шпионская привычка — всегда вступать раньше, чем зритель успеет моргнуть.

— Верни мой инструмент, — почти вместе потребовали они, глядя на арбалет в моих руках. — Понимаешь, кто настоящий? — шепнула Геллия. — Нет, — честно признался я. — Но левый отвечает на полудолю раньше. А наш художник никогда не любил ждать, когда высохнет краска.

— Дай арбалет! — требовательно повторил левый. — Нет, мне! — правый уже почти кричал.

Я швырнул арбалет левому. Логика была проста: кто первый просит, тот первый завершает композицию.

Левый перехватил арбалет в воздухе. Его рука в петле как-то странно провернулась — суставы хрустнули, адаптируясь к весу. Он не стал искать тетиву или болт. Пальцы Ф быстро, почти ласково скользнули по ложу арбалета, словно он наносил последний штрих на невидимую картину. Воздух вокруг него завибрировал, сложившись в короткое, режущее Слово.

Арбалет отозвался не свистом стрелы, а низким гулом настроенного колокола. Струйка ослепительно белого, плотного света — чистая силовая магия, сфокусированная через плечи инструмента — ударила точно в голову правому Ф. Никакого кровавого фейерверка. Только сухой звук лопнувшего камня. Так работает колдун, который превращает разрушение в искусство.

Тишина в комнате звякнула и рассыпалась.

— Ну и ну, — Геллия даже не шелохнулась. — Чистая работа. — Надеюсь, это был настоящий Ф, — выдохнул я. — Иначе у нас теперь очень музыкальный убийца.

Тот «Ф», что остался, повел плечом, сбрасывая остатки шнуров. Я не успел заметить, как он оказался полностью экипирован: кобуры, ремни, привычный жилет. Взгляд — нахальный и цепкий, как у шпиона, который только что выиграл партию. На его пальцах ещё мерцали остатки силовых знаков, которые он вычертил на корпусе арбалета.

Я подошёл к тому, что мгновение назад было вторым Фаургаром. Края раны на месте головы были пугающе ровными, без единой капли крови — словно форму просто забыли залить содержимым. Запах стоял странный: не горелое мясо, а хвоя, болотная сырость и... абсолютная пустота. Я протянул лапу, и кончик когтя провалился в сероватую крошку. Тело осыпалось. Лицо, шея, ключицы — всё превратилось в сухой песок, который тут же начал блекнуть. Через минуту на простынях осталась только кучка пыли, от которой щипало в глазах.

Шнуры на кровати брезгливо отодвинулись от праха, будто он мог их испачкать.

— Подделка, — бросил оставшийся Ф. Голос был правильный, с тем самым еле слышным оскалом на последних слогах. — К тому же, нарисована безвкусно. Имитация без искры.

Он повёл плечом, сбрасывая остатки пут, и я не успел даже моргнуть, как он оказался полностью одет. Кобуры, ремни, привычный жилет — всё вернулось на места с такой скоростью, будто одежда была частью его кожи. На пальцах Ф ещё таяло едва заметное сияние, а сам он выглядел так, словно только что вышел из цирюльни, а не из кандалов.

— Метко ты его... пристрелил, — заметил я, переводя взгляд с кучки пыли на арбалет в его руках. — Хотя я готов поклясться, что ты даже не вкладывал болт.

Ф поморщился, словно я только что при нем наступил на скрипку. Он с подчеркнутым безразличием принялся проверять натяжение на своем странном инструменте, кончиками пальцев вычерчивая на ложе арбалета невидимые узоры.

— Не называй это «стрельбой», — буркнул он, поправляя кобуру. — Звучит вульгарно, как в дешевом балагане. Этот инструмент требует... правильной настройки и чувства ритма. А когда ты связан этими дрянными шнурами, выдерживать композицию крайне затруднительно.

Он не стал объяснять, почему его рука только что прошла сквозь магический узел, и откуда в арбалете взялась сила, размозжившая голову двойника. Для него это было частью «ремесла» — смеси искусства, слова и шпионских секретов, о которых не принято болтать за завтраком.

— Удобно ты это доказываешь, — заметила Геллия, всё еще не убирая клинок. В её голосе сквозило недоверие. — Нам остаётся только верить на слово, что мы не оставили в живых лучшую из двух копий.

— Можешь не верить, — пожал плечами Ф. — Можешь связать меня снова. Только шнуры у вас дурацкие — кусаются.

— Пока мне достаточно твоего фирменного хамства, — проворчал я, разворачиваясь на всех восьми лапах. — Но давай всё-таки проверим. Три вещи, которые ты ненавидишь в походе, и одна, которая тебя почему-то успокаивает.

Он не задумался ни на миг, глядя куда-то мимо нас:

— Тесные сапоги, влажные плащи и чужие советы. Успокаивает — когда кто-то храпит рядом. Значит, ритм жизни ещё не сбился.

Это был он. Определенно. Я скосил взгляд на Геллию. Та кивнула едва заметно, но меч в ножны спрятала не сразу.

Я постучал когтем по изголовью, стряхивая прах фальшивки. Камень под ним был испещрен крошечными угловатыми насечками.

— Метка портала, — определила Геллия. — Одноразового.

— И чаша внизу зеркальная не для красоты, — добавил я. — Нас подменяют, как карты в колоде, и смотрят, кто первым пойдет в сброс.

— Пошли уже, — Ф перекинул арбалет через плечо. — Тишина начинает действовать мне на нервы, а я предпочитаю, чтобы на них действовало что-то более осязаемое. Например, мой топор... Ах да, Приорин, это ведь у тебя топор, а у меня — не заправленный желудок.

Мы двинулись обратно в коридор. Я шел первым: восемь причин ловить ловушки. Ф — посередине, постоянно сканируя углы взглядом шпиона, который ищет не только врагов, но и подходящий ракурс. Геллия замыкала, тень на тени.

На развилке я снова выбрал левый путь. Упрямство — лучший компас, когда мир сходит с ума. В этот раз коридор пахнул честно: старым маслом, холодным камнем и тяжелым железом.

Мы двинулись обратно в коридор. Я шел первым: восемь лап — восемь причин вовремя почуять вибрацию пола и восемь способов не наступить туда, куда не следует. «Ф» скользил посередине, его рука привычно лежала на ложе арбалета, а глаза шпиона работали в режиме постоянного сканирования. Геллия замыкала наш строй — тень на тени, безупречная и пугающе спокойная.

На развилке я снова, не раздумывая, свернул налево. Да, я упёртый, как осёл в родовой броне, но в этот раз выбор оправдался: оттуда пахнуло честным железом и старой оружейной смазкой.

Лестница вывела нас к дверям с резными косяками. Над одной из них я заметил рельеф: топор в лавровом венке. Символики здесь было в избытке, словно архитектор боялся, что гости забудут, зачем сюда пришли.

— Тут, — коротко бросил я и толкнул створку плечом.

Это был склад. Полки до потолка, рулоны ткани, ящики и стойки. Запах — как в кузне на рассвете: металл, угольная пыль, кожа и терпкая смазка. Я вдохнул полной грудью и среди сотен запахов поймал свой, очень личный: смолистая хвоя и нотка палёной шерсти.

— А вот и ты, любовь моя, — выдохнул я уже совсем другим голосом.

Топор висел на крюке, выглядя обиженным и молчаливым. Стоило мне взять его, как мир наконец-то вернулся в нормальный масштаб. Руки вспомнили вес, плечи — музыку замаха, а душа — как правильно улыбаться, если впереди ждет закрытая дверь. Я проверил кромку лезвия: чистая, как совесть человека, который еще ни разу не попался.

— Теперь — вода и выход, — напомнила Геллия. Она стояла в дверях, и её левый глаз с тем самым «хирургическим» шрамом пристально изучал тени в коридоре.

— И по пути — кухня, — добавил Ф. Он подхватил со стола связку тонких метательных пластин, проверяя их баланс на пальце. — Я умею выдавать нужные аккорды и на голодный желудок, но это всегда трагедия вкуса, которую я себе не прощу.

— Быстро, — сказал я, перекидывая топор за спину. — Нам дышат в спину.

— Кто? — Геллия мгновенно положила руку на эфес.

В этот момент воздух в коридоре заскрежетал — словно камень на мгновение обернулся зубами. Где-то совсем рядом клацнули те самые «умные» шнуры. Я прижал ухо к стене, чувствуя вибрацию всеми восемью лапами. На пыли проявились новые следы — узкие, быстрые, как почерк нервного писца. Нас догоняли.

— Не «кто», — поправил я, чувствуя, как шерсть на загривке встает дыбом. — «Что». Идём. Потом поговорим о тонкостях доверия. И о том, почему я сегодня всё время сворачиваю налево.

— Потому что сердце слева, — сказал Ф, пряча пластины в складках жилета. — И оно у тебя большое. Иногда — чересчур.

— Иногда — в самый раз, — ответил я. — Пошли, пока нам не предложили лечь обратно на те роскошные кровати. Вдруг в этот раз решат размножить нас втрое? Мне и одного Ф более чем достаточно для головной боли.

Мы вышли со склада, и я почувствовал, как Аколис начинает просыпаться. Город-призрак не собирался отпускать своих новых калек так просто.

Роскошь, боги и сетевой маркетинг Мистры Флинт проснулся не в кандалах и не в тех сомнительных шнурах, что «радовали» Приорина. Он открыл глаза в комнате, которая подозрительно напоминала номер для высокопоставленных особ, решивших уйти на покой со всеми возможными удобствами. Шелка, мягкий ворс ковров и тишина — настолько густая и дорогая, что её немедленно хотелось заложить в ломбард. Никто его не связывал. Видимо, похитители решили, что уют парализует Флинта лучше любых цепей. Ошибка. Комфорт лишь придал его наглости необходимую точку опоры.

Он выбрался из опочивальни и побрел по коридорам, насвистывая что-то легкомысленное и совершенно неуместное в этом каменном склепе. По пути ему попадались статуи — огромные, тяжелые, высеченные с тем пугающим мастерством, от которого кажется, что камень вот-вот чихнет от пыли. Флинт, знавший толк в божественной иерархии, безошибочно узнал в них Богов. Но куда интереснее были фигуры в рясах. Они застыли в нишах, как забытые театральные декорации: пустые капюшоны, бездвижные складки тяжелой ткани. Иссохшие монахи, которые не дышали, не моргали и, казалось, существовали в другом часовом поясе.

Флинт попробовал заговорить с одним — монах проигнорировал его с достоинством вечности. Попробовал ущипнуть его за рукав — пальцы наткнулись на звенящую пустоту под тканью. Но когда Флинт, чисто из вежливости и врожденной любви к театральным эффектам, воздел руки в молитвенном жесте Тиру, статуя в рясе вдруг медленно, со скрипом вековых суставов, повторила жест, осеняя его в ответ.

— Очень мило, — пробормотал Флинт, отступая на шаг. — Интерактивный музей. Обязательно поставлю вам пять звезд на выходе. Если он, конечно, предусмотрен планировкой.

Выхода не было. Точнее, он был, но выглядел как издевательство над здравым смыслом: ворота, ведущие наружу, оказались погребены под чудовищным завалом. Камни лежали так плотно, будто их туда укладывал очень старательный демон-перфекционист, решивший навсегда закрыть тему прогулок. Флинт нашел дверь прямо за спинами статуй Богов, но та была заперта на абсолютно непробиваемый магический засов. Отмычки бессильно скользили по щелям, а плечо после попытки выбить плиту отозвалось такой болью, будто он попытался протаранить гору лбом.

Флинт вздохнул, уселся на холодный пол и воздел руки к серому каменному своду.

— Мистра, госпожа моя, — проникновенно начал он, включив режим самого преданного прихожанина. — Я, конечно, ценю твое специфическое чувство юмора, но сидеть запертым в компании молчаливых тряпок — это ниже моего достоинства. Подскажи, как выйти из этого тупика, пока я не начал грызть камни от скуки. Или хотя бы пришли вина.

Воздух вдруг задрожал, запахло озоном и старыми книгами. В голове Флинта зазвучал голос — нежный, как шелк, и холодный, как свет далеких звезд.

«Выход открывается не ключом, а единством, Флинт. Найди своих друзей. Только вместе вы станете тем рычагом, что сдвинет эту гору».

— Друзей? — Флинт поморщился. — Ты про тех, которые с топорами, восемью лапами и чудовищными манерами? Ладно, допустим. А за консультацию я что-то должен? Учти, я сейчас на мели.

«Ничего особенного», — отозвалась Богиня, и Флинт почувствовал, как кожу на шее, прямо под челюстью, начало нестерпимо жечь. — «Всего лишь пустяк: в своих дальнейших странствиях обрати в мою веру десять тысяч последователей. Считай это квестом на лояльность. Время пошло».

Флинт схватился за шею. Жар утих, оставив после себя ощущение инородного тела. Он подбежал к зеркальной чаше у стены и замер. На его коже, обвивая шею как изящный, но пугающий воротник, проступила чернильно-синяя магическая татуировка. Узоры сплетались в символы Мистры, которые слабо пульсировали в такт его сердцу. Это не был ошейник, который можно снять. Это была часть его самого — расписка, выжженная на теле.

— Десять тысяч? — Флинт поперхнулся воздухом, ощущая, как татуировка слегка стянула кожу. — Мистра, ты серьезно? Я тебе что, сетевой маркетинг в рясе? Мне теперь ходить по домам и спрашивать: «Здравствуйте, не хотите ли поговорить о нашей госпоже магии?»

Богиня больше не отвечала. Лишь тонкая нить магического света, видимая только ему, потянулась по полу, указывая путь вглубь коридоров. Туда, где мы как раз заканчивали выяснять, сколько Фаургаров нужно для полного счастья.

Флинт вздохнул, поправил воротник, который теперь казался ему втрое тяжелее, и побрел за светом.

— Десять тысяч... — ворчал он. — Надеюсь, за массовое крещение дают какие-нибудь бонусы. Например, бесплатный вход в рай или хотя бы скидку на выпивку.

Глаз паука и горькая правдаПриорин

Мы с Фаургаром продолжали углубляться в недра коридоров. Геллия — та, что с «аккуратным» шрамом и подозрительно чистой совестью — всё чаще оглядывалась и в итоге совсем подотстала, растворившись в тенях. Я не стал её окликать. Восемь лап приучили меня к тому, что лишние вопросы лучше задавать, когда в руках топор.

Мы толкнули очередную дверь. В центре комнаты, на массивном каменном стуле, опутанная «кусачими» шнурами, сидела женщина. Простая походная туника, кожаные штаны — и никакой брони. Она подняла голову.

Её левый глаз... Его не было. На месте привычной радужки теперь блестели четыре крошечных, иссиня-черных паучьих глаза. Они вращались независимо друг от друга, мерцая холодным, расчетливым светом.

— Приорин, — голос настоящей Геллии был сухим и ломким, как старый пергамент. — Вижу, ты обзавелся лишним функционалом. И привел с собой... — она перевела взгляд на дверь, где в проёме возникла вторая Геллия, полностью экипированная, с огромным мечом за спиной. — ...ошибку природы. Тень, слепленную из гнилого тумана.

Фаургар, не сводя арбалета с той, что была в доспехах, мельком взглянул на лицо связанной.

— С точки зрения рисунка — это избыточно, — тихо заметил он, разглядывая её паучью глазницу. — Четыре зрачка на одну перспективу — композиция безнадежно завалена. Но мазок... мазок слишком уверенный. Столько жизни в деталях не бывает на дешевых эскизах. Она настоящая.

— Она врёт! — выкрикнула «доспешная», рывком выхватывая «Убийцу драконов». — Посмотрите на её лицо! Она — порождение этого подземелья, извращенная шутка Монаха!

Я перевел взгляд с одной на другую.

— У меня только один вопрос, — сказал я той, что была при мече. — Как именно я победил тебя на турнире в Велларисе? В финале.

Подделка ответила мгновенно, с безупречным достоинством воина:

— Ты провел серию финтов, заставил меня раскрыться и выбил оружие, приставив топор к моему горлу. Это была честная победа, Приорин. Я признала твоё право вести нас.

Я посмотрел на связанную Геллию. Та лишь криво усмехнулась своими четырьмя зрачками.

— Ты не победил, — прохрипела она. — Ты просто... остановился. Моя защита была полностью сломлена, я была раскрыта. Но ты вдруг опустил топор и отошел. Ты даже не занес его для удара, хотя я уже подставила шею. Я до сих пор не понимаю, почему ты это сделал... Это было самое изысканное и горькое оскорбление в моей жизни.

Я выдохнул. Горькая правда всегда звучит коряво.

— Потому что, — сказал я, медленно разворачивая всё своё восьмилапое тело к «доспешной» подделке, — прикончи я тебя тогда, я бы упустил такую спутницу. А я ценю редкие кадры. А вот плохие копии я терпеть не могу.

Фаургар коротко выдохнул Слово, настраивая арбалет на финальный аккорд.

Танец под стальюДоппельгангер понял, что маска сорвана. Её лицо на миг поплыло, превратившись в бесформенное месиво из сырой глины, но тут же снова зафиксировало облик яростного Паладина. Она знала: раз легенда сдохла, её единственное спасение — перерубить нас пополам этим огромным куском стали.

Она рванулась вперед. «Убийца драконов» в её руках казался невесомым. Первый же взмах высек сноп искр из пола и в щепки раскрошил край каменного стола. Она сражалась без щита, полагаясь на чудовищную инерцию двуручника и вспышки гнилого, фосфоресцирующего света.

Фаургар успел вскинуть арбалет, но доппель двигался неестественно быстро: она просто сместилась в сторону и наотмашь ударила плашмя мечом. Удар пришелся колдуну точно в грудь. Я услышал сухой, отчетливый хруст; Фаургар отлетел к стене, сполз по ней и замер, судорожно хватая ртом воздух и прижимая руку к сломанным ребрам. Его «инструмент» со звоном отлетел в сторону.

Теперь мы остались один на один.

Я прыгнул. В голове зашумело, привычный мир отодвинулся, уступая место чистому, незамутненному азарту берсерка. Восемь лап позволили мне не просто совершить рывок, а взлететь по стене на потолок и обрушиться сверху мохнатой, многоногой лавиной. Мой топор встретился с «Убийцей драконов». Лязг был такой силы, что у меня перед глазами поплыли кровавые круги.

Она была сильна. Её следующий выпад — короткий, профессиональный — вспорол мне плечо. Я почувствовал, как горячая кровь заливает шерсть, но это лишь раззадорило зверя внутри. Я рыкнул, выбрасывая две лапы вперед; когти вошли ей в бедро, разрывая кожу, но она даже не вскрикнула.

Мы кружили по залу, круша мебель и выбивая каменную крошку из стен. Я получал рану за раной: глубокий порез на боку, тяжелый удар эфесом в челюсть, от которого во рту стало солоно. Я не думал о лидерстве или тактике, я просто был вихрем из стали и хитина, наслаждаясь скоростью, которую дарило это новое, изломанное тело.

В этот момент настоящая Геллия, извернувшись в своих путах, выкрикнула слово власти — древний, резкий слог, который палатины Тира используют, чтобы клеймить ересь. Её паучий глаз ярко вспыхнул. Она не просто увидела правду — она сфокусировала свое новое зрение на доппельгангере, словно линза, пропускающая солнечный луч.

— ЗРИ! — прохрипела она.

Этот выкрик, подкрепленный её непоколебимой волей, подействовал как удар бича. Магическая оболочка доппельгангера на долю секунды пошла рябью. Иллюзия не выдержала «внимания» четырех паучьих зрачков; реальность вокруг подделки дрогнула, обнажив истинный контур существа — серый, аморфный и уязвимый. Для меня это выглядело так, будто кто-то сорвал с врага невидимый щит.

Этого мига мне хватило. Я провернулся на задних лапах, используя инерцию всех восьми конечностей, и со всей дури всадил топор точно в то место, где «истинный» контур шеи пересекался с иллюзией доспеха.

Лезвие вошло легко, как в перезрелый арбуз.

Доппельгангер рухнул. Тело начало стремительно разлагаться, превращаясь в лужу серой жижи, пахнущей болотом. Вороненая броня и огромный двуручный меч с тяжелым звоном опали в эту нечистоплотную массу.

Я тяжело дышал, чувствуя, как азарт боя медленно отступает, оставляя после себя только боль в изрезанном теле и понимание того, насколько удобно всё-таки иметь лишние ноги для разворота.

Очищение и новые долгиЯ подошел к настоящей Геллии. Парой точных движений когтей — к этой остроте я привык удивительно быстро — я перерезал шнуры. Она медленно поднялась, растирая затекшие, багровые от «укусов» запястья. Её лицо было серым от изнеможения, а новый левый глаз пульсировал тревожной синевой, то и дело фокусируясь на пустоте.

— Мангратум знал, что мне это понадобится, — прошептала она, и в её голосе не было благодарности, только тяжелое принятие. — Это зрение... оно не спрашивает, хочу ли я видеть правду. Оно её просто вырывает.

Она подошла к зловонной луже, в которой плавали её доспехи. Достала из потайного кармана Камень Очищения — небольшой, тусклый кристалл, который в её руках вдруг начал наливаться внутренним жаром. Стоило ей коснуться края забрызганного кирасы, как серая жижа с яростным шипением, напоминающим змеиное, потянулась к камню. Скверна сопротивлялась, пузырилась, но через минуту броня и «Убийца драконов» сияли такой чистотой, словно их только что выковали в кузнице богов.

Геллия начала облачаться. Скрежет ремней и лязг пластин возвращали нам ту Геллию, которую мы знали, хотя четыре зрачка в её глазнице всё так же дико диссонировали с суровым лицом паладина.

— Помоги ему, — я кивнул в сторону Фаургара.

Колдун-художник всё еще сидел у стены, и вид у него был паршивый. Лицо приобрело оттенок несвежего мела, а каждое дыхание сопровождалось свистом.

— Моя... анатомия... сегодня слишком экспрессивна, — выдавил он, пытаясь улыбнуться, но лишь выплюнул сгусток крови.

Геллия подошла к нему и положила ладонь на грудь. Она не стала возносить долгих молитв Тиру — сейчас это выглядело бы неуместным лицемерием. Она просто закрыла глаза, и из-под её пальцев пошел холодный, тусклый свет. Фаургар дернулся, в его груди что-то глухо щелкнуло — ребра вставали на место.

— Жить будешь, — сухо бросила она, помогая ему подняться. — Но рисовать шедевры ближайшие пару часов я бы не рекомендовала.

И именно в этот момент из-за угла, насвистывая что-то подозрительно похожее на похоронный марш в мажоре, вырулил Флинт. Он шел, глядя в пространство перед собой, и бормотал так увлеченно, что не сразу заметил гору разлагающегося доппельгангера под нашими ногами.

— Десять тысяч, — бубнил он. — Десять тысяч душ... Если я буду обращать по одному в день, мне понадобится вечность. А если оптом? Можно ли считать за одного последователя целую деревню, если я просто окроплю их святой водой из брандспойта?

Он замер, перевел взгляд на нас и присвистнул.

— Приорин, у тебя кровь на левом нижнем колене. Выглядит эффектно, но негигиенично. А у Геллии... скажем так, взгляд стал в четыре раза проницательнее. Поздравляю с обновками?

Я вытер морду тыльной стороной ладони, размазывая медь по шерсти.

— И что сказала Мистра? У тебя на шее какой-то новый узор.

Флинт невольно коснулся воротника, где чернильно-синяя татуировка пульсировала в такт его тревоге.

— Сказала, что мы — отличная команда, но чтобы выйти отсюда, мне нужно заняться агрессивным маркетингом её культа. Квест на лояльность, чтоб его. Десять тысяч последователей — и я свободен. Или мертв. Скорее второе, учитывая мои таланты проповедника.

Он вытащил нож и посмотрел на тонкую нить магического света, которая вилась по полу только для него одного.

— В общем, богиня велит идти к той запертой двери за статуями Богов. Говорит, только вместе мы — рычаг. Видимо, у неё на нас большие планы, и сидение в этой дыре в них не входит.

— Пошли, — я поправил топор на плече, чувствуя, как раны на плече начинают зудеть. — Мне чертовски интересно посмотреть, как ты будешь впаривать веру в Мистру тем каменным истуканам в зале. Тем более, что они мне чуть ребра не переломали при первом знакомстве.

— У меня есть дар убеждения, — оптимистично отозвался Флинт, хотя его пальцы нервно перебирали края новой татуировки. — И я всегда могу предложить им скидочный купон на спасение души.

Глава 2: Прощание с Зеленым Монахом

Мы переглянулись. Зрелище было то еще: Геллия с её пугающим четырехзрачковым глазом, Фаургар, зажимающий сломанные ребра, и я — восьминогое нечто, перепачканное серой жижей доппельганера. Мысль о том, что среди нас всё ещё может скрываться подделка, висела в воздухе, как запах гари, но сил на подозрения уже не осталось.

— Знаете что, — сказал я, опираясь на топор. — Все, кто сейчас дышит и не разваливается на куски — настоящие. У меня в голове нет лишнего места для паранойи.

— Согласна, — буркнула Геллия. — Если кто-то из вас доппель — поздравляю, ты только что подписался на самый паршивый контракт в своей жизни.

Нить Мистры вела нас дальше, через анфиладу залов, где роскошь была такой стерильной, что казалась искусственной. Мы не крались. Я выстукивал своими новыми копытами по камню ритм грядущей расправы, а Геллия даже не пыталась спрятать обнаженную сталь «Убийцы драконов».

Мы ворвались в центральный зал. Я не стал дожидаться приветствий или вежливых расветов. Я просто всадил две передние лапы в дорогую плитку пола, вздыбив шерсть на загривке, и перехватил топор так, чтобы его лезвие поймало блик магической лампы.

— Так, — мой голос прозвучал как низкий, вибрирующий рык. — Рассказывайте, что вы здесь устроили, пока я не решил пошинковать вас всех на мелкие сувениры для этого музея. И советую начать с самого интересного, если хотите дожить до конца абзаца.

— Молчать! — рявкнул единственный мужчина в компании, мгновенно выступая вперед.

Это был высокий дроу, закованный в доспехи из черненой стали. Он шагнул навстречу, преграждая путь, и его рука легла на эфес изящного меча.

— Склонитесь и закройте рты! Вы находитесь в присутствии госпож, отродья!

Его агрессия выглядела отрепетированной, как обязательный номер в провинциальном театре. Я медленно развернул к нему всё своё восьмилапое тело. Ощущение было странным: я не чувствовал себя уязвленным. Напротив, я чувствовал себя существом, стоящим на вершине пищевой цепочки.

— Слушай, — сказал я, глядя ему прямо в забрало. — Мы здесь разговариваем с теми, кто принимает решения. А ты здесь, судя по всему, существуешь для того, чтобы красиво стоять у стены и не портить интерьер лишними звуками. Так что захлопнись, пока я не решил проверить, как твоя полированная жестянка держит удар восьминогого хищника. У меня сегодня очень плохой день, и мне жизненно необходимо во что-нибудь вонзить сталь.

Охранник побледнел под своей темной кожей, но дамы, сидевшие в каменных креслах, даже не шелохнулись. Напротив, они выглядели… почти счастливыми. Их не задели мои угрозы — ученых не обижает лай подопытного зверя, если этот лай звучит достаточно громко и уверенно.

— Оставь их, Ириль, — раздался спокойный, певучий голос из глубины зала. — Не мешай мальчикам и девочкам наслаждаться их новой природой. Посмотри, какая экспрессия, какая жизненная сила.

Дроу-женщины. Тёмная кожа, отливающая обсидианом, и то самое ледяное любопытство в глазах. Они смотрели на нас как мастера на свои лучшие изделия.

— Глядите-ка, — пропела одна из них, изящно откидываясь на шелковые подушки. — Прижились. Какой великолепный результат. Даже жажда крови сохранилась в первозданном виде, несмотря на… структурные изменения.

— Изумительно, — добавила другая, та, что сидела по центру. — Лишние опоры увеличили твою устойчивость, Приорин. Мы сомневались, выдержит ли позвоночник инерцию удара при развороте, но ты выглядишь… крайне функционально. А глаз… Геллия, дорогая, ты ведь уже чувствуешь, как мир перестал скрывать свои швы?

Они переглянулись и рассмеялись — мягко, как пересыпаются жемчужины в кубке. Наше бешенство для них было лишь показателем успеха эксперимента.

Дроу-женщины негромко, мелодично рассмеялись. Звук был похож на рассыпающийся по мрамору жемчуг — красивый, но холодный до звона. Телохранитель Ириль побледнел еще сильнее, его челюсть дернулась, но он послушно отступил в тень. В иерархии темных эльфов мужчина всегда был где-то на полставки ниже хорошо инкрустированной мебели, и я просто вовремя напомнил ему об этом штатном расписании.

Старшая дроу лениво перевела взгляд на Флинта. Он стоял, плотнее запахивая на шее кусок бирюзового шелка — видимо, стащил из той роскошной кровати, где проснулся. Шарф выглядел нелепо и щегольски одновременно, скрывая под собой всё, что было выше ключиц.

— Поразительное сходство, — промурлыкала она, прикладывая палец к губам. — Та же линия челюсти. Она говорила, что её сын — «яркая искра в куче навоза», но я не думала, что ты настолько... материален.

Флинт замер. Его напускная веселость испарилась, оставив вместо себя холодную, острую сосредоточенность. Он сделал шаг вперед, инстинктивно поправляя свой шелковый платок.

— Моя мать, — коротко бросил он. Голос стал сухим, как треск ломающейся ветки. — Что вы о ней знаете? И почему вы говорите о ней так, будто вместе выбираете фасон перчаток?

Дроу обменялись быстрыми взглядами.

— Твоя мать… — старшая улыбнулась одними губами. — Скажем так, высшие матриархи высоко ценят её таланты. Она ведет проекты, о которых тебе лучше не знать. Мы не тронули твою анатомию только из уважения к ней. Но я вижу, кто-то другой оказался менее тактичен.

Она указала изящным пальцем на его шею, и Флинт вздрогнул, сильнее затягивая узел шарфа.

— Мистра заждалась своего нового коммивояжера, — добавила дроу с издевкой. — Мы чувствуем её почерк даже сквозь этот дешевый шелк, мальчик. От этой Богини так просто не прикроешься тряпками. Нехорошо заставлять Госпожу Магии томиться в ожидании отчетов о продажах её веры.

— Мы не собираемся открывать вам все карты, — подытожила дроу, теряя к нам интерес. — Идите. Вы — удачные образцы, и нам любопытно посмотреть, как долго вы протянете в Запретных Землях в таком... обновленном составе.

Мы не стали спорить. Вступать в схватку в самом сердце их гнезда было бы верхом идиотизма. Мы получили силу, получили вещи и шанс выйти отсюда живыми.

— Ну что, друзья, — сказал я, пятясь к выходу и не сводя глаз с темных эльфиек. — Пойдемте. У Флинта, кажется, появились новые деловые обязательства, а у меня — насущная потребность научиться чесать за ухом задней левой лапой. Кажется, я нащупал новый предел комфорта.

Геллия молча кивнула. Мы уходили, представляя собой силу, которую лучше не трогать. Странный, поломанный механизм, который только что осознал свою новую цену. А Флинт шел чуть впереди, судорожно проверяя, не сполз ли его шарф.

Мы двинулись вглубь подземелий Аколиса. Воздух здесь окончательно перестал быть пригодным для нормального дыхания, приобретя отчетливый привкус старой меди и грозового озона. В центре зала, пульсируя неестественным фиолетовым светом, вращалась воронка — точная копия той, что поглотила нас наверху, но в миниатюре. В её чреве, как в бешеном миксере, кружились наши находки: костяные кубки, обломки жезлов и прочий магический мусор, который мы так старательно собирали.

Рядом, прислонившись к холодной колонне, сидел Хэнк. Зелёный Монах выглядел так, будто его пытались вылепить из глины, но на полпути мастер впал в депрессию и просто разбил работу. Лицо представляло собой сплошную багровую маску: магический шлем был вырван с корнем, унося с собой лоскуты кожи и скальпа. Левая рука бессильно свисала плетью, обнажая изрезанную плоть, но правая... правая всё ещё была закована в ту самую черную перчатку, пульсирующую в такт воронке.

— Рорро… — прохрипел он, когда мы подошли. Его единственный уцелевший глаз лихорадочно блестел. — Рорро убит. Это моя вина. Гнев Милатера взял верх, и я... я едва не погубил вас всех. Простите.

Флинт, чьё лицо застыло в непривычной для него мрачной решимости, сделал шаг вперёд. Он поправил свой бирюзовый шарф, скрывающий «подарок» Мистры. Видимо, татуировка жгла не только кожу, но и совесть.

— Некогда извиняться, Хэнк. Мы достанем из тебя это дерьмо, — жестко бросил он.

Флинт зажмурился. Я видел, как напряглись его жилы. Он попытался провернуть свой старый трюк — мысленно «вывернуться наизнанку», чтобы вызвать Краузера, ту суровую и эффективную тень, что жила внутри него. Флинт судорожно вздохнул, его лицо исказила гримаса такой нестерпимой боли, что я невольно переступил всеми восемью лапами, готовясь подхватить его.

Но вместо привычной тьмы Краузера из Флинта буквально исторглась слизистая, дурно пахнущая сущность. Она соткалась в воздухе в некое подобие рыцаря, но это было самое жуткое изваяние, что я видел. Доспехи, сквозь которые проросли узловатые стволы, ветки и пожухлые листья. Кое-где распускались нежно-розовые цветы, и это могло бы быть красиво, если бы не густой смрад гнили и трупные пятна на ссохшемся дереве. Из пустых глазниц шлема на нас уставились два алых огонька — такие же, как у Милатера.

— Берегись! — крикнул Фаургар, но голос его сорвался на хрип.

Наш колдун-художник выглядел так, будто сам состоял из тонкого, надтреснутого стекла. После всех экспериментов и того удара плашмя его жизненные силы явно дали течь. Он стоял, пошатываясь, и его движения были дергаными, лишенными прежней грации.

Растительный рыцарь взревел — звук напомнил скрип вековых сосен в эпицентре бури.

Хэнк, несмотря на то, что едва держался на ногах, рванулся вперёд первым. В нем проснулось то самое отчаяние человека, которому нечего терять, кроме своей вины. Он встал между нами и этой тварью, принимая на себя удары тяжелых ветвей-рук. Его кулак в черной перчатке впечатывался в гнилую древесину с гулким хрустом. Хэнк работал на износ: ловил атаки плечом, уводил их в сторону, раздавая в ответ такие смачные оплеухи, что щепки и лепестки летели во все стороны. Это был танец обреченного героя, закрывающего собой тех, кого он подвел.

Геллия взмахнула «Убийцей драконов». Её паучий глаз бешено вращался, выискивая в хаосе корней и веток те самые точки, где гниль была тоньше всего. Клинок прорубал мертвое дерево, как раскаленный нож — масло. Фаургар, превозмогая слабость, поддерживал нас короткими вспышками силовой магии, но я видел, что каждый жест дается ему ценой неимоверных усилий.

Когда Хэнк очередным мощным апперкотом в корпус заставил тварь пошатнуться и раскрыться, настала моя очередь. Я оттолкнулся всеми восемью лапами, буквально взмыл под свод подземелья, перевернулся в воздухе и обрушился на растительного рыцаря сверху.

Это было чертовски удобно — контролировать падение всеми конечностями сразу. Топор вошел точно в сочленение шлема и плеча, с сочным хрустом разрубая сгнившее дерево и гася алые огни в глазницах.

Сущность рассыпалась кучей перегноя и сухих листьев. В зале снова воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Хэнка и тихим гулом фиолетовой воронки.

Тишина ударила по ушам, ставшая почти осязаемой после грохота битвы. Хэнк тяжело опустился на колени, и этот звук — сухой стук костей о камень — прозвучал как приговор.

— Сними её… — прошептал он, глядя на свою правую руку в тяжелой черной коже. — Приорин, помоги… время пришло.

Я подошел к нему, стараясь ступать мягко, насколько позволяли мои новые когти. Мои львиные пальцы бережно коснулись перчатки. Стоило мне потянуть, и она соскользнула, не встретив сопротивления, словно сама хотела покинуть владельца.

В ту же секунду Хэнк начал меняться. Его некогда могучее тело, казавшееся воплощением несокрушимой воли, стало усыхать прямо под моими глазами. Мышцы превращались в пыль, кожа покрылась сетью глубоких морщин и пожелтела, обтягивая череп. Столетия, которые удерживала магия перчатки, обрушились на него лавиной, спрессовав века в секунды. Перед нами остался лишь древний, высохший старик, чье дыхание напоминало шелест сухой листвы.

Исповедь Зеленого Монаха— Слушай меня, леонинец... — прохрипел он, и его глаза, теперь глубоко запавшие, светились пугающей ясностью. — Мое время вышло сотни лет назад. Я лишь задержался, чтобы исправить старую ошибку. Мы — я, Черный Волк, Лелиана и Лорекай… когда-то мы думали, что поставили точку. Мы бились с Милатером, мы видели его падение и были уверены, что мир спасен. Мы ошиблись.

Он судорожно вздохнул, и по его изуродованному лицу пробежала тень горького раскаяния.

— Милатер не уничтожен. Он — зараза, которая умеет ждать. Не так давно я понял, что он возвращается. Его воля уже просачивается сквозь щели реальности, и если его не остановить сейчас, некому будет писать летописи. Я знал, что один не справлюсь. Поэтому я спровоцировал эту экспедицию. Тот парень из Эртрузии, которому я отдал ключ… это была наживка. Я вел вас в Запретные земли, как ведут скот на бойню, надеясь, что среди вас найдутся те, кто сможет закончить наше дело.

Его костлявая рука, теперь похожая на птичью лапу, дрожа, потянулась к моей лапе.

— Вы собрали почти всё: меч, щит, сапоги и шлем. Но без последнего фрагмента они — просто груда проклятого железа. Кираса… она у неё. У Лорекай. Моей старой боевой подруги. Наши пути разошлись в крови и спорах, и теперь она правит одним из островов Фесии. Она сильна, Приорин. Опасно сильна.

Он разжал кулак. На его ладони лежал фиолетовый кристалл, пульсирующий мягким, тревожным светом.

— Возьми этот ключ. Он укажет направление. Когда соберете всё — кристалл откроет путь в логово Милатера. Только там можно поставить точку. Простите… простите, что взвалил это на вас. Я просто хотел… чтобы у этого мира была надежда.

С этими словами последний вздох покинул его. Тело окончательно превратилось в пергамент, мышцы рассыпались в серый прах. Хэнк умирал, но на его иссохших губах застыла улыбка — слабая, но полная облегчения человека, который наконец сдал свою смену.

Мы замерли над кучкой пепла и старых костей. Тишина в зале стала другой — в ней больше не было ожидания удара, только эхо чужих судеб.

Я смотрел на прах воина, чувствуя глухое, тяжелое почтение. Хэнк был солдатом старой закалки. Он не выбирал легких путей и до последнего вздоха оставался в строю, даже когда само время требовало его смерти. Для меня, леонинца, ставшего монстром, его верность долгу была понятнее любых молитв. Он умер как хищник — на поле боя, передав добычу тем, кто пойдет дальше.

— Идеально, — раздался тихий, бесстрастный голос Фаургара.

Колдун стоял, прислонившись к стене, бледный и хрупкий. Он смотрел на останки Монаха не с жалостью, а с профессиональным интересом художника, закончившего сложнейшее полотно.

— Он был безупречным инструментом. Прочный, функциональный, выдержавший века эксплуатации и не давший осечки в финале. Выжать из одной человеческой жизни столько пользы… это искусство. Если бы я мог нарисовать «Целесообразность», она выглядела бы как этот старик.

Флинт стоял поодаль, судорожно сжимая край своего бирюзового шарфа. В его взгляде метались искры настоящей, обжигающей ненависти, замешанной на горьком уважении.

— Значит, мы были просто «наживкой», — прошипел он. — Вёл нас на бойню, чтобы проверить, кто из скотов не сдохнет первым. Красиво. Мой папаша, Черный Волк, явно подбирал себе друзей по вкусу.

Он коснулся своей шеи, где пульсировала метка Мистры.

— Он сделал нас такими. Он засунул нас в этот шредер и провернул ручку. Я ненавижу его за это… и чертовски уважаю за то, что у него хватило яиц признать это в конце. Ты был сволочью, Хэнк. Но сволочью с великой целью.

Геллия не двигалась. Её четыре паучьих зрачка синхронно сузились, вглядываясь в прах Монаха. В её памяти всё ещё стояло видение: Хэнк, соглашающийся на кровавые жертвы ради спасения Лелианы, Хэнк, попирающий жизни ради высшего блага.

— Ты был предателем собственных догм, Монах, — её голос был холодным и режущим. — Ты принес в жертву невинных, чтобы спасти тех, кого любил. Для паладина в тебе нет ничего, кроме презрения.

Она медленно убрала «Убийцу драконов» в ножны, и звук стали прозвучал как точка.

— Но ты следовал своему кодексу до самого края бездны. Ты не согнулся под весом своих грехов, ты нес их как броню. Это… это заслуживает того, чтобы мы не проклинали твою память. Пока что.

Я поднял фиолетовый кристалл с пола. Он был теплым.

— Ну что, рычаг, — я посмотрел на Флинта. — Кажется, наш путь к свободе лежит через остров Лорекай. Пора навестить «старую подругу» нашего покойного проводника.

Воронка за нашими спинами начала угасать, словно всё, что удерживало её здесь, ушло вместе с душой Зеленого Монаха. Аколис был взят, но война за наши души только переходила в следующую фазу.

Наследие и путьЯ осторожно поднял кристалл. Он был теплым и вибрировал, откликаясь на мое бешеное сердцебиение, словно внутри него билось еще одно живое сердце.

— Лорекай… — тихо произнес я, и это имя отозвалось во мне эхом старых видений.

Теперь всё встало на свои места. Мы не просто искали сокровища — мы шли по следам легенд, которые когда-то струсили или не смогли довести дело до конца. Теперь их грехи стали нашим наследством.

Фаургар, опираясь на посох, подошел и заглянул в мешок с собранными трофеями. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а в глазах читалась не просто усталость, а глубокая, механическая нехватка жизненных сил. Он выглядел как антикварная ваза, которую слишком долго били об пол: снаружи еще держится, но внутри — сплошная сеть трещин. Каждое движение стоило ему видимых усилий.

— Значит, Фесия, — буркнул он, пряча кристалл в надежное место в складках своего жилета. — Надеюсь, тамошняя «старая подруга» более разговорчива, чем этот прах. Не хотелось бы проделать такой путь ради очередных загадок.

Геллия подошла к нам со стороны теней. Её четырехзрачковый глаз бешено вращался, фиксируя малейшие колебания воздуха и остаточное свечение маны. «Убийца драконов» за её спиной слабо звякнул, напоминая о том, что настоящая работа только начинается.

— Монах верил, что мы справимся, — сказала она, и в её голосе проскользнула холодная сталь. — А я верю в то, что нам придется очень постараться, чтобы не стать следующими легендами, которые украсят этот склеп своей пылью.

Фаургар, превозмогая свистящее дыхание, подошел к пульсирующей воронке. Он начал складывать проклятые предметы в свой мешок — методично, как художник убирает кисти после кровавого перформанса. Закончив, он выпрямился, и его глаза на миг вспыхнули багряным огнем Бездны, отражая ту цену, которую он платил за каждый вдох.

Он достал из кошеля щепотку серой пыли — прах могильной лилии — и подбросил её вверх. Его руки зачертили в воздухе ломаные, болезненные для восприятия знаки. Голос варлока зазвучал на инфернальном — низко, рокочуще, заставляя камни под моими лапами вибрировать:

— Xar’ath-Ghul, nethar-dis-khalun! Dissolve in cinerem!

Колдун резко ударил посохом о землю. Волна черного, беззвучного пламени вырвалась из его пальцев, захлестывая фиолетовую воронку. Магия Аколиса сопротивлялась секунду, взвыв на частоте, от которой у меня заложило уши, а затем с громким хлопком схлопнулась внутрь себя. Остался лишь резкий запах серы и абсолютная, звенящая пустота.

— Готово, — выдохнул Фаургар, едва не повалившись на бок. Я успел подставить плечо. — Воронки больше нет. Краузера, кажется, тоже.

Флинт посмотрел на свои ладони, словно всё еще чувствовал ту «изнанку», которую он только что из себя исторг.

— Краузер ушел вместе с этой гнилью, — тихо сказал он. Его голос звучал странно — чисто, без привычной тени внутреннего диалога. — Я чувствую только тишину. Тишину и этот чертов долг в десять тысяч душ, который жжет мне шею под шарфом.

Я переступил всеми восемью лапами, проверяя сцепление с полом.

— Пойдемте, — сказал я, поправляя топор. — Нам еще нужно найти дорогу к тем истуканам. Кажется, наше приключение только начинает приобретать настоящий, имперский размах. Геллия, ты видишь проход своим новым глазом, или нам положиться на «навигацию» Флинта?

Флинт посмотрел на мерцающую нить Мистры, которая всё еще указывала в сторону статуй Богов. Он больше не был ведомым Краузером, теперь он был ведомым самой Госпожой Магии, и этот поворот судьбы ему явно не нравился.

— У нас есть ключ и есть цель, — сказал Флинт, натягивая свой бирюзовый шарф повыше. — А еще у нас есть восемь лап Приорина, которые, я надеюсь, умеют бегать быстрее, чем эти дроу думают. Пойдемте к двери. Пора убираться из этого склепа, пока он не решил стать нашей общей могилой.

Мы двинулись к статуям Богов. Кристалл в моей руке вспыхнул фиолетовым, и запертая дверь за спинами каменных истуканов начала медленно, с утробным стоном векового камня, поддаваться.

Впереди нас ждали Запретные Земли. И путь к Лорекай.

Глава 3: Путешествие по Запретным Землям

Выход на поверхность оказался сомнительным удовольствием. Если подземелья Аколиса пахли стерильной смертью и дорогими благовониями, то мир снаружи встретил нас ледяным дыханием замерзшего озера, которое впивалось в легкие, как битое стекло. Мы стояли на пороге огромной ледяной пустоши, где само время, казалось, застыло в неподвижном сером мареве.

Переход через эти земли растянулся на томительные сутки, превратившись в монотонный танец боли и выносливости. Я быстро понял, что мои новые лапы, столь эффективные в тесных залах крепости, на открытом льду стали настоящим проклятием. Когти бессильно скользили по сероватому насту, и первые мили я напоминал новорожденного жеребенка, чьи конечности живут своей жизнью. Мне приходилось заново учиться балансировать, распределяя вес между всеми восемью опорами, ловить центр тяжести и вслушиваться в вибрацию льда. Но постепенно раздражение сменилось пугающим узнаванием. В моих движениях появилась звериная грация, которой я не знал прежде. Я больше не был леонинцем, который идет; я стал хищником, который перетекает из тени в тень, едва касаясь поверхности.

Фаургар угасал на глазах. Наш колдун-художник шел, тяжело налегая на посох, и каждый его выдох сопровождался свистящим хрипом. Он напоминал мне антикварное стекло, покрытое густой сетью трещин: одно неловкое движение, один резкий порыв ветра — и он просто рассыплется в пыль. Его лицо, серое, как окружающий пейзаж, не выражало ничего, кроме механической решимости сделать следующий шаг.

Геллия стала нашим безмолвным навигатором. Она почти не разговаривала, полностью погрузившись в созерцание миров, видимых только ей. Её паучий глаз, этот иссиня-черный артефакт в глазнице, неустанно сканировал пространство. Она видела тепловые аномалии, различала тонкие нити магических ловушек и безошибочно указывала путь в обход участков с «живым» льдом, готовым поглотить нас в любой момент.

А Флинт… Флинт стал пугающе тихим. После того как из него вырвали Краузера, он будто лишился части своей души. Он шел, закутавшись в свой бирюзовый шарф по самые глаза, и только его пальцы, судорожно сжимающие край ткани на шее, выдавали внутреннюю бурю. Больше не было шуток и наглой уверенности. Была только нить Мистры, за которой он следовал, как обреченный за палачом.

Холод и голод притупили наши чувства, превратив отряд в группу теней. Но когда ветер на мгновение стих, я поймал запах. Он ударил в ноздри, заставив сердце пропустить удар — резкий, соленый аромат крови, пота и паленой шерсти моих сородичей.

Мы вышли на край огромной ледяной равнины. Часть озера здесь была скована панцирем, сероватым и ненадежным, а часть зияла полыньями с черной, обжигающе холодной водой. И именно там, в этом ледяном аду, гибли леонинцы. Мой прайд.

Противников было столько, что надежда на мирный исход казалась безумием. Над полем боя, оглашая округу истошными криками, кружил «Каркарыч» — мерзкая тварь, похожая на перекормленного ворона. Его вопли не просто резали слух, они выбивали почву из-под ног, дезориентируя бойцов, а клюв размером с добрый кинжал прошивал доспехи леонинцев так же легко, как повар вскрывает скорлупу яйца.

На самом льду, извиваясь огромными кольцами, возвышалась сухопутная Мурена. В полтора раза выше меня, эта тварь отрастила себе узловатые, чешуйчатые конечности, чтобы ползать по суше. Она ждала момента, чтобы обхватить жертву и превратить её в кровавый фарш одним движением мышц. Чуть поодаль скакал высушенный Страус, вместо перьев у которого торчали острые древесные ветки. Он выстреливал ими, как заправский лучник, засыпая леонинцев градом костяных игл.

И венцом этого паноптикума была пара Медведей-зомби. Огромные, смердящие могильной гнилью горы несвежего мяса перли напролом, не чувствуя боли и подминая под себя всё живое.

Я почувствовал, как шерсть на моем загривке встает дыбом, а восемь лап инстинктивно впиваются в лед, находя идеальную опору для рывка. Усталость смыло горячей волной ярости.

— Приготовиться, — прорычал я, и в этом звуке было больше от зверя, чем от вождя. — Кажется, пришло время показать моим братьям, что восемь лап — это не проклятие, а самое страшное, что могло случиться с их врагами.

Я перехватил топор, и металл отозвался привычным теплом. Битва за выживание прайда начиналась прямо сейчас.

Ледяной гамбит

Битва на льду была сомнительным удовольствием — если, конечно, вы любите замерзать заживо под аккомпанемент предсмертных криков сородичей. Но зрелище было по-настоящему страшным. Мой когда-то гордый прайд таял на глазах. Среди опытных воинов метались молодые львята — те, кто едва научился держать копье. Они сражались с отчаянием обреченных, но их удары были неуклюжими, а лапы то и дело разъезжались на коварном льду.

Я видел, как одного из подростков задел когтистой веткой Страус. Львенок покатился по льду, оставляя кровавый след, и в тот момент, когда Каркарыч уже сложил крылья для смертельного пике, воздух вокруг раненого дрогнул. Вспышка ослепительного света — и парень исчез, оставив на месте своего падения лишь легкое облачко пара. Их «вытаскивали». Кто-то или что-то не давало им окончательно сгинуть, но цена этого спасения была велика: прайд лишался бойцов один за другим.

Последним из защитников держался ветеран — один из моей старой «пятерки», тех, с кем мы прошли не одну заваруху. Он прикрывал отход остальных, его топор ходил ходуном, отбивая атаки Медведей-зомби. В тот миг, когда огромная гнилая пасть Медведя уже начала смыкаться на его загривке, ветеран тоже исчез в ярком сполохе, оставив чудовище щелкать зубами в пустоте.

И тут в дело вступил Фаургар.

Корона из колючего мрака

Наш колдун-художник выглядел скверно. Его лицо, бледное до синевы, напоминало маску из подтаявшего воска. Руки дрожали, но пальцы уверенно вычерчивали в воздухе линии, которые светились холодным, потусторонним светом.

Когда сухопутная Мурена нависла над очередной группой леонинцев, Фаургар выпрямился. Он не просто произнес заклинание. Он выплюнул слова на инфернальном, и каждый слог обжигал воздух, как капля кислоты.

— Regnum insaniae! — прохрипел он.

Этот голос больше не был человеческим. Он звучал как скрежет камня по металлу — так говорит сама магия, когда её заставляют принять форму против её воли. Это был голос художника, который рисует картину, используя вместо красок чистое, незамутненное безумие Бездны.

Над головой Мурены материализовалась Корона. Венец из зазубренных, пульсирующих осколков обсидиановой тени впился прямо в череп твари. Между зубцами заплясали всполохи багрового света, а воздух вокруг монстра задрожал от шепота тысяч невидимых голосов. Разум твари лопнул, как перезрелый плод.

— Ешь… — выдохнул Фаургар, едва удерживаясь на ногах.

И Мурена подчинилась. С диким шипением она развернулась и вцепилась в ближайшего медведя-зомби. Челюсти сомкнулись на гнилой шее мертвеца с таким хрустом, что я почувствовал вибрацию своими восемью ногами сквозь толщу льда. Извиваясь, она потащила сопротивляющуюся тушу к краю полыньи.

Лёд не выдержал. С утробным гулом серая корка провалилась, и Мурена вместе со своей добычей рухнула в черную бездну. Брызги тут же превратились в ледяную крупу.

Фаургар покачнулся, его глаза закатились. Корона над водой вспыхнула в последний раз и рассыпалась искрами, которые прожигали в льду крошечные черные дыры. Он сделал это, но я видел цену: каждое такое заклинание высасывало из него жизнь. Он стоял на льду маленький, хрупкий и пугающе пустой — как сосуд, из которого вылили всё содержимое ради одного глотка яда.

— Это было… эффектно, — буркнул Флинт, на мгновение отвлекаясь от своей «Катапульты». — Надеюсь, следующая корона не будет предназначена для кого-то из нас.

Я лишь рыкнул в ответ, перерубая очередного «Каркарыча». Я прыгал по льду всеми восемью лапами, наслаждаясь своей новой скоростью, пока Геллия своим огромным мечом превращала монстров в фарш.

Огненная ошибка и ледяная ванна

Флинт работал на износ. Без Краузера его магия стала хаотичной и опасной. Ситуация стала критической, когда вторая Мурена, проигнорировав Фаургара, бросилась на Геллию. Варлок попытался перехватить контроль над очередным вороном, но его силы иссякли — контроль лопнул, как перетянутая струна.

Флинт, решив закончить всё одним ударом, выкрикнул формулу Огненного шара. Багровое пламя расцвело над озером, испепелив Страуса, но жар был слишком велик. Лед под ногами Геллии, уже подбитый хвостом Мурены и подплавленный Флинтом, с оглушительным треском разошелся.

Геллия ушла в черную воду мгновенно, под весом своих доспехов и «Убийцы драконов».

— Геллия! — взревел я.

Флинт, осознав масштаб своей ошибки, бросил посох и кинулся к полынье. Без всякой магии, на чистом адреналине и упрямстве, он схватил её за край плаща. Я видел, как напряглись его жилы. Геллия барахталась, её тянуло на дно, но Флинт тянул сильнее, упираясь в крошащийся лед.

С помощью подоспевшего Фаургара (который едва не рухнул рядом от истощения) им удалось вытащить её на твердую поверхность. Геллия лежала на льду, извергая воду, её паучий глаз мерцал тускло и злобно.

— Еще один такой «файербол», Флинт, — прохрипела она, — и я сама проверю, как глубоко ты умеешь нырять.

Я закончил с последним медведем и подошел к ним. Битва затихла. Остатки монстров отступили, леонинцы исчезли во вспышках, и мы остались одни посреди ледяной пустыни.

Послевкусие пепла и старые долги Битва затихла так же внезапно, как и началась. На льду больше не было никого — последние леонинцы исчезли во вспышках фиолетового света ещё в разгар боя, оставив нас один на один с тишиной и грудами дохнущих, истекающих черной жижей монстров. Воздух звенел от холода, и этот звон казался громче любого крика.

Мы были раздавлены. Геллия дрожала от холода так сильно, что доспехи мелко лязгали. Её губы посинели, а из четырех зрачков паучьего глаза сочилась мутная влага — артефакт явно не был рассчитан на купание в ледяной бездне. Флинт выглядел не лучше: промокший, взъерошенный, он судорожно прижимал к шее свой бирюзовый шарф, словно тот мог защитить его от чего-то большего, чем мороз. Фаургар просто сидел на льду; его дыхание было едва заметным, а взгляд — абсолютно пустым, устремленным в ту пустоту, которую он сам только что создал.

— Нам нужно… — начал я, но голос сорвался на хрип. — Нам нужно к Лелиане. Срочно. Если не отогреемся в ближайший час, Милатеру даже не придется за нами приходить. Мы станем частью этого ледяного пейзажа.

Долгий путь к огню

Этот переход я запомнил как бесконечную череду серых сумерек. Восемь лап — неоспоримое преимущество в бою, но на скользком, коварном льду, когда ты тащишь на себе промокшего паладина и едва живого варлока, это изматывающая ноша. Когти впивались в наст, суставы ныли. Я шел, распределяя вес, стараясь быть одновременно и тягловой силой, и опорой.

— С отцом что-то не так, — бормотал я себе под нос, чтобы не провалиться в забытье. — Маг, порталы, дети на убой… Это не мой прайд, Флинт. Это какой-то дурной сон.

Флинт, придерживая Геллию с другого боку, только хмуро хмыкнул. Его зубы чеканили дробь.

— Добро пожаловать в реальность, Приорин. Тут всегда всё не так. Привыкай.

Незваные гости

На вторую ночь, когда мы нашли укрытие в предгорьях и едва развели жалкий костер, тишина взорвалась лязгом стали. Нас окружили быстро и профессионально. Паладины. Бело-золотые плащи в свете пламени казались багровыми.

Адериус, полковник с лицом, высеченным из сухого гранита, вышел вперед. Его доспехи сияли, но в движениях чувствовалась странная тяжесть. Рядом с ним, как верный пес, маячил Кьетфунт.

— Нашлись-таки, — процедил Кьетфунт, поигрывая эфесом. — От судьбы не убежишь, леонинец. Особенно когда твои новые ноги оставляют такие... выразительные следы.

Адериус кивнул, его взгляд был тяжелым и каким-то... усталым. Он посмотрел на мешок с артефактами в моих руках так, словно в нем лежало не золото, а раскаленные угли.

— Наше соглашение, Приорин, — голос полковника был твердым, но в нем не было прежней фанатичной веры. — Отдайте артефакты. Они должны быть возвращены в храм. Милатер был великим святым, его наследие — священно, и только в руках Церкви эти вещи обретут покой и очищение.

Он на мгновение запнулся, и я увидел, как его рука, лежащая на эфесе, чуть заметно дрогнула. В его глазах мелькнуло сомнение — то ли в святости самого Милатера, то ли в чистоте намерений тех, кто послал его за этими трофеями.

— Мы должны собрать всё, — добавил он тише, словно убеждая самого себя. — Это воля Богов. И даже если путь к святости усеян... странными жертвами, мы не вправе его прерывать. Сложите оружие.

Я медленно поднялся на все восемь лап.

— Священно, говоришь? — прорычал я. — Адериус, я видел, что делает это «наследие» с теми, кто к нему прикасается. И я видел, как твоя Церковь «очищает» этот мир. Ты сам-то веришь, что эти железки принесут благо, или тебе просто приказали так думать?

Адериус промолчал, но его челюсть напряглась. Он всё еще считал Милатера святым, но тяжесть артефактов, казалось, уже начала давить на его собственную душу.

Проклятие прошлого и цена веры Я посмотрел на своих друзей. Мы только что видели, как эти «реликвии» рождались в крови, предательстве и ядовитом пламени портала. Мы видели, как Хэнк — человек, чья воля держала саму смерть за горло сотни лет — превратился в горстку праха, стоило ему выпустить их из рук.

— Адериус, послушай меня, — я сделал шаг вперед. Мои когти скрежетнули по камню пещеры, и этот звук, низкий и угрожающий, заставил молодых паладинов вздрогнуть. — Мы были там. Мы видели Аколис триста лет назад, не в ваших прилизанных летописях, а в реальности. Эти предметы — не святыни. Это опухоли. Они прокляты так глубоко, что никакая молитва не вытравит из них вкус крови. Если вы принесете их в город, вы не очистите его — вы просто дадите Милатеру новые ключи от ваших дверей.

Я замер, нависая над полковником. В его глазах промелькнуло то самое сомнение, которое у фанатиков лечится самобичеванием, но у опытных воинов пускает корни в самую душу. Адериус видел наши лица. Он видел паучий глаз Геллии, который сейчас, не мигая, препарировал его совесть, отделяя долг от правды.

— Ложь! — взвизгнул Кьетфунт, заметив замешательство командира. Его лицо исказилось от ярости. — Посмотрите на них! Они осквернены Изнанкой! Они хотят оставить мощь святого себе, чтобы править нами! Братья! Верность жрице выше сомнений старого полковника!

Кьетфунт рванул меч из ножен. Трое паладинов за его спиной, самые молодые и горячие, синхронно повторили жест. Остальные замерли, глядя на Адериуса.

— Назад! — рявкнул полковник, но голос его был лишен прежней уверенности. — Кьетфунт, вложи меч!

— Нет, командир. Вы ослепли, — бросил фанатик. — Я очищу этот лагерь сам. За Милатера!

Сталь и фанатизмБитва вспыхнула мгновенно. Это был не стройный бой, а хаотичная свалка в тесном пространстве, залитом неверным светом костра. Нам чертовски повезло, что Адериус и большая часть ветеранов остались на месте, опустив мечи. Если бы полковник вступил в бой, мы бы сейчас украшали собой ближайшие скалы.

Кьетфунт и двое его приспешников бросились в атаку с яростью самоубийц.

Геллию качнуло. Она попыталась вскинуть «Убийцу драконов», но промерзшие до костей мышцы и недавняя ледяная ванна дали о себе знать — движения были медленными, тяжелыми. Фаургар, шатаясь от немощи, едва удерживал равновесие, его магия срывалась с пальцев короткими, бессильными искрами. Флинт, лишенный тактического гения Краузера, судорожно пытался сплести заклинание, но в тесноте пещеры его «Катапульты» рисковали завалить свод нам на головы.

Это был мой момент.

Я взлетел по стене, впиваясь когтями в гранит. Восемь лап давали мне невероятное преимущество в этом каменном мешке. Пока паладины ждали удара спереди, я уже был у них над головами.

Я обрушился на первого нападавшего сверху, вминая его в землю всеми восемью конечностями. Мой топор встретил его щит с таким грохотом, что у всех присутствующих заложило уши. Я не просто сражался — я перетекал по пещере, заходя с флангов, прыгая по потолку и атакуя под углами, которые были недоступны ни одному гуманоиду.

Кьетфунт сражался как безумец, его клинок светился ядовитым белым светом, выжигая тени. Он сделал выпад в сторону Фаургара, но я перехватил его в воздухе. Четыре мои лапы надежно закрепились на стене, а четыре другие позволили мне провернуть такой кульбит, что мой топор ударил плашмя по его шлему раньше, чем он успел моргнуть.

— Ты защищаешь труп! — прорычал я ему прямо в забрало.

Флинт всё же умудрился подсечь второго нападавшего «Магической рукой», а Геллия, собрав остатки воли, коротким и точным ударом эфеса выбила дух из третьего.

Кьетфунт, оставшись один, зарычал и замахнулся для широкого удара, открывая бок. Это была ошибка. Мой топор нашел сочленение в его доспехе. Громкий хруст, короткий вскрик — и фанатик рухнул в пыль, прижимая руку к раздробленному плечу.

Тишина вернулась в пещеру, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и стонами раненых. Адериус всё так же стоял неподвижно, его меч был опущен, но рука сжимала рукоять так, что костяшки побелели.

— Ты победил, Приорин, — тихо сказал полковник. — Но ты не представляешь, какую бурю ты сейчас поднял. Церковь не прощает сомнений. И она не прощает потери своего «наследия».

Я вытер кровь с лезвия топора о штанину Кьетфунта.

— Церковь может прислать за нами хоть весь свой легион, — ответил я, глядя Адериусу прямо в глаза. — Но эти вещи больше не будут служить лжи. Уходи, полковник. Забирай своих верных псов и молись, чтобы мы больше не встретились.

Адериус долго смотрел на нас — на сломленного колдуна, продрогшего паладина и на меня, восьминогое чудовище, которое только что доказало свою эффективность.

Цена возвращения Фаургар

Мир вокруг меня по-прежнему оставался тусклым наброском, лишенным красок и объема. Пока Приорин пересчитывал свои восемь лап, а Геллия дрожала от холода, я сражался с пустотой, которая была страшнее любого мороза.

Когда мы падали в ту бездну в теле Зеленого Монаха, Милатер тянул из нас саму жизнь. Приорину и Геллии повезло — те неуклюжие деревянные фигурки, что Рорро когда-то всучил им, вспыхнули, принимая удар на себя. Старый леонинец знал толк в оберегах. Флинта спасло то, что в момент удара «у руля» стоял Краузер. Бездна сожрала тень, приняв её за хозяина, и Флинт остался цел, хоть и лишился своего внутреннего тактика.

А у меня не было ни оберегов, ни двойников. Милатер вырвал мою душу — чисто, как вырезают сердцевину из яблока.

Венеция возникла в моем гаснущем сознании сразу. Она смеялась, и этот смех был единственным, что я чувствовал.

«Ты пуст, мой маленький художник, — прошептала она. — Но я могу вернуть тебе цвет. Приведи мне достойную душу, и я верну тебе твою. На неделю. Считай это пробным периодом восстановления».

И вот теперь передо мной сидел Адериус. Идеальная мишень. Разочарованный, сломленный паладин, чья вера только что рассыпалась в прах.

— Адериус, — я заговорил, и мой голос показался мне самому чужим, исходящим из пустой бочки. — Ты видишь, что происходит. Твой белый доспех — это теперь просто мишень. Чтобы бороться с гнилью, которая захватила вашу Церковь, ты не должен «отсвечивать». Сними кирасу. Стань невидимым.

Я видел, как он слушает. Он жаждал смысла, и я давал ему его, слой за слоем упаковывая ловушку в логику выживания.

— Иди в Велларис, — продолжал я, едва сдерживая дрожь. — Найди Белбина. Он знает, как организовать сопротивление в Эртрузии. Он даст тебе цель. А я дам тебе средства.

Я вытянул свиток. Печать Гильдии «Венеция» выглядела солидно — золотые нити, тиснение, аромат дорогого пергамента. Мои спутники думали, что я просто договариваюсь о поддержке с какими-то заморскими купцами. Они не знали, что «Венеция» — это не город и не гильдия. Это имя, которое я шепчу в кошмарах.

— Подпиши, Адериус. Это просто контракт на снабжение. «Венеция» обеспечит вас всем необходимым, пока вы будете вырезать опухоль из вашего ордена.

Паладин взял перо. Я почти чувствовал, как за моей спиной материализуются тонкие, невидимые нити. Адериус не предавал своих идеалов — он просто менял форму службы. Но для Венеции это не имело значения. Подпись была поставлена. Душа полковника, втиснутая в юридические рамки «торгового соглашения», была передана.

Удар теплаКак только печать коснулась воска, пустота внутри меня взорвалась.

Это было похоже на то, как в ледяную комнату вносят жаровню с углями. Вкус меди во рту сменился вкусом вина и хлеба. Зрение обрело четкость, я снова почувствовал вес своего тела, тепло костра и даже зуд в заживающих ранах. Моя душа вернулась. Всего на семь дней. Но за эту неделю я готов был продать весь Велларис целиком.

— Ну вот, — буркнул Флинт, поправляя свой шарф и подозрительно косясь на меня. — Теперь у нас в союзниках целый полковник паладинов. Фаургар, ты выглядишь... лучше. Слишком быстро для того, кто минуту назад умирал.

— Хорошие новости всегда действуют как лекарство, — отозвался я, аккуратно сворачивая контракт.

Приорин посмотрел на меня своим тяжелым взглядом, но ничего не сказал. Ему не нужно было знать цену моего «выздоровления». Ему нужно было, чтобы я мог идти дальше.

— Отдыхаем до рассвета, — скомандовал Приорин.

Я закрыл глаза. Впереди была Фесия и Лорекай. У меня было семь дней жизни, и я собирался потратить их так, чтобы Венеция захотела продлить наш контракт.

Стоянка у ЛелианыПриорин

На следующее утро мы наконец добрались до лагеря Лелианы. После ледяного ада Запретных Земель запах живого костра и горячего варева казался самым дорогим благовонием в мире. Мы провели там сутки, просто приходя в себя. Геллия оттаивала у огня, закутавшись в три одеяла, её паучий глаз медленно успокаивался, переставая бешено вращаться. Фаургар, опьяненный возвращением чувств, подолгу смотрел на закат, словно пытался запомнить каждый оттенок оранжевого.

Но я не находил себе места. Он бродил по окраине лагеря на своих восьми лапах, и в его взгляде, устремленном в сторону земель прайда, читалась тяжелая решимость.

— Я должен зайти к своим, — сказал он вечером, когда мы собрались у огня. — То, что я видел на льду — это не война. Это какая-то извращенная постановка. Маги, порталы, мои братья, исчезающие в воздухе… Я должен понять, во что превратили мой дом, пока меня перекраивали в Аколисе.

Мы не спорили. Мы двинулись за ним.

Бронзовая КрепостьДорога до Бронзовой Крепости казалась бесконечной лентой из дорожной пыли и тяжелых раздумий. Мы миновали заставы, где следы восьминогого леонинца вызывали у стражников оторопь, но никто не рискнул преградить нам путь — от нас веяло Аколисом, смертью и той силой, которую лучше не трогать.

Крепость встретила нас своим привычным угрюмым величием. Монолитная, пропахшая солью, водорослями и старым железом, она стояла здесь веками, охраняя границы, которые теперь стали для нас запретными. Тяжелые створки ворот со стоном разошлись, пропуская нашу странную процессию.

Мангратум ждал нас в том же зале, где триста лет назад решалась судьба Аколиса. Высокие своды тонули в тенях, а отблески факелов плясали на доспехах, выставленных вдоль стен.

Старый хранитель выглядел осунувшимся. Его лицо, изрезанное морщинами, словно само время решило отыграться на нём за все годы молчания, казалось застывшей маской. Он медленно поднял глаза, и в них отразилось всё: и ужас от того, кем мы стали, и слабая надежда на то, что мы принесли с собой.

Новости Мангратума обрушились на нас тяжелее, чем своды Аколиса. В этом гулком зале, где каждый шорох превращался в многократное эхо, слова о смерти звучали окончательно.

Эхо эшафота— Александр Трудиус казнён, — вместо приветствия произнес Мангратум.

Его голос упал в тишину зала, как тяжелый камень в глубокий колодец. Старик стоял неподвижно, сложив руки на груди, и в тусклом свете факелов казался частью фундамента этой крепости.

— Приговор приведён в исполнение на рассвете. Король решил, что это лучшая жертва на алтарь мира с Эртрузией. Голова Александра — это монета, которой Велларис оплатил спокойствие на границах.

Я почувствовал, как воздух в зале стал плотным. Фаургар, который только недавно обрёл краски жизни благодаря своему сомнительному контракту, медленно осел прямо на холодный каменный пол. Его посох со стуком покатился по плитам, выбивая резкий, жалобный звон. Лицо чернокнижника стало серым, а взгляд — пустым, как выгоревшая степь.

— Вот и всё, — прошептал он, закрыв глаза. — Весь этот цирк… зря.

Он поднял на нас взгляд, и в нём не осталось ни хитрости, ни привычного варлочьего лоска, ни той холодной расчётливости, которой он бравировал перед Адериусом. Только голая, обжигающая честность человека, которому только что вырвали не душу, а смысл жизни.

— Знаете, — начал Фаургар, и его голос дрожал, срываясь на хрип, — у меня ведь была миссия. Тайный приказ самого Александра. Я должен был забрать артефакты любой ценой.

Он обвел нас взглядом — меня, восьмилапого урода, и Геллию, чьи четыре зрачка замерли в ожидании.

— Если бы вы начали сопротивляться… если бы вы решили оставить их себе или передать не в те руки… я должен был вас устранить. Всех до единого. Главное условие, которое вдолбил мне Трудиус: ни при каких обстоятельствах не допустить, чтобы артефакты захватил кто-то другой. Для государства вы были лишь инструментами, а я — предохранителем, готовым сжечь всё, если система даст сбой.

Он горько усмехнулся, глядя на свои ладони, которые всё еще мелко дрожали.

— Я был готов стать вашим палачом ради государства, которое только что само скормило Александра палачу. Какая ироничная композиция, не правда ли? Художник, который собирался нарисовать ваш финал кровью, теперь сидит в пыли и не знает, зачем ему вообще нужно завтра.

Я смотрел на него сверху вниз. Мои лапы инстинктивно напряглись, выпуская когти. Признание в том, что твой спутник — твой потенциальный убийца, в обычное время закончилось бы ударом топора. Но сейчас… Глядя на эту раздавленную тень человека, я чувствовал только странную, тяжелую горечь. Мы все были обмануты.

Мангратум молчал. Он знал об этом приказе? Или для него это тоже было частью того самого «необходимого зла», на котором держится мир?

— Вставай, варлок, — прорычал я, протягивая ему руку. — Твой заказчик мёртв, а твой приказ аннулирован самим эшафотом. Но артефакты всё ещё у нас. И если Велларис решил, что ему больше не нужны ни Трудиус, ни мы — тем хуже для Веллариса.

Фаургар посмотрел на мою когтистую лапу, помедлил и всё же ухватился за неё. Когда я рывком поднял его на ноги, он казался удивительно легким, словно его тело всё ещё сопротивлялось возвращению веса.

— Куда теперь? — спросила Геллия. Её голос был лишен эмоций, но рука крепко сжимала рукоять «Убийцы драконов». Признание Фаургара она явно приняла к сведению, и теперь её паучий взгляд не спускался с него ни на секунду.

Вторая сторона медалиВ зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит магическое пламя в факелах, пожирая кислород. Я почувствовал, как мои паучьи лапы непроизвольно напряглись, выпуская когти и готовясь к прыжку — инстинкт воина требовал дистанции от потенциального убийцы. Но тут заговорила Геллия.

Она не смотрела на Фаургара. Она смотрела в пространство своим четырехзрачковым глазом, который сейчас, казалось, видел не холодный гранит стен, а саму изломанную изнанку их общей судьбы.

— Ты не одинок в своём позоре, Фаургар, — тихо произнесла она, положив ладонь на эфес «Убийцы драконов». Металл слабо звякнул в пустоте зала. — У меня был точно такой же приказ. Только от Эртрузии. Я — верный паладин своей страны, и моя миссия заключалась в том, чтобы реликвии Милатера вернулись домой. Любой ценой. Включая ваши жизни, если бы вы решили пойти против воли моей короны.

Она наконец обвела нас взглядом, и её паучий глаз на миг вспыхнул холодным, мертвенно-синим огнем.

— Мы все были фигурами на доске, которыми двигали люди, сидящие в уютных кабинетах и пахнущие дорогим вином. И эти люди только что доказали, что им плевать и на фигуры, и на саму игру. Александр мёртв, Эртрузия торгуется... Мы остались единственными, кто ещё помнит, зачем мы вообще туда спускались.

Примирение в изгнанииЯ посмотрел на них — на сломленного варлока, на разочарованного паладина и на Флинта, который стоял чуть поодаль, задумчиво вертя в руках свой амулет и скрывая за шарфом рабское клеймо богини. Мои восемь лап, глаз Геллии, пустота внутри Фаургара… мы все были искалечены этим походом, физически и духовно. Мы стали монстрами для того мира, который нас туда послал.

— Значит, так, — я подошел к Фаургару и протянул ему свою когтистую лапу, помогая подняться. — Мы — кучка уродов и предателей. И, знаете что? Это лучшее, что с нами случалось за всю жизнь. Потому что правительства Веллариса и Эртрузии только что официально лишились нашего доверия. А значит — и нашей службы.

Я посмотрел на Мангратума, который наблюдал за нами с печальной, почти отеческой гордостью.

— Больше никаких секретов. Никаких «тайных протоколов» и приказов в спину. С этого момента мы верим только друг другу. Если кто-то из вас захочет вонзить нож в спину — пусть делает это прямо сейчас, чтобы не тратить время на дорогу до Фесии. Я не хочу оглядываться каждые пять минут.

Фаургар крепко сжал мою руку. Его хватка была слабой, ладонь — влажной от холодного пота, но в глазах снова затеплилась жизнь.

— Согласен. У меня больше нет страны. У меня есть только вы и долг перед Хэнком. Которому, к слову, тоже было плевать на королей.

Геллия молча кивнула, и её лицо наконец разгладилось, потеряв ту каменную маску, которую она носила с самого Веллариса.

— Мы больше не служим коронам. Мы служим жизни, которая еще осталась в этом мире. И той правде, которую видели в Аколисе.

Мангратум тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал как шелест опадающей листвы.

— Возможно, это единственный правильный исход. Мир, который предал своих героев, не заслуживает их верности. Но он всё ещё нуждается в спасении, даже если сам того не понимает. Кристалл Хэнка ждет.

Глава 4: Возвращение в прайд

Мы приближались к границам моего прайда, и чем ближе были знакомые скалы, тем сильнее во мне боролись два чувства: предвкушение дома и липкий, как паутина на моих новых ногах, страх. Ветер доносил запахи родных предгорий, но в них больше не было аромата жареного мяса и сухих трав. Воздух горчил.

Когда мы наконец пересекли невидимую черту и вошли в поселение, я замер. Мир, который я помнил — шумный, пропахший кострами, честной сталью и рыком молодых львов — исчез. Вместо него нас встретила тишина, прерываемая лишь стонами и тяжелым, приторным запахом гноя и дешевых аптекарских притирок.

Город скорби

Первое, что бросилось в глаза — лазареты. Они были повсюду. Там, где раньше молодняк до седьмого пота отрабатывал приемы на тренировочных площадках, теперь стояли длинные ряды палаток из серого холста. Вместо звона тренировочных мечей — мерзкий, тонкий лязг медицинских инструментов о металлические лотки.

Я шел мимо, и мои восемь лап невольно замедляли ход, выбивая неровную дробь по камням. В палатках лежали раненые. Почти все — подростки, едва переступившие порог взросления. У кого-то не хватало лап, чьи-то бока были вспороты так глубоко, что края ран потемнели и пошли трупными пятнами. Магия здесь явно была бессильна, а ресурсов не хватало даже на чистые бинты.

— Приорин… — прошептал Фаургар, и я почувствовал, как его рука легла мне на плечо. — Это не похоже на «триумфальное расширение», о котором ты мечтал. Это похоже на забойный цех.

Я не ответил. Горло перехватило спазмом. Моя мечта о том, что мой народ займет Запретные земли и станет великим, обернулась кровавым кошмаром, где платой за каждый фут промерзшей земли стала жизнь львенка, не успевшего даже обрасти гривой.

Взгляды и шепот

Мы шли через центральную площадь, и на нас со всех сторон смотрели поселенцы. В этих взглядах не было радости. Только бесконечная усталость, настороженность и то самое болезненное любопытство, с которым смотрят на диковинного зверя в клетке.

Все узнавали меня. Сын вождя вернулся. Но взгляды соплеменников тут же соскальзывали вниз — туда, где вместо привычных львиных лап работали восемь членистых, покрытых жесткой шерстью конечностей. Я чувствовал этот взгляд кожей. Для них я перестал быть наследником. Я стал еще одной «ошибкой» этой новой, портальной войны.

— Приорин? Это правда ты? — ко мне подошел старый кожевник Барк. Его сын когда-то бегал за мной хвостиком, мечтая о моем топоре. Барк смотрел на мои ноги с суеверным ужасом, но, как старый мастер, старался держать лицо.

— Я, Барк. — Я заставил себя остановиться, хотя больше всего на свете хотел провалиться под землю. — Как твои дела? Как семья?

— Живем… — Барк отвел глаза, разглядывая мыски своих сапог. — Сын на восточном рубеже. Говорят, там теперь порталы. Удобно. Можно отправить парня на смерть и не ждать вестей неделями. Портал — он ведь в одну сторону работает, Приорин.

Он замолчал, а потом добавил совсем тихо, почти не шевеля губами:

— А ты… ты изменился. Наверное, там, внизу, это было нужно?

— Время такое, Барк, — бросил я, чувствуя, как когти сами собой впиваются в землю. — Все меняются. Либо снаружи, либо внутри.

Мы продолжали путь к дому вождя, сопровождаемые короткими, жалящими фразами.

— С возвращением, Приорин...

— Какие... мощные ноги. Наверное, на них удобно бегать от правды?

— Твой отец ждет тебя. Если, конечно, то, что сидит в его кресле — всё еще он.

Эти слова били больнее, чем стрелы страусов на льду. За внешним дружелюбием скрывалась глубокая, незаживающая рана всего прайда. Мой народ был не просто напуган — он был сломлен. Гордые леонинцы, которых я знал, превратились в тени, зажатые между безумием своего вождя и холодной волей тех, кто открывал для них порталы в никуда.

Я поднял голову. Впереди маячил дом моего отца. И я знал: сейчас мне придется столкнуться с самой главной ложью в моей жизни.

Центр бури

Мы начали подниматься по ступеням. Каждая из моих восьми лап оставляла отчетливый, рваный след на сером камне — след чужака, который вернулся в родной дом, чтобы либо вернуть его себе, либо сжечь дотла.

У входа стояли стражники в незнакомой вороненой броне. Они не шелохнулись, но их взгляды, пустые и холодные, провожали нас до самых дверей. Геллия подошла вплотную ко мне, её четыре зрачка синхронно сузились, сканируя пространство.

— Приорин, я чувствую магию, — прошептала она, и её голос вибрировал от напряжения. — И это не та магия, которую я привыкла видеть в домах вождей. Она… чужая. Слишком расчетливая. Словно холодный чертеж, наложенный на живое дерево.

— Я знаю, — прорычал я, чувствуя, как шерсть на загривке встает дыбом. — Инструктор по бою и «внешний маг». Кажется, пришло время познакомиться с теми, кто превратил мой дом в один большой забойный цех.

Флинт, чье лицо застыло в маске ледяного спокойствия, коснулся рукояти ножа под шарфом.

— Пойдем. Мистра велела мне искать друзей, но, боюсь, в этом доме мы найдем только тех, кого захочется прирезать из милосердия.

Оптимизация смертиМы поднялись к главному залу. Звуки спора доносились изнутри еще до того, как мы пересекли порог — резкие, колючие голоса, которые совершенно не вязались с той тишиной, что должна была окружать больного вождя.

В центре залы, среди затянутых пылью трофеев моего отца, стояли двое. Скарф — наш бессменный инструктор по бою, чье лицо теперь казалось высеченным из старого, избитого штормами дуба, — и незнакомец в длинном, вызывающе чистом дорожном плаще.

— Это безумие, маг! — Скарф грохнул кулаком по столу так, что чернильницы подпрыгнули. — Нельзя так изменять правила! Один опытный воин на четверых мальков? Это не патруль, это добровольная сдача мяса на переработку! Раньше было трое ветеранов и двое молодых, а на опасные вылазки мы вообще не брали детей!

Маг даже не вздрогнул. Он поправил безупречную перчатку и ответил голосом человека, который объясняет таблицу умножения нерадивому ученику:

— Вы мыслите категориями прошлого века, Скарф. У каждого вашего «малька» есть маячок. В критической ситуации магия переносит их прямиком в лазарет. Таким образом, молодняк получает боевой опыт в четыре раза быстрее. Это прогресс. Это оптимизация ресурсов.

— Оптимизация? — Скарф едва не задохнулся от ярости. — Ты видел наши лазареты? Они забиты калеками, которые «получили опыт»! Они живы, но они больше не воины!

В этот момент я решил, что декоративной паутины на моих ногах и моего веса достаточно, чтобы войти эффектно. Я шагнул в круг света. Звук восьми костяных конечностей, бьющих по камню синхронно с моим дыханием, заставил их обоих замолчать.

Скарф медленно обернулся. Его рука инстинктивно легла на эфес меча, а глаза расширились. Он смотрел на мои ноги, потом на топор, потом в мои глаза.

— Это что еще за… порождение Бездны? — прошипел маг, отступая на шаг и уже вскидывая руку для заклинания.

— Погоди, — Скарф сделал шаг вперед, всматриваясь в мое лицо. В его взгляде боролись ужас и безумная надежда. — Глаза… этот шрам на левом ухе. И топор.

Инструктор потянулся к мечу, но не выхватил его. Он смотрел на меня так, словно видел призрака, который оброс лишними деталями.

— Если ты — тот, о ком я думаю, Приорин… — голос старого воина дрогнул. — То ты должен помнить наше последнее посвящение в Лунной Роще. Твой первый настоящий трофей.

Скарф подошел почти вплотную, не обращая внимания на мои восемь лап, которые сейчас занимали половину залы.

— Маг говорит, что магия — это расчет. А я помню, как ты стоял у того пруда. Ночь была темной, хоть глаз выколи. Скажи мне, Приорин, как ты убил ту лань? Ту, что не видел никто, кроме тебя?

Я закрыл глаза, и на мгновение запах гнили и благовоний в зале сменился ароматом ночной хвои и прохлады воды.

— Я не видел её, Скарф. Я только слышал, как дрожит камыш, — мой голос прозвучал низко, вибрируя во всех моих восьми суставах. — А потом Селуне сжалилась. Она разорвала тучи и ударила лучом прямо в зеркало пруда. Серебряный свет подсветил её контур, словно она сама была соткана из лунного сияния. Я ударил не глядя, на отблеск. И когда я вытащил её из воды, её шкура светилась даже в моих руках.

Скарф выдохнул. Его плечи, которые он держал так напряженно, вдруг опустились. Он рванулся вперед и крепко сжал мои плечи.

— Это он, — выдохнул он, оборачиваясь к магу. — Живой… или какой уж есть. Приорин вернулся.

Маг брезгливо поморщился, глядя на мои конечности.

— Великолепно. Еще один «оптимизированный» образец. Видимо, Аколис действительно выдает потрясающие результаты в плане функциональности.

— Мои друзья, — я указал на спутников. — Геллия, чей глаз теперь видит ложь раньше, чем она сорвется с языка. Фаургар, мастер слова и скрытых смыслов, который видит мир как чертеж. И Флинт… ну, Флинт просто не любит, когда в его присутствии обижают детей.

— Скарф, — сказал я, и мой голос, усиленный резонансом паучьего тела, прозвучал неожиданно мощно, заполнив всё пространство зала. — Познакомь моих друзей со своим… коллегой. Друзья, это Скарф. Он учил меня держать топор до того, как я научился держать ложку. А теперь он, судя по всему, учит наш прайд умирать по расписанию.

Я сделал еще два шага вперед, нависая над магом. Мои передние лапы угрожающе согнулись, сокращая дистанцию до неприличия.

— А теперь ты, — я посмотрел ему прямо в глаза, стараясь подавить его своим ростом и весом. — Назови свое имя и причину, по которой ты решил, что жизнь леонинца — это «ресурс», подлежащий оптимизации. И советую отвечать быстро. Мои новые ноги очень не любят долгих предисловий, а мой топор — тем более.

Маг слегка приподнял бровь. В его взгляде не было страха, только спокойное, почти научное любопытство, словно редкий экспонат в его лаборатории внезапно заговорил о морали.

Маг неспешно опустил ладонь на пояс, где висели тяжелые четки из серого шлифованного камня. Его движения были скупыми и выверенными, как у человека, привыкшего медитировать в эпицентре обвала.

— Моё имя — мастер Орис, — произнес он, и в его голосе послышался сухой, но надежный шелест земли. — Я иерарх фракции «Сыны Земли» и доверенное лицо леди Майрии. Если это имя вам о чем-то говорит, вы поймете, что я здесь не для того, чтобы мериться амбициями со Скарфом или воровать ваших коз.

Он обвел нас взглядом, задержавшись на паучьем глазе Геллии чуть дольше, чем на моих восьми лапах. Его больше интересовала функциональность наших изменений, чем их эстетическая чудовищность.

— Майрия предложила вашему прайду сделку, от которой не отказываются те, кто хочет сохранить свой народ, — продолжил Орис. Его тон не был враждебным. Напротив, в нем чувствовалась странная, почти фанатичная убежденность в своей правоте. — Мы помогаем леонинцам завоевать Запретные земли. Мы даем технологии, магическую поддержку и те самые «маячки», которые позволяют вытаскивать ваших воинов из пасти смерти. Взамен прайд получает будущее и становится нашим союзником. Геополитика — вещь жестокая, Приорин. Особенно когда мир вокруг начинает трещать по швам.

— Оптимизация через калек в лазаретах — это тоже часть «будущего» Майрии? — рыкнул я, и мои когти скрежетнули по камню пола.

— Это необходимость переходного периода, — Орис даже не моргнул. Он искренне верил в то, что говорил. — Я сам провожу в этих лазаретах по двенадцать часов в день, залечивая раны твоих братьев. Я люблю природу и ценю первобытную мощь вашего народа, Приорин. Именно поэтому я хочу, чтобы вы стали сильнее как можно быстрее. Старые методы обучения слишком медленны для мира, который уже завтра может превратиться в пепел. Нам нужна армия, способная выжить в Запретных землях, а не кучка охотников за антилопами.

Скарф был великим охотником, но его мир ограничивался тем, что можно проткнуть копьем. Перед лицом Ориса и его магических мандатов старый воин оказался беспомощен. Без моего авторитета вождя он видел в Орисе не врага, а «систему», которой нельзя противостоять грубой силой. Лазутчик прошел не сквозь стены, он прошел сквозь бюрократическую брешь, которую Скарф просто не умел закрывать.

Орис сделал паузу, и его лицо на мгновение утратило маску беспристрастности, сменившись выражением глубокой озабоченности.

— Но ситуация осложнилась. Я ожидал увидеть здесь твоих родителей, Приорин. Сильных лидеров, с которыми можно вести диалог и строить стратегию.

Он указал рукой в сторону закрытых дверей, ведущих во внутренние покои вождя.

— Вместо этого я обнаружил их в глубоком забытье. Тяжелая болезнь, которую не берет ни моя магия земли, ни древние травы ваших знахарей. Они живы, но их сознание словно стерто, ушло в пустоту, откуда нет возврата. Они спят, и этот сон пахнет той же застойной гнилью, что сейчас просачивается из щелей реальности. Именно поэтому Скарфу пришлось взять бразды правления, а мне — помогать ему, чтобы ваш прайд не развалился на куски раньше времени.

Я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Мои родители. Оба. Гордый лев и мудрая львица, которые были хребтом этого народа.

— Забытье? — Геллия шагнула к дверям, её паучий глаз бешено вращался, фокусируясь на щелях в косяке. — Орис, если ты причастен к этому «сну», никакая Земля тебя не скроет. Мой глаз видит остаточные следы заклинаний, и здесь воняет некрозом и стазисом.

— Если бы я хотел их устранить, я бы сделал это без лишних сложностей, — спокойно ответил маг-монах. — Мне нужны легитимные лидеры, а не хаос на границе. И если ты, Приорин, действительно тот, за кого себя выдаешь, тебе стоит взглянуть на них самому. Но будь осторожен: болезнь, забравшая их разум, может быть связана с самой сутью этих земель.

Фаургар, опираясь на посох, подошел ко мне. Его лицо было бледным, но в глазах светилась та самая острая проницательность, которая возвращалась к нему вместе с душой.

— Мы пойдем внутрь, Приорин, — тихо сказал он. — Я чувствую вкус правды в воздухе. Этот маг не лжет — по крайней мере, он сам верит в каждое свое слово. А это делает ситуацию еще опаснее.

Я посмотрел на Скарфа. Тот лишь молча кивнул, и в его глазах я прочитал только одну просьбу: «Верни нам их. Верни нам нашего вождя».

Я толкнул тяжелую дверь в спальню родителей.

Прятки в тениГеллия внезапно замерла. Её четыре дополнительных зрачка начали вращаться с такой скоростью, что у меня заныло в висках. Она не смотрела на Ориса. Она смотрела в пустой, казалось бы, угол за спиной Скарфа, где густые тени лизали основания тяжелых балок.

— Знаете, я ценю этикет, — её голос прозвучал как сухой щелчок взводимого арбалета. — Мы представились. Нас здесь четверо. Мастер Орис и мастер Скарф тоже обозначили своё присутствие. Но вот этот третий господин в углу… почему он такой невежливый? Почему он до сих пор не назвал своего имени?

Орис и Скарф в недоумении переглянулись. Но прежде чем Орис успел вставить хоть слово, воздух в указанном углу дрогнул, пошел маслянистой рябью. Темная фигура в глубоком капюшоне, до этого момента сливавшаяся с камнем так искусно, что её не почуял даже мой львиный нос, рванулась с места. Незнакомец не стал вступать в дискуссии — он бросился прямиком к дверям, ведущим во внутренние покои вождя, оставив после себя резкий запах озона и чьего-то старого, липкого страха.

Фаургар среагировал мгновенно. После возвращения души его движения стали пугающе быстрыми, почти механическими. Теперь он выглядел как обычный человек — изможденный, с острыми чертами лица, навсегда оставивший личину табакси в прошлом. Не сводя глаз с мечущейся тени, он выхватил из-за пазухи моток зачарованной веревки и швырнул его вперед.

Я видел, как веревка взмыла в воздух, наливаясь тусклым багровым светом. В хаосе мгновения казалось, что Фаургар промахнулся — снаряд с радостным энтузиазмом пролетел мимо беглеца и намертво обмотался вокруг… мастера Ориса. Но я слишком хорошо знал этого варлока. Он не мазал. Он просто выбрал цель, которой доверял еще меньше, чем невидимому лазутчику.

Веревка сработала безупречно. Она не просто спеленала Ориса по рукам и ногам, заставив его рухнуть на пол, как мешок с зерном — один из витков мгновенно захлестнулся вокруг лица мага, образуя жесткий, плотный кляп. Фаургар знал: маг опасен, пока может произносить свои формулы. Орис только успел вытаращить глаза, прежде чем его рот был надежно заткнут.

Скарф, ведомый старым инстинктом инструктора, бросился наперерез беглецу, пытаясь перехватить его мощным плечом. Но незнакомец оказался «скользким» в самом буквальном смысле. Тело незнакомца окутало маслянистое марево, и Скарф пролетел сквозь него, едва не врезавшись в опорный столб.

— Он внутри! — крикнула Геллия, срываясь с места.

Мы ворвались в покои вождя. Я ожидал увидеть своих родителей — беспомощных, спящих под присмотром лекарей. Но зал встретил нас пугающей пустотой. Мебель была сдвинута, а широкие кровати, на которых должны были лежать вождь и его жена, были пусты и холодны.

В центре комнаты, там, где раньше стояли курильницы с благовониями, теперь возвышалась массивная каменная арка, исписанная светящимися рунами Сынов Земли. Незнакомец в капюшоне уже стоял в её створе. Его рука коснулась одного из центральных символов.

Арка мигнула ослепительным зеленым светом, на мгновение залив комнату сиянием такой силы, что у меня перед глазами заплясали черные пятна. По ушам ударил звук, похожий на раскат грома под землей.

Когда зрение вернулось ко мне, арка была мертва. Руны погасли, а в комнате не осталось ни беглеца, ни моих родителей. Воздух всё еще вибрировал от магии, но в покоях воцарилась гробовая тишина.

— Ушли… — выдохнул Скарф, вваливаясь в комнату следом за нами. — Он забрал их обоих.

Я посмотрел на пустые постели, и ярость, которую я копил в себе с момента выхода из Аколиса, наконец нашла выход. Мои когти скрежетнули по камню арки, высекая искры.

Я обернулся к Фаургару, который как раз заходил в комнату, невозмутимо поправляя манжеты. Снаружи доносилось приглушенное мычание связанного Ориса.

— Ты специально его упаковал, — не спросил, а констатировал я.

— Лишние переменные мешают решать уравнение, Приорин, — сухо отозвался Фаургар, подходя к арке и изучая затухающие руны. — Твой маг слишком много говорит об оптимизации. Я решил оптимизировать его участие в этой погоне.

Он прикоснулся к камню, и его лицо стало серьезным.

— Зеленый свет, запах озона и мгновенный переход… Это была не просто телепортация. Это был ключ. И, боюсь, твои родители сейчас там, где «маячки» Ориса не работают.

Разбор полетов и бремя властиЯ стоял посреди пустых покоев, и тишина здесь давила сильнее, чем грохот обвала. Родителей не было. Только запах озона и затухающее зеленое марево арки.

— Притащи его сюда! — мой рык заставил Скарфа вздрогнуть. — Живо!

Фаургар, который уже был внутри и с подчеркнутым спокойствием изучал орнамент на стенах, бросил на меня быстрый взгляд. Его пальцы всё еще мелко подрагивали — он привыкал к весу собственной души, как человек, внезапно обретший зрение после долгих лет тьмы. Он вышел в предбанник и через секунду вернулся, волоча за собой всё еще связанного и багрового от ярости Ориса. Маг мычал сквозь кляп, извиваясь в путах, как пойманная амфибия.

— Освободи его, — процедил я. — Наш гость ушел вместе с моими родителями, а ты упаковал единственного, кто может прочитать след. Если ты решил поиграть в «безопасность» за мой счет — выбери время получше.

Я смотрел на Фаургара и видел не старого друга, а чужака. Тот «контракт», который он заключил с какой-то заморской гильдией ради своего исцеления, пах для меня некрозом и ложью. Я больше не знал, кому из них верить.

Фаургар щелкнул пальцами, и веревка опала серой кучей. Орис вскочил, срывая кляп и судорожно хватая ртом воздух. Его взгляд обещал нам все кары земных недр, но Геллия пресекла конфликт, не оборачиваясь от арки.

— Он исчез, — сказала она, касаясь остывающего камня. — Переход закрылся. Орис, кто это был? Кто в вашем ордене умеет ходить тенями?

Маг подошел к порталу, его лицо было бледным от ярости и унижения. Он начал водить руками над рунами, пытаясь восстановить отклик, но камень оставался мертвым.

— Я не знаю, — выплюнул он. — Этот портал настроен только на авторизованных иерархов. Тот, кто ушел, знал наши коды. Это предательство внутри фракции.

Флинт подошел ближе, разглядывая механизм. Он не понимал в геомантии ни черта, но его воровской взгляд зацепился за небольшое углубление в основании арки.

— Глядите-ка, — он указал пальцем. — Знакомый почерк.

В пазу основания была вставлена магическая батарея — точно такая же, какие мы находили у мертвецов в Аколисе. Она еще слабо светилась, отдавая последние крохи энергии. Этот портал работал не на «вере в землю», а на технической мощи древних, которую мы видели в подземельях.

Легитимный гневЯ обернулся к Орису. Во мне закипело то, что никакая мутация не могла подавить. Мои восемь лап прижали меня к полу, я навис над магом, обнажая клыки.

— Где мои родители, Орис? Ты сказал, они больны, но я вижу только пустые постели и твои портальные игрушки. Где они?!

Орис выпрямился, поправляя помятые одежды. В его взгляде не было вины, только холодная расчетливость иерарха.

— Они на Фесии, Приорин. На нашем главном острове, в Цитадели Земли. Там лучшие целители и условия, которых нет в этом лагере. Майрия лично курирует их состояние. Если хочешь увидеть их — арка единственный путь.

Я посмотрел на Скарфа. Старый лев стоял, сжимая рукоять меча, его глаза горели горечью и усталостью. В этот момент я понял: я не могу. Я не могу быть вождем прайда, лидером этого отряда и при этом оставаться самим собой. Ответственность за жизни детей, за ошибки друзей, за безумие магов — она раздавливала меня, превращая в такое же чудовище, как те, что мы убили на льду.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал как приговор. — Мы отправимся к Майрии. Но прежде...

Я повернулся к Скарфу и положил свою тяжелую ладонь ему на плечо.

— Скарф, слушай меня. При всех свидетелях. Как наследник прайда, я официально передаю тебе право вождя. С этой секунды ты — Регент, полноправный лидер, пока мой отец не вернется в строй. Твоё слово — закон.

Я почувствовал, как с моих плеч спадает невидимая гора. Теперь я был просто воином. Просто охотником.

Затем я снова посмотрел на Ориса. Мои паучьи глаза впились в него, не давая отвести взгляд.

— И первое, что сделает легитимный вождь Скарф — это отменит твою «оптимизацию». С этого момента в патрулях будет не меньше трех ветеранов. Никаких «маячков» как замены опыта. Ты примешь эти правила, Орис, или твоя сделка с прайдом закончится вместе с твоей головой.

Орис молчал, взвешивая шансы. Затем он коротко, почти незаметно, кивнул.

— Как скажете, вождь. Нам нужен сильный союзник, а не кладбище.

— Вот и отлично, — Флинт проверил свои сумки. — Значит, едем на острова к Майрии. Давно хотел посмотреть на женщину, которая держит в заложниках родителей восьмилапого льва. Это обещает быть интересным.

Арка снова начала наливаться светом — на этот раз Орис сам вставил свежую батарею. Фиолетовый кристалл в моей сумке дрогнул, откликаясь на вибрацию камня. Мы шагнули в изумрудное сияние.

Глава 5: Путешествие в Фесию

Переход сквозь арку не был похож на прогулку по саду. Это было так, словно тебя сначала вывернули наизнанку, протащили сквозь игольное ушко, а затем небрежно вытряхнули в ведро с холодной пустотой. Мой желудок предпринял отчаянную попытку остаться в прайде, но восемь лап сработали как идеальные гироскопы, удержав тело в вертикальном положении.

Первая мысль была предсказуемой: нас предали. Мы стояли в густой, почти осязаемой темноте, которая пахла не портальной серой, а чем-то гораздо более приземленным и от того пугающим.

— Орис, если это твоя идея тюрьмы, то в ней слишком воняет уксусом, — проворчал я, пытаясь нащупать опору. Мои когти скрежетнули по каменному полу, покрытому тонким слоем пыли.

— Это не тюрьма, — раздался тихий щелчок, и на кончике пальца Флинта расцвел мягкий магический свет. — Это... филиал кулинарного ада?

Свет выхватил из темноты бесконечные ряды полок. Мы действительно были в подвале, но он не имел ничего общего с казематами Аколиса. Вокруг теснились пузатые банки с соленьями, стройные ряды склянок с магическими эссенциями, горшки с мазями, от которых тянуло ментолом и старой кожей, и пучки трав, сушившихся в тени. Судя по всему, этому добру был противопоказан солнечный свет — единственное окно под самым потолком было наглухо заложено камнем.

— Частный дом, — констатировала Геллия. Её четыре зрачка сузились, приспосабливаясь к свету. — Причем дом кого-то, кто любит лечиться и закусывать одновременно. Очень... по-фесийски.

— Главное, чтобы нас не подали к столу в качестве основного блюда, — Фаургар осторожно обошел чан с чем-то подозрительно булькающим. Его движения всё ещё были скованными, но неделя возвращенной души возвращала ему остатки былой грации. — Смотрите, лестница.

У стены примостилась крутая деревянная лестница, ведущая к массивному дубовому люку в потолке. Мы двинулись вверх. Я шел первым — мои восемь лап позволяли двигаться по ступеням почти бесшумно, распределяя вес так, чтобы старое дерево не выдало нас предательским скрипом.

Я прижался ухом к дереву. Наверху было тихо, если не считать мерного тиканья часов и далекого свиста чайника. Я осторожно нажал плечом на люк. Дерево поддалось со стоном, который в этой тишине прозвучал как выстрел из мортиры.

Встреча с Хранителем

Я приоткрыл щель на пару дюймов и замер. Прямо перед моим носом, в паре футов от люка, стояли ноги. Внушительные такие ноги, обутые в добротные сапоги из воловьей кожи, способные раздавить небольшую цивилизацию. Я медленно поднял взгляд выше.

Над люком возвышался полуорк. Он был огромен даже по моим, леонинским меркам. Суровое лицо, иссеченное шрамами, нижние клыки, выступающие из-под губы, и взгляд, в котором читалось полное отсутствие удивления и очень много желания применить силу. В руках он держал массивную железную кочергу так, будто это был легендарный артефакт разрушения.

Мы встретились глазами. Полуорк медленно наклонился, не сводя с меня своего тяжелого взгляда. Он окинул нас взглядом, в котором читалось искреннее желание пересчитать мои новые конечности методом ампутации.

— Кто такие? — пробасил он, и в его голосе послышался скрежет мельничных жерновов. — И как вы умудрились не запутаться в собственных лапах, пока лезли через портал Ориса?

Я выпрямился, насколько позволял низкий потолок, и постарался придать своей львиной морде максимально официальное выражение.

— Я — Приорин из прайда Праймфилд. Это мои спутники. Мы прибыли к леди Майрии по делу моих родителей, Триоса Праймфилда и Камнотейл Глоухолд. Орис обещал нам встречу.

Имена отца и матери сработали лучше, чем любой магический пароль. Полуорк медленно опустил кочергу и на мгновение прикрыл глаза, словно проверяя что-то в своей памяти. Тяжелая подозрительность в его взгляде сменилась чем-то похожим на суровое сочувствие.

— Праймфилды, значит... — он кивнул сам себе. — Ну, вылезайте уже. Нечего в подвале пыль собирать. Если вы за маринованными грибами, — пробасил он голосом, от которого задрожали банки внизу, — то вы ошиблись временем года. А если вы те самые «гости от Ориса», то вы опоздали на чай.

Он отступил, освобождая место, и крикнул куда-то в глубину дома:

— Майрия! Тут твои «радости» из Праймфилда прибыли. Все восемь лап и одна очень сердитая женщина с мечом!

Я толкнул люк шире и выбрался в уютную, залитую мягким светом гостиную. Наше путешествие в Фесию началось не с парадного входа цитадели, а с кладовой. Но в нашем положении выбирать двери было бы непозволительной роскошью.

Тень кленового лесаЧерез мгновение в дверном проеме появилась она. Если Орис выглядел как монах, познавший суровую землю, то Майрия казалась самой этой землей, решившей на мгновение принять облик полуэльфийки.

Её одежды были сотканы из слоев тонкой ткани, напоминающей кору и осенние листья клена — переливы охры, глубокого багрянца и тусклого золота. Несмотря на почтенный возраст и седину, вплетенную в волосы подобно инею на ветках, она не шла — она порхала. Её движения были изящными и невесомыми, как у листа, подхваченного теплым ветром. Казалось, стоит ей замереть, и её ноги пустят корни прямо в половицы.

— Триос и Камнотейл... — её голос был тихим, но чистым, как звон капель в весеннем лесу. — Значит, ты — тот самый Приорин. Орис говорил, что ты изменился, но он не упомянул, что ты стал... более функциональным.

Она подошла ко мне вплотную. От неё пахло свежим дерном, кленовым сиропом и чем-то очень старым, как пыль в забытых библиотеках. Она коснулась моей лапы кончиками пальцев — её кожа была сухой и теплой, как нагретая солнцем кора. Я заметил, как за моей спиной выпрямился Фаургар. Его движения потеряли ту мертвенную заторможенность, что пугала меня в Аколисе; теперь он двигался с пугающей, почти хищной легкостью. Я не знал, какую сделку он провернул со своей «Венецией», но его щеки розовели, а взгляд снова стал острым. Он выглядел как человек, который внезапно получил неограниченный кредит доверия и уже планирует, как его потратить.

— Ты опоздал и в то же время пришел вовремя, — Майрия грустно улыбнулась, и морщинки вокруг её глаз сложились в узор, напоминающий годовые кольца дерева. — Твои родители спят здесь, под моей защитой. Но это не просто болезнь тела, маленький лев. Это Зов, который они не смогли проигнорировать.

Геллия сделала шаг вперед, её четыре дополнительных зрачка замерли, сканируя Майрию. Я чувствовал, как от паладина исходит холодная настороженность — её «Убийца драконов» за спиной едва заметно вибрировал.

— Майрия, мы слышали много сказок про «взаимопомощь», — голос Геллии прозвучал как щелчок взводимого механизма. — Но сейчас нам нужны ответы. Почему они не просыпаются? И что это за «третий маг», который сбежал от нас в портал, используя ваши батарейки? Мы не любим, когда за нашими спинами открывают лишние счета.

Майрия перевела взгляд на Геллию, и её брови едва заметно приподнялись.

— О... глаза, которые видят истину. Приятно видеть, что дроу не утратили чувства юмора даже в такие времена. Что же касается ответов — они не в словах. Пойдемте. Триос и Камнотейл ждут вас. Но будьте готовы: то, что вы увидите, может не понравиться вашему чувству реальности.

Она развернулась и, взмахнув своими кленовыми одеждами, повела нас в глубь дома. Майрия скользнула взглядом по моим конечностям — без брезгливости, скорее с той тихой грустью, с какой садовник смотрит на привитую к дубу колючую лиану. Она не стала спрашивать, как я себя чувствую; в её мире вопросы часто были лишним шумом, забивающим шелест листвы.

— Идите за мной, — просто сказала она. — Земля не любит спешки, но время — это вода, которая вымывает даже самые крепкие корни.

Мы прошли через уютную гостиную, где пахло сушеными яблоками и старым деревом, в небольшую залу, залитую мягким, зеленоватым светом. Источник этого свечения скрывался за тяжелыми занавесями. Я чувствовал, как мои восемь лап непроизвольно впиваются в ворс ковра — инстинкт хищника кричал об опасности, но сердце тянуло вперед, к тем, кто дал мне жизнь.

Майрия остановилась и обернулась к нам, приложив палец к губам.

— Они не слышат звуков, но они чувствуют... изменения. Старайтесь не дышать слишком громко.

— Прежде чем вы увидите их, — она указала на Геллию и на мои восемь лап, — я должна спросить. Моя магия — это магия естества. Если вы пожелаете, я могу попробовать вернуть вам ваш первоначальный облик. Снять паучью порчу, вернуть телу его истинную форму.

Я замер. Все мои восемь лап невольно напряглись, когти чуть глубже ушли в ворс ковра, нащупывая твердое основание под мягкой тканью. Предложение Майрии было искушением, от которого у любого другого закружилась бы голова. Снова стать обычным леонинцем — устойчивым, понятным, тем самым львом, которого я видел в отражении лунного пруда. Без этих лишних суставов, без странного смещенного центра тяжести, без шепота паучьей крови в жилах.

Но я вспомнил, как бежал по отвесным стенам Аколиса. Как держал равновесие на предательском льду там, где ветераны моего прайда падали, становясь легкой добычей. Эти лапы были платой за выживание, и они вернули долг сторицей.

— Нет, — ответил я, и мой голос, усиленный резонансом новой грудной клетки, прозвучал на удивление твердо. — Эти лапы спасли мне жизнь трижды за последнюю неделю. Я привык к их функциональности. Теперь они — часть моей новой правды. А к правде нельзя возвращаться наполовину.

Геллия коснулась костяного края своего паучьего глаза. Я видел, как её дополнительные зрачки на мгновение замерли, фокусируясь на Майрии.

— Я вижу сквозь иллюзии то, что скрыто от обычных паладинов, — сухо добавила она, и её рука на эфесе «Убийцы драконов» расслабилась. — Оставьте всё как есть. Мир вокруг нас стал слишком лживым, чтобы я отказывалась от возможности видеть его без прикрас. В этой системе слишком много помех, а мой глаз — отличный фильтр.

Майрия понимающе кивнула. В её взгляде не было осуждения — лишь та тихая, почти ботаническая печаль, с которой смотрят на дерево, адаптировавшееся к жизни в скалах. Она не судила наши мутации; она принимала их как результат эволюции в экстремальной среде.

Затем её взгляд переместился на Флинта. Она подошла к нему и мягко, почти невесомо, коснулась его плеча. Не шеи, где под бирюзовым шарфом пульсировала метка Мистры, а именно плеча, скрытого под плотной кожей куртки. Флинт вздрогнул, инстинктивно пытаясь отстраниться, но рука Майрии осталась на месте.

— А вот это… — она нахмурилась, и её лицо на миг стало похожим на кору старого клена, по которой ударила молния. — Это уродливый узел на ткани жизни. Мы, Сыны Земли, стоим за естественный ход вещей и за свободу каждой души. Рабское клеймо — это гниль, это блокировка личного ресурса живого существа. Если позволишь, Флинт, я попробую свести эту метку. Земля не терпит цепей, какими бы старыми они ни были.

Флинт замер. Он не смотрел на Майрию — его взгляд был прикован к собственным сапогам. Я видел, как напряглись его жилы. Для него это клеймо было напоминанием о временах, когда он был лишь вещью, «имуществом», которое можно было перепродать или выкинуть.

Я мельком взглянул на Фаургара. Он наблюдал за этой сценой с каким-то странным, профессиональным интересом. В его взгляде не было сочувствия, скорее — оценка специалиста, который видит чужую, более грубую работу. Я не знал подробностей его сделки с «Венецией», но теперь, когда его пальцы больше не дрожали, он смотрел на рабскую татуировку Флинта как на плохо составленный, юридически ничтожный акт.

— Думаете, получится? — хрипло спросил Флинт. — Этот «владелец» вбил её глубоко. И хотя я теперь под другим «надзором», — он коснулся шарфа на шее, намекая на Мистру, — от этой старой метки у меня зудит по ночам. Было бы славно аннулировать эту часть моей истории.

— Мы попробуем очистить почву, — Майрия мягко отстранилась. — Но сначала — Триос и Камнотейл. Мы не можем лечить ветви, пока не разобрались с корнями.

Она сделала знак Браку, и полуорк, глухо ворча, отодвинул тяжелую занавесь, закрывавшую проход в самую дальнюю часть дома.

— Идите за мной. Но помните: в «Забытье» нельзя входить с ненавистью. Оно питается ею.

Мы двинулись вперед. Мои восемь лап ступали по доскам пола почти бесшумно, распределяя мой вес так аккуратно, что не скрипнула ни одна половица. Впереди, за порогом, пахло озоном, прелой листвой и той самой тишиной, которая бывает только в центрах портальных аномалий.

За тяжелой занавесью нас ждал не лазарет и не спальня. Это был живой кокон, выросший прямо внутри дома. Стены здесь исчезали под слоями светящегося мха, а потолок терялся в густом переплетении кленовых ветвей, которые пульсировали мягким изумрудным светом. В воздухе висел тяжелый запах озона, смешанный с ароматом свежескошенной травы и чего-то стерильного, почти металлического.

В центре комнаты на двух возвышениях из живого дерна лежали они.

Мой отец, Триос, казался еще огромнее, чем в моих детских воспоминаниях, но его золотая грива теперь выглядела как выцветшая солома. Рядом лежала Камнотейл. Моя мать, всегда такая грациозная и быстрая, сейчас напоминала каменное изваяние. Их грудные клетки мерно поднимались и опускались, но это было механическое движение, лишенное искры.

— Они здесь, но их нет, — тихо произнесла Майрия, подходя к изголовью. — Тела функционируют в автономном режиме, но душа отсутствует. Или, точнее, перенесена на другой план.

Она провела рукой над ними, и я увидел то, что заставило мои восемь лап непроизвольно подогнуться. От их лбов тянулись тончайшие, почти невидимые серебристые нити. Они уходили вверх, теряясь в пространственных складках под самым потолком, где реальность шла мелкой рябью.

— Это всё, что мне удалось сохранить, — пояснила Майрия. — Тонкая связь между оболочкой и душой. Их сознание сейчас в Изнанке — в том месте, где пространство и время не имеют веса. Кто-то или что-то выдернуло их из этого мира, оставив нити натянутыми до предела. Если они порвутся — оболочки умрут через секунду.

Геллия подошла ближе, её паучий глаз бешено вращался, пытаясь сфокусироваться на серебряных нитях.

— Это не просто магия, — прошептала она. — Это портальный захват. Но что стало триггером?

Майрия молча подошла к полке и сняла небольшую стеклянную банку, наполненную вязким фиолетовым спиртом. Внутри плавало несколько крошечных существ. Они напоминали пауков, но их лапки были сделаны из обсидиана, а вместо глаз светились крошечные красные точки — точь-в-точь как линзы тех механизмов, что мы видели в Аколисе.

— Я нашла их в основании их черепов, — Майрия встряхнула банку, и мертвые паучки застучали по стеклу. — Портальные паразиты. Они действуют как инъекция пустоты. Маленькие курьеры, которые впрыскивают яд Изнанки прямо в нервную систему, а затем открывают микро-портал для эвакуации души.

Я почувствовал, как ярость, холодная и острая, заполнила всё моё существо. Я посмотрел на свои восемь лап. Паучьи конечности, спасшие меня, теперь казались горькой иронией на фоне этих тварей, убивших разум моих родителей.

— Ты извлекла их, — мой голос прозвучал как скрежет камня о камень. — Почему они не проснулись?

— Потому что яд — это не просто токсин, это протокол удаления, — Майрия поставила банку на место. — Я очистила кровь и извлекла железо, но коннект не восстановился. Души застряли на той стороне. Те, кто послал пауков, не хотели их убивать. Им нужны были заложники в Изнанке.

Цвет мертвой связи Флинт

Я сел на низкий деревянный табурет, стараясь не морщиться от сырости. Лаборатория Майрии больше напоминала нутро гнилого пня, чем нормальный исследовательский юнит: корни пульсируют, грибы светятся, везде пахнет прелой землей. Ненавижу этот запах. Он напоминает о подвалах, в которых я провел слишком много времени, прежде чем научился вскрывать замки.

Я стащил куртку, обнажая плечо. Синяя татуировка — переплетенные цепи — в этом зеленоватом полумраке казалась неестественно яркой. В магическом спектре Гильдии Кованых Цепей этот оттенок означал статус «товар в пути». Семь лет прошло, а я всё еще числюсь в их логистических сводках. Черт бы их всех побрал.

— Я делала это много раз, — Майрия подошла ко мне, поправляя свои кленовые одежды. — Магия гильдии прагматична. Чтобы освободить раба, нужно поднять нить связи с хозяином и перерубить её волей стихии. Если всё пройдет удачно, цепи почернеют. Черный — это цвет мертвой связи. Цвет свободы.

«Свобода», — подумал я. Красивое слово, но в Фесии оно обычно означает просто переход из одного инвентарного списка в другой.

Майрия приложила ладони к моей коже. Её пальцы были сухими и теплыми, как кора. Когда изумрудный свет залил комнату, я почувствовал, как внутри плеча зашевелилось что-то холодное и склизкое. Майрия закрыла глаза, выстраивая интерфейс с магическим каналом. Я видел, как в воздухе проявилась лазурная жила связи — мой персональный поводок, тянущийся куда-то за горизонт.

А потом всё пошло к чертям.

Воздух в лаборатории мгновенно превратился в лед. Я почувствовал, как по этой лазурной нити, словно по оголенному проводу, ударило чем-то настолько тяжелым и властным, что у меня перехватило дыхание. Это не был автоматический отпор заклинания. Это был ответ. Кто-то на том конце — за сотни миль отсюда — просто посмотрел на нас сквозь этот канал.

Майрия задрожала. Её лицо исказилось, пальцы судорожно впились в моё мясо, оставляя синяки.

— Нет… — прохрипела она, её голос сорвался на визг. — Уходи… закройся!

Она отлетела от меня, едва не рухнув на Брака. Изумрудное сияние сменилось тревожным алым миганием, а корни на стенах забились в конвульсиях. Майрия тяжело дышала, вытирая пот, который градом катился по её лицу.

— Я… я не смогла, — она бессильно развела руками. — Флинт, на том конце… не просто хозяин. Там нечто, обладающее силой, способной сожрать моё сознание целиком. Твоя связь… она не просто рабская. Она фундаментальная.

Я молча посмотрел на плечо. Цепи всё еще были ярко-синими. «Товар в пути». Издевательство, вытатуированное на коже.

— Всё в порядке, — бросил я, натягивая куртку. Голос не дрогнул — годы практики не прошли даром. — Не велика потеря. Одной татуировкой больше, одной меньше.

Я видел, как Приорин наблюдает за мной своими восемью глазами. Он не дурак, он чувствует запах страха, даже если я залил его цинизмом. Фаургар тоже смотрел — с тем самым холодным интересом, с каким один обладатель секретов смотрит на другого. Его загадочные «покровители» явно обеспечили ему лучший соцпакет, чем те ублюдки, что клеймили моё плечо. Он выглядел до неприличия здоровым, а я всё еще чувствовал, как в плече ворочается холод. Но внутри меня всё орало: «Вали отсюда, пока не поздно!».

Больше всего на свете я боялся возвращаться в Фесию. Семь лет назад я сбежал из Цитадели, оставив за собой гору трупов и сожженные мосты. Я думал, что за столько лет на большой земле мой «профиль» в архивах Гильдии затерялся или был аннулирован за давностью лет.

Оказалось, нет. Я не просто сбежавший раб. Я — активный маяк. Лицо из Тени — тот, кто держит мой поводок — ждал моего возвращения в радиус действия.

Я нащупал под шарфом амулет Мистры. Богиня магии была моей попыткой перебить один контракт другим, моей «надстройкой» над старой жизнью. Но после того, как Майрия едва не лишилась рассудка от одного касания, я понял: Мистра — это просто декоративная вывеска на фасаде моей свободы. А настоящий фундамент всё еще здесь, в Фесии. В Гильдии Кованых Цепей.

Я сбежал рабом. Я вернулся «товаром в пути». И если «Сыны Земли» пасуют перед этой силой, значит, мне придется решать этот вопрос самому. Либо я перережу горло тому, кто держит нить, либо эта нить затянется на моей шее окончательно.

— Идемте, — сказал я, поправляя капюшон и снова пряча клеймо. — Лорекай не любит ждать, а я не люблю задерживаться в подвалах. В конце концов, в Академии всегда много людей. А в толпе легче всего… потеряться.

Контракт на владение Майрия виновато посмотрела на нас. Она, похоже, не привыкла проигрывать на собственном поле, и этот ледяной ответ «хозяина» через плечо Флинта заставил её кленовые одежды тревожно зашелестеть.

— Слушайте, — сказала она, немного успокоившись и вытирая пот со лба. — Гильдия Кованых Цепей использует временные метки для покупателей. Синий цвет — это стадия продажи, промежуточный этап. Чтобы настоящий владелец не мог постоянно тянуть за поводок и сводить «товар» с ума, пока тот находится в пути, магия позволяет нанести временную татуировку посредника. Это создаст необходимые помехи. Настоящий хозяин будет видеть магический «шум» вместо четкого сигнала твоей души.

Она обвела нас взглядом, и её глаза на миг сверкнули изумрудом.

— Кто-то из вас должен нанести себе метку владельца. Чисто формально. Это не сделает Флинта вашим рабом по-настоящему, но для систем гильдии он будет числиться «закрепленным за сопровождающим». Это снимет болевой порог и прикроет его от взоров из теней. Пока вы в Фесии, вам нужен этот интерфейс защиты.

Я посмотрел на свои когтистые лапы. Восемь конечностей, покрытых жесткой шерстью и хитином — я представлял собой ходячий кошмар, а не респектабельного рабовладельца. Затем я перевел взгляд на Геллию. Та лишь едва заметно, но решительно качнула говолой. Паладин с рабской меткой на предплечье, пусть даже формальной и временной — это был перебор даже для её нынешней, изрядно потрепанной морали.

— Я сделаю, — вперед вышел Фаургар.

Его голос был твердым, а в движениях сквозила та самая новая уверенность, которая появилась у него после встречи с его «спонсорами». Для нас он всё еще оставался художником, бардом и шпионом Александра, но сейчас в его осанке было что-то от расчетливого юриста.

— В моей биографии и так хватает странных обязательств и соглашений, — Фаургар бросил на меня короткий взгляд, словно проверяя, не догадался ли я о чем-то. — Одной подписью на коже больше, одной меньше — какая разница. К тому же, шпиону полезно иметь официальную легенду. Буду изображать ценителя редкостей, купившего себе умелого взломщика.

Флинт посмотрел на него со смесью искренней благодарности и привычного сарказма, хотя я видел, как расслабились его плечи.

— Смотри не привыкни, бард, — хмыкнул он. — Я плохой слуга, часто бью дорогую посуду и имею привычку воровать серебряные ложки у хозяев.

— Переживу, — буркнул Фаургар, закатывая рукав своей безупречно чистой рубашки. — Главное, чтобы ложки были не из моей сумки.

Майрия кивнула и принялась за работу. Когда на предплечье Фаургара расцвел символ сжимающего кулака — выжженный зеленым пламенем, — синие цепи на плече Флинта на мгновение вспыхнули и тут же потускнели, словно ушли под толщу темной воды. Флинт облегченно выдохнул. Я услышал, как выровнялось его дыхание — то самое невидимое давление, которое мучило его с самого момента перехода, наконец ослабло. Оптимизация связи прошла успешно.

Дорога сквозь Фламмен’ТирПрощание с Майрией оставило во рту привкус кленового сиропа и застарелой тревоги. Мы покинули её «живой дом», когда солнце только начало золотить верхушки гигантских деревьев, превращая лес в подобие готического собора из света и тени.

Нам предстояло шесть часов пути до Тира по землям Фламмен’Тира. Это была не просто прогулка под сенью листвы — это был ускоренный курс по выживанию в мире, где магия текла прямо в корнях и воздухе. В Фесии ни одна молекула не могла быть уверена в своем завтрашнем дне.

Я шел первым, и мои восемь лап работали как идеально отлаженный механизм. Я чувствовал, как когти мягко вонзаются в податливую, влажную почву острова. Здесь, среди гигантских папоротников и деревьев, чьи кроны уходили в облака, мой новый облик больше не казался таким уж чужеродным. В этом месте сама природа была результатом чьего-то безумного эксперимента.

— Приорин, не беги так быстро, — бросил Флинт, который теперь держался поближе к Фаургару, словно проверяя работу своего нового «поводка». — Мы всё-таки в цивилизованных землях, а не на марафоне в Аколисе. Дай мне привыкнуть к мысли, что я теперь «закрепленный актив».

Я замедлил шаг, обернувшись. Фаургар шел, задумчиво разглядывая новую татуировку на руке. Он выглядел слишком спокойным для человека, который только что добровольно пометил себя клеймом Гильдии. Но я промолчал. Теперь, когда я сложил полномочия вождя, мне было проще принимать их секреты как данность. Главное, чтобы эти секреты не мешали нам добраться до Академии.

Фиолетовый кристалл в моей сумке пульсировал, резонируя с магическим фоном острова. Мы углублялись в Фламмен’Тир, и где-то впереди, за пеленой изумрудного тумана, нас ждала Лорекай и правда, за которую мы уже заплатили слишком высокую цену.

Пурпурный путь сквозь пепелОстров дышал жаром. Фламмен’Тир казался огромным, ленивым зверем, чья кожа состояла из застывшей лавы и базальта. Мы шли по дорогам, которые когда-то были огненными реками, но усилиями местных магов превратились в идеально гладкие трассы из темного стекла. Мои восемь лап цокали по этой поверхности с сухим, ритмичным звуком. Я чувствовал, как каждый сустав послушно отрабатывает неровности рельефа — моё новое тело словно само подстраивалось под этот выжженный мир. Теперь я напоминал себе сложный механизм, собранный неведомым мастером для одной-единственной цели.

Чем ближе мы подходили к Тиру, тем отчетливее становился почерк Школы Превращения. Это была магия коренной ломки реальности. Мы миновали расщелины, через которые были переброшены мосты, буквально выращенные из скал — их опоры изгибались, как живые лианы, внезапно застывшие в граните.

Вокруг гудели кузницы, встроенные прямо в жерла остывающих фумарол. Здесь не использовали уголь — маги просто меняли саму природу жара, заставляя металл плавиться от одного лишь шепота. Весь остров был огромным горном, где всё — от камня до воли — переплавлялось во что-то иное.

— Впечатляющая работа с формой, — подал голос Фаургар. Он шел легко, почти не опираясь на посох. Его новая роль «владельца» явно прибавила ему уверенности. — Местный магистр, кем бы он ни был, не любит оставлять вещи в их первозданном виде. Здесь всё... перенастроено под нужды производства.

Флинт, который теперь старался не отставать от своего «хозяина», только хмуро оглядывался. Его куртка была плотно застегнута, скрывая татуировку.

— Красиво, если не задумываться, сколько жизней ушло на то, чтобы заставить эти скалы так гнуться, — проворчал он. — В Фесии ничего не растет само по себе, Приорин. У каждой кривой линии есть заказчик и цена.

Я не ответил. Фиолетовый кристалл в моей сумке начал пульсировать с удвоенной силой, откликаясь на магический фон острова, но его зов вел дальше, за море. Пурпурный свет пробивался сквозь щели в коже мешка, указывая путь к порту. Мы вышли на гребень холма, и перед нами открылся Тир.

Город не стоял на земле — он вгрызался в неё. Огромные башни из черного обсидиана и белого мрамора переплетались друг с другом, создавая сложный узор. Над городом висело марево — результат работы тысяч заклинаний, поддерживающих жизнь в этом рукотворном аду.

— Нам нужно в портал, — я указал когтем на башни, видневшиеся за центром города. — Фламмен’Тир — лишь перевалочный пункт. Лорекай ждет на Люксор Энн. И Анакис, скорее всего, уже там, в самом сердце её владений.

Геллия поправила ремень своего меча. Её четыре зрачка замерли, фокусируясь на городских заставах.

— В Тире полно стражи, Приорин. Если мы просто попрем напролом, нас задержат для выяснения «происхождения видов» быстрее, чем ты успеешь обнажить топор.

— У нас есть легенда, — Фаургар слегка коснулся метки на своей руке. — Коллекционер редкостей, его телохранитель-дроу и «имущество» со специфическими навыками. Осталось только решить, как преподнести тебя.

— Скажешь, что я — редкий трофей из Запретных земель, которого ты везешь в подарок ведьме-королеве, — прорычал я, снова начиная движение. — Пошли. Пепел Фесии уже забивается в легкие. Чем быстрее мы покинем этот остров и доберемся до Люксор Энн, тем лучше.

Город Фиолетовых ТенейГеллия

Тир вырос перед нами внезапно, словно кристалл, пробившийся сквозь пепел. Архитектура города была гимном изменчивости: высокие башни из фиолетового обсидиана и молочно-белого кварца не имели острых углов. Они плавно перетекали одна в другую, напоминая застывшее, зацикленное в камне пламя. Здесь всё кричало о власти Школы Превращения — материя в руках местных магистров была податлива, как воск.

Я на мгновение задержалась у массивного указателя при въезде в центральный район. Мой взгляд, теперь странный и многослойный из-за паучьего глаза, замер на высеченном в камне названии.

ТИР.

Для любого прохожего это слово пахло горячим металлом, налогами и звонкой монетой. Для меня оно должно было звучать как молитва. Я давала клятву богу Тиру — богу мужества и справедливости, чей щит должен был укрывать слабых. Но здесь, на Фламмен’Тире, это имя было лишь пустой оболочкой, украденной у небес для названия гигантской кузницы. В этом городе не искали справедливости — здесь искали способ превратить свинец в золото, а совесть — в выгодную сделку.

Я чувствовала, как внутри моей «Клятвы Возмездия» что-то дало трещину — тонкую, как волос, но глубокую, как бездна Аколиса.

«Я шла сюда, чтобы убить Черного Волка», — подумала я, и мой паучий глаз непроизвольно сузился, фиксируя невидимые тени магических потоков, пронизывающих мостовую. — «Я считала его воплощением зла, тираном Запретных земель. Моя ярость была моим компасом».

Но теперь, после того как мы заглянули в изнанку прошлого через кристалл и обрывки памяти Хэнка, компас сошел с ума. Дуайт, Черный Волк, не был монстром. Он был сломленным героем, который испачкал руки в ихоре и лжи только для того, чтобы мир не захлебнулся в зеленом пламени. Настоящая гниль носила имя Милатера. Но как карать бога, который отказался умирать?

«Может ли клятва возмездия изменить цель и остаться клятвой?» — я коснулась холодного эфеса «Убийцы драконов». — «Я обещала избавить мир от Волка, но теперь я должна спасать его самого. Если бог правды молчит в городе своего имени, значит, мне придется самой решать, чья кровь сегодня станет платой за справедливость».

Я тряхнула говолой, отгоняя навязчивые мысли. Мой дополнительный глаз видел слишком много «шума» в эфире — магические токи города раздражали, как назойливый звон в ушах. Сейчас было не время для теологических споров с самой собой. Впереди ждал порт, Люксор’Энн и Лорекай — женщина, которая знала о Черном Волке и Милатере больше, чем все священные книги Веллариса вместе взятые.

— Идем, — бросила я, обгоняя Приорина. Шелест его восьми лап за спиной напоминал мне о том, что реальность уже изменилась, и назад пути нет. — Чем меньше я смотрю на эти фиолетовые флаги, тем меньше мне хочется кого-нибудь проклясть.

Над нашими головами, на шпилях из темного стекла, лениво колыхались на вулканическом ветру тяжелые стяги. Индиго, лаванда, глубокий пурпур — фиолетовый цвет здесь был не просто украшением, он был законом, цветовым кодом этой системы. Он отражался в окнах, бликовал на зеркальной мостовой и, казалось, окрашивал сам воздух в сумеречные тона.

Горожане и стража, сновавшие по улицам, напоминали живую палитру сиреневого. От нежной, почти прозрачной сирени в туниках уличных торговцев до густого, почти черного королевского пурпура в плащах патрульных. Мы проходили мимо них, и я чувствовала на себе их настороженные взгляды.

Для них мы были лишь «неучтенным материалом», диковинкой, которая еще не нашла своего владельца в этом городе-рынке. Но они еще не знали, что мы пришли сюда не для торговли. Мы пришли за ответами, которые Тир — и бог, и город — так тщательно скрывали.

Пурпурный путь сквозь пепел Приорин

На рыночных площадях Тира жизнь кипела в ритме бесконечной трансмутации. Я замедлил шаг — все восемь лап одновременно коснулись идеально гладкого стекла мостовой, — завороженно глядя на работу уличного ювелира. Тот, не отвлекаясь от разговора с соседом, небрежно коснулся серебряным стилусом куска серого гранита. Прямо на моих глазах камень поплыл, как подтаявший воск, уплотняясь и меняя спектр, пока не превратился в идеально ограненный, сверкающий аметист. Покупатель небрежно бросил монету и забрал камень, словно это был мешок муки, а не чудо.

В этом городе магия была не таинством, а повседневной работой с материей.

Портальный зал Тира напоминал не столько величественный храм магии, сколько очень дорогую и крайне бюрократизированную таможню. Здесь не было места пророчествам или глубокомысленным взглядам — здесь царили звон монет, скрип перьев по пергаменту и деловитый гул толпы. Под высокими сводами из фиолетового обсидиана воздух был сухим и пах жженой бумагой.

— Люксор’Энн? Город Энн? — скучающим тоном переспросил чиновник в лиловой мантии. Его кожа от многолетней работы с трансмутацией приобрела легкий жемчужный отлив, а взгляд был совершенно пустым. — Пять золотых с головы. Итого двадцать. Животные и… — он запнулся, окинув взглядом мои восемь конечностей, — дополнительные придатки входят в стоимость.

Фаургар молча выудил из кошеля тяжелые монеты. Пять золотых — немалая цена за прогулку сквозь пространство, но после того, как он «поправил дела» в Бронзовой Крепости, золото у него не переводилось. Чиновник ловко смахнул монеты в ящик стола и обмакнул перо в чернильницу.

— Имена для реестра? — он выжидающе замер.

Мы переглянулись. Называть настоящие имена в мире, где нас официально вычеркнули из списков живых и героев, было сомнительной затеей. Но здесь, на Фламмен’Тире, магия реестра работала жестко: ложь могла сбить настройку портала, а перспектива материализоваться в середине океана вместо города Энн меня не прельщала. Мои лапы нервно заскребли по полу.

— Приорин, Геллия, Фаургар, Флинт, — коротко бросил я.

Чиновник быстро заскрипел пером, занося наши данные в толстенную книгу, обитую кожей какого-то экзотического существа.

— Проходите к арке номер четыре. Следующий!

Мы подошли к пульсирующему фиолетовому мареву. Портальные служащие — хмурые ребята в форменных жилетах — методично проверяли магические батареи в основании арки, не обращая на нас никакого внимания. Для них мы были просто очередной группой путешественников, оплативших транзит.

— И как мы это сделаем? — тихо спросил Флинт, глядя в мерцающую пустоту портала. Его пальцы нервно перебирали край шарфа. — «Здравствуйте, госпожа Лорекай, мы тут мимо проходили, не одолжите ли нам вашу проклятую Кирасу, чтобы мы могли спасти мир от бога-демона, которого вы не добили триста лет назад?»

— План звучит безупречно, — съязвил Фаургар, хотя я видел, как он поправляет воротник, скрывая ту самую татуировку, что связывала его с Флинтом. — Главное, чтобы нас не дезинтегрировали раньше, чем мы дойдем до слова «здравствуйте».

Я посмотрел на свои лапы. Мы были кучкой изгоев с чудовищной внешностью и еще более сомнительными целями. Лорекай — декан, легенда, правительница Люксор’Энна. Добраться до неё было всё равно что попытаться коснуться луны, стоя на табуретке. У нас не было ни связей, ни приглашений, ни даже внятной идеи, как пройти мимо городской стражи.

— У нас есть кристалл Хэнка, — сказал я, стараясь верить собственным словам. Мой голос прозвучал низко, резонируя в груди. — И у нас есть правда, которую она когда-то похоронила. Это либо откроет нам двери, либо станет нашим надгробием. В любом случае, в Тире нам больше делать нечего.

— Прыгаем, — Геллия первой шагнула в фиолетовый туман, даже не обернувшись. Её доспех на мгновение вспыхнул и исчез в мареве.

Мы последовали за ней.

Переход был мгновенным, но болезненным. Фиолетовый свет Тира сменился ослепительной белизной, а жар вулканических кузниц — прохладным бризом, пахнущим солью и цветущим жасмином.

Мы стояли на широкой террасе города Энн. Под нами раскинулся остров Люксор’Энн — сияющий изумруд в лазурной оправе моря. Белокаменные здания с изящными шпилями, сады, парящие прямо в воздухе на мягких магических потоках, и тишина… такая глубокая и изысканная, что наши грязные походные сапоги, мой тяжелый топор и сам мой восьмилапый вид казались здесь диким оскорблением хорошему вкусу.

Я глубоко вдохнул морской воздух. Где-то здесь, в этом стерильном раю и была последняя часть доспеха Милатера.

— Ну, — Флинт огляделся, щурясь от яркого солнца. — По крайней мере, здесь пахнет лучше, чем в подвале у Майрии. Осталось только понять, как нам не испортить этот прекрасный вид своим присутствием.

Глава 6: Белый камень, черная воля

Выход из портального марева на Люксор’Энн ослеплял. После сумеречных, фиолетовых тонов Фламмен’Тира город Энн ударил по глазам первозданной белизной. Здесь архитектура не плавилась и не текла — она стояла незыблемым, монументальным бастионом.

Город был выстроен из ослепительно белого камня и полированного мрамора, что подчеркивало само название местной фракции — Алебастровый Щит. Но стоило зрению адаптироваться, как мы заметили резкий, почти агрессивный контраст: настоящим цветом власти здесь был черный.

Город Энн оказался не просто оживленным — он пульсировал дисциплинированной, почти пугающей энергией. Это был центр военной мощи Фесии, её бронированный кулак. По широким проспектам, обрамленным белоснежными колоннадами, маршировали отряды стражи. Их доспехи из вороненой стали и тяжелые черные плащи на фоне светлых зданий выглядели как глубокие трещины на безупречном фарфоре.

Здесь царила магия Эвокации. В воздухе не было той мягкой иллюзорной дымки, к которой мы привыкли в лесах Майрии — он дрожал от избыточного, едва сдерживаемого могущества. То тут, то там над крышами вспыхивали искры чистой энергии: маги-защитники проверяли прочность силовых куполов, а с окраин, где располагались тренировочные лагеря, доносился глухой гул направленных взрывов. На горизонте, на противоположной стороне города, величественно возвышались шпили Факультета Эвокации — колыбели самых разрушительных заклинаний в этом мире.

— Здесь не играют в превращения, — тихо заметила Геллия, чьи зрачки сузились от резкого света. — Здесь создают силу, чтобы сокрушать. Весь этот город — один большой бастион защиты.

Мои восемь лап цокали по белому мрамору слишком громко. Я чувствовал себя огромным черным пятном на этой стерильной скатерти. Прохожие — в основном маги в строгих мантиях и офицеры Щита — провожали нас взглядами, в которых не было любопытства, только холодная оценка степени угрозы.

— Нам нужно уйти с открытого пространства, — Флинт нервно поправил воротник, скрывающий его «связь» с Фаургаром. — У меня такое чувство, что нас сейчас начнут сканировать на предмет незаконного ввоза лишних конечностей.

Тайвин Таркс: Тень среди алебастраМы влились в толпу на рыночной площади Энн. Несмотря на суровую дисциплину региона, рынок бурлил, хотя даже торговцы здесь казались солдатами, стоящими на посту. Среди пестрого люда Фаургар быстро выцепил фигуру, которая олицетворяла истинную суть этого места.

Старый эльф в безупречной черной форме свободного покроя стоял у лавки магических катализаторов. Его наряд был лишен вычурности, но качество ткани и глубокий, поглощающий свет черный цвет кричали о статусе громче любых титулов. Это был представитель местной администрации — человек, привыкший, что его шепот имеет вес боевого заклинания.

Фаургар, стараясь не привлекать внимания к своим новым татуировкам, просочился поближе к прилавку. Его движения стали другими — он больше не хромал, а скользил сквозь толпу, как тень, возвращая себе навыки лучшего шпиона Веллариса.

— Послушай меня, лавочник, — голос эльфа был сухим и резким, как щелчок кнута. — Канцелярии Алебастрового Щита нет дела до твоих оправданий. Эссенции для куполов должны быть поставлены в срок. Если завтра на складах эвокаторов будет хоть один пустой флакон — я лично подпишу приказ об изъятии твоей лицензии в пользу военных нужд.

— Разумеется, господин Таркс… Пощадите, Тайвин Таркс! Всё будет доставлено к закату! — торговец побледнел настолько, что почти слился с белой стеной своего дома.

Эльф развернулся и пошел прочь. Его черная фигура казалась провалом в пространстве на фоне залитой солнцем площади. Фаургар замер, впитывая каждую черточку его лица, манеру держать руки и холодный блеск в глазах. Для нашего барда это не было просто наблюдением — он препарировал личность Таркса, готовясь надеть её на себя.

— Тайвин Таркс, — прошептал Фаургар, возвращаясь к нам. — Высокопоставленный чиновник, имеющий прямой выход на генералов Щита. И, возможно, на саму Лорекай. В этом городе белых стен и черных душ он — идеальная маска для нас. Если мне удастся скопировать его походку и этот ледяной тон, мы пройдем через любой пост.

Я посмотрел на шпили Университета, а затем на удаляющегося эльфа. Мы были в самом сердце военной машины Фесии, где дипломатия давно уступила место приказам. Мои восемь лап нервно перебирали по мостовой — я чувствовал, как город сжимается вокруг нас.

Низвержение идолаИз текста, написанного едким слогом, вырисовывалась картина, которая никак не укладывалась в наши головы. Лорекай. Декан факультета эвокации. Глава острова Люксор’Энн. Тот самый архимаг, чью триумфальную победу в далеком прошлом мы видели в кристаллах памяти. Всё это теперь было перечеркнуто.

— «Была», — выплюнул Флинт, пробегая глазами по строчкам. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе, сейчас сжимали дешевую бумагу так, будто хотели её раздавить. — Лишена всех титулов и прав. Сейчас островом правит некий Драйкорн. Пишут, что он «провел жесткую чистку власти, вернул веру в дисциплину и вымел скверну из коридоров Университета».

Но самое шокирующее было в конце статьи. Лорекай не просто сместили — её заперли в самом защищенном месте Фесии. В тюрьме строгого режима, которую газета называла «Обителью Искупления». Обвинения казались смехотворными для мага такого уровня: государственная измена, заговор против безопасности островов и… несанкционированное использование древних артефактов.

— Измена? — Фаургар помрачнел, и его рука непроизвольно коснулась новой татуировки на предплечье. Его взгляд стал острым и холодным. — Александру Трудиусу в Велларисе предъявили то же самое, прежде чем казнить. Нас не было всего чуть больше месяца, пока мы пробирались сквозь Запретные земли, но за это короткое время кто-то очень умело перевернул доску. Драйкорн — лишь исполнитель, который подхватил власть в нужный момент.

Я переступил лапами, чувствуя, как когти царапают безупречный мрамор. Запах дешевой типографской краски казался мне вонью падали.

— Посмотри на колонку рядом, — Геллия указала пальцем на боковую вставку. — «Экономический вестник Алебастрового Щита».

Флинт прочитал вслух, и его голос стал еще суше:

— «Магистр Драйкорн объявил о выпуске военных облигаций. Все частные счета в магических эссенциях заморожены для нужд армии. Налог на предметы роскоши увеличен втрое. Все поставки батарей из Фламмен’Тира теперь перенаправляются напрямую в арсеналы Щита».

— Это мобилизация, — констатировал я. — Они не просто сменили власть, они готовятся к большой войне. Всего за месяц Фесия превратилась в военный лагерь.

— И нас никто не спрашивал, — добавил Фаургар, глядя на проходящий мимо патруль в вороненой стали. — Мы вернулись в мир, который стал гораздо злее и стремительнее.

Я посмотрел на шпили Академии. Где-то там, в «Обители Искупления», сидела женщина, которая была нашей последней надеждой. А вместе с ней — и всё, что нам нужно: древние знания и та самая Кираса.

— Значит, Тайвин Таркс нам теперь нужен еще сильнее, — я повернулся к Фаургару. — Если Лорекай в тюрьме, нам нужен кто-то с допуском высшего уровня в «Обитель». И этот эльф в черном — наш единственный шанс попасть за стены этой крепости.

— Будет сделано, — Фаургар выпрямился, и в его глазах снова зажегся тот холодный огонь шпиона. — Флинт, готовься. Нам нужно организовать «случайную встречу» с господином Тарксом. И сделать это так, чтобы стража не успела даже выпустить боевое заклинание.

Мы двинулись вглубь города Энн, четыре изгоя в самом сердце идеального порядка, который на глазах превращался в ловушку. Мои восемь лап отстукивали ритм неизбежной стычки, а фиолетовый кристалл в сумке продолжал пульсировать, словно отсчитывая секунды до момента, когда всё окончательно сорвется в хаос.

Цель за решеткойЯ посмотрел на шпили Университета, которые еще утром казались нашей главной целью. Теперь они выглядели как пустые, безжизненные декорации. Центр силы сместился, и небо над городом Энн больше не принадлежало тем, кто искал мудрости.

— Что ж, — я поскреб когтями ослепительно белую мостовую, чувствуя, как внутри нарастает тяжелое, звериное нетерпение. — Если раньше нашей главной проблемой было «как записаться на прием к архимагу», то теперь задача упростилась до безобразия. Нам не нужна аудиенция. Нам нужен побег. Или хотя бы свидание в камере.

Геллия усмехнулась. Её паучий глаз мелко вибрировал, фокусируясь на «Обители Искупления» — мрачной черной крепости, которая возвышалась на окраине города, словно заноза в теле этого белоснежного рая.

— По крайней мере, теперь она никуда не денется, — сухо заметила она. — Архимаги в тюрьмах сидят долго… если их не казнят раньше времени для назидания остальным.

— Драйкорн не дурак, — добавил Фаургар, сворачивая газету. В его движениях сквозила холодная, расчетливая собранность. — Если Лорекай до сих пор жива, значит, она ему для чего-то нужна. Или её смерть может обрушить магический фундамент этого острова. Нам нужно найти Тайвина Таркса. Если он занимает высокий пост в этой администрации, он точно знает, как обойти защиту «Обители».

Мы двинулись дальше, но теперь город Энн казался мне не бастионом силы, а огромной, красиво выбеленной клеткой. Лорекай — женщина, которая когда-то была легендой и опорой этого мира — теперь была узницей в собственном доме. Чтобы спасти моих родителей и остановить Милатера, нам предстояло вломиться в самое охраняемое место на островах.

— Ну что, друзья, — я перехватил топор, поудобнее распределяя вес на восьми лапах. — Раньше мы были героями в изгнании. Теперь мы, похоже, станем еще и грабителями тюрем. Наша репутация становится всё лучше с каждым днем.

«Логово дракона»Мы свернули в тень массивной арки, стараясь держаться подальше от центральной мостовой, по которой бесшумно скользили дорогие платформы, приводимые в движение кристаллами эвокации. У подножия одной из статуй, изображавшей какого-то сурового мага с воздетым мечом, терся паренек в засаленной кепке. Он бойко приторговывал не только газетами, но и, судя по бегающим глазкам, полезными адресами.

Флинт, почуяв родственную душу, первым направился к нему.

— Эй, малец, — Флинт подбросил на ладони медную монетку, и уличный мальчишка поймал её на лету с грацией голодного пса. — Нам нужно убраться с этого солнцепека в какое-нибудь уютное место. Но такое, где стены потолще, а хозяин не слишком разговорчив.

— «Логово»? — малец шмыгнул носом и жадно спрятал монету в карман. — О-о, господин знает толк в тишине. Это на востоке, в портовом районе. Напротив трактира «Звездный вихрь». Туда пешком полдня топать, ноги сотрете до костей! Вам бы на грузовую платформу сесть, что в порт руду возит, или нанять «прыгуна», если золото есть.

— Мы доберемся, — отрезал я, подходя ближе. — Просто скажи, действительно ли там безопасно для таких, как мы?

— Чистейшая правда, господин лев! — малец вздрогнул, увидев мой рост, но профессиональное любопытство взяло верх. — Там стены такие толстые, что даже эвокаторы из Университета не прошибут их своими искрами. Хозяин — старый орк, он видал вещи и пострашнее ваших… конечностей. И цены не кусаются, в отличие от настоящих ящериц.

— «Логово дракона», говоришь? — Флинт подбросил на ладони медную монетку, и уличный мальчишка поймал её с грацией голодного пса. — Надеюсь, название — это просто метафора, а не описание сегодняшнего меню.

— Чистейшая правда, господин! — малец шмыгнул носом и указал на восток, в сторону порта. — Напротив трактира «Звездный вихрь». Там стены такие толстые, что даже эвокаторы из Университета не прошибут их своими искрами. И цены не кусаются, в отличие от настоящих ящериц.

Я посмотрел вдоль бесконечного проспекта, и у меня заныли все суставы. Город Энн не просто подавлял своей белизной, он пугал масштабами. В Цезарке или даже в Велларисе ты всегда видел край — стену, лес или горизонт. Здесь же дома из белого камня уходили вдаль, переплетаясь эстакадами и парящими переходами, пока не растворялись в мареве у самого моря. Пройти такой путь на своих восьми по открытым улицам, кишащим патрулями, было равносильно самоубийству.

— Нам не дойти пешком, — прорычал я, ловя на себе очередной подозрительный взгляд прохожего. — Я слишком заметен, а этот город слишком… бесконечен. Нам нужен транспорт и место, где мы сможем переждать первый шок.

— Согласен, — Фаургар нервно поправил плащ. — Мы стоим на виду у всего Щита. Если нас не заберут за бродяжничество, то заберут как «несанкционированные магические аномалии». Нужно найти извозчика, который не побежит доносить страже при виде лишней пары лап.

— Прыгаем в любой попутный транспорт до порта, — бросил я друзьям. — Чем скорее мы окажемся за этими толстыми стенами, тем быстрее Фаургар начнет превращаться в нашего высокопоставленного эльфа.

Чудо на колесахМы еще не успели углубиться в лабиринт портовых переулков, когда наше внимание привлек странный шум — ровный, глубокий гул, не имеющий ничего общего с привычным цокотом копыт или скрипом тележных колес. На углу широкого проспекта, сверкая в лучах полуденного солнца, замерла странная конструкция: лакированная черная карета из обсидиана и металла, лишенная дышла и всякого намека на лошадей.

На козлах, азартно размахивая побитым цилиндром, стоял гном в ярко-фиолетовом жилете и защитных очках, сдвинутых на лоб.

— Дамы, господа и… многоногие почтенные личности! — взревел он, завидев нашу разношерстную компанию. — Забудьте о навозе, строптивых кобылах и пыли проселков! Перед вами — вершина эвокационной мысли, гордость инженерных цехов Фламмен’Тира! Магоповозка модели «Молния-1»!

Он любовно похлопал по борту кареты, который отозвался низким гулом.

— Питается чистым эфиром из батарей высшего разряда, едет быстрее ветра и не просит овса! В рамках рекламной кампании по оптимизации городского трафика — первая поездка бесплатно в любую точку города! Садитесь, испытайте на себе мощь прогресса, пока Драйкорн не обложил этот восторг налогами!

Мы переглянулись. Идея проехаться по открытому городу, скрывшись за лакированными дверцами и тонированным стеклом, казалась слишком заманчивой, чтобы быть правдой. В этом стерильном мире белого камня и черных плащей мы слишком бросались в глаза.

— Ну, раз бесплатно, то грех не воспользоваться, — проворчал Фаургар. Он первым направился к экипажу, уже вживаясь в роль «хозяина», которому положен лучший сервис. — Только вези без остановок в портовый район, к «Логову дракона», мастер гном. И постарайся не привлекать лишнего внимания патрулей.

— Будет исполнено в лучшем виде, господин! — гном распахнул дверцу, обнажая обитый красным бархатом салон.

Забраться внутрь с моими восемью лапами оказалось тем еще испытанием. Мне пришлось буквально сворачиваться в узел, поджимая конечности и стараясь не порвать когтями дорогую обивку. Галлия и Флинт втиснулись следом, и стоило тяжелой двери захлопнуться, как шум улицы мгновенно стих, сменившись едва уловимой вибрацией пола.

— Держитесь за поручни, приступаем к разгону! — крикнул гном.

Он нажал на какой-то рычаг, и «Молния», издав тихий, нарастающий свист, плавно сорвалась с места. Я прижался к окну. Город Энн поплыл мимо нас со скоростью, которую не смог бы развить ни один скакун. Мы неслись по зеркально гладким проспектам, обгоняя марширующие отряды стражи и тяжелые грузовые платформы.

— Неплохая функциональность, — заметил Флинт, ощупывая мягкое сиденье. — Если нас не дезинтегрирует по дороге, я, пожалуй, стану фанатом этой эвокации.

Я молчал, глядя, как белые шпили Университета стремительно уменьшаются позади. Повозка несла нас в сторону портовых трущоб, прочь от блеска центральных кварталов, вглубь системы, которую нам предстояло взломать.

Странный маршрутГород Энн проносился мимо нас ослепительно белой полосой. Магоповозка действительно была быстрой — гораздо быстрее, чем любой экипаж, который мне доводилось видеть. Мы миновали шумный рынок, пролетели мимо парящих садов, где лианы свисали с платформ, словно изумрудные волосы нимф. Но в какой-то момент Геллия, чей паучий глаз не переставал сканировать окрестности, напряглась.

— Мы свернули с главной дороги, — тихо произнесла она.

Вместо того чтобы спускаться к шумному порту, где нас ждали вонь рыбы и дешевые ночлежки, повозка начала забираться выше. Мы въехали в холмистую часть города. Здесь здания становились всё массивнее, а черных флагов Алебастрового Щита на шпилях было столько, что они почти застилали небо.

— Эй, почтенный! — я высунул голову в окно, и ветер тут же взъерошил мою гриву. — «Логово дракона» вроде как было внизу, у воды! Ты пропустил поворот!

Гном на козлах ничего не ответил. Он лишь пригнулся ниже к рычагам, словно надеялся стать невидимым. Из недр машины донесся пронзительный свист, и повозка прибавила ходу, сворачивая в узкий проезд между высокими стенами, облицованными черным мрамором.

— Кажется, рекламная акция включает в себя принудительную доставку, — сухо заметила Геллия, кладя ладонь на эфес «Убийцы драконов».

Магоповозка резко затормозила, издав звук, похожий на предсмертный хрип огромного механического зверя. Тяжелые лакированные дверцы распахнулись сами собой.

Не тот адресМы вышли наружу, и я тут же ощетинился, чувствуя, как когти непроизвольно царапают камень. Это не было «Логово дракона». Перед нами раскинулся богатый, пугающе тихий двор, скрытый от глаз простых горожан за высокими зубчатыми стенами.

В центре двора стоял изящный особняк из белого камня, окна которого были затянуты темной магической дымкой — явный признак защиты от шпионажа. Вокруг не было ни души, если не считать фонтана в виде щита, из которого вместо воды била струя чистого голубого света, рассыпаясь искрами.

— Сбился с пути? — спросил Флинт, глядя на гнома. Тот уже лихорадочно разворачивал свою чудо-машину, стремясь как можно скорее скрыться в проезде.

— Нет, — Фаургар медленно обернулся к дверям особняка. Его татуировка на предплечье — тот самый кулак, связывающий его с Флинтом, — начала пульсировать тупым, тревожным холодом. — Это не ошибка. Нас привезли именно туда, где нас хотели видеть.

Из теней колоннады начали выходить фигуры. Драконорожденные в чешуйчатых доспехах и эльфы в строгих черных мундирах обступили нас, напоминая хорошо отточенные клинки в бархатных ножнах. От них веяло опасностью, тщательно приправленной ледяным аристократическим радушием.

В другой ситуации я бы уже оскалился и приготовил топор, но сейчас мой живот издал такой протяжный и предательский рык, что вся героическая поза пошла прахом. Мы не ели с самого рассвета во Фламмен’Тире, и аромат запеченного мяса со специями, доносившийся из приоткрытых дверей особняка, мучил меня сильнее, чем перспектива допроса. Мои восемь лап, кажется, были готовы сами идти на запах, игнорируя здравый смысл.

— Я в этом не участвую, — буркнул я, потирая одну из своих лап и стараясь не смотреть на стражу. — Политика, интриги, тайные встречи… Фаургар, ты у нас теперь официальный представитель со странными связями, вот и разбирайся. А я просто хочу, чтобы нас не прирезали до того, как подадут ужин.

Фаургар лишь коротко кивнул. Его взгляд стал холодным и колючим — он мгновенно надел маску человека, который привык к подобным «приглашениям».

— Спокойно, Приорин, — негромко сказал он. — Если бы нас хотели убить, гном просто сбросил бы повозку в пропасть. Нас пригласили к столу. Вопрос лишь в том, кто сидит во главе этого стола.

Двери особняка медленно разошлись, и на пороге показалась фигура, чье присутствие заставило даже Флинта замолчать. Мы шагнули внутрь, оставляя за спиной белый город и вступая в игру, где ставки были куда выше, чем просто ночлег в порту.

Кадрин Морна и грязные тайныФигура в центре — коренастый человек с тяжелым, властным взглядом и аурой такой значимости, что, казалось, само пространство вокруг него становилось плотнее — представился как Кадрин Морна. Он не тратил время на светские беседы и пустые приветствия. В этом городе, где всё было подчинено дисциплине эвокаторов, время считалось самым дорогим ресурсом.

— Нам нужны те, кто не числится в официальных реестрах Алебастрового Щита, — произнес Морна, пристально разглядывая нас. Его взгляд задержался на моих лапах чуть дольше, чем следовало, но в нем не было страха — только расчет. — Лорекай заперта не просто за «измену». Это лишь официальная версия для газетных мальчишек. Мы подозреваем, что за стенами её лабораторий проводились эксперименты, от которых содрогнулась бы сама природа. Жертвы среди студентов, запретная некромантия и… — он понизил голос, и в нем прорезался металл, — возможная связь с Ллос. Паучья королева тянет свои нити даже сюда, в сердце эвокации.

Я невольно вздрогнул. Все мои восемь лап синхронно напряглись, впиваясь когтями в дорогой ковер. Опять пауки. Тень Аколиса преследовала нас даже на залитом солнцем острове. Геллия замерла, её четыре дополнительных зрачка с пугающей скоростью сканировали лицо Кадрина.

— Вы хотите, чтобы мы вошли туда, куда не могут войти ваши ищейки? — спросил Фаургар. Он выпрямился, и его новая татуировка на предплечье на мгновение вспыхнула под тканью. — Вы хотите, чтобы мы выяснили: является ли Лорекай жертвой заговора Драйкорна или она — монстр, которого нужно добить?

— Именно, — кивнул Морна. — И выгода для вас будет… соразмерной риску.

Цена свободы и честиТорг был жестким. Фаургар виртуозно давил на нашу уникальность и тот факт, что мы — «призраки», которых не видит система Щита. Флинт пытался вставить веское слово, используя своё знание местных закоулков и порядков Гильдии, но здесь нас ждало горькое напоминание о реальности.

Для таких людей, как Морна, Флинт не был личностью. Он был «маркированным объектом». Рабская метка на плече Флинта, пусть и прикрытая магическим камуфляжем Фаургара, словно лишала его слова всякого веса. Кадрин Морна смотрел сквозь него, как сквозь пустое место, обращаясь исключительно к Фаургару или Геллии. Я видел, как Флинт бледнеет от ярости, как он до боли сжимает кулаки, но сделать ничего не мог. Его статус «товара в пути» здесь, в Энне, был клеймом, которое перечеркивало любой опыт.

— Мы не ищем доли в вашем бизнесе на эссенциях, — отрезал Фаургар, когда Морна заговорил о процентах с поставок. — Нам нужно золото. Здесь и сейчас. И гарантии того, что патрули Алебастрового Щита не дезинтегрируют нас на выходе из тюрьмы.

В итоге, после часа словесного фехтования, Морна сдался. В руках у Фаургара оказался банковский чек на три тысячи золотых монет, обеспеченный казначейством Щита. Сумма внушительная. Флинт потом еще долго ворчал, что если бы его не считали «имуществом», он выбил бы вдвое больше, но для нас сейчас это было целое состояние, способное открыть многие двери в городе Энн.

Когда мы уже собирались покинуть этот пропитанный тайнами двор, Кадрин Морна сделал знак гному-возничему подождать. Его коренастая фигура казалась монолитом власти, но я заметил, что Геллия ведет себя странно. Её паучий глаз вращался с бешеной скоростью, фокусируясь на Морне так, словно она пыталась проткнуть его взглядом насквозь.

Она не проронила ни слова. И в тот момент ни я, ни остальные не знали, что мы с Геллией видели перед собой совершенно разных людей. Для меня и Фаургара Кадрин был крепким, приземистым человеком. Но сквозь линзу своего магического глаза Геллия видела утонченного, высокого эльфа, чьи черты лица были скрыты под сложнейшей иллюзией «превращения».

— Еще одно, — произнес «человек», и его голос теперь казался нам еще более искусственным, лишенным живых интонаций. — Золото — это лишь инструмент. Но в этом городе иногда нужно нечто большее, чем звон монет.

Он протянул Фаургару тяжелое кольцо из тусклого темного металла. На его широком щитке были выгравированы две горизонтальные повозки, идущие друг за другом. Символ был странным, лишенным привычной геральдики магов.

— Это кольцо поможет вам открыть те двери, в которые не принято стучать, — добавил Кадрин. — И оно поможет «убедить» тех, кто изначально будет не согласен с вашим присутствием. Носите его с умом. На Люксор’Энн этот знак весит больше, чем мешок золота.

Я посмотрел на кольцо, затем на Морну. Мы получили контракт. Мы получили средства. Но цена, которую нам предстояло заплатить в «Обители Искупления», могла оказаться выше любых чеков.

— По коням, — бросил я, направляясь к магоповозке. — Ужин всё еще в силе, Фаургар? Или мы теперь едим только тайны на завтрак?

Фаургар не ответил. Он задумчиво вертел кольцо в пальцах, и в его глазах я видел отражение всё той же бездны, которую мы оставили в Аколисе. Игра стала крупнее, и теперь мы были не просто беглецами. Мы стали наемниками в войне, где даже союзники носили чужие лица.

Путь к отдыхуМы снова загрузились в магоповозку. Гном на козлах теперь вел машину с таким почтением, будто вез не кучку подозрительных наемников, а личную гвардию самого магистра Драйкорна. Его цилиндр едва не слетал с головы при каждом повороте, когда он оборачивался, чтобы проверить, всё ли у нас в порядке.

— В «Логово дракона», — скомандовал я, откидываясь на мягкое сиденье и чувствуя, как восемь лап наконец-то находят удобное положение в ограниченном пространстве салона. — И поскорее. Если мы не поедим в ближайшие полчаса, мой желудок начнет поглощать сам себя, а затем примется за обивку твоей «Молнии».

Гном испуганно кивнул и дернул рычаг. Повозка плавно заскользила по белым улицам, оставляя за собой богатые кварталы с их черными флагами и двойными иллюзиями. Город Энн проносился мимо, но теперь он казался мне не просто красивой картинкой. Под алебастровой белизной стен пульсировала чернота интриг, и мы только что добровольно нырнули в самый их центр, вооружившись чеком на три тысячи золотых и кольцом, которое сулило власть над закрытыми дверями.

Я смотрел в окно на проплывающие мимо шпили Академии. Месяц назад я был вождем, ответственным за свой прайд. Сейчас я — восьмилапая аномалия, нанятая теневыми игроками, чтобы вытащить из тюрьмы архимага. Мир менялся слишком быстро, и я едва успевал переставлять конечности, чтобы не отстать от этого ритма.

Когда магоповозка наконец остановилась в портовом районе, напротив шумного трактира «Звездный вихрь», перед нами предстало «Логово дракона». Массивное здание с необычайно толстыми стенами из необработанного камня действительно выглядело надежным убежищем. Здесь не было изящества центральных кварталов, зато веяло той самой грубой основательностью, которая была мне понятна.

— Наконец-то, — выдохнула Геллия, когда мы покинули салон. Она всё еще не сводила своего обычного глаза с кольца на пальце Фаургара, в то время как её паучий зрачок продолжал хаотично подергиваться. — Еда, сон и попытка осознать, почему наш «коренастый человек» на самом деле — утонченный эльф, который слишком хорошо умеет прятать свою породу.

Я спрыгнул на мостовую всеми восемью лапами, чувствуя, как когти приятно впиваются в более грубый, щербатый камень портовой площади. Чек лежал в сумке, кольцо холодило кожу Фаургара, а где-то в недрах «Обители Искупления» Лорекай ждала своих избавителей — или палачей.

— Эй, Флинт, — я обернулся к взломщику, который уже принюхивался к запахам, доносившимся из дверей таверны. — Надеюсь, этот старый орк, про которого говорил мальчишка, умеет готовить мясо. Потому что сегодня я готов съесть целого буйвола.

— Если нет, я сам встану к плите, — отозвался Флинт, поправляя воротник. — После такого дня мне нужно либо напиться, либо объесться. А лучше — и то, и другое сразу.

Это было проблемой завтрашнего дня — как вломиться в самую охраняемую крепость Фесии и не погибнуть. Сегодня нас ждал ужин, который мы заслужили кровью, потом и бесконечными милями дорог. Мы переступили порог «Логова», оставляя за собой ослепительный блеск города Энн и погружаясь в благословенный сумрак единственного места на острове, где нам, возможно, не придется играть чужие роли.

Глава 7: Нравы острова Энн

«Логово дракона» полностью оправдывало свое название: здание было построено из такого массивного белого камня, что казалось не домом, а вырубленной в скале крепостью. Внутри пахло жареным мясом, дорогим табаком и — что было самым приятным после бесконечных миль пыли — идеальной чистотой. Здесь не было места портовой грязи; это было прибежище для тех, кто ценил безопасность и тишину.

Мы подошли к стойке, где за массивной дубовой доской возвышалась хозяйка — величественная драконорожденная с чешуей цвета старой меди. Она окинула нас оценивающим взглядом. Её глаза на мгновение задержались на моих восьми лапах и странном пульсирующем зрачке Геллии, но в них не было страха — только холодный деловой расчет, присущий жителям Люксор’Энна.

— Учтите, господа, — пробасила она, поправляя тяжелое колье на шее, которое тускло поблескивало при каждом её движении. — У нас заведение приличное. Номер стоит пятнадцать золотых за ночь. В стоимость включены лучший ужин в городе и доступ к горячим купальням. Вы потянете такой отдых или мне указать вам на ночлежки у причалов?

Я не стал тратить время на споры. После того как в моей сумке обосновался чек на три тысячи, пятнадцать золотых казались медяками, застрявшими в подкладке. Я молча выложил на стойку сорок пять золотых монет — оплату за три ночи вперед.

— Нам нужно два номера, — сказал я, стараясь не рычать. Я заметил, как она демонстративно не замечает Флинта, словно тот был не живым человеком, а чемоданом, который мы притащили с собой. — Нас четверо.

Хозяйка кивнула, ловко сметая золото в ящик стола. Её когти тихо звякнули о монеты.

— Есть одноместный и двухместный. Других свободных нет. Берите что дают.

Она выдала два тяжелых ключа. Флинту место даже не предложили — в глазах этой женщины он оставался лишь «имуществом» или тенью за нашими спинами. Я не стал раздувать скандал: мой желудок подавал сигналы бедствия, а Флинт лишь угрюмо поджал губы. Он слишком привык к такому отношению в «цивилизованных» городах Фесии, где статус на коже значил больше, чем слова.

Ужин и стратегии в теняхМы заняли самый дальний столик, подальше от камина и любопытных глаз других постояльцев. Когда перед нами поставили дымящееся жаркое с пряными травами и кувшин с холодным элем, мир на мгновение стал почти идеальным. Я ел с жадностью зверя, чувствуя, как силы возвращаются в мои измученные мышцы.

— Итак, — Фаургар понизил голос, отодвигая пустую тарелку и придвигая к себе кружку. — Завтра нам нужно попасть в «Обитель Искупления». К Лорекай просто так не пускают, даже если у тебя на пальце кольцо с повозками. Тайвин Таркс, может, и ключ, но нам нужно знать, в какую замочную скважину его вставлять.

Фаургар предложил план, который больше подходил шпиону, чем барду. Завтра утром он планировал найти кого-то из местной шпаны или мелких воришек, которые всегда крутятся в тени больших крепостей. За пару монет такие «дети улиц» могли провести нас на подпольный рынок или в притон, где информация стоит дешевле, чем в кабинетах чиновников.

Нашей целью было узнать график смен охраны в тюрьме, выяснить всё о тайных ходах — а они всегда остаются в фундаментах старых крепостей, сколько бы эвокаторы их ни перестраивали, — и понять, в каких условиях Драйкорн на самом деле содержит Лорекай.

— Нам нужен «язык» из трущоб, — подтвердила Геллия, чьи зрачки сейчас замерли в странной неподвижности. — В городе, где правит Алебастровый Щит, криминал должен быть либо зарыт очень глубоко под землей, либо очень хорошо организован. Мой глаз видит магические ловушки и потоки энергии, но он не расскажет, какой стражник берет взятки, а какой готов продать мать за лишний флакон эссенции.

Я посмотрел на своих друзей. Мы сидели в «Логове дракона», планируя нападение на самую охраняемую тюрьму острова. Мы были странной компанией: восьмилапый леонинец, паладин с паучьим взором, шпион с дьявольским контрактом и вор с клеймом раба. Но именно эта «неупорядоченность» давала нам шанс там, где регулярная армия потерпела бы крах.

— Значит, завтра идем за «языком», — подытожил я, допивая эль. — А сейчас — купальни. Мои лапы заслужили немного горячей воды перед тем, как им придется снова пачкаться в крови.

Тени прошлого и цепи настоящегоФлинт весь вечер был не свой. Он ерзал на столе, почти не притронулся к еде и постоянно потирал плечо, где под курткой скрывалась синяя метка. Его обычное красноречие и ядовитые шутки сменились угрюмой сосредоточенностью. Когда в зале стало тише, он наконец признался:

— Я не могу так… — его голос дрогнул. — Эта метка жжет. Не физически, а… я чувствую, как кто-то смотрит на меня сквозь неё. Будто я под микроскопом. Фаургар, ты обещал. Помоги мне завтра. Я хочу быть собой, а не «товаром в пути».

Фаургар посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его глазах отразилось что-то, напоминающее сочувствие — странная эмоция для того, кто и раньше-то не отличался мягкостью. С самого начала он был для нас мрачным шпионом, человеком, чья работа заключалась в интригах и скрытых ударах. Но за последний месяц он превратился в кого-то ледяного и пугающе эффективного. Я не знал, что именно изменило его в Аколисе, но чувствовал: та старая преданность, что связывала его с Флинтом, — это, пожалуй, всё, что еще удерживало Фаургара от окончательного превращения в бездушную машину.

— Завтра, Флинт, — твердо сказал он. — Как только найдем информатора, мы займемся твоей проблемой. Майрия дала нам зацепку, и мы доведем дело до конца. Я не позволю этой цепи натянуться снова.

Флинт лишь коротко кивнул и залпом допил остатки эля. За окном закат окрасил белые стены города Энн в кроваво-красный цвет, превращая алебастровую утопию в место, где тени становились длинными и острыми, как ножи.

Релаксация по-королевски: Приорин в спаПока город погружался в сумерки, а в небе над Люксор’Энн зажигались магические огни, наши пути разошлись. Каждый искал свой способ справиться с грузом последних дней. Я решил, что политика, заговоры и боги могут подождать, пока мои восемь лап не перестанут гудеть от усталости.

Купальни в «Логове дракона» оказались произведением искусства: огромный зал из белого мрамора, окутанный густым, тяжелым паром, пахнущим сандалом и хвоей. Свет пробивался сквозь витражные окна под самым потолком, рисуя на воде причудливые узоры.

Сначала персонал вздрогнул, увидев мохнатого леонинца с лишними конечностями, но золото — универсальный язык Фесии — сделало их на редкость терпимыми. Я погрузился в горячую воду, и по залу разнесся мой невольный стон облегчения. Я чувствовал, как тепло проникает в каждую мышцу, как расслабляются связки моих новых лап, которые до этого были натянуты, будто струны.

Пар вымывал из головы тяжелые мысли о Милатере и Лорекай, оставляя только блаженную пустоту. После купальни меня ждало нечто совсем новое: двое крепких банщиков натерли мою шкуру ароматными маслами, которые успокаивали зуд в местах, где хитин переходил в шерсть.

Едва передвигая лапами от приятной тяжести, я добрался до нашего номера. Огромная кровать манила своей мягкостью. Я завалился на неё, раскинув все конечности в разные стороны, и вырубился прежде, чем голова коснулась подушки. Это был сон без сновидений — глубокий и чистый. Лучший дар, который мог предложить мне этот лживый, но роскошный город.

Коктейли и месть Флинт

«Сходи и принеси вина, раб». Ладно, Фаургар этого не произнес, но в его ледяном взгляде и кивке подбородком это читалось так отчетливо, что у меня зубы засвистели. Я вышел из «Логова дракона», чувствуя, как синяя метка на плече буквально жжет от ярости. Быть «имуществом» даже в шутку — удовольствие ниже среднего, а когда твой напарник начинает слишком натурально входить в роль хозяина, это начинает отдавать настоящим предательством.

Вечерний город Энн был до тошноты величественным. Белый мрамор стен отражал лунное сияние, превращая улицы в стерильный, холодный склеп. Но стоило мне пересечь площадь и толкнуть двери «Звездного вихря», как мир наконец-то обрел правильные, грязные и живые цвета.

Здесь было шумно, душно и пахло настоящей жизнью: пряным ромом, чужим азартом и магическим озоном. Под потолком носились стайки разноцветных огней. Я вдохнул этот хаос и почувствовал, как злость понемногу отступает, сменяясь предвкушением.

За стойкой царил Басиль. Тифлинг с кожей цвета спелого граната и такой харизмой, что её можно было разливать по бутылкам вместо эля. На его шее отчетливо горела оранжевая метка — «в активном услужении». Наши взгляды встретились, и Басиль понимающе улыбнулся. Один меченый всегда узнает другого в этой толпе надменных магов.

— Тяжелый день, красавчик? — промурлыкал он, виртуозно вращая бокал на кончике пальца. — Тебе нужно что-то особенное, чтобы смыть этот алебастровый налет со щек.

Басиль начал откровенно флиртовать. Его хвост так и выписывал крендели, а в каждом движении читался недвусмысленный интерес. Я на секунду завис. Честно говоря, я был искренне и приятно удивлен. После того как меня весь день воспринимали либо как пустое место, либо как «товар», было чертовски полезно для самооценки узнать, что я всё еще могу кому-то нравиться.

Правда, Басиль немного промахнулся с адресатом. Парни меня никогда не интересовали — я всегда предпочитал изгибы поинтереснее и характер помягче, — но я не стал его разочаровывать. Пусть думает, что я просто загадочный и недоступный. В конце концов, порция лести еще никому не вредила.

Я нащупал в кармане кошелек Приорина. Строго говоря, я «позаимствовал» оттуда немного на черный день еще на Фламмен’Тире, а сегодня, кажется, наступила самая черная ночь в истории моей свободы.

— Гуляем, Басиль, — я выложил на стойку пару золотых. — Дай мне то, что заставляет забыть собственное имя.

Басиль не подвел. Он начал готовить серию коктейлей, которые напоминали магические эксперименты: жидкости меняли цвет, искрились и исходили ароматным паром. Каждый глоток был взрывом вкуса и маленьким актом восстания. Пока Фаургар там, в тишине номера, корчил из себя великого стратега, я прожигал золото вождя и наслаждался тем, что на меня смотрят как на человека, а не как на «инвентарный номер».

Но месть — это тоже часть сервиса.

— Слушай, — я наклонился к Басилю, понизив голос. — Мой... «сопровождающий» наверху ждет элитного вина. Дай мне самое дешевое пойло, от которого сворачиваются кишки, и найди для него самую пафосную бутылку.

Басиль тихо рассмеялся, сверкнув глазами. Он явно оценил шутку.

— О, месть — это блюдо, которое лучше подавать в дорогом стекле. Есть у меня один уксус под названием «Слезы вдовы». Дешевле только вода из лужи.

Он ловко перелил это кислое недоразумение в пустую бутылку из-под королевского нектара, расшитую золотом, и тщательно запечатал её сургучом.

— Пусть наслаждается «высоким качеством», — ухмыльнулся я, забирая заказ. — Для великих стратегов — только лучшее из худшего.

Я возвращался в «Логово дракона» в прекрасном расположении духа. Ночь в городе Энн была холодной, но внутри меня горел огонь дорогих коктейлей и приятное осознание того, что я всё еще «в форме», даже если рогатые красавчики — не мой профиль.

Прогулка и разбитые надежды Геллия

Фаургар сам предложил выйти. Не как шпион, идущий на разведку, а как галантный кавалер, решивший скрасить вечер даме. Это было странно. Он вел меня по улицам Энна так уверенно, словно сам проектировал эти белоснежные проспекты. Мы останавливались на смотровых площадках, откуда город казался скоплением драгоценных камней, брошенных на бархат ночи, и он негромко рассказывал об архитектуре эвокаторов, не касаясь политики или нашей миссии.

Я старалась держать дистанцию. Моя спина была прямой, ладонь привычно лежала на эфесе «Убийцы драконов», а лицо застыло в маске суровой отстраненности. Но внутри всё дрожало.

Диссонанс клятвыЯ чувствовала себя предательницей собственных догм. Всю жизнь мои обеты были моим каркасом, моей броней. Клятва Тиру, путь возмездия — это были рельсы, по которым я катилась, не задавая лишних вопросов. Но сейчас, в городе, носящем имя моего бога, я чувствовала только нарастающее равнодушие к небесам. Бог правды молчал, пока мир вокруг нас ломался и пересобирался заново.

Усталость от вечной роли «праведного клинка» давила сильнее, чем стальной доспех. Когда Фаургар указывал на очередной шпиль или игру света в фонтане, я ловила себя на том, что смотрю не на город, а на него. На то, как лунный свет подчеркивает его острые черты, на его спокойные, уверенные руки. Я старалась отвечать односложно, демонстрируя холодную дисциплину, но мой взгляд задерживался на нем на мгновение дольше, чем позволял устав ордена.

Мне было интересно. Мучительно интересно, кто он теперь под этой новой, ледяной оболочкой.

В одной из лавок сувениров, которая всё еще светилась уютным желтым светом, Фаургар долго рассматривал миниатюрные копии алебастровых башен и стеклянные шары, внутри которых плясали эвокационные искры.

— Красивая безделушка для памяти о месте, которое мы, возможно, скоро сожжем, — негромко произнес он.

Он купил небольшую брошь в виде кристальной лилии, внутри которой пульсировал мягкий лазурный свет. И когда он протянул её мне, его пальцы на секунду коснулись моей ладони. Я не отстранилась сразу. Это было выше моих сил.

— Это не обязывает к верности, Геллия, — его голос был тактичным, почти мягким. — Просто напоминание, что даже в городе черных флагов есть место для чистых форм.

Я приняла подарок, спрятав его в складках плаща. Я так и не поняла: то ли он настолько мастерски умеет ждать и чувствовать момент, не переходя черту, то ли я действительно ему безразлична как женщина, и всё это лишь часть его безупречного воспитания. Его галантность была его лучшим щитом.

Холодный расчетЛегкое разочарование принесло посещение банка на центральной площади. Массивные двери из черного базальта, украшенные гербом Алебастрового Щита, оказались наглухо закрыты. Рабочий день подошел к концу, и бюрократия Фесии оказалась глуха к нашим нуждам.

Чек на три тысячи золотых, который Фаургар так виртуозно выбил у Морны, оставался просто бумагой. Красивой, дорогой, но совершенно бесполезной здесь и сейчас.

— Похоже, золото тоже любит спать по расписанию, — Фаургар криво усмехнулся, убирая чек в потайной карман. — Система не терпит спешки, Геллия. Даже когда речь идет о плате за наши головы.

Я вздохнула, чувствуя, как ночная прохлада отрезвляет. Сентиментальный туман в голове начал рассеиваться, возвращая меня в реальность, где завтра нам предстояло совершить невозможное. Я снова собралась, привычно задвинув свои сомнения и вспыхнувший интерес к Фаургару в самый темный угол сознания.

— Идем в «Логово», — бросила я, возвращая голосу прежнюю сталь. — Завтра нам понадобятся не сувениры, а острые клинки.

Мы возвращались в таверну в молчании. Между нами всё еще искрило, но это была искра не страсти, а общего предчувствия бури. Я шла на полшага позади, сжимая в кармане кристальную лилию, и впервые в жизни надеялась, что мои боги действительно спят и не видят, как рушится их последний оплот в моей душе.

Хаос в «Логове дракона» Фаургар

Знаете, бывают такие моменты, когда ты чувствуешь себя героем возвышенного романа: ночные прогулки, тусклый блеск магических лилий, утонченные беседы о смысле бытия с прекрасной воительницей. А потом ты открываешь дверь своей гостиницы и понимаешь, что жанр сменился на низкопробный фарс.

Когда мы с Геллией вошли в холл «Логова дракона», атмосфера романтики не просто испарилась — она совершила самоубийство, прыгнув с самого высокого шпиля.

Флинт, наш непревзойденный мастер замков и скрытности, решил, что шесть авторских коктейлей от Басиля — это именно то количество, которое превращает вора в великого оратора. Видимо, его организм, никогда раньше не знавший ничего крепче травяного чая, придерживался иного мнения. Флинт стоял (точнее, совершал сложные геометрические колебания) посреди зала и пытался просветить группу приличных постояльцев на тему того, почему в Фесии слишком много белого камня и слишком мало сочувствия к трудовому элементу.

Закончил он свою лекцию эпично и внезапно. Прямо на безупречный, расшитый вручную ковер «Логова».

Хозяйка-драконорожденная, чья чешуя из медной превратилась в багровую от гнева, выглядела так, будто сейчас выдохнет порцию перегретого пара прямо нам в лица.

— Утихомирьте своего… спутника! — прорычала она, и в её голосе явственно слышался хруст ломающихся костей. — Очистка этого шедевра ткацкого искусства и моральный ущерб моим гостям, которым пришлось это лицезреть, обойдутся вам в двадцать золотых. И это только потому, что я сегодня в хорошем настроении!

Я молча отсчитал монеты. Кажется, Флинт становится самым дорогим «имуществом» в моей практике. Сохраняя лицо кирпичом — мастерство шпиона, знаете ли, не пропьешь, в отличие от некоторых — я взял нашего «философа» за шиворот. Флинт при этом продолжал что-то вдохновенно бормотать про «оранжевые глаза истины» и «несправедливость гравитации».

Изысканный уксус и неудобные ночиКогда тело Флинта было доставлено в его комнату и оставлено там на попечение судьбы, мы с Геллией наконец остались одни в нашей гостиной. Напряжение никуда не делось — оно просто стало густым, как нектар, и немного пахло скандалом.

— Что ж, — я постарался придать голосу максимально светский тон, указывая на ту самую бутылку с золотым тиснением, которую принес Флинт. — Раз уж вечер выдался… насыщенным, предлагаю всё же оценить этот «шедевр» виноделия. Бутылка выглядит так, будто её наполняли слезами эльфийских девственниц.

Мы одновременно сделали по глотку. Мир замер.

Мои вкусовые рецепторы, пережившие сотни официальных приемов и отравленных ужинов, вопили о пощаде. Это не было вином. Это была жидкая агрессия. Кислый, резкий вкус дешевого уксуса, настоянного на старой обувной подошве, мгновенно выжег во мне все остатки лирического настроения. Геллия замерла с бокалом у губ. Её лицо не дрогнуло — дисциплина паладина великая вещь, — но я видел, как она с трудом сглотнула это пойло.

— Кажется… — она выдавила из себя слабую улыбку. — Мы еще просто не доросли до понимания столь высокого вкуса. Вероятно, это вино для истинных ценителей старой школы.

— Совершенно согласен, — я деликатно отставил бокал, чувствуя, как сводит челюсть. — Видимо, наши плебейские натуры привыкли к чему-то более простому. Например, к воде.

В комнате снова воцарилась тишина, но романтическая нить между нами, натянутая до предела, окончательно лопнула под тяжестью этого «изысканного» уксуса. Геллия коротко, почти по-военному кивнула и ушла к себе.

Я посмотрел на закрытую дверь, потом на бокал. «Сходи и принеси вина, раб», — вспомнил я свою недавнюю мысль. Что ж, Флинт, 1:1. Твоя месть оказалась такой же кислой, как и твоё похмелье завтрашним утром.

Расселение по-эльфийскиРасселение на ночь вышло, мягко говоря, своеобразным.

В нашей с Приорином комнате царил хаос иного рода. Мохнатый вождь, разомлевший после своих «спа-процедур», занимал практически всё пространство на огромной двуспальной кровати. Он спал так крепко, что оглашал окрестности громогласным львиным храпом, от которого вибрировали стаканы на столе. Мне же, проклиная львиную физиологию и превращенную в каторгу ночь, пришлось пытаться устроиться на узком и невероятно неудобном раскладном диване. Я лежал, накрыв голову подушкой, и всерьез раздумывал, не применить ли на Приорине заклинание безмолвия.

В комнате Геллии ситуация была не лучше. Паладинка заняла свою законную кровать, сохраняя даже во сне гордую осанку. А несчастный Флинт, которому из-за его «проступка» места в кровати (да и в приличном обществе) так и не предложили, соорудил себе некое подобие гнезда. Он свалил в кучу пледы и дополнительное одеяло прямо на полу у её ног. Он спал глубоким, тяжелым сном алкоголика, даже не подозревая, как близко был к тому, чтобы провести эту ночь в канаве под дождем.

Город Энн затих. Завтра нам предстояло обналичить бесполезный пока чек, найти способ пробраться в тюрьму и разобраться, кто же такой Тайвин Таркс на самом деле. Но пока… пока над «Логовом дракона» плыл только храп Приорина и моё тяжелое дыхание — тщетная попытка уснуть в преддверии бури.

Глава 8: Чек в черном базальте

Солнце Люксор’Энн взошло над белыми шпилями города — ослепительное, стерильное и абсолютно равнодушное к ночным драмам. Я проснулась на полу в ворохе жестких пледов, и спина тут же отозвалась резкой болью. Флинт, на удивление, не храпел, а лишь тихо сопел в своем углу, свернувшись калачиком после вчерашнего сокрушительного поражения в битве с коктейлями.

Разум мой был чист и холоден, как сталь «Убийцы драконов», но в груди всё еще тлел уголек вчерашнего вечера. В коридоре я столкнулась с Приорином. Он выглядел пугающе бодрым — его восемь лап двигались с такой легкостью, будто он не шел, а танцевал, а львиная морда буквально светилась энергией. Он рыкнул мне что-то про «звенящий магией воздух» и про то, как великолепно он себя чувствует в этих землях, но я лишь хмуро кивнула в ответ.

В Эртрузии нас учили, что магократия — это высшая форма разложения. Здесь всё действительно было ярче и изящнее, чем на моей суровой родине, но за каждым белым фасадом мне всё еще мерещилась тень паучьих лап. Мы оставили Приорина присматривать за приходящим в себя Флинтом и отправились к банку вдвоем с Фаургаром.

Эхо вчерашнего вечераКаждый мой шаг по безупречно белому мрамору отзывался глухим эхом сомнений. Прогулка с Фаургаром накануне была… другой. Там, среди сувенирных лавок и тихих переулков, я на миг забыла о доспехах, и между нами возникло то самое опасное притяжение, которое я привыкла выжигать в себе каленым железом обетов.

Мой путь всегда был путем вечного отказа, где ценой верности становилось одиночество в толпе, а сердце обязано было принадлежать закону, а не человеку. Эти догмы монастыря годами служили мне каркасом, но теперь они казались тесными. Я уже призналась отряду, что была агентом Эртрузии и предала тех, кто меня послал. Я родилась в Велларисе, но почти всю жизнь провела в монастыре, считая его своим домом и считая тех людей святыми. Однако святость не требует лжи, а Эртрузия была построена на ней. Теперь я была свободна, но эта свобода ощущалась холоднее, чем базальт банковских стен.

Фаургар шел рядом, сохраняя безупречную осанку. Он вел себя как идеальный, тактичный кавалер, ни словом, ни жестом не напоминая о вчерашней слабости. Его галантность была его щитом, и я не могла понять, то ли он так мастерски умеет ждать, то ли я действительно ему безразлична.

Черная цитадель финансовМассивное здание Банка Алебастрового Щита из черного базальта выглядело как монолит, упавший с небес прямо в центр белого города. У входа застыли гвардейцы в вороненых доспехах, чьи шлемы поглощали солнечный свет.

— Постарайся не выглядеть так, будто ты собираешься объявить им всем священную войну, — негромко произнес Фаургар, когда мы поднимались по ступеням. — Нам нужно золото, а не дуэль.

— Я постараюсь, — сухо ответила я, поправляя перевязь меча.

Зал банка поражал тишиной и тяжелым запахом старой бумаги. Здесь не было места эмоциям — только сухие цифры. Фаургар уверенно направился к главной стойке, вертя в пальцах вчерашний чек на три тысячи золотых. Операционист — худой эльф в строгом сюртуке — принял бумагу длинными, тонкими пальцами. Его взгляд скользнул по строчкам, затем по нам, и на мгновение задержался на кольце на пальце Фаургара. Эльф едва заметно вздрогнул, и в его глазах промелькнуло нечто, похожее на узнавание и страх.

— Потребуется время для верификации столь значительной суммы, господа, — его голос был лишен красок. — Присядьте. Ожидание составит около двадцати минут, пока мы подтверждаем печать господина Морны.

Мы отошли к тяжелым кожаным креслам у окна. Фаургар сел напротив, сохраняя непроницаемое лицо. Я смотрела на него, гадая, что скрывается за этим спокойствием. Считает ли он вчерашний подарок в виде кристальной лилии, которая сейчас лежала у меня в кармане, простой вежливостью или это была часть его сложной игры?

Двадцать минут в тишине банка тянулись медленно. Я видела, как Фаургар слегка постукивает пальцами по подлокотнику — единственный признак его нетерпения. Мы были одни в этом зале, разделенные не только пространством, но и грузом тайн, которые каждый из нас нес за собой из Аколиса.

Призраки монастыря и логика клятвыНеделю назад в подземном храме всё, во что я верила, рассыпалось в прах. То видение из прошлого сорвало позолоту с моих идеалов и оставило меня один на один с голым, уродливым фактом: истинное лицо Милатера — не сияющий лик бога, а демоническая морда твари, жаждущей лишь власти и крови.

Долгое время я лелеяла свою ненависть к Черному Волку, считая, что именно он уничтожил мой монастырь. Я жила этой местью, она была моим топливом. Но видение показало иную, куда более горькую правду: приказ сжечь мой дом отдал кто-то из верных слуг Милатера. А затем я увидела того самого демона в нашей первой настоящей битве…

Я сознательно не хотела искать конкретное лицо, поднесшее факел к моим святыням. Это было бы слишком больно. Клятву ведь выбирают не только из жажды справедливости, но и чтобы упростить себе жизнь. Мои правила теперь понятны и прямолинейны:

Милатер — враг.Его прихвостни — легитимная цель.Возмездие должно свершиться, во что бы то ни стало.А монастырские стены… теперь они кажутся мне не утраченным раем, а холодным склепом, в котором заживо похоронили мою веру. Я загнала эти мысли поглубже, в самые темные углы памяти. Так проще. Так безопаснее для рассудка.

Филиал Аркан’Зана: Бюрократия против золотаБанк Алебастрового Щита оказался филиалом «Аркан’Зана» — крупнейшего и самого высокомерного финансового учреждения Фесии. Внутри царила стерильная прохлада и такая гипертрофированная организованность, что она казалась формой магического насилия над здравым смыслом.

Мы замерли перед странным металлическим аппаратом у входа, который ритмично щелкал шестеренками, выплевывая бумажные полоски. Если бы не вмешательство скучающего клерка, мы бы так и стояли, изучая этот шедевр маго-инженерии.

— Номер билета и буква «Б», — монотонно произнес сотрудник, даже не взглянув на нас. — Ждите своей очереди в секторе ожидания.

«В Эртрузии всё же лучше, — подумала я, раздраженно сминая пальцами край плаща. — Там хотя бы ценят живое слово, а не бездушные щелчки механизмов».

Когда нас наконец вызвали в одно из окошек, затянутых прозрачным силовым полем, клерк начал допрос с дотошностью инквизитора.

— Место рождения? — спросил он, приготовив перо.

— Велларис, — ответила я, стараясь сохранять спокойствие.

Он коротко кивнул. Я почувствовала укол облегчения: родись я официально в Эртрузии, счет бы мне здесь не открыли. Вместо этого меня бы выставили за дверь под конвоем Алебастрового Щита как «элемент высокого риска».

Налог на здравый смыслНо на этом чудеса магократии не закончились. Когда чек на три тысячи золотых был принят и тщательно проверен под лупой, светящейся истинным зрением, клерк не потянулся к мешкам с монетами. Вместо этого он выложил предо мной серую магическую скрижаль, мерцающую рунами.

— Лимит выдачи наличными — триста золотых в сутки, — отрезал он, пододвигая ко мне увесистый, но явно недостаточный кошель. — Для всех остальных операций используйте скрижаль. Это стандарт безопасности «Аркан’Зана». Просто приложите её к кассовому камню в любой лавке.

— Не использовать золото для покупок? — я едва не рассмеялась от абсурда. — Вы предлагаете мне платить куском камня? Это же глупость! Как я объясню торговцу в подворотне, что эта дощечка — целое состояние?

— Это не дощечка, а персональный магический реестр, — поправил клерк с таким видом, будто объяснял ребенку, что небо синее. — В городе Энн золото — это атавизм.

Спорить было бесполезно. Я забрала кошель с тремя сотнями и эту холодную скрижаль, чувствуя себя так, будто меня только что обокрали самым изысканным и вежливым способом в мире.

— Пойдем, Фаургар, — буркнула я, разворачиваясь к выходу. — Пока они не решили выдать нам остаток суммы «добрыми пожеланиями» или «эфирными обещаниями».

Нам нужно было возвращаться в «Логово дракона». У нас были деньги на первое время, но магическая дощечка в моем кармане казалась тяжелее, чем весь мой доспех. Нам предстояло найти способ превратить эту «цивилизацию» в наше преимущество.

План в теняхПриорин лишь звучно рассмеялся, когда мы вышли на залитую солнцем площадь, и весело подбросил в воздух тяжелый кошель. Кожа мешочка аппетитно скрипнула, подтверждая, что в этом городе всё же есть вещи, которые не превратились в «магические реестры».

— Брось, Геллия! — рыкнул он, и его грива колыхнулась в такт широким шагам. — Зато у нас есть триста золотых на карманные расходы и эта волшебная дощечка для серьезных дел. Пора приступать к делу, пока наши «мозговые центры» в таверне окончательно не заплесневели.

Я шла за ним, чувствуя, как магическая скрижаль в сумке холодит мне бедро. Фесия была странной, неудобной и пугающей в своей стерильности, но я ловила себя на мысли, что начинаю привыкать к этому безумию. Пока мы пробирались сквозь толпу, Приорин наклонился ко мне, и его голос стал тише, перекрываемый только гулом магоповозок.

— Слушай внимательно, — сказал он, и в его глазах блеснул хищный огонек. — Наш план прост, как удар топором, но опасен, как прыжок в бездну. Мы не пойдем к главным воротам «Обители Искупления» — там магические сканеры Алебастрового Щита вывернут нас наизнанку раньше, чем мы успеем поздороваться. Нам нужно в тенистые переулки рядом, туда, где ослепительная белизна Энна сменяется серостью и копотью.

Я кивнула, понимая, куда он клонит.

— Нам нужны «крысы», — продолжил леонинец. — Местная шпана, которая живет в щелях этого алебастрового города. В любом идеальном порядке всегда есть трещины, и в этих трещинах сидят те, кто знает тюрьму изнутри. Нам нужен либо бывший стражник-неудачник, либо — что еще лучше — кто-то, кто умудрился из этой «Обители» сбежать. Если Лорекай там, нам нужны не парадные двери, а крысиные тропы.

— Надеюсь, кто-то всё же оттуда сбегал, — пробормотала я, поправляя рукоять меча. Мои доспехи в этом районе казались слишком яркими, привлекая ненужное внимание. — Иначе наш поход за Лорекай закончится в соседней камере. И вряд ли там предложат «скрижаль» для оплаты услуг палача.

Граница мировМы двинулись в сторону темных, угрюмых шпилей тюрьмы. По мере того как мы удалялись от центра, ослепительный блеск Люксор’Энна начинал тускнеть. Это было похоже на то, как чистый лист бумаги начинает тлеть с краев.

Здесь, на границе жилых кварталов и портовых трущоб, стены домов были покрыты слоем жирной пыли и копоти от эвокационных кузниц. Воздух пах не жасмином, а кислым дымом, дешевым элем и отчаянием. Это была изнанка города — место, где дисциплина Щита уступала место закону ножа и монеты.

— Смотри, — Приорин указал подбородком на группу оборванцев, кучкующихся у разбитого фонтана в тени огромной стены. — Они выглядят так, будто знают каждый кирпич в фундаменте «Обители».

— Нам нужно найти Фаургара и Флинта, — напомнила я. — Фаургар упоминал, что они встретят нас на подходе к тюремному кварталу. Флинту вчера было… нехорошо. Надеюсь, он уже в состоянии отличить информатора от галлюцинации.

— Если он пережил «дегустацию» того пойла, то его уже ничто не возьмет, — хмыкнул леонинец.

Мы свернули в узкий проход, где тень от черных стен тюрьмы накрыла нас, как холодный саван. Охота за информацией началась, и в этом районе наши триста золотых могли купить либо ключ от тюрьмы, либо нож в спину.

Разделяй и властвуйМы воссоединились на границе портового района и тюремных кварталов. Здесь выбеленный мрамор Люксор’Энн окончательно проигрывал битву с серой копотью и сыростью. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гари от магических кузниц и гнилой рыбы.

Флинт выглядел скверно: бледный, с темными кругами под глазами и застывшей гримасой страдания. Но в его взгляде читалось упрямство, которое не пропила бы и дюжина коктейлей. Он стоял, прислонившись к стене, и яростно тер плечо сквозь ткань куртки.

— Нам нужно разделиться, — Фаургар обвел нас взглядом, машинально поправляя на пальце кольцо Лиги Равных. — Пытаться вломиться в «Обитель Искупления» всей толпой — это всё равно что махать красной тряпкой перед быком. У каждого из нас сейчас своя роль в этом спектакле.

Флинт отлип от стены и посмотрел на Фаургара с такой злостью, что даже мой внутренний лев притих.

— Я не сделаю ни шагу к вашей тюрьме, пока эта дрянь жжет мне кожу, — прошипел он, указывая на метку. — Я чувствую, как кто-то тянет за этот поводок из темноты. Пока я «товар в пути», я для вас — обуза. Я иду в Канцелярию Регистрации. Прямо сейчас. Один.

Фаургар не стал спорить. Он понимал, что Флинт на пределе. Вытащив из сумки кусок пергамента, он быстро начертал на нем несколько строк, используя изящный, каллиграфический почерк эльфийских чиновников. В конце он с силой прижал кольцо Лиги к сургучу, который услужливо сотворил щелчком пальцев.

— Держи, — Фаургар протянул бумагу Флинту. — Это распоряжение от имени администрации. Оно гласит, что ты выполняешь особое поручение и имеешь право на свободное перемещение по городу без сопровождения. Это убережет тебя от патрулей Щита, пока ты будешь выбивать себе свободу.

Я перехватил топор, чувствуя, как восемь лап нетерпеливо перебирают по щербатой мостовой.

— Значит, план такой, — рыкнул я, оглядывая друзей. — Пока наш «коренастый эльф» берет на себя самую тонкую часть миссии и отправляется на разведку прямо к парадному входу «Обители», мы с Геллией ныряем на самое дно. Фаургар, используя кольцо и личину чиновника, постарается понять, как устроена охрана изнутри и где именно держат Лорекай. А мы в это время прочешем портовые притоны. Нам нужен «язык» — кто-то из криминальных структур, кто знает тюрьму не по картам, а по запаху её сточных канав. Нам нужны те самые «крысиные тропы», про которые не пишут в официальных отчетах.

Геллия лишь крепче сжала рукоять «Убийцы драконов», её взгляд был сосредоточен.

— Встречаемся здесь же через четыре часа, — Фаургар посмотрел на Флинта, и в его голосе проскользнула тень прежней тревоги. — Сделаешь дело — и сразу назад. Не ищи приключений, даже с этой бумагой.

Флинт лишь коротко кивнул, выхватил пергамент и, не оборачиваясь, зашагал в сторону административного квартала. Его фигура быстро растворилась в толпе, а я заметил, что его плечи впервые за долгое время были расправлены.

— Ну что, Паладин? — я повернулся к Геллии. — Готова познакомиться с теми, кто живет в трещинах твоего идеального города? У нас есть триста золотых и очень плохое настроение. Идеальный набор для вербовки «крыс».

Мы двинулись вглубь трущоб, оставляя за спиной Фаургара, который на наших глазах начал менять осанку и выражение лица, превращаясь в надменного высокопоставленного господина. Охота началась на всех уровнях сразу.

Глава 9: Хождение по мукам

Флинт

Утро для меня началось не с благостного пения птиц, а с того, что моя голова решила превратиться в наковальню, по которой методично и с явным удовольствием бил гном-кузнец. Похмелье было тяжелым, липким и пахло тем самым «изысканным» уксусом, которым я вчера так неосмотрительно пытался залить свою тоску по нормальной жизни.

Завтрак не помог. Пайка каши, которую мне милостиво выделили в «Логове дракона» — подозреваю, это были ошметки того, что не доели Приорин с Геллией — встала поперек горла. Тошно было даже не от еды, а от того, как «хозяйка» провожала меня взглядом. Для неё я был не посетителем, а говорящей мебелью, досадным придатком к моим «владельцам».

В такие моменты нехватка Краузера ощущалась особенно остро. Раньше он всегда вытаскивал меня из дерьма, когда я заходил слишком далеко, а теперь я остался один в этом алебастровом городе, где даже стены кажутся враждебными. Я попытался зайти к Басилю, надеясь на опохмел или хотя бы на сочувствующий взгляд, но «Звездный вихрь» был закрыт. Видимо, у тифлинга ночь прошла продуктивнее, чем у меня.

Жажда мучила немилосердно. Я схватил пустую бутылку из-под вчерашнего пойла и, не глядя, зачерпнул воды из ведра, стоявшего у входа в таверну. Возможно, ею собирались мыть полы или поить магопоней, но мне было плевать. Холодная, отдающая железом жижа обожгла горло, и я, пошатываясь, побрел в сторону администрации.

Бюрократический барьерПуть через рынок и портальную площадь я проделал на автопилоте. Мне было плевать на белые шпили и величие архитектуры Люксор’Энн. Единственное, что меня по-настоящему бесило — это необходимость подниматься в гору к зданию администрации. Город магов, видите ли, любит возвышаться над простыми смертными.

Внутри всё оказалось еще хуже, чем снаружи. Огромный холл, пахнущий озоном и канцелярской пылью, и — вишенка на этом черством торте — магическая рамка на входе. Она мерцала холодным синим светом, готовая выдать любого, кто несет незарегистрированный магический предмет.

Я почувствовал, как палочка во внутреннем кармане зажглась тревогой. Если меня поймают с магическим инструментом без прямого разрешения «хозяина», я отсюда не выйду — меня упакуют в ближайший подвал Алебастрового Щита быстрее, чем я успею сказать «бюрократия». Но у меня в кармане лежала бумага от Фаургара, и я не собирался сдаваться.

— Эй, служивый! — я окликнул охранника, придав лицу выражение крайней степени испуга. — Там на втором этаже, у третьего кабинета, какая-то заваруха! Кажется, огромный драконид пытается придушить эльфа-чиновника прямо на рабочем месте!

Охранник дернулся. Его взгляд на долю секунды метнулся к величественной лестнице. Этого мгновения мне хватило с головой.

Я ловким движением, которое оттачивал годами в подворотнях Веллариса, перебросил палочку поверх рамки. Пока она летела по дуге, я уверенно прошагал сквозь синее мерцание — пустой, чистый, абсолютно «законопослушный». Поймал инструмент с другой стороны, прежде чем он коснулся пола, и тут же спрятал его обратно в рукав.

— Ой, — я прикинулся дурачком, когда охранник повернулся обратно, не обнаружив признаков драконида на лестнице. — Кажется, я перепутал. Они просто очень громко спорили о налогах. У эльфа такие высокие интонации, знаете ли... я подумал, что его душат. Бывает же, а?

Я поспешно взлетел на второй этаж, оставив недоумевающего стража позади. Сердце колотилось в ритме храпа Приорина, но первый барьер был пройден. Теперь оставалось самое сложное — заставить эту государственную машину признать, что я больше не «товар».

Синее пламя под кожейВ очереди перед заветным кабинетом я включил режим «мне только спросить». Это особое искусство — просачиваться сквозь толпу, игнорируя проклятия какой-то бабки, которая пыталась поделить наследство из двенадцати рабов между своими склочными детьми. Я просто ворвался внутрь, стараясь, чтобы мой вид «делового, но очень спешащего порученца» не вызывал лишних вопросов.

Кабинет был забит свитками до самого потолка, а за массивным столом восседал гном таких размеров, что казался шире собственной тени.

— Имя? Вопрос? — буркнул он, не поднимая глаз от бумаг. — Флинт. Ошибка во владении, — я выложил на стол бумагу от Фаургара, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. — Мой нынешний хозяин — господин Фаургар, а в документах всё еще болтается старая запись. Нужно обновить реестр, чтобы не возникало путаницы при проверках Щита.

Гном насупился, достал из-за уха короткую палочку и небрежно взмахнул ею. Толстый журнал в кожаном переплете сам прилетел к нему на стол, шелестя страницами. Он вчитался в строки, и вдруг его лицо застыло, превратившись в маску из сурового камня.

Резкий взмах — и мир взорвался болью.

Моя татуировка на плече раскалилась мгновенно. Синие цепи, дремавшие под кожей, словно превратились в живой огонь, впивающийся в мышцы и кости. Я рухнул на колени, из горла вырвался приглушенный хрип, а перед глазами заплясали багровые искры.

— Всё в порядке, — голос гнома доносился до меня как сквозь слой густой воды. — Ваш настоящий хозяин оповещен. Система подала сигнал о несанкционированном запросе и попытке подлога. Подождите здесь, пока он вас заберет. Канцелярия не любит воров, которые крадут сами себя.

Он снова занес палочку, собираясь сплести удерживающее заклинание. В этот момент во мне проснулся не раб, а маг, который привык выживать в гнилых подворотнях Веллариса.

Прыжок в никудаЯ почувствовал, как магия начинает сплетаться в воздухе, готовясь стянуть мои руки невидимыми путами. Страх был силен, но ярость — ярость была сильнее.

— Не сегодня, коротышка! — прорычал я, сквозь зубы формируя контрзаклинание.

Раздался сухой треск, словно лопнула перетянутая струна. Нити магии гнома рассыпались искрами. Его глаза вытаращились от удивления — он не ожидал сопротивления от «товара». Но я уже был у окна. Рывок, звон разбитого стекла, который показался мне самой прекрасной музыкой на свете, и я лечу вниз с высоты второго этажа.

«Перышко»! — мысленно приказал я, сжимая в руке свою палочку.

Падение замедлилось, превратившись в плавный спуск. Я мягко приземлился на мостовую и, не теряя ни секунды, бросился в сторону рынка, лавируя между телегами и ошарашенными прохожими.

Тень Глиндорна Я сижу в темной подворотне, прижимая к груди бутылку с остатками воды. Плечо всё еще пульсирует от ожога, а метка под кожей горит тусклым, зловещим светом, словно уголь, который забыли затушить.

Весь мой план легализоваться через Фаургара и его «высокое» покровительство пошел прахом. Гном-чиновник подал сигнал настоящему владельцу, и теперь, когда первичная агония немного утихла, я вспомнил своего хозяина так ясно, будто он стоял в конце этого грязного переулка.

Глиндорн Звездоплав. Это имя всплыло в памяти вместе с металлическим привкусом страха. Он был невысоким, но мощным, как гранитная глыба, из тех гномов, которые смотрят на мир не как на живое существо, а как на сложный, местами барахлящий механизм. Его специализацией была артефакторика и проектирование сложнейших магических систем, и метка на моем плече была его личной гордостью, венцом его мастерства.

Теперь Глиндорн знает, что его «инструмент» не просто потерялся, а подал голос в самом центре администрации Люксор’Энна. Для такого человека, как он, мой побег — это не просто потеря вложений, это неисправность, которую нужно устранить максимально быстро и жестко.

Выбор в тени«Идиот, — ругнул я себя, прижимая обожженное плечо. — Метка Майрии — это маскировка для уличных драк, а не для столичного архива». Я думал, что «шум» скроет меня, но я забыл, что в Канцелярии работают не люди, а алгоритмы. Им плевать на внешние помехи, они лезут прямо в суть магического контракта. Я недооценил глубину их досмотра, решив, что Фесия — это просто Велларис с красивыми шпилями. Оказалось, это не шпили, это хирургические скальпели.

Я посмотрел в сторону портальной площади. Она была совсем рядом — я слышал гул магических врат и видел отсветы переходов на белых стенах соседних зданий. Если я успею проскочить сквозь патрули и прыгнуть на другой остров, возможно, у меня появится шанс затеряться в толпе другого мегаполиса.

Но Глиндорн — артефактор. Он найдет меня по этой горящей метке где угодно, если я не найду способ её заглушить. К тому же, если я сейчас исчезну, я оставлю Приорина, Геллию и Фаургара разбираться с последствиями моей выходки. Звездоплав наверняка потянет за все ниточки в администрации, и имя Фаургара всплывет первым.

Моя палочка — единственный верный друг, оставшийся со мной — холодила ладонь. Я чувствовал себя загнанной крысой, которая только что поняла, что выход из лабиринта ведет в кабинет вивисектора.

«Ты хотел свободы, Флинт? — прошептал я сам себе, вытирая рот рукавом. — Получай. Она на вкус как грязная вода и пахнет паленой кожей».

Мне нужно было решать: либо бежать к порталам, надеясь на чудо и магический шум площади, либо попытаться найти Басиля или парней, чтобы предупредить их о надвигающейся буре. Но каждый миг промедления давал Глиндорну шанс сократить дистанцию.

Глава 10: Обитель честного мордобоя

Я шла за Приорином, стараясь не задевать своими доспехами развешанное между домами серое белье, которое пахло дешевым щелоком и старой пылью. Каждый шаг вглубь окраин города Энн подтверждал мои худшие опасения: белизна центральных площадей здесь сменялась липкой копотью, а величественные шпили Алебастрового Щита тонули в тумане, поднимавшемся от зловонных сточных канав.

Магократия всегда была лишь красивой маской на гниющем лице. Те, кто наверху, возводят парящие сады и спорят о тонкостях эфира, а те, кто внизу, доедают объедки их эвокационных амбиций, задыхаясь в тени этих великих достижений.

— Идеальный выбор, — пробормотала я, поправляя перевязь «Убийцы драконов». — Разъяренный леонин о восьми лапах и паладинша, чьи обеты жгут ей грудь. Мы впишемся в эти подворотни так же естественно, как святой символ в выгребную яму.

Приорин лишь ворчал, его хвосты нервно дергались, задевая мусорные баки. Кто-то в толпе случайно толкнул одну из его паучьих конечностей, и я увидела, как когти на его львиных пальцах непроизвольно выдвинулись из подушечек. Нам нужен был информатор. Кто-то из тех, кто не боится смотреть правде в глаза, просто потому что здесь правда пахнет дешевым табаком и тотальной безнадегой.

Лили и путь в «театр абсурда»Я заметила её у входа в узкий, как щель в стене, переулок. Маленькая девочка в обносках с удивительно ясными глазами просила милостыню. Я подошла к ней, стараясь смягчить взгляд, хотя мой паучий глаз наверняка пугал её до дрожи.

Присев на одно колено, я спросила её имя. Девочка, назвавшаяся Лили, за смехотворное по меркам центра (но огромное для этих мест) обещание накормить её лучшим ужином, согласилась отвести нас туда, где собираются те, кто плюет на законы Люксор’Энна.

Она вела нас сквозь лабиринт переулков, мимо подозрительных теней и запертых дверей, пока не остановилась перед массивной дубовой створкой. Я положила руку на эфес, ожидая встретить внутри логово убийц или притон наркоманов. Но реальность, как это часто бывает в Фесии, оказалась куда страннее.

Внутри царил хаос, но это был театр абсурда. В огромном зале люди самых разных сословий упоенно мутузили друг друга кулаками. Блюститель в разорванном мундире пытался повалить преподавателя Университета, студенты в лиловых мантиях обменивались тумаками с лавочниками, а какой-то возница с восторженным ревом разбил нос постоялому дворовладельцу.

Здесь не было магии. Не было заклинаний, испепеляющих плоть, или щитов, отражающих гнев. Только костяшки пальцев, пот и тяжелое дыхание.

День Разрядки и костяной барменЯ смотрела на это побоище и чувствовала себя круглой дурой. В Эртрузии я знала, где искать демонов, но не знала, где искать карманников. Для меня «злачное место» — это там, где грешат, а не там, где прячутся. Приорин, выросший среди открытых степей и честных воинов, искал врагов, которые смотрят в глаза. Мы оба не учли, что в Энне криминал — это не банда в масках, а тени в щелях, которые Фаургар видел за версту, но считал это настолько очевидным, что даже не удосужился нас предупредить.

Мы пробрались к стойке, маневрируя между летящими телами. За ней стоял самый необычный бармен, которого мне доводилось видеть: скелет в щегольской жилетке и бабочке. Он был абсолютно нем, но его костлявые пальцы двигались с виртуозностью карточного шулера, изъясняясь на языке жестов.

Приорин, на удивление быстро вникнув в суть, перевел:

— Он говорит, что сегодня «День Разрядки». Раз в неделю здесь можно выбить зубы любому, кто тебе не нравится, и тебе за это ничего не будет. Никаких арестов, никакой эвокации. Только старое доброе насилие без капли магии.

Скелет выставил перед нами две миски с дымящейся кашей и кубки с ароматным пуншем. Жестами он пояснил, что еда — целебная, она затягивает раны, а напиток заставляет выбитые зубы отрастать заново.

Я пригубила пунш. Он был мягким, согревающим и удивительно вкусным, смывающим горечь последних дней. Мы сидели у стойки, наблюдая за тем, как архимаг и портовый грузчик на равных обменивались зуботычинами, и я поймала себя на мысли, что мне… спокойно.

Признание в сумраке— Знаешь, — Приорин отставил кубок, и его голос стал хриплым. — Мне здесь не нравится. На этой проклятой Фесии всё слишком белое, слишком правильное. А вот конкретно в этом баре… Здесь всё честно. Хочется просто послать Лорекай, Милатера и всё это спасение мира к черту. Остаться бы здесь, выбивать дурь из этих напыщенных магов и есть кашу этого костлявого парня.

Я посмотрела на него, понимая каждую крупицу его усталости. Лили уже мирно дремала рядом, уткнувшись в пустую тарелку. Простота манила.

Почему я не могу просто остановиться? Моя клятва, которая должна была упростить мне жизнь, теперь казалась самой тяжелой вещью во вселенной. Что движет мной на самом деле? Ненависть к Милатеру или страх, что если я сниму доспех, то пойму: от меня прежней не осталось ничего, кроме этого паучьего глаза и привычки сжимать меч?

— Мы не можем остаться, Приорин, — тихо сказала я, глядя на свое отражение в пустом кубке. — Потому что те, кто снаружи, никогда не оставят этот бар в покое, пока Милатер дышит. Мы — их щит, даже если они об этом не просили.

На мгновение мне тоже захотелось сбросить сталь с плеч и просто ударить кого-нибудь в челюсть, забыв о долге. Но тень «Обители Искупления» уже легла на наши судьбы, и завтра нам предстояло вернуться в мир, где за честность не дают кашу, а только клеймо на плече или нож в спину.

Глава 11: Звезда Искупления

Фаургар

Утро началось для меня с гудящей головы и литра черного кофе, который я вливал в себя скорее из необходимости, чем из любви к этому горькому напитку. После вчерашнего «утонченного вина» Флинта мой желудок выражал молчаливый протест, а рассудок требовал тишины. Но храп Приорина — это не просто звук, это стихийное бедствие, от которого не спасают никакие стены «Логова дракона». Казалось, от его раскатов вибрирует сам фундамент здания.

Оставив короткую записку этим двоим — паладину и леонинцу, — я покинул таверну. Город Энн уже вовсю дышал энергией эвокации: белые камни зданий слепили глаза, а патрули Алебастрового Щита мерно чеканили шаг по мостовым. Моя цель — «Обитель Искупления». Но сначала — рынок. Шпиону нужны не только кинжалы, но и правильный реквизит.

Искусство маскировкиРынок Люксор’Энна был шумным, пестрым и пахнущим всем миром сразу. Я купил табака — не из внезапной тяги к курению, а потому что табак — лучший способ занять руки и рот во время наблюдения. Образ Тайвина Таркса сидел у меня под кожей, зудя и требуя выхода.

Зайдя в глубокую, пахнущую сыростью подворотню, я позволил магии кольца и своим собственным навыкам сделать работу. Это ощущение всегда специфическое, немного тошнотворное: суставы удлиняются и истончаются с сухим щелчком, кожа натягивается на скулах, волосы отрастают и меняют цвет на холодный эльфийский оттенок. Моя одежда послушно превратилась в строгий черный мундир блюстителя Алебастрового Щита.

Я вышел наружу и решил проверить маскировку на том же лавочнике, у которого только что купил табак. Когда я подошел к нему снова, в глазах торговца промелькнул не просто страх — в них отразился первобытный ужас перед лицом карающей системы.

— Господин Таркс? Чем… чем могу служить? — заискивающе забормотал он, едва не роняя лоток с товаром.

Маскировка работала безупречно. Тайвина здесь не просто знали — его боялись как саму смерть. Это был полезный инструмент, но, как любой острый клинок, он требовал осторожности.

Звезда ИскупленияТюрьма возвышалась на восточной окраине города огромной бетонной звездой. Пять массивных лучей-блоков расходились от центра, где располагался внутренний двор под мощным магическим куполом. Попасть внутрь в приемные часы оказалось на удивление просто, если на тебе черная форма Алебастрового Щита и лицо человека, способного отправить на эшафот за неправильный вздох.

На входе стражник, завидев меня, расплылся в подобострастной улыбке.

— О, Тайвин! У тебя же вроде выходной? — он протянул руку в приветствии, но тут же осекся под моим тяжелым взглядом. — Слушай, раз уж ты тут… угости велларским табаком, а то прошлая щепотка кончилась так быстро, что я и распробовать не успел.

Мне повезло дважды: во-первых, у настоящего Таркса действительно был выходной (значит, риск встретить оригинал минимален), а во-вторых, у меня в кармане был свежий табак. Я небрежно отсыпал стражнику горсть «превосходного велларского» (который на самом деле был обычной портовой смесью), но всё моё внимание было приковано к следующему помещению.

Комната истинного зрения. Не просто рамка, а целый зал, пронизанный пульсирующими заклинаниями детекции.

Опыт шпиона закричал во мне: «Не ходи туда». Моя мимикрия была искусной, но истинное зрение выпотрошит её за секунду, обнажив под личиной эльфа человеческую плоть и магию Венеции.

— Слушай, — бросил я стражнику, делая вид, что смертельно спешу. — Сейчас подойдет мой подручный. Проведи его через боковой пост, в обход рамки Истинного Зрения. Документы под грифом «секретно», магический фон в зале может повредить накопители в папке. Понял?

Табак сделал стражника сговорчивым. Он отключил ручной барьер в боковом проходе, позволив мне миновать главный сканер. Я проскользнул внутрь, зная, что обманул человека, но не систему. Магический логгер всё равно зафиксировал проход неопознанной сигнатуры. Но пока дежурный офицер не решит проверить записи за час — я был в безопасности. Сирены взвыли лишь тогда, когда автоматическая сверка логов в конце смены обнаружила «серую пустоту» вместо эльфийского отпечатка в архиве проходов.

Я был внутри. В самом сердце «Обители Искупления». Теперь оставалось найти Лорекай и не попасться на глаза тем, кто знал Тайвина Таркса чуть лучше, чем этот любитель табака.

Неожиданная встречаЯ поднялся на третий этаж. Коридор здесь опоясывал внутренний двор, открывая вид на прогулочные площадки заключенных — серые сектора, разделенные магическими решетками. Снова сменив облик на Тайвина Таркса (здесь, в глубине административного крыла, это было уже безопаснее, чем разгуливать в виде безликого клерка), я уверенно зашагал по этажу.

Судьба, обладавшая на редкость извращенным чувством юмора, вывела меня прямиком к табличке, на которой каллиграфическим почерком было выведено: «Офис Тайвина Таркса. Старший дознаватель». Удачно. Видимо, сегодня мой день.

Я уже достал отмычку, собираясь вскрыть замок своего «нового» кабинета и поискать зацепки по Лорекай, когда в конце коридора мелькнула знакомая фигура.

Фиолетовая кожа, нервное движение хвоста, эта особая, кошачья походка существа, привыкшего балансировать на грани закона... Это было как удар под дых. Из всех людей на этом проклятом острове я встретил ту, что обокрала нас и сбежала в Велларисе, когда я отказался брать её в отряд. Анакис.

Она выглядела как тень самой себя — еще более настороженная и ловкая, чем раньше. В моей груди закипела смесь холодного профессионального гнева и старой, полузабытой привязанности, которую я так старательно выжигал.

— Анакис, — произнес я сухим, властным голосом Тайвина Таркса, от которого у стражников внизу холодели пятки. — Пройдемте в мой кабинет. Сейчас же.

Она вздрогнула всем телом. О, я слишком хорошо знал этот страх. Она не узнала меня в этом эльфийском обличье, но её хвост предательски дернулся — верный признак того, что тифлингша напугана до смерти самим фактом обращения высокопоставленного инквизитора. Она медленно повернулась и, не смея перечить эльфу в черном мундире, вошла в кабинет.

Интерлюдия: Путь в Валелунгу

Анакис

Пока те наемники, которых я так ловко оставила с носом в «Зимнем Снопе», пробивались к Бронзовой твердыни, я резала кромку карт по-своему. Граница Веллариса и Фесии встретила меня буднично: пыльные мундиры стражи, скука в глазах пограничников и бесконечные штампы. Никто не требовал чужих лиц; моя легенда об «учебе в пограничном университете» звучала достаточно убедительно для тех, кто привык видеть в тифлингах лишь искателей приключений или дешевую рабочую силу. Святых символов при мне не было, храмовых побрякушек — тоже, и это открыло предо мной двери, которые обычно закрыты для фанатиков.

Но дорога умеет кусаться.

Первая попытка ограбления на тракте ушла в пустоту — на моей скорости даже опытный разбойник кажется неповоротливой коровой. Вторую я отдала в лапы собственных хитростей, заставив воров драться друг с другом за пустой кошель. Третью — просто спрятала в тенях, проскользнув мимо костра, пока налетчики делили нечестную добычу.

Настоящее испытание поджидало меня в Валелунге. Этот небольшой фесийский порт встретил меня не солеными брызгами, а холодным оскалом прейскуранта.

— Для граждан Веллариса паром до Люксор’Энна стоит тысячу золотых, — равнодушно произнес кассир, даже не глядя в мою сторону.

Тысячу. Мой бюджет, пополненный за счет Фаургара и его компании, треснул прямо на глазах. Слово «обучение» мгновенно сдулось, как парус в полный штиль. Я стояла на пристани, глядя на свое отражение в мутной воде: рога, фиолетовая кожа и растерянность, которую я не могла себе позволить.

В итоге я выбрала то, что выбирала всегда, когда мир начинал играть нечестно. В людной очереди у причала я «вымыла» удостоверение у одной высокомерной магички, которая была слишком занята чтением своего гримуара, чтобы заметить мои пальцы.

Уже в снятой наверху комнатушке, под дрожащим светом масляной лампы, я взялась за работу. Магическая фотография в документе — штука тонкая, но поправимая. Я не меняла лицо, я просто «поправила ракурс», создав иллюзию, будто тифлинг на снимке смотрит на мир тем же надменным взглядом, что и прежняя владелица. Любопытное имя в документе — Лорекай — не вызвало во мне ровным счетом никаких эмоций. Для меня это были просто буквы на пергаменте, пропуск в дешевую жизнь.

На билете цифры сложились в терпимую сумму — двести золотых. Сердце впервые за день позволило себе удариться о рёбра не от тревоги, а от предвкушения победы.

Корабль покачал меня, как плохую шутку. Через несколько часов море взялось за свое. Я стояла у борта, обняв перила, и чувствовала, как меня выворачивает изнутри так, словно само мироздание требовало уплаты налога за украденную скидку.

— Чёртова морская болезнь! — прохрипела я, сплевывая в серую пену волн.

— Почему ты думаешь, что это морская болезнь, дитя? — раздался спокойный, почти бесцветный голос у меня за спиной.

Я мгновенно выпрямилась. Мое лицо за доли секунды собралось в безупречную вежливую маску, хотя внутри всё похолодело. Передо мной стояла та самая женщина, у которой я украла документ. Ни дрожи в руках, ни гневного блеска в глазах — только ровный, изучающий взгляд.

— А что же еще это может быть, уважаемая сэра? — спросила я, стараясь не выдать паники.

— Ты носишь дитя, девочка, — сказала магичка так обыденно, будто констатировала прогноз погоды. — А море лишь выводит на поверхность то, что ты пытаешься скрыть сама от себя.

Мое лицо перечеркнула гримаса, в которой изумление боролось с тихим ужасом и обидой на весь этот несправедливый свет.

— Бля-а-а-а-а-а… — выдохнула я, будущая студентка магии и, как выяснилось, будущая мать.

Валелунга медленно тонула в сумерках позади. Паром резал воду, свет фонаря на мачте запутался в соленых брызгах. Где-то впереди был Люксор’Энн и университет, у которого были свои правила и свои цены. Но у меня, Анакис, теперь были свои — и цена моей свободы только что взлетела до небес.

Тень в долгу Когда я всё-таки добралась до Люксор’Энна, Лорекай — настоящая Лорекай, декан и архимаг — приняла меня. Но не из внезапного порыва милосердия. Она увидела во мне то, что видят опытные игроки в крапленой колоде: ловкую воровку, которой нечего терять и которая уже залезла в петлю, воспользовавшись её именем.

Она избавила меня от «плода», но цена… боги, эта цена была гигантской. Лорекай припомнила мне каждое украденное письмо, каждую медную монету и сам факт того, что я пробралась на остров по её документам.

Я стала её тенью. Её личным инструментом для дел, о которых не пишут в диссертациях. Я понимала, что моя жизнь уже клонится к середине, и если я не получу заветный студенческий билет сейчас, то не получу его уже никогда. Я стала должницей, чьи проценты капали кровью и секретами.

И вот ирония судьбы: Лорекай, которая казалась незыблемой, как Бронзовая твердыня, сама оказалась за решеткой. Но, глядя на неё, я не видела страха.

Сделка в казематахГулкие коридоры «Обители Искупления» пахли озоном, жженой бумагой и застоявшимся страхом. Я только что вышла из её камеры. На этот раз мы говорили не как госпожа и служанка, а как две сообщницы, которые точно знают, кто в этой игре охотник, а кто — лишь временный узник.

— Драйкорн… мой мальчик, мой лучший ученик, — Лорекай произнесла это имя с теплотой, которую редко позволяла себе проявлять. Она стояла у самой решетки, и мерцающее марево магического поля подсвечивало её спокойное лицо. — Пока он занимает пост декана, Анакис, я могу позволить себе этот «отпуск». Он — мой щит в Совете, и он справляется блестяще.

В её голосе звучала уверенность. Она не боялась этих стен, потому что знала: Драйкорн держит ситуацию под контролем.

— По законам Фесии достаточно воли троих архимагов, чтобы запереть четвертого, — Лорекай криво усмехнулась. — Селина Вирс’Тал и её прихвостни из «Аркан’Зана» решили, что это им выгодно. Им не нужна моя голова, им нужна монополия на жизнь всей Фесии. Они надеются, что в этих стенах я стану разговорчивее и выдам секрет производства батареек.

Я понимала, о чем она. Магические батарейки стали кровью этого государства. Без них Фесия — просто кучка камней в океане. Ни порталов, ни магоповозок, ни тепла в домах. Тот, кто владеет секретом их производства, владеет миром. И сейчас Совет пытался выдавить этот секрет из Лорекай, пока Драйкорн лавировал между их интригами.

План из двух актов— Драйкорн делает свою часть работы, я — свою. Теперь твоя очередь, — Лорекай сузила глаза. — Сначала ты отправишься на восток. На производство. Там появились «разнюхиватели», Анакис. Кто-то слишком близко подобрался к технологии. Убери их. Тихо, как ты умеешь. Сделай так, чтобы секрет остался заперт в цехах.

Я кивнула, чувствуя, как кончик моего фиолетового хвоста дергается от напряжения. Восточное побережье, заводы, вечный запах озона — именно там сейчас решалась судьба моего будущего.

— А потом, — Лорекай едва заметно улыбнулась, — на запад. В Университет. К Галену Тарксу. Пока мой Драйкорн отбивается от нападок Совета, Гален возомнил себя новым хозяином жизни. Не зря же его братец, Тайвин Таркс, так старательно оформлял бумаги на мой арест. Один брат запирает клетку, другой — метит на трон. Вызнай, что скрывает Гален. У него наверняка есть слабые места, и я хочу, чтобы ты нашла их раньше, чем он поймет, что его время истекло.

Я шла по коридорам тюрьмы, и фигуры в черных плащах Алебастрового Щита теперь казались мне не просто стражей, а декорациями в большой постановке моей госпожи.

Лорекай не была жертвой. Она была гроссмейстером, который временно пожертвовал фигурой ради мата в три хода.

«Разнюхиватели на производстве, — размышляла я, лавируя в толпе чиновников и конвоиров. — Если это те самые наемники, о которых шепчутся в портальном зале, то мне стоит поторопиться. Если они найдут что-то важное раньше меня, Лорекай придется задержаться в этой клетке, а я никогда не увижу студенческого билета».

И именно в этот момент, когда я обдумывала, как лучше прирезать Галена Таркса, я столкнулась в коридоре с Тайвином. Точнее, с тем, кто выглядел как Тайвин, но пах… моим прошлым.

Глава 12: Старые долги и новые узлы

Увидеть Фаургара в облике этого высокомерного эльфа было настоящим шоком, но когда маска на мгновение соскользнула, внутри у меня всё перевернулось. Да, я обчистила его до нитки, оставив буквально в одних простынях, но, во-первых, мне нужно было на что-то жить, а во-вторых — нечего было оставлять меня одну в Велларисе, зная, в каком я «положении».

Когда он прижал меня к стене и начал угрожать своим этим «шпионским» тоном, я поняла: старые фокусы сработают лучше всего. Он всегда хотел казаться главным, железным, непоколебимым. Но я-то знала, где у этого доспеха щели.

— Ну что ты такой напряженный? — прошептала я, обходя его и чувствуя, как его дыхание сбивается. Мои пальцы легко скользнули по его бедру, и я кожей почувствовала, как по его телу прошла волна. Он не отстранился. Это был хороший знак.

Когда он сорвался и поцеловал меня — грубо, отчаянно, — я поняла, что три тысячи золотых были забыты. В этом поцелуе было всё: его потерянная родина, которую он оплакивал каждую ночь, его мать, за которую он больше не мог отвечать, и та черная пустота, которую он так тщетно пытался заполнить своей миссией. В тот миг я стала для него единственным якорем в этом безумном мире белого мрамора.

— Я здесь от Лорекай, Ф, — выдохнула я ему в губы, когда мы на секунду оторвались друг от друга. — Она дала мне задание. Кто-то копает под неё на востоке, на производстве магических батареек. Если тебе она нужна — нам по пути.

Его бдительность таяла на глазах. Тот расчетливый шпион, которого боялся весь Велларис, сейчас просто смотрел на меня так, будто я была его последним шансом на спасение. Мы быстро договорились встретиться в портовом районе. На прощание я сунула ему в руку кольцо невидимости — мой личный «страховочный трос», который я хранила на самый крайний случай.

— Удачи, «блюститель», — подмигнула я и вышла первой.

Я спокойно отметилась в журнале посещений под своим именем — Анакис, помощница по особым поручениям (пусть Драйкорн потом гадает, кто я такая). А вот Фаургару повезло меньше.

Когда я уже выходила за ворота, внутри тюрьмы взвыли магические сирены. Комната истинного зрения всё-таки сработала. Я видела краем глаза, как в дверях возникла суматоха. Блюститель на входе заорал: «Мимик! Перевертыш в секторе!»

Сердце ушло в копыта, но тут я увидела, как из дверей выскочил «служащий», который на бегу просто… растворился в воздухе. Кольцо сработало. Стражники Алебастрового Щита в панике метались по площади, протыкая воздух мечами, но Фаургар уже был далеко.

Я быстрым шагом направилась к восточной окраине, к той самой таверне у «Бронзовой твердыни», где Приорин и Геллия наверняка уже доедали свою целебную кашу.

«Ну что ж, Фаургар, — подумала я, поправляя сумку, — три тысячи ты мне, может, и простил, но вот то, что я теперь в твоем отряде «официально» — это тебе еще предстоит переварить. И Лорекай не единственная, у кого для тебя есть сюрпризы».

Я шла на встречу с отрядом, и кончик моего хвоста довольно подергивался. Кажется, спасение мира только что стало семейным делом.

Горькая пресса и сладкий триумфЯ прислонилась к холодному камню в тени частного двора, наблюдая, как Фаургар пытается восстановить дыхание. Он всё еще выглядел как тот перепуганный служащий, но в глазах уже начала проступать знакомая холодная глубина.

— Кольцо, — я протянула руку, требовательно шевельнув пальцами. — Живо.

Ф отдал его без единого слова. Ни споров, ни попыток сострить. В этот момент я кожей почувствовала: он у меня на крючке. Я только что вытащила его задницу из самой защищенной дыры на этом острове, и теперь он в лепешку расшибется, чтобы доказать мне свою полезность. Мой план начал обретать плоть — заставить его убедить своих «святош», что я им жизненно необходима, а дальше… дальше я направлю их мощь туда, куда нужно Лорекай.

Найти остальных оказалось сложнее, чем я думала. Мы проверили два вонючих притона, которые сошли бы за «криминальное логово», но этих двоих там не было. Я уже начала злиться, пока не хлопнула себя по лбу.

— Ну конечно! «Таверна тысячи битв»! — я фыркнула, качая головой. — Они же тупые! Пытались найти воровскую гильдию или хоть какой-то приличный криминал, а в итоге, не сумев даже толком расспросить местных, приперлись в место, где по средам просто легально бьют морды. Гении конспирации, ничего не скажешь.

Премерзкие новостиТам мы их и нашли. Пока Ф, напустив на себя вид великого стратега, отправился к столу укрощать гнев паладинши и льва, я присела в углу и развернула свежий номер «Права Магов». Читать это было тошно. Газетенка явно спонсировалась кем-то, кто очень хотел стереть имя Лорекай из истории.

Осветили арест просто отвратительно: в статьях сквозило полное недоверие к её былым заслугам, будто она не декан великого Университета, а какая-то случайная выскочка. Зато Драйкорну пели такие дифирамбы, что сводило зубы. «Драйкорн наводит порядок», «Новая эра дисциплины»… Ага, ну-ну. Что бы этот мальчишка делал без её наставлений? Он способный, но без её железной руки Совет сожрал бы его за завтраком.

И, конечно, батарейки. Реклама магических накопителей была в каждой колонке, на каждой странице. «Кровь Фесии», «Энергия будущего», «Заряжайтесь у официальных партнеров Аркан’Зана». За эти куски заряженного камня сейчас грызлись все наверху, и Лорекай просто мешала им делить пирог. Я невольно вздохнула. Вот бы изучать это всё в Университете, видеть эти потоки своими глазами, а не читать дешевую пропаганду между рекламой новых магоповозок.

Трудный разговорЯ краем уха прислушалась к тому, что происходило за столом. Фаургар как раз проходил через стадию «отрицания» со стороны Геллии.

— И как получилось, что мы должны помогать воровке, которая нас обокрала и поставила миссию под угрозу?! — голос Геллии звенел от ярости. — Ф? Ты уверен, что это самое верное решение?

— У нас нет сомнений, что она — доверенное лицо Лорекай, — отрезал Фаургар..

— Ну, насчет того, что сомнений нет — это ты загнул, — вставил Приорин, раздраженно почесывая одну из своих паучьих лап.

— И тем не менее, это факт, — Ф подался вперед. — Никто не приведет нас к ней, кроме Анакис. Более того, Лорекай сама не хочет выбираться. Если мы выкрадем её против воли, она скорее испепелит нас на месте, чем скажет хоть слово о кирасе.

Это, кажется, подействовало. Приорин хмыкнул, признавая логику. Геллия всё еще выглядела так, будто её заставили проглотить дохлую крысу.

— Весомо, может быть. Но всё еще крайне несправедливо! — не унималась она. — У нас точно нет другого выбора?

— Это наша лучшая опция, — заключил Фаургар. — Либо она, либо мы ждем конца света в этой таверне. Позвольте мне отлучиться.

Он отошел к бару, где двое студентов Университета — парень и девушка — жарко спорили о судьбе Лорекай. Один кричал, что блюстители во всем разберутся, вторая клялась, что декан ни в чем не виновата. Фаургар вернулся через пять минут, удовлетворенно кивнув сам себе. Похоже, слухи в этой дыре распространялись быстрее, чем официальные депеши.

Потерянное звено Приорин, кажется, окончательно смирился с моим присутствием — или просто слишком проголодался, чтобы тратить силы на споры с воровкой. А вот Геллия продолжала смотреть на меня так, будто я была личным врагом её божества, подлежащим немедленному изгнанию. Ф подозвал меня к столу. Что ж, официальный контакт состоялся.

— Первая задача, которую поставила Лорекай — проверить склад с магическими батарейками на востоке, — произнесла я, выдерживая прямой взгляд каждого из них. — Там происходит что-то странное. Кто-то копает под производство, и нам нужно разобраться с этим раньше, чем туда нагрянут ищейки Совета Архимагов.

Геллия тут же порывалась что-то вставить, её рот уже открылся для очередного праведного возражения, но Ф незаметно — как он, наивный, думал — положил руку ей на предплечье.

Стервец. Значит, не совсем еще растаял под моими чарами в том кабинете, раз продолжает играть в командира и «успокоителя» паладинов.

Я обвела их взглядом, готовясь продолжить инструктаж, и вдруг осеклась. Внутреннее чутье вора, привыкшего считать всё — от монет до союзников, — подало сигнал тревоги. Какая-то деталь пазла отсутствовала.

— Погодите… — я нахмурилась, демонстративно пересчитывая их по головам. — У вас же был еще четвертый? Такой дерганый маг, вечно оглядывался… Флинт? Где он?

Приорин и Геллия переглянулись. На их лицах отразилось одинаковое, почти комичное выражение внезапного осознания. Они синхронно пожали плечами, озираясь по сторонам, словно Флинт мог материализоваться из пара каши.

— Кажется… — протянул Приорин, задумчиво почесывая затылок, — нам действительно нужно его найти.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. В Люксор’Энне «потерять» мага с рабской меткой — это не то же самое, что забыть кошелек в таверне.

— Ищите своего мага, — бросила я, резко вставая из-за стола. — Встречаемся здесь через час. Если он уже в тюрьме — нам хана, и никакие маски Ф нас не спасут. Если он просто валяется в канаве — мне, честно говоря, плевать, но без него мы на восточные склады не двинемся. Лишний источник магии нам там не помешает, даже если он дерганый.

Я вышла из «Таверны тысячи битв», чувствуя, как кончик хвоста раздраженно хлещет по голенищам сапог. Этот город начинал меня утомлять еще до того, как мы приступили к настоящему делу.

Глава 14: Осадок на дне кубка

Геллия

Весь день прошел в лихорадочных и, к моему растущему раздражению, бесплодных поисках. Мы прочесали Люксор’Энн от стерильных коридоров администрации до самых зловонных подворотен, где стены казались пропитанными грехом и сыростью. Но Флинт словно растворился в ослепительно белом мареве этого города.

На пристани мы ненадолго задержались. Моё внимание привлекла странная, почти пугающая картина: в гавани военный фрегат вытворял немыслимые вещи. Он то резко ускорялся, взрезая воду с неестественной силой, то закладывал крутые виражи, почти ложась на борт, то замирал на месте, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Учения? — буркнул Приорин, щурясь на солнце. — Или магам эвокации просто некуда девать энергию.

Я промолчала, но на душе было неспокойно. Корабль двигался рывками, напоминая марионетку в руках неумелого кукловода. Вскоре он выровнялся и быстро ушел за горизонт, оставив нас в тишине портовой суеты. Флинта не было и там.

К вечеру Анакис, проявив подозрительную осведомленность о внутренних протоколах местных служб, проверила списки задержанных.

— Его нигде нет, — отрезала она, поправляя свое роскошное пальто. Я была уверена — этот шелк куплен на те самые золотые, что она вырезала из наших кошелей. — Либо он уже на другом острове, либо сгинул в канаве. У нас нет времени на няньки. Завтра на рассвете выступаем на восток, на склады.

Холодная ночь и уязвленная гордостьАнакис демонстративно отказалась возвращаться в «Логово дракона». Лорекай, верная своей странной привязанности к этой воровке, выделила ей отдельное жилье в престижном районе. Тифлинша упорхнула туда, даже не обернувшись. Было почти жалко смотреть, как Фаургар весь день пытался казаться галантным кавалером из её прошлого, а в итоге остался у разбитого корыта.

Он вернулся в таверну мрачнее грозовой тучи. В номере его ждал всё тот же скрипучий диван и оглушительный храп Приорина. Леонин оккупировал всю кровать, раскинув свои мощные лапы так, что Фаургару пришлось буквально вжиматься в стену, чтобы пройти к своему месту.

В моей комнате, напротив, воцарился непривычный покой. Без Флинта воздух не был пропитан перегаром и нытьем. Мне не нужно было полночи прислушиваться, не задохнулся ли наш горе-маг в собственных пледах. Но эта тишина была… неуютной. Флинт стал чем-то вроде занозы: больно, раздражает, но когда её вынимают, чувствуешь странную пустоту.

Я подошла к зеркалу и расстегнула тяжелые пластины доспеха.

«Верный паж на коротком поводке», — вспомнила я, как Фаургар ловил каждое слово Анакис. Это вызывало во мне холодный гнев. Эта женщина не просто нас обокрала — она сейчас разгуливает в вещах, за которые мы платили кровью. Её меч, её вызывающее пальто…

Я внимательно осмотрела свое отражение. Я была выше этой тифлинши, в моей фигуре читалась мощь и многолетняя дисциплина, а не мягкая, расслабленная пухлость Анакис. Мой взгляд зеленых глаз был пронзительным, а черные брови придавали лицу ту самую суровую решимость, которая подобает паладину. Отсутствие хвоста я считала неоспоримым преимуществом — воин не должен зависеть от лишней конечности, которая только мешает в строю.

Я коснулась пальцами подбородка. Аккуратная, едва заметная бородка — «дар» от пояса Мангратума. Раньше она меня смущала, но теперь я видела в ней символ своей жертвы. Она шла мне, дополняя образ воителя, не знающего пощады к врагам веры. Я не позволю воровке разрушить то, что мы строили. Если Фаургар хочет превращаться в послушную тень из-за призраков прошлого — пусть. Мой путь — возмездие.

Утро предательского ароматаУтро началось не с зова горна, а с томительного ожидания. Пока солнце медленно карабкалось по белым стенам города Энн, мы с Приорином уже сидели внизу, проверив снаряжение.

Анакис заставила нас ждать целую вечность. Когда она наконец соизволила явиться, её вид лучился тем самым раздражающим благополучием, которое бывает только у тех, кто спит на шелковых простынях, пока другие несут стражу. Не успев сесть, она заявила, что не сделает ни шагу без кофе.

И тут Фаургар превзошел сам себя в подобострастии. Оказывается, он уже успел сбегать на рынок и выбрать лучшие зерна.

— Твой кофе, Анакис. Свежая обжарка, как ты любишь, — произнес он тем самым вкрадчивым тоном, от которого у меня сводило зубы.

Я монотонно помешивала ложкой в миске с кашей, стараясь смотреть в тарелку, а не на этот постыдный спектакль. Ледяной шпион вился вокруг преступницы преданным щенком, забыв о всяком достоинстве. В голове набатом била мысль о вопиющей несправедливости: мы едим кашу на воде, а воровка пьет лучший кофе из рук нашего товарища.

— Если все закончили с… дегустацией, — я выделила это слово особенно резко, — нам пора. Склады ждать не будут. И Флинт, если он еще жив, тоже.

Я встала, со звоном поправляя перевязь «Убийцы драконов». Приорин лишь тяжело вздохнул и поднялся следом. Нам предстоял восток. Запах озона и тайн Лорекай манил сильнее, чем аромат зерен Фаургара, но горечь в моем кубке сегодня была вовсе не от кофе.

Тени вины и зов битвы Мы потеряли Флинта. Эта мысль свербила под доспехами сильнее, чем любая бородка — цена могущества, которую взял с меня пояс Мангратума. Мы бросили его в самый важный момент, не помогли с тем, что жгло его душу — с этой проклятой рабской меткой. Мы просто позволили ему уйти в лабиринты чужого города.

Вчерашний день прошел впустую. Мы с Приорином топтали мостовые, не сделав ничего действительно полезного, пока Фаургар предавался старым страстям, окончательно потеряв голову от своей фиолетовой тени. Мои мрачные думы прервал леонин. Он выглядел бодрее всех нас, несмотря на то, что дрых почти до полудня, игнорируя хаос в наших рядах.

— Ну что ты задумалась, Геллия? — он хлопнул огромной лапой по столу так, что каша в моей миске подпрыгнула. — Скоро мы найдем, кому начистить морды, и с твоего лица наконец уйдет эта кислая гримаса. Пора размяться!

Я подняла на него взгляд. В словах варвара была простая, грубая истина, которой мне так не хватало среди интриг Фесии.

— Знаешь что? А ты прав, — я резко зыркнула на Анакис, которая как раз изящно, словно потомственная аристократка, пригубила свой идеальный кофе. — Наверняка скоро мы найдем тех, кому нужно принести заслуженное возмездие.

Я быстро доела кашу. Ощущение силы, исходящее от магического пояса, слегка притупило горечь вины, но раздражение никуда не делось. Оно лишь сменило направление.

Путь к Восточным воротамОбсуждение плана было коротким. Путь к складам батареек лежал через весь город на восток. Идти пешком под палящим солнцем в полном доспехе (или переставляя восемь лап, как Приорин) было бы безумием.

— Идти далековато, — заметила Анакис, поправляя свое роскошное, явно магическое пальто. — Нам нужен транспорт. У восточных ворот есть отличные конюшни. Я знаю одну, где не задают лишних вопросов и ценят золото выше родословной.

Мы двинулись через город. Я шла чуть позади, и мне было тошно наблюдать за этой парой. Фаургар и Анакис шли в таком идеальном взаимопонимании, будто и не было тех украденных трех тысяч и брошенной в Велларисе миссии.

Я не могла заставить себя отвести взгляд от нашей новой «союзницы», подмечая каждую деталь, которая кричала о её вероломстве. Анакис была буквально обвешана артефактами, которые испускали мягкое магическое сияние. Мои деньги пошли в дело — я видела их в блеске её новой одежды, в зачарованном мече, который она даже не пыталась прятать, словно имела на него законное право. Её манеры были невыносимы: эта подчеркнутая легкость и грация казались мне верхом лицемерия.

Сравнивая себя с ней в отражениях витрин магических лавок, я лишь крепче сжимала зубы. Я была выше этой тифлинши, сильнее и, видит Свет, честнее. Мои зеленые глаза смотрели на мир прямо, а суровый изгиб бровей говорил о решимости, которой не купить за украденное золото. Да, у меня была эта едва заметная бородка, но она лишь подчеркивала мою готовность к суровой жизни воина Света. Анакис же была лишь временной помехой на пути к истинной цели.

Конюшни «Быстрый Ветер»Мы подошли к массивным Восточным воротам, за которыми небо уже окрашивалось в серые, тяжелые тона промышленного района. Запах озона здесь становился отчетливее, перебивая аромат городских садов.

Конюшни встретили нас запахом сена, дегтя и едва уловимым статическим треском — здешних лошадей явно подкармливали магическими добавками для выносливости. Фаургар тут же взял дело в свои руки. Его голос лился как патока, когда он убеждал конюшего — жилистого старика с лицом, похожим на сушеную кору, — выдать нам «что-нибудь надежное и неприметное».

В итоге выбор пал на крепкую кобылу и открытую повозку, достаточно широкую, чтобы Приорин мог разместить там свои конечности, не рискуя вывалиться на повороте.

— С вас восемьдесят золотых за аренду и триста монет залог, — проскрипел старик, выставляя на прилавок кристаллический терминал.

Настал момент истины. Я вышла вперед, стараясь, чтобы мои латные перчатки не дрожали. Все взгляды — и особенно насмешливо-любопытный взгляд Анакис — пригвоздили меня к месту. Я достала ту самую серую магическую скрижаль из банка. «Хоть бы эта магократическая чепуха не подвела», — взмолилась я про себя.

Я приложила скрижаль к терминалу. На секунду воцарилась тишина. Затем руны на моей дощечке вспыхнули мягким зеленым светом, и терминал издал мелодичный звон.

— Оплата принята, — кивнул старик, отдавая мне поводья.

Душа, до этого момента обитавшая где-то в районе пяток, рывком вернулась на место. Я выпрямилась, чувствуя, как по телу разливается волна законной гордости. Я была полезна. Пока Фаургар тратил слова, а Анакис просто красовалась в своем пальто, я обеспечила нас движением.

Я обернулась к отряду, не скрывая торжествующего блеска в глазах. Однако мой триумф натолкнулся на высокомерный взгляд тифлинши. Она едва заметно приподняла бровь, словно хотела сказать: «Посмотрите-ка, наша паладинша научилась пользоваться камнем, какая забавная дикарка».

Внутри всё вспыхнуло. На мгновение захотелось высказать ей всё — и про деньги, и про то, что её «помощь» нам еще аукнется. Но железная дисциплина Эртрузии взяла верх. Я лишь крепче сжала поводья и коротко кивнула Приорину.

— Грузимся, — отрезала я. — Возмездие само себя не осуществит.

Леонин с удивительной ловкостью запрыгнул в повозку, заставив рессоры жалобно скрипнуть. Мы тронулись. За воротами города Энн изящные белые шпили быстро исчезли, уступая место приземистым, закопченным зданиям мануфактур. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом плавленого металла. Мы приближались к сердцу промышленности Фесии — к складам, где Лорекай хранила свои самые опасные секреты.

Сталь и ядДорога на восток, казавшаяся бесконечной под палящим солнцем, с наступлением сумерек стала по-настоящему зловещей. Воздух здесь был сухим и наэлектризованным — близость мануфактур давала о себе знать статическим треском в волосах и привкусом металла на языке. Тени от приземистых заводских построек удлинялись, превращаясь в костлявые пальцы, тянущиеся к нашей повозке.

Анакис, сидевшая на козлах рядом с Фаургаром, наконец нарушила молчание:

— Почти на месте. Еще час, и мы увидим дежурные огни цехов.

Фаургар сжимал поводья, но его внимание, обычно острое и холодное, как бритва, сейчас было позорно приковано к тифлингше. Они о чем-то переговаривались вполголоса, и это их шептание — интимное, неуместное — заставило нашего «великого стратега» пропустить момент, когда из придорожных зарослей выметнулась черная тень.

Удар был молниеносным и профессиональным. Фигура в глубоком капюшоне полоснула нашу лошадь по горлу прежде, чем я успела выхватить меч. Бедное животное издало захлебывающийся хрип и рухнуло, забившись в агонии. Повозку рвануло вперед, нас едва не выбросило на камни. Грохот разбитого дерева и предсмертный хрип кобылы стали сигналом к началу бойни.

Сеча в сумеркахЯрость вспыхнула во мне мгновенно, выжигая усталость. Приорин взревел — этот звук, полный первобытной мощи, заставил бы любого смертного замереть, — и его восемь лап спружинили, вынося его из повозки. Мы не ждали приказов. Враг был уже здесь, в круге света, который отбрасывали магические фонари.

Фаургар, сбросив с себя оцепенение, мгновенно оценил ситуацию: пять целей. Двое справа, один у туши лошади, двое заходили с тыла, бесшумно скользя по серой пыли.

— Дроу! — выкрикнул он, перекатываясь за борт повозки и вскидывая свои колдовские арбалеты.

Мы с Приорином бросились на тех, что заходили справа. Темные эльфы двигались с пугающей, почти жидкой грацией. Их кривые ятаганы мерцали в лунном свете, словно покрытые инеем. Но за моей спиной была мощь Эртрузии, а рядом — леонин, способный разорвать голыми руками молодого дракона. По крайней мере, я так думала.

Силовые болты Фаургара с гулом рассекали воздух, вспыхивая при попадании. Один из снарядов угодил в убийцу лошади, сбив того с ног, и Анакис, оказавшаяся рядом с пугающей быстротой, закончила дело коротким, выверенным ударом. Её движения были лишены пафоса — чистая, холодная эффективность мясника, знающего анатомию.

«Хорошо сражается, — промелькнуло в голове, когда я парировала выпад своего противника. — Для воровки».

Яд и падениеНо ситуация резко, катастрофически ухудшилась. Приорин, который обычно выдерживал удары, способные свалить быка, внезапно пошатнулся. Я увидела всего пару порезов на его шкуре — тонкие, едва заметные красные нити. Его взгляд мгновенно стал остекленевшим. Великий воин рухнул на колени, а затем и вовсе растянулся на земле, не в силах пошевелить даже когтем.

Я осталась одна против двоих. Эти дроу явно привыкли охотиться на паладинов в тяжелой броне. Пока один заставлял меня тратить силы на широкие замахи, вторая — женщина с лицом, застывшим в маске ледяного презрения — искала сочленения моих доспехов.

Я почувствовала укол в районе шеи, за которым последовал холод. Парализующий яд темных эльфов начал свой танец в моей крови. Мир вокруг поплыл, очертания врагов двоились. Мне показалось, что я удачным выпадом пронзила сердце врага, но «Убийца драконов» лишь рассек воздух — это была иллюзия, порожденная отравой.

Мои ноги подкосились. Со звоном лат я упала рядом с неподвижным Приорином. Я могла только смотреть, как дроу, не обращая на нас больше внимания, переступают через наши тела, направляясь к повозке, где закрепились Фаургар и Анакис.

Другой ФаургарТо, что произошло дальше, окончательно запутало мои гаснущие мысли. Фаургар, закончив дуэль с арбалетчиками — их головы буквально разлетелись от точных попаданий магической силы, — вдруг отбросил дистанционное оружие.

Я не верила своим глазам. Из-за спины он выхватил… огромный, чудовищный двуручный меч. Этот клинок… он выглядел как то самое проклятое оружие из моих кошмаров о Милатере. Черная сталь, по которой пробегали багровые искры.

Но Фаургар... он больше не был тем вкрадчивым шпионом или изящным эльфом. Он владел этим весом с такой легкостью, будто тренировался с ним десятилетиями. Он превратился в машину смерти, в вихрь из стали и ярости.

Пока Анакис кружилась в смертоносном танце, уворачиваясь от выпадов и вскрывая глотки, Фаургар наносил сокрушительные удары своим двуручником. Дистанция, которую он держал, не давала дроу ни единого шанса подойти. Один взмах — и эльф перерублен пополам вместе с доспехами. Другой — и голова нападавшего улетает в темноту.

Бой завершился жутко. Анакис перерезала горло последнему мужчине, а Фаургар просто схватил оставшуюся женщину-дроу за голову своей свободной рукой. Её лицо в тот же миг покрылось седой ледяной коркой, глаза лопнули от мороза. Я видела, как он буквально высасывает из неё жизнь… и, кажется, что-то еще.

Его фигура в лунном свете казалась огромной и чужой. Это был не наш Фаургар. Это было нечто, пришедшее из тех же теней, что и Милатер. И прежде чем тьма окончательно сомкнулась перед моими глазами, я задалась вопросом: кого именно мы спасаем, и не является ли наш союзник большей угрозой, чем те, с кем мы сражаемся?

Горькое пробуждение и синий туманГеллия

Действие паралича спадало мучительно — словно тысячи ледяных игл одновременно вонзились в мышцы. Когда Фаургар помог мне подняться, я едва устояла на ногах, опираясь на эфес «Убийцы драконов». В воздухе, перемешанном с запахом озона и запекшейся крови дроу, повисло тяжелое молчание.

Я невольно посмотрела на Анакис. Даже в этом хаосе её движения сохраняли пугающую точность. Я отметила, как она перехватила кинжал для добивающего удара — скупое, выверенное движение кисти, перевод веса корпуса в одну точку. Так учат не в академиях, а в подворотнях, где ценой ошибки становится жизнь. Это была чистая, концентрированная эффективность, и мне, как воину, было трудно этого не признать. Но признание лишь усиливало мою неприязнь.

— Они сбежали с производства, — глухо произнес Фаургар. Он вытирал свой чудовищный клинок, и в следующее мгновение меч просто исчез, растворившись в воздухе. — Сказали, что не могут больше участвовать в «принесении жертв». Хотели украсть секреты и наладить свое дело на стороне.

«Жертвы на производстве». Эти слова отозвались во мне не удивлением, а мрачным узнаванием. В Эртрузии нас с детства учили, что любая магия, кроме божественной — это скверна. Нам говорили, что за каждым великим заклинанием стоит сделка с демонами, а сила чародеев всегда замешана на крови и страданиях. Глядя на эти закопченные заводы, я понимала: жрецы не лгали. Белые шпили Люксор’Энна были лишь нарядным саваном, скрывающим ту же самую гниль. Магия Фесии не пахла верой, она воняла первородным злом, просто здесь его научились упаковывать в красивые стеклянные батарейки. Мои мысли подтверждались: нет иного пути, кроме Света, а всё остальное — лишь попытка продать душу подороже.

— Посмотрите на них, — голос Анакис прозвучал как удар хлыста. Она кивнула в нашу сторону, обращаясь к Фаургару. — Эти двое выглядят как балласт, Ф. Обуза. Может, нам стоит оставить их здесь и закончить дело вдвоем? Ты же видишь, они бесполезны против настоящих бойцов.

Эти слова ударили сильнее, чем ятаган. И самое страшное — Фаургар не бросился на нашу защиту. Он лишь задумчиво посмотрел на восток, где над горизонтом дрожало марево заводов, будто прикидывая в уме, сколько еще миль мы сможем прохромать.

Я сжала рукоять меча до скрипа в перчатках. Неужели мы действительно стали лишь декорациями для этого «нового» Фаургара и его вороватой спутницы?

Синее оцепенениеМы продолжили путь пешком, оставив позади трупы эльфов и остатки своей гордости. Ночной воздух становился всё более тяжёлым, пропитанным едким озоном и каким-то сладковатым, металлическим привкусом. Вскоре перед нами открылась сцена, от которой даже Приорин в замешательстве замер.

Прямо посреди дороги стояли звери. Лисы, волки, медведь — все они замерли в жутком оцепенении, повернувшись к нам спинами. Они не проявляли агрессии, они просто... впитывали что-то перед собой.

Фаургар первым двинулся вперед, бесстрашно проходя мимо застывшего волка.

— Смотрите, — позвал он. — Здесь разбились магические батарейки.

Под ногами мерцала лужа густой синей эссенции. Животные, словно в трансе, лакали испарения, впитывая магию каждой клеткой. Фаургар осторожно толкнул волка в бок — зверь мягко подался, как тряпичная кукла, но тут же вернулся в прежнее положение, продолжая свою безумную трапезу.

Это было омерзительно. Наркомания, возведенная в ранг природного закона.

Случайно или намеренно, Фаургар опустил ладони в само облако эманации. Его татуировки вспыхнули ядовито-фиолетовым светом. Он обернулся к нам, и в его глазах я увидела лихорадочный блеск, от которого мне захотелось перекреститься.

— Любопытно… моя магия полностью восстановилась. Этот разлив — как инъекция чистой силы прямо в вены.

Он улыбнулся, и в этой улыбке я увидела окончательное падение. То, что он называл «чистой силой», для меня было концентрированной скверной. Мы в Эртрузии молились месяцами, чтобы обрести крупицу божественной благодати, а он просто черпал мощь из лужи разбитых секретов. В этот момент я поняла: пропасть между нами стала непреодолимой.

Тень мечаЯ чувствовала себя физически здоровой — царапины от ятаганов дроу затянулись, а яд окончательно покинул жилы, — но моя вера в себя была подорвана. Я посмотрела на Приорина. Наш бесстрашный леонин теперь шел осторожно, почти крадучись. Его взгляд постоянно метался по сторонам, и в нем больше не было той искры первобытной ярости. Поражение от дроу ранило его дух сильнее, чем тело.

Я не выдержала и подошла к Фаургару. Вопрос жёг мне язык с самого момента окончания боя.

— Фаургар, что это был за меч? Тот двуручник…

— Это меч Милатера, Геллия. Тот самый, что ты носила раньше, — ответил он спокойно, даже не замедляя шага.

— А ты уверен, что справишься с его проклятием? — я резко схватила его за локоть, заставляя остановиться. — Ты же видел, что сделали предметы Милатера с теми могучими воинами прошлого. Дуайта — этого исполина, легенду Аколиса — сожрал шлем. Хэнк, чья сила воли была притчей во языцех среди изгоев Веллариса, сначала потерял себя из-за перчаток, а потом его окончательно переварил шлем. Если даже такие титаны не смогли устоять, что заставляет тебя думать, будто ты — другой? Ты играешь с огнем, который уже обратил в пепел тех, кто был сильнее нас всех!

Фаургар остановился и посмотрел мне прямо в глаза. Его лицо было непроницаемым.

— Я помню наше обещание не иметь секретов друг от друга, — произнес он мягко, но в его голосе проступила сталь. — Но в этом случае я прошу тебя просто поверить мне. У меня есть силы этому противостоять. Большего я сказать не могу.

Он не рассказал о Венеции. Не рассказал о той ужасающей цене, которую платит за свою новую мощь. Сомнения внутри меня заворочались с новой силой. В Эртрузии говорили: если воин скрывает источник своей силы, значит, этот источник отравлен.

Шестеренки Фесии Люксор’Энн, который я видела раньше — город белого мрамора, фонтанов и надменных лиц, — закончился у Восточных ворот. Здесь, на окраине, Фесия обнажила свои истинные клыки.

Промзона напоминала развороченное чрево огромного зверя. Вместо изящных шпилей небо подпирали гигантские закопченные трубы, изрыгавшие густые снопы фиолетовых искр. Воздух здесь не просто пах металлом — он вибрировал. Низкий гул, идущий от мануфактур, отдавался в зубах и заставлял пластины моего доспеха мелко дрожать. Под ногами была не чистая мостовая, а слой серой жирной пыли, перемешанной с осколками отработанных кристаллов.

Склад «Нулевого сектора» выделялся даже в этом унылом ландшафте. Огромная, приземистая коробка из серого камня, лишенная каких-либо украшений. Здание выглядело неприступным: никаких окон на уровне человеческого роста, только узкие бойницы вентиляции под самой крышей и мутные зенитные фонари наверху, сквозь которые пробивался тусклый синий свет внутреннего освещения. От земли под фундаментом доносилось странное ритмичное гудение, словно там билось механическое сердце.

— Гнездо стервятников, — прошептал Приорин, озираясь.

Фаургар сразу включил своего «внутреннего ищейку». Он методично осмотрел тяжелые ворота, поводя ладонью вдоль стыков, словно считывал невидимые глазу магические замки. Мы стояли по бокам, вжимаясь в холодный бетон. Анакис, кутаясь в своё вызывающе дорогое пальто, устроилась за нашими спинами.

— Не открывайте главные ворота, пока я не проверю верхний уровень, — бросил Фаургар и с удивительной ловкостью, цепляясь за выступы кладки, вскарабкался на крышу.

Мы с Приорином переглянулись с невольным облегчением. В этом жесте, в этой профессиональной осторожности мы снова узнали «нашего» Фаургара. После того случая с двойниками в подземелье храма тень сомнения всегда преследовала нас. Но сейчас, видя его привычную расчетливость, я почувствовала, как часть груза упала с моих плеч.

Каменная засадаВнезапно в моей голове, прямо под шлемом, прозвучал спокойный, вибрирующий голос Фаургара:

«Внутри чисто. Живых сигнатур не вижу. Входите через боковой шлюз».

Анакис среагировала первой — то ли от излишней самоуверенности, то ли желая уязвить нас своей «полезностью». Она толкнула узкую стальную створку и шагнула в полумрак. В ту же секунду здание содрогнулось.

Внутри царил хаос. Казалось, кто-то в панике эвакуировал готовую продукцию: по полу тянулись глубокие борозды, повсюду валялись разбитые корпуса батареек, из которых вытекала та самая синяя дрянь, что мы видели в лесу. Но Анакис едва успела это заметить — сверху на неё рухнула гора камней и строительного мусора.

Это не был обычный обвал. Магия, разлитая здесь в избытке, в мгновение ока сплела камни в коренастую, массивную фигуру. Перед нами вырос гранитный исполин, напоминавший чудовищно раздутого дварфа с бородой из острых валунов. Издав утробный скрежет, монстр обрушил кулак туда, где секунду назад стояла воровка.

Анакис, взвизгнув скорее от неожиданности, чем от испуга, юркнула в сторону бокового кабинета, а мы с Приорином, не сговариваясь, бросились в лобовую атаку.

Гнев стихийТопор Приорина с сухим, костяным стуком отскакивал от каменной брони. Без магического усиления сталь лишь высекала искру. Леонин кружил вокруг, используя все свои восемь лап, чтобы сохранять маневренность, но он был лишь отвлекающим маневром.

Настоящий бой вела я. «Убийца драконов» пел в моих руках, наливаясь тяжестью. Каждый мой выпад превращал куски гранита в пыль, но стоило мне отсечь монстру конечность, как камни с пола тут же притягивались обратно, срастаясь.

И тут потолок склада взорвался дождем из стекла.

Фаургар спикировал сверху, разбивая зенитный фонарь. Он приземлился в самом центре зала, и в тот же миг воздух вокруг него закипел. Из теней и магических утечек соткались новые кошмары: пылающий огненный эльф и водяной гном-переросток. Огромные, трехметровые эманации чистой стихии заполнили склад. Это были не просто охранники — это были перегруженные, сошедшие с ума предохранители всей системы.

Фаургар выхватил черный меч Милатера.

— Приорин, займи Каменного! — скомандовал он, и его голос теперь звучал как скрежет металла. — Геллия, Огонь на тебе!

Я бросилась на пламенную фигуру. Жар был невыносимым, доспех начал раскаляться, а бородка на подбородке, казалось, вот-вот вспыхнет. Но я была паладином. Я была щитом.

— Ради Света и возмездия! — прохрипела я, обрушивая клинок на эльфа.

Его кожа уже начала покрываться болезненными ожогами от невыносимого жара огненного эльфа, но он снова сжал рукоять того жуткого двуручника. На моих глазах ледяная корка, пахнущая могильным холодом, окутала его тело, создавая временный доспех. Он сосредоточился на водяном монстре, превращая его бурлящую плоть в ледяные забереги, но огненная эманация теснила его, заставляя пар валить от него клубами.

Мы с Приорином поняли друг друга без лишних команд. Варвар, чьи восемь лап двигались в безумном ритме, принял на себя весь гнев каменного голема. Он буквально подставлялся под сокрушительные удары, выигрывая для меня секунды. Благодаря моему «паучьему зрению» я видела не просто камни, а магические токи, пульсирующие внутри дварфа.

Три ядра. Три узла плетения.

Я сделала резкий выпад, проводя лезвием сразу по двум точкам. «Убийца драконов» прошел сквозь магическое средоточие, как сквозь масло, и каменный исполин с оглушительным грохотом рассыпался на бесформенные валуны.

Не теряя ни секунды, мы ворвались в кабинет, откуда неслись крики помощи.

Битва в кабинетеТам Анакис вела безнадежный бой. Воздушное чудище, которое её зажало, меньше других походило на живое существо — это был яростный вихрь, вооруженный прозрачными, как бритва, лезвиями.

Эти клинки методично превращали её дорогущее магическое пальто в жалкие лохмотья. На долю секунды я ощутила злое, почти греховное удовлетворение: «Так тебе и надо, вот и ушли наши три тысячи золотых в лоскуты». Но взгляд тифлингши… в нем был не просто страх. В нем было отчаяние. Она слабела.

Очередной воздушный удар отбросил её прямо на Приорина. Тот поймал её всеми лапами и рыкнул, бросаясь на монстра с голыми руками, но воздух не ухватить когтями.

— В сторону! — крикнула я, перехватывая меч.

Я вознесла короткую молитву Тиру, прося его направить мою сталь. Мой взгляд пронзил воздушную завесу, обнаружив центр вращения — маленькую, мерцающую точку в самом сердце бури. Один точный удар — и вихрь опал, оставив после себя лишь легкий сквозняк и запах пыли.

Момент истиныЯ повернулась к Анакис. Она тяжело дышала, зажимая глубокие порезы на плечах. Я подошла к ней, и на мгновение мы замерли. Вся моя неприязнь, вся ревность и гнев на её воровство столкнулись с моим долгом паладина.

Подавив гордость, я приложила руки к её плечам.

— Даруй исцеление, — прошептала я.

Благословенное тепло потекло из моих ладоней. Я видела, как края ран начали стягиваться. В этот момент Анакис впервые посмотрела на меня не со своим обычным высокомерием, а с искренней, почти детской благодарностью. В глубине её зрачков я увидела не заносчивую воровку, а израненную душу, которая всю жизнь пыталась доказать свою важность тому, кто её предал.

В главном зале всё стихло. Фаургар стоял посреди лужи грязной воды и пепла, тяжело опираясь на свой черный меч. Элементали были повержены.

Подвал «Нулевого сектора» и эльфийский след Мы тщательно осмотрели склад, но поначалу всё казалось разочаровывающе обыденным. Просто бесконечные стеллажи, просто пыльные ящики с готовой продукцией. Даже моё «истинное зрение», дарованное этими четырьмя лишними паучьими глазами, не видело ничего, кроме скучных магических контуров батареек.

Когда мы уже были готовы уйти, Фаургар, лавируя между массивными лапами Приорина, случайно притерся к одному из штабелей ящиков ближе, чем планировал. Что-то в его взгляде изменилось — он замер, почуяв неладное. Подозвав леонинца, они вдвоем навалились на груз. Скрежет дерева по камню, глухой щелчок скрытого рычага — и часть пола бесшумно ушла в сторону. У этого места была скрытая сторона, и она пахла гораздо серьезнее, чем просто склад.

Мы спустились по винтовой лестнице в массивное подземное помещение. Здесь не было следов спешного бегства. Стеллажи ломились от батареек, но воздух здесь был другим: сухим, стерильным и пронизанным ароматом дорогого табака и воска. В глубине зала, у одной из стен, копошилась фигура.

Фаургар знаком велел нам затаиться. Я, понимая, что в моих тяжелых доспехах я — ходячая кузня, предпочла остаться в тени колонн, держа дистанцию. Фаургар скользнул вперед, сливаясь с тенями. Через мгновение в моей голове раздался его голос:

«Их двое. Похоже, маги. Я возьму одного, вы — второго».

Анакис, скрытая своим кольцом невидимости (еще одна дорогая игрушка, купленная на наши честно заработанные монеты), телепатически попросила его подождать. Она создала звуковую иллюзию — нежный, зовущий голос раздался из-за ящиков неподалеку от неё.

Наблюдая за этим, я вдруг поняла, что Анакис больше не пугает меня. Все её ужимки, эти невидимые исчезновения и игры в прятки казались мне теперь детским кривлянием, набором фокусов для ярмарки. Но куда больше меня беспокоил Фаургар. Он стал мутным, как застоявшаяся вода. Слишком много тайн, слишком много недомолвок и этот его новый меч... Если когда-то я и думала, что между нами может что-то быть, то теперь эта мысль казалась грубой ошибкой.

Я невольно покосилась на Приорина. Он стоял рядом — надежный, честный в своей ярости и преданности. Мой взгляд скользнул по его мощным паучьим лапам, которые подрагивали в ожидании рывка. Приорин никогда не лгал мне. Он не скрывал свою суть за масками шпиона. В этом безумном мире магократов он оставался чем-то настоящим, твердым, как скала.

Тем временем план Анакис провалился — фигура в капюшоне лишь насторожилась, не спеша идти на зов. Фаургар среагировал мгновенно: из его рук выметнулась волшебная веревка. Она скрутила ближайшего мага так плотно, что кончик узла забил ему рот, не давая произнести ни слова заклинания. Мастерски. Чисто. Холодно.

Приорин же вихрем вылетел на вторую фигуру. Тот защищался на удивление ловко, выставив перед собой короткий магический жезл, но когда из тени вышла я, обнажив «Убийцу драконов», чей блеск разрезал полумрак подвала, незнакомец вздрогнул и поднял руки.

— Rendez-vous! Je me rends! — выкрикнул он на чистом, певучем эльфийском.

Я замерла, опустив острие меча. Его манеры, кружевные манжеты, выглядывающие из-под дорожной мантии, и этот высокомерный акцент заставили меня прозвать его про себя «эльфофранцузом». Хорошо, что я знала этот язык, иначе мой клинок уже закончил бы его расследование.

— Он говорит, что сдается, — перевела я остальным, не сводя глаз с эльфа.

Тот бросил жезл на пол и брезгливо поправил воротник, словно его больше заботил внешний вид, чем острие меча у горла.

— Мы расследователи Совета Архимагов, — произнес он на общем языке, тяжело дыша. — Мы ищем людей. Массовые пропажи по всей Фесии ведут в этот сектор. Мы не ожидали встретить здесь… вас.

Я кожей почувствовала ненависть, исходящую от Анакис. Она смотрела на них так, будто хотела испепелить на месте — всё-таки она была безгранично предана Лорекай и считала любое вмешательство Совета личным оскорблением своей госпожи. Но Фаургар не стал обострять. Он ослабил хватку веревки, и второй маг, наконец сплюнув, подтвердил слова напарника.

Я переводила их путаные признания, пока мы осматривали зал. Фаургар делал вид, что не понимает ни слова, хотя я была уверена, что его шпионское прошлое включало в себя знание всех наречий континента.

— А этот проход? — спросила я, указывая на абсолютно пустую стену в боковой части комнаты. — Вы его осматривали?

Маги переглянулись в недоумении. Для них там был просто глухой стеллаж с пустыми бутылями. Но мои четыре дополнительных паучьих глаза видели сквозь иллюзию так же ясно, как сквозь чистое стекло. Плетение дрожало, скрывая за собой продолжение коридора.

Я сделала вид, что просто нашла следы на полу (нужно же поддерживать репутацию детектива, а не мутанта), и с силой толкнула «стену». Плетение лопнуло с сухим треском, и перед нами открылся темный зев коллектора.

— Идемте, — бросила я, стараясь не смотреть на Анакис. — Там кто-то есть. И этот «кто-то» умирает.

Шляпа и мертвецы Мы двинулись по длинному, сырому коридору, который уводил нас всё дальше от стерильных лабораторий и всё глубже под фундамент восточной промзоны. С каждым шагом воздух становился тяжелее. К запаху озона примешивался новый, вызывающий у меня зуд под доспехами аромат — пауков.

Липкая, серая паутина гирляндами свисала с углов, а на камнях проступали характерные знаки, выжженные кислотой. Символы Ллос. Её присутствие здесь было почти осязаемым — оно давило на плечи, напоминая о тенях Милатера и той тьме, что всегда следует за темными эльфами.

Коридор закончился внезапно. Мы вырвались на широкое пространство коллектора и застыли, словно наткнулись на невидимую стену.

Поле жатвыТам, в неверном свете наших магических огней, открылась панорама настоящей, методичной бойни. Десятки тел были свалены в бесформенные кучи, и смерть здесь не выбирала сторону. Я видела обугленные остатки стражников Алебастрового Щита, чьи доспехи оплавились, превратившись в металлические саваны. Рядом с ними лежали разорванные тела наемников в серых плащах — их плоть была вспорота с такой яростью, будто на них напал разъяренный зверь. В этой кровавой каше выделялись и дроу: их темная кожа казалась пепельной в полумраке, а изогнутые ятаганы так и остались намертво зажатыми в окоченевших пальцах.

Запах крови был таким густым и приторным, что его хотелось соскребать с лица. Желудок предательски сжался, но я заставила себя смотреть.

А посреди всей этой вакханалии, на небольшом островке из чистого камня, стоял Флинт. Наш вечно дерганый маг, который еще вчера боялся собственной тени. Он как раз наклонился и поднял из лужи крови чью-то нелепую, широкополую пиратскую шляпу. С совершенно отсутствующим видом он принялся невозмутимо отряхивать её от пыли и ошметков плоти, словно это была самая важная задача в его жизни.

Увидев нас, он даже не вздрогнул. В его глазах не было привычного бегающего огонька — только пустая, ледяная глубина. Он медленно поправил шляпу на голове, слегка сдвинув её набок, и со вздохом произнес:

— Ну, вы, конечно, вовремя.

Глава 15: Ветер перемен и пиратская доля

Флинт

Сидеть в подворотне, прижимая к груди бутылку с сомнительной водой, — не совсем тот триумф, о котором я мечтал, когда сбегал из Веллариса. Солнце Люксор’Энна светило ослепительно ярко, словно издеваясь над моим похмельем и общим состоянием экзистенциального ужаса.

В остальном-то всё было неплохо: каша с утра оказалась терпимой, в кармане ещё звенели украденные у Приорина монеты, а стража всего города, судя по всему, вот-вот должна была начать на меня полномасштабную охоту. Жизнь била ключом, в основном по голове.

Я разглядывал свои дрожащие пальцы и думал о том, что этот «безупречный» мир Фесии — просто ещё одна клетка, только выкрашенная в белый цвет и пахнущая дорогими духами.

От философских раздумий меня оторвала тень, упавшая на мои сапоги. Прямо передо мной замер гном. Он выглядел так, будто сошёл со страниц приключенческого романа о южных морях, который забрел не в ту сказку: ослепительно белая рубашка, тёмный жилет и — боги, какая у него была шляпа! Настоящая пиратская треуголка, надетая с таким залихватским видом, что я невольно залюбовался.

«Мне нужна такая же», — промелькнуло в голове. В ней я бы точно не выглядел как беглый раб, а как минимум как человек, у которого есть план (даже если его нет).

Гном не стал дожидаться, пока я его обнюхаю.

— Меня зовут Джонатан Воробиус, — произнёс он, и в его голосе прозвучали нотки старой доброй морской соли и дешевого рома. — Я тоже раб господина Глиндорна Звездоплава.

Я едва не выронил бутылку. Глиндорн Звездоплав. Имя моего настоящего хозяина, которое тот дотошный чиновник в администрации выудил из пыльных архивов, прозвучало как смертный приговор и надежда одновременно.

— Я здесь, чтобы сопроводить тебя к нашему господину, — Джонатан лихо подмигнул мне и усмехнулся, обнажив ряд крепких зубов. — Избавимся наконец от этих меток, парень. Все и разом.

Он подошёл ближе, его голос стал тише, но веса в нём прибавилось.

— Не подавай виду, но мы идём на корабль. Там эти алебастровые псы из Щита нас не достанут. Ты, конечно, наделал тут шуму в канцелярии... в нашем деле так нельзя, смекаешь? Нам не нужны лишние глаза, пока мы не покинем гавань.

Я посмотрел на него. Гном, пиратская шляпа, обещание свободы от жгучей синей дряни на плече. Это звучало как классическая ловушка, в которую обычно попадают герои дешевых баллад, но у меня не было выбора. Либо я иду за этим Воробиусом, либо меня скрутят блюстители Таркса и вернут в стойло, предварительно выпотрошив за подделку документов.

— Смекаю, — буркнул я, поднимаясь на ноги и отряхивая пыльные штаны. — Веди, Джонатан. Только если ты меня обманываешь, я превращу твою треуголку в пепельницу, клянусь всеми забытыми богами.

Портовый сюрреализмМы двинулись к порту, стараясь держаться густых теней от белокаменных арок. Моё сердце колотилось где-то в районе кадыка, а перед глазами всё ещё стоял смутный образ этого Глиндорна. Кто он? Почему он ищет «своих» рабов именно сейчас? И что за корабль ждёт нас в этой ослепительно белой гавани?

Пребывание в порту Люксор’Энн превратилось для меня в сюрреалистичный сон. Белый мрамор причалов, крики чаек, соленый ветер и гул магических двигателей магоповозок создавали какофонию, от которой раскалывалась голова. Я шел за Джонатаном Воробиусом, словно привязанный невидимой нитью, едва успевая переставлять ноги.

— Идём быстрее, — шепнул гном, поправляя свою великолепную шляпу. — Ветер перемен уже наполняет паруса, а Глиндорн не любит ждать тех, кто плетется в хвосте.

Мы миновали главный терминал и свернули к техническим докам, где воздух был пропитан не духами аристократов, а запахом машинного масла, озона и тухлой рыбы.

— Нам туда, — Джонатан указал на странное судно, пришвартованное у самого края пирса. Оно не походило на изящные яхты Фесии. Это был ощетинившийся пушками и магическими излучателями зверь, чей корпус был выкрашен в цвет грозового неба.

Я сглотнул. Кажется, моё «тихое» бегство превращалось в полноценное пиратское приключение, к которому я был готов примерно так же, как Приорин к балету. Но отступать было поздно — позади уже послышались свистки патрульных.

Фрегат «Звездный странник»Когда мы подошли к причалу, я задрал голову так сильно, что чуть не потерял равновесие. Перед нами возвышался «Звездный странник» — массивный фрегат, который в прошлой жизни явно был грозой морей и любимцем адмиралтейства, но теперь выглядел как плод безумной любви старой калоши и высокотехнологичной лаборатории.

Его палубы обросли магическими накопителями, словно судно подцепило какую-то светящуюся чесотку. Всюду торчали антенны для улавливания эфира, похожие на лапы гигантских насекомых, а вместо привычных пушечных портов по бортам зияли странные люки, подернутые маревом силовых полей. Внутри фрегат и вовсе напоминал летучую тюрьму: вдоль бортов тянулись бесконечные ряды клеток, сплетенных из чистой, пульсирующей энергии. В воздухе висел такой густой гул, что у меня начали зудеть зубы — казалось, здесь перевозят артефакты такой мощи, что обычное дерево давно бы превратилось в горстку пепла, не будь оно защищено десятком экранирующих заклинаний.

Джонатан быстро провел меня по палубе, по-хозяйски похлопывая по плечу и представляя команде. И вот тут-то меня и прошиб настоящий, качественный холодный пот.

Братство Синей МеткиЗнаете, в Люксор’Энне всё так правильно и стерильно, что любая странность бросается в глаза, как клякса на скатерти. Но здесь странность была возведена в абсолют. Все — от кока, мешавшего что-то подозрительно ароматное в огромном котле, до хмурого канонира, протиравшего магический излучатель, — носили на коже синие рабские метки. Точно такие же, как та, что жгла моё плечо.

Это не были оранжевые знаки «активного услужения», которые делают из людей послушных кукол, и не серые клейма «товара на продажу». Это был знак личной принадлежности Глиндорну Звездоплаву.

Я поймал себя на пугающем ощущении: в моей голове слово «Хозяин» всплывало само собой, всякий раз подернутое каким-то неуместным, приторным уважением, которое я совершенно не мог контролировать. Словно в мой разум подселили очень вежливого, но навязчивого жильца, который постоянно поправляет мои мысли. Однако стоило мне в порыве старой доброй ярости пожелать этому Глиндорну провалиться в Бездну или хотя бы подавиться маслиной, как… ничего не произошло. Метка не впилась в мясо, не обожгла параличом. Полная безнаказанность при абсолютной ментальной зависимости — это было похлеще любого кнута.

— Послушай, Джонатан, — я бесцеремонно схватил гнома за рукав его щегольского жилета, когда мы укрылись в относительной тишине трюма, пахнущего озоном и старой кожей. — Я ничего не понимаю. У всех вас клейма. Мы рабы, по крайней мере официально. Но вы ведете себя так, будто этот корабль — ваш родовой замок, а не галера со смертниками. Как вам удалось не сойти с ума, сохранив эти чертовы татуировки?

Джонатан остановился, медленно поправил свою треуголку и посмотрел на меня. В его глазах, где отражалось мерцание энергетических клеток, больше не было пиратского задора. Там осталась только усталость человека, который видел изнанку мира и решил, что там слишком сквозняк.

Фрегат «Звездный странник»Слушая рассказ Джонатана, я чувствовал, как по спине медленно, с достоинством прогуливается настоящий, качественный мороз. Это не была одна из тех сопливых историй о добром хозяине, который на смертном одре дарует вольную верным слугам, или о чудесном избавлении с помощью вмешательства прекрасной богини. Нет, это была история о холодном, как подвал в феврале, и отчаянном расчете людей, которых загнали в угол и забыли там запереть.

Свобода через предательство— Наручники… — прошептал я, пытаясь переварить услышанное. Мой желудок, всё еще не простивший мне вчерашних излишеств, отозвался сочувственным урчанием.

План этих ребят был гениален в своей запредельной жестокости. Они решили использовать одного из своих — самого тихого, самого незаметного, — чтобы с помощью магии внушения «отключить» у него инстинкт самосохранения. Беднягу превратили в живой снаряд, заставив его надеть магические кандалы на самого Глиндорна. Тот несчастный, чье имя уже никто не решался произносить вслух, принял на себя весь ответный удар метки. Разряд тока испепелил его на месте быстрее, чем он успел осознать, что стал героем, но дело было сделано. Глиндорн Звездоплав, великий коллекционер, исследователь эфира и человек, который мог испепелить взглядом небольшую деревню, превратился в обычного немощного старика, надежно запертого внутри собственного антимагического артефакта.

— Значит, вы возите его в трюме как… как какой-то живой амулет? — я посмотрел на палубу под ногами, внезапно почувствовав себя крайне неуютно. — Пока он «числится» живым и вашим законным владельцем, администрация Энн не может наложить на вас свою загребущую лапу.

— Смекаешь, парень, — Джонатан сплюнул за борт, и в этом жесте было столько горького фатализма, что мне захотелось немедленно выпить чего-нибудь крепкого. — Умрет Глиндорн — и нас всех растащат по наследству, как старые стулья. А у этого старого лиса наследников нет, кроме нас, сирот казанских. Значит, мы отойдем государству. А государство Фесия, мой милый Флинт, не балует кашей с утра. Оно отправляет в глубокие шахты, где магия выжигает легкие быстрее, чем ты успеешь сказать «Свобода». Так что мы бережем нашего «дорогого хозяина». Пылинки с него сдуваем в трюме. Следим, чтобы его сердце билось — ведь пока оно бьется, мы еще люди, а не казенный инвентарь.

Я спросил, что будет дальше, когда берег скроется из виду, но Джонатан лишь посмотрел куда-то в сторону горизонта, где небо сливалось с водой в одну неразличимую серую массу. Свобода для этих людей была не сияющим маяком, а временной передышкой, крошечным островком посреди океана дерьма. Они просто дышали, пока их «юридическое прикрытие» продолжало издавать тихие хрипы в темноте под палубой.

Спуск в безднуДжонатан жестом позвал меня за собой. Мы начали спуск по крутому трапу, который уводил нас в самое чрево «Звездного странника». Здесь свежий морской бриз окончательно сдался, уступив место тяжелому, плотному аромату старой бумаги, многолетней пыли и тому самому специфическому озоновому привкусу, который исходил от магических систем. Это был запах тайных знаний, за которые обычно платят либо рассудком, либо жизнью, а чаще — и тем, и другим сразу.

— Твое место там, за перегородкой, — Джонатан указал на узкий гамак, подвешенный рядом с бесконечными рядами стеллажей. Стеллажи были забиты какими-то странными приборами: медные трубки, стеклянные сферы, внутри которых пульсировало нечто живое, и свитки, перевязанные бечевкой. — Спи. Ночью мы выходим из бухты. Нужно оказаться как можно дальше от берега, когда блюстители сообразят, что фрегат покинул порт без единой официальной печати.

Когда Джонатан ушел, я остался один в этом царстве высокотехнологичного хлама. В трюме стояла почти молитвенная тишина, если не считать мерного, убаюкивающего гула систем и плеска воды за бортом, который казался шепотом самой Бездны.

Я лег в гамак, глядя в потолок, и не мог отделаться от мысли, что прямо сейчас, где-то там, в самой глубокой и темной камере, сидит Глиндорн. Человек, чье имя выжжено на моем плече. Человек, который одновременно является моим проклятием и моим единственным пропуском в жизнь, где тебя не разбирают на магические запчасти.

«Замечательный мир», — подумал я, закрывая глаза. — «Просто лучший из возможных. Особенно если вы любите спать на пороховой бочке рядом с живым трупом своего господина».

Пробуждение хозяинаСон не шел. Каждый раз, когда я закрывал глаза, сквозь щели в палубе просачивался тонкий, надрывный стон. Это не был рык раненого зверя или гневный крик архимага. Это была тихая, иссушающая душу мольба.

Я ворочался в гамаке, и после роскошной двухспальной кровати в таверне, где можно было раскинуться, не боясь задеть локтем спящего леонина, здесь всё казалось неправильным. Не было привычного храпа Приорина, не было ворчания Геллии о чистоте доспехов, не было едких замечаний Фаургара. Была только тишина, пропитанная скрытой угрозой и запахом озона.

«Я в одной лодке с ходячими мертвецами и хозяином, который перестал быть богом», — подумал я, чувствуя, как татуировка на плече начинает слабо пульсировать. Это не была боль — скорее странное, тягучее чувство связи, которое, словно невидимый поводок, тянуло меня вниз, в самое сердце темных секретов этого фрегата.

Встреча в безднеСпустившись в самую глубь трюма, я замер. Глиндорн Звездоплав, который в моих детских воспоминаниях возвышался величественной, почти божественной фигурой в сверкающей звездной мантии, теперь напоминал бесформенную кучу окровавленного тряпья. Желтый шелк был заляпан багровым, магические звезды потускнели под слоем грязи и гноя.

Гном был изуродован. Вырванные с мясом зубы, заплывшие глаза, следы методичных, профессиональных пыток — матросы «Звездного странника» явно вымещали на нем годы своего унижения. В моей груди что-то болезненно сжалось. Я вспомнил себя семилетнего. Вспомнил, как этот самый гном терпеливо показывал маленькому хадози первые пассы, как угощал заморскими сладостями и обещал великое будущее. В те времена он не был тираном. Он был Учителем.

— Как мне помочь? — прошептал я, приседая рядом с клеткой.

Глиндорн с трудом разлепил веки. В его единственном видящем глазу на мгновение промелькнуло узнавание. Старик не просил мести. Он не просил воды. Он попросил инструмент.

Я действовал быстро, на чистом адреналине. Обмануть полусонного матроса наверху оказалось несложно — харизма велларского воришки сработала безотказно даже сквозь остатки похмелья. Вернувшись с углем и куском пергамента, я увидел, как дрожащая рука гнома выводит сложнейшую схему «Разрезающего плетения».

— Будь... осторожен... — прохрипел он. — Ошибка... и ты оставишь меня без рук. Или без головы.

Я тренировался на обломках досок, пока пот не залил глаза. Магия, долго спавшая под гнетом рабской метки, теперь текла сквозь меня яростным, обжигающим потоком. Я сосредоточился так, как никогда в жизни. Тонкая, как волос, нить энергии коснулась металла антимагических оков. Вспышка, резкий запах озона — и наручники с сухим щелчком распались, не задев израненную плоть.

Глиндорн выдохнул. Его взгляд на секунду стал ясным и глубоким, как ночное небо.

— Прости... — выдохнул он, глядя мне прямо в душу.

Синее пламя предательстваЭто единственное слово всё еще вибрировало в сыром воздухе трюма, когда мой мир взорвался синим пламенем. «Прости» не было извинением за прошлое. Это было предупреждение о том, что должно случиться в следующую секунду.

Глиндорн Звездоплав, даже избитый и доведенный до состояния кровавого месива, оставался Хозяином. А хозяин всегда держит поводок крепко. Как только антимагические оковы пали, гном ударил по связи, соединявшей его со всеми рабами на борту. Массовое заклинание принуждения, усиленное агонией самого Глиндорна, превратило наши метки в раскаленные клейма.

Наверху раздался жуткий, многоголосый вопль. Джонатан, матросы, канониры — все они рухнули там, где стояли. Именно в этот момент фрегат начал те самые хаотичные, безумные маневры, которые мои друзья наблюдали с берега: судорожные развороты, пугающие ускорения и резкие остановки. Магические двигатели «Странника» бесновались, повинуясь конвульсиям экипажа.

Синее пламя под кожей вгрызалось в мои кости. Моя хадозийская натура просто сломалась под весом этой боли. Я видел, как Глиндорн, охваченный холодным сиянием, пытается подняться, но мое сознание погасло раньше, чем он сделал первый шаг.

Новый порядокПробуждение было мучительным, но странно спокойным. В голове не было боли — там была вата, плотная и стерильная.

Я обнаружил себя сидящим на низком табурете в роскошном, пропахшем сандалом и старой бумагой кабинете капитана. Мои руки методично, с пугающей, механической одинаковостью движений, натирали бархоткой тяжелый кожаный сапог Глиндорна.

Напротив, в глубоком кресле, сидел Хозяин. Он выглядел почти как прежде — раны затянулись под действием регенерации, желтый шелк мантии был безупречен.

Вот отредактированная версия этого фрагмента, где списки превращены в связное повествование, сохраняющее тон Глиндорна и внутреннее состояние Флинта.

Логика шестеренок и искры Это было «Полное Подавление». Заклинание, которое превращает твою личность в функциональный обрубок, лишенный воли, но сохранивший базовые инстинкты. Я понимал всё, что происходит, но не мог даже остановить руку. Мой мозг работал на долях процента: я не смог бы сейчас ни сотворить заклинание, ни даже внятно выругаться. Я был просто живым механизмом для чистки обуви.

Глиндорн Звездоплав стоял у окна, заложив руки за спину. Его желтая мантия была уже чистой, а лицо выглядело намного лучше — зубы, благодаря мощной регенеративной магии, отросли больше чем наполовину, хотя он всё ещё слегка пришептывал, что делало его вид скорее зловещим, чем комичным.

Сделка с Хозяином— Я обязан тебе спасением, Флинт, — произнес гном, не оборачиваясь. Голос его звучал сухо, по-деловому. — Но ты обязан мне всем остальным. Тем, что ты вообще знаешь, с какой стороны браться за плетение магии. И, надо признать, ты меня удивил. Когда это ты успел научиться боевым формулам? Я ведь учил тебя только «Катапульте» и основам перемещения веса.

— В жизни... и не тому... научишься, — процедил я сквозь зубы. Каждое слово давалось с трудом, словно я проталкивал камни через узкую трубу. Заклинание неохотно позволяло мне говорить, удерживая челюсть в стальном захвате.

Глиндорн повернулся. В его взгляде не было злобы, только холодный расчет коллекционера, чей ценный экспонат внезапно проявил характер.

— Ты меня сейчас ненавидишь, — констатировал он, подходя ближе. — Но пойми: я не могу тебя просто так отпустить. Слишком много ресурсов вложено в твою метку и твоё обучение. Однако мы можем заключить сделку, которая устроит нас обоих.

Он выставил мне условия, которые больше походили на смертный приговор, замаскированный под милость. Мой путь лежал на восток, в самое пекло промышленного района, и я не должен был идти туда один. В качестве моего «инструмента» Глиндорн милостиво выделил тех самых смертников с корабля — тех предателей, что пытались заковать его в кандалы. Он подчеркнул, что у них не будет ни выбора, ни условий: они станут моими живыми щитами, расходным материалом, который я должен буду гнать впереди себя до самой цели. А целью было полное и окончательное уничтожение производства магических батареек. Глиндорн хотел, чтобы эти цеха стерли с лица Фесии, потому что само их существование, это массовое изготовление «магии для бедных», оскорбляло его высокое понятие об артефакторике.

— Из-за них рынок наводнили дебильные механизмы! — Глиндорн брезгливо поморщился, наклонившись к самому моему лицу. — Простейшие шестеренки, выдаваемые за магию! Вся суть великого искусства осквернена этим производством. Я выследил группу дроу, которые стоят за этим. Уничтожь их. И если ты с этим справишься… я сниму твою метку лично. Даю слово Глиндорна Звездоплава. Ты будешь свободен. По-настоящему.

Творец против ИскрыЯ на мгновение замер. Бархотка застыла на носке сапога. Свобода. Настоящая, без погонь, без жжения в плече, без страха перед каждой административной рамкой Люксор’Энна.

— Я согласен, Глиндорн, — выдохнул я, и на этот раз слова дались легче. — Нужно снять эту дрянь раз и навсегда.

— Знаешь, что самое обидное, Флинт? — прошипел гном, когда заклинание подчинения ослабло достаточно, чтобы я наконец перестал полировать его обувь. — Я видел в тебе преемника. Хадози-артефактор... твои пальцы могли бы плести тончайшие нити эфира внутри металла. Я потратил годы, пытаясь вбить в твою голову логику шестеренок и гармонию рунных цепей.

Я сплюнул кровью на его дорогой ковер.

— Я ненавидел твой кузнечный горн, Глиндорн. Я ненавидел запах раскаленной окалины и то, как ты заставлял магию служить бездушным болванкам. Магия должна дышать, а не сидеть в клетке из латуни.

Глиндорн горько усмехнулся.

— И именно поэтому ты — мой главный провал. Ты не полюбил металл. Ты не почувствовал душу артефакта. Я хотел создать творца, а получил просто... искру. Своенравную, хаотичную и совершенно бесполезную для моей мастерской.

Гном подошел вплотную, и я почувствовал холод, исходящий от его магических колец.

— Раз ты не хочешь созидать, Флинт, ты будешь разрушать. Ты стал «инструментом», который не подошел к замку, а значит, тебя можно использовать как таран. Шансов на то, что ты выйдешь из этого производства живым — один на сотню. Но если ты всё же выживешь... что ж, это будет означать, что ты достоин своей бесполезной свободы.

Вот дополненная и переработанная версия главы. Теперь схватка описана как изнурительный марафон на выживание, где Флинт задействует весь свой арсенал, а финал с Джонатаном обретает ещё более мрачный подтекст.

Театр смертиПуть к сердцу мануфактуры походил на спуск в один из кругов ада, вымощенный битым хрусталем и залитый кровью. Я шел во главе тридцати «смертников» — рабов, чьи глаза светились не фанатизмом, а мертвенным принуждением Глиндорна. Рядом вышагивал надзиратель — грузный орк в латах, чьи пальцы постоянно поглаживали магический кнут.

Я знал свою задачу. Первым должен был пасть орк. А затем… затем будет лучше, если свидетелей моей сделки с Глиндорном не останется вовсе. Свобода — это блюдо, которое не делят с теми, кто видел тебя на коленях.

Бойня в Главном ЗалеКогда мы ворвались в центральную залу, реальность взорвалась. Здесь было больше десятка дроу-магов и элитных воинов Тени. Огромные поршни за их спинами ритмично бухали, выкачивая эссенцию из плененных душ.

— В бой, псы! — взревел надзиратель, занося кнут.

Это были его последние слова. Высокопоставленный маг дроу щелкнул пальцами, и из тени соткались магические клинки, которые с хирургической точностью вскрыли сочленения доспехов орка. Надзиратель рухнул, захлебываясь кровью, прежде чем успел понять, что я даже не попытался выставить «Щит». Поводок лопнул. Осталась только ярость.

Зал наполнился ослепительными вспышками. Воздух зазвенел от избытка магии, и я понял: если не выложусь на полную сейчас, мой путь закончится в этой куче металлолома.

Дроу-маг вскинул руки, сплетая «Огненный шар». Я почувствовал жар за секунду до взрыва.

— «Контрзаклятье»! — выкрикнул я, вкладывая последние крохи воли в разрыв чужого плетения. Огонь опал искрами, не успев родиться, но голова тут же отозвалась звоном.

Смертники гибли пачками, работая живым щитом. Пока дроу кромсали рабов, я использовал всё, что было под рукой. Я схватил одну из магических батарей со стеллажа и применил «Катапульту». Тяжелый корпус весом в пять килограммов на огромной скорости влетел в грудь арбалетчику дроу, превратив его в кровавое месиво.

Эльфы тени начали зажимать меня в кольцо.

— «Облако кинжалов»! — я полоснул ладонью воздух, и в узком проходе между поршнями закружился вихрь из магической стали. Тварей в капюшонах посекло на куски, но их маги ответили градом ледяных стрел.

Мои зеркальные копии — результат заклинания «Зеркальный образ» — лопались одна за другой. Я метался по залу, чувствуя, как магические ячейки пустеют. В ход пошел «Удар грома», когда двое воинов Тени подошли слишком близко — волна звука отбросила их, смяв кирасы, но я сам едва не оглох.

В какой-то момент я понял, что стою один против троих магов. Плевать. Я вскинул обе руки, зачерпнув магию из самого сердца своей метки, превращая боль в топливо.

— «Огненный шар»! — мой собственный снаряд сорвался с пальцев, накрывая центр залы. Грохот взрыва смешался со скрежетом металла. Поршни содрогнулись, а враги исчезли в ослепительном пламени.

Последний рубежМагия иссякла. В глазах темнело, пальцы дрожали от магического перенапряжения. Вокруг меня лежали горы трупов — эльфы, рабы, обломки механизмов. Тишина казалась оглушительной после грохота битвы.

Джонатан Воробиус тяжело дышал, прислонившись к разбитому пульту. Он был изранен, его левая рука висела плетью, а треуголка съехала на затылок. Он был последним выжившим из «смертников». Джонатан видел всё: как я ползал у ног Глиндорна, как я послушно полировал его сапоги, как я стал послушной марионеткой под заклинанием «Подавления».

— Мы... мы сделали это, Флинт... — прохрипел гном, пытаясь улыбнуться окровавленным ртом. — Мы свободны...

Я подошел к нему. Мои мысли были холодными и прозрачными. Джонатан слишком много знал. Он был живым напоминанием о моем рабстве, о моей слабости. Пока он жив, я никогда не буду свободен по-настоящему — в его глазах я навсегда останусь рабом, который просто выжил. Глиндорн сказал, что я — «таран». А тарану не нужны друзья. Тарану нужна победа.

К тому же, мне была нужна эта шляпа. Не просто головной убор — символ новой жизни, капитанский знак отличия, купленный кровью.

Джонатан протянул руку, ища поддержки. Я перехватил кинжал обратным хватом и, не говоря ни слова, вонзил его прямо в его сердце. Гном лишь охнул, его глаза расширились от непонимания, а затем свет в них окончательно погас.

Я медленно снял с его головы треуголку. Она была теплой и тяжелой от крови. Я аккуратно отряхнул её, поправил залом и водрузил себе на голову. В ту же секунду я почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Я больше не был рабом. Я был капитаном этого поля смерти.

Возвращение группы— Ну, вы, конечно, вовремя, — произнес я, не оборачиваясь, заслышав скрип тяжелых створок.

Внутрь вбежали Фаургар, Геллия, Приорин и Анакис. Картина, представшая перед ними, была эпичной: горы трупов эльфов, дымящиеся остатки механизмов и я — в центре этого хаоса, в новой пиратской шляпе, с окровавленным ножом в руке.

Для них я выглядел как герой-одиночка, сокрушивший целое логово дроу. Они не знали, кто такой Джонатан. Для них он был просто еще одним трупом в этой груде плоти. Они видели мой триумф, а не мое преступление.

— Вы всё пропустили, — добавил я, и на моем лице впервые за долгое время появилась кривая, пугающая усмешка. — Шоу закончилось. Осталось только сжечь этот гадюшник.

Я спрятал нож в ножны с такой уверенностью, будто за моей спиной не стояли призраки тридцати рабов, которых я пожертвовал ради этого момента. Шляпа сидела идеально.

Глава 16: Изнанка прогресса

Фаургар

Я стоял посреди этого восьмирукого архитектурного кошмара, и даже мой привычный цинизм, отшлифованный годами шпионажа, потихоньку давал трещину. Пока два мага-расследователя, бледные и подозрительные, озирались по сторонам, я сделал шаг к Флинту. Его новый образ в окровавленной треуголке был настолько же нелепым, насколько и пугающим.

Но дело было не в шляпе. Флинт... он словно повзрослел на десяток лет за эти несколько часов. В его взгляде больше не было той загнанной искры вечного неудачника — там поселилась тяжелая, свинцовая уверенность человека, который переступил черту и не оглянулся.

— Это кто еще такой? — один из эльфов-расследователей указал на Флинта холеным пальцем, затянутым в шелк. — Его не было в списках прибывших в сектор.

Я нашелся мгновенно, даже не моргнув. Ложь — это язык, на котором я говорю без акцента.

— Это наш глубоко законспирированный агент, — мой голос прозвучал сухо и официально. — Он шел альтернативным путем, и, как видите, его путь оказался куда более... продуктивным.

Эльфы переглянулись, но спорить не стали — гора трупов дроу за спиной Флинта была лучшим удостоверением личности.

Зал, в котором мы оказались, был воплощением «паучьего» функционализма. Восемь проходов расходились от центра, как лапы гигантского насекомого, и в каждом шорохе мне чудилось приближение подкрепления. Но страшнее были не тени в коридорах, а то, что находилось прямо перед нами.

Жертвенник прогрессаВдоль стен стояли столы для экзекуций — истинные шедевры садистской мысли. Кровостоки были вырезаны с такой изящной точностью, что в них безошибочно угадывался почерк ценителей боли из культа Ллос. Но центральная инсталляция заставила бы содрогнуться даже бывалого инквизитора.

На стене была распята фея.

Она была истерзана до предела. Каждая магическая батарейка, освещающая уютные виллы в Люксор’Энне, каждый маголет, парящий над островами Фесии, спонсировался её бесконечной, цикличной агонией. Она не просто была источником — она была живым реактором. Её веки дергались в такт пульсации магических токов, которые выкачивали из её крохотного тела саму суть жизни, превращая её в «чистую энергию».

Я изучил это место со всей тщательностью, на которую был способен мой аналитический ум. Вывод был коротким и окончательным.

— Это место не должно существовать, — произнес я, и в моем голосе не осталось ни капли привычной иронии.

— Поддерживаю, — отозвался Флинт, поправляя шляпу Воробиуса. — Нужно сжечь этот гадюшник к чертям.

Приорин и Геллия коротко кивнули. В их глазах я увидел редкое единодушие — первобытная ярость воина и праведный гнев паладина слились в одну холодную жажду разрушения. Даже Анакис, стоявшая в стороне и задумчиво накручивавшая фиолетовый локон на палец, не возразила. Её молчание было тяжелым, как могильная плита, но это было согласие.

Ультиматум СоветаИ тут подали голос наши «спасенные». Те самые эльфы-расследователи, чьи жизни мы только что выкупили у смерти. Их лица, до этого бледные, внезапно стали каменными, а в глазах зажегся фанатичный блеск бюрократов, защищающих свою собственность.

— Мы не можем позволить вам уничтожить этот объект, — произнес один из них на эльфийском, и в его голосе прорезалась сталь, которая была похлеще любого боевого заклинания. — И мы не позволим вам покинуть этот зал. Сведения об этом производстве — государственная тайна высшего уровня. Вы станете либо частью системы, либо её отходом.

Геллия, чье лицо исказилось от презрения, мгновенно перевела это для Приорина и Флинта. Но эльфы не собирались дожидаться нашего ответа.

Эти двое не просто ждали драки — они жаждали её, как возможности доказать свою верность Совету. Не успело последнее эхо перевода Геллии затихнуть, как один из магов совершил жест такой дерзкой наглости, что у меня потемнело в глазах. Моя собственная магическая веревка, которую я так удачно использовал ранее и которую эльф, как я думал, просто держал в руках, внезапно вырвалась и змеей метнулась к моей шее.

«Шельмец! Решил связать меня моей же вещью?» — ярость обожгла меня изнутри.

Благодаря знанию эльфийского я уловил начало формулы активации на доли секунды раньше. Моё тело, привыкшее к внезапным атакам, сработало быстрее разума. Я рванулся в сторону, уходя от захвата, и одновременно с этим рука уже тянулась к скрытому кинжалу.

Они думали, что мы — просто банда наемников. Они еще не поняли, что связались с теми, кому больше нечего терять. И Флинт, стоящий позади них в своей окровавленной шляпе, кажется, уже готовил свое первое «капитанское» заклинание.

Танцы со смертью Я призвал свой клинок, чувствуя, как реальность вокруг ладони на мгновение подернулась изморозью. Венеция не подвела — через наш Пакт она транслировала свою ледяную мощь, позволяя мне удерживать тяжесть двуручника Милатера. Только благодаря этой потусторонней поддержке я мог направлять черную сталь, не опасаясь, что проклятие артефакта слизнет мой разум, как голодный пес — остатки похлебки.

Я чувствовал на себе ошарашенный взгляд Геллии. Для неё я всё ещё был обычным бардом, чьим пределом мечтаний было удачно пущенное «внушение» или пара аккордов для поднятия боевого духа. А теперь «бард» внезапно превратился в мастера фехтования, орудующего мечом, который едва поднимали герои прошлого. Я видел, как в её зеленых глазах вопрос «Где он этому научился?» сменяется опасным прищуром. Если она учует запах серы или поймет, что моя сила исходит от существа из Изнанки, её эртрузийский кодекс заставит её очистить мир от «оскверненного» товарища. Загадка её характера — смеси милосердия и слепой веры — всё ещё оставалась для меня уравнением слишком многими неизвестными.

Обманчивая мантияЯ бросился на «мага» в капюшоне, готовясь к дуэли заклинаний, но реальность нанесла мне хлесткий удар по самолюбию. Как только мой клинок свистнул в дюйме от его плеча, противник ушел в перекат с такой грацией, которой не учат в магических академиях. В этом ублюдке магии было не больше, чем в Приорине — передо мной стоял высококлассный плут.

Ловкий, опытный и бесшумный, он до боли напоминал Анакис, но в его движениях не было и тени её кокетства — только сухая, отточенная жестокость. Он кружил вокруг меня, словно акула, методично прощупывая мой Доспех Агатиса. Каждый раз, когда его обсидиановые кинжалы впивались в призрачный лед на моих плечах, корка с треском лопалась, осыпая его колючими осколками магического мороза. Но этот гад словно не чувствовал боли: он лишь щурился, когда иней оседал на его ресницах, и продолжал свой смертоносный танец.

Хаос в Главном залеБой превратился в безумный вихрь. Приорин ворвался в схватку, рыча и вращая своим тяжелым топором так, что воздух вокруг него гудел, словно потревоженный рой шершней. Однако плут изгибался под немыслимыми углами, проскальзывая между мощными ударами леонинца, как капля ртути между пальцами. Его гибкость граничила с чем-то сверхъестественным.

Рядом Геллия наносила выверенные, дисциплинированные удары, пытаясь достать второго противника. Её сталь звенела, сталкиваясь с черным обсидианом, но враг раз за разом отбивал её выпады с пугающей легкостью. Я видел, как на её челе проступает пот: её тяжелая эртрузийская школа боя плохо сочеталась с хаотичной скоростью этих «расследователей», которые на деле оказались профессиональными ликвидаторами.

В этот момент я заметил Флинта. Наш маг, полностью истощив свой запас заклинаний в предыдущей бойне, выглядел жалко: треуголка съехала ему на глаза, а пальцы судорожно скребли пустые мешочки для компонентов. По моему резкому выкрику он, пригнувшись, бросился к разбитым стеллажам. Там, в лужах разлившейся синей эссенции, мерцали остатки чистой энергии. Флинт буквально упал на колени перед одной из луж, надеясь восстановиться от этих ядовитых испарений — опасная авантюра, которая могла либо вернуть ему силы, либо окончательно выжечь его каналы.

Мы были зажаты в центре «паучьего» зала, окруженные тенями и преданные теми, кого спасли. Смерть была близко, и на этот раз она пахла не только озоном, но и старым добрым предательством.

Кошмары наяву Ситуация начала стремительно катиться в бездну. Анакис, выбрав целью второго мага — того, что щеголял в вызывающе дорогих серебряных одеждах — проявилась из невидимости и нанесла, казалось, безупречный смертельный удар. Но сталь прошла сквозь плоть, не встретив сопротивления, и эльф просто растаял в воздухе, рассыпавшись искрами. Магическое отражение. Чертов «француз» оказался мастером иллюзий.

Настоящий маг ответил мгновенно, возникнув в тени колонны. Гипнотический узор — переплетение тошнотворно-ярких цветов и фантомных звуков — накрыл Анакис. Она замерла, её кинжалы бессильно опустились. Взгляд остекленел, а на губах появилась блаженная и совершенно нелепая улыбка. Она «ушла в мультики», полностью выпав из реальности, пока её разум блуждал в лабиринтах чужого заклятия.

А затем прилетел настоящий удар. Маг прошептал формулу «Фантомного убийцы», целясь в Приорина. Я на мгновение перехватил поверхностные мысли леонинца через наш негласный контакт в бою: он видел, как умирает его прайд, как гибнем мы, как он остается один в бесконечной, ледяной пустоте. Наш восьмилапый танк, выдерживавший удары таранов, рухнул на колени. Приорин пал, сраженный собственным страхом.

Искусство фехтования и цена привязанности— Геллия, сейчас! — крикнул я, понимая, что в одиночку мне не достать плута-ликвидатора из-за его безумной скорости.

Мы начали бить одновременно. Я сознательно сдерживал силу Венеции, концентрируясь на точности и контроле, чтобы не выдать себя раньше времени. Плут допустил единственную, но фатальную ошибку — он принял мой тяжелый двуручник на перекрестье своих кинжалов и резко сократил дистанцию, надеясь закончить бой. Его лезвие вонзилось мне под ребро, прошивая Доспех Агатиса, но в этот самый миг Геллия показала, чему на самом деле учат в Эртрузии.

Её меч прочертил в воздухе идеальную, леденящую душу дугу. Лезвие вскрыло врага от грудины до самой ключицы с такой легкостью, будто он был сделан из пергамента. Плут захлебнулся кровью и осел на камни, его обсидиановые игрушки со звоном выпали из рук.

Но триумф был недолгим. Маг в серебре повернулся ко мне, и в его глазах я увидел приговор.

— Твой черед, предатель, — выплюнул он.

Второй «Фантомный убийца» ударил прямо в мой мозг. Я, старый шпион, привыкший к пыткам и потерям, ожидал увидеть гибель Веллариса, падение цитаделей или смерть матери... но мой кошмар оказался другим.

Я видел смерть Анакис. Видел, как её фиолетовое тело застывает, как гаснет свет в её хитрых глазах, а хвост перестает дергаться навсегда.

Боль от этой воображаемой потери была такой нестерпимой, такой физически ощутимой, что я потерял связь с реальностью. Кто бы мог подумать, что эта воровка, эта заноза в моей жизни, стала мне так дорога? Я задохнулся, не в силах даже поднять меч.

ФиналНас спас Флинт. Вспышка яростного, ослепительно-белого пламени озарила зал. Хадози, восстановив силы от ядовитой эссенции разбитых батареек, вложил всю свою ярость в огненный снаряд. Маг иллюзий закричал, его драгоценные серебряные одежды вспыхнули. Концентрация на гипнотическом узоре лопнула с сухим треском.

Анакис моргнула, приходя в себя. Её лицо мгновенно превратилось в маску чистой, неразбавленной ненависти.

— Ты заставил меня пускать слюни, урод, — прошипела она, и её голос был холоднее льда моей Венеции. — Я обещала тебя убить.

Она не стала ждать ни секунды. Один рывок, едва заметный блеск зачарованного клинка — и приговор был приведен в исполнение прямо на бегу. Маг Совета Архимагов захрипел и затих навсегда. Его интриги закончились в луже собственной крови.

Я, пошатываясь, выдохнул короткое, наполненное силой Слово исцеления в сторону стонущего Приорина. Магия сработала — я почувствовал, как сознание леонинца начало медленно всплывать из вязкого болота фантомных кошмаров. Но я не стал дожидаться, пока он откроет глаза.

Мой путь лежал к стене. К той самой пульсирующей агонии, прибитой гвоздями к камню. К существу, которое платило своей жизнью за каждый вздох этого проклятого острова.

Тень сделки Зал мануфактуры тонул в тяжелом, маслянистом полумраке, который лишь изредка прорезали вспышки догорающих магических цепей. Я шел к стене, чувствуя, как каждый шаг отдается тупой болью под ребром, но мое внимание было приковано к распятой фее.

Как только я подошел к этой пульсирующей агонии, на моем плече материализовалась крошечная, полупрозрачная фигура. Венеция. Моя покровительница, мой личный шепот из бездны. Она выглядела почти забавной в таком размере, но её голос в моей голове гремел с прежней, неоспоримой властью.

— И что ты задумал, мой маленький шпион? — спросила она, с любопытством разглядывая истерзанное существо.

— Сниму её. Прекращу этот фарс, — честно ответил я, протягивая руку к одному из гвоздей.

— Глупо, — Венеция фыркнула, и я почувствовал холод её дыхания на своей щеке. — Если ты её освободишь в таком состоянии, она превратит Фесию в пепелище. Отравленная муками магия вырвется наружу: порталы начнут сжирать людей, батарейки в домах взорвутся. Тысячи жертв, Фаургар.

Я замер. Моя рука медленно опустилась.

— Тогда я её убью. Из милосердия.

— И тогда порталы просто схлопнутся, — Венеция сделала паузу, наслаждаясь моим замешательством. — Твои драгоценные друзья… Тот молодняк из прайда Приорина, что сейчас сражается в Запретных землях? Те раненые ребята, что при смерти прыгают в эвакуационные порталы, надеясь на спасение? Если сеть рухнет сейчас, они не попадут в лазареты. Они исчезнут в пустоте между мирами навсегда.

Третий путьОна протянула мне тонкий, мерцающий темным светом кинжал. Острие казалось выкованным из самой ночи.

— Есть третий путь, Фаургар. Убей её этим. Её суть перенесется ко мне. Я сохраню стабильность порталов, катастрофы не случится. Фея будет избавлена от физических мук, а те львята доберутся до дома. Но ты… ты будешь мне должен.

Я посмотрел на кинжал, затем на фею, чьи закрытые веки снова болезненно дернулись в такт работе поршней. Внутри меня шло сражение между моралью и холодным расчетом шпиона.

— Получить фею-реактор в свое распоряжение — это уже достаточный куш для тебя, Венеция, — отрезал я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Я не буду ничего должен сверх этого. Она — твой приз. Сделка «один к одному».

Она на мгновение сузила глаза, взвешивая мою дерзость. В воздухе запахло озоном и старым льдом. А затем коротким, сухим смешком она подтвердила:

— Идет. Ты становишься всё более расчетливым, мой бард. Мне это нравится.

Я взял кинжал. Он был невесомым, как тень. Одним быстрым, точным движением я оборвал жизнь существа на стене. Ослепительная вспышка синего света на мгновение превратила зал в негатив, и тело феи осыпалось мелким, невесомым пеплом. Гул поршней затих.

Узел тайнЯ обернулся к отряду. Геллия, Приорин и Флинт смотрели на меня с нескрываемым недоумением. В глазах паладинши уже созревал вопрос, тяжелый и острый, как её меч.

— Я спрятал её эссенцию. Так будет безопаснее для всех, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично, и убрал кинжал в ножны.

Внутри меня всё сжалось. Тот момент в подземелье, когда я признался в своей миссии от Веллариса и обещал больше не хранить тайн, теперь казался мне чудовищной ошибкой, почти детской глупостью. Я снова лгал им, спасая их жизни и жизни их близких ценой их доверия. Искренность в этом мире была роскошью, которую я попросту не мог себе позволить, если хотел дожить до утра. Я понимал, что каждая такая ложь — это новая трещина в наших отношениях, но доверие для такого, как я, всегда было лишь брешью в доспехах, через которую враги — или сама судьба — обязательно нанесут последний удар.

Я словно перечеркивал ту самую часть себя, которая позволяла мне чувствовать себя человеком рядом с ними. Шпион во мне требовал запереть все двери и сжечь все мосты, оставив за спиной лишь пепел и тайны.

— Нам пора уходить, — добавил я, избегая взгляда Геллии. — Глиндорн скоро поймет, что реактор заглох, и тогда начнется настоящий фейерверк.

Тени Аркан’Зана Анакис, тем временем, уже закончила методично обыскивать тела павших «расследователей» и плута. Она подошла к нам, бледная, но с торжествующим блеском в глазах, держа в руках измятый, запачканный кровью клочок пергамента.

— Смотрите, что наши друзья из «Совета» прятали в подкладках, — она протянула записку.

Текст, выведенный каллиграфическим, почти ледяным почерком, был кратким и жестким: «Найти место производства батареек. Захватить. Свидетелей не оставлять. С. В.».

— С. В.? — Геллия нахмурилась, и я видел, как её рука невольно сжалась на эфесе меча. — Селина Вирс’Тал? Глава острова Аркан’Зан?

— Вполне вероятно, — я задумчиво потер подбородок, ощущая кожей холодную логику этого послания. — Захватить такое прибыльное производство — мечта любого архимага, жаждущего власти. А если при этом можно окончательно похоронить репутацию Лорекай, доказав, что она использовала запретные методы… Селина убивает двух зайцев одним выстрелом.

Мы стояли в гнетущей тишине разрушенного цеха. Производство было остановлено, поршни замерли, но мы все понимали: это лишь верхушка айсберга. Если Совет Архимагов или лично Селина Вирс’Тал готовы на такие жертвы и интриги, то Лорекай в своей камере — далеко не самая большая проблема Фесии. Мы вскрыли нарыв, который тянулся к самым вершинам магократии.

Очищение огнемЗа нашими спинами уже ревел огонь. Пламя, вызванное яростью Флинта, жадно пожирало гобелены с символикой Ллос, деревянные стеллажи и всё то непотребство, что творилось в этом зале. Наш маг вложил в этот огненный шар не просто магию, а всё своё скопленное годами отвращение к «артефакторике» Глиндорна и мучениям, которые он здесь увидел. Приорин, тяжело дыша, обрушил своды выходного коридора — глухой грохот камнепада окончательно отрезал это проклятое место от мира, превращая его в братскую могилу для тайн дроу.

Прорыв сквозь складМы поднимались по винтовой лестнице, когда до нас донесся знакомый гул и скрежет камня о камень. Магические големы — те самые эманации системы защиты, что мы едва одолели в начале — восстанавливались. Завод не собирался отпускать свидетелей своего падения.

— Не ввязываемся! — крикнул я, чувствуя, как ледяная мощь Венеции подпитывает мой доспех Агатиса. — Только прорыв!

Я пошел первым, превратившись в живой таран из черной стали, льда и потусторонней воли. Следом за мной, почти прижимаясь к моей спине, бежала Анакис. Она выглядела изможденной, её некогда роскошное пальто превратилось в лохмотья, и я физически ощущал её страх по той невидимой нити, что связала нас в моем кошмаре.

Приорин и Флинт двигались следом, четко прикрывая фланги. Геллия — наш железный арьергард — замыкала колонну. Она пятилась назад, выставив вперед свой зачарованный двуручник, готовая встретить любого врага, решившего ударить в спину.

В зале склада было не продохнуть от статического электричества. Огромный каменный дварф уже наполовину соткался из обломков и, издав утробный рык, преградил нам путь к свободе.

— В сторону! — я выставил руку, и волна ледяного холода на мгновение сковала его движения, превращая камень в хрупкий монолит.

Мы пронеслись мимо, едва уворачиваясь от тяжелых, сокрушительных ударов. Один из воздушных клинков полоснул меня по плечу, выбив снопы искр из моего магического доспеха, но мы не остановились. Приорин, используя все свои восемь лап, буквально вытолкнул Анакис в открывающийся дверной проем. Флинт нырнул следом, прижимая к груди свою новую шляпу, а Геллия, отбив последний, отчаянный выпад водного гнома, выскочила наружу, с оглушительным грохотом захлопнув за собой тяжелые створки ворот.

Мы оказались на улице, в серой пыли Восточной промзоны, под небом, которое вот-вот должно было содрогнуться от залпов фрегата Глиндорна.

Дорога в белых декорацияхМы стояли в густой ночной тишине, которая казалась почти неестественной после грохота поршней и криков умирающих. За тяжелыми створками склада еще слышались глухие, ленивые удары — это магические эманации, лишенные разума и центрального узла управления, по инерции пытались выбраться наружу. Но Флинт превратил их «сердце» в качественный пепел, и теперь их силы иссякали так же быстро, как мое терпение в очереди за эльфийским вином.

— Всё, — выдохнул Флинт. Он неловко поправил свою новую, вызывающе окровавленную треуголку, которая сидела на нем так, будто он родился в ней на борту пиратского судна, а не в кузнице артефактора. — Сделка закрыта. Я сделал всё, что просил этот старый ублюдок. Теперь пусть Глиндорн сам разбирается со своими шестеренками.

Я посмотрел на восток. Над горизонтом поднимался густой черный дым, лениво застилая звезды и превращая небо в грязный холст неудачливого художника. Порталы Фесии сейчас наверняка лихорадило — я буквально кожей чувствовал, как пространство вокруг нас «икает» и идет мелкой рябью. Где-то там, в холодном «междумирье», Венеция наверняка довольно потирала руки. Она получила свой главный приз, а я — очередную порцию долгов и бессонницы.

— Возвращаемся в город, — сказал я, стараясь не смотреть в сторону догорающего завода. — Нам нужно продумать следующий ход с Селиной Вирс’Тал. Если эта архимаг затеяла тихий захват производства, то наше стихийное «уничтожение» спутало ей все карты. А такие женщины, как Селина, крайне не любят, когда их колоду тасуют без спроса. Она захочет узнать, чьи именно руки сегодня по локоть в саже.

Прогулка тенейМы двинулись по темной дороге обратно к Энну. Путь до города напоминал прогулку по кладбищу несбывшихся надежд. Приорин шел впереди, двигаясь непривычно тихо для существа таких габаритов. Его восемь лап переступали по серой пыли с какой-то новой, осторожной уверенностью, но в его глазах всё еще плескались остатки того фантомного ужаса, который подарил ему «французский» маг. Наш леонинец был похож на танк, которому только что объяснили, что он сделан из картона: броня цела, а вот уверенность в завтрашнем дне помята.

Геллия держалась на расстоянии от меня. Она не просто шла — она патрулировала пространство между нами, и её рука ни на секунду не покидала эфеса меча. Она молчала, но это молчание было тяжелее любого допроса с пристрастием. Я чувствовал, как в её голове, словно в алхимическом котле, варится вопрос о судьбе феи, и это варево явно не сулило мне ничего хорошего.

Анакис же неожиданно для меня — и, кажется, для самой себя — взяла меня за руку. Её пальцы были ледяными, тонкими, но она сжала мою ладонь с такой отчаянной силой, будто я был единственным твердым предметом в этом плывущем мире. В этом жесте не было флирта или её обычного воровского кокетства. Она просто боялась, что если отпустит, то снова окажется в том гипнотическом узоре, где мир рассыпается на красивые, но мертвые картинки.

Город Энн встретил нас своими обманчиво чистыми, ослепительно белыми стенами, сияющими в свете магических фонарей. Мы выглядели как выходцы из глубокой могилы — в саже, крови, в лохмотьях того, что когда-то было одеждой. В Люксор’Энне всё так правильно, так стерильно и так… поддельно.

Мы шли мимо изящных особняков, зная теперь наверняка: за каждой уютно светящейся лампой, за каждым парящим в небе маголетом стоит чья-то тихая, методичная и крайне выгодная смерть. Город-курорт оказался огромным паразитом на теле истерзанной стихии, а мы только что выбили ему один из самых острых зубов.

— Ну что, господа авантюристы, — прошептал я, когда мы достигли первых ворот. — Пора смывать кровь и начинать врать по-настоящему.

Бухгалтерия после ада Дорога обратно к Энну была долгой, изматывающей и насквозь пропитанной запахом гари, который, казалось, въелся не только в одежду, но и в сами мысли. Ночной прорыв оставил на нас след в виде сажи, царапин и той самой свинцовой тяжести в ногах, когда каждый шаг кажется личным подвигом.

Поскольку лошадь пала смертью храбрых (или просто жертвой обстоятельств), нам пришлось впрягаться в повозку самим. Приорин, ворча на трех языках, занял место в оглоблях, а мы с Геллией подталкивали эту груду дерева сзади. Анакис же плелась рядом, едва переставляя ноги; её некогда роскошное пальто теперь напоминало половую тряпку, а кожа под фиолетовым отливом приобрела нездоровый пепельный оттенок.

Расплата в конюшняхКогда первые лучи солнца лизнули безупречно белые стены Энна, мы наконец достигли конюшен «Быстрый Ветер». Старик-конюший замер на пороге, наблюдая, как три оборванца и один восьмилапый леонинец затаскивают пустую телегу во двор.

— А где серая? — проскрипел он, и этот звук напомнил мне несмазанную гильотину.

Я попытался включить «дипломата»: обрисовал засаду дроу, героическую гибель животного и наше чудесное спасение. Старик слушал, скрестив руки на груди.

— Засада — это ваши проблемы, господа авантюристы, — отрезал он. — Лошадь стоила денег. Залог я не верну.

Я вздохнул и потянулся за своей магической скрижалью, чтобы закрыть вопрос, но устройство отозвалось резким, мерзким писком. На экране мигала надпись: «Доступ заблокирован. Транзакции приостановлены администрацией».

Внутри у меня всё похолодело. Это был не просто технический сбой. Это был сигнал от «С. В.». Селина Вирс’Тал или Совет Архимагов не просто начали охоту — они перерезали нам кислород. Мы официально стали изгоями.

Жест АнакисПока Геллия лихорадочно вытряхивала из карманов последние медные монеты, пытаясь наскрести на двести золотых, вперед вышла Анакис. Без единого едкого комментария, без своего привычного высокомерия она просто достала увесистый кошель и вывалила на стойку нужную сумму. Чистое, звонкое золото Веллариса.

Она сделала это молча, как человек, который вдруг осознал, что его жизнь стоит гораздо дороже всех этих побрякушек.

Геллия замерла, и в её взгляде я впервые не увидел ни тени ненависти — только суровое, паладинское одобрение. Даже Приорин, чей дух был изрядно помят фантомными кошмарами, довольно хмыкнул.

— Молодец, козявка! — пробасил он и от избытка чувств мощно хлопнул тифлингшу по спине.

Раздался глухой «кхек». Анакис буквально впечаталась грудью в стойку, её глаза опасно расширились, а хвост судорожно вытянулся струной, как антенная мачта.

— Приорин! — одернула его Геллия, подхватывая бедняжку под локоть. — Она же еще живая!

— Пока еще — да, — прохрипела Анакис, пытаясь вернуть легким способность дышать. — Но если вы решите меня еще раз поблагодарить... лучше просто промолчите.

Тяжелое забытьеНочь прошла в тяжелом, прерывистом забытьи. Мы ввалились в постоялый двор задолго до рассвета, едва передвигая ноги от усталости и морального истощения. Анакис, несмотря на свое плачевное состояние, предпочла не оставаться с нами и ушла к себе — в свою квартиру, скрытую где-то в богатых кварталах Энна. Она бросила на прощание, что сегодня нам всем нужно хорошенько выспаться, и исчезла в предрассветных сумерках, оставив нас наедине с нашими демонами.

В номере всё вернулось на круги своя, хотя эти «круги» стали заметно теснее от невысказанных слов. Флинт, словно пытаясь окончательно отгородиться от новой реальности и той свинцовой ответственности за гору трупов в Главном зале, с головой зарылся в колючие пледы, превратившись в бесформенный кокон. Его треуголка — этот сомнительный символ его капитанства — сиротливо лежала на тумбочке, всё еще источая едкий запах гари и запекшейся крови. Приорин с глухим, почти стонущим рыком обрушился на кровать, и уже через минуту его могучий храп начал методично сотрясать стены. В эту ночь этот утробный звук был для меня лучшей колыбельной, какую только можно представить: он был живым, настоящим и означал, что мы всё еще здесь, на этой стороне бытия. Я же, не видя смысла спорить с упрямыми фактами, занял свой законный диван, чувствуя, как каждая мышца тела вопит о покое, пока в голове продолжали крутиться цифры заблокированного счета и инициалы «С. В.».

Утро трезвых расчетов Когда солнце Энна безжалостно залило комнату своим стерильным, ослепительно белым светом, мысли в моей голове начали понемногу выстраиваться в привычные логические цепочки. Город просыпался, делая вид, что ночного пожара на востоке не существовало, а я уже успел сбегать на рынок за кофе для Анакис. Этот ритуал — раздобыть в этом царстве магократов что-то по-настоящему горькое и горячее — помогал мне сохранять хрупкую иллюзию контроля над ситуацией.

Мы собрались за обшарпанным столом нашего номера. Атмосфера была наэлектризована настолько, что волоски на руках вставали дыбом. Геллия, чье лицо застыло в суровой, почти каменной маске, не стала тратить время на светские беседы. Её зеленые глаза впились в меня с прямотой эртрузийского копья.

— Что ты сделал с феей, Фаургар? — спросила она, и в её голосе звенел металл. — Она исчезла в синей вспышке. Ты сказал, что «спрятал её», но я видела кинжал. Я видела, что это не было обычным заклинанием извлечения.

Я медленно поставил чашку на стол, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком лжи. Нужно было говорить правду, но строго дозированно. О Венеции, моей покровительнице из бездны, ей знать всё еще не стоило — это был кратчайший путь к дуэли, которую я вряд ли переживу.

— У меня был выбор, Геллия. И поверь, ни один из предложенных вариантов тебе бы не понравился, — я обвел взглядом наш помятый отряд. — Если бы я просто выдернул гвозди и освободил её, она, обезумев от вековых мук, превратилась бы в стихийную катастрофу. Она разнесла бы половину Фесии. Магические взрывы в жилых кварталах, хаос в транспортной сети... тысячи невинных жертв, которые просто пили утренний чай.

Геллия поджала губы, её кулак на столе сжался так, что побелели костяшки. В ней боролись милосердие и фанатизм.

— Возможно, это было бы справедливым возмездием за то, что этот город сделал с ней, — тихо произнесла она.

— Справедливым? — я горько усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — А смерть раненых леонинцев тоже была бы справедливой? Тот молодняк из прайда Приорина, что сейчас в Запретных землях... те ребята, что при смерти прыгают в эвакуационные порталы. Если бы сеть рухнула из-за всплеска её боли, они бы просто растворились в пустоте между островами. Навсегда.

Приорин, всё еще бледный и осунувшийся после встречи с «Фантомным убийцей», недовольно пробурчал что-то в бороду, методично потирая переносицу. Он тяжело вздохнул, и этот звук напомнил обвал в горах.

— Такие решения... всё же стоит принимать сообща, шпион. Но я согласен. Если цена спасения моих львят — твои мутные методы, пусть будет так. Я не хочу, чтобы мой прайд платил своими жизнями за грехи Архимагов.

Тлеющее недовериеГеллия на мгновение опустила взгляд. Мой аргумент попал в самую цель, но я видел, что она не успокоилась. В воздухе между нами продолжало висеть густое, осязаемое подозрение. Моя «тайна» — странный черный кинжал, мгновенное исчезновение эссенции — выросла невидимой стеной. Она чувствовала, что я снова веду свою игру, и эта игра пахнет чем-то более темным и древним, чем обычный велларский шпионаж.

— Допустим, — наконец произнесла она, и это слово прозвучало как приговор. — Но запомни, Фаургар: это был последний раз, когда ты принимаешь такие решения в одиночку. Мы — отряд, а не твоя свита.

Я коротко кивнул, понимая, что это очередная ложь, которую мне придется поддерживать до самого конца. Искренность — это роскошь, а у нас на счету всё еще заблокированные транзакции.

Новые порученияКогда Анакис наконец явилась за своим кофе, выглядя чуть более живой, мы перешли к планированию. У нас оставалась одна тонкая ниточка — Лорекай. Тифлингша была единственной, кто мог беспрепятственно попасть в «золотую клетку» архимага, и мы решили использовать этот шанс по максимуму.

Геллия настаивала, чтобы Анакис выведала всё возможное о кирасе Милатера — если Совет так сильно вцепился в производство батареек, то древний доспех мог быть ключом к чему-то еще более масштабному. Мы снабдили её списком вопросов, которые должны были звучать достаточно невинно для ушей стражи, но нести смысл для Лорекай.

Счета и тени Аркан’Зана— Теперь о насущном, — я поспешно перевел тему, пока паладинша не начала допрашивать меня о происхождении кинжала с дотошностью налогового инспектора. — Наши счета заблокированы. В Фесии это равносильно смертному приговору, просто исполняется он не топором, а отсутствием завтрака. Это значит, что «С.В.» — кем бы она ни была, Селиной Вирс’Тал или самой Тенью Ллос — уже знает о нашем вмешательстве. Мы больше не тени, ползающие по подворотням. Мы — мишени, на которых нарисовали очень аккуратные и очень дорогие круги.

Анакис, всё ещё прихлебывая свой горький кофе, выложила на обшарпанный стол ту самую записку. Текст, который мы уже выучили наизусть, теперь казался нам не просто уликой, а планом наших похорон. В нем четко предписывалось уничтожить производство и, что самое неприятное, не оставлять свидетелей. След в записке вел прямиком к Галену Тарксу, новоиспеченному декану эвокации в Университете.

— Если Селина действительно хочет прибрать к рукам всё производство батареек, — подал голос Флинт, опасно накренив свою треуголку, — ей жизненно важно, чтобы Лорекай осталась в своей золотой клетке, а всё, что связано с феями-реакторами, превратилось в легенду. Мы сожгли склад, выполнив половину её работы, но мы — живые, дышащие и крайне говорливые свидетели.

— Значит, наш первоначальный план не меняется, но становится дьявольски сложным в исполнении, — подытожил я, чувствуя, как внутри снова просыпается профессиональный азарт шпиона, загнанного в угол. — Нам всё еще нужно на запад, в Университет. Нам нужен этот Гален Таркс. Но теперь нам придется пробираться сквозь городские кварталы как преступникам, а не как почетным гостям.

Геллия посмотрела на меня, затем на Анакис, и я увидел, как в её глазах гаснет последняя искра веры в торжество официального правосудия. Кажется, она окончательно поняла: в этом городе честность — это самый быстрый и надежный путь на эшафот, выкрашенный в белоснежный цвет.

Расписание на завтракПлан на день созрел быстро, хотя каждый в отряде чувствовал, что почва под ногами превращается в зыбучий песок. Разделение сил казалось логичным, но пугающим решением в городе, где за нами уже начали приглядывать тени.

На повестке дня стояла двойная игра. Анакис, облаченная в свои лучшие (хоть и слегка пострадавшие) лохмотья, должна была отправиться на свидание с Лорекай. Ей предстояло не просто навестить опальную архимагиню, а выудить из неё информацию о кирасе Милатера — артефакте, который внезапно стал центром нашей маленькой вселенной. И, конечно, в этом сценарии была заложена секретная миссия Флинта: узнать, не приходится ли он нашей заключенной сыном. Мысль о том, что хадози-артефактор может быть наследником одной из самых могущественных ведьм Фесии, была настолько же безумной, насколько и логичной для нашего сумасшедшего времени.

Пока тифлингша будет очаровывать стражу и пытать Лорекай вопросами о генеалогическом древе, основная часть группы — я, Геллия, Приорин и Флинт — должна была совершить марш-бросок к Университету. Нам нужно было найти Галена Таркса раньше, чем его найдет «зачистка» Селины. Денег у нас не осталось, счета напоминали пустые колодцы, а значит, любая оплошность превращала нас в бродяг, которых городская стража с удовольствием отправит в те самые шахты, о которых так красочно рассказывал покойный Джонатан.

— Встречаемся здесь же, когда солнце коснется шпилей Аркан’Зана, — сказал я, проверяя заточку кинжалов. — Если кто-то не придет… значит, у него были на то очень веские, скорее всего, летальные причины.

Геллия коротко кивнула, Приорин рыкнул, поправляя перевязь топора, а Флинт в последний раз проверил, надежно ли сидит его новая шляпа. Мы были готовы. Город ждал нас, сверкая своими мраморными клыками.

Однако перед самым уходом Анакис, когда остальные уже начали собирать снаряжение, Флинт отвел её в сторону. Наш «Капитан» выглядел непривычно смущенным; он нервно теребил поля своей треуголки, не решаясь поднять глаза.

— Слушай, — прошептал он, оглядываясь на нас с Геллией. — Можешь... можешь спросить у неё кое-что еще? Секретно. Лично от меня.

Анакис вопросительно изогнула бровь, прихлебывая кофе.

— Спроси у неё... не я ли её сын? — Флинт выдавил это на одном дыхании, и его лицо мгновенно покраснело. — Я долго думал, кто бы мог быть моей матерью, учитывая мои способности и то, как Глиндорн всегда на меня смотрел... и это пока мой единственный вариант. Пожалуйста.

Тифлингша замерла с чашкой у губ, а затем медленно кивнула, в её глазах на мгновение мелькнуло нечто похожее на сочувствие. Она ничего не ответила, лишь поправила свои лохмотья, ставшие теперь частью её «шпионского» образа, и бесшумно выскользнула за дверь.

Мы остались ждать, зная, что ответы Лорекай могут либо спасти нас, либо окончательно превратить нашу жизнь в пепел.

Разделение путей Утро в Энне не принесло облегчения, только сухую ясность. Мы стояли на пороге конюшен, глядя на то, как наши пути, подобно трещинам на старом хрустале, начинают расходиться в разные стороны.

Сделка Флинта: Путь за свободойФлинт нервно поправлял свою новую треуголку, которая за последние часы превратилась из простого трофея в его личный талисман. Он посмотрел на меня и Приорина, и в его взгляде я увидел то, чего раньше не было — осознанную решимость, смешанную с параноидальным страхом.

— Мне нужно, чтобы вы пошли со мной, — его голос слегка дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Глиндорн обещал мне вольную, если дело будет сделано. Дело сделано — цеха горят, дроу мертвы. Но я не верю ему. В этой Фесии ложь — это местная валюта, причем самая ходовая. Мне нужна ваша поддержка. Приорин, твои лапы... и твоя внушительность. Фаургар, твоё умение видеть ложь насквозь, даже если она завернута в три слоя вежливости.

Приорин тяжело вздохнул, поправляя перевязь топора. Его восемь лап нетерпеливо перебирали по брусчатке.

— Все в этом городе говорят одно, а делают другое, — пробасил леонинец. — Но если этот гном решит тебя обмануть, я проделаю в его особняке новый выход. Сквозь стену. Я с тобой, малявка.

Я коротко кивнул. Я знал о «закладках» в рабских метках гораздо больше, чем хотел бы признавать, и понимал: Глиндорн не из тех, кто просто так выбрасывает ценный, хоть и своенравный инструмент. Нам предстояла очень тяжелая беседа в особняке Звездоплава.

Тревога Анакис: Тени УниверситетаАнакис выглядела собранной, но я видел, как под её фиолетовой кожей перекатывается шторм. Исцеление Геллии затянуло её раны, но не могло унять дрожь в руках, когда она вспоминала пепел на месте феи.

— Я должна зайти к одному старому другу, — бросила она, старательно избегая взгляда Геллии. — Нужно узнать больше об этом Галене Тарксе. И о Селине. Если подпись «С.В.» действительно принадлежит ей, то Лорекай в еще большей опасности, чем мы думали.

Она не сказала этого вслух, но я чувствовал её страх перед самой Лорекай. Уничтожить производство — единственный источник силы и золота архимагини — было необходимо, но Анакис знала свою хозяйку слишком хорошо. Лорекай не прощает потерь, особенно таких грандиозных. Я видел, как в голове тифлингши крутятся мысли: сможет ли хозяйка найти замену реактору? И не станет ли сама Анакис следующей жертвой её амбиций? Её целью был Драйкорн — старый следователь, её последняя ниточка к правде о том, кто в Университете копает под Лорекай и почему Гален Таркс так стремительно взлетел по карьерной лестнице.

Архивный дозор ГеллииГеллия чувствовала себя лишней на этом празднике тайных операций и воровских сходок. Пока мы распределяли роли, она стояла, скрестив руки на кирасе, и в её взгляде читалась гремучая смесь досады и желания быть полезной.

— А я? — наконец спросила она, когда мы уже потянулись к выходу. — Мне просто сидеть и полировать щит, пока вы рискуете шкурами?

Мы с Анакис переглянулись. Решение пришло мгновенно.

— Геллия, нам нужно знать, как устроена тюрьма «Белая Роза», где сидит Лорекай, — произнес я. — Если всё пойдет прахом и нам придется вытаскивать её силой, нам нужен план. Разузнай о системе охраны, о прошлых побегах и о том, как там подавляют магию. Твой статус паладина позволит тебе задавать вопросы в архивах, не вызывая подозрений.

Геллия кивнула, хотя идея «планирования побега» явно противоречила её чувству законности. Но ради высшего блага она была готова копаться даже в самых пыльных свитках.

ФламменТир: Город безумных гениевВизит на ФламменТир, остров кузнецов и маго-механиков, оставил у нас двоякое впечатление. Здесь сам воздух вибрировал от гула огромных поршней, а небо было расчерчено трассирующими огнями постоянных магических испытаний. Фесия не прощает пустых кошельков, поэтому, чтобы добраться до особняка Глиндорна в глубине города Тир, нам снова пришлось изрядно раскошелиться на портал.

Пока мы шли по чудным улицам, заставленным паровыми големами и маго-механическими лавками, где за медный грош можно было купить самозатачивающийся нож или магическую грелку, Приорин успел связаться с Майрией. Новости были серыми: его родители всё еще находились в том же пограничном состоянии — ни лучше, ни хуже.

Это известие добавило леонинцу мрачной решимости. Он больше не просто охранял Флинта — он шел к Глиндорну как к человеку, который мог знать секрет исцеления через эссенцию. Мы приближались к особняку Звездоплава, и гул мануфактур Тира за нашей спиной звучал как обратный отсчет.

Теневая сделка в кабинетеКабинет Глиндорна на острове Тир пах так, как пахнет сама суть прогресса: дорогим табаком, жженой медью и едва уловимым озоновым шлейфом от работающих за окном генераторов. Разговор шел на удивление гладко, словно мы обсуждали поставку редких специй, а не судьбу живого существа, пока гном не сделал жест, который я узнал бы из тысячи — просьба остаться наедине. Когда дверь за Приорином и Флинтом закрылась, атмосфера в комнате мгновенно сгустилась, превратившись из деловой в ту самую вязкую тишину, в которой обычно подписываются смертные приговоры.

Глиндорн впился взглядом в мое предплечье. Его глаза, два холодных драгоценных камня в оправе из морщинистых век, мгновенно распознали татуировку кованых цепей. Он не просто увидел рисунок — он почувствовал запах бездны, который я так старательно пытался заглушить. Гном придвинулся ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота, в котором слышался скрежет несмазанных шестеренок.

— У нас общие интересы, Фаургар, — прошипел он, и я почувствовал, как Венеция на моем плече заинтересованно встрепенулась. — Вижу, ты знаешь толк в управлении силой, которую другие называют проклятием. Предлагаю сделку, от которой не отказываются разумные люди. Я отдам Флинта тебе. Официально он получит свою вольную, станет «гражданином», но фактически — останется рабом, и поводок от его воли окажется в твоих руках. Такой инструмент, как он, нельзя просто выбрасывать на помойку, а в твоих руках он станет идеальным клинком.

Взамен Глиндорн хотел сущего «пустяка»: голову некоего некроманта на соседнем острове. Этот любитель костей, по словам гнома, слишком близко подобрался к секрету производства батареек, а Глиндорн не терпел дилетантов в своем высоком искусстве. Я посмотрел на гнома, затем на массивную дубовую дверь, за которой томился Флинт, наверняка опять терзая поля своей многострадальной шляпы.

Признаться, на мгновение шпион во мне радостно завилял хвостом — иметь в подчинении лояльного, мощного мага, завязанного на твою волю, было бы величайшим подарком Велларису. Но я отказался. Не из страха перед мертвецами и не из благородства, которое мне приписывала Геллия. Просто в этом безумном мире, где предательство подают на завтрак вместо кофе, эти идиоты — Флинт, Приорин, даже эта колючая Анакис — стали для меня чем-то большим, чем просто декорациями к моей миссии. Ломать Флинту хребет во второй раз, делая его рабом собственной свободы, мне показалось... неэстетичным. Излишне грязным даже для меня.

Горький вкус свободыГлиндорн лишь разочарованно хмыкнул, скривив губы в подобии усмешки — мол, «ну и дурак же ты, бард, упускаешь такой шанс», — но свое слово сдержал. Он пригласил Флинта обратно и начал ритуал. Воздух в кабинете стал густым и горьким, запахло паленой шерстью и старой кровью. Гном проводил сложную серию пасов, выписывая в воздухе руны, которые гасли, не успев вспыхнуть, и я видел, как серая метка на плече хадози начала наливаться тяжелой, мертвенной чернотой. Она не исчезала — она впитывалась глубже, превращаясь в выжженное клеймо, которое теперь навсегда станет частью его плоти.

— Готово, — буркнул Глиндорн, вытирая пот со лба шелковым платком. — Флинт, теперь ты сам себе хозяин. Буквально. Иди, и постарайся не взорваться в ближайший понедельник.

Глиндорн объяснил суть этого «подарка», и чем больше он говорил, тем горше становилось выражение лица Флинта. Это была свобода по-гномьи — жестокая и функциональная. Система, которую Глиндорн назвал «Подстегиванием», превращала Флинта в его собственного надзирателя. Теперь он мог ментально «ударить» себя через метку, как рабовладелец бьет провинившегося пса, и этот внутренний удар давал колоссальный, почти запредельный прилив магической эффективности. Его концентрация становилась стальной, а плетения заклинаний — безупречными.

Но цена за такую роскошь была выписана кровью. Каждый такой рывок буквально высасывал из него жизненные соки. Глиндорн предупредил нас с ледяным спокойствием артефактора, сдающего заказ: если Флинт решит «подстегнуть» себя слишком сильно, чтобы выполнить задачу, которая кажется невыполнимой, его эффективность станет абсолютной, божественной... но сразу после завершения цели он умрет. И это не будет обычной смертью, которую можно поправить парой добрых слов и заклинанием исцеления. Это окончательный расчет с реальностью, после которого не остается ничего, кроме пепла и воспоминаний.

Флинт вышел из кабинета, пошатываясь, и осторожно потрогал свое плечо. Он был свободен. Но теперь он нес на себе кнут, который в любой момент мог превратить его в живую бомбу. Мы молча покинули особняк, и гул машин Тира казался нам теперь тиканьем огромных часов, отсчитывающих время, оставшееся до того момента, когда нашему «капитану» придется ударить самого себя в последний раз.

Вечер горьких истинАнакис

Вечер в Энне выдался тошнотворно-белым. Этот город умудряется даже стареть красиво, прикрывая свои грехи чистым мрамором и запахом дорогих благовоний. Я сидела за столом в нашем номере, обхватив ладонями кружку с чаем, и чувствовала, как внутри всё еще вибрирует могильный холод Цитадели Искупления. Настало время вывалить на парней те помои, что я собрала за день.

Холод Цитадели ИскупленияВизит в Цитадель Искупления — это не то приключение, которое хочется вспоминать перед сном. Там даже воздух пропитан магическими подавителями, от которых чешутся рога, а на кончике хвоста словно висит свинцовая гиря. Лорекай сидела в своей камере, и, несмотря на кандалы, она всё еще выглядела так, будто это она здесь хозяйка, а мы все — лишь затянувшийся неудачный эксперимент.

Когда я рассказала ей о бойне и о том, что от её «энергетической империи» на востоке остались только обгоревшие шестеренки, в камере воцарилась тихая ярость. Это было страшнее криков. Воздух в помещении словно замерз, превратившись в густой, колючий деготь. Она смотрела на меня, и я видела, как она подсчитывает убытки — не в золоте, а в годах утраченного влияния.

— С. В.? — она взглянула на записку и издала сухой, трескучий смешок. — Селина Вирс’Тал? Слишком очевидно для Селины, Анакис. Она — гадюка, которая кусает исподтишка, а не оставляет визитки на месте преступления. Это либо чья-то вопиюще бездарная попытка подставить Аркан’Зан, либо Селина окончательно потеряла страх, решив, что она здесь бог.

Добавим этот важный штрих в разговор Анакис и Лорекай, чтобы подчеркнуть высокомерие архимагини и её осведомленность о наших делах.

...Лорекай смотрела на меня, и в её глазах я видела не просто холод, а целую вечность, проведенную в ледяной пустоте. Когда я, преодолев ком в горле, решилась задать вопрос, который больше всего волновал Фаургара — о кирасе Милатера, — она даже не шелохнулась.

— Кираса? — переспросила она, и в её голосе послышался сухой шелест опавшей листвы. — Ты стала слишком любопытной для той, кто еще не выплатил свои прошлые долги, Анакис. Скажи своему «хозяину» или кто там держит тебя за поводок: если кто-то хочет знать о доспехе, пусть найдет способ войти в эту камеру и спросит меня лично. Я не обсуждаю дела такого уровня через посредников, которые даже свою жизнь не могут удержать в руках.

Это не было прямым ответом, но в её тоне сквозила такая уверенность, что сомнений не осталось: Лорекай знает, где кираса. Или, что еще вероятнее, она — это последнее, что защищает этот проклятый артефакт от рук Совета.

Но настоящий удар ждал меня, когда я, стараясь не выдать Флинта, задала его вопрос. О «матери». Лорекай медленно подняла голову, и её взгляд пригвоздил меня к месту с силой магического захвата.

— Мать? — прошипела она, и её голос был острым, как скальпель. — Передай своему хадози, что он ищет не там. Я не спрашивала тебя, Анакис, кто был отцом твоего ребенка, когда всего месяц назад помогала тебе делать магический аборт и вытаскивала тебя из той лужи крови. Мы — архимаги, а не прачки из нижнего города. Ты здесь, чтобы отработать этот долг, а не задавать сентиментальные вопросы. У нас нет «потерянных сыновей», у нас есть только ошибки, которые мы исправляем.

Я задохнулась. Месяц. Всего четыре недели прошло с того дня, когда я продала свою свободу за эту «услугу», а она швырнула мне это в лицо так легко, будто напомнила о неоплаченном счете за кофе. Она велела мне убираться и искать ответы у Драйкорна.

Бюрократия и «синий ад»Попасть в Администрацию города Энн к Драйкорну оказалось сложнее, чем залезть в сокровищницу архимага. У него были приемные часы, и здание управления напоминало растревоженный муравейник. По коридорам бегали маги-связисты с безумными глазами, а из кабинетов доносились вопли о «падении напряжения» и «портальных схлопываниях». Магическое табло с электронной очередью издевательски мигало синим цветом — мой номерок был в третьей сотне. Однако увесистая монета, скользнувшая под стол клерка, сотворила маленькое бюрократическое чудо: терминал пискнул, мой номер мгновенно стал следующим, и я вошла в кабинет.

Драйкорн выглядел изможденным. Его стол был буквально погребен под отчетами о магических катастрофах, а сам он, казалось, постарел на десяток лет. Когда я попыталась изобразить сочувствие к системному кризису и начала объяснять, что без Лорекай стабилизировать сеть почти невозможно, он сорвался первым.

— Мне не нужны оправдания, Анакис, — прохрипел он, впиваясь пальцами в виски. — Я старый следователь, и я вижу цифры. Без Лорекай сеть лихорадило, но после того, как кто-то «выключил» центральный реактор на востоке, всё окончательно полетело в бездну. Батарейки по всему острову работают нестабильно и начали давать обратную отдачу. Аркан’Зан буквально задыхается от магических отходов и спонтанных выбросов.

Он с грохотом захлопнул папку и впился в меня тяжелым взглядом. Драйкорн напомнил, что не голосовал за арест Лорекай именно потому, что порядок держался на её воле, а теперь, когда порядка нет, по краям острова начался настоящий ад. Из-за нестабильности накопителей в Восточном и Западном секторах открылись пространственные разломы.

Сделка, которую он предложил, была предельно простой и циничной. Мы должны стать его личными ассенизаторами: отправиться в эти две точки, уничтожить взбесившиеся эманации и стабилизировать разломы, пока они не сожрали жилые кварталы. Взамен он пообещал выложить на стол всё, что ему удалось накопал на Галена Таркса и его мутную связь с Селиной. Видимо, старик решил, что наши услуги — это единственное, что может спасти его администрацию от полного краха.

Таверна тысячи раздеванийПока мужская часть нашей компании самозабвенно предавалась изысканиям в области высокой магии, поискам утраченной свободы и размышлениям о превратностях судьбы, Геллия рассудила, что кратчайший путь к истине пролегает через самое дно городского пафоса. Её целью стала Таверна Тысячи Битв — заведение, где пафос обычно подают сильно разбавленным дешевым элем, а честность просыпается лишь после третьей кружки. Паладинша надеялась выудить там сведения о «Белой Розе» от тех, кто полирует её стены собственными спинами, а не от кабинетных стратегов.

Сама таверна встретила её непривычным затишьем. Еженедельный ритуал мордобоя и выпуска пара, судя по всему, завершился пару часов назад, оставив после себя лишь стойкий дух перегара и несколько хмурых личностей, разглядывавших дно своих стаканов. За стойкой обретался немой скелет — местная достопримечательность, которая на все вопросы Геллии лишь жадно клацала челюстью, намекая, что каждое слово в этом мире имеет свою цену, даже если оно никогда не будет произнесено вслух. Но Геллия пришла не за костяным стуком. Её внимание привлек человек в форме блюстителя, сидевший за дальним столиком. Он выглядел так, будто только что совершил кругосветное путешествие по всем кругам ада: бледный, с копной спутанных вороных волос и такими тенями под глазами, что ими можно было бы закрасить половину холста.

— Присядешь, воительница? — прохрипел он, едва Геллия приблизилась. — Меня зовут Освальд. И если ты не собираешься меня арестовывать, то ты — лучшее, что случилось со мной за эту чертову неделю. Пить в одиночестве — занятие для поэтов, а я, увы, всего лишь стражник с душой художника.

Геллия присела, мгновенно включив «режим разведчика». Чтобы развязать Освальду язык, она выкатила легенду об эксперте по фортификации, путешествующем ради архитектурных изысков Фесии. Алкоголь и внимательный взгляд воительницы превратили блюстителя в неиссякаемый фонтан информации. Он болтал о толщине стен, ленивых патрулях и о том, что вся хваленая неприступность Цитадели держится на честном слове и паре-тройке затертых рун. Когда же он предложил подняться в его каморку, пообещав набросать подробную схему тюрьмы, Геллия лишь на секунду засомневалась. Азарт игрока, поставившего всё на одну карту, победил осторожность.

В тесном помещении наверху, среди штабелей запыленных холстов и запаха льняного масла, Освальд внезапно преобразился. Его взгляд стал острым и почти безумным. Он заявил, что тюрьма — существо холодное, и чтобы запечатлеть её суть, ему нужно видеть перед собой нечто живое и совершенное. Геллия, к собственному внутреннему изумлению, не стала ломать ему нос. В этом предложении попозировать обнаженной был какой-то странный, почти ритуальный смысл. Когда она сняла доспехи, полумрак комнаты словно расступился. Её тело, стройное, с четко очерченной мускулатурой и безупречной осанкой, напоминало статую древнего божества, которое по ошибке забрело в трущобы Энна.

И в этот самый момент дверь бесшумно приоткрылась. Анакис, соткавшаяся из теней, не стала тратить время на расспросы или обвинения. Она просто скинула свои лохмотья и встала рядом с Геллией, превращая мизансцену в нечто совершенно запредельное. Контраст был ошеломляющим. Геллия стояла высокой, статной колонной силы и дисциплины, а рядом Анакис, чуть ниже ростом, манила мягкими, плавными изгибами и тем самым экзотическим фиолетовым мерцанием кожи, которое делало её похожей на опасный тропический цветок. Освальд на мгновение забыл, как дышать, а затем принялся терзать бумагу углем с неистовством одержимого демоном.

Триумф, впрочем, длился недолго. Когда художник отложил инструмент, выяснилось, что тюрьма на наброске вышла монументальной и зловещей, а Геллия на её фоне — истинной владычицей камня. Но когда дело дошло до Анакис, случилось нечто необъяснимое. То ли Освальд перебрал с элем, то ли его художественный дар споткнулся об иную красоту тифлингов, но на листе красовалась сущая карикатура с преувеличенными чертами и совершенно нелепым выражением лица.

Анакис, заметив это безобразие, не стала дожидаться, пока художник решит перейти к более тесному контакту. Она коснулась его лба, прошептав одну из тех формул принуждения, которыми её так заботливо снабдила Лорекай. Она внушила ему, что это была лучшая ночь в его жизни, но из-за чудовищного количества выпитого у него «ничего не вышло» в самом физиологическом смысле. Блюститель, остекленев взглядом, сорвался с места и в чем мать родила устремился вниз по лестнице. Там он нашел чью-то тарелку с салатом, уткнулся в неё лицом и захрапел, оставив посетителей в глубоком философском раздумье.

Девушки спешно оделись и попытались ускользнуть, но путь им преградили друзья Освальда. Один из здоровяков, гогоча, перехватил Анакис, и злосчастный портрет выпал из её рук прямо под ноги толпе. Пьяный смех взорвал тишину таверны — посетители принялись высмеивать карикатурное изображение «фиолетовой кошки», находя в этом портрете её истинную суть. Анакис вспыхнула, её хвост яростно хлестнул по воздуху, и она уже была готова применить эвокацию без всякой регистрации и смс, превратив таверну в филиал крематория. Только стальная хватка Геллии, потащившей подругу к выходу под улюлюканье толпы, спасла город от очередного пожара.

Когда они наконец добрались до нашего стола в дальнем углу, заваленного картами и пустыми кружками, атмосфера в отряде стала совсем уж причудливой. Это была гремучая смесь из добытых схем тюрьмы, физического истощения и того самого густого смущения, которое обычно наступает после очень сомнительных подвигов.

Решение за столомЯ сидел, разглядывая мутные разводы на дне своей кружки, и чувствовал, как реальность вокруг нас сворачивается в очень тугой и крайне неприятный узел. Когда мы наконец собрались за этим липким столом в дальнем углу таверны, тишина в отряде была такой густой, что её можно было бы намазывать на хлеб вместо паршивого масла. На правах человека, привыкшего раскладывать хаос по полочкам, я решил взять слово первым.

Я обвел взглядом нашу теплую компанию. Флинт теперь щеголял почерневшей меткой на плече — Глиндорн сдержал слово, но его «подарок» напоминал мне мину с очень капризным детонатором. Наш хадози стал хозяином самому себе, но цена этой свободы была прописана мелким шрифтом: любая серьезная перегрузка — и он просто сгорит, оставив после себя лишь горстку пепла и свою новую треуголку.

Затем Анакис вкратце пересказала нам условия сделки с Драйкорном. Новый Архимаг острова оказался в безвыходном положении — без Лорекай и центральной феи-реактора остров начал медленно сходить с ума, изрыгая магические отходы. Драйкорн предложил нам сделку, от которой за версту несло ароматом фекалий: мы чистим две самые грязные точки, Восточный и Западный сектора, усмиряя взбесившиеся эманации, а он в ответ выкладывает всё, что ему удалось накопать на Галена Таркса и его подозрительно теплые отношения с Селиной. Для нас это был единственный шанс получить хоть какую-то информацию в этом безумном городе.

Тут Геллия, всё еще непривычно задумчивая после своего «модельного» опыта, молча выложила на стол набросок Освальда. Мы все дружно склонились над листом, надеясь увидеть там схему вентиляции или хотя бы лаз для выноса мусора из Цитадели Искупления. Но реальность, как это часто бывает в Энне, оказалась ироничной до колик. Освальд был настолько увлечен созерцанием «божественных пропорций» нашей паладинши, что нарисовал эпическое полотно, где Цитадель служила лишь мрачным фоном для величия Геллии. Анакис, которая до этого старательно дулась и потирала спину после «дружеского» хлопка Приорина, лишь едко хмыкнула — рисунок был красивым, монументальным и абсолютно бесполезным для планирования побега. На нем не было ни одного тайного входа, только голый пафос и безупречная штриховка.

Разговор плавно перетек к насущному — то есть к деньгам. Приорин резонно заметил, что на одном энтузиазме и кошельке Анакис мы долго не протянем, а наш счет всё еще заблокирован. И вот тут Флинт, машинально листавший оставленную кем-то на соседнем стуле газету «Вестник Энна», вдруг издал звук, похожий на подавленный ик, и его новая шляпа едва не съехала на нос.

Он швырнул газету на середину стола. Жирный заголовок гласил: «КРОВАВАЯ РАСПРАВА В РАЙОНЕ ПОРТА: НАЙДЕНО ТЕЛО КАДРИНА МОРНА». Статья в красках расписывала подробности убийства того самого посредника, который нанял нас в самом начале пути.

Внутри у меня всё окончательно похолодело. Анакис сообразила первой: если счета закрыты, а наниматель мертв, значит, нас уже плотно к этому пришили. Мы больше не были просто «беглыми инструментами», теперь мы были главными подозреваемыми в убийстве, за которое в Фесии полагается очень долгое и очень болезненное «искупление». Геллия лишь крепче сжала кулак, понимая, что ловушка захлопнулась идеально. Кто бы ни стоял за «С. В.», он подчищал концы с пугающей скоростью и аккуратностью профессионального могильщика.

Обсуждение было коротким. Идти в банк сейчас означало добровольно сунуть шею в петлю. Оставался единственный путь: выяснить, что именно знал Морн перед смертью. Я решил, что этой ночью мы нанесем визит в его поместье. Нам нужно изучить место преступления до того, как ищейки Алебастрового Щита окончательно затрут там все следы. Если Морн вел двойную игру — а в этом городе иначе не выживают — у него должны были остаться записи.

План на ночь созрел сам собой. Мы решили использовать невидимость Анакис для разведки и «Катапульту» Флинта для быстрого заброса группы через ограждение. Внутри же Геллия должна будет пустить в ход свое «истинное зрение» — паладинские фокусы со светом часто помогают найти то, что спрятано от обычных глаз за магическими нишами или ложными панелями. Нам нужно было войти, найти всё, что касается «С. В.» или Таркса, и раствориться в тумане до того, как патруль решит сменить караул.

Мы поднялись из-за стола. Город Энн за окном сиял своим безупречным мрамором, но я знал: сегодня ночью его тени станут для нас единственным домом.

Пустые стены и эхо иллюзий Элитный квартал «Янтарные Склоны» встретил нас той самой оглушительной тишиной, которая бывает только в местах, где у каждого жильца в шкафу припрятано по паре-тройке фамильных скелетов, заботливо одетых в шелка. Здесь даже воздух казался чрезмерно дорогим, тщательно отфильтрованным через магические решетки и приправленным запахом цветущих магнолий, которые, кажется, тоже имели лицензию на цветение от самого Совета Архимагов.

Когда мы свернули в нужный проулок, у меня внутри что-то екнуло. Это был тот самый двор. Те самые кованые ворота и безупречно подстриженная изгородь, куда в самом начале нашего пути нас привез тот памятный таксист. Круг замкнулся с пугающей симметрией, только теперь вместо растерянных «новобранцев» из порта в этот двор прокрадывались подозреваемые в убийстве, обвешанные чужими секретами и магической сажей. Особняк Кадрина Морна теперь выделялся на фоне своих благополучных соседей как выбитый зуб в безупречной улыбке: окна зияли чернотой, а парадный вход был перечеркнут лентами Алебастрового Щита, чьи руны лениво пульсировали в ночи.

Мы не стали испытывать судьбу у главного входа, где магические печати были сорваны в клочья, словно кто-то заходил внутрь с очень плохими намерениями и полным отсутствием терпения. Обогнув особняк, мы нашли черный ход для прислуги. Дверь здесь тоже была заклеена предупреждающими лентами с ярко-желтыми рунами «Не входить». Обычно такие игрушки бьют током любого, кто не обладает официальным жетоном или хотя бы наглостью архимага, но я не зря столько лет тренировал чувствительность пальцев и умение договариваться с реальностью с помощью острого железа. Достав свой кинжал, я аккуратно взрезал магическую ленту в тех местах, где плетение было самым рыхлым. Руны обиженно вспыхнули, коротко пискнули и погасли, пропуская нас внутрь.

Мы просачивались в дом как тени, стараясь даже дышать через раз. Я буквально кожей ожидал увидеть здесь весь арсенал параноика: призраков-сторожей, магические растяжки на уровне колен или хотя бы банальные самострелы в стенах. Мы проверяли комнату за комнатой — столовую, где на столе еще стоял пустой бокал, библиотеку с сотнями томов бесполезной мудрости, гостевые спальни. Везде царил идеальный, почти стерильный порядок. Грабители здесь точно не работали — здесь работали профессиональные ликвидаторы. Никаких разбросанных бумаг, ни одного перевернутого ящика, ни единой зацепки. Чистильщики Селины или Таркса выпотрошили особняк с пугающей эффективностью, превратив его в пустую, безжизненную скорлупу.

В конце концов мы добрались до кабинета, где Кадрин Морн закончил свой жизненный путь. Посреди комнаты на дорогом ковре красовалась фигура, вычерченная мелом — безжизненный контур человека, который слишком много знал и слишком мало прожил. Флинт медленно подошел к этому рисунку, нервно поправляя треуголку, и вдруг замер, принюхиваясь, словно охотничий пес. Его черная метка на плече на мгновение налилась мягким светом. Флинт прошептал, что всё это место насквозь пропитано магией иллюзии — мощной, многослойной и очень дорогой. Кто-то очень старался скрыть истинные обстоятельства того, что здесь произошло. Весь этот кабинет, эти стены и даже, возможно, сам контур на полу были лишь мастерски исполненной декорацией для отвода глаз стражи.

Мы простучали каждый дюйм стен, заглянули за каждую раму и под каждый плинтус, надеясь найти тот самый тайник, ради которого здесь потратили столько усилий. Но особняк словно издевался над нами своей безупречной пустотой. Мы вышли оттуда ни с чем, чувствуя на губах горький вкус поражения. Времени на дальнейшие изыскания у нас не осталось: тишину квартала разрезали резкие свистки, и магические фонари блюстителей Щита полоснули по окнам серебристыми лучами. Кто-то из добропорядочных соседей всё-таки нашел в себе смелость вызвать патруль.

Мы едва разминулись с отрядом стражи, выскользнув через сад в тот самый момент, когда кованые сапоги загрохотали по паркету парадного холла. Стоя в темном переулке и переводя дух, я понял, что наше расследование зашло в тупик, выкрашенный белым мелом. У нас не осталось ни денег, ни покровителя, ни улик. Единственное, что еще имело значение в этом городе — это наша сделка с Драйкорном. Похоже, «санитарные работы» на окраинах острова были нашим единственным билетом в будущее, где нас не казнят на рассвете.

Второе убийство и запах «Александра» Вечерний Люксор’Энн, который еще вчера казался нам городом безграничных возможностей (и не менее безграничного пафоса), внезапно превратился в лабиринт из магических ловушек и заградительных лент. Когда наш отряд, измотанный и пустой после визита к Морну, свернул к своему постоялому двору, я почувствовал, как по спине пробежал вполне осязаемый холодок. Магические ленты, мерцающие тем же тревожным, ядовито-синим светом, что и в поместье Кадрина Морна, перекрывали вход в нашу гостиницу.

Я непроизвольно коснулся плеча, проверяя, на месте ли сумка. Мысль о том, что проклятая кираса Милатера и пояс, которые мы так старательно прятали, могли сейчас оказаться в руках экспертов Алебастрового Щита, заставила мое сердце пропустить удар. В этом городе «вещдок» — это уже приговор, а такие артефакты, как у нас, тянули на смертную казнь с последующим стиранием из анналов истории. Я вовремя успел сделать знак остальным, уводя отряд в глубокую тень соседнего переулка до того, как наши физиономии попали в поле зрения патрульных.

Убежище в «Звездном вихре»Нам нужно было место, где вопросы задают редко, а на сажу на плащах смотрят как на издержки профессии. «Звездный вихрь» встретил нас привычным гулом, запахом пережаренного мяса и дешевого эля, который здесь называли «лучшим на острове», хотя на деле он едва годился для чистки копыт. Басиль, бариста заведения, вытирал стойку полотенцем, которое явно видело лучшие времена еще до падения Совета, и лишь на мгновение задержал взгляд на Флинте. Его едва заметный кивок в сторону самого дальнего и темного стола сказал мне больше, чем любая ориентировка Щита.

Флинт придвинулся к стойке, стараясь изобразить на лице непринужденность человека, который просто зашел пропустить стаканчик после тяжелого дня в библиотеке.

— Что за переполох в той гостишке за углом, Басиль? — вполголоса спросил он, пока я сканировал зал на наличие «лишних» ушей. — Говорят, там теперь даже дышать нельзя без письменного разрешения Щита.

Басиль наклонился ниже, делая вид, что старательно оттирает пятно от вина. Его голос упал до едва различимого шепота, в котором сквозила искренняя тревога.

— Грязное дело, парень. Очень грязное. Убили какого-то дипломата, причем не из мелких сошек. Шишка из самых верхов, приехал инкогнито, да вот не сложилось. Слухи по району ползают разные, один другого гаже, но Щит уверен: работала разведка Веллариса. Поговаривают даже о некоем «Александре» и его группе. Якобы нашли их опознавательные знаки прямо на месте преступления, чуть ли не под кроватью у покойника.

Я замер. «Александр» — это было сакральное имя моего наставника, недавно казненного. Кто-то не просто подчищал концы, он планомерно и со вкусом подставлял меня и весь мой отряд под каток местного правосудия.

— В общем, муть полная, — Басиль выпрямился и громче добавил, заметив вошедшего посетителя: — Вам чего-нибудь налить, бродяги? Кухня уже закрыта, но бутерброды с вяленым мясом еще остались, если зубы крепкие.

Тупик или новая тропа?Мы сидели в полумраке, жуя подошвообразное мясо, и я чувствовал, как петля затягивается. Нас ищет Щит, наш наниматель мертв, наши вещи в заблокированном отеле, а мое секретное имя теперь полощут в каждом полицейском участке Энна. Нас превратили в идеальных козлов отпущения.

— Значит, — прошептала Анакис, ковыряя бутерброд, — мы теперь официально «группа Александра». Фаургар, ты не говорил, что у тебя такой звучный псевдоним. Что будем делать? Если наши артефакты в руках Щита, мы покойники.

Я посмотрел на Приорина и Геллию. Паладинша выглядела так, будто готова была прямо сейчас пойти в отель и потребовать справедливости, но я знал — справедливость в Энне сейчас носит синюю ленту и бьет без предупреждения.

— Нам нужно вернуться в отель, — отрезал я. — Но не через парадный вход. Нужно понять что здесь происходит.

Лики лжи и резиновые бутерброды Мы сгрудились в самом темном углу «Звездного вихря», стараясь слиться с пятнами плесени на стенах. Желудки предательски урчали, требуя дани за ночные пробежки по Янтарным Склонам. Когда Басиль принес тарелку с бутербродами, вид которых заставил бы плакать любого уважающего себя ресторатора, Приорин уничтожил свой в два укуса. Наш леонинец жевал с таким видом, будто это был не черствый хлеб с подозрительной ветчиной, а филе архимага, приправленное местью.

— Александр... — Геллия задумчиво жевала свою порцию, глядя в пространство между кружками. — Это имя часто всплывает в отчетах велларской разведки. Если их подставили так же филигранно, как и нас, значит, кто-то очень хочет разжечь костер между Фесией и твоей родиной, Фаургар.

Я внимательно осмотрел свой бутерброд, словно надеясь найти в волокнах мяса секретное послание от руководства. Имя «Александр» вибрировало у меня в висках, как натянутая струна. Кто-то использовал мои старые методы, чтобы списать «бытовое» устранение свидетелей на происки иностранной разведки. Кадрин Морн, убитый дипломат — всё это были звенья одной цепи, которую Селина Вирс’Тал (или тот, кто так умело прикрывался её инициалами) ковала прямо на наших шеях. Она не просто захватывала заводы, она зачищала политическое поле, оставляя после себя лишь трупы и удобных виноватых.

— Значит, теперь на нас не только взрыв склада и убийство Морна, но и ликвидация какой-то верхушечной шишки? — Флинт поправил треуголку, и я заметил, что его руки больше не дрожат. Парадокс: чем хуже становились наши дела, тем больше он вживался в роль капитана тонущего корабля. — Поздравляю, господа. Мы становимся самыми знаменитыми преступниками этого сезона. Жаль только, что гонорары за это выдают исключительно сталью под ребро.

Анакис, до этого момента молча ковырявшая пальцем щербатый край стола, вдруг подняла глаза. В их фиолетовой глубине плескалась холодная тревога. Если Щит ищет «группу Александра», они будут искать четверых-пятерых колоритных чужаков. Басиль мог быть сколько угодно добрым старым знакомым, но в этом городе за золото или под угрозой визита в Цитадель Искупления заговорил бы даже немой скелет за стойкой. Кольцо сжималось, и воздух в «Звездном вихре» становился всё более спёртым.

Шок ГеллииСитуация накалилась до предела, когда Геллия, всё еще сжимавшая в руке обрывок газеты, внезапно побледнела так, что её кожа сравнялась цветом с мрамором Энна.

— Это не он, — её голос прозвучал слишком громко и отчетливо для шпионского логова. — Фаургар, посмотри на фотографию в «Вестнике». На ней Кадрин Морн — человек. Солидный, пятидесятилетний человек с залысинами.

Я замер с кружкой у губ. Моя память услужливо подсказала образ того самого посредника, который нанимал нас в порту. Тот самый человек, что смотрел на меня с фотографии и был им. Но Геллия, чье внимание к деталям и врожденная способность видеть суть вещей редко давали осечку, смотрела на меня с пугающей уверенностью.

— С нами в порту договаривался эльф, — продолжала она, и её пальцы начали медленно сползать к эфесу меча. — Этот человек в газете мертв, но он никогда не был нашим нанимателем. Нас наняла иллюзия. Или...

Геллия осеклась, её взгляд метнулся поверх моего плеча, вглубь зала. Она едва заметно, одним движением подбородка, указала на фигуру, сидевшую через два столика от нас, в густой тени под навесом.

— Вон он, — прошептала она, и я почувствовал, как Венеция на моем плече довольно зашипела. — Тот самый эльф. Сидит и пьет свой эль, как ни в чем не бывало.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, начал разворачиваться. Если тот, кто выдавал себя за Морна, сейчас находился в одном баре с нами, значит, наша «случайная» встреча в «Звездном вихре» была такой же случайной, как извержение вулкана в центре гостиной. Маски сползали, и за ними открывалось лицо, которое мы уже видели, но так и не узнали.

Разделение и шепот бумаги Времени на долгие прощания и философские споры о природе эльфийских иллюзий у нас не было. Когда городская стража дышит тебе в затылок, а единственный свидетель твоего алиби оказывается фантомом, стратегия выживания диктует простую истину: не стой в куче, если не хочешь, чтобы тебя накрыли одним сачком. Мы решили разделиться, превратившись из монолитной мишени в несколько движущихся теней.

Анакис, чей хвост нетерпеливо подергивался от жажды действия, мгновенно сорвалась с места. Её задачей было сесть на хвост нашему «Лже-Морну» и выяснить, куда этот эльфийский фокусник уходит на ночлег. Я же решил не соваться к нашему оцепленному постоялому двору через парадный вход. Вместо этого я планировал понаблюдать за хозяйкой заведения со стороны — в таких делах именно владельцы гостиниц первыми бегут сдавать жильцов Щиту, надеясь сохранить лицензию и чистую совесть.

Пока мы с Анакис растворялись в ночи, Флинт взял на себя самую сложную часть — бытовую дипломатию. Наш хадози проявил чудеса обаяния и за каких-то десять минут уговорил Басиля приютить нас. Выяснилось, что у бармена как раз пустует три кровати в доме, пока его сменщик пропадает в неизвестном направлении. Это дало нам — мне, Флинту и Приорину — относительно безопасную крышу над головой на одну ночь. Геллия же должна была позже перебраться к Анакис; в этом безумном городе двум женщинам в жилых кварталах затеряться было куда проще, чем живописному отряду из наемника-леонинца, шпиона и мага в новой шляпе.

Провальная погоня и важные письмаДля Анакис этот вечер стал испытанием на прочность нервной системы. Эльф, за которым она следовала, двигался по улицам Люксор’Энна с грацией тени, отбрасываемой призраком. Он не оборачивался, не ускорял шаг, но Анакис чувствовала, что ведет игру с профессионалом высшего разряда. Когда они свернули в лабиринт узких переулков района Артефакторов, где воздух густо пах озоном и жженой медью, случилось то, чего тифлингша опасалась больше всего. Лже-Морн просто... исчез. Словно растворился в мерцающем мареве магических испарений города или стал кем-то новым в этой огромной толпе. Один шаг за угол — и пустота, только тихий смех портала или просто очень качественный морок.

Впрочем, боги Фесии (или кто там за них сегодня дежурил) решили подсластить горечь неудачи. Провалившись с эльфом, Анакис успела на встречу с подручным Драйкорна. В условленном месте, в тени покосившейся башни часовщика, она передала остатки нашей наличности и получила взамен пухлый сверток, перевязанный грубой бечевкой. Это была личная переписка Галена Таркса и Лорекай — те самые бумажные следы, которые в этом городе ценились выше, чем королевские печати.

Когда мы позже вскрыли этот сверток, перед нами развернулась картина такого ослепительного честолюбия и человеческой мелочности, что стало тошно. Письма Галена были пропитаны ядом неоправданных амбиций: он буквально требовал, а затем умолял Лорекай поддержать его кандидатуру на пост декана Эвокации. Его почерк, поначалу уверенный, к середине переписки становился неровным и дерганым. В одном из последних писем Таркс окончательно потерял берега, перейдя к открытым угрозам — он сулил Лорекай «последствия», если она не прекратит блокировать его продвижение вверх по иерархической лестнице Университета.

За угрозами, впрочем, следовали длинные, почти истеричные извинения, в которых Гален клялся в преданности и списывал свой гнев на «усталость от великих дел». Но самым красноречивым в этой переписке было молчание. Лорекай ни разу не ответила ему письменно. Ни одной строчки, ни одного сухого отказа. Её холодное, ледяное игнорирование, вероятно, и стало тем самым триггером, который заставил Галена сорваться с цепи и искать союзников в лице Селины Вирс’Тал. Он был отвергнут богиней и решил сжечь её храм, заручившись поддержкой другой змеи.

Итоги ночного бденияМы сидели на новой «безопасной» квартире, изучая эти письма при свете одной-единственной свечи. Картина складывалась паршивая, но ясная.

— Значит, Таркс — это обиженный фаворит, решивший, что предательство — это кратчайший путь к креслу декана, — подытожил я, складывая бумаги обратно в сверток. — А Лорекай просто позволила ему упасть в эту бездну, не удостоив даже словом.

У нас были доказательства его мотивации, но у нас всё еще не было его головы на блюде и, что важнее, мы всё еще оставались «группой Александра» в глазах закона.

Дом Басиля оказался типичным жилищем человека, который привык проводить жизнь за стойкой: тесно, чисто и до краев наполнено ароматом сушеных трав, которые безуспешно пытались вытеснить въевшийся в одежду запах кислого пива. Мы сгрудились в крохотной кухне, где единственная свеча плясала от сквозняков, превращая наши тени в качающихся великанов. Я чувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжелым пыльным мешком, но мозг продолжал крутить шестеренки, пытаясь сопоставить факты, которые никак не желали складываться в приличную картину.

Я выложил на стол свои подозрения, стараясь, чтобы мой голос звучал ровнее, чем дрожащее пламя свечи. Ситуация с «Лже-Морном» не давала мне покоя. Если в порту нас встречал эльф под чужим именем, значит, настоящий Кадрин Морн к тому моменту мог быть уже давно мертв, либо этот несчастный дипломат вообще не подозревал о нашем существовании, пока за ним не пришли те, кто решил сделать его смерть финальным аккордом в нашей подставе. Группа «Александра», на которую теперь вешали всех собак Люксор’Энна, по численности и составу подозрительно напоминала наш отряд — слишком ювелирное совпадение для простой случайности. А переписка, которую принесла Анакис, добавила последний штрих: у Галена Таркса был не просто амбициозный план, у него была выдержанная, как хорошее вино, жажда мести. Он хотел стереть Лорекай из истории Университета просто за то, что она не удостоила его даже взглядом, когда он пытался карабкаться наверх по её плечам.

Моя вылазка к сестре хозяйки нашего оцепленного отеля едва не закончилась визитом в Цитадель. Личина услужливого служащего, которую я нацепил на себя, трещала по швам — в этом районе чужаков чуяли за милю. Но горе женщины, потерявшей покой и, скорее всего, бизнес, оказалось сильнее её подозрительности. Она разрыдалась, и в этом потоке слез я выловил несколько важных крупиц. Всё выглядело паршиво. Убийство дипломата в нашем номере произошло мгновенно, едва за порог вышла какая-то официальная делегация. Это не было пьяной дракой, это была хирургическая операция по перерезанию нитей.

Но главная беда ждала нас на улицах. Город превратился в захлопнутую мышеловку. Блюстители ввели полную блокировку, и теперь без официального проездного листа нельзя было даже перейти в соседний квартал, не говоря уже о том, чтобы покинуть остров. Мы для этой системы были пустым местом, призраками без бумаг, чьи лица, я готов был спорить на свою голову, уже начали украшать каждый второй столб в Энне. Я посмотрел на Анакис, чьи документы были единственной ниточкой, связывающей нас с легальным миром. Она была почти гражданкой, а мы — нелегалами в ловушке, у которых из имущества остались только проклятые артефакты и долг перед архимагом, который, кажется, заманил нас в самое пекло.

Ночь в доме Басиля тянулась медленно, наполненная шорохами спящего города и тяжелым дыханием моих товарищей. Мы устроились на ночлег прямо на полу, но сон не шел. Каждый из нас раз за разом прокручивал в голове картину из отельного номера, понимая, что в этой игре нам раздали карты, которые краплены чужой кровью.

Мы прокрадывались в «Логово Дракона» через прачечную, и ирония ситуации не укрылась даже от Приорина, который тихонько зарычал себе в усы. Вернуться в оцепленное здание, которое теперь официально считалось логовом велларских шпионов, было сродни попытке залезть обратно в пасть дракону, пока тот чистит зубы после обеда. Воздух здесь был пропитан запахом дешевого мыла и дорогой паники.

Анатомия хаоса в номере 204Когда мы, наконец, миновали посты и оказались в 204-м номере, я первым делом заставил всех замереть у порога. Мои глаза, привыкшие искать изъяны в идеальных картинах, сразу зацепились за рваный ритм этого побоища. Здесь не просто убивали — здесь разыгрывали трагедию в двух актах.

Я опустился на колено возле тяжелой портьеры. Она была сорвана с петель и густо измазана грязью с чьих-то сапог. На паркете виднелись глубокие, беспорядочные царапины — кто-то метался здесь, как загнанная крыса, опрокидывая подставку для тростей и щедро рассыпая табак. Этот «первый номер» явно не читал учебников по ликвидации. Он спотыкался о ковер, он дышал так тяжело, что оставил влажные пятна на обивке кресла, и, судя по сколам на дверном косяке, палил магией в белый свет, как в копеечку. Он был дилетантом, который впал в истерику, когда дипломат решил, что умирать сегодня не входит в его протокольные обязанности.

А потом в комнату вошла Смерть.

Следы второго участника были едва различимы, но они говорили громче криков. Там, где первый крушил мебель, второй просто сделал шаг. Один-единственный, выверенный укол в основание черепа дипломата — никакой борьбы, никакой лишней крови. Профессионал возник из теней и выключил этот шум. Но самое интересное ждало меня в углу, за ширмой. Там лежал тот самый «первый» — соратник, напарник, обуза. Чистильщик не стал тратить время на выговоры. Он просто вонзил клинок между ребер дилетанта, пока тот еще протирал запотевшие от страха очки. Инструмент затупился — инструмент выбросили.

Анакис повела рукой в воздухе, и я увидел, как в свете её пальцев замерцала маслянистая, радужная дымка. Иллюзии. Они были повсюду — липкие, как паутина, скрывающие истинные лица и искажающие тени. Преступники буквально купались в мороке, подменяя реальность на ходу. Но когда я поднял взгляд на стену, всё это «мастерство» вдруг превратилось в дешевый балаган.

Огромные, сочные буквы «С. В.», выведенные кровью прямо над кроватью покойника. Они выглядели так, словно их рисовал декоратор-недоучка, одержимый желанием, чтобы даже слепой разглядел виновника. Это было слишком аккуратно. Слишком демонстративно. Ни один здравомыслящий архимаг не станет оставлять свои инициалы на месте преступления, если только он не хочет, чтобы его пригласили на казнь к ужину. Либо Селина Вирс’Тал окончательно выжила из ума от собственного величия, либо её подставляли с той самой тщательностью, с которой ювелир гранит алмаз.

Листок из бездныУже позже, когда мы надежно забаррикадировались в доме Басиля, Флинт вытащил из-за обшлага своего плаща измятый кусок бумаги, который он подобрал у черного хода. Это был памфлет, отпечатанный на скорую руку — краска еще слегка мазалась, оставляя на пальцах серые разводы. Текст призывал «очистить Фесию от гнили внешнего влияния», но мой взгляд приковала фраза в самом конце, подчеркнутая жирным, ядовитым росчерком: «Селина станет следующей. Очищение началось».

Флинт крутил бумажку в руках, хмурясь так, что его треуголка едва не коснулась носа.

— Забавная арифметика получается, — буркнул он. — На стене пишут её имя, превращая в чудовище, а в подворотнях шепчут, что она следующая жертва. Похоже, кто-то решил сварить суп из архимагов, и мы в этом котле — всего лишь приправа, чтобы бульон казался наваристее.

Мы переглянулись. Селину выставляли кровавым мясником ровно для того, чтобы её собственное устранение выглядело актом божественной справедливости. Мы оказались в центре заговора, где виновных назначают раньше, чем совершается преступление, а единственный выход из этой ловушки лежал через тех, кто нас в неё загнал.

Тайна третьей койкиФаургар

Дом Басиля пах не только старым элем, но и застарелым ожиданием — тем самым, которое поселяется в углах, когда кто-то уходит «на минутку» и не возвращается никогда. Пока хозяин заведения смывал с себя дневную пыль за тонкой дверью душевой, наполняя крохотную квартиру шумом воды и паром, Флинт не стал тратить время на этикет. Он скользнул к узкому шкафчику, стоявшему у той самой пустующей третьей койки, на которой нам предстояло делить остатки ночи.

Его пальцы, привыкшие к тонкой настройке артефактов, замерли на старой щеколде. Внутри не было золота или секретных карт — лишь пара застиранных рубах и листок бумаги, исписанный мелким, торопливым почерком. Флинт развернул его, и я почувствовал, как воздух в комнате стал холоднее. Я подошел ближе, читая строки через его плечо. Это было письмо матери, пропитанное той сокрушительной надеждой, которая в нашем мире обычно служит авансом за смертный приговор.

«...осталось последнее дело, мама. Очень важный человек пообещал, что через неделю всё будет кончено, и мы наконец получим вольную. Мы уедем с этого острова навсегда. Мы будем свободны».

— Вот он, наш «первый номер», — прошептал я, и слова вышли горькими, как дешевое вино Басиля. — Тот неудачник из 204-го номера, который запутался в портьерах и палил магией в потолок. Он не был шпионом Веллариса. Он был обычным рабом, которому продали мечту о свободе по цене его собственной жизни. Его наняли как идеальный расходный материал: если справится — хорошо, если облажается — его прирежет Чистильщик, оставив Щиту удобный труп с нужным «велларским» следом.

Приорин, сидевший на краю соседней кровати, издал низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали стаканы на столе. Его восемь лап нервно перебирали края одеяла.

— «Через неделю всё будет кончено», — повторил он, и его голос был похож на скрежет жерновов. — Письмо датировано прошлым понедельником. Это значит, что финал этого грандиозного «дела» намечен на ближайшие дни. Или даже часы. Срок истекает сейчас, Фаургар.

Мы стояли в полумраке, осознавая, что пазл наконец-то сложился, но картинка на нем была нарисована кровью. Мы оказались не просто свидетелями, мы стали частью механизма, который уже пришел в движение. Селина Вирс’Тал в этой игре выглядела одновременно и архитектором хаоса, и его главной мишенью — её именем подписывали приговоры, чтобы потом оправдать её собственную казнь под лозунгом «очищения». Гален Таркс, этот обиженный честолюбец, явно выступал казначеем этого безумия, оплачивая «мечты о свободе» таких бедолаг, как сосед Басиля по комнате.

Весь Люксор’Энн сейчас напоминал огромный котел с плотно притертой крышкой. Амбиции деканов, жажда власти архимагов и отчаяние рабов сплелись в один удушающий узел. Переворот в Совете или массовая резня — что бы ни планировалось, оно должно было произойти вот-вот, под аккомпанемент сирен Алебастрового Щита и вопли о «велларских шпионах».

— Нам нельзя ждать рассвета в этой постели, — сказал я, складывая письмо. — Если мы не прервем этот «финал», мы станем последними, кого в нем обвинят.

Глава 17 Прорыв из города

Утро в Люксор’Энне выдалось бодрящим, как пощечина спросонья. Город пах озоном от перенапряженных порталов, кислым дешевым кофе и тем специфическим сортом страха, который сочится сквозь камни мостовой, когда власть начинает закручивать гайки. Я коротко поблагодарил Басиля, перехватив его долгий, почти отеческий взгляд, которым он провожал Флинта, и выскользнул за дверь. Мне нужно было раздобыть кофе для Анакис — это маленькое, почти бессмысленное в нашей ситуации действие помогало мне не сойти с ума и удерживать реальность за хвост.

Идя по улице и грея пальцы о горячую кружку, я поймал себя на мысли, что этот балаган на выезде стал для меня чем-то вроде семьи. Флинт — вечно ершистый, но неприлично талантливый младший брат, которого хочется одновременно и подзатыльником наградить, и прикрыть спиной. Приорин — молчаливая скала, на которую можно опереться в любой шторм (и которая, к моему удивлению, выдает на редкость едкие шуточки в самые черные моменты). Геллия — этакая «старшая сестра», чья праведность иногда напоминает заточенный скальпель, особенно когда она пытается препарировать мои отношения с Венецией.

И, конечно, Анакис. Я смотрел на нее, стараясь угадать по лицу, чувствует ли она уже те перемены, которых я ждал с замиранием сердца и которых боялся до дрожи в коленях. Быть отцом в мире, который каждое утро изобретает новый способ тебя прикончить — сомнительная привилегия, но я твердо решил, что сделаю всё, чтобы эта маленькая искорка жизни не погасла в тени Аркан’Зана.

План «Теневой кортеж»Мы забились в угол центрального кафе, где шум туристов и звон посуды служили лучшей акустической завесой. Мой первоначальный план разделения на пары Анакис перекроила с изяществом опытного портного, превратив его в нечто совершенно безумное и оттого, возможно, рабочее. Стратегия была такова: Анакис, пользуясь своим легальным статусом и документами, выходит из ворот первой, не привлекая внимания. Я же принимаю облик Тайвина Таркса — одного из тех высокопоставленных бюрократов Университета, перед которыми стража вытягивается в струнку.

Геллия и Приорин в этой пьесе получили роли задержанных «умалишенных», которых грозный Тайвин ведет на срочный ментальный допрос. Ну а Флинт должен был проскользнуть мимо постов под прикрытием невидимости, пока я буду устраивать образцово-показательный разнос на КПП. Я сосредоточился, чувствуя, как ткани моего тела откликаются на зов воли. Это всегда странное ощущение: кости удлиняются со скрипом, черты лица заостряются, а взгляд приобретает ту самую ледяную, породистую надменность, которая отличает Таркса от простых смертных. Через пару минут в отражении витрины на меня смотрело воплощение министерского гнева.

Театральный провал у воротЗападные ворота Энна встретили нас усиленным оцеплением. Алебастровый Щит не скупился на ресурсы: четверо стражников с обнаженными клинками и маг-детектор, который с ленивым видом водил светящимся жезлом над головами прохожих.

— Так, — прошептал я своим новым, сухим и ломким голосом Тайвина. — Лица. Мне нужны лица людей, которые окончательно и бесповоротно потеряли связь с реальностью. Иначе нам не поверят.

То, что произошло в следующую секунду, едва не заставило мою маскировку пойти трещинами от подавленного хохота. Приорин, наш могучий леонинец, очевидно, решил, что высшая степень безумия — это попытка поймать зубами собственный хвост, одновременно скосив глаза к переносице так сильно, что я испугался за его зрение. Его восемь лап при этом заплетались с такой грацией, будто он внезапно забыл, какая из них правая, а какая — запасная.

Геллия же, чье благородство было прошито в костях, выдала еще более странный перформанс. Она застыла с широко открытыми, совершенно пустыми глазами и приоткрытым ртом, напоминая скорее глубоководную рыбу, выброшенную на берег, чем жертву ментального распада.

— Прескверно, — процедил я сквозь зубы, поправляя воображаемые манжеты и готовясь к прыжку в пасть к страже. — Просто молчите и дергайтесь почаще, когда я начну на вас орать. Постарайтесь хотя бы не выглядеть так, будто вы просто переели просроченных пирожков у Басиля.

На контрольно-пропускном пунктеЯ уверенно зашагал к стражникам, размахивая фиктивным предписанием так, словно в этой бумажке была сосредоточена вся тяжесть мироздания, ну или хотя бы годовой бюджет на содержание всех тюрем Фесии. Мой голос, сухой и колючий, как прошлогодний репейник, хлестнул по ушам сержанта, заставив того непроизвольно вытянуться во фрунт. Я распекал их за медлительность, поминая Имена Совета и Деканата, и вдохновенно врал об «эфирном помешательстве», которое вот-вот вырвется из этого несчастного леонинца прямо на их свежевыкрашенные доспехи. Я пообещал сержанту, что если он немедленно не пропустит мой «груз», то остаток жизни проведет в виде декоративного коврика в прихожей Селины Вирс’Тал.

Стражники дрогнули, и в их глазах я увидел ту самую благословенную смесь почтения и животного ужаса перед бюрократией. Но маг-детектор оказался парнем более черствым. Он поднял свой светящийся жезл, пытаясь просканировать Приорина, который к этому моменту достиг пика своей актерской карьеры в роли душевнобольного. Я шагнул вперед, перекрывая обзор своей «авторитетной» фигурой, но было поздно. Мир вокруг нас вдруг окрасился в тревожные тона, когда магическая рамка на КПП завизжала дурным голосом: «Изменяющийся! Нарушение формы!».

Это был тот самый момент, когда вежливость окончательно перестает быть лучшей политикой. Мой Shatter вцепился в артефакт детектора, разрывая его в пыль и мелкое крошево, но сирена уже сделала свое дело — воздух вокруг загустел от плетений удерживающих заклинаний, а блюстители вскинули свои палочки, готовясь превратить нас в гербарий. И тут Флинт, мой «младший брат», решил, что скромность украшает только тех, у кого нет других достоинств. Его Полиморф ударил мне в спину, как разогнавшийся товарный поезд, набитый чистой энергией.

Ощущение было незабываемым: мои кости начали удлиняться с таким хрустом, будто кто-то решил перестроить старый замок за пять секунд. Остатки иллюзии Тайвина Таркса разлетелись в щепки. Кожа огрубела, превращаясь в непробиваемую серую чешую, шея выстрелила вверх на добрый десяток метров, а хвост стал настолько тяжелым, что я всерьез опасался за целостность мостовой. В одно мгновение я превратился в гигантского зауропода, живую гору плоти, занявшую собой почти весь проход Западных ворот.

Блюстители, которые ожидали поймать юркого шпиона, внезапно обнаружили, что пытаются сковать заклинаниями титана юрского периода. Мой хвост совершил ленивое, но сокрушительное движение, снеся охранную вышку, как если бы она была сделана из засохшего печенья. Магические путы, рассчитанные на человека, просто вязли в моей многотонной туше, не причиняя ничего, кроме легкого дискомфорта. Каждый мой шаг заставлял землю стонать, а стражников — разлетаться в стороны с грацией кеглей в дешевом боулинге.

Флинт работал виртуозно, словно он всю жизнь только и делал, что прикрывал отход гигантских динозавров. Оставаясь где-то на периферии этого хаоса, он перехватывал самые опасные контрзаклятия, не давая местным магам развеять мой новый, крайне неэстетичный, но эффективный облик. Анакис тем временем, воспользовавшись тем, что все внимание города приковано к моей скромной персоне, буквально выпихнула Приорина и Геллию за пределы городской черты. Леонинец, мгновенно излечившись от своего «безумия», рванул в сторону леса так, что за ним остался только столб пыли и удивленное эхо.

Роща за стенойМы собрались у старого дуплистого дерева в паре километров от стен, где густой подлесок надежно скрывал нас от лишних глаз. Вид у нашей компании был, мягко говоря, специфический. Приорин всё еще нервно помахивал хвостом, явно не до конца отошедший от своей роли «безумца», а Геллия, чьи сияющие доспехи теперь были покрыты слоем сажи и копоти, смотрела на меня с каким-то новым, почтительным ужасом.

— Динозавр, Фаургар? Серьезно? — Флинт наконец откинул капюшон трофейного плаща. Его лицо было бледным, как мел, от магического истощения, но в глазах плясали искры триумфа. — Я думал, мы просто тихо выскользнем, но ты решил устроить шоу, которое в Энне будут пересказывать внукам как легенду о нашествии древних монстров.

Я перевел дух, чувствуя, как мышцы всё еще непроизвольно подергиваются после принудительной перестройки организма. Сказать, что это было больно — значит ничего не сказать. Это ты меня превратил в эту махину, напомнил я ему, пытаясь унять дрожь в руках. Но спасибо. Без твоего чувства масштаба мы бы сейчас украшали собой эшафот на центральной площади.

Анакис подошла к нам, крепко прижимая к груди сверток с перепиской Галена и Лорекай. Её лицо было непривычно серьезным. Она констатировала очевидное: пути назад в столицу больше нет. Мы официально стали врагами номер один. И Селина, и Таркс теперь осознают, что против них играет кто-то масштабный — и в переносном, и, благодаря Флинту, в самом прямом смысле этого слова.

Приют «Тихая Гавань»После грохота рушащихся башен и криков стражи тишина ноябрьского леса казалась почти оглушительной. Холодный воздух Фесии в это время года быстро приводил в чувство, пробирая до костей и напоминая, что за пределами магических куполов природа — дама суровая. Путь по западной дороге был долгим и тяжелым. Адреналин медленно выветривался, оставляя после себя лишь свинцовую усталость и липкую смесь пота, пыли и магической гари.

Когда на горизонте замаячил постоялый двор «Тихая Гавань», он показался нам не просто зданием, а величайшим даром небес. В ноябре здесь было пусто — редкий путник забредает так далеко от столицы в преддверии зимних штормов. Внутри пахло старым деревом, пучками сушеных трав и чем-то тяжело-мускусным, домашним.

За стойкой ресепшена, уронив голову на массивные складчатые руки, спал локсодон. Его хобот мерно подергивался во сне, выдувая мелкие пылинки со столешницы. Мне потребовалось несколько минут настойчивого стука, прежде чем этот великан открыл свои маленькие, удивительно добрые глаза.

— Номера... да... — пророкотал он, и этот голос был похож на далекий сход лавины в горах. — Есть свободные. Велларисские? Ну, в ноябре мы не привередливы к происхождению, лишь бы постояльцы не притащили за собой хвост из блюстителей.

К нашему молчаливому восторгу, Флинт был посчитан локсодоном как полноправный член отряда. Хозяину «Тихой Гавани» было глубоко безразлично, кто перед ним — свободный маг или раб в бегах, лишь бы золотые монеты звонко падали в его огромную ладонь. Нам выделили два просторных номера на третьем этаже, прямо друг напротив друга.

Стук крыльев и святая тишина «Тихая Гавань» оправдывала свое название ровно до того момента, пока я не решил проверить функциональность местной сантехники. Краны в наших номерах на приветственное вращение ручек ответили лишь сухим, чахоточным кашлем и выплюнули облачко рыжей ржавчины. Видимо, трубы здесь не видели жизни с тех пор, как Фесия решила, что магический прогресс важнее регулярной профилактики водопровода.

Пришлось спускаться вниз. Локсодон всё еще пребывал в состоянии полузабытья, но стоило мне вежливо — насколько позволял мой голос, всё еще напоминавший скрип несмазанной телеги, — намекнуть на отсутствие воды, как тишину холла прорезал странный звук.

Это был мерный, тяжелый шелест кожистых крыльев, доносящийся откуда-то из-под пола, из самых недр здания.

Заметки Фаургара: На мгновение я напрягся, рука привычно скользнула к кинжалу. В голове замелькали образы химер Глиндорна или крылатых ищеек Селины, настигших нас в глуши. Но звук был... техническим. Словно какой-то колоссальный мех с натугой качал воздух в ритме дыхания спящего гиганта.

Хозяин лишь медленно кивнул своим тяжелым бивнем, пробормотал что-то невнятное про «древние насосы, которые помнят еще дедушку нынешнего императора», и неспешно удалился в подсобку. Через пару минут здание содрогнулось. Трубы в стенах завыли, задрожали в экстазе, и из кранов наверху ударила почти кипящая, пахнущая солью и минералами вода. Похоже, «крылья» в подвале справились со своей задачей.

ОчищениеТрудно описать то почти религиозное блаженство, которое мы испытали, смывая с себя грязь последних суток. В тот момент горячая вода казалась мне более ценным артефактом, чем всё содержимое тайников Галена Таркса.

Приорин занял ванну целиком, и, судя по доносящемуся из-за двери умиротворенному ворчанию, его восемь лап наконец-то смогли распутаться и расслабиться. Представляю, какой квест он устроил этой бедной ванне, пытаясь разместить там все свои конечности. Флинт же стоял под обжигающими струями непривычно долго. Он смывал не только копоть Энна, но и, кажется, те липкие остатки страха, что поселились в нем после ритуала Глиндорна. Вода забирала черноту с его плеча, оставляя лишь чистую, свободную кожу и уверенность в том, что он — это всё еще он.

В соседнем номере Геллия и Анакис наконец-то получили долгожданную возможность поговорить без лишних ушей. После ролей «безумных пленниц» и сомнительных посиделок в тавернах им явно требовалось нечто большее, чем просто мыло. Они смывали с себя чужие маски, возвращаясь к своей истинной сути в облаках густого пара.

Когда я, наконец, дополз до своей кровати и рухнул на простыни, которые пахли лавандой и покоем, мои мышцы запели хором отложенную боль. Быть зауроподом — это, скажу я вам, сомнительное удовольствие для опорно-двигательного аппарата. Каждая клетка тела ныла, напоминая о том, как кости растягивались до пределов невозможного. Но, закрывая глаза, я снова видел лица стражников на КПП в тот момент, когда над ними выросла тень из доисторического кошмара.

Это стоило каждой капли потраченной магии.

Мы сидели в комнате Флинта, когда пар от горячей воды еще не окончательно выветрился, оставив на стеклах мутные подтеки. Наш хадози выглядел измотанным, но в его взгляде, прикованном к черному пятну на плече, читалось какое-то новое, лихорадочное упрямство. Когда я упомянул о визите Анакис к Лорекай и о том, как архимагиня издевательски ушла от ответа на самый главный вопрос, Флинт даже не удивился. Он лишь криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем в самом крепком эле Басиля.

— Она промолчала, Фаургар, — тихо сказал он, разглаживая пальцами край одеяла. — Ты ведь понимаешь, что в мире таких, как она, молчание — это самый громкий способ сказать «нет». Если бы я был её сыном, она бы либо использовала это как поводок, либо вышвырнула бы меня из памяти, как неудачное заклинание. Но она просто сделала вид, что меня не существует. Она не признала меня, потому что признавать нечего. Я для неё — никто.

Я попытался было вставить что-то ободряющее про эльфийское высокомерие и их манеру говорить загадками, но Флинт меня не слушал. Его мысль уже неслась по другому, куда более опасному пути. Он поднял глаза, и я увидел в них тот самый блеск, который бывает у людей, внезапно обретших «истину», от которой всем остальным хочется спрятаться под кровать.

— Если не Лорекай, то кто? — продолжал он, и его голос окреп, приобретая пугающую уверенность. — Кто еще в этом проклятом Совете обладает достаточной властью, чтобы играть судьбами рабов и швыряться артефактами древности? Кто так одержим чистотой и порядком, что готова выжечь полгорода ради своей цели? Селина. Селина Вирс’Тал.

Он произнес это имя так, словно выплюнул косточку от ядовитого плода.

— Подумай сам, — Флинт подался вперед, почти шепотом. — Лорекай блокировала Галена, а Селина его спонсирует. Они — две стороны одной медали, вечные соперницы. Если Лорекай меня презирает, значит, я принадлежу её врагу. Моё рождение, мой дар... всё это части игры Селины. Она — моя мать, Фаургар. И то, что она сейчас пытается нас подставить под удар Щита, лишь подтверждает мою теорию. В её мире дети — это либо инструменты, либо свидетели, которых нужно устранить, когда они перестают быть полезными.

Я смотрел на него и чувствовал, как по загривку пробегает холодок. Флинт не просто предполагал — он вбивал себе эту мысль в голову с силой кузнечного молота. Для него это стало единственным объяснением того хаоса, в который превратилась его жизнь. Он искал корень своего существования и нашел его в самом сердце заговора, выбрав своей «матерью» женщину, которая, вполне возможно, спала и видела нас всех на костре.

— Это опасная тропа, парень, — осторожно заметил я. — Селина Вирс’Тал не из тех, кто расплывается в нежностях при виде «обретенного сына». Скорее она прикажет дезинфицировать помещение после твоего визита.

— Мне не нужны её нежности, — огрызнулся Флинт, и его треуголка, брошенная на тумбочку, словно согласно кивнула. — Мне нужна правда. И если эта правда носит имя самой могущественной стервы на острове — пусть будет так. По крайней мере, теперь я знаю, чью кровь я должен буду пролить, когда этот цирк подойдет к финалу.

Он откинулся на подушки, закрыв глаза. Разговор был окончен, но я знал, что теперь в нашем отряде появилась новая переменная. Флинт больше не был просто беглым рабом. Он стал человеком с миссией, которая могла либо спасти нас, либо окончательно превратить в пепел.

Глава 18 Ночной эпизод в отеле в горах

Ночной покой в «Тихой Гавани» оказался субстанцией крайне хрупкой и, как выяснилось, совершенно недолговечной. Едва я успел провалиться в тот благословенный сон, где нет ни магов, ни заговоров, ни чешуи динозавра, как старая шпионская закалка бесцеремонно выдернула меня обратно в реальность. Скрип половиц в дальнем конце коридора прозвучал для моего уха громче, чем обрушение башни в Энне. Это был не робкий шаг случайного путника, решившего посетить уборную, а мерный, тяжелый ритм подкованных сапог.

Я осторожно приоткрыл дверь, ровно настолько, чтобы увидеть в неверном свете магических ламп два синих мундира. Блюстители. Они двигались методично, заглядывая в каждый закуток и сверяясь с мерцающими свитками, которые в их руках казались списком приговоров. Медлить было нельзя: если патруль найдет Анакис одну в номере, это вызовет лавину вопросов, а Приорин, занимающий целую комнату без единого «человеческого» спутника, и вовсе станет билетом в один конец до ближайшего эшафота.

Я мгновенно активировал заклинание «Сообщение», и мой шепот, лишенный всяких сантиментов, ворвался в головы девушек:

— Быстро в наш номер. Проверка. Не задавать вопросов, просто бегите.

Сонные, но мгновенно мобилизованные серьезностью момента, Геллия и Анакис прошмыгнули через коридор за долю секунды до того, как блюстители свернули за угол. В нашем номере воцарился контролируемый хаос.

— В ванную! Оба! — скомандовал я Приорину и Геллии, указывая на дверь, из-за которой всё еще тянуло влажным теплом. — Приорин, во имя всех богов, подбери свои лапы так, чтобы они не торчали из-за косяка. Флинт, ныряй за ними и не отсвечивай своей меткой.

Я повернулся к Анакис. Чтобы наша легенда не рассыпалась при первом же взгляде, пришлось пойти на крайние меры. Я слегка взъерошил ей волосы, сбросил с кровати одну подушку и накинул на плечи тифлингши тяжелое одеяло, создавая образ постояльцев, которых самым беспардонным образом оторвали от личного и глубоко интимного досуга.

Стук в дверь был именно таким, каким его описывают в мемуарах государственных преступников: резким, требовательным и не терпящим возражений. Мы выждали театральную паузу, имитируя заспанное недовольство и поспешные попытки привести себя в приличный вид. Когда я наконец повернул замок, на пороге стояли блюстители, и их магические жезлы тускло подсвечивали их лица, полные служебного рвения.

— Проверка документов и регистрация, — сухо бросил один из них, пытаясь заглянуть мне через плечо с той самой наглостью, которая выдает в человеке маленькую власть.

Я принял вид слегка подвыпившего, крайне заносчивого и смертельно недовольного щеголя, которому испортили лучший вечер в году.

— Послушайте, господа, — я оперся плечом о косяк, заслоняя обзор. — Мы только-только устроились. Наши друзья, — я махнул рукой в сторону леса, — ушли дышать этим вашим «целебным» ночным воздухом. А мы... ну, полагаю, вы сами понимаете, нашли себе занятие поинтереснее прогулок по росе.

Я приобнял Анакис, которая в этот момент превзошла саму себя: она мастерски изобразила сонное, чуть капризное и глубоко смущенное лицо, старательно пряча взгляд за каскадом растрепанных волос. Блюстители, увидев нашу «развязную» идиллию, мгновенно смутились. Идея проверять шкафы или ванную, где в этот момент, затаив дыхание, сидели паладин, восьмилапый леонинец и артефактор с сомнительным происхождением, явно померкла перед перспективой выслушивать жалобы влиятельного господина. Мой напористый и раздраженный взгляд завершил дело.

— Имена? — уже куда менее уверенно буркнул второй стражник, помечая что-то в свитке.

— Господин и госпожа Ройс, — ответил я, мысленно благодаря судьбу за то, что мы вписали в гостевую книгу локсодона именно эти фальшивые данные.

Сверившись со списком и не найдя там ни «Фаургара», ни тем более «Тайвина Таркса», патрульные буркнули извинения и поспешили к следующей двери, явно мечтая поскорее закончить этот обход. Когда звук их шагов затих в конце коридора, я закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Тишина «Тихой Гавани» снова сомкнулась над нами, но теперь она была пропитана осознанием: мы в ловушке, и стены этой ловушки начинают медленно сдвигаться.

Туманные перспективы и уязвленная гордость Тишина, воцарившаяся в номере после ухода патрульных, была настолько тяжелой, что её, казалось, можно было потрогать руками. Только когда на первом этаже гулко хлопнула входная дверь, а звук подкованных сапог окончательно растворился в шелесте ночного леса, я позволил своим плечам опуститься. Замок на двери ванной щелкнул, и оттуда, подобно теням из иного мира, начали выбираться мои притаившиеся спутники.

Первой вышла Геллия. Её лицо, обычно спокойное и исполненное паладинского достоинства, сейчас пылало лихорадочным румянцем. Она яростно поправляла воротник своей стеганой куртки, словно тот пытался её задушить.

— Это было... унизительно, — прошептала она, и в её голосе звенела сталь, закаленная в ледяной воде. — Прятаться в тумане чужого пара, пока ты здесь разыгрываешь этот... вертеп. Моя честь не приспособлена для подобных мизансцен, Фаургар.

Я лишь устало отмахнулся. Для меня честь всегда была понятием растяжимым, особенно когда на другой чаше весов лежала перспектива знакомства с палачом.

— Это было эффективно, Геллия, — отрезал я, не глядя на неё. — Блюстители ищут группу вооруженных фанатиков и террористов, а не скучающую парочку, решившую предаться меланхолии в горах. Твоя честь сегодня спасла нам жизнь, пусть и таким экстравагантным способом.

Приорин выбирался следом, и зрелище это было не для слабонервных: его восемь лап распутывались с таким видом, будто он только что закончил партию в акробатический твистер в тесном сундуке. Он не проронил ни слова, но его хвост, нервно хлеставший по воздуху, говорил о его чувствах лучше любых тирад.

Мы замерли в номере еще на добрых сорок минут, вслушиваясь в каждый шорох за стеной. Люксор’Энн приучил нас ждать подвоха даже от тишины. Но патруль не возвращался. Похоже, «господин Ройс» и его сонная спутница оказались достаточно убедительными, чтобы утолить служебный голод стражи. Когда напряжение наконец начало спадать, мы разошлись по кроватям, хотя сном это назвать было сложно — скорее, тяжелое забытье на грани бреда.

Наш хозяин-локсодон внизу, вероятно, даже не пошевелил хоботом, когда блюстители вымелись из его заведения. Его монументальное спокойствие теперь казалось мне чем-то большим, чем просто ленью — это была либо мудрость существа, видевшего падение империй, либо настолько глубокое безразличие к суете «короткоживущих», что оно граничило с магией.

Утро наступило с той безжалостной поспешностью, какая бывает только у рассветов после провальных ночей. Солнце Фесии едва пробивалось сквозь густой, липкий туман, который в горах ощущался почти осязаемым. В воздухе пахло мокрой хвоей и грядущими переменами.

Я смотрел в окно на серую мглу и понимал: время «Тихой Гавани» истекло. Щит не дурак; рано или поздно кто-то более дотошный, чем двое ночных патрульных, сопоставит время нашего прибытия и инцидент на воротах. Нам нужно было исчезнуть в этом тумане до того, как он рассеется, обнажив наши истинные лица.

Флинт, уже успевший натянуть свою треуголку, стоял у двери, сжимая в руках свой посох. В его глазах снова вспыхнуло то самое упрямство. Он явно не забыл о своих ночных выводах насчет Селины.

— Идем, — коротко бросил я отряду. — Пора выяснить, что за «очищение» готовит этот город и какую роль в нем отвели нам.

Утро встретило меня не радостным светом, а вязкой, тягучей пустотой где-то глубоко под ребрами. Эта «душевная боль» была мне слишком хорошо знакома — проклятие Венеции требовало новой платы, и её аппетит, в отличие от моего, никогда не угасал. Прошла неделя, старые запасы энергии иссякли, оставляя после себя лишь мерзкое ощущение старости, изношенности и абсолютной бесполезности. В какой-то момент в голове прояснилось, словно сама Дьяволица нежно коснулась моего разума когтистым пальцем, подтверждая холодную догадку: «Пора, Фаургар». Это означало только одно — сегодня кто-то в Университете лишится чего-то очень важного. Или самой жизни.

Завтрак в туманеНаш хозяин-локсодон, бодрый и невозмутимый, словно ночных обысков и патрулей в его жизни не существовало вовсе, отказался выпускать нас в туман на пустой желудок. Он накрыл стол прямо в беседке на улице, где серая мгла Фесии обволакивала нас, как влажное одеяло. Это был роскошный, почти пугающе щедрый завтрак: на столе теснились десятки маленьких тарелочек с солеными сырами, блестящими в масле маслинами, густыми сливками, в которых тонул мед, и горами свежевыпеченного хлеба. В центре, выпуская струйки ароматного пара, стоял массивный медный чайник с крепким черным чаем.

Мы ели молча, наслаждаясь этой странной тишиной осеннего утра. На мгновение даже показалось, что мы — просто компания праздных путешественников, а не группа разыскиваемых преступников. Флинт, пытаясь разрядить свинцовую атмосферу, усердно мазал мед на лепешку и заметил, что если бы не вчерашнее превращение в динозавра, день можно было бы назвать почти томным. Приорин, усмехнувшись в сторону Анакис и Геллии, добавил, что «художественный дебют» в кавычках тоже добавил остроты этому путешествию.

Однако леонинец быстро вернул нас на грешную землю. Отодвинув пустую тарелку, он серьезно посмотрел на тифлингшу. Пришло время признать, что мы направляемся прямиком в пасть к дракону, и нам нужно четко понимать, что именно мы надеемся выудить из чрева Университета, прежде чем оно нас переварит.

План АнакисАнакис, сосредоточенно помешивая чай, заговорила о деле. Её план был лишен пафоса, но полон той самой практичности, которая выживает в подворотнях. Она рассудила, что Университет — это прежде всего огромная, вечно голодная машина сплетен. Первым делом нам предстояло внедриться в среду студентов и младших чинов. Гален Таркс — личность слишком яркая и шумная, чтобы его стремительный взлет прошел бесследно. Всегда найдутся недовольные, завистливые или просто слишком болтливые свидетели, которые знают о его привычках больше, чем официальные отчеты Щита.

Конечной же целью нашего визита должен был стать кабинет или личная лаборатория Галена. Анакис настаивала, что нам нужны не просто слухи, а осязаемые документы: журналы экспериментов, скрытая переписка с Советом или записи о финансировании. Чтобы посадить такую фигуру, как Лорекай, Галену требовалась поддержка сверху. Нам нужно было выяснить, кто из Архимагов втайне держал Таркса за поводок, пока тот лаял на декана Эвокации.

Я слушал её, борясь с накатывающей апатией, и заметил, что обычно в таких делах виноват тот, на кого меньше всего думаешь. Тот, кто всегда остается в тени или кажется слишком благородным для интриг. Анакис вскинула бровь, прямо спросив, не имею ли я в виду Драйкорна. Она явно не хотела верить, что следователь-архимаг, с которым мы заключили сделку, может мараться о такие методы. Но в этом городе, где даже туман кажется поддельным, я не готов был поручиться ни за кого, включая самого себя.

Голод и обсидиановые шпили Мы закончили завтрак в молчании, которое бывает только перед настоящей бурей. Покидая гостеприимную беседку локсодона, я чувствовал, как с каждым шагом мир становится всё более серым и плоским. Моя потребность в «подзарядке» перешла из стадии легкого голода в фазу критического распада. Венеция внутри меня больше не шептала — она скреблась когтями о внутреннюю сторону черепа, напоминая, что за могущество всегда приходится платить собственной жизненной силой. Я смотрел на своих друзей и понимал, что становлюсь для них обузой, опасной и непредсказуемой. Университет, переполненный юными, горячими душами и ослепительными амбициями студентов, манил меня, как ночной костер мотылька. Нам придется действовать быстро, аккуратно и, боюсь, с той степенью жестокости, которую ГГеллия вряд ли сможет простить.

Сама паладинша, впрочем, всё почувствовала. Она задержалась у порога, положив руку на эфес своего меча — жест скорее привычный, чем угрожающий, — и внимательно всмотрелась в мое лицо.

— Ты в порядке, брат? — тихо спросила она, и в её голосе не было осуждения, только тревога. — Ты выглядишь так, будто за одну ночь постарел на добрую сотню лет. Словно из тебя выпили весь свет, который там еще оставался.

Я нацепил на лицо самую убедительную из своих кривых усмешек и поправил плащ, пряча дрожь в пальцах. Списал всё на дурной сон и тяжелый воздух предгорья. Врать Ггеллии — занятие неблагодарное и почти бесполезное, но сейчас у меня не было сил на исповедь. Гален Таркс явно не собирался ждать, пока мы закончим выяснять отношения и допьем остывший чай.

Цитадель на краю светаДорога к побережью вывела нас к мосту, за которым, словно вырезанный из единого куска кости и обсидиана, возвышался Магический Университет. Зрелище было ошеломляющим даже для такого циника, как я. Сотни шпилей пронзали небо, парящие между башнями галереи казались тонкими, как паутина, а витражи жили собственной, непонятной нам жизнью, меняя цвета и узоры в такт капризным магическим течениям острова. Это место по задумке должно было быть святилищем чистого разума и бесконечных знаний, но сейчас оно больше напоминало великолепную крепость, которую взяли в кольцо и медленно душат.

Главные врата — монументальная арка, инкрустированная драгоценными созвездиями — были по-варварски изуродованы присутствием Алебастрового Щита. Блюстители не стали церемониться с архитектурным наследием: они установили здесь массивные антимагические рамки, те самые проклятые конструкции, что едва не превратили нас в пепел при попытке выбраться из Энна. Синие лучи сканеров нервно, почти истерично ощупывали каждого, кто пытался пересечь границу кампуса. В воздухе стоял густой запах озона и пота — верный признак того, что магия здесь больше не течет свободно, а фильтруется через сито страха.

Мы замерли у начала моста. Пройти мимо таких рамок в нашем нынешнем составе — с артефакторным хадози, тифлингом и паладиншей — было равносильно тому, чтобы добровольно прыгнуть в костер. Нам нужен был способ проникнуть внутрь, который не подразумевал мгновенную аннигиляцию на входе.

Университет ждал нас, сверкая холодными витражами, а Венеция внутри меня радостно зашипела, почуяв близость свежей энергии.

Глава 19: Студенческий саботаж и аромат контрабанды

Зрелище, развернувшееся у подножия обсидиановых шпилей, заставило даже вечно хмурого Приорина одобрительно качнуть гривой. Студенты — народ, чей аппетит к свободе и ненависть к любому подобию дисциплины превосходят даже их тягу к запретным знаниям — устроили Алебастровому Щиту образцово-показательную нервотрепку.

Огромная толпа в разношерстных мантиях организовала грандиозный саботаж, превратив пропускной режим в фарс. Они выстроились в бесконечную, медленно ползущую очередь, но не для того, чтобы попасть внутрь. Пройдя сквозь антимагическую рамку, каждый студент тут же огибал пост по широкой дуге и снова вставал в хвост, весело перемигиваясь с товарищами. Блюстители буквально багровели от ярости, их магические скрижали дымились от нагрузки, но формально придраться было не к чему: молодежь просто «очень часто выходила подышать свежим морским воздухом».

Детекторы зашкаливали. Магические механизмы, не рассчитанные на такую плотность проверок, перегревались, издавая жалобный гул, а синие лучи сканеров метались по толпе, как ошпаренные. Для нас этот хаос был идеальной ширмой, но лезть в самое пекло перегретых амулетов всё равно было бы самоубийством. Венеция внутри меня едва не завыла от предвкушения: в этой толпе было столько нерастраченной, юной энергии, что воздух вибрировал, как натянутая струна.

Сделка под сенью плющаАнакис, прищурившись, оглядела периметр и указала на неприметную арку, густо заросшую изумрудным плющом. За ней виднелась небольшая каменная терраса, скрытая от глаз основного патруля. Там, в облаках разноцветного дыма, кучковались старшекурсники. У них всегда были свои каналы связи и свои, проверенные временем секреты. Мы пробрались к ним, стараясь не привлекать внимания стражи. Воздух на террасе был густым и сладковатым, пропитанным ароматами редких трав и дорогих магических масел, которыми маскировали запах не совсем легальных курительных смесей.

Наша тифлингша мгновенно сменила маску настороженного бойца на облик беззаботной и чертовски обворожительной путешественницы. Она знала, как разговаривать с магами, чей интеллект часто превышал их жизненный опыт. Извлекая из складок своего наряда шкатулку с настоящим велларским табаком — редкостью, которую в Университете ценили выше, чем конспекты по высшей алхимии, — она подошла к самому высокому студенту.

Её голос звучал мягко и обволакивающе. Она мастерски разыграла карту «опоздавших на лекцию декана Таркса», посетовав на излишнее рвение Щита у ворот. Парни, завороженные уверенностью Анакис и дурманящим ароматом велларского золота, оживились мгновенно. Магия личного обаяния и качественного табака сработала безотказно — один из будущих магистров, путаясь в полах мантии, тут же вызвался стать нашим проводником.

Секретная тропа и проклятие икотыСпустя десять минут наш гардероб радикально обновился. Мы стали обладателями четырех потрепанных студенческих мантий, которые наши новые знакомые «позаимствовали» из раздевалок спортивного зала. Теперь мы выглядели как типичная группа старшекурсников, возвращающихся с какой-нибудь утомительной полевой практики по сбору ингредиентов.

Нам указали путь, который не значился ни на одной официальной карте Университета. Тропа петляла за огромной оранжереей, откуда доносилось приглушенное, но крайне неприятное завывание кричащих мандрагор. Нашим входом должна была стать старая калитка, которую, по словам студентов, никогда не запирали. Замок там был не механический, а проклятый на неостановимую икоту для любого, кто попытается коснуться его с дурными намерениями.

— Просто толкните трижды, — прошептал нам лидер компании, любовно поглаживая заветную шкатулку. — И постарайтесь не попасться на глаза декану факультета Трансмутации, он сегодня не в духе.

Мы быстро накинули мантии, пряча под ними наше оружие и изношенную походную одежду. Я натянул капюшон пониже, чувствуя, как внутри нарастает томительный зуд. Университет принял нас, и его коридоры уже манили своими тайнами. Нам оставалось только надеяться, что проклятие икоты — единственное, что ждет нас за этой калиткой.

Внутренний двор УниверситетаПроход через калитку выдался на редкость выразительным: Приорин, как и было обещано, икнул трижды, причем каждый раз звук напоминал приглушенный выстрел из мортиры. Только после этого древний засов сжалился над нами и нехотя отполз в сторону. Мы оказались в глубине кампуса, где суета главных ворот сменилась академической тишиной, прерываемой лишь шорохом мантий и отдаленным гулом лекций.

Флинт посильнее натянул капюшон, стараясь, чтобы его обезьяньи черты не слишком бросались в глаза местным знатокам биологии. Геллия честно пыталась изобразить расслабленную студенческую походку, но её выправка, закаленная в сотнях марш-бросков, упорно превращала каждый шаг в элемент парадного строя. Я же чувствовал, что голод Венеции на мгновение присмирел, почуяв близость настоящей работы. Анакис, деловито поправив воротник своей новой мантии, быстро распределила роли: пока одни будут копаться в пыльных архивах, выясняя, на какие сомнительные реактивы Гален Таркс спускал бюджет Деканата, другие должны раствориться в кулуарах и собрать все те сочные сплетни, которыми Университет всегда был богат не меньше, чем магическими фолиантами.

Как только мы рассредоточились, мой внутренний компас, настроенный на человеческие слабости, потащил меня прочь от залитых солнцем аллей. Я направился к западному крылу, откуда тянуло благословенным холодом подземелий, запахом формалина и той специфической тоской, которая всегда сопровождает занятия некромантов и демонологов.

Там, в тени массивной горгульи, чей каменный взгляд выражал глубокое презрение ко всему сущему, я наткнулся на троицу старшекурсников. Они лихорадочно листали запрещенные гримуары, и по их бледным лицам было ясно: зачет по иерархии Пылающего Легиона для них превратился в смертный приговор. Один из них, парень по имени Эрик, выглядел так, будто готов был прямо сейчас прыгнуть в бездну, лишь бы не объяснять магистру разницу между печатью призыва и сдерживания. Его товарищи быстро почуяли неладное — от меня, как они метко выразились, слишком явно «несло Бездной», и предпочли ретироваться, не дожидаясь начала бесплатной консультации.

Но Эрик остался. Страх перед позором оказался сильнее инстинкта самосохранения.

— Чудо — это слишком дорогое удовольствие для бедного студента, — произнес я, материализуясь из тени у него за спиной. — Но знание... знание — это товар, который я могу предоставить здесь и сейчас. Ты ведь не хочешь учить всю эту скучную иерархию? Ты хочешь чувствовать её.

Я медленно вытянул из воздуха свиток, пахнущий старой кожей и серой. Это не была обычная «шпора». Это был контракт Венеции. Я предложил ему не просто ответы на вопросы, а саму суть демонологии, возможность понимать дьяволов так, как понимает их охотник за тенями. Цена? Пустяк. Всего лишь подпись под согласием на то, что моя «покровительница» возьмет небольшую долю его будущего успеха. Эрик, не тратя времени на чтение мелкого шрифта (который, честно говоря, и я-то понимал не до конца), быстро расписался, и его глаза на мгновение вспыхнули недобрым алым светом.

В ту же секунду я почувствовал, как невидимая связь между нами натянулась и задрожала. Жизненная искра студента, подогретая его амбициями, перетекла через контракт к Венеции, а та, насытившись, щедро плеснула энергии мне. Пустота под ребрами, мучившая меня всё утро, начала заполняться приятным теплом. Боль в суставах, ставшая привычной, исчезла, зрение обрело былую остроту, а мир вокруг перестал быть серой декорацией. Я снова чувствовал себя хозяином своей судьбы, а не старым шпионом, у которого заканчивается завод.

— Иди, Эрик, — напутствовал я его, чувствуя, как по телу разливается сила. — Теперь ты лучший демонолог этого заведения. Главное — не забудь потом вернуть должок.

Я растворился в толпе, чувствуя себя так, словно только что выпил эликсир молодости. Морок «господина Ройса» больше не тяготил меня. Теперь, когда Венеция была сыта и довольна, пришло время найти моих друзей и выяснить, что за сюрпризы приготовил для нас в своих лабораториях великий и ужасный Гален Таркс. Судя по всему, самое интересное только начиналось.

Анакис

Пока Фаургар растворялся в тенях западного крыла, подыскивая себе очередную «инъекцию» жизни среди незадачливых демонологов, я чувствовала себя так, словно наконец-то вынырнула на поверхность после долгого погружения в мутную воду. Для моих спутников Университет был очередным логовом врага, но для меня… для меня это было местом, которое снилось мне долгими ночами в портовых трущобах. Запах старого пергамента, гул сотен голосов, спорящих о природе первоэлементов, и это непередаваемое ощущение, что за каждым поворотом скрывается тайна мироздания — я буквально впитывала это кожей.

Уроки серой зоны Аудитория Главного Лектория напоминала внутренность исполинской морской раковины, где каждый звук многократно усиливался, обретая магический вес. Я едва удерживалась, чтобы не бежать вверх по ступеням, ведя за собой хмурую Геллию и Приорина, который в своей студенческой мантии выглядел как очень большой и очень недовольный кот, которого заставили учить латынь.

На кафедре царил Саймон Кригар. Если бы у искушения было имя и адвокатская лицензия, его бы звали именно так. Он двигался в луче магического света с безупречной грацией, а его голос — бархатистый, с едва уловимыми стальными нотками — обволакивал зал, заставляя студентов ловить каждое слово.

— Мораль, друзья мои, — произнес он, опершись на резную трибуну и глядя в зал с легкой, почти отеческой усмешкой, — это роскошь, которую могут себе позволить лишь те, кто не несет на плечах груз истинной власти. Мы учим вас «этике», но правда в том, что в серой зоне, где рождается настоящая магия, нет черного и белого. Есть только воля к результату и ответственность за него. Маг — это тот, кто смеет переступить через общепринятое «нельзя» ради великого «нужно».

Я не выдержала. Рука взметнулась вверх сама собой, прежде чем я успела вспомнить о конспирации.

— А как насчет цены, магистр? — мой голос прозвенел в наступившей тишине неожиданно звонко. — Если воля одного мага стирает жизни сотен «слабых», делает ли это его этику выше? Или это просто хорошо обставленное оправдание для тирании?

Кригар замер. Его взгляд — острый, изучающий и пугающе заинтересованный — остановился на мне. В нем не было гнева, скорее… азарт игрока, встретившего достойного противника.

— Дерзко, — он улыбнулся, и эта улыбка была адресована мне одной. — В серой зоне правила пишет тот, кто выжил. Те, кто готов идти до конца, всегда найдут место под моим началом. После лекции жду вас на праздничном пиру, юная леди. Там мы сможем обсудить цену «великих свершений» более подробно.

Эфирный КотелПир в «Эфирном Котле» напоминал организованный хаос. Парящие свечи заливали зал мягким золотистым светом, столы стонали от яств, а студенты праздновали так, будто завтрашний день был лишь досадным мифом. Я сидела в центре этого бушующего моря, ощущая на себе периодические взгляды Кригара с высокого стола магистров, но мои мысли были заняты другим.

Рядом со мной Геллия пыталась разговорить одного из старых профессоров алхимии. Я видела, как её лицо становится всё более жестким. Стоило ей вскользь упомянуть имя Галена Таркса, как старик, только что увлеченно рассуждавший о свойствах сурьмы, внезапно поперхнулся вином. Его глаза метнулись по сторонам, плечи ссутулились, и он, пробормотав что-то о внезапной мигрени, буквально сбежал из-за стола.

— Это не просто страх, Анакис, — тихо произнесла Геллия, когда мы остались одни под сенью парящего канделябра. — Это какой-то коллективный обет молчания. Они боятся его тени больше, чем собственного изгнания. В этом Университете Гален стал чем-то вроде ночного кошмара, о котором не принято говорить при свете свечей.

В этот момент из толпы студентов, словно соткавшись из табачного дыма, вынырнул Флинт. Его мантия была изрядно помята, а треуголка лихо сдвинута на бровь — верный знак того, что наш хадози провел последние полчаса в самых злачных курилках общежития. Он придвинулся к нам, и от него пахнуло горьким университетским самосадом и чем-то металлическим.

— У Таркса в Башне Эвокации завелись очень странные мыши, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул азарт исследователя. — Ребята из жилого блока «Практиков» боятся лишний раз чихнуть в сторону его крыла. Говорят, по ночам оттуда доносится скрежет. Не магические напевы, не шепот духов, а тяжелый, ритмичный лязг металла о металл. Словно Гален решил, что его магии не хватает поршней и шестеренок. Студенты называют это «Сердцем Галена» и стараются обходить башню по самой дальней дуге.

Я посмотрела на стол магистров. Саймон Кригар поймал мой взгляд и едва заметно приподнял кубок, салютуя мне с той самой двусмысленной улыбкой, от которой по спине пробегал холодок. Нам нужно было исчезнуть из этого зала раньше, чем его внимание станет слишком навязчивым.

— Флинт, ты проделал отличную работу со слухами, — я перехватила инициативу, пока Фаургар где-то там «восстанавливал силы» в подземельях. — Но теперь нам нужно место, где мы сможем перевести дух, не опасаясь, что патруль Щита ворвется к нам среди ночи. Нам нужен штаб внутри Университета. Возвращайся в общежитие. Найди комнату, хозяева которой уехали на полевые испытания или практику на болотах. Нам нужна хотя бы одна ночь легального существования в этом дурдоме, прежде чем мы полезем слушать «сердце» нашего декана.

Флинт понимающе кивнул, поправил свою треуголку и снова растворился в толпе, на ходу подхватывая чей-то бесхозный пирожок. Я же осталась за столом, чувствуя, как обсидиановые стены Университета медленно сжимаются вокруг нас. Мы были в самом сердце заговора, и это сердце, судя по рассказам Флинта, было сделано из холодного, лязгающего железа.

Пока молодежь в «Эфирном Котле» предавалась гастрономическим изыскам и философским спорам об «этике», я осознал, что академическая тишина административного корпуса — это самый громкий сигнал тревоги, который я когда-либо слышал. Обновленный силой Эрика, я скользил в тени колоннады, чувствуя, как магия Университета вибрирует от напряжения.

Здесь, за административным блоком, жизнь не кипела — она замирала, как пульс приговоренного.

Тень за административным корпусомИх было трое. И я готов был поставить свою последнюю золотую монету против дырявого ботинка, что эти типы не имели отношения ни к студенческому братству, ни к преподавательскому составу. Слишком скупые движения, слишком профессиональная привычка проверять углы перед тем, как сделать шаг. Они вынырнули из бокового выхода, где располагались архивы малых лабораторий, неся с собой не только запах дорогой кожи, но и тяжелые папки с магическими печатями.

— ...всё чисто, — хриплый шепот одного из них разрезал ночную тишину, как бритва. — Морок лег идеально.

— Главное, что оплата уже на счету, — отозвался второй, привычно поправляя перевязь с метательными ножами. — Уходим, пока патруль не сменился.

Они направились к внешней стене Университета — монументальной преграде из обсидиана, за которой начинался дикий, неприветливый лес побережья.

Прыжок веры и льдаНаемники действовали как по учебнику. Достигнув края стены, они синхронно активировали заклинание Перышко. Я с завистью наблюдал, как три фигуры легко, словно пушинки одуванчика, соскользнули в бездну ночного леса. У меня в арсенале «мягких посадок» не значилось. Но у меня была ярость, холод Венеции и катастрофический дефицит времени.

«Будет больно, — мельком пронеслось в голове, пока я оценивал высоту. — Но если я их упущу, Гален Таркс сожжет все улики раньше, чем Анакис доест свою утку».

Я прошептал формулу Доспеха Агатиса. Тело мгновенно сковал магический лед, покрывая мантию и кожу толстым, искрящимся слоем защитной изморози. Я шагнул в пустоту.

Секунды свободного падения показались вечностью. Когда земля начала стремительно нестись навстречу, я выхватил клинок и с оглушительным, зубодробительным скрежетом вонзил его в каменную кладку стены. Искры летели снопом, меч вибрировал так, что кости плеча едва не выскочили из суставов, но это замедлило мое падение ровно настолько, чтобы я не превратился в мокрое пятно.

Удар был страшен. Ледяной доспех разлетелся на тысячи острых осколков, приняв на себя основную энергию столкновения. Я рухнул на колени, выплевывая кровь и чувствуя, как каждая мышца вопит от яростного протеста. Чудом кости остались целы, хотя в глазах на мгновение потемнело, а мир вокруг закружился в безумном танце.

Охота в лесуЯ переждал несколько секунд, пока зрение не прояснилось. Наемники уже скрылись в чаще, но для моих обострившихся чувств они оставили след, яркий, как сигнальный огонь. Запах свежего озона от их заклинаний и примятая, еще не успевшая подняться трава вели меня за собой.

Я двинулся следом, стараясь ступать бесшумно, как лесной кот. Мои силы после превращения в динозавра и этого «ледяного десанта» были на пределе, а я был один, отрезанный от группы в ночном лесу, кишащем химерами и патрулями.

Цель была ясна: выяснить, куда идут наемники

Мясорубка и Белая РозаЯ сплевывал густую, металлическую кровь, стараясь не шуметь. Каждый вдох отзывался в сломанных ребрах (а я был уверен, что парочку я всё же оставил на той обсидиановой стене) противным свистом. Впереди, в тусклом свете луны, мелькали три тени, и теперь, когда я видел их в деле, волосы на загривке вставали дыбом не от холода, а от осознания того, с кем я имею дело.

Голиаф-монах двигался с пугающей, почти неестественной для его габаритов легкостью. За ним следовала наемница-заклинательница, оставляя за собой тяжелый шлейф магии земли, и её сестра, чья фигура была размыта эфирными потоками ускорения.

Заметки Фаургара: Глядя на их слаженность, я вдруг понял, как именно они убивали Галена в его кабинете. Это не была дуэль. Голиаф просто использовал тело декана как живой таран, методично протаскивая его сквозь магические шипы и лезвия, которые воздвигала его напарница. Настоящая «мясорубка». А кровавая надпись «С.В.» на стене… это не было ошибкой дилетанта. Это был фирменный почерк, акт устрашения, который должен был вбить последний гвоздь в гроб Лорекай и подставить Селину Вирс’Тал одновременно.

Я понимал, что нахожусь в шаге от бездны. Если они заметят меня сейчас — я даже не успею прошептать имя Венеции. Но в этот момент лес впереди вспыхнул фиолетовым, и наемники, обменявшись короткими жестами, растворились в портальном «окне».

Кровавая западня в Башне ЭвокацииПока я глотал пыль в лесу, для остальной части моего отряда время остановилось. В кабинете Галена Таркса пахло не старым пергаментом и благовониями, а бойней. Тот, кто когда-то был амбициозным деканом, теперь представлял собой груду истерзанной плоти.

— Это подстава... — Анакис пошатнулась, её взгляд застыл на огромных, еще теплых буквах «С.В.» на стене. — Нас здесь ждали. Всё это время... Кригар, его приглашение на утро...

Она поняла это слишком поздно. Саймон Кригар, этот лощеный адвокат, заманивал её на «индивидуальное занятие» не из-за её талантов. Это был поводок, способ удержать её и группу в периметре, пока наемники превращали Галена в кровавое послание.

Не успели они сделать и шага к выходу, как коридор взорвался ослепительным светом. Магические фонари Алебастрового Щита выжгли тени. На пороге стоял Тайвин Таркс. Настоящий Тайвин. Или тот, кто имел полное право носить это холодное, надменное лицо. За его спиной замер элитный отряд Блюстителей, чьи палочки уже искрились от плетений подавления.

— Анакис, Приорин, Геллия, — голос Тайвина прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба. — Вы обвиняетесь в зверском убийстве декана Галена Таркса и заговоре против Университета. Сопротивление означает немедленную аннигиляцию.

Их не стали слушать. Ни оправданий, ни упоминаний о Драйкорне. Тяжелые магические кандалы, блокирующие не только силу, но и саму волю, с лязгом сомкнулись на запястьях. Через несколько минут три закрытые черные телеги, обитые свинцом для подавления эфира, уже выезжали за ворота Университета.

Путь был один — в «Обитель искупления». Самую охраняемую тюрьму архимагов, где в антимагическом безмолвии, лишенная своей гордости и сил, уже ждала своей участи Лорекай.

В то время как обсидиановые шпили Университета начали содрогаться от лязга магических кандалов, в жилом блоке для «практиков» воцарилась атмосфера небывалого административного триумфа. Флинт, поправив свою треуголку, которая теперь казалась ему короной логистического гения, с довольным видом растянулся на жестком, но таком желанном матрасе.

Мастер-класс по аутсорсингуФлинт

Я чувствовал себя богом эффективности. Договориться с комендантшей общежития, женщиной с лицом из сушеного яблока и сердцем из чистого бюрократического воска, было непросто. Но стоило мне пообещать, что завтра к рассвету внутренний двор общежития будет сиять так, словно его вылизал батальон чистоплотных единорогов, как пять коек в пустующей комнате стали нашими.

— Пять коек за уборку двора? — пробормотал я под нос, любуясь пыльными сводами потолка. — Ха, мадам, вы продешевили.

Разумеется, я не собирался брать в руки метлу. Мои руки созданы для тонких схем и артефактов, а не для борьбы с опавшей листвой. Я просто нашел в коридоре щуплого первокурсника-алхимика, чей взгляд выдавал хроническую нехватку золота и здравого смысла, и вручил ему 5 монет. Задача была проста: организовать «очищение территории».

Парень оказался достойным учеником системы. Не успел я дойти до нашей новой комнаты, как увидел в окно, что он уже нанял за 1 монету какого-то совсем уж отчаявшегося бедолагу с факультета стихийной магии, который теперь уныло сдувал мусор прицельными микро-вихрями.

— Это и есть высшая магия, — хмыкнул я, зарываясь в колючее шерстяное одеяло. — Я плачу пять, он платит одну, двор чист, комендантша довольна, а мы в тепле. Идеальная цепочка питания.

Я закрыл глаза, представляя, как сейчас удивятся мои друзья. Я уже видел эту сцену: Анакис ворчит на пыль, Приорин пытается уместить свои восемь лап на узкой кровати, а Фаургар со своим вечным прищуром одобряюще кивает моему таланту обустраивать быт в любой дыре.

— Ну, где вы там застряли? — сонно пробормотал я. — Пир явно затянулся. Наверняка Анакис сейчас читает Кригару лекцию о том, почему его галстук не сочетается с цветом его амбиций...

Глава 20: Излом цепей

Анакис / Геллия

Колеса повозки методично отсчитывали ритм моей неудачи. Я сидела на грязном дне, прислонившись спиной к холодным прутьям клетки. Наручники, сковывавшие мои запястья, пульсировали тусклым, тошнотворным синим светом — «кандалы тишины». Они не давали мне дотянуться до эфира, выжигая любую попытку сотворить заклинание еще в мыслях. Но эти напыщенные маги из Щита забыли одну вещь: до того, как я узнала, что такое магия, я узнала, что такое улица. И улица научила меня, что у любого замка есть душа, которую можно взломать.

В голове назойливо крутился образ Саймона Кригара. Его лощеный вид, его двусмысленное приглашение на «индивидуальное занятие» в десять утра… Теперь это казалось злой шуткой. Если я окажусь в казематах «Обители Искупления», единственным моим «занятием» будет подсчет крыс в камере.

Мои пальцы, тонкие и неестественно гибкие, уже нащупали слабое место в механизме. Магия подавляла искру, но она была бессильна против чистой механики. Обломок собственной стальной заколки, который я успела спрятать во рту во время «мясорубки» в кабинете, скользнул в щель замка. Тихий, едва слышимый в грохоте колес щелчок прозвучал для меня слаще любой симфонии.

В соседней повозке Геллия видела этот момент. Её паладинское чутье, не зависящее от магических потоков, работало как отлаженный часовой механизм. Она заметила, как Анакис замерла, как её плечи едва заметно расслабились. Геллия поняла: время пошло на секунды.

Она знала, что её божественная связь с Тиром сейчас перерезана этими проклятыми браслетами. Но тюремщики совершили роковую ошибку — они посчитали, что сила паладина заключается только в молитвах. Они забыли про годы изнурительных тренировок в учебных ямах, где сталь закаляла мускулы раньше, чем дух.

Геллия не была вором. Она не умела взламывать замки. Она умела их ломать.

Рывок был страшен. Геллия резко выпрямилась, натягивая цепи до предела. Её мышцы вздулись под кожей, лицо побагровело от яростного напряжения.

— Разрыв! — С оглушительным звоном, перекрывшим шум леса, каленая сталь не выдержала. Одно из звеньев лопнуло, превратившись в осколок, который ударился о борт повозки с силой арбалетного болта.

— Эй, вы, псы Таркса! — взревела Геллия, бросаясь на решетку и сотрясая всю клетку своим весом. — Вы думаете, эти побрякушки удержат воина Порядка?!

Весь конвой Блюстителей мгновенно переключился на повозку Геллии. Тайвин Таркс, чье лицо оставалось каменной маской, вскинул руку, отдавая приказы:

— Подавить её! Быстро! Парализующий каскад!

В Геллию полетели сгустки синей энергии, один за другим. Я видела, как её тело сотрясают судороги, как магия оцепенения вгрызается в её плоть, погружая воительницу в тяжелое беспамятство. Она сделала это ради меня. Она стала громом, чтобы я стала тенью.

Я бесшумно соскользнула с задней части своей повозки, которая на мгновение осталась без присмотра. Мое тело, привыкшее к скрытности, превратилось в едва заметный росчерк в сумерках. Перекат через дорогу, рывок — и я нырнула в густой подлесок, не издав ни единого звука.

За спиной я слышала тяжелый удар — это Геллия рухнула на дно клетки под весом заклинаний, так и не увидев сбежала я или нет. Сердце обливалось кровью, но я знала: паладину не причинят вреда прямо сейчас. Она — слишком ценный козырь в игре Таркса.

Я бежала сквозь лес, ориентируясь по звездам и звукам удаляющейся погони. Хвойные лапы хлестали по лицу, а в ушах всё еще звенел звук лопнувшей цепи. Я должна была найти Фаургара. Я должна была найти выход.

Лес за пределами стен Университета дышал сыростью и опасностью. Я замерла, когда из тени огромного папоротника отделился силуэт. Рука инстинктивно дернулась к бедру — туда, где раньше висел кинжал, но там была лишь пустая кожа.

Однако знакомый запах озона, смешанный с запахом запекшейся крови и железа, заставил мое сердце пропустить удар.

Фаургар выглядел скверно. Даже в полумраке было видно, что его одежда превратилась в лохмотья после прыжка со стены. Лицо было испачкано землей, а в глазах горел тот самый нездоровый, лихорадочный блеск — Венеция внутри него была сыта, но его тело было на пределе.

— Ты опоздала на пир, Анакис, — прохрипел он, едва заметно улыбнувшись краем окровавленного рта. — Там подавали на редкость паршивое «Искупление».

Я сделала шаг к нему, чувствуя, как дрожат колени. Мы были на свободе. Мы были одни. И мы были в самом центре охоты.

— Геллия и Приорин… они везут их в «Звезду», Фаургар, — выдохнула я, хватая его за рукав. — Гален мертв. Нас подставили так чисто, что даже Драйкорн не отмоет.

— Я знаю, — Фаургар тяжело оперся на ствол сосны. — Я видел наемников. Голиаф и две сестры. Они ушли через портал, но записи из архива у них. Нам нужно добраться до Флинта. У него остался последний козырь, о котором эти чинуши из Университета еще не знают.

Фаургар

Мы затаились в тени исполинского папоротника. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом прелой листвы и озона, который всё еще искрил на моей коже после Доспеха Агатиса. Я чувствовал, как Анакис дрожит — не от холода, а от того бешеного адреналина, который заставляет сердце биться о ребра, как пойманную птицу.

Шепот в темноте — Как ты здесь оказался? — её голос был едва слышным шелестом. Я притянул её ближе, укрывая за широким стволом древнего дуба. Вдали, на дороге, огни патрульных фонарей метались, словно обезумевшие светляки.

Я криво усмехнулся. Каждое движение отзывалось в теле тупой болью, но я заставил себя сохранять ясность мысли.

— Я спрыгнул со стены, Анакис. В прямом смысле. Мои суставы до сих пор поют мне за это проклятия, но оно того стоило. Я шел по следу тех, кто устроил ту бойню в кабинете Таркса. Это были не фанатики и не дилетанты. Они работали так чисто, что это пугало. Пока вы рассматривали то, что осталось от Галена, я видел, как они растворялись в лесу.

Я осторожно выглянул из-за дерева. В паре сотен метров от нас на тракте царило светопреставление. Блюстители окружили повозку Геллии. Я видел вспышки парализующих каскадов — синее пламя облизывало решетки, погружая нашу воительницу в магический сон. Приорин в своей клетке яростно рычал, сотрясая железо, но против целого отряда и самого Тайвина Таркса… шансов у них не было.

Шахматная доска предательства— Геллия... — Анакис закусила губу до крови, не в силах отвести взгляд от того, как затихает сопротивление в конвое. — Она сделала это специально. Дала мне уйти.

— Она сделала то, что умеет лучше всего — приняла удар на себя, чтобы дать маневр другим, — я сжал её плечо, стараясь передать ей хоть каплю своей уверенности. — Но слушай внимательно. Гален Таркс мертв. Инициалы «С.В.» на стене — это не подпись, это клеймо. В Фесии никто не оставляет свое имя на месте преступления кровью жертвы, если только не хочет, чтобы его подставили максимально громко. Селина Вирс’Тал слишком умна для такого дешевого театра.

Анакис вдруг замерла, её глаза расширились.

— Саймон... — прошептала она. — Кригар пригласил меня на «свидание-лекцию» завтра в десять утра. Если бы я сейчас ехала в кандалах в «Звезду Искупления», это стало бы моим идеальным алиби… или, наоборот, последним гвоздем в крышку нашего общего гроба.

Ситуация складывалась паршивая. Группа была разорвана на куски. Геллия и Приорин в руках Тайвина, на пути к тюрьме для архимагов. Флинт, наш мастер аутсорсинга, мирно сопит в общежитии, не зная, что за его головой уже выслали патруль. А мы — два избитых беглеца без оружия и статуса в ночном лесу.

Выбор шпионаЯ посмотрел на Анакис. В её взгляде я видел смесь ужаса и того самого огня, который когда-то заставил меня поверить, что в этом прогнившем мире еще есть за что сражаться. В ней сейчас боролись воровка, привыкшая спасать свою шкуру, и женщина, которая обрела семью.

— У нас есть два пути, Анакис, — тихо сказал я, прислушиваясь к удаляющемуся скрипу колес конвоя. — Мы можем попытаться перехватить Геллию и Приорина прямо сейчас, на дороге. Пока они не вошли в зону действия антимагических башен тюрьмы, у нас есть призрачный шанс. Или мы можем проследить за наемниками. Если мы узнаем, кому голиаф несет украденные из архива папки, у нас будет рычаг, чтобы вытащить наших друзей легально. Или хотя бы сжечь тех, кто заварил эту кашу.

— Что выберем? — спросил я, чувствуя, как Венеция внутри меня довольно потирает руки. — Мое чутье шпиона говорит, что наемники — это ключ. Но мое сердце... оно чертовски не хочет оставлять Геллию в этой железной клетке.

Глава 21: Шепот в темноте и двойное дно

Фаургар / Анакис

Очередь у западных ворот Люксор’Энна напоминала гигантскую чешуйчатую змею, которая медленно и мучительно вползала в чрево города. Солнце Фесии немилосердно палило, заставляя воздух дрожать над мостовой, а запах потных лошадей и дешевого дорожного дегтя становился почти невыносимым. Мы затаились в густых придорожных зарослях, превратившись в два неподвижных камня, пока мир вокруг нас продолжал свое безумное движение.

Всего в паре десятков повозок перед нами, залитые солнечным светом и собственной наглостью, стояли наемники. Голиаф лениво опирался на борт фургона, его огромные кулаки покоились на поясе, а сестры-заклинательницы о чем-то перешептывались, бросая надменные взгляды на изнывающую толпу. Они не прятались. Они вели себя как триумфаторы, уверенные, что их «грязная работа» в Университете уже оплачена и забыта.

А чуть дальше… сердце сжалось при виде черных клеток. Под усиленным конвоем Блюстителей, чьи доспехи слепили глаза, чернели решетки, за которыми скрывались Геллия и Приорин.

— Смотри, — Анакис едва заметно кивнула в сторону КПП. — Твоя работа. Вместо той сияющей рамки детектора теперь стоят эти… книжные черви. Маги-дознаватели зарылись в свои свитки, как кроты в навозе. Без твоего «Дребезга» им теперь приходится вручную просеивать каждого встречного. Это наш шанс, Фаургар.

Она повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул тот самый азартный огонек, который я так любил и которого так боялся. Она предложила мне сменить облик — стать привлекательной девицей, разыграть комедию, отвлечь стражу. Её пальцы уже начали выводить в воздухе контуры будущей иллюзии, но я мягко перехватил её руку.

Приложив палец к её губам, я почувствовал, как она замерла. В этом жесте было слишком много нежности для человека, чья душа была изъедена проклятием Венеции, но время не просто поджимало — оно душило нас.

— Нам не нужно рисковать собой на виду у всего города, Анакис, — прошептал я. — У стражи сейчас глаза налиты кровью, они ищут любое искажение формы. Я уже обо всем договорился. Видишь тот лагерь торговцев у дороги? Это наши «билеты».

Сделка с тенямиКонтрабандисты гильдии выглядели до тошноты порядочно — эдакие добрые самаритяне в чистых плащах, везущие шелк и пряности. Но я знал цену их «доброте». Глава каравана принял мои условия с легким поклоном, который означал лишь одно: бессрочное обязательство, счет, который Венеция или гильдия предъявят мне в самый неподходящий момент.

— У них повозки с двойным дном, — пояснил я Анакис, помогая ей забраться в тесное, пахнущее свежей хвоей и старой выделанной кожей пространство. — Свинцовые пластины под настилом. Маги-дознаватели ищут возмущения в эфире, а не запах свинца и шпиона. Мы пройдем сквозь них как призраки.

Крышка тайника захлопнулась, погружая нас в абсолютную, плотную темноту. Теперь мир сузился до звука скрипящих колес, ругани погонщиков и редких выкриков стражи. В этой узкой нише мы оказались прижаты друг к другу. Каждое покачивание повозки заставляло наши тела соприкасаться, и в этом тесном коконе посреди хаоса внезапно родилось странное, почти болезненное ощущение покоя.

— Геллия и Приорин… — её голос в темноте был похож на шепот призрака.

— Мы вытащим их, — отрезал я, чувствуя, как её волосы щекочут мне щеку. — Но сначала мы найдем кукловода. Селина Вирс’Тал или кто-то еще — сегодня ночью мы сорвем маски вместе с кожей.

Склад контрабандистов и холодный узорКогда нас наконец «выпустили» на складе, воздух Люксор’Энна показался мне тяжелым и дурманящим. В помещении висела мелкая пыльца запрещенных смесей — тот самый аромат, за который в Фесии можно было лишиться головы. Фаургар лишь коротко вдохнул, фиксируя масштаб: эта сделка действительно будет стоить дорого.

Анакис не теряла времени. Пока я приходил в себя, она уже вооружилась остро заточенным ножом лавочника — скромное оружие, но в её руках оно выглядело продолжением воли.

Мальчишка-связной, юркий и незаметный, возник из теней склада, как только мы выбрались из повозки. Он проделал свою работу идеально. Новости, которые он принес, заставили меня похолодеть.

— Наемники обосновались в заброшенном отеле, — доложил глава каравана, передавая мне слова мальчишки. — Окна их номеров выходят прямиком на особняк Галена Таркса. Они не собираются уходить из города.

Я едва не выронил кружку с остывшим кофе, которую мне протянул один из контрабандистов. Картина, которую я собирал по кусочкам всю неделю, вдруг начала складываться в пугающе четкий узор.

— Басиль… — прошептал я, и Анакис мгновенно подобралась. — Дом Басиля находится на самой границе владений Таркса. Понимаешь? Пропавший раб, который жил у нашего бармена, работал на Галена. Наемники сидят в прямой видимости от дома жертвы. Даже отравление родителей Приорина… это не было случайностью. Это был способ выманить леонинца или привязать его к месту.

Кто бы ни стоял за этим, он не просто убивал. Он разыгрывал партию, где Гален Таркс был лишь пешкой, которую смахнули с доски, как только она сделала свой последний ход. И теперь эта партия должна была закончиться в «Обители Искупления», где наши друзья уже готовились к своей первой ночи в цепях.

Изумруд и пепел Особняк Галена Таркса встретил нас мертвенной, изысканной тишиной. Было что-то пугающе сюрреалистичное в том, чтобы укрываться в доме человека, чье истерзанное тело мы оставили в Башне Эвокации всего несколько часов назад. В воздухе всё еще витали нотки дорогого парфюма с мускусным оттенком и едва уловимый, сухой запах старой бумаги — аромат власти, которая так внезапно оборвалась.

Мы решили, что лучшая маскировка в этом городе — это наглость. В этом временном убежище, среди позолоты и шелка, мы позволили себе украсть у судьбы несколько часов передышки.

Тонкая нить реальностиАнакис нашла в одной из гардеробных платье — тяжелый, глубокий изумрудный шелк, расшитый золотой нитью. Когда она вышла на балкон, я на мгновение забыл, как дышать. Золото нитей удивительно подчеркивало её фиолетовую кожу, а рога в неверном свете магических ламп казались выточенными из обсидиана. Она выглядела как королева павших империй, а не как беглая воровка.

Я же, смыв дорожную пыль и запах прогоркшей магии дьяволицы, нашел в шкафу Таркса приличный камзол. В погребе обнаружилась бутылка старого велларисского — Гален явно знал толк в жизни, даже если не умел её сохранять. Любопытно, что несмотря на подавляющее преимущество в магии, вино и табак все еще были лучшими в Велларисе. Мы устроили импровизированный ужин на балконе.

Фаургар поставил бокал на каменный парапет, глядя не на Анакис, а на спящий внизу сад, где тени переплетались в причудливые узоры.

— Знаешь, — его голос звучал негромко, почти сливаясь с шелестом листвы, — в нашем деле правда — это самая редкая валюта. Мы всю жизнь торгуем масками, меняем лица, как перчатки, и в какой-то момент начинаешь забывать, чьи глаза смотрят на тебя из зеркала.

Он наконец повернулся к ней. В его взгляде не было привычного холода или иронии, лишь странная, оголенная честность.

— Но сегодня, глядя на тебя в этом чужом шелке, я поймал себя на мысли... что среди всех этих зеркал и иллюзий Фесии, ты — единственный человек, который не искажает моё отражение. Ты — единственная константа в этом хаосе. И если завтра наш путь оборвется у стен «Обители», я хочу забрать с собой именно это ощущение. Не вкус железа или пепла, а вкус этого вина и... осознание того, что в этой лживой вселенной было что-то настоящее.

Анакис замерла. Её пальцы, только что машинально поправлявшие золотое шитье на рукаве, замерли. В словах Фаургара не было прямого признания, он не произнес того самого слова, которое в их мире звучало бы как капитуляция. Но в этом иносказании, в этом сравнении с «единственной реальностью», было больше близости, чем в любой клятве.

— Ты всегда умел говорить так, чтобы оставить себе путь к отступлению, Фаургар, — тихо произнесла она, глядя на горизонт, где небо начинало светлеть. — Но сегодня я не буду искать в твоих словах двойное дно. Я просто... рада, что сегодня здесь не два призрака, а мы.

Она потянулась к нему, и их поцелуй стал кратким моментом истины — тонким, как нить изумрудного шелка, и таким же прочным.

Глава 22: Мясорубка на рассвете

Фаургар / Анакис

Рассвет едва коснулся шпилей города Энн, окрашивая их в цвет запекшейся крови, когда мертвая тишина заброшенного отеля взорвалась звоном стали и рокотом запретной магии. Мой план скрытного проникновения рассыпался в прах в ту секунду, когда я переступил порог: наемники не просто не спали — они замерли в ожидании, превратив здание в одну большую ловушку.

I. Тень и ослепляющее пламяАнакис, в своем изумрудном шелковом платье, выглядела на крыше отеля как экзотическая птица, попавшая в силки. Без привычного доспеха, вооруженная лишь изящной, почти невесомой рапирой Таркса, она была опасно уязвима. Каждое дуновение холодного ветра прошивало её насквозь, обостряя чувства до звона в ушах.

Я пробирался этажом ниже, стараясь слиться с плесенью на стенах. Но когда моя нога коснулась предательски скрипнувшей половицы, дверь ванной комнаты в конце коридора не просто открылась — она вылетела с петель от чудовищного удара.

Голиаф не «отмокал» в чане. Он медитировал, используя воду как проводник для своих чувств. Огромный, мокрый, окутанный клубами пара, он вырвался в холл, как сошедшая лавина. В ту же секунду из теней в конце коридора выступили сестры-эльфийки. Их движения были синхронны, как у отражений в зеркале.

— У нас гости! — звонкий, почти торжествующий голос первой сестры полоснул по барабанным перепонкам.

Я не стал ждать вежливых приветствий. Мои арбалеты, теперь заряженные не болтами, а вязкой, густой энергией Венеции, изрыгнули потоки искрящихся фиолетовых линий. Но эльфийка лишь лениво вскинула ладонь. На крышу, прямо туда, где затаилась Анакис, обрушился купол Абсолютной Тьмы.

Это была не просто темнота — это был кусок самой Бездны, в котором тонули звуки и свет.

II. Мясорубка на высотеВторая сестра пропела гортанную формулу, и тело Голиафа окутало мерцающее марево — Ускорение. Великан преодолел лестницу на крышу в три прыжка, двигаясь со скоростью пущенного ядра.

Анакис, ослепленная магической чернотой, оказалась в кошмаре. Она слышала лишь тяжелое, мерное дыхание и свист рассекаемого воздуха. Она пыталась уйти перекатом, ориентируясь на вибрацию крыши, но в этом платье каждое движение было скованным. Рапира в её руке казалась зубочисткой против мощи, которая на неё обрушилась.

Огромная, горячая ладонь монаха сомкнулась на её плече с хрустом, который я услышал даже снизу.

Я рвался наверх, но первая сестра удерживала меня шквалом магических щитов. Мои силовые разряды вгрызались в её защиту, высекая искры, пока один из них наконец не пробил брешь. Концентрация эльфийки дрогнула, и купол Тьмы на крыше лопнул, обнажая картину, от которой у меня заледенело в жилах.

Голиаф держал Анакис за горло, приподняв над черепицей. Вторая сестра, стоя в углу крыши, уже завершала свое самое страшное плетение.

— Шипы! — выкрикнула она, и её голос сорвался на визг.

Прямо под ногами наемников крыша покрылась ковром из обсидиановых магических игл, острых, как бритва. Голиаф, чья кожа была закалена годами тренировок, не обратил на них внимания. Он с силой потащил Анакис через это поле. Крик боли тифлингши эхом отразился от стен особняка. Изумрудный шелк мгновенно превратился в кровавые ошметки. Она была на грани — её тело, лишенное защиты, превращалось в рваную рану. А я начал понимать как выглядел Гален по завершению этого кровавого дела наемниками.

III. Решимость и серебро— НЕТ! — этот рык вырвался из моей груди вместе с облаком черного дыма.

Мои пальцы коснулись рукояти Милатера. Выкрикнув «Лечащее слово», я влил остатки магических сил в Анакис, заставляя её раны закрываться прямо под шипами. Это был лишь призрачный шанс, отсрочка казни. Я понимал: если я полезу на крышу к Голиафу, он просто раздавит нас обоих.

Я принял решение шпиона: устранить поддержку.

Я не побежал к лестнице. Используя силу Венеции, я прыгнул прямо с балкона второго этажа на вторую сестру, которая удерживала поле шипов. Та не ожидала такой прыти от «старого чернокнижника». Вороненая сталь Милатера блеснула в лучах восходящего солнца, которое теперь казалось холодным и безразличным.

Одним чистым, хирургическим движением голова эльфийки отделилась от плеч. Поле обсидиановых шипов мгновенно осыпалось серым пеплом.

IV. Последний рубежГолиаф, взбешенный гибелью напарницы, отшвырнул окровавленную, едва дышащую Анакис и ринулся вниз по приставной лестнице. Я встретил его там, в узком проеме между этажами. Монах был быстрее молнии, его удары дробили кирпич, но узкое пространство не давало ему реализовать всю мощь.

Мой двуручник, напитанный тяжелой, маслянистой энергией Бездны, описал широкую дугу. Огромное лезвие вошло в грудь Голиафа. Он замер, глядя на меня с немым удивлением, пока его яростный рык не сменился кровавым хрипом.

Осталась последняя. Первая сестра, видя смерть своего отряда, окончательно лишилась рассудка. Она обрушила на меня каскад огненных стрел. Мой Доспех Агатиса принимал удары, покрываясь сетью трещин и испаряясь белым паром, но я уже был рядом.

Я пронзил её насквозь, чувствуя, как клинок проходит сквозь ребра. Но в тот же миг воздух вокруг нас завыл. Эльфийка, умирая, активировала «Спасительный маяк» — аварийный портал. Но из-за моего контракта с Венецией, магия, соприкоснувшись с энергией Пекла внутри меня, дала катастрофический сбой.

V. Падение в БезднуРеальность вывернулась наизнанку с хрустом ломающегося кости. Секунду назад мы были в Люксор’Энне, а теперь — неслись сквозь багровое, затянутое сажей небо над бесконечным океаном кипящей лавы.

В воздухе нас атаковала крылатая тварь — кошмарный страж пограничья. Её челюсти сомкнулись на эльфийке, разрывая ту на части, а я, издав яростный крик, вцепился в чешуйчатое брюхо монстра.

— Не сегодня! — я ударил тварь магией абсолютного холода прямо изнутри своего доспеха.

Монстр взвыл и разжал когти. Падение было долгим. Я врезался в обжигающе горячую, потрескавшуюся землю. Мои кости выдержали лишь благодаря тому, что Венеция не хотела терять своего шпиона так рано.

Я поднялся, пошатываясь и вытирая кровь с лица. Перед моими глазами, среди потоков магмы и вечного пепла, возвышался дворец из черного базальта. Цитадель, которую нельзя было спутать ни с чем другим.

Я был дома. В Пекле моей госпожи, которое я видел в своих кошмарных снах.

Венеция медленно обошла меня по кругу, её хвост лениво задевал обсидиановые плиты пола, высекая тихие искры. Она наслаждалась моментом. Для неё мои страдания были изысканным десертом после долгого дня интриг.

Горькая жатва Она остановилась прямо передо мной и пальцем приподняла мой подбородок. Её когти были холодными, как острие скальпеля.

Венеция медленно обходила меня по кругу. Её хвост лениво задевал обсидиановые плиты пола, высекая тихие, почти ласковые искры. Она наслаждалась моментом. Для неё мои страдания были изысканным десертом после долгого дня интриг. Она остановилась прямо передо мной и когтем приподняла мой подбородок, заставляя смотреть в её бездонные багровые глаза.

— Ты всегда был склонен к драматизму, Ф., — её голос обволакивал, как теплый яд. — Винишь во всем «злую судьбу», наемников и «чужие заклятия». Ты думаешь, те магические шипы на крыше просто... случайно оборвали жизнь внутри неё?

Она издала короткий, сухой смешок, от которого у меня внутри всё перевернулось.

— Нет, мой милый шпион. Ты недооцениваешь волю своей тифлингши. Ты искал заговоры в архивах Университета, Ф., а проглядел тот, что зрел у тебя под носом. Тело Анакис на той крыше лишь дало повод, а решение... решение она приняла задолго до того, как Голиаф выбил дверь.

— О чем ты... — мой голос надломился.

— Она знала, Ф. Знала, что носит твоего ребенка. Твое наследие, твою надежду на то, чтобы перестать быть просто «Функцией» и стать наконец человеком. Но Анакис — практичная девочка. Ей не нужен был плод твоей любви. Ей нужно было место на факультете. Ребенок — это обуза, кандалы, которые не дали бы ей поступить в Университет. Она обратилась к Лорекай. Один короткий ритуал, капля магического вмешательства — и «проблема» была решена. Она позволила этой искре угаснуть осознанно, Ф. Она сделала выбор в пользу своей свободы, а не твоего будущего. Шипы на крыше лишь завершили то, что она начала в тишине лабораторий.

Мир перед глазами не просто качнулся — он начал рассыпаться. Каждое слово Венеции впивалось в меня с хирургической точностью. Я вспомнил её взгляд там, в особняке Таркса. Её странную отстраненность, слова о том, что она «не может обещать долго и счастливо». Я-то, дурак, думал, это страх перед Блюстителями или моим прошлым.

Оказалось — это был приговор. Моему желанию стать отцом. Моему шансу на искупление.

— Ты лжешь, — прохрипел я, хотя чувствовал, как правда обжигает изнутри холоднее льда.

— О, Ф., я могу лгать о многом, но не о контрактах крови, — она хищно улыбнулась, наклонившись к самому моему уху. — Она не хотела, чтобы её ребенок был связан с тобой. Или со мной. Она предпочла выжечь это из себя, используя хаос битвы как ширму. Но ирония Пекла в том, что когда жизнь обрывается по воле носителя, её душа не уходит в чертоги богов. Теперь эта крошечная, нерожденная искра принадлежит мне.

Она отстранилась, любуясь тем, как я медленно превращаюсь в ледяную статую.

— Но я дам тебе надежду, Ф. — продолжала она, и в её руках материализовался свиток нового контракта. — Анакис сейчас умирает на той крыше. Я могу её вернуть. И я могу дать тебе шанс найти душу твоего ребенка. Сейчас она дрейфует в туманах Мира Фей — туда уходят те, кто не успел обрести имя. Ты спасешь её, когда придет время, и отдашь этот план — весь Фейский мир — под мой контроль. А взамен...

Она сделала паузу, и её глаза вспыхнули нестерпимым жаром.

— Взамен ты получишь Анакис и призрачный шанс на прощение. Но цена твоей вечности теперь зафиксирована. После твоей физической смерти в Фесии, Ф., ты не уйдешь на покой. Ты будешь принадлежать мне навечно. Здесь. В этом дворце. Мой личный генерал в мире теней.

Я посмотрел на свои руки. На них еще засыхала кровь наемников. Кровь тех, кто помог Анакис сделать её выбор. Пустота внутри, которую я надеялся заполнить семейным теплом, внезапно стала бездонной. Если Анакис решила избавиться от части меня — пусть так. Но я не позволю ей просто исчезнуть. Я вырву её у смерти, даже если мне придется ненавидеть её за этот выбор до конца своих дней.

Я хотел перестать быть Функцией. Но Венеция только что доказала: я — её самый совершенный инструмент.

— Согласен, — выдохнул я. В тот момент мне было плевать на свою душу. — Верни меня. Сейчас!

Излом Истины Реальность Люксор’Энна ударила в лицо ледяным, пропитанным гарью воздухом. Я материализовался на крыше отеля в тот самый момент, когда последняя искра жизни в глазах Анакис готова была погаснуть. Мир вокруг превратился в натюрморт из трупов наемников и обломков черепицы.

— Живи! — выдохнул я, и это было не просто заклинание. Это был приказ, подкрепленный темной, маслянистой энергией Пекла, которую я притащил с собой на подошвах сапог.

Черное сияние окутало тифлингшу. Её веки дрогнули, грудь судорожно взметнулась в первом, мучительном вдохе. Она закашлялась, выплевывая кровь, и открыла глаза. Она была жива. Но я… я стоял рядом, чувствуя, как аура Венеции стелется за мной по пятам, словно невидимый плащ из сажи. Я больше не был тем человеком, который шептал ей признания в особняке. Теперь во мне жил холод вечного контракта.

— Ты... ты вернулся, — прохрипела она, опираясь на локоть. В её взгляде сквозил страх. Не перед врагами, а перед тем, что она видела в моих глазах. — Я думала, это конец.

Я лишь коротко кивнул. Мои движения стали механическими, лишенными прежней грации. Я не сказал ей о сделке. Не сказал о ребенке. И тем более не сказал о том, что знаю правду о её «выборе».

Осмотр места бойни: Горькая жатваПока городская стража, привлеченная шумом битвы, еще только стягивала кольцо вокруг квартала, нам нужно было забрать то, ради чего мы едва не превратились в пепел. Трупы наемников — Голиафа и сестер — лежали здесь же, на залитой кровью крыше, превратившись в безмолвные памятники нашему падению.

Я обыскал сумку эльфийки-заклинательницы. Правда, открывшаяся в этих клочках бумаги, была холоднее смерти в Обители Искупления.

Анализ найденных улик:

Первая записка: Призыв к «очищению Фесии». Прямой приказ устранить Галена Таркса в строго определенный час, максимально демонстративно и жестоко. Подпись - С.В. Это была не месть. Это была политическая кастрация Университета, призванная посеять хаос в Совете.Вторая записка: Почерк, который я узнал бы из тысячи — нервный, размашистый почерк Галена. В ней он просил наемников «подстраховать» убийство дипломата в отеле, жалуясь на ненадежность своего раба.Ирония была настолько острой, что она резала без ножа. Гален Таркс собственноручно выстроил эшафот, наняв этих убийц для своего заговора против Лорекай. Он был архитектором преступления, но стал его последней жертвой. Его использовали как инструмент, заставили замарать руки кровью, а затем просто выбросили, когда он выполнил свою роль в чужом, куда более масштабном плане. Но кому и зачем понадобились эти убийства? Это предстояло выяснить и я очень надеялся, что не нам.

Путь к правосудию: Шаг в пасть льваЯ спрятал записи во внутренний карман камзола Галена, который на мне всё еще сидел как влитой. Мой взгляд был пуст. Анакис видела, что во мне что-то сломалось, но её раны и общий хаос не давали времени на расспросы.

— Нам больше нет смысла бежать, — мой голос прозвучал сухо, как треск ломающейся кости. — Мы идем к Тайвину Тарксу. Этих доказательств достаточно, чтобы превратить официальное обвинение в пыль.

— Ты уверен, что он станет слушать? — Анакис покрепче сжала найденную рапиру, пытаясь унять дрожь в руках. — Для него мы — те, кто оставил его брата в виде мясного фарша.

— Тайвин — человек Закона, а не Эмоций, — отрезал я. — В отличие от своего брата, он служит Фесии, а не своему раздутому эго. Если мы не выйдем к нему сейчас, нас просто пристрелят в подворотне как бешеных псов.

Встреча у ворот УниверситетаМы вышли на главную дорогу Энна, когда город уже начал пульсировать утренней суетой. Патрули Блюстителей заметили нас издалека. Когда Тайвин Таркс, лично руководивший оцеплением после ночной бойни, увидел нас, выходящих из тени, он вскинул руку. Арбалеты и магические жезлы его людей замерли, нацеленные нам в грудь.

Анакис медленно опустила рапиру на камни. Я сделал шаг вперед, держа окровавленные руки на виду.

— Тайвин Таркс, — мой голос разнесся под сводами ворот, как приговор. — Мы пришли не просить милости. Мы пришли предоставить факты. Ваш брат не был тем идеалом, который вы защищали. У нас есть доказательства того, что он организовал убийство в «Логове Дракона», и доказательства того, что его убили не мы.

Блюстители окружили нас плотным кольцом. Тайвин подошел ближе. Его лицо было бледным, в глазах читалась глубокая, вековая усталость и тень того самого сомнения, которое способно разрушить империю.

— Если вы лжете, — тихо сказал он, и я увидел, как дрогнул мускул на его щеке, — вы не доживете до того момента, когда солнце коснется зенита.

— Если бы мы лгали, Тайвин, — Анакис выпрямилась, несмотря на то, что каждое движение причиняло ей боль, — мы бы уже были в другом измерении. А мы здесь. Наслаждайтесь моментом истины.

Глава 23: Обитель Искупления и легальный цугцванг

Несколькими часами ранее

Тишина в коридорах «Звезды Искупления» была настолько плотной, что казалась осязаемой. Магический купол тюрьмы высасывал не только звуки, но и саму надежду, оставляя лишь сухой остаток реальности. Тайвин Таркс шел по казематам не как чиновник, а как ищейка высшего разряда, способная отсечь эмоции ради одной единственной цели: Истины.

Часть 1. Этикет и яростьТяжелый сапог служителя Алебастрового Щита замер перед кованой дверью камеры №14. Магическое марево, окутывавшее решетку, едва слышно гудело, высасывая из воздуха тепло. Стражник в латной перчатке коснулся управляющего кристалла на стене. Гул сменился резким щелчком, и синеватая пелена стазиса, сковывавшая движения леонинца последние часы, с шипением испарилась.

— Слышь, ты, за дверью! — густой, ворчливый бас ударил изнутри раньше, чем замок успел провернуться. — У вас тут конкурс на самого вежливого кретина или вы в таверну переиграли? Сначала колотят в железо, как в бубен, а потом ждут, пока я реверанс сделаю? Заходи уже, служивый, у меня от ваших «успокаивающих» чар до сих пор в загривке стреляет.

Дверь открылась. Двое стражей, не вступая в полемику, жестом приказали Приорину подняться. леонинец, шумно выдыхая через ноздри, выпрямился, заставив кандалы на запястьях обиженно звякнуть. Его вели по узким коридорам «Звезды Искупления», где стены сочились сыростью, а эхо тяжелых шагов отражалось от камня с задержкой, характерной для подавляющих магию зон.

В допросной было сухо и пугающе тихо. Тайвин Таркс уже ждал. Он сидел за массивным столом, освещенный лишь одной парящей лампой, которая выхватывала из полумрака безупречные складки его мундира. Когда Приорина усадили на привинченный к полу стул, Тайвин медленно поднял взгляд. Его глаза, холодные и серые, как свинец над заливом Эртрузии в сезон штормов, впились в лицо леонинца.

Тайвин не спешил. Он сложил пальцы в безупречный замок и склонил голову набок, словно изучал новый вид плесени.

— Ты зря рассчитываешь на молчание своего отряда, Приорин, — голос Тайвина был тихим, ровным, лишенным малейшего намека на гнев. — Одна из твоих сообщниц оказалась куда благоразумнее. Она уже всё рассказала. Каждую секунду вашей «операции» в кабинете моего брата.

Приорин прищурился, в глубине его зрачков вспыхнул опасный огонек, но Тайвин продолжал, подаваясь чуть вперед, в круг света:

— Она была очень убедительна в своей искренности. Описала всё: как твои когти вошли в горло Галена. Как хрустнули шейные позвонки под весом твоей ярости, когда ты увидел, что он сделал с вашей королевой. Благородный гнев, Приорин. Понятный любому солдату. Твоя подруга просто не захотела идти на плаху за чужую вспышку аффекта.

Тайвин подвинул к нему чистый лист пергамента.

— Теперь это лишь формальность. Просто подтверди последовательность ударов, которую она описала. Я внесу это в протокол как самооборону. Тебя не казнят. Просто сошлют на рудники Эртрузии — там как раз любят таких крепких парней.

Тишина в комнате стала колючей. Было слышно, как в углу мерно тикают маятниковые часы, отсчитывая последние секунды чьего-то терпения. Приорин медленно перевел взгляд с пергамента на Тайвина. Его ноздри дрогнули, а верхняя губа чуть приподнялась, обнажая желтоватый клык.

А затем леонинец взорвался.

Это не было просто движением — это был выброс чистой кинетической энергии. Приорин вскочил, и звук рванувшихся цепей отозвался оглушительным лязгом, ударившим по ушам стражей у двери. Кандалы скрежетнули по камням, высекая искры. леонинец навис над столом, его огромная тень закрыла Тайвина, а в воздухе явственно запахло диким зверем и озоном.

— Ты несешь собачью чушь, Таркс! — прорычал он, и в его голосе зазвучал настоящий металл. — Какая сообщница? Какое горло?! Мы ввалились в этот проклятый кабинет, а твой драгоценный братец уже висел на стене, как кусок рваного мяса в лавке у мясника! Кровь уже успела загустеть, понимаешь ты это своим чиновничьим мозгом?!

Приорин ткнул скованными кулаками в сторону двери.

— И надпись! Кровью, прямо рядом с его головой: «С.В.». Мы стояли там, пытаясь понять, кто устроил этот фарш, когда твои остолопы вышибли дверь. Анакис не могла тебе наплести этой чепухи, потому что она видела то же самое, что и я — труп, который остыл задолго до нашего прихода! Ты блефуешь, Тайвин, и блефуешь паршиво!

Тайвин Таркс не шелохнулся. Он продолжал смотреть на разъяренного гиганта, но в глубине его серых глаз на мгновение мелькнуло ледяное, хирургическое удовлетворение. Он медленно разжал пальцы.

— Хорошо, — почти шепотом произнес он. — Настоящий гнев невозможно сыграть под антимагическими кандалами. Реакция чистая.

Тайвин поднялся, жестом приказывая стражам не приближаться к заключенному.

— Садись, Приорин. Твои слова ложатся в канву того, что я подозревал, но боялся признать. Мне понадобится твоя помощь, когда я начну потрошить архивы моего брата.

леонинец шумно выдохнул, его плечи опали, и он с глухим стуком опустился обратно на стул. Кандалы обиженно звякнули.

— Я и так собирался помочь, — буркнул он, вытирая тыльной стороной ладони выступившую на губах пену. — Но передай своим ребятам: пусть заходят со стуком. Бесит.

Часть 2. Манипуляция и маскиВ допросной №4 пахло не сыростью, а чем-то стерильным — жжеными благовониями, которые обычно используют для очистки ауры от «лишних» мыслей. Геллия сидела прямо, её спина не касалась металлической спинки стула. Даже без доспехов, в серой робе заключенной, она сохраняла ту пугающую неподвижность, которая бывает только у храмовых статуй или наемных убийц.

Тайвин Таркс медленно прохаживался за её спиной. Его шаги по кафельному полу звучали мягко, почти вкрадчиво.

— Верность. Справедливость. Милосердие, — Тайвин произносил эти слова бережно, словно пересчитывал редкие монеты. — Я изучал кодексы твоего ордена, Геллия. Вы — щит этого мира. И я отказываюсь верить, что этот щит мог добровольно треснуть в кабинете моего брата.

Он остановился и положил ладонь на спинку её стула, склонившись к самому уху паладина.

— Ты ведь не убийца. Ты — инструмент, который использовали. Я вижу это в твоих глазах. Там нет жажды крови, там лишь свет, который кто-то намеренно заслонил тенью. Был четвертый, верно? Тот, кто шептал вам приказы в лесу? Тот, кто дергал за ниточки и исчез, как только запахло гарью, оставив вас расплачиваться за свою игру?

Геллия смотрела прямо перед собой, на серую стену. Внутри неё, под слоями навязанного смирения, пульсировала Клятва Возмездия — холодная, как сталь на морозе, и острая, как бритва. Ей хотелось рассмеяться ему в лицо. Тайвин рассуждал о «светлой натуре» так, словно прочитал дешевый рыцарский роман, не имея ни малейшего представления о том, что такое настоящая карающая длань бога.

Его «доброе правосудие» было для неё детским лепетом. Её бог не просил милосердия — он требовал пепла виновных.

Но она лишь медленно опустила веки, позволяя длинным ресницам скрыть холодный блеск зрачков. Когда она снова открыла глаза, в них читалась лишь кроткая печаль.

— Мои клятвы... это всё, что у меня осталось, Тайвин, — её голос был тихим, с едва заметной дрожью, которую она оттачивала годами. — Вы правы. Мир полон теней, и иногда они слишком густы.

Она повернула голову, встречаясь с ним взглядом. Маска смирения сидела идеально.

— Я хочу очистить свое имя. Не ради себя — ради Ордена. Если есть тот, кто несет истинную вину... если этот кукловод действительно существует, я сделаю всё, чтобы он предстал перед судом. Перед высшим судом.

Тайвин выпрямился, и на его губах заиграла удовлетворенная улыбка — улыбка учителя, который наконец добился ответа от трудного, но талантливого ученика. Он чувствовал себя триумфатором, мастером психологии, сумевшим достучаться до «истинной сути» паладина.

— Очисти свою душу, Геллия, и я помогу тебе вернуть твой меч, — торжественно произнес он. — Даю слово Таркса.

Геллия едва заметно улыбнулась. Эта улыбка была настолько тонкой, что её можно было принять за проблеск надежды, хотя на самом деле это был оскал клинка, выходящего из ножен.

— Виновный обязательно ответит, Тайвин, — мягко добавила она. — Я лично позабочусь о том, чтобы чаша его весов переполнилась.

Тайвин, совершенно довольный этим «педагогическим» прорывом, кивнул стражам у двери.

— Достаточно. Ей и леонинцу нужно подышать свежим воздухом. Выведите их в закрытый парк при архиве.

Когда Геллию выводили из допросной, она не оборачивалась. Она знала, что за стенами этой тюрьмы её ждет не «свет», о котором мечтал Тайвин, а кровь тех, чьи имена она уже выжгла на подкорке своего сознания.

Часть 3. Встреча в парке: Империя и БатарейкиВ парке, под бледным осенним солнцем, они увидели её — Лорекай. Она сидела на каменной скамье, листая рукопись, и даже в сером тюремном платье выглядела так, будто всё еще правила Университетом. В ней не было надломленности, только острый, как бритва, расчет.

Его тяжелые шаги по гравию, а быть может длинная тень, загородившая книгу, заставили Архимагиню поднять голову.

— Это вы, — не выдержал леонинец. — Мы видели вас в видениях. Мы те, кто ищет кирасу Милатера. Древний бог-воин возвращается, и нам нужно последнее звено его доспеха.

Лорекай медленно закрыла рукопись. Её взгляд, холодный и изучающий, скользнул по Приорину, затем по замершей рядом Геллии. Она выслушала рассказ о роли Флинта и о том, как механизмы судьбы начали свой медленный, лязгающий ход.

— Вы ищете Кирасу? — Лорекай криво усмехнулась, и в этой усмешке не было радости. — Вы хоть понимаете, о чем просите? Это не просто кусок освященного металла. Кираса Милатера — это проклятый артефакт. Она не защищает носителя, она выпивает его, превращая волю в пепел, а тело — в пустую оболочку для ярости бога. Я спрятала её не для того, чтобы сохранить, а чтобы мир никогда больше не слышал биения сердца под этим доспехом.

— Мы знаем о риске, — твердо перебила её Геллия, сделав шаг вперед. — Но у нас нет выбора. Посмотрите на нас, Лорекай. Мы собрали всё остальное. Меч, поножи, перчатки... Звенья цепи почти сомкнулись. Мы не просто группа авантюристов, решивших поиграть в героев.

Приорин наклонился к ней, понизив голос до глухого рыка: — Триста лет назад ритуал был прерван. Триста лет назад те, кто стоял до нас, не смогли довести дело до конца, и мир застрял в этой бесконечной петле лжи и магических батареек. Мы здесь, чтобы закончить то, что они начали. Если мы не найдем эту Кирасу сейчас, Милатер вернется сам — и тогда ему не нужны будут посредники, он просто выжжет этот остров до скального основания.

Лорекай задумчиво прикусила губу. В её глазах промелькнуло нечто, похожее на узнавание — она видела ту же одержимость в древних свитках, описывающих героев прошлого.

— Триста лет... — прошептала она. — Значит, вы — те самые тени, вернувшиеся за своим долгом. Хорошо. Если вы готовы рискнуть своими душами ради завершения древнего цикла, я не стану стоять у вас на пути. Но у меня есть условие.

Она выпрямилась, и в её голосе снова зазвучала сталь Архимагини: — Я дам вам зацепки, где искать Кирасу, но сначала вы найдете того, кто подставил Галена. Того, кто решил, что может использовать мой факультет как разменную монету. Мне не нужен побег, — она холодно пресекла жест Геллии в сторону стен. — Беглый преступник в Фесии — это никто. Мне нужно легальное освобождение. Верните мне моё имя, очистите репутацию Университета, и я лично вручу вам этот проклятый доспех. Моя империя и производство магических батареек не должны достаться заговорщикам.

— Мы добудем твою свободу, Лорекай, — ответил Приорин. — Но помни: когда мы придем за Кирасой, обратного пути уже не будет. Ни для нас, ни для тебя.

Часть 4. Сбор в кабинетеПрогулка закончилась внезапно. Конвоиры провели Геллию и Приорина в просторный кабинет Тайвина в административном крыле. Когда дверь распахнулась, они замерли. Атмосфера в комнате была наэлектризована сильнее, чем перед грозой.

Там был Саймон Кригар, вальяжно развалившийся в кресле с бокалом велларисского вина. Анакис стояла рядом в изумрудном платье, которое теперь казалось её боевым доспехом — бледная, но с глазами, полными опасного огня. Фаургар выглядел пугающе молчаливым, словно высеченным из черного камня, а Флинт старался казаться меньше своего роста, явно довольный воссоединением.

Тайвин Таркс стоял у окна, сжимая в руках те самые папки, которые Фаургар принес с крыши отеля. Он медленно обернулся к собравшимся и произнес, что пришло время обсудить, как глубоко зарылся его брат и кто на самом деле подписал ему смертный приговор.

Глава 24: Великий аутсорсинг правосудия

Флинт

Знаете, утро не просто не задалось — оно решило показать мне все свои зубы сразу, и зубы эти были явно не чищены. Вообще-то, начиналось всё вполне по-королевски. В университетской столовой кормили так, будто каждый студент — это как минимум потерянный наследник престола, а не будущий ковырятель в эфирных нечистотах. Я сидел, раздувшись от гордости и омлета, лениво прикидывая, в какой карман лучше запихнуть пару «случайно» оставленных без присмотра свитков. Бесплатная еда и бесхозная магия — если это не рай, то я точно ошибся адресом.

Но когда пузо заурчало уже не от голода, а от довольства, до меня дошло: а где, собственно, мои подельники? Ну, то есть, горячо любимые друзья.

Я поймал за шкварник какого-то пробегавшего мимо первокура. Парень выглядел так, будто увидел привидение, но после короткого и крайне непедагогичного внушения выдал всё: аресты, облавы, Тайвин Таркс и полная неразбериха.

— Ну, Флинт, — сказал я себе, поправляя треуголку, — пришло время становиться очень важным и очень незаметным.

Визит к Великому КомбинаторуИскать Тайвина в одиночку было бы так же умно, как прыгать в пасть дракону с вилкой. Поэтому я пошел к Саймону Кригару. Этот тип вчера на лекции источал такое количество пафоса, что им можно было бы отапливать полгорода.

Саймон раскусил меня за три секунды. Адвокаты — они как ищейки, только пахнут дорогим парфюмом и цинизмом.

— Послушай, пушистое недоразумение, — сказал он, изучая моё лицо через золотой лорнет. — Твои документы — это мусор. На, держи. Это пропуск на один раз. Если стража решит проверить его дотошно, мы оба будем делить камеру с твоими друзьями.

Он запихнул меня в свою магоповозку, которая внутри была подозрительно похожа на спальню богатого бездельника, и мы покатили к «Звезде Искупления». Пока Саймон шептался с Тайвином в кабинете, я прикинулся деталью интерьера, стараясь не отсвечивать хвостом. До меня долетали обрывки фраз: «Секта эльфов», «Сопротивление Внешнему», «С.В. — это лозунг тысячелетней давности». Звучало как плохой исторический роман, в котором нас всех собирались пустить на эпилог.

За закрытыми дверями: Момент ИстиныКогда нас всех наконец собрали в просторном кабинете Тайвина, обстановка напоминала похороны, на которых покойник внезапно решил прочитать завещание. Тайвин стоял у окна, Фаургар замер в тени, мрачный как грозовая туча, а Анакис в своем изумрудном платье казалась экзотическим цветком на пепелище.

Саймон Кригар взял слово. Он сиял так, будто только что выиграл наследство всей Фесии.

— Господа, пазл сложился! — провозгласил он, прохаживаясь перед нами. — «С.В.» — это не инициалы Селины Вирс’Тал, как бы нам ни хотелось свалить всё на одну стервозную аристократку. Это «Сопротивление Внешнему» — старый добрый эльфийский расизм, возведенный в ранг культа. Кто-то очень умный и скрытный, назовем его Плетущий Нити, решил устроить в городе большую «чистку» от всех иноземцев. И Гален Таркс был лишь первой крупной жертвой в этом списке.

Кригар остановился и посмотрел на Анакис таким взглядом, что Фаургар, казалось, превратился в ледяную статую.

— Мон шер, — промурлыкал адвокат, — благодаря вашим... кровавым приключениям, мы знаем, что у нашего Плетущего есть личный схрон. Ячейка №88. Банк АрканЗан. Самое охраняемое место в Фесии, где магия защиты наслоена так плотно, что даже мысль о краже вызывает мигрень.

Он обвел нас взглядом, в котором читалось предвкушение катастрофы.

— Официально Тайвин не может туда зайти — это вызовет политический скандал. Но вы... вы уже «преступники», верно? Поэтому вы его ограбите. Найдите там то, что связывает наемников с Теневым Советом, и мы не только очистим ваши имена, но и вернем Лорекай её кресло.

Знаете, в этот момент я окончательно понял: справедливость в Фесии — это не весы, это огромный каток. Он сначала переезжает тебя, а потом водитель высовывается из кабины и спрашивает, не найдется ли у тебя мелочи на заправку.

Относительная щедрость ТайвинаМы уже приготовились к самому худшему, но Тайвин Таркс, устало потирая переносицу, внес уточнение, которое немного уняло мой внутренний вой. Он обвел нас холодным взглядом и распорядился вернуть обычное снаряжение: наши мечи, арбалеты, личные записи и стандартные амулеты связи. Блюстителям это железо было ни к чему. Однако с проклятыми артефактами — включая те части доспеха Милатера, что мы уже успели собрать — он был непреклонен. Эти вещи остались в хранилище под магической печатью. Для их изъятия требовалось официальное решение Совета Архимагов, а играть с такими силами в разгар кризиса было слишком опасно даже для человека с его полномочиями.

Я выдохнул с облегчением, хотя на душе всё равно было паршиво. Ладно, это уже не полная катастрофа. Мои инструменты и пара любимых отмычек возвращались к законному владельцу, но «тяжелая артиллерия» теперь была заперта за семью замками. Это делало план по вскрытию АрканЗана чуть менее невозможным, но всё еще чертовски авантюрным.

Женское коварство и адвокатские улыбкиКогда мы поплелись к выходу, Анакис сделала маневр, от которого у Фаургара зубы скрипнули так, что слышно было в соседнем крыле. Она мягко подтолкнула хмурого шпиона к дверям, а сама задержалась на пороге. Я видел, как она непринужденно провела рукой по плечу Саймона Кригара — жест был настолько интимным и одновременно расчетливым, что у меня по спине пробежал холодок.

— С вас всё еще свидание, магистр, — прошептала она, обдавая Кригара ароматом своей опасной харизмы. — И спасибо, что не опоздали.

Саймон улыбнулся так, будто уже выиграл дело и купил себе новый остров. В его глазах читалось, что это «свидание» будет стоить нам всем очень дорого, но Анакис это, кажется, только забавляло. Адвокат выдал нам последние инструкции: в портовом баре «Синий Кракен» нас ждет связная. Она — единственный человек, который знает, как подступиться к самому охраняемому банку Фесии и не превратиться в кучку пепла на входе.

Ночь перед Большим ДеломМы покинули управление Щита, нагруженные своими сумками, и направились в отель «Усталый Странник». Вечерний Энн был серым и неуютным. Дождь начинал барабанить по крышам, а в наших головах уже зрел план, от которого пахло либо славой, либо эшафотом.

Отель полностью оправдывал свое название: скрипучие кровати, запах старой пыли и осознание того, что мы теперь — официально санкционированные грабители. У нас снова были наши клинки, арбалеты и стандартные амулеты, но магический фон города после купола тюрьмы всё еще заставлял кости ныть.

Когда мы вошли в номер, Анакис бросила сумку на кровать и повернулась к нам. В её глазах не было усталости — только холодный расчет. Она напомнила нам, что у нас есть мечи, но нет четкого понимания, как обойти сенсоры маны и големов АрканЗана. До полуночи, когда назначена встреча в «Синем Кракене», оставалось всего несколько часов.

Фаургар молча проверял тетиву арбалета, Приорин точил когти об угол стола, а я уже присматривался к местной люстре — вдруг из её деталей выйдет отличный глушитель для магических сигнатур? Нам предстояло ограбить ячейку №88, принадлежащую культу «Сопротивление Внешнему», и времени на сомнения не оставалось.

Глава 25: Билет в один конец и конкурс красоты

Флинт

Знаете, я всегда считал, что утро должно начинаться с запаха свежезаваренного кофе и полного отсутствия мыслей о каторге. Но в Энне утро обычно пахнет сырым туманом и очередным «гениальным» планом, который, скорее всего, закончится тем, что нас будут скармливать какому-нибудь плотоядному фикусу в оранжерее Совета.

Отель «Золотой Эфир» оказался на удивление приличным местом, хотя после ночи в камере любая кровать, где нет клопов-магов, кажется королевским ложем. Мы завалились в холл, представляя собой весьма пестрое зрелище: огромный хмурый леонинец, паладин в побитых доспехах, шпион, от которого веяло могильным холодом, тифлингша в порванном изумрудном шелке и я — самый обаятельный и хронически недооцененный хадози во всей Фесии.

— Номера на верхнем этаже, — распорядился Фаургар. Его голос звучал как скрип старой двери в склепе. — Отдыхаем три часа. Потом — в бар «Слеза Сирены». Связная Саймона будет ждать там.

Я дополз до своего номера, рухнул на подушки и уставился в потолок. АрканЗан. Банк, где сейфы сделаны из адамантия, а охрана — из големов и параноиков. И нам нужно его обнести, причем без нашей главной магической страховки. В животе снова заурчало. Перед тем как грабить банки, мне жизненно необходимо найти место, где подают приличные булочки с корицей. Ведь на пустой желудок даже самый гениальный план превращается в предсмертную записку.

Пробуждение и порталМы продрыхли без задних ног ного часов, и, честно говоря, это были лучшие часы за всю неделю. Даже Фаургар, который теперь напоминал ожившую надгробную плиту, кажется, немного перестал «фонить» Бездной. Утром мы собрали свои пожитки (те, что Тайвин милостиво разрешил забрать) и потащились к городскому порталу.

Народу было — тьма. Студенты, торговцы, подозрительные типы в мантиях... И тут, когда мы уже почти дошли до магической арки, дорогу нам преградил мелкий пацан. На вид лет десять, шмыгающий нос и глаза, в которых светилась деловая хватка опытного перекупщика краденых свитков или на накрайняк дешевого табака.

Испытание прекраснымМалец замер, переводя взгляд с Геллии на Анакис. Сначала он оценил Геллию — величественную, в сияющей стали, с лицом, на котором застыл праведный гнев. Потом переключился на Анакис — в её изумрудном платье, с рожками и этой фирменной ухмылкой «я знаю, где спрятаны твои секреты».

Пацан нахмурился. Видимо, в его голове сейчас происходила эпическая битва между рыцарской эстетикой и воровской харизмой. В итоге он, решительно кивнув своим мыслям, протянул увесистый сверток Геллии.

Геллия приняла посылку с таким видом, будто ей вручили дохлую крысу. Когда она раскрыла её, в воздух ударил такой густой аромат парфюма Саймона Кригара, что я чуть не чихнул.

— «Прекрасная Анакис, — вслух прочитала Геллия, и её голос стал сухим, как старая вобла. — Каждое мгновение без вашего взгляда — это судебная ошибка... Жду нашего свидания с нетерпением».

Анакис, заметив, как Геллия высокомерно подняла бровь (мол, «почему сверток дали мне, если он для тебя?»), придержала пацана за плечо.

— Слушай, герой, — промурлыкала она, — а что тебе велел сделать тот важный господин за дополнительный золотой?

Пацан шмыгнул носом и честно выдал:

— Он сказал: «Передай мешочек самой красивой девушке на свете, которую увидишь у портала».

Я чуть не подавился собственным языком. Геллия застыла, её брови взлетели так высоко, что едва не покинули лоб. Анакис же просто хмыкнула, явно довольная результатом. Саймон, шельма, знал, как посеять раздор в женском коллективе даже на расстоянии.

Подарок с двойным дномНо кроме надушенной бумаги в свертке оказался тяжелый, матово-черный камень. В конце записки Саймон добавил уже более деловым тоном:

«Если станет совсем жарко — сожмите этот камень трижды. Это подаст сигнал моему отряду. Я не позволю Плетущему Нити забрать мою самую интересную клиентку раньше времени».

— Подстраховка, — пробурчал Приорин, рассматривая булыжник. — Значит, наш адвокат не только языком чесать умеет, но и частную армию за пазухой держит.

— Это обнадеживает, — заметил я, поглядывая на Фаургара. Тот даже не посмотрел на записку, его взгляд был устремлен куда-то сквозь портал, в сторону самого Пекла. — Учитывая, что мы идем в АрканЗан, нам любая помощь пригодится. Даже от влюбленного павлина в дорогом камзоле.

Мы шагнули в портал. Пространство вокруг скрутилось в спираль, в ушах заложило, и через мгновение Энн остался позади. Впереди нас ждал АрканЗан — город-банк, где золото ценится выше жизни, а за ошибки расплачиваются душой.

Глава 26: Аркан’Зан — Город Долгов и Зазеркалье

Фаургар

Аркан’Зан не встречает гостей — он их инвентаризирует. Вместо облаков над головой висит тяжелый, маслянистый смог, в котором солнечный свет вязнет, как муха в патоке. Это огромный обсидиановый сейф размером с мегаполис. Здесь даже ветер пахнет медью и старой бумагой, а вместо птичьего пения улицы наполняет мерное, сводящее с ума тиканье тысяч банковских механизмов. Если Университет Энна был обителью тех, кто ищет истину, то Аркан’Зан стал домом для тех, кто эту истину давно заложил под высокий процент.

Утро, пахнущее ревностью и парфюмомДорога к городскому порталу превратилась в негласное соревнование по выдержке. Когда нас нагнал тот сопливый малец, я в очередной раз убедился: Саймон Кригар обладает редким талантом — он умеет раздражать даже на расстоянии в сотни миль.

Пацан замер перед нами, и я почти слышал, как в его голове со скрипом проворачиваются шестеренки. Он мучительно долго переводил взгляд с Геллии, чьи доспехи сияли праведным золотом, на Анакис, которая в своем рваном изумрудном шелке выглядела как опасное обещание. В итоге, решительно шмыгнув носом, он вручил тяжелый сверток Геллии.

— «Прекрасная Анакис, — голос паладина, читающей письмо, был сухим и ломким, как старый пергамент, — каждое мгновение без вашего взгляда — это судебная ошибка...»

Анакис хмыкнула, пересчитывая монеты в кошельке, и эта её беспечность ударила по мне сильнее, чем падение со стены Университета. Внутри меня ворочалась холодная, склизкая тьма — цена моей сделки с Венецией. Я отдал за её вдох всё: наше общее завтра, право на надежду и ту крошечную жизнь, которую она, по словам Дьяволицы, так легко выжгла из себя в пылу битвы.

Я смотрел на неё и чувствовал, как окончательно превращаюсь в Функцию «Ф». Больше нет Фаургара-любовника или Фаургара-человека. Есть только траектория движения в чужом Плетении, у которой нет права на обиду или ревность. Только задача. Только результат.

«Кровавый Лотос» и эхо чужих именБар, указанный Саймоном, полностью оправдывал свое название. Тяжелые занавески цвета свернувшейся крови отсекали шум города, погружая нас в липкий полумрак, пропитанный ароматом благовоний и старого вина.

Стены здесь казались живыми — на них висели засушенные цветы, которые ритмично и слабо пульсировали, словно крошечные сердца, доживающие свой последний век. С потолка свисала огромная зеркальная люстра; в её острых гранях отражались лица людей, которых явно не было в этой комнате, а скрип кресел смешивался с тихим шепотом, доносящимся прямо из каменной кладки.

Связная сидела в самом темном углу. Она не была похожа на шпиона — скорее на патологоанатома, который слишком долго общался с клиентами. Разговор не шел. Она цедила слова, как яд, глядя на нас с Анакис как на досадное недоразумение. Моё терпение, истонченное до предела, лопнуло. Я плавно приставил заряженный силовой арбалет к её колену прямо под столом.

— Ячейка №88. Плетущий Нити. Сейчас, — мой голос был настолько холодным, что, казалось, пар должен был пойти изо рта.

Связная даже не вздрогнула. Напротив, её губы тронула хищная усмешка, а в мой бок в ту же секунду уперлось нечто очень острое. Кинжал.

— А ты мне нравишься, «Ф», — прошептала она, и в её глазах мелькнуло уродливое уважение. — У тебя взгляд человека, который уже всё проиграл и теперь просто хочет посмотреть, как горит остальной мир. Ладно, убирай свою игрушку.

Инструктаж по ЗазеркальюОна подалась вперед, и эхо её слов зашелестело в зеркальных гранях люстры. Банк не был просто зданием. Этот обсидиановый монолит был лишь верхушкой айсберга, за которым следил сам Плетущий Нити. Настоящее хранилище находилось на другом плане — в Зазеркалье.

— Воздух там вязкий, его почти можно жевать, — она говорила быстро, глядя на часы. — Стены из черного зеркального камня будут красть ваше тепло. И помните об эхо: ваши шаги и дыхание будут звучать с опозданием. Это нормально. Но если вы услышите смех, который прозвучит одновременно с вашим — бросайте всё и бегите к выходу. Это значит, что Отражение решило занять ваше место.

Самое главное правило было простым и смертоносным: в полночь Зазеркалье «сбрасывается». Те, кто не успел выйти до последнего удара часов, навсегда становятся частью архива — безмолвными отражениями в черном камне.

Мы вышли из бара. Над городом висел серый смог, скрывающий звезды. Впереди маячил обсидиановый гигант банка, по лазуритовым вставкам которого пробегали вспышки охранных глифов.

Глава 27: Ограбление по-велларийски и зеркальные кошмары

Фаургар

Если бы за идиотизм выдавали ордена, мы с Флинтом в то утро щеголяли бы в гирляндах до самых пят. План наш был прост и незатейлив, как похмелье после дешевого эля: Анакис и Флинт изображают влюбленную парочку, решившую пристроить на хранение свои фамильные ценности. Роль «ценности» исполняло медное колечко, купленное в лавке за углом за пару медяков, а настоящей задачей было вынюхать всё, что только можно, в недрах Аркан’Зана.

Аркан’Зан снаружи выглядел как мечта маньяка-перфекциониста. Гигантский монолит из черного обсидиана вонзался в серое небо, а по его поверхности лениво ползали голубые вспышки охранных глифов.

— Ну всё, мон шер, — скопировал Флинт того ненавистного адвоката, поправляя свой нелепый парадный камзол, в котором он был похож на очень сердитую белку-аристократа. — Иди впереди, делай вид, что ты безумно счастлива, а я буду изображать бездонный кошелек. Хотя, боюсь, второе мне удастся хуже — я уже чувствую, как мои золотые прощаются со мной сквозь кожу сумки.

На входе нас встретил барьер — лазуритовое марево, просвечивающее плоть и душу насквозь. Воздух в холле оказался таким плотным, что его можно было резать ножом и подавать в качестве гарнира к основному блюду из паранойи.

Контракт и «счастливый» женихФлинт

Внутри банк давил на плечи тишиной, которая бывает только в склепах или очень дорогих храмах. Воздух, казалось, состоял из пыли вековых архивов и едва уловимого озона охранных заклинаний. За стойкой из цельного куска матового обсидиана нас ждала клерк — молодая женщина с идеально прямой спиной и лицом, которое, казалось, высекли из холодного фарфора. Её голос не звучал — он шелестел, как сухие купюры, пересчитываемые в ночной тиши.

— Желаете ячейку краткосрочного хранения? — Она едва заметно наклонила голову, и свет ламп блеснул в её глазах-линзах, явно усиленных магией. — Прекрасный выбор для… укрепления семейных уз.

Флинт, затянутый в свой нелепый парадный камзол, выдавил из себя улыбку, которая больше напоминала гримасу боли. Он с преувеличенной щедростью выложил на стойку увесистый мешочек. Золото глухо звякнуло о камень. Я заметил, как у хадози нервно дернулось ухо, когда тонкие пальцы клерка одним коротким движением смахнули монеты в недра стола.

— Мы предлагаем базовый пакет «Безопасность», — клерк разложила перед Анакис пергамент, от которого исходило едва заметное сиреневое свечение. — Но для такой… яркой пары я бы рекомендовала расширенную страховку «Тень Прошлого». Она включает защиту от астрального шпионажа, автоматическую дезинтеграцию любого, кто попытается подобрать ключ не из того измерения, и посмертную репатриацию содержимого. Всего тридцать золотых сверху.

Флинт поперхнулся воздухом и быстро забормотал что-то о «скромности — лучшем украшении», в то время как Анакис подалась вперед, обволакивая клерка своей самой обворожительной улыбкой.

— О, мы ценим вашу заботу, — промурлыкала тифлингша, пока её хвост под подолом платья едва слышно выстукивал ритм. — Но наши фамильные ценности слишком скромны для таких мер. Нам хватит обычного… магического притяжения.

Пока шло это светское фехтование, Флинт не терял времени. Его нос чуть подрагивал, глаза бегали по залу. Он не просто смотрел — он впитывал. Каждую лазуритовую жилку в полу, каждый узел охранного плетения в углах потолка, каждую тень, которая двигалась чуть медленнее, чем положено.

— В таком случае, подпишите здесь, — клерк протянула Анакис перо, вырезанное из кости какой-то твари. — И помните: в Аркан’Зане подпись — это не просто чернила. Это согласие на вечную память банка.

Как только Анакис поставила последнюю закорючку, воздух в холле внезапно стал вязким. Я увидел, как зрачки Анакис расширились, когда невидимая волна магии прошла сквозь её тело. Звук в зале на секунду исчез, сменившись тяжелым, утробным гулом. Банк «вдохнул» её присутствие, вплетая её магическую сигнатуру в свои бесконечные протоколы. Магическая удавка затянулась — теперь она была частью системы.

— Прошу за мной, — клерк коснулась ладонью стены за своей спиной, и обсидиан разошелся, обнажая зев лестницы, уходящей вниз.

Мы спускались в подвалы, и с каждой ступенькой мир наверху казался всё более призрачным. Ходить по нижним уровням Аркан’Зана — это как медленно тонуть в собственном кошмаре. Стены здесь были не просто камнем, а идеально отполированными черными зеркалами.

Ты делал шаг и видел сотни своих отражений, которые, казалось, смотрели на тебя с легким опозданием. В этом лабиринте пространство искривлялось: коридор, который секунду назад казался бесконечным, внезапно упирался в тупик, а твоя собственная тень могла отделиться и уйти в сторону.

— Держись ближе, — шепнул Флинт, и его голос в этой зеркальной тишине прозвучал как удар молота. — Здесь даже мысли рикошетят. Главное — не забывай, в каком из этих стекол ты настоящий.

Вокруг нас, уходя в бесконечную пустоту, мерцали тысячи зеркальных дверок с номерами. Каждая — как вход в чужую тайну, которую Аркан’Зан охранял с холодным, безжизненным усердием. Мы входили в Зазеркалье, где золото стоило меньше, чем право на собственное отражение.

— Слышишь? — шепнула Анакис.

Флинт лишь коротко кивнул. Эхо задержки работало безупречно. Ты делаешь шаг, а звук твоего сапога раздается через три секунды где-то за спиной. Ты вдыхаешь — и слышишь собственный выдох слева. В этом месте легко сойти с ума, если начать прислушиваться к тому, что пытаются нашептать тебе твои собственные отражения.

Сферы и ячейка №112А потом мы увидели их — зеркальных големов. Если бы мне пришлось описывать их одним словом, я бы выбрал «неправильные». Они выглядели как три каменных шара разного размера, парящих один над другим. Эти сферы постоянно вращались с разной скоростью, создавая жуткое низкочастотное гудение, от которого зубы начинали ныть. Руки-манипуляторы висели в воздухе отдельно от тел, удерживаемые только магическим натяжением.

Они были почти невидимы, полностью сливаясь с бесконечными отражениями коридоров. Но Флинт, этот чертов гений механики, прищурился и прошептал, что средоточие находится в среднем шаре. По его словам, если ударить по касательной, когда сфера входит в фазу противовращения, голем развалится как карточный домик. Но до этого момента он способен просто распылить тебя на атомы одним движением.

Наконец мы добрались до ячейки №112. Анакис зашла внутрь, стараясь запомнить каждое движение механизмов, каждый щелчок скрытых защелок. Она положила медное кольцо в бархатный ложемент.

— Полежи здесь, — прошептала она, и в её голосе прорезалась сталь. — Скоро мы вернемся за чем-то посерьезнее.

Ячейка №88 — таинственный схрон Плетущего Нити — пульсировала где-то рядом, в самой вязкой части этого зеркального ада. Мы чувствовали её присутствие как тяжелый гул в костях, но подходить ближе было нельзя — за каждым нашим вздохом наблюдали.

Финальный аккорд спектакляКогда мы покидали подвалы, я чувствовал, что наша легенда трещит по швам. Чтобы окончательно убедить клерка, что я — влюбленный до икоты дурак, а не вор, прикидывающий, как бы отвинтить сферы голема, я решился на импровизацию. Я слегка проявил фамильярность — ущипнул Анакис. Чисто для реализма, чтобы искрило!

Как только за нами захлопнулись тяжелые обсидиановые двери и мы оказались в сером тумане улицы, реальность настигла меня быстрее, чем магический откат. Анакис развернулась так резко, что её рожки чуть не выкололи мне глаз.

— Флинт, — прошипела она, и в её ладонях заплясали искры, обещающие очень быструю кремацию. — Если ты еще хоть раз прикоснешься ко мне без письменного разрешения, заверенного богами, я испепелю тебя прямо здесь. И прах твой развею над сточной канавой. Понял?

Я попятился, прикрываясь пустой сумкой и заикаясь про «актерское мастерство», но аргументы застревали в горле.

— Понял, понял! Но вообще-то, с тебя тридцать золотых! Я за эту ячейку свои кровные выложил!

Наш спор грозил перерасти в поножовщину, когда из теней отделился Фаургар. От него веяло таким спокойствием, какое бывает только в склепе после генеральной уборки. Он подошел молча, полностью игнорируя Анакис, которая замерла в каком-то странном ожидании.

— Тридцать золотых, Флинт? — голос Фаургара был ровным, без единой интонации.

Он достал кошель и отсчитал монеты. Золото глухо звякнуло, перекочевывая в мои лапы. Я уже открыл рот, чтобы поблагодарить, но Фаургар продолжил, и его взгляд, пустой и ледяной, впился в меня.

— Если ты еще раз позволишь себе подобное поведение в адрес Анакис — или любого другого члена группы — я тебя выпотрошу. Это не угроза, это констатация факта. Ты мне нужен живым для взлома, но это поправимое условие.

Я сглотнул. Монеты в кулаке внезапно стали очень тяжелыми. Фаургар развернулся и пошел вперед, не оборачиваясь. Анакис постояла мгновение, глядя ему в спину с таким выражением лица, будто её ударили наотмашь, а потом молча пошла следом.

Глава 28: Зазеркалье — Иллюзия рая и запах яблок

Фаургар

Знаете, в обычных банках время — это деньги. В Аркан’Зане — это тюремный срок. Но в Зазеркалье время решило, что оно — пьяный извозчик, и поехало в обратную сторону. Наверняка так бы начал этот рассказ Флинт. А я, я просто собирался сделать важное дело, выполнить функцию.

Дом, который указала нам связная из «Лотоса», выглядел так, будто он сам давно отчаялся и решил развалиться от старости. Это была лачуга на самом краю Аркан’Зана, где смог становился настолько густым, что его, казалось, можно было резать ломтями и подавать на завтрак вместо каши. Художник внутри меня провернулся от желания зарисовать эту картину.

— Условия просты, — прошептала связная, растворяясь в тумане. — Никакого света. Ни единого луча. Ждите, пока полночь уйдет как можно дальше. Три часа ночи — идеальное время. В этот миг граница между «здесь» и «там» становится тонкой, как честное слово адвоката.

Мы заперлись внутри. В абсолютной, высасывающей глаза темноте Приорин мерно и тяжело сопел, Геллия до белизны в костяшках сжимала рукоять меча, а я... я пытался не думать о том, что тридцать золотых, возвращенных Фаургаром, всё еще жгут мне бедро сквозь ткань кармана. Фаургар сидел в углу, неподвижный и безмолвный, как обсидиановое изваяние. В какой-то момент я даже перестал слышать его дыхание.

— Пора, — его голос, сухой и резкий, разрезал тишину ровно в 3:00.

В центре комнаты стояло старое ростовое зеркало. Днем оно было мутным, треснувшим и покрытым слоем вековой пыли, но сейчас его поверхность пошла мелкой, ртутной рябью, словно в пруд бросили камень.

Прыжок в ИзнанкуМы входили в это зеркальное марево по одному. Ощущение было такое, будто ты проваливаешься в густой кисель, который одновременно обжигает холодом и плавит жаром. А потом реальность сделала сальто.

Мы оказались в Аркан’Зане, но... это был не тот город-склеп, из которого мы пришли.

Настоящий город был серо-свинцовым, а этот — сиял. Небо над головой вместо смога разлилось глубокой, чистой лазурью. Обсидиановые стены банка переливались всеми цветами радуги, напоминая нефтяную пленку на воде, а вместо вони гари и сточных канав в воздухе плыл одуряюще сладкий аромат цветущих яблонь и свежеиспеченного хлеба.

Тело внезапно стало легким, почти невесомым. Я увидел, как Анакис непроизвольно расправила плечи — её раны, полученные на крыше, больше не ныли. Приорин довольно заурчал, вдыхая этот невозможный воздух. Хотелось просто присесть на ближайшую скамейку и остаться здесь навсегда, забыв о Тарксах, наемниках и долгах.

— Не расслабляться, — голос Фаургара прозвучал как удар хлыста.

И тут я это заметил. Картинка перед глазами на мгновение дрогнула. Словно старый, изъеденный молью свиток, реальность мигнула холодным серым цветом, обнажая на долю секунды облезлые стены, гниющие балки и истинную вонь города.

— Это иллюзия, — Анакис прищурилась, её хвост нервно хлестнул по ногам. — Зазеркалье пытается нас убаюкать. Чем приятнее нам здесь будет, тем меньше шансов, что мы захотим уйти до того, как наши тела в реальном мире превратятся в прах.

Путь к Обсидиановому ИдолуМы двинулись к банку. В этом мире он не выглядел угрожающим монолитом. Наоборот, он манил, как огромная, идеально ограненная драгоценность. Охрана на входе — те самые кошмарные зеркальные големы — здесь казались изящными танцорами. Их сферы вращались плавно, издавая не скрежет костей, а мелодичный, умиротворяющий звон.

— Глядите, — шепнул я, указывая на свои сапоги. — Эхо-задержки нет. Мои шаги звучат вовремя.

— Потому что здесь мы — часть системы, — отозвалась Геллия. В этом мире её доспехи сияли ослепительным, почти божественным светом. — Мы здесь не воры. Мы — долгожданные гости. Но стоит нам прикоснуться к ячейке №88, и этот фальшивый рай мгновенно превратится в ад.

Я посмотрел на Фаургара. Он шел впереди, и этот «веселый» мир, кажется, совсем на него не действовал. Его лицо оставалось мрачным, а глаза — пустыми. Он знал: когда мир предлагает тебе абсолютное счастье, помнить о боли — это соблазн, против которого почти невозможно устоять.

— Нам нужно войти, — он указал на массивные двери банка, которые в этом отражении были распахнуты настежь, приглашая внутрь. — И помните: если картинка начнет мигать слишком часто — значит, Плетущий Нити приложил руку к зеркалу.

Мы ступили на порог. Впереди ждал лабиринт зеркал, который теперь выглядел как бесконечная галерея шедевров. Но мы знали — за каждой золоченой рамой прячется бездна, готовая поглотить нас в полночный цикл.

Знаете, если бы за идиотизм выдавали ордена, мы с Флинтом в то утро щеголяли бы в гирляндах до самых пят. План был прост и незатейлив, как похмелье после дешевого эля: Анакис и Флинт изображают влюбленную парочку, решившую пристроить на хранение свои фамильные ценности. Роль «ценности» исполняло медное колечко, купленное в лавке за углом за пару медяков, а настоящей задачей было вынюхать всё, что только можно, в недрах Аркан’Зана.

Бегство от вчерашнего дняКак только мы переступили порог обсидианового монолита в Зазеркалье, Флинт замер перед массивными напольными часами в вестибюле. Те выглядели роскошно: золото, лазурит, маятник в виде сплетенных змей. Вот только стрелки двигались не «тик-так», а «так-тик», уверенно и неумолимо отсчитывая секунды назад. 2:59… 2:58…

— Ребята, у нас проблема, — Флинт почесал затылок, и в его глазах отразился непривычный для него математический ужас. — Время здесь не просто идет вспять. Оно схлопывается. У нас есть ровно три часа до того момента, как «полночь» вытолкнет нас обратно. И если мы в этот миг окажемся замурованными в стене или застрянем между зеркалами — поздравляю, мы станем частью интерьера навсегда.

— Три часа на самый охраняемый банк в мире, — Анакис поправила рапиру, её взгляд стал жестким и сосредоточенным. — Саймон умеет выбирать развлечения для субботнего вечера.

Лабиринт Сладких СновМы двинулись вглубь. В этом мире зеркальный лабиринт подвала не пугал своей бесконечностью. Наоборот, он манил. В каждом отражении мы видели не себя — побитых жизнью авантюристов в пыльных плащах — а тех, кем мы отчаянно мечтали быть.

Приорин замер перед одной из панелей, видя свою семью в роскошных садах, где солнце никогда не заходило, а само слово «яд» было забыто. Геллия увидела мир, где её бог говорит с ней лично, а не через молчаливое, высасывающее силы эхо клятв. Флинт… ну, Флинт увидел гору золота высотой с Университет и бассейн из свежих булочек с корицей, что было вполне в его духе.

Картинка дрожала, как марево над костром. Стоило Приорину потянуться к своему отражению, как лазурное небо на мгновение мигнуло серым смогом, а смех детей сменился леденящим душу скрежетом вращающихся сфер големов.

— Не смотреть! — мой голос прозвучал как удар хлыста, разрезая морок. — Это ловушка «Отказа от Истины». Если вы поверите, что это правда — вы останетесь здесь тенями, питая этот банк своей тоской.

Я шел первым, и моё отражение было единственным, которое не улыбалось. В зеркалах рядом со мной не было ничего, кроме пустоты. Венеция забрала мою «лучшую версию» еще в том лавовом дворце, оставив лишь холодный каркас, Функцию «Ф», которой не нужны были иллюзии.

Логика наизнанку и архив душВнутри обсидианового холла царил форменный балаган. Служащие — заторможенные, с остекленевшими глазами — бродили по залам, но вместо того чтобы охранять покой вкладчиков, они вели себя как ленивые зазывалы на дешевом рынке. Один из клерков, ковыряя в зубах пером, даже посоветовал Анакис грабить ячейку №205, потому что её хозяин помер, а наследники — идиоты.

Это было бы смешно, если бы не Големы. В этом мире они не танцевали — они пульсировали концентрированной ненавистью, а звук их сфер заставлял зубы вибрировать от резонанса. Мы едва успели нырнуть в ячейку №112 — ту самую, которую Анакис арендовала днем. Она быстро схватила свое медное кольцо, которое в Зазеркалье сияло ярче императорского венца, и мы замерли, прильнув к щели в двери, пока тени стражей скользили мимо.

Когда мы вышли, выяснилось, что планировка банка в Зазеркалье напоминает бред сумасшедшего картографа. Номера ячеек шли вразнобой, а номера «88» просто не существовало в привычном пространстве. Поймав за шиворот очередного служащего, я выдавил из него лишь направление: «В архиве всё написано. В конце зеркального лабиринта».

Дверь архива встретила нас светящейся надписью: «ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ». Я попробовал всё — от «Пароля» до «Саймона», но замок не поддавался. И тут Приорин, глядя на отражение надписи в ближайшем зеркале, сообразил: здесь всё работает наоборот. Я набрал слово задом наперед — «Ьлорап» — и дверь с тихим вздохом растворилась.

Осколки памятиВнутри Архива не было бумаги. Там были полки, уставленные стеклянными сосудами, в которых плавали тусклые огоньки — фрагменты сознания. Оказалось, банк Аркан’Зан забирает частицу памяти у каждого, кто открывает ячейку. Это и был истинный ключ.

Я лихорадочно искал нужный сосуд, пока минуты капали назад: 2:10... 2:05... Я наткнулся на один, подписанный «Анакис», и на мгновение моя рука дрогнула. Там плавал момент нашей первой встречи, бережно упакованный в стекло. Я заставил себя двигаться дальше.

В какой-то момент, отшвырнув пустой флакон, я споткнулся и задел массивный, покрытый вековой пылью сосуд под стеллажом. На его дне была выгравирована цифра «88».

Стоило мне коснуться стекла, как реальность архива исчезла. Я оказался в видении: тихий кабинет, запах сандала и старой кожи. Молодой человек с тонкими, аристократическими чертами лица — Миркос — собирал дорожную сумку. Перед ним стояла совсем юная Селина Вирс’Тал. В её глазах тогда была не магия и не власть, а чистое, незамутненное отчаяние.

— Вы не можете просто уйти, учитель, — шептала она, пытаясь коснуться его руки.

— Селина, — голос Миркоса был мягким, но беспощадным, как лезвие гильотины. — Я Плетущий Нити. Мой путь лежит за пределы твоих желаний. Тебе суждено стать Архимагом, а мне — стать тенью. Прощай.

Я вынырнул из видения, тяжело дыша. Имя кукловода обожгло мне губы.

— Его имя — Миркос Шаэль'Ран, — произнес я, оборачиваясь к отряду. — И я знаю, где ячейка. Она не в пространстве, ребята. Она в слепой зоне, там, где отражения не пересекаются.

Глава 29: Пять Отказов и Истинное Имя

Фаургар

Зеркальная стена в конце коридора не была препятствием — она была отсутствием. В её идеально отполированной черноте не отражался свет ламп, только наши лица, выхваченные из полумрака бледными пятнами. Мой разум, приученный к холодной аналитике Разведчика «Ф», уже просчитывал траектории, искал скрытые швы и точки напряжения. Но в Зазеркалье логика — это яд.

— Пять отказов — пять замков, — прошелестел в воздухе в голове Геллии, лишенный плоти. Геллия вздрогнула, её рука инстинктивно легла на эфес, но здесь сталь была бесполезна. А затем она озвучила нам это странное заявление.

Я чувствовал, как внутри меня разворачивается борьба. Функция «Ф» — эффективный, безжалостный инструмент Веллариса — требовала немедленного действия. Она видела в Анакис ценный актив, в Приорине — живой таран, во Флинте — технический придаток. Но где-то глубоко под слоями этой брони, в самой сердцевине моей души, все еще жил тот, кого я пытался похоронить годами. Ребенок, который когда-то рисовал углем на стенах лачуги и любил запах маминого хлеба. Тот художник, который в особняке Таркса смотрел на Анакис не как на шпиона, а как на единственное, ради чего стоит дышать.

— Слушайте меня, — мой голос прозвучал сухо, но в нем пробилась дрожь, которую «Ф» никогда бы себе не позволил. — Смотрите в зеркало. Не отводите глаз от своих отражений. Они — ваши якоря. А я... я войду спиной.

Я начал пятиться. Это было физически больно — доверять пустоте за спиной, когда всё твое естество кричит о засаде. Но как только я пересек невидимую черту, мир вывернулся наизнанку. Стена расступилась, всасывая нас в ледяное ничто.

И тогда явился страж. Испытание Отказа от Имени.

Я оказался в белом безмолвии. Передо мной висели две нити, уходящие в бесконечность. Одна — стальная, холодная, вибрирующая от приказов Александра, моего наставника. По ней текли отчеты, шифровки и кодовое имя, которое стало моей кожей: «Разведчик Ф». Это имя означало безопасность. Оно означало принадлежность к великой империи. Оно означало, что я — идеальный инструмент.

Вторая нить была тонкой, как паутинка, и пахла полевыми цветами и краской. На ней висело имя, которое я почти разучился произносить без содрогания. Фаургар. Имя мальчика, который мечтал увидеть мир, а не изучать его через прицел арбалета. Имя человека, который прямо сейчас чувствовал, как в нем умирает надежда.

Венеция называла меня «Ф». Велларис знал меня как «Ф». Если я откажусь от Фаургара, я стану бессмертной функцией, лишенной боли, ревности и страха. Я стану идеальным.

Я закрыл глаза. В памяти всплыло лицо матери. Потом — Анакис на той крыше, истекающая кровью. Мой выбор был на весах. Я чувствовал, как «Разведчик Ф» внутри меня смеется, предлагая логичный путь — путь силы и забвения.

— Я отказываюсь, — твердо произнес я, обращаясь к пустоте.

Белое марево дрогнуло. Я почувствовал, как невидимые ножницы перерезали одну из нитей. С оглушительным звоном лопнули связи, тянувшиеся к Александру, к Велларису, к годам безупречной службы. Вся моя прошлая карьера, всё мое «профессиональное» величие осыпалось прахом.

Я открыл глаза. Я всё еще был в Зазеркалье. Но я больше не был «Разведчиком Ф». Стальное клеймо империи исчезло, оставив на его месте зияющую рану.

Я выбрал Фаургара. Я выбрал человека, который умеет страдать, совершать ошибки и любить. Я отказался от «Ф», от своей единственной защиты, оставшись голым перед вечностью. Но теперь у меня было имя, которое принадлежало только мне, а не контракту.

Первая печать ячейки №88 с грохотом упала, но я едва это слышал. Внутри меня плакал тот самый ребенок-художник, наконец-то освобожденный из клетки холодной логики.

Пять Отказов — Сцена разбитых масок Анакис

Шаг в зеркало отозвался не холодом камня, а запахом старой пудры, пыльного бархата и разогретых ламп. Лабиринт Аркан’Зана исчез. Вместо него подо мной скрипнули гнилые доски помоста. Тяжелые занавеси цвета запекшейся крови смыкались за спиной, отрезая путь назад, а в лицо ударил слепящий свет софитов.

Я стояла на сцене. Гнетущая тишина пустого зала давила на уши, заставляя слышать каждый удар собственного сердца.

— Выбирай, — прошелестел голос из темноты, похожий на шелест рассыпающегося пергамента. — Отдай ребенка — и станешь величайшей лгуньей мира. Отдай ложь — и останешься беззащитной.

В центре круга света стояли они. Две мои тени, обретшие плоть.

Справа — маленькая девчонка. Грязные коленки, спутанные волосы. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах я видела ту самую Анакис, которая воровала хлеб на улицах, но всё еще верила, что за следующим углом её ждет чудо. Моя искренность. Моя уязвимость. Та часть меня, которая еще умела чувствовать по-настоящему.

Слева — я. Идеальный изумрудный шелк, безупречно уложенные рожки, губы, застывшие в полуулыбке. Моё «Искусство Обмана». Мой щит, мой клинок, моя единственная гарантия того, что меня больше никогда не запрут в клетку и не заставят голодать.

Я сжала рукоять кинжала. Ладонь мгновенно стала влажной.

Я посмотрела на «Изумрудную Красавицу». Она была совершенна. С ней мне не было страшно. С ней я могла обмануть саму смерть. А потом мой взгляд упал на девочку. Она протянула ко мне руку, и в этом жесте было столько надежды, что мне захотелось закричать. Надежда — это самая опасная инфекция в Фесии. Она делает тебя слабой. Она заставляет тебя сомневаться, когда нужно наносить удар. Она — та самая брешь в броне, через которую меня достали на крыше отеля.

«Если я оставлю её, — подумала я, глядя на ребенка, — я никогда не выберусь из этого ада. Я буду вечно оглядываться, вечно чувствовать боль. Я не могу позволить себе такую роскошь».

Я видела Фаургара перед тем, как он вошел. Он изменился. В его движениях появилась странная, пугающая мягкость, которой раньше не было, но взгляд стал еще более тяжелым. Я не знала, что он там увидел, но его состояние теперь казалось мне предостережением. Слабость — это смерть.

Я медленно подошла к маленькой Анакис. Она не отшатнулась. Она продолжала смотреть на меня с той доверчивостью, которую я сама в себе ненавидела.

— Прости, — прошептала я. — Но в этом мире выживают только те, кто умеет носить маски.

Рука не дрогнула. Я сделала резкий выпад, вонзая кинжал прямо в сердце маленькой девочки.

Звук был не криком, а коротким, сухим щелчком, словно кто-то сломал тонкую ветку. Маленькая Анакис вспыхнула и рассыпалась серым пеплом, который тут же подхватил невидимый сквозняк Зазеркалья. В ту же секунду музыка в зале сменилась торжественным, ледяным триумфом.

Я почувствовала, как внутри меня захлопнулась последняя дверь. Боль, сомнения, тот тихий голос, который шептал о «счастье» и «честности» — всё это исчезло. На их место пришла абсолютная, кристальная ясность. Моё «Искусство Обмана» вспыхнуло с новой силой, впитываясь в каждую пору моей кожи. Теперь я была не просто лгуньей. Я стала самой Ложью. Безупречной. Неуязвимой. И бесконечно одинокой.

Сцена растворилась, осыпаясь черной амальгамой.

Я открыла глаза в коридоре банка. Фаургар уже ждал меня. Он стоял у высокой двери из матового обсидиана, его плечи были расправлены, но в нем больше не было той стальной монолитности Разведчика «Ф». Он выглядел... живым. И от этого — уязвимым.

Я подошла к нему, и моя походка была такой грациозной, что даже пол под ногами, казалось, не смел скрипнуть. Я посмотрела на него и поняла, что теперь я вижу каждую трещинку в его новой «человечности», каждую скрытую эмоцию... и мне было абсолютно всё равно. Я поправила перчатки, и моя улыбка была такой идеальной, что даже Фаургар на мгновение отвел взгляд.

Мы стояли вдвоем перед входом в ячейку №88. Тяжелая дверь была лишена ручек, но на её поверхности, пульсируя тусклым светом, висели три массивных магических замка.

Два замка уже исчезли, оставив после себя лишь дымящиеся следы на обсидиане — мой и его. Но три оставшихся всё еще преграждали путь. Мы ждали. Ждали, когда Флинт, Приорин и Геллия закончат свои торги с вечностью.

— Осталось три, — произнесла я, и мой голос прозвучал как шелк, скрывающий лезвие. — Надеюсь, они справятся быстрее, чем время здесь окончательно сойдет с ума.

Фаургар ничего не ответил. Он просто смотрел на дверь, а я смотрела на него, примеривая свою новую маску, которая теперь приросла к лицу навсегда.

Кабинет забытых дел Флинт

Я пододвинул свежеиспеченного «Пупсика» и «Краузера» к мумии.

— Выбор сделан, — буркнул я, стараясь, чтобы мой хвост не выдал волнения, судорожно сжимая ножку стула.

Мумия наконец медленно подняла голову. В глубине пустых глазниц на мгновение вспыхнул тусклый, злой огонек. Она долго смотрела на мои листки, словно пыталась понять, в какой момент логика её идеального банка дала трещину. Но контракт есть контракт.

Она медленно взяла листок с моим выдуманным именем и с тяжелым вздохом приложила к нему массивную печать. Раздался не просто звук удара — это был глухой, потусторонний звон, словно где-то в подвалах мироздания захлопнулась железная дева.

— Выбор принят, — проскрипела она.

И в этот момент в моей голове что-то щелкнуло. Знаете, это было похоже на то, как обрывается струна на лютне, только звук раздался прямо в мозгу. Я вдруг понял. Где-то там, в бесконечном Плетении миров, концепция «Анонимуса Пупсика» — даже если это было просто случайное сочетание звуков, порожденное моей наглостью — только что перестала существовать. Совсем. Начисто. Как будто её ластиком стерли из истории вселенной.

По спине пробежал уже не холодок, а настоящий арктический сквозняк. Если бы я подложил ей листок с надписью «Флинт»... от меня бы не осталось даже воспоминания. Я бы просто превратился в пустую оболочку, в хадози без прошлого и будущего, который даже не знает, почему он стоит посреди подвала.

В ту же секунду кабинет начал осыпаться серым пеплом. Стены таяли, превращаясь в туман, мумия рассыпалась облаком вековой пыли, а пол подо мной просто исчез. Я почувствовал, что падаю в пустоту, но в кармане, согревая бедро, лежал мой единственный честный трофей — бумажка с именем, которое я никому не отдал.

Я открыл глаза у обсидиановой двери. На ней, пульсируя, погас третий замок. Осталось два. Фаургар и Анакис уже были здесь — оба какие-то пришибленные, словно их только что пропустили через магическую соковыжималку.

— Ну что? — Анакис посмотрела на меня своей новой, пугающе идеальной улыбкой. — Тяжело было?

— Да так, — я поправил камзол, чувствуя, как мешочек с золотом и украденное имя придают мне веса. — Мелкие бюрократические проволочки. Но мой вам совет: никогда не заполняйте анкеты в Аркан’Зане. У них очень агрессивная политика удаления данных.

Отказ от Плоти Приорин

Когда я шагнул в зеркало, мир не просто изменился — он сбросил шкуру. Все эти лазурные небеса и запах яблок, которыми Зазеркалье пыталось нас убаюкать, смыло, как дешевую побелку под ливнем.

Я оказался на бескрайней равнине, заваленной серым камнем. Из трещин в земле лениво поднимался пар, пахнущий медью и застарелым потом. Небо висело так низко, что я почти чувствовал его тяжесть на своих загривных волосах. Воздух стал вязким; каждый вдох напоминал попытку проглотить мокрую шерсть.

Я шел вперед, и каждый мой шаг отзывался гулом глубоко внизу. Земля пульсировала в такт моему сердцу, словно я шел по грудной клетке какого-то спящего титана.

— «Ты — плоть. Ты — клык. Ты — ярость», — голос не звучал в ушах, он вибрировал в моих костях. Это был рык предков, смешанный со скрежетом литосферных плит. — «Без тела ты — ничто. Лишь пустой звук в пустоте».

Я вышел к пруду. Вода в нем была черной и густой, как застывшее масло. Остановившись на берегу, я заглянул в свое отражение и невольно оскалился. Мой силуэт в воде начал тускнеть, края тела расплывались, превращаясь в призрачную дымку.

А затем на моем отражении вспыхнули точки. Яркие, алые метки — точно на сонных артериях, под лопаткой, в основании черепа. Идеальная карта критических ударов. Из середины пруда, поблескивая костяной белизной, торчала рукоять кинжала.

Я не был идиотом, хоть Флинт и любил подшучивать над моей «львиной прямолинейностью». Я прекрасно понимал механику этого места. Аркан’Зан не просил меня «поверить в чудо» или «забыть прошлое». Он требовал системного сбоя. Он требовал, чтобы я собственноручно вычеркнул себя из списка живых.

— Значит, «Отказ от Тела», — прорычал я, глядя на размытые силуэты предков вдалеке. — Вы хотите, чтобы я сломал инструмент, который вы же мне и дали?

Внутренний голос — тот инстинкт, что годами поддерживал мою выносливость на грани возможного — орал: «Беги! Сохрани целостность! Без этой силы ты просто кусок мяса!» Но я видел цифры, которые незримо висели в этом зеркальном пространстве. Я понимал, что этот банк хочет забрать мою Силу или мою Ловкость — те самые атрибуты, на которых держалась моя жизнь. Если я откажусь от плоти, я стану слабее. Мои удары потеряют вес, мои прыжки — точность.

Я посмотрел на свои восемь лап. Мой дар, мой позор, моя модифицированная мощь. Эти ноги сделали меня тем, кем я стал после того, как потерял настоящую плоть в тех проклятых лабораториях. Они дали мне скорость, о которой другие леонийцы могли только мечтать.

Одна из лап — передняя левая — была помечена алым особенно ярко.

«Если я её ослаблю, — мелькнула мысль, — я вернусь к тому чувству неустойчивости, которое было у меня в самом начале. Я стану уязвимым. Я снова буду чувствовать себя тем калекой, которого бросили умирать».

Это было испытание не на храбрость, а на готовность принять собственное уродство без костылей сверхспособностей. Банк хотел, чтобы я перестал быть «идеальным убийцей» и снова стал просто Приорином — тем, кто выживает волей, а не только мышцами.

— Легко пришла, легко уйдет, — процедил я сквозь зубы.

Я не стал тянуться к горлу. Я шагнул в ледяную жижу пруда, перехватил костяную рукоять и с силой прижал лезвие к сухожилиям помеченной лапы.

Рык, который вырвался из моей груди, заставил пар из трещин на мгновение замереть. Это не было театральным жестом Анакис или хитростью Флинта. Это была холодная, расчетливая хирургия воина. Я чувствовал, как нити моей мощи рвутся, как из характеристик моего «Я» вымывается чистая, животная сила, оставляя после себя лишь фантомную легкость.

Мир взорвался белой болью. А за ней пришло странное ощущение: я стал весить меньше утренней дымки. Моё тело всё еще было здесь, всё еще с восемью лапами, но одна из них теперь ощущалась чужой, слабой, возвращая меня в то состояние болезненной памяти, от которого я бежал годами.

Я провалился в черную воду.

Когда я открыл глаза перед обсидиановой дверью ячейки №88, четвертый замок на ней с шипением испарился. Я пошатнулся, лапа предательски подогнулась, напоминая о цене прохода.

Флинт, Фаургар и Анакис уже стояли там. Флинт что-то прятал в карман, Анакис выглядела так, будто её ударили пыльным мешком, а Фаургар просто смотрел в никуда.

— Ты как-то прихрамываешь, большой парень, — заметил хадози, подозрительно прищурившись.

— Механика Аркан’Зана любит брать комиссию, — буркнул я, стараясь стоять ровно. — Остался последний замок.

Мы все повернулись к двери. Геллия всё еще была там, наедине со своим Долгом.

Пять Отказов — Клетки убежденийГеллия

Когда зеркальное марево поглотило последнего из моих спутников, я осталась наедине с тишиной Аркан’Зана. Холод обсидиана, казалось, просачивался сквозь одежду, напоминая о том, что здесь я — лишь инородное тело в идеально отлаженном механизме.

Ситуация зашла в тупик, который я ненавидела больше всего: магическая головоломка. Правило было предельно ясным — нужно смотреть в зеркало входа, пока кто-то другой заходит в него спиной. Но как быть зрителем и актером одновременно?

Я попробовала самый логичный, на мой взгляд, путь — просто пятиться, надеясь на чудо. Результат был предсказуемым: затылок встретился с твердой, как гранит, поверхностью зеркала. Раздался глухой стук, в глазах на мгновение потемнело, а в голове зазвучал голос. Он был ворчливым и сухим, точь-в-точь как у старого приора, который учил меня держать щит в монастыре.

— «Одна клятва — один замок, девочка. Ты думала, здесь проходной двор для паладинов-самоучек?»

Я стиснула зубы. Загадки всегда были прерогативой Флинта или Анакис, я же предпочитала решения, которые можно потрогать руками или разрубить мечом.

— Ах так? — пробормотала я, чувствуя, как внутри закипает праведное раздражение.

Я не стала тратить время на раздумья. Короткий, яростный выдох — и я с силой обрушила тяжелый эфес меча на соседнюю зеркальную панель. Тишину подвала разорвал мелодичный, почти праздничный звон разлетающегося камня. Среди осколков я нашла то, что искала: крупный, клиновидный кусок зеркальной амальгамы, острый, как бритва.

Держа его перед собой на вытянутой руке, как импровизированное зеркало заднего вида, я поймала в отражении нужный проход. Не отрывая взгляда от осколка, я начала медленно пятиться. Моё отражение в руке смотрело на меня с суровой решимостью. В тот момент, когда мои лопатки коснулись стены, обсидиан за спиной вдруг стал податливым, как густой туман. Меня обдало потусторонним холодом, и я провалилась внутрь.

Испытание Отказа от ПрошлогоВнутри ячейки №88 меня ждало не золото. Пространство расширилось, превращаясь в огромный зал, где в воздухе парили четыре клетки. От каждой исходила такая мощная магическая аура, что у меня перехватило дыхание.

Первой была клетка, сотканная из ослепительного солнечного света. Она пульсировала теплом, обещая освобождение. Одно слово — и я могла выйти отсюда свободной от всех клятв, от тяжести долга перед богами, которые так часто молчали в ответ на мои молитвы. Это был искус свободы, цена которого — предательство самой сути моего пути.

Вторая клетка сплеталась из живых, благоухающих цветов. От неё веяло детством: запахом трав на лугах за стенами моего дома, прикосновением материнских рук. Это был Отказ от памяти о семье. Банк предлагал мне забыть боль утраты, стереть лица близких, чтобы больше никогда не чувствовать этой высасывающей душу тоски.

Справа вибрировала клетка из вязких теней. Она шептала мне о балласте. «Иди дальше одна», — доносилось из темноты. — «Брось этих сомнительных личностей. Хадози-вора, тифлингшу-лгунью, шпиона-убийцу. Они — пятна на твоем доспехе». Это был Отказ от друзей, искушение гордыней и одиночеством «истинного» праведника.

Но я замерла перед четвертой. Она была сделана из обугленных костей и серого пепла. Как только я подошла ближе, горький, удушливый запах гари — тот самый, что преследовал меня в кошмарах годами — стал почти физически невыносимым.

Это был мой алтарь. Моя Клятва Возмездия. Отказ от поиска виновных в гибели моего монастыря.

Я смотрела на костяные прутья и видела пепелище, на котором выросла моя ярость. Все эти годы я жила лишь одной целью: найти того, кто принес огонь в мой дом. Кто это был? Люди, подвластные жадности, или чудовища, ведомые Бездной? Имел ли этот акт жестокости смысл или это была лишь слепая прихоть судьбы?

Я посмотрела на свои руки. Они привыкли сжимать рукоять меча так крепко, что кожа на костяшках белела. Вся моя жизнь превратилась в бесконечную погоню за призраками прошлого. И в этот момент, в тишине Зазеркалья, я вдруг поняла: моя месть — это всего лишь тень. Она кормила мою ярость, давала мне силы вставать по утрам, но она же застилала мне взор.

Пока я искала виновных в старом пепле, в мир возвращалась истинная угроза — Милатер. И если я не остановлю его сейчас, монастырей, превращенных в братские могилы, станут тысячи. Моя личная обида была ничем перед лицом того хаоса, что дрейфовал к нашим берегам.

— Я отказываюсь, — мой голос прозвучал удивительно твердо, резонируя с обсидиановыми стенами. — Я не знаю, кто сжег мой дом, и, возможно, никогда не узнаю. Но я знаю, кто собирается сжечь этот мир. И я выбираю сражаться с ним.

Я отвернулась от клетки из пепла. В ту же секунду костяные прутья рассыпались серым дымом, который тут же унесся в пустоту.

Последняя, пятая печать ячейки №88 с грохотом пала. Пространство вокруг меня дрогнуло и начало сворачиваться.

Я шагнула вперед и оказалась в небольшом круглом помещении. Мои спутники уже были там. Флинт, Анакис, Приорин и Фаургар — каждый из них выглядел так, будто только что вернулся с собственной казни.

Сердце обсидианового паука Геллия

Когда я переступила порог последней преграды, пространство вокруг схлопнулось, выталкивая меня в небольшое круглое помещение. Здесь не было ни фальшивых яблоневых садов, ни каменистых равнин — только голый, пульсирующий обсидиан и тяжелый запах вековой пыли, смешанный с озоном.

Остальные уже были здесь. Я обвела их взглядом, и мое сердце сжалось от невидимой тяжести. Мы выглядели так, словно нас поочередно пропустили через жернова небесной мельницы. Флинт стоял, сутулясь сильнее обычного, и судорожно сжимал в кулаке какой-то клочок бумаги, будто это был его единственный пропуск в мир живых. Анакис… она стояла идеально прямо, её лицо превратилось в безупречную фарфоровую маску, но на щеках всё еще блестели влажные дорожки от недавних слез, которые она даже не потрудилась стереть. А Фаургар… он пугал меня больше всех. От него веяло таким холодом и пустотой, что, казалось, само время вокруг него замедлялось. Он смотрел сквозь нас, словно мы были лишь тенями на стене.

В центре комнаты возвышался массивный письменный стол из черного дерева, инкрустированный лазуритом — рабочее место самого Плетущего Нити. На нем, словно ритуальные подношения, лежали три предмета.

Кристалл Истины пульсировал глубоким лазурным светом. В его сиянии всё в комнате преобразилось: я видела, как от стен тянутся тонкие, едва заметные магические нити, сплетающиеся в огромную паутину. В этом свете маска нашего врага больше не казалась монолитом — это была лишь ветхая сеть, которую можно разорвать одним точным движением.

Рядом лежало Письмо Селины. Теперь, когда я оставила свою месть в костяной клетке, я видела в этих строках не сухие факты, а крик души. Это была трагедия женщины, которая добровольно обменяла право на любовь на холодный блеск власти, и этот блеск в итоге выжег её изнутри.

А в небольшой стеклянной банке зашевелился Чернильный Жук. Его хитиновые надкрылья вибрировали, он предчувствовал скорую свободу и, казалось, уже перебирал в лапках чернила будущих предательств.

— Чего стоим, любуемся? — голос Флинта сорвался на хрип. — Хватайте артефакты!

Хадози уже вовсю потрошил ящики стола. Его пальцы мелькали, как спицы в руках безумной пряхи.

— Пусто… бумаги… счета… — бормотал он, выбрасывая на пол пачки пергаментов. — О! А это что?

Он выудил из нижнего ящика небольшие песочные часы, оправленные в почерневшее серебро. Песок в них не падал вниз, а стремительно поднимался вверх, вопреки всякой логике.

— Ребята, — Флинт побледнел так, что его шерсть стала казаться серой. — Посмотрите на маятник в холле. У нас осталось не три часа. У нас осталось пятнадцать минут до того, как Аркан’Зан решит, что мы — лишние строки в его бухгалтерской книге. Пятнадцать минут до «сброса»!

— Хватайте всё! — приказал Фаургар, и его голос, лишенный эмоций, прозвучал как удар топора.

Я сгребла Кристалл. Его холод прошил мою ладонь до самого плеча. Анакис молча спрятала письмо и банку с жуком в складках своего платья. Приорин, тяжело опираясь на одну из лап, глухо зарычал, призывая нас к движению.

Мы выскочили из ячейки №88 и бросились обратно в лабиринт.

Теперь зеркальные коридоры больше не пытались нас убаюкать. Иллюзия рая осыпалась черной чешуей. Стены вибрировали от низкого, утробного гула, а эхо наших шагов опаздывало уже на целую вечность. Ты делал рывок вперед, а звук твоего бега доносился из темноты за спиной, путая чувства и заставляя оборачиваться.

— Туда! — Флинт указал на поворот, где зеркала начали подергиваться мутной рябью.

И тут они вышли на перехват.

Три Зеркальных Голема. В этом умирающем Зазеркалье они больше не походили на изящных танцоров. Их сферы вращались с такой бешеной скоростью, что воздух вокруг них превращался в режущий вихрь. Скрежет камня о камень заполнял всё пространство, вытесняя мысли. Они заблокировали единственный путь к выходу, их линзы-сенсоры вспыхнули алым, фиксируя нас как цели.

— У нас нет времени на фехтование! — Приорин выставил вперед свои мощные плечи, готовясь к тарану, несмотря на слабость в ногах.

Я подняла Кристалл Истины над головой.

— Смотрите на них через свет! — закричала я. — У них нет тел, только отражения!

В лазурном сиянии Кристалла я увидела то, что скрывали зеркала: големы не были твердыми. Они были сотканы из тех самых нитей Плетущего. Центр их вращения был уязвим, если знать, куда смотреть.

— Флинт, сейчас! — Фаургар вскинул руки, и тени из углов коридора рванулись вперед, переплетаясь с лазурным светом.

Нам оставалось всего десять минут, три голема и бесконечный лабиринт, который жаждал оставить нас в своих глубинах навсегда.

Глава 30: Последние минуты и железное алиби

Геллия

Лазурный свет Кристалла Истины в моих руках превратил узкий коридор в поле боя между двумя реальностями. Големы, которые секунду назад казались монолитными глыбами обсидиана, в этом сиянии вдруг «прозрачнели». Теперь я видела их суть: это не были существа, это были сложные узлы магических нитей, плотно сплетенные Плетущим.

— Цельтесь в узлы! — выкрикнула я, направляя луч света в грудь центрального стража.

Фаургар среагировал мгновенно. Его тени, подпитанные Пеклом, рванулись вперед не бесформенной массой, а тонкими, острыми иглами. Там, где лазурный свет обнажал «швы» в структуре големов, тени Фаургара вонзались под кожу реальности, разрывая плетение изнутри.

Центральный голем издал звук, похожий на скрежет тысячи разбиваемых зеркал. Его сферы начали вращаться в разные стороны, теряя синхронность, и через мгновение он просто… рассыпался. Не на камни, а на серую, безжизненную пыль.

— С дороги! — Приорин, несмотря на дрожащую лапу, рванулся вперед. Его таранный удар опрокинул второго стража, вминая его в зеркальную стену. Поверхность зеркала пошла трещинами, засасывая голема внутрь его собственного отражения.

Третий голем замахнулся отделенной от тела рукой-манипулятором, но Анакис, чьи движения теперь были пугающе точными и лишенными лишних эмоций, скользнула под его удар. Её рапира, усиленная Кристаллом, прошла сквозь «голову» голема, как сквозь густой дым.

— Уходим! — рявкнул Фаургар. — Стены схлопываются!

Мы бежали. Лабиринт сошел с ума: коридоры изгибались под невозможными углами, потолок то опускался к самому полу, то улетал в бесконечную высь. Цвета Зазеркалья вымывались — лазурное небо над головой стало грязно-белым, а запах яблок сменился вонью горелой изоляции.

— Я не узнаю дорогу! — крикнул я, видя, как за следующим поворотом зеркала превращаются в мутную, непроглядную жижу. — Здесь всё сместилось!

— Пять минут! — Флинт на бегу лихорадочно сверял что-то в своей голове. — Пять минут, и мы станем частью фундамента!

Мы выскочили в очередной зал, где тысячи зеркал отражали нас — окровавленных, измотанных, потерянных. Путь раздваивался, и оба коридора выглядели абсолютно одинаково зловеще.

— Сюда! — Флинт внезапно резко затормозил, едва не впечатавшись в стену. Его уши стояли торчком, он принюхивался. — Я чувствую её!

— Кого? — Анакис нахмурилась.

— Медь! Нашу фальшивую ценность!

Хадози бросился в узкую щель между двумя панелями, которую мы бы никогда не заметили. Мы нырнули следом и замерли.

Перед нами была Ячейка №112. Та самая, в которой Анакис оставила медное кольцо. В этом умирающем мире кольцо не просто лежало — оно пульсировало мягким, земным светом, работая как маяк в море магического хаоса. Для Зазеркалья оно было инородным телом, и именно это «несовершенство» спасло нам жизнь.

— За мной! Выход прямо за отражением этой двери! — Флинт схватил кольцо, и в ту же секунду зеркало напротив ячейки дрогнуло.

Мы прыгнули в него одновременно, когда часы в холле (теперь мы это слышали) начали издавать затяжной, предсмертный хрип.

Реальность: Подвал Аркан’Зана

Приземление было жестким. Вместо мягкого киселя Зазеркалья нас встретил холодный, твердый бетон и абсолютная, высасывающая глаза темнота. Запахло сыростью, старой бумагой и настоящим, не иллюзорным обсидианом.

— Живы? — послышался приглушенный голос Приорина.

— Почти, — Флинт чихнул. — Только я, кажется, приземлился на чью-то ногу. Надеюсь, на свою.

Я зажгла Кристалл Истины, приглушив его сияние ладонью. Мы были в настоящем подвале Аркан’Зана. Ночь. Тишина здесь была еще страшнее, чем гул в Зазеркалье. Где-то наверху мерно тикали настоящие часы, и этот звук означал, что по коридорам банка сейчас бродят не иллюзорные, а вполне реальные големы и стражники Щита, у которых приказ — дезинтегрировать всё, что движется без пропуска.

Фаургар осторожно приоткрыл тяжелую дверь, ведущую к главной лестнице, и тут же отпрянул.

— Там свет, — прошептал он. — И как минимум четверо стражников на посту. Магические сенсоры по всему периметру холла. В нашем нынешнем состоянии… мы не пройдем.

— И через портал не уйти, — добавила Анакис, поправляя порванное платье. — В это время все порталы банка блокируются. Попытаемся выйти — поднимем тревогу на весь город. Тайвин будет здесь через пять минут.

Мы замерли, прислушиваясь к эху далеких шагов наверху. Мы были в ловушке. Мы только что ограбили самое охраняемое место в мире, и теперь сидели в его подвале с артефактами в карманах.

— Знаете, — Флинт задумчиво повертел в руках ключ от ячейки №112, который он так и не отдал клерку. — Самое безопасное место в доме у льва — это его пасть. Главное — сидеть тихо и не щекотать нёбо.

Мы переглянулись. Идея была безумной, даже по нашим меркам.

— Ты предлагаешь… заночевать в ячейке? — я подняла бровь.

— А что? — Флинт пожал плечами. — Ячейка оплачена. Контракт законный. Мы — «клиенты», которые… ну, допустим, решили провести медитацию над своими сокровищами. Замки здесь такие, что их изнутри хрен вскроешь без нашего ведома. Внутри нас не найдут сенсоры маны, потому что стены экранированы адамантием.

— Это лучше, чем сдохнуть на лестнице, — подытожил Фаургар.

Мы зашли внутрь ячейки №112. Флинт аккуратно закрыл массивную дверь, и щелчок замка прозвучал для нас как финальный аккорд долгого дня. Помещение было крошечным — четыре квадратных метра обсидианового комфорта.

— Добро пожаловать домой, — пробормотала Анакис, сползая по стене на пол. — Геллия, потуши кристалл. У нас впереди долгая ночь и очень много вопросов друг к другу.

В полной темноте, тесно прижавшись друг к другу в камере, которую мы сами себе выбрали, мы слушали, как за стенами Аркан’Зан живет своей холодной, бездушной жизнью. У нас было письмо, жук и кристалл. И у нас было время до утра, чтобы понять, как нам теперь со всем этим жить.

Фаургар

Звук серебра, коснувшегося тончайшего фарфора, прозвучал в этой тишине как выстрел. Раньше, когда я был «Разведчиком Ф», я бы даже не заметил вкуса этого мяса — мой мозг был бы занят расчетом ядов, путей отхода и слабых мест в охране. Но сейчас «Ф» был мертв. Я вырезал его из себя в зеркальных коридорах, оставив там всё своё холодное совершенство.

Теперь я чувствовал всё. Тяжелый аромат сандала, исходящий от Миркоса, капельку пота, стекающую по виску Флинта, и обжигающую, пульсирующую вину в собственной груди. Я смотрел на Миркоса не как шпион на цель, а как человек на того, кто превратил жизнь его близких в партию на раздевание.

Я перевел взгляд на Анакис, и у меня внутри всё сжалось. Я не знал, что именно она увидела в своем зеркале, какую цену заломил с неё Аркан’Зан, но результат был пугающим. Из её движений исчезла та кошачья, дразнящая грация, пропала искорка лукавства, которая раньше всегда светилась в уголках глаз. Она стала... совершенной. Идеальная осанка, ледяной взор, лицо — безупречная фарфоровая маска «Искусства Обмана». Но эта маска была тяжелой. Она больше не вздрагивала от теней. Напротив, она ворчала на слишком яркий свет софитов и «непозволительную безвкусицу» обсидиановой отделки. В этом ворчании не было её прежнего юмора — только сухая, старческая желчь, от которой веяло холодом склепа.

Ужин с Пауком Миркос Шаэль’Ран стоял у огромного окна, за которым огни Аркан’Зана мерцали, как россыпь фальшивых бриллиантов. Он не оборачивался, но его голос заполнил зал ресторана прежде, чем мы успели сесть.

— Вы зря ищете в моих действиях логику палача, Фаургар, — произнес он. Голос был подобен шелку, скользящему по мрамору. — Если бы я хотел вашей смерти, вы бы не дошли даже до обсидианового холла. Те големы в подвале... это был не заслон. Это был тест. Проверка на совместимость с тем, что идет следом за нами.

Он медленно повернулся. Его глаза светились древним, бездонным знанием.

— Знаете, что показывают эти часы? — он указал на золотой механизм, стоящий на столе. — Не время до завтрака. Они показывают расстояние до Конца. До того момента, когда Плетение порвется окончательно, и Милатер вернет себе этот мир. Я потратил столетия, пытаясь отсрочить этот финал. Я переставлял пешки, обрезал лишние нити, лгал. Но Плетение стареет.

Миркос подошел ближе, изучая нас, как ювелир изучает необработанные камни, поднятые из сточной канавы.

— Вы — мои неограненные алмазы. Группа идиотов, фанатиков и предателей, которая, тем не менее, обладает уникальным качеством: вы достигаете целей, которые Плетение считает невозможными. Вы прошли через «Отказы» и остались... дееспособными. Вы — мой лучший способ оттянуть стрелку этих часов еще на несколько делений. Вы — топливо для моей надежды.

— Потрясающе содержательно, — сухо бросила Анакис, даже не глядя на эльфа. — Ты закончил свой монолог, кукловод? Или нам нужно еще выслушать оду твоей незаменимости? Здесь слишком сильно пахнет лавандой, у меня от неё мигрень.

Миркос лишь снисходительно улыбнулся её желчности, словно капризу любимого ребенка.

— Я позволил вам забрать Кристалл Истины, — продолжал он, — потому что правда без носителя — это просто шум. Тайвин Таркс должен увидеть это письмо. Он должен поверить, что он еще что-то решает. А теперь... теперь нам нужно подкрепиться. Потому что дальше вкус жизни будет отдавать только гарью и медью.

Он щелкнул пальцами.

Двери в конце зала бесшумно разошлись. Появились официанты — четверо мужчин с лицами, лишенными эмоций, чьи движения были настолько синхронными, что казались танцем марионеток. Они начали расставлять тарелки.

Звяканье тончайшего фарфора о мрамор столешницы. Плеск вина, наполняющего бокалы. Аромат нежнейшего мяса в соусе из лесных ягод и пряностей.

Когда последний прибор был выровнен с точностью до миллиметра, официанты синхронно поклонились и растворились в тенях коридора.

Наступила тишина. Тяжелая, осязаемая, пахнущая дорогим вином и смертным приговором. Миркос не брал нож. Он просто смотрел на нас через стол, и в этой паузе я кожей чувствовал, как за стенами этого роскошного зала мир, который мы знали, начинает медленно разваливаться на части, повинуясь мерному, безжалостному тиканью золотых часов.

Анакис первой взяла вилку. Скрежет стали по фарфору прозвучал в этой тишине как объявление войны.

— Приятного аппетита, господа, — пробормотала она с ледяным сарказмом. — Постарайтесь не подавиться истиной. Она сегодня чертовски жесткая.

Крах иллюзий — Верните мне письмо и кристалл, — мягко повторил Миркос, и в его голосе прозвучала фальшивая нота, которую мой новый, обостренный слух уловил мгновенно. — Дружба со мной стоит дороже, чем эти улики. Со мной вы выживете.

Я не стал отвечать. Внутри меня больше не было шпиона, который бы взвешивал выгоду от такого союза. Был только Фаургар — человек, который видел перед собой фальшивое полотно. Я медленно протянул руку и взял часы со стола. Миркос позволил мне это с едва заметной, снисходительной улыбкой.

Я начал вертеть механизм в руках. Золото было холодным. Я поднес циферблат к лицу Анакис — стрелка дрогнула и медленно поползла назад, даря миру лишние вдохи. Я посмотрел на Флинта — секундный сдвиг в сторону спасения.

А затем я перевел взгляд на самого Миркоса, удерживая часы так, чтобы видеть циферблат на фоне его безупречного лица.

Стрелка замерла.

Она не шелохнулась ни на йоту. В этот момент я всё понял. То, из-за чего я в итоге нажал на спуск, не было страхом или ненавистью. Это было глубочайшее, физическое отвращение.

Этот эльф кичился тем, что спасает мир, что он — единственный барьер перед Роком. Но эти часы, его «главный инструмент», разоблачали его пустоту. Всё, что он делал веками — это просто смотрел в этот циферблат и вертел судьбами, подстраивая их под движение стрелки. Он не вел мир к спасению, он просто безоговорочно поклонялся предмету. Это был не курс действий, а культ пассивного наблюдения.

Я знал человека, который сделал для этого мира в разы больше, не имея ни магических часов, ни банковских подвалов. Тот действовал, а этот — просто «плёл нити», завязывая их в узлы вокруг собственного эго. Сидящий напротив меня Плетущий был бесполезен. Жалкая пародия на эффективность, обернутая в шелк и высокомерие.

Мой выстрел стал актом милосердия. Мне просто хотелось закончить эту затянувшуюся комедию поклонения золотому прибору.

Движение было быстрым, лишенным велларисской осторожности. Я просто вскинул арбалет и спустил курок, целясь прямо в центр этой безупречной улыбки.

Щелчок.

В ту же секунду Миркос покрылся тонкой, переливчатой защитной пленкой. Болт бессильно отскочил, но реальность вокруг нас внезапно сошла с ума. Как в жутком визуальном эффекте, пространство между столом и эльфом начало стремительно расширяться. Миркос не отодвинулся — это сам зал ресторана вытянулся, превращая пять метров в бесконечный туннель.

Глава 31 Финал Изнанка Плетения

Мир не просто изменился — он лопнул, как перезрелый нарыв. Эффект «растягивающегося пространства», вызванный моим выстрелом, завершился оглушительным звуком рвущегося холста. Роскошные стены ресторана осыпались серым пеплом, обнажая истинное лицо этого места: колоссальный, пустой зал из холодного, неотесанного обсидиана.

Ни окон, ни светильников. Только мертвенный, синюшный свет, исходящий от самого камня. И Зеркало. Исполинская двенадцатиметровая махина из черного стекла пульсировала в дальнем конце зала, как живое, больное сердце.

Но страшнее всего была метаморфоза хозяина. Маска эльфийского щеголя сползла с Миркоса. Кожа Плетущего Нити на глазах темнела и ссыхалась, превращаясь в желтый, истлевший пергамент. Золотистые волосы осыпались пылью, открывая голый череп, а в пустых глазницах вспыхнуло полыхающее багровое пламя. Перед нами стоял Лич. Древний, пропитанный эссенцией смерти и запертый в собственном культе времени.

— Мои устрицы... — голос Анакис прозвучал как скрежет металла по льду.

Она смотрела на свои пустые ладони, где мгновение назад лежал деликатес, а теперь осталась лишь горстка серой трухи. Её лицо, лишенное внутреннего тепла, исказилось в гримасе такой ледяной ярости, что даже у меня по спине пробежал холодок.

— Вы все поплатитесь за испорченный завтрак! Слышишь ты, костлявая пародия на аристократа!

Лич лишь холодно щелкнул иссохшими пальцами. Зеркальная гладь за его спиной пошла рябью, превращаясь в открытый шлюз. Из него, спотыкаясь и рыча, начали вываливаться тела. Это были не скелеты — это были свежие, сочащиеся тленом зомби в лохмотьях стражников Щита. Десятки, сотни...

Стена НевозможностиМиркос воздвиг перед собой Стену Силы — абсолютно прозрачный, дрожащий барьер. Он стоял за ним, как за витриной, и лениво швырялся в нас разрядами некротической энергии.

— Я вскрою эту консервную банку! — закричал Флинт.

Хадози выхватил из-за пазухи какую-то сложную инженерную приблуду — «Подавитель Потока», над которым он корпел последние три ночи. Устройство взвыло, испуская волны антимагии, но когда Флинт швырнул его в барьер, прибор просто дезинтегрировался при контакте, не оставив даже царапины на идеальной поверхности заклинания.

Я шагнул вперед, чувствуя, как магия Пекла бурлит в моих жилах. Теперь я не просто «транслировал» заклинание, я пытался нарисовать разрыв в самой реальности.

— Развейся! — мой крик перекрыл стоны зомби.

Я направил всю свою волю на Стену Силы, пытаясь найти в ней хоть одну слабую нить, хоть одну ошибку художника. Но Стена была безупречна. Моё заклинание Развеивания просто соскользнуло с неё, как капля воды с раскаленной сковороды. Миркос за барьером лишь насмешливо наклонил череп.

Мы вязли. Зомби наваливались массой, заставляя нас отступать к стенам. Мы рубили и жгли их, совсем забыв про черный камень Саймона — адреналин и ярость из-за несостоявшегося ужина забили все мысли.

— Мы так до второго пришествия Милатера будем здесь ковыряться! — рявкнул Флинт, уворачиваясь от челюстей очередного мертвеца.

И тут Приорин, который всё это время тяжело опираясь на свою «ослабленную» лапу, издал рык, от которого содрогнулись стены зала. В этом звуке было всё: боль от потерянной силы, горечь обмана и чистая, животная ярость за то, что у него отняли даже этот чертов завтрак.

Леониец выпрямился, игнорируя дрожь в коленях. В его руках материализовался тяжелый костяной джавелин. Приорин не искал логики в плетении — он просто решил, что эта преграда больше не существует.

Оружие пробило воздух с таким свистом, что мертвецы вокруг него просто разлетелись в стороны. Джавелин, в который леониец вложил все свои остатки «Плости», каким-то чудом нашел лазейку в плетении барьера — именно в то мгновение, когда наши с Флинтом атаки создали микроскопический резонанс.

Костяное острие с влажным хрустом вонзилось прямо в плечо лича.

Концентрация Миркоса лопнула с отчетливым звоном разбитого стекла. Стена Силы рассыпалась искрами, а зеркальный портал за его спиной на мгновение подернулся помехами.

— Сейчас! — закричала Анакис, и в её руках вспыхнуло черное пламя.

Мы были истощены. Мы были практически мертвы. Но перед нами стоял раненый лич, чья защита пала.

Финал на граниАнакис

— Вперед! Сейчас или никогда! — крик Фаургара заставил меня сорваться с места.

Мы рванулись. Зомби, лишенные магического щита своего хозяина, разлетались под нашими ударами, как трухлявые пни. Я больше не порхала между ними — в моих движениях не осталось той детской, кошачьей игривости, которую я так старательно прирезала в зеркале. Теперь я двигалась с ледяной, хирургической точностью. Мои клинки работали без лишнего пафоса, вскрывая сухие сочленения костей и сухожилия так, словно я всю жизнь только этим и занималась.

Мы теснили Миркоса к его проклятому двенадцатиметровому зеркалу. Приорин, хромая и захлебываясь рыком, выламывал зомби позвоночники. Геллия сияла остатками святого гнева, а Фаургар обрушивал на лича каскады черного пламени. Мы почти достали его. Мой кинжал прочертил глубокую борозду по его иссохшей груди, высекая из ребер искры мертвой магии. Лич хрипел, он был на грани.

Но Плетущий Нити не зря носил это имя.

— Глупцы... — проскрипел он, и этот звук заставил мои зубы ныть. — Вы — лишь топливо для часов!

Миркос вскинул обе руки. Тьма в зале внезапно сгустилась в одну точку между его костлявых ладоней, формируя Некротический Шар. Это не было просто заклинанием — это была воронка, высасывающая саму суть жизни.

Взрыв.

Волна мертвой энергии ударила в центр нашего отряда. Тьма обожгла легкие, я почувствовала, как мороз вгрызается в кости. И самое мерзкое — я видела, как эта вытянутая из нас сила тонкими ручейками течет обратно к личу. Рана от джавелина Приорина на его плече затянулась прямо на глазах.

— Вставайте! — Геллия зарычала, поднимая щит. — Он слабеет! Это его последний резерв!

Мы собрали волю в кулак. Ярость из-за преданного доверия и — да, проклятых, несостоявшихся устриц — гнала нас вперед через невыносимую боль. Мы снова отбросили волну зомби. Флинт всадил в лича разрядную мину, Фаургар выжег половину его лица адским огнем. Миркос пятился, его движения стали дергаными. Его магическое Плетение расползалось по швам.

Он был пуст. Я видела это. Но у него оставался последний ход.

Лич задрожал, вскидывая руки в судорожном жесте. Второй Некротический Шар сформировался медленнее, он был тусклым, но в нем была вся ненависть существа, которое отказывалось признавать поражение.

Второй взрыв окончательно выключил свет.

Флинт рухнул первым, уткнувшись лицом в холодный обсидиан. Затем, медленно, повалился Фаургар. Я видела его лицо — его контракт с Венецией сейчас работал как проклятый магнит, затягивая некроэнергию в его душу. Геллия упала на колено, её меч со звоном выпал из рук. Приорин издал последний хрип и рухнул, придавив собой пару зомби.

Я осталась одна. Мои ноги дрожали, во рту был вкус меди и пепла. Миркос стоял в десяти шагах, тяжело опираясь на зеркальную раму.

Моя новая сущность — холодная, расчетливая, лишенная «детских» эмоций — безжалостно анализировала ситуацию: «Шансов нет. Ты умрешь через три секунды. Ты не сможешь победить его в честном бою».

Но я и не собиралась быть честной.

В зеркале я выбрала не искренность, а Искусство Обмана. Я убила в себе ребенка, чтобы стать совершенной ложью. И сейчас эта ложь была моим единственным шансом.

Я не стала лгать ему словами. Я солгала ему всем своим телом.

Я вспомнила про подарок Саймона. Черный камень. Мои пальцы нащупали его холодную поверхность в кармане. Я сжала его трижды, одновременно с этим позволяя своим коленям подогнуться.

Я рухнула на пол. Это не был обморок — это был шедевр актерского мастерства. Я изобразила смерть так убедительно, как может только та, кто навсегда распрощался с надеждой. Мой взгляд остекленел, дыхание замерло, я застыла среди трупов своих друзей и гниющих зомби, став просто еще одним безжизненным телом в этом зале.

Лич, шатаясь и хрипя, прошел мимо моего «трупа» к зеркалу. Он даже не взглянул вниз, считая, что путь окончательно очищен.

Я лежала неподвижно, сжимая в слабеющей руке активированный камень Саймона. Я больше не умела радоваться жизни, но я чертовски хорошо умела выживать, обманывая саму смерть.

Ставка адвокатаЯ лежала неподвижно, глядя на обсидиановый потолок сквозь мутную пелену, которую набросил на мои чувства камень Саймона. Мир стал серым, звуки — ватными, а боль превратилась в далекое, едва различимое эхо. Моя ложь была совершенной: даже лич, проходя мимо, не почуял искры жизни. Я была частью пола, куском камня среди костей.

И тут двери зала не просто открылись — они прекратили существовать. Оглушительный грохот взрыва ворвался в мертвую тишину «Края Вечности», разметая обломки косяка и зомби, стоявших на пути.

В проеме, окутанный дымом и сиянием магических щитов, стоял Саймон Кригар. Но это был не тот скромный адвокат в помятом пиджаке, который вкрадчиво предлагал нам контракты.

На нем была Кираса Милатера.

Древний доспех пульсировал живой, пульсирующей тьмой, которая казалась гуще, чем тени в этом зале. Металл выглядел так, будто его выковали из застывших криков, а по нагруднику пробегали всполохи багрового света, точь-в-точь повторяя ритм сердца. Я видела, как нагрудник слегка расширяется и сужается, словно дыша вместе с носителем. Саймон не просто надел его — он резонировал с этой мощью. Лорекай явно умела торговаться: свобода в обмен на доспех бога. Хорошая сделка для неё, фатальная для всех остальных.

За Саймоном, четким клином, входили Блюстители — элита, чьи мечи сияли холодным, карающим светом.

Миркос замер у зеркала. Его костлявые пальцы впились в раму, а багровое пламя в глазницах дрогнуло.

— Пора заканчивать это деловое совещание, господин Шаэль'Ран, — голос Саймона разнесся по залу, усиленный магией кирасы до громового раската. — Аудит вашего правления в Теневом Совете завершен. И результаты... неутешительны.

Я видела, как Лич медленно поворачивается к своему «верному помощнику». В этом движении было столько удивления, сколько может позволить себе существо, лишенное плоти.

— Саймон? — проскрипел Миркос. — Ты... ничтожество. Ты годами подтирал за мной грязь в судах. Ты думаешь, эта железка сделает тебя равным мне?

— Эта «железка» — ключ, который вы так долго боялись трогать, — Саймон сделал шаг вперед, и пол под его сапогом пошел трещинами. — Вы так увлеклись своими часами и «отсрочками», что не заметили, как Плетение начало жаждать нового хозяина. Тех убийств, что я устроил, хватило, чтобы выманить вас из норы. А эти наемники... — он мельком взглянул на наши тела, — они стали отличным инструментом, чтобы вы потратили свой последний резерв.

Саймон вскинул руку. В центре его ладони сформировался сгусток чистого, ослепительного белого света — диссонанс с его темным доспехом, но идеальное оружие против нежити.

— Вы уволены, Миркос. Без выходного пособия.

Саймон ударил. Вспышка была такой силы, что даже сквозь закрытые веки я почувствовала, как выжигается сетчатка. Зал наполнился нечеловеческим визгом — это Лич горел в лучах магии своего амбициозного подчиненного. Зомби вокруг зеркала начали рассыпаться в пепел, не в силах выдержать сияния Кирасы.

Миркос, чье тело дымилось и осыпалось хлопьями тлена, прошипел проклятие на языке, который давно вымер вместе с его создателями. Он понял, что проиграл этот раунд.

— Это еще не финал, адвокат! — выплюнул Лич. — Теневой Совет сожрет тебя живьем!

С последним, отчаянным жестом Плетущий Нити прыгнул в зеркальный портал. Поверхность стекла вскипела черной пеной, поглощая его, и в следующую секунду двенадцатиметровая махина зеркала разлетелась на тысячи осколков.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тихим звоном падающего стекла и тяжелым дыханием Саймона.

Я лежала неподвижно, чувствуя, как действие камня начинает ослабевать. Саймон стоял посреди руин, в своей живой кирасе, глядя на то место, где исчез его господин. Он победил, но в его позе было что-то такое, что заставило мою «новую честность» закричать от ужаса: мы только что сменили одного кукловода на другого. И этот новый был гораздо моложе, злее и носил на груди сердце мертвого бога.

Саймон медленно повернулся в сторону наших тел.

— Соберите выживших, — бросил он Блюстителям, и его голос теперь пах гарью и властью. — Они мне еще понадобятся для... свидетельских показаний.

Эпилог. Новое утро и старые долги

Рассвет над Энни в тот день был цвета остывающей стали. Небо не обещало тепла — оно просто висело над городом, тяжелое и равнодушное, как приговор. Аркан’Зан остался позади, но его холод всё еще жил в костях каждого, кто вышел из ячейки №88.

Зал Совета Архимагов тонул в полумраке. Саймон Кригар стоял перед высшими чинами Фесии, но в этот раз он не был просителем. Рядом с ним, в тени колонн, застыла Лорекай.

Она больше не была просто опальным алхимиком. На ней был мундир генерала магических сил Фесии — должность, которую она получила благодаря своему колоссальному опыту эвокатора. Лорекай была живым осадным орудием, одинаково эффективным как в морских сражениях, так и на суше. Её боевые заклинания выжигали целые полки, и в условиях начавшейся войны Фесия не могла позволить себе держать такой талант за решеткой.

— Оставьте их себе, — бросила она, указывая на мешок с артефактами Милатера, лежащий у ног Фаургара. Её голос, резкий и лишенный сомнений, заставил архимагов поежиться. — Совету они принесут лишь проклятие, которое вы не успеете изучить. Эти наемники уже пропитались их гнилью. Если они не справятся с тем, что пробуждается, Фесия сгорит раньше, чем вы подпишете приказ об изъятии.

Архимаги молчали. Страх перед масштабом заговора «С.В.» и тенью Миркоса заставил их разжать руки. Отряд Приорина официально стал «несуществующим подразделением особого назначения». Им отдали всё: Кристалл Истины, Письмо Селины и даже Кирасу Милатера, которая теперь глухо пульсировала внутри походного мешка.

Последний ужин и зов Пустоты

Вечером Анакис сидела в лучшем ресторане Энны. Напротив неё — Саймон Кригар. Без своей маски «шпиона-любовника» и без внутреннего ребенка, Анакис казалась высеченной из темного мрамора. Её пальцы медленно вращали ножку бокала.

— Вы выглядите... пугающе честно, Анакис, — Саймон приподнял бокал. — В вас больше нет того шума, который мешал нам понимать друг друга.

— В этом мире больше нет места для шума, Саймон, — сухо ответила она.

Впервые в жизни она чувствовала нечто новое. Это не было страхом или радостью. Это было прикосновение. Артефакты в мешке, стоявшем у её ног, не были мертвыми железками. Она кожей ощущала, как невидимые, липкие щупальца тьмы тянутся от Кирасы и Кристалла, пробуя её разум на прочность. Они обвивались вокруг её новой, холодной сущности, пытаясь заполнить пустоту, оставшуюся после «убийства ребенка». Милатер не ждал возвращения — он уже прорастал в них, и Анакис слышала его шепот отчетливее всех.

Расхождение путей: Война и ИстинаНовости с границ заглушали музыку в ресторанах: Велларис и Эртрузия начали полномасштабное вторжение. ФламменТир, индустриальное сердце империи, оказался в кольце осады.

Тактическая тишина Фаургар

Возвращение к жизни не было похоже на триумфальный выход из тени. Это было похоже на то, как тебя заново сшивают из рваных лоскутов раскаленной проволокой. Магия Саймона вонзалась в мою душу иглами света, заставляя заново чувствовать вес костей, холод обсидиана и обжигающую горечь в горле.

Когда гул в ушах утих, а зрение перестало выдавать лишь пятна копоти, я обнаружил, что всё еще сжимаю Часы Конца Света в онемевших пальцах. Золотой корпус был поцарапан, но механизм внутри продолжал беззвучно существовать.

Вокруг суетились Блюстители, Саймон отдавал приказы, его новая кираса мерно гудела в такт его торжеству. Я же сидел на полу, прислонившись спиной к обломку зеркальной рамы, и смотрел на циферблат.

В полированной поверхности золотого ободка я увидел свое отражение. Это не был «Разведчик Ф» — эффективный, безликий, безупречный. На меня смотрел человек с провалившимися глазами, испачканный в крови и пепле, чье лицо теперь не скрывала ни одна маска. Я был тем, кто нажал на спуск. Тем, кто решил прервать затянувшуюся мессу Миркоса.

Я поднес часы к самому лицу, надеясь на ответ. Я хотел увидеть, как стрелка дернется назад — в знак того, что мой выстрел, мой бунт против «наблюдателя» что-то значил. Или, наоборот, увидеть, как она рванется вперед, подтверждая, что я окончательно сломал этот хрупкий мир.

Стрелка стояла.

Она замерла на месте, словно приклеенная к одной из рун. Ни колебания. Ни микроскопического сдвига. Тишина, исходящая от механизма, была оглушительнее, чем взрывы в ФламменТире.

Я вглядывался в шестеренки, пытаясь понять: сделал ли я хоть что-то верное? Был ли смысл в моей ярости, в моем отказе поклоняться этому золотому идолу? Или я просто заменил одного бесполезного бога на другого, еще более темного?

Часы не отвечали. Они были просто предметом — куском металла, который Миркос наделил смыслом, а я пытался этот смысл уничтожить. Оказалось, что правда, которую я так жаждал увидеть через Кристалл, была проста: миру плевать на мой выбор.

Я криво усмехнулся, глядя в свое измученное отражение в золоте. Моя душа принадлежала Венеции, моё тело было латаным мешком, а мои поступки… мои поступки даже не сдвинули стрелку апокалипсиса ни на секунду.

— Ну вот... настолько ты и полезен, Фаургар, — негромко сказал я вслух.

Голос прозвучал хрипло и одиноко в огромном пустом зале. Я опустил руку с часами на колени. Я больше не был функцией, я был человеком. Но, кажется, быть человеком означало осознать, что твой самый важный поступок в жизни может не значить ровным счетом ничего для вечности.

Я закрыл глаза, слушая, как Саймон Кригар, новый хозяин этих руин, чеканит шаг по обсидиану. Моя «полезность» закончилась здесь. Дальше начиналась жизнь — и она пахла гарью.

Я отправился на фронт, чтобы почувствовать ароматы катастрофы.

Дым ФламменТира имел привкус проигранного будущего. Он оседал на языке горькой гарью, которую не смогло бы смыть ни одно вино в Энне. Я стоял на Безымянном холме, глядя на то, как две величайшие армии мира пытаются разорвать друг друга на части.

Раньше мой мозг автоматически перевел бы это зрелище в сухие отчеты: «Численное превосходство противника — 3 к 1», «Моральный дух стабилен». Но теперь, когда я вырезал из себя «Разведчика Ф», я видел не цифры. Я видел ритм. И этот ритм был фальшивым.

Театр военных действий: Математика болиС этого холма битва выглядела как столкновение двух стихий. Велларис и Эртрузия выставили живую стену: легионы в сияющей стали, осадные башни, похожие на шагающие крепости, и бесконечные ряды пехоты. У них было всё: лучшее оснащение, огромные ресурсы и численный перевес.

Но Фесия... Фесия танцевала.Я видел, как их отряды — ведомые, несомненно, холодным гением Лорекай — действовали подобно скальпелю. Они не вступали в затяжные бои. Они просачивались сквозь щели в построениях, наносили сокрушительный удар по обозам и штабам, а затем растворялись в дыму прежде, чем враг успевал развернуть строй. Это была идеальная мясорубка, в которой Велларис медленно, но верно истекал кровью, почти не нанося ответных ударов.

Тень ЯстребаНо именно этот успех Фесии заставлял меня сжимать рукоять арбалета до белых костяшек.

Я снова поднял окуляр, вглядываясь в ряды противника. Мой взгляд искал Дом Рорков. Не волков, нет. Ястребов. Их герб — пикирующий хищник на кроваво-красном поле — всегда был для меня символом безупречной военной машины. Во времена службы в разведке я не раз сотрудничал с ними. Рорки были мастерами молниеносных маневров и точечного уничтожения. Они были ястребами, которые всегда били в самое слабое место, пока пехота отвлекала внимание.

Их не было.

Ни одного знамени с ястребом. Ни одного тяжелого кавалериста в их характерных остроконечных шлемах.

«Ты свободен, Фаургар», — нашептывала тьма в моей голове. — «Смотри, Фесия побеждает. Твоя миссия закончена. Уходи в тени».

Но я знал Рорков. Они не из тех, кто пропускает пиршество, когда на кону стоит падение империи. Если ястребы не кружат над полем битвы, значит, они уже вцепились в чье-то горло в другом месте.

Золотая ловушкаЯ снова посмотрел на Золотой шатер. Он стоял в центре вражеского лагеря, сияя так ярко, что казался дырой в реальности. Велларис выставил его как приманку, как огромный плакат с надписью: «Король здесь! Бейте сюда!». И наши маги, ослепленные тактическими успехами, радостно заглатывали этот крючок, стягивая силы к центру, к этой блестящей декорации.

Внутри меня Фаургар-человек чувствовал страх. Не за себя — за тех, кто сейчас празднует «победы» в тылах противника. Ответственность, от которой я так хотел избавиться, навалилась на плечи тяжелее любого доспеха. Я больше не был функцией системы, но я был единственным, кто видел всю картину. И эта картина была нарисована кровью тех, кто сейчас считает себя победителем.

— Вы не воюете фронтом, — прошептал я, глядя на пустой горизонт за спинами наступающих легионов. — Вы ждете, когда мы окончательно раскроемся.

Я сложил подзорную трубу. Если Рорки не здесь, значит, они либо уже обходят нас по «мертвой зоне», которую наши разведчики посчитали непроходимой, либо... либо ячейка №88 была лишь началом более масштабного ограбления. Ограбления целой страны.

Линия интриг: Пятно на мундире Флинт

Зал Совета Архимагов еще дрожал от эха приказов и споров, когда я увидел её. Лорекай стояла у огромного окна, заложив руки за спину. Мундир генерала сидел на ней безупречно — ни одной лишней складки, ни одной случайной пылинки. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь витражи, золотил её эльфийские черты, превращая её в статую из бледного, холодного камня.

Ей было около пятисот лет. Пять столетий войн, магических прорывов и политических интриг. Для неё время было не потоком, а застывшим океаном, в котором смертные жизни тонули, не оставляя даже ряби.

Я подошел медленно. Мои уши нервно прижались к голове, а хвост замер. Внутри меня всё еще жил тот глупый маленький хадози, который надеялся... сам не знаю на что. На искру в глазах? На секундное смягчение голоса?

— Значит, теперь ты Генерал, — мой голос прозвучал слишком тихо в этом огромном зале.

Лорекай не обернулась. Её взгляд был прикован к горизонту, где за лесами Энны уже собирались грозовые тучи войны.

— Фесии нужны те, кто видит цель, а не препятствия, — ответила она. Голос был ровным, как лезвие меча. — Совет принял единственно верное решение.

— Лорекай... — я сделал еще шаг, сокращая дистанцию, которую она выстраивала веками. — Ты ведь знала. Когда я был в той ячейке Аркан’Зана. Ты знала, что я — это я. Тот самый, кому ты позволила сбежать из цехов трансмутации Глиндорна.

Она наконец повернулась. Медленно, с той величественной скукой, с которой аристократы смотрят на разбитую посуду. Её глаза — два изумрудных кристалла — остановились на мне. В них не было гнева. В них не было любви. Только бесконечное, стерильное равнодушие.

— Ты думаешь, я устроила твой побег из Глиндорна из милосердия? — она чуть приподняла бровь. — Не обольщайся, Флинт. Ты был ошибкой. Нежелательным последствием кратковременного и крайне импульсивного увлечения Дуайтом. Черный Волк всегда плохо контролировал свои порывы, но я не обязана нести за них ответственность вечно.

Она сделала паузу, и я почувствовал, как воздух вокруг меня становится колючим от её магии.

— Я позволила тебе уйти не ради тебя. А ради своего будущего. Генерал магических сил не может позволить себе иметь «компромат» в виде живого свидетельства своей минутной слабости — особенно такого... специфического. Твой побег из цехов был просто зачисткой архивов. Я удалила ненужное пятно со своей репутации, только и всего.

Я почувствовал, как внутри что-то с треском обвалилось. Вся моя жизнь, всё моё выживание в трущобах Энны питалось иллюзией, что где-то там, наверху, есть женщина, которая совершила ради меня риск.

— Пятьсот лет, Флинт, — продолжала она, уже теряя ко мне интерес и поправляя кожаную перчатку. — За это время я видела, как рождаются и гибнут королевства. Ты думаешь, твоё существование имеет для меня значение? Ты — всего лишь шум в долгой, сложной партитуре. Пыль под моими сапогами.

Она сделала шаг вперед, проходя мимо меня. Запах озона и дорогого шелка обдал моё лицо.

— Уходи со своими наемниками. Исполняй приказ, раз уж Плетение сделало тебя инструментом в этой игре. Но никогда больше не смей обращаться ко мне как к матери. Для меня ты — никто. Бракованный образец, который случайно научился говорить и воровать.

Лорекай ушла, не оглядываясь. Её шаги по мрамору звучали как удары метронома, отсчитывающего последние секунды моей преданности этой стране.

Я остался стоять один в золотистом свете заката. Мои лапы судорожно сжали мешочек с золотом из Банка. Она назвала меня пылью. Она назвала меня «никем». Она думала, что её стыд надежно похоронен в протоколах Глиндорна.

— Пыль, значит... — прошептал я, и в моих глазах не осталось ни тени прежнего лукавства. — Что ж, матушка. Ты забыла, что именно пыль забивается в самые тонкие шестеренки и заставляет весь механизм взлетать на воздух.

Я развернулся и направился к выходу. Мой путь лежал к Селине. Теперь у меня была не просто информация — у меня был яд, способный отравить пять веков безупречной эльфийской жизни.

Кабинет Селины пах розами и тем особым сортом дорогой бумаги, на которой обычно пишут либо смертные приговоры, либо долговые расписки. Я сидел в кресле, утопая в бархате, и вертел в руках бокал с вином. Ноги не доставали до пола, но мне было плевать. Внутри меня всё ещё звенел ледяной голос Лорекай.

«Бракованный образец. Никто».

Она не ставила на мне опытов. Она не резала меня скальпелем. Всё было гораздо хуже. Она просто смотрела на меня и видела не сына, а позор. Для неё, блестящего эвокатора и аристократки, сам факт того, что её отпрыск — какой-то хадози, бывший раб и подопытный экземпляр в чужих лабораториях, был личным оскорблением. Её стыд был острее любой хирургической стали.

— Ты выглядишь так, будто съел лимон, Флинт, — Селина откинулась на спинку кресла, изучая меня. — Твоя «матушка» теперь — генерал Фесии. Ты должен гордиться такими родственными связями.

Я криво усмехнулся и выложил на стол пачку пожелтевших документов, скреплённых сургучной печатью Аркан’Зана.

— Гордиться? Она считает меня грязью под ногтями своего нового мундира. Знаешь, что она сказала? Что такой «никто», как я, не имеет права даже дышать с ней одним воздухом. Для великой Лорекай наличие сына-раба — это пятно, которое не вытравить даже её сильнейшими заклинаниями.

Селина медленно потянулась к бумагам. Её глаза за стеклами очков расширились. Это не были формулы. Это были записи о купле-продаже, акты передачи имущества из одной лаборатории в другую и — в самом конце — свидетельство о рождении, которое Лорекай пыталась уничтожить тридцать лет назад.

— Она не ненавидит тебя за то, что ты хадози, — пробормотала Селина, перелистывая страницы. — Она ненавидит тебя за то, что ты выжил. И за то, что ты — живое напоминание о её «слабости». Генерал магических сил с рабом-бастардом в шкафу? Теневой Совет сожрёт её за такой ущерб репутации.

— Именно, — я подался вперёд, и мои уши нервно дернулись. — Она хочет, чтобы я оставался «никем». Но я собираюсь стать её самой громкой ошибкой.

Я встал и подошёл к окну, глядя на шпили Энны. Внизу суетились люди, не знающие, что мир уже трещит по швам.

— Знаешь, в чём прелесть быть рабом, Селина? Тебя учат быть невидимым. Тебя учат слушать, когда другие думают, что ты просто мебель. Она думает, что её стыд похоронен глубоко. Но теперь этот стыд будет шептать на ухо каждому члену Совета.

Я повернулся к ней, и в моих глазах не было ни капли прежнего весёлого Флинта. Там была холодная, расчетливая пустота.

— Пусти слух. Не громко, не сразу. Пусть в кулуарах начнут спрашивать, почему наш «великий эвокатор» так нервничает при упоминании проекта хадози. Пусть её чистота начнёт пахнуть канализацией, в которой я вырос. Она назвала меня «никем». Самое время показать ей, что «никто» — это тот, кто затягивает петлю, пока ты смотришь в зеркало.

Селина улыбнулась. Это была улыбка акулы, учуявшей кровь в океане.

— Ты очень опасный маленький зверь, Флинт.

— Нет, — я поправил камзол. — Я просто «бракованный образец». И я пришёл вернуть долги.

Я исчез в коридорах, оставив Селину с её новым оружием. Интрига начала своё движение. Лорекай могла командовать армиями на фронте, но здесь, в тылу, её идеальный мир уже начал покрываться трещинами. И я собирался расширить каждую из них.

Линия разлома: Госпиталь Святого СветаГеллия

Запах ладана в главном здании университета Энны давно вытеснил запах гноя, дешевого вина и запекшейся крови. Дворец больше не был местом для обучения — он стал вокзалом для тех, кто уже купил билет в один конец, но застрял на перроне.

Я стояла над очередным пареньком, чьи доспехи были вмяты в грудную клетку так глубоко, что казались частью его ребер. Мои руки светились мягким золотом, но этот свет давался мне с трудом. Раньше я черпала силу из праведного гнева, из желания найти и покарать тех, кто сжег мой дом. Теперь этот колодец высох. Я просто латала дыры.

— Держи его, Приорин, — выдохнула я, чувствуя, как пот заливает глаза.

Рядом со мной, возвышаясь над кроватью, зашевелилась огромная тень. Приорин не просто помогал — он был живым каркасом этого места. Его восемь лап, даже та, что теперь предательски дрожала от слабости, находили работу везде. Двумя он придерживал бьющегося в агонии солдата, еще двумя перекладывал тяжелые тюки с бинтами, а остальными упирался в пол, создавая ту самую незыблемую опору, которой так не хватало в этом хаосе.

Мы не «прохлаждались», пока Фаургар считал знамена, а Флинт плел интриги. Наш фронт был здесь, в пяти сантиметрах от разверзнутых ран.

— Он затихает, — прорычал Приорин. Его голос, обычно напоминающий камнепад, теперь звучал приглушенно, почти нежно.

Я кивнула, закрывая глаза солдату. Еще один.

В углу, под моей скамьей, лежал невзрачный походный мешок. В нем пульсировала Кираса Милатера. Мы принесли её сюда с одной целью — Саймон обещал, что магия древнего бога способна вытянуть из комы родителей Приорина. Но пока артефакты делали нечто иное.

Каждый раз, когда я обращалась к свету, я чувствовала, как мешок за моей спиной отзывается голодным холодком. Он не давал силу — он её обменивал. Он высасывал остатки моей надежды, оставляя взамен лишь сухую исполнительность. Приорин тоже это чувствовал. Я видела, как он иногда бросает на мешок взгляд, полный такой тоски, будто там лежало не спасение его рода, а их смертный приговор.

— Нам нужно больше маны, — я вытерла руки о окровавленный передник. — И больше места. Скоро привезут новую партию из-под Тира.

— Я расширю проход в западное крыло, — Приорин тяжело поднялся, его когти скрипнули по мрамору. — Стены там старые, я вынесу перегородки.

Мы продолжали сражаться. Не за Фесию, не за Теневой Совет и даже не против Веллариса. Мы сражались за то, чтобы в этом мире осталось хоть что-то живое к тому моменту, когда Милатер наконец решит забрать свой долг.

Грядущий финалМир рушился именно так, как предсказывали часы Миркоса. Война была лишь ширмой для чего-то более грандиозного и страшного. Артефакты Милатера были у героев, но с каждым часом становилось всё неяснее: это они владеют предметами или предметы медленно переваривают их, готовя почву для пришествия того, кто не знает жалости.

А в зеркалах Энны всё еще мелькала тень Плетущего Нити. Миркос не проиграл. Он просто перевернул песочные часы. Теперь время шло вперед. К финалу.

Конец третьей книги