Тень на той стороне

Глава 1

Когда она услышала, как томный и бархатный звук разливается по всему залу, мурашки вмиг побежали по всей спине. С каждым разом беря смычок и альт, Менелая осознавала, что не ошиблась с выбором. Никакой другой инструмент не смог бы передать такой мощный, резонансный и насыщенный тембр, проникающий под кожу и вызывающий волнение и мрачные предчувствия.

Альт для Менелаи был инструментом-философом, который не привлекал к себе внимание, а скромно устроился в оркестре между скрипкой и виолончелью. Этакий непризнанный гений.

Еще в семь лет он зацепил её: в каждой ноте звучало благородство и такая тоска, что сердце Менелаи Ван Аллен замирало. Родители удивились выбору музыкального инструмента, отдавая своё предпочтение скрипке, но настаивать не стали. И вот уже двадцать лет… как не прошло и дня, чтобы Лайа, как ласково называли девушку близкие, не играла на альте.

Сейчас они выступали с «Концертом для альта с оркестром А.Шнитке» в городке Клерво округа Дикирх, который ежегодно приглашает их на Национальный день Люксембурга.

Для каждого люксембуржца было честью проявиться и выступить в этот особенный день. Менелая, переехав в эту страну вместе с семьей из Бельгии в возрасте десяти лет, влюбилась в Люксембург с необычайной скоростью.

Да в него невозможно не влюбиться.

Люксембург будто сошёл со старой фотографии, чуть пожелтевшей от времени, но всё ещё удивительно живой. Его улицы — это не просто маршруты, а воспоминания, растянутые во времени. Камень здесь не холодный, а тёплый на ощупь, как воспоминание о том, сколько ног по нему прошли, сколько голосов срывались на шёпот у стен домов.

Архитектура в городе, как хорошо сшитое пальто: сидит идеально, ничего не выпячивает, всё говорит о вкусе, а не о тщеславии. Готические шпили, барочные фронтоны, мосты, вросшие в скалы, словно выросли вместе с ними. И каждый дом здесь как собеседник: один молчит с достоинством, другой вспоминает что-то смешное и криво улыбается черепичной крышей.

Утром Люксембург обычно обнимает серым пледом тумана, в полдень может распахнуть небо с хрустальной прозрачностью, а к вечеру снова натянуть на город шляпу из дождя. Здесь воздух пахнет сырой травой, кофе с корицей и старой древесиной. После дождя тротуары блестят, как старое серебро, и кажется, будто город только что умылся.

Люди здесь умеют быть незаметными. Они текут по улицам. Сдержанные, собранные. В них нет потребности доказать свою значимость — она у них внутри, как хорошо настроенный инструмент, звучащий только тогда, когда нужно.

Люксембург не оглушает, он сонастраивает с глубиной твоей души.

Менелая сравнивает его с альтом: тихий, глубокий и такой проникновенный и честный.

Концерт был окончен, и Ван Аллен облегчённо выдохнув, смогла улыбнуться. Аплодисменты зрителей словно прилипали к её телу и чёрному атласному платью, даря чувство удовлетворения и гордости за себя и свою оркестровую труппу.

«Прежде чем поеду в Люксембург, заскочу к родителям в родной Дикирх. Наверняка мама сделала что-нибудь вкусное», - эти мысли заставляли Лайю улыбаться ещё больше и быстрее складывать инструмент в футляр.

Садясь в старенький фольксваген гольф, Ван Аллен помахала на прощание рукой своим коллегам и тронулась в путь, так и не переодев платье.

Несмотря на летний день, темнеть начало рано. Лайя вела машину одной рукой, в другой держала пластиковый стаканчик с кофе, который остыл ещё полчаса назад. Радио играло тихо: какой-то джаз, почти на фоне, как плетущаяся мысль.

За окном проплывали поля и холмы, напоенные влажным июньским воздухом. Земля ещё хранила жар дневного солнца, но в небе уже гуляли прохладные тени: лёгкие, сине-серые, как крылья больших птиц.

Асфальт казался бесконечной лентой, размотанной для неё одной. На обочинах — корявые яблони, одинокие телеграфные столбы, и редкие, будто задумавшиеся, дома с выключенными окнами.

Она любила такие моменты за возможность остаться наедине с собой: думать, представлять, петь, орать, размышлять и философствовать. Как бы лирично это не звучало, Менелая разрешала себе быть настоящей, но в тоже время в обычной жизни никогда не стеснялась своей страсти будь то к музыке, к жизни, к людям.

Но иногда она задавалась вопросами, от которых в будние дни обычно отмахивалась: «Почему всё ещё одна? Почему не получается построить отношения? Почему так предвзято относится к мужчинам?».

Фары выхватили силуэт дорожного указателя. До Дикирха оставалось десять километров. На повороте лес вдруг стал гуще. Дорога сузилась.

Именно в этот момент что-то мелькнуло в зеркале. Быстро, как тень. Или, может, показалось. Она прищурилась. За машиной никого не было. Только вечер, деревья, и узкая лента дороги, съедающая свет фар.

Лайя откинулась на спинку сиденья. В груди будто что-то потянуло — не боль, но напряжение, как перед концертом, когда зал притих, а ты ещё не поднял смычок.

Внезапно — туман. Он не полз, не стелился, не подкрадывался. Он появился. Мгновенно, как будто кто-то выключил сценический свет и включил другой, рассеянный, молочный.

Лайя резко убавила скорость. Фары выхватывали только близкие метры: густая белизна съедала всё остальное. Машина двигалась осторожно, будто наощупь.

— Что за… — пробормотала она и выключила радио.

Сердце билось быстрее. Но не от страха, а от внутреннего сигнала, как перед прыжком в неизвестную партитуру: ты не знаешь, что за ноты ждут, но уже держишь смычок.

И тогда она увидела её.

На обочине, прямо в полосе света, стояла фигура. Женская. Без движения, в длинной одежде, которая то ли колыхалась от ветра, то ли просто казалась живой.

Лайя вцепилась в руль. Ноги инстинктивно ударили по тормозу — машину занесло. Всё случилось быстро: визг шин, крен вправо, мелькание деревьев… Вдруг тишина. Не удар. Не боль. Тишина. Как будто сама реальность замерла.

Она очнулась. Не знала, прошло ли десять секунд или час. Вокруг всё тот же туман. Машина стояла в кювете, фары освещали мокрые травы и склон. Лайя потрогала лоб — кровь. Немного, тонкая полоска, как смазанная нота на бумаге.

Лайя медленно выбралась наружу.

Холод мгновенно вцепился в кожу. Воздух пах горелым металлом и… лавандой? Откуда здесь запах лавандового мыла?

Она обернулась. Туман слегка рассеивался, и в нескольких десятках метров она увидела… огни. Нечёткие, мерцающие, как свет в старом окне.

И вдруг перед глазами всё померкло.

Глава 2

Средневековая легенда Люксембурга рассказывает о Зигфриде Арденнском, который очень любил охоту. И вот однажды он заблудился и оказался в долине прекрасной реки Альзетт. Природа этих мест поразила мужчину: сверху, с мостов Люксембурга, она кажется просто лентой зелени, в которой блестит нитка воды. Но стоит спуститься, и ты оказываешься в другом времени.

Склоны закрывают небо, будто стараются прижать воздух ближе к земле. Руины старого замка прячутся в изгибах скал, как птицы под крыльями. Камни в стенах влажные, заросшие мхом, и от них тянет вековой прохладой.

Река Альзетт течёт, будто знает, куда и зачем. Её воды шепчут, перебирая камни на дне, уносят отражения деревьев и птиц. И вдруг Зигфрид слышит пение. Голос принадлежал красивой девушке Мелюзине, сидевшей на утёсе над Альзетт. Мужчина влюбился в неё с первого взгляда.

Мелюзина согласилась выйти за него, но с двумя условиями: она никогда не станет покидать утёс, где находятся руины, и каждую субботу граф не будет приходить в её покои, она должна находиться в этот день в полном одиночестве.

Свадьба была пышной, яркой и волшебной. На руинах крепости построили великолепный замок, а супруги жили в мире, согласии и богатстве.

Но однажды Зигфрида охватило любопытство: в одну из суббот он решил подглядеть за женой и увидел, как она, купаясь в ванной, гладила свой хвост вместо ног. Граф настолько был ошеломлен, что задохнулся от переполнявших его эмоций. Мелюзина бросилась в реку Альзетт.

И каждые семь лет по сей день она возвращается на утёс, держа золотой ключ. Любой, у кого хватит смелости забрать ключ, освободит её, сделает своей невестой и получит всю власть и богатства Люксембурга. Но есть и обратная сторона освобождению и богатству: если не справился с заданиями феи Мелюзины, то она начнёт добавлять стежки к своей льняной сорочке. И если девушка закончит её до того, как получит свободу, то весь Люксембург будет поглощён скалой и рекой Альзетт.

Менелая хорошо помнила этюды из инструментального концерта “Прощай, Мелюзина”. И сейчас, ощущая, будто парит в воздухе, в голове играла мелодия последнего акта, когда фея бросается с утёса. Проникновенная скрипка и её любимый альт, словно пробирались в Душу и оставались там навсегда. Лайя смутно понимала, куда её несут. Сил открыть глаза и пошевелиться совершенно не было.

Вместо темноты, в своём сознании, она начала видеть странные ступени, находящиеся вдоль берегов, покосившиеся перила.

“Это возле Альзетт. Правда, сейчас всё выглядит современнее”, — пронеслось в голове у Менелаи, и она почувствовала, как мысли отдают болью в теле. Слегка подняв руку, Лайя потеряла сознание от бессилия.

Она очнулась, когда услышала громкий звук, словно кто-то или что-то упало. От неожиданности и испуга, Лайя подскочила и тут же схватилась за голову:висок запульсировал от боли.

— Мне прострелили голову? — простонала Менелая и, как только боль начала отступать, почувствовала запах.

Дерево и воск. Что-то пряное, горьковатое, будто корень или трава, которую долго кипятили. Лайя медленно открыла глаза и увидела под потолком тёмные деревянные балки, массивные, как в старых монастырях. Между ними притаился паук, плетущий огромную паутину.

Голова вновь загудела. Всё казалось заторможенным: движения, дыхание, даже собственные мысли. Она попыталась приподняться, ладонь наткнулась на шероховатую ткань — одеяло из грубой шерсти, тяжёлое, словно кто-то прижал его сверху.

Комната оказалась узкой, с низким потолком. Стены из необработанного камня, неровные, в трещинах, болезненно серого цвета. Её деревянная кровать с резными ножками стояла в углу, на тумбочке железная кружка с водой, напротив скамья и свеча, наполовину сгоревшая.

Свет проникал из небольшого окна, затянутого тонкой тканью, сквозь которую угадывались очертания двора.

Менелая села, ноги коснулись деревянного пола. Внизу послышался звук, похожий на хлопок двери и голоса. Слов невозможно разобрать, только ритм и интонацию. И что-то в них чувствовалось слишком… правильное.

Лайя вмиг насторожилась. Медленно поднимаясь, она подошла к окну и приподняла занавеску.

Во дворе стояла бочка с водой, старый колодец с дубовой крышей, бегающие курицы. Женщина в длинном подоле полоскала что-то в корыте. Мужчина точил нож на точильном камне, прижав его к себе, как скрипку. Всё как на средневековой гравюре: ни пластиковых вёдер, ни техники, ни машин. Даже одежда выцветшая, простая, многослойная. Платья, чулки, жилеты, шерсть, кожа.

Девушка прижалась лбом к оконному стеклу. Оно было не совсем прозрачным, а с пузырьками, старым отливом. Странное, мутное, не пускающее её взгляд наружу.

И тут она сфокусировалась на своём отражении.

Вместо концертного платья — рубаха с широкими рукавами, с грубой вышивкой по вороту. Поверх сарафан из плотной ткани, тёмно-серый, зашнурованный спереди. На ногах чулки. Ни обуви, ни украшений. Ни следа от прежней Менелаи Ван Аллен. Даже волосы заплетены иначе, в простую косу, как у деревенских девушек на старых картинах.

Она вцепилась пальцами в подоконник, сделала глубоких вдох, пытаясь успокоиться.

— Кто меня переодел? — голос от волнения и стресса стал сиплым. Лайя осторожно начала касаться своего тела, проверяя на наличие синяков и травм.

Ничего.

“Что это? Какая-то глухая деревня? Не помню, чтобы в том районе были поселения… Моя машина!”.

Не успела Менелая запаниковать, как за дверью послышались шаги. Она отступила от окна, понимая, что сейчас увидит хозяев дома.

В дверь осторожно постучались и, не дожидаясь ответа, вошли. Лайя встретилась взглядом с женщиной средних лет, в длинном, тёмно-синем платье с широкими рукавами и завязанным под грудью поясом. На голове белый чепец, из-под которого выбивались пряди каштановых волос. Лицо строгое, но с добротой, которая бывает у тех, кто умеет заботиться.

— Ты в порядке, дитя? — голос мягкий, но уверенный, кажется, она уже знала ответ и просто давала время прийти в себя.

Менелая не сразу ответила, всё ещё ощущая ткань старинной рубахи, тяжесть плетёной косы, странность всего происходящего.

— Где я?.. — вновь голос Лайи прозвучал хрипло.

Женщина подошла ближе, поправила одеяло на кровати.

— Ты в доме семьи Бёрнетт. Я — Эшли. Мы живём здесь… в стороне от большого мира. Не волнуйся. Тебя нашли наши мужчины. Они были на охоте, когда услышали шум. Сбежались, вытащили тебя из железного… из повозки твоей, — Эшли проговорила “железного” с трудом, как будто слово было ей чуждо. — И принесли сюда.

Менелая покачала головой, но не от отрицания, скорее от попытки проснуться, хоть как-то вернуть себе привычную реальность. “Охота ночью? Что за бред?”

— Машина… — прошептала она. — Альт… мои вещи?

— Ни инструмента, ни вещей мы не нашли, — Эшли качнула головой. — Только ты с настежь открытыми дверями. Без сознания. Ссадины, да ушиб на голове. Повезло, что ты вообще жива. Видимо, кто-то побывал рядом с тобой и обокрал. А теперь пойдём. Ты бледна, как мука. Надо поесть.

Хозяйка протянула Менелае ботинки и шерстяную накидку, висевшую на крючке у двери, и вышла из комнаты.

Лестница была крутая, ступени скрипели под ногами. Как поняла Лайя, ночевала она на чердаке.

На первом этаже пахло хлебом, травами и жареным мясом. Просторная гостиная с большим деревянным столом, несколькими резными креслами, тканым ковром на полу. Очаг с медными горшками, над ним сушка с пучками лаванды, чабреца и розмарина. Всё выглядело гораздо богаче и ухоженнее, чем наверху. Деревянные панели, полированные полки с керамикой, несколько выцветших портретов на стенах с изображением фей и леса.

У стола стоял он.

Мужчина, чей вид врежется в память сразу. Высокий, с прямой осанкой, в тёмной рубахе, жилете из плотной ткани и тёплых штанах. Волосы каштановые, как у Эшли, слегка вьющиеся, взгляд внимательный, наблюдающий. Челюсть чёткая, губы крепко сжаты, но в этом было больше достоинства, чем напряжения.

Он кивнул ей, не говоря ни слова.

— Это Джон, мой сын, — сказала Эшли, наливая в глиняную чашку тёплый отвар. — Он был среди тех, кто тебя нашёл. Молчаливый у меня. Но добрый. Надёжный.

Менелая снова кивнула. Её взгляд скользнул по его лицу, и ей показалось, что в его глазах промелькнула тень узнавания. Или тревоги. Но он сразу отвёл взгляд. Эшли поставила перед ней миску с похлёбкой, хлеб, сыр, чашку с чем-то душистым.

— Ешь. Потом поговорим, — сказала она и села напротив, укрыв руки фартуком.

Менелая не торопилась есть, опасаясь, вдруг в еде запрещённые вещества. Она смотрела на мужчину, который отошёл к окну и будто слушал… не их разговор, а то, что за стенами его дома.

Всё же отважившись, Лайя поднесла ложку с горячей похлёбкой и поняла, что очень сильно голодна. Всю предложенную еду гостья съела за две минуты.

— Как же я люблю девушек с хорошим аппетитом! — лицо Эшли осветила улыбка.

Сделав пару глотков, Менелая взглянула на стену у лестницы. Там, в старинной деревянной раме, висела картина. Тусклые, почти выгоревшие краски, но сюжет удивительно живой. На ней изображена женщина с длинными распущенными волосами, в белом одеянии, стоящая у воды. Её тело частично обнажено, но ниже пояса превращалось в хвост, покрытый мелкой чешуёй. Вокруг неё каменные стены, арки, башни.

Менелая поставила ложку и указала на изображение:

— Это же… фея Мелюзина?

Эшли оживилась. В глазах вспышка радости.

— Знаешь её? Это чудесно! Большинство забыли. А у нас нет. Мы чтим духов, как и наши предки. Мелюзина наша помощница, строительница, хранительница границы между мирами. Та, кто всегда возвращается…

Менелая слегка напряглась.

“Теперь понятен антураж этого места и почему после аварии мне вспомнилась легенда про неё, видимо, когда открывала глаза, увидела эту картину. Вообще, мне нужно поскорее к машине, спёрли мою сумку и альт! Родители наверняка обыскались”.

— Мы почитаем всё, что невидимо, — продолжила Эшли. — Традиции, обряды, и не отказываемся от старого мира. Считаем это большой ошибкой и неуважением к истинному источнику.

Менелая перевела взгляд на свечи, расставленные вдоль стен, и на большую дровяную печь, над которой томилось что-то в чугунке.

— А… почему? Почему не электричество, не газ?

Эшли повернулась к ней чуть боком, словно уже ждала этого вопроса.

— Потому что свет свечи не нарушает снов. Потому что тело, согретое живым огнём, не забывает, что оно живое. А разум остаётся чистым. Мы держим ум, тело и душу в состоянии, близком к земле. И благодаря этому мы слышим, помнить и видим то, что уйдёт, но не исчезнет.

“Мда. Понятно. Надо как-то тактично уйти отсюда”, — пронеслось в голове у Менелаи.

На секунду стало тихо. Потрескивание полена в очаге будто усилилось. Эшли встала из-за стола.

— Тебе нужно к господину Шейферу. Он главный в нашем селении. Скажем ему, что ты очнулась, он примет решение, как быть дальше. Проведёт к машине, поможет связаться с родными. У нас всё решается через него. Так правильно.

Менелая только кивнула, в голове нарастал лёгкий шум, как после репетиции в замкнутом помещении. Эшли встала, взяла со спинки кресла платье, которое гостья не сразу заметила.

— Твоя одежда… в крови. Пыталась отстирать — бесполезно. Ткань не выдержала. Надо бы сжечь.

Лайя взглянула на него мельком и сразу отвела глаза.

— Если вы не против, чтобы я пока походила в этом, — гостья указала на свой нынешний наряд. — Тогда концертное платье можно выкинуть.

Джон решил не идти с ними, ссылаясь на работу по дому. Ни прощания, ни слов. Только задумчиво взглянул на гостью. Он молча вышел во двор, взял топор, дрова и начал колоть: точно и чётко. Менелая это сравнила с игрой на альте и задумалась, смог бы он сыграть на музыкальном инструменте? Умеет ли вообще он играть?

Эшли отвлекла Лайю от мыслей и укутала её в тёплый шерстяной плащ.

— Прохладно у нас по утрам, — прошептала хозяйка дома, и они вышли.

Солнце только начинало вставать, лучи ложились на крыши домов, тёплым золотом подсвечивая копоть на трубах.

Менелая и Эшли шли мимо домиков, похожих один на другой: крыши тёмные, с облезшей черепицей, стены известковые, с вкраплениями камня, местами поросшие плющом. Некоторые дома украшали выцветшие ленты, венки из сухих трав или странные символы, нарисованные мелом у входа.

Воздух свежий, сырой, с ароматами поленьев, трав и чего-то похожего на дым от благовоний. Улицы словно узкие проходы между строениями, в которых не встретишь асфальта, только земля, камни и утоптанная тропа.

Сразу видно, люди жили просто. Женщины носили длинные юбки, рубахи, платки на голове, обувь кожаную, как показалось гостье, сшитую вручную. Мужчины — жилеты, простые рубахи, широкие брюки. Внешний вид каждого жителя сдержанный и консервативный.

Ван Аллен увидела, как одна старуха вышивала крестиком на лавке, а рядом стояла девочка и училась стирать бельё в деревянной кадке. Мужчина чинил забор, другой тащил ведро с картошкой. Маленький мальчик вёл за поводок козу. Лошадь проехала мимо в повозке, нагруженной снопами.

Ни машин. Ни шума мотора. Ни электрических звуков.

Но вот взгляд Менелаи зацепился за велосипеды, и она облегчённо вздохнула.

“Отголоски цивилизации есть”.

Всё происходило будто в замедленной съёмке: люди с толикой настороженности поглядывали на неё, кто-то в открытую глазел и с интересом рассматривал.

“Но никто не произнёс ни слова. Сколько здесь человек? Сорок? Пятьдесят? Больше?”.

Сначала ей казалось, что всё это похоже на игру: реконструкция или фестиваль. Но чем дольше она была здесь, тем больше понимала: здесь никто не играет.

Лайе стало тяжело дышать от неясного давления, которое нависло, как грозовое облако, невидимой угрозой, но ноги продолжали идти. Эшли рядом уверенная, мягкая, знающая, как утешить и поддержать.

— Никогда не видела деревню, в которой не было бы хотя бы электричества. Но смотрю, у вас есть велосипеды, — прошептала Лайя, скорее себе, чем госпоже Бёрнетт.

— Мы не нуждаемся, — отозвалась Эшли. — Это только мешает слышать. Слишком много шума. Здесь всё настоящее. А велосипеды не портят природу.

Они свернули за угол, к большому светлому дому с крутой крышей и резным фронтоном. На входной двери медная ручка в виде круга со змеей, кусающей собственный хвост. На крыльце деревянная скамья, над которой сушились травы.

— Это дом господина Шейфера, — промолвила Эшли, пряча руки в карманы платья.

Лайя поднялась по ступеням, дверь скрипнула. Внутри пахло старым деревом, яблоками, чем-то копчёным. Обстановка была богаче, чем доме Бёрнетт: мягкие кресла, вышитые подушки, старинные часы, полки с книгами, которые, казалось, никто не трогал столетиями.

“Дом старосты похож на шкаф со старинными книгами”.

В центре комнаты, у большого круглого стола, стоял господин Шейфер. Седовласый, в длинной жилетке, с чистой сорочкой и костылём, больше похожим на символ, чем на опору. Его выражение лица, к сожалению, не внушало полностью доверия: с одной стороны добрые, тёплые глаза, тонкая улыбка, а с другой — чуть сгорбленная осанка и лёгкое заискивание, как у человека, который любит угодить.

— Доброе утро, дитя моё, — шире улыбнулся он и развёл руками в знак приветствия, подойдя ближе. — Рад, что ты встала на ноги. Я — Август Шейфер. Староста этой долины.

— Менелая Ван Аллен, — коротко ответила гостья, и они обменялись рукопожатиями. — Спасибо, что помогли. Я попала в аварию… и потом… я видела женщину. На дороге. Подумала, что это живой человек, вывернула руль и угодила в дерево… Вроде как.

Август переглянулся с Эшли, но Лайя не успела проанализировать этот взгляд и понять их реакцию на её слова.

— Бывает, — мягко сказал Шейфер, и рот его перекосился. — Духов в лесу полно.

— Я поняла потом, что мне показалось, — Менелая набрала в грудь воздуха и выпалила. — А почему ваши люди охотятся ночью? Может, я увидела их силуэт...

— Нет, — отрезал Шейфер. — Наши люди были возле поселения, ты никак не могла их увидеть. Отсюда до твоей машины сорок минут быстрой ходьбы. Когда тебя нашли, ты была вся ледяная, даже имени твоего не узнали.

Менелая потупила взор, пытаясь состыковать всю полученную информацию. Значит, её кто-то ограбил. И, возможно, кто-то подстроил аварию с целью… ограбления?

“Тупость какая-то”.

— Мы понимаем, ты хочешь вернуться, — начала разговор Эшли и подошла ближе к гостье, обнимая ту за плечи. — И через час Джон может отвести тебя к машине. В лесу ты можешь заблудиться.

Лайя на эти слова только кивнула, и Август предложил ей присесть за стол в столовой.

Комната, в которую они прошли, была менее просторна, чем гостиная. Потолочные балки, изогнутые, как рёбра кита, глушили звуки и придавали помещению почти церковную тишину. Вдоль стен висели картины: странные, яркие, местами пугающие. На одной рыцарь, бредущий в воду, за спиной женщина с зелёным плащом и лицом, скрытым наполовину маской. На другой человек с оленьей головой, стоящий на мосту. Третья — ночная сцена, где ребёнок разговаривает с огромной птицей, сидящей на крыше.

Лайя подняла брови. Подошла ближе.

— Это легенды, — с мягкой гордостью сказал Шейфер, заметив удивление у гостьи. — Наши. Люксембургские. Старые, как корни. И ты находишься не в обычном поселении. Мы — Эллер. Название древнее, как сама река Альзетт. Кто-то говорит, что это значит “место между”. Кто-то — “граница”. Мне ближе первое.

Он усмехнулся, глядя на неё добрыми, но прищуренными глазами. Эшли тем временем поставила на стол поднос с глиняным чайником, дымящимся настоем, и тарелку круглого печенья с тмином.

— Спасибо, — тихо сказала Лайя и села, чувствуя, как немного напряжение отпускает плечи. Она обхватила чашку ладонями

— Мы с родителями переехали в Люксембург, когда мне было десять, — сказала Менелая, не понимая, зачем начала этот разговор. — Из Бельгии. Я тогда впервые услышала альт и всё. Захотела учиться. Музыкалка, потом консерватория. Сейчас играю в труппе, ездим по стране. Концерты, репетиции…

Теперь до Ван Аллен дошло, к чему она начала этот разговор: подсознательно её волновала не судьба машины, документов, телефона и денег… Её волновал инструмент, то, что его могли украсть.

Альт для Лайи стал второй кожей, её любовью… её миром. Терять часть себя очень не хотелось.

“Я даже не знаю, где его искать… И будет ли этим заниматься полиция?”.

— Альт, — произнёс Август с любопытством, будто пробовал слово на вкус. — Жаль, что мы не можем тебя услышать. Здесь редко звучит музыка. Только в праздники. А то и вовсе в голове.

Лайя чуть улыбнулась, глядя в чай.

— Может, это и к лучшему. После аварии я не уверена, что смогу сыграть. Да и как вы сказали, инструмент не нашли.

Шейфер не стал её жалеть, а просто кивнул и продолжил:

— Музыка — наша Душа. Она возвращается. Всегда.

Они пили чай, и время будто потекло ещё медленнее. Менелая уже начала заметно нервничать и думать, что делать. Как она вызовет полицию, если телефон украли, а в этой деревне нет ни намёка на цивилизацию? И не только полицию, но и эвакуатор? Будет ли у неё штраф или её лишат водительского удостоверения?

Не дав разогнаться мыслям должным образом, послышался звук открывающейся входной двери.

На пороге стоял Джон. Всё такой же сдержанный, с немного взлохмаченными волосами, щёки его покраснели от холода. Не сказав ни слова, просто кивнул матери, потом Августу, а потом Лайе.

— Джон отведёт тебя к машине, — улыбнулся Август Шейфер. — Но помни: если вдруг дорога снова заведёт — не пугайся. Эллер принимает не всех, но если уже впустил… не забудет тебя никогда.

Менелая Ван Аллен поднялась и поблагодарила за помощь. От осознания, что скоро она увидит родителей, ей стало немного легче. Но чувство беспокойства и напряжения не покидали. Гостье почудилось, будто ей придётся вернуться сюда. И не раз.

Глава 3

Лес становился гуще, и с каждым шагом Менелая ощущала, как деревья сдвигаются ближе, нависая над головой, превращая пространство в живой коридор из влажной листвы, покачивающихся теней и шорохов, едва уловимых, но отчётливых. Земля под ногами становилась мягче, покрытая толстым ковром из мха, опавших иголок, коры и старых веток.

Ни троп, ни разметки.

Лайя чувствовала, что Джон выбирал направление не по памяти, а по ощущениям, которым доверял.

“Видимо, у таких людей, кто охотится и живёт в глуши, развит подобный навык”, — девушка засмотрелась на Джона Бёрнетта и отметила про себя, что не будь он таким хмурым и молчаливым, то, возможно, и смог бы понравиться ей.

Мужчина не говорил ни слова, и шагал твёрдо и уверенно, не сбиваясь с темпа. Менелая чуть отставала: недавняя авария и отсутствия сноровки, неудобная обувь давали о себе знать. Лайя старалась нагнать его, то и дело поглядывая на спину своего попутчика, чувствуя, что с каждым метром вокруг сгущается воздух.

Ветки задели её лицо, волосы, одна из них слегка царапнула кожу на шее. Шикнув от неприятных ощущений, Ван Аллен глубоко вдохнула: воздух сырой, насыщенный запахами древесной коры, грибов, холодной земли и чего-то еле уловимого, явно застывшего в этих местах веками.

Чтобы хоть как-то разрядить гнетущую атмосферу, Лайя обратилась к Джону:

— А у тебя есть жена или дети?

Бёрнетт резко остановился и искоса взглянул на неё. Менелая тут же пожалела, что проявила такую бестактность, сама не понимая, зачем спросила это.

— Нет, — буркнул Джон в ответ и, замедлил шаг, чтобы поравняться с ней. — А у тебя?

Мысленно у Ван Аллен упал камень с плеч.

“Если спрашивает в ответ, значит не задело”.

— Тоже нет, — немного помолчав, продолжила. — У меня только родители. А ты чем занимаешься в Эллер? Вы вообще выбираетесь в город?

Сильнее послышался хруст веток, а почва под ногами твёрже. Менелае стало комфортнее идти, и они ускорили темп.

— Август - единственный человек, которому дозволено выйти в город. Его разум чист и не соблазниться на предательство нашей общины. Но иногда он может взять с собой добровольцев, если нам нужно обменять дерево на скот, — Джон пнул палку, и она отлетела в ближайшую сосну. — Я охотник. Иногда вместе остальными выхожу в город.

— И как? Тебе нравится в городе? — в глубине души Менелая надеялась услышать положительный ответ.

— Да, — в голосе Бёрнетта послышалась тоска. — Жаль, что этих вылазок мало. Я уверен, что можно совмещать чтение традиций и новое время. Баланс, понимаешь?

Менелая кивнула. Мурашки побежали по спине от радости, что её попутчик не заядлый традиционалист:

“Он слишком хорош, чтобы прозябать в этой общине”.

Некоторое время они шли в тишине. Лес становился всё глубже, темнее, тяжелее, несмотря на то, что шагать по нему стало легче. Небо над ними закрывали переплетённые кроны. Свет просачивался сквозь них еле заметно, бледными прожилками, и тень ложилась на землю так, будто сама земля хотела что-то спрятать.

Лайя всё сильнее чувствовала пустоту где-то между лопатками, словно её несут назад. Мысли путались, спотыкались, шли кругами.

Инструмент. Её альт. В нём вся Менелая, та, которой не нужно говорить, улыбаться, подстраиваться. Он знал её руки и дыхание. И теперь он исчез. Сам факт воровства, как удар, который не оставил синяков, но выбил весь воздух из грудной клетки.

Она пыталась представить, где он сейчас. В чьих руках. Кто его держит, играет ли… или просто выбросил, как ненужную вещь…

— Когда меня нашли точно не было альта? — спросила она, глядя перед собой. Ответом на её вопрос послужил кивок.

Сделав глубокий вдох и стараясь не расплакаться, Менелая попыталась сосредоточиться на близ растущих кустах и деревьях. Ей на миг показалось, что они идут по кругу: лес стал каким-то одинаковым. Кривые ели, пожухлая трава…

— Мы не заблудились? — Лайя посмотрела на сосредоточенное лицо Джона, и он отрицательно покачал головой. Теперь уже шумно выдохнув уже от усталости, она поправила свой новый наряд.

Справа показалось движение, и девушка резко обернулась. В нескольких метрах от них стоял мальчик, бледный, как сама смерть. Менелая остановилась, как и её спутник, и не могла отвести взгляда от ребёнка.

“Это призрак. Тысяча процентов”, — но вслух решила произнести другое.

— Ты это тоже видишь? — прошептала Лайя, осторожно и медленно делая шаг назад, но тут же почувствовала, как Джон коснулся её предплечья.

— Я-то да, но почему его видишь ты? — шепнул Бёрнетт, усиливая хватку.

Ван Аллен покосилась на своего спутника, как бы ожидая его дальнейших действий. Но их не последовало. Они стояли напротив бледного в серой ночнушке мальчика, стараясь не дышать.

Этот момент Менелая сравнила с замиранием времени, как в одном сериале ведьма, одна из трёх сестёр, могла “замораживать” людей и предметы. Сердце и пальцы начали трястись от напряжения и ожидания. Но несколько раз моргнув, девушка поняла, что странный мальчик исчез.

— Куда он делся? — прохрипела она, и уже смелее начала озираться по сторонам. Джон отпустил её руку и, не обращая внимание на испуг Менелаи, пошёл вперед. — Стоять. Это что такое было? Он же неживой! Это призрак?

Бёрнетт остановился на мгновение, приподнял одну бровь и хмыкнул:

— А с чего ты решила, что это призрак?

— Так это видно! — не раздумывая ответила Лайя, продолжая смотреть по сторонам, в тайне надеясь, что больше ничего и никого не увидит. — Почему ты так спокоен? Мы только что видели привидение! Или это галлюцинации массовые из-за запаха… грибов или… мха?

Джон рассмеялся, и от страха, что их услышат и кто-нибудь опять появится, Менелая, словно горная лань, подскочила и закрыла ему рот своей ладонью. Мужчина от неожиданности схватил её за руку, отодвинул от своего лица и громче засмеялся.

— Успокойся, — Бёрнетт сделал шаг назад и отпустил Лайю. В голове девушки на мгновение пронеслась мысль, что за эти пару минут они что-то часто касаются друг друга. — Он больше не появится. Меня интересует другое: призраков Люксембурга могут видеть только жители Эллер. Твои предки отсюда?

“Это шутка? Прикол? Розыгрыш? Но я клянусь, что чувствую, этот мальчик был…”

— Я из Бельгии.

Джон окинул полностью взглядом свою спутницу, и, прищурившись, подошёл ближе.

— Нам надо сделать перерыв. Буквально на двадцать минут.

— Ты спятил? Я не останусь в этом лесу с привидениями!

Менелая ощущала, как от страха и негодования глаза становятся шире и дыхание учащается. Но ничего не могла поделать с нахлынувшими эмоциями. Девушке захотелось заорать и побежать к городу, дороге, со всех ног.

— Менелая, дороги больше нет…

Грудную клетку пронзила боль, словно в неё выпустили стрелы. От неприятных ощущений, прилипших к телу, как мокрая одежда, она сделала несколько шагов назад.

“Что это за чёртово место?”, — пронеслась в голове мысль, прежде чем Лайя потеряла сознание.

Глава 4

Сознание возвращалось к Менелае медленно и неохотно, будто её вытаскивали из густой, липкой трясины, в которой тело уже почти перестало сопротивляться. Сначала появился звук, такой глухой, рваный, похоже кто-то бил ладонью по плотной ткани. Потом ощущение холода, пробирающегося под кожу, и тяжесть, мешающая вдохнуть полной грудью.

— Лайя… — голос звучал настойчиво, но сдержанно. — Менелая, очнись!

Её тряхнули сильнее, и вместе с этим движением мир наконец открылся. Она резко вдохнула, судорожно, казалось до этого действительно не дышала, и открыла глаза.

Над ней склонилось лицо Джона Бёрнетта. Его черты казались резче, чем раньше: скулы напряжены, брови сведены, губы плотно сжаты. Ветер трепал волосы, вырывал отдельные пряди и бил ими по лбу, а полы его рубашки хлопали, словно крылья уставшей птицы. За его спиной деревья гнулись под порывами ветра, скрипели и раскачивались. Лес стонал, не находя выхода своей боли.

— Ты потеряла сознание, — сказал он, помогая ей приподняться. Руки мужчины, несмотря на ветер, оказались тёплыми, хватка слишком крепкой, почти жёсткой. — Я донёс тебя до дороги. Дальше идти нельзя.

Менелая попыталась сфокусировать взгляд. Перед глазами всё ещё плыло, словно кто-то специально мир накрыл тонкой мутной плёнкой. Она лежала у самой обочины, на холодной, влажной земле, пропитанной запахом сырости и гниющей листвы. Тело ныло целиком, как после тяжёлой болезни, а внутри странное ощущение пустоты, словно из неё что-то вытянули и забыли вернуть.

И тогда Менелая увидела свет.

Синие проблески, рвущие сумрак, отражающиеся в мокром асфальте и в обнажённых стволах деревьев. Чуть дальше её машина. Разбитая, перекошенная, с вмятой дверью и разорванным боком. Девушка подумала, что машину не просто вынесло с дороги, а намеренно ударили, с силой, без пощады.

Вокруг автомобиля суетились люди в форме. Двое полицейских, спокойные, собранные, с тем выражением лиц, какое бывает у тех, кто привык видеть последствия чужих ошибок и трагедий. Один говорил по рации, чуть отвернувшись, другой что-то записывал в блокнот, иногда поднимая взгляд и оценивая обстановку холодными, внимательными глазами.

— Ты… — Менелая сглотнула, почувствовав, как пересохло в горле. — Ты привёл меня сюда? Ты же сам сказал, что дороги нет…

— Я не мог оставить тебя в лесу, — коротко ответил Джон. — Но дальше не моя дорога.

Он помог ей встать. Ноги дрожали, и если бы не его рука, она бы снова осела на землю. Вместе они подошли к полицейским.

Первый — высокий, сухощавый, с ровной осанкой человека, привыкшего долго стоять и много ходить. Лет сорок, может, чуть больше. Лицо вытянутое, с чёткой линией скул и коротко подстриженной бородой, аккуратной, ухоженной, без намёка на небрежность. Волосы тёмно-русые, убраны под форменную фуражку, из-под которой выбивалась лишь одна прядь, упрямо падавшая на лоб при каждом порыве ветра. Глаза светлые, внимательные, с тем спокойным, отстранённым выражением, какое бывает у людей, ежедневно сталкивающихся с чужими несчастьями и научившихся не пропускать их слишком глубоко внутрь.

На нём была стандартная форма люксембургской полиции: тёмно-синяя куртка с высоким воротником, застёгнутая почти до подбородка, светоотражающие полосы на груди и рукавах, плотные форменные брюки и тяжёлые чёрные ботинки, явно рассчитанные на долгие смены и плохую погоду. На груди нашивка с надписью Police Lëtzebuerg, под ней номер и имя, которые Менелая так и не смогла разобрать. На поясе рация, кобура, фонарик — всё на своих местах.

Второй полицейский был ниже ростом, коренастее, с широкими плечами и мощной шеей. Его лицо казалось более грубым: квадратная челюсть, короткая стрижка, чуть покрасневшие от холода щёки. Он выглядел моложе первого, но в его взгляде было больше настороженности, словно он всё время ждал, что ситуация может пойти не по плану. Глаза тёмные, быстрые, постоянно скользящие по окружению: по деревьям, дороге, машине и самой Менелае.

Его форма была такой же, но сидела иначе: куртка натянута на плечах, рукава слегка закатаны, будто ему мешала лишняя ткань. Перчатки он то снимал, то снова надевал, не находя им места. Когда он делал записи в блокноте, то мизинец странно оттопыривался в сторону. Девушка сравнила этот жест с чаепитием при Королевском дворе.

Оба полицейских держались спокойно, почти отстранённо, говорили ровно и без лишних эмоций, но в их поведении чувствовалась слаженность через короткие взгляды, едва заметные кивки, молчаливое понимание друг друга. Они не повышали голос, не суетились и не задавали лишних вопросов, словно всё происходящее укладывалось в знакомую им схему, пусть и не совсем обычную.

— Вы в порядке, мадам? — высокий полицеский шагнул навстречу и вежливо улыбнулся. — Скорую вызывать не будем, но вам нужен осмотр.

— Я… думаю, да, — ответила она, и вдруг сама не поняла, зачем добавила. — Я была в деревне. В Эллер.

Слово повисло в воздухе.

Полицейский на долю секунды замер. Его взгляд скользнул в сторону напарника. Тот поднял глаза, и между ними произошло что-то почти незаметное: короткий обмен, лишённый слов, но наполненный каким-то понятным только им двоим смыслом.

— Мы так и подумали, — наконец сказал первый, слишком спокойно. — Хорошо, что вы вышли…

Менелая почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Она обернулась, и Джон стоял уже чуть в стороне, а не рядом с ней. Ветер усилился, гнал по дороге сухие листья, мелкие ветки, обрывки мусора. Деревья вокруг скрипели и раскачивались, издавая низкий, протяжный звук, похожий на искажённый аккорд: сама природа не выдерживала напряжения.

— Ты дальше сама, — сказал Джон.

Она посмотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на страх, смешанный с отчаянием.

— Подожди… — вырвалось у Лайи. — Ты же…

— Я не могу, — он покачал головой. — Береги себя, Менелая.

И ушёл, напоследок кивнув полицейским. Девушка хотела уже окликнуть Джона, но один из сотрудников, слегка тронул её за плечо и повёл к машине. Лайя тут же вмиг переключила внимание и рассказала, что произошло. Она осмелилась озвучить и про силуэт женщины, но полиция никак это не прокомментировала.

Документы аккуратно лежали на капоте полицейской машины. Паспорт. Водительское удостоверение. Телефон с треснувшим экраном, но всё ещё включённый. Первый полицейский перечислял вещи ровным голосом, как будто читал список покупок.

— Всё при вас, — сказал он. — Кроме музыкального инструмента, верно?

— Альт… — слово вырвалось само, голос стал тихим, с ноткой отчаяния.

— Его не было в автомобиле.

Эта фраза ударила, как внезапный толчок в грудь. Менелая отвернулась, уставившись на тёмный лес, и только тогда поняла, что внутри что-то окончательно обрушилось.

Альт был с ней всегда. Он пережил вместе с ней переезды, одиночество, годы учёбы, моменты, когда казалось, что она не справится. Он помог пережить разрыв, такой долгий, болезненный, оставивший ощущение, что из неё вынули часть жизни. Музыка тогда стала единственным местом, где можно дышать. Теперь и этого не было.

Машину поднимали на эвакуатор. Металл скрежетал, ремни натягивались, фары вспыхивали. Всё происходило, как в фильме.

— Мы отвезём вас домой, — сказал второй полицейский. — Вам нужен отдых. А нам как раз в Люксембург.

В салоне полицейской машины становилось тепло и слишком тихо, и это раздражало почти физически, потому что внутри у Менелаи всё гремело, сталкивалось и не находило выхода. Она сидела, сжав руки на коленях, чувствуя, как ткань платья под пальцами кажется чужой, ведь это не её одежда, а временная оболочка, в которой Лайя оказалась по ошибке.

Мысли метались, перескакивали, цеплялись друг за друга, как оборванные нити. Перед глазами то и дело всплывал лес: густой и такой живой. Мальчик. Бледный, неподвижный, стоящий среди деревьев так, будто всегда там был. Она видела его отчётливо, слишком отчётливо для галлюцинации. Его взгляд до жути пустой и одновременно знающий, не отпускал.

А потом эта женщина в белом. Тишина вокруг неё. Вытянутые руки. Холод, внутри, и кто-то медленно, методично вытягивал из неё силы, оставляя усталость и опустошение. Менелая ловила себя на мысли, что боится не самой фигуры, а того ощущения, которое та оставляла после себя, словно Ван Аллен можно разобрать на части, не прикасаясь.

«Кто вы такие?..» — вопрос крутился в голове, не находя адресата.

Машина плавно шла по дороге, и за окном мелькали стройные, привычные, аккуратно подрезанные деревья, растущие вдоль трассы. Между ними внезапно показалась деревушка: несколько домов с светлыми фасадами, ухоженные сады, аккуратные заборы, припаркованные машины у ворот. Где-то горел свет, кто-то, наверное, ужинал, смотрел телевизор, ругался из-за пустяков или смеялся, не подозревая, что в нескольких километрах отсюда лес сгущается так, будто у него есть собственная воля.

Менелая смотрела на эти дома и не могла отделаться от ощущения правильности. Они были обычными, слишком обычными, и именно на их фоне Эллер вспоминался как яркая вспышка. Та деревня словно вырезана из другого времени с отсутствием шума, проводов, света, который мигает и гудит. Там всё приглушёно. Менелайя представила, как старейшина Эллер специально убавил громкость жизни, оставив только самое необходимое: много тишины, обычаев, страха и правил.

«Почему я вообще туда попала?» — мысль ощущалась почти истеричной.

И почему у неё украли альт?

Не кошелёк! Не телефон! Не документы, которые лежали в машине на виду! Только инструмент... Менелая сжала губы, чувствуя, как к горлу подступает что-то тяжёлое. Альт не вещь. Он часть её, продолжение рук, дыхания, мыслей. И тот факт, что он исчез именно там, не давал покоя.

Она перевела взгляд на полицейских. Один из них сосредоточенно следил за дорогой, другой изредка поглядывал в зеркало заднего вида. Их лица спокойны, но в этом спокойствии было что-то неестественное. И снова всплыла сцена у обочины: тот короткий, почти незаметный обмен взглядами, когда она сказала, что была в Эллере.

«Они знают», — пронеслось в голове. — «Они точно знают больше, чем говорят».

От этой мысли стало холоднее. Если даже полиция реагирует так… значит, дело не в галлюцинациях и не в шоке после аварии. Значит, Эллер — это не просто странная община, затерянная в лесу.

Менелая снова посмотрела в окно. Деревья тянулись вдоль дороги бесконечной чередой, одинаковые, спокойные, безопасные. Но теперь она не могла смотреть на лес так, как раньше. Теперь он казался границей. И она слишком хорошо помнила, как легко эта граница растворяется, стоит сделать шаг не туда.

«Почему не допросили Джона? Или допросили, когда я была без сознания? И почему такая реакция? У этой деревни особые привилегии? И почему я не слышала о ней?».

Машина ехала ровно, без рывков, и это однообразное движение постепенно притупляло остроту мыслей, не успокаивая их, а скорее размазывая, делая вязкими и тяжёлыми. Тепло в салоне стало убаюкивающим, почти удушающим. Голова медленно клонилась к стеклу, веки наливались свинцовой тяжестью, и в какой-то момент она уже не могла понять, спит ли или просто перестала полностью быть здесь. Последним, что она ощутила, был собственный пульс глухой и медленный. А потом дорога исчезла.

Она стояла босиком на холодной поверхности, которая сначала казалась асфальтом, но при каждом шаге меняла свою текстуру: то становилась камнем, то влажной землёй, то чем-то мягким, пружинящим, словно мох, пропитанный водой. Вокруг туман. Густой, плотный, сдавливающий, такой, в котором теряется ощущение расстояния и направления.

Менелая сделала шаг назад и тут же почувствовала, как пространство смыкается. Туман не расступался, он ждал. И тогда девушка увидела её.

Женщина стояла впереди, чуть в стороне, не преграждала путь намеренно, но при этом ясно давала понять, что дальше идти некуда. Белое платье тянулось по земле, подол мокрый, утяжелённый, как после долгого пребывания в воде. Ткань прилипала к телу, подчёркивая худобу, почти болезненную, и при каждом её движении слышался тихий, едва различимый звук, похожий на трение мокрой ткани о камень.

Лица у женщины не было видно. Оно растворялось в тумане, не отражая свет, не отбрасывая тени, словно на этом месте и должна быть пустота.

Она молчала.

Молчание ощущалось давлением. Оно наваливалось, вдавливало в грудь, мешало дышать. Менелая почувствовала, как по спине мучительно медленно пополз холод, добираясь до затылка.

Женщина сделала шаг и протянула руки.

Пальцы оказались слишком длинными, и двигались медленно и уверенно. Менелая отступила, чувствуя, как ноги вязнут, словно поверхность под ними стала тянуть её вниз. Она попыталась развернуться, побежать, но туман сомкнулся, сбился плотными слоями, и каждое движение давалось с усилием.

Женщина приближалась.

С каждым её шагом Менелая ощущала, как силы уходят. Мысли замедлялись, путались, дыхание становилось поверхностным.

Она побежала.

Туман хлестал по лицу, цеплялся за волосы, за одежду. Где-то совсем рядом мелькали вытянутые белые руки, и каждый раз, когда они оказывались слишком близко, тело реагировало спазмом, даже без прикосновения происходило что-то необратимое.

Менелая споткнулась и упала на колени. Холодная поверхность ударила по коже, и в этот момент женщина оказалась совсем рядом. Руки тянулись к ней, медленно, неотвратимо, и от них исходил такой холод, что зубы сами собой начали стучать.

Она хотела закричать, но голос застрял где-то внутри, превратившись в немой, беспомощный ужас.

Белые пальцы почти коснулись её плеча. И в тот же миг ощущение стало невыносимым, словно из неё вытягивали саму жизнь, не причиняя боли, но лишая возможности сопротивляться.

Менелая резко дёрнулась.

— Нет!

Она проснулась с криком, ударившись плечом о сиденье полицейской машины. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, а кожа была холодной и влажной, словно она действительно бежала сквозь туман.

— Всё хорошо, — быстро сказал один из полицейских, обернувшись. — Вам приснился кошмар. Вы в безопасности.

Менелая не сразу смогла ответить. Она только смотрела вперёд, пытаясь убедить себя, что руки, тянувшиеся к ней, остались по ту сторону сна. Но ощущение пустоты внутри никуда не исчезло. И это пугало сильнее всего.

— Не связывайтесь с Эллер, — добавил мужчина, уже глядя на дорогу. — Странное место.

— Почему? — прошептала она.

Ответа не последовало.

Машина мягко замедлилась, и вместе с этим изменилось само ощущение пространства, словно они пересекли невидимую границу, за которой воздух стал легче и прозрачнее. Менелая заметила это не сразу, а лишь спустя несколько минут, когда дыхание выровнялось, а напряжение в плечах начало медленно отпускать.

За окном появился город.

Люксембург встречал их мягким, рассеянным светом, будто он знал меру и не стремился впечатлить, а просто был собой. Фонари выстраивались вдоль улиц ровными рядами, подсвечивая каменные фасады зданий тёплым золотистым оттенком. Дома поднимались вдоль дороги, аккуратные, ухоженные, с широкими окнами, за которыми угадывались движение, тени, свет, человеческое присутствие.

Улицы живые, но не шумные. Асфальт ровный, чистый, отражал огни так, словно только что прошёл дождь. Мосты, перекинутые через тёмные провалы, казались прочными и надёжными, словно город специально напоминал: здесь ты в безопасности. Камень зданий не давил, а наоборот, создавал ощущение устойчивости, как хорошо знакомая музыка, которую ты слышишь снова и снова, и каждый раз она звучит великолепно.

Менелая смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то расправляется. Грудь больше не сжимало, мысли перестали цепляться друг за друга, а в голове постепенно возвращалась ясность. Здесь всё на своих местах.

Полицейская машина свернула в жилой квартал, в котором дома становились ниже и уютнее. Дороги выложены аккуратной брусчаткой, а вдоль тротуаров тянулись небольшие палисадники, в которых даже в темноте угадывались кусты лаванды и розмарина.

— Мы почти приехали, — сказал водитель, бросив взгляд в зеркало.

Дом Менелаи появился из-за поворота: небольшой, одноэтажный, с серовато-белой штукатуркой и аккуратной тёмной крышей. Узкие, но высокие окна смотрели на улицу. У входа небольшое крыльцо, пара ступеней, деревянная дверь с потёртой ручкой. Перед домом гравийная дорожка, а сбоку клумба с лавандой, источающей тонкий, едва уловимый аромат.

Полицейские остановились у ворот.

— Вот мы и на месте, — сказал один из них, выходя из машины и открывая ей дверь.

Менелая выбралась наружу и на секунду просто постояла, вдыхая прохладный, городской, с лёгким запахом камня, травы и далёкого кофе воздух. Такой привычный, что от этого защемило в груди.

— Спасибо вам, — улыбнулась Менелая искренне.

— Завтра вам нужно будет заехать в участок, — спокойно добавил второй полицейский. — Формальности, показания. Ничего страшного. Мы всё объясним.

Она кивнула.

— И… — он чуть помедлил, подбирая слова. — Постарайтесь сегодня хорошо отдохнуть.

Полицейские попрощались коротким кивком и сели обратно в машину. Синие огни мелькнули на секунду и исчезли за поворотом.

Менелая вошла в дом. Внутри тепло и спокойно. Небольшая прихожая с деревянным полом, на стене крючки для одежды, рядом узкая консоль с ключами и старой фотографией. Гостиная переходила в кухню без перегородок: светлые стены, аккуратные полки с посудой, стол из светлого дерева, диван с мягким пледом.

Она прошла дальше, коснулась ладонью спинки дивана, выключателя, дверного косяка. Такие простые жесты, которые возвращали ощущение реальности. Заглянула в спальню: узкая кровать, тумбочка, окно, за которым мерцал город.

Менелая закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и только теперь позволила себе выдохнуть. Здесь безопасно. По крайней мере, пока.

Первым порывом было позвонить родителям.

Телефон показался тяжёлым в ладони, будто сам не хотел становиться посредником между тем, что она пережила, и привычным, спокойным голосом матери. Менелайя набрала номер, нажала на вызов и замерла, прислушиваясь к собственному дыханию.

— Лайа? — в трубке прозвучал знакомый голос, и у Менелаи защипало в глазах.

— Всё хорошо, — поспешно сказала она, даже не дав матери задать вопрос. — Правда. Я дома. Просто… небольшая авария, но со мной всё в порядке.

Девушка говорила быстро, слишком быстро, стараясь не оставлять пауз, в которых могло бы прорваться что-то лишнее. Не рассказывала про лес, деревню, женщину в белом и мальчика. Только про эвакуатор, разбитую машину, про то, что полицейские помогли.

— Ты уверена? — голос матери дрогнул.

— Да, — Менелая закрыла глаза и сделала глубокий вдох. — Я устала, мам. Очень.

Это единственное, что прозвучало честно.

После разговора она ещё некоторое время держала телефон в руках, глядя на потухший экран, словно он мог что-то ей ответить. Потом набрала другой номер, тот, который сейчас вызывал куда больше тревоги, чем разговор с родителями.

Директор труппы ответил не сразу. Когда в трубке наконец раздался голос, Менелая вдруг почувствовала, как внутри поднимается волна, от которой перехватывает горло.

— У меня украли альт, — сказала Лайя почти сразу, не давая себе времени передумать.

Слова прозвучали глухо, похоже что она говорила сквозь толщу воды. Пока директор Петерс задавал вопросы, уточнял детали, говорил про страховку, замену инструмента, Менелая смотрела в одну точку на стене и ощущала странную, тянущую пустоту в груди. Ей больно от мысли, что кто-то чужой прикасался к тому, что знало её лучше, чем многие люди.

— У нас есть резервный инструмент, — сказал директор. — До концерта одиннадцать дней. Мы что-нибудь придумаем.

Она поблагодарила его, стараясь держать голос ровным, но когда звонок закончился, из груди всё-таки вырвался сдавленный выдох, и плечи опустились, словно до этого она удерживала на них тяжёлый груз.

Менелая медленно прошла в спальню, переоделась и взглянула на своё временное одеяние, в котором очнулась в Эллер. Ткань помята, местами испачкана, и от неё всё ещё тянуло холодом и чем-то металлическим. Она долго смотрела на него, сжимая в пальцах плотный хлопок, и вдруг почувствовала, как к горлу снова подступают слёзы от бессилия, усталости, ощущения, что этот день отнял у неё всю энергию.

Она не стала его складывать. Просто бросила в мусорное ведро и резко захлопнула крышку, будто этим жестом пыталась поставить точку.

В ванной включила душ и стояла под струями, пока горячая вода не начала покалывать кожу. Лайя чувствовала, как напряжение постепенно выходит из мышц, как плечи перестают быть каменными и дыхание становится глубже. Она выключила воду только, когда пальцы на руках сморщились, а тело стало тяжёлым и вялым.

В пижаме, с мокрыми волосами, Менелая легла в кровать. Простыни прохладные, матрас привычно принял её вес, и это ощущение знакомости почти успокаивало. Она лежала на спине, глядя в потолок, чувствуя, как усталость накрывает её медленно, слоями, не давая шанса сопротивляться.

Последней мыслью, прежде чем сон всё-таки забрал её, была пустота там, где раньше всегда звучала музыка.

Холод поднимался снизу, из самой земли, медленно заполняя тело и оседая в мышцах. Менелая во сне попыталась подтянуть одеяло ближе к плечам, но пальцы наткнулись на жёсткую, влажную поверхность, неровную и шершавую, от которой по коже побежали мурашки.

Почти одновременно пришёл запах. Сырость, камень, перегнившая трава, тяжёлый воздух, насыщенный влагой и временем. Он настолько плотный, что от него першило в горле и хотелось сделать короткий, осторожный вдох. Менелая нахмурилась, ещё не открывая глаз, и в этом мгновении между сном и пробуждением вдруг ясно поняла, что в её спальне так пахнуть не может.

Она резко распахнула глаза.

Над ней было тёмное небо, затянутое низкими облаками. Оно нависало так близко, что казалось, будто можно дотянуться рукой и коснуться холодной, влажной поверхности. Воздух обжёг лицо, и тело тут же отреагировало дрожью.

Менелая приподнялась на локтях. Под ладонями оказался камень, холодный, покрытый тонким налётом мха. Сердце глухо ударилось в груди, и в этот момент до неё дошло главное.

Она лежала не в кровати.

Она лежала на земле.

Вокруг проступали силуэты. Каменные плиты, кресты, надгробия разной формы и высоты, уходящие в темноту. Они поднимались из земли неровно, криво, будто почва под ними всё ещё жила и медленно двигалась.

Менелая села и опустила взгляд на себя. Босые ноги, побелевшие от холода пальцы, пижама, совершенно не подходящая для ночи под открытым небом.

Мысль о том, что это сон, мелькнула и сразу рассыпалась. Ощущения были слишком чёткими и телесными. Её взгляд остановился на надгробии рядом. Камень такой старый, потемневший, с выщербленными краями. Буквы на нём вырезаны глубоко, но время и дожди сделали своё дело. Менелая наклонилась ближе, чувствуя, как дыхание становится неровным.

Имя прочиталось сразу. Элиза Бёрнетт.

Сердце на мгновение словно остановилось, а потом забилось быстрее, болезненно отдаваясь в висках. Перед глазами всплыло лицо Джона, его сдержанный взгляд, его фамилия, которую она уже слышала и видела вчера.

Совпадение выглядело невозможным.

Менелая отпрянула от надгробия и поднялась на ноги, пошатнувшись. Страх накрыл полностью, лишив возможности спокойно вдохнуть. Она огляделась, не видя ни дороги, ни домов, ни света, только кладбище, уходящее в темноту.

Крик вырвался сам. Громкий, хриплый, сорвавшийся.

— А-а-а-а!!! Помогите!

Голос эхом разнёсся между камнями и растворился в ночи, не получив ответа. Холод продолжал подниматься от земли, и запах сырости никуда не исчезал. Менелая действительно на кладбище. Совершенно одна.