Тень лосуна

Пролог

— Так и будешь здесь сидеть, пока остальные работают? — раздался грозный окрик, и сразу вслед за ним последовал увесистый тычок в спину.

Мальчик потер место удара, с трудом отводя взгляд от чащи леса, которая притягивала его, как магнитом, пугала и манила своей таинственностью.

— Да я просто... — начал было он, и тут же получил по уху.

— Просто, просто… Просто делом надо заниматься, а не в облаках витать! Не маленький ведь уже, пора пользу семье приносить!

— Ты же ведь сам… — хотел возразить мальчик, но, увидев увесистый кулак, занесенный для нового удара, осекся и замолчал.

— И чего ты высматриваешь в этой глухомани? — пытаясь хоть что-то разглядеть среди деревьев, произнес мужчина, пристально и с некоторой опаской вглядываясь в темноту лесной чащи, — деревья да кусты… Эх, вырастили блаженного! — опять переключился он на мальчишку, — а я говорил, что почаще тебя надо было колотить!

Повинуясь какому-то внутреннему чувству, он снова взглянул в сторону леса, мрачной стеной встававшего сразу за освещенным солнцем лугом. Как и большинство местных жителей, он никогда не отваживался ходить в эти сумрачные леса, за которыми в дымке вечного тумана высились отвесные скалы, такие высокие, что верхушки их терялись в облаках, а где-то там, сразу за ними, начинались Туманные земли, о которых ходило много жутких слухов. Поговаривали, что там когда-то жили люди, которые однажды смогли обрести великую Силу, но из-за собственной жадности уничтожили и себя и все живое, что там было, повергнув благодатные некогда земли в пучину непроглядного мрака…

С тех пор находились смельчаки, которые уходили в те края, желая разгадать тайну Туманных земель, но никто назад не вернулся. Кроме одного…

— Я жду, вдруг кто-то еще вернется из леса… — набравшись смелости, попытался оправдаться малыш, но, получив в очередной раз оплеуху, замолчал.

— Никто оттуда не возвращался, а если кто и придет, то только горные твари, которым ты уж точно рад не будешь! Не подходи к этому лесу! Слышишь меня?!

— Д-да, но…

— Твой отец не вернется! Как не вернутся все те, кто ходил до него и те, кто пойдут туда после! — с яростью выкрикнул мужчина.

— Эй, что за крик ты тут поднял, дружище? — К кромке леса подошли еще двое мужчин с факелами в руках, хотя до сумерек было еще далеко.

По запаху, который исходил от вновь прибывших, было ясно, что если факел вдруг захиреет, то им достаточно будет дохнуть на него, чтобы тот разгорелся с новой силой.

— Да учу племяша уму-разуму, понимаешь ли, — отозвался «дружище».

— Ты опять сидишь тут, парень? Да что ж тебе неймется-то! — накинулся один из них на мальчика. — Слышь, — обратился он к его дяде, — дай-ка мне мальца на пару дней, я его так обучу, он в сторону леса и посмотреть не посмеет, дневать и ночевать в поле будет!

Подошедшие довольно осклабились, обнажив испорченные зубы.

— Но вернулся ведь тот мужчина, эндорец! — отчаянно выкрикнул мальчик.

— Да чушь это все, сопляк! А вот это тебе за то, что не слушаешь! — Удар ногой пришелся ребенку прямо в живот, отчего он, охнув от боли, согнулся пополам, а его дядя все еще напряженно смотрел куда-то в лес, не обращая никакого внимания на происходящее.

— Ты там это… ик…пришельца из Туманных земель что ли увидел? Ха-ха-ха… ик…

— Такое ощущение, что там есть кто-то…

— Да ты спятил, совсем как эти ученые крысы из столицы! Нет там никого! Твари с гор так далеко не суются, а рейвудцы, которые охраняют границы, намного дальше отсюда! — В подтверждение своих слов мужчина с силой швырнул факел в чащу леса, осветив небольшое пространство между деревьями. — Спалить бы весь этот лес, темносы его возьми…

— Папа говорил, что природу нельзя обижать, иначе она нанесет ответный удар… — прошептал мальчик, закрывшись ладошками от неминуемого удара, но ответом на его слова стал лишь пьяный гогот.

— Какие же все вокруг дураки… И твой отец, которого, скорее всего, сожрали, и те, кто поверил, что какой-то эндорский недоумок смог вернуться из Туманных земель, и те, кто считает природу живым существом! Есть лишь одна сила! — сказал пьяница, гордо похлопав по небольшому топорику, висевшему у него на поясе. — Сходи-ка, принеси факел!

Мальчик встал и поплелся к лесу за факелом. Трое мужчин двинулись следом, хвастаясь друг перед другом, кто лучше сумеет метнуть топор в дерево.

Мальчик осторожно шел на свет догорающего факела, прислушиваясь к трескам и шорохам, которыми наполнен любой лес. Вдруг совсем рядом с его головой просвистел топор и вонзился в дерево неподалеку. От неожиданности ребенок повалился на землю, закрыв глаза от страха, а когда он их открыл, огня факела не было видно, а сумерки как-то подозрительно быстро сгустились…

— Ты как факел умудрился погасить, бестолочь? А ну, бегом сюда! — вопили пьяные голоса, а мальчик ощупывал землю вокруг, где, как ему казалось, только что горел факел. Неожиданно вдалеке снова замаячил огонек. Подумав, что он ошибся направлением, мальчик вскочил и побежал дальше в лес…

Да, это был факел. Он взял его в руки, но, оглядевшись, понял, что не знает, куда идти. Лес сомкнулся вокруг него плотной стеной, а факел грозил вот-вот погаснуть…

— Ты с нами в прятки решил поиграть? Ох, и получишь ты за это, ты до этого леса месяц дойти не сможешь! — раздался злобный голос дяди, и сразу вслед за этим все трое вышли на полянку. Открыв рот для следующей порции брани, приятели вдруг ощутили холодное дуновение, и по спине пробежала дрожь от необъяснимого страха…

Мальчик стоял посредине поляны, но факела в его руках уже не было: он светил откуда-то сверху, с дерева, как будто одна из веток удерживала его.

— Ты… как его туда… — начал было один из мужчин, но тут раздался крик самого молчаливого из них, который шел последним. Оглянувшись, они ничего не увидели, только в густой кроне дерева раздался какой-то невнятный хрупающий звук, и на мгновенье все стихло.

Дальше все происходило ужасающе быстро. Дядя и его товарищ как будто взлетели вверх по стволам деревьев. Раздался сдавленный вскрик, все тот же хрупающий звук, и вновь все стихло.

Мальчик присел, закрыл глаза и съежился, вспоминая слова своего отца: «Если тебе будет страшно, то взывай к силам человеку неподвластным, силам Природы и силам самих Богинь».

Так он и сделал. Он слышал, как кто-то шепчет в густых ветвях деревьев, его обдавало воздушными струями, будто ветер менял направление каждые несколько мгновений, но он знал, что это не ветер…

Страх все нарастал, и когда ребенок почувствовал толчок в спину, он вскочил и бросился бежать, не разбирая дороги. Глаза он открыть побоялся, поэтому почти сразу же врезался в дерево. Глаза тут же открылись. И только для того, чтобы увидеть широкий багровый след на стволе дерева. Густой тошнотворно-сладковатый запах не оставлял сомнений в том, что это след крови. Вдохнув поглубже, как перед прыжком в холодную воду, мальчик поднял голову и посмотрел вверх. В тот же миг что-то теплое и омерзительно склизкое шмякнулось ему на лоб, и несчастный ребенок провалился в темноту спасительного забытья…

Солнце неспешно вставало из-за горизонта, освещая первыми нежными лучами мальчика, лежащего у самой кромки леса. Очнувшись от яркого света, он с недоумением огляделся вокруг, пытаясь понять, где он и что с ним приключилось. Он был на том же месте, с которого вечером вглядывался в лесной сумрак, а рядом с ним лежали потухший факел и сломанный топор. Осторожно потрогав голову, он обнаружил, что на месте рассечения от удара ловко приложены какие-то листья.

В сознании вспыхнуло, как взлетают по стволам деревьев тела дяди и его приятелей, их истошные вопли, странные звуки, багровые ручьи…

Обуреваемый животным ужасом, не поворачиваясь спиной к лесу, он стал пятиться по направлению к своей деревне, из которой доносились голоса, обеспокоенные пропажей четверых ее обитателей.

К вечеру того же дня староста объявил, что мальчик заблудился в лесу, а трое отважных сельчан ушли его спасать. В лесу на них напали волки, от которых им, по-видимому, отбиться не удалось.

В историю, которую поведал мальчик, никто не поверил.

Глава 1. Алгус

Закатные лучи солнца озаряли черепичную крышу старого, сильно обветшалого дома, вокруг которого, к неизменному удивлению случавшихся здесь путников, был сад с восхитительными цветами. И цветов этих было так много, что вряд ли набралась бы и пара сотен жителей на все королевство, кто мог знать названия каждого из них.

Взору проходящих и проезжающих представало поистине художественное полотно, изукрашенное яркими красками всех цветов и оттенков: от насыщенно-вишневых аквилегий до нежно-кремовых маргариток, от белоснежных лилий и голубых колокольчиков до кроваво-алых роз и иссиня-черных маков. И все это великолепие бушевало цветными вихрями, которые неожиданно сталкивались, перемешивались и вдруг распадались цветочными брызгами-искорками, создавая картину, словно вышедшую из-под кисти безумного художника.

Среди этого великолепия не сразу удавалось приметить крохотный цветок с невзрачными, сливающимися с травой зелеными лепестками и неразличимым в тени других растений серебристым глазком, из которого робко проглядывал тонкий золотистый пестик. Цветок был похож на маленького серого мышонка, случайно затесавшегося в стаю павлинов, распустивших свои роскошные хвосты. И цветы-павлины как будто презрительно улыбались, высокомерно взирая на него. Они окружали его плотной стеной, не давая никому на него взглянуть, ибо самим своим существованием этот маленький уродец унижал их королевское достоинство.

Неподалеку от дома с удивительным садом проходил главный тракт от границы королевств Рейвуд и Эндория, так что был он почти всегда заполнен торговцами и путешественниками, коих в народе часто называют попросту бродягами. Довольно часто можно было увидеть усталого путника, остановившегося, чтобы вдохнуть изумительный аромат, который щедро разливался далеко вокруг… Именно благодаря этому саду деревня Элроен была запоминающимся местом:

— Откуда вы родом?

— Деревня Элроен.

— Элроен, говорите? Не слышал. А где это?

— Вы не могли не слышать о нашей деревне, ведь она стоит прямо на главном тракте. Там еще есть очень красивый сад…

— Сад, говорите? Похоже, знаю!

Слава об удивительном саде скоро разнеслась по городам и весям, и многие путники намеренно делали крюк, чтобы взглянуть на цветы и вдохнуть их аромат.

Так было и сегодня.

Большая телега, груженная товаром, свернула с дороги по направлению к саду. Нет, торговцу было не до цветов и ароматов, его занимали дела вполне земные и прозаичные, но он не мог отказать в просьбе своей любимице-дочери.

Он с обожанием взглянул на дочку, которая беззаботно болтала ногами, сидя в повозке, и с интересом рассматривала все, что встречалось им по дороге. Как же она похожа на свою матушку, светлая ей память! Такие же густые рыжеватые кудряшки, золотистым ореолом обрамляющие милое личико, те же огромные зеленые глаза в густых ресницах, чуть приоткрытые в улыбке пухлые губки обнажают ровный ряд белоснежных зубов… И задорные веснушки, щедро рассыпанные по переносице. Да, именно такой была его Ханна, когда он впервые увидел ее…

Хрясь! Тяжелая телега, едва свернув с наезженного тракта, тут же увязла в глубокой рытвине. И пока отец, поминая всех известных ему небесных покровителей и властителей подземной тьмы, пытался вытолкнуть телегу, девочка незаметно скользнула в приоткрытую калитку и оказалась в саду.

Она остановилась, пораженная невиданной красотой, ведь в ее родной деревне не принято было разводить цветы. Считалось, что это блажь и даже преступление отводить место цветам, если можно высадить полезные корнеплоды. Или плодоносящие кустарники. Да хотя бы грибы развести — их ведь тоже можно съесть. А что толку в этих цветах? Надо ли объяснять, каким чудом было для маленькой путницы оказаться посреди цветочного царства!

Девочка жадно вдыхала диковинные ароматы, пытаясь запомнить их все до одного, а потом придумала для себя игру: угадать, от какого цветка исходит самый прекрасный запах. Это оказалось нелегким делом, потому что, как выяснилось, поиграть решил и легкий ветерок, который всякий раз сбивал ее с толку.

И все же это было очень увлекательно и весело. Девчушка перебегала от цветка к цветку и вдруг в густой траве увидела неприметный маленький цветок, на который не падало ни единого солнечного лучика из-за его соседей.

— М-а-а-аленький, как же тебе здесь темно и сыро!

Она наклонилась, чтобы вызволить малютку из густых зарослей, и тут же в нос ей резко ударила жуткая вонь. Так пахнет гнилое мясо. Ф-ф-ф-у! Девочка резво отпрянула от источника мерзкого запаха. Так резво, что не удержалась на ногах, упала и выпачкала сюрко, которое ей было явно не по размеру и волочилось по земле, но было, однако, самой нарядной ее одеждой.

— Ах ты, гадкий, вонючий уродец! — Едва поднявшись на ноги, она протянула руку, чтобы немедленно сорвать и выбросить омерзительный цветок из чудесного сада, но не успела прикоснуться к стеблю, как вдруг непонятно откуда раздался негромкий сиплый голос:

— Вы готовы убить его, юная леди? Только потому, что вам не пришелся по вкусу его запах? Полагаю, это скоропалительное и несправедливое решение, — твердо, но, впрочем, вполне доброжелательно просипел голос. — Поверьте, придет время, и этот «уродец» затмит все цветы в этом саду.

— Кто это? — пискнула внезапно севшим голоском испуганная «юная леди», меньше всего сейчас походившая на эту самую леди (ведь они, как известно, не лазают по чужим садам и уж тем более не потерпят на себе измазанного грязью сюрко!).

— Предположу, что вы с отцом (ведь в-о-о-н тот джентльмен, который бегает вокруг телеги, ругает лошадей, дорогу, ярмарку и всех королевских особ вместе взятых, несомненно, ваш отец?) едете из королевства Рейвуд на ярмарку по случаю свадьбы принцессы наших земель, которая будет через две недели? — продолжил тот же голос, игнорируя вопрос.

— Д-да, — несмело выдавила начавшая потихоньку приходить в себя от испуга девочка, — это мой отец… Я упросила его остановиться здесь, чтобы взглянуть на цветы, простите, что я…

— …а значит, возвращаться будете осенью, — по-прежнему игнорируя лепет девочки, продолжал незнакомец. И вот тогда милости прошу заглянуть еще раз в мой сад.

— Я… Да… Благодарю вас и простите меня, кажется, я примяла цветы, — бормотала девочка, пятясь к калитке и отчаянно вертя головой, чтобы увидеть того, кто с ней говорил.

— Дочка, ты где? Пора ехать! — услышала она голос отца, уверившегося к тому времени, что его желание ехать в этакую даль пропало окончательно, собственно, как и его дочь. Ну что за егоза растет!

— Я здесь, папочка! — успокоила отца непоседа, как ужаленная выскочившая из сада.

— Сколько раз я тебе говорил не убегать от меня, особенно в чужих землях! Ты ведь знаешь, это может быть опасно!

— Ах, папочка, ну что тут может быть опасного? Ведь Туманные земли очень далеко отсюда!

— А ты думаешь, что опасности ждут нас только в Туманных землях? Эх, милое мое дитя, если бы так все и было, если бы так и было… — сокрушенно вздохнул отец, и на лицо его набежала тень. — Ну да ладно, давай, взбирайся на телегу, пора ехать. Мы и так уже задержались — хорошо, добрые люди помогли вытянуть повозку из этой глины.

Девочка еще раз окинула взглядом дом и заметила в окне мансарды старика с длинными седыми волосами. Черты его было не различить, но, если бы это было возможно, она увидела бы лицо, изборожденное глубокими морщинами, и в этих морщинах — очень ясные, светящиеся умом, пронизывающие насквозь глаза.

Да, лица было не различить, но она поклялась бы, что седовласый незнакомец ей улыбался!

— А что будет здесь в конце осени? — звонко крикнула девочка, ободренная этой улыбкой и к тому же осмелевшая рядом с отцом.

— Алгус удивит вас, юная леди. Именно так называется цветок, который вас расстроил. Приезжайте же! — проговорил старик и зашелся в приступе кашля.

Отец девочки, сокрушаясь вполголоса о том, как избаловал он дочь, наконец, подтянул все ремни, укрепив груз, еще раз проверил все колеса, взял в руки поводья и повел лошадей, впряженных в телегу, дальше по тракту.

— Я Адея, а как ваше имя? — донеслось до хозяина дома из удалявшейся повозки.

— Отан. Меня зовут — Отан, — негромко произнес старик, понимая, что никто уже не услышит его в ускользающей в сумерках повозке...

Глава 2. Ученик старого Отана

Отан отвернулся от окна, подошел к старому, но все еще крепкому и удобному креслу, стоящему в другом углу мансарды, и рухнул в него, будто мешок с навозом, которым совсем недавно он удобрял свой сад, чтобы посадить алгус: годы брали свое.

Этот необычный цветок передал ему торговец книгами из Андалиона. К невзрачному корешку в небольшом холщовом мешочке было приложено письмо его старинного друга, в котором говорилось, что он дарит Отану то, что он так давно хотел получить.

Да, он давно мечтал заполучить этот редкий цветок, о котором ходило столько легенд! Но встретить его можно было лишь в горах близ Туманных земель. И то — если только очень повезет.

И вновь воспоминания уносили его в прошлое: вот он, совсем молодой, полный сил и жажды познаний, путешествует…

А вот здесь он впервые увидел алгус и встретился с монсенами…

Он вспомнил себя в возрасте милой рыжеволосой девчушки, которая несколько минут назад бегала по его саду, и улыбка вновь осветила его морщины. Мальчишкой он был точно таким же: бесстрашно лазал куда можно и нельзя, чтобы увидеть, узнать что-то новое.

Как же давно это было! 60 лет миновало с той поры, или нет, постойте, тогда стоял 542-й год, ознаменованный последним прибытием Хранителей знаний из Андалиона в земли Эндории, значит, прошло ровно 63 года…

Воспоминания прервал резкий стук в дверь. Старик тихонько выругался и замер, надеясь, что непрошеный гость уйдет, и можно будет и дальше предаваться сладостным воспоминаниям, но стук не прекращался.

Кряхтя и вздыхая, старик отправился отпирать дверь. На самом деле он прекрасно знал, кто этот непрошеный гость, поэтому, приближаясь к двери, начал намеренно громко ворчать о том, что бедному старику не дают покоя, и ему придется сейчас оторвать кому-то руки, чтобы не слышать этого стука.

Из-за двери раздался звонкий смех, и такой же звонкий голос прокричал, что тогда ему придется петь здесь народные песни Рейвуда, отчего сбежится вся округа, чтобы немедленно сжечь источник этого дикого воя.

— Но тогда и дом ваш сгорит наверняка! — весело резюмировал гость.

Старик уже дошаркал до двери и отодвинул тяжеленный засов. За распахнувшейся дверью обнаружился стройный, но крепко сбитый паренек с выгоревшими на солнце соломенными волосами, которые непокорными вихрами торчали на затылке, указывая на упрямый характер их обладателя. На загорелом лице под неожиданно темными бровями искрились смехом яркие карие глаза, а красиво очерченные губы были растянуты в такую широкую и радостную белозубую улыбку, что ею можно было осветить всю деревню. Одет он был в свободную, довольно изношенную серую рубаху, подпоясанную веревкой, какими обычно скручивают снопы сена, и в коротковатые штаны буро-коричневого цвета, на которых кое-где светились дыры. На ногах его были сапоги, в коих, судя по их виду, ходили еще во времена империй.

— Привет, досточтимый Отан! — шутливо раскланялся паренек, — я пригласил себя к тебе на чай, — не прекращая беззаботно улыбаться, заявил он, проходя в дом.

— И когда ты уже научишься хорошим манерам, Саймон? — задал вопрос в пустоту проема входной двери хозяин дома, прекрасно зная, каким будет ответ.

— Да будет тебе, Отан! Если бы я был… э-э-э… манерный, как вся эта знать из столицы, ты бы меня и на порог не пустил! И это было бы очень прискорбно, потому что тогда я не умел бы ни читать, ни писать, а ты бы уже давно помер от скуки и одиночества. Так что мы друг другу просто необходимы! — заключил паренек, по-хозяйски ставя котелок с водой на печь, в которой уже горели и потрескивали дрова, заставляя уютно гудеть печную трубу.

Старик сел к столу, посмотрел на юношу усталым взглядом человека, повидавшего мир и познавшего жизнь во всех ее ипостасях, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза…

Малыш лет шести с зареванным лицом, покрытый ссадинами и синяками, шел со стороны гор из леса прямиком в деревню. Из одежды на нем была лишь изодранная накидка. Местные жители приютили и накормили его, залечили его ссадины бальзамическими травами и дали какой-никакой одежды. Мальчик понемногу приходил в себя, но как только его начинали расспрашивать о том, как он оказался один в лесу и где его родители, ребенок начинал плакать, дрожать и твердить, что он ничего не помнит.

На окраине селения стоял небольшой храм покровительницы земель Эндории — Эйбл, богини плодородия, где и было решено поселить найденыша. Жрец согласился принять его и дал ему имя Саймон.

В деревне мальчика стали считать символом удачи, поговаривали даже, что сама богиня Эйбл вывела его из леса. Саймон был смышленым мальчуганом, открытым и улыбчивым. Но как только он подрос и освоился с местным укладом, он стал совершать вылазки в соседние деревни: воровать у них овощи, фрукты и приносить их в Элроен, раздавая поселянам в знак благодарности за то, что его приняли. Жители деревни говорили, что это называется «воровство» и это плохо, но от ворованных угощений не отказывались.

Прошли годы, ребенок вырос, превратившись в миловидного привлекательного юношу, получившего, однако, титул бесстрашного бойца в многочисленных драках в соседних деревнях, когда его все-таки ловили. Теперь он был подмастерьем кузнеца, и вся его неуемная энергия сосредоточилась на молоте и наковальне…

И вот прямо сейчас Саймон разливал по кружкам чай в доме Отана и рассказывал, как кузнец сегодня ругался на него за то, что по дороге в соседнюю деревню, где он должен был забрать железную руду у тамошнего кузнеца, он присел немного передохнуть у стога сена, да и уснул. Проснулся уже, когда солнце зашло. Вернулся в кузню, а там кузнец… Ну, в общем, не задался день, но это совсем не важно, потому что важно для него, и Отан это знает, совсем другое.

Это была своего рода традиция в последние годы: по вечерам Саймон заходил в гости к Отану, а тот учил его Письму и Счету, Чтению и Географии. Бывший мелкий воришка, которого жрец обучил лишь самым азам грамоты, впитывал в себя каждое слово. Но самым интересным для Саймона были истории старика-путешественника, коих за долгую жизнь у того скопилось немало.

Когда Отан открыл глаза, то чай уже стоял перед ним, огоньки свечей плясали по комнате, разгоняя темноту, а на него самого был устремлен пытливый взгляд, в котором легко читалось желание поскорее услышать новую историю.

— Сегодня хочу послушать про жителей пес… — начал было юноша.

— Друг мой, ты отвлек меня от воспоминаний моего детства, так что я продолжу вспоминать то, что хочу, а ты не будешь меня отвлекать и тогда, возможно, услышишь и то, что хотел бы, — тоном, не терпящим возражений, перебил его старик.

Саймон поднес руку ко рту, показывая, будто закрывает ключом замок, ведь он знал, что, несмотря на всю свою доброту, Отан может быть очень упрямым, и, если в такой момент его ослушаться, просто не станет вообще ничего рассказывать.

«Так вот, — начал Отан, — стоял 542-й год, последний год, когда Хранители знаний появлялись здесь, для того чтобы посетить королевскую библиотеку в Дорте, столице Эндории. По пути в столицу они останавливались в нашей деревне на ночлег и рассказывали всей местной детворе о том, от чего идет летоисчисление, да и много других интересных вещей».

Старик восстанавливал в памяти тот день из своего детства, и слова легенды, рассказанной одним из Хранителей, закружились у него в голове. Он слышал его голос так же четко, как видел из своего окна Орвульские горы, которые были в паре дней пути и потому окутаны легкой дымкой. А быть может, это его зрение был уже не таким орлиным, как в молодости?.. Ах, годы, годы… Мысли уже готовы были спутаться, но Саймон брякнул нечаянно кружкой, невольно напомнив о себе, и голос Хранителя вновь зазвучал в голове Отана…

«За 14 лет до истока всех королевств в Эрдейе существовали лишь две империи: на севере и востоке от Срединного моря распростерлась Фальцфейновская империя, а к западу и югу расположилась Остбальтская. Названы они были так от фамилий давно правящих там династий: Фальцфейны и Остбальты. Как водится, каждый из императоров желал присоединить к своей империи земли другого, и разгорелась кровопролитная война, которой не было конца. Сражения с переменным успехом сторон не стихали 14 лет, империи были обескровлены, никто не желал уступать другому, и это привело к тому, что население сократилось втрое.

В обеих империях поселились страх и хаос: повсюду были разбойники, большая часть из которых были дезертировавшими солдатами империй. Сожженные города и деревни были завалены гниющими и зловонными трупами, которые никто не убирал. Их не сжигали, не закапывали, и вздувшиеся, разлагающиеся тела наполняли воздух удушающим смрадом и привлекали тучи насекомых и грызунов. Болезни и голод свирепствовали на всей территории: от Туманных земель на севере до громадных степей на юге, и от острова Таран на юго-западе до полуострова Эстор на северо-востоке.

Обезумевший от голода, мора и беспорядков народ частью был полностью деморализован, частью превращался в нечто дикое и необузданное, грозившее невиданными доселе бедами. И тогда порядком потрепанные, главные аристократические семьи империй собрались на совет в городе Фион, что ныне является столицей Андалиона. Он расположен на небольшом островке в северной части Срединного моря.

Эндоры, Рейвуды и Андалионы из земель Фальцфейна и Холунды, Ноланды и Шифлисы из Остбальтских уговорились закончить бессмысленную войну. Однако не прошло и недели, как император Фальцфейн был отравлен, а земли империи превратились в королевства Эндорию, Рейвуд и Андалион. В то же время Остбальт был зарезан прямо у себя в постели, а империя разделена на королевства Холунд, Ноланд и Шифлис. Большая часть народов империи была так подавлена войной, голодом и болезнями, что никто не воспротивился разделению земель и смене власти. С того момента мы и отсчитываем годы» — подытожил Хранитель из Андалиона.

Отан не однажды вспоминал эту историю, да и, путешествуя по миру, часто слышал ее то в одном, то в другом трактире.

— Знаешь ли, Саймон, мой юный друг, а ведь все рассказчики считали, что первые, самопровозглашенные, короли спасли мир от неминуемой гибели, но вот сами андалионцы (кстати сказать, Андалион — единственное государство с огромным количеством библиотек, в которых хранятся бесценные рукописи о том, что есть в мире) думают совсем иначе…

— Иначе? — нетерпеливо перебил плавное течение речи старика Саймон. — А что же произошло на самом деле?

К удивлению юноши, Отан не осердился на его нетерпеливость и невозмутимо и спокойно продолжал:

— У Хранителей есть записи еще времен империй, из коих явствует, что до начала той страшной войны совет главных семей тоже проводился, и как раз для того, чтобы развязать войну и не дать ей закончиться до тех пор, пока империи не окажутся на грани полного краха. Вот за такие истории, порочащие предков-героев, Хранителей знаний и недолюбливали в соседних королевствах, что нисколько их не трогало, и все же, путешествуя, они старались пересказывать историю так, как это было принято везде, потому что за истинную правду их частенько били и в городах, и в деревнях. По определению Хранителей, били их люди «другого склада ума». Собственно, есть у них определение более простое и точное — недоумки, и именно так и называли их менее образованные и менее воспитанные жители королевства Андалион.

Старик замолчал. Молчал также и Саймон. Лицо его было задумчивым, меж бровей залегла складочка, по всему видно было, что он о чем-то напряженно размышляет. Наконец он поднял голову и взглянул на Отана:

— Раньше ты не говорил о том, что у андалионцев своя версия событий.

— Сколько людей, столько и мнений, на любое событие можно смотреть с разных точек зрения, благодаря этому мир многообразен, и именно это делает его прекрасным. Большинство людей верит в то, во что хочет верить, и их нельзя за это винить, ведь человек слаб, а так, действительно, проще жить, — философски изрек Отан, поднимаясь со своего стула и направляясь к кровати.

— Но ведь в любом вопросе, событии, предмете существует одна единственная и непреложная истина! — горячась, воскликнул Саймон. — Нужно лишь найти ее, и тогда будет меньше споров, разногласий и войн, разве не так? Разве не этого искал ты, путешествуя по миру?

Отан присел на кровать, взбил повыше подушки, лег, с наслаждением вытянул ноги и прикрыл глаза. Саймон терпеливо ждал. Наконец, когда он совсем уж разуверился в том, что дождется ответа в ближайший час, старик, не открывая глаз, произнес:

— Истина, сынок, не всегда приносит счастье или покой. И поиски истины всегда связаны с большими опасностями. Да. Некоторые платят за это своей жизнью.

— Почему? Разве не все люди заинтересованы в том, чтобы истина торжествовала? Как может быть такое? — не сдавался Саймон.

— В мире слишком много людей, живущих неправдой. Зачем им истина? Они уничтожают ее при первой же возможности, но, прежде всего, они избавляются от ее носителя. Помни об этом. — Отан поднялся, присел на кровати и, кряхтя от натуги, потянул из-под кровати кованый сундучок, давая понять, что дискуссия окончена.

Старинный сундучок, потемневший от времени, с узорными металлическими углами… Саймон немедленно вспомнил, как увидел его впервые. Чего только ни рисовало тогда его живое детское воображение! Вот откидывается крышка, и комната освещается сиянием от драгоценных каменьев, которыми доверху наполнен этот загадочный сундучок. Или, быть может, он полон золотых фольконов? Эти мысли не давали покоя маленькому Саймону, и он все думал, повезет ли ему когда-нибудь заглянуть в этот чудесный сундук? Повезло. Заглянул. И это стало его величайшим детским разочарованием…

Однажды, сразу после занятий с Саймоном, старик Отан снял с пояса внушительный ключ от сундука, вставил его в замочную скважину и со скрежетом повернул… Откинулась крышка, малыш Саймон, затаив дыхание, вытянул шею, заглядывая через плечо Отана и пытаясь увидеть чудо... Но вместо чуда увидел какие-то палочки, бумагу, склянки, старые книги и что-то еще такое же старое, глупое и неинтересное. Разочарование было настолько сильным, что он чуть не расплакался тогда.

Саймон часто вспоминал эти мгновения. Пожалуй, это был его первый опыт, когда жизнь пыталась навсегда отучить его от веры в чудо…

Он помотал головой, стряхивая воспоминания и возвращаясь в настоящее. Тем более, в настоящем он уже знал, что эти «старые, глупые и неинтересные» вещи из сундука — истинная драгоценность. Пусть и не сверкают разноцветными огоньками, как дорогие самоцветы.

— И все же… — начал было вновь неугомонный юноша, пытаясь продолжать спор с Отаном.

— Хватит, ты затрагиваешь то, чего сам не можешь еще осознать, но при этом не говоришь о том, зачем на самом деле сегодня пришел, — довольно резко оборвал его Отан. — Я приметил, что под крыльцом лежит твоя сумка, а, судя по характерным звукам, где-то рядом привязана лошадь. Да и ты на удивление серьезен сегодня. Неужели ты вправду думал, что я не замечу? — усмехаясь в бороду, проговорил старик.

— Ну, я и впрямь подумывал, что ты настолько увяз в своих воспоминаниях и саде, что не заметишь, даже если вдруг пропадет вся деревня разом, — ответил Саймон уже в своей обычной шутливой манере.

— Почему не оставил сумку на лошади? — задал неожиданный вопрос Отан.

— Так мало ли, вор какой-нибудь проходить тут будет, конь-то ржать начнет, а вот сумку быстро срежут, и ищи ветра в поле!

— Мысль правильная, только вот уезжать собрался как раз единственный вор во всей округе, — уже не скрывая лукавой улыбки, проговорил Отан. — И запомни, есть много мест, где лучше и сумку, и коня держать не дальше вытянутой руки, — добавил старик уже серьезно и поманил юношу приблизиться к сундуку, который перед тем вытащил из-под кровати.

Юноша, поднимаясь, начал театрально кряхтеть, вздыхать и причитать о том, что ему не дают посидеть спокойно, явно копируя старика. Но, пытаясь изобразить шаркающую походку, запнулся о ножку стула и чуть не разбил голову о печь, грохнувшись плашмя рядом с ней.

— Н-да, думаю, ты убьешься раньше, чем что-то случится в путешествии, — с явной издевкой в голосе просипел старик, — а теперь отряхнись и подойди, а то у меня спина уже затекла так сидеть.

Смутившись и не найдя что ответить, Саймон подошел к сундуку. Старик откинул тяжелую крышку… Да, по-прежнему не было в сундучке ни «каменьев самоцветных», ни «жемчугов драгоценных», но было в том сундучке то, что мыслящими людьми во все времена ценилось дороже золота…

Старик молча вручил Саймону книгу, самшитовые палочки для письма и несколько пузырьков с чернилами. Все это, действительно, стоило довольно дорого. Открыв книгу, юноша обнаружил, что страницы ее чисты, как снег на вершинах Орвульских гор, и поднял вопрошающий взгляд на Отана. Вздохнув с легкой досадой, человек, который уже отпутешествовал свое, начал терпеливо объяснять тому, кто только собирался в свое первое путешествие, как лучше писать свою книгу путешествий, где можно почерпнуть интересные истории, и прочее, и прочее…

— Послушай, я очень ценю твой подарок и твои наставления, но не думаю, что у меня будет время на написание целой книги.

— Ты вообще никогда не думаешь! — рассердился старик, возвысив свой давно осипший голос, что заставило его скорчиться в очередном приступе кашля. — Так что просто сделай, что я тебе говорю: начни записи с мыслей о твоей жизни в деревне, о людях, которые тебя здесь окружали, а затем описывай все, что в пути покажется тебе мало-мальски достойным внимания. Завершишь ее, когда вернешься. Тогда и поймешь, зачем это все, — заключил старик, откашлявшись.

Саймон согласно кивнул, и, удивившись самому себе, очень бережно уложил дар Отана в дорожную сумку.

Вернувшись в дом, он обнаружил, что его ждал еще один подарок. Это был короткий меч, при первом же, даже мимолетном взгляде на который, не оставалось ни малейшего сомнения в том, что сделан он искусным мастером, и явно не в этих краях.

Клинок был ромбовидного сечения, навершие и гарда — в форме дисков, что предотвращало соскальзывание руки. С рукоятки на лезвие переходил изящный узор в виде змеи с открытой пастью. Сделан этот чудо-меч был из материала, о котором ученик кузнеца только слышал, однако сразу понял, что это он, ибо даже в слабых отсветах свечи было заметно, как переливается идеально гладкая поверхность клинка, и змея начинает извиваться, как живая.

Да, несомненно, это был клавз. Этот материал добывали в самых гиблых местах Болотные жители и обменивали его затем на разные вещи у торговцев Холунда, где жили самые искусные мастера кузнечного дела, секретов которых никто не знал даже в Андалионе. Только они могли достигать в своих кузнях температуры, достаточной для работы с клавзом, поэтому равных им не было и в Рейвуде. Так как металл был очень редкий, то за каждую вещь, которая выставлялась на продажу, всегда велись серьезные торги, нередко заканчивающиеся драками между самыми богатыми купцами.

Саймон как подмастерье иногда помогал ковать мечи, но по качеству и изысканности они очень уступали тому, что он держал сейчас в руках. Сравнивать их было равносильно тому, как если бы вы оторвали неоструганную доску от забора и сравнили ее с боевым мечом.

Эти мысли, сталкиваясь и пересекаясь, пронеслись в голове Саймона. Ошеломленный, оглушенный радостью, он застыл посреди комнаты, держа драгоценность в вытянутых руках и не сводя с нее зачарованного взгляда.

— Его сделали в Барнусе. Холунды знают толк в таких вещах, ведь им постоянно приходится сражаться с пиратами, кочевниками, да и со второй частью своего семейства — Ноландами, — прекрасно понимая состояние юноши, негромко проговорил Отан.

— Нет, я не могу его принять. Такой меч стоит как… как… как три моих лошади! — говорил Саймон, но руки его уже ухватывали меч за рукоять и приучались правильно его держать.

— Да, сынок, много охотников найдется, желающих завладеть этим мечом, поэтому и не показывай его никому, держи под одеждой. Надеюсь, он вообще тебе не понадобится, но, увы, не особенно в это верю. — Отан опять тяжело вздохнул.

— Что ж, спасибо тебе, мой дорогой учитель. Смогу ли я когда-нибудь оплатить все, что ты для меня сделал?.. Солнце зашло, мне, действительно, пора.

— Ты стал совсем взрослым, Саймон. В 17 лет молодой человек волен сам принимать решения, и все же, позволь узнать, почему ты решил ехать ночью?

— Все просто, Отан. Долгие проводы — лишние слезы! Хотя, вру: какие там слезы — плакать обо мне точно некому. Да просто не люблю я этих прощаний, расспросов. Еще, чего доброго, отговаривать начнут. Лучше вот так вот…

— Да, местная детвора будет по тебе скучать. Да и жители деревни к тебе привязались. Со жрецом-то простился? — грустно улыбаясь, спросил Отан.

— Простился. Он сказал, что будет просить богиню Эйбл помогать мне в пути. Я буду скучать по нему, по тебе, и по кузнецу Уильяму, но здесь слишком скучно, всегда все одно и то же. А я хочу увидеть мир, все, о чем ты рассказывал, своими глазами! — мечтательно произнес Саймон.

— Эх-эх-эх, посмотрим, как ты заговоришь потом, сынок… — немного удрученно проговорил старик, — а теперь иди, раз уж все решил, тебя уже заждались болотники, песчаники, горные жители, пираты и кочевники, может, даже чудовище Срединного моря, не говоря уже тварях и растениях, которых ты никогда не видел. Да и Туманные земли наверняка будут тебя манить и завораживать своими неразгаданными тайнами. Это сколько же способов умереть — и не перечесть! — с нарочитой веселостью подытожил Отан.

— Если бы ты думал, что я не справлюсь, ты бы меня не отпустил так легко, я это знаю. И потом, если ты смог быть путешественником, то для меня это будет просто легкая прогулка! — с самодовольной улыбкой, маскирующей нарастающую печаль и тревогу, закончил разговор юноша.

Отан проводил своего ученика до двери. Порывисто обернувшись, Саймон крепко обнял старика, чем сильно его удивил, сбивчиво, дрожащим голосом поблагодарил за все, что тот для него делал все эти годы, и быстро развернувшись, не дожидаясь ответа, ушел в темноту.

Теплая улыбка светилась на морщинистом лице старика, но вдруг лицо его потемнело: на подоконнике он увидел лосуна.

Величавая птица с темно-синим окрасом, блестящим в свете луны, острые глаза которой высматривали что-то в доме, вдруг стремительно пронеслась через всю комнату, расправив свои полупрозрачные крылья, схватила невесть откуда забредшую мышь, и тут же вылетела в ночь.

— Ах, чтоб тебя… — не удержался Отан.

Лосуны жили высоко в горах и почти никогда не спускались в долину. А если и появлялись, то это всегда было предвестием какой-то беды: засухи, болезней или даже войны.

— Милый мальчик, похоже, ты выбрал не самое удачное время для путешествия, — пробормотал Отан, слушая, как удаляется стук копыт все дальше и дальше от деревни.

Глава 3. Охота на воруса.

В один из полдней, когда солнце светило уже высоко над верхушками деревьев, двое стройных, хорошо сложенных юношей, держа в руках заряженные арбалеты, шли по небольшой, еле заметной в тени деревьев тропинке.

— Генгрэд, пора нам возвращаться! Уже три дня мы слоняемся в бесплодных поисках! Мы оба знаем, что все равно ты не станешь героем в ее глазах, и мы будем продолжать кормить комаров и пинать мильтов до бесконечности, — с нетерпением в голосе говорил высокий статный юноша с темно-русыми волосами, красиво обрамлявшими высокий чистый лоб. Одет он был в простую крестьянскую рубашку, поверх которой красовался жилет из грубого льна. Его одежда странным образом контрастировала с благородными и тонкими чертами лица, на котором особого внимания заслуживали глубокие и печальные серые глаза, а по тону его голоса легко было понять, что эту фразу в разных интерпретациях он произносит уже в сотый раз.

— Если мы друзья, то просто поддержи меня, а не занудствуй попусту, Вэйланд. Вот потому тебя многие и сторонятся! — отвечал ему юноша со светло-русыми локонами, одетый в длинный камзол темно-зеленого цвета, из-под которого виднелись дорогие сапоги тонкой кожи, украшенные искусными узорами. Он был необычайно красив: темные брови, выразительные, редкого фиалкового оттенка глаза, упрямая линия красиво очерченных губ и твердая линия подбородка. В нем легко угадывался представитель правящего аристократического семейства, и так оно и было.

— Ну конечно, дело ведь вовсе не в том, что мой отец пытался убить короля, к тому же еще и собственного брата, а мать моя — из Рейвуда, который здесь ненавидит чуть ли не каждый второй житель. Да что там каждый второй, — каждый первый! — глядя куда-то в небо, произнес Вэйланд, уголки изящного рта которого, как всегда, были искривлены в легкой усмешке. И только один человек знал, сколько горечи скрывается за этой наигранной полуулыбкой. Этим единственным человеком был принц Генгрэд, младший сын короля Эндории.

— Прости, я не хотел тебя задеть, — отозвался Генгрэд. Смутившись оттого, что невольно затронул больную тему, он отвернулся и сконцентрировал взгляд на выглянувшем из травы небольшом меховом шарике, глазки которого блестели яркими бусинами в разноцветной шерстке. А тот вдруг, резко вытянув тонкие лапки, удивительно легко и пружинисто отскочил от земли, оттолкнулся от дерева, и таким образом, отскакивая от всего, чего можно, ускакал в чащу леса.

— Ты сын короля, Ген, смущаться тебе не пристало. Принц должен всегда быть спокойным и величественным, а не краснеть, как девица, усиленно рассматривая мильтов, как будто видишь их впервые в жизни, а ведь их тут как помета на птичьем дворе! И уж тем более приходить в замешательство, разговаривая с собственным пажом! — бросил Вэйланд, обгоняя своего господина.

— Прекрати, Вэй, ты знаешь, что мы друзья, и я считаю тебя равным себе, а то, что король из-за преступления твоего отца приговорил тебя вечно ходить в пажах, мне кажется несправедливым. И — неразумным, — серьезно сказал принц, догоняя своего друга.

— Я должен быть благодарен ему за это, ведь он мог меня просто вышвырнуть или даже убить, как и отца, чтобы другие даже мысли не допускали покушаться на его жизнь, — возразил Вэйланд. — И даже приставил к своему сыну пажом. Да, навсегда. Да, это позор и унижение, но это лучше, чем воровать продукты на рынках, чтоб хоть как-то прокормиться. К тому же, сопровождая тебя на уроки, я и сам постигал науки, запоминал приемы фехтования и рукопашного боя. Так что…

— Хорошо, пусть так! — перебил его принц, — А то, что он отправил твою мать в далекий храм, в другом королевстве, чтобы она стала там бессловесной прислугой, разлучив навеки с единственным сыном, это достойно ли короля? Это жестоко, бессердечно и несправедливо!

— Ген, я помню наших отцов, когда мы были еще совсем детьми. Они никогда не ладили, но то, что сделал мой отец, непростительно, ибо никто не смеет поднимать руку на короля! — безапелляционно заявил Вэйланд. — Аристократ должен оставаться аристократом, и никогда не терять достоинства. При всем благородстве и следовании этикету, он должен быть жестким, чтобы не давать слабину и демонстрировать разницу между аристократом и простолюдином.

— Однако как сильно тебя это волнует, — поддел друга Генгрэд.

— Пусть я больше и не аристократ, но когда-нибудь надеюсь снова заслужить этот титул, не покупая его, как это делают сейчас многие горожане и даже зажиточные крестьяне, а на поле боя, как искусный стратег и хороший воин, — мечтательно произнес Вэйланд.

— Думаешь, с Рейвудом опять начнется война?

— Это неизбежно. Твоя сестра выходит замуж через неделю за знатного лорда из их земель, но приезжают лишь торговцы на ярмарку по этому случаю, да несколько членов его семьи на праздник, остальные явно не хотят здесь появляться: наши королевства не очень-то дружны с прошлой войны.

— Каким бы ни был мир, он все равно лучше войны, — отрезал сын короля.

Юноши приходились друг другу двоюродными братьями, но судьба бывает жестокой и несправедливой, отнимая у одних все и давая все, и даже больше, другим.

Младший брат короля Двэйна, ныне правящего в Эндории, по официальной версии, вознамерился узурпировать трон и покушался на жизнь короля. Версию эту королевские глашатаи обнародовали на городской площади, а также развезли грамоты с сим сообщением по всем трактирам и харчевням, обязав их владельцев в течение недели громко зачитывать это постояльцам.

Двэйн жестоко расправился с братом: его казнили на городской площади, убивая медленно и страшно, дабы и мысли ни у кого больше не зародилось поднять руку на короля! Семью его Двэйн пощадил, если можно считать пощадой заточение в далеком захолустье (которое постигло супругу узурпатора-неудачника) и лишение всех титулов и определение в вечные пажи собственного племянника. Им и был Вэйланд.

Генгрэд и Вэйланд молчали, погрузившись каждый в свои мысли, и вдруг услышали нечто схожее с воем, переходившим в мычание.

Крадучись, друзья стали продвигаться к источнику звука. Осторожно приблизившись к довольно большой поляне, они увидели омерзительное создание, с громким чавканьем жадно поедавшее еще живую косулю. Кожные покровы мерзкого существа были испещрены язвами, а места, свободные от язв, казалось, вот-вот лопнут из-за того, что тонкая кожа была натянута до предела. Венчала все это «великолепие» приплюснутая морда, настолько измазанная кровью косули, что едва заметны были на ней глаза-щелки под выступающими мохнатыми бровями, — единственной шерстью на теле. Острыми клыками, располагавшимися под тремя отверстиями, мерзкая тварь разрывала тело косули. Несомненно, это был ворус.

Обменявшись едва заметными кивками, юноши, стараясь не делать резких движений и не шуметь, начали целиться из своих арбалетов, прикидывая, куда лучше попасть.

В этот момент ветер сменил направление в сторону хищника и пожираемой им добычи. Резко вскочив на все свои шесть длинных лап, он кинулся на охотников со скоростью большей, чем у породистого скакуна. Болт из арбалета Генгрэда летел точно в глаз твари, но, обладая какой-то сверхъестественной реакцией, даже на такой скорости она успела отклонить голову, и болт лишь разорвал болтающееся ухо, начинающееся почти на макушке. Вэйланду повезло больше: его болт попал точно в переднюю лапу, раздробив кость. Однако это не остановило мерзкое порождение тьмы.

С гортанным мычанием, ударом левой средней лапы оно сбило пажа с ног и тут же попыталось вцепиться клыками в лицо Генгрэда, не успевшего выхватить меч. Принц пытался обороняться разряженным арбалетом, выставив его между собой и мордой существа, которое намертво вцепилось в ложе оружия, правой передней лапой придавив принца к земле. Левой передней и двумя средними лапами оно разрывало камзол и добиралось до легкой кольчуги Генгрэда…

Очнувшись и превозмогая боль от полученного мощного удара, Вэйланд бросился на помощь другу. Он издал громкий гортанный крик, чтобы заставить тварь поднять голову и повернуться к нему грудью, и когда ворус уже готов был совершить бросок, направил меч ему точно между ребер, туда, где у него находится сердце. Ложе арбалета Генгрэда с треском сломалось как раз в тот момент, когда меч вошел в тело твари. Задрав голову, она взвыла, чем немедленно воспользовался Генгрэд: выхватив кинжал, он воткнул его ворусу прямо в глотку, и тот свалился замертво, заливая принца своей кровью.

Кое-как вытащив друга из-под туши этого мерзкого создания, Вэйланд облегченно вздохнул и рассмеялся, наблюдая за тем, как Генгрэд безуспешно пытается стереть кровь с лица, только еще больше ее размазывая.

— Мог бы и запомнить уже, что у ворусов два сердца, и, проткнув лишь одно, его не убить, — отплевываясь, заговорил Генгрэд.

— Но тогда ты не получил бы возможности нанести решающий удар, убивший эту тварь. А теперь ты имеешь полное право заявлять, что убил воруса, и, благодаря этому, станешь настоящим героем в глазах возлюбленной, — серьезно проговорил Вэйланд. Однако внимательный взгляд сумел бы заметить смешинки, пляшущие в его глазах, которые при этом странным образом оставались все такими же печальными.

— Не понимаю, о ком ты, — тихо произнес принц.

— Да брось, Ген, не стоит стыдиться своих чувств, — как можно беззаботнее проговорил паж и добавил:

— Теперь нужно отрубить ему голову и взять ее с собой в качестве трофея, а то Эзельфледа не поверит, что ты убил чудовище, — усмехнувшись, сказал Вэйланд, доставая свой меч из мертвого существа.

— Да при чем здесь она? — покраснев (чего, однако, не было заметно под кровавыми разводами), сердито спросил будущий король, который в данный момент был похож больше на несчастную недоеденную косулю: весь в крови и изодранной одежде, которая пропиталась кровью и свисала как будто лохмотья кожи.

— Ах, простите, ваше высочество, мне ведь не велено замечать, как вы на нее смотрите! А также я не должен был заметить и то, что мы пошли на охоту как раз после того, как госпожа Эзельфледа в беседе со своими подругами упомянула, что недалеко от столицы завелось чудовище, и посему срочно нужен герой, который его победит, — нарочито наигранно и с шутовским поклоном произнес паж.

— Ты ошибаешься, просто я хотел избавить крестьян от опасности, да и любопытно было самому взглянуть на то, что здесь завелось, — гордо заявил Генгрэд, стараясь не замечать ерничества пажа.

— Конечно, вне всяких сомнений! И сколько раз до этого вам хотелось спасать жителей? А как называется в-о-о-н та деревня, помните? Нет? А ведь это ее жителей вы только что спасли от беды неминучей! И да, а зачем же это вы отрубаете голову ворусу? — с издевкой, но, впрочем, вполне беззлобно, закидывал вопросами своего господина Вэйланд, наблюдая, как принц бьет мечом по шее воруса, забыв, что там, в глотке твари, его собственный кинжал. Выругавшись и достав кинжал, принц одним махом отрубил голову, отдал ее Вэйланду и молча пошел к опушке леса, где они оставили лошадей.

Паж, убрав голову в кожаный мешок, еще раз посмотрел на убитого зверя и отправился вслед за своим господином, напевая песенку о том, как один влюбленный долго вздыхал о красавице и совсем потерял голову.

Они оседлали лошадей и направились в столицу. Паж неожиданно надолго умолк, и Генгрэд, чтобы хоть как-то отвлечься от жуткой картины громадных окровавленных клыков, которые были на две ладони от его лица, решил продолжить разговор, прерванный битвой с ворусом:

— Вэй, но ты ведь не считаешь, что хорошая война лучше худого мира?

— Почему нет? Война создает условия, в которых сильные становятся еще сильнее, условия при которых люди раскрываются, показывают, что у них внутри на самом деле.

— Что у них внутри показывают, говоришь? Ну да, после хорошего удара мечом все внутренности — как на ладони, — шутливо парировал принц.

— То, как человек справляется с опасностью, его поведение в тяжелых, ужасных условиях, которыми сопровождается война, вот что меня интересует. И жрец может перейти грань, если его поставить в условия, где другой вариант невозможен, — не обращая внимания на иронию Генгрэда, продолжил Вэйланд.

— Человек всегда должен оставаться человеком, а война своей жестокой и, зачастую, совершенно бессмысленной бойней либо ломает, превращая его в существо, живущее лишь инстинктами, либо оставляет такие зарубки и отметины в его душе и сердце, которые не залечить никогда, и которые будут мучить его до конца жизни.

— Ты ведь судишь по своему отцу, Генгрэд? — глядя прямо в глаза своему собеседнику, спросил Вэйланд.

— Возможно, и так. Война началась, когда король — наш дед — лежал при смерти, и войска повели в бой наши отцы. Мой отец был старшим братом, потому и командовал.

— Да, в той войне король Андалиона — Олуэн в обмен на мир отдал Рейвуду часть своих земель, и за это получил несколько отрядов войска для защиты своих северных и западных границ от монсенов, непрестанно атаковавших с гор, и от разных тварей, совершавших регулярные вылазки из дремучих Ноландских лесов. И тогда Мартин понял, что с легкостью сможет оттяпать кусок земель еще и от Эндории, напав не только с юга, но еще и с запада. Хороший такой кусок, аж до Орвульских гор, — показал свою осведомленность Вэйнланд.

— Разумеется, просто так отдавать свои земли никто не собирался, война разразилась ужасная, но отец в те времена был еще хорошим стратегом и храбрым воином. Он легко выигрывал битву за битвой, сам возглавляя своих людей в бою, но все же силы были неравны.

— Рейвуд значительно больше и по площади, и по населению, и рейвудцы могли вести затяжную войну, а мы нет, тем более на собственной территории. Благодаря тому, что береговая линия нашего полуострова вся изрезана и имеет огромное количество маленьких островков, с воды врагу к нам не подобраться, проход по суше защищен горами, большой армии сложно передвигаться по небольшим дорогам и тропам, да и защищать их легко даже небольшими отрядами. Но с материковой частью королевства все сложнее, — размышлял Вэйланд, «сев на любимого конька».

— Да, если раньше мы граничили с Андалионом — на западе и с Рейвудом — на юге, то перед началом войны Рейвуд был уже с двух сторон. В одном из боев мой отец получил серьезное ранение, почти полсотни дней он то приходил в себя, то снова впадал в забытье, и в это время командовал его брат и твой отец — Брутус, — продолжил этот экскурс в историю принц.

— Воины рассвета — Двэйн и Брутус, так их тогда называли, они ведь всегда любили наступать с первыми лучами солнца. Но пока Двэйн был болен, умер король, и мой отец решил заключить мир, отдав земли до Орвульских гор Мартину.

— Да, говорят, мой отец был в ярости, когда пришел в себя, но войска Рейвуда уже заняли все ключевые позиции, а наша армия была истощена. Он вернулся в столицу, занял трон, женился, и королева родила ему троих детей, но поражение в войне его сильно надломило…

— А мой отец тем временем женился на девушке из Рейвуда, даже не на аристократке, что сильно всех разозлило, однако его брат, кажется, не обнаружил недовольства, — дополнял историю Вейланд, — а после родился я, и отец обучал меня тому, что аристократ всегда должен быть выше простолюдинов и подчиняться только королю, а сам… — запнулся Вэйланд и надолго умолк.

В молчании принц и его паж подъехали к одной из деревень, и Вэйланд уже в сотый раз, наверное, за последний год спросил, привычно не ожидая конкретного ответа:

— Не желает ли ваше высочество поделиться историей о том, что именно говорил мой отец, в тот день, когда стал предателем королевства?

— Это было 12 лет назад! Я помню лишь, как в покои ворвался твой отец, и в руке у него был меч. Я спрятался. Того, что затем произошло, не видел.

— Я помню, что отец был в ярости в тот день. Он схватил меч, который был подарен ему королем за верную службу в знак особого уважения. Меч был очень красивый, украшенный драгоценный камнями, но вряд ли подходящий для боя: слишком уж неудобно лежал в руке из-за того, что лезвие было тяжелым. Да еще этот дурацкий громадный рубин у наконечника…

Да. Так вот, отец рвался в замок так, будто ему грозило нападение ворусов. Мама плакала и пыталась его остановить, но он лишь усадил ее на стул, а мне сказал: «Будь мужчиной, и оставайся рядом с мамой».

Я каждый день вспоминаю тот вечер, но не могу понять, что случилось. Как мог человек, учивший меня уважению к королю и заставляющий заниматься изо дня в день часами напролет, чтобы я стал достойным представителем королевской семьи, совершить такое? — вопросительно глядя на Генгрэда, закончил Вэйланд, прокручивая тот день в голове и вслух дублируя в тысячный раз.

— Я не помню, что там случилось, — упрямо стоял на своем принц, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, но так крепко вцепившись в поводья, что побелели костяшки пальцев.

— Ты просто не хочешь рассказывать. Пойми, в тот день я лишился всего: отца, матери, статуса члена королевской семьи — всего! Мое обучение продолжалось только, когда мне разрешали быть на занятиях при тебе, да и то, если я сидел в дальнем углу и не шевелился! Ну пойми же, — почти умоляюще проговорил он, — я должен, должен знать все, что тогда произошло! А еще я хочу знать, в какой именно храм отправили мою мать, — с тоской в голосе негромко добавил он.

Генгрэд мысленно возблагодарил небеса, увидев, что они уже въезжают в селение, и к ним бежит ватага деревенских ребятишек. Они окружили охотников и, крича и перебивая друг друга, стали расспрашивать, что за чудовище живет в лесу.

Запыхавшись, прибежал и староста деревни, который попытался отогнать «несносных сорванцов», как он выразился. «Несносные сорванцы», впрочем, обращали на него внимания не больше, чем на назойливую муху, и продолжали свои расспросы. Дети кричали, староста непрестанно извинялся, пересыпая речь бесконечными «благородными принцами», «высокими лордами», «вашими светлостями» и «безмерно уважаемыми господами».

Этот сумасшедший дом грозил затянуться до позднего вечера, так как было видно, что энтузиазм детей и славословия старосты поистине неиссякаемы.

В другое время подобная ситуация могла бы вызвать раздражение Генгрэда, но только не в этот раз. Почти благодарный этим добрым селянам, за то, что они прервали неприятный для него разговор, принц рассказал, что в лесу появился не кто иной, как страшный ворус.

— Ох, покровители небесные, — запричитал староста, — да как же это? Ведь всем известно, что ворусы живут в горных пещерах, а ближайшие горы в нескольких днях пути на север, отродясь их тут не было, — в ужасе затряс он головой.

— Ты смеешь сомневаться в словах моего господина? Знай свое место, простолюдин! — угрожающе проговорил Вэйланд, раздраженный тем, что их разговор с принцем снова ни к чему не привел.

— Да что вы, я бы никогда… даже в мыслях такого не было… — обезумев от страха возможной скорой расправы, залепетал староста. Прижав руки к груди, он начал истово кланяться и все норовил поцеловать сапог принца, который тот старательно отдергивал.

Чтобы положить всему этому конец, принц, не спеша, театральным жестом фокусника запустил руку в кожаный мешок, притороченный к луке седла, и вынул голову воруса.

Вместо того чтобы напугаться и кинуться врассыпную, детвора пришла в неописуемый восторг. Все хотели подойти посмотреть поближе, и даже потрогать клыки, и «вот эту вот шерсть», «а это что у него, брови?», «а почему у него три рта, а носа нет?», «а как же он дышит?», «ой-ой, смотрите, какие смешные уши — как лепешки!» …

— Ваш будущий король с легкостью, в одиночку, с одного удара обезглавил это чудовище, и так он будет расправляться со всеми, кто посмеет мешать жить честному люду! — громко, так, чтобы слышала вся деревня, прокричал паж.

Засим голова была вновь упакована в кожаный мешок, и друзья продолжили свой путь через деревню, до самых росстаней сопровождаемые старостой и его рассуждениями о том, что теперь с севера и с востока все больше разных тварей приходит, которых раньше тут не было.

Что-то в этих рассуждениях показалось Вэйланду странным, и он напряг слух и зрение, осматриваясь вокруг с удвоенным вниманием. Как оказалось, бдительность была не напрасной.

Оказалось, что многие местные жители косились на принца Генгрэда с явной неприязнью, а откуда-то из задних рядов донеслось даже что-то похожее на то, что «всем этим великородным негодяям из столицы уже недолго осталось», но, как ни вглядывался он в лица селян, определить говорившего так и не смог.

Миновав деревню, паж погрузился в мысли о том, что много непонятного происходит в последнее время, и звери, переселяющиеся в непригодные для них места, были лишь малой частью этого. Но тут голос Генгрэда вернул его к действительности.

— Зачем ты сказал им, что это я победил тварь, да еще и так легко?

— Ты — будущий король, люди должны видеть в тебе героя, а не… — тут Вэйланд запнулся, понимая, что чуть не брякнул лишнее. Несмотря ни на что, он испытывал к принцу самые теплые и дружеские чувства и не хотел его обижать неосторожным словом.

— …а не моего отца, — закончил за него принц, глядя прямо перед собой, чтобы не встретиться взглядами.

— Пойми, Ген, твой отец в последнее время ведет себя странно. Он превратился в бледную тень, в жалкое подобие самого себя. Его взгляд стал неживым и устремлен куда-то в вечность. Он не покидает замка, да что — замка, он и покои собственные покидает крайне редко. Народ понимает, что их король слаб, и в королевстве начинают твориться беспорядки.

— Беспорядки? О чем ты говоришь? — удивился Генгрэд.

— Да хотя бы о том, что советники открыто, от имени короля продают титулы, превращая простолюдинов в членов аристократических фамилий. За деньги можно купить титул лорда — это ли не беспорядки?! — с возмущением воскликнул паж. — Все смешалось, — с жаром продолжал он, — и аристократы теперь — это сидящий по трактирам пьяный скот, хоть и в дорогих одеждах, а не благородные и сильные люди, для которых превыше всего честь и справедливость.

— Но разве это справедливо, что титулы передаются только по наследству? — спокойно возразил Генгрэд.

— Нет, несправедливо, — с неохотой признал Вэйланд, — и все же люди, которые с трудом читают, не знают, что такое манеры и заняты только тем, как бы посытнее набить брюхо, недостойны титулов, — стоял он на своем. — Да, если ты блестяще проявил себя на войне или в мирное время — службой на благо королевства, то есть, если ты человек, действительно, достойный, ты можешь претендовать на титул. Но уж никак не купить его!

— А разве не бывает недостойных людей среди аристократов по рождению? — не уступал принц.

— Конечно, бывает, но реже, — нетерпеливо сморщился Вэйланд. — Да как ты не понимаешь, Ген, достойный человек не станет покупать титул, он постарается его заслужить! А та чернь, что становится сегодня аристократией на бумаге, натворит много бед, поверь мне!

— И все-таки я верю, что благородным может быть и конюх, а какая-нибудь принцесса — настоящей гадиной, — упорно стоял на своем принц. Щеки его порозовели, ноздри раздувались, так хотелось ему убедить друга в правоте позиции: все люди равны по рождению, не должно быть настолько привилегированного класса, который ест и пьет на золоте, в то время как весь народ едва сводит концы с концами.

Вэйланд знаком был с убеждениями принца, ибо это был не первый их спор.

— Опять ты о равенстве, Ген. Это утопия, пойми. Всегда были и будут те, кто правит, и те, кто им подчиняется. Всегда будет необходима машина правосудия и казни, потому что иначе народ не удержать от беспорядков и бесчинств!

— А я уверен, что каждому оступившемуся нужно давать шанс на исправление, а не отправлять его на плаху или гнить в темнице за малейшую провинность!

— Ты знаешь, как я люблю тебя, брат, — устало проговорил Вэйланд. — Но боюсь, что, когда ты взойдешь на трон, своими нововведениями ты уничтожишь королевство.

Генгрэд лишь нервно пожал плечами в ответ.

Начинало смеркаться, и молодые люди решили заночевать в придорожном трактире, а с рассветом вновь двинуться в путь.

Ближайший трактир не произвел на них приятного впечатления, но здесь были отдельные комнаты и относительно чистые кровати, чего в данный момент усталым путникам было вполне достаточно. Оплатив небольшую комнату с двумя кроватями, они отправили посыльного купить чистую одежду, чтобы заменить свою, превратившуюся в грязные и окровавленные лохмотья.

Мальчишка оказался шустрым и проворным малым, и вскоре переодевшись в простые грубые, но чистые рубашки и штаны, они спустились на первый этаж и сели за стол, который был весь исцарапан, а на краю столешницы виднелось засохшее бурое пятно. Что-то подсказывало Вэйланду, что пятно это было не от опрокинутой снеди.

— Мне — овощного рагу с кроликом и розового андалионского вина, — заявил Генгрэд и, прикрыв глаза, откинулся на жалобно скрипнувшую спинку стула.

— Ну-ну, — улыбнувшись, произнес Вэйланд, вставая из-за стола, — розового андалионского, ага, всенепременно…

— Что? — не поднимая век, которые налились свинцом от усталости, спросил Генгрэд. Не получив ответа, он открыл глаза и увидел, что паж куда-то исчез. Дремота тут же улетучилась, и он осторожно осмотрелся, пытаясь понять, куда исчез его друг, а заодно и оценить общую обстановку. Благо, стол их располагался в переднем углу и оттуда открывался прекрасный обзор не особенно прекрасного зала.

Какой-то пьяный простолюдин сладко спал, уткнувшись головой в тарелку, еще один, утомленный брагой и пивом, пытался выйти из трактира, с силой дергая дверь на себя, хотя открывалась она, как и полагается дверям в подобных заведениях, наружу. Были и такие, что просто сидели и молча напивались, заливая в себя кружку за кружкой…

«Неприятное местечко», — отметил про себя принц и тут же представил себя здесь с Эзельфледой. Нет, конечно, он не повел бы ее сюда без крайней нужды, и все же, будь она здесь, даже эта дыра стала бы прекрасной.

Из романтических мечтаний его вернули в реальность тарелки с едой, громко брякнувшие о стол. В тарелках было какое-то странное бурое месиво, в котором с некоторым трудом угадывались тушеные овощи и что-то, напоминающее мясо очень сомнительного происхождения. Рядом с тарелками встали две кружки с пивом. Поймав непонимающий взгляд принца, Вэйланд снисходительно улыбнулся:

— Друг мой, ты действительно думал, что здесь тебя обслужат за столом? Нет, мой дорогой принц, мы не в столице.

— Что это? — тыкая ложкой в тарелку со странной гущей, спросил принц.

— Мясное рагу с овощами. В кружках — пиво. Извините, ваше высочество, розового андалионского не подвезли.

— А что это за мясо? — брезгливо морщась, продолжал допытываться Генгрэд.

— Лучше не думай, а просто ешь, может, понравится, — неопределенно отозвался паж и с аппетитом принялся за еду.

Осторожно подцепив ложкой кусочек, Генгрэд попробовал блюдо. На вкус оно оказалось немного лучше, чем на вид. Принц принялся было есть, но на третьей ложке в зубах у него что-то застряло и странно хрустнуло. Оказалось — кусочек крысиного хвоста. Отшвырнув тарелку на пол, отплевываясь и задыхаясь от омерзения, он в состоянии был только без конца повторять: «Крысы, крысы…» Трактир разразился дружным хохотом, а трое пьяных в той степени, когда уже хочется куражу, глумления и прочего веселья, принялись издеваться над «неженкой» и «маленькой принцессой».

— Даже мы, аристократы, едим и не жалуемся, а ты, жалкий простолюдин, нос воротишь! — проговорил тучный мужчина с красным от частых возлияний лицом. Пуговицы на его жилете готовы были вот-вот отправиться в полет, как стрелы, пущенные из лука. «Видно, крысиная похлебка — довольно-таки питательное блюдо», — непонятно к чему мелькнуло в голове Генгрэда. А вокруг уже вовсю свистели и улюлюкали «титулованные особы», награждая его эпитетами, один другого отвратительнее.

— Это вы — аристократы? Да вы больше похожи на свиней, которые сдохли от чумы, раздулись и воняют! — с презрением проговорил Вэйланд, но тут же осекся, понимая, что рядом с ним принц, которого он должен защищать, а оружие они оставили в комнате. Но было поздно: он уже взмахнул красной тряпкой перед разъяренными быками.

— Ах ты, ублюдок! — завопил самый тщедушный из компании пьянчуг, и метнул кружку, целясь в голову Вэйланда, от которой тот с легкостью увернулся.

— Беги! — крикнул паж своему господину, пытаясь загородить его от нападавших.

— Именем короля, я приказываю всем остановиться! — отчетливо и громко произнес Генгрэд, — я — принц Эндории Генгрэд Эндорский, наследник короля и …

В этот момент прямо в голову ему прилетел чей-то крепкий кулак:

— Ха! А я тогда вообще сам король! — возопил нападавший, и тут же началась драка. Как это чаще всего бывает в питейных заведениях, драка бестолковая, но беспощадная и кровопролитная.

Вэйланд одним точным ударом (пригодился опыт жизни на улице) отправил «тщедушного», как он его окрестил, отдыхать под столом, но тут же был подхвачен «пивным животом» и грубо брошен спиной на стол.

В ушах у него зазвенело, перед глазами поплыли цветные круги, как сквозь туман отовсюду слышались крики и звон бьющейся посуды. Огромным усилием воли стряхнув оцепенение, Вэйланд, чудом увернувшись от следующего удара, перекатился со стола на пол, резко вскочил на ноги и тут же нанес несколько ударов противнику в его необъятный живот. С тем же успехом он мог бы упражняться с подушкой — результат был бы тем же. То есть, полное отсутствие результата. Он не успел до конца додумать эту глубокую мысль, как мясистая ладонь ударила его в ухо, заставив оказаться на полу и вновь ознакомиться с радужными узорами, которые не спеша продефилировали перед его внутренним взором…

Тряхнув головой, он увидел, как принц катается по полу, сцепившись с одним из «аристократов». Понимая, что необходимо срочно исправлять ситуацию, Вэйланд схватил отбитое от бутылки горлышко с острыми краями и вонзил в ногу «пивному животу», который уже примеривался для следующего удара. Тот взвыл и оступился, чем воспользовался бывший член королевского семейства и, ударив его по второй ноге, смог-таки повалить его на пол. Мощный удар головой в переносицу наконец-то успокоил толстяка. Он распластался на полу, а из его кармана вывалился свиток, скрепленный королевской печатью. Достаточно было поверхностного взгляда, чтобы понять, что это королевская грамота, дарующая титул аристократа владельцу сего документа. Скомкав и в ярости отшвырнув его подальше, Вэйланд бросился на помощь принцу, который уже хрипел в крепких тисках сразу двух нападавших.

Разбив бутылки об их головы и схватив принца под руки, он ловко протиснулся между дерущимися (никто уже не помнил, с чего все началось, и драка шла всеобщая, бессмысленная и жестокая), дотащил его до комнаты и закрыл дверь на засов. Упав на кровати, они молча переводили дух и приходили в себя.

— Ложимся спать. Утром во всем разберемся, — наконец проговорил изрядно потрепанный сегодня принц, откидываясь на подушку.

Возражений у Вэйланда не было.

Глава 4. Столица.

Утро встретило двух постояльцев трактира солнечными лучами, бьющими в глаза, и головной болью. Вэйланд, потирая ухо, в котором до сих пор звенело, начал собираться в дорогу, в то время как принц держался за распухшую бровь и пытался представить, как сейчас выглядит его лицо. К счастью, зеркала в комнате не оказалось.

— Ваш монарший лик после общения с вашим народом просто прекрасен, мой господин, — едва сдерживая смех, проговорил Вэйланд.

— Заткнись, — пробурчал Генгрэд и тоже начал собираться.

— Ах, как грубо, ваше высочество, разве этому вас учили на уроках королевского этикета? — не унимался паж. — И, кстати, это ведь была как раз та самая новая знать, которая «право имеет на титул не по рождению», по вашему убеждению, мой принц. Я видел королевскую грамоту у одного из них.

— Просто они не поверили, что я принц, — сказал Генгрэд, — а до драки дело довел ты сам, назвав их дохлыми свиньями.

— Дохлыми и протухшими свиньями, если точнее, — довольно заулыбался Вэйланд, облокотившись на дверной косяк.

— Если бы промолчал, никакой драки не было бы, — сказал Генгрэд, выходя из комнаты.

— Думаешь, они отстали бы? Ублюдки, которые вдруг почувствовали себя очень значимыми, благодаря подложной бумаге? Они пьют, валяются в грязи, бьют друг другу морды, ничего достойного в своей жизни не совершают и даже не пытаются. Такие встречают жертву, и, если не дать отпор, будут вгрызаться в нее, пока не разорвут, — с презрением в голосе проговорил паж.

Выйдя из комнаты и проследовав к выходу из трактира, они заметили, что в основном зале, на удивление, чисто, а трактирщик, который, вероятнее всего, убирался здесь всю ночь, дремал облокотившись на стойку. Генгрэд, чувствовавший вину за произошедшее, оставил мешочек с фольконами перед лицом спящего и отправился к выходу.

За трактиром, под навесом, стояли их привязанные кони, но вот мешка с головой воруса уже не было.

— Спасибо, что хоть седла оставили... А вот голову жалко, пусть и воняла, но могла произвести впечатление на благородных девиц. Особенно на одну из них, — подмигнув своему господину, сказал Вэйланд, вскакивая в седло.

— Странно, кому и зачем могла понадобиться эта голова? — искренне удивился принц.

— Может, отнесут ее знахаркам, а те уж придумают ей какие-нибудь лечебные свойства и намешают лекарств из глаз, языков и прочего. А может просто, чтобы похвастаться перед своей зазнобой, что победил такого монстра. Как собирался сделать ты. Перед Эзель.

— Да почему ты все время ее приплетаешь?! Я не скрываю, что у меня к ней чувства, но неужели из-за этого необходимо вечно вставлять ее имя куда надо и не надо! — возмутился Генгрэд.

— Признай, что она тебе нравится только потому, что она красавица, и что отказала твоему брату Гэйлону и тебе. Вряд ли еще найдется девица, отказавшая сразу двум принцам крови. Во всяком случае, мне о таком неизвестно.

— Моему брату едва ли вообще кто-то нравится… Давно от него не было вестей, — задумчиво проговорил принц.

— Думаешь, что-то случилось? — откликнулся паж.

— Не знаю. Все может быть. Ходят слухи, что в северных землях королевства появился человек, который исцеляет людей и рассказывает о том, как мы все неправильно живем, и скоро страшная смерть придет за каждым из нас, если мы не изменимся. Брат поехал с небольшим отрядом туда, чтобы во всем разобраться, — все также задумчиво произнес Генгрэд.

— Да, я слышал об этом. Поговаривают, что этот человек — первый, кто вернулся из Туманных земель, а когда-то был героем войны против Рейвуда. Если не ошибаюсь, его зовут Лисандром.

— От Гэйлона была весточка, что это все выдумки мошенников: так они обирали народ, заставляя верить в чудеса и жертвовать последнее, что у них было. Думаю, брат во всем разобрался и скоро вернется.

— Кажется, Гэйлон заявил, что отказывается от короны и хочет поехать в Андалион, чтобы стать Хранителем знаний? — неожиданно спросил Вэйланд, испытующе взглянув на принца.

— Да, он всегда был таким. Для него поиски истины дороже короны. Он сам по себе, и власть его не интересует, — грустно сказал принц.

— Как и тебя, ты ведь тоже не горишь желанием стать королем? — испытующе взглянув Генгрэду в глаза, спросил паж.

— Я хочу быть с Эзельфледой, хочу семью и спокойно жить подальше от всех забот, касающихся власти, но…

— …но став королем, ты сможешь спасти королевство, которое, при всем моем уважении к твоему отцу, буквально разваливается на части! — вскричал Вэйланд.

— Ты прав. И когда придет время, я приму корону и, надеюсь, ты по-прежнему будешь рядом. — Принц повернулся и с надеждой взглянул в глаза другу. Тот не отвел глаз и твердо ответил:

— Можешь в этом не сомневаться. Ты полон чести и достоинства, и я помогу тебе стать хорошим правителем.

Дальше друзья ехали молча. На въезде в столицу они разделились: Генгрэд поехал к дому своей возлюбленной Эзельфледы, дочери столичного банкира, а его паж направился в трущобы, где он жил в небольшой комнатушке над лавкой мясника.

Вэйланд неспешно скакал по улочкам города и рассеянно рассматривал развешанные повсеместно полотна с изображением королевского герба.

Герб претерпел значительные изменения во время войны с Рейвудом. До войны это был «Барсук, пьющий воду из реки», но нынешний король велел его изменить на «Барсука, рвущего когтями поверженного орла на фоне алого заката».

«Интересно, прибудет ли жених к дочери короля под гербом Рейвуда — огромным орлом, созерцающим людей и зверей у своих лап?» — мимоходом подумал Вэйланд.

Вэйланд понимал, что король уже совсем ничем не управляет, раз отдает свою единственную дочь за аристократа из Рейвуда, который даже не был принцем крови. Ходили слухи, что казна совсем пуста, и эта свадьба была нужна, чтобы ее пополнить. Рейвудцы платили большие деньги за возможность обрести королевский статус.

На дорогах зверствовали разбойники, многие деревни перестали платить налоги в казну, а новоявленная «знать» на местах не гнушалась набивать фольконами свои карманы, запугивая крестьян и вымогая у них последнее. Помощи ждать было неоткуда, разве что от богини-покровительницы, но и она была глуха к их страданиям.

Небольшие города, особенно на севере королевства, из последних сил старались быть очагами спокойствия посреди бушующих грабежей и убийств, но не особенно в этом преуспевали. И все-таки народ искренне верил, что однажды король наведет порядок, хотя все происходящее говорило об обратном: на улицах с самого утра пьянствовала стража и пугала скорее добропорядочных жителей, нежели воров и грабителей, которых становилось больше день ото дня, и единственное, что хоть как-то их сдерживало — это они сами. Убивая друг друга.

Небольшое столпотворение на дороге привлекло внимание Вэйланда. Приблизившись, он увидел, что средоточием толпы был местный купец, владевший небольшой лавкой, где обычно продавались книги, чернила, палочки для письма и рисования и бумага.

Купец крепко держал за шкирку белого кота и чуть не плача о чем-то кричал, но гул толпы его заглушал. Вэйланд остановился позади толпы, но спешиваться не стал, чтобы видеть происходящее поверх голов столпившихся зевак.

В это время люди стали расступаться, и он увидел, что к центру происходящего движутся трое стражников в форменных легких шлемах, которые были им сильно не по размеру. Самый невысокий из них и вовсе нес шлем в руках, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что если он его наденет, то утонет в нем, как в ведре. Двое других без конца поправляли свои шлемы, но они вполне надежно удерживались на их ушах. На груди красовались увесистые металлические нагрудники, а за спиной развевались плащи алого цвета, которые сразу выделяли их в любой толпе. Обуты стражи порядка были в тяжелые ботинки с железными набойками, клепками и подковами, которыми громко цокали по каменной мостовой.

— Всем молчать! — прозвучал низкий и грубый голос одного из стражников. Похоже, он был главным в этой троице. Гомонящая толпа тут же смолкла.

— Что ты здесь устроил, книжник? — страшно выпучив мутноватые от частых возлияний глаза, потребовал от купца ответа стражник.

— Г-господин, — начал, заикаясь, купец, — ч-чернила все разлиты, п-палочки изгрызаны, одна из к-книг изодрана и, п-прошу п-прощенья у в-вашей милости за столь интимную п-подробность, — тут торговец понизил голос до шепота, — вообще, м-м-м… использована как ночной горшок! И все этот п-паршивец к-котяра! Вот я и требую найти его хозяина, чтоб все убытки возместил! — заголосил купец, да так сильно, что задрожали и заколыхались все его подбородки, коих паж насчитал целых три.

Кот был толстый, ухоженный и, в отличие от торговца, абсолютно невозмутимый. Он был настоящим красавцем: белоснежным, с блестящей на солнце шелковистой шерстью, только лапы были синими от чернил. Лицо стражника не выражало никакого интереса к происходящему, но толпу надлежало разогнать, и тогда можно было вернуться к игре в карты или гонту. Стражник молниеносно принял решение:

— Так. Кота зарубить и бросить нищим. А хозяину этого шерстяного недоразумения — все до последней монеты выплатить за причиненный ущерб!

— Это, кажись, кот господина Грэгори, королевского защитника, — присмотревшись к коту, заметил маленький стражник со шлемом в руках.

— А какой котик-то красивый, — тут же изменил курс главный стражник, — зарубить такого было бы верхом жестокости, да, кыса? Кис-кис-кис, — потянулся он было к коту, но тот повел в его сторону холодными голубыми глазами и стражник, передумав, заложил новый галс:

— Да и много ли он там попортил-то? Стоило из-за этой мелочи крик подымать?

— Н-е-е-е-т, у Грэгори кот рыжий, да и из замка никогда не выходит, а этот, скорее всего, торговцу из Рейвуда принадлежит. Тому, что вчера приехал в столицу, он как раз продает несколько животных, — вступил в разговор до этого молчавший стражник.

— Точно, эти рейвудские совсем своего места не знают. И коты у них. Такие же. Так. Кота зарубить, труп предъявить рейвудцу, и пусть в два раза больше отдает, чем испорчено, — довольно разулыбался главный стражник, предвкушая легкие деньги.

— Да нет там котов ни у кого, там все животные дикие: лесные да горные, домашних они не привозили сроду. А вот у Эзельфледы, дочки банкира Фредерика, как раз такой. Да точно он! — это опять вставил маленький стражник.

— Эзельфледа? Господин банкир, говоришь… Хм-м… Нет, что ни говори, а кот все-таки распрекрасный, ну как на такого сердиться можно? И вообще, как бы тебе, дураку, господин банкир счет не выставил, за то, что чернила оставляешь, где попало, вон котик выпачкался весь, бедняга, — забирая кота из рук купца, окончательно решил главный страж.

— Но как же так, кто возместит мне все убытки? — утратив от возмущения испуг и перестав заикаться, начал было протестовать несчастный купец.

— А что это за книга у тебя теперь испорчена? — не выпуская кота из рук, неожиданно поинтересовался главный стражник.

— «Сказания об империях», господин стражник. Между прочим, очень редкая книга, мне ее из самого Андалиона доставили по личному заказу! — гордо произнес хозяин лавки.

— Ах, ты импе-е-е-рии восхваляешь, — зловеще протянул королевский стражник, — может, надеешься на то, что Рейвуд захватит наше королевство и создаст новую империю? Взять его, парни, нужно провести с ним разъяснительную работу, — радуясь, тому, что смог, как ему казалось, ловко разобраться с проблемой, прокричал стражник, мерзко осклабившись.

Зеваки начали молча расходиться по своим делам, а кричащего что-то о справедливости купца стража уже заводила в ближайший проулок…

Вэйланд знал, чем все заканчивается, когда стража обещает «провести разъяснительную работу»: хозяин лавки проваляется где-нибудь в овраге у дороги, избитый до полусмерти, потом, если повезет, придет в себя, приползет в лавку и никогда не станет вспоминать об этом случае.

С этими мыслями королевский паж двинулся дальше по направлению к своему жилищу.

Каждый раз проезжая по лабиринту из узеньких улочек и переулков, коим являлись все окраины столицы, Вэйланд задумывался о том, как этот город был возведен и о днях его расцвета…

Много лет назад, Грэгори Эндорский, первый вошедший в историю из его семьи и увековечивший их фамилию в прошлом, заложил здесь небольшой замок для обороны от возможных атак со стороны океана. Говорят, что он был скорее торговцем, нежели воином, но об этом уже сложно говорить, ведь спустя столько лет, после огромного количества войн и не меньшего числа моров, историю могли переписать неоднократно. Однако не вызывало сомнений, что насколько он был умен и богат, настолько же был жестоким и коварным: города, которые имели более выгодные для торговли места, вдруг стали подвергаться разграблениям и поджогам именно при появлении Грэгори, а дороги он прокладывал и развивал добычу ископаемых так, чтобы все свозилось к его замку. Вот именно отсюда и начала разрастаться будущая столица…

Прямо от замка брали начало широкие улицы с прекрасными домами, в которых не зазорно было жить богатейшим людям из разных городов, а с этими людьми ехали поближе к замку и крестьяне, ведь здесь было безопасно, и стража круглые сутки патрулировала окрестные места.

Шли годы, и к моменту распада империй здесь уже был крупный город, которым правили потомки Грэгори. Разрастался он с огромной скоростью, что привело к поглощению ближайших посевных земель. Город был окружен высокой каменной стеной, за которой почти сразу начинались пригородные ремесленные посады, которые появились тут совсем недавно, так как места в городе для них уже не нашлось. А дальше — огороды и пахотные участки горожан, тянущиеся до самого леса.

Неподалеку от замка, стоящего на небольшом холме, красовался собор, который когда-то был небольшим храмом, а главная дорога, идущая от замка, вела на огромный рынок, на котором можно было найти все, что душе угодно.

Однако ярмарки устраивали всегда за крепостными стенами города, потому что даже городская площадь не могла вместить всех желающих в них поучаствовать.

С течением времени кто-то из правителей решил, что не стоит строить широкие улицы для простолюдинов, и теперь все окраины столицы и пара крупных ее районов состояли из узких улочек, где самая обычная повозка проезжала с трудом, а в некоторых местах ее даже приходилось проталкивать. В одной из таких улочек и жил Вэйланд. Каждое утро он встречал в своей маленькой комнатушке, где с трудом помещались кровать и небольшой стол, а сразу после скромного завтрака (если повезет) он сломя голову мчался в замок, в котором жила его королевская родня.

Вэйланд часто задавался вопросом, почему король решил жить в замке, ведь совсем недалеко стоял роскошный дворец, который был постоянной резиденцией для королевских семей на протяжении долгого времени. Замок был хорош и величествен снаружи, но совершенно не подходил для того, чтобы в нем жить. Ведь строился он как укрепление, как место пребывания в случае осады, поэтому здесь всегда было сыро, по всем помещениям гуляли сквозняки, да и красотой внутреннего убранства он не отличался, несмотря на то что некоторые залы расширили и украсили гобеленами, чтобы устраивать там пиршества.

Да еще и Тюремная башня… Она стояла совсем рядом и являлась частью замка. Неизвестно, с каких пор она стала тюремной, ведь изначально это была самая красивая и самая большая башня замка, которую отстроили, чтобы издалека следить за подступающим врагом. Но со временем из алькеров сделали камеры для знатных особ, а часть подземелий, которыми были соединены замок и башня (и, поговаривают, что и собор, и другие важные здания столицы) приспособили под камеры для отребья, ожидающего либо казни, либо отправки на вечные работы в шахты под неусыпным надзором стражников.

Отец Вэйланда, несмотря на свою королевскую кровь, был брошен в одно из подземных узилищ… И каждый раз при взгляде на Тюремную башню, Вэйланд невольно задавался вопросом, почему брата короля лишили даже такой малости — ожидать казни в верхних камерах.

Он старательно гнал от себя эти мысли, ибо ничего, кроме тоскливой безысходности они не приносили. Ответа на этот вопрос он не знал. Единственный человек, которого он мог спросить об этом, Генгрэд, либо отмалчивался, либо старался перевести разговор на другую тему. Поэтому Вэйланд старался убедить себя, что это не его дело, и нужно, видимо, смириться с тем, что он никогда не узнает всей правды. А может, она и не нужна вовсе, эта правда? Однако эти мрачные мысли давили на него своей гранитной тяжестью, пока он проезжал по узким улочкам, с домами, которые буквально нависали над ним. Но как только Вэйланд оказывался на широком проспекте, выныривая из затхлости, серости и грязи в царство света и свежего воздуха, тяжелые мысли отступали и затаивались где-то в своем укрытии, чтобы настигнуть его вновь, когда перед глазами предстанет величественная Тюремная башня…

Центральные улицы города были застроены богатыми лавками, домами зажиточных горожан и пестрели яркими красками, притягивая к себе восхищенные взгляды. Здесь бурлила жизнь: двигались нескончаемые потоки людей, о чем-то вещали глашатаи на площади, мчались изящные кареты и живописные кавалькады — все это куда-то устремлялось и спешило…

Уже подъезжая к дому, Вэйланд заметил в мутном окне трактира давешнего толстяка-лжеаристократа, который показывал всем присутствующим мертвую голову воруса и, размахивая руками, что-то живо рассказывал. Развернув лошадь, Вэйланд направился к трактиру.

Тихонько войдя и сев за спиной толстяка, который держал голову твари, паж решил послушать его лживые россказни.

— … и эта тварь бросалась на меня, на самого Гарета! И из-за того, что я боролся с ней голыми руками, пришлось бить ее прямо головой, от этого у меня и разбито лицо, но как только она начала слабеть от моей хватки, я выхватил свой меч и всадил его прямо в голову! — увлеченно живописал толстяк, — и сразил ее наповал! Вот это и отличает меня от простого люда, поэтому я теперь — знать! — хвалился самозванец.

— А лапы его вам шкуру не попортили, ваше недоблагородие? — поинтересовался Вэйланд.

— Да какой там, все четыре поломал одну за другой! — не заметив издевки, отвечал Гарет.

— Жаль, что у воруса их шесть, и все аристократы об этом знают, ведь о них рассказывают на занятиях, — негромко сказал паж.

Гарет резко развернулся и тут же узнал своего давешнего врага:

— Ах ты, гаденыш, я думал ты уже в другое королевство убежал после вчерашнего.

— Ты не настолько сильно воняешь, чтоб убегать от тебя так далеко. А вот голову, которую ты украл, надо бы вернуть, — спокойно, но с нажимом произнес Вэйланд.

— Э, да это же сынок рейвудской шлюхи и братца короля, который хотел его убить, да ничего у него не вышло! — выкрикнул кто-то из посетителей трактира.

— Ах ты, тварь ничтожная! Да как ты вообще смеешь разговаривать со мной, аристократом, без должного почтения! Ладно! Я сегодня добрый. Поцелуй мой сапог и вали отсюда, — развалившись на стуле, развязно проговорил толстяк, пытаясь закинуть на стол ногу в грязном сапоге.

Поняв, что про битву с ворусом рассказ окончен, народ разбрелся по трактиру. Рядом с Гаретом осталась пара-тройка его прихлебателей, которые были с ним в недавней потасовке в придорожной харчевне.

— Поцеловать и можно уйти? Только и всего-то? — с кривой ухмылкой переспросил Вэйланд.

— И побыстрее! А потом — можешь валить к свиньям собачьим! — произнес один из прихлебателей, обнажив гнилые зубы и демонстрируя в рукаве широкий кривой нож.

Доставать оружие в столичном трактире, даже такого невысокого уровня, как этот, могли себе позволить только полные идиоты. Убийство каралось смертной казнью, и даже если по счастливой случайности убийца избегал страшного наказания, он становился изгоем. С ним не общались, не имели никаких дел, ибо какие могут быть дела с человеком, который отнял жизнь не на поле битвы? Особенно серьезно отстаивали соблюдение этого непреложного закона банкиры и богатые купцы. А если учесть, что истинная власть в любом королевстве сосредоточена в руках самых богатых людей, то понятно, почему закону этому следовали все неукоснительно. Надо признать, это позволяло сохранить относительный порядок в столице.

В голове Вэйланда все еще звучали оскорбительные слова, сказанные в адрес его доброй и несчастной матери. Он подошел к Гарету:

— Говорить мне с вами недосуг, да и о чем такая чернь, как я, может говорить с таким высокородным господином, как вы, поэтому примите вот это, — далее его кулак, повторяя вчерашнюю траекторию, вновь угодил прямиком в переносицу, отчего толстяк вместе со стулом повалился на пол и затих.

Приятели Гарета кинулись к Вэйланду, пытаясь взять его в кольцо, отрезав путь к отступлению. Юноша молниеносно оценил ситуацию и решил, что сможет управиться с этой кучкой жалкого отребья. Он швырнул стулом в того, что был пониже ростом и пожиже, и тут же развернулся к наступающему на него бритоголовому парню, встав в стойку, которой его обучили еще в детстве. К немалому его удивлению, парень принял ту же стойку. «Что ж, достойный противник», — мелькнула мысль, а в следующую секунду Вэйланд втянул голову в плечи и, заметив, что его противник, смещая корпус, переступил с ноги на ногу, ловко увернулся от прямого удара, и сам нанес удар противнику в челюсть. Бритоголовый рухнул, как подкошенный, но оклемавшийся от удара «пивной живот» уже был на ногах, а гнилозубый кружил вокруг, как гиена, сужая круги и пытаясь ударить ножом.

Не однажды участвовавший в уличных драках Вэйланд с легкостью увернулся от замаха ножом, нанес сильнейший удар ногой в грудь гнилозубому и начал отступать в сторону выхода. Это оказалось не так-то просто, так как толстяк, стремясь взять реванш, размахивал кулаками, как мельница, а бритоголовый уже поднимался на ноги…

Ситуация начала выходить из-под контроля, и Вэйланд выхватил меч из ножен, висящих на его ремне. Гарет сделал то же самое и, кивнув в сторону бритоголового, с угрозой произнес:

— Ты даже не понимаешь, малый, с кем ты связался. Ты ударил сына Фергюса, второго по богатству банкира столицы!

— Взять с меня нечего, так что это меня мало волнует. Челюсть его скоро заживет, а вот от удара меча он может и не оправиться… — многозначительно поглядев на клинок, произнес Вэйланд.

В ту же минуту толстяк попытался рубящим ударом отсечь руку королевского пажа, но последний с легкостью успел отдернуть руку и, сделав шаг, ударил Гарета носком сапога в пах. От этого болезненного удара толстяк выронил меч и упал на колени, но двое его приятелей, не теряя времени, тут же пошли в атаку.

Отступая, Вэйланд не заметил валяющейся на полу тарелки с остатками каши, и, наступив на нее, поскользнулся и грохнулся о пол. Понимая, что сейчас его проткнут мечом, он неожиданно осознал, что не чувствует страха неминуемой гибели. Он чувствовал лишь злость и досаду от того, что падет от руки какого-то отребья. Бесславная смерть, что и говорить…

— Именем короля, прекратить! — голос, вне всякого сомнения, принадлежал принцу Генгрэду, который, не теряя времени, отшвырнул замешкавшегося от неожиданности бритоголового. Тот отлетел к столу, ударился об угол и затих. Однако за принца тут же принялся обезумевший от злости и боли от унизительного удара в пах толстяк Гарет. Сцепившись, они покатились по полу, и Вэйланд, свалив ударом кулака второго приятеля толстяка, бросился на помощь другу, безуспешно пытавшемуся ослабить хватку толстяка на своей шее.

И тут взгляд его упал на неподвижное тело бритоголового — сына местного банкира, о котором что-то угрожающее кричал Гарет. Он смотрел остекленевшими глазами в потолок, а из-под его головы медленно натекала густая бурая жижа. Юноша перевел взгляд выше и увидел окровавленный угол стола. Бурая жижа, несомненно, была кровью, тело сына банкира, несомненно, было остывающим трупом, а за дверью трактира уже слышались голоса королевской стражи, которая во все времена является в самое неподходящее время…

Несколько часов спустя, Вэйланд, в рубахе из дешевой грубой ткани и в оковах на руках и ногах, стоял в Тронном зале. Каждое его движение стерегли два стражника, держащие наготове свои алебарды.

У стен зала сидели несколько человек в дорогих одеждах. Одни их туфли из искусно обработанной козлиной кожи стоили как несколько этих самых коз, а для того, чтобы описать их одежды, потребовалось бы несколько часов.

В Тронном зале, действительно, заседали представители богатейших людей столицы королевства. Они сверлили взглядами королевского пажа, который стоял в центре зала, и смотрел в окно над троном короля, разглядывая грозовые тучи, нависшие над столицей.

Внезапно распахнулась небольшая боковая дверь по правую сторону от трона короля, и все встали со своих мест. Однако вместо короля перед взорами присутствующих предстал мужчина лет тридцати, с худощавым лицом, которое уже начало покрываться тонкой сеткой морщин: они притаились в уголках проницательных голубых глаз, залегли глубокими складками вдоль крыльев орлиного носа и расчертили, как листок для письма, высокий лоб. Одет он был просто и без затей, но довольно дорого: его узорчатый камзол небесно-голубого цвета и желтые шоссы с крепкой кожаной подошвой стоили, по меньшей мере, увесистый мешочек золотых фольконов. Голову его венчала жестяная корона. Уверенно усевшись на трон короля, шут (а это был именно он) спокойно произнес:

— Не стоит так резко вскакивать, когда я вхожу, господа. Достаточно лишь склониться в поклоне и обращаться ко мне «Ваша светлость».

Находившиеся в зале первые люди королевства недовольно зароптали вполголоса, усаживаясь на места и делая вид, что не видят и не слышат наглеца, которого невесть зачем держат при дворе. Вдруг один из банкиров, чьи пухлые губы лоснились, как переспелые вишни, а похожие на сосиски пальцы были сплошь унизаны перстнями, посмотрев на трон, потребовал:

— Либо проваливай отсюда, шут, либо развлекай нас!

— Ах, ну, разумеется, я выбираю второе! Ведь это моя работа — развлекать это благородное, изысканное общество! Пожалуй, я вам спою! — вскакивая с трона, произнес шут.

«Изысканное общество» старательно отводило глаза, делая вид, что их вовсе не интересуют кривляния наглеца, однако, нет-нет, да и поглядывали, что он там еще придумал? А шут, «подыгрывая» себе на воображаемой лире, запел:

Бывал наш мир един для всех,

Но много зим с тех пор минуло,

Теперь лишь шут подарит смех,

Чтоб горе вас не захлестнуло.

В следующий момент он уже перебежал на другую сторону зала, где гордо восседали лорды, и уже в другой манере продолжил:

Король с ума сошел давненько,

И в королевстве полный хаос —

Теперь убийства тут частенько:

Будь счастлив, просто просыпаясь.

Он исполнил этот куплет, глядя на стоявшего в оковах Вэйланда и тут же устремился к толстогубому банкиру, который с ним заговорил, и, заглядывая в его глаза снизу вверх, еле слышно и почти с угрозой пропел:

Вы все здесь любите смеяться,

Особенно других дразнить,

Пора за это извиняться,

Ведь всех вас скоро хоронить.

Богатей громко возмутился:

— Да как ты смеешь, жалкий шут! Да я тебе на кол посажу посреди столицы за твои нелепые угрозы!

Однако его тут же прервал молодой звучный голос, в котором слышался металл:

— Полно вам бесноваться, сир Бэйлор! Вы находитесь в присутствии короля.

Эти слова принадлежали молодому человеку, стоявшему у трона, на котором уже сидел седовласый мужчина с короной на голове и полуприкрытыми веками. Кожа его была мучнисто-белой, какой она часто бывает у затворников, годами не выходящих на свежий воздух. Иссохшее раньше срока, некогда крепкое тело было закутано в мантию сине-зеленого цвета — цвета королевства, под ней, ближе к шее, проглядывала камиза, а ноги были босыми. Весь его довольно неряшливый внешний вид говорил о том, что совсем недавно он лежал в постели. Он и сейчас был далек от всего этого высокого собрания и молча смотрел куда-то поверх правого плеча Вэйланда.

Присутствующие повскакали со своих мест, выражая уважение королю, но тот не обратил на это никакого внимания.

— Прошу меня простить, ваше высочество, — проговорил банкир, обращаясь к юноше, — я не заметил, как вы вошли с его величеством. — Он склонил голову в знак почтения.

Шут приблизился к трону и встал рядом с королем, широко улыбаясь.

— Здравствуй, Вэйланд, давно мы с тобой не беседовали, — произнес принц Гэйлон, старший брат Генгрэда.

— Мне очень жаль, что долгожданная беседа с вами, ваше высочество, проходит в таких м-м-м… стесненных обстоятельствах. Во всяком случае, для меня, — учтиво склонив голову, произнес паж.

— Знаешь, Вэйланд, мне всегда импонировало, как в тебе удивительным образом сочетаются манеры аристократа, наглость грабителя и жесткость законника, — все так же спокойно и ровно произносил старший сын короля.

— Да о каких, ради богини-покровительницы, манерах вы говорите, ваше высочество?! Он убийца, весь в своего отца! От союза преступника и шлюхи могло родиться только такое недоразумение! Он убил моего сына, отдайте его мне, и я сам буду его судить! — кричал один из банкиров, все это время не сводивший ненавидящего взгляда с Вэйланда.

— Сир Фергюс, я прошу вас успокоиться и вести себя достойно. Как бы ни было вам тяжело, вы находитесь в Тронном зале, а не на базарной площади, — резко произнес Гэйлон.

Фергюс замолчал, продолжая сверлить взглядом заключенного.

— Как принц и его паж оказались в грязном трактире на окраине столицы? И правду ли докладывают стражники о том, что ты, Вэйланд, убил отпрыска Фергюса? — начал заседание королевского суда Гэйлон.

— Все верно, я его убил. Я пришел в трактир, Гарет оскорбил меня, и началась драка. Мой господин, принц Генгрэд, подоспел лишь к концу и хотел мне помочь, но было уже поздно: я убил человека.

— Ты совершил преступление, которое карается смертной казнью. Ты знаешь об этом?

— Да, ваше высочество. А потому, перед лицом неминуемой смерти, позвольте высказать то, от чего давно болит душа. Да, я прислуга и знаю свое место, но я не могу смириться и молчать, видя, как королевство разваливается, а знатью становятся жалкий сброд. Эта чернь полагает, что королевские грамоты с купленными титулами — это пропуск во вседозволенность. Гарет и его компания — яркий тому пример. Я не испытываю сожаления, что начал эту драку и убил одного из этих ублюдков, отец которого купил ему титул, вместо того чтобы воспитать сына достойным человеком.

— Да как он смеет!

— Казнить мерзавца!

Лорды и банкиры поднялись со своих скамей, и, потрясая кулаками, требовали немедленной расправы над «этим наглецом».

Принц поднял правую руку, и все стихло. Вэйланду показалось, что на лице Гэйлона промелькнула легкая улыбка, когда он говорил, а вот шут откровенно смеялся, наблюдая за реакцией знати.

— Не в твоем положении произносить такие речи, Вэйланд. Генгрэд сейчас с лекарем: Гарет чуть не выбил из него дух, а сам скрылся в городе. Его найдут и будут судить по закону, ибо он осмелился поднять руку на принца крови! Он будет казнен на городской площади, — как только воцарилась тишина, произнес Гэйлон.

— Придется палачу освежить в памяти навыки отрубания головы, ибо повесить Гарета вряд ли удастся: тушу Гарета ни одна веревка не выдержит! Ха-ха. Это смешно, и здесь можно смеяться, досточтимые господа, — вставил шут, рассматривая собственные ногти.

— Оглашаю вердикт! — раздалось вдруг с трона. Это неожиданно для всех заговорил король, который до сих пор безучастно смотрел в пустоту. - Повелеваю Вэйланда, сына Брутуса, навсегда изгнать из королевства Эндория. Если же он объявится в этих землях, то будет немедленно казнен. Слово короля — закон для подданных. Да будет так, как я сказал.

С мест послышался возмущенный ропот, а Фергюс, не удержавшись, возопил:

— Он убийца, он должен заплатить своей жизнью!

— Он и так заплатил, — тихо произнес король Двэйн, так тихо, что услышали это лишь его шут и старший сын. Затем король встал и скрылся за дверью, ведущей к его покоям.

С Вэйланда сняли оковы, и шут повел его к выходу, надев на него свою жестяную корону и крича о том, чтобы знать не становилась на пути у великих людей, чем приводил присутствующих в новую ярость.

Фергюс не сделал с места ни шагу, лишь смотрел на дверь, за которой скрылся король.

— Вам пора, сир Фергюс, не стоит здесь оставаться. Идите домой и скажите, что убийца был строго наказан, — уходя, бросил Гэйлон, даже не взглянув на того, с кем говорил.

Через час, на выходе из столицы, Вэйланд стоял и смотрел на замок, который величественно красовался на возвышении в самом ее центре, и готовился к отбытию в изгнание.

Двум стражникам было поручено проводить его до границы и убедиться, что он покинет королевство. Вэйланд думал о том, как чувствует себя Генгрэд, и знает ли он, что его верный друг навсегда покидает королевство…

— Ваша преданность принцу поражает, господин Вэйланд, — как будто прочитав его мысли, заговорил шут, до сих пор находившийся рядом.

— Я не господин и обращаться так ко мне неуместно. Но причем здесь моя преданность принцу?

— Вы защитили честь своего господина ценою собственной жизни. Это ли не преданность?

Вэйланд молчал.

— Вы удивительный человек, Вэйланд, — продолжал шут. — Вас унизили и растоптали, истребили вашу семью, а вы мечтаете вернуть величие стране, которая лишила вас всех званий, сословий и состояния и низвела до прислуги. Нет, я решительно не понимаю вас!

— Что тебе непонятно, шут? — не сразу отозвался Вэйланд. — Я люблю эти земли. Здесь прошло мое детство. Я был счастлив тогда… — Он опять помолчал. — Королевство — это не стены замка, не лорды и банкиры. Это… это… — он запнулся, подыскивая нужные слова, — это дух родины! Именно тогда силен человек, когда он наполнен духом родной земли. И еще люди. Простые и добрые труженики, которые возделывают эту землю, и честные лорды, которых, увы, становится все меньше… — горькая улыбка искривила безупречную линию красивого упрямого рта изгнанника.

— Что ж, я понял, — проговорил шут. — Вы — человек, который искренне хочет вернуть былое величие Эндории, но никогда не сможет взойти на ее трон. Эту миссию должен исполнить Генгрэд. Поэтому вы так пылко защищали его честь. Все верно, кто ж пойдет за королем (а принц, несомненно, вскоре займет трон), который убил, пусть и ненароком, какого-то аристократа в пьяной драке? — это мудро и благородно, господин Вэйланд. Позвольте уж мне оставить это «господин».

— Как тебе будет угодно, шут. Ты уж присмотри за Генгрэдом. Наш принц так благороден и добр, и так увлечен идеей всеобщей справедливости, что просто не способен увидеть козни и коварство, — сказал юноша, усаживаясь в седло.

— Пока я жив, я всегда буду рядом с ним. Берегите себя, господин Вэйланд, да благословит вас богиня-покровительница. Надеюсь, мы еще встретимся! — кричал он вслед изгнаннику, удаляющемуся от городских ворот Дорта в сторону Рейвуда в сопровождении двух стражников.

Городские ворота с грохотом закрылись. Шут постоял еще немного, затем резко развернулся и легкой пружинистой походкой зашагал к центру столицы.

В замке его ожидало важное дело.

Глава 5. Сад королевы

Ощерив огромные клыки, на него надвигалось нечто страшное, похожее на воруса, но голова чудовища странно напоминала толстяка Гарета, только без волос и с испорченными зубами. «Странно, — мелькнула мысль, — у чудовищ тоже бывают плохие зубы? Вот уж никогда бы не подумал!».

В этот момент с леденящим душу хохотом чудище прыгнуло ему на грудь, повалив наземь, и он ощутил смрадное дыхание из огромной пасти…

Вскрикнув, Генгрэд очнулся и рывком сел на постели, тут же скривившись от резкой боли, пронзившей голову. Отвернувшись от ярких лучей солнца, пробивавшихся сквозь щели в неплотно задернутых занавесях, и прикрыв рукой глаза, он ощутил ладонью влажную ткань, которой была обвязана голова. Когда рассеялась пелена перед глазами, вызванная приступом боли, принц увидел королевского лекаря, дремавшего над книгой. Главный медик королевства, как и всегда в последнее время, был под властью зеленого змия и мерно посапывал, уронив голову на грудь.

Генгрэд решил его не будить, а выбраться из покоев и выяснить, что с ним произошло. Первая попытка встать на ноги оказалась неудачной: он тут же повалился на постель, обхватив голову руками, и застонал от пульсирующей боли в затылке.

Его стон потревожил лекаря. Пробудившись от хмельной дремоты, он вперил бессмысленный мутный взгляд в лицо принца, будто пытаясь вспомнить, кто это, и что он тут делает. В молчании сторон прошло не меньше минуты. Тем временем резкая острая боль в голове Генгрэда уступила место тупой ноющей, и он обратился к лекарю:

— Что со мной? Как долго я в постели?

Лекарь, жадно осушив кубок и утерев губы тыльной стороной ладони, ответил:

— Вы здесь уже два дня, ваше высочество. Вот как принесли вас из того треклятого трактира, так и лежали все в полузабытьи. Удар вам сильный по голове достался, а я вам кровь пускал, примочки делаю, слежу, чтобы хуже вам не стало, день и ночь не отхожу, клянусь богиней-прародительницей! Первый раз сомкнул глаза от усталости, ваше высочество! Вот ей-ей, не лгу! — скороговоркой проговорил врачеватель, приложив для убедительности обе руки куда-то поверх объемистого живота, где, надо полагать, располагалось вместилище его совести.

— Вот как? А что же… Что происходит в замке? Вернулся ли брат? Где Вэйланд? Почему его нет здесь? — забросал Генгрэд лекаря нетерпеливыми вопросами.

— Так ведь к свадьбе подготовка идет — и в замке, и в городе. Того, кто вас ударил, ищут до сих пор, все закоулки в столице излазали — он как в воду канул! Брат ваш вернулся из похода ровнехонько к вечеру того дня, как вас прилож… кх-м… как вас ударили. А пажа вашего Вэйланда осудили и из королевства изгнали, — изредка икая, судорожно сглатывая и с вожделением посматривая на полупустую бутылку, проговорил лекарь.

— Что? Изгнали Вэйланда?! За что? Почему? — вскрикнув, вскочил и снова упал на ложе принц, держась обеими руками за голову.

— Потому, брат мой, что наш отец решил его помиловать, — раздался от двери глуховатый вкрадчивый голос, — и не отправил его на виселицу за убийство аристократа, а изгнал из королевства, запретив появляться здесь когда-либо под страхом смерти. А досточтимый Фергюс, отец убиенного, на всех углах без устали поносит короля за слишком мягкий, по его мнению, приговор.

— Приветствую вас, ваше высочество, — вскочил и склонился в учтивом поклоне лекарь.

— Здравствуй, брат, — не без усилий повернул Генгрэд голову в сторону вошедшего Гэйлона.

— Я рад, что ты, наконец, вышел из забытья, — обратился Гэйлон к младшему брату, — а тебе, врачеватель, — с иронией проговорил он, адресуясь лекарю, — нужно уйти сейчас, если не хочешь услышать то, за что потом придется тебя казнить, — слегка усмехнувшись, договорил старший из принцев.

Тому не нужно было повторять дважды. Пятясь к двери и непрестанно кланяясь, он сыпал уверениями в своей лояльности королевскому семейству…

Остановив лекаря движением руки, Гэйлон взял со стола изрядно початую бутылку с дешевым вином и бросил ее лекарю со словами:

— Забери-ка свое пойло, а то вдруг еще протрезвеешь и сделаешь случайно что-то полезное.

Тот ловко подхватил бутылку, суетливо поклонился, продолжая пятиться, и, наконец, налетев с размаху спиной на дверной косяк, развернулся и ретировался, закрыв за собой тяжелую дверь.

Гэйлона — старшего сына короля Двэйна — обитатели замка считали «книжным червем», ибо он проводил большую часть своего времени за книгами и в беседах с Хранителями, специально приглашенными королем из Андалиона. Несмотря на то, что его крайне редко видели верхом на коне, в доспехах и с мечом в руках, все же он вызывал какой-то необъяснимый страх у тех, кто оказывался рядом. Завораживала его неспешная, но при этом очень значительная речь, которой обладают люди, наделенные уверенностью, что их будут слушать и слышать. Завораживали его странная блуждающая улыбка и немигающий пристальный взгляд, от которого сжимались внутренности. Все это вкупе привело к тому, что Гэйлона сторонились, на всякий случай, но к решениям его прислушивались и знатные лорды, и богатейшие люди королевства, считая их взвешенными и мудрыми.

— Ты, как всегда, любезен, Гэйлон, — не преминул попенять ему Генгрэд. Нет, большого уважения к королевскому лекарю он также не испытывал, но и обращения такого не понимал. Однако развивать излюбленную тему о всеобщем равенстве не стал, ибо сейчас его мысли всецело занимал вопрос о судьбе друга.

— Расскажи мне, брат, что случилось с Вэйландом? — задал он вопрос.

— Я уже сказал тебе то, что знаю. Возможно, это ты расскажешь мне, что произошло в трактире и как, а главное, с какой целью вы туда прибыли? — усаживаясь на стул и закинув ногу на ногу, отозвался старший сын короля.

Генгрэд знал, что требовать от брата ответа немедленно — бессмысленное предприятие, ибо если тот не отвечал сразу, то ответ этот либо вообще не последует, либо дан будет, когда придет время. И определять это «время» будет сам Гэйлон.

— Я помню лишь, что мы вернулись в первой половине дня с охоты и разъехались: Вэйланд поехал в свое жилище, а я… мне хотелось немного проехаться по городу, — слукавил Генгрэд, не желая признаваться, что он отправился прямиком к дому Эзельфледы.

— По-видимому, охота прошла удачно, раз ты поскакал хвалиться перед Эзельфледой, — как будто подслушав его мысли, с улыбкой произнес Гэйлон.

— Но… С чего ты это взял? Разве я хоть слово сказал о ней? — густо покраснев, проговорил Генгрэд.

— Дорогой братец, если ты в городе, но при этом не в замке, то значит искать тебя надо где-то рядом с Эзельфледой. Ну а, поскольку сразу после охоты ты отправился к ней, значит, было чем похвалиться… Думаю, — убитым ворусом, — сплетя пальцы в замок и глядя в окно, немного рассеянно говорил Гэйлон.

— Так ты и про воруса знаешь? — продолжал недоумевать Генгрэд.

— Мне все за тебя рассказывать? — с едва ощутимым нетерпением в голосе проговорил Гэйлон. — Братец, ты совершенно не умеешь лгать: сразу теряешься и прячешь взгляд. Так что просто расскажи, как все было.

— Хорошо. Я и впрямь ехал сообщить Эзельфледе о том, что чудовища больше нет, и жителям окрестных деревень, о которых она так беспокоилась, больше ничего не угрожает. Но дома ее не оказалось, потому что она отправилась на поиски своего кота, который сбежал из дому и пропал где-то. А голову воруса у нас украли, — добавил он.

Гэйлон никак не отреагировал на сообщение о пропаже охотничьего трофея и продолжил расспросы:

— И, конечно, услышав о сгинувшем где-то в недрах столицы котике, ты сразу же понесся к Вэйланду, который знает город как свои пять пальцев, чтобы он помог тебе его найти? — не столько спрашивая, сколько утверждая, говорил Гэйлон, отходя от окна и усаживаясь к столу, лицом к Генгрэду.

— А затем, — продолжил он, — ты увидел людей, выбегающих из трактира, услышал, как трактирщик зовет стражу, что, к сожалению, не редкость в последнее время, увидел в окно своего пажа и бросился ему на помощь. Теперь поведай мне, что произошло после этого?

Генгрэд тяжело вздохнул, поморщился от очередного приступа головной боли, но попытался восстановить события того дня:

— Я спрыгнул с лошади и быстро вбежал в трактир, как раз в тот момент, когда Вэй начал падать, а двое бандитов нависли над ним, намереваясь порубить мечами, пока самый толстый из них корчился от боли на полу. Я подбежал к парню с наголо обритой головой, он был ближе всех, и изо всех сил отшвырнул его в сторону. То же хотел сделать и со вторым, но в ту же секунду ощутил удар, отлетел к стене, а на моей шее сомкнулись мертвой хваткой пальцы толстяка. Видимо, ярость придала ему сил. Он приподнял меня над полом, скрежетал зубами у самого моего лица, изрыгая проклятья… Дальше все, как в тумане: кажется, Вэйланд бежал к нам, запнулся… нет, все — дальше темнота.

— Дальше толстяк почему-то разомкнул железную хватку на твоей шее и мощным ударом сбил тебя с ног. Удар был так силен, что, вне всяких сомнений, он хотел отправить тебя к праотцам. Его ищут сейчас.

— А что произошло с Вэйландом? — осторожно поинтересовался младший брат.

— Когда вошла стража, ты лежал без сознания, а Вэйланд бил головой о пол несчастного сына Фергюса. Тот умер. Гарет, тот толстяк, изловчился сбежать, пока стража отвлеклась на твоего пажа. Третий сразу сдался и сейчас сидит в Тюремной башне.

— Это невозможно! Вэйланд никогда не впадал в приступы необузданной ярости или неконтролируемой жестокости! Да, он может быть вспыльчивым, безрассудно смелым, он всегда готов постоять за себя: его сиротское детство научило его простой мысли, что рассчитывать в этой жизни можно лишь на собственные силы. Но так войти в раж, чтобы убивать ради убийства… Нет, на него это совсем не похоже! — горячо воскликнул Генгрэд.

— Однако на суде он признал свою вину. Скажу больше, он даже произнес пламенную речь напоследок, которая прямо-таки зажгла всех, кто был в зале… Вот так, братец.

Гэйлон направился к двери, и, обернувшись в дверном проеме, заметил:

— Признайся, а ведь тебя не удивило, что наш отец его пощадил? — не дожидаясь ответа, он вышел.

Ближе к вечеру того же дня Генгрэд почувствовал себя лучше, но при этом абсолютно не понимал, что ему делать и поэтому либо лежал в постели, либо бесцельно бродил от окна к столу и обратно. Он размышлял о том, что как будущий король, обязан быть на свадьбе сестры, важнейшем событии последних лет, но желания участвовать в этом политизированном представлении у него не было. Тем более, что его любимая сестра Гвенлиэн выходит замуж только потому, что считает это первым шагом к настоящему примирению двух не особенно дружных королевств.

Единственное, в чем он не сомневался, так это в том, что должен разыскать друга. И сделать это нужно немедленно, потому что…

Мысли его были прерваны самым прекрасным звуком из всех когда-либо им слышанных:

— Рада приветствовать вас, ваше высочество, надеюсь, вам стало лучше? — присев в легком реверансе, произнесла девушка в роскошном платье синего бархата, отделанном золотыми позументами и отороченном по краям лифа и рукавов дорогим мехом.

Принц замер от неожиданности, молча глядя на темноволосую красавицу с яркими глазами медового цвета, в которых, как всегда, горели лукавые золотистые искорки, сообщавшие о неуемной энергии и редкой прозорливости их владелицы. Пышные локоны обрамляли мягкий овал прекрасного лица, пухлые розовые губки приоткрыты в слегка надменной улыбке: прелестница прекрасно сознавала, как действует ее чарующая красота на беднягу Генгрэда.

— Позволите мне войти, ваше высочество? Если я невольно нарушила ваше уединение, я сейчас же уйду, — продолжила она, понимая, что ждать реакции принца придется долго, и сделала неопределенное движение, как будто и впрямь намереваясь уйти.

— Нет, нет, что вы, милая Эзельфледа, — отмер, наконец, принц, стоявший столбом, — я очень рад вашему приходу! — С этими словами Генгрэд метнулся к стоявшему у окна креслу, смахнул с него какой-то предмет белья, вновь покраснев до самой макушки, и неловким взмахом руки предложил прекрасной гостье присесть, одновременно чувствуя, как наливается свинцом и становится неуклюжим и неповоротливым его крепкое тренированное тело.

Так было всегда в присутствии Эзельфледы. Не было исключением и сегодня. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог с собой поделать: эта девушка одним своим появлением выбивала его из седла.

Вот и сию минуту он вдруг отчетливо ощутил свои руки. Нет, не то чтобы он не ощущал их до этого, но сейчас они висели, как две бестолковые гири, вытянувшись, казалось, до колен. Надо сложить их на груди: и удобно, и как-то так значительно, что ли… Нет, выглядит глупо и напыщенно — тоже мне, великий полководец. Лучше убрать их за спину. Нет, тоже не годится. Как заключенный. Или старый учитель. Подбочениться, что ли? Ну да, как торговец на рынке. О, боги, да куда же их деть-то?! И как же глупо он выглядит, наверное!

Мудрецы говорят, что человек, который не боится выглядеть глупым в глазах окружающих его людей, — непобедим. Что ж, он, Генгрэд, к числу непобедимых не относится, это факт. Ибо худшим из зол было для него предстать пред ясными очами Эзельфледы жалким недоумком. Каким он и чувствовал себя в данную минуту.

Гостья внимательно наблюдала за его манипуляциями с руками и не прыснула от смеха лишь потому, что это доставляло ей немалое удовольствие. Не каждой выпадает такая удача, созерцать, как принц крови, наследник престола, который к тому же умен и хорош собой, мучительно краснеет и ведет себя в вашем присутствии как перепуганный ребенок перед строгим учителем.

Когда же Генгрэд, теряя последние душевные силы, уже принял решение лечь на пол, закатиться под кровать и остаться там навсегда, девушка вновь заговорила:

— Ваше высочество, простите, что доставила беспокойство своим неожиданным визитом. Я лишь хотела справиться о вашем здоровье. Простите меня, я, пожалуй, пойду, — довольно улыбаясь, прощебетала Эзельфледа.

— Останьтесь. И, пожалуйста, называйте меня просто Генгрэд, я уже неоднократно просил вас об этом, — пробормотал принц, понемногу приходя в себя.

— Хорошо, ваше высочество принц Генгрэд, — все с той же неуловимой улыбкой произнесла она.

— Нет, вы не поняли: не надо никаких «высочеств».

— Хорошо… Генгрэд, — слегка запнувшись, ответила девушка.

На мгновение Генгрэду показалось, что вместо искренней улыбки он увидел на лице Эзельфледы явную усмешку, но уже в следующий момент постарался выбросить это из головы и, стремясь переменить направление беседы, скороговоркой выпалил:

— Как видите, я вполне здоров и намеревался сейчас пройтись по королевскому саду. Смею надеяться, что вы составите мне компанию, ибо отказа я не приму. Ведь страждущим не отказывают в столь малой просьбе, не правда ли?

— Только если прогулка будет недолгой: я обещала отцу вернуться до наступления темноты, — согласилась красавица. — Я буду ждать вас в галерее… Генгрэд.

С этими словами, изящно подобрав подол платья, Эзельфледа вышла.

Наспех приведя себя в порядок, Генгрэд выскочил из покоев, и, спустя несколько минут, уже шел рядом с прекраснейшей девушкой Эндории по живописной садовой аллее из искусно подстриженных кустов и редких сортов цветов и растений.

Сад, располагавшийся во внутреннем дворе замка, был предметом неустанных забот и заслуженной гордости королевы. Много лет назад она загорелась идеей создать эту прекрасную жемчужину королевства. Она заказывала купцам из Рейвуда и Андалиона семена редких цветов и декоративных трав, которые не встречались в Эндории. Дороже всего ценились те, что произрастали в труднодоступных землях, и, следовательно, были диковиной для всех. С тех пор гости, бывавшие в королевском замке, непременно желали взглянуть на прекрасный «Сад королевы». Ухоженные аллеи, необычные цветы и невиданные растения всевозможных цветов и оттенков, воздух, напоенный приятными ароматами, — все это неизменно расслабляло и располагало гостя к доброй беседе. Как часто именно прогулка по саду спасала королевство от очередной ссоры с соседями…

Разумеется, Генгрэд знал о чудодейственной силе королевского сада. Поэтому и пригласил возлюбленную именно сюда. Здесь он вновь почувствовал себя уверенно. Ну, почти уверенно.

Эзельфледа вдыхала ароматы и восторгалась красотой сада.

— Не понимаю, как прекрасный цветок с таким чудесным запахом может расти на болотах? — проговорила вдруг девушка, остановившись возле большого яркого цветка с редкой экзотической окраской.

— Вам знакома болотная роллия? Но откуда же? — удивился принц.

— Я видела в книгах Хранителей рисунки с этими цветами, — сказала дочь банкира, — но всегда мечтала увидеть их в жизни, своими глазами.

— Болотная роллия насколько прекрасна, настолько же и коварна: своим прекрасным запахом, прекрасными цветами она заманивает добычу. Любое насекомое, которое прикоснется к ее лепесткам, тут же попадает в смертельную ловушку: роллия захлопывается, пронзая жертву отравленными шипами, и… попросту съедает добычу, как обычный хищник. А сколько путников погибает в болотной трясине, привлеченные ее красотой! — Принц на мгновение умолк, задумчиво глядя на прекрасный цветок. — Знаете, было настоящим чудом вырастить этот цветок здесь, ведь он привык к болотистой почве.

Но Эзельфледа уже не слушала: отойдя на несколько шагов вперед по аллее и, зажав нос изящными пальчиками, она озиралась вокруг в поисках источника неприятного запаха.

Генгрэд невольно улыбнулся. Такую реакцию он предвидел.

— Это начало цветения алгуса, — пояснил он.

— Вы хотите сказать, что этот отвратительный запах исходит от цветка?! Что ж, наверное, он так прекрасен, что это извиняет его… м-м-м… аромат? — брезгливо сморщив носик, проговорила Эзельфледа.

— Вот он, взгляните сами. — Принц раздвинул высокие стебли, окружающие цветок.

— Что? Вот это недоразумение вы называете цветком?

— Это удивительный цветок, Эзельфледа. Все самое чудесное, что в нем скрыто — впереди, и если вы посетите Сад осенью, то…

— Да, да, возможно, вы правы. — недослушав принца, рассеянно проговорила Эзельфледа, занятая своими мыслями.

Легкая тень набежала на лицо Генгрэда, но уже через мгновенье, он, как ни в чем ни бывало, продолжил беседу:

— После несчастья с моей матерью многие цветы погибли. Садовники разленились и уже не так трепетно относятся к саду, как это было при ней.

— Мне искренне жаль, что с вашей матерью произошла эта трагедия. Она была прекрасной королевой, усилиями которой королевство удерживалось от распада.

— Хотите сказать, что сейчас королевство распадается? — с искренним интересом заговорил принц о политике, которую всем сердцем ненавидел. Однако с Эзельфледой он готов был обсуждать любые темы, будь то даже проблемы снижения курса фолькона или вопрос о происхождении мильтов.

Эзельфледа же, судя по всему, в вопросах политики чувствовала себя как лосун в поднебесье:

— Вы же знаете, ваше высочество… простите, — Генгрэд, что сейчас происходит. От беззакония, царящего за пределами столицы, повсюду убийства, грабежи и разбой. Поговаривают, что северные земли давно уже живут, не зная толком, кто находится у власти, и появляется все больше людей, которые считают, что пора отделяться от умирающего королевства, чтоб не пропасть вместе с ним. А новая «аристократия» лишь подливает масла в огонь, считая, что теперь они равны чуть ли не богиням-покровительницам, — уже без своей обычной учтивой улыбки произнесла дочь банкира, глядя принцу прямо в глаза.

Генгрэд, как всегда, пришел в легкое замешательство от прямого и пристального взгляда своей возлюбленной, но все же нашел в себе силы ответить:

— Совсем недавно я слышал нечто подобное от моего друга.

— От Вэйланда, надо полагать? — быстро спросила Эзельфледа.

— Вы знакомы? — удивился Генгрэд, почувствовав, как что-то кольнуло его в области сердца. Какое-то неясное предчувствие то ли беды, то ли… Он не успел додумать, потому что Эзельфледа с жаром продолжала:

— Знакомы? Пожалуй, да. Когда ваш отец лишил его титула и изгнал из замка, вся столичная знать на него ополчилась. Ему позволили жить при мяснике, в какой-то кладовой, куда кое-как впихнули подобие кровати. Первое время он жил там совсем один, всеми покинутый, всего лишенный и никому не нужный. Его тайком подкармливала жена мясника, чья лавка располагалась неподалеку, а он за это помогал ей в черной работе. Понемногу он приходил в себя и стал выбираться в город, ища, где бы заработать на миску похлебки и кусок хлеба. Я часто видела, как его прогоняли подальше от домов знати и очень жалела беднягу.

Однажды, втайне от всех, я собрала немного еды, подождала, пока он снова не объявится, и вынесла ему. Я очень хорошо помню, как жадно смотрел он на вяленое мясо, свежий хлеб и яблоки, лежащие в корзинке. Я была уверена, что он схватит еду и убежит, чтобы немедленно все это съесть… Но, неожиданно для меня, он твердо сказал, что не возьмет еду, даруемую ему из милости. «Скажите, госпожа, — спросил он меня, — что я могу сделать, чтобы заработать ваше подношение?» Он назвал меня «госпожой», но смотрел прямым и твердым взглядом, и было в его глазах что-то такое, чего я до сих пор не могу забыть: затаенная боль, опустошенность и… сила. Да, недюжинная сила! Даже вот такой: исхудавший от голода, в убогих и грязных лохмотьях, в которые очень быстро превратилась его одежда, он горделиво не принимал подачек. Я поняла, что оскорбила его своей жалостью. Нет, он вовсе не желал забывать, кем он был по праву рождения, и одним взглядом дал это понять, ничуть, при этом, не унизив меня.

И я попросила нашего конюха, давать хоть изредка мальчику какую-нибудь работу и, благодаря этому, часто его видела. А потом, как вы знаете, ему была дарована «монаршая милость»: его назначили вечным пажом вашего высочества, и вы стали добрыми друзьями. Вот и вся история нашего знакомства, — заключила Эзельфледа.

— Вы так хорошо чувствуете и понимаете его, милая Эзель? — испытующе взглянув на Эзельфледу, спросил принц.

— Понять его непросто, но мне бы очень этого хотелось! — мечтательно проговорила девушка. — Кстати, я слышала, что его изгнали из королевства за убийство в трактире. И вы тоже были там? — задала неожиданный вопрос Эзельфледа.

Она развернулась лицом к принцу, взгляд ее лучистых глаз вновь стал серьезным и пристальным: лукавые искорки куда-то исчезли, а на смену им пришло какое-то темное пламя, горевшее в глубине этих удивительных глаз. Как же она хороша! Кажется, он все бы отдал, чтобы увидеть в этих глазах хотя бы слабый отсвет той любви, которую он испытывал к этой прекрасной девушке. Он был бы самым счастливым человеком в Эндории, да что там — в Эндории, — он был бы самым счастливым во всех землях близ Срединного моря!

Красавица Эзельфледа смотрела на него приветливо, но…

— Признайтесь, Эзель, что на самом деле вы пришли узнать о происшествии в трактире, а вовсе не затем, чтобы справиться о моем здоровье? — с печальной улыбкой произнес принц.

— Состояние вашего здоровья — результат происшествия в трактире, — уклонившись от прямого ответа, сказала Эзельфледа.

— Не хочется вас расстраивать, но, к сожалению, то, что вас интересует, моя память не сохранила. Простите, если разочаровал вас, — с горечью в голосе сказал принц.

Он вкратце передал ей, что произошло в тот день, опуская ту подробность, что по возвращении в столицу побывал у ее дома.

Разочарованная тем, что не услышала интересовавших ее подробностей происшествия, Эзельфледа утратила интерес к беседе и поспешила откланяться:

— Рада была повидаться с вами, ваше высочество. Надеюсь, вы скоро восстановите свои силы. Мне жаль прерывать нашу беседу, но пора возвращаться домой: уже почти стемнело. — С этими словами девушка учтиво улыбнулась, склонила голову в вежливом поклоне и развернулась, чтобы покинуть сад.

— Я ведь просил вас не называть меня… — начал было принц, но как только девушка обернулась, осекся, встретившись с ее почти холодным взглядом. — Спасибо за визит и доброй вам ночи, Эзельфледа.

Постукивая каблучками, девушка устремилась к выходу, оставив принца в замешательстве, растерянности и неудовольствии от собственной нерешительности.

Красота сада как-то неуловимо померкла с ее уходом, и, глядя на яркие соцветия, Генгрэд вдруг отчетливо увидел их серыми и пожухлыми под первыми утренниками. Он вздрогнул и провел по лицу ладонью, прогоняя неприятное видение…

Глава 6. Незнакомец в черном

Прошло несколько дней с той встречи. Генгрэд безучастно бродил по коридорам замка, не обращая внимания на суету и переполох, царившие вокруг в связи с подготовкой к свадебной церемонии.

Проходя в очередной раз по одной из пустынных галерей, он был выведен из задумчивости волной ледяного воздуха, которая внезапно окатила его и пронизала насквозь, заставив вздрогнуть и поежиться. Где-то в подсознании ворохнулся безотчетный страх, который, впрочем, тут же рассеялся.

Генгрэд оглянулся вокруг, и внимание его привлек темный силуэт. Он готов был голову дать на отсечение, что минуту назад никакого силуэта впереди себя не видел! Однако в это самое мгновение неясная человеческая фигура находилась с той стороны галереи, которая была обращена к внутреннему двору. Очевидно, кто-то любовался Садом королевы.

Осторожно пройдя несколько шагов по направлению к незнакомцу, Генгрэд смог его рассмотреть. Это был довольно высокий человек, одетый в длинное черное одеяние. Голова его была надежно укрыта от посторонних взоров просторным капюшоном. Когда принц проходил мимо, фигура развернулась на звук шагов, а затем склонилась в знак приветствия. Лицо по-прежнему оставалось в тени капюшона. Принц кивнул незнакомцу и устремился было дальше, однако что-то побудило его оглянуться, и он не стал противиться этому.

Обернувшись, он увидел, перед собой худощавого мужчину средних лет. Незнакомец откинул с головы капюшон и вполне дружелюбно улыбался. Но улыбался он только тонкими бледными губами, в то время как его холодные серо-голубые глаза были лишены какого-либо выражения и казались прозрачными, как льдинки. Это немного пугало. Прямой хрящеватый нос, высокий лоб, длинные, до плеч, волосы, чуть тронутые сединой, наводили на мысль, что перед вами человек благородного происхождения. Он был бы даже привлекательным, но впечатление портил цвет лица: оно было бледно той нездоровой бледностью, которую можно наблюдать у людей, долгое время просидевших в подземелье. Или, пуще того, — уже умерших. Кроме того, две глубокие вертикальные морщины пересекали его лоб. Все вместе это придавало лицу незнакомца болезненный и утомленный вид.

— Вы прибыли из Рейвуда? Сопровождаете жениха? — поинтересовался Генгрэд, понимая, что надо что-то сказать, ибо пауза неприлично затянулась.

Незнакомец неопределенно качнул головой. Генгрэд подошел ближе, с интересом разглядывая черное одеяние незнакомца, на котором при ближайшем рассмотрении оказались неясные узоры. Лишь под прямыми лучами солнца, которое неожиданно вышло из-за туч и осветило галерею ярким светом, Генгрэд смог различить, что узор этот изображает солнце, прячущееся за вершинами гор.

— Впервые вижу такое одеяние в стенах замка: обычно в подобном платье ходят прислужники храмов. Правда, их одежды скромнее: серые и без узоров, — увлеченно разглядывая замысловатый узор, сказал принц.

— Это подарок одного из жителей Андалиона за оказанную мною помощь его семье. Это было довольно давно, — зазвучал под сводами галереи голос, который хотелось слушать и слушать, как прекрасный музыкальный инструмент.

— Узор изображает восходящее солнце? — боясь показаться излишне любопытным, все же спросил принц.

— Мне тоже хотелось бы, чтобы так оно и было. Но это закат, — звучал удивительно мелодичный, чарующий голос незнакомца.

— Как же возможно это определить? — непонимающе взглянул на него Генгрэд.

— Этого нельзя увидеть глазами. Но это можно почувствовать, — ответил незнакомец.

— Прошу простить мою невежливость: я начал задавать вам вопросы, не представившись, — спохватился Генгрэд.

— Вам нет нужды представляться, ваше высочество. Любой, кто находится в этом замке, обязан знать всех членов королевского семейства. К тому же, задачу значительно облегчают фамильные портреты, которые есть во всех парадных залах. Меня знают под именем Лиса, — склонился незнакомец в учтивом поклоне.

— Лис? Какое странное у вас имя, — все еще продолжая рассматривать узор, рассеянно проговорил принц.

— Поговаривают, что, когда моя матушка производила меня на свет, в дом пробралась лиса. Она улеглась неподалеку и как будто успокаивала своим видом, будто сама богиня сошла на землю, дабы проконтролировать благополучное рождение ребенка. А когда я появился на свет, лисы уже и след простыл.

— Интересная история, — заметил принц, удивившись про себя, для чего это взрослому человеку измышлять о себе такие легенды.

— Интересная. Но только не для того, кто рассказывает ее каждый раз, чтобы объяснить свое имя, ваше высочество.

В отличие от льдистых глаз, улыбка Лиса была открытой, теплой и притягательной. Хотелось тут же улыбнуться ему в ответ и рассказать обо всем, что на душе. И даже поплакаться и попросить совета. Эти мысли промелькнули в голове Генгрэда, и он подумал: «Какой странный, необычный и… приятный человек! Если бы только не его глаза…».

— Вы чем-то обеспокоены, ваше высочество?

— Честно говоря, в последнее время у меня много, как мне кажется, совершенно нерешаемых проблем, — откликнулся Генгрэд, готовый к тому, чтобы выложить Лису все без утайки.

— Вы сын короля, у вас не должно быть таких тяжелых мыслей и мрачного настроения. А что же будет, если вы взвалите на себя груз забот управления королевством?

— Многие годы рядом со мной был человек, который меня всегда выручал и… — тут принц осекся на полуслове и подозрительно взглянул на странного незнакомца, — а почему вы сказали «если…»?

— Что вас так удивило? Ведь у вас ведь есть старший брат, или я ошибаюсь, быть может?

— Нет, вы не ошибаетесь. Но мой старший брат в присутствии всех членов королевского совета отказался от наследования короны. Об этом давно известно далеко за пределами Эндории, разве вы этого не слышали?

— Отчего же, и я об этом слышал, и даже успел лично с ним познакомиться: занятный, надо признаться, молодой человек, — произнес Лис, и в его добродушной улыбке на мгновенье мелькнул хищный оскал. Он сделал паузу, еще пристальнее взглянул в глаза принцу и сказал:

— Путь, предначертанный небесами, изменить невозможно, так говорят оракулы. Но можно ли верить их прорицаниям? И не от нас ли самих зависит жизненно важный выбор? — неожиданно заключил он, не сводя глаз с Генгрэда и неотступно следя за его реакцией.

— Вы знаете, Лис, а ведь я вовсе не хочу занять трон, — тихо, будто открывая тайну, произнес Генгрэд.

— Не стоит произносить это вслух, ваше высочество. Вдруг кто-то решит, что это ваше сокровенное желание и решит его исполнить? — улыбаясь уже откровенно хищной улыбкой и глядя в глаза принцу так, что по спине его побежали мурашки, значительно произнес Лис.

Как, однако, переменился незнакомец со странным именем Лис! Минуту назад это был приветливый, располагающий к себе человек, а сейчас перед Генгрэдом стоял зверь, готовый к прыжку. Какая диковинная метаморфоза! Вроде все то же, да только совсем не то. Лицо вытянулось и заострилось, морщины над переносицей стали глубже, под глазами залегли глубокие тени, а улыбка напоминала оскал.

Кроме того, Генгрэд заметил еще одну деталь: если смотреть его собеседнику прямо в глаза, то отчетливо видна пустота. Та жуткая пустота, которая поглощает, засасывает, словно зыбучие пески, из которых уже не выбраться.

Да, в мгновенье ока Лис из доброжелательного, интересного собеседника вдруг превратился в жестокого хищника, играющего со своей добычей. И вновь Генгрэд ощутил на своей коже ледяное дыхание невесть откуда взявшегося зимнего холода среди цветущего лета.

— Пожалуй, мне пора, — резко прервал ставшую неприятной и пугающей беседу принц и быстрым шагом направился по галерее, не осознавая, куда именно идет. Только бы подальше от этого Лиса с лицом мертвеца. Вдруг прямо перед ним с грохотом упали доспехи, украшавшие галерею, и меч лег так, будто отрубил шлем от основания.

— Неужели само провидение нас услышало? — удовлетворенно произнес Лис. Принц в раздражении отшвырнул шлем ногой, который, совершив дугу, вновь подкатился к его ногам. Совершенно сбитый с толку, он продолжил идти, почти бежать, не оборачиваясь, все отчетливее ощущая животный ужас, страшную угрозу, исходившую от человека позади него. В довершение кошмара под сводами галереи раскатился жуткий хохот, какой, наверное, можно услышать в самой преисподней. Наплевав на все условности, наследник короны сломя голову бежал подальше от страшного человека. Да полно, человека ли?..

Покидая галерею, принц оглянулся, но незнакомца с мертвым лицом уже не было. Почувствовав, что силы готовы его оставить, Генгрэд остановился, прижавшись пылающим лицом к холодной стене…

Глава 7. Жених из Рейвуда

«Да мне плевать, что там они думают!» — донесся крик из-за приоткрытой двери где-то совсем рядом. Генгрэд очнулся и понял, что сидит на полу в одном из коридоров замка, прижавшись спиной к стене.

Ощущая абсолютную разбитость и боль в каждой клеточке тела, Генгрэд все же подошел ближе к двери.

Посреди комнаты стоял жених его сестры, имя которого Генгрэд никак не мог запомнить, а вокруг него суетился портной, подгоняя свадебный наряд, который выглядел отвратительно, и никакая самая идеальная подгонка его бы не спасла. Для своего свадебного наряда жених из Рейвуда выбрал цвета болотной трясины и сушеных ирисов. Это сочетание вгоняло в тоску с первого же взгляда.

Мамаша жениха сидела у окна и о чем-то причитала, не забывая поглядывать по сторонам хитрыми узко посаженными глазками.

«Милые родственники», — с досадой подумал принц. Он виделся с ними лишь раз, сразу по их приезду, но, наскоро поприветствовав, поспешил ретироваться восвояси. «Из-за них все королевство поставлено с ног на голову, а на это бессмысленное бракосочетание тратятся огромные средства из казны, которая и без того уже изрядно оскудела», — почувствовал Генгрэд нарастающую ярость.

Предстоящая свадьба между принцессой Эндории и «каким-то аристократишкой из Рейвуда», как тут же окрестили жениха наиболее просвещенные жители Дорта, обещала стать поистине сказочным действом: всюду развешивались яркие флаги и королевские штандарты Эндории и Рейвуда. На главной площади столицы строили большое возвышение, которое горожане вначале ошибочно приняли за эшафот, но оказалось, что это театральная сцена для представлений в исполнении настоящих актеров из Рейвуда!

Вот уже больше недели по столице разъезжали усиленные отряды стражников, собирая с городских площадей пьяниц, нищих и бродяг и отправляя их в тюремную башню, а горожанам под страхом смертной казни запрещено было выливать нечистоты из окон на улицы города, ибо смрад стоял просто удушающий. На резонный вопрос граждан «А куда же им девать все это г…?!», был дан ответ: «А куда хотите! Хоть в землю заройте, ха-ха». Так, благодаря предстоящей свадьбе, в Эндории был изобретен способ утилизации человеческих испражнений. Фекалии стали «предавать земле»! Вот уж поистине, нет худа без добра…

— Нет, ты только подумай, мой милый мальчик, совсем у этой королевской семьи никакого такта, обращаются с нами как с простолюдинами, тьфу, а королевство-то какое — грязь и разруха! — раздавалось из покоев, возлекоторых остановился принц Генгрэд, привлеченный неучтивыми речамибудущих родственников.

— Вот именно мама, — капризным голосом избалованного ребенка вторил мамаше сынок, — поэтому нужно побыстрее получить титул члена королевской семьи и вернуться с этой… полоумной принцессой в Рейвуд! И плевать, что тут подумают, — произнес он, любуясь собой в зеркале.

— А чего я ожидала?! Ведь аристократы Эндории поклоняются богине Эйбл, как какие-нибудь козопасы. Как хорошо, что этого не видит твой отец, храни его богиня Альенора, — не обращая внимания на реплики сына, продолжала его мамаша…

Генгрэд припомнил, что богиню-покровительницу Рейвуда — Альенору — считают богиней искусств, а в самом Рейвуде благодаря этому выстроены театры, и на улицах часто можно было увидеть представления актеров, которых обучают этому ремеслу с раннего детства.

Пока будущая королевская свекровь продолжала сокрушаться о том, какие здесь все жалкие да убогие, портной случайно задел иглой руку жениха, отчего последний завопил так, будто его проткнули мечом, и принялся избивать портного туфлей.

Генгрэд не мог больше оставаться в стороне, поэтому распахнул дверь и вошел в комнату. Оттащив жениха своей несчастной сестры от бедолаги-портного, который тут же отошел, на всякий случай, подальше, принц встал прямо перед избалованным невежей, заложив руки за спину. Надо отметить, в этот момент они ему нисколько не мешали. Все части тела были на своих местах и работали слаженно и бесперебойно.

— Как ты смеешь прикасаться ко мне? Да знаешь ли ты, что уже завтра я стану членом королевской семьи Эндории? — истерично повизгивая, воскликнул жених.

— Тише-тише, неужели ты не узнал его высочество принца Генгрэда? — сладко запела его матушка. Поднявшись со своего места, она величаво поплыла в сторону принца, льстиво улыбаясь.

— Моя сестра не полоумная! — с жаром вступился Генгрэд за честь принцессы Гвенлиэн. — Хотя, наверное, вы правы, — согласиться на брачный союз с … — он замялся, подбирая походящее слово, но на ум приходили только уничижительные определения, поэтому принц счел за лучшее обойтись вовсе без них:

— …с вами можно, только если ты не в ладах с собственной головой. Моя благородная сестра принесла себя в жертву, искренне полагая, что этот брачный союз вернет мир народам Рейвуда и Эндории. — Принц задыхался от негодования, и, не видя смысла что-то объяснять этому хаму, резко завершил свою гневную тираду:

— Думаю, вам надлежит убраться из Эндории. И немедленно.

— Это не вам решать, принц, — не пытаясь сдерживать пренебрежение, процедил сквозь зубы жених. Сделка оплачена золотом, договор скреплен королевской печатью, так что, проваливайте-ка отсюда, — произнес он почти с угрозой.

Рука принца давно уже судорожно сжимала рукоятку кинжала, который всегда висел у него на поясе. Но он понимал, что не имеет права пролить кровь этого наглого и напыщенного болвана. Едва сдерживаясь, Генгрэд произнес:

— А что, все аристократы в Рейвуде столь же «благородны» и «воспитаны»? Этот ваш Лис при всех его… м-м-м… странностях, хотя бы вежлив, в отличие от вас!

— Лис? — будущие родственники непонимающе переглянулась. — Мы не привозили с собой никаких лис.

— Ну как же, высокий мужчина в черном балахоне с узорами, изображающими закат.

— Простите, но я не понимаю, о ком вы говорите! Какой-то лис в черном балахоне на закате. О боги, что они тут себе в еду добавляют?.. — сыронизировал жених, недвусмысленно покрутив рукой у виска.

Не успел принц ответить, как из-за его спины раздался знакомый голос, негромко распевающий куплеты:

Домашний враг

Опаснее чумы,

Ведь с ним бок о бок

Жизнь проводим мы.

Родня должна

В согласье полном жить,

Насилье мир

В минуту может задушить!

С этими словами в покоях появился королевский шут. Удивительно ловко он прошелся колесом по комнате, дабы привлечь к себе всеобщее внимание, и, проделав последний, самый сложный кульбит, остановился рядом с Генгрэдом.

— Что нужно здесь этому скомороху? — брезгливо поморщившись, произнес жених, поглядывая на только что вошедшего гостя с явной досадой и раздражением.

— Вообще-то — королевскому шуту, только исключительный невежа не знает разницы между шутом и скоморохом! — насмешливо проговорил шут. Хотя, стоит ли удивляться? — продолжал он в той же саркастической манере, столь излюбленной всеми шутами мира, — ведь невежам из Рейвуда не под силу отличить даже лошадь от осла! Наверное, потому что сами они — тупые бараны? — с этими словами, шут подхватил оторопевшего Генгрэда под руку и резво увлек его к выходу, не дожидаясь, пока словесная баталия перерастет в рукопашную битву.

Если бы, выходя, они оглянулись, то увидели бы весьма живописную картину: три человека впали в ступор, являя собой иллюстрацию к понятию «немая сцена».

Конечно, шут понимал, какое жестокое оскорбление нанес важным гостям королевства, но не жалел о содеянном. Более того, — именно этого он и добивался.

Глава 8. Шут

Захлопнув дверь, чтобы не слышать истошных криков пришедшего в себя жениха, шут быстрым шагом пошел вперед по коридору, жестом показав принцу не отставать от него.

Когда они вошли в один из парадных залов, пустовавших в отсутствие приемов, шут неожиданно повернулся к принцу и без тени иронии сказал:

— Вы абсолютно потеряны, ваше высочество.

— О чем вы? Простите, не знаю вашего имени, — покорно остановившись перед шутом, сказал принц.

— Не стоит обращаться к шуту на «вы», принц. А знать мое имя вам нет необходимости.

— И все же мне хотелось бы это знать, — неожиданно для себя уперся Генгрэд.

Шут взглянул в освещенное заходящим солнцем окно, повернулся и с легкой улыбкой спросил:

— Какое имя нравится вашему высочеству? Назовите любое! Разумеется, кроме Эзель, — его улыбка стала лукавой.

— Вот как? Что ж, буду называть тебя, ну-у-у, к примеру, Террансом. Такое имя тебе подходит? — подчеркнуто переходя на «ты», напористо проговорил Генгрэд.

— Вполне, — согласился шут.

— И уговоримся сразу: не упоминать имя Эзельфледы! Почему всем до этого есть интерес? — недовольно передернул плечами принц.

— Как пожелаете, ваше высочество, — поклонился шут.

— А теперь поясни, что ты имел в виду, когда называл меня «потерянным»?

— Извольте, принц. Но — чур, не гневаться и выслушать до конца! Уговор?

— Договорились, — спокойно сказал Генгрэд.

— Итак, что мы имеем? — начал шут, загибая пальцы. — Во-первых, ваша матушка и наша мудрая королева мертва. Во-вторых, ваш брат со дня на день навсегда покинет Эндорию. В-третьих, ваш отец, наш некогда храбрый король, давно уж не в себе. В-четвертых, ваша сестра Гвенлиэн вот-вот выйдет за настоящего мерзавца, чем разрушит собственную жизнь. В-пятых, ваш лучший друг изгнан из королевства. В-шестых, ваша любовь к Эзельф… к-х-м… ваша любовь безответна. Неудивительно, что вы бродите по замку тенью самого себя, ни с кем не общаетесь и не знаете, что вам делать. Вы и в свару-то с женихом ввязались, чтобы хоть как-то разрядиться, встряхнуться, ожить, в конце концов! — удивительно спокойно и уверенно говорил шут. — А прямо сейчас вы слушаете человека, слова и выходки которого никогда не принимали всерьез, считая его не более чем игрушкой короля. Вы согласны со мной, ваше высочество? — неожиданно тихим, проникновенным голосом спросил шут.

Генгрэд молчал, и шут продолжил:

— Вы абсолютно потеряны сейчас, но я знаю, что делать. И готов предложить вам свою помощь, — он вновь сделал паузу, испытующе взглянув в лицо принца. Тот по-прежнему молчал.

— Знает ли ваше высочество, что приятель того убитого в трактире заключен в одной из подземных камер Тюремной башни? Смею предположить, он с радостью расскажет вам, что именно произошло в тот злополучный день.

При этих словах Генгрэд резко поднял голову и взглянул в глаза тому, кто согласился принять имя Терранса.

— Разве его не отправили на работы куда-нибудь в дальние шахты? — с проснувшимся интересом в глазах живо спросил Генгрэд.

— Наша вечная расхлябанность. Но это, пожалуй, тот редкий случай, когда разгильдяйство сыграло нам на руку.

— Не могу не согласиться, — задумчиво наморщив лоб, проговорил принц.

— Да, — продолжал шут, — его попросту забыли и, чтобы не возвращаться с полпути, решили отправить со следующей партией приговоренных. Но в отчетах королевскому суду, естественно, указали, что все тип-топ.

— Что? Тип-топ? — непонимающе переспросил принц, плохо знакомый с уличной речью.

— Тип-топ. Все в порядке, то есть, — пояснил шут, — как же далеки вы от народа, — не удержался он от шутки.

— Почему ты стремишься мне помочь? — спросил принц, по-прежнему занятый своими мыслями, и потому не обративший на это внимания.

— Поговорите с ним, а я буду ждать вас в небольшом зале левого крыла на первом этаже. Там и продолжим нашу беседу, — уклонился шут от ответа.

Генгрэд постоял мгновенье в нерешительности, затем сорвался с места и быстрым шагом отправился в Тюремную башню.

В подземных казематах было сыро и темно, но чадящие масляные светильники, хоть и скудно, все же освещали коридоры, которые образовывали огромный лабиринт, в самом начале которого за столом спал тюремщик. Генгрэд не стал его будить, он знал, что заключенных всегда размещают лишь в центральном коридоре, чтобы самим не заблудиться.

С двумя первыми камерами ему не повезло: заглядывая в смотровые зарешеченные отверстия в дверях, он видел либо изрядно хмельных простолюдинов, которые, как видно, попали сюда совсем недавно, либо мечущихся в бреду страшно избитых и искалеченных арестантов… В третьей камере его взору предстал труп, и, судя по тому, что его почти начисто обглодали крысы и по стоявшему в камере смраду, лежал он там уже давно. В четвертой камере на вопрос в темноту о том, кто тут сидит, ему плюнули в лицо, и женский голос произнес что-то очень непонятное, но, похоже, грубое и оскорбительное, потому что, выговорившись, «дама» резко захохотала, довольная собой. Наконец, в одной из камер он увидел тщедушную фигуру мужчины, сидящего к нему спиной.

— За что вы здесь? — спросил принц, предусмотрительно встав подальше от оконца.

— За то, что жизнь несправедлива, — прошепелявил мужчина, не оборачиваясь.

— Вы были в трактире, когда паж принца убил человека?

— Ты уже пятый, кто спрашивает про этот день. Почему всем это так интересно? — игнорируя вопрос принца, отвечал арестант.

— Все просто: вас спрашивали об этом, чтобы лучше разобраться в происшествии.

— Ну нет, меня об этом спрашивали уже после суда, — хитровато посмеиваясь, продолжал голос, и человек, которому он принадлежал, вдруг повернулся. Его осунувшееся лицо было покрыто густой щетиной с проплешинами, а вместо гнилых зубов теперь была лишь пустота.

«Выбили, наверное», — равнодушно подумал Генгрэд. Да и многочисленные синяки и ссадины на лице заключенного красноречиво подтверждали мысль о том, что зубы, совершенно точно, выпали не сами.

— Расскажите, что там произошло, — нетерпеливо спросил принц, отметив про себя, что не испытывает к узнику ни тени жалости.

— Я слышу храп тюремщика даже отсюда, — начал арестант, — принеси мне выпивку, которую он держит под столом, тогда и поговорим.

— Не в твоем положении ставить мне условия! — рассердившись и тоже переходя на «ты», проговорил Генгрэд. — Ты говоришь с принцем!

«О боги, принц, где же ваши убеждения о равенстве и братстве?» — вякнул было внутренний голос, вечный спутник всех идеалистов и мятущихся личностей, но сейчас Генгрэду было не до споров с самим собой, и он решительно потребовал:

— Отвечай на вопрос и немедленно!

Ответом было молчание и широкая беззубая улыбка наглого заключенного. Ругнувшись вполголоса, принц пошел в сторону тюремщика.

Осторожно приблизившись к нему и едва не задохнувшись от смеси винного перегара, лука и давно немытых ног, принц встал на четвереньки и полез под стол. Пока он пытался дотянуться и ухватить бутылку, тюремщик несколько раз задел его ногами, обутыми в грязные вонючие сапоги.

Наконец, початая бутылка с вином была добыта. Следующая задача была несколько сложнее: нужно было снять ключи с пояса тюремного охранника, иначе как же он передаст бутылку арестанту? По-прежнему сидя под столом, Генгрэд пытался снять ключи с пояса, но ему это никак не удавалось. Он взмок от страха быть обнаруженным, но не оставлял попыток, которые, однако, были тщетны. Принц шумно вздохнул, присел удобнее и, потянувшись в очередной раз к поясу пьяницы, поднял голову… На него с неимоверным удивлением смотрели выпученные глаза охранника. Несколько секунд длилось общее молчание. Наконец, жертва наглого воровства заговорила слабым голосом:

— Здравствуйте, ва-ваше высочество. Вы… как вы здесь оказались?

Генгрэд, резко выпрямился, стукнувшись о столешницу, выбрался из-под стола, одернул камзол и, строго и величественно, как и подобает королевскому сыну, проговорил:

— Да как ты смеешь спать на посту! А если кто-то решит выкрасть ключи и выпустить заключенных? Ты готов взять на себя ответственность за всех воров и убийц, за все то отребье, которое окажется на свободе по твоей милости?

— Но, — испуганно и растерянно промямлил страж, — разве вы, ваше высочество, не пытались сейчас забрать у меня ключи? Для чего? Чтобы открыть камеры? — все еще не понимая, что происходит, и очень рассчитывая на то, что это ему снится, спросил тюремщик.

Не удостоив его ответом, принц тяжело вздохнул и недвусмысленным жестом повелел отдать ему ключи.

— Но я… — протестующе начал охранник.

— Ключи мне! — резко потребовал принц, понимая, что другого выхода у него нет.

Тюремщик без звука передал ему связку ключей.

— Будешь ждать меня у входа в подземелье! — понимая, что так можно было поступить с самого начала, а не ползать под столом, как мелкий уличный воришка, и все больше раздражаясь на себя, рявкнул принц.

Он вернулся к камере арестанта и, на всякий случай, попытался просунуть бутылку через решетки. Совершенно понятно, что попытки ни к чему не привели.

— Рассказывай, что произошло в трактире. Бутылку ты получишь в награду, если я услышу то, что мне нужно.

— Ну не-е-е-т, ваше высочество, сначала дай выпить, а то в горле совсем пересохло, даже говорить не могу. Вот видишь: «Х-р-р-р, х-р-р-р» — театрально захрипел наглец.

— Хорошо. Подойди к дальней стене и отвернись.

Заключенный повиновался, но как только принц открыл дверь и наклонился, чтоб поставить бутылку, он, с неожиданно молниеносной реакцией, развернулся и огромным прыжком бросился на Генгрэда, пытаясь вцепиться ему в горло.

Генгрэд был готов к этому, поэтому без особого труда отразил нападение: схватив в охапку арестанта, он швырнул его назад в камеру, захлопнув за ним дверь. Заключенный, с размаху впечатавшись в стену, сполз на пол и грубо засмеялся, держась за голову, из которой, похоже, текла кровь, а принц поморщился, обнаружив, что негодяй успел расцарапать ему шею.

— Вот я и рассказал то, что тебе было нужно, принцесска, именно это и произошло в трактире, — злобно проговорил арестант. Это ты убил его, ты его убил и свалил все на другого, как и подобает истинному аристократу! — хохоча, кричал он, сидя на полу.

Генгрэд молча смотрел на него. Затем круто развернулся и покинул мрачное подземелье.

Он был охвачен смятением и горем: его друг Вэйланд мог быть казнен из-за него! Его единственного друга изгнали из королевства за то, чего он не совершал! Огонь решимости зажегся в глазах принца — теперь он знал правду, он должен рассказать об этом и вернуть друга во что бы то ни стало!

Однако прежде он не должен позволить состояться этой безумной свадьбе.

Неожиданно принц вспомнил, что должен встретиться с шутом. Что же от него нужно этому… Террансу? Почему он так настойчиво взялся его опекать?

Одолеваемый вопросами, ответов на которые у него не было, Генгрэд вошел в небольшой зал, где его уже ждал шут. В это самое мгновенье он увлеченно наблюдал, как паук обматывает нитями паутины свою жертву — мотылька, неосторожно присевшего на его липкую сеть, и, по обыкновению, облекал увиденное в куплеты:

Паутиной украсил паук уголок,

И бьется в ней мотылек:

Схорониться здесь хотел он от бед,

Но попал к пауку на обед…

— Что вы решили, ваше высочество? — не оборачиваясь, проговорил шут.

Генгрэд присел напротив и рассказал о своих ближайших планах. На лицо шута набежала тень грусти.

— Вы мыслите, как хороший человек, но не как мудрый правитель, а значит, к моему большому сожалению, сейчас вы не можете стать хорошим королем, ваше высочество.

— Я знаю, что я хочу сделать, и я сделаю это, — резко ответил Генгрэд. — А теперь будь любезен объяснить, для чего понадобилось открывать мне правду? Какая для тебя в том личная заинтересованность?

Шут подошел к небольшому шкафчику, из которого достал бутылку вина и два бокала, затем вернулся к столу.

— Ваше высочество, сейчас вы не сможете осознать, что именно мною движет, но, поверьте, мне действительно важно, чтобы вы стали хорошим королем. Это лучший исход событий. Однако вы еще не готовы, нет, не готовы, — задумчиво протянул он.

Шут протянул полный бокал принцу, но тот нетерпеливо отмахнулся, готовясь задать следующий вопрос, ибо загадочные рассуждения шута ничего ему не прояснили.

— Не желаете выпить с жалким шутом? Это — ниже вашего достоинства? — с улыбкой спросил Терранс.

Генгрэд молча взял бокал и залпом осушил его.

— Ошибка, мой принц, — отметил шут. — И где же ваш инстинкт самосохранения? Членам королевской фамилии без этого никак нельзя, — добавил он, выливая содержимое своего бокала на пол.

— За-зачем ты это сделал? — чувствуя, что произошло что-то нехорошее, сдавленно пролепетал принц заплетающимся языком. Сознание начало путаться, перед глазами поплыли красные круги…

— Вы все поймете из письма, которое прочтете чуть позже, а сейчас постарайтесь не удариться, ваше высочество…

Где-то совсем рядом послышался шум и чьи-то крики. Генгрэд попытался встать, позвать на помощь, как вдруг все закружилось, начало темнеть, и последнее, что он увидел, это странное выражение на лице шута, обернувшегося к нему от двери…

Глава 9. Письмо короля

Попытка открыть глаза обернулась режущей болью. «Похоже, это начинает входить у меня в привычку: просыпаться с приступами боли», — мелькнуло в гудящей голове Генгрэда. В довершение ко всему, он не смог пошевелить ни рукой, ни ногой, потому что не ощущал их. «О, богиня-прародительница, — взмолился он, — только не это, только не обездвиженность, — уж лучше смерть!»

Сразу же вслед за вознесенной молитвой он почувствовал легкое покалывание в пальцах рук и ступнях и понял, что он попросту долго лежал в неловком положении. А может, молитва помогла? Скорее всего, — и то и другое.

Сквозь сполохи пульсирующей боли в висках принц различил звуки негромкой песенки:

Вдаль бежит дорога споро…

Ты куда же нас ведешь?

Верь шуту, мой принц, ты скоро

Там судьбу свою найдешь.

Коли страхи одолеют,

Будет мрачно на душе,

Сумрак верный шут рассеет

В добром славном кутеже!

— Где я? — прохрипел Генгрэд, пытаясь поднять тяжелые и непослушные руки, чтобы потереть глаза.

— О, ваше высочество, вы, наконец, очнулись! А я уж было подумал, что ненароком убил вас, — раздался радостный голос королевского шута.

Генгрэд наконец смог открыть глаза. Когда они немного привыкли к свету, он осторожно огляделся. Большой определенности от осмотра он не получил, кроме самого очевидного: в старой крытой повозке его куда-то везут. И судя по тому, как ее качало из стороны в сторону, и как она подскакивала на ухабах, путь лежал не по главному тракту.

Принц привстал, опершись на локти, и увидел, что повозка была нагружена мешками с овощами, сеном, а в углах навалены кучи какого-то тряпья. Из одной такой кучи на него пристально смотрела пара глаз. «Кошка что ли?» — мелькнула мысль.

— Где же ваши манеры, ваше высочество? Поприветствуйте нашу попутчицу! — вновь услышал он голос шута.

Окончательно стряхнув с себя пелену забытья, Генгрэд почти физически ощутил, как завертелись в его голове вихрем события прошедшего дня. Или недели? Месяца? Это ему еще предстояло выяснить, а пока перед мысленным взором проносились события и образы: пугающая встреча с незнакомцем, ссора с рейвудской семейкой, стычка с заключенным и правда, которая открылась ему во всей своей ужасающей неприглядности. Вишенкой на торте этого цветного калейдоскопа воспоминаний стало мучительное осознание того, что он должен все исправить…

Но почему он не в замке, а в этой убогой повозке? Как он здесь оказался, и куда его везут? Кто?.. И тут в сознании возник бокал, полный вина, выскользнувший из рук шута и разбившийся у его ног на множество осколков… Он смотрел тогда на эти осколки и какой-то вопрос не давал ему покоя… Какой же? Ах, да! «Зачем?». Да, точно такой вопрос он задал шуту, который, который… который его отравил! Да, теперь картина сложилась целиком: королевский шут отравил его. И теперь он здесь, трясется в этой повозке, похожей на кибитку бродячих актеров, и едет по проселочной дороге невесть куда. Бушевавший в сознании вихрь обратился легким ветерком: все встало на свои места. Ну, или почти все.

— Ты отравил меня, Терранс! — сквозь зубы процедил Генгрэд, обращаясь к шуту, не теряя, в то же время, из виду кучу тряпок, в которой поблескивала пара глаз.

— И вовсе я вас не травил, ваше высочество! Просто я дал вам немного выспаться, чтоб вы окрепли, и было проще осилить дальнюю дорогу, — спокойно парировал шут.

— Какую дорогу? Куда ты меня везешь? По какому праву?! Где мы? И кто еще здесь, кроме нас? Что вообще происходит? — возбужденно и встревоженно сыпал вопросами принц.

По-прежнему спокойно, не теряя самообладания, шут ответил:

— Дорога, ваше высочество, — дальняя, и очень. В данный момент мы примерно в сутках пути от столицы Эндории в направлении на северо-восток, и стараемся уехать как можно дальше от вашего милого дома. Кроме нас здесь девочка-попутчица: я подобрал ее буквально пару часов назад. К сожалению, она не очень разговорчива. А что происходит, вы можете узнать из письма, лежащего подле вас, — ровным голосом завершил Терранс.

Генгрэд вновь начал осматриваться, теперь уже в поисках письма, отметив попутно, что одет он в незнакомую ему свободную темную рубашку, подпоясанную ремнем, на котором висел его кинжал в ножнах. На ногах — добротные черные шоссы, поверх которых были натянуты простые сапоги, но со стальными набойками на носках. Рядом с собой он действительно обнаружил письмо, запечатанное королевской печатью. Нетерпеливо сломав ее, он развернул послание от отца. В том, что это письмо написал его отец, у него не было ни малейших сомнений. Эти родные каракули он не спутал бы ни с чьими другими.

Против воли мысли его потекли вспять и увлекли в детские годы…

Едва освоив грамоту, он очень любил читать и перечитывать старые письма своего отца, которые тот присылал с гонцами во время войны. В этих письмах король очень подробно и ярко описывал все, что происходило на полях сражений. Однако насколько ясным был его слог, настолько неразборчивым и корявым был его почерк. Еще тогда юный принц заметил, как странно его отец выводит буквы: будто каждая дается ему с неимоверным трудом. Буквы плясали по строчкам, как подпивший в трактире горожанин в праздничный день. Его старший брат Гэйлон шутил, что если бы король владел мечом так же, как пишет, то война с Рейвудом закончилась бы довольно скоро, и не победой эндорцев.

Генгрэду вспомнилось также и то, что однажды, выпив особенно много, король бросил все письма в огонь…

И вот сейчас он вновь держал в руках письмо, написанное рукой его отца, которого, несмотря на его холодность и отрешенность в последние годы, он преданно и трепетно любил...

«…Ты должен стать королем, Генгрэд, и возродить королевство из пепла, в который оно обратится совсем скоро, — голосом его отца оживали строки письма, — грядут перемены, которые повлияют на жизнь всех граждан, без исключения.

Ты должен научиться управлению страной, мой мальчик, и для этого тебе нужно узнать ее изнутри. Надобно тебе увидеть, как живут люди за стенами замка, чтобы понять их. Это непросто, но тебе достанет мудрости, такта и умения сострадать, дабы сделать это.

Помни: сила и благо истинного правителя не в том, чтобы иметь деньги самому, а в том, чтобы иметь власть над теми, у кого они есть.

Научись не бояться трудностей, не принимай ничьих слов на веру и старайся мыслить на несколько шагов вперед.

Будь готов беспощадно и без сожаления уничтожать своих врагов, но голова твоя должна оставаться ясной, а сердце — добрым.

Мне жаль, но у тебя нет выбора, Генгрэд.

И последнее. Сейчас тебе нельзя оставаться в королевстве, ты должен бежать. Ты должен верить тому, кто передаст тебе это письмо. Он поможет тебе. К моему великому сожалению, мы вряд ли сможем еще увидеться.

Я очень люблю тебя, сын. Прощай!

Твой отец, король Двэйн».

Генгрэд несколько раз перечитал письмо, откладывая его и вновь вертя в руках, как будто ожидая, что вместо этого текста откроется какой-то другой, либо письмо растворится в воздухе. Как же ему хотелось, чтобы он закрыл глаза, а когда открыл их, оказалось, что он лежит в своих покоях, а рядом посапывает хмельной лекарь…

Как же давно все это было, как будто в другой жизни!

— Усыпить и вывезти меня приказал отец? — наконец обратился он с очередным вопросом к шуту, который во все это время не проронил ни звука, погоняя лошадей.

— Вы же прочли письмо, ваше высочество.

— О каких переменах он говорит, что значит «королевство обратится в пепел»?

— Думаю, это значит, что в королевстве будут проблемы несоизмеримо большие, нежели сейчас, — ровным голосом промолвил шут и хлестнул лошадей, ускоряя бег повозки.

— Мы должны вернуться в замок: эта свадьба не должна состояться! — горячась, воскликнул Генгрэд, вспомнив о несчастной сестре и ее унизительном браке.

— Не беспокойтесь, принц. Свадьба не состоится, — успокоил его Терранс, — ваша сестра сбежала прежде, чем я вывез вас из замка. Переполох был жуткий, что немного затрудняло наш побег. Тому, кто убегает первым, намного проще: на него работает эффект внезапности.

— Что? Гвенлиэн сбежала?! — вскричал Генгрэд в тревоге, — тем более разворачивайте, мы должны ее найти, а вдруг она уже в беде?!

— Не хочу вас обижать, мой господин, но шансов выжить у нее больше, чем у вас. С мечом она управляется, как заправский вояка, не неженка, с людьми ладить умеет, на жизнь смотрит прямо и без опаски, да к тому же красива, мила и обаятельна, что, согласитесь, сможет расположить к ней людей…

Не найдя, чем на это возразить, Генгрэд попытался незаметно подобраться к Террансу и выхватить у него поводья. Впрочем, безуспешно. Ноги его еще не слушались, а повозку довольно сильно трясло и швыряло из стороны в сторону, и потому принц, не дотянувшись до возницы, грохнулся на спину. Падая, он вспомнил, что здесь еще какая-то «попутчица», и, повалившись, тут же откатился к краю, противоположному от того, где он приметил мерцающие в темноте глаза. Вновь встретившись с ними взглядом, он обратил внимание, что выражение их стало испуганным.

— Кто ты? — спросил Генгрэд, осторожно разбирая кучу тряпья, скрывавшую неведомую попутчицу, но тут же отказался от этой затеи, услышав сдавленный вскрик испуганного ребенка.

Шут, который никак не отреагировал на неудачную попытку нападения Генгрэда, казалось, спиной чувствовал все его передвижения, потому что немедленно проговорил:

— Эта девочка почти без сил брела вдоль дороги. Места здесь неспокойные, и я решил ее подобрать, тем более что она как заведенная повторяла: «столица, принц Герэд». Не вас ли она имела в виду, как думаете, ваше высочество? — все так же, не оборачиваясь, сказал шут.

— Я принц Генгрэд из столицы Эндории — Дорта, — обращаясь к холмику тряпья, осторожно проговорил принц, — а тебя как зовут?

— Адея, — после небольшой паузы послышался из «холмика» несмелый детский голосок.

— Очень красивое имя! — искренне сказал принц, — ты искала меня, Адея?

Приободренная добрым отношением принца, уже смелее девочка ответила:

— Тот парень… он сказал стражнику, что надо доставить меня в столицу и отвезти к принцу… Герэду.

— С принцами Герэдами в столице сейчас не очень, а вот Генгрэд имеется, может, все-таки, он подойдет? — принц пытался говорить как можно мягче и в шутливой форме, чтобы развеять недоверчивую настороженность ребенка и побудить ее выбраться, наконец, на свет божий из ее укрытия. Однако ответом ему было молчание.

Выждав некоторое время, Генгрэд так же мягко спросил:

— Адея, а где тот стражник? И кто ему поручил отвезти тебя?

— Ему сказали Доминик и… Вэйланд, кажется, — отозвавшись, пролепетала девочка.

— Вэйланд? Ты сказала — Вэйланд? Где ты его видела?! — не удержавшись, громко вскрикнул Генгрэд, вновь побудив ребенка закопаться поглубже в спасительную кучу.

Мучительная гримаса исказила черты красивого лица принца.

Вэйланд, друг, где же ты?..

Глава 10. Королевский изгнанник

Начинали сгущаться сумерки, когда в сопровождении двух стражников Вэйланд направился от ворот Дорта к границе с Рейвудом.

Стражники являли собой полную противоположность друг другу: один был обладателем смуглой кожи, темных волос и карих глаз, а другой был светловолосым, голубоглазым и с нежным румянцем на щеках. Но, как ни странно, этот контраст, который отражался также и в их характерах, никак не мешал им находить общий язык и приходить к согласию. И когда брюнет, заметив, что начало резко темнеть, предложил остановиться на ночлег в ближайшем трактире, блондин тут же с ним согласился.

С Вэйландом варианты ночлега не обсуждались, так как до тех пор, пока он не покинет пределы королевства, он оставался преступником, которого нужно стеречь, сопровождать и только.

По прибытии в трактир темноволосый стражник попросил ключи от самой дальней комнаты, но, открыв дверь, он выругался, увидев сразу три окна. На немой вопрос в глазах спутников он ответил, что сегодня столько окон им точно ни к чему, и даже войти в комнату никому не позволил. Плюнув с досады, стражник уже собирался спуститься, чтобы попросить другой номер, как вдруг из соседней комнаты выглянул паренек и предложил поменяться.

Спустя несколько минут, они уже заселялись в свою новую комнату, в которой было лишь одно окошко, не очень большое и не особенно прозрачное, но, по-видимому, это было то, что нужно.

Светловолосый стражник, похоже, привык доверять своему более опытному напарнику и вопросов не задавал. У Вэйланда вопросы были, но вряд ли его удостоили бы ответом, потому он счел, что благоразумнее будет промолчать.

На ночь его привязали к тяжелой кровати, ножки которой были накрепко прибиты к полу. Брюнет, которого, кажется, звали Абнер, тут же улегся спать, а блондин, отзывавшийся на имя Эррол, отправился выпить.

Посреди ночи изгнанник и его страж были разбужены страшным грохотом. Забыв о том, что привязан, Вэйланд попытался спросонок вскочить с кровати и чуть не сломал себе обе руки. Он повернул голову и увидел в свете луны Абнера: тот стоял с мечом в руке, готовясь отразить нападение, как будто и не спал вовсе.

Милостью богинь-прародительниц, «нападением» оказалось практически бездыханное тело Эррола, которое во весь рост грохнулось плашмя на пол. По всей видимости, собутыльники доволокли его до двери, прислонили к косяку и, решив миссию исполненной, удалились. Тело попыталось войти в комнату… В данную минуту оно старательно пыталось куда-то ползти, но только вяло перебирало конечностями, как полудохлый жук-олень. Судя по концентрации исходившего от него запаха местного хмельного варева, было ясно, что пытаться сейчас привести его в чувство или просто поднять на ноги — задача невыполнимая.

Абнер плюнул в сердцах, выругался и убрал меч. Однако, прежде чем вернуться в кровать, он подсунул товарищу под голову подушку и накрыл его покрывалом. Тот повозился немного, что-то пробормотал и затих. Заметив презрительный взгляд Вэйланда, Абнер впервые за все время пути заговорил с ним:

— Что поделать, он такой, какой есть! До границы еще несколько дней пути, так что привыкай, — с этими словами он упал на кровать, отвернулся к стене и довольно быстро захрапел.

Ранним утром Абнер, уже полностью одетый, вплоть до серого стеганого гамбезона, будил Вэйланда. Изгнанник просыпался от храпа несколько раз за ночь и потому чувствовал себя совершенно разбитым, к тому же в соседней комнате, куда они первоначально должны были заселиться, был какой-то странный шум ближе к утру.С нескрываемым неудовольствием он покосился в сторону Эррола, который хоть и проспал всю ночь мертвецким сном, вставать не имел ни малейшего желания. Заплывший глаз и распухший нос гуляки красноречиво говорили о том, что вечер удался, и веселье было ярким, безудержным и разнообразным.

— Вставай, туша твоя бесполезная! — пытался растрясти его Абнер, не особенно церемонясь, — мы выполняем поручение королевского суда, недоумок ты этакий, а не за грибами пошли!

— Грибочки… с жареной картошечкой… кружечка доброго эля… м-м-м, — пуская слюни, сонно мычал Эррол.

Понимая, что уговорами здесь делу не помочь, Абнер, велев Вэйланду одеваться, вышел за дверь. Довольно скоро он вернулся с кувшином воды и без лишних предисловий опрокинул его непутевому напарнику на голову. Холодный душ, как и всегда, сработал быстро и отрезвляюще. Фыркая и отплевываясь от воды, Эррол вскочил на ноги. Он открыл было рот, чтобы смачно выругаться, и это легко читалось по выражению его возмущенно-ошарашенного лица, но, напоровшись на жесткий взгляд Абнера, без лишних вопросов принялся собираться.

Как только они вышли в главный зал, Вэйланд отметил изумленный взгляд трактирщика.

«Странно, — мелькнула у него мысль, — он пялится на нас, как на диковинных тварей или на выходцев с того света». Они сели и приступили к завтраку.

Трактирщик же, стряхнув оцепенение, запинаясь, кинулся вверх по лестнице, и стук его шагов замер возле той комнаты, где они должны были остановиться. Через мгновение оттуда донесся крик… Однако принадлежал он, как выяснили примчавшиеся Вэйланд и его стражи, одному из постояльцев, который не вовремя вышел в коридор и из-за спины трактирщика увидел окровавленные пол и стены. Трактирщик, суетливо оглядываясь и пряча затравленный взгляд, торопливо захлопнул дверь и пытался ее закрыть на ключ, но руки его тряслись, и он никак не мог попасть в скважину.

Абнер схватил негодяя за плечо и прижал к стене, в то время как Эррол уже угрожающе достал меч, чтобы любопытствующая публика, утратив интерес к происходящему, предпочла бы тихо сидеть в своих комнатах и не нарываться на проблемы.

— Я вижу, ты удивлен, что мы живы, гнида ты этакая? — грозно нависая над трактирщиком, спрашивал Абнер.

— Я н-не п-понимаю, о чем в-вы, — пролепетал, чуть не плача, несчастный владелец трактира.

Абнер отпустил мерзавца и, брезгливо отряхнув руки, сказал, обращаясь к Эрролу и Вэйланду:

— Вчера, когда мы выезжали из столицы, мне показалось, что кучка местных головорезов больно пристально на нас смотрит, но я списал это на излишнюю подозрительность. К счастью, трактирщик не знал, что мы поселились в другой комнате, а негодяи, видать, в темноте не поняли, кого режут.

Все трое заглянули в комнату, где лежали как раз три трупа, одним из которых был вчерашний паренек, совсем мальчишка.

— Все комнаты были заняты, и он позвал этих двоих переночевать у него, — с грустью сказал Эррол.

— Кажется, кто-то в столице явно точит на тебя зуб, и очень серьезно, а вот богиня на твоей стороне, коли мы еще дышим, — сказал Абнер Вэйланду, закрыл дверь и направился к выходу.

Вэйланд почти не сомневался, что это был Фергюс, который собрал первое попавшееся отребье и направил за ним:

— Сейчас он думает, что все удалось, но слухи быстро разлетаются, и вскоре этот мститель отправит еще кого-нибудь, а, значит, нам стоит поспешить.

Абнер же спокойно сел и продолжил завтрак.

— У нас достаточно времени. Сейчас все думают, что ты мертв, а когда поймут, что это не так и соберут еще кого-то в путь, мы уже будем далеко, едем ведь налегке, — сказал он спокойно, не спеша пережевывая кусок цыпленка.

Подкрепившись на дорогу сытным завтраком, они покинули трактир и двинулись по главному тракту к границе.

Вэйланд молчал, а его сопровождающие вяло и, похоже, привычно перебрасывались мыслями на извечную и неисчерпаемую тему добра и зла, будто не желая говорить о том, что случилось ночью.

— Пойми, Эррол, — говорил Абнер, — если ты не изменишься, то рано или поздно, и, думаю, что, скорее, рано, Офрус Губитель заберет тебя в свое подземное королевство, где ни одна из богинь не сможет тебе помочь! И прислужники его будут измываться над тобой до тех пор, пока душа не будет уничтожена. А это целая вечность!

— Да не верю я в это, — кривясь от головной боли, но, впрочем, без раздражения или злости отвечал Эррол, — я хочу петь, пить, веселиться и наслаждаться всем, что создали для нас богини! Ведь для чего-то все это создано? И не хочу я верить божествам, которые так жестоки, что готовы уничтожить мою душу только за то, что я люблю выпить и покуражиться!

— Если ты хотя бы иногда, в перерывах между своими развлечениями, ходил в храм и приносил небольшие жертвы богиням-прародительницам, ты смог бы избежать жестокой кары, — не сдавался Абнер.

— Эти холодные и мрачные храмы построили люди, а не боги, — неожиданно твердо и серьезно парировал его напарник, — а богини-прародительницы живут в лесах, горах, озерах — под ясным солнцем!

— Изгнанник, ты ведь обучен грамоте и прочему, — неожиданно обратился Абнер к Вэйланду, — растолкуй хоть ты ему, что он не прав!

Вэйланд был удивлен, что его пригласили поучаствовать в этой беседе, но отказываться не стал, ибо каждому известно, что за интересным разговором дорога кажется короче. Немного подумав, он решил рассказать предание…

«Давным-давно на всех землях нынешней Эрдейи жили животные и одичалые люди, которые и говорить-то толком не умели, а общались жестами. Люди вели трудную войну за выживание, ибо не умели добывать, укрощать и сохранять огонь. Им приходилось сражаться с отвратительными тварями, которыми было наводнено все вокруг.

Когда они окончательно уверились, что обречены, что в этом противостоянии им не победить, с небес сошла богиня Асцелина, окруженная солнечным светом.

И пали перед ней люди на колени, потому что была она удивительно красива, и исходила от нее такая сила, что можно было напитаться ею, как от живого источника.

И дала им Асцелина разум не животный, а человеческий, и научились люди взаимодействовать между собой.

А вслед за Асцелиной на землю сошли сестры ее, богини Эйбл, Альенора, Сибилла, Мариатта и Эстрильда.

Богиня Эйбл научила людей земледелию и умению извлекать пользу из укрощения и одомашнивания животных. Теперь ей поклоняются и считают своей верховной богиней-прародительницей в Эндории.

Богиня Альенора дала людям искусство, научила людей слагать поэмы, играть на музыкальных инструментах. Ей, как вы знаете, поклоняются в Рейвуде.

Богиня любви Сибилла даровала людям чувства искренние и настоящие, и теперь ей поклоняются в королевстве Ноланд.

Богиня знаний Мариатта научила писать книги, изучать все сущее и изобретать новое. Ей поклоняются в Андалионе.

Богиня войны Эстрильда дала людям непоколебимую храбрость, стремление к воинской славе и искусное умение создавать боевое оружие. Эстрильде поклоняются в королевстве Холунд, считая, что она поможет им в боях.

Однако еще в доимперские времена люди стали забывать Асцелину, первую из богинь, а ведь это она даровала им самое важное: она научила человека быть человеком! Но так уж устроены люди — то, что дается им даром, они, увы, не ценят…

Разгневалась на людей Асцелина и призвала на землю Офруса Губителя — огромное смертоносное существо, имевшее сходство с человеком и способное перевоплощаться в вихрь, который, опустившись на землю, убивал все живое на своем пути… И не было от него спасения, ибо мог он становится то огненным, то водяным, а то становился ветром неукротимым, и гибли люди и животные в страшных мучениях, а Асцелина спокойно наблюдала, как они страдают.

Сестры богини Асцелины уговаривали ее отказаться от этой беспощадной кары, прекратить уничтожение рода людского и всего живого на земле, но та лишь хохотала в ответ и вновь приказывала верному Офрусу убивать…

Объединившись, сестры-богини смогли опутать Офруса своими чарами и запечатать глубоко под землей.

Асцелина, не дожидаясь суда над собою, сбежала. В прежние времена она смогла бы противостоять сестрам, но не теперь, когда большую часть силы она отдала Офрусу. Ведь давно известно, что жажда мщения и злоба опустошают и делают слабее и уязвимее даже богинь.

Вот так из богини, положившей начало разумной жизни, она превратилась в богиню хаоса и разрушений. Существует даже такое поверье, что Туманные земли — это ее рук дело.

А после распада империй так вышло, что все, кроме кочевников Шифлиса, поклоняются кому-либо из сестер-богинь, почитая их память и взывая о помощи, когда это необходимо», — завершил свой рассказ Вэйланд.

Оба стражника внимательно слушали рассказ, ни разу не перебив и не отвлекаясь на окружающее, из чего Вэйланд заключил, что рассказчик он, как видно, неплохой. «Ну, хоть что-то я делаю хорошо, — горько усмехнувшись, подумал он про себя. — Только бы не вздумали спрашивать, как я сам отношусь к этим преданиям глубокой старины».

Из задумчивости его вывел голос Эррола:

— Все это, конечно, интересно, но при чем тут моя жизнь и моя душа? — он с интересом смотрел на Вэйланда, ожидая ответа.

— Вот же, дуб еловый, все тебе разжевывать надо! — вскричал Абнер. Вэйланд не узнавал его: насколько невозмутимым и спокойным был тот перед лицом неведомой опасности, настолько же горячился и распалялся в обычном философском споре.

— При чем здесь жизнь и душа? — переспросил Вэйланд, — так ведь о том и речь, собственно. Да, Офрус навсегда запечатан в подземном вместилище и выйти наружу не может. Хочется верить, что, не может, — задумчиво пробормотал он и продолжил, — а люди, совершающие преступления против других людей или даже животных (например, убивая их без особой в том нужды), попадают к Офрусу Губителю, в его владения. Он мучает преступившего законы до тех пор, пока душа его от нескончаемых мук не переродится в темную сущность. Эта темная сущность обречена вечно страдать от невыносимых мук, и, зная, что боль эта связана с дурными людьми, старается навредить им. Люди прозвали их Темносами. В отличие от Офруса, Темносы могут на какое-то время покидать владения своего господина — Офруса Губителя и, незримые, бродят по земле, высматривая жертву…

— Никогда не слышал об этом, — заинтересованно перебил его Абнер, — и кто становится их жертвой? И что Темносы с ней делают?

— Как говорят жрецы при храмах, те, кто злобится без причины, обманывает и предает доверившихся им, а также посвящает жизнь свою жажде наживы и проливает кровь невинных, те, рано или поздно, становятся сосудами Темносов. Темная сущность поселяется в них, усугубляя те мерзкие качества, которые человек проявил однажды, и подталкивает на новые и новые преступления. А затем утаскивает к Офрусу. Дальше вы знаете.

— И что, спастись от них никак нельзя? — с некоторым испугом спросил Абнер.

— Можно. Но только если человек не зашел слишком далеко в своих преступлениях, если на его совести нет крови невинных жертв, предательств и клятвопреступлений. В противном случае, спасения ему нет, и ждет его дорога в мир Офруса, — ответил Вэйланд, становясь все мрачнее и жестче.

— Выходит так, что Темносы — это как бы войско Офруса? — уточнил Абнер.

— Так и есть, — подтвердил Вэйланд. — И чем больше на земле злых людей с преступными помыслами и деяниями, тем больше Темносов, а, значит, тем сильнее Офрус Губитель…

— А если человек не совершает преступлений, с ним что происходит? — спросил вдруг молчавший до сих пор Эррол.

— Тех, чья жизнь была наполнена добром и справедливостью, после смерти забирают к себе богини-прародительницы. Они уносят их в чудесные сады, которые находятся высоко-высоко, так высоко, что и не добраться до них ни одному живому! — все больше воодушевляясь тем, как внимательно и заинтересованно слушают его провожатые, рассуждал Вэйланд.

— Что, дошло до тебя, наконец? — проговорил Абнер, обращаясь к Эрролу, — ты же душу свою сам к Офрусу гонишь! Вот не удивлюсь, если прямо сейчас вокруг тебя Темнос кружит и вот-вот поселится в тебе. Эх ты…

— Моя душа принадлежит только мне, и никуда я ее не гоню, и нет тут никаких Темносов. Сказки это все! Не верю я в эти россказни жрецов: они это говорят, чтобы в узде нас держать. Офрус, Темносы, ага… Я слышал о том, что как только человек умирает, так душа его вырывается из тела и находит себе новое пристанище. Может в другого человека переселиться, а может в мильта. Или — воруса, — серьезно говорил Эррол, однако лицо его было настолько распухшим и являло собой настолько комичное зрелище, что принимать на веру то, что он говорил, было сложно.

— Да-да, — немедленно отреагировал с нескрываемым сарказмом его напарник, — а может — в червяка. Или в камень. Ай, да что с тобой, олухом, говорить. Только время терять попусту!

Вэйланд не без удовольствия следил за их беззлобной перепалкой.

— Если я олух и ничего не смыслю, чего ж ты так сердишься? — улыбаясь, спросил Эррол. — Старики в нашей деревне говорят, что оскорбления и ругательства — это доводы как раз тех, кто не прав.

— Можешь говорить, что хочешь, — отозвался Абнер. — Не стану больше ничего обсуждать. Вырастешь — поймешь сам.

— Вот как? — расхохотался Эррол. — Да ты всего-то на два года меня старше! И не возражай: это я знаю так же точно, как и то, что мы родились и выросли в одной деревне!

Абнер, вопреки ожиданиям, никак не отозвался, и путники надолго замолчали. Каждый думал о своем.

Глава 11. Страшная находка

Углубился в себя и Вэйланд. Слышен был только мерный и дробный стук копыт по тракту, все дальше и дальше уводившему его от города, где он родился и вырос, где был счастлив, пусть и недолго, с любящими и заботливыми родителями, где обрел единственного друга… От города, который принес ему также и страшное несчастье, — лишив его всего в одночасье, а затем и прогнав навсегда.

Дружное молчание, продолжавшееся примерно до полудня, прервал Эррол:

— Что, каково оно? — непонятно спросил он, взглянув на Вэйланда.

— Отлично! — бездумно ответил изгнанник, абсолютно не понимая, к чему этот вопрос.

— Эх, а я бы не смог вот так спокойно ехать, легенды рассказывать, и даже не пытаться сбежать.

— Ах, вот ты о чем! Понятно, — отреагировал Вэйланд. — А куда мне здесь бежать? И, главное, зачем? Семья давно уничтожена, я — изгой, а с недавних пор еще и злобный убийца. С такой дурной репутацией не найдешь приюта даже в крестьянской лачуге.

— Нет у тебя дурной репутации, Вэйланд, — немного помолчав, сказал Абнер. — Даже самые темные крестьяне понимают, что ты не виноват в грехах своего отца, а за убийство этого мерзавца — сынка банкира, тебе только спасибо скажут: все знают, что он грабил и насиловал в компании со своими приятелями, но благодаря его папаше-банкиру, им все с рук сходило. — Стражник опять ненадолго умолк и продолжил, глядя в глаза Вэйланду:

— Здесь другое. Все боятся, что если отнесутся к тебе с добром и вниманием, то власти подвергнут их семьи гонениям. Думаю, тебе не надо объяснять, что это значит.

Сказать, что изгнанник был удивлен этой неожиданной откровенностью стражника — ничего не сказать.

Вэйланд, пребывавший до сих пор в полной уверенности, что его если не ненавидят, то уж точно презирают все граждане Эндории, задумался над словами Абнера.

Неужели это правда, и к нему, сыну несостоявшегося убийцы короля, люди и впрямь не испытывают неприязни? Но ведь он очень хорошо помнит эти презрительные и насмешливые взгляды горожан, когда он в лохмотьях бродил по городу, ища пропитания и ночлега. А может, они вовсе и не были презрительными и насмешливыми? Может, это его гордыня приписывала людям то, чего на самом деле не было? Он сам себя презирал тогда, стыдился своих лохмотьев, был обижен на весь белый свет за кажущуюся несправедливость к его семье и к нему самому, потому и видел в глазах людей отражение собственных чувств и эмоций? По-видимому, так и было. Он закрывался этим, как щитом, чтобы не впасть в отчаянье и не сломаться от жалости к самому себе, ибо уже тогда интуитивно понимал, что стоит только начать себя жалеть, и все, конец, — ты ослабеешь и погибнешь. А погибать в его планы вовсе не входило.

Из этих невеселых раздумий его вновь вывел голос Абнера:

— Мы тебя и к кровати привязали только для того, что, если бы какой проверяющий вдруг нагрянул из столицы, так вопросов лишних не возникло бы. Сам понимаешь, отъехали мы вчера не очень далеко, их тут кишмя-кишит, — продолжал откровенный разговор Абнер, и было заметно, что ему уже давно хотелось все это высказать.

— Ничего страшного, я понимаю: служба, — немного рассеянно ответил Вэйланд и задал вопрос, который его, действительно, интересовал:

— А что насчет Гарета? Кто он?

— О нем мало чего известно. Говорят, что прибыл откуда-то с севера, чем там занимался — неизвестно толком, но деньги у него водились. Его часто видели в трактирах и, похоже, там он и сдружился с сыном Фергюса и его придурковатым приятелем. Если в каком-то кабаке драка затевалась — ищите Гарета, не ошибетесь. В этой троице он верховодил. А недавно еще и титул аристократический прикупил по случаю, так и вовсе важным стал. Однако от виселицы это его не спасет: покушение на жизнь принца карается смертью, будь ты хоть член королевского суда! Если найдут, конечно, — добавил Абнер. — Выход у Гарета теперь один — бежать подальше из Эндории.

Все трое опять помолчали.

— А матушку твою, кажется, отправили в один из храмов за пределами Эндории? — неожиданно и осторожно заговорил Эррол, как будто боясь обидеть ненароком или брякнуть что-то лишнее.

— Да, — спокойно отозвался Вэйланд, — но где находится храм, мне неизвестно. Ходили слухи, что — в Андалионе, но кто знает?.. Ясно одно: не в Рейвуде. Вряд ли ее отослали бы на родину. Двэйн не стал бы облегчать ей жизнь, в этом я уверен.

— Значит, ты отправишься в Андалион? — поинтересовался Эррол.

— Да. Начну поиски оттуда. Я давно об этом подумывал, но не хотел бросать Генгрэда. Его высочество, — тут же поправился он. — Теперь моя жизнь принадлежит только мне.

Этот разговор все изменил. Больше не было арестанта, которого два королевских стражника конвоируют к границе. Это, скорее, напоминало прогулку трех приятелей.

Оказалось, что спутники Вэйланда родом из той деревни, в окрестностях которой бродил пресловутый ворус, с охоты на которого и начались злоключения пажа и принца. Оба стражника с облегчением выдохнули, узнав, что мерзкая зверюга, долгое время державшая в страхе родную деревню, наконец, убита.

На вопрос, как они оказались в столице, парни ответили, что подались туда за хорошим заработком, чтобы потом вернуться назад, купить землю, поставить хороший дом, открыть свою торговлю, да мало ли — были бы деньги!.. Десять лет прошло с той поры. Чем только они ни занимались, лучше и не вспоминать! Наконец, благодаря хорошим физическим навыкам и умению держать рот на замке, попали в королевскую стражу. Пусть не караульные у королевских покоев, но тоже вполне почетно.

Абнер уже был женат и имел троих детей, Эррол же о женитьбе и не помышлял, а в свободное время шлялся по трактирам, пил вино и цеплял доступных девиц, из тех, что не задают лишних вопросов вечером, а утром молча исчезают с первыми лучами солнца, забрав свой честно заработанный фолькон. Удивительно, но, являясь почти полной противоположностью друг другу, земляки прекрасно ладили.

Поразмыслив, все трое пришли к выводу, что продолжать путь по главному тракту не стоит, так как участились нападения разбойников. Конечно, что-то подсказывало, что нападать на трех всадников без поклажи дорожным грабителям нет никакого резона, и все же… Кто его разберет, этот разбойный люд? Поговаривали, что на грабежи и убийства их толкала не столько жажда наживы, сколько желание показать свою власть, покуражиться вволю, наслаждаясь тем, какой ужас они нагнали на несчастных путников. А то и вовсе, не показываясь на глаза, могли перестрелять их из кустов, как зайцев. Зачем? Да просто так. А нечего тут ездить. Пытаться искать логику в поступках людей, которые выбрали путь беззаконный и безнравственный — труд нелегкий и неблагодарный. Поэтому решение свернуть с тракта и продолжить путь по старым дорогам, которыми мало кто пользуется, было принято единогласно. Правда, в народе ходили очень разноречивые слухи об этих заброшенных дорогах, но, когда вы в пути уже четвертые сутки, глупо не воспользоваться той дорогой, которая позволит существенно сократить расстояние.

Отъехав подальше от наезженного тракта, путники поняли, почему старая дорога не пользуется популярностью у путников: первое же селение, которое им встретилось, было разрушено до основания. Общий ландшафт второй деревеньки так же не радовал глаз: полная разруха, лишь кое-где остались небольшие обугленные остовы домов.

Остановившись на привал неподалеку от этих навевающих тоску руин, Вэйланд и Эррол решили пройтись и осмотреться, пока Абнер разводил небольшой костерок.

Продираясь сквозь заросли густой травы, Вэйланд пнул попавший под ногу камень, который откатился к небольшому деревцу. Приглядевшись, Вэйланд увидел, что камень уставился на него пустыми глазницами. Эти пустые провалы притягивали его взгляд, заставляя оставаться на месте, несмотря на то что легкий холодок заструился вдоль позвоночника. Да, перед ними лежал проломленный и обуглившийся череп, а продвинувшись еще на несколько шагов вперед, они увидели целые кучи костей и черепов. Несомненно, это были человеческие останки, и принадлежали они, судя по разным размерам, и взрослым, и детям.

— Богини милосердные, что же это? — пролепетал обычно уверенный Эррол, поднимая череп, который размером был не больше крупного яблока.

Переглянувшись, они попятились, затем развернулись и, не сговариваясь, поспешили к лошадям.

Удивленному Абнеру было сказано, что надобно срочно убираться отсюда. Повторять не потребовалось. Вскочив в седла, они молча поскакали прочь от страшного места. Абнер поглядывал в напряженные лица спутников и, наконец, не выдержал:

— Да что там случилось-то?

— Не место там для привала, да и вообще — проклято там все, — тихо, будто опасаясь накликать беду, прошептал Эррол.

— Я слышал, что около полувека назад в одной из здешних деревень разразилась страшная болезнь, которая вскоре перекинулась и на соседние селения. Крестьяне ждали помощи из столицы, но вместо лекарей сюда прислали несколько отрядов солдат. Их лица были укутаны в плотную ткань, от которой пахло уксусом. Копьями и алебардами они загоняли жителей деревни в самый большой дом в деревне, а после заколачивали его и поджигали. Тех, кто пытался увернуться и бежать, настигала немедленная смерть от копья или стрелы. Не щадили никого, ни стариков, ни детей, ни женщин, — проговорил Вэйланд с мрачным видом.

— Эти сказки я не раз слышал в трактирах от местных пропойц, — заметил Абнер, — они рассчитаны на ребятню, которую хлебом не корми — дай послушать страшную историю.

— Это не сказки, — отрезал Вэйланд, — я слышал, как об этих событиях говорил мой отец, а ему это стало известно от его отца — моего деда, в период правления которого все и произошло.

Болезнь выкосила огромное количество людей, а тех, кто оказался в очагах заражения, безжалостно уничтожали, ибо не видели другого выхода остановить эту смертельную напасть. Участвующие в побоище солдаты присягали королю, что никогда и никому не откроют того, что видели и в чем участвовали. Тех, кто отказался присягнуть, в короткие сроки казнили под самыми разными наспех состряпанными предлогами.

Все трое вновь умолкли. Одна и та же мысль сверлила их мозг: отца короля Двэйна считали храбрым и мудрым полководцем и сильным королем, железной рукой правившим в королевстве. Во времена его правления ни один разбойник и носа не смел высунуть на главном тракте. Но то, что они увидели…

И вновь какое-то время они скакали в тишине, пока их путь не преградила небольшая, но бурная горная река. Они пошли вдоль берега, высматривая брод, чтобы не утопить лошадей, да и самим не погибнуть.

— Думаете, король поступил жестоко, приказав сжечь зараженные деревни? — прервал затянувшееся молчание Вэйланд.

— Конечно! Как можно было просто взять и сжечь разом несколько селений! Беспомощные, ни в чем не повинные люди: женщины, дети, старики ждали помощи, а их взяли и безжалостно уничтожили, как скот, — возмущенно ответил Эррол. Абнер же хранил молчание, глубоко задумавшись.

— Его поступок выглядит бессмысленной жестокостью, но, думаю, это было единственно возможным способом остановить распространение страшной заразы, — стараясь не смотреть в глаза своему товарищу, проронил Абнер.

— Да как ты можешь такое говорить! — выпучил глаза Эррол.

— Возможно, я говорю ужасные вещи, но стоит мне подумать о своих жене и детях… — Абнер замолчал.

— Болезнь была страшной: прикоснувшись к заболевшему или просто вдохнув пары его смертоносного дыхания, человек покрывался язвами и нарывами, он буквально сгорал изнутри, такой сильной была горячка. Эта горячка и жуткие боли вызывали помутнение рассудка, и больной, впадая в ярость, нападал на любого, кто попадал в поле его зрения. Прав был король или нет, но он остановил распространение болезни, а, значит, результата добился, ведь так? — рассуждал вслух Вэйланд.

Неизвестно, чем бы завершилась эта беседа, но неожиданно путников, едва они перебрались через реку, окликнули из густых зарослей:

— Эй, вы ведь стражники из столицы?

— Да! — хором ответили Абнер и Эррол, пытаясь определить источник голоса и спешно надевая шлемы, которые до сих пор были приторочены к передним лукам седел.

Они проехали вперед, и Вэйланд отметил про себя, что его спутники постарались закрыть его от предполагаемой угрозы. Это лишний раз подтверждало тот факт, что из стражников, сопровождающих арестанта, они превратились в его друзей. И сейчас, понимая, что Вэйланд, одетый лишь в легкое сюрко поверх камизы и не имеющий никакого вооружения, представляет собой беззащитную мишень, они прикрыли его своими телами.

Теплое, незнакомое доселе чувство охватило изгнанника. Но нет, не время сейчас расслабляться. Так, что мы имеем? Тот, кто обратился к ним с вопросом, вряд ли станет нападать теперь. Логичнее было бы сделать это неожиданно. Идем дальше. Мы до сих пор не можем понять, где он прячется, следовательно, могли бы его миновать без каких-либо плачевных для него последствий. Он нас окликнул, но выйти опасается. Вывод: он не опасен, ибо сам, скорее всего, нуждается в помощи. Все это в доли секунды пронеслось в голове Вэйланда, и он крикнул в чащу:

— Это стражники. Они провожают меня до границы. Если вы нуждаетесь в помощи, прошу вас выйти к нам, мы не причиним вам вреда.

Из зарослей показался юноша, примерно одного возраста с Вэйландом. Одет он был в темно-зеленую котту из льна, доходящую до середины бедер, и в темные просторные штаны, заправленные в грязные, поношенные сапоги. За спиной виднелся лук. Когда молодой человек подошел ближе, оказалось, что лицо его покрыто шрамами, оставленными когтями животного: об этом говорили рваные края. Эти шрамы придавали его лицу выражение мужественности и излишней серьезности. Однако глаза, как это всегда и бывает, выдавали его с головой, ибо в них явственно отражались растерянность и замешательство, указывающие на то, что молодой человек оказался в непонятной для него ситуации и не знает, что ему предпринять.

— Прошу меня извинить… господа, но… так случилось… пропала девочка, и я… мне нужна помощь, чтобы найти ее, — спотыкаясь, зачем-то пытаясь поклониться и понимая, как это нелепо выглядит, краснея от неловкости, проговорил юноша.

— Мы только стражники, не господа, — начал Абнер, после чего посмотрел на Вэйланда и, получив одобрительный кивок, продолжил, — поэтому кланяться нам не нужно, и «господами» величать нас тоже ни к чему. Меня зовут Абнер, это Эррол и Вэйланд. Как твое имя? Что за девочка, и кто она тебе?

— Я Доминик. Моя деревня довольно далеко отсюда, а сам я охотник. Обычно в этих краях никого не встретишь, хоть неделю броди, да вот вчера набрел на меня какой-то доходяга, который ногу повредил, пришлось вести его в деревню. По пути встретился нам торговец, который решил срезать путь до столицы и проехать не по главному тракту, а по этим пустынным дорогам, чтобы не стать добычей разбойников, понимаете? Но он не знал, что здесь и верхом-то сложно проехать, не то, что с товарами, — выпалил без всяких пауз юноша.

— А девочка-то тут причем? — пытаясь уследить за ключевой мыслью в сбивчивом рассказе Доминика, задал вопрос Вэйланд.

— Так вот я и говорю, — немного освоившись, оживленно продолжил молодой охотник, — этот торговец дочку свою искал, которая рядом бегала, а потом раз — и нет ее! Так он мне и сказал, «раз — и нет», говорит, но она, как я понял, частенько куда-нибудь убегала: то за бабочкой погонится, то цветок какой кинется рассмотреть поближе… Я, в общем, подумал, что она играет где-нибудь неподалеку и сама найдется, ну и повел этого, с ногой, до деревни. А сегодня вернулся, и увидел, что телега этого торговца стоит на том же месте, а самого его нет нигде. И дочки его тоже нет, как нет. Вот я и подумал, может, им помощь нужна? — быстро и сбивчиво говорил Доминик.

— Послушай, друг, ты же местный, к тому же охотник. Ты в этих лесах как дома. А мы-то чем поможем? — не без оснований засомневался Эррол.

— Да я вообще-то знаю, в какую сторону купец пошел, следы я его видел… — явно смутившись и замявшись, проговорил охотник.

— Почему же ты не идешь по его следам? — теряя терпение, с нажимом проговорил Абнер.

— Понимаете, госп… К-хм… Понимаете, его следы ведут в те места, куда ходить мне никак нельзя! Матушка моя, да хранят богини-прародительницы ее душу, еще в детстве мне рассказывала, что места те гиблые, а живут там создания ночные, и что всех, кто туда забредет, они волокут в свои логова, и больше их никто не видит. Я и сам, конечно, понимаю, что это сказки, чтобы дети далеко в лес не уходили, но идти все равно как-то боязно, да и чего они вообще решили туда пойти, непонятно…

История про каких-то неведомых тварей выглядела бы зловеще, будь она рассказана темной безлунной ночью, но сейчас яркий солнечный свет заливал все вокруг и верить в страшное совсем не хотелось.

Видя, что юноша искренне обеспокоен судьбой пропавших отца и ребенка, путники согласились пройти по следам и попытаться отыскать их. По этому случаю Вэйланду был выдан кинжал, — мало ли что могло ожидать их в глубине леса? Допускалось даже предположение о ловушке. А что? Времена нынче смутные, неспокойные.

Привязав коней, они отправились в чащу вслед за охотником, настороженно прислушиваясь к каждому шороху, и вскоре вышли к неширокой колее, где, действительно, стояла телега, груженная разными товарами. Товары эти не были особенно дорогими, редкими или очень ценными, но все же принесли бы хороший доход их владельцу, продай он их на ярмарке в Дорте.

Не останавливаясь, охотник указал на следы, уходящие в лес, которые были вполне отчетливо видны на земле, но, углубляясь дальше в лес, путники уже откровенно не понимали, как Доминик хоть что-то может подмечать среди травы и деревьев.

— Здесь, похоже, был кто-то еще, — неожиданно шепотом сказал Доминик, указывая на какие-то надломленные веточки. — И это не те, кого мы ищем.

— А кто? — поинтересовался Эррол, поежившись от какого-то безотчетного страха.

— Это следы взрослого человека, который шел босиком, — совсем тихо сказал охотник…

Глава 12. В заброшенной шахте

Спустя примерно час, в продолжение которого следопыты продирались через бурелом в глухую чащу, они вышли на небольшую полянку.

Тотчас же они увидели вход в старую заброшенную шахту. Все дружно ругнулись, понимая, что, скорее всего, придется туда войти, и эта перспектива вовсе не казалась им привлекательной. Более того, чем больше они всматривались в непроглядную черноту проема, тем быстрее таяла их решимость продолжать поиски в этом направлении.

— Может, разбойники их утащили, а это их логово? — выдвинул Абнер предположение, оставшееся без ответа.

Доминик, внимательно осматривая землю перед входом в шахту, заметил, что не может различить каких-то явных следов, но зато отчетливо видит след от волочения: кого-то или что-то тяжелое здесь тащили волоком, и совсем недавно.

По всему было ясно, что в жутковатую черноту шахты лезть все-таки придется. Несмотря на то, что при себе у путников были факелы, предусмотрительно захваченные с собой из опасений, что поиски могут затянуться до глубокой ночи, никто не решался сделать первый шаг в черный провал.

— Ну что, друзья мои, пойдемте за солью! — нарочито бодрым голосом сказал Вэйланд, высекая кремнем искру из куска стали, чтобы зажечь свой факел.

Все, молча и сосредоточенно пыхтя, последовали его примеру.

— Мой прадед в молодости работал на этой шахте. Рассказывали, что им приходилось закапываться так глубоко, что происходили постоянные обвалы, да и соляных кристаллов здесь совсем мало было. Вот и забросили шахту, — заговорил Доминик, только чтобы разогнать звуками голоса все ощутимее сгущавшуюся вокруг них тревогу.

— Поздравляю, — поддержал его Вэйланд, — сможешь почувствовать себя на месте прадеда.

— Он погиб в этой шахте…

— Н-да. Что ж, тогда не советую ставить себя на его место, — закончил разговор Вэйланд и первым шагнул в темноту…

Пока лучи солнца освещали спины спасателей, все казалось не таким уж и пугающим, но стоило им свернуть в один из проходов, и страх от всепоглощающей темноты, в которой могло скрываться что угодно, начал одолевать всех с удвоенной силой.

— Что это ты делаешь? — спросил Абнер, заметив, как замыкающий вереницу Доминик периодически вставляет что-то в стены с обеих сторон.

— Не хочу тут заблудиться, — лаконично ответил охотник, оставляя в стенах через каждые 10-15 шагов ветки, которыми была набита его сумка.

— Т-с-с! Тихо! Слышите? — громким шепотом спросил Доминик и, приложив палец к губам, призвал сохранять молчание.

Все резко замерли, напряженно прислушиваясь, но, как оказалось, это был звук капающей воды. Они продвигались дальше вглубь проходов, и, сворачивая в очередной раз, Вэйланд окончательно уверился в мысли, что у него нет ни малейшего желания спасать кого бы то ни было в этой обители Офруса. А когда приметил, насколько прогнившими были балки, подпирающие своды, то готов был немедленно и безоговорочно капитулировать.

Почувствовав, что дорога пошла вниз под уклон, все поняли, что заходят на второй уровень шахты. Вдруг Доминик споткнулся и упал. Выругавшись вполголоса, он начал было подниматься, но, присмотревшись, увидел, обо что споткнулся, и в ужасе стал отползать, резко перебирая руками и ногами.

Вэйланд и его спутники, обнажив оружие, тут же бросились к нему. Когда они осветили факелами место, где упал Доминик, то увидели обугленные и изгрызенные кости человеческого скелета. Это точно не предвещало ничего хорошего.

Пока они осматривали кости, охотнику почудилось, что кто-то или что-то наблюдает за ними из темноты. Он посветил в том направлении факелом, но его тусклого света было недостаточно, чтобы разглядеть что-либо в непроглядной тьме, исходившей из глубины прохода.

— Может, ворус или еще какая зверюга его обглодала? — не замечая встревоженного смятения охотника, прошептал Абнер, рассматривая страшную находку.

— Почему же тогда кости обуглены? Нет, это тело явно жарили, причем, по частям, а затем кости собрали в кучу и сложили здесь, ты присмотрись, — говорил Вэйланд, заметив, что некоторые кости находились не там, где должны были быть, что вместо руки была нога, а ребра попросту перемешаны.

— Я думаю, нам нужно уходить отсюда, и как можно скорее, — направляя свет факела в разные стороны, негромко проговорил Доминик, отступая назад, туда, откуда они, на свою беду, пришли.

И тут все отчетливо услышали какие-то звуки, доносившиеся из темных глубин прохода. По-видимому, там было сильное эхо, и поэтому невозможно было понять, что происходит. Но уже то, что там, в глубине шахты что-то или кто-то производил этот шум, повергало в ужас.

Охваченные страхом, они начали отступать в сторону выхода, судорожно выискивая наощупь веточки, которые предусмотрительно оставлял в земляных стенах молодой охотник.

На какое-то время шум стих, страшная находка осталась далеко позади, и к Вэйланду вновь вернулись его самообладание и внимательность. Что-то не нравилось ему в тех местах, по которым они шли сейчас. Но что же, что? И тут страшная догадка вновь заставила кровь застыть в жилах: они не проходили в этих местах! И самым странным и пугающим было то, что в стенах торчали веточки-вехи Доминика, указывающие путь…

Продвигаясь вперед, королевский изгнанник пристально осматривал стены, и на одной из них вдруг заметил странные отпечатки: будто кто-то цеплялся за нее ногтями, да так сильно, что остались следы крови.

Пораженный страшной догадкой, Вэйланд остановился как вкопанный:

— Стойте! Здесь что-то не так! Если мы идем той же дорогой, мы давно уже должны были бы подниматься на верхний уровень.

— Но ведь мы идем по оставленным меткам! — возразил охотник.

— А ты уверен, что оставлял их именно здесь? — уже зная ответ и внутренне похолодев, спросил Вэйланд.

— Ну-у-у…да… — без уверенности в голосе произнес Доминик. Он подошел вплотную к стене и осветил ее факелом… Когда он вновь обернулся к спутникам, даже в неярком свете было видно, как побелело его лицо. Судорожно сглотнув, он проговорил, указывая на метку:

— Это не моя… Я не так это…

— Да что не так-то?! Говори же толком! — вскричали уже всерьез испуганные Абнер и Эррол.

Собравшись с духом, Доминик ответил:

— Смотрите сюда. Видите? Веточка воткнута прямо в землю, а я вставлял метки между камней, которыми укреплены стены. В общем, это не мои метки, — мрачно подытожил он.

— Кроме того, я заметил на стене странные борозды со следами крови, — добил Вэйланд, приведя всех в состояние близкое к панике.

Они молча стояли, не в силах двинуться с места, не зная, что предпринять, не понимая, откуда ждать опасности. А в том, что где-то совсем рядом затаился неведомый и страшный враг, никто уже не сомневался.

Вдруг в одном из проходов послышался слабый стон. Оба стражника тут же направились было в ту сторону, но резкий возглас охотника их остановил:

— Не ходите туда! — и вновь понизив голос до шепота, Доминик добавил:

— Старики в нашей деревне говорят, если услышал в этом лесу стоны или плач с наступлением темноты, беги подальше от этого места! Я думал, это байки. А вдруг — нет?..

Стоны прекратились также внезапно, как и начались.

Все четверо стояли, сбившись тесной кучкой. Факелы не столько светили, сколько чадили, догорая, низкие своды почти ощутимо давили, вдруг стало трудно дышать, а в головах был полнейший сумбур. Единственно, в чем были уверены все, так это в том, что еще немного этого кошмара, и помощь понадобится им самим. Вот только погаснут факелы, и… Додумывать эту мысль не хотелось.

В растерянности, Абнер, Эррол и Доминик с надеждой воззрились на Вэйланда. Интуиция подсказывала им, что этот человек обладает железной волей и холодным рассудком и способен находить единственно верный выход даже в самой тяжелой ситуации.

— Возвращаемся! — принял решение Вэйланд. — Пройдем тем путем, где нет меток. Глупо продолжать идти туда, куда нас явно кто-то заманивает. Да, есть опасность заблудиться, но все же это лучше, чем идти прямо в… — он не стал договаривать, чтобы не усиливать тревогу. Все и так уже опутаны липким, парализующим волю страхом.

Перехватив ловчее кое-как мерцающие факелы и зажав покрепче в руках оружие, они двинулись в обратном направлении.

И вдруг случилось непредвиденное.

— Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь! — раздался слабенький детский голосок в одном из проходов.

Выругавшись, Абнер первым побежал на голос. Остальные, чуть замешкавшись в первые секунды, тут же ринулись вслед за ним. Вэйланд несся сразу вслед за Абнером, успевшим значительно отдалиться и скрыться за поворотом, за ним почти плечом к плечу бежали Доминик и Эррол. Их тяжелые шаги эхом отражались от стен, шумное дыхание оглушало, а отсветы пламени факелов, которые причудливыми узорами плясали на стенах, вызывали боль в глазах. Не оглядываясь, Вэйланд ускорил бег, пытался настигнуть Абнера, чтобы в минуту опасности, которая, он почти не сомневался в этом, поджидает его впереди, быть рядом, как вдруг…

Позади послышался громкий стук падения тела, и тут же темноту подземелья разорвал леденящий душу оглушающий вой. Вэйланд резко обернулся, и перед ним предстала ужасная картина: Эррол лежал на земле, подняв вверх руку с мечом, на который было насажено неестественно бледное, почти белое тело подростка. Даже издалека видны были его странные белесые глаза, злобно вращающиеся в глазницах, и хищно ощерившийся рот с мелкими и острыми зубами, больше похожими на клыки. Эррол вскочил на ноги и, брезгливо сморщившись, пытался стряхнуть тело. Подняв факел чуть выше, Вэйланд увидел, что из темноты прохода к ним подбираются на четвереньках какие-то существа, внешне отдаленно напоминающие людей. «Но только если очень отдаленно», — подумалось ему.

В это время начал действовать Доминик: он натянул тетиву лука и пустил стрелу в надвигающуюся стаю, даже не пытаясь прицелиться. Послышался вопль — видимо, стрела охотника достигла цели. Неудивительно: проход был довольно узким, а тварей слишком много.

За спиной Вэйланда раздались быстрые шаги, он развернулся, готовый пустить в ход кинжал, но это оказался Абнер, который спешил на помощь, услышав страшный вой. Абнер был весь залит кровью, а на руках держал маленькую девочку.

Пустив еще несколько стрел наугад в стаю омерзительных существ, Доминик подхватил факел, и все вместе, не разбирая дороги, они кинулись прочь. Однако существа, бегущие за ними, были куда проворнее, и потому их завывания, и, как показалось, Вэйланду, обрывки фраз, были все ближе.

Неожиданно Абнер повернулся и почти бросил тельце ребенка на руки Вэйланду. Даже в неверном свете умирающего факела было видно, насколько бледным было лицо стражника, и как хлещет кровь из рваной раны на его шее.

Доминик и Эррол уже успели отдалиться, поэтому не могли видеть, как Абнер шепнул что-то Вэйланду, и тот, кивнув в ответ, побежал с девочкой на руках дальше.

Стражник выждал несколько секунд, давая время беглецам отдалиться на безопасное расстояние, и вдруг изо всех сил нанес удар по гнилой деревянной балке, поддерживающей свод. Балка хрустнула и развалилась от мощного удара, но свод устоял, и Абнер, которого уже пытались рвать на части все прибывающие мерзкие твари, собрав все свои силы, всем телом ударил в следующую, не менее гнилую и трухлявую опору…

Прижимая одной рукой девочку, а другой рукой держа факел, Вэйланд оглянулся на бегу и успел увидеть, как осыпающийся свод прохода хоронит под собой его спутника, а вместе с ним и их преследователей.

Услышав грохот, вернулись Эррол и Доминик.

— А где Абнер? — отчаянно вглядываясь в темноту и прекрасно зная ответ, спросил Эррол.

— Нам нужно идти дальше, пока все не обрушилось, здесь наверняка не один выход, — игнорируя вопрос, сказал Вэйланд, успокаивающе поглаживая по голове девочку, которая, время от времени вздрагивая, тихонько всхлипывала у него на плече.

Они двинулись вперед в полной тишине. Мысль о том, как близка была смерть, которая унесла с собой их товарища, добавляла им сил и решимости как можно скорее выбраться из этого страшного места. Слышно было лишь их прерывистое дыхание, шуршание подошв по утоптанной земле, редкие горькие всхлипы ребенка да потрескивание догоравших факелов…

Да, факелы догорали. Где был этот треклятый выход — неизвестно, сколько еще этих тварей бродит в шахте, известно, разве что одному Офрусу, и они уже успели потерять своего товарища, который лишь помог им выиграть время. Наверное, скоро и они все отправятся вслед за ним. Эти мысли буквально грызли Вэйланда, и лишь несчастный напуганный ребенок на его руках удерживал от того, чтобы не закричать от отчаянья, взывая к богиням и проклиная Офруса и его темное войско. Эррол и Доминик, похоже, испытывали те же чувства.

Чтобы хоть как-то продлить жизнь факелам, на них наматывали, все что можно, но это уже не помогало. В очередной раз остановившись, Вэйланд осторожно посадил девочку к стене, и вновь занялся факелом. Он оторвал кусок рукава от своего уже изрядно потрепанного сюрко и сосредоточенно наматывал его на светоч, выгоревший почти до рукоятки. Его спутники также остановились, по-прежнему не произнося ни слова.

Девочка сидела и послушно наблюдала за действиями Вэйланда. Она уже не плакала и не всхлипывала. То ли закончился запас слез, то ли она почувствовала, наконец, себя в безопасности, но только ее зеленые глаза стали ясными и с нескрываемым восхищением смотрели на неожиданных спасителей, которые, верно, чудились ей сказочными героями, ниспосланными богинями-прародительницами.

— Как тебя зовут, милое дитя? — не прерывая своего занятия, как можно мягче спросил Вэйланд.

— А-д-дея, — слегка запнувшись, тихонько произнесла девочка, встряхнув задорными рыжими кудряшками.

— Мы скоро выберемся отсюда, не бойся, все будет хорошо, — неимоверным усилием воли, Вэйланд растянул губы в широкую радостную улыбку, пытаясь таким образом обнадежить ребенка, чтобы не вызвать новый приступ плача, и одновременно понимая, насколько неуместна сейчас такая улыбка. «И все же, уж лучше радостная улыбка, чем гримаса ужаса, учитывая обстоятельства», — подумал Вэйланд, завершая свои манипуляции с факелом.

Он хотел было поинтересоваться у девочки судьбой ее отца, но вовремя прикусил язык, понимая, что, скорее всего, того уже нет в живых, и незачем напоминать об этом ребенку. А даже если и жив еще, вряд ли они смогут ему помочь.

«Почему все так происходит? Как может быть такое? Неужели, все напрасно, и мы все умрем здесь? И не сможем вывести спасенного ребенка из этой мерзкой дыры в земле? Ну нет, так дело не пойдет! Все эти богини со своими вечноцветущими садами могут идти куда подальше, прихватив с собой Офруса до кучи, а я ее выведу, всех выведу, не дам сожрать этим мерзким тварям ни себя, ни ее, ни Доминика с Эрролом! Эррол… Как, наверное, ему тяжело сейчас! А что бы чувствовал я, если бы Генгрэд погиб?» — эти мысли роем потревоженных пчел носились в голове Вэйланда, то сбиваясь в тугой комок, то рассыпаясь отдельными словами, перебивая одна другую и не давая никаких ответов.

Он резко встал на ноги, подхватил на руки Адею и твердым быстрым шагом направился вперед по новому проходу. Правда, скоро пыл его поутих, равно как и свет факела, и наступила полная темнота. Осторожно поставив девочку на землю, Вэйланд остановился, окруженный непроницаемой кромешной тьмой, раздумывая, что предпринять и куда двигаться дальше. Он не сразу услышал звук легких детских шагов, которые, удаляясь, вскоре затихли где-то в темноте. Зато шумное сопение своих спутников он слышал отчетливо, определив, что находятся они на расстоянии вытянутой руки от него.

— Адея! Где ты? — попытался Вэйланд негромко окликнуть девочку, и в тот же миг услышал то, чего сейчас опасался больше всего: позади, откуда-то из глубин шахты донеслись уже знакомые звуки: топот большого количества ног и вой, от которого кровь стыла в жилах.

Достав кинжал из ножен, и не столько услышав, сколько почувствовав, что-то же самое сделал Эррол, а Доминик натянул тетиву лука, Вэйланд понял, что сейчас произойдет последний бой в его жизни. Они замерли, напряженно вглядываясь в непроглядную темень, как вдруг звонкий детский голосок перебил их мрачную решимость:

— Скорее сюда! Я нашла, нашла! Идите скорее за мной! — кричала Адея. Детская рука ухватила Вэйланда за пояс, изо всех сил пытаясь тянуть его за собой. Стряхнув оцепенение, Вэйланд ухватил за руку Доминика, а тот, в свою очередь, тут же вцепился в Эррола. Однако Эррол не двинулся с места. Он оттолкнул руку Доминика и крикнул, чтобы все немедленно уходили, он же останется здесь и порубит в куски эти порождения тьмы!

Вэйланд знал, чем продиктовано такое поведение их товарища. Он понимал, что Эррол жаждет отомстить за смерть друга и пытался найти аргументы, чтобы отговорить его от безрассудного поступка.

Его опередил Доминик. Простой и бесхитростный, долго не раздумывая, ребром ладони он врезал Эрролу по голове, чем, конечно же, привлек его внимание, и, не давая ему опомниться, что есть мочи рявкнул:

— Ты совсем не соображаешь?! Твой друг погиб, чтобы дать нам уйти, чтобы мы остались живы! А ты собираешься здесь остаться? Да кто знает, что нас ждет впереди? Мы можем не справиться без тебя!

Эти слова немного привели Эррола в чувство, и, доверившись маленькому поводырю, они ринулись вперед, рискуя разбиться о камни, укрепляющие стены или свернуть шею, свалившись в яму. Но выбора не было — жуткий вой неотвратимо приближался.

Наконец, задыхаясь от усталости, они остановились. Вэйланд ощупал руками стены вокруг и понял, что это тупик. «Адея завела нас в ловушку?» — мелькнуло страшное предположение. Он поднял руку, чтобы стереть бисеринки пота со лба и вдруг понял, что он видит, видит свою руку! Значит, где-то рядом был источник света! Он еще раз оглянулся по сторонам и приметил тонкий лучик солнца, пробивающийся сквозь одну из стен. Вэйланд стал торопливо ощупывать каменную преграду, боясь, что она окажется слишком прочной, и вдруг один камешек выпал наружу, открывая небольшое отверстие, в которое тут же хлынул свежий воздух, неся с собой надежду на спасение.

— Быстро, выбиваем, вытаскиваем камни! Здесь выход! — почти сходя с ума от радости, вскричал Вэйланд. Но и звуки позади них стали громче…

Ломая ногти, сбивая костяшки пальцев и не чувствуя боли, они расковыривали каменную кладку. Но камни были уложены плотно, на совесть, и, как видно, целью «строителя» было как раз не дать ни войти, ни выйти отсюда никому. Стараясь не поддаться панике, они молча продолжали работу. Медленно, но верно стена поддавалась. Наконец, отверстие стало достаточным для того, чтобы можно было протиснуться через него наружу.

Первой они помогли выбраться Адее. Вслед за ней, ловко извиваясь легким и гибким телом, на свободе очутился Доминик. Вэйланд подтолкнул к проему Эррола, но тот неожиданно уперся и, схватив Вэйланда в охапку, стал выпихивать его наружу, чуть не переломав ему все кости. Сам же Эррол, обернувшись, с силой взмахивал мечом, не давая подоспевшим к тому времени тварям подобраться к нему вплотную, и с удовлетворением отметив, что пару-тройку из этой мерзкой братии он точно рассек пополам.

Сочтя свою миссию выполненной, он резко нырнул головой в отверстие в стене, предполагая легко и грациозно вывалиться снаружи, но не учел своих внушительных габаритов, из-за которых застрял в проеме ровно посредине.

Вэйланд и Доминик, схватив Эррола за руки, тащили его наружу, а несколько пар рук с обратной стороны не менее упорно пытались затащить его внутрь. Их длинные когти впивались в ноги несчастного стражника, цепко удерживая его на месте и понемногу затаскивая назад...

Перевес сил был явно на стороне подземных тварей, и, если бы не теснота, которая мешала кинуться на застрявшего стражника всем скопом, исход борьбы был бы предрешен. Но, видимо, судьба уготовила Эрролу смерть в другое время и в другом месте, потому что в очередной раз мощно взбрыкнув ногами, он отбросил вцепившихся в него рычащих и повизгивающих тварей и выкатился наружу, отдуваясь и тряся головой от пережитого страха и омерзения. Как только проем освободился, в нем тут же возникло лицо, перекошенное злобой. Молниеносно подняв лук, Доминик пустил стрелу в это исчадие тьмы, и оно исчезло в темноте провала.

Не пытаясь проверить, отважатся ли подземные твари выбраться наружу при солнечном свете, путники поспешили прочь от проклятого места. Ноги Эррола оказались лишь оцарапаны: от более глубоких ран его спасли крепкие штаны.

Взглянув в последний раз на заваленный кем-то вход в пещеру, Вэйланд заметил скелет, лежащий под одним из камней и рукоятку меча, лезвие которого также было прижато камнями. В других обстоятельствах, он остался бы поразмышлять над тем, кто бы это мог быть и… Но нет, сейчас им нужно убираться отсюда, и немедленно.

Доминик, единственный, кто знал эти места, шел первым, пытаясь понять, где они оказались. Солнце опускалось все ниже, синие сумерки плотно укутывали все вокруг, заставляя путников с опаской озираться по сторонам, а досужее воображение живо рисовало за каждым кустом притаившуюся бледную тварь, готовую к прыжку.

Но, слава богиням-прародительницам, Доминик смог вывести их к дороге, где они и встретились сегодня. Неужели все это было сегодня? Невозможно поверить. Казалось, с момента их встречи с молодым охотником прошла целая вечность.

Не рассуждая и не желая задерживаться в этом лесу более ни минуты, они оседлали лошадей, которые были там, где они их и привязали утром, и отправились в путь. Вэйланд бережно придерживал рыжеволосую девчушку, которая неожиданно стала их спасительницей. Эррол с грустью поглядывал на коня Абнера, которого оседлал Доминик. Как будто почувствовав его взгляд, охотник оглянулся и произнес:

— Моя деревня в нескольких часах пути отсюда. Там вы сможете передохнуть, поесть и восстановить силы.

Обессилев от событий этого кошмарного дня, никто и не подумал возражать. Они резво двинулись вперед, держась тесной группой, нет-нет, да оглядываясь по сторонам, пытаясь рассмотреть, не поджидает ли их в ночной темноте очередная опасность…

Глава 13. Отражение

В огромном зеркале в золоченой раме отражалась миловидная девушка с длинными, распущенными светло-русыми волосами почти до пояса. Мягкие черты лица и здоровый румянец на щеках странно контрастировали с усталым и несколько тяжеловатым взглядом холодных серо-голубых глаз, своим оттенком очень напоминавших отблеск металла.

Девушка несколько раз ополоснула лицо из стоящей перед ней серебряной бадьи с прохладной свежей водой и улыбнулась своему отражению фальшивой, вымученной улыбкой. Это давно уже стало ее утренним ритуалом: надевать на лицо маску приветливой и довольной жизнью принцессы. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз улыбалась искренне или, страшно подумать, искренне смеялась, и вновь оставила эти бесплодные попытки: слишком давно это было, наверное, когда она была еще совсем ребенком.

Печальные размышления ее были прерваны настойчивым стуком в дверь, вслед за которым раздался полный беспокойства голос:

— Госпожа Гвенлиэн, откройте уже, наконец, дверь, у нас сегодня много дел, а вы, наверняка, даже занавеси не раздернули!

Гвенлиэн бросила взгляд на окна: занавеси и впрямь были плотно задернуты, а она и не заметила, что солнечный свет почти не проникает в ее покои.

Удивительным образом в принцессе уживались, с одной стороны, искреннее желание помочь своему королевству, своему народу, и она готова была идти на жертвы ради этого, а с другой — всепоглощающая лень, которая не давала ей рано вставать. Хотя, справедливости ради, стоит заметить, что так было не всегда…

Гвенлиэн молча открыла дверь, и в покои тут же влетела главная горничная замка, которая с раннего детства принцессы всегда была рядом.

— Да как же так, свадьба уж совсем скоро, а мы даже платье не подогнали по фигуре! Ох, везде кавардак, всех в этом замке нужно шпынять и подгонять, чтобы хоть что-то было сделано вовремя и как надо, — сетовала невысокая, миниатюрная и очень энергичная женщина с седыми, собранными в узел на затылке волосами. Она как смерч пронеслась по комнате, распахивая шторы, и при этом еще умудрялась протирать от пыли все, что попадалось под руку.

— Доброго вам утра, дорогая Морвенна, — произнесла, щурясь от света, принцесса, награждая горничную «парадной» улыбкой, слегка обнажающей белоснежные зубки.

— Девочка моя, ты свои гримаски для жениха прибереги! Он, между прочим, жаждет с тобой поближе познакомиться, а то после встречи их делегации из Рейвуда, вы ни словом не обмолвились, да и там вы, кажется, ни слова не произнесли.

Принцессу нисколько не коробило такое обращение с ней горничной Морвенны. Это была их обычная манера, когда они были наедине, и, как ни странно, она делала их отношения более теплыми, почти родственными. После смерти матери это стало особенно важным для принцессы, так как Морвенна была единственным человеком, кто знал о Гвенлиэн все, говорил правду, даже если она была не особенно приятна, и, что самое важное, — на нее можно было положиться во всем, доверив даже собственную жизнь. В присутствии же посторонних Морвенна обращалась с принцессой почтительно, в соответствии с королевским этикетом и с неукоснительным соблюдением субординации.

— Да-да, я помню, свадьба уже завтра, после нее я стану прекрасной, всецело преданной своему мужу женой, и мне нужно подготовиться к этому, — бесцветным голосом проговорила Гвенлиэн, продолжая рассматривать свое отражение в зеркале. Она уже стерла с лица дежурную улыбку, в которой не было нужды, ибо Морвенну не обманешь — можно расслабиться и быть самой собой.

— Ах, милая моя Гвен, перед смертью не надышишься, тем более, перед смертью медленной и мучительной, — продолжая вихрем носиться по комнате, смахивая пыль и поправляя какие-то вещи, говорила горничная.

— Что вы имеете в виду, дорогая Морвенна? — изобразила удивление принцесса.

— Что? Да ведь и полному дурню понятно, что ты согласилась на брак с этим жалким рейвудским отребьем лишь для того, чтобы навести мосты между нашими народами, да еще и денег в опустевшую казну добавить, чтобы королевство смогло протянуть еще немного!

— Не слишком-то вежливо называть их «рейвудским отребьем», видимо, вы тоже не считаете, что настоящий мир между королевствами Рейвуд и Эндория — это хорошая идея, — со вздохом констатировала принцесса.

Морвенна на какое-то время умолкла, энергично убирая постель принцессы, однако по выражению ее лица заметно было, что «у нее есть важная мысль, и она ее продолжает думать». Гвенлиэн прекрасно знала об этой особенности своей горничной, поэтому не стала настаивать на продолжении беседы и принялась стягивать шемиз, так как пора было одеваться к выходу.

— Я растила тебя с самого детства, девочка, — вновь заговорила Морвенна, — и ты прекрасно знаешь, что я всегда поддержу твое решение. Мир между землями — это прекрасно, я не хочу, чтобы война унесла еще чьи-то жизни, но моих сыновей, погибших в той войне с Рейвудом, никто мне не вернет. Я знаю, то была война, и нельзя в этом винить весь народ Рейвуда, но для меня они навсегда останутся теми, от чьих рук погибли мои дети, а теперь ты, пусть и с благородными целями, выходишь замуж за одного из них!

Гвенлиэн видела, что слова с трудом даются Морвенне и поспешила сменить тему, чтобы не вспоминать о ее погибших сыновьях, которые совсем детьми сбежали защищать свое королевство и не вернулись.

— Морвенна, как себя чувствует Генгрэд? В последнее время я совсем перестала его видеть, — проговорила принцесса.

Морвенна, опомнившись, стряхнула с себя остатки задумчивости и кинулась помогать Гвенлиэн облачаться в роскошное светло-зеленое платье, расшитое золотыми цветами, как будто нарочно скопированными с тех, что росли в Саду королевы. Платье было сшито настолько искусным мастером, что при малейшем колыхании легкой ткани, казалось, цветы оживают, и лепестки их волнуются и трепещут от дуновения ветра.

— Счастливое платье, доставшееся вам от матери, — с удовольствием оглядывая принцессу со всех сторон, любуясь и расправляя ненужные складочки, говорила горничная, — а что, сегодня у нас какой-то особенный день?

— Сегодня мой последний день свободы, и мне хотелось бы, чтобы он прошел замечательно, — ответила Гвенлиэн, — а в этом платье не было еще ни единого плохого дня ни у меня, ни у мамы, на то оно и счастливое, — пояснила принцесса и добавила:

— А вопрос о моем брате Генгрэде вы так и оставите без ответа?

Морвенна уже занималась укладыванием волос принцессы в сложную прическу, рот ее был полон шпилек, которыми она закалывала ее тяжелую косу, и потому ответила не сразу. Воткнув же последнюю заколку, она полюбовалась на творение своих рук и, наконец, ответила:

— Ваш брат кажется немного потерянным без Вэйланда, да и, скажу вам по секрету, госпожа Эзельфледа будто бы отвергла его на днях.

— И откуда же это известно? — недоверчиво спросила Гвенлиэн.

— Из достоверного источника, не сомневайтесь! — уверенно заявила Морвенна, — садовник обрезал разросшийся куст гортензий в саду и слышал как раз эту часть разговора от слова до слова!

— Никогда не понимала Эзельфледу, — пожала плечами Гвенлиэн, — такое ощущение, будто она играет людьми, как в куклы. И, похоже, что ее это очень забавляет. Никогда не могла понять, что она на самом деле чувствует и чувствует ли вообще что-то... — задумчиво говорила Гвенлиэн, безотчетно наматывая на палец завиток волос, — и никогда не могла понять, что ей на самом деле нужно, — завершила она тоном, по которому ясно было, что Эзельфледа совершенно точно и прежде не относилась к числу людей, которые вызывают симпатии принцессы, а в свете последних событий и вовсе могла угодить в стан ее недругов.

— Что поделать, — высказала свое мнение горничная, — времена нынче непростые, молодежь сложная… А, впрочем, молодежь всегда кажется сложной, потому что она…

Однако Гвенлиэн, занятая своими мыслями, не дала закончить ее философские рассуждения на извечную тему «отцов и детей» и прервала на самом интересном месте:

— Морвенна, я знаю точно, что королевский суд всегда собирается только через несколько дней после преступления. Ведь нужно же выяснить все обстоятельства происшествия, разузнать все факты, допросить всех подозреваемых, опросить свидетелей… Это невозможно сделать в один день! А над Вэйландом суд провели в тот же день, будто желая побыстрее все закончить! Складывается впечатление, что никому и дела не было до истины, ты не находишь?

— Знаешь, моя милая, говорят, принц Гэйлон настоял на этом, в виду того, что все детали и так ясны, и Вэйланд не заслуживает даже крошек хлеба, которые пришлось бы ему давать в темнице!

— Знаешь, моя дорогая Морвенна, — копируя ее снисходительный тон, беззлобно съязвила Гвенлиэн, — если бы Гэйлон захотел, то Вэйланд бы был мертв сейчас. Нет, он явно провернул все так, чтобы суд над ним прошел как можно быстрее, и как будто знал, что король отпустит его.

— Ваше высочество принцесса Гвенлиэн, не кажется ли вам, что голова ваша должна сейчас быть занята совсем другими мыслями? О вашей свадьбе, к примеру, или вы передумали, быть может? — с надеждой в голосе поинтересовалась Морвенна.

— Как вы себе это представляете, госпожа горничная? Вот так вот взять и просто отказаться от своих обязательств, ничего не объясняя, накануне свадьбы?! Очень было бы достойно и по-королевски, ничего не скажешь!

«Да вот это-то как раз и было бы по-королевски, наивная моя девочка», — вполголоса, так чтобы слов не разобрала принцесса, проговорила горничная и шумно вздохнула.

— Морвенна, я передумала выходить к завтраку, — не хочу встречаться с женихом. Не могла бы ты принести мне его прямо сюда, в мои покои? Я имею в виду завтрак, конечно же, — лукаво улыбнулась она.

Морвенна для порядка побурчала о том, что вообще-то принимать пищу нужно в главном зале, где завтракают все члены семьи и высокопоставленные гости, но вышла из покоев и отправилась за завтраком для любимицы. Вернувшись, она обнаружила, что Гвенлиэн и след простыл. Ну что ты будешь с ней делать! Всплеснув руками, Морвенна подхватила юбки и помчалась по коридорам замка в поисках беглянки.

Тем временем, Гвенлиэн, накинув темную накидку с капюшоном, чтобы не привлекать ничьего внимания и избежать ненужных расспросов, направлялась к Тюремной башне.

Из-за предсвадебной суеты по замку с удвоенной скоростью сновали горничные, слуги, торговцы и какие-то люди, которых до того никто здесь не видел, но в такие вот заполошные моменты никому не было дела до большинства незнакомцев…

Гвенлиэн меньше всего интересовало сейчас, кто эти чужаки, изредка попадавшиеся ей навстречу, ибо единственно важным для нее было добраться до подземных темниц Тюремной башни, в одной из которых содержался заключенный, могущий открыть ей правду о происшествии, в котором оказались замешанными принц Генгрэд и его паж Вэйланд. И переполох оказался очень кстати, потому что и до женской фигурки в темной накидке также никому дела не было.

Принцесса без препятствий добралась до Тюремной башни и потребовала отвести ее к одному из заключенных, который поступил сюда совсем недавно м-м-м… «по делу Вэйланда».

— И чего это всех так интересует это ничтожество, — недовольно бубнил тюремщик, провожая принцессу до камеры.

— Всех? Кого это всех? — живо заинтересовалась Гвенлиэн.

— Его высочество принц Гэйлон приходил, и еще этот странный человек с ним был, Лиса, что ли, а, нет, — Лис его звали. Да еще королевский шут о чем-то с ним говорил. С заключенным этим, то есть.

Проводив принцессу до камеры, тюремщик открыл смотровое окошко и без церемоний прикрикнул на заключенного:

— Эй, подъем! У тебя посетитель. Отвечать на вопросы, если не хочешь такого же… хм-м… разговора, как с принцем Гэйлоном, — и тюремщик многозначительно и демонстративно размял свои кулаки, громко хрустнув суставами, чтобы невысокий, тощий обитатель одиночной камеры это увидел и услышал. После этого, повинуясь знаку принцессы, он отошел на приличное расстояние, не выпуская, однако же, двери камеры из поля зрения.

— Расскажи, что случилось в трактире в тот день, когда погиб один из твоих товарищей, — лаконично и довольно резко потребовала Гвенлиэн.

— Спросите у своих братьев, ваше высочество, один из них там был собственной персоной, — ответил мужчина, повернув лицо, и принцесса увидела, что все оно сплошь в синяках и ссадинах. Стало понятно, что перед ней строптивец, которому все равно, кто перед ним, и, судя по кровоподтекам, либо не робкого десятка, либо упертый недоумок. А если и то и другое, то беседа обещает затянуться.

Гвенлиэн проворно вытащила из-под накидки кусок запеченного мяса, завернутый в салфетку, который захватила у одного из прислужников в замке по пути сюда.

Голодный взгляд узника с жадностью впился в этот кусок, будто перед ним был слиток драгоценного металла. Хотя, пожалуй, в данной ситуации, ни у золотого слитка, ни у драгоценного камня не было ни одного шанса, ибо голод диктует свои правила и предпочтения.

— Повторяю вопрос. Что там случилось на самом деле? — теребя кусок в руках, так, чтобы от него исходил запах, спросила принцесса.

— Да что там рассказывать… Гарет и этот, принцевский пажок, рассорились и драку начали, ну а я просто помочь Гарету хотел. Кто ж знал, что этот глупец на принца кинется? А пажок этот совсем ненормальный, видно, он сынка банкира бил головой об стол, пока череп не пробил, его казнить мало, а меня вообще ни за что сюда... — торопясь, сглатывая голодную слюну и по-прежнему, не сводя глаз с куска мяса, торопливо врал заключенный. Это было понятно по тому, как он все время отводил свой и без того бегающий взгляд куда-то в угол, без конца почесывал то нос, то уши, как бы стараясь закрыть лицо от принцессы.

Нет, Гвенлиэн не обучали премудростям распознавания лжецов, но ее женская интуиция громко твердила ей, что этот человек говорит ей неправду.

Она демонстративно оторвала кусочек мяса и кинула одной из крыс, которые, не обращая внимания на хозяина камеры, короткими перебежками приближались к двери, привлеченные вкусным запахом.

— Говори правду! — властно потребовала она.

— Постой-постой, не надо так с мясцом, не крысам же его… — занервничал заключенный.

Принцесса немедленно оторвала еще кусочек и держала его в руке, готовясь порадовать крыс добавкой.

Заключенный заскрежетал остатками зубов, что-то неразборчиво прорычал и начал рассказывать все по порядку.

— Почему скрывал правду?

— Принц Гэйлон велел забыть, что на самом деле случилось. Он, кажется, вообще меня убить хотел: тюремщика на меня натравил… Человек в черном его остановил, и они ушли.

— Если бы хотел убить, то убил бы… — тихо произнесла принцесса и пошла прочь от камеры, задумавшись о своем.

— А мясо, мясо-то! — завопил заключенный.

— Ты же сам сказал, что мясо не стоит давать крысам, — не оглядываясь, бросила принцесса и, быстро устремляясь к выходу из этих мрачных застенков, где самый воздух, казалось, был пропитан страхом, болью и безысходным отчаяньем, еще долго слышала крики о том, какая она лживая тварь, как и вся ее поганая семейка…

Тюремщик уже пошел было назад к камере, чтобы, по обыкновению, угомонить заключенного своим увесистым кулаком, но принцесса его остановила.

— Не стоит этого делать, возможно, с ним захочет поговорить кто-нибудь еще. И, думаю, очень скоро, — раздумчиво произнесла принцесса.

— Да вы знаете, ваше высочество, что он дел…

— Я знаю, что это насильник, вор и, вероятнее всего, убийца, — перебила его Гвенлиэн. — Знаю также и то, что за это он всю оставшуюся жизнь будет работать на благо королевства, а чтобы он мог это делать, не стоит его калечить! Вот вам за вашу работу: поешьте с удовольствием, — улыбнувшись своей «парадной» улыбкой, произнесла принцесса, протягивая ему довольно увесистый кусок жареного мяса.

— Как прикажете, ваше высочество, тогда я просто закрою окошко, чтобы он не действовал мне на нервы, и пусть хоть охрипнет там, — залепетал довольный тюремщик, очарованный улыбкой самой принцессы Гвенлиэн. Да и хорошее мясо ему перепадало далеко не каждый день.

— Выход я найду сама, — сообщила принцесса.

Прекрасное видение растворилось, и тюремщик, закрыв окошко на двери камеры продолжающего бесноваться заключенного, вернулся на свое место и достал бутылочку, решив, что сегодня можно себя побаловать и немного пригубить для настроения прямо здесь. Спустя полбутылки, закушенной куском мяса, он уже крепко спал, упав головой на стол.

Гвенлиэн не спеша шла по садовой аллее, направляясь в свои покои, чтобы там спокойно и без помех все обдумать. Мысль о том, почему ее отец, в нарушение собственного указа, заменил смертную казнь Вэйланда на изгнание, не давала ей покоя.

На входе в галерею замка, она случайно встретилась взглядом с королевским шутом. И вновь, как это бывало, когда она его видела, в голове возник вопрос, как же зовут этого человека. Все называли его просто «шут» и, похоже, это всех устраивало. Но только не Гвенлиэн. Ну не может человек не иметь имени! А если имя есть, то зачем он его скрывает? Эта загадка не выходила из головы.

— Не может быть! Столь «ранняя пташка», как вы, ваше высочество, уже вышли из замка и, к моему изумлению, даже вернулись! — с легкой, едва уловимой иронией, заговорил шут.

О том, что принцесса любит подольше поспать, знали все, поэтому шутливая ирония ничуть не задела Гвенлиэн.

— Не знаете ли… — принцесса замялась, в очередной раз становясь в тупик от непонимания, как обратиться к шуту. Просто «шут» — как-то слишком небрежно, «господин шут» — глупо…

— Просто шут, — подсказал он, верно истолковав ее замешательство, — имена нужны тем, кто считает свою персону важной, мне же это ни к чему, ибо моя персона никакой ценности не представляет, — театрально всплеснув руками и закатив глаза, со вздохом, произнес шут.

— Не знаете ли, просто шут, где сейчас мой брат? — улыбаясь, с нажимом делая акцент на слово «просто», спросила принцесса.

— Отчего же? Знаю! Один брат слоняется по коридорам замка в поисках себя и ответов на жизненно важные вопросы, а второй в данный момент ждет вас в Совещательной зале лордов.

— Прекрасно, тогда мне пора, не стоит заставлять Гэйлона ждать.

— А ведь я не говорил, кто есть кто.

— Это не сложно понять даже такой м-м-м… — она остановилась, подыскивая нужный эпитет, и щелкая пальцами в такт своим мыслям. Так и не подобрав ничего подходящего, остановила выбор на том же определении, что и шут, — такой простой девушке, как я, — завершила она, опять выделяя слово «простой», и уже хотела уйти, но вопрос шута заставил ее остановиться.

— Вы ведь интересовались Генгрэдом, ваше высочество? Не желаете ли поделиться, что такого интересного вы узнали в Тюремной башне, что захотели рассказать ему?

Гвенлиэн посмотрела на шута, изобразив непонимание, но тот взглядом указал на подол ее платья, который измазался в глине.

— В этом мрачном подземелье так много глины, что сложно не выпачкать платье. Безумно жаль, учитывая, как оно прекрасно, — сказал шут, окончательно давая понять, что он знает наверняка о ее недавнем посещении узника.

Принцесса лихорадочно размышляла о том, как ей поступить. Стоит ли оборвать нахала и продолжить путь или он может быть полезен? Тюремщик сказал ей, что шут недавно был в подземелье у того же заключенного, а, значит, его тоже интересуют события, произошедшие в трактире. Почему? Зачем ему это? Ответов на эти вопросы у нее не было.

— Да, мне нужно кое-что ему рассказать, — наконец, ответила принцесса.

— Наверное, это «что-то» очень важное, вопрос жизни и смерти, как любят поговаривать местные купцы по любому поводу.

— Возможно, так и есть, — сдержанно отозвалась Гвенлиэн.

— Не беспокойтесь на этот счет, ваше высочество, принц Генгрэд узнает обо всем сам из первых уст, так будет правильнее, а вам, не сочтите за дерзость, советую посетить старшего из ваших братьев, он с утра вас дожидается, — лукаво подмигнул шут и отправился восвояси, оставив Гвенлиэн наедине со своими мыслями.

Однако мыслям принцессы сегодня никак не везло с аудиенцией у своей хозяйки, потому что, едва скрылся за поворотом шут, как на смену ему с другой стороны галереи уже бежала Морвенна.

— Где же вы были, ваше высочество? — кричала на бегу запыхавшаяся и отдувающаяся от усталости и волнения горничная.

— Я лишь вышла немного прогуляться, — напустив на себя предельно беззаботный вид, начала отвечать принцесса, но Морвенна, которая уже завершила свой бег и была совсем рядом, быстро оглянувшись по сторонам, прервала ее заговорщицким шепотом:

— Девочка моя, если ты решила сбежать, то я, и только я смогу тебе помочь, только не надо оставлять меня в неведении!

— О чем ты говоришь, Морвенна?! — искренне удивилась она, — не собираюсь я никуда убегать! Я, действительно, просто прогулялась, а сейчас, прости, мне нужно к Гэйлону, он искал меня.

— А… Жаль. Тогда я вас провожу, а потом у нас — примерка платья, вы не забыли?

— Я и сама разберусь с портными.

— А потом опять куда-нибудь исчезнете! Да и примерка — дело серьезное, посадку платья вы не оцените, ведь нужно осмотреть все со всех сторон! Только под моим контролем! — и добавила дрожащим голосом, сморщившись как бы от подступающих слез, и смахивая несуществующие слезинки в уголках глаз, — а то я от волнения помру раньше времени, вы этого добиваетесь?

Это был запрещенный прием, но он всегда срабатывал, и потому горничная им беззастенчиво пользовалась, когда, во что бы то ни стало, хотела настоять на своем. Этот случай не стал исключением, и в Совещательный зал Гвенлиэн вошла в сопровождении Морвенны.

Гэйлон сидел у стола и что—то старательно писал, кропотливо выводя каждую букву. Он сухо покашливал, прикрывая платком рот. Обратив внимание на вошедших дам, он немедленно накрыл письмо лежащими рядом листами и встал, чтобы поприветствовать сестру, которую он нежно любил, и ее няню-горничную, которая была няней так же и ему в свое время. Лет с семи он уже не нуждался в присмотре, а большую часть времени проводил за книгами, которые, пусть еще с некоторым трудом, но уже во множестве читал тогда.

— Вы искали меня, ваше высочество? — слегка присев в книксене, как того требовал этикет, спросила Гвенлиэн.

— Не стоит так официально, Гвен, мы же не на приеме, — улыбнулся ей Гэйлон.

— Надеюсь, ты искал меня не для того, чтобы поздравить с предстоящим бракосочетанием? — поинтересовалась Гвенлиэн, улыбнувшись в ответ.

— Вообще-то, именно за этим, сестра, — вздохнул принц.

Гвенлиэн заметила в обычно прямом и холодном взгляде своего брата что-то странное, непривычное, будто какая-то печаль просвечивала из глубины зрачков.

— У тебя все в порядке, Гэйлон? — обеспокоенно спросила его младшая сестра.

Гэйлон на секунду отвел глаза, чтобы взглянуть в окно, а когда вновь посмотрел на принцессу, в его взгляд вернулись обычная твердость, уверенность и некоторая холодность.

— Спасибо за твою обеспокоенность, дорогая сестра, но она совершенно напрасна, — ровным голосом проговорил Гэйлон, и вновь углы рта дрогнули в столь редкой для него улыбке.

Принцесса могла поклясться, что все совсем не так, но не могла понять, что именно. Она перебирала в голове варианты, что могло произойти с Гэйлоном, но в голову ничего не приходило. Гэйлон тем временем еще раз откашлялся в платок, пока поднимался из-за стола.

— Брат, ты заболел? — встревоженно вглядывалась в него Гвенлиэн.

— Небольшая простуда, ничего страшного, но лучше не подходи, нам ведь не нужно, чтобы свадьба сорвалась из-за болезни, не так ли, сестренка?

— Я думала, ты не очень рад этой свадьбе, — с сомнением в голосе проговорила принцесса

— Как тебе сказать, Гвен? Скажем так, я не считаю, что твоя жертва принесет то, чего ты желаешь, — ответил принц.

— Это не жертва, — неуверенно возразила принцесса. С некоторых пор она и сама уже начала ощущать себя жертвенным ягненком, и ощущение это было не особенно приятным, но вот так взять и согласиться с братом, что она — жертва на заклание? Ну, уж нет!

— Никакая я не жертва! — высказалась она вслух уже несколько уверенней.

— Даже учитывая, что твой будущий муж — глупый и жалкий маменькин сынок, и ты прекрасно об этом осведомлена?

— Я слышала о нем много хорошего, например, то, что его семья спасла деревню, которая до войны принадлежала Эндории, и на нее совершали набеги разбойники с гор, — упорствовала Гвенлиэн.

— Это был его дядя, который, к слову, всего на пару лет его старше, и вот он-то действительно мог бы стать неплохой партией для тебя! А твой будущий муженек — дешевая подделка благородного человека и, заключив брак с ним, ты не покажешь королевствам, что война, наконец, завершена, ты завершишь свою жизнь, будучи запертой в одном из замков где-то в Рейвуде. Хотя, вполне допускаю, — в очень неплохих покоях. У этой семейки очень много денег, которые они готовы выложить лишь за то, чтобы иметь право называться частью королевской фамилии.

— Вот и еще одна из причин, толкающих меня к этому замужеству: нам просто негде брать деньги, казна пуста, королевство разваливается, и ты это знаешь, а так мы сможем…

— Сможем — что? Ты заблуждаешься, сестренка, уже слишком поздно…

— О чем ты, братец?

— Расскажу после свадьбы, а сейчас — о подарке, ты ведь помнишь еще свою детскую мечту? — с улыбкой произнес Гэйлон.

— Главная мечта моей жизни, брат, чтобы ты перестал быть таким упрямым и…

— …и самодовольным, и самим себе на уме и даже просто самим собой, так? Гвен, я слышал это много раз, но прости, этого не будет, — неожиданно мягко, но, как всегда, непреклонно произнес принц.

Гвенлиэн не стала настаивать, зная, что если брат решил что-то скрыть или не развивать какую-то неприятную для него тему, то упорствовать — бессмысленная трата времени, и переключила внимание на вопрос о подарке:

— Моя детская мечта? Ты заинтриговал меня, Гэйлон! О каком подарке идет речь?

В это время в зал вошли две фигуры в черных одеяниях и встали у входа.

Гвенлиэн уже видела подобных людей в городе, но в замке — в первый раз.

— Это моя свита, которая будет сопровождать меня в Андалион, — предвосхитив ее вопрос, ответил Гэйлон. И если принцессу ответ вполне устроил, то Морвенне отчего-то стало не по себе.

— Неужели ты достал звезду с ночного неба, брат? — спросила принцесса, намереваясь побыстрее закончить разговор и покинуть зал, в котором стало как-то неуютно и даже холодно.

— Ну, не настолько масштабно, но все же, все же…

Детская мечта, детская мечта в подарок… Принцесса улыбнулась, озаренная внезапной догадкой:

— Ты что же, каким-то образом затащил сюда мурвола, я угадала?!

— Удивительные создания, согласись! Огромные передвижные шерстяные холмы с кучей коротеньких, но массивных и крепких лапок.

— Да, — с готовностью подхватила Гвенлиэн, — а меня всегда изумляли их толстые изогнутые шеи, на них — неожиданно плоская голова и большущие добрые и печальные глаза, которые всегда устремлены вниз, как будто ищут что-то…

— Да-да, — подтвердил Гэйлон, — я помню, когда ты рассматривала мурволов на картинках, тебя всегда восхищали их глаза, большие, как блюдца, почти вполовину мордочки. И вправду добрые, будто желающие тебе чем-то помочь… — задумчиво проговорил принц, но тут же стряхнув с лица набежавшую тень, оживленно продолжил:

— А меня всегда интересовали сопла под их шерстью, из которых они выпускают газ, вызывающий у того, кто его вдохнет, бурное веселье, а потом — резко наступающий сон. Удивительно!

Глаза принцессы загорелись неподдельным искренним интересом, детская мечта прокатиться когда-нибудь на таком животном перевесила все, несмотря на то что она должна была быть сейчас предельно серьезной и готовиться к своей почти исторической свадьбе.

— А где он сейчас, Гэйлон?

— Ждет в ближайшей деревне в часе пути от столицы. Я хочу устроить сюрприз горожанам, поэтому решил придержать его пока в укромном месте, но ты можешь посмотреть на него сегодня же, если хочешь, — ответил принц.

— Не надо больше слов, я поеду сейчас же! — воскликнула Гвенлиэн, и глаза ее загорелись от нетерпеливого желания поскорее увидеть воочию чудо, которое она видела только на картинке.

— Ваше высочество, а как же примерка… платье? — несмело заикнулась было Морвенна, но, увидев глаза своей любимицы, тут же растаяла, — да ладно, успеем, если поедем сейчас же.

— Чтоб вас не задерживали лишними расспросами, поедете в простой крытой повозке, а то каждый захочет вас поприветствовать, и вы будете вежливо останавливаться, я ведь тебя знаю, сестренка, и не доберетесь и до завтра.

— Хорошо, но платье я оставлю это! — Гвенлиэн осмотрела свое «счастливое платье», которое в очередной раз оправдывало свое название.

Через пару минут принцесса и главная горничная шли к черному выходу замка, где их уже ждала повозка и трое сопровождающих, которых приставил Гэйлон, как он пояснил, «на всякий случай».

Пересекая внутренний дворик, нужно было пройти через Сад королевы. Когда бы ни оказывалась Гвенлиэн в саду своей матери, она неизменно восхищалась его красотой и пышностью. И даже сейчас, быстро шагая по аллее, она всматривалась в бушующие красками розовые кусты, кивала своим старым знакомым — королевским георгинам и вдруг, неожиданно подняв глаза, заметила странную фигуру в одном из окон замка. Лицо человека было полностью скрыто в тени капюшона, но все равно было понятно, что этот кто-то смотрит прямо на нее… «…А на лице его играет зловещая улыбка», — внезапно подумалось Гвенлиэн. Если бы кто-то спросил ее, почему она так решила, она не смогла бы ничего внятно объяснить, но была уверена, что все так и есть.

— Идемте же, у нас мало времени! — потянула замершую на месте принцессу Морвенна.

Вскоре они уже ехали в повозке.

Принцесса постаралась отогнать неприятные ощущения, которые появились от увиденного в окне замка, и сосредоточилась на радостном предвкушении от встречи с детской мечтой. Морвенна же напряженно о чем-то думала и искоса поглядывала на двух стражников из личной охраны принца Гэйлона, переодетых в одежду простолюдинов: свободные полотняные рубашки, простые брюки из грубой ткани и ботинки с тяжелой подошвой. Завершали этот маскарад широкие плащи с капюшонами, полностью скрывающие их тела. Один из сопровождающих, как немедленно отметила про себя Морвенна, зачем-то накинул и капюшон, скрыв также и лицо.

Пока они ехали по улицам Дорта, наблюдая поочередно картины то беззастенчивой роскоши, то убийственной бедности, детская восторженность принцессы мало-помалу истаяла, уступив место тревожным размышлениям о настоящем.

— Такое странное чувство, что как будто что-то не то, — прошептала она на ухо Морвенне.

— Те люди в балахонах — это не его свита, — также шепотом быстро отозвалась Морвенна, словно ожидая ее вопроса, — я видела их и раньше в городе, и в последнее время их стало больше. Поговаривают даже, что они называют себя учениками новой веры, а силу их… как бы назвать-то… их предводителю, что ли, дала сама богиня.

— Почему же ты сразу об этом не сказала? — укорила ее Гвенлиэн, которой ситуация совсем перестала нравиться.

— Я хорошо знаю вашего брата, принцесса, он наверняка что-то задумал, но я искренне верю, что он не станет вредить вам, а потому лучше сделать так, как он говорит. Давайте просто съездим и посмотрим на эту… зверушку.

— Ты уж прости, милая Морвенна, но я сама решу, что лучше, — уже в голос заявила принцесса, чтоб ее хорошо расслышали все трое стражников. — Мы возвращаемся в замок. Эй, возница! Разворачивай повозку!

— Простите ваше высочество, но вам надлежит оставаться на своем месте и сохранять молчание.

— Ах, ты… — возмущенная такой наглостью, принцесса попыталась встать, но один из стражников достал небольшой кинжал и продемонстрировал его холодную сталь, блеснувшую на солнце.

— Не посмеешь! — сказала принцесса, но уверенности в голосе не было.

— Вы правы, ваше высочество, я не могу вас убить, но для вашей же безопасности мне придется вас связать, если вы попытаетесь что-либо предпринять.

Принцесса грозно смотрела на стражника, ноздри ее раздувались от гнева, но тот даже взгляда в сторону не отвел. Тогда Гвенлиэн села, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, как учила ее матушка, чтобы вернуть самообладание и привести дыхание в норму, и после небольшой паузы спокойно обратилась к стражнику с вопросом:

— Как вас зовут?

— Если вам так важно это знать, то я Аллен, — указал на себя большим пальцем один из стражников. Был он среднего роста, но довольно крепкого телосложения, лицо его было покрыто многодневной щетиной, а в руках он продолжал держать кинжал, не торопясь убирать его в ножны. — Вот этого зовут Бон, а за возничего у нас сегодня Зандер, — продолжил он, указывая последовательно на небольшую фигуру, полностью скрытую под зеленой накидкой, так, что даже лица не было видно, а затем — на спину стражника, который повернулся вполоборота, чтобы поприветствовать принцессу кивком головы, и тут же снова стал смотреть вперед.

— Я так понимаю, никакого мурвола нет, и едем мы вовсе не в ближайшую деревню? — спросила Морвенна с нотками радости в голосе, что несколько озадачило принцессу.

— Верно, мадам, мы направляемся намного дальше, боюсь, вы сами вскоре узнаете причину.

— Да кто же вы такие? — нетерпеливо спросила принцесса уже со своей обычной «парадной» улыбкой, но при этом свирепо сверля взглядом грустное лицо своего надзирателя с кинжалом.

— Кто мы? Мы, ваше высочество, ваш единственный шанс на спасение, — без тени иронии заявил стражник.

— Спасение? Спасение от чего или от кого? Неужели, от моего будущего мужа? Но это уже перебор!

— Проблема, к сожалению, не в нем, а в прогнивших устоях Эндории.

— Я требую конкретного ответа. Что происходит, и почему вы меня похищаете?

— Вы правы, можно сказать и так: сейчас происходит ваше похищение. А вот почему это происходит, вам станет ясно несколько позже. Наберитесь терпения, ваше высочество, — непреклонным тоном, но, впрочем, вполне уважительно, ответил Аллен.

— Дело ведь в этих людях в балахонах? — спокойно уточнила Морвенна, которая, как это ни странно, все более успокаивалась.

Стражник лишь пожал плечами.

— Ты что, ты тоже в этом замешана?! Почему ты так спокойна? — принцессу начало выводить из себя подозрительное спокойствие ее горничной.

Морвенна не сразу ответила. Было понятно, что она подбирает нужные слова, которые смогли бы убедить принцессу.

— Ваше высочество, — обратилась она к Гвенлиэн в той манере, которой требовал этикет, потому что все, что она собиралась сказать, было очень и очень серьезным, и тут уж не до сюсюканья и, тем более, не до шуток, — я понимаю, что в вашем представлении эта свадьба — первый шаг к примирению двух народов. Это благородный порыв с вашей стороны, не спорю, но, как ни горько вам это слышать, — это благородство лишь с вашей стороны! Неужели вы не видите, насколько низменны, мелочны и алчны ваш будущий супруг и его мамаша? Неужели вы верите в то, что ими движет то же, что и вами, принцесса? Нельзя же быть настолько слепой! — воскликнула Морвенна, но тут же извинилась за свою горячность и продолжила более спокойно:

— Я голову даю на отсечение, что первое, что с вами сделают после свадьбы, это запрут в рейвудском замке, и разве что будут показывать иногда на торжественных приемах и на балах как красивую игрушку. Они ни за что не допустят вас к делам управления страной, и ни при каких обстоятельствах не станут прислушиваться к вашему мнению! Вы просто зачахнете в неволе, как птичка, посаженная в тесную, пусть и золотую, клетку. — Морвенна умолкла на некоторое время, торопливо соображая, стоит ли рассказать принцессе всю правду о ее женихе (о, она узнала достаточно много, подслушивая иногда у двери покоев, в которых разместили будущих родственников из Рейвуда), но, решила, что незачем бедной девочке слышать эти гадости, да еще из ее уст. Так, пожалуй, и самому замараться недолго!

— Так что, я даже рада тому, что происходит сейчас! Подумайте, может счастливое платье все-таки не подвело вас, моя девочка, — закончила свою речь Морвенна уже в прежней своей теплой манере.

Принцесса молча отвернулась и осторожно выглянула в небольшую прорезь на ткани, которой была покрыта повозка.

Как раз в этот момент мимо них проехала дорогая карета, с запряженной в нее шестеркой лошадей. Карета пронеслась быстро, обогнав их в несколько мгновений, но принцесса успела заметить, что в окне, не задернутом шторкой, сияло лицо Эзельфледы, о которой часто упоминал ее брат. И в который раз она с удивлением отметила, насколько неприятным и даже отталкивающим может быть красивое лицо.

В памяти Гвенлиэн всплыли короткие случайные встречи с этой дочкой банкира, основным впечатлением от которых было то, что эта аристократка не королевских кровей всегда недвусмысленно давала понять, что была бы куда лучшей принцессой, нежели нынешняя. И проделывала она это так изящно и с такой непосредственностью, что никто не считал это посягательством на честь королевской фамилии, списывая на женское кокетство прелестной молодой женщины. Но, как бы то ни было, мысли о том, что она куда более презентабельна, нежели Гвенлиэн, сами собой оседали в подсознании всех присутствовавших при таких сценах. А Гвенлиэн выглядела блеклой и недалекой и всегда оставалась в тени блестящей Эзельфледы, которая при каждом удобном случае щедро обливала ее презрительными взглядами.

Справедливости ради стоило бы отметить, что во многом именно благодаря Эзельфледе, Гвенлиэн решила исправить ситуацию в королевстве, согласившись на замужество как на первый шаг к этой цели. Раньше ее голова была занята другим, но тогда жива была королева, и она во всем полагалась на мать…

Несмотря на то, что у королевы всегда было много неотложных и действительно важных дел, она никогда не забывала о своих детях и проводила с ними столько времени, сколько было возможно.

Когда Гэйлон уже не вылезал из библиотек, а Генгрэд сдружился с Вэйландом и частенько отправлялся бродить по столице, чтобы случайно увидеть Эзельфледу, Гвен оставалась со своей матерью.

Королева очень любила собственноручно расчесывать прекрасные волосы своей дочери и, проводя по светлым локонам гребнем, часто рассказывала о том, что хочет сделать с королевством, чтобы, наконец, все зажили счастливо и мирно. Она делилась своими планами на будущее, а Гвен слушала в пол-уха. Она была ребенком, ей хотелось резвиться, как Генгрэду, слушать сказки, которые ей рассказывал Гэйлон, хотя сидеть рядом с мамой и слушать ее родной умиротворяющий голос, пока она укладывала ей косы, было тоже замечательно.

Правда, как это часто бывает, оценить это в полной мере она смогла лишь спустя годы. Ее мать это понимала и давала ей время побыть ребенком, но все же хотела, чтобы маленькая Гвен всегда помнила, что она принцесса. Именно королева настояла на обучении принцессы фехтованию, что многими придворными дамами было воспринято весьма неоднозначно.

Королеву эти кривотолки нимало не волновали, и она сделала все возможное, чтобы дочь уверенно держалась в седле и мастерски владела мечом.

Когда матери не стало, Гвенлиэн была подавлена больше всех, резко ощутив боль потери и одиночества. Она неделями не выходила из своих покоев, куда пускала только Морвенну, да и то лишь потому, что та буквально спала под дверью, прислушиваясь к каждому шороху в покоях своей любимицы, чтобы в нужный момент оказаться рядом.

Немного придя в себя, Гвенлиэн решила, что она должна воплотить мечты своей матери в жизнь. Более того, она сама прониклась этими идеями и поняла, что она хочет этого, это станет целью ее жизни. И ничего, что все нужно продумывать с нуля, ведь со смертью королевы многое пошло прахом.

Гвенлиэн подолгу оставалась наедине с собой и размышляла о том, что идея матери объединить народы двух королевств, прекратив многолетнюю вражду, — это цель, для достижения которой не жалко и жизнь положить.

Несмотря на свой юный возраст, Гвенлиэн не была глупой прожектеркой и понимала, что все это очень и очень непросто, но идеи матери захватили ее целиком. Чем больше она над ними размышляла, тем яснее понимала, насколько мудры были неосуществленные планы ее матери:

— объединить народы двух королевств,

— изменить государственное устройство, поставив в разных частях страны управляющих, избранных королем, чтобы они следили за выполнением всех указов на их территориях и регулярно отчитывались лично перед королем,

— награждать особенно отличившихся на королевской службе людей неблагородного происхождения аристократическими титулами.

Это предложение королевы как раз воплотили в жизнь, максимально извратив его. Когда Гвенлиэн думала об этом, ее начинали душить слезы бессильной ярости и обиды за то, что прекрасная идея матушки буквально перевернута с ног на голову и служит сейчас для бессовестного обогащения стяжателей. Ведь вместо того, чтобы давать титул людям, которые принесли пользу королевству и его народу, их стали просто распродавать подороже. Есть деньги? Плати! И вот тебе грамота о том, что ты теперь аристократ. Надо ли добавлять, что деньги с этих продаж до казны не доходили, а оседали в объемистых карманах лживых и продажных придворных.

Как бы мама с этим справилась сегодня? Ведь она не позволила бы твориться такому беззаконию! Что бы она предприняла, чтобы остановить эту вакханалию? Эти мысли не оставляли Гвенлиэн ни на минуту, стоило ей остаться одной. Картинки недалекого прошлого, когда мать была жива и вела с ней разговоры о будущем переустройстве, мелькали в голове принцессы, сменяя одна другую, но многое было, как в тумане. Ах, ну почему она была такой беспечной! Как нужны ей сейчас слова матушки, как нужны ее теплые ласковые руки, ее добрые ясные глаза… Что ж, пора смириться с тем, что этого уже никогда не будет. Кроме одного. Лицо своей матери она не забудет никогда, потому что видит его каждый день, подходя к зеркалу…

В мыслях о прошлом, принцесса не заметила, как они подъехали к первой деревне, в которой их должен был ожидать обещанный братом мурвол. Но, как уже знала принцесса, никакого мурвола там не было, а вот стражники явно начали нервничать. Они беспрестанно оглядывались на пару всадников, которые появились ниоткуда и молча преследовали их повозку.

— Что им от нас нужно, может, это дополнительная охрана? — вполголоса, будто сам с собой проговорил Аллен.

— Кто они? — спросила его принцесса, но ответом ей было молчание.

Аллен снова приоткрыл ткань с задней стороны кибитки и увидел еще несколько фигур на горизонте, и если первые их догонявшие были в черных балахонах, то эти уже ехали открыто под штандартом с гербом Рейвуда. Возглавлял эту кавалькаду лорд Закери, который, кстати сказать, был одним из главных устроителей свадьбы со стороны Эндории, а сам, как поговаривали, получал деньги за эту деятельность, да еще и подворовывал, где мог.

Зандер, как мог, старался ускорить бег лошадей, но одна из них вдруг резко сорвалась с постромков и понеслась в сторону, а оставшаяся чуть не перевернула повозку, резко остановившись. Двое в черных балахонах, которые молча преследовали повозку, уже обратили внимание на погоню во главе с Закери и предложили свою помощь:

— Передайте нам принцессу, мы сможем ее вывезти.

Аллен выпрыгнул из повозки и, помогая выбраться из нее Гвенлиэн и Морвенне, задал вопрос незнакомцам:

— Вас послал принц Гэйлон?

— Да, чтобы помочь вам, если понадобится, и вывезти принцессу.

Аллен решил, что он успеет посадить Гвенлиэн и Морвенну на коней своего маленького подкрепления, пока Зандер и Бон освобождают оставшегося коня и садятся на него, чтобы следовать за принцессой, а он скроется от погони и догонит их, срезав путь через лес.

Однако что-то настораживало его в этих двух посланниках принца Гэйлона. Что-то было не так. Но что?

— Вы, действительно, знаете, как доставить принцессу в северные земли? У вас есть четкие указания принца? — задал он провокационный вопрос.

— Да, вскоре она будет там, не переживай, приятель, — услышал он ответ, и тут же вырвал принцессу из рук всадника и, оттолкнув ее, стащил всадника с коня. Но тот, даже падая, успел выхватить кинжал из рукава и попытался ударить принцессу. Однако занятия фехтованием не прошли для принцессы даром. Она ловко уклонилась от косого и довольно медленного удара, нанесенного без опоры, а Аллен скрутил руку неудавшегося убийцы, но тут вмешался второй «балахон», все еще сидевший в седле. Он попытался отогнать поднимавшуюся на дыбы лошадь напарника, но принцесса крепко ухватила ее за поводья.

Морвенна, уже сидевшая позади второго «балахона», тут же крепко вцепилась в его горло, не давая что-либо сделать и буквально вдавливая его в седло, уже понимая, что эти двое были посланы вовсе не для того, чтобы спасти принцессу.

Мысли в голове Аллена лихорадочно крутились и перекручивались, он пытался уложить их в четкий план, но у него это никак не получалось. Прошли лишь считанные секунды, ему же казалось, что он стоит здесь целую вечность, не зная, что предпринять, чтобы спасти ситуацию.

Решение по спасению самой себя молниеносно и точно приняла принцесса Гвенлиэн. Вскочив на коня, она выхватила меч, притороченный к седлу, и тут же направила его на горло, которое цепко удерживали руки Морвенны. Аллен и опомниться не успел, как второй «балахон» спрыгнул на землю, но, вместо того чтобы сдаться, он выхватил кинжал и бросился на Аллена.

Принцесса хотела оставить это побоище и скрыться с Морвенной на двух лошадях, чтобы, убравшись подальше, можно было спокойно обдумать, что же все-таки происходит. Но ее планы нарушил невесть откуда взявшийся Бон, который уже успел запрыгнуть на ее коня, в то время как Зандер проехался лошадью по «балахону», которого до последнего момента удерживал Аллен.

Однако догонявшие их рейвудцы, во главе с Закери, были уже совсем близко, и отчетливо были слышны их крики, не предвещавшие ничего хорошего.

Зандер, утрамбовав копытами лошади «первый балахон», тут же наотмашь ударил мечом второго, распоров тому плечо и заставляя отступить.

Бон перехватил поводья у принцессы, при этом предусмотрительно забрав меч, Аллен вскочил на лошадь к Морвенне, и уже без повозки они помчались дальше по дороге, пытаясь скрыться от погони.

Первыми ехали Бон с принцессой, рядом с ними Аллен с Морвенной, а замыкал Зандер, в которого чуть было не угодила стрела, пущенная из лука преследователей.

— Не стрелять! — донеслось до беглецов. — Принцесса нужна нам живой!

«Что ж, уже легче», — подумал Аллен и принял решение:

— Нам не оторваться по дороге, сворачиваем в лес через охотничьи земли!

Они тут же повернули вправо, пытаясь лавировать между деревьев так, чтобы не пораниться о ветки и не дать искалечиться лошадям о коряги.

К удивлению Аллена, Морвенна уверенно управляла лошадью, следуя прямиком за Боном, и не давала ему взять поводья. Через несколько сотен метров начались ловушки, оставленные в этой части леса людьми Гэйлона. Аллена всегда удивляло, зачем здесь ставить ловушки и постоянно их проверять, освобождая от попавшихся в них животных, если эти животные никого не интересовали: Гэйлон терпеть не мог охоту. Теперь все стало на свои места.

Зандер теперь был первым, за ним след в след — Бон с принцессой, а уже за ними — Морвенна, которая, наконец, отдала поводья Аллену и спокойно ехала, сидя перед ним.

Вскоре все услышали первый крик преследователей. Вне всяких сомнений, это был крик боли, что немудрено, так как помимо капканов, здесь были и ямы с кольями, а, задев растянутую веревку, можно было получить стрелу или свалившийся с дерева увесистый валун. Ловушки эти предназначались не для животных, а для ухода от погони. И, надо отметить, он удался.

Потеряв трех коней и двух людей, Закери пришлось развернуться и ехать в замок, чтобы сообщить о том, что принцесса сбежала. Но единственное, что его беспокоило в этой истории, это то, что у него могут потребовать вернуть задаток за его услуги.

Трое стражников, охраняя порученных им особ, ехали через лес довольно долго. Они успешно миновали все ловушки, ведь сами же их и расставляли, да и местным охотникам их показывали, чтоб те случайно в них не угодили. Спустя некоторое время, уверившись, что шум погони окончательно стих, они остановились в лесу, чтобы немного отдохнуть.

— Кто были эти люди и почему они хотели меня убить? — задала вопрос принцесса, который не выходил у нее из головы все это время. Морвенна только покачивала головой, отряхивала ее платье от налипших хвоинок, травинок, паутинок и бог весть чего еще, что во множестве цепляется на одежду, когда пробираешься по лесу.

Вопрос был адресован стражникам, и отвечать взялся все тот же Аллен.

— По плану мы должны были вывезти вас в Рейвуд. Предполагалось, что хватились бы вас лишь завтра, но, видимо, Закери предполагал, что такой вариант возможен и приглядывал за вами втайне, а как только понял, что вас нет, то тут же взял несколько рейвудцев, прибывших с вашим женихом, и погнался за нами.

— А эти двое в черном?.. — задала еще один лаконичный вопрос Гвенлиэн.

— Я не знаю, почему они напали. Этого не должно было быть, они ведь союзники, — в задумчивости проронил Аллен.

— Союзники? Чьи союзники? В чем союзники? Что это значит? — забросала его новыми вопросами принцесса.

— Долго объяснять, да я и сам не все знаю. Мое дело — вытащить вас, но, учитывая ситуацию, за нами, наверняка будет погоня. Да и на границу сообщат, чтоб нас ждали: я видел голубей. Нам нужно немного переждать, хотя бы несколько дней, а после вас вывезти.

— И что изменится через несколько дней?

— Пройдем через лес и выйдем к деревне, которая стоит на опушке. Деревня маленькая совсем, но там спокойно, и дороги туда не ведут, хоть и придется пройтись на северо-восток, вглубь Эндории. Зато искать нас там точно не будут.

Принцесса молча ждала ответа на оставшиеся вопросы.

— Ваше высочество, я обещаю рассказать вам все, что знаю, но только после того, как мы будем в деревне. Ситуация сложная и очень опасная, и мне самому нужно привести мысли в порядок, чтобы понять, что случилось и почему так случилось, — ответил Аллен, категоричностью тона давая понять, что расспросы считает оконченными.

— Вперед, принцесса, сейчас у нас уже нет выбора, — мягко, но настойчиво сказала Морвенна, видя, как напряжено лицо Аллена.

Принцесса с видимой неохотой согласилась, и они отправились к какой-то деревне, где принцесса ожидала услышать ответы на вопросы о том, что происходит.

По пути, она случайно увидела свое отражение в большущей луже: подол платья был весь в грязи, накидка из легкой ткани совсем истрепалась, цепляясь за ветки, а лицо было бледным и изможденным, но вот губы… губы ее были растянуты в широкой искренней улыбке, которая заставляла светиться ее глаза, и которая как будто освещала все вокруг.

Возможно, это платье и вправду принесет удачу, подумалось принцессе, но какой ценой и какими путями? Что ж, очень скоро она об этом узнает не понаслышке…

Глава 14. Ночлег

Свет луны, пробивающийся сквозь крохотные, почти прозрачные облака, озарял едва заметную дорогу. Три всадника скакали по ней во весь опор, чтобы, наконец, почувствовать себя в безопасности.

Стук копыт гулко отдавался в ночной тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад, жутковатым уханьем ночной птицы и рыком хищников, вышедших на охоту…

Каждый думал о своем.

Один из них, замыкавший их небольшой отряд, никак не мог смириться со смертью своего друга, который, хоть и частенько действовал ему на нервы своими нравоучениями, но все же всегда был рядом и часто спасал из весьма сомнительных, а порой, откровенно опасных ситуаций.

Всадник, скакавший чуть впереди него и бережно придерживающий сидящую перед ним девочку, которую он заботливо завернул в свой дорожный плащ, неотступно думал о том, что произошло. Его не покидали мысли, как же так вышло, что за последнюю неделю он был уже дважды на волосок от смерти, и что он делает в этой жизни не так, если все в ней так перепуталось и, казалось, рушится прямо на глазах…

Наездник, возглавлявший эту немногочисленную кавалькаду, и, по-видимому, указывавший всем путь, похоже, принял какое-то решение. Это было видно по тому, как он, согласно каким-то своим мыслям, тряхнул головой и, обернувшись к спутникам, сообщил:

— Почти приехали!

Доминик указывал рукой вперед, и Вэйланд, приглядевшись, увидел впереди первые дома.

Странно, но оконные ставни, несмотря на поздний час, были распахнуты. Следующее, что бросалось в глаза, были покосившиеся и местами попросту завалившиеся заборы, потрескавшиеся стены домов и какие-то неухоженные, заброшенные сады. Все это производило удручающее впечатление и красноречиво говорило о том, что деревня Доминика переживает тяжелые времена.

Проезжая по главной и, кажется, единственной жилой улице, Вэйланд отметил, что двери во многих домах были приоткрыты.

— Селяне — довольно смелые люди, если не закрывают двери и окна на ночь, — заметил он вслух, обращая свой вопрос к Доминику.

— Можно и так сказать, — не сразу отозвался охотник. В его голосе отчетливо прозвучали нотки раздражения и даже, как показалось Вэйланду, злости.

Наконец, путники добрались до нужного им дома, привязали коней у крыльца и направились к двери.

Уже переступая порог, Эррол оглянулся, чтобы посмотреть, отчего так замешкался Доминик. Увидев, что тот перевязывает лошадей покрепче какими-то сложными узлами, он удивленно взглянул на охотника. Тот, поймав его взгляд, лишь махнул рукой, дескать, все в порядке, но так будет лучше.

Доминик усадил девочку на кровать, которая воспроизвела такой скрежет, будто на нее с размаху упал рыцарь в доспехах и, возможно, даже не слезая с коня. После такого ужасающего скрипа это убогое ложе должно было бы немедленно развалиться, однако, ничего подобного не произошло. Кровать стояла, девочка на ней сидела, устраиваясь удобнее, не поведя даже бровью на резкие звуки.

Стулья, на которые хозяин дома предложил сесть Вэйланду и Эрролу, выглядели довольно хлипко, но Доминик уверил их, что они крепки, как и сам этот дом, который «стоит уже больше сотни лет и простоит еще столько же».

В доказательство правдивости своих слов, охотник стукнул кулаком по стене, и от нее немедленно отвалился кусок, едва не придавив любопытную мышь, которая сдуру высунулась из норки посмотреть, кто это к ней пожаловал в столь поздний час. Счастливо спасшись от страшной смерти, мышь быстро прошуршала прочь по каким-то своим мышиным тропам, и в доме на некоторое время повисла тишина.

Не желая испытывать судьбу, путники уселись прямо на полу, привалившись к стене и с наслаждением вытянув ноги. Во вновь наступившей убаюкивающей своим спокойствием тишине слышны были лишь треск разгоравшейся печи и постукивания каких-то чашек, в которых гостеприимный хозяин готовил нехитрое угощение своим гостям. Он негромко что-то бормотал про несостоявшуюся охоту и травяной чай.

— А есть что покрепче чая? — неожиданно задал вопрос стражник абсолютно безжизненным голосом.

Доминик молча вышел на улицу, а спустя пару минут вернулся, неся глиняный кувшин, в котором плескалась какая-то жидкость.

— Что случилось с твоей деревней? — задал, наконец, вопрос Вэйланд.

— Очень заметно? — горько усмехнувшись, отозвался хозяин дома.

— Трудно не заметить: все кругом в каком-то запустении, двери открыты… Видно, что здесь живут люди, но, как бы поточнее определить, — они то ли утратили интерес к жизни, то ли — силы… Да и запах стоит такой, будто вся деревня моется тем, что ты принес в кувшине. Кстати, ты подозрительно быстро раздобыл его, учитывая, что час уж поздний и добропорядочные крестьяне давно должны бы спать в это время, — спокойно и размеренно, не сводя глаз с огоньков в печи, говорил королевский изгнанник.

— Ты прав, Вэйланд. Деревня мертва. А когда-то тут было много скота, который выводили пастись в поля, к востоку отсюда. Уж лет пятнадцать прошло, как весь скот угнали разбойники.

— И что, вы даже не пытались что-то сделать?

— Да какой там!.. Поначалу набеги были не особенно разрушительными, а мужчины пытались защищать свое имущество, но силы были не равны. Да и по части способности отнимать жизнь, у разбойников опыта было побольше. Тех, кто им сопротивлялся, они стали убивать. А когда убедились, что защиты извне у жителей нет, то просто ограбили деревню. Вывезли все подчистую! И вот теперь живу я в доме один, а кто еще остался в деревне, те совсем сломлены: пьют брагу да ходят воровать или клянчить в соседние деревни. Правда, есть и хорошее в этой ситуации: теперь разбойники к нам не заглядывают. А что тут брать? Брага и та… Лучше не задумываться, на чем настаивается, — с горькой усмешкой добавил Доминик, вороша прогоравшие в печи дрова, — так что, прежде чем это пить, стоит дважды подумать. Вот такие невеселые дела, — подытожил он.

— Однако ты, я смотрю, вполне себе живой, несмотря на все эти страсти? — заметил Эррол.

Доминик молча поднял свою рубаху, обнажив кожу, на которой живого места не было: будто его отдали на съедение своре одичавших псов, но он, каким-то чудом выжил.

Эррол сконфузился, и, пробормотав неловкие извинения, глотнул прямо из кувшина. Затем, все так же, не поднимая глаз на Доминика, разлил брагу по кружкам.

— Я малой совсем был, — просто сказал Доминик, — они меня плетьми отхлестали и собак натравили для потехи… Уверены были, что замучили насмерть, а я возьми, да и выживи, благодаря знахарке, которая тут недалеко в лесу живет.

Помолчали.

— За Абнера! — проговорил вдруг Эррол и тут же осушил свой стакан. Два его товарища сделали то же самое.

Неизвестно, из чего выгоняли этот «божественный эликсир», но продирал он все внутренности словно огнем. Пока Вэйланд, непривычный к таким напиткам, вытирал выступившие слезы и хватал открытым ртом воздух, Адея, незаметно подошедшая к столу, стянула кувшин и попыталась сделать глоток… Но как только первые капли мутной жидкости попала ей на язык, она начала отплевываться и чуть не разбила выскользнувший из рук кувшин.

— Я тебе сейчас чаю налью, он уже почти готов, потерпи минутку, —улыбнувшись, ласково потрепал девочку по рыжим кудряшкам охотник, — а пока… — с этими словами он подошел к кровати и вытянул из-под нее вилок капусты. Положив капусту на стол, он пожал плечами, как бы извиняясь, что ничего съестного в доме нет.

— Это все из-за меня, — уже отдышавшись и откашлявшись, неожиданно произнесла Адея.

— Не вини себя, малышка, кто же мог знать, что в тех местах водятся… эти… — Вэйланд не стал уточнять, кто именно водится, ибо слишком свежи были в памяти страшные мгновенья встречи с отвратительными и опасными подземными тварями.

Девочка немного помолчала. И вдруг слова хлынули из нее неудержимым потоком:

— Я не хотела… папа всегда говорил рядом быть, говорил, что опасности кругом, что хоть мы и уехали от пустыни подальше, все равно вокруг зло может быть, и надо быть осторожнее… А я пошла и заблудилась! А из пещеры звук был, будто кто-то плачет, так я — на помощь, а меня схватили и потащили куда-то… Я кричала, кричала громко, как только могла, а потом услышала голос папы… Он за мной шел, а они и его схватили! — говорила и говорила Адея, захлебываясь словами и слезами, и все понимали, что ей просто необходимо выговориться, выплеснуть из себя хотя бы часть того ужаса, который обрушился на нее черной и страшной лавиной совсем недавно.

— Они что-то говорили между собой, только странно как-то, отдельными словами. Они сказали, что отца моего сейчас съедят, а меня потом, попозже. Потом услышала, как папа кричал страшно, а потом меня опять потащили куда-то, начали руки выворачивать, и я закричала… — Адея умолкла ненадолго, переводя дух. Мужчины молчали, вновь переживая недавние события и ужасаясь мысленно тому, как много горя и страха обрушилось на этого ребенка за один лишь день ее маленькой жизни!

— А после этого мужчина появился с факелом, и они на него накинулись, но он смог всех троих убить, хотя один успел вцепиться ему в шею. Он меня к вам вынес. И папа и он меня спасали и погибли! Это все-все из-за меня! — билась в рыданиях девочка.

Мужчины растерянно переглядывались, не зная, что делать и как ее успокоить. Опыта обращения с детьми ни у кого не было, но все когда-то в первый раз, и нельзя же позволить этой истерике захватить ребенка целиком — так и до горячки недалеко!

Вэйланд с трудом поднялся на ноги, чуть не опрокинувшись назад от усталости, (да и кружка крепкого напитка давала о себе знать), подошел к девочке, присел перед ней на корточки, крепко взял за плечи и, взглянув прямо в глаза, проговорил ясным и твердым голосом:

— Запомни, Адея, твой отец и наш друг Абнер умерли не ИЗ-ЗА тебя, а РАДИ тебя, чтобы ты жила! Как бы они жили, зная, что бросили ребенка в беде, даже не попытавшись спасти?! Они были настоящими мужчинами! Сильными и благородными. Помнишь, что шепнул Абнер, передавая тебя в мои руки? Чтобы я вывел тебя любой ценой. И не забывай также и то, что мы, те, кто сейчас находится в этой комнате, спасены именно тобой! Это ты показала нам выход и благодаря тебе мы сейчас сидим здесь, а не достались на ужин этим тварям! — Вэйланд замолчал, продолжая смотреть в опухшее от слез лицо Адеи. Девочка уже не плакала, только судорожно всхлипывала и, как завороженная, смотрела в его глаза. А затем, без какого бы то ни было перехода, он вдруг спросил:

— Адея, а как ты узнала, где выход?

— Там воздух был свежее, — с готовностью отозвалась девчушка, — и оттуда как будто веяло ветерком по ногам.

Вэйланд только сейчас обратил внимание, что ноги девочки были босыми. «Надо же, — подумал он про себя, — босые ноги ребенка спасли нас от неминуемой гибели».

— Завтра утром мы попытаемся вызволить телегу твоего отца и отвезем тебя в Рейвуд, — начал Вэйланд, подспудно понимая, что телеги, возможно, и нет уже.

— Нет, лучше не надо, — твердо возразила совсем успокоившаяся Адея, — мы из Трийской провинции, что на юге королевства Рейвуд, из деревни. Несколько недель назад целый отряд солдат ушел в пустыню, а через три дня пришли песчаники… Они хватали кого ни попадя и забирали с собой в пески. Так я потеряла маму и брата, а отца они чуть не убили, просто швырнув в потолок. — Девочка уже не плакала, рассказывая об этом. Было понятно, что она приняла это и смирилась.

— Отец тогда собрал все, что у нас есть, и мы отправились в Рейвуд, а там узнали о предстоящей свадьбе принцессы Эндории, и мы отправились на ярмарку в Дорт, чтоб подзаработать.

— Что ж, ты отправишься завтра в столицу Эндории, там о тебе позаботятся, — сказал Вэйланд.

— А вы? — девочка подняла на него свои заплаканные глаза.

— У меня еще есть дела, — слукавил изгнанник, — но я надеюсь, что мы еще когда-нибудь с тобой встретимся, и я увижу, как хорошо сложилась твоя жизнь, — улыбнувшись и погладив руки Адеи, добавил Вэйланд.

«Трийская провинция, Трийская провинция, — размышлял он. — Кажется, отец Мартина, нынешнего короля Рейвуда, создал ее и отправил туда своего старшего сына — Мариуса, чтобы тот не смог стать королем всего Рейвуда, но при этом имел бы свою территорию и выплескивал весь свой воинственный пыл в боях с песчаниками. А еще поговаривают, что там огромная тюрьма с наихудшими в королевстве условиями. Да, но вот зачем было строить деревни в непосредственной близости к пескам с обитающими там жестокими и кровожадными песчаниками?» — это оставалось для Вэйланда загадкой.

Эти мысли были прерваны кружкой горячего травяного чая, который поставил перед ним Доминик.

Выпив чаю и уложив девочку в постель, приятели хотели выйти из дому, но Адея их остановила, боясь остаться одной. Решив, что ребенок и так уже натерпелся сегодня больше, чем возможно вынести даже взрослому человеку, они остались в доме, присели у стола и заговорили шепотом.

— Это ведь были люди? — задал давно не дававший ему покоя вопрос Доминик.

— Ты же видел, что на людей они совсем не похожи: глаза какие-то белые, без зрачков, сплошные, как у кротов, что ли. И вообще, они только напоминают немного человеческие тела, не больше, — возразил ему Эррол, — уродцы какие-то!

Между ними завязался ожесточенный спор, если только можно назвать таковым перепалку двух шепчущихся молодых людей. Невозможность высказаться громко и с выражением, с лихвой окупалось размахиванием рук и вращением глаз. Дискуссия грозила затянуться до самого рассвета, так и не открыв истины, поэтому Вэйланд счел за благо вклиниться в их беседу:

— Парни, вы что, серьезно не поняли, кто это? Та черная немочь, приключившаяся здесь когда-то и о которой ты рассказывал нам, Доминик… Это же ее последствия!

— Как это? — в голос удивились Доминик и Эррол, забыв сохранять тишину, чтобы не испугать забывшуюся тяжелым сном Адею.

— При чем тут эта черная немочь? — вновь понизив голос до шепота, спросил Доминик.

— Да?.. — поддержал его вопросительной интонацией Эррол.

— Все настолько просто, насколько и страшно, друзья мои, — вздохнул Вэйланд. — Вы, действительно, поверили в сказочку, что от болезни или карающего меча королевских «спасательных» отрядов так-таки никто не ускользнул? Наивная доверчивость. Правда о том, что король послал не спасителей, а убийц, моментально распространилась по округе. Те, кого болезнь еще не захватила в свой плен, и те, кто заболел, но мог хоть как-то передвигаться, кинулись в леса… Эти подземные твари в заброшенной шахте ведь и были те самые выжившие, которые успели убежать от «целебного» огня, которым спалили их деревни. И, как мы смогли убедиться воочию, они не просто выжили, они стали хищными тварями, приспособились к новым условиям жизни и даже начали плодиться.

— Но почему они не вышли назад к людям, если болезнь отступила? Что им мешало это сделать? — допытывался Доминик.

— Страх. Страх, что из-за язв и красноречивых рубцов на теле, их немедленно сожгут, как их односельчан. Кроме того, ты ведь сам упоминал о том, что на одной из стадий этой хвори у больного отмечалось помрачение рассудка, и в таком состоянии он уже не мог мыслить разумно. Можно только гадать, какие стадии перерождения пережили эти несчастные, да это и ни к чему, наверное. Важно, что мы теперь знаем, что в окрестных лесах в заброшенных шахтах, а, возможно, и в каких-то искусственно вырытых норах, обитают опасные человекоподобные твари-людоеды, которые выходят на охоту по ночам.

— То есть, эти люди спаслись от огня и меча, сохранили свою жизнь только для того, чтобы стать… вот такими вот?! — размышлял Доминик.

— Да, они живут, размножаются. Возможно, они даже счастливы по-своему, — с легкой улыбкой проговорил Вэйланд.

— Да какая ж это жизнь? — с жаром воскликнул Доминик. — Они стали животными! Чудовищами!

Вэйланд подошел к окну, всмотрелся и, увидев то, на что рассчитывал, поманил пальцем Доминика. Когда тот подошел и взглянул в том же направлении, он тихо спросил:

— А вот это, по-твоему, жизнь?

Глазам их открылось печальное зрелище: поперек крыльца соседнего дома лежало тело, которое можно было бы счесть за мертвое, в такой нелепой и неудобной позе оно лежало. Однако эти мысли тотчас улетучились, потому что тело издавало весьма характерные звуки храпа. Так храпят, обычно, мертвецки пьяные.

Доминик молчал, глядя в окно, только желваки, ходившие на его изборожденном шрамами лице, выдавали сильное волнение.

Эррол, который тоже подошел к окну, смущенно крякнул, нервно поскреб подбородок, почесал в затылке и поскорее вернулся к столу.

Помолчали.

— Что будем делать завтра? — нарушил молчание Эррол. — Мне надо бы сообщить семье Абнера о том, что произошло. Они должны знать, что их муж и отец погиб как герой, а не пропал без вести.

— Я изгнан и продолжу свой путь, предписанный королевским судом, — сказал Вэйланд. — Ты можешь доложить, что я уже покинул королевство. И еще. Возьми с собой Адею и отведи ее в столицу. Там разыщешь принца Генгрэда и попросишь его помочь ей, от моего имени, он не откажет.

— Хорошо, — согласился Эррол, — я поеду по главному тракту и как можно быстрее постараюсь ее доставить, она и так пережила слишком много.

Доминик молча наблюдал в окно, как один из жителей деревни, выбравшись кое-как из своего дома, перебирал валявшиеся во дворе емкости, по-видимому, пытаясь найти бутылку, где еще оставалась противная жижа, дурманящая сознание.

С выражением отвращения и, одновременно, печали на лице, охотник обернулся к Вэйланду и неуверенно спросил, отчего-то вновь переходя на «вы»:

— Вы разрешите мне поехать с вами, господин Вэйланд? Если я не покину эти места, скоро и сам превращусь во что-то подобное, — сказал он, неопределенным жестом махнув в сторону окна, за которым одно из тел стало счастливым обладателем бутылки с остатками выпивки и прямо сейчас жадно ловило последние капли, сидя в грязи и не замечая этого…

— Я лишен аристократических титулов, ко мне не нужно обращаться на «вы» и называть «господином», а еду я довольно далеко отсюда — в Андалион.

— Вы аристократ, и об этом несложно догадаться. Об этом говорят ваши манеры, ваши привычки и… вообще все! — воскликнул Доминик.

— Вот как? — неожиданно заинтересовался Вэйланд, — манеры, привычки, говоришь? Никогда не задумывался об этом.

— Даже сейчас, — с жаром продолжал Доминик, — ваша осанка прямая, а стоило вам взять кружку, вы тотчас слегка поклонились присутствующим, а там, в подземелье, вы не сдавались, даже когда факелы погасли! И вы всегда знаете, что нужно делать и не теряете… не теряете… — он замолчал, подыскивая нужное слово.

— Самообладания? — подсказал Вэйланд.

— Вот именно! Самообладания!

— В последнее время в народе все больше укореняется нелицеприятное представление о знати, к сожалению. Все чаще представителей аристократии считают злобными, жадными пропойцами, которые думают только о том, как сладко поесть и мягко поспать. И это не очень-то далеко от истины, — с горечью в голосе проговорил Вэйланд.

— Когда я был маленьким, наши старики говорили, что аристократы умные, храбрые, готовые прийти на помощь простому люду, когда это понадобится, — задумчиво говорил Доминик. — Для меня аристократы были почти что боги!

— Боги, говоришь? Если так, то это какие-то жестокие и несправедливые боги. Посмотри, что стало с твоей деревней. Кто-то пришел на помощь? — грустно спросил изгнанник.

Доминик молча взглянул на Вэйланда.

— Нет. А должны были, — резюмировал член королевской семьи и начал укладываться спать прямо на полу.

Погружаясь в сон, Вэйланд думал о том, что пережили те, кто бежал в шахту много лет назад. Может, они и пытались бороться с болезнью, но, как показало настоящее, битву эту они проиграли. А может, кто-то и сумел скрыться, не заразившись, кто знает?.. Эти обгорелые кости… Кости могли лежать там много лет. Возможно, кто-то сжигал умерших, оставаясь еще в сознании, а может, эти твари умнее, чем может показаться, ведь смогли же они коварно запутать их…

Мысли путались, сон уже окутывал Вэйланда своей сладостной истомой, но тут вновь возникали картинки из пережитого ужаса и мысль опять начинала работать…

Кажется, он читал что-то о хвори, очень походящей на ту, что приключилась здесь. Она вспышками врывалась в жизни крестьян, но исчезала также неожиданно, как и появлялась, оставляя за собой обезумевших людей, которых тут же убивали… Теперь-то он знал, что будет, если их не убивать…

Так, все, спать… Но что-то еще тревожило его, что-то очень важное, какая-то мысль, которая, как это часто бывает, мелькнет неясным силуэтом, и ты понимаешь, что нужно остановиться, сосредоточиться и «разглядеть» этот силуэт во всех подробностях, потому что в нем кроется нечто очень и очень важное… Что же, что же? Шахта, болезнь, выжившие, переродившиеся, выродившиеся, превратившиеся… Стоп! Вот оно! Что, если эти твари до сих пор являются переносчиками страшной заразы? Не заразились ли он и его спутники? Нет, этого не может быть, ведь прошло столько лет, и существа из шахты — это уже не люди. Хворь превратила их в нечто иное. Хотелось бы, чтобы это было именно так, именно так… С этой мыслью Вэйланд, наконец, погрузился в глубокий сон.

Утром вся компания позавтракала тем, что Доминик смог собрать на скорую руку, а это оказались какие-то дикие ягоды и морковь, и стали прощаться.

— Эррол, я рад, что сопровождение моего изгнания поручили именно вам с Абнером. Теперь я понимаю, что это было честью для меня, — чуть поклонившись, заявил Вэйланд, чем несказанно удивил стражника.

Эррол зарделся, пробормотал что-то нечленораздельное, попробовал склониться в благодарном поклоне, но это было так неуклюже, что даже Адея, опечаленная недавними событиями, улыбнулась.

— А вы, юная леди, должны теперь во всем слушаться Эррола, — обратился изгнанник к Адее, — и пообещайте вырасти и обрести счастье!

Вот опять это — «юная леди»! Ну, какая, скажите на милость, из нее «леди»? Однако вслух она этого не произнесла, а, повинуясь неясному внутреннему порыву, попыталась присесть (она видела однажды, как это делают знатные дамы) в глубоком реверансе. Это оказалось очень непросто, а, если учесть исцарапанные босые ножки и грязное, перепачканное сюрко, еще и довольно комично.

Эррол и Вэйланд едва удержались от улыбок, чтобы не обидеть девочку, и с серьезным видом склонили головы в ответном поклоне.

В это время появился Доминик, пропавший невесть куда сразу после завтрака. В одной руке он держал небольшой сверток, в другой — пару туфелек. Сверток он передал Эрролу, а туфельки протянул Адее.

— Они не очень новые и не бог весть какие красивые… — смущенно бормотал охотник, ставя туфельки перед девочкой.

— Ой, какие они замечательные! — восторженно воскликнула девочка и тут же бросилась примерять обновку. К счастью, туфли оказались впору.

Эррол же, заглянув в сверток, увидел бутыль с водой, сушеное мясо и несколько картофелин.

— Это мой неприкосновенный запас на крайний случай, — невесело усмехнувшись, сообщил молодой охотник, — хранился подальше от дома, чтоб никто не украл. Вот этот случай и настал. Берите, вам в дороге это может пригодиться.

Эррол не стал отказываться: кто знает, что ждет их впереди? Поблагодарив заботливого и гостеприимного хозяина, он усадил на лошадь Адею и, усевшись в седло позади нее, бросил прощальный взгляд на двух молодых людей, которые стали ему очень дороги.

— Прощайте, друзья! — крикнул он, натягивая поводья, — и даруют нам всем удачу богини-прародительницы! — с этими словами он пришпорил коня и помчался в сторону столицы.

«Надеюсь, у них все будет хорошо!» — мелькнула одна и та же мысль у Вэйланда и Доминика.

— Ты все-таки решил ехать со мной? — спросил королевский изгой у охотника, глядя, как тот приторачивает небольшую дорожную сумку к седлу.

— И не изменю своего решения даже под прицелом арбалета! — твердо ответил Доминик, — не хочу загнуться в этой дыре, когда предоставляется возможность повидать мир, да еще с таким спутником как вы, господин Вэйланд!

Поймав удивленный взгляд Вэйланда, молодой охотник рассмеялся и пояснил:

— Эррол мне все рассказал. Я знаю, что вы — член королевской семьи, изгнанный из страны, — и после небольшой паузы добавил:

— Для меня неважно, что произошло там, потому что я видел то, каким вы были здесь в минуты опасности. Вы тот человек, которому можно доверить даже свою жизнь. И свою жизнь я готов отдать за вас, не раздумывая! И мой лук может вам пригодиться, ведь Эррол просил напомнить, что какой-то банкир наверняка уже выслал за вами погоню…

Доминик укрепил, наконец, свою нехитрую поклажу и вскочил в седло. Лошадь Вэйланда давно уже нетерпеливо всхрапывала и перебирала копытами, готовая пуститься во весь опор по первому требованию наездника.

Не оглядываясь на разваливающиеся домишки умирающего селения, всадники помчались прочь.

До границы оставалось еще два дня пути.

Глава 15. В логове разбойников

Генгрэд молча слушал историю девочки, которая, к его удивлению, не билась в горьких рыданиях, рассказывая о смерти отца. Надо сказать, что он был сколь удивлен, столь и благодарен маленькой попутчице за эту выдержку, потому что понятия не имел, что нужно делать, когда плачут женщины или дети.

Конечно, голосок рассказчицы несколько раз предательски дрожал от подступающих слез, но она резко проводила руками по глазам, отирая непрошеные слезинки, упрямо встряхивала головой и продолжала рассказывать. Она говорила и говорила, проникаясь то страхом и омерзением, когда речь шла о подземных тварях, то горечью потери, когда она рассказывала об отце, а то — обожанием и гордостью, когда живописала о том, как спасли ее Абнер и Вэйланд.

— … и вот мы с Эрролом поехали в столицу, а Вэйланд и Доминик отправились к границе. Во всяком случае, они так говорили, — завершила она свое повествование.

— Адея, а где же теперь ваш провожатый? Эррол, кажется? — спросил принц, незаметно для себя перейдя «на вы». И в этом, пожалуй, не было ничего необычного: девочка перенесла столько бед, и при этом сохраняла такое самообладание, которым не каждый воин мог похвастаться, и потому была более чем достойна уважительного обращения.

Вместо ответа, Адея начала пристально всматриваться в густые заросли, мимо которых они проезжали, и затем неуверенно произнесла:

— Мы уже почти приехали.

— Приехали? Что ты имеешь в виду? — спросил Генгрэд.

— Эррол должен быть где-то здесь, — озираясь по сторонам, с надеждой в голосе произнесла девочка.

Генгрэд начал понимать, что Адея чего-то недоговаривает, и открыл было уже рот, чтобы задать очередной вопрос, но в этот момент услышал резкий голос:

— Господа, не соблаговолите ли остановиться, дабы мы удостоверились, что в ваших вещах нет ничего запрещенного? — было произнесено с нотками издевки. — Просим не оказывать сопротивления, не то… Сами понимаете, времена нынче неспокойные, как бы чего ни вышло… — довершил говоривший, уже не скрывая угрозы.

Генгрэд взглянул на дорогу и увидел, что голос принадлежит парню верхом на коне, который появился из лесных зарослей.

Выглядел парень довольно нескладно: длинный и тощий, он был одет в нелепую коротковатую рубаху, надорванную у ворота, и такие же нелепые и явно короткие ему штаны с заплатами на коленях. Тело тощего верзилы венчала неожиданно большая голова на тонкой шее с острым кадыком, по-дурацки нырявшая в такт шагам лошади, и все вместе это выглядело бы даже забавно, если бы не руки незнакомца. В крупных заскорузлых руках его был большой топор.

Да, это был острый топор с широким лезвием, каким мясники разделывают туши, и то, как он небрежно поигрывал им, подбрасывая и вращая в руке, красноречиво говорило о том, что его хозяина стоит всерьез опасаться.

Тем временем на дороге появились еще три всадника, вынырнув из тех же густых придорожных зарослей. Долго гадать о цели появления этих людей не было необходимости, так как все их намерения были написаны на лицах, отмеченных печатью зла и жестокости.

«Похоже, мы нарвались на разбойников. Как же некстати, — поморщился Генгрэд. — Как будто это бывает — кстати, — криво ухмыльнулся он этой мысли.

Шут остановил телегу и резко вскочил на ноги, рискуя быть рассеченным ударом меча разбойников, не ожидавшим такой прыти от возницы. К счастью для Терранса, они сдержали свой порыв и молча окружили повозку.

Да здравствует разбойный люд!

С разбойниками рад я встрече,

Возможно, ты довольно глуп,

Но выглядишь, как настоящий мечник! — неожиданно громко запел шут.

Адресовался он по большей части к одному из лесной братии, который был вооружен ржавым выщербленным мечом и улыбался очень запоминающейся улыбкой, ведь из передних зубов исключительно выдающимися были два передних, что делало его похожим на зайца. Большие оттопыренные уши были финальным штрихом в портрете.

А ты так статен и силен,

Наверное, тут самый главный?

Нас удиви своим умом —

И сразу королем объявим!

Этот свой куплет шут исполнил, хитро посматривая в сторону другого выходца из леса. Тот улыбнулся, видимо, оценив шутку. Выглядел он, действительно, внушительно и больше всего подходил на роль лидера этой разбойничьей шайки: длинные черные волосы, спадающие на плечи, обрамляли широкие крепкие скулы, а большие, в цвет волос, глаза смотрели прямо и жестко. В этом взгляде не было ни чувств, ни эмоций, это был взгляд оценщика: стоит ли чего-то эта вещь или же она бесполезна. И, скорее всего, «вещами» для него были так же и люди. Предполагаемый главарь разбойников обладал могучим телосложением: он был на целую голову выше принца, хотя тот не относился к числу людей низкорослых, а разворот плеч был просто устрашающим.

«Бедная его лошадь, — непонятно почему подумалось Генгрэду, пока он рассматривал этого верзилу. — Такому и топор не нужен», — посетила его еще одна мысль, столь же глубокая, как и первая.

Терранс вошел в излюбленную им роль исполнителя саркастических куплетов, но стоило ему обернуться к третьему зрителю, который к тому времени успел спешиться и подойти ближе, как тот, не дожидаясь песнопений в свой адрес, молча нанес исполнителю удар по ногам. Удар был неожиданным и сильным и рассчитан на то, чтобы не в меру развеселившийся возница распластался в грязи у повозки. Но этот негодник, мало того, что и не подумал распластаться в непотребной позе в этом неподходящем месте, так еще и исхитрился как-то ловко перекатиться и усесться, скрестив ноги и шутливо изображая, что сдается.

Нанесший удар был самым низкорослым из всей этой компании, но стоило ему заговорить, и сразу стало понятно, что с «назначением» лидера шут ошибся.

— Совсем неплохо, фигляр, — проговорил он неожиданно глубоким и каким-то тяжеловесным голосом, — большинство людей на твоем месте разбили бы себе голову, грохнувшись с телеги, а ты даже в грязи не испачкался, так получается, угу. Не стоит ли мне зарубить тебя прямо сейчас, как думаешь? — задумчиво, как бы размышляя про себя, проговорил этот странный человек, — Глядишь, избавлюсь разом от возможных осложнений…

— Смею согласиться с вами лишь в одном: я, действительно, фигляр. Да, фигляр, а не воин, и со своими спутниками я бегу прочь из столицы, потому что все там встало с ног на голову. Вещи наши заберите, если они представляют для вас какую-то ценность. Мы таким воинам сопротивляться не станем, вы ведь так ловко сбросили меня с телеги, сразу видно, что вы сильны и опытны в драках, — намеренно частил шут, чтобы как-то разрядить ситуацию и дать понять, что никакой опасности для этих людей они не представляют.

— Давай их с собой возьмем, пусть вечерок нам скрасят, представление какое покажут, а то совсем тут скучно стало, — обратился верзила к главарю, но тут же получил удар в нос от своего низкорослого, но скорого на расправу лидера.

— Не смей указывать мне, что делать! — злобно прохрипел он.

Генгрэд подивился такому распределению ролей, но постарался ни одним движением мускула на лице не выдать своего удивления или осуждения, ибо, как он уже понял, даже неосторожное слово могло запросто привести и его, и двух его спутников к бесславной и, что было бы гораздо печальнее, — к безвременной кончине.

— Ладно, будет вам представление, — смилостивился грозный предводитель, — свяжи и отведи их в лес, — обратился он к верзиле, который обиженно ощупывал разбитый нос, пытаясь понять, не сломан ли он, — а вы двое посмотрите, что есть в повозке. Все, что можно съесть или продать, забираем с собой.

Генгрэд задумчиво посмотрел на кинжал на своем поясе, но, встретившись взглядом с Террансом, который резко мотнул головой из стороны в сторону, изображая, будто отгонял назойливую муху, решил, что вступать в бой сейчас не стоит.

— Эй, ты оглох там что ли? Вылезай побыстрее! Если есть оружие, оставь его в повозке! — прогнусавил подошедший к телеге великан, разматывая подготовленные для пленников путы.

В это время Адея пошевелилась в своем укрытии, понимая, что надо выбираться наружу. Верзила, бросив веревку, проворно выхватил меч, готовясь воткнуть его в источник неведомой опасности, и Генгрэду не оставалось ничего другого, как ударом ноги выбить оружие из его руки. За это он тут же получил сильнейший удар в грудь, не оставлявший принцу ни малейшего шанса удержаться на ногах. Сбив с ног, разбойники с упоением принялись его пинать, постанывая от удовольствия и с каждым ударом распаляясь все больше. Главарь в это время вытащил из повозки испуганную Адею и швырнул ее на землю.

— Хватит, — коротко приказал он своим соратникам, — он, вишь ли, девчонку спасал, так получается, угу. Что, подружка твоя? — обратился он к Генгрэду.

Принц, на которого только что обрушился град увесистых пинков тяжелыми сапогами, не сразу понял, вопрос ли это, требующий ответа или попросту издевка.

— Немой он что ли, так получается, угу? — обратился главарь к шуту, который наблюдал за происходящим, изображая равнодушное спокойствие.

— Говорить-то он может, просто образ у него такой, — на ходу изобретал шут, — он, понимаете ли, мим.

— Мим, говоришь? Слыхал я, что в Рейвуде такие есть, вроде как целые представления разыгрывают, не произнося ни звука. От людей слышал, а вот сам не видел, так получается, угу. Ладно, продолжаем по плану, — скомандовал главарь.

— Слушай, мы же собирались просто забрать, что в телеге, зачем их-то с собой брать? — как-то неуверенно спросил нескладный, тот, что первым вышел к повозке.

Тяжело вздохнув и сокрушенно покачав головой, главарь тихо, почти задушевно проговорил:

— Я не убью тебя только потому, что ты совсем юнец и только что к нам присоединился, но это первый и последний раз, когда я тебя прощаю за тупой и наглый вопрос, так получается, угу. Объясняю дальше. Эти трое скрасят нам вечер, а потом, если представление нам понравится, то побегут они на все четыре стороны, — говоря это, он, не спеша, приближался к нескладному «новичку» и, наконец, подойдя достаточно близко, резко ударил его ладонью по уху.

Ошалев от внезапного удара и от боли, парень сидел на земле и смотрел на главаря, пытаясь сообразить, что за этим последует и, на всякий случай, готовясь к самому худшему. Однако тот, криво ухмыляясь, протянул ему руку и помог встать.

— Думаю, до тебя дошло, — проронил он по-прежнему на удивление ровным тоном.

Этот человек не походил ни на кого из тех, с кем Генгрэду доводилось встречаться. Он не вписывался ни в какие рамки. Только что он был в дикой ярости от вполне логичного вопроса своего товарища и чуть не сломал ему нос. Затем проявил почти благородство, прекратив избиение Генгрэда, и тут же обидел ребенка. Теперь вот это пугающее спокойствие, когда он, как рептилия, гипнотизировал своим немигающим взглядом этого юнца, а потом чуть не изувечил его. И после этого спокойно продолжил прерванное занятие. Нет, этот человек не просто опасен, он очень опасен, потому что, скорее всего, слегка безумен.

«И хорошо, если только слегка», — думал принц.

Спустя несколько минут, Генгрэд и его спутники, связанные по рукам, шли по лесу, едва поспевая за лошадьми разбойников, которые тянули их за собой, не особенно церемонясь.

Генгрэд понимал, что живы они только потому, что лесная братия поверила, что встретила бродячую труппу актеров и жаждет развлечения. Взвесив все, что он увидел и услышал, он пришел к неутешительному выводу, что шансы уйти живыми у них невелики. А если прибавить к этому засохшую кровь, которой были пропитаны их путы, плотоядный взгляд верзилы, который он не сводил с Адеи, мерзко скалясь, то становилось понятно, что отпускать их не собирались.

Пока принц лихорадочно соображал, как выпутаться из этой ситуации, его спутники вели себя сдержанно, и если и были напряжены и напуганы, то внешне ничем этого не выдавали. Шут шел своей обычной пружинистой походкой, высоко подняв голову, и иногда оборачивался на Генгрэда, который шел позади него. На лице шута была разлита спокойная, даже излишне спокойная безмятежность, учитывая то положение, в котором они оказались.

Адея шла впереди шута и все осматривалась, будто пытаясь отыскать кого-то или что-то глазами и, к счастью, не замечала прикованного к ней отвратительного взгляда верзилы.

Довольно быстро они вышли на небольшую полянку посреди леса, на которой располагался лагерь этой, хвала богиням-прародительницам, немногочисленной разбойничьей шайки.

Наметанным глазом Генгрэд оценивал местность: посреди поляны — кострище, по ее краям — несколько навесов, под которыми, судя по всему, и ночевали бандиты, устроившись на куче тряпья и каких-то мешков. Под одним из навесов принц отметил неожиданные для этой обстановки два кованых сундука.

— Плата за проезд по нашей дороге, — довольно улыбаясь, произнес лидер лесной братии, заметив взгляд принца, заинтересованно перебегающий с предмета на предмет.

— А мы неплохо сегодня разжились, Вимон, — указал нескладный разбойник на мешок, лежащий на плече, обращаясь к главарю.

— Наших гостей привяжите к дереву пока что, а сами разберитесь с ужином да смотрите в оба, а то сами станем чьим-нибудь ужином, так получается, угу.

— Чьим ужином? — глуповато удивился Верзила. — А, это ты про то обглоданное тело, что утром нашли?

После этой фразы Адея, до сих пор не проявлявшая никакого интереса к происходящему, вдруг резко встрепенулась и встревоженно пискнула:

— К-какое тело?

Разбойники разом посмотрели на нее, а Верзила даже открыл было рот, чтобы что-то пояснить, но, напоровшись на испепеляющий взгляд Вимона, молча стал привязывать пленников к деревьям. Похожий на зайца занялся разбором вещей, отобранных у путников, а нескладный стал разводить костер.

Вимон в это время подошел к девочке, которая пристально на него смотрела, и заговорил, пытаясь смягчить тембр своего пугающего голоса:

— Скажи мне, почему тебя так интересует обглоданное волками тело? С вами был кто-то еще, так получается, угу?

— Нет, вовсе не поэтому, — поспешно ответила девочка, потупив взгляд.

— Ну зачем же мне врать, я ведь не сделал вам ничего плохого, так получается, угу. Вы наши гости, нам здесь очень скучно, вы покажете нам свое представление, а мы вас за это накормим. И утром пойдете, куда захотите. Но если с вами был кто-то еще, то они все могут неправильно истолковать, нападут на лагерь и из-за этого сами же и пострадают, а мы же этого не хотим, так получается, угу? — вкрадчивым тоном, понизив голос почти до шепота, выспрашивал Вимон.

— Я правду вам говорю, никого больше с нами не было, — стояла на своем Адея, интуитивно понимая, что сейчас тот самый случай, о котором говорят — «ложь во спасение».

Улыбка резко сошла с лица главаря, он с размаху дал девочке пощечину, и, не пытаясь уже добавлять умильности в голосе, угрожающе произнес:

— Это было тело, разорванное волками, а ты, маленькая дрянь, запомни, что старшим врать нехорошо. Так получается, угу. — Вимон легко поднялся с корточек и пошел под навес на свою лежанку, неспешно лег и прикрыл глаза, пока его соратники подготавливали все для ужина.

Генгрэд краем глаза видел Адею, совсем поникшую, но, как он догадывался, не из-за пощечины. С другой стороны дерева сидел шут, который, кажется, мирно спал. Все трое были по-прежнему связаны по рукам, а также привязаны к дереву одной большой веревкой.

Верзила и «заяц» осматривали все, что нашли в повозке путников, пока «новичок» готовил похлебку в котелке, висящем над разгоревшимся костром.

Вимон, открыл глаза и, понаблюдав некоторое время за сортировкой добычи, неожиданно поднялся и подошел к ним. Он взял в руки охотничий арбалет, который был сделан мастером своего дела, и ложился в руку идеально. Запасы еды и простая грубоватая одежда его не заинтересовали, а вот два палаша он долго крутил в своих руках, внимательно рассматривая. Один из них ему особенно приглянулся: эфес его был закрытым, а дужки соединяли основание рукоятки с навершием, причудливо извиваясь.

— Отличный меч! — заметил «новичок», и было видно по его загоревшемуся взгляду, что он хотел бы стать его обладателем.

— Это палаш, дубина! И сделан преотлично, — прищелкнул языком Вимон. — Явно из столицы или вообще из другого королевства.

— А как ты их различаешь? — также непонимающе смотрел на палаш «заяц».

— Одни недоумки, так получается, угу… — вздохнул главарь, — Посмотрите на заточку: она односторонняя, а у меча — с двух сторон, а эфес какой? У мечей таких не делают, да и сам по себе палаш — это что-то среднее между нашими мечами и саблями кочевников Шифлиса, — терпеливо и даже с некоторым удовольствием объяснял Вимон. — Откуда они? — вдруг спросил он, обращаясь уже к пленникам.

— А вы хорошо в этом разбираетесь, господин Вимон, — тут же отозвался шут, — мы выменяли эти палаши в столице у стражников за три бутылки вина.

— Лучше бы вино привезли, — пробурчал «заяц», и тут же получил удар по ребрам от Вимона.

— Это дорогое оружие, даже тупоголовые стражники поняли бы, что оно стоит значительно дороже, — глаза Вимона сузились в хищном прищуре, а сам он напоминал волка, готового к прыжку. — Вы все время врете. Кто вы такие? Почему ехали не по главной дороге? Обычно здесь ездят те, кто очень спешит и пытается сократить путь, или те, кто от кого-то прячется, а может, вы еще скажете, что просто заблудились? — главарь банды явно начинал выходить из себя.

— Вы так умны, досточтимый Вимон, так хорошо разбираетесь в оружии, люди ценят ваши лидерские качества и идут за вами, видно, вы принадлежите к какому-нибудь знатному роду? — начал шут грубо льстить, пытаясь взять ситуацию под контроль. — И потому вы не можете не знать, что вино бывает разным, и три бутылки вина, изготовленного в Ноланде много лет тому назад, стоят очень дорого.

Кажется, это помогло на некоторое время утихомирить Вимона, и он немного успокоился. Нет, он прекрасно понимал, что ему нагло лгут, но, как и все тираны, был падок на лесть. И, кроме того, как человека неглупого, его подкупала не сама грубая неприкрытая лесть, а то, что его посчитали достойным лести.

— Как-то мы поймали тут одного аристократа: на охоту он выехал. Пошел на охоту, а сам добычей стал, так получается, угу, — самодовольно ухмыляясь, рассказывал Вимон. — Ну так вот он и рассказывал мне об оружии, о том, что интересного в мире есть, а потом попытался сбежать. Даже зайца сложнее поймать, чем охотника, превратившегося в добычу. — Вимон подошел к своему навесу, вынул откуда-то череп и кинул его к ногам пленников. — Это все, что осталось от того охотника. Не пытайтесь бежать — не советую, так получается, угу. И хватит врать мне. Спрашиваю еще раз, кто вы?

— Что ж, откроем карты. Я — принц Эндории Генгрэд, это мой придворный шут, а девочку мы подобрали недавно на дороге, и ей требуется помощь. Если доставите меня и моих спутников в столицу, будете помилованы, но вам придется до конца дней нести тяжесть содеянного на вашей совести. Иногда это хуже всякого наказания, — заговорил мнимый мим, решив, что в сложившейся ситуации — это единственный выход.

Некоторое время был слышен лишь треск костра да пенье неизвестной птицы, тенькающей вдалеке, такая тишина наступила после признания Генгрэда.

Но вдруг ее разорвал бешеный смех Вимона. Взрыв хохота был настолько бурным, что даже его недотепистые подчиненные покосились на него с некоторой опаской. Так смотрят на тех, кто, предположительно, неожиданно спятил. В то же время они старательно растягивали губы в улыбке, как бы поддерживая безудержное веселье главаря.

— Принц? Принц, ха-ха-ха! — заходился смехом главарь, тыча пальцем в сторону Генгрэда. — А чего ж не король-то? Ваше высочество, наверное, решило прогуляться здесь в поисках прекрасных дам? Или нет, ваше-ство, верно, заплутали, направляясь в дорогой кабак в столице, так получается, угу? — вовсю веселился разбойник. — А охрана твоя, принц, наверное, по пути разбежалась, гоняясь за мильтами? — утирая выступившие от смеха слезы, сморкаясь и похрюкивая, кое-как произносил Вимон.

— Я не…— начал было Генгрэд, однако не успел сказать и пары слов, как главарь подлетел к нему с ножом, который он молниеносно выхватил из-за пазухи. Приставив нож к лицу принца, он заговорил с перекошенным от злобы лицом:

— Тебе стоило бы и дольше оставаться мимом, выродок, так получается, угу. Я не люблю, когда мне врут, но того пуще мне не нравится, когда из меня делают дурака! — Лезвие поползло по щеке Генгрэда, оставляя царапину, из которой тут же заструилась тонкая струйка крови, но физическая боль отступала на второй план перед лицом гораздо большей опасности, которой веяло от этого безумца, с легкостью переходившего от безудержного хохота к всепоглощающей ненависти и ярости.

Этот инстинктивный страх перед одержимыми буйством был у Генгрэда с детства. Он всегда помнил случай, когда стал свидетелем «излечения» одного из придворных от этого недуга.

Прогуливаясь по дальней аллее недалеко от Тюремной башни, вход в которую для него, ребенка, был под запретом, он услышал истошные вопли. Надо ли говорить, что запрет был тут же забыт, и маленький принц, крадучись, подобрался поближе и заглянул в оконный проем…

То, что он там увидел, навсегда врезалось в его память: в центре небольшой комнатки, свет в которую проникал только через небольшое оконце под самым потолком, был вкопан столб, а у столба сидел человек в каком-то балахоне, накрепко к этому столбу привязанный.

Два человека, по виду — жрецы, поочередно обливали его то кипятком, то холодной водой, отчего этот несчастный истошно вопил и проклинал своих «лекарей», не переставая. Голова его была скрыта глубокой металлической посудиной, по которой через равные промежутки времени один из жрецов бил подобием огромного молота. Человек переставал кричать, оглушенный, и от проклятий переходил к мольбам, воя, как раненый зверь…

Маленький Генгрэд в ужасе бежал тогда от этого страшного места, и долгое время никто не мог добиться, отчего он ходит как в воду опущенный и пугается громких криков. Преуспел в этом лишь его старший брат Гэйлон.

Узнав, что произошло на самом деле, он рассмеялся и рассказал младшему брату, что так пытаются излечить буйное помешательство людей, которые подвержены сильным приступам ярости и представляют опасность для окружающих. И это только в том случае, если речь идет об аристократах или людях, значимых для королевства. С простолюдинами же не церемонятся: их либо убивают в момент очередного припадка, либо держат в подземелье в кандалах до самой смерти.

Генгрэд отчетливо помнил, как жаль ему было того несчастного, который страдал в той страшной комнате, но сейчас, оказавшись в полной власти такого безумца, он от души пожелал ему «лечения у столба», как минимум.

В реальность его вернул пронзительный крик Адеи.

— Зачем, зачем вы это делаете? Вы же люди! — кричала девочка.

Вимон выпрямился, глядя на Генгрэда пустым, ничего не выражающим взглядом, шумно вздохнул и медленно смежил веки. Спустя пару мгновений он вновь открыл глаза, и в них появилась некоторая осознанность. Он сделал шаг в сторону и присел рядом с маленькой пленницей.

— Знаешь ли, деточка, люди самые страшные существа на свете. Люди убивают друг друга ради земель, которых предостаточно, ради денег, которые можно просто заработать, и просто ради развлечения, когда им становится ску-у-учно, так получается, угу. А иногда не просто убивают, а мучают, истязают, ломают, превращая человека в живой труп, который не способен больше любить, сострадать… Жить не способен, так получается, угу, — рассуждал главарь, неотрывно глядя на поблескивающее лезвие ножа, который он, не переставая крутил в руках.

— Нет, ну как же вы можете так говорить! — воскликнула Адея. — Люди создают прекрасные вещи, выращивают чудесные цветы, они очень даже могут жить в мире и помогают друг другу в трудные минуты! И есть те, кто готов рисковать своей жизнью, чтобы спасти других! Я точно это знаю!

— Это глупцы, которые ничего не понимают в жизни, так получается, угу, — парировал Вимон. — И, судя по твоим горящим глазкам, ты говоришь о ком-то, кого ты знаешь лично. Кто это? — спросил он резко.

— Это не важно. Просто я хотела сказать, что есть люди, которые отдали свои жизни, чтобы жила я.

Не успела она завершить фразу, как Вимон резко поднял руку с ножом и, задержав ее на мгновение над головой девочки, с силой вонзил острие ножа…

Генгрэд закричал, как только рука Вимона начала заносить нож над девочкой, и изо всех пытался вырваться из пут, но — тщетно: тело его было крепко привязано к дереву, не давая ни единого шанса.

Шут на мгновение вышел из своего напускного спокойствия, и взгляд его стал серьезным и встревоженным, но тут же вновь подернулся пеленой спокойного безразличия.

Верзила с тоской наблюдал за происходящим, посчитав что девочка уже труп, «заяц» стоял у костра и вдыхал запахи из котелка, предвкушая ужин, и только нескладный «новичок» едва сдерживался, чтобы не броситься на своего главаря. И, наверное, бросился бы, если бы удар достиг своей страшной цели. Но рука с ножом вошла в дерево возле плеча Адеи, перерубив путы, которые тяжело упали к ногам пленников.

— Можете идти, — заявил Вимон, убирая нож за пояс.

Его товарищи удивленно таращились, не понимая, что происходит, и к чему готовиться дальше. Пленники ощущали примерно то же.

Девочка взглянула на Генгрэда, который быстро сделал шаг вперед, подавая пример своим спутникам. Не желая испытывать судьбу, которая, кажется, только что шепнула на ухо этому сумасшедшему, что пленников стоит отпустить, принц не стал просить развязать им руки, а мотнул головой, призывая своих спутников немедленно уходить.

Адея тут же побежала впереди него, а шут пошел рядом, настороженно прислушиваясь к каждому шороху позади них.

— Ты их отпустил? Ты чего?! — забыв об осторожности в обращении с главарем, громко возмутился верзила, наблюдая, как пленники удаляются в глубину леса.

— Мне показалось, что им с нами скучно, а коли гостям скучно, то их нужно развлечь. Но я сегодня не в настроении. Что же тогда? А тогда нужно отправить их восвояси. Что я и сделал, так получается, угу, — лениво проговорил Вимон.

Генгрэд, не веря в неожиданную удачу, ускорил шаг.

— Хотя… — продолжал рассуждать сам с собой Вимон, — негоже, чтобы гости уходили не солоно хлебавши. Мы ведь гостеприимные хозяева, не так ли? — Верзила и «заяц» с готовностью закивали головами, готовые в секунду сорваться с места. — Что ж, — подытожил главарь мерзавцев, — сегодня в качестве главного представления будет поучительный урок для строптивой и глупой девочки.

Генгрэд, до последнего мгновенья пытавшийся поверить в неслыханную удачу и чудесное освобождение, понял, что все это извращенная игра больного разума. Не рассчитывая на успех, он крикнул Адее, чтобы она бежала, а сам развернулся лицом к преследователям, которые не заставили себя ждать. Первым к нему подскочил верзила, которого принц попытался остановить ударом ноги, однако не сильно в этом преуспел, потому что верзила легко ее перехватил и повалил Генгрэда на спину. Связанные руки принца не способствовали стремлению удержаться на ногах, и Генгрэд грохнулся навзничь, пребольно ударившись о корягу. Шут молча вернулся к дереву, к которому они были привязаны, и так же молча сел у подножия, не производя более никаких телодвижений.

«Заяц» же проворно догнал девочку и тащил ее назад.

— Знаешь, а ты мне нравишься, так получается, угу, — обратился главарь к шуту, — и повеселить сможешь, и польстить, когда надо, и понимаешь, когда рыпаться бессмысленно. Посмотрим, как поведешь себя после представления, может, и в шайку попадешь.

Неожиданно взгляд его затуманился, а губы зашевелились, произнося что-то как будто про себя.

«Молится он что ли?» — мелькнуло у Генгрэда. Он прислушался.

— Шайка… никогда нет шансов, никто никогда не станет помогать другому, все хотят лишь убивать и грабить, а кто не хочет — боится противостоять…мерзкие дворяне, мерзкие крестьяне… слабые, бесхребетные твари… сидят в своих радужных мирках, ненавижу… мерзкие разбойники… все больше ибольше… что я должен сделать... что…

Речь была монотонной, отрывистой, и, судя по всему, с ним было такое не в первые, потому что верзила, явно только и ждавший подходящего момента, схватил Адею за волосы и отшвырнул чуть поодаль от костра, чтобы она не попадала в поле зрения их главаря.

Бедная девочка в ужасе воззрилась на громилу, который приближался к ней, похотливо облизываясь, не в силах даже закричать от панического страха, которого она не испытала даже в подземелье.

Рыча от возбуждения, негодяй начал срывать с девочки платье. Генгрэд, скрипнув зубами от гнева, рванулся было к нему, но тут же получил ощутимый удар по голове, которую он никак не мог прикрыть из-за связанных рук. Удар вновь сбил его с ног. «Это ж в который раз уже в эти несколько дней? Однако это становится моей любимой позой», — с грустным сарказмом успел подумать принц, прежде чем на него обрушился град ударов ногами, и он был отброшен, как тряпичная кукла куда-то за спину Вимона. Верзила на секунду замер, ожидая реакции своего «предводителя», но тот по-прежнему сидел, уставившись на пламя костра, обхватив голову руками, и продолжал свой бессвязный шепот.

Громила удовлетворенно кивнул и вновь повернулся к жертве.

Нескладный «новичок» разбойничьей шайки, до сих пор молча переводивший оторопевший взгляд с верзилы на главаря, вдруг рявкнул, что есть мочи:

— Хватит! Это уже слишком! Зачем?! Вимон, ты это допустишь?

Насильник удивленно взглянул на осмелевшего недотепу, но тут же вернулся к прерванным развлечениям, отмахнувшись от этого возгласа, как от мухи.

И напрасно. Пока «заяц» не сводил глаз с шута, чтобы тот не вздумал куда-нибудь рвануть под шумок, «новичок» резко бросился на спину верзилы, схватив его за шею и пытаясь повалить. Но силы, как и их весовые категории, были явно неравны, и верзила легко перекинул худосочного паренька через себя, уложив его рядом с Адеей, и едва не зашибив ее, чему она, наверное, была бы даже рада в этих обстоятельствах.

«Заяц», плюнув на свой пост, метнулся на помощь верзиле и начал избивать «новичка» за его дерзость, втаптывая его в землю, а верзила немедленно вернулся к Адее, которая, собрав последние силы, пыталась отползти. Расширенными от ужаса глазами девочка смотрела, как огромный и отвратительный урод медленно нависает над ней, и крепко зажмурилась, умоляя богинь-прародительниц забрать ее к себе прямо сейчас…

В это время Генгрэд с размаху, не вставая пнул ногой Вимона, да так, что тот чуть не грохнулся в костер, но удержался и тут же, развернувшись с размаху пнул своего обидчика. Генгрэд встретил его взгляд: он был все еще затуманен, не было в нем ни злости, ни удивления, лишь пустота… Вимон по-прежнему был где-то не здесь, а его действия скорее были инстинктивными.

Раздался пронзительный крик Адеи, крик, полный боли, отчаяния и страха.

Вимон тряхнул головой, резко повернулся и, увидев происходящее, побагровел от гнева:

— Ах ты, ублюдок! Прекратить! — грозно и быстро процедил Вимон, но тот уже вошел в раж и ничего не видел и не слышал.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — бормотала девочка, как в бреду, и вдруг инстинктивно почувствовала, что опасность миновала. Она открыла глаза как раз в тот момент, чтобы увидеть, как из груди ее мучителя медленно вышел клинок, заливая ее горячей кровью. В другое время, увидев такую картину, да еще в непосредственной близости от себя, Адея немедленно грохнулась бы в обморок, но сейчас… Сейчас она ощущала на своем теле горячую кровь врага и испытывала облегчение и радость.

— Клинок и в самом деле хороший, — говорил шут, придерживая одной рукой тушу здоровяка за волосы, а второй рукой не спеша вынимая клинок из его мертвого тела.

— Как ты?.. Когда… — начал было главарь банды, замешкавшись, пытаясь осознать происходящее, и Генгрэд, хоть и изрядно избитый, не замедлил этим воспользоваться и взять реванш. Сбив Вимона с ног, и, не давая ему опомниться, принц уселся на него, придавив к земле, и начал молотить его по голове связанными руками, как молотом по наковальне, забыв в этот момент обо всем, чему его учили на занятиях по рукопашному бою и желая только одного: превратить это чудовище в человеческом обличье в слякоть, в грязь, в пыль. И потом развеять эту пыль над каким-нибудь вонючим болотом.

«Заяц», не зная куда бежать, кому помогать, остолбенел, глядя на шута с палашом в руке. Из состояния ступора его вывел «новичок», долбанув камнем по его не очень-то сообразительной голове.

Терранс помог подняться Адее, прижал ее к груди, гладя по голове, пока она не перестала дрожать, а затем, поправив на ней изорванное платье, повел ее к куче вещей, которые во множестве были навалены под всеми навесами этого разбойничьего лагеря.

Генгрэд, совершенно выбившись из сил, пошатываясь, поднялся на ноги и отошел от Вимона, лицо которого стало похоже на внутренности косули, которую пожирал ворус. Эта картинка тут же вспыхнула в сознании Генгрэда. Он поднял глаза и встретился взглядом с «новичком». Тот пребывал в сильнейшей растерянности. Неуверенно приблизившись к принцу, он осторожно перерезал путы на его руках и замер, ожидая решения своей участи.

— Как тебя зовут? — устало спросил его Генгрэд, усаживаясь неподалеку от главаря, чтобы не упускать его из виду.

— Мое имя Алфонзо, господин, — с готовностью ответил несостоявшийся разбойник.

— Спасибо, Алфонзо, ты поступил правильно. Помоги их связать! — сказал принц, поднимаясь и покряхтывая от усталости и нанесенных побоев.

Спустя несколько минут, Адея уже была в новеньком зеленом сюрко с накладными рукавами, которое было на удивление впору, а шут спокойно помешивал еду в котелке, намереваясь ужинать.

Пока Генгрэд связывал главаря, а Алфонзо отошел за веревкой, «заяц» резким движением вскочил на ноги и во весь опор понесся через поляну, но как только он приблизился к кромке леса, арбалетный болт вонзился ему в спину, вызвав пронзительный визг.

Генгрэд обернулся, ожидая увидеть шута, но с арбалетом в руках стояла Адея, глядя на корчащегося бандита и кое-как удерживая арбалет в своих детских руках. Шут стоял рядом и улыбался. Было понятно, что именно такого исхода событий он и ожидал.

— Ну что же, господа и дамы, пора бы нам и отужинать, да и поспать немного, а завтра с самого утра — в дорогу, «так получается, угу», — съерничал шут и отправился искать посуду, пригодную для нехитрой трапезы.

Алфонзо смотрел то на девочку, то на корчащееся тело «зайца», и в этот момент стал приходить в себя связанный Вимон.

— Заткните его уже, иначе беду накличете, — процедил сквозь зубы очухавшийся бывший главарь.

Генгрэд еще раз проверил веревки, а затем направился к раненому «зайцу», который продолжал верещать и просил, чтоб из него вынули стрелу. Генгрэд и Алфонзо по очереди попытались ее извлечь, но делали только хуже, вызывая новые крики и визг.

— Ваше высочество, этот подонок — не жилец уже. Если вы боитесь замарать руки и помочь ему уйти, это могу сделать я. И сделать это нужно как можно быстрее, ибо визг этот могут услышать и не так понять нас…

Генгрэд знал, что должен сделать. Он занес над поверженным разбойником меч, но так не смог вонзить его. Шут осуждающе покачал головой и вынул из ножен свой новообретенный палаш, который уже отнял сегодня одну преступную жизнь, а через мгновение отнял и другую.

— Это проще, чем кажется, ваше высочество, — серьезно сказал шут и пошел к костру.

«Проще? Нет, это совсем не просто, — мысленно возразил ему Генгрэд. — Одно дело убивать врага в пылу боя, и совсем другое — добивать беспомощного человека, которым становится враг поверженный и безоружный. Как же можно…» Его мысли прервал звонкий, дрожащий, но исполненный ненависти голосок Адеи:

— Где труп, о котором ты говорил? Отвечай! — она занесла нож над Вимоном, и по ее плотно сжатым и побелевшим губам было понятно, что она готова его вонзить ему в глотку без колебаний.

— Нет, Адея, остановись! — прокричал Генгрэд.

— Не мешай ей взрослеть, кто бы ты там ни был на самом деле, — прервал его Вимон, — пусть она действует! Я вижу огонь в ее глазах, он поможет выжить, поможет добиться своего. А ты, — избитый главарь с трудом перевел взгляд заплывших глаз на Генгрэда, — как бы ни старался, мир тебя пережует и выплюнет, если будешь таким чистоплюем! У этой девчонки шансов выжить больше, чем у тебя, ничтожество, так получается, угу, — он закашлялся и сплюнул кровью.

Генгрэд подошел и присел возле него.

— Может я и слаб в твоих глазах, но ты со своей философией лежишь избитый, и твою судьбу решает маленькая деревенская девчушка. Так кто же из нас ничтожество? — презрительно проговорил принц. — А теперь ответь девочке на вопрос! К чему это упрямство?

— Сегодня она получила урок, который до конца жизни не забудет, пусть и не совсем тот, что я собирался преподать, — упорно гнул свою мысль Вимон, не желая менять тему, что еще раз доказывало, что с головой он сильно не в ладах.

— Где. Труп. О котором. Ты. Говорил. — повторяла и повторяла Адея, у которой Генгрэд предусмотрительно отнял нож.

— Я знаю, где он. Он в часе ходьбы от лагеря, я могу показать, — раздался голос Алфонзо, который все это время возился с телами верзилы и «зайца», оттаскивая их в ближайший овраг.

— Крысеныш, да если бы не я, ты бы уже гнил в канаве! — сменил тему Вимон, вдруг вспомнив о предателе.

— Разве что из-за таких как вы и гнил бы, — вполголоса пробурчал Алфонзо.

— Да я тебя, гаденыш… — начал бывший главарь, но шут, которому порядком надоело слушать эти злобные речи, ткнул его ботинком в лицо и заговорил, обращаясь к принцу:

— Ну что ж, мой дорогой друг, теперь вы решаете, что мы делаем. Уходим или остаемся? Идем искать труп или нет? Кстати, если труп обглодали, значит, здесь водятся какие-то хищники, в лучшем случае. И да, решайте, как мы поступим с остатками шайки, — говорил шут, сидя у костра и разливая похлебку.

— Как ты осталась одна? — спросил Генгрэд у Адеи.

Адея, заставив себя отвернуться от Вимона, тихо заговорила:

— Эррол, королевский стражник, вез меня в столицу. Мы были в пути уже три дня, почти не останавливались, но от одного путника услышали, что дальше по тракту сейчас свирепствуют разбойники. Эррол решил, что лучше объехать опасность, хотя, судя по его характеру, если бы не я, то он непременно отправился бы прямиком через них.

Когда мы съехали с дороги, поначалу все было нормально, но из-за того, что дорога вся заросла, лошадь испугалась змеи, да так сильно что встала на дыбы и сбросила нас, а сама рванула в неизвестном направлении. Мы побоялись заблудиться и решили, что здесь не так уж и далеко, поэтому пошли пешком. Вскоре мы отошли немного в лес, чтобы собрать ягод, — в этот момент девочку начало трясти, и Генгрэд подошел к ней, взял за плечи и стал успокаивать, и спустя минуту она продолжила:

— Мы услышали вой, который приближался к нам. Эррол определил, с какой это стороны, сказал мне бежать по дороге, никуда не сворачивая, и пообещал, что скоро догонит меня. Я поняла теперь, что он побежал как приманка в лес, чтобы хищники увязались за ним, а я по дороге… я долго бежала, потом шла, потом встретила вас и не стала говорить, чтобы вы не испугались и приехали сюда, простите, что сразу не рассказала все.

И вновь перед Генгрэдом стояла маленькая смущенная девочка, глядя на которую, трудно было поверить, что еще несколько минут назад она готова была вонзить нож в тело врага, а незадолго до этого выстрелила в другого из арбалета… Но сама ли она его взяла? Или его кто-то вложил ей в руки?.. Эта мысль намертво засела в голове у Генгрэда. Он пристально посмотрел на своего спутника, но, решив отложить этот вопрос на более подходящее время, сказал:

— Сейчас подкрепимся и отдохнем, уже слишком темно, чтобы бродить по лесу. Трупу наша помощь не нужна, а до утра он вряд ли куда-то денется. Но утром мы первым делом выдвигаемся на его поиски, это я обещаю, ты согласна?

Девочка была разочарована отложенными поисками, но мотнула головой в знак согласия.

— Хорошо. Алфонзо, ты очень помог нам, поэтому я предлагаю тебе сегодня разделить с нами ужин, переночевать, а уже утром, после того как покажешь нам, где тело, решишь, что делать. Захочешь остаться с нами, милости просим, нет — отправишься своей дорогой, — быстро, по-деловому распоряжался принц.

Алфонзо, по примеру Адеи, также кивнул головой.

— Вимона свяжите покрепче, в несколько веревок. Дежурить будем по очереди: сначала ты, Терранс (шут не сразу сообразил, что обращаются к нему, но потом вспомнил, что этим именем его совсем недавно нарекли), затем я, а меня сменит Алфонзо.

— А я? Я тоже могу охранять! — возмутилась Адея.

— У тебя завтра будет особое поручение, и для этого ты должна хорошо выспаться, — с серьезным видом значительно проговорил шут.

— Может, и я займусь охраной? Толку и то больше будет, — снова подал голос Вимон, криво ухмыляясь.

Ответа он не получил, но, похоже, не особенно на него и рассчитывал. Ухмылка сползла с его лица, взгляд затуманился, и он вновь погрузился в себя.

Ужин прошел в полной тишине. Постукивая ложками, все вдруг ощутили, как неимоверно устали сегодня. Глаза слипались, и хотелось улечься прямо здесь, у костра, и не двигаться.

Кое-как завершив нехитрый ужин, еще раз сверили очередность смены дозорных, заткнули кляпом рот «безумному Вимону», как все стали называть его между собой, и, наконец, улеглись.

Вскоре к потрескиванию углей костра, ночным шорохам и уханьям филинов, добавилось мерное дыхание уставших путников. Бодрствовать остался лишь Терранс, охранявший спящих.

«Принц крови, деревенская девчонка, несостоявшийся разбойник и шут в придачу. Ну и компания. Вот уж действительно, «так получается, угу», — усмехнулся про себя шут. — Кому расскажи, — на смех поднимут. Или лицо набьют, чтобы не врал». Терранс потряс головой, разгоняя наваливающийся сон, и, как и подобает дозорному, стал бдительно всматриваться в темноту…

Глава 16. Волки

Он стоял в каком-то странном месте: все вокруг было объято туманом, земля под ногами мягко пружинила и так и звала прилечь и забыться блаженным сном...

Не поддаваясь этому соблазну, Генгрэд стал медленно двигаться вперед, не осознавая, зачем, но чувствуя, что сейчас нужно делать именно так. Вопросов не возникало, будто все идет так, как и должно идти. Шаги гулким эхом отдавались в голове, как будто он идет не по мягкой земле, а по камню в соборе столицы. Десятки отзвуков складывались в сотни, сотни — в тысячи, и начинало казаться, что он идет уже бесконечно долго…

Неожиданно плотная завеса тумана стала прозрачней, и перед Генгрэдом открылась ужасная картина: в тело ребенка впивались клыки сразу трех волков, а рядом кружили еще несколько. Утробно урча, трое хищников пытались разорвать маленькое беззащитное тельце. Из глубоких ран, нанесенных страшными клыками, лилась кровь, заливая морды серых убийц.

Принц стоял как вкопанный, наблюдая за развернувшейся перед ним картиной, и от страха не мог пошевелиться. Он встретился глазами с одним из волков, на морде которого почему-то не было крови, и не мог отвести завороженного взгляда от его огромных и каких-то бездонных, как омуты, глаз. Откуда-то из подсознания выплыла мысль, что у волка не может быть таких глаз, такой плоской морды с круглым отверстием вместо пасти, что это и не волк вовсе, а какое-то неизвестное существо. Его ротовое отверстие как будто намертво присосалось к телу жертвы, но глаза неотрывно стерегли каждое движение Генгрэда.

Генгрэд с трудом стряхнул оцепенение и перевел взгляд на двух других волков, с которыми произошла удивительная метаморфоза: вместо вытянутых морд, перемазанных кровью жертвы, взору принца предстали человеческие лица.

Одно было совсем бледным и незнакомым, с белесыми глазами, а вот второе, похоже, принадлежало здоровяку, которого совсем недавно убил шут. Шут… Разбойники… Перед мысленным взором замелькали калейдоскопом картинки из недавних событий, но невозможно было понять, что здесь быль, а что — небыль… Что происходит? Где я? Вопросы атаковали спутанное сознание, а страх продолжал сковывать тело, не давая даже шевельнуться.

Туман тем временем почти рассеялся, и принц заметил фигуру, стоящую чуть поодаль. Почему-то он не сомневался, что это был его отец. Он смотрел на него, не отводя глаз и не моргая. Лицо его было родным и близким, таким же бледным и измученным, но… каким-то другим, почти незнакомым, что-то было не так с ним. Но что же? Что? А, вот оно! Улыбка! Улыбка, играющая на губах отца, делала его значительно привлекательнее и моложе, и принц вдруг понял, что он ни разу не видел улыбки своего отца!

Однако затем взгляд Генгрэда выхватил окровавленный меч, который отец крепко сжимал в руке, а… А за отцовским силуэтом стоял кто-то еще, но разглядеть его не удалось. Изо рта короля неожиданно хлынула кровь, при этом улыбка его стала еще искреннее и шире. Кровь бежала ручьем и достигла странных волков, которые по-прежнему терзали тело ребенка.

Генгрэд перевел взгляд на несчастную жертву и вдруг отчетливо, до мельчайших подробностей смог рассмотреть ее лицо. Это было лицо Адеи! Странно, но взгляд был очень живой… И этот взгляд принадлежал не ей. Пугающий, пустой и холодный взгляд… Генгрэд встречался с ним совсем недавно… Да, вне всяких сомнений, то были глаза Лиса.

Неожиданно лицо стало приобретать совсем другие черты, а тело — расти, и теперь уже перед принцем лежал Вимон, который в один миг вскочил, отпрыгнул в сторону, будто не замечая волков, и улыбнулся Генгрэду.

Кровь, лицо умирающего отца, странные волки, Адея, Лис, Вимон... Все вновь начало перемешиваться и сплетаться в клубок. Вимон неожиданно превратился в Вэйланда, но не того Вэйланда, которого знал Генгрэд, а в какого-то озлобленного, с тяжелым ненавидящим взглядом. Рука этого незнакомого Вэйланда начала медленно подниматься, указывая на принца. Внезапно волки посмотрели на принца и одновременно и слаженно, будто одно существо, кинулись на него, стремясь вцепиться в горло…

Рука принца прочертила дугу в воздухе и чуть не задела склонившегося над ним Терранса, который, правда, с легкостью от этого удара уклонился. Не понимая, что происходит и где он, Генгрэд резко сел. Через мгновение до него дошло, что это был лишь сон, а сам он по-прежнему в лагере разбойников.

— Что же вам такое снилось, ваше высочество? Неужели — свадьба с госпожой Эзельфледой? — тихонько спросил шут, наблюдая, как принц озирается и пытается разлепить пересохшие, непослушные губы.

Генгрэд ничего не ответил, с раздражением посмотрел на шута и встал, чтобы дойти до сосуда с водой. Из головы не выходило последнее видение из его странного и страшного сна: когда волки его достигли, на глазах Вэйланда явственно выступили слезы. Эта картина прочно засела в его голове.

— Раз уж вам не спится, то можете приступить к несению дозора. Признаться, крайне скучное занятие, а единственный слушатель все время норовит заснуть, — шут кинул взгляд на Вимона, который, судя по его свирепому взгляду, если чего и хотел сейчас, так это придушить шута голыми руками.

Глотнув прохладной воды, Генгрэд присел у костра, понемногу приходя в себя. Он кивнул шуту, давая понять, что тот может ложиться спать, а сам попытался осмыслить приснившееся, пока еще мог вспомнить все детали сна.

Когда он был ребенком, мать рассказывала ему и Гвенлиэн, что в ее роду многие видели вещие сны. Сны эти предрекали будущее, но эти предначертания можно было изменить, если приложить серьезные усилия. Генгрэд не знал, были ли эти рассказы выдумкой, сказкой на ночь или удивительной правдой.

Королева принадлежала к знатному роду из северных земель, но ее родственники никогда не посещали столицу, не принимая ее брак с королем, на что последний закрывал глаза, как, впрочем, и на все остальное в собственных землях. Кажется, его мать назвали в честь ее матери Антуанеттой, но больше он почти ничего не знал об этой линии. Когда Антуанетта-младшая, его мать, была еще юна, то повстречала Двэйна на его первом турнире.

Это было еще до войны с Рейвудом. Тогда близ столицы часто проходили ярмарки, турниры, бывало огромное количество торговцев отовсюду, которые не могли уместиться на городской площади, и для них разворачивали палаточные лагеря прямо в полях возле столицы.

Отец был храбрым и непобедимым рыцарем, но увидев на трибунах юную принцессу, взирающую на него с восторгом и обожанием, в первый и единственный раз был выбит из седла. Восторг в глазах юной принцессы сменился неподдельным волнением и сочувствием. После этого все свои победы Двэйн посвящал лишь ей, да и Антуанетта-младшая симпатизировала в ответ, подарив ему платок, который вышила для него сама.

Поначалу ее семья радовалась такой партии, но вдруг ситуация резко изменилась. Однажды утром Антуанетта-старшая, не объясняя причин, запретила своей дочери выходить замуж за королевского отпрыска из Эндории, чем вызвала гнев короля. Двэйн, приложив максимум дипломатии, успокоил своего отца, не давая разгореться конфликту двух влиятельных семейств.

История завершилась тем, что юная принцесса, которая, несмотря на свою юность и восторженность, оказалась упрямой и целеустремленной, сбежала к своему будущему мужу, сразу после того, как ее семья покинула столицу. Так втайне от всех появился союз Двэйна Эндорского, старшего сына короля, и Антуанетты-младшей, отказавшейся от своей фамилии…

Что ж, если вещие сны — не сказки, то может быть, мать королевы увидела что-то про будущее своей дочери и не хотела ей такой судьбы? Теперь об этом можно только догадываться.

Генгрэд пошевелил головешки, подбросил в костер хворост и вновь погрузился в раздумья…

Волки, волки… Почему волки? Почему они терзали Адею? Бедная девочка, она уже столько пережила за свою коротенькую жизнь… А может, волки — это и не волки вовсе, а…

Но тут громкое мычание сбило его с мысли. Он повернул голову в сторону Вимона, который пытался выплюнуть кляп. Генгрэд поднялся, и, на всякий случай, прихватив нож, подошел к разбойнику.

— Советую угомониться, в противном случае… — принц многозначительно и, как он считал, устрашающе, посмотрел на нож, недвусмысленно давая понять, что немедленно пустит его в ход, если вдруг что…

На секунду прекративший мычать Вимон затрясся всем телом от беззвучного смеха, но как только принц сделал движение, чтобы вернуться к костру, снова завозился, издавая животные звуки и пытаясь вытолкнуть кляп изо рта. Понимая, что слушать мычанье пленника — выше его сил, Генгрэд вынул кляп.

— Ну, наконец-то! — начал было Вимон, но Генгрэд тут же зажал его рот рукой.

— Говори тише, иначе я тут же засуну кляп назад! — прошипел Генгрэд, посмотрев на Адею, Алфонзо и уже посапывающего Терранса.

— Что, ваше высочество, кошмары мучают, так получается, угу?

— Ваше высочество? Ты ведь не верил, что я принц!

— Я кое-что обдумал и понял, что, возможно, мне не стоило делать скоропалительных выводов. Да и ваше предложение кажется мне теперь заманчивым. Я помогу добраться вам до столицы, вы меня помилуете, все счастливы, так получается, угу.

— Шутить изволите, милейший? После всего, что ты сделал, ты действительно рассчитываешь на то, что тебя отпустят? Ты не просто какой-то вор-одиночка, ты сумасшедший убийца, насильник и грабитель! — Генгрэд изо всех сил старался не повышать голос, но это давалось ему с большим трудом.

— Я никогда никого не насиловал, а грабежи — это, скорее, развлечение, нежели желание поживиться, способ пообщаться с разными людьми, да и убиваю я далеко не всех… Но самое странное то, что вы считаете меня таким ужасным, когда рядом с вами человек значительно опаснее, да еще и не связанный.

— Я не понимаю о ком ты гово…

— Я ненавижу ложь. — резко перебил его Вимон. — Я такой, какой я есть, я знаю, как устроен мир и каковы его правила. Чем человек злобнее и жестче, тем больше у него шансов выжить, а если он верит в доброхотство и праведность, то, скорее всего, скоро сдохнет! Так уж вышло, Генгрэд. И если с этим и пытались бороться когда-то, то явно не ты или твой папаша — король, у которого давно ночной горшок вместо башки. Его королевство разваливается, сильные отбирают последнее у слабых, а рядом с его сыночком хладнокровный убийца, который может нанести удар в любой момент, так получается, угу, — лицо Вимона становилось все более ожесточенным, но голоса он не повышал.

Генгрэд бросил взгляд на спящего шута, думая спит он или притворяется, но поймал себя на мысли, что если сейчас он перестанет доверять своему спутнику, который все-таки спас их несколько часов назад, то лишь усложнит себе жизнь. А Вимон тем временем продолжал свой монолог, уже полностью перейдя с принцем на «ты»:

— Ты ведь не знаешь, что у него в голове, я прав? Я вижу, как ты на него смотришь: ты его опасаешься. Ты можешь сказать, что движет твоим спутником? Вряд ли. Со мной все проще: я не совру. Я хотел помочь этой девочке, я бы не стал ее убивать, но она должна была пережить потрясение, чтобы стать сильнее! Она должна отучиться врать, тем более так наивно, ведь за это могут и убить в других обстоятельствах. Помоги мне, а я помогу тебе. Хотя бы расскажу, что говорил этот фигляр, пока ты смотрел свой кошмар, так получается, угу.

— Пережить потрясение, говоришь? Это девочка пережила такое, что и в страшном сне не приснится! А тебя я не собираюсь отпускать ни при каких обстоятельствах. Даже к своим товарищам ты относились, как к грязи. Почему они оставались с вами, непонятно.

— Потому что без меня они бы все уже умерли. Люди нуждаются в том, чтобы ими управляли, чтобы за них принимали решения. За это они готовы подчиняться. А для того, чтобы они подчинялись беспрекословно, их нужно держать в страхе. Если одни смогут держать все под контролем, подчинив других, то и порядок настанет. А такие, как ты, всегда в раздумьях и сомнениях, прикидывают, что лучше и не могут сделать верный выбор, слишком уж мораль давит, так получается, угу… Что же ты собираешься со мной делать? — задал он неожиданный вопрос.

— Люди равны, они должны оставаться равными, и если кто-то на кого-то работает, то не из страха, а просто по взаимному согласию, вот тогда и будет мир и порядок, — парировал Генгрэд.

— И что же говорил шут? — спросил он после небольшой паузы.

— Равны, говоришь? Угу, только вот такого никогда не было и никогда не будет, всегда найдутся те, кто по рождению будет выше других, так уж устроен мир, а вот чтобы они смогли достойно управлять другими, это уже другое дело. Вот ты, к примеру, не способен править, сложные решения тебе неподвластны, ты никогда ни за что не боролся, а лишь получал. В борьбе рождается истина, а ты не знаешь, что значит бороться, даже среди знати ты слишком высок по положению. Ты одинок, принц, так получается, угу, — все таким же ровным и спокойным тоном произнес Вимон и тут же добавил:

— А на мой вопрос ответа не будет? Тогда и я на твой могу не отвечать.

— Твоя речь, способность рассуждать выдают человека образованного. Ты не крестьянин. Кто же ты? — спросил Генгрэд, одновременно подумав, хочет ли он знать, о чем здесь говорил шут. Он взглянул на связанного разбойника. Следует ли поверить в то, что скажет ему этот человек, желающий освободиться любой ценой? Человек, едва не лишивший его жизни совсем недавно. Безотчетно он потер ладонью места ударов: кости все еще ныли.

— Сначала мой вопрос. Что со мной будет? Убить меня ты не сможешь, а отпустить тем более. Неужели просто закроешь глаза и велишь решать своему шуту, чтобы самому не замараться?

— Я довезу тебя до ближайшей деревни и сдам местному люду, пусть они и решат, что с тобой делать: промышлял ты рядом и, наверняка, здорово им насолил.

— Вот все вы, добряки, такие, с гнильцой. Собрался перекинуть грязную работу на местных жителей? Хорош принц, нечего сказать, правильно я сразу о тебе рассудил, что ты ничтожество! И вот что я тебе скажу, твое высочество. Ты не в состоянии принять твердое решение, и рано или поздно сдохнешь, как заколотая свинья! — зрачки разбойника расширились от бешенства, голос охрип от нескрываемой досады и ненависти, и Генгрэд попытался всунуть ему кляп в рот, но это оказалось довольно непросто, потому что Вимон яростно уворачивался и норовил отхватить зубами добрую часть пальцев принца. Стало ясно, что одной рукой не управиться, и Генгрэд, положив нож на землю, ухватил одной рукой кляп, а другой старался ухватить Вимона за волосы…

Неожиданно в отдалении раздался вой. Принц замер, прислушиваясь, и Вимон, воспользовавшись этим секундным замешательством, захлопнул челюсти на его мизинце. Боль была настолько сильной, что принц не смог сдержать крик. Его вопль разбудил всех лесных жителей на добрые пару миль в округе, и, конечно же, переполошил спящих Алфонзо, Адею и Терранса.

Шут, увидев, как Генгрэд безуспешно пытается вырвать руку из бульдожьей хватки Вимона, быстро сориентировавшись в ситуации, подскочил к Генгрэду и уже готов был сунуть клинок между зубов Вимона, чтобы разжать его челюсти, но было поздно: часть мизинца на левой руке отсутствовала… Несчастный принц взвыл, как раненый зверь, прижимая к себе изуродованную руку, затем перевел взгляд, полный ненависти, на Вимона:

— Ах ты грязный ублюдок! — вырвались из его рта несвойственные ему грубости.

— Так получается, угу, — будто передразнивая сам себя, ответил разбойник, выплюнул кусочек мизинца и криво ухмыльнулся окровавленным ртом. Извиваясь в своих путах, как змея, он добавил:

— Жизнь такова, что не стоит терять бдительность, даже если ты наедине с самим собой. А уж в компании с врагом… — он сделал многозначительную паузу. — Если не усвоишь этот урок, однажды кто-то заберет у тебя нечто более важное. К примеру, твою жалкую жизнь, так получается, угу.

— Да ты… — начал было принц, но был прерван воем, который раздался уже ближе, нежели чем в первый раз.

Генгрэду тут же вспомнился его сон. Времени на размышления не было. Окинув беглым взором окружавшие поляну высокие и крепкие деревья, он приказал всем взбираться на них, как можно выше.

Алфонзо, освобождая лошадей, разрубил поводья, которыми они были привязаны к стойке, сунул тесак за пояс и, помогая Адее, стал взбираться с нею на дерево. Принц, превозмогая боль, тоже рванулся вверх по дереву, заметив боковым зрением, что шут зачем-то побежал к сундуку.

В этот момент с противоположной стороны поляны, донесся топот лап. Генгрэд напряженно вглядывался в темноту леса, но ничего не смог рассмотреть. Он перевел свой взгляд на шута и увидел, как тот ловко взбирается на дерево, прихватив арбалет и болты.

А… где же Вимон?! На месте, где лежал связанный разбойник, виднелись лишь сброшенные веревки. Принц вновь, в который уж раз за этот день, грубо и в сердцах выругался, не понимая, как тот смог сбежать. Он опять перевел взгляд на Терранса. «Ведь не мог же он этого сделать? А почему бы и нет? Зачем он здесь? Почему помогает? В чем его личная выгода?».

Размышления принца были прерваны волком, вырвавшимся из ночной темноты леса к освещенной костром поляне. За ним последовали еще несколько, и вот уже небольшая стая кружила по краю поляны, что-то вынюхивая. Часть хищников, обнаружив в овраге недавно остывшие тела, устроила трапезу, с треском разрывая плоть. Около десятка серых хищников столпились возле одного из сундуков, на котором висел тяжелый замок.

Шут к этому времени уже зарядил арбалет, сидя на толстой ветке и опершись спиной о дерево, но попасть из такого положения в постоянно движущиеся мишени шансов было немного, да и волки старались держаться подальше от костра, поэтому пропадали из виду в темноте.

— Надо бы открыть сундук, там вяленое мясо, потому они и кружат возле него. Вот только ключ остался у Вимона. Правда, замок совсем хлипкий, от пары хороших ударов точно отвалится, — громко проговорил Алфонзо, прекрасно понимая, что волки знают о присутствии людей, и нет нужды таиться и шептать. Кое-как устроившись на деревьях, люди понимали, что опасность исходила не только от близости волков, но она почти явственно ощущалась в воздухе от того, что хозяин лагеря мог быть сейчас неподалеку и выжидать удобного момента для нападения.

Генгрэд вновь и вновь вспоминал свой сон, но теперь уже страх не захлестывал его, превращая в соляной столб, а, напротив, подстегивал к действию. Однако, что именно предпринять в этих условиях, он никак не мог придумать.

Ад кромешный этой ночи

Грозится унести всех нас,

Смерть уходить от нас не хочет,

Как от кокетки ловелас.

Но, так бывает, и сегодня

Желает дама быть одна.

Попытки все будут бесплодны,

И ловеласа скроет тьма…

Это шут выдал свой очередной экспромт, и, одновременно с последним словом, выпустил болт из арбалета. Снаряд угодил точно в цель: замок отлетел в сторону, крышка сундука приоткрылась, волки, отскочившие и оскалившиеся на шута, тут же влезли внутрь, будто дворовые собаки, которым только что вынесли миску с едой.

Терранс спокойно перезарядил арбалет, поглядывая на одного из волков, который все это время не сводил с него глаз. Человек и волк на протяжении нескольких минут молча смотрели в глаза друг другу.

«Это похоже на поединок, — невольно подумалось Генгрэду. — И как же они похожи сейчас: два опасных хищника. Взгляды прямые, открытые, полные спокойного презрения и непреклонной жестокости».

Вздохнув, принц вынужден был признать правоту Вимона: нет в нем, Генгрэде, стержня, внутренней силы, необходимой лидеру. Даже зверь безошибочно определил сильнейшего среди них… И все же, все же… Шут, благодаря своей удивительной выдержке и завидному хладнокровию уже дважды спас их от неминуемой смерти, и незачем придавать слишком большое значение словам безумца. Вспомнив о Вимоне, Генгрэд вздрогнул и резко оглянулся по сторонам, чуть не сверзившись с ветки.

Волк мельком взглянул в его сторону, затем отвернулся и не спеша потрусил в лес, а за ним потянулась и вся его стая, насытившаяся сушеным мясом.

Маленький отряд, оседлавший ветки деревьев, с облегчением выдохнул, понимая, что смертельная опасность, похоже, миновала.

— В этом королевстве даже волки стали какими-то ущербными, — заметил шут, слезая с дерева.

Генгрэд, все еще сидевший на дереве, дожидаясь, чтобы волки ушли подальше, мысленно согласился с Террансом: выглядели волки и в самом деле какими-то задохликами, как после тяжелой болезни или голода, с проплешинами на боках и свалявшейся в колтуны шерстью, но вот их количество внушало опасение.

Все собрались у костра, чтобы унять озноб от предрассветной свежести и пережитого страха.

Генгрэд взглянул в лицо Адеи, страшась увидеть на нем то выражение, которое привиделось ему в его кошмарном сне. Но нет, лицо девочки было усталым, осунувшимся, однако это было живое и славное лицо ребенка. Глаза не излучали сейчас прежнего солнечного задора, в них поселились тени пережитых ужасных событий, но при всем при этом, в них не было даже намека на тот омерзительный, пронизывающий холодом взгляд, который он видел во сне.

— Значит, сон оказался просто сном… — произнес он вслух, пока остальные собирали хворост, чтобы оживить почти угасший костер.

— Сны имеют свойство сбываться, точно так же, как и желания, в самый неподходящий для этого момент, — произнес шут, проходя мимо своей легкой пружинистой походкой и будто совсем ничем не встревоженный.

Принцу немедленно вспомнился разговор с Лисом в замке, и воспоминания эти еще больше его омрачили.

— Адея, я ведь обещал поручить тебе важное задание. Ты должна влезть на дерево и смотреть, чтобы к нам никто не подобрался. Если вдруг увидишь или услышишь что-нибудь подозрительное, то тут же дай знать, — самым серьезным тоном, на какой только был способен, проговорил Генгрэд, хитростью поместив ее в самое безопасное место. Если бы Адея заподозрила, что это делается исключительно для ее безопасности, маленькая строптивица тут же отказалась бы подчиниться. Ну как же! Ведь она такая храбрая! И она не хочет быть обузой, а, совсем даже наоборот, хочет быть воином. «Маленький, взъерошенный воробушек, — подумал Генгрэд, — еще успеешь навоеваться. А пока позволь нам тебя поберечь».

Как только Адея влезла на дерево, принц шепнул Алфонзо:

— А ты, дружище, пригляди, чтобы нашу дозорную саму не украли.

Алфонзо качнул головой в знак согласия и стал осматривать сундук, который стоял как раз рядом с деревом. Генгрэд же, наблюдая за ним, вдруг поймал себя на простой, но не особенно приятной ему мысли, что он доверяет этому несостоявшемуся разбойнику, с которым знаком всего несколько часов, больше, нежели человеку, который дважды спас его жизнь. А если принять на веру, что в замке принцу, действительно, грозила неминуемая гибель, то и трижды.

Принц направился к шуту, уже вернувшему к жизни костер, который вновь ярко взметнул языки пламени и разогнал сумрак. Слишком много вопросов, адресованных Террансу, теснилось в его голове, и он хотел немедленно получить ответы хотя бы на часть из них.

Шут рассматривал какие-то вещи, лежащие перед ним на земле. Завидев, а, точнее, заслышав приближающегося принца, он поднял голову и быстро, не дав Генгрэду рта раскрыть, задал вопрос:

— Что же все-таки вам приснилось, ваше высочество?

Сбитый с толку Генгрэд, без особой охоты, но и ничего не скрывая, пересказал свой сон Террансу.

— Так значит, вещие сны в вашем роду — это не ложь? Хм, интересно… — задумчиво протянул шут.

— С чего ты взял, что он вещий? Как видишь, Адея вполне живая. Правда, волки… И все равно, возможно, это был просто кошмар, — скептически прокомментировал его высказывание принц.

— Не все сны вещие, даже у предсказателей. К тому же, вещий сон — это не то, что обязательно сбудется, это лишь один из исходов событий. Но именно этот ваш сон, неужели вы его не понимаете? — испытующе глядя на Генгрэда, спросил шут.

— Что я должен понимать? — упрямился принц, — что мы в лесу, и мне приснились волки, потому что я беспокоился, что они нападут на нас?

— Волки — это события… — загадочно произнес шут, приняв театральную позу: скрестил руки на груди, сжал губы и устремил взгляд куда-то к верхушкам деревьев.

Генгрэд терпеливо ждал, когда закончится это небольшое представление, потому что разговор его заинтересовал, пусть и пошел он не в том русле, куда он собирался его направить.

— Малышку Адею атаковали саенды в деревне, из которой ей пришлось бежать вместе с отцом. Вскоре она попала в шахты, откуда по счастливой случайности она выбралась с господином Вэйландом, который, правда, уже давно не господин. А сегодня она чуть не стала лакомой добычей разбойников. Вот вам три ярких, судьбоносных события — три волка, а что до остальных волков, то значит, ждет ее еще много приключений, которые изменят ее жизнь, — шут прокашлялся, очищая горло, и замолчал, ожидая реакции своего собеседника. Так ничего и не услышав, он продолжил:

— Что же касается Вимона, он и правда сбежал, как в вашем сне. В общем, может, это что-то значит, а может, и нет. Возможно, это — мои догадки и пустые фантазии, и — кто знает, что будет дальше?

— А мой отец? Он… скоро умрет? — спросил Генгрэд.

— Это мы узнаем в одном из самых лучших трактиров, который находится в маленьком городке, не так уж и далеко отсюда. Он называется Нор, знаете его?

Знает ли он Нор? Конечно, знает.

Единственно, чем славился городок под названием Нор, был огромный трактир, бывший еще и гостиницей. Так как стоял он вдали от королевского тракта, то недостатка в постояльцах не испытывал. И репутация у этого трактира-гостиницы была самая благоприятная, так как никто из разбойного люда этот трактир не трогал, и королевские стражники непосильным «налогом» не облагали, ведь только благодаря ему и торговля в городке шла бойко, а это всем было выгодно. И потому в трактире этом обделывались самые разные делишки.

— Зачем нам туда? — спросил принц.

— Я же сказал: узнать новости. Скоро туда прибудет письмо, а может, уже прибыло, о ситуации в королевстве — хочется быть в курсе событий, знаете ли, — уклончиво ответил шут.

— И от кого же письмо? — не унимался принц.

— Все-то вам надо знать, — деланно вздохнул Терранс, — но раз уж так интересно… От одной из горничных. Если она не сможет, то от одного из поваров вашего прекрасного замка. А ежели и его постигнет неудача, то уж того мальчишку-проныру, которого я обучил грамоте, судьба точно не застанет врасплох.

— Послушай, Терранс, ты ведь знаешь, что там произойдет? Так ответь уже прямо сейчас! — раздраженно рявкнул принц, которого вечные недомолвки шута стали выводить из себя.

— Честно признаться, у меня есть лишь догадки, но уже совсем скоро мы все узнаем, и вы, наконец, поймете, что происходит, и сами решите, что делать дальше, — не обратив внимания на нетерпение принца, ответил Терранс.

— Да я и сейчас могу решить… — как-то по-ребячески хорохорясь, ответил принц, уже понимая, что ехать сейчас в трактир — лучший вариант. Возможно, там и правда, будут все ответы. Но вокруг так много опасностей… Волки. Вимон. Вимон! Как же он мог забыть! Принц бросил быстрый взгляд на веревки: они явно были перерезаны. Неужели — шут?..

Но как только Генгрэд перевел взгляд на Терранса, тот снова его опередил:

— Сдается мне, кто-то подошел с ножом к нашему пленнику, после чего положил этот нож на землю и забыл о нем, и тем самым дал этому негодяю шанс на побег? — с преувеличенной серьезностью и озабоченностью в голосе задал вопрос шут, однако в уголках его рта и в глазах легко читалась ирония.

И тут принца осенила страшная догадка:

— Так вот отчего он извивался! Вовсе не от смеха… Этот мерзавец незаметно прихватил нож, перерезал веревки и… Какой же я осел… — он почти с ненавистью глядел на замотанный в платок остаток своего несчастного мизинца.

— Ну-ну, не корите себя, ваше высочество, будет впредь урок, мы ведь все здесь ради этого, как убеждал нас Вимон. Хотя пальцев для всех жизненных уроков может и не хватить. Ну же, не хмурьтесь, ваше высочество. Давайте решать, что будем делать?

— Что ж, давайте будем решать, — согласился с ним Генгрэд.

Вскоре поляна, пережившая за один день смертельную схватку и нашествие волков, вновь сменила декорации: вокруг костра сидела небольшая группа, состоявшая из недавних обитателей королевского замка, чумазой девчушки и простоватого паренька. Лица у всех были серьезны и сосредоточенны.

Говорил Генгрэд:

— Друзья, до наступления рассвета есть еще немного времени. Терранс и Адея, вы должны немного поспать, чтобы набраться сил. Мы с Алфонзо будем в дозоре. С первыми лучами солнца отправляемся в Нор. По дороге попытаемся продать все, что сможем взять с собой, чтобы купить лошадей, и решим, что делать дальше уже на месте.

— А как же Эррол? — с надеждой спросила Адея.

— Поисками его трупа займемся позже, — быстро ответил принц и тут же пожалел о сказанном, понимая, что ранил девочку этой небрежностью по отношению к дорогому для нее человеку.

Он замолчал, чувствуя досаду и неловкость от своей неуклюжести и заливаясь краской стыда, но, к его удивлению, голос Адеи не задрожал от приближения слез обиды, а вдруг стал резким, холодным и отстраненным. Если бы он не видел сидящую перед ним девочку, решил бы, что это говорит взрослый человек.

— Эррол — не труп, и мы должны убедиться в этом! Ведь план был такой, и вы обещали! — четко и отрывисто произнесла она.

Атмосфера ощутимо накалялась.

Принц пытался сообразить, как смягчить положение, не теряя лица и не ломая планов. Терранс, молча, с неизменной иронией в глазах, наблюдал за ними, не собираясь встревать в их диалог, и ситуацию взялся спасать Алфонзо:

— Это ведь по пути, а нам нужны лошади, так? Наших-то я отвязал, чтоб их волки не съели, а деревня тут ближайшая, где можно коня найти, как раз по пути, примерно там, где тело и лежит, — торопливо и сбивчиво проговорил Алфонзо, и принц отметил «наших».

— Хорошо, так и сделаем, — с готовностью принял помощь принц и улыбнулся грозной девчушке, которая едва держалась на ногах от усталости, но готова была сражаться до конца.

Генгрэд и Алфонзо молча сидели до рассвета, стараясь не разбудить спящих товарищей. Они всматривались в каждую тень, на каждый шорох вскидывая арбалеты. Генгрэд даже пару раз выстрелил в темноту, но в местах, куда он стрелял, никого не было, а может, болты не достигли цели…

Вдруг, почти одновременно с первыми лучами солнца, раздался треск веток с одной из сторон, да так неожиданно и близко, что Генгрэд, не задумываясь, пустил болт туда, откуда шел звук, но, к счастью, промазал. Из кустов вышла лошадь, и болт пролетел в добром метре от нее. Принц готов был провалиться сквозь землю от своей «меткости», но Алфонзо, казалось, не заметил этой досадной неловкости, и радостно улыбался, идя навстречу животному:

— Умничка моя, вернулась, красавица моя, принцесса моя… — ласково приговаривал он, забыв обо всем на свете.

Лошадь, надо признать, действительно, выглядела по-королевски. Черная, атласная, переливающаяся шкура, шелковистая грива, за которой явно ухаживали, причем, не хуже, чем в конюшнях столицы. При взгляде на это чудесное создание природы, создавалось впечатление, что она может в любой момент сорваться с места, словно порыв буйного ветра, и унести своего седока в далекие земли, ни разу не остановившись.

— Откуда в этих краях такая прекрасная лошадь? — спросил Генгрэд, восхищенно рассматривая грациозное животное.

— А откуда, по-вашему, столь прекрасные лошади появляются в столице? — горделиво заметил Алфонзо, угощая свою любимицу яблоком. Но тут же спохватившись и вспомнив, с кем говорит, продолжил более учтиво:

— Вообще-то у нас многие лошадей разводят, они всегда в цене, ведь без них — никак! Ну, куда, скажите, можно отправиться без лошади? Никуда! Особенно нынче, когда на каждом шагу ограбить могут.

Договорив, нескладный малый стал похож на помидор, неожиданно осознав, что и сам грабил своего собеседника, и совсем недавно.

Генгрэд заметил эту резкую перемену, произошедшую с Алфонзо. Стараясь сгладить мучительную неловкость, которую испытывал красный от смущения паренек, принц проговорил:

— Ты проявил себя с лучшей стороны, когда стал заступаться за девочку. Может, ты и не самый хороший человек в шести королевствах, но далеко не самый плохой. Как ты вообще угодил в эту шайку?

— Да я бестолковый, говорят, совсем, вот и работу мне никакую не поручают, а жить-то как-то надо. Кобылка моя мне досталась по наследству, когда еще жеребенком была. Дом наш разбойники ограбили, да и грабить-то особо нечего было. Мы с отцом вдвоем жили, он не ходил уже почти, все лежал. Слабый был совсем. А в то время, как грабители к нам в дом ворвались, у него сердечко-то и остановилось. Забрали у нас все, что оставалось в доме, и лошадку мою, и книжку, которую у нас и прочитать-то толком никто не мог. Меня побили да во дворе и бросили.

На следующий день я очнулся, заполз на крыльцо… В дом входить не хотелось, там все перевернуто было вверх дном. То, что осталось… Вдруг, смотрю, а кобылка-то моя входит во двор, как ни в чем ни бывало! Я тогда понял, что умная она очень и счастливая, как талисман, с тех пор мы с ней не расстаемся, выручала она меня много раз.

Но вот недавно совсем приглянулась она Вимону. Встретился он мне по дороге, когда я свеклу из одной деревни в другую вез. Захотел он ее себе забрать, но оседлать не смог, как ни пытался, потому оставил ее мне и предложил с ним поработать: богатеев грабить, которые на труде наших бедных крестьян целые состояния сколачивают. Я и согласился, как же я мог с моей умницей расстаться? А вот оно все как оказалось...

— Да уж, от предложения такого безумца отказываться нельзя, точно убьет.

— Безумец — не безумец, а додумался взять Алфонзо вместе с лошадью, чтобы та к новому хозяину пообвыкла, а как Алфонзо помрет «нечаянно», так себе ее и забрать, — вдруг раздался негромкий голос шута, который уже, видимо, давно не спал, прислушиваясь к их разговору.

— А чего мне помирать-то было? Долго бы ему пришлось ждать… — возразил наивный паренек.

— А ты думал, Вимон ожидал бы твоей тихой смерти от старости, глупый ты малый? Как только лошадь приручил бы, так и «приговорил» бы тебя под покровом ночи… — без обычной иронии сказал шут.

— Что ты теперь собираешься делать? — спросил принц, вглядываясь в лицо Алфонзо.

— Да я же вам теперь по гроб жизни обязан, господин! Мало того, что ограбить вас пытался, разбойника из себя строил, тьфу, как вспомню, аж противно…А вы меня, считай, из петли вытащили. Если позволите, я был бы рад вам служить, пока долг не отплачу. Я малость нескладный, это верно, но служить буду верой и правдой, обещаю!

Генгрэд коротко взглянул на Терранса, на лице которого, как всегда, было разлито безмятежное спокойствие и отрешенность от всего внешнего. Непонятно было, как он относится к предложению нового знакомца. Принц на мгновение задумался и решил принять предложение Алфонзо.

Втроем, Генгрэд, Терранс и Алфонзо, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Адею, взялись грузить вещи на лошадь, чтобы не терять времени. Однако оказалось, что Адея уже не спала. Резво вскочив на ноги, девочка принялась им помогать, не скрывая желания скорее покинуть эту ужасную поляну.

Разбойники, страшная шахта, дикие и жестокие саенды, смерть родителей… О, богини, да что же это за жизнь у нее?! Почему? За что? Неожиданно для нее самой, подбородок ее задрожал, губы скривились, а чудесные лучистые глаза наполнились предательской влагой. Ну, нет! Девочка упрямо тряхнула рыжими кудряшками, резко провела кулачками по глазам, смахивая не успевшие пролиться слезы, и украдкой оглянулась по сторонам: не видел ли кто ее слабости? Нет, все были заняты делом, и никто ничего не заметил. Адея глубоко вздохнула и с утроенным рвением включилась в работу.

Генгрэд заглянул в один из мешков, который стоял рядом с лежанкой Вимона и ужаснулся: в нем было, по меньшей мере, два десятка черепов. На каждом из них была намалевана своя надпись: «убийца», «предатель», «лжец», «негодяй», «выродок»… Вне всякого сомнения, этот предводитель разбойников собирал свою коллекцию «военных трофеев». И, похоже, к убийствам подходил очень избирательно, судя по названиям на останках.

Принц завязал мешок и отложил его подальше, попутно отметив, что пишет Вимон вполне грамотно. А обнаружив небольшую книгу, в которой были пометки на разных страницах, он окончательно убедился, что Вимон совершенно определенно не был обычным простолюдином. И это очень и очень настораживало…

Как только лучи солнца осветили легкий предутренний туман, путники двинулись на поиски тела. Они шли тесной группой, озираясь по сторонам, опасаясь встретиться взглядом с кем-то, кто притаился в зарослях кустарника. Не сговариваясь, все понимали, что самая страшная опасность исходила вовсе не от диких зверей. Двигались они быстро, несмотря на то что набрали с собой довольно много вещей, которые можно было продать, чтоб купить лошадей, и тело, вернее, его изуродованные останки, они обнаружили довольно скоро. Неожиданно для всех, Адея вполне спокойно осмотрела труп и очень обрадовалась, убедившись, что он принадлежит не Эрролу.

Принц был поражен, увидев ее широкую открытую улыбку, услышав заливистый смех. Несмотря на то, что она пережила, эта девочка могла искренне радоваться, она не сломалась, нет, она стала сильнее, взрослее. Он постарался отогнать эту мысль, вспомнив, кому она принадлежит…

Неподалеку от трупа обнаружился издохший волк. Голову ему буквально размозжили камнем, но небольшой след крови, уходящий в лесную чащу, говорил о том, что хищник успел кого-то ранить. «Надеюсь, смертельно», — подумалось принцу, а перед глазами встал образ Вимона из сна.

Их путь до деревни оказался спокойнее, чем они думали, а народ там был на удивление приветлив, несмотря на скверные и неспокойные времена. В доме местного старосты их покормили, а, узнав, что, благодаря им, на одну разбойничью шайку в округе стало меньше, осыпали щедрыми пожеланиями счастья, здоровья и безбедной жизни.

Представились они обычными путниками, едущими из столицы в поисках лучшей жизни. И, конечно же, Алфонзо, не стал уточнять, что сам уже почти примкнул к той разбойничьей шайке. В деревне его знали, ведь он родился и вырос недалеко отсюда. И хотя он и вправду был несколько бестолков и неуклюж, из-за чего работу за ним частенько приходилось переделывать, но все относились к нему по-доброму: вроде непутевый, зато «беззлобный и безвредный», как отозвался о нем староста.

Деревня жила тихой, мирной жизнью. Мужчины, коих здесь было немало, могли дать отпор бандитам. Местный же кузнец еще и боевых мечей да копий понаделал, обращаться с которыми жителей деревни обучил однажды забредший сюда бывший королевский стражник, уволенный за какую-то провинность, о которой он не стал распространяться, но это и так было понятно, достаточно было взглянуть на его багровый нос в сизых прожилках. Да и женщины тут казались довольно воинственными, в отличие от тех, которых привык видеть принц. Придворные дамы здесь точно не прижились бы...

А местный аристократ, владеющий этой деревней, сюда и не заглядывал — из своего дома не выходил почти. Налоги были умеренные, да и брал он, преимущественно, натуральные продукты.

Вот так тихо, мирно, но при этом с оружием наготове жила одна из деревень, которых в королевстве было огромное количество, но далеко не всем из них удалось так наладить свою жизнь.

Принц наслаждался, впитывал и запоминал каждый миг этой спокойной, уютной атмосферы. В замке, особенно после смерти его матери, чувство тревоги не покидало его ни на минуту…

Детишки заглядывали в окна, обсуждали путников, шушукаясь и хихикая, а староста с супругой подливали им чаю, подкладывали пирожков и норовили погладить по голове Адею. Девочка почти ничего не ела и пребывала в глубокой задумчивости.

— Адея, мне кажется, тебе стоит остаться здесь, если добрый староста согласен принять тебя, — наконец произнес принц вслух мысль, которая буквально засела в его голове, едва он познакомился ближе с обитателями деревни.

— Да что вы, конечно, примем! Мы ей сразу и место подберем, и чем заняться, определим. А потом и жениха хорошего найдем! Парни у нас, как на подбор — красавцы, добрые да работящие. Деревне расти надо, глядишь, когда-нибудь и в городок превратимся, — с готовностью отозвался староста.

— Нет! Я хочу отправиться с вами в нору. Там может быть Эррол. Я должна его найти! — тихо, но твердо сказала Адея. И как-то так по тону ее голоса, по сверкнувшему взгляду зеленых глаз было ясно, что уговоры бессмысленны. Маленькая, но своенравная девочка приняла решение и не отступит от него.

Не особенно надеясь на успех, принц все же сделал попытку ее образумить:

— Адея, пойми, на дорогах сейчас кого только нет, кто знает, какие передряги нас могут ожидать? Можем ли мы вновь и вновь подвергать твою жизнь опасности? А Эррола в Норе может и не быть, мы ведь не знаем, что с ним. И Нор — это название города. Мы едем в Нор, Адея.

— Хорошо, я поняла. Нор. Я поеду с вами в Нор. Я не буду обузой, я обещаю, я смогу о себе позаботиться, только возьмите меня с собой! Я еще и сама вам помогу, чем только смогу, вот увидите! — молитвенно сложив руки на груди, устремив просящий взгляд на Генгрэда, Адея ждала решения своей участи, и вне сомнений, для нее это был вопрос жизни и смерти, не меньше.

Мужчины молча переглядывались, принимая решение, и Адея, заметив замешательство и сомнения, уверенно и упрямо заявила:

— А если оставите меня здесь, я сбегу, и сама туда направлюсь. В этот Нор. Одна.

— Ну не связывать же девочку по рукам и ногам, а вдруг, и правда, на что сгодится, — улыбаясь произнес шут, вставая из-за стола, и намекая тем самым, что им пора в путь.

Выбора у принца не оставалось, и, поблагодарив старосту за радушный и теплый прием, они пошли к выходу из гостеприимного дома, к воротам, где их уже ждали оседланные лошади, которых они купили в этой славной деревушке.

«Я смогу помочь жителям моего королевства, все смогут жить, как и эти добрые люди…», — думал Генгрэд, пустив лошадь рысью в сторону Нора, до которого, как уверил их староста, было рукой подать.

Адея, сияющая и довольная от того, что ее взяли с собой, сидела вместе с Алфонзо, лошадь которого казалась самой сильной и выносливой. Замыкал немногочисленную кавалькаду шут, выбравший неприметную буланую лошадку.

Вещи, которые они прихватили в стане разбойников, остались у жителей деревни в оплату за лошадей, и потому ехали они налегке, отягощенные только личным оружием: даже Адее выдали небольшой кинжал. И хотя Генгрэду эта идея не понравилась, шут настоял на своем. Самому же ему, в виде благодарности, принц предложил палаш, которым тот убил здоровяка.

На самом деле Генгрэд даже себе не хотел признаваться в том, что не желает брать оружие, которым жестоко убивали на его глазах. Более того, испытывает к нему даже некоторое отвращение. Что до второго палаша, то его пришлось оставить в деревне, так что принц ехал лишь со своим кинжалом, тем самым, которым совсем недавно он убил воруса. Подумать только, и пары недель не прошло с тех пор, а кажется, что минула уже целая вечность…

Погруженные в свои мысли путники скакали по дороге, взбивая пыль, и не догадывались, что из лесных зарослей за ними наблюдают полные ненависти глаза грязного, изодранного, но, к сожалению, живого и даже полного сил Вимона…

Глава 17. Рейвуд

Вот уже второй день кряду Вэйланд сидел в одном из трактиров Рейвуда, недалеко от границы с Эндорией, и наслаждался каждым моментом, проведенным здесь. Он пил хорошее, пусть и не самое дорогое, вино, которое нашлось у местного владельца, и с интересом наблюдал за местной публикой.

За одним из столиков сидел человек явно аристократического происхождения, судя по его внешнему виду и настолько прямой осанке, будто он в жизни своей ни разу не сгибался. Сразу за ним, чуть дальше, за большим столом, компания торговцев яростно спорила о ценах, как показалось Вэйланду, — на все на свете. При этом они как-то исхитрялись не повышать голос, чтобы не мешать посетителям. Хотя, возможно, этому немало способствовал вид местных охранников, которые были вполне приветливы, но сомнений в том, что они с легкостью смогут навести порядок, в случае чего, не возникало.

«В Эндории такая компания вопила бы во всю глотку, доказывая свою правоту, перекрикивая друг друга и то и дело пуская в ход кулаки…», — пришла мысль в голову изгнанника.

А вот в углу, противоположном от Вэйланда, было довольно шумно. Охрана то и дело подходила к юноше, который то внезапно вскакивал, опрокидывая стул, то начинал размахивать руками, разливая содержимое своей кружки вокруг себя, и вообще не очень вписывался в местный антураж своей несдержанностью. Однако никакой агрессии от него не исходило, был он внешне вполне безобиден, а заводился так сильно, похоже, от игры в карты. Человек, с которым он играл, был, скорее всего, шулером, но юноша этого не замечал, раз за разом проигрывал и шумно переживал по этому поводу. «Странная пара, — подумал Вэйланд, — напоминают отца с сыном». Внешне они, действительно, были очень похожи, и по возрасту под определение «отец и сын» подошли бы, однако, в то время как юноша лучился беззаботностью и добротой, его партнер по игре был каким-то алчным, хищным… «От такого субъекта следовало бы держаться подальше», — мелькнула новая мысль. Господин был ему неприятен, и Вэйланд перевел взгляд на других посетителей, недостатка в которых не было.

За столиками со своими кавалерами сидели и дамы. Тех, что были побогаче, отличали их роскошные туалеты и талии, настолько утянутые корсетами, что оставалось только удивляться, как они умудряются дышать? Но дамы дышали свободно, пили рубиновое вино из хрустальных бокалов, горделиво осматриваясь по сторонам — все ли видят их красоту? Их кавалеры были им под стать и по части внешнего шика и лоска, и по части манерности, отличаясь, разве что отсутствием жестких корсетов.

Были здесь и дамы, одетые просто и неброско. Их платья по своему крою напоминали камизы, но были сшиты из более плотной и яркой ткани. И спутники их тоже выглядели проще, что выдавало их более низкий статус. Эти пары вели себя тихо и незаметно, кавалеры не глядели орлами, барышни наслаждались обществом своих избранников и, казалось, не замечали никого вокруг.

Отметив внешний вид присутствующих, Вэйланд невольно оценил свой наряд. Камизу он уже успел сменить на красивую рубашку со съемными рукавами, поверх которой надел кожаный жилет и брюки из добротной и дорогой ткани. На ногах его теперь красовались остроносые сапоги с железными набойками. Одним ударом такого сапога можно было нейтрализовать противника на несколько минут, а то и дольше. Памятуя о событиях последних дней, Вэйланд купил эти сапоги, не раздумывая, хоть и выглядели они не очень изящно.

Сидя в этом трактире и впервые за много дней наслаждаясь безопасностью и покоем, изгнанник из Эндории ожидал своего спутника, который пошел осмотреть городок.

В Рейвуде почти все маленькие городки строились по одной и той же схеме: две главные пересекающиеся в центре улицы, образовывали четыре района, а в самом центре, на пересечении, была главная городская площадь. На такой вот площади и стояло питейное заведение, где сидел сейчас Вэйланд. Территория этого городка когда-то принадлежала Эндории, поэтому население его изобиловало эндорцами, которые предпочли остаться жить здесь, пусть и под флагом другого королевства. Среди горожан было довольно много знати.

Как выяснил Вэйланд у словоохотливого трактирщика, власти Рейвуда переселили довольно много молодых людей из знатных рейвудских родов, чтобы они приглядывали за эндорцами, а также собирали налоги для королевской казны. Чтобы горожане сохраняли свою лояльность к действующей власти, местное население регулярно поощряли красочными представлениями, которыми издавна славился Рейвуд и благодаря чему на голову возвышался над всеми остальными королевствами. Однако местными жителями это «поощрение» было воспринято довольно прохладно, за что они частенько подвергались гонениям. Приехавшие сюда отпрыски знатных рейвудских фамилий заняли лучшие дома, где раньше жила эндорская аристократия. Вскоре они их расширили, а в некоторых местах отстроили новые, чтобы получились прекрасные поместья, находящиеся между деревнями. После войны малочисленные городки почти совсем исчезли. Пришлось отстраивать их заново, и в этих вновь созданных поселениях часто собиралась молодая знатная поросль со всей округи.

Вэйланд чувствовал себя здесь комфортно, он мог, наконец, расслабиться, не боясь, что откуда-нибудь прилетит кружка ему в голову или того хуже, — на стол обрушится куча-мала из дерущейся пьяной черни. Здесь все было иначе, здесь никому ни до кого не было дела, он не ловил на себе наглых и агрессивных взглядов, все были заняты своими делами.

После расставания с Эрролом и Адеей, дела у Доминика и Вэйланда шли как нельзя лучше. Доминик отлично ориентировался в местных путях-дорогах, и благодаря этому они легко преодолели путь до Орвульских гор, по которым и проходила граница между королевствами. По пути молодой охотник учил Вэйланда читать следы разных животных и рассказывал, где и на кого лучше охотиться. Больше всего королевского изгнанника поражало умение Доминика стрелять из лука. Он вскидывал его и натягивал тетиву в одно мгновенье, а стрела, пущенная им, неизменно достигала цели. Вэйланд не сомневался, что даже среди лучших стрелков королевской гвардии вряд ли сыщется достойный соперник этому удивительному самородку из глухой пропащей деревушки.

Уже перед самым горным хребтом один из купцов Андалиона, покидающий Эндорию, нанял их в качестве охранников. Его опасения были небеспочвенны: на границе могли ограбить либо разбойники, либо пограничные войска Эндории, о которых в столице, кажется, давно уже позабыли, и они жили тут своей общиной, чиня свои порядки и законы. Купец же, к удивлению путников, был совсем один. К счастью, Доминик знал о лазейке, которую ему показывали еще в детстве. Вместо главной дороги, по которой приходилось ездить абсолютно всем, за неимением другого варианта, они отправились по извилистой и ухабистой тропинке, то и дело доставая телегу из ям и поддерживая ее в наиболее опасных местах, чтобы она не свалилась в один из глубоких оврагов, которых здесь было в изобилии. Горный хребет пересекли в полном молчании и не останавливаясь, чтобы не навлечь беду.

С большим трудом Вэйланд и Доминик смогли доставить своего нанимателя в земли Рейвуда, не напоровшись ни на горных разбойников, ни на приграничные войска и даже не потревожив местную фауну, которая, по рассказам того же Доминика, была далеко не безобидной.

— Совсем вы, видимо, отчаялись, раз попросили первых встречных помочь вам перейти в земли Рейвуда. И дорогой груз доверили, — заговорил Вэйланд, когда они остановились на привал, почти спустившись с гор и посматривали, нет ли здесь патрулей из Рейвуда, которые, по слухам, постоянно курсировали по горным районам в последнее время.

— Да как тут не отчаяться! Охрана у меня была, из шести человек, но в Эндории пятерых из них убили разбойники. Трижды нападали, и все разные шайки! Кошмар, а не королевство, вы уж меня извините, если обидел, — задыхаясь, говорил небольшой толстячок, которому переход через горы дался сложнее всех.

— Да что уж там… — сказал Доминик, вглядываясь в горизонт и думая о чем-то своем.

— А шестой с ранением слег, пришлось его оставить в одной деревне. Люди добрые оказались, приняли его. Ему несколько дней отлеживаться надо, а мне ехать нужно. Пока сам добирался, от страху чуть не помер, а тут вы как раз. Лица мне ваши приглянулись, вот и решил о помощи попросить. Не безвозмездно, конечно, как и договаривались, — продолжал толстячок.

Доминик повернул к торговцу свое исполосованное шрамами лицо, явно сомневаясь в искренности фразы «лица мне ваши приглянулись». Вэйланд от этой немой сцены чуть не рассмеялся в голос. Он заметил, что, покидая свое родное королевство, с каждым днем чувствовал себя лучше и лучше. Настроение заметно улучшилось, а ноги готовы были без устали топать по каким угодно дорогам в новые земли. Усталости он не чувствовал, хотя большую часть пути через горы, для безопасности, пришлось вести лошадь под уздцы.

— Ну, может не совсем лица, вернее, не только лица, я хотел сказать, — неловко улыбаясь, взялся оправдываться торговец. — Вы знаете, Вэйланд, ваше лицо выдает человека благородных кровей. И, сдается мне, что и имя ваше я где-то слышал. Вы, случаем, не из знатного рода?

— Нет, я к аристократическим домам не принадлежу. И сейчас я просто свободный от всего человек, который решил насладиться своей жизнью, — ответил Вэйланд, с удовольствием отмечая, как воздух свободы буквально распирает его изнутри, пьянит, как вино.

— Это решение правильное, что же за жизнь без наслаждений! — подхватил толстяк. — Советую вам посетить столицу Рейвуда — Ройалд. Там вы сможете насладиться театральными представлениями, которыми сейчас так насыщена жизнь столичных людей, господин вольный путник.

— Вольный путник, говорите? А что, мне нравится! — усмехнулся изгнанник. — Может быть, потом и съезжу, но сейчас мне хотелось бы съездить в Андалион, у меня там есть дела.

— О, в Андалионе есть просто дивные края, где делают великолепнейшее вино! Жаль только, что недалеко от тех мест начинаются горы, где живут эти твари монсены…

— Я слышал, что монсены покрыты шерстью, очень грязные, но все равно больше похожи на людей, а не на зверей. Они спускаются с гор, нападают на людей и уносят с собой детей, потому что у них мясо нежнее, — припомнил Вэйланд старые байки, слышанные им по разным трактирам столицы, где он в своем голодном и бесприютном детстве за гроши мог получать вполне неплохую похлебку.

— Нет, ну что вы! Они вообще на людей не похожи, у них и щупальца есть под шерстью, и глаз больше, чем у паука, а сами они плодятся, оставляя яйца, из которых появляются их мерзкие детеныши. Вот так-то! — разгорячился толстячок.

— А вы что, вы их сами видели? — заинтересовался разговором Доминик.

— Ну нет, конечно… — протянул торговец, — но слышал очень много!

— От тех, кто их видел? — продолжал допытываться Доминик.

— Может, видели, может, и нет, не знаю, но информация проверенная, потому что многие это говорят. А раз многие говорят, значит, правда это, — не хотел сдавать позиций торговец.

— Вот бы на них посмотреть! — в один голос сказали Вэйланд и Доминик и дружно рассмеялись, когда их наниматель посмотрел на них, как на умалишенных. Впрочем, он мог смотреть на них как угодно, мог даже у виска пальцем покрутить, главное, что он платил звонкой монетой, которая путникам была сейчас как нельзя более кстати.

Расставшись со свои нанимателем у самой границы, друзья встретили еще одного торговца, до того похожего на давешнего толстячка, что у Вэйланда мелькнула мысль, что в местной торговой гильдии есть специальные условия, в соответствии с которыми тощих здесь не жалуют. Этот торговец также нуждался в охране и заплатил молодым людям за то, чтобы они помогли ему добраться до городка, в котором и находился сейчас Вэйланд, наслаждаясь порядком, безопасностью и изысканным обществом.

— Прошу прощения, вы позволите мне здесь присесть?

Вопрос вывел королевского изгнанника из состояния легкой эйфории, которому немало поспособствовали вино и рука фортуны, приятную тяжесть которой он почти физически ощущал на своем плече. Да, похоже, удача, наконец, повернулась к нему лицом: он встретил следопыта, который поможет ему в пути, она ниспослала двух богатых торговцев, щедро оплативших услуги, которые, по чести сказать, были совсем необременительны для молодых крепких юношей.

— Разумеется, присаживайтесь, прошу вас, — с готовностью и искренним радушием откликнулся Вэйланд, чуть привстав в знак приветствия. Столик был рассчитан на четыре персоны, почему бы и не познакомиться с местным жителем.

— Благодарю вас. Мое имя — Огюст, — сказал высокий седовласый мужчина, спина которого была чуть сгорблена, а руки сжимали увесистую трость, больше похожую на посох. Сев к столу, старик прислонил ее к стене.

Вэйланд с нескрываемым интересом рассматривал нового знакомого. Волосы его доходили до плеч, а борода, такая же седая, как волосы, была связана какой-то плетеной веревочкой, превращая бороду в подобие косички. Просторная темно-синяя ряса говорила о его принадлежности к храмам Андалиона.

— Очень приятно. А я — Вэйланд. Позвольте угадать род ваших занятий? Думается мне, вы храмовник из Андалиона. Я прав?

— Угадали по цвету моего одеяния или по моему имени? — едва заметно усмехнулся в свою странную бороду Огюст.

— А разве по имени можно догадаться, принадлежит ли человек к числу храмовников и служек храма? — неподдельно удивился Вэйланд.

— Нет, разумеется. Но можно определить, из какого он королевства. Хотя, все уже давно смешалось, и детей стали называть как угодно, без всяких правил, не соблюдая традиций и устоев… — вздохнул новый знакомый.

— Это плохо? — поинтересовался Вэйланд.

— Не плохо и не хорошо. Это убивает индивидуальность, на мой взгляд, но, возможно, я уже просто слишком стар, чтобы принимать что-то новое… Молодые над такими проблемами не задумываются, с легкостью принимая новое, неизведанное, так ведь, бродяга из Эндории? — с легкой улыбкой произнес старик.

Вэйланда неприятно задело определение «бродяга». Дернувшись, как удара, он резко перевел взгляд в глаза собеседнику, ожидая увидеть в них презрительную усмешку, злую иронию, готовясь дать отпор неожиданному оскорблению. Но лицо Огюста оставалось по-прежнему учтиво-доброжелательным, он спокойно встретил загоревшийся гневом взгляд Вэйланда, никак на него не отреагировав.

— Я — вольный путник из Эндории, с вашего позволения, — мгновенно остыв, поправил Вэйланд. — Кстати, то, что я из Эндории, вы поняли по моему имени?

— Разница между бродягой, вольным путником и путешественником крайне мала, на самом деле, — спокойно пояснил Огюст. — Конечно, есть некоторые нюансы восприятия, тончайшие оттенки смысла, которые делают определение «бродяга» несколько обидным обозначением рода занятий для некоторых из них. А ведь, по сути, бродяга потому и бродяга, что бродит по белу свету. Только и всего. А если кому-то приходит в голову использовать это слово в контексте ругательства, то пусть это остается на его совести.

А имя, действительно, вас выдало, тут вы совершенно правы, молодой человек. Пару лет назад я побывал в Дорте и в одном из трактиров, значительно более грязном, нежели этот, надо отметить, слышал и видел, как один юноша, по имени Вэйланд играет в карты, чтобы заработать себе на еду. Там же я узнал, что юноша этот, как ни странно, королевских кровей… — понизив голос почти до шепота, закончил старик, все с той же едва уловимой улыбкой глядя на Вэйланда, с лица которого, напротив, улыбка моментально улетучилась, уступив место раздумчивости. Кто бы мог подумать, что здесь, в другом государстве, довольно далеко от Эндории и Дорта, он встретит человека, знающего его тайны!

— Не беспокойтесь, ваше высочество, — будто прочитав его мысли, успокоил его старик, — я решил познакомиться с вами вовсе не затем, чтобы смутить вас или расспрашивать о былом, а лишь для того, чтобы скоротать время за хорошей беседой с приятным и счастливым на вид человеком, который сидит один. Согласитесь, было бы невежливо с моей стороны, скрывать тот факт, что я, совершенно случайно, знаю о вас кое-что? И, уверяю вас, если захотите рассказать мне что-то, чем вам хочется поделиться, можете быть уверены, более благодарного слушателя вам не найти, — вновь почти шепотом произнес старик, чуть наклонившись к Вэйланду. Затем откинулся на спинку стула и, уже не понижая голоса, спросил:

— Куда же ведет вас дорога, вольный путник?

«Вольный путник» ответил не сразу. Его эйфория уступила место сосредоточенности, он собирался с мыслями, чтобы не попасть впросак необдуманными словами. Придав лицу выражение беззаботности, Вэйланд, наконец, ответил:

— Спешу вас разочаровать, уважаемый Огюст. Слухи о моем королевском происхождении сильно преувеличены! — здесь он широчайше улыбнулся. Зовите меня Вэйлом, без церемоний, я ведь простой горожанин из Эндории, на самом деле.

— Хорошо, Вэйл. И все же, куда вы направляетесь в эту прекрасную предосеннюю пору? — спокойно подыграл ему Огюст, прекрасно понимая, чем продиктована скрытность молодого человека. Во всяком случае, именно это прочел в его умном и прозорливом взгляде Вэйланд.

— Уже завтра я отбываю в Андалион, вместе со своим… — Вэйланд запнулся, раздумывая, может ли он назвать своего спутника другом. Пауза затягивалась, и он, наконец, решился:

— Со своим другом.

— Тянетесь к знаниям? Похвально. Я вот тоже жду ученика, чтобы отправиться домой, — с едва уловимым напряжением в голосе произнес храмовник. А… — но он не успел продолжить свою мысль, потому что в этот момент к их столику подошла девушка в опрятном фартучке и, одарив собеседников белозубой обаятельной улыбкой, поинтересовалась, что же им подать.

Вэйланд вдруг ощутил сильное чувство голода. Прибыв с Домиником в этот городок накануне вечером, друзья с наслаждением почти сутки отсыпались, поскольку в своем многодневном пути были лишены этой возможности. Проснувшись уже на следующий день к вечеру и, наскоро перекусив, друзья коротко обсудили планы на ближайшее будущее и разошлись: Доминик отправился осматривать окрестности и оценивать обстановку, а Вэйланд пошел в трактир понаблюдать за местной элитой. До сих пор он сидел, неспешно потягивая вино, и вот сейчас неожиданно понял, что по-настоящему голоден.

Вскоре Огюст и Вэйланд с завидным аппетитом ели отбивные из баранины под каким-то соусом с замысловатым названием, которое Вэйланд не попытался даже произнести, не говоря уж о том, чтобы запомнить. Он был уже слегка захмелевшим, и сейчас, хорошенько поев и запив добрый ужин еще одной порцией вина, вновь пришел в то блаженное состояние, в котором и застал его новый знакомый. Испытующе посмотрев Огюсту в глаза, Вэйланд решился задать ему вопрос, который занимал его сейчас больше всего — вопрос о своей матери:

— Более десяти лет назад в один их храмов Андалиона доставили женщину, которая должна была дать обет молчания и стать прислугой при храме. Ее звали Белинда, вы что-нибудь знаете об этом? Не встречали ее?

Старик молча смотрел в свою тарелку, долго и старательно, пожалуй, слишком старательно, пережевывая маленький кусочек мяса, после чего поднял глаза на Вэйланда и медленно покачал головой из стороны в сторону. Выглядело это как-то неубедительно, даже несколько подозрительно, но Вэйланд недостаточно хорошо знал своего собеседника, чтобы это утверждать открыто.

— Быть может, вы знаете, в какой именно храм Андалиона ее могли отправить?

— А почему вы так уверены, что ее отправили именно в Андалион? Храмов много по свету… — отозвался Огюст.

— М-м-м… Не знаю, но это было бы самым логичным решением… — протянул Вэйланд, впрочем, уже без былой уверенности в голосе.

— Значит, вы не уверены, — с каким-то непонятным удовлетворением произнес Огюст, и на его прояснившемся лице вновь появилась добрая улыбка. Старик принялся рассуждать о храмах Андалиона, о достоинствах и недостатках Рейвуда и Эндории, а Вэйланд, слушая его вполуха, лихорадочно раздумывал над тем, как вернуть беседу в интересующее его русло — о его матери. И тут его осенило:

— Уважаемый Огюст, простите, если мой вопрос покажется вам невежливым, но … разве вам можно употреблять алкоголь? Да еще и в таких вот заведениях? — он обвел рукой зал.

— Милый мальчик, вы думаете, богиням важно именно это? — уклонился от ответа старик, — и, вглядываясь куда-то за спину Вэйланада, неожиданно добавил:

— Во-о-он тот молодой человек, не вас ли высматривает?

И, прежде чем Вэйланд оглянулся, на стул рядом с ним бухнулся Доминик, на лице которого смешались огорчение, злость и что-то еще такое же неприятное. Возможно, голод. Вэйланд представил его Огюсту, и Доминик пошел взять себе еды у стойки, не в силах ожидать, пока его обслужат.

— Так это и есть твой спутник? Он — андалионец? — с интересом спросил храмовник.

— Нет, не андалионец. Он из деревни, где-то в глубинке Эндории, насколько я знаю, — ответил Вэйланд, и вдруг понял, что все их с Домиником беседы в пути были о чем угодно: о королевстве, о разных людях, которых они встречали за свою жизнь, о том, как читать следы в лесу и как обращаться с луком верхом на коне, о чем увлеченно рассказывал молодой охотник… Но вот о своем прошлом, с момента их знакомства и по сей день, Доминик не сказал ни слова.

— Все может быть, все может быть, — как будто отвечая каким-то своим мыслям, пробормотал Огюст. — Да, — добавил он уже громче, — нынче по имени и не поймешь, кто откуда… Вот, разве что, имена кочевников из Шифлиса, да и всего их народа в целом, не спутаешь ни с чьими другими.

Вэйланд не мог не согласиться, припомнив, что нынешнего короля Шифлиса зовут Вэйшенг. А имена трех предводителей кочевников, которые без конца оспаривали власть друг друга, Вэйланд вспомнить не смог, как ни старался, уж очень они были своеобразные и мудреные. Надо сказать, что кочевников, в отличие от оседлой части населения Шифлиса, считали другим народом, хоть и кочевали они по степям этого королевства.

Вернувшийся с тарелками Доминик, тут же принялся с аппетитом уплетать мясо и овощи. Вэйланд впервые видел своего друга в таком состоянии, когда тот с каким-то мрачным ожесточением закидывал в рот куски пищи и проглатывал, казалось, не жуя и не ощущая вкуса.

— Так, ну давай, рассказывай уже, чего ты такой нервный? Что стряслось-то? Неужели моего грозного следопыта обидели в городе? — дождавшись, что тарелка с основным блюдом почти опустела, нетерпеливо, но осторожно спросил Вэйланд, отмахиваясь от летевших в его сторону крошек.

— Да вот, обидели, оскорбили, можно сказать! Я, понимаете ли, гулял по городу, никого не трогал. Увидел, что в одном переулке мужчины на руках борются, ну, мне, конечно, интересно стало. Подошел, оказалось, там все по три медных монетки скидываются, а кто победит, тому все и достается. Ну, я и решил, что деньги-то лишними не будут, я всегда в этих состязаниях побеждал! Да. Так вот, — он перевел дух, вдохнул поглубже и продолжил: — Я уж думал, что победа у меня в кармане, как вдруг появилась… она! — Доминик говорил громко, разгоряченный неудачей, и вдруг замолчал, а потом неожиданно тихо закончил:

— Ведьма не иначе… — будто испугавшись, что ведьма его услышит и наведет на него порчу.

К его немалому удивлению, она услышала!

— И вовсе я не ведьма! Я выиграла честно. Не стоило расслабляться и так опрометчиво позволять выворачивать свою руку. Думаете, коли выиграли у парочки местных, то с кем угодно справитесь без усилий? — заговорила незнакомка, будто из ниоткуда появившаяся за спиной Доминика. Плавно, будто лебедь, плывущий по глади озера, она опустилась на стул рядом с Огюстом.

Взглянув в лицо бедняги Доминика, Вэйланд поймал себя на мысли, что вот так, пожалуй, выглядит лицо человека, о котором говорят, что у него«глаза полезли на лоб». Он едва сдержался, чтобы не засмеяться, и это стоило ему немалых усилий, потому что друг его сидел с остановившимся и растерянным взглядом и шевелил губами, видимо, взывая к богиням о помощи и защите…

Огюст спокойно улыбался, наблюдая эту сцену. Когда он легонько коснулся руки девушки, как бы призывая ее быть снисходительнее к побежденному, Вэйланд понял, что ученик храмовника — это она. «Вернее, ученица», — мысленно поправил себя Вэйланд.

Храмовник же тем временем представил двум путникам свою ученицу. Ее звали Тристой. Необычное имя. Собственно, и выглядела девушка необычно, отличаясь от всех присутствующих дам. На ней были обычные черные штаны-лосины, плотно облегающие ее стройные ноги. Такие штаны на даме Вэйланд видел впервые, их, обычно, носили мужчины. Темно-зеленая рубашка из неизвестной ткани плотно, как вторая кожа, облегала гибкий сильный стан удивительной особы.

«Рубашка — в тон глаз, штаны — в тон волос», — непонятно зачем подумал Вэйланд. Девушка притягивала к себе взор, хотелось ее рассматривать. Она не была красавицей в полном смысле слова, но черты ее лица были тонкими и благородными. Умные глаза, которые смотрели уверенно и прямо и упрямо сжатые губы смотрелись красиво и гармонично на худощавом лице с высокими скулами. Блестящие волосы были заплетены в тугую косу, перевязанную лентой. Триста улыбнулась. Улыбка казалась искренней, но в глазах таилась печаль.

О том, что глаза — это зеркало души человека, Вэйланд знал с детства. Еще мальчишкой он взял за правило внимательно вглядываться людям в глаза, ибо уста солгут, но глаза скажут правду. Он научился с легкостью распознавать настроение людей, он понимал, когда ему лгут, а когда ненавидят, прикрываясь льстивой улыбкой.

Глаза этой девушки таили не только печаль, была в них какая-то тайна и что-то еще, чего Вэйланд не мог определить. Он чувствовал, что обволакивающее его чувство умиротворенности и покоя тает, улетучивается, а на смену им возвращается привычное состояние настороженности и беспокойства. И виной тому была сидящая напротив девушка по имени Триста.

— Да не может меня девушка так легко обставить! — заговорил пришедший в себя Доминик.

— Но ведь обставила же, и с легкостью! Если хочешь, можем повторить, — смеясь, предложила Триста, смело бросая вызов.

Она насмешливо смотрела на Доминика, в котором сейчас бушевали все ведомые и неведомые страсти, гордыня кричала «Да!», а интуиция тихонько шептала «Остановись, что-то здесь не так…»

В борьбе страстей, как это часто бывает, верх одержала гордыня.

— Я принимаю вызов! — сообщил Доминик, закатывая рукав и усаживаясь удобнее. Вэйланд, неожиданно для себя самого, захотел посмотреть на это представление, и, к его удивлению, Огюст также не возражал.

Вэйланд знаком подозвал скучающих охранников и коротко обрисовал ситуацию, испросив разрешения на это состязание. Те с радостью согласились и остались у стола, чтобы взглянуть на это историческое ристалище. Постояльцы трактира бросали заинтересованные взгляды, и было понятно, что предстоящее было для многих в новинку.

— Просто так — неинтересно, — вдруг сказала Триста, испытующе поглядев на Доминика, — Вы и ваш приятель не похожи на бедных людей, так сыграйте хотя бы на серебряные фольконы. Если не боитесь, конечно, — хитро улыбнувшись, подначила девушка.

Простоватого Доминика и подначивать не нужно было. Он тут же поставил на кон не серебряные, а золотые монеты, то есть, почти все, что у них с Вэйландом было.

— Не думал, что ты такой азартный, — произнес Вэйланд и, явно наслаждаясь атмосферой куража, приготовился наблюдать за тем, как его деньги перекочуют в чужой карман…

Триста выглядела слабее, но как только их ладони сцепились в замок, она каким-то непостижимым образом изогнула свою руку, да так, что Доминик просто не мог ничего сделать. И хотя нажимал он очень сильно, но достаточно было одного мгновенья, в которое он чуть ослабил хватку, чтобы перевести дух, и Триста, буквально обвив руку соперника, резко прижала ее к столу. Поединок был завершен.

Доминик был краснее вареного рака, зрители стояли, разинув рты, хлопая глазами и не понимая, как такое могло произойти. Доминик, с его мускулами, с его шрамами на лице выглядел таким грозным и непобедимым, и вот, на тебе, такое фиаско…

— Так, все, представление окончено! — с этими словами охранники предложили занять места за столиками или покинуть заведение.

Пожимая плечами, негромко переговариваясь, посетители нехотя разошлись по своим местам.

Триста взяла деньги и, не прощаясь, исчезла так же, как и появилась — непонятно, куда.

— Да ну, точно ведьма, — извиняющимся тоном, глядя на Вэйланда, как побитая собака, произнес Доминик, понимая, что совершил глупость, проиграв их общие деньги. — Прости, Вэйланд, я не должен был…

— Даже не думай! — прервал его Вэйланд. — Еще заработаем. Немного монет у нас еще есть, как-нибудь проживем.

— Проживем, конечно! Я по пути мяса и кореньев раздобуду столько, что и не унести! — воспрял духом Доминик.

— Куда же она пошла? — задумчиво проговорил Вэйланд, не обращаясь ни к кому конкретно, но при этом ожидая ответа.

— Кому-то нужна ее помощь. Триста всегда так делает: добывает деньги, а после находит нуждающихся в них, им и отдает, — ответил Огюст, глядя на дверь трактира.

— Отдает, не требуя ничего взамен? — уточнил Вэйланд. — Так не бывает! Если она ученица храмовника, то у нее у самой ничего нет. Тем более, зная, какой у нее учитель… — Вэйланд с улыбкой покосился на старика.

— И какой же у нее учитель? — изобразил удивление старик, осушая очередной бокал вина.

— Я впервые вижу храмовника, который пьет вино в трактирах и одобряет азарт. Впрочем, возможно, я чего-то не знаю о служителях храма?

— На свете очень много того, чего вы не знаете, юноша. Поверьте старику, даже то, в чем вы совершенно уверены, однажды повергнет вас в изумление, открывшись с неожиданной стороны, да… А люди… Люди и вовсе — сплошная загадка! Чем больше вы будете узнавать людей, тем более они вас будут удивлять.

— Как, например, ваша ученица? — саркастически улыбнулся Вэйланд.

— Да. Как, например, моя ученица. Она выросла в лесах Ноланда, если вам это о чем-то говорит. Если она снизойдет до беседы с вами, вы потеряете счет времени, настолько увлекут вас ее рассуждения. Вот только разговорить ееочень и очень непросто, да…

Вернулась Триста. Усевшись на свое место, она оживленно зашептала что-то своему учителю почти на ухо.

Доминик, буркнув что-то насчет того, что хочет глотнуть свежего воздуха, ретировался к выходу, а Вэйланд еще раз вгляделся в глаза новой знакомой, дабы удостовериться, что ему не показалось, и в глазах девушки, действительно, кроется какая-то тайна… Да, он не ошибся. Глаза ее были полны неизбывной печали.

Что ж, ничего странного. Мало ли бродит по свету людей с печальными глазами! Странным и удивительным было то, что Вэйланду непременно хотелось разгадать тайну печали этой случайной знакомой. «Только этого мне сейчас не хватало!» — подумал он с раздражением, и оглянулся.

Доминик стоял неподалеку от входа и пристально на кого-то смотрел. Проследив за его взглядом, Вэйланд успел заметить мелькнувшую за окнами тень. «Может, привиделось?» — подумал Вэйланд, но, взглянув на Доминика, понял, что и он видел то же самое. Друзья обменялись взглядами, одновременно подумав о том, что Эррол был прав, предостерегая их, что преследователи, посланные Фергюсом, могут настигнуть их в любой момент. Вэйланду хотелось думать, что все это осталось позади, по ту сторону гор, но предчувствие говорило о другом…

Хорошее настроение улетучилось, вновь уступив место тревоге. В воздухе повисло ощутимое напряжение. Только что атмосфера была легкой, расслабленной, располагавшей к покою и отдыху, и вдруг все изменилось. Триста с Огюстом резко посерьезнели. Игравшие в карты молодой человек и старый шулер прекратили игру и бросали встревоженные взгляды за окно. Молодой изо всех сил сжимал в руке столовый нож, так, что побелели костяшки пальцев.

— Нам пора! — в один голос сказали Доминик и Триста.

— Что происходит? — задал Вэйланд вопрос Огюсту, делая вид, что не замечает, как Триста тянет храмовника за рясу, поторапливая.

— Что происходит? — переспросил старик, невозмутимо доедая свой ужин. — Происходит то, что вы напуганы. Вы и ваш спутник, я хотел сказать. Судя по всему, за вами кто-то охотится, и поэтому Доминик предлагает вам незамедлительно удалиться, — спокойно проговорил храмовник.

— Мне кажется, что «напуганы» и «незамедлительно удалиться» относится не только к нам с Домиником, не находите? — спросил Вэйланд, недвусмысленно намекая на странное поведение Тристы. — Похоже, мы в одинаковой ситуации. В одинаково неприятной ситуации, я бы сказал.

— Прошу прощения, что случайно услышал ваш разговор, но мне кажется, что мы можем помочь друг другу, — голос принадлежал шулеру, позади которого неуверенно мялся его молодой и, по виду, не особенно сообразительный спутник, к которому так часто подходили охранники.

Ответа не последовало. Повисла пауза, в продолжение которой они испытующе смотрели друг на друга. Вэйланд лихорадочно осмысливал сложившуюся ситуацию, не зная, как реагировать на это неожиданное предложение незнакомца. Окинув взглядом зал, он увидел, что к ним приковано внимание почти всех присутствующих, включая охрану. Охранники неуловимо преобразились: лица стали жестче, спины прямее, руки сжимали эфесы кинжалов, как будто они готовились отразить нападение.

— Предлагаю подняться в одну из комнат и поговорить без лишних ушей, — прервав затянувшуюся паузу, коротко и по-деловому предложил Огюст.

И в этот момент в трактир ворвался встрепанный, запыхавшийся, по-видимому, от быстрого бега, человек. Он размахивал небольшим листком и силился что-то произнести:

— У …до..рии к…роль но…

Зал притих. Все отложили вилки, поставили бокалы, замерли и сосредоточили нетерпеливое внимание на глашатае. Тот, наконец, отдышался, откашлялся и завопил во весь голос:

— В Эндории новый король!

Новость мгновенно долетела во все уголки Эндории и прокатилась отголосками по близлежащим королевствам, вызывая самые разные чувства, от удивления и полной растерянности, до откровенного страха…

Новость настигла не только Вэйланда с Домиником, узнали об этом и Генгрэд в Норе, и Гвенлиэн, укрывшаяся в небольшой деревеньке. Но узнали они об этом по-разному…

Глава 18. Тронный зал.

Королевский зал кипел и бурлил. Голоса представителей городской знати гудели, шипели, хрипели; несколько сотен человек непрерывно вели такой оживленный разговор, что речь их сливалась в какое-то нестройное жужжание огромного растревоженного улья.

— Зачем и для чего нас собрали? Мы сидим тут уже несколько часов, а я, знаете ли, человек занятой! — кричал со своего обычного места сир Бэйлор.

— Вы же понимаете, что это один и тот же вопрос? Не стоит так выпячивать свое невежество, особенно в обществе аристократов первого звена, — с подчеркнутым спокойствием презрительно проговорил Гэйлон. Принц сидел на королевском троне и оглядывал это, как он окрестил их про себя, «сборище злобных шершней» с едва скрываемой ненавистью и презрением. Весь облик его был неестественно напряжен, а пристальный взгляд вызывал страха еще больше, чем обычно.

— Первого звена? Какого еще первого звена? Что это значит? — задал вопрос кто-то из числа присутствующих.

— Это те, кто умеет читать, писать, кто разбирается в картах, соблюдает этикет и не задает глупых и неуместных вопросов, чтобы попусту сотрясать воздух. Хотя, справедливости ради, отмечу, что таких невежд здесь не так уж и много, хвала богиням.

Бэйлор понял, что намекают на него, задохнулся от публичного унижения, но слова возмущения застряли где-то в глотке, а сам он даже шелохнуться не мог под пристальным взглядом принца, хотя и был раза в три больше него.

Гэйлон еще немного понаблюдал за ропщущей тут и там знатью, после чего дал знак рукой королевскому повару, который давно уже стоял у выхода и ожидал условного сигнала. Получив его, он едва заметно кивнул и скрылся.

Круг лиц, присутствующих сегодня в Тронном зале, был крайне разнообразен. Не было многих знатных лордов, но зато присутствовали те, кто совсем недавно вошел в ряды аристократов, приобретя себе титул, причем, некоторые были даже не из самой столицы, а из близлежащих земель.

Неожиданно в зал с громкими криками ворвались несколько человек:

— Да что здесь происходит?! Сегодня должна быть свадьба, а невеста, сбежала! Сбежала еще вчера, а нам до сих пор никто не соизволил сообщить! Мы требуем объяснений и немедленно!

Мать и сын из Рейвуда, окруженные своей стражей, просто рвали и метали, приближаясь к королевскому трону.

— Ваше высочество, что все это значит? — гневно посверкивая глазами, требовала объяснений мамаша.

— Это значит ровно то, что свадьбы не будет. Я прошу вас и вашего сына покинуть этот зал, ибо вас сюда не приглашали, — с ледяным спокойствием ответил принц Гэйлон.

— То есть… как? Ах, вот вы как?! — задыхалась от гнева дама.

— Я советовал бы вам как можно скорее покинуть наше королевство. Поверьте, это, прежде всего, в ваших интересах, — не повышая голоса, почти по-доброму проговорил принц.

— Ну уж нет, вы мне обещали эту полоумную девку, за нее уже заплачено, и значит я ее получу! — фальцетом прокричал несостоявшийся жених, неожиданно высунувшись из-за мамашиной широкой спины.

В зале вдруг воцарилась тишина.

— Ох, простите моего глупого сына, — быстро сориентировалась в ситуации рейвудская мамаша, — он совсем голову потерял от расстройства и огорчения, сам не понимает, что говорит! Мы уже уходим, уже уходим, — она дернула за рукав сына и развернула его к выходу, не давая опомниться, — думаю, сейчас не лучшее время для обсуждения этой проблемы, все потом, все потом… — пятясь, она попинывала сынка, чтобы тот не ляпнул еще что-нибудь. А тот, в свою очередь, был впервые оскорблен своей матерью, и совсем уже ничего не понимал в происходящем.

Все смотрели на Гэйлона, но тот лишь пожал плечами:

— Насколько вы омерзительны, настолько же и жалки. Убить вас — что слизняка раздавить: противно. Хотите объяснений? Что ж, можете остаться. Сегодня мне не до вас, но вот завтра я совершенно точно смогу уделить вам время, — заговорил принц голосом, не предвещавшим ничего хорошего, не спуская взгляда с наглеца, прилюдно оскорбившего его сестру.

Возражений и вопросов, как и следовало ожидать, более не последовало. Рейвудцы в молчании ретировались к выходу, совершенно раздавленные той атмосферой, которую создал сегодня в Тронном зале принц Гэйлон.

Все присутствующие, наконец, начали осознавать, что принц сегодня ведет себя очень и очень странно, более того, от него исходила явная угроза, поэтому заговорить теперь уже никто не решался.

После того, как дверь громко захлопнулась, громыхнув засовом за спинами рейвудской семейки, они направились было в свои покои, но, пройдя мимо и сделав круг, вышли к ожидавшим их каретам.

— Мама, я не понимаю, что он вообще себе позволяет? И что, мы вот так просто возьмем и уедем? — ныл неудачливый жених, забираясь в карету.

— Заткнись уже, Элджеберт! — вышла из себя его мать, — здесь что-то затевается, и от этого «чего-то» лучше держаться подальше, доверься моему предчувствию. Сейчас, действительно, нужно убраться отсюда как можно скорее и как можно дальше! А со всем этим потом разберемся…

— Но, мама… — никак не хотел униматься Элджеберт.

Звук пощечины звонким эхом отразился от стен кареты, и Элджеберт, парализованный страхом от неприятной метаморфозы, произошедшей с его матушкой, гораздо больше, нежели событиями в Тронном зале, испуганно замолчал, держась за щеку и хлопая глазами.

Через несколько минут несостоявшиеся родственники из Рейвуда в сопровождении свиты уже мчались в сторону границы.

— Господа, пришло время, наконец, сообщить вам цель сегодняшнего совета, — заговорил Гэйлон, встав с трона своего отца. — Ни для кого не секрет, что довольно много представителей знати в Эндории думает о перевороте. Некоторые даже хотят помочь Рейвуду завладеть землями. За вознаграждение, которое им посулили. Взгляд Гэйлона скользил по лицам присутствующих. И под этим тяжелым, пронизывающим насквозь взором лица их краснели, бледнели, покрывались бисеринками пота, предчувствуя недоброе.

— Что ж, это можно понять, — продолжал принц, — мой отец, к великому сожалению, был не самым лучшим правителем в последние годы, и теперь наши земли в упадке, с этим все более или менее ясно. Непонятно другое: почему наряду с теми, кто хочет вернуть Эндории ее былое величие, есть жалкие трусы, готовые родную землю отдать кому угодно за горсть монет? — здесь Гэйлон немного повысил голос и тут же зашелся в приступе кашля.

— Что-то я никак в толк не возьму: вы, ваше высочество, решили стать королем? Если память мне не изменяет, вы ведь отреклись от престола? — раздался из толпы голос Фергюса.

— Память вам не изменяет, господин Фергюс. Я по-прежнему не желаю быть королем. Нашему королевству нужен сильный, умный лидер, который уверенно поведет наш народ к процветанию.

Фергюс громко рассмеялся, но его поддержали лишь несколько жалких ухмылок на лицах наиболее недалеких членов Совета, которые, впрочем, тут же угасли, уступив место угрюмому напряжению.

— Вы, действительно, считаете, что еще не поздно?! Вы удивляете меня, принц! Север уже живет своей жизнью, повсюду кишат разбойники, а народ, что еще не спился, сделает это в ближайшие годы! Но даже если кому-то повезет остаться и в своем уме и с головой на плечах, думаю, они уж точно не станут поддерживать вашего братца, сына того, кто бросил свою страну, закрывшись в своих покоях и мечтая о войне с Рейвудом, зная, что народ за ним не пойдет, потому что это верная и бессмысленная смерть! Да и вообще, ваш отец как-то не особо проявил себя в нашем королевстве. Его и в лицо-то почти никто уже не помнит! — запальчиво прокричал Фергюс.

— Вы не правы, сир Фергюс, знатные семьи севера уже поддержали нового короля, пусть и не все… И, да, к сожалению, ваши слова о моем брате очень близки к истине, поэтому он уже покинул столицу, — спокойно ответил Гэйлон.

Все молчали, обдумывая сказанное, и, судя по выражениям лиц, уже начали смутно догадываться, кто этот предполагаемый новый король, однако не могли поверить, что сын нынешнего правителя станет его поддерживать.

В этот момент два придворных повара вкатили в зал небольшой столик, уставленный бокалами. Остановившись в центре зала, они начали разливать по этим бокалам вино. Все присутствующие, как по команде уставились на новых участников этого странного действа.

— Да что это за представление, Гэйлон? Говори прямо, чего ты хочешь! И кто, в конце концов, этот новый король?!? — раздался нетерпеливый и раздраженный голос Бэйлора, которого тут же поддержали несколько более сдержанных голосов.

Но Гэйлон, будто не слыша, обратился к Грэгори, который стоял во главе нескольких стражников, охраняющих вход в коридор, ведущий к покоям короля:

— Вы служили нынешнему королю верой и правдой, неоднократно доказывая свою преданность, сир Грэгори, но, боюсь, теперь, лучший для вас исход, это покинуть службу.

— Прошу прощения ваше высочество, но лишь король имеет право заменить начальника охраны!

— Вы, пожалуй, самый достойный и благородный человек из всех присутствующих, именно поэтому мне хотелось бы, чтобы вы остались жить.

После этой фразы Гэйлона воцарилась тишина, а сир Грэгори достал меч, понимая, что за этой фразой должно последовать что-то страшное.

— Что ж, это ваш выбор и я его уважаю. Быть может, богиня-покровительница будет милостива к вам, — вполголоса произнес принц.

Сразу после этих слов он резко повернулся к присутствующей знати и взмахом дирижера приказал охране открыть настежь огромные двери Тронного зала.

Двери распахнулись, и в них хлынул поток людей в черных рясах, лица которых были скрыты капюшонами. Они окружили совершенно растерянную знать, заняв все свободное пространство у стен, и, кажется, за дверьми их было еще больше. Тронный зал, и без того сумрачный из-за своих темно-серых стен, теперь стал совсем мрачным, а сидящие и стоящие тут и там знатные господа королевства с испугом озиралась по сторонам, нащупывая рукоятки своих мечей.

Грэгори немедленно отдал приказ защищать вход в покои короля и злобно уставился на Гэйлона, но тот спокойно отвел взгляд в сторону и начал говорить, переводя взгляд с одного ошеломленного лица на другое:

— Королевство умирает. А лучшие люди королевства предали свои идеалы и заняты лишь поисками выгоды для себя, забыв о своих обязанностях перед страной. Вы, как мерзкие паразиты, присосались к уже почти безжизненному телу Эндории, которая бьется в агонии, а вам и горя мало! Вам важно набить свои кошельки потуже! — принц вновь зашелся в кашле, но, справившись с приступом, продолжил:

— Я не снимаю ответственности с короля. Мой отец немало этому поспособствовал своей бездеятельностью, а мать, искренне верившая в возможности Эндории и старавшаяся вернуть королевству его былое могущество, к великому сожалению, безвременно почила. И многие из вас знают, что причина ее смерти вовсе не несчастный случай.

— Да что ты несешь, Гэйлон?! Что это за представление? Я немедленно ухожу! — закричал один из аристократов, но принц взмахнул рукой, и несколько болтов, выпущенных арбалетчиками с одного из балкончиков, почти незаметных для тех, кто внизу, вонзились в тело, не оставляя и небольшого шанса на то, чтобы выжить. Гэйлон же, будто не замечая перед собой ропчущей и испуганной толпы продолжил:

— Да, знают, но будут молчать. Потому что так проще и безопаснее. Вы уже привыкли все скрывать, постоянно лгать и думать только о себе и своей выгоде. Вы продаете низкому отродью титулы, которыми так гордились наши предки, а те, кто рожден аристократом, не получают должного воспитания! — Взгляд Гэйлона упал на Фергюса, который скрипел зубами от ярости, но старался не двигаться, справедливо опасаясь, что следующий выстрел произведут уже по нему.

— Для нового короля, — продолжал, все более воодушевляясь, Гэйлон, — нужно королевство, очищенное от этой мерзости. И потому вы все здесь, хотя вас тут явно меньше, чем нужно.

Много лет назад в Эндории знатные роды отказались от своих фамилий, дабы уровнять себя с народом, все это прекрасно помнят. И лишь королевская фамилия, давшая название нашему королевству, осталась на слуху. Однако теперь пришло время, когда для возрождения наших земель и эта фамилия, фамилия моей семьи, уйдет за горизонт как заходящее солнце.

Гэйлон закончил говорить, подошел к столику, на котором стояли бокалы с вином, а затем, развернувшись, едва заметно поклонился человеку, который стоял на одном из балкончиков. Человек в черном балахоне, украшенном странным узором, в ответ поднял бокал, после чего оперся на перила и продолжил наблюдать за происходящим. Принц же спокойно взял один из бокалов и, подойдя к Фергюсу, демонстративно вылил содержимое бокала к его ногам.

— Знаете ли, Фергюс, вы единственный, кто сейчас находится здесь по своей исключительной глупости, в отличие от остальных. Вы не просто предатель. Вы мерзавец. Я всегда думал, что хочу знать все на свете, но, пожалуй, я не хочу знать, что вы делаете со своими детьми и при каких обстоятельствах расставались с жизнью ваши многочисленные жены, хотя узнать об этом проще, чем раздавить мильта. — он сделал небольшую паузу и тихим, и оттого еще более страшным голосом, задал резкий вопрос:

— Как посмели вы оскорбить королевскую семью?

— Что это значит? — процедил сквозь зубы один из богатейших людей в столице.

— Слово короля — закон, и его племянник, Вэйланд, должен был покинуть королевство, а вы отправили за ним убийц, какое-то отребье, которые убили ни в чем не повинных людей близ столицы. Сэкономить решили, видимо? С вас станется. После чего, как мне стало известно, вы обратились ко всем известным по басням и историям людям из тайного ордена «Восьми клинков». Интересно, где вы смогли их отыскать? А может, они нашли вас первыми? Впрочем, это не важно. Вам выбор дан не будет, как и ничтожествам, которых вы отправили за моим кузеном: первых казнил я, а вторых убьет он сам.

— Кишка у него тонка…

В голосе Фергюса наряду со злобой появились ощутимые нотки отчаяния от понимания того, к чему клонит Гэйлон, который подошел к нему уже почти вплотную. Но вместе с отчаянием пришла и решимость: он резко схватился за рукоятку меча, висящего на поясе, чтобы проткнуть им королевского отпрыска, но было поздно.

Гэйлон ожидал такого поворота, потому и подошел так близко. Он лично хотел убить зарвавшегося банкира, который неоднократно плел интриги против королевского семейства, а, кроме того, был убийцей-садистом, но никто не брался это доказать.

Фергюс часто женился, потому что его жены, все, как на подбор, были неловки, неуклюжи и гибли от того, что, споткнувшись, падали с лестницы, либо выпадали из окна, поскользнувшись на подоконнике… Никто не спрашивал о том, отчего это его жены, упав однажды с лестницы, выглядели так, как будто падали они оттуда не менее десяти раз кряду. Дети тоже были не особенно ловкими, но выживали чаще, несмотря на многочисленные синяки и ссадины… Нетрудно было догадаться, какие ужасы и мерзости творятся за стенами богатого жилища уважаемого гражданина Дорта. Однако доказать это было сложно, да и небезопасно, поэтому все судьи испуганно махали руками при одном упоминании имени Фергюса, которому ничего не стоило купить услуги самого дорогого убийцы. При всем при этом, любое оскорбление, нанесенное кому-либо из своих детей, он принимал на свой счет, и жестоко мстил каждому.

Сейчас Фергюс сжимал в руке меч, который так и не успел достать из ножен. Из его горла хлестала алая кровь, заливая светло-голубую рубашку. Кажется, он даже не осознал, что произошло. Да, пожалуй, никто не уследил за тем, как принц нанес свой точный удар. Гэйлон сегодня был особенно величествен и подчеркнуто неспешен, поэтому его молниеносный удар стал для всех потрясением.

Пока окружающие, приходили в себя от увиденного, принц отер платком небольшой нож, осмотрел его с какой-то непонятной грустью во взоре и убрал за пояс. На Фергюса, который корчился в предсмертных судорогах у его ног, он даже не взглянул.

В воздухе почти осязаемо повис липкий страх.

Принц осмотрел испуганные лица присутствующих, хотел что-то сказать, но закашлялся и вернулся к трону.

— Что ж, скоро все изменится в лучшую сторону… Хотя, быть может и не так скоро, как хотелось бы… — самому себе прошептал он, после чего продолжил для всей аудитории, готовой в любой момент взорваться от нарастающей паники. Было похоже, что от взрыва людей удерживала призрачная надежда, что жуткая ситуация прямо сейчас будет им как-то объяснена, все, наконец, разрешится, и им позволят покинуть этот пахнущий смертью зал. Однако надеждам этим не суждено было сбыться.

— Вам, отвратительным титулованным паразитам, я уже объяснил, за что вы расстанетесь сегодня со своими жалкими жизнями. И, несмотря на ваши преступления перед Эндорией, я готов дать вам выбор… — Гэйлон помедлил, намеренно держа паузу и наслаждаясь тем, как ужас парализует некогда наглых и самоуверенных лордов. — Это вино отравлено, — наконец проговорил он, поднимая бокал с пурпурно-красным вином и любуясь тем, как оно играет на свету, — и концентрация яда такова, что смерть будет быстрой и безболезненной. Ну, почти безболезненной. Есть и другой вариант — умереть от рук простолюдинов, которые сейчас стоят вокруг вас.

— Ваше высочество, будьте милосердны…

— Мы будем вам преданны! Всегда!

— Мы клянемся быть верными королю!

— Мы бы ни за что… Это все лживые слухи… — неслись отовсюду стенания, мольбы, объяснения, просьбы о помиловании и всхлипывания.

Вдруг один из присутствующих подошел к столу с бокалами. Чокнувшись с бокалом, стоявшим на столе, он залпом осушил свой, и через несколько мгновений его тело рухнуло как подкошенное.

Сразу после этого, как после сигнала, в зале начался настоящий хаос…

Представители знати никогда не выходили из дому без оружия, и этот день не был исключением, поэтому многие обнажили мечи и кинжалы, пытаясь пробиться к выходу. Однако окружившие их «черные балахоны» были готовы к такому повороту событий и пустили в ход небольшие копья, которые, как по мановению волшебной палочки, возникли из-под их просторных одеяний. А с балкончиков, почти не целясь, стреляли арбалетчики…

Конечно, среди истинной знати было достаточно много тех, кто виртуозно владел оружием, и эти люди вовсе не желали уходить из жизни без боя, как овцы на заклании. Они выбивали копья из рук нападавших, закрывались «балахонами», как живыми щитами от арбалетчиков, они ревели, как загнанные звери, рубили направо и налево, но силы были неравны. Гэйлон все просчитал и все предусмотрел…

Кое-кто, смирившись с безвыходностью ситуации, хватался за бокалы, стоящие на столе, чтобы уйти быстро, без боли и не от рук черни.

Кровь заливала каменный пол сплошным потоком, не оставляя на нем ни одного чистого места. Люди скользили в лужах крови, падали, и упавших тут же добивали. Такого Тронный зал еще не знал…

В этой страшной суматохе, наполненной дыханием смерти, лишь трое были совершенно спокойны: Лисандр, взирающий на истребление неугодной королевству знати с одного из балкончиков, Гэйлон, наблюдающий за всем происходящим с высоты королевского трона, защищенного «черными балахонами», и Грэгори, вступивший в бой вместе с несколькими своими людьми.Если знатные лорды, не готовые к такому развитию событий, даже при яростном сопротивлении были все же довольно быстро перебиты, то с королевскими стражниками проблем было значительно больше. Закованные в доспехи и хорошо вооруженные, они хоть и будучи в явном меньшинстве, были обучены гораздо лучше и всегда готовы к любой опасности. Гэйлон не мог не отметить, что, несмотря на бесформенность и громоздкость туши, Бэйлор оказался довольно ловок и крайне силен: уже с тремя ранениями, он как загнанный в угол зверь, в прямом смысле разбивал головы «черным балахонам», пытающимся его добить. Обеими руками он вырывал копья из рук противника, не обращая внимания, как наконечники жалят его, разрывая живую плоть. Как агонизирующий зверь, он не чувствовал боли и готов был сражаться до последнего вздоха. И он бил и бил нападавших головами о стены, а кому-то просто сдирал лицо огромным кулаком, усыпанным массивными перстнями…

В это время Грэгори, который старался быть поблизости от входа в коридор, ведущего в покои короля, оставив своих людей, направился к Гэйлону, прорубая себе путь мечом.

— Задумал свергнуть короля? Какой же ты выродок! — сверкая глазами и задыхаясь от гнева, прокричал он принцу. — Неужели ты сможешь наблюдать, как будут убивать твоего родного отца?

— Ну что вы, сир Грэгори, наблюдать я не стану. Я лично его убью, — невозмутимо ответил Гэйлон. С этими словами он обнажил меч и дал понять, что приготовился к бою. Принц и начальник королевской охраны скрестили свои мечи. С первых же секунд было понятно, что Грэгори не составило бы труда одолеть Гэйлона в честном бою, но этот бой не был честным поединком. На Грэгори навалились со всех сторон «черные балахоны», не давая наступать на принца, который лишь ускользал от его атакующих выпадов.

— Ты меня не победишь и не убьешь короля, щенок! — рычал Грэгори, не оставляя попыток дотянуться до принца.

— Я уже победил, сир Грэгори. Уже победил, — без тени превосходства, с какой-то даже усталостью в голосе проговорил Гэйлон, опуская свой меч.

В этот момент Грэгори понял, что из-за пелены ненависти, застилающей его глаза, он не заметил, как оказался в окружении направленных на него копий и арбалетов. Гэйлон вновь был у трона и спокойно смотрел ему прямо в глаза.

И в этот момент открылась дверь коридора, ведущего в королевские покои…

В Тронный зал, залитый, кровью, заваленный сотнями трупов, вошел… нет, не преждевременно состарившийся и изможденный мужчина, почти не подающий признаков жизни. В зал вошел гордый и сильный воин. Он был без доспехов, в свободной легкой блузе, прихваченной в талии кожаным поясом, в простых темных штанах, заправленных в высокие походные сапоги. В руках он держал свой любимый двуручный меч, и на губах его играла легкая улыбка.

Появление короля было столь неожиданным для всех, что к тому времени, когда его охрана бросилась за ним, его величество уже успел с легкостью и изяществом отразить нападение одного из метнувшихся к нему противников, почти разрубив его пополам. Двэйн с легкостью, как во времена юности, увернулся от выпада копья и так же легко, но с огромной силой ударил второго нападавшего, разрубая ребра и не оставляя ему ни малейшего шанса на жизнь.

Грэгори, воспользовавшись замешательством противника, тут же ринулся на помощь королю, раздвинув копья зазевавшихся «балахонов» и сбивая их с ног. Арбалетчики же были начеку, и один болт попал в цель, пробив доспехи. Однако, несмотря на рану в боку, он не остановился.

— Прекратить! — разнеслось по Тронному залу. — Приказываю всем остановиться! — повторил Гэйлон, подняв вверх руку.

Собственно, прекращать было уже нечего: все аристократы были мертвы, лишь Бэйлор еще подавал признаки жизни, а перед ним лежало, по меньшей мере, семь трупов, убитых, похоже, голыми руками.

Грэгори был рядом с королем, а также двое оставшихся в живых королевских охранников. Двоих других «балахоны» повалили на пол, задавив числом и заколов прямо через забрало.

Король же выглядел совершенно счастливым. Он разрубал каждого, кто к нему подходил, тяжело дышал, но руки его после каждого взмаха мечом как будто набирали силу.

— Ваше величество, вы помните меня? — Лисандр спустился со своего балкончика и направлялся к королю, не заботясь о том, что длинные полы его черного одеяния напитываются кровью.

Улыбка короля стала еще шире.

— Здравствуй, Лис. Сколько же лет минуло с нашей последней встречи? Однако жизнь тебя не пощадила.

Это была встреча не двух врагов, не противоборствующих сторон. Это была встреча двух старых друзей, и оба понимали, что это их последняя встреча в этой жизни и искренне наслаждались моментом, пока остальные молча наблюдали.

— Я удивлен, ваше величество, что вы так радостны и лик ваш светел в столь темный час, — с искренним удивлением проговорил Лисандр.

— У меня давно уже не было столь хорошего дня, и это сущая правда! Однако я не хотел бы тратить время на светские беседы: я не молод, силы мои на исходе, и ты ведь спустился вниз не просто так? — с нетерпением в голосе ответил король.

Лисандр щелкнул пальцами и ему тут же поднесли меч и щит.

— Присоединяйся к Лису, Гэйлон. И мне не придется поддаваться тебе из жалости. На игру в поддавки сил у меня уже не хватит, — проговорил король, обращаясь к сыну. — А вы, сир Грэгори, — повернулся он к своему главному защитнику, — вы свободны с этого самого момента от всех обязательств. Заберите своих людей и уходите, вам незачем умирать здесь! Просто уходите, это моя последняя королевская воля!

В последние годы Гэйлон довольно много времени проводил с королем, но он не узнавал того человека, что сейчас стоял перед ним. Такой разительной перемены в столь короткий срок он не ожидал от своего отца, годами скользившего по королевским покоям бесплотной тенью.

Гэйлон подошел к Лисандру и встал рядом с оружием наизготовку.

— Мой король, я служил вам верой и правдой, я королевский защитник, я не оставлю вас в беде! — твердо произнес Грэгори, бледный от потери крови, которая сочилась из глубокой раны в боку. Он еле держался на ногах, опираясь на меч, но лицо выражало неуклонность его решения — до конца быть со своим королем.

Король подошел к нему вплотную и, заглянув в глаза, тихо произнес: «Спасибо, Грэг», после чего с размаху ударил его в челюсть, свалив с ног. Затем, нагнувшись, нанес еще один, сокрушительный, удар, потому что даже с серьезным ранением Грэгори трудно было заставить потерять сознание одним ударом.

— Унесите его и покажите лекарю! Возможно, это мой последний приказ, но пусть я хоть что-то сделаю правильно, — распорядился король и, взяв свой меч в обе руки, пошел на двух своих противников: родного сына и человека, который много лет назад, во время войны с Рейвудом, на поле боя спас ему жизнь.

Двэйн бил размашисто, не давая подойти Гэйлону, нанося удары по щиту Лисандра, который из-за силы и скорости этих ударов не мог контратаковать. Наконец, когда казалось, что король уже стал задыхаться и скорость ударов стала значительно меньше, Лисандр после очередного удара сделал выпад. К его удивлению, король ловко увернулся и едва не проткнул своего противника, но Гэйлон успел отбить его меч в сторону. Теперь уже защищаться приходилось королю. Он отбивал атаки своих противников, отступая, но в его глазах не было и тени страха или отчаяния, напротив, глаза его горели азартом, а улыбка не сходила с лица. И в какой-то момент, уже почти израсходовав все свои силы, он ринулся в атаку, но не успел его меч скреститься с мечом Лисандра, последний резко бросился навстречу королю, выхватил из-за пояса кинжал и направил его в горло бывшего собрата по оружию. Почти одновременно с этим меч Двэйна ударил в плечо Лисандра.

Все наблюдавшие этот бой были обескуражены тем, что король остановил свой клинок на уровне плеча, имея все шансы поразить противника прямо в шею. Кинжал, направленный Лисандром, также не достиг цели: король успел одной рукой перехватить руку с кинжалом и собирался перенаправить этот удар на Лиса, опустив на мгновенье свой грозный двуручный меч. Гэйлон, будто ожидая этого, успел одной рукой схватить руку своего отца и другой рукой всадил в сердце Двэйна свой нож, которым сразил уже второго человека сегодня.

Не дав обмякшему телу короля рухнуть на пол, Лисандр и Гэйлон подхватили его и бережно и аккуратно опустили на гобелен, который кто-то сорвал со стены и бросил на окровавленные плиты Тронного зала.

Улыбка на лице короля была настолько широкой, что смерть не смогла стереть ее сразу, и зрелище поэтому было несколько жутковатое: открытая, искренняя, радостная улыбка на лице мертвого человека.

— Спи спокойно, мой король, теперь ты свободен от всего, я рад, что ты был счастлив в свои последние минуты и умер как воин, как ты всегда и хотел, — произнес над телом Лисандр, после чего приказал унести тело в покои.

— В Эндории новый король, и завтра состоится коронация. Сообщите всем! Пусть эта весть разлетится от Эндории до Шифлиса! — произнес Гэйлон, обращаясь ко всем, кто был в зале, после чего отдал несколько распоряжений по наведению порядка в Тронном зале. Тела погибших аристократов велено было отдать семьям для погребения и в назидание от нового короля. Бэйлора приказано было отнести к лекарю, но не из милосердия. Важно было, чтобы этот единственный выживший из приговоренных аристократов, смог рассказать обо всем, что произошло.

После всех отданных приказов, поручений и распоряжений принц Гэйлон и новый король Эндории отправились в зал, где до безвременной кончины королевы, заседал королевский совет.

— Чего ты хотел добиться этим зрелищем в Тронном зале? — спросил Лисандр, вальяжно развалившись перед большим камином и заглядывая в огонь, будто надеясь увидеть там ближайшее будущее.

— Простолюдины, пострадавшие от рук присутствующих титулованных мерзавцев, нашли отмщение. Они будут благодарны новому королю за эту возможность, разве это не очевидно? — ответил Гэйлон, стоя у окна и наблюдая за тем, как по улицам столицы бегают переполошенные люди, как горожане закрывают окна и двери, хоть еще не стемнело.

— Люди боятся, что произойдет что-то страшное, — задумчиво проговорил он.

— Они забывают простую истину, — взгляд Лисандра встретился с Гэйлоном. Две пары умных, прозорливых глаз впились друг в друга, пытаясь разгадать, что в голове каждого. — Да, забывают всем известную истину: «Для того, чтобы наступил рассвет, нужно пережить темноту ночи».

— Жаль, что для несчастной Эндории эта ночь слишком уж затянулась… — с горечью проговорил принц, по-прежнему вглядываясь в то, что происходило за окнами.

— Скоро все изменится, ваше высочество. Меня поддерживают и знать и простолюдины, а те, кто против, не посмеют высунуться против подавляющего большинства. Завтра я выступлю с речью перед народом, и поддержка лишь вырастет. Я надену корону, взойду на трон, мы наведем порядок в столице и приступим к моему плану. — Лисандр говорил тихо, раздумчиво, делая большие паузы, как будто говорил сам с собой.

— Ну, разумеется, поддерживают, — отозвался Гэйлон. — Как же не поддерживать великого целителя, которого наградила силой сама богиня Эйбл, чтобы он стал великим королем и смог привести королевство к невиданному доселе могуществу. А как ты исцеляешь людей, также сможешь исцелить и все королевство.

— Красиво звучит. Пусть об этом говорят в каждом питейном заведении по всему королевству, в каждом доме и возле каждого рыночного прилавка, и пусть все это передается дальше, — в Рейвуд. — отозвался Лисандр. При упоминании соседнего королевства льдистые глаза нового короля загорелись каким-то темным пламенем.

— Конечно, ваше величество, я распорядился об этом еще утром, хотя эти вести разнесутся по городам и весям и без нашего вмешательства, уж поверьте, — едва заметно усмехнулся Гэйлон.

— Конечно, ты ведь все продумываешь на несколько шагов вперед… а, может, и больше?.. — с нотками подозрения в голосе пробормотал Лис.

— Не надо меня переоценивать. Король мертв, предатели из знати мертвы, а весть о новом короле скоро разлетится повсюду. Если учесть, что нового короля поддерживает принц-первенец, младший принц и принцесса бежали, то не вижу никаких препятствий для восшествия на трон, — убежденно проговорил Гэйлон и вдруг резко, без всякого перехода, спросил:

— Скажи мне, Лис, почему мою сестру преследовали двое убийц из числа твоих людей?

— Это была ошибка, — быстро, даже, пожалуй, поспешно ответил Лисандр, — они самовольно за ней отправились, а того, что выжил, я уже казнил. Пусть они и хотели, как лучше, но несоблюдение моего приказа — недопустимо. А теперь я, если ты не против, отлучусь, завтра тяжелый день, начинающий новою эпоху, стоит подготовиться.

— Может, стоит сходить к лекарю? — участливо проговорил Гэйлон.

— Разве что, за бутылкой вина на сон грядущий, я слышал, у нашего лекаря этого «снадобья» — в избытке, — усмехнулся Лисандр, — а что до моей раны… — он обнажил плечо, на которое Двэйн обрушил удар своего меча в Тронном зале: там не было ни шрама, ни даже царапины. Лисандр выглядел бледным и уставшим, но Гэйлон понимал, что устал Лисандр не из-за поединка с его отцом.

Проводив взглядом уходящего нового короля Эндории, Гэйлон вновь повернулся к окну, думая о том, как это подручные Лиса, которые и шагу не могут сделать без его приказа, в которого веруют, как в божество, на свой страх и риск отправились в погоню и попытались убить принцессу. И все это при том, что между ним, Гэйлоном, и Лисандром была четкая договоренность, не причинять зла ни Гвенлиэн, ни Генгрэду.

«Все это довольно странно», — размышлял принц, наблюдая, как люди бегают по столице, как ужаленные, как торговцы из других земель, приехавшие на ярмарку по поводу свадьбы, уже собирают свои вещи и стараются как можно быстрее покинуть город, не зная, видимо, чего ожидать.

Иллюзия спокойствия и безопасности из-за предстоящего праздника быстро развеялась, и теперь жители молились, чтобы богиня была к ним милостива.

— Ночь наступает в Эндории, — произнес Гэйлон с последним лучом солнца, скрывшегося за горизонтом, и отправился к лекарю.

— Здравствуйте, сир Грэгори, как себя чувствуете? — произнес Гэйлон, входя в небольшое, довольно невзрачное помещение, где лежал Грэгори, привязанный к кровати, а несчастный лекарь пытался следить за его раной, что было довольно неудобно, учитывая нетерпение его подопечного, пытавшегося освободиться от пут.

— Лучше твоего отца, выродок!

— Вижу, вы полны энергии, что ж, это хорошо, — не теряя самообладания и не отвечая на оскорбление, ответил Гэйлон и взглянул на соседнюю кровать, где лежал Бэйлор, выглядевший не таким оживленным, как первый пациент. Капли пота на лбу, сбивчивое, прерывистое дыхание, повсюду красные от крови тряпки.

— Он выживет? —обратился Гэйлон с вопросом к лекарю.

— Я делаю все возможное, ваше высочество, но раны тяжелы, удивляюсь, как он до сих пор дышит.

— Он крепко цепляется за жизнь, может, и встанет еще, передайте ему это, если он придет в себя. — Гэйлон сунул лекарю бумажку, на которой были написаны несколько строк, затем подошел к Грэгори. Тот по-прежнему смотрел на него взглядом, в котором смешались презрение и ненависть.

Только принц хотел заговорить, как его настиг приступ кашля.

— Что же ваш целитель не вылечит эту хворь? Он же, говорят, мертвых способен оживлять, — со злобной усмешкой проговорил Грэгори.

— Может, да, и не такое может… — задумчиво произнес Гэйлон, вытер губы и принял из рук лекаря флакончик с лекарством от кашля.

— Король мертв, сир Грэгори, но он хотел, чтобы жили вы. Вы служите короне, но что-то мне подсказывает, что вряд ли захотите подчиняться новому королю.

— Он не король, у него нет на это прав!

— Верно. Но его поддерживают и простолюдины и знать, а также я, принц, который хоть и отказался от короны, но все же имел на нее права, как никто другой.

— После убийства собственного отца у тебя ни на что нет прав! Твоя семья должна была править и заботиться о наших землях, а ты малодушно рассуждал том, что твоя собственная фамилия уйдет, как солнце на закате!

— Да мне они и не нужны, эти права, честно говоря, а вот насчет солнца… Вы же умный человек и должны понимать, что у него есть свойство всегда восходить на рассвете. — Гэйлон умолк, дав Грэгори несколько секунд обдумать сказанное, после чего продолжил:

— Мой младший брат сейчас отдаляется от столицы, как и сестра, но вот у Гвенлиэн кое-что пошло не по плану, поэтому я бы хотел попросить вас о ней позаботиться.

— Что?! Ты… ты смеешь о чем-то просить меня? — задохнулся от возмущения Грэгори.

— Отриньте свои эмоции и подумайте головой, сир Грэгори. К счастью, голова у вас светлая. Ваша рана заживет, новому королю вы служить не станете, так отблагодарите моего отца за свое спасение, отплатите ему, помогите его дочери выжить, — по-прежнему вполголоса, но твердо продолжал говорить принц.

Грэгори молча лежал, обдумывая услышанное. Наконец, с трудом разлепив спекшиеся губы, почти спокойно задал вопрос:

— Зачем вы это сделали, ваше высочество?

Принц улыбнулся, отметив что его снова называют на «вы», после чего шепнул название деревни, где сейчас, как он полагает, находится его сестра, положил рядом с Грэгори небольшой нож, которым оборвал сегодня две жизни, попросив передать его Гвенлиэн, и направился к выходу.

Уже стоя в проеме дверей, он вдруг произнес, не оборачиваясь:

— Это был лучший, возможно, даже единственный вариант для выживания нашего королевства, тогда как все остальные привели бы к такой бойне внутри страны, что даже если бы она и закончилась, то выжившие ненавидели бы друг друга. Нет ничего хуже гражданской войны! Если все пойдет так, как должно пойти, и все сыграют свои роли, то будет много жертв, очень много, но наше королевство не просто устоит, оно возродится из пепла. Нужно время. И терпение.

Гэйлон вышел и закрыл за собой дверь.

«Следует приступать к реализации следующего пункта плана, — подумал он, направляясь в свои покои, чтобы переодеться и отправиться в город. — Если хочешь знать, чем дышит твой народ, старайся получить информацию из первых рук, а еще лучше — добудь ее сам. И важно, чтобы добытая информация убеждала, что народ «дышит» надеждами на нового короля».

Принц переоделся в простое платье и решительно проследовал за ворота в темноту ночи.

Глава 19. Пограничье

«Что происходит? Где я?» — два вопроса один за другим возникли в голове Саймона. Он попытался приподняться, но не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Попытка открыть глаза также не увенчалась успехом. Вдобавок к этому виски ломило от невыносимой пульсирующей боли, а в горле все спеклось и, кажется, даже растрескалось от сильнейшей жажды. Похоже, во рту не было ни капли воды, по меньшей мере, несколько дней. «Да что же такое со мной?!» — внутренне холодея и начиная паниковать от страха неизвестной угрозы, подумал Саймон.

Нет. Стоп. Так дело не пойдет! Надо сосредоточиться. Разобраться во всем по порядку. Глаза открыты, он может моргать, но… вокруг темнота. Он ослеп?! О, богини-прародительницы, будьте милосердны, только не это! Кажется, он вскрикнул это в голос, потому что тут же получил чувствительный тычок ногой в живот, заставивший его сначала задохнуться, а потом закашляться. Едва отдышавшись от удара, незадачливый путешественник чуть не ослеп от яркого света. С трудом проморгавшись, Саймон привык, наконец, к дневному свету, который резал глаза словно кинжалом, и увидел, что связан по рукам и ногам, а на глазах его, как выяснилось, все это время была плотная черная повязка, которую снял незнакомец, сидящий рядом с ним. Окинув мутным взором пространство вокруг, Саймон понял, что едет в какой-то грязной кибитке, а ослепивший его яркий свет был лучом, не вовремя попавшим в одну из многочисленных дыр прямо над головой пленного.

— Очухался? Мы уж думали — мертвяка везем, а ты ничего, крепкий оказался! Что ж, неплохо, — говорил незнакомец. Это был крепко сбитый мужчина лет сорока на вид, с лысой шишковатой головой, на которой привлекали внимание острые, как у волка, уши. Осклабившись в мерзкой ухмылке, он обнажил ряд гнилых зубов, которые финальным аккордом завершили отвратительный портрет незнакомца, встреча с которым не предвещала, судя по всему, ничего хорошего.

— Где я? — слабо прозвучал голос Саймона.

— В королевских покоях в окружении прекрасных блудниц! — проорал незнакомец, видимо, для того чтобы его остроумную, как ему казалось, шутку услышали и оценили двое приятелей, один из которых управлял лошадьми, а второй сидел рядом с возницей. Приятели «шутку» оценили, потому что весело загоготали, сморкаясь и похрюкивая от удовольствия.

«Скотный двор какой-то», — мелькнуло в голове пленника, которому шутка не показалось ни остроумной, ни смешной, и он посмотрел на незнакомца как на недоумка, за что получил еще один ощутимый удар в живот. Этого удара бедный желудок Саймона уже не перенес, и то, что в нем было, тут же вышло наружу, прямо на ноги «шутника».

Разразившись потоками грубой брани, тот начал беспорядочно наносить удары пленнику и руками и ногами, но возница строго прикрикнул на него, и избиение тут же прекратилось.

Остановив лошадей, он подошел к Саймону:

— Ты крупно влип, парень: вчера в трактире ты оскорбилуважаемого человека. Сейчас мы везем тебя к нему. Попросишь, так сказать, прощения, после чего беги себе восвояси на все четыре стороны. Вещи твои при тебе, даже меч, явно не из дешевых. Так что, лежи смирно и не дергайся, тогда доедешь в целости. — Он перевел взгляд на шутника, который, ворча, оттирал штаны:

— В целости, я сказал. Надеюсь, ясно?

— Да ясно, ясно… — процедил сквозь зубы «шутник».

— Я ничего не помню… Что произошло вчера? Какого человека я оскорбил? — начал сыпать вопросами пленник, но главарь лишь отмахнулся и жестом приказал «шутнику» сесть за поводья, а их третий товарищ молча наблюдал за проплывающими облаками. Саймон хотел спросить, как их зовут, но понял, что вряд ли услышит ответ, и так их и окрестил: «Шутник», «Главарь» и «Молчун».

Кибитка вновь продолжила путь. Связанный по рукам и ногам пленник охранялся теперь Главарем, который дремал с полуоткрытыми глазами. Слушая, как Шутник болтает о каких-то угодьях, по которым они едут, Саймон попытался вспомнить что произошло…

После того, как он покинул дом Отана в родной деревне, все шло очень хорошо. Он скакал во весь опор навстречу неизведанному. По пути заворачивал в каждую деревеньку и предлагал свою помощь. Где-то ему давали поесть, а где-то и монетку за небольшие поручения. И, наконец, у подножия Орвульских гор начались его долгожданные приключения. Правда, оказались они не такими веселыми, как ему мечталось.

Саймон слышал, что пограничные войска давно уже превратились в, своего рода, разбойничий лагерь. Нет, они не отбирали у проезжающих все подчистую, дабы не навлечь на себя беду, но все же установленный ими «налог на проезд» был для многих путников непомерно большим. Надо сказать, что величина этого «налога» часто зависела от настроения в лагере: бывали случаи, когда путнику снисходительно могли позволить пройти бесплатно, но бывало и так, что люди, переходя пограничный лагерь, который стоял на самом широком месте единственного известного всем пути, бесследно исчезали. Причем, чаще всего это были дамы или юные девицы, проезжающие со своим сопровождением.

Саймон не горел желанием попадаться на глаза этих пограничников, к тому же, хорошо вооруженных и подготовленных: все-таки часть армии королевства, как ни крути… Но другого пути он не знал, поэтому решил, что, завидев лагерь, попытается его обойти за горами, авось повезет.

Не повезло.

Он ехал поздно вечером и, завидев огоньки факелов и костров, мелькающие вдалеке, тут же развернулся и пошел по камням, поднимаясь куда-то в гору. Лошадь кое-как переставляла копыта, пока Саймон вел ее под уздцы. Лишь к утру он вышел на какое-то подобие небольшой тропы с другой стороны горы, и решил пойти по ней, надеясь так обойти лагерь.

К сожалению, в лагере знали об этой тропке и всегда оставляли здесь охрану из трех человек, обычно, самых провинившихся, потому что в этих местах нередки были нападения горных тварей, часты были обвалы, и от тех, и от других спастись было почти невозможно.

Саймон уверенно шел меж отвесных стен, возвышающихся над ним со всех сторон, и был так горд собой, что нашел тропку для обхода лагеря, что даже стал присвистывать от радости. Увы, радость была недолгой. Продолжалось это ровно до ближайшего крутого поворота, где в небольшом закутке, созданном самой природой, стояли трое пограничных стражников, которые еще издалека услышали насвистывание непутевого путешественника, забывшего о том, что эхо в горах может уходить очень далеко.

На Саймона смотрели три лука с натянутой тетивой, готовые в любой момент вонзить наконечники стрел в его тело.

— Хорошего вам дня, добрые люди, а я тут, похоже, заблудился… — попытался заговорить Саймон, понимая, что влип он, скорее всего, очень сильно.

— Конечно, заблудился, но мы поможем, выведем тебя на верную дорогу, только оружие сначала сдай, все же мы, пограничные стражники, обязаны следить за тем, чтобы ничего не случилось. А когда будешь уходить, мы тебе его вернем, — лживая улыбка и бегающие маленькие глазки, высматривающие оружие, спрятанное под плащом, говорили, однако, об обратном.

Но выбора не было, и Саймон покорно вынул меч и положил его на землю. Говоривший взял его, пока двое других так и стояли, натянув тетиву.

— Ух ты, какой меч! — восхищенно прищелкнул языком стражник. — Где же ты взял такой? Небось, украл? — продолжал он, рассматривая оружие, прищурив и без того маленькие глазки, но как только Саймон раскрыл было рот, чтобы ответить, то тут же получил от него удар рукояткой в солнечное сплетение.

— Свяжите и волоките его в лагерь, — скомандовал он лучникам, кивнув на скорчившееся от болезненного удара тело Саймона. — А если про клинок заикнетесь, то я вам им же головы и поотрубаю, поняли, убогие?

«Убогие» тут же повесили луки за спину и поспешили к Саймону. Спустя пару минут они взяли направление к лагерю. Здесь обнаружилось одно досадное препятствие: лошадь не могла пройти намеченным путем, потому что в некоторых местах приходилось буквально карабкаться наверх, подтягиваясь на руках.

— Так, лошадь бросать неразумно, придется обходить, быстро разворачиваемся! — скомандовал все тот же стражник, бывший, по всей видимости, начальником караула.

— По тем тропам идти опасно, последний раз… — начал было возражать один из подчиненных, но не успел он договорить, как получил удар в живот, заставивший его задохнуться, согнувшись пополам.

— Вы в своих северных землях совсем не знаете, что старших нужно слушать и уважать?! Я сказал, что лошадь с собой возьмем, значит, возьмем, ты понял, Аелред?

— Да, Гэлл, я все понял, — с усилием разгибаясь, прохрипел тот, кого назвали Аелредом.

— И ты, Вилхред, тоже это уясни, а теперь — за мной! — обратился Гэлл ко второму из своих «убогих», истал спускаться обратно на тропинку, с которой они только что начали подниматься, приговаривая о том, какое отребье живет в северных землях, откуда, наверное, были родом Аелред и Вилхред.

Саймон отметил, с какой ненавистью и презрением в глазах смотрят в спину Гэлла его подчиненные: будто хотят прожечь ее насквозь.

Тропинка была очень узкой, и пленник и стражники шли буквально след в след друг за другом, стараясь не смотреть вниз с выступа, по которому двигались.

Гэлл отправил первым Аелреда, а сам шел следом, ведя за собой связанного по рукам Саймона. Замыкал процессию Вилхред, тянувший за повод коня, который периодически упирался, но все же кое-как шел.

— Эх, хватит с меня этих дежурств, не настолько уж я и провинился, чтоб меня в эту дыру отправлять! — неожиданно заговорил Гэлл, остановившись, — хотя, без меня вы, наверное, и корову поймать бы не смогли! А я вот только вышел и тут же, смотрите, какую лошадь нам добыл, да рабочую силу свежую, — нахваливал он себя, опершись спиной на массив горы.

Дальше все случилось в одно мгновение.

Гэлл вдруг резко стал проваливаться в гору. Ошалев от страха, он схватился одной рукой за капюшон Аелреда, а другой — уцепился за веревку, стягивающую запястья Саймона, утаскивая их за собой в неожиданно открывшийся провал в стене.

Вилхред склонился над провалом, в котором в мгновенье ока исчезла вся троица, пытаясь разглядеть, что там, внизу, но темнота была достаточно плотной, и рассмотреть толком, что происходит, было трудно

— Да какого… — раздался возглас Гэлла, но, не успев выразить мысль, он тут же захлебнулся собственным криком.

Этот крик не предвещал ничего хорошего. Саймон со связанными руками, наконец, поднялся, глаза стали привыкать к почти полному отсутствию света, и он увидел, как нечто похожее на большой камень вгрызается в руку Гэлла, а тот с криком бьет его своим небольшим мечом, впрочем, без особого эффекта. Аелред в то же время пытался атаковать вторую тварь, которая уже шла на него, но результат был таким же плачевным.

Голос Отана неожиданно зазвучал в голове Саймона так отчетливо, будто был обычный вечер в их деревне, а юноша зашел в гости к своему учителю попить чаю и послушать интересные истории.

«В пути на меня как-то напали кабблы, удивительные существа, прячущиеся под слоем камней. Все их тело облеплено ими для защиты, хотя тело — это громко сказано, скорее просто бесформенная масса, которая приобретает очертания лишь за счет этих самых булыжников. Называют их кабблами, да, но многие считают, что они вообще выдумка... Однако, когда пасть этого существа захлопывается на твоей руке или ноге, тут уж сразу поверишь во все на свете. Она, пасть эта, будто вытягивается в расщелину между камнями и вгрызается так, что уже не оторвать, разве что с куском своего тела. Зубы крепкие и острые, и такое ощущение, будто они появляются только при укусе, потому что если повезет увидеть труп этого творения рук Офруса Губителя, то ничего твердого ты не сыщешь.

Живут они в любой местности, где есть много камня, и так сливаются с ним, что путник может стоять в шаге от каббла и не замечать его. Поговаривают еще, что они своими зубами выгрызают пещеры и ямы, в первых живут, а вторые — для охоты. Но и в первом и во втором случае они умело заделывают дыру тонким слоем камней, чтобы ее нельзя было обнаружить невооруженным взглядом, уж очень надо быть зорким, чтобы заметить, что между трещин есть что-то, соединяющее камни, то ли кровь этих существ, то ли еще что, этого уж я не знаю и задумываться не очень хочу. Но вот чтобы победить их, просто нужно воткнуть лезвие между камней, чтобы прорвать этот крепкий слой, хотя, разбить их в прах молотом тоже кажется мне довольно интересным способом…»

Молота у Саймона под рукой не было, меч отобрали, и руки по-прежнему были связаны. Его охватила паника, и он начал пятиться от ужасной картины: Гэлла утащили куда-то в темноту, слышались лишь его крики, а Аелред был прижат к стене, и все еще пытался нанести хоть какой-нибудь урон твари, прижавшей его, но меч его был уже сильно иззубрен о камни, а если бы Саймон увидел глаза, то понял бы, что отчаяние полностью захватило стражника с севера Эндории…

Пока Саймон пятился, он услышал, как под его ногой что-то звякнуло. Даже при таком скудном свете он сразу узнал свое оружие: змея с клинка выглядывала из куска ткани, в которую ее завернул Гэлл и, видимо, выронил, когда падал. Саймон схватил оружие, ловко, аккуратно и быстро разрезал свои путы, подивившись мимоходом своей способности в такой ситуации действовать расчетливо и спокойно. «У страха глаза велики» — всплыло где-то в подсознании однажды услышанное им еще в детстве. Нет, пожалуй, сегодня более уместным будет выражение о том, что «глаза боятся, а руки делают». Как бы то ни было, вновь обретя оружие, Саймон почувствовал прилив сил и уверенности. Гэлла уже не было слышно, но чавканье из темноты давало понять, что он где-то там. Точнее, то, что от него осталось. Саймон на секунду замешкался, задумавшись о том, стоит ли ему спасать живого стражника, который так вжался в стену, будто рассчитывал, что та тоже провалится, и это его спасет.

— Была не была, — произнес он вслух и, сделав несколько быстрых шагов, попытался вогнать лезвие меж булыжников, в которых сидела тварь… И ему это удалось!

Камни сильно задрожали, но удержались на теле твари, а каббл тут же сменил цель и начал надвигаться на Саймона, который пытался найти еще одну щель между булыжниками, но это было непросто. Камни будто вибрировали, не давая попасть в просветы, и надвигались смертельной угрозой. К тому же, еще и второй каббл, покончив с Гэллом, судя по характерным звукам, стал приближаться. «Как-то очень уж быстро он закончил трапезу, — не к месту всплыло откуда-то из подсознания Саймона, — невкусный, наверное? Тьфу ты, что за глупости лезут в голову!» К счастью, руки его крепко сжимали рукоятку меча, готовясь отразить атаку, и Аелред, наконец, перестал поддерживать гору, поняв, что единственный способ выжить — это убить этих насколько удивительных, настолько же и опасных созданий.

Наблюдая за Саймоном, он понял, что нужно угодить мечом в просветы между камней и пытался делать то же самое. Каббл, не ожидавший такого сопротивления, совсем озверел и стал бросаться то на одну, то на другую жертву, забыв о размеренной и неспешной медлительности, которые он демонстрировал в самом начале, уверенный в том, что жертвы не окажут сопротивления и никуда не денутся.

— Веревка!! — раздался вдруг крик Вилхреда, да такой сильный, что эхо, отразившись от стен пещеры, чуть не разорвало перепонки Саймону и Аелреду.

Подняв голову, Саймон увидел, что из провала свешивалась самодельная веревка, связанная из пары плащей и каких-то тряпок, а сам Вилхред пускал стрелы в темноту недалеко от Саймона, туда, где был второй каббл, ожидающий удобного для нападения момента. Стоило Саймону отвернуться на мгновение, как обезумевший от злости каббл попытался этим воспользоваться. Один из булыжников словно приоткрылся, и оттуда высунулась бесформенная масса аморфного тела твари, тут же формирующаяся в пасть. И эта пасть направлялась прямо к лицу Саймона...

Саймон никогда не отличался большой ловкостью в единоборствах, не обладал умением предсказывать действия противника, но сейчас, неожиданно для себя самого, легким, почти изящным движением руки он отрубил в последний момент несущуюся к нему открытую пасть. С облегчением выдохнув, Саймон подумал, что без помощи богинь здесь точно не обошлось. В то же время Аелред добивал каббла, растерявшего от боли несколько защитных камней. Допустив брешь в своем защитном панцире, тот не смог сопротивляться, и Аелред буквально распотрошил тварь, нанося удар за ударом. Теперь между Саймоном и солдатом из пограничного войска лежала лишь груда камней да мерзкие, растекающиеся, склизкие останки, которые были под этими самыми камнями похоронены.

Кивками поблагодарив друг друга за помощь, эндорцы напряженно вглядывались в темноту, пытаясь понять, где второй каббл и сколько их здесь вообще. Каждая стена, каждый камень — все таило в себе угрозу, но стояла полная тишина.

— Да полезайте уже наверх, пока их нет! — раздался голос Вилхреда.

Пограничник жестом показал Саймону, чтоб тот лез первым, а сам с оружием наизготовку стал всматриваться, не шевельнется ли где камешек… Саймон не стал упрямиться и тут же стрелой взмахнул по импровизированной веревке. Пока Вилхред помогал ему выбраться наружу, Аелред тоже не стал медлить и полез наружу, но стоило ему несколько раз перехватиться руками, как из темноты на него кинулся каббл… Да не просто кинулся, а одним рывком преодолел добрых три-четыре метра и впился в ногу. Существо не было защищено камнями, поэтому стало таким проворным, но оно не собиралось довольствоваться лишь куском мяса, оно намеренно вгрызлось так, чтобы затащить Аелреда назад, в темноту.

Вилхред хотел было прицелиться, но его товарищ, вопящий от боли и раскачивающийся на веревке, не оставлял шанса на меткий выстрел. Саймон первым спохватился и тут же стал тянуть за веревку, его примеру последовал и Вилхред. Аелред, не переставая кричать, старался спихнуть тварь с ноги, всеми силами стараясь держаться, чтобы не упасть вниз. Каббл не собирался отпускать свою добычу и, держась подобием зубов, которые только что сотворил, начал окутывать ноги Аелреда.

Последним воспоминанием пограничного стражника стала яркая вспышка боли, которая оказалась настолько сильной, что предыдущие мучения показались блаженством, а дальше его окутала тьма…

Саймон изо всех сил держал Аелреда, который уже перед самым выходом разжал хватку, потеряв сознание, а самого Саймона кое-как держал Вилхред. Когда на небольшую тропинку они вытащили тело, то поняли, почему Аелред не выдержал. Каббл, понимая, что добыча вот-вот уйдет, просто откусил ему ногу по колено и вместе с ней грохнулся вниз.

Вилхред накладывал тугую повязку на ногу своего товарища, пытаясь остановить кровотечение, а Саймон молча смотрел, оцепенев от ужаса. Вид крови его не смущал, частенько в драках приходилось ее видеть, но то, что произошло сейчас, это было совсем другое, и увиденное надолго засело у него в голове… Саймону даже на мгновенье не пришло в голову, что он сейчас может просто выхватить меч и убить последнего, оставшегося на ногах стражника. Напротив, взяв себя в руки, бледный, едва удерживая рвотные позывы, он принялся помогать Вилхреду.

Спустя пару минут, они кое-как закрепили полуживое тело на лошади Саймона и стали аккуратно, но как можно быстрее двигаться дальше, приближаясь к главному лагерю войск.

— Спасибо, что помог. Мог бы просто меч мне в спину вонзить, и был бы прав, — заговорил Вилхред с до сих пор отходившим от всех этих событий Саймоном. В отличие от Саймона, стражник выглядел так, будто ничего и не произошло.

— Я надеюсь, его еще можно спасти, — в несвойственной ему тихой и неуверенной манере ответил Саймон, в совсем еще недавнем прошлом балагур и весельчак.

— Я тоже на это надеюсь, а то скоро только одни ублюдки в гарнизоне и останутся…

Оба шли в задумчивости, минуя камни и стараясь находить дорогу, чтобы лошадь смогла не только пройти, но и не сильно растрясала раненого.

— Зови меня — Вил, — снова нарушил тишину солдат из пограничного гарнизона.

— Я Саймон.

— Через несколько минут будет небольшая развилка. Чтобы не выходить к лагерю, пойдешь другой дорогой. Пройти там очень трудно, но можно, да и не охраняется она никак. Путь срежешь. Лошадь тоже заберешь, и отсюда уходи как можно быстрее. Если узнают в гарнизоне, что кого-то без их ведома пропустили, да еще и с таким ценным оружием, то уж точно в погоню пустятся, там и за меньшее убивают, а уж за такой дорогущий меч…

— А что произошло с гарнизоном? Я слышал, что когда-то сюда отправляли самых достойных стражников, прямиком из столицы. А сейчас…

— А сейчас там сброд. Отправлять стали непонятно кого. Иногда попадаются действительно благородные воины, но чаще просто те, кто ничего не хочет делать, но при этом сытно жрать и мягко спать. Новый начальник гарнизона творит что захочет. Его вроде как сюда отправили ума-разума набираться, простым солдатом, а он за короткое время до начальника вырос: аристократ, понимаешь ли, да еще и со связями хорошими… Естественно, возле него всякая шушера тут же и собралась, а если появляется кто несогласный, то тут же пропадает. Надоело уже это все…

— А почему не уйдешь?

— Я поклялся защищать границу, и я буду это делать! Да и не один я такой. А если одних только дураков да сволочей там оставить, то граница, считай, распахнута будет, да и всех проезжающих мирных граждан убивать да насиловать будут уже в открытую.

— Я слышал, что и сейчас такое бывает.

— Бывает, но хотя бы нечасто и скрытно. Эх, если бы король навел здесь порядок, а он будто вообще забыл, что здесь есть войска…

— Может, не стоит надеяться только на короля? Он, опять же по слухам, совсем перестал из покоев выходить, еще и разговаривает, говорят, часто с кем-то, а в комнате один совсем… Об этом все знают.

— Если голову высунешь, то тут же отсекут, ничего не добьешься и помрешь зазря…

Стражник замолчал, углубившись в какие-то размышления, и молчал до конца их пути.

Когда, достигнув развилки, Саймон вскочил на лошадь, Вилхред попрощался, искренне пожелав ему удачи, затем, выждав, чтобы Саймон удалился на достаточно большое расстояние, взвалил на спину раненого товарища и понес его в лагерь, выкрикивая призывы о помощи.

К счастью для Саймона, дорога дальше обошлась без приключений, даже рейвудский патруль, который его остановил, лишь сопроводил в город, что казалось просто невероятным для эндорца, который искренне считал, что все здесь к ним плохо относятся.

Но вот в таверне, в самом центре городка, когда он, наконец, почувствовал покой, в голову стали лезть тяжелые воспоминания, крики Гэлла и Аелреда, кровь, мерзкое создание, жуткая темнота с притаившимся кабблом… Еще вспоминался какой-то добрый рейвудец из дворян, который,кажется, проникся сочувствием к его переживаниям и все подливал и подливал вина, а дальше Саймон уже ничего не мог вспомнить…

«Куда же они меня везут? Кого я оскорбил и, главное, зачем? А если и оскорбил, то почему меня везут так далеко, неужели оскорбленный успел так далеко отъехать от городка?»

Кибитка все ехала и ехала, хотя был уже закат, а они ни разу не остановились, после того как Саймона стошнило.

Наконец, голос Шутника сообщил:

— Вот и приехали. Считай, добрались как раз к ужину. Может, покормят хоть!

На что Главарь негромко хмыкнул:

— Покормить-то покормят, да так, что до конца жизни запомнишь.

Саймона освободили от пут, вытолкнули из кибитки и, пригрозив расправой за малейшую попытку к бегству, без лишних слов повели к дому.

Перед деревенским юношей вырос огромный особняк, каких ему не доводилось еще видеть. Белоснежные резные двойные двери с не менее белоснежным крыльцом сразу давали понять, что здесь за всем ухаживают. А статуи с орлами по бокам от крыльца говорили о принадлежности данного дома к одному из самых могущественных родов Рейвуда, как рассказывал старик Отан. Солнце отражалось от больших отполированных окон, а позолоченные рамы будто кричали о том, насколько богат владелец этого великолепия.

— Что, эндорец, впервые видишь такое?

Саймон лишь качнул головой, вспоминая лачуги в своей деревне. Да и в тех городках, где ему довелось побывать, все выглядело немногим лучше…

— Наконец-то вы прибыли, а то, я уж думал, придется нарушать традицию! Могли бы и поторопиться! — раздался голос, и навстречу им выкатился маленький толстячок. Он бежал, спотыкаясь на ступеньках, рискуя полететь кубарем вниз. Однако это впечатление было обманчиво. Присмотревшись, Саймон увидел, что все движения толстячка, несмотря на кажущуюся суетливость, точны и уверенны. Не успев подивиться такой удивительной способности, Саймон переключил внимание на разговор, завязавшийся между его охранниками и этим странным господином:

— Заткнись, Барсучонок! Твое дело встретить и отдать деньги, а не читать наставления, — то ли с омерзением, то ли с презрением ответил ему Главарь.

— Господин Вилфрид не с вами? Неужели он не приедет? — проигнорировав сказанное в его адрес, в свою очередь спросил толстячок, названный Барсучонком.

— Господин Вилфрид приедет к завтрашнему утру, он встретил Дедрика и остался поговорить.

— Дедрика из Вольфгангов?

— Разумеется.

Толстячок вытащил мешочек с монетами из-за пазухи, но так неуклюже, что тот развязался и монеты покатились по камням, а их владелец тут же кинулся их собирать.

— Да ну, помоги же ему! — произнес Шутник, ударив Саймона ногой в спину. Удар был сильным и болезненным и Саймон, не ожидавший ничего подобного, упал как подкошенный.

— Не сметь! — возопил толстячок и, неожиданно резво вскочив, схватил Саймона за руку, помог ему подняться и повел к дверям дома. Вслед посыпались оскорбления, но никто, однако, за ними не пошел.

— Эй, забери его поклажу! Господин Вилфрид приказал отдать, как придет время! — с этими словами в Барсучонка полетела сумка, где лежали книга, письменные принадлежности и замотанный в тряпку меч. Судя по грустным взглядам всех троих, провожающих оружие, им очень хотелось бы забрать его себе, но, как понял Саймон, со своим господином они ссориться не желали. Тем временем, толстячок подхватил сумку и повел своего гостя вглубь дома.

Как только двери закрылись за спиной Саймона, Барсучонок радушно улыбнулся ему, оскалив все имеющиеся у него зубы, и жестом пригласил пройти в одну из дверей, коих здесь оказалось очень много.

Шикарное внутреннее убранство уже не было неожиданностью, учитывая виденный роскошный фасад, но взгляд все же невольно цеплялся за картины и гобелены, за дорогие ковры и стоящие тут и там прекраснейшие вазы. Саймон шел молча, ожидая своей участи, но добродушный вид толстячка придавал этому месту домашний уют, и казалось, будто ничего плохого здесь случиться не может …

Пройдя несколькими коридорами, они оказались в большой зале с колоннами, посреди которой стоял огромный стол, уставленный едой, да не просто едой, а всем, что только можно вообразить: от простейшей запеченной картошки, до деликатесного рагу из лосуна. Саймон едва слюной не захлебнулся при виде таких яств.

— Прошу вас, не стесняйтесь, можете присесть и поесть, у вас был не самый приятный день в жизни, надо полагать, — взмахнул пухлой ручкой Барсучонок, приглашая Саймона занять место за столом.

Саймон хотел было сразу кинуться к столу, но вдруг вспомнил слова, которые проронил один из его охранников, о том, что еда здесь запомнится до конца жизни. Что-то настораживало его в этой фразе, поэтому он сдержал порыв и, спокойно присев к столу, поискал глазами воду.

— Простите, как вас называть? — обратился он к толстячку. Не Барсучонком же его звать в самом деле!

— Можете звать меня Барсучонком, я к этому привык, — как будто угадав мысли Саймона, ответил толстячок.

— Какое странное прозвище, — пробормотал Саймон, почти теряя сознание от одуряюще вкусных запахов.

— Понимаете, этот огромный особняк принадлежит дому Вольфрамов, одному из пяти самых значимых родов в Рейвуде, а я здесь вроде как дворецкий. Но когда-то очень давно этот дом, пусть в то время и не такой прекрасный, как сейчас, принадлежал одной знатной семье из Эндории. И я как раз выходец из этой семьи. Меня постоянно оскорбляли, называя барсучонком. Это главный символ Эндории, если не знаете. Так вот, я просто решил забыть свое настоящее имя, так проще… А вы кушайте, кушайте, чего сидите, или, может, хотите умыться с дороги?

Саймон отметил, что его собеседник как-то чрезмерно словоохотлив, а его не сползающая широкая улыбка теперь казалось не уютной, а скорее пугающей.

— Я могу отсюда уйти? — наконец решился задать самый важный вопрос Саймон.

— Ох, да куда ж вы пойдете, уже вечер, а тут один лес кругом, заблудитесь да волкам на съедение и достанетесь, разве же так можно! — затараторил Барсучонок.

«А я еще не у волков?» — промелькнуло в голове у Саймона, почувствовавшего себя не отважным путешественником, а простым деревенским парнишкой, которого невесть зачем понесло по белу свету и занесло в какое-то логово…

— Это значит — нет? — упавшим голосом уточнил Саймон.

— Всем гостям нужно дожидаться господина Вилфрида, после чего вам разрешено будет уйти, вам даже дадут с собой в дорогу немного еды и нож, так что не беспокойтесь, — пояснил Барсучонок.

— Я так понял, это очень знатный человек, мне очень жаль, что я его оскорбил, но… — Не успел Саймон договорить, как толстячок набросился на него с кулаками. Саймон не ожидал такого поворота событий, поэтому непроизвольно перебросил его через себя, и при этом и сам грохнулся со стула.

Толстячок так резко переменился, что Саймону стало жутко, а практически из ниоткуда появившиеся люди, окружившие его в пару мгновений, лишь добавили страха.

— Стоять! — остановил охрану Барсучонок, — я, возможно, немного погорячился, — отряхиваясь, скомандовал он, и люди вокруг тут же растворились, как будто просочились сквозь стены. Зал был устроен таким удивительным образом, чтобы стража всегда стояла незаметно за небольшими колоннами и в любой момент могла оказаться под рукой. «Понятно теперь, почему дом казался пустынным, — подумал Саймон. — Неужели и другие комнаты нашпигованы таким же количеством охраны? Если так, то все это выглядит очень и очень угрожающе». Саймон совершенно растерялся, не понимая, как себя вести и что предпринять: то ли сесть за стол и как следует поесть, то ли попытаться бежать. Хотя… Куда уж тут бежать, при таком-то количестве до зубов вооруженной охраны! К счастью, долгие и мучительные раздумья не были характерной чертой деревенского юноши, и он просто сел, ожидая, что будет дальше. Так же поступил и его собеседник.

— А ваши рефлексы здорово впечатляют, надо признать. Смею предположить, что и этим пользоваться умеете? — взглядом Барсучонок указал на сверток с мечом Саймона.

— Не так хорошо, как хотелось бы, — сдержанно ответил Саймон.

— Вы уж простите мне мою выходку, молодой человек, но мой господин — изумительный человек, он настолько благородный, что дает шанс даже тем людям, которых я бы просто казнил, а вы сказали, что его оскорбили! — на последних словах зубы толстячка заскрежетали.

Успокоившись, он продолжил:

— Я должен был учесть, что вы, эндорцы, вряд ли много знаете о великих людях, все-таки ваш уровень развития отличается от нашего, — с каким-то странным блеском в глазах произнес толстячок.

— Но, насколько я понял из вашего рассказа, вы ведь тоже эндорец? Или я что-то упустил? — Саймона стал раздражать тип, сидящий перед ним, и он не скрывал издевки в голосе. Конечно, он побаивался многочисленных охранников, которые могли выскочить из своих укрытий по щелчку толстеньких пальцев, но все нарастающая брезгливость придавала ему смелости.

На его удивление, реакция Барсучонка была спокойной. Он то ли не заметил, то ли намеренно проигнорировал небрежность тона Саймона.

— Может быть, по крови, но не по духу. Я счастлив, что стал рейвудцем, в отличие от своей глупой семейки, прятавшей в доме раненых солдат Эндории во времена войны. — Он стал нервно теребить какой-то платок, выглядывавший у него из нагрудного кармана, и говорил уже как будто сам с собой. — Они заслужили смерть, я говорил им, что не надо помогать этому скоту, даже ребенком понимал это, а они — нет, недоумки, туда им всем и дорога, а меня пожалели, я умный, я знал, кому надо помогать…

Глаза Барсучонка лихорадочно блестели, он часто сглатывал слюну и промокал салфеткой пот, выступивший на лбу.

У Саймона уже не оставалось сомнений в душевном нездоровье его собеседника, который вначале показался ему добрым и участливым. Он не стал допытываться, что случилось с его семьей, догадываясь о том, благодаря кому рейвудцы узнали, что в доме прячут раненых солдат…

В это время толстячок резко подскочил на стуле, вдруг решив объяснить своему собеседнику, кто такой его господин:

— Рейвуд по праву является преемником Фальцфейновской империи, ведь пока эндорцы только и делали, что пахали на своих полях, а андалионцы зарывались в книги, именно Рейвуд развивал культуру и сумел навести порядок в собственных землях! В нашем королевстве есть пять главных знатных домов: Дом Хродалфов, что на юге нашего королевства, никто не знает, что у них на уме, и многим они не нравятся за свое своеволие. Дом Сванхилдов, представители которого являются потомками последнего императора, и большинство из них живет в прекрасной столице нашего великолепного королевства. Дом Берингаров — именно ему принадлежит наш нынешний король Мартин, а славится род своей тучностью, что в количестве, что в объемах тел. Именно Берингары раньше были Рейвудами, но впоследствии они решили поступить, как и оставшиеся Фальцфейны, которые нынче Сванхилды, — просто изменили название своего дома.

Толстячок потрогал свой объемистый живот, видимо, представив, что он один из членов рода Берингаров, и быстро продолжил:

— А есть еще два дома: Вольфганги и Вольфрамы, первый из которых жалкий и ничтожный, а второй — величественный и благородный. Эндорская принцесса как раз должна выйти замуж за одного из Вольфгангов, они искренне считают, что, породнившись со скотом, пусть и какой-то там королевской крови, они станут более знатными и уважаемыми, смех, да и только! Но, в общем-то, большинство членов их семьи довольно безобидные, никому не мешают своим существованием, кроме этого треклятого Дедрика, которого почему-то провозгласили героем за то, что он отвадил разбойников с гор от нескольких эндорских деревень, и вежливо общается со всеми крестьянами. Тьфу, позорище! Этот несносный Дедрик все время что-то вынюхивает, хочет залезть в дела моего господина, который, хочу заметить, из семьи Вольфрамов, и вы находитесь в его доме. Семья Вольфрамов отличается тем, что всегда дает людям шанс, не деля на плохих и хороших, они изысканны, они, они… — толстячок стал задыхаться от переполнявшего его подобострастия, а Саймон, который в продолжение этой пламенной речи мысленно искал выход из сложившейся ситуации, смог, наконец, вставить слово:

— М-м-м… господин Барсучонок, вы упоминали гостей в этом доме, которые должны дождаться вашего господина. Скажите, они прибудут на ужин?

— Ах, что же это я, совсем заболтался! Вы можете приступать к трапезе, юноша, а я приведу остальных, после чего возьму на себя смелость сыграть роль моего господина. — На словах «моего господина» он закатил глаза от захлестнувшего его блаженства и разулыбался так, будто попробовал самое вкусное угощение в своей жизни, даже губами причмокнул. — Да, возьму эту роль на себя и расскажу вам о завтрашнем дне.

Толстячок суетливо выкатился колобком в одну из дверей. Саймон вскочил со стула, чтобы попытаться сбежать, но звук бряцающего оружия, раздавшийся из-за ближайших колонн, был настолько красноречив, что планы о побеге через окно тут же улетучились.

Оставшись без словоохотливого провожатого, Саймон смог получше рассмотреть стол. Некоторые блюда он видел впервые, а те, что знал раньше, выглядели как-то иначе. Присмотревшись, он увидел странную особенность: все, выставленное на стол, было нашпиговано мясом, даже в тарелке с нарезанными овощами было щедро навалено что-то мясное. Осмотрев это изобилие, Саймон, однако, не стал приниматься за трапезу в одиночестве, сочтя это невежливым, и погрузился в раздумья о том, насколько сильно он вляпался, и что же будет дальше. По поводу того, что попал он в пренеприятную историю, сомнений у него не осталось, а вот что ему в этой ситуации следует предпринять, об этом он поразмыслить не успел.

Дверь распахнулась, и в проеме появился толстячок, за которым шла вереница людей в окружении местной охраны. Саймон насчитал восемь человек гостей, которые, однако, никак не подходили под это определение, настолько они были понурыми, удрученными и какими-то потрепанными. Несмотря на то, что следов побоев на них не было, создавалось впечатление, что эти люди испытывают мучения или боль. Самые худшие подозрения Саймона получили еще одно подтверждение, и где-то под сердцем вновь ворохнулось инстинктивное чувство страха, какое посещает нас перед лицом неведомой опасности.

Между тем вновь прибывшие подошли к столу и молча заняли свои места. Среди них была девушка, которая сразу привлекла внимание Саймона. Она была худа, бледна, с отрешенным выражением лица и пустым взглядом больших глаз, которые почти все время были устремлены в пол. Стража отошла чуть поодаль, а гости особняка, едва усевшись за стол, накинулись на еду так, будто их не кормили уже несколько дней. Не притронулись к пище лишь девушка и рыжий бородач, сидевший рядом с ней. Они презрительно поглядывали на шестерых товарищей, которые, как саранча, сметали еду со стола. Саймон тоже не удержался и попытался выудить из блюда с овощами его любимую еду: свежие огурчики.

— Господа, я рад вас приветствовать в доме господина Вилфрида из рода Вольфрамов. Надеюсь, вам понравится наше угощение, которое было приготовлено в честь знаменательного события — открытия нового сезона охоты!

Проговорив эту высокопарную фразу, толстячок похлопал в ладоши, ожидая такой же реакции от своей аудитории. Но большая часть «аудитории» увлеченно чавкала и хлюпала, а меньшая — настороженно и с нескрываемой враждебностью смотрела на оратора, пытаясь понять, к чему он ведет.

Не дождавшись рукоплесканий, Барсучонок, явно разочарованный, продолжил:

— Вам всем предстоит поучаствовать в великолепном мероприятии, которое состоится уже завтра, так что советую хорошенько перекусить, после чего вы отправитесь в путь!

— На кого будем охотиться? — простодушно уточнил Саймон.

Толстячок прыснул от смеха, а некоторые из сидящих за столом удивленно посмотрели на паренька.

— Конечно на вас, мой юный друг, — почти ласково пропел, совершенно расплавившись в самой своей широкой улыбке Барсучонок, — и, поверьте мне, — это огромная честь для эндорца, стать добычей господина Вилфрида и его ближайшего окружения!

Саймон бросал растерянный взгляд то на одно, то на другое лицо, но видел лишь смирение и тоску. Саймон понял, что они знали, что происходит, но были сломлены, подавлены и будут выполнять все, что им прикажут…

— Но, как я уже говорил, господин Вилфрид благороднейший человек, поэтому вам будут отданы все ваши вещи, которые были у вас на момент, когда вам была дарована честь стать гостями этого дома, а также немного еды и нож.

— Да что за чепуха? Зачем кому-то охотиться на людей?! Что … — не успел вскочивший со стула Саймон договорить, как двое стражников, не церемонясь, с силой усадили его на место.

— Аккуратнее, пожалуйста, — брезгливо поморщился Барсучонок, — он всего лишь дурачок из Эндории, стоит ли обращать внимание на его слова? Итак, с вашего позволения, господин Саймон, я продолжу, — театрально поклонился толстячок и продолжал:

— Стоит отметить, что охота идет два дня, после чего вы становитесь свободными гражданами и можете идти, куда вам вздумается. Если же вас поймают живым, то вы прибудете назад и сможете прожить еще немного. Здесь не станут относиться к вам хуже, чем к дворовым псам, поэтому до вашего… м-м-м… приготовления вы спокойно поживете в роскошном особняке, — толстячок сделал паузу, пожевал губами и счел нужным уточнить:

— В подвале особняка.

«До вашего приготовления…» — эта фраза застряла в сознании Саймона и не давала ему покоя. Приготовления…приготовления…готовка… Что?!

— Приготовления?! — Саймон громко проговорил это вслух, полностью осознав ужасную правду, в которую до конца не хотел верить.

Это мясо почти в каждом блюде, которое было незнакомым на вид… Такого мяса Саймон никогда не видел. Второй раз за день его чуть не стошнило, сидящие же напротив него товарищи по несчастью с аппетитом набивали свои животы этим мясом.

— Да-да, не самый, на мой взгляд, лучший в мире деликатес, и не такой уж изысканный, — сообщил, перехватив взгляд Саймона толстячок, — но на вкус очень даже неплох, особенно при использовании правильных специй, — Барсучонок подцепил кусочек мяса из рагу и отправил его в рот, со смаком пережевывая и наслаждаясь процессом.

— Вы просто отвратительные ублюдки! Вы… Вы едите людей! К-какая м-мерзость, к-как вы можете… — начал даже заикаться Саймон от переполняющих его чувств омерзения, злости, непонимания…

— Нет-нет, ну что вы! Мы едим только эндорцев! Людей мы бы ни за что есть не стали! — с горячностью воскликнул Барсучонок, и по темному пламени, полыхавшему где-то в глубине его глаз, было совершенно ясно, что он, действительно, безумен.

Не в силах более оставаться за этим страшным столом, Саймон резко вскочил, вывернувшись из рук ослабивших хватку стражников, ударил головой одному из них точно в переносицу, благо шлемов на них не было, после чего резким ударом плеча повалил второго, пытаясь одновременно выхватить его меч, висящий на поясе. Но стражник уцепился за ножны мертвой хваткой, не давая Саймону вынуть меч, а из всех углов пиршественной залы уже неслась подмога…

Со стороны стола вдруг донесся грохот, кажется, кто-то из сидящих за ним кинулся на бегущих стражников. Началась полная неразбериха. Саймон на секунду поднял голову, чтобы оглядеться и увидел, как несколько стражников уже бьют девушку и бородача, что так и не притронулись к пище, а те, кто жадно ел, отошли и прижались к стенам. Один из них, кажется, доставал из кармана мясо и отправлял его в рот…

В этот момент крепкие руки ухватили Саймона за шею и оттащили от лежащего под ним стражника. Тот, освободившись от захвата, тут же попытался пнуть своего обидчика, но Саймон извернулся и, в свою очередь, ударил его ногой. Не ожидая нового удара, рейвудец вновь повалился на спину, обхватив руками живот и завывая от боли, а Саймона швырнули на пол и начали бить ногами. Били ожесточенно, но, как показалось Саймону, вполсилы.

«Видимо, не хотят покалечить. А то охота будет неинтересной, если дичь подранена», — с грустью подумал он. Его печальные мысли были прерваны Барсучонком, который отогнал от него охранников и поволок юношу к столу.

— И после этого ты считаешь себя человеком?! — с праведным гневом в голосе вскричал толстячок. — Тебя пустили в дом, вкусно накормили, да ты счастлив должен быть, что на тебя обратили внимание, а ты лишь все портишь. Посмотри, что ты наделал! — возмущенно, со слезами в голосе кричал Барсучонок, обводя рукой развороченный стол.

Перед глазами Саймона плыли цветные круги, все кружилось, но и сквозь мутную пелену он видел, что почти вся еда оказалось на полу. Вдруг прямо перед собой Саймон увидел человеческое ухо, и его опять вывернуло.

Потом его резко ударили по голове и свет померк…

Глава 20. Дикая охота

Темная пелена перед глазами, тошнота и головокруженье, невозможно двинуть ни рукой, ни ногой, слышен стук колес и цоканье копыт…

«Кажется, все это уже было. Вот сейчас я задам вопрос, а в ответ прозвучит глупая шутка, и… О, нет!» — вихрем пронеслось в голове Саймона, и огромным усилием он разомкнул веки, которые как будто смолой намазали.

Его взору предстало ночное звездное небо. Как часто он наблюдал за звездами в детстве! Отан тогда рассказывал, что у многих из них есть названия, а еще говорил, что люди верят, будто звезды влияют на судьбу человека. Правда, он тогда так и не понял, эти далекие огоньки могут изменить, например, его жизнь, сказки это все, наверное… Но как же приятно было лежать на мягком сене летними ночами и слушать тихий размеренный голос мудрого Отана…

— Красиво как! — неожиданно для себя самого проговорил Саймон.

— И не поспоришь, — раздалось в ответ.

Саймон приподнял голову и, осмотревшись, понял, что едет в большой открытой телеге. Рядом с ним сидели двое, так же, как и он, связанные по рукам и ногам, а неподалеку дремал охранник. Следом ехала чуть более вместительная телега, в которой тоже находился охранник, но связанных арестантов было четверо. Стражники ехали также и верхом по обеим сторонам телег, в авангарде и арьергарде этой небольшой процессии, что не оставляло возможности сбежать. Саймон перевел взгляд на собеседника и увидел, что это тот самый рыжий бородач, привлекший его внимание в особняке людоедов.

— Я Ульф, — сообщил бородач, — это моя сестра Уна. А как зовут тебя? —глаза рыжего бородача, несмотря на его внушительную внешность (был он похож на сказочного великана), светились добротой и радушием, как и открытая улыбка на усталом, измотанном лице со следами недавних побоев.

Поездка с тремя головорезами, сумасшедший толстячок-эндорец, считающий себя истинным рейвудцем, ужин с человечиной, наставления по предстоящей охоте, а в завершение — избиение и беспамятство. Недавние события отчетливо всплыли в памяти, и звездное небо тут же утратило свою магическую красоту, уступив место тяжелым предчувствиям.

— Послушай, Ульф, нас везут на убой, а ты безмятежно улыбаешься, и единственное, что тебя интересует сейчас — мое имя?! — нервы Саймона были на пределе, умирать совсем не хотелось, а путешествие, которое рисовалось ему увлекательным приключением, превратилось в кровавый кошмар, выхода из которого, похоже, не было.

— Если станешь паниковать и злиться, то лучше точно не станет, — спокойно отреагировал Ульф.

— Похоже, лучше вообще уже не станет, — постаравшись взять себя в руки, уже более спокойно, но мрачно ответил Саймон.

— Прекратить панику! — спокойно, не переставая улыбаться, проговорил рыжий Ульф, — у нас в Холунде считается, что всегда, как бы ни было нам худо, нужно оставаться с головой на плечах.

Тут раздался смех охранника, который, как оказалось, не дремал, а с интересом прислушивался к их разговору:

— Ага, как же! Думаешь, если ты со своей бабой будете притворяться холундцами, то вас отпустят? Не пройдет это, и не надейся! — грубо проговорил он и опять прикрыл глаза, давая понять, что разговор исчерпан.

Ульф молча пожал плечами и стал смотреть на звездное небо, в то время как его сестра Уна все тем же невидящим взглядом смотрела в дно телеги.

— Саймоном меня зовут, — спустя некоторое время произнес несчастный путешественник.

— Рад познакомиться. Пусть и не в самых приятных обстоятельствах. Моя сестра немного загрустила от происходящего, но она тоже всегда рада новым знакомствам с интересными людьми, — ответил Ульф.

На этих словах Уна повернула голову в их сторону, взгляд на мгновение стал осмысленным, но, так ничего не сказав и тяжело вздохнув, она прикрыла глаза и вернулась в то же положение.

— Ну, считай, перезнакомились! — с энтузиазмом воскликнул рыжий великан, — как себя чувствуешь, мой новый друг? — Ульф с участием смотрел на голову Саймона, который теперь понял, почему не мог разлепить глаза. Кровь из разбитой головы потоком стекала по лбу на лицо и засохла в глазницах, пока он был без сознания.

— Могло быть и хуже, — вздохнув, произнес Саймон, — видимо, удар по касательной пришелся. Повезло, можно сказать, — усмехнулся он, — а то бы я сейчас не с вами знакомился, а со своими предками. На том свете.

Охранник от скуки почти с удовольствием слушающий беседу двух, на его взгляд, умалишенных, которые были так спокойны, что даже шутили, едучи на жестокую расправу, чуть не прыснул от смеха, но сдержался, лишь крякнув, и сделал вид, что смотрит на дорогу.

— Кстати, завтра будет полнолуние, волшебное зрелище! Да и эта ночь, действительно, хороша, — продолжил было «светскую» беседу Ульф, но вынужден был прерваться, потому что телега вдруг остановилась близ небольшой полянки.

Пленников грубо, как мешки с овощами, выволокли из телег и сложили рядком. Один из охранников, судя по всему, главный в этом отряде, отдал приказы по устройству небольшого лагеря, после чего обратился к пленникам с краткой, но исчерпывающей речью:

— С вас, ничтожные твари, я глаз не спущу! Даже не думайте что-то выкинуть. Не выйдет.

Саймон отметил, что вместе с ним пленников было восемь. Одного он не заметил в соседней телеге, и, кажется, этот восьмой совсем не подавал признаков жизни, потому что охранник пинал его, поливал лицо водой из небольшой фляги и изрыгал ругательства. Наконец, пленник закашлялся, пошевелился и застонал.

— А, жив, гаденыш! — обрадовался охранник. — А ну, давай, очухивайся! Не вздумай помереть тут раньше времени! Ишь, заприкидывался! Тьфу, чтоб тебя… — приговаривал он, хлопая по щекам очнувшегося «гаденыша».

Тем временем приближался рассвет. Небо становилось все светлее, а с восточной стороны зарозовело, предвещая восход. И с первым лучом солнца раздался стук множества копыт: к лагерю приближалось большое количество верховых.

Саймон попытался извернуться, чтобы взглянуть на дорогу, но тут же получил увесистый удар сапогом под ребра, а начальник стражи, приставив одного из своих подопечных к пленникам, кинулся навстречу приближающемуся отряду.

«Наверное, важные персоны, — подумал Саймон. — А может, и сам хозяин пожаловал. Да, скорее всего, так оно и есть. Значит, жить осталось недолго», — с тоской подумал он.

Через несколько минут жизнь в лагере оживилась, на костре стояли котелки, было разбито несколько палаток, повсюду стояли импровизированные скамьи, сложенные на скорую руку.

— Эх, как же я люблю нашу природу! — послышался уверенный зычный голос. — Люблю посидеть у костерка, как простой солдат, послушать стрекотание цикад, попить чайку с дымком, эх… — мечтательно продолжал он, — ну а после можно и поохотиться…— интонации его голоса резко изменились, уступив место холодной жестокости. — На этот сброд, который не имеет права на жизнь!

На этих словах над Саймоном встала фигура человека, которого он тут же узнал. Именно этот человек опаивал его в трактире, участливо выспрашивая путешественника о его злоключениях… А потом начался весь этот ужас, и, что самое печальное, — все самое страшное только начиналось…

— Привет вам, эндорцы! Рад сообщить, что впервые ваши никчемные жизни обретут смысл, а смерть не будет напрасной! — приняв позу то ли короля, то ли полководца перед боем, высокопарно произнес вновь прибывший, — именно после сегодняшнего дня вы сможете гордиться собой. Если выживете. Что вряд ли, ха-ха-ха! — довольный собой, раскатисто захохотал Вилфрид из рода Вольфрамов, ибо это был он, вне всякого сомнения.

— Да-да, я им это уже говорил, мой добрый господин! — раздался знакомый голос Барсучонка, и тут же затих от звонкой пощечины, которой не замедлил его наградить «добрый господин».

— Не смей меня перебивать, сколько раз я тебе это говорил?! До чего же ты бестолков, эндорское отродье! — неожиданно пришел в ярость Вилфрид. — Ты начинаешь меня раздражать, очень сильно раздражать, — произнес он голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Простите, ваша светлость, я бы никогда не стал делать что-то, что могло бы вас обидеть или оскорбить, я ведь… — на этот раз Барсучонка прервал сильный удар ногой.

— Такое ничтожество, как ты, не способно меня ни обидеть, ни оскорбить. Что ты возомнил о себе, червяк?! Ты думал, что, выдав свою жалкую родню и тех, кого они прятали, стал равным нам, рейвудцам, и можешь говорить и делать, что вздумается? Сколько раз я объяснял тебе, ублюдок ты эндорский, что ты должен быть благодарен мне, твоему господину, что я сохранил тебе твою никчемную жизнь, позволил дышать со мной одним воздухом, неблагодарная ты свинья! — тут Вилфрид буквально задохнулся в праведном гневе, картинно воздев руки к небу. Повисла пауза, во время которой на поляне стояла звенящая тишина. Казалось, даже птицы сочли за лучшее не щебетать, а мелкие грызуны убрались поглубже в норы, от греха подальше… Наконец, почти будничным, каким-то бесцветным голосом он произнес:

— Смотрю, мои уроки тебя ничему не научили. Снимай жилет и рубашку!

— Но, господин… — плаксиво начал было Барсучонок, пытаясь подползти к ногам своего кумира.

— Ты смеешь противиться моей воле?! — брезгливо сморщившись и отступая на шаг от ползущего к нему толстячка, воскликнул Вилфрид.

То, что произошло вслед за этим, было настолько диким и неправдоподобным, что даже ужасная встреча с кабблами как-то померкла. Саймон во все глаза смотрел, как толстячок раздевается, как ему дают нож, как он, крича от боли, вырезает на своем теле клеймо: «Раб Вилфрида из Вольфрамов», а тот с наслаждением наблюдает за этой картиной, приговаривая, чтоб резал поглубже.

Саймон отвел глаза, чтобы не видеть, как крича от боли, рыдая и умоляя о пощаде, Барсучонок все же продолжает резать собственную плоть по прихоти того, кого он так боготворил…

— Саймон, если я правильно помню? — вывел его из раздумий голос Вилфрида из Вольфрамов. — Почему не смотришь на своего собрата? Ты, кажется, упоминал в нашей недавней беседе, что тебе пока ничего не приглянулось в Рейвуде. Так вот, я решил тебе показать сразу все самое интересное, можешь меня не благодарить, все-таки это не только из-за моей доброты, я и сам, честно признаться, хочу поразвлечься, да и люди мои заслужили праздник.

— Что вам сказать? Прекрасное мероприятие, объединяющее людей, вдали от мирской суеты, на лоне природы… Что может быть лучше! — неожиданно для себя самого с нескрываемым злым сарказмом выпалил Саймон, не сомневаясь, что расправа последует немедленно. Но отовсюду послышался хохот охотников, которые и не подумали принимать всерьез слова «добычи», жить которой оставалось считанные часы.

Глядя в эти сытые, лоснящиеся от праздности и беззаботности лица охотников, которые готовились загонять как диких волков ни в чем не повинных людей, юноша почувствовал, как злость все больше разрастается внутри, придавая ему сил и вытесняя страх и безнадежность.

— Знаешь, Саймон, — продолжал тем временем Вилфрид, — я надеюсь, что ты станешь именно моей добычей, а не достанешься кому-то другому. Очень хочется, как бы точнее выразиться, распробовать что ли, — он облизнул свои мясистые губы на этих словах, — твой характер в деле.

Приблизившись к лежащему пленнику, аристократ из рода Вольфрамов отрезал кусок ткани от штанов Саймона и положил его себе в карман, а затем направился к своему окружению, отдавая по пути какие-то распоряжения.

Саймон, разрываемый клокотавшей в нем ненавистью к этим нелюдям, негромко бормотал, что Вилфриду достанется разве что кулаком по морде и ни ногтем больше, не забывая, однако, при этом оценивать ситуацию. Он отметил, что довольно много стражников, приехавших вместе с Вилфридом, направились в разные стороны леса. Всего знати и стражников было примерно около сотни человек. «А, может, чуть больше, — размышлял он, — да неизвестно, есть ли еще кто в лесу, а если есть, то может, и все двести наберутся».

— Что же, господа, я думаю, пора начинать нашу двадцатую дикую охоту! — вновь раздался зычный голос Вилфрида. — Напоминаю вам правила, а также сообщаю их нашей дорогой добыче. Хотя, пожалуй, не такой уж и дорогой, — шкурки-то уже изрядно подпорчены, ха-ха-ха! — засмеялся он, довольный собственной шуткой, которую многие сочли смешной, и поляну наполнил радостный хохот.

— Еще один шутник недоразвитый, — довольно громко произнес Саймон, догадываясь, что ни бить, ни убивать его сейчас не будут, что бы он ни сказал, и, пользуясь моментом, старался выпустить пар, чтобы его не разорвало изнутри от накопившейся ненависти. А еще ему мучительно хотелось освободиться, наконец, от сковывавших его пут и бежать от этих сумасшедших как можно дальше.

— Да ну, полно, молодой человек, будет вам, будет, не нервничайте так, а то еще расплачетесь, чего доброго, и станете совсем уж легкой добычей, а это, согласитесь, неинтересно, ха-ха-ха! — продолжил Вилфрид, и снова раздался дружный смех.

— Ух, ты, какая искрометная мысль! Да ты сегодня в ударе, недоумок рейвудский, — говорил Саймон, стараясь отвлечь от мрачных мыслей себя и товарищей по несчастью.

— Господа, после того как мы освободим от пут…м-м-м… нашу добычу, им выдадут все их вещи, с которыми они к нам прибыли. Кроме того, мы дадим им немного еды, воды, а также нож. Сегодня особого внимания заслуживает вот этот меч, найденный у одного из этих простолюдинов. Вероятнее всего, он украден, а настоящий владелец, скорее всего, убит. Тот, кто поймает «добычу» с мечом, имеет право забрать себе это оружие. Кстати, сделано оно из клавза, да еще так искусно… — Пальцы Вилфрида легко прошлись по клинку, но он был настолько острым, что у аристократа тут же появились порезы, из которых засочилась кровь. На несколько мгновений тот впал в ступор, не понимая, как такое произошло, но, тряхнув головой, сбросил оцепенение и с каким-то подозрением воззрился на меч.

— Я тебе этим мечом не только пальцы пораню, я тебе голову отрежу, людоед проклятый, — пробормотал Саймон, а Вилфрид под одобряющие крики охотников уже передавал меч начальнику своей стражи.

— У вас будет ровно два часа форы, после чего мы последуем за вами. Надеюсь, вы не разочаруете нас. А мы, господа, можем пока спокойно позавтракать и подготовиться к встрече прекрасного дня!

Вилфрид отошел, а один из стражников начал освобождать пленников одного за другим под прицелом нескольких луков. Охотничьи псы, сидящие в клетках, начали злобно лаять, желая быстрее загнать свою добычу.

Пленники по очереди подходили за своими вещами, которые выдавал лично начальник охраны, заранее распределивший и разложивший все по сумкам. Получив свою сумку, пленник тут же опрометью несся вглубь леса, стараясь унести ноги от страшного места как можно дальше…

Саймон получил свои вещи и тоже ринулся в лес. Но добежав до ближайшего густого кустарника, он остановился и стал ждать Ульфа и его сестру, полагая, что втроем они смогут вернее выработать план по спасению и помочь друг другу в случае чего.

Каково же было его удивление, когда Уна, получив свои вещи сразу вслед за ним, быстро пробежала мимо, даже не удостоив его взглядом. «Ну что ж, — с горечью подумал юноша, один — так один». Он развернулся, чтобы продолжить бег в чащу леса и вдруг почувствовал, как кто-то крепко схватил его за руку и повлек за собой. Ульф! Нет, он не ошибся в рыжебородом великане! Огромными скачками тот уверенно углублялся в темную глубину леса, не давая отставать Саймону.

Никогда еще ему не приходилось испытывать такого страха неминуемой смерти, как сейчас. Далекие детские страхи уже притупились и почти стерлись из памяти, в противостоянии кабблам многое зависело от его реакции и решимости, а то, что происходило сейчас… То, что происходило, почти никак не зависело от его смелости, доблести, искусного владения оружием, ибо какое значение могут иметь эти качества, если тебя гонят, как дикого кабана, псы и вооруженные до зубов всадники, числом многим более сотни?

Саймон пробирался через бурелом, обдирая в кровь руки и рискуя вывернуть ноги, но мысль работала не переставая. Ему вновь вспомнились слова Отана. Однажды, когда они, по обыкновению, пили чай у камина, Саймон, бывший тогда еще подростком, сказал что-то вроде того, что «стыдно бояться», что «мужчина не должен знать страха», на что старик Отан сказал ему буквально следующее:

— Страх — это естественное чувство. Его испытывают и люди, и животные. Без него нельзя, ибо страх делает нас осторожными и помогает сохранить жизнь. — он помолчал немного, пошевелил угли в камине и продолжил:

— Страх всегда будет с тобой, в тебе. Но он может быть твоим другом, а может стать злейшим врагом. Он как огонь костра. Ты можешь готовить на нем пищу, он согревает тебя холодной ночью, но стоит ему вырваться из-под твоего контроля — и все! Он станет твоим убийцей. Прислушивайся к своим страхам, но никогда не давай им взять верх над тобой, мой мальчик!

Сзади раздался звук рога, раскатившийся по лесу и ознаменовавший начало охоты. Саймон почти ясно увидел, как где-то там, в небесных чертогах, рука богини перевернула песочные часы, и посыпавшиеся песчинки начали отсчитывать остаток его коротенькой жизни…

— Скоро они пойдут за нами. Нужно придумать план действий, — начал было Саймон, обращаясь к Ульфу, когда они остановились, чтобы немного отдышаться.

— Сначала найдем мою сестру, — твердо проговорил бородач.

— Где же мы ее найдем теперь? — удивился Саймон. — Она пронеслась мимо, не оглядываясь. Мне показалось, она о тебе и думать забыла, — заметил юноша.

— Да, тебе показалось, мальчик. Не забыла, а хотела уйти как можно дальше от преследователей, — прозвучал насмешливый женский голос сверху.

На одной из веток старого вяза сидела Уна, которая уже успела переодеться. Она была в той же широкой рубашке, но вместо простой юбки в пол на ней были просторные льняные крестьянские штаны. Чтобы все это «великолепие» не свалилось с ее тонкого торса, она туго подпоясалась куском какой-то ткани.

— Какой я тебе мальчик? Тебе лет-то сколько? — почему-то обиделся Саймон и тут же устыдился своего вопроса, понимая, что в создавшейся ситуации думать надо о другом.

Уна не обратила внимания ни на его вопрос, ни на его нравственные терзания по этому поводу и не особенно изящно спрыгнула вниз. «Прыгает, как объевшийся енот», — опять не к месту подумалось Саймону. — Да что со мной такое? — разозлился он на себя. — Об этом ли надо думать? Ну, спрыгнула и спрыгнула».

Девушка между тем подошла к брату, ожидая, что он скажет.

— Если продолжим просто бежать вперед, то они нас быстро нагонят. Можно попытаться обогнуть их: двинуться в ту сторону, откуда нас привезли, этого они не ожидают, — задумчиво рассуждал рыжий бородач.

— Это уже двадцатая охота, их больше сотни человек, и многие заранее уходили в лес, занимая позиции с флангов, — возразила Уна. — У них в руках еще и капканы были, попасть в которые для нас означает верную смерть, — добавила она. — Я попытаюсь залезть на верхушку вон того дерева, чтобы осмотреться, может, что придет в голову, а то что-то ты, братец, сегодня не радуешь умными мыслями, — и девушка тут же стала взбираться на дерево. Грузно, как медведь, но при этом довольно ловко и цепко ухватываясь за сучья и ветви, она скоро исчезла в густой кроне старого дерева.

— От собак нам так просто не уйти, — продолжал размышлять Ульф, — да еще и твой меч — ценный трофей, у многих, наверняка, глаза загорелись, когда его увидели. Его делали у нас, в Холунде, это точно, изумительная работа, возможно одна из последних работ великого…

— Ты, серьезно, сейчас хочешь поговорить о мече?! — Саймону не понравилось, что его спутник, как и он сам, отвлекается в такой ситуации.

— Ситуация проста: их много, нас мало, у них лошади, оружие и собаки. Если от всадников можно попытаться уйти в чащу, то сбежать от собак сложно. Но можно, — хитро улыбнувшись, сказал Ульф.

— И каким же образом? — угрюмо осведомился Саймон.

— Нужно придумать способ, как сбить их со следа. Затем дать бой, чтобы прорвать их цепь, и двинуться в сторону деревень и городов, то есть туда, откуда нас привезли.

— Но почему бы, отбив запах и запутав собак, не попытаться укрыться от всадников в глухой чаще? Идти и идти вперед… — предложил свою версию Саймон.

— Не думаю, что это мудрое решение, — спокойно возразил бородач. — Мы не знаем, насколько велики и глухи эти леса. Если впереди окажутся поля, нас загонят как зайцев. Если выйдем к большой воде — просто пристрелят. И, потом, чем глубже в лес, тем больше дикого зверья и неизвестных тварей, которые только и ждут свежей крови.

Из кустов рядом вдруг донесся шорох, и Саймон с Ульфом тут же ощетинились оружием, но им навстречу даже не выбежал, а, скорее, выпал один из их товарищей по несчастью. Тот самый, кого не так давно пинками и водными процедурами приводил в сознание начальник охраны. Выглядел этот сотоварищ просто ужасно: кровоподтеки по всему распухшему лицу, рука прижата к ребрам, которые, вероятнее всего, переломаны. Непонятно, как он вообще держался на ногах.

— Помогите, — прошелестело из запекшихся губ несчастного, — умоляю вас…

В этот момент с дерева послышался голос Уны:

— В западном направлении есть старые развалины, а двое других пленников бегут прямиком на север, да так, что птицы взмывают целыми стаями. Лучшего ориентира для охотника и не придумать. — Девушка спрыгнула с дерева и приблизилась.

— Так, двое там, нас здесь четверо, значит еще двое непонятно, где, может пытаются спрятаться, а может бегут в противоположную сторону, стараясь обогнуть лагерь Вилфрида, — принялся рассуждать Ульф.

— Вчера приводили восемь человек на ужин, вместе со мной ведь должно быть девять, нет? — спросил Саймон.

— Вчера одного забили насмерть. Он попытался улизнуть, когда начался переполох, — отозвался Ульф. — Этого тоже неслабо побили, — кивнул он в сторону в бессилии присевшего на землю доходяги, — но его били просто так, когда нас уже вели к телегам. Не понравилось, что он запнулся и, падая, нечаянно задел одного из охранников.

— Ладно, не об этом сейчас думать надо, — резко оборвала их Уна, — нам, не теряя времени, нужно идти к развалинам, может, там есть хоть что-то, что можно будет использовать! Все, вперед! — скомандовала Уна, мельком взглянув на обессилевшего бедолагу, который лежал, прикрыв глаза, и судорожно дышал.

Саймон отметил, что во взгляде девушки не было и тени сочувствия, напротив, глаза ее сверкнули откровенным раздражением и презрением. Было ясно, что она готова бросить его здесь, но ее брат имел другое мнение на этот счет, потому что молча поднял безвольное тело и, взвалив его на свою огромную спину, пошел в чащу.

— Не сходи с ума, Ульф! — не оставляла попыток образумить брата Уна, пробираясь следом. — Оставь его здесь, неужели ты не видишь, что он уже не жилец? Ты хочешь, чтобы из-за него мы все погибли? Ульф! Да не будь же ты идиотом!

В чем-то Саймон был с ней согласен. Да, сейчас уж точно было не до лишнего груза, но… Но как оставить человека умирать?! Смог бы он потом с этим жить? В этом он был не уверен. Вернее, был совершенно уверен, что такого груза его совесть не вынесет. Жестом Саймон попросил девушку замолчать и бросился нагонять Ульфа, чтобы помочь ему с его тяжелой ношей.

Уна на мгновенье оторопела от такой наглости юнца, но, понимая, что сейчас не самое подходящее время для выяснения отношений, только плюнула с досады и тоже бросилась бежать.

Встречая по пути поганки, пахучие растения, они растирали их по одежде, по телу, пытаясь перебить запах. Конечно, эффект от этого был недолговечным, и они это понимали, но цеплялись за малейшую возможность, которая позволила бы им уйти от преследователей.

Продираясь сквозь густой кустарник, Саймон перебирал вопросы, которые вереницей ползли в его сознании: «Действительно ли Ульф и Уна из королевства Холунд?», «Как они попали в лапы к Вилфриду?», «Что происходит с Уной?», «Почему Уна приковывает к себе его внимание?». Вопросов было много, ответов же пока не было.

Темп движения группы беглецов стал замедляться. Ульф явно устал, но, хвала богиням, наконец, впереди замаячили развалины, о которых говорила Уна. Добравшись до них, они услышали, как несколько раз протрубил рог. Это означало только одно — всадники бросились в погоню.

Ульф аккуратно свалил на траву свою ношу и присел передохнуть. Уна и Саймон лихорадочно осматривали местность, пытаясь найти хоть что-то, что может пригодиться, что натолкнуло бы их на спасительную мысль.

Картина выглядела удручающе. Остовы сгоревших лачуг густо заросли бурьяном, и, чем дольше Саймон осматривал местность, тем яснее понимал, что ничего полезного они здесь, скорее всего, не найдут. Проходя через развалины, он обратил внимание, что большинство из них провалились в землю, а значит, здесь есть погреба. «Да, есть погреба, — размышлял Саймон, — и что это нам дает? Прятаться в них бессмысленно — собаки отыщут. И все же что-то в этом есть, но что? Что? — мысль лихорадочно работала, подгоняемая страхом скорой расправы, но ответа не было. Старые, обугленные, истлевшие от времени остатки бедных домишек не могли стать убежищем. Но сдаваться он не собирался и, пробираясь между руинами, зорко высматривал что-нибудь, что позволит изобрести план спасения. И вот, продираясь сквозь особенно густые заросли бурьяна, он неожиданно увидел кости. Это был человеческий скелет, вне всякого сомнения. Многих мелких косточек не хватало, но сомнений в том, что рука указывала на одно из жилищ не было. Рядом со скелетом валялось несколько стрел, а один арбалетный болт так навсегда и застрял в кости.

Повинуясь какому-то внутреннему чутью, Саймон побежал к тому дому, на который указывала рука скелета. Однако не успел он перешагнуть остатки порога, как кто-то резко дернул его за шиворот, да с такой силой, что он закашлялся и едва удержался на ногах.

— Смотри куда идешь, малец, — услышал он за спиной голос Уны. В другое время он возмутился бы таким небрежным обхождением, но сейчас ему и в голову не пришло обижаться или раздражаться: слишком близка была смертельная опасность. Она становилось все ближе и ближе по мере того, как громче становились лай собак и звуки рога. Саймон почти наяву видел, как перед ним вырастает всадник, направляет на него арбалет и… Нет, так просто он не сдастся.

Уна, отодвинув его рукой в сторону, показала на когда-то недогоревший, а со временем еще и прогнивший пол: нескольких досок не хватало, и этого было достаточно, чтобы заметить внизу наскоро поставленные и кое-как закрепленные колья разных размеров, остриями вверх.

В это время подошел Ульф, ведя под руку пришедшего в себя, но все еще очень слабого юношу. Лишь сейчас, приглядевшись, Саймон узнал в нем того «обжору» с ужина, который ел мясо, доставая его из карманов, когда некоторые пытались сопротивляться. Из-за многочисленных кровоподтеков его лицо опухло, и не сразу можно было узнать в этой жалкой избитой тушке вчерашнего людоеда.

Саймон отчетливо понял, почему Уна не желала его брать с собой. Дело было не только и не столько в выживании, нет, она смотрела на это существо с брезгливым презрением, и готова была растоптать его, как отвратительного ядовитого паука. Теперь и Саймон испытывал то же желание. Но, что сделано, то сделано. Сейчас нужно было думать, как спасаться.

— Это наш шанс, — сказал он, указывая рукой на колья в яме, бывшей когда-то погребом крестьянского дома. — Лучше этой ловушки мы ничего не сможем найти, а сделать что-то самим — времени нет.

— Ты думаешь, это нам чем-то поможет? — с недоумением спросил Ульф.

— Самым лучшим для нас будет заманить сюда псов! — неожиданно включилась в обсуждение Уна, — Да, заманить. Собаки идут за нашим запахом, так? — девушка прищелкивала пальцами в такт своим умозаключениям, глаза ее лихорадочно блестели. — Если в яме будет сильный и устойчивый запах «дичи», на которую они охотятся, то… — она перевела взгляд на раненого, и тот, сразу уяснив ее мысль, затрясся всем телом от ужаса.

— Ну хватит, Уна! — резко прервал ее брат, — он, как бы то ни было, человек, такая же жертва, как и мы. И я не знаю таких обстоятельств, которые оправдывали бы наше превращение в палачей!

— Этот человек за обе щеки уминал человеческую плоть, он даже не ел, он жрал ее с аппетитом, остановиться не мог! И это чудовище ты собрался защищать ценой наших жизней?! — возмущенно вскричала Уна.

Пока брат с сестрой выясняли отношения и рассуждали о нравственных законах, Саймон отметил, что не только у него на одежде был отрезан кусок ткани, но и у всех присутствующих.

— Эти куски одежды срезали для того, чтобы давать нюхать собакам. Они бегут на источник этого запаха, и… — вклинился в горячий диалог холундцев Саймон, но тут же был перебит Уной, которая совсем вышла из себя:

— Да ты просто гений, мальчик! Может, еще расскажешь нам, что солнце встает на востоке, а заходит на западе? Естественно, собаки идут на наш запах, поэтому и нужно оставить здесь это тело, чтоб приманенные запахом собаки провалились на колья, все ясно, как день! — Уна крепко сжимала в руке нож, ее ноздри воинственно раздувались, а жесткий взгляд был прикован к трусливо съежившемуся за спиной Ульфа человеку.

— Я думаю, достаточно набросать туда одежды и спрятаться чуть поодаль, чтобы ловушка оказалась на пути псов. Одну или двух собак эти доски выдержат, а вот под большим числом точно проломятся, и это может стать нашим единственным спасением, — искал решение Саймон, одновременно пытаясь понять, готов ли он к немедленной казни людоеда, который, кстати сказать, не проронил ни слова.

— Так и сделаем, — не давая сестре вставить ни слова, сказал Ульф. Он снял рубашку и вытер ее о себя, чтоб впитался пот. Саймон сделал то же самое. Немного поколебавшись, последовал их примеру и перепуганный насмерть раненый.

Уна, громко цокнув языком, что, по-видимому, означало крайнюю степень возмущения, и недовольно приговаривая о том, что мелкий сопляк, наверное, просто хочет посмотреть на нее без одежды, вытащила из сумки свою юбку и швырнула ее Саймону. Он с удивлением перехватил ее мимолетный взгляд, в котором уловил что-то похожее на превосходство, как будто она в чем-то его переиграла. Пока юноша соображал, чтобы это значило, Уна уже бежала в сторону скелета, «указавшего» им эту ловушку.

Довольно скоро она вернулась, держа в руках увесистый кол, на скорую руку выструганным, судя по всему, из какого-то куска доски от забора. На непонимающие взгляды она ответила наигранным ласковым голосом, явно чтобы пристыдить окружающих ее.

— Вы совсем по сторонам не смотрите? Недалеко от костей лежал. Видимо, кто-то не успел завершить ловушку, так, может, постараемся не разделить его участь, добавим сюда несколько кольев и спрячемся уже?

— Мой меч лучше справится, чем ваши ножики, возьми, — обратился Саймон к Ульфу, протягивая ему свой меч, — а я спущусь, чтоб понять, сколько еще нужно кольев да одежду разложу.

Ульф принял меч из рук Саймона и побежал за сестрой искать, из чего можно было бы быстро настругать еще несколько кольев. Саймон же, обойдя ловушку, нашел зияющую дыру, из-за которой, видимо, и пришла идея создать здесь засаду. Аккуратно спустившись, он раскидал одежду в центре погреба, благо, света было достаточно: крыши в доме не было, а в полу не хватало нескольких досок. Юноша начал выкапывать руками небольшие углубления, радуясь тому, что этот погреб не осыпался от непогод и каким-то чудом не зарос бурьяном.

Уна и Ульф скоро вернулись и стали подавать Саймону колья, которые он ловко и надежно устанавливал в вырытых им ямках.

Закончив работу, Саймон с помощью Ульфа выбрался из погреба и, оказавшись снаружи, неожиданно заметил, что на одном из деревьев как будто кто-то сидит. Ульф не мог этого видеть, потому что стоял спиной, а Уна не сводила взгляда с раненого. Юноша напряженно вглядывался в листву, почти осязаемо чувствуя чей-то взгляд. И взгляд этот, как подсказывала ему его обострившаяся до предела интуиция, принадлежал не человеку… Но на разгадывание этой тайны времени уже не было: где-то вдалеке протрубил рог, а затем — другой, значительно ближе, чем хотелось бы беглецам.

— Пора уходить, они совсем близко, — сказал Ульф и, помогая раненому, быстро пошел в сторону от звука рога. Саймон и Уна, не говоря ни слова, отправились следом.

Взгляд Уны перебегал с предмета на предмет, пытаясь найти, из чего еще можно сделать кол, но Саймон пресек эту мысль, указав на виднеющийся скелет, который, судя по всему, тоже старался сделать больше кольев, и, как видно, не успел.

Пока они бежали, звук рога раскатился двумя волнами совсем близко.

Добежав до кромки леса, Саймон резко остановился, вдруг осознав одну простую истину и не понимая, как эта очевидная мысль сразу не пришла ему в голову:

— Нам нужно остаться и попытаться убить преследователей. Это наш единственный шанс, — твердо проговорил он.

— Да что ты не несешь, мальчишка! Избавимся от собак, если повезет, и тогда сможем оторваться! Именно это наш шанс! — с горячностью взялась возражать Уна.

Каким-то внутренним чутьем понимая, что он прав, Саймон, не обращая внимания на ее нападки и не теряя самообладания, спокойно продолжил:

— Вилфрид сказал, что первый, кто меня выследит, тот и получит мой меч. Звуки рога раздаются из разных мест, значит, они разделены на несколько групп. Если даже нам повезет оторваться от одной, нас вскоре настигнут другие. Этот бег бессмыслен. А вот если мы дадим бой хотя бы одной группе и выиграем его, у нас будет реальный шанс уйти на их лошадях.

Будто вторя его словам, совсем недалеко раздался душераздирающий крик, который будто лезвием резанул слух, а после дважды протрубил рог.

— Слишком много «если»! — пробурчала Уна, но по выражению ее лица было понятно, что «мальчишка» ее убедил.

— Спрячемся прямо здесь, уже некогда искать другое место, — со всей серьезностью, без тени своей обычной улыбки произнес Ульф, бережно укладывая измученного раненого за большим камнем и пристраиваясь здесь же. Саймон и Уна укрылись в зарослях огромного, начинающего желтеть куста, который отлично скрывал их, но при этом оставлял обзор на большую часть руин, в том числе, и на ловушку.

— Один звук рога — добыча обнаружена, два — добыча схвачена, нужно запомнить. Задача большинства стражников, скорее всего, охранять пути возможного отхода, чтобы мы не смогли заранее убежать не в ту сторону, это они сразу дали понять. И если исключить их из числа активных охотников, а также учесть, что все они разделены на несколько групп, предположительно, на три, то у нас есть шанс… — шепотом рассуждал Саймон, высматривая сквозь листву Вилфрида и его отряд.

— Уж больно ты умный для простолюдина, — вставила Уна, не менее сосредоточенно высматривая людей, которые вот-вот должны были появиться. Иногда она отвлекалась от наблюдения, чтобы бросить горсть орешков из сумки невесть откуда взявшимся здесь бельчатам. Юркие зверьки с удовольствием хватали угощение и тут же взлетали с ним на высокое дерево, росшее поблизости. Саймон был настолько занят продумыванием стратегии и тактики предстоящего сражения, что не придал этому значения, и продолжал рассуждать:

— Вилфрид сам отрезал кусок ткани с моей одежды, чтобы дать собаке. Наверняка именно он прибудет сюда, по мою душу. А в его свите, наверное, одни из лучших, темнос их возьми. Хотя… Он очень самолюбив, — сам с собою продолжал рассуждать Саймон, — даже в трактире он, кажется, был один. Возможно, он не станет брать с собой большой отряд, чтобы доказать этим свое превосходство над остальными. Н-да, только на это и остается надеяться. И все же, что-то я упускаю, но что? Что? Ну давай, вспоминай, глупая голова, старик Отан ведь не зря тебя учил, как здраво мыслить в трудных ситуациях!

Взгляд Саймона встретился с глазами Уны. Девушка смотрела, как он говорит сам с собой, и взгляд ее уже не был полон превосходства, нет, сейчас в нем легко читалась снисходительная жалость к деревенскому дурачку. Он легко прочитал это в ее глазах и вновь не обратил на это ни малейшего внимания, настолько его мозг был занят решением более насущных проблем. Саймон перевел взгляд на дерево за ее спиной и тут же понял, что это именно то дерево, на котором он кого-то или что-то видел. Он так резко поднял голову, что хрустнули шейные позвонки, и стал всматриваться в густую крону.

— Птичками решил полюбоваться? Или передумал драться и думаешь спрятаться на дереве? — не удержавшись, начала язвить Уна, — так я тебя, наверное, расстрою, мальчик, сейчас, понимаешь ли…

Звуки ее голоса раздавались совсем рядом, но Саймона занимали другие мысли, и он не слушал девушку. «Могло мне это привидеться? — думал он, вспоминая свои ощущения, — нет, тут точно кто-то есть. Кто бы это мог быть? Лесная зверушка или какое-нибудь неизвестное чудовище? — он вспомнил кабблов и передернулся от отвращения. — Да ладно, сейчас не до этого, кто бы ни был. Надеюсь, оно сбежало», — и тут же в его голове возник новый вопрос:

— Уна, почему у вас нет оружия? Только выданные ножи, которыми сильно не повоюешь.

— Не твоего ума дела, где наше оружие! — вскинулась Уна. — И вообще, знаешь, лучше…

Но что лучше, Саймон так и не узнал, потому что услышал, как с другой стороны развалин, бывших когда-то маленькой деревушкой, раздался вой, и послышались громкие радостные крики. Сразу вслед за этим в их поле зрения появились собаки. Длинноногие борзые неслись к ним во весь дух. В другое время Саймон залюбовался бы их грациозным ходом, но сейчас… Сейчас с каждым ударом сильных лап к несчастным беглецам приближалась смерть.

Псы бежали прямиком к ловушке. Скоро станет понятно, сработает ли их хитроумный план. И такой ли уж он хитроумный. Собаки метались по уцелевшим доскам, которые должны были уже проломиться. Но доски держались. Саймон с ужасом смотрел, как три пса принюхиваются, опустив морды вниз… Счет пошел на секунды. Стоит только ветру сменить направление, и собаки тут же потеряют интерес к слабому запаху, идущему из погреба. Вдруг одна из собак, будто почувствовав взгляд своих жертв, резко повернула голову в их сторону и с силой рванулась бежать, оттолкнувшись мощными лапами от гнилых досок. И пол, наконец-то, не выдержал. Пес сверзился вниз и завизжал от боли. Как будто только и ожидая этого, обрушились доски под двумя оставшимися собаками. Воздух наполнился жалобным воем смертельно раненых собак, которые теперь не представляли угрозы.

Саймон старался отогнать мысли о том, что даже в такой ситуации ему жалко псов, которых просто натаскали на охоту на кого бы то ни было, и те верно исполняли свой долг. Но этот жалобный и тоскливый скулеж медным звоном отдавался в его голове, будто говоря, что это он виноват в том, что собакам больно и они сейчас мучительно умирают.

В этот момент показались всадники. Их голоса уже не были радостными, а выражения лиц были удивленными и настороженными. Они сосредоточенно осматривали все вокруг, держа оружие наготове.

Вилфрид возглавлял свой небольшой отряд и, увидев ловушку, быстро спешился, прихватив с собой арбалет, который стал заряжать на ходу. Его примеру последовали и другие.

— Нужно попытаться увести лошадей и молиться богиням, чтобы они не изрешетили нас болтами, — зашептал на ухо Уне Саймон.

— Ты забыл, что у нас… ненужный груз? Этот покалеченный, которого мой брат, конечно, не бросит, — с раздражением прошептала в ответ Уна и, помолчав, добавила:

— А я не брошу брата.

Саймон лихорадочно размышлял, пытаясь найти выход, но мысли путались, сбивались в клубок, какая-то, как ему казалось, важная и нужная мысль все время ускользала, он никак не мог ухватить ее, готовый удариться в панику, и тут раздался голос Вилфрида:

— Это просто восхитительно! — Вилфрид театрально захлопал в ладоши, — Саймон, ты — лучшая дичь, которую только можно придумать! А, знаешь, я ведь сразу тебя приметил. Было в тебе что-то такое, этакое… — он щелкнул пальцами, подбирая нужное определение, — что-то такое настоящее, я бы сказал, какая-то внутренняя сила что ли, а когда я увидел твой меч, то окончательно убедился, что ты не прост! Глупо, наверное, что я не экспроприировал твое оружие, но мне захотелось получить его… м-м-м… честным путем.

«Угу, очень честно, — угрюмо подумал Саймон, — десятки стражников, собаки, арбалеты, лошади, всего-то против моего меча».

— А я смотрю, ты времени даром не терял, паренек из Эндории, — продолжал разглагольствовать Вилфрид. — Смотрю, ты друзьями обзавелся? Вон, вижу, юбка лежит, еще какое-то барахло… Сколько же вас, трое, четверо? А вот и мои несчастные глупые псы, мир их праху. Н-да… — он замолчал и, наклонившись над ямой, всматривался в темноту.

«Эх, вот бы спихнуть тебя туда же, мерзкое отродье, — подумал Саймон, все сильнее ощущая свое бессилие и всю безвыходность ситуации.

— Да, — вновь раздался резкий голос Вилфрида, — без собак охота несколько затянется, но исход ее предрешен. Как человек здравомыслящий, Саймон, вы не можете это не признать. — он почему-то перешел на «вы». — Поэтому я предлагаю вам сделку… — В это время раздался громкий стон умирающей собаки, услышавшей голос своего хозяина, и один из стражников Вилфрида направил арбалет, чтобы прекратить ее мучения, но был остановлен жестом хозяина:

— Эта тварь была настолько глупа, чтобы попасть в такую примитивную западню, так не стоит переводить на нее даже один заряд. — Он отошел от ямы и громко крикнул:

— Я думаю, вы слышите меня, беглецы. Вам не уйти от нас. У нас достаточно провизии, чтобы бродить по этим лесам, хоть неделю. Рано или поздно вы окажетесь в наших руках и тогда пощады не ждите. Если сдадитесь прямо сейчас, смерть будет легкой, обещаю.

Ответом ему была тишина, поэтому он сделал еще одну попытку:

— Того, кто решит сдать остальных, я тут же освобожу. Даю слово.

«Как же, освободишь! Кто поверит в эту чушь», — только и успел подумать Саймон, как неожиданно раздался истошный вопль:

— Они здесь! Сюда, сюда, они здесь, здесь! — кричал и не мог остановиться спасенный Ульфом людоед.

— Ах ты, мерзкая тварь, да я тебя… — Уна рванулась было к полуживому мерзавцу, который вцепился в совершенно ошалевшего Ульфа, не ожидавшего такого развития событий. Однако Саймон перехватил ее и, схватив за руку, потащил в глубину леса.

— Бежим отсюда!

Но стоило Ульфу отвернуться и сделать шаг в сторону леса, как спасенный им негодяй с силой вонзил в него нож. Охнув, Ульф споткнулся и упал на колени, с удивлением глядя, как набухает кровью штанина. Рана была глубокой, и о побеге не могло быть и речи.

— Бегите, я их задержу! — предложил Ульф, но Саймон, ругая все на чем стоит свет, остановился, понимая, что ни он, ни, тем более Уна, ни за что не оставят Ульфа на верную смерть.

Приготовив меч, Саймон стал наблюдать, как к ним приближаются Вилфрид, уже оседлавший коня, и его свита. «Ну что, богини-прародительницы, кто-то из вас уже не однажды помог мне, и, возможно, лимит исчерпан. И все же, может быть, и сейчас вы смилостивитесь над простым деревенским путником, который всего-то и хотел, что повидать мир…»

Уна с невыносимой брезгливостью пинала грязного предателя, который пытался прикрыть голову руками и только подвывал в ответ на каждый удар, Ульф перевязывал рану на ноге, с ненавистью взглядывая в сторону спасенного им мерзавца. Бежать было бессмысленно, и они готовились дать последний в своей жизни бой.

— А! Вот и мой меч! — с этими словами прямо перед ними возник Вилфрид в сопровождении свиты. — Очень рад, что среди вас, жалких оборванцев, нашелся один разумный, который понимает, что аристократам Рейвуда лучше помогать, а не противиться их воле! Ну, и кто же этот… разумный?

Уна и Саймон стояли плечом к плечу, прикрывая опирающегося на дерево Ульфа, а предатель, извиваясь, как уж, пополз к Вилфриду, мыча и указывая на себя. Плюясь кровью, весь израненный, только что довольно жестоко избитый Уной, он все равно мог активно двигаться.

«Живучий, гад», — подумал Саймон.

Вилфрид спешился. То же незамедлительно повторила и его свита.

— Э, да ты, кажется, совсем плох, неужели эти злодеи так над тобой издевались? Ай-ай-ай, — с деланным сочувствием проговорил Вилфрид, — но ты не бойся, больше они не смогут причинить тебе вреда. Я их накажу, ой, как накажу! Их освобождение ждет еще не скоро, а тебя я освобожу уже сейчас. Можешь не благодарить, — и, обращаясь к двум стражникам, добавил:

— Отнесите его в яму к собакам. Он заслужил почетной могилы в обществе моих псов. Больше он ни на что не годен. Даже в пищу. Уж больно гнилой внутри и омерзительный снаружи.

— Нет, нет, господин, пожалуйста… — пуская кровавые пузыри и заикаясь от страха, умолял предатель, но его быстро подхватили и понесли к яме-ловушке, из которой время от времени раздавался предсмертный вой агонизирующей собаки.

Вдруг где-то в отдалении раздался звук рога.

— Кажется, еще одного беглеца обнаружили и вот-вот схватят, — прислушавшись, сообщил один из стражников.

— Да, охота нынче довольно скорая, — отозвался Вилфрид. — И все же, надо сказать, вы меня удивили своей ловушкой, очень удивили… Как это вы успели ее сделать? — не скрывая удивления, граничащего с восхищением, спросил Вилфрид пленников.

Молчание было ему ответом. Картинно вздохнув, пожав плечами, он отошел с линии огня, поднял вверх руку, после чего люди с арбалетами прицелились в свою добычу, ожидая, когда рука господина опустится.

— Я не привык к тому, чтобы мои вопросы оставались без ответа, — жестко проговорил Вилфрид. — Я не привык также повторять своих вопросов. Не ответите — и вам перебьют ноги.

— Ловушку кто-то начал делать до нас, — нехотя процедил сквозь зубы Саймон, понимая, что перебитые ноги не входят в его планы даже сейчас, когда, казалось бы, надежды на спасенье уже не осталось. Где-то глубоко внутри билась мысль, что все еще может измениться, ведь так не хочется умирать в самом начале жизни!

— Не нужно так свирепо смотреть на меня, Саймон, — самонадеянно ухмыльнувшись, произнес Вилфрид. — Мы же просто разговариваем сейчас, не так ли?

Саймон не успел ответить, как со стороны ямы-ловушки донесся дикий вопль, который все усиливался. Видимо, тело, сброшенное на колья, не получило смертельных ран, и несчастному предателю предстояла долгая и мучительная смерть.

— Просто музыка для ушей, — улыбаясь проговорил Вилфрид, — если научиться наслаждаться жизнью, конечно. Вам не понять, вы слишком… слишком, как бы это сказать, — он щелкнул пальцами, подбирая нужное слово.

— Люди. Слишком люди, — закончил его фразу Саймон. Голос юноши звучал твердо и спокойно, хоть по телу и прокатывались волны дрожи одна за другой.

— А вот это уже оскорбление, — не повышая голоса, с интересом воззрившись на безрассудно смелого паренька, ответил садист. — Ты что же, хочешь сказать этим, что я, истинный рейвудец, представитель одного из знатнейших домов королевства, человеком не являюсь? Да как же тебе не стыдно, Саймон? — с наигранным разочарованием Вилфрид развел руками и горестно покачал головой. — Ай-ай-ай, как нехорошо…

— Оскорбление, говоришь, мерзкое ты чудовище! — не выдержав, вступила в их диалог Уна. — Да кто дал тебе право так обращаться с людьми, проклятый ты ублюдок, строящий из себя божество! Надеюсь, темносы разорвут твою прогнившую душу на части, и очень скоро! Если у такой твари, как ты, вообще есть душа! — с яростью кричала Уна.

— Вы не люди. Вы хуже любого скота, пора уже с этим смириться, — по-прежнему не повышая голоса, как-то даже устало проговорил Вилфрид. — А этот, раненый, твой братец, наверное? У вас схожие черты лица. Или нет? — размышлял он вслух, как бы сам с собою. — Он щелкнул пальцами, как бы давая понять, что в голову его только что пришла блестящая идея:

— Есть верный способ удостовериться в этом: я срежу его лицо и надену его на твое, чтобы проверить это, ха-ха-ха! — раскатился он зычным смехом, довольный собой.

Саймон почти со священным ужасом наблюдал за этим человеком. Вся его жизнь прошла в деревне, где жители были обычными людьми, а их поступки, равно как и предшествовавшие им причины были просты и понятны. И даже если они проявляли жестокость в драках, это легко объяснялось. Кроме того, жестокость эта, как правило, была «до первой крови»: даже самая крупная потасовка прекращалась, как только появлялись кровавые раны. Никогда прежде он не сталкивался с тем, что человек может испытывать необъяснимую, с его точки зрения, радость, наблюдая за мучениями других людей.

«Может быть, именно так и выглядят темносы, — думал он, — а может быть, это сам Офрус Губитель в человеческом обличье?». Ясно было одно: бессмысленно ожидать, что этот человек сменит гнев на милость. И, самое страшное, что гнева-то как раз и не было. Гневливый человек, успокоившись, становится мягче, податливее, даже угрызения совести испытывает, а этот… Этот любовался собой, смотрел на пленников, как на грязь под ногами, и ожидать от него сочувствия было более чем глупо. Вся его дородная фигура выражала спокойную уверенность в том, что все, что сейчас происходит, совершенно правильно и единственно верно, а он — не кто иной, как вершитель судеб.

Все это время Вилфрид стоял с поднятой рукой, как будто забыв о ней, но арбалетчики напряженно смотрели на нее, ожидая сигнала к выстрелу. Среди тех, кто зарядил свои арбалеты, было немало знатных рейвудцев, которые выделялись своими богатыми и щегольскими нарядами. Они с нескрываемым удовольствием наблюдали за происходящим и нетерпеливо ожидали кровавой развязки. Вилфрид тоже наслаждался моментом, но, судя по его неуловимо изменившемуся вдруг лицу, которое обрело черты жесткой и непреклонной решимости, развязка была близка.

Сейчас рука опустится, и трое беглецов рухнут, как подкошенные, с перебитыми ногами. О том, что будет дальше, думать не хотелось. «Пусть бы они промахнулись и били не по ногам, а в голову», — успел мрачно подумать Саймон, как вдруг тишину нарушил короткий и резкий свист невесть откуда взявшейся стрелы, вонзившейся точно в запястье так и не успевшей опуститься руки Вилфрида из рода Вольфрамов…

Глава 21. Дедрик из Вольфгангов

Пока свита Вилфрида приходила в себя от нападения неведомого врага, Саймон, Уна и Ульф кинулись за деревья, пытаясь использовать неожиданно выпавший шанс на спасение.

Вилфрид кричал, схватившись за руку, пронзенную стрелой, арбалетчики пытались определить направление стрелы и группировались, готовясь отразить наступление неизвестного противника — вся эта суматоха была отличной возможностью попытаться подобраться к лошадям, которые, испугавшись резких возгласов, заметались между деревьев, уходя все дальше от своих седоков.

— Прости, Вил, я хотел попасть в шею, — насмешливый голос принадлежал молодому человеку, который вышел из-за деревьев, держа в руке лук. На нем были черные шоссы и черный жилет, надетый поверх черной же рубашки. На ногах его красовались высокие черные сапоги тонкой кожи. Единственным светлым пятном на каждом из предметов одежды было изображение волка.

— Чего вы медлите, убейте его! — завопил Вилфрид, впервые за все время по-настоящему вышедший из себя.

— Но, господин Вилфрид, этот ведь Дедрик из Вольфгангов, — неуверенно произнес кто-то из свиты.

— Я не слепой! Плевать мне, кто он и из какого рода! Он посмел поднять на меня руку! Убейте его, иначе все приравняетесь к скоту и будете убиты сами!

Арбалеты готовы были уже взметнуться в направлении Дедрика из Вольфгангов, но в то же мгновенье еще несколько стрел со свистом рассекли воздух и сократили количество боеспособных сподвижников Вилфрида почти вдвое. Дав беспорядочный залп по кустам, откуда прилетели стрелы противника, уцелевшие арбалетчики укрылись за деревьями, бросив арбалеты и обнажив мечи. А один из них протрубил в рог пять раз подряд.

— Одному Офрусу известно сколько сейчас здесь будет людей, нужно бежать! — прокричал Саймон, понимая, что на какое-то время, слава богиням, о них забыли.

— Попытайся поймать лошадь, Саймон, — пожалуй, впервые за все время обратилась к нему по имени Уна, — я тоже попробую. Тот, кому первому в этом повезет, забирает Ульфа, и убираемся на юг! А ты, братец, пока не высовывайся! — Быстро проговорив это, Уна короткими перебежками, пригнувшись и прячась за деревьями, побежала ловить одну из разбегавшихся лошадей.

Ульф явно не был доволен таким раскладом, но понимал, что в очередной раз его сестра была совершенно права, и, ослушавшись, он создал бы только проблемы. Переглянувшись с Саймоном, он кивком дал понять, что принимает условия и будет ждать их здесь, и юноша, не теряя времени, бросился в противоположную сторону, завидев мелькнувшего в просветах между деревьев великолепного вороного жеребца.

В это время уже шел жаркий бой на мечах между людьми Вилфрида и Дедрика. Дедрик ловко орудуя мечом, теснил двух стражников Вилфрида, но вот самого представителя славного рода Вольфрамов не было видно…

— Я так и знал, Вил, что слухи правдивы… — выкрикивал Дедрик между ударами, — каким же надо быть ничтожеством… хэх! Получи! — еще одним соратником в свите Вилфрида стало меньше. — Я говорю, каким же ничтожеством надо быть, чтобы охотиться на людей и отсиживаться за спинами своих… трусливых шавок во время битвы! — голос Дедрика прерывался лишь для того, чтобы отразить удар. Он смело и уверенно контратаковал, и Саймон не мог не отметить, насколько он был искусен во владении мечом. Каждое движение было почти изящным, он будто танцевал, а не сражался, но при этом его противники падали, как подкошенные, после каждого удара, который наносился в самый подходящий момент. Саймон так залюбовался искусным мечником, что чуть не упустил лошадь, которая стояла спокойно и была совсем рядом. Он тут же кинулся за ней, стараясь не спугнуть животное, но, споткнувшись о корень дерева, упал лицом вниз, а, повернувшись, увидел нацеленный на него лук: стрела смотрит прямо в переносицу, тетива натянута до звона. «Что ж, я хотя бы попытался», — грустно подумал Саймон и вдруг услышал голос Дедрика:

— Не стрелять! Он не из свиты этого мерзавца.

«Неужели спасен?! — боясь поверить в очередную удачу, подумал Саймон. Вскочив на ноги, он решил рискнуть и обратиться за помощью к Дедрику, резонно полагая, что «враг твоего врага — твой друг», кажется, так говорят?

— Не сочтите за неучтивость, господин Дедрик, но… можем ли я и мои друзья, пострадавшие от рук Вилфрида и его людей, рассчитывать на вашу помощь? — проговорил, внутренне дрожа и готовясь к самому худшему, Саймон.

К его удивлению, Дедрик спокойно отнесся к его просьбе.

— Сколько вас и где сейчас остальные? — деловито осведомился он.

Саймон молча указал в сторону, где за деревьями укрывался Ульф.

— Берем этих людей под свою защиту! — громко крикнул Дедрик своим людям, указав на Саймона и его друзей. — Приказываю защищать их! И, для начала, выведите их с поля боя!

Несколько человек тут же кинулись исполнять его приказание, а Саймон завороженно застыл, наблюдая за Дедриком, вновь ринувшимся в бой.

Деревенский паренек никогда не был силен в боях на мечах. Конечно, он пытался тренироваться, когда выпадала такая возможность, но учить его этому в деревне было некому. Старик Отан показывал отдельные движения и заставлял их отрабатывать, но сам никогда не брал в руки меч. И сейчас, наблюдая за тем, как легко и красиво владеет мечом Дедрик, Саймон испытывал неподдельный восторг, начисто забыв об опасности, которая лишь отступила, но не исчезла совсем.

Рейвудцы, пришедшие на помощь поредевшему отряду Вилфрида, начали теснить Дедрика и его людей, которые изначально были в меньшинстве. Неожиданно Саймон понял, что он должен делать. Он покрепче ухватил свой меч и впервые в жизни вступил в смертельную схватку на мечах с людьми, которые обучались искусству боя с малых лет. Весь ближайший лес был наполнен звоном стали. Мечи высекали искры, и такие же снопы искр летели из глаз сражающихся. Саймон отражал удар за ударом, но атаковать самому никак не удавалось. Его противник, судя по экипировке, — обычный стражник, ударом ноги свалил Саймона на землю и уже хотел было добить, но один из людей Дедрика, вовремя подоспев, с размаху ударил его мечом в незащищенную шею. Замерев на мгновенье, стражник выпучил глаза, приоткрыл рот, силясь что-то сказать, но тут судорога перекосила его губы, изо рта хлынула кровь, и он грузной тушей повалился на Саймона. Едва увернувшись, юноша вскочил на ноги, обозленный на себя за то, что от него нет никакого проку. Человек Дедрика, не обращая внимания на то, что происходит с пареньком, взял его за руку и сказал укрыться за деревьями.

И вновь звуки бряцающего оружия и крики сражающихся разорвал трубный звук охотничьего рога. Спустя мгновенье, ему вторил еще один, совсем близко.

— Скоро прибудет подмога! — прокричал Саймон, надеясь, что Дедрик его услышит. — Их очень много здесь!

Дедрик незамедлительно отдал приказ отступать. Два человека тащили под руки сильно хромавшего Ульфа, видимо, рана, нанесенная негодяем, отплатившим предательством за собственное спасение, была не такой уж безобидной, как все поначалу решили.

— Где Уна? — спросил он Саймона.

— Уна? Я думал она где-то здесь, — растерянно проговорил юноша, чувствуя, как в сердце заползает тревога. Оглянувшись вокруг, он принял решение бежать в том направлении, где, как он предполагал, находится девушка, и тут же едва не столкнулся с аристократом из свиты Вилфрида, который сражался с раненым воином Дедрика. Не тратя время на раздумья, ударом плеча он свалил ненавистного рейвудца, и, подавив все мысли о том, что правильно, а что нет, нанес удар мечом, впервые в жизни лишив жизни человека.

Какое-то странное движение привлекло его внимание. Приглядевшись, он увидел, что змея на его окровавленном мече как будто извивается. Он на мгновенье зажмурил глаза, тряхнув головой, но, когда открыл их, ничего не изменилось: змейка по-прежнему двигалась, как живая. Странно, но это не вызывало у него страха, больше того, он ощутил, что руки перестали дрожать и крепко сжимают рукоятку меча, а по жилам струится энергия, наполняя его силой и уверенностью. На эти несколько поистине чудесных мгновений Саймон как будто перенесся в другое измерение, потому что не слышал голосов, не видел происходящего, все заслонили чудодейственные ощущения, которых он никогда ранее не переживал. Меч в эти мгновенья стал почти невесомым, он как будто висел в воздухе, удерживаемый неведомой силой. Вдруг легкая дрожь пробежала по клинку, передавшись и Саймону, затем глаз змейки сверкнул зеленоватым пламенем, и еще через мгновение все пришло в норму.

Саймон еще раз тряхнул головой, приходя в себя. Меч вновь обрел свой вес, змейка замерла там, где ей и положено быть, но та уверенность, которую он ощутил, она никуда не ушла. Он чувствовал себя сильным и бесстрашным воином, и, не размышляя больше, ринулся на помощь Дедрику, которого в этот момент зажали сразу с трех сторон. Представитель рода Вольфгангов сражался, отражая удар за ударом, но, уворачиваясь от одного меча и следя за вторым, он не заметил, что ему в голову, не прикрытую шлемом, нацелился третий меч…

Саймон действовал инстинктивно, как будто кто-то руководил им изнутри. С невероятной для себя быстротой, юноша сделал выпад мечом, не позволив противнику нанести Дедрику смертельный удар. Не дав ему опомниться, он тут же двинул его кулаком прямо в шлем, чем, конечно, нанес больше урона себе, однако, выиграл мгновенье, которого оказалось достаточно, чтобы размахнуться и нанести колющий удар мечом ровно между шлемом и нагрудником противника.

Неожиданно юному воину вспомнился его недавний жуткий бой с кабблами, и он вдруг подумал, что те, с кем он сражается сейчас, гораздо страшнее и опаснее тех пещерных тварей. А еще, как всегда, не вовремя, пришла мысль, что кабблы убивают, чтобы добыть себе пропитание, так стоит ли их за это ненавидеть? А вот эти… твари, которые убивают для развлечения, они намного хуже, они не имеют права на жизнь!

Повернувшись к Дедрику, который уже сумел обезглавить одного из двух оставшихся противников и добивал второго, нанося молниеносные удары, Саймон понял, что тот не нуждается в его помощи и хотел вновь броситься на поиски Уны. И тут он увидел, что в Дедрика, только что нанесшего врагу смертельный удар, целится один из арбалетчиков Вилфрида, неожиданно появившийся из-за деревьев. Тело сработало раньше, чем Саймон успел что-либо понять. В мгновение ока он схватил валявшийся на земле меч одного из поверженных противников Дедрика и что есть силы швырнул в рейвудца. Плашмя врезавшийся в шлем меч едва не сбил того с ног, заставив громко охнуть от неожиданности. Выпущенный из арбалета снаряд, однако, достиг цели, угодив в руку Дедрика и заставив того выронить меч и взвыть, сжав зубы. Превозмогая боль в раненой руке, Дедрик, удерживая стон, подхватил упавший меч другой рукой, намереваясь продолжить бой, но арбалетчик уже улепетывал, не став дожидаться последствий своего неудачного выстрела.

Саймон, не раздумывая, оторвал кусок ткани от подола своей рубахи и стал перевязывать Дедрика, отчего тот слегка опешил, не ожидая, и проговорив: «Сейчас не время», все же поблагодарил юного эндорца взглядом за эту заботу.

Что-то изменилось за эти недолгие мгновенья. Оглянувшись вокруг, Саймон и Дедрик увидели, что бой почти прекратился, лишь кое-где еще раздавались звуки ударов и лязганье стали. Тут и там лежали тела убитых и раненых. Если в начале боя в отряде Дедрика было человек двадцать пять, то сейчас едва набирался десяток, правда, и от свиты Вилфрида мало что осталось: его соратники либо лежали трупами, либо сбежали.

— Уна! Скорей сюда! Уна! — закричал Саймон, нервно оглядываясь вокруг и боясь предположить самое страшное. Откуда-то из густого кустарника ему вторил Ульф, и в голосе его также сквозило беспокойство.

— Пора уходить, — сказал Дедрик, — если она не отзывается, значит, либо далеко отсюда, либо погибла. Времени на поиски у нас нет, — резко припечатал он и, обхватив Саймона за плечи, силой увлек его к лошадям.

И тут сквозь заросли почти облетевшего куста боярышника юноша увидел Уну. С растрепанными волосами, кровавыми ссадинами на щеке и на оголенном плече, она сражалась с Вилфридом и одним из его приспешников и, как ни странно, теснила их к оврагу, яростно наседая.

Саймон замер, лихорадочно оценивая ситуацию. В то же мгновенье, с другой стороны развалин вдруг послышался громкий треск ломающихся веток и к обугленным останкам деревеньки из леса выскочили всадники. И первым, кого увидел Саймон, был Барсучонок, который, по всей видимости, по приказу Вилфрида привел сюда подкрепление.

Численное превосходство противника было налицо.

— Отступать!!! — голос Дедрика вывел Саймона из секундного замешательства. Трое всадников Дедрика уже присоединились к своему господину, ведя за собой двух коней, но Саймон понимал, что не сможет себе простить, если оставит на верную гибель эту девушку. Пусть они знакомы несколько часов, пусть она язва, каких поискать, но она точно не заслуживает такой участи. А он, Саймон, не сможет жить в ладу с самим собой, если сбежит сейчас, спасая свою шкуру. Пока раненый Дедрик взбирался на коня, он буквально взлетел на своего, и во весь опор, насколько позволяла местность, поскакал на помощь к Уне, надеясь, что успеет ей помочь.

— Господин Вилфрид, держитесь! — верещал Барсучонок, срываясь на визг. Он вырвался далеко вперед отряда и несся на помощь господину. Саймон отметил, что остальные тоже быстро приближались, но не особенно стремились оказаться в первой линии, резонно полагая, что воины Дедрика — серьезный противник, а умирать сегодня они не планировали.

Юный эндорец скакал, держа меч наготове, полный решимости «порубить в капусту» любого из соратников негодяя Вилфрида без малейших колебаний. Эта возможность ему тут же представилась: стражник Вилфрида, уворачиваясь от удара Уны, едва не попал под копыта коня Саймона, но успел вывернуться, однако, не сумев разминуться с клинком юноши. Глаз змеи вновь тускло вспыхнул зеленоватым светом, знаменуя еще одну победу владельца меча.

— Запрыгивай! — он протянул руку девушке.

Уна смотрела на предусмотрительно отступившего Вилфрида, на приближающихся к ним людей из его свиты, но, к счастью, благоразумие взяло вверх, и она вспорхнула на коня. Разворачиваясь, Саймон увидел, что Барсучонок несется к нему, и не с мечом, а с копьем наперевес. «И как он только с коня не свалился», — удивленно подумал Саймон.

Бешено вращая налитыми кровью глазами, Барсучонок целился в девушку и был уже совсем рядом. Уйти от него они уже не успевали, принимать бой рискованно: преследователи были близко. Заслонив Уну своим телом, в который раз за этот нелегкий день юноша ощутил ледяное дыхание смерти, почти физически почувствовав, как острый наконечник копья разрывает его внутренности, но и в этот раз судьба распорядилась иначе…

Лошадь Барсучонка наступила на череп скелета, указывавшего путь к ловушке, всхрапнула от неожиданности и резко остановилась. Не ожидавший такого пассажа, седок перемахнул через голову лошади и, пролетев вперед, приземлился прямиком в яму с кольями… Громкий визг, раздавшийся сразу вслед за этим и очень быстро затихший, дал понять, что с этим прихвостнем Вилфрида, слава богиням, покончено.

Не успели они перевести дух, как несколько стрел пролетели над их головами. И тут же был дан еще один залп. Но стрелы летели в сторону приближающегося противника. Обернувшись, Саймон увидел, что Дедрик и его люди не оставили их и сейчас, не сбавляя ходу, стреляли в приближающихся всадников, чтобы хоть как-то выиграть время для безопасного отхода. Судя по тому, как поредели ряды преследователей, стреляли люди Дедрика довольно метко. Всадники заметно сбавили темп, смешавшись в беспорядочную кучу. К тому же, услышав предсмертный визг Барсучонка, многие в очередной раз задались вопросом, а надо ли им это побоище?! И все же были среди них азартные воины, которые в ответ выпустили стрелы из своих луков. К счастью, таковых было немного, у большинства при себе были арбалеты, заряжать которые на всем скаку было крайне проблематично.

Разрыв между отступавшими и преследователями быстро увеличивался.

Саймон с Уной скакали рядом со своими спасителями, молясь каждый своей богине, а заодно и всем остальным, чтобы стрелы их минули, и мечи с копьями не достигли. Услышав это, один из людей Дедрика повернулся и прокричал что-то про «малых деток, верящих в сказки», но не успел он это договорить, как в его плечо вонзилась стрела, а еще несколько упали рядом, никого не задев. Вскоре они были уже у кромки леса, где их ждали еще несколько всадников Дедрика и Ульф, которого из последних сил удерживали двое, чтобы он не ринулся к своей сестре на подмогу. Они пустили несколько стрел поверх голов своих товарищей, развернули лошадей, чтобы дать вырваться вперед своему господину, и последовали за ним.

Саймону повезло с конем, который буквально стелился над землей, казалось, не касаясь копытами земли, а ведь он нес двоих! Мысленно возблагодарив богинь за этот щедрый подарок, Саймон услышал резкий вскрик: одна из стрел угодила в Дедрика, но всадник, скакавший рядом с ним, помог ему удержаться в седле.

— Уна, ты в порядке? — хрипло и отрывисто спросил Ульф. Он был бледен, бисеринки пота выступили на его лбу, глаза лихорадочно блестели. Все признаки того, что его состояние резко ухудшается. Его сестра лишь кивнула головой, не в силах говорить. Маневрируя, они уходили от преследователей, которые остановились у кромки леса, о чем-то совещаясь… Но все понимали, что вряд ли эта остановка затянется, глупо было надеяться, что уязвленный и разъяренный Вилфрид позволит им прекратить погоню.

— Отряд, развернуться на восток! Уведем их! Раненые — на юг! — голос Дедрика был довольно слабым, но уверенным, властным и внушающим доверие. — Скачите на юг, не сворачивая, и выедете к дороге. Если что…

Его прервал звук рога, возвещающий о том, преследование вот-вот возобновится.

Саймон кивнул, соглашаясь с приказом, и беглецы поскакали в направлении, указанном Дедриком, в сопровождении двух всадников из его отряда. Дедрик же со своими людьми свернул в другую сторону и чуть замешкался, чтобы Вилфрид заметил их и погнался именно за ними.

— Как только достигнем дороги, я вернусь и попытаюсь найти Дедрика, чтобы помочь, — обращаясь к Уне, негромко проговорил Саймон.

— Ты даже не попытался убить главную тварь, а мог бы все закончить, чтобы больше не было никакой охоты! Глупый ты юнец! А теперь собираешься это исправлять?! — раздраженно воскликнула девушка, — нет уж, лучше я поеду, толку больше будет!

Саймон, совершенно обескураженный такой реакцией, задохнулся от возмущения и обиды:

— Да что с тобой такое? Я спасал твою жизнь, и это единственное, о чем я тогда думал! И разве это…

— Они скачут за нами! — неожиданно раздался голос Ульфа, скачущего чуть позади.

И действительно, их преследовало около десятка всадников.

— Вилфрид понял, что мы разделились. Это плохо. У Дедрика с его людьми есть шансы отбиться, а вот у нас их, кажется, нет… — удрученно проговорил Саймон, вдруг ощутив сильнейшую усталость. Он видел лица раненых, которые держались, кажется, из последних сил. Ульф хоть и выглядел чуть лучше, но для ближнего боя тоже вряд ли годился, особенно с превосходящим во всех отношениях противником.

«Что же делать, что делать? А может, на этот раз выхода, действительно, нет?» Нет, выход есть всегда! Сегодня он уже не раз в этом убедился!

Увидев, что один из раненых буквально падает с лошади, теряя сознание, Саймон крикнул ему, чтобы он держал поводья, и, спрыгнув с коня, занял оборонительную позицию, ожидая появления преследователей, предварительно перебежав от дерева к дереву, чтобы быть замеченным.

Однако Уна, Ульф и второй из раненых собратьев Дедрика и не подумали скакать дальше. Они развернулись и приготовились к неравному бою, который начался почти сразу же.

Стук сердца гулко отдавался в ушах, рука с окровавленным мечом будто горела. Саймон уже не чувствовал ничего: ни усталости, ни страха, ни ярости — ничего. Он знал, что сейчас должен убить всех, кто их преследует. Просто. Убить. Всех. Злость вновь начала подниматься в нем, а меч, и без того очень легкий, стал вовсе невесомым. Первый из всадников попытался ударить наотмашь, но эндорец, увернувшись, обогнул дерево и, подгадав момент, с силой ударил нападавшего в бок. Не удержавшись в седле, тот рухнул на землю, заливая все вокруг потоками крови.

Сдавленный стон отвлек Саймона от созерцания поверженного врага. Оглянувшись, он увидел, что один из преследователей раз за разом направлял коня на раненого воина из отряда Дедрика, поставив цель затоптать его насмерть. Саймон обезумел от ярости и, напрочь забыв о какой бы то ни было осторожности, ринулся в бой…

Уна и Ульф бились на мечах, не слезая с коней, отражая удары сразу трех приспешников Вилфрида. Двое всадников направили своих коней на спешившегося Саймона, стараясь растоптать его. Один из них был вооружен копьем, а второй — мечом, но каждый их удар лишь рассекал воздух, а Саймон, вновь удивляясь самому себе, крепко схватив копье одной рукой, резко притянул всадника к себе, буквально насадив того на острие своего меча.

Змея на клинке дернулась, словно сведенная судорогой. Это отвлекло внимание Саймона, и он, отклонившись совсем немного, запнулся и грохнулся на землю, запнувшись о корень. Меч выпал из его руки и ярость тут же улетучилась, как будто вместе с мечом ушла часть его самого, не самая лучшая его часть, но сейчас крайне необходимая. Он хотел схватить меч, но кто-то отшвырнул его ногой и тут же замахнулся…

Время для Саймона будто остановилось. Он видел, как из последних сил сражаются брат с сестрой, прижатые к дереву, как в спину второго раненого воина Дедрика вонзается копье, и, обмякнув, он падает на землю рядом с изувеченным товарищем… Как в тумане он видел приближающийся к нему меч, но силы покинули его, и так резко, что он не смог даже попытаться увернуться…

«Ну вот теперь точно — конец… Что же это за приключение такое…»

Увесистый булыжник с размаху врезался в шлем стоявшего над ним человека, да с такой силой, что тот бесформенной кучей осел на землю и больше не шевелился. Сразу вслед за этим целый град камней обрушился на стражников Вилфрида, попадая точно в цель с таким же результатом: стражник валился наземь, не подавая признаков жизни. Нападение было настолько неожиданным, и от него веяло такой мистикой, что оставшиеся преследователи, не сговариваясь, кинулись врассыпную.

Саймон, собравшись, наконец, с силами, поднялся на ноги и с опасением взял в руки меч. Он пристально рассматривал змейку, но та «не подавала никаких признаков жизни»: не извивалась, не содрогалась, ее глазок не светился больше зеленым огнем… Что это было? И было ли вообще? Может быть, это лишь плод его воспаленного воображения? Если принять во внимание события последних дней, так еще и не такое привидится…

Уна тем временем деловито добивала валявшихся в беспамятстве преследователей, пока Ульф, опершись о дерево, переводил дух и осматривал огромное дерево, с которого и велся этот обстрел, спасший им жизнь. Однако как он ни всматривался, среди желтеющей, но все еще многочисленной листвы ничего не было видно. Ульф махнул рукой и направился к Уне. Саймон хотел сделать то же самое и тут боковым зрением заметил, что с дерева быстро спустилась странная тень. Резко повернувшись, он выставил перед собой меч.

В кронах деревьев послышались звуки, похожие на громкий шепот, но ничего нельзя было разобрать. «Может быть, так разговаривает сама Природа?» — подумал Саймон, с опаской ожидая появления того, кто спустилсяс дерева.

— Откуда этот меч? — вдруг отчетливо прозвучал вопрос. Голос былбольше похож на свист или птичьи трели, но каким-то непостижимым образом слова были легко различимы и понятны. И все же было совершенно ясно, что этот голос принадлежал не человеку. Голос завораживал, очаровывал, хотелось слушать его бесконечно… Услышав негромкий шорох, Саймон перевел взгляд на своих спутников, и, к своему удивлению, увидел, что они стоят, преклонив колено и склонив головы в знак уважения кому-то или чему-то незримому.

— Этот меч… вручил мне… один человек, — сказал Саймон, с трудом проговорив это заплетающимся языком, и в кронах что-то зашумело-зашептало еще сильнее, но быстро успокоилось.

— Храни его, человек. Однажды ты сможешь стать его хозяином, а быть может, он — твоим. — прошелестело едва уловимо, так, что услышал это только Саймон. Неожиданно стало тихо. Так тихо, что зазвенело в ушах. А сразу вслед за этим лес вновь наполнился шелестом листьев, скрипом старых деревьев, далекими криками птиц, словом, теми звуками, которые привычны и понятны. Саймон, с трудом приходя в себя, еще раз осмотрел меч и поспешил убрать его в ножны.

— Это были дети леса… — тихо прошептала Уна. — Не думала, что они уже здесь, да еще и заговорят с нами.

— Дети леса?

— В Эндории их, возможно, называют лесными тварями, рассказывая сказки времен их изгнания в Туманные земли, — объяснил ему Ульф.

Саймон посмотрел на них как на умалишенных, но, обойдя дерево и никого не обнаружив, промолчал. Нужно было двигаться дальше.

Глава 22. Дом смертельного азарта

Солнце медленно опускалось к горизонту, озаряя скудными, едва пробивающимися сквозь густые кроны деревьев лучами извилистую тропинку. На эту тропку Саймон набрел случайно, пока вместе со своими спутниками искал дорогу, о которой говорил им Дедрик.

— Похоже, мы окончательно сбились с пути, — негромко произнес Саймон, нарушая звук мерного цоканья копыт, и неожиданно рассмеялся. Смех его становился все сильнее, скоро превратившись в хохот, который он не мог остановить. Он всхлипывал, вытирая лившиеся из глаз слезы, и не мог и сам понять, что такое с ним происходит.

— Нет, вы пред… представляете… — невнятно бормотал он между всхлипами, — представляете, мы еще и заб… заблудились… ум…уму непостижимо…

Истерика не прекращалась. Взрывы хохота перемежались обрывками фраз, из которых, если очень сильно постараться, можно было сложить несколько бессвязный рассказ обо всех перипетиях, которые встречались на пути Саймона с того момента, когда он покинул Отана и его гостеприимный дом…

Уна, ехавшая рядом с братом, который совсем недавно пришел в себя, пришпорила коня и, поравнявшись с Саймоном, размахнулась, чтобы дать ему пощечину — единственно известный ей способ быстро остановить истерику. Однако, к ее удивлению, юноша с легкостью уклонился, а его рука резко опустилась на рукоятку меча, торчащую из ножен. Надо отметить, что эта его реакция немало удивила и самого Саймона. Заметив движение руки юноши, Уна прямо взглянула ему в глаза, но Саймон тряхнул головой, как бы освобождаясь от наваждения, отвел руку от рукоятки меча и провел ею по лицу, стирая остатки недавнего приступа. Как только он отвел руку и успокоился, Уна мягко произнесла:

— Нельзя, чтобы нас кто-то услышал.

Саймон не обратил внимания, что к нему, наконец, обратились без «глупого мальчишки», «мальца» или чего-то в этом роде. Он пытался осознать, что с ним произошло. Его рука оказалась на рукоятке меча, и истерика вмиг прекратилась. Он готов был обнажить меч, даже не задумавшись, кто перед ним. «Да что со мной такое?» — думал он, завершая одновременно свой рассказ:

— … и вот когда меня в очередной раз чуть не убили, меня спасли «дети лесных тварей» или как их там…

— Следи за языком! Их называют «Дети леса». Иногда — Лесным народом. Выбирай, что тебе ближе, но не смей называть их тварями! — вставила Уна, поглядывая на своего брата, который выглядел совсем плохо: разбитое лицо, рана на ноге, которую кое-как замотали, чем пришлось, несколько небольших, но глубоких порезов по всему телу, которые не выглядели угрожающе, но любой из них мог воспалиться и вызвать заражение и горячку. С первого взгляда было понятно, что добродушному рыжему бородачу требовалась помощь, но Саймон даже не представлял, в какую сторону им идти, чтобы не вляпаться в неприятность. Поначалу он прекрасно понимал, что они идут тем же путем, каким Дедрик со своими людьми добрался до них, а значит, ловушек быть не должно, но сейчас такой уверенности не было, и он не знал, куда двигаться, и что их может там ожидать.

— Уна, запомни, что нет ничего важнее, чем наша цель, если вдруг я… — начал было раненый бородач, едва удерживаясь в седле.

— Заткнись, заткнись, заткнись! Сейчас мы найдем помощь и тебя залатаем! Потом сделаем все, что сможем и даже больше! — с яростью, в которой легко читалось беспокойство за брата, прокричала Уна.

Ульф лишь хмыкнул в свою свалявшуюся от пота, грязи и крови бороду, вцепился в поводья, и все трое поспешили вперед.

— О какой цели он говорил? — спросил Саймон, но в ответ неожиданно последовал шквал эмоций:

— Тебя это не касается, юноша! Не суй свой нос, куда не надо, а то можешь быстро его лишиться!

— О, я уже юноша! Быстро расту, — обескураженно проговорил Саймон, не ожидавший такой жесткой отповеди на вполне, как ему казалось, безобидный вопрос.

— Но до мужчины тебе еще — как до самой дальней звезды на небе! — уже чуть тише, но все же довольно резко отозвалась Уна.

— Твоя доброта так воодушевляет, что мне сейчас действительно хотелось бы быть у самых дальних звезд, лишь бы подальше от тебя! — парировал Саймон.

Уна хотела ответить что-то колкое, судя по ее кривой ухмылке, но Саймон опередил вопросом:

— Откуда ты знаешь, что это Лесной народ?

Уна и Ульф одновременно вздохнули, после чего девушка отмахнулась от назойливых расспросов эндорца жестом, который легко читался как «Отвали!», но Ульф, метнув взгляд воспаленных глаз на сестру, коротко попросил:

— Расскажи ему. Это важно и для него.

— Он все равно не поверит! — с раздражением возразила Уна, но бородач молча смотрел на свою сестру, не отводя тусклых от усталости глаз, и та сдалась.

— Говорить буду быстро, повторять ничего не стану. Чего не поймешь — твои проблемы.

— Много лет назад, — начала она, — когда империи еще не вступили в войну, люди стали завоевывать все больше и больше территорий, уничтожая другие расы одну за одной. Кого-то за место, где они жили, кого-то просто так. Людей объединяли тем, что рассказывали, как та или иная раса вероломно нападала первой и становилась угрозой, что почти всегда было далеко от правды, но многим и вовсе было достаточно того, что они не похожи на нас. Войны и откровенные бойни были тут и там, но люди были в большинстве, да и умение договариваться то с одной, то с другой расой, чтобы истребить третью тоже сыграло свою роль. А потом… — она на мгновенье запнулась, — потом верные союзники были преданы и разбиты. Саенды, монсены и кугмары выжили за счет своей недосягаемости. Пески, огромные горы и болота сыграли им на руку, поэтому мы до сих пор с ними сосуществуем, а об остальных разве что в сказках можно услышать, да и то совсем уж редко.

— Но лесных жителей, судя по всему, не истребили совсем? — неосторожно перебил девушку Саймон, за что тут же поплатился:

— Просто заткнись и слушай, малец, — окинула его холодным взглядом Уна.

— Ну вот, снова малец… — вздохнув, негромко пробурчал Саймон.

— Многие бежали от людей, прятались, где могли, но тут и там их находили и добивали. Именно тогда все, кто еще остался жив, решили, что единственный способ выжить — это не война, а исход. Но уйти они могли лишь в одно место, далеко на север… Раньше поговаривали, что многие мирные жители их пропускали и даже помогали чем могли, поэтому даже из Шифлиса кое-кто смог выбраться и сбежать в…

— В Туманные земли?! «Далеко на север» — это ведь в Туманные земли? Но ведь там лишь смерть! — снова перебил Саймон.

— А ты там был?

— Нет, но…

— Тогда заткнись.

— Да что «заткнись»-то! То «малец», то «заткнись»! Хватит! Я тоже кое-что слышал, слышал байки о разных существах, некоторые из которых даже могли говорить по-человечески, и пользовались этим, чтоб завлекать детишек и пожирать их. Но это ведь просто, чтобы дети не совались лишний раз в лес и не лазали в горы!

— Вот и нет. Все эти сказки передаются еще со времен, когда уничтожались другие расы. Их выставляли злобными, коварными существами и врагами всех людей, хотя большинство уже и забыло, что существовал кто-то, кроме людей да жителей песков, болот и гор, а некоторые так и вовсе не знали никогда, что был кто-то еще. Например, такие балбесы, как ты! — сделав паузу, договорила Уна.

— То есть, они вернулись из Туманных земель? — игнорируя очередное оскорбление, спросил Саймон.

Уна и Ульф переглянулись, тяжело вздохнули, после чего в унисон произнесли:

«Тяжкие испытания выпадут на долю ныне живущих. Войны разгорятся по всей земле, а бывшие хозяева вернутся, чтобы забрать свое. И только два пути будет перед людьми: либо человечество угаснет, и оставшиеся в живых будут прятаться и бояться каждой тени, исчезая, как искры на ветру, либо станет сильнее, справедливее и мудрее, и нынешнее время вскоре будет казаться лишь страшным сном…».

— Это что, предсказание? Что, людей Лесные тв… Лесные жители поработят? — Саймону казалось смешным то, что он услышал, но присутствующие его веселья не разделяли.

— Ты глупый мальчишка! Кто-то снял печать, и Туманные земли теперь меняются, а все, кто там жили, вскоре придут сюда и уж точно не будут рады людям, которые их когда-то изгнали. Лесные жители самые добрые из них и уже довольно давно вернулись в незаселенные людьми леса, но даже они, если почувствуют угрозу, тут же вступят в войну с людьми. И не смей называть тварями тех, кто спас тебе жизнь!

— Да я по-доброму, я вообще-то люблю лесных обитателей, — смущенно произнес Саймон.

— О, богиня Эстрильда, ты так ничего и не понял! Туманные земли по преданию принадлежат Асцелине, которая так и не простила людей за то, что они стали ее забывать. Она заманила в свои сети испуганных, почти истребленных созданий, в сердцах которых был лишь страх и злость на тех, кто ни за что нападал на них, загоняя, как на охоте. Со временем, она лишь разжигала ненависть у поколения за поколением всех проживающих в Туманных землях, а теперь они готовы вернуться и забрать свое. Те, кого загнали, как скот, много лет назад, теперь сами станут охотниками. Лесные жители похожи внешне на многих зверей, но они очень добры и справедливы, поэтому они давно ушли из Туманных земель, а те, кто там остался… Сейчас их можно сравнить лишь с темносами. Никто не знает, кто именно там выжил, но пророчество скоро исполнится, а значит, нужно готовиться к худшему.

Саймон обдумывал то, что услышал. В голове кружились, путались и никак не хотели выстроиться в логическую цепочку пугающие мысли о том, что скоро людей придут истреблять какие-то враждебно настроенные существа. Это будет их месть за то, что их чуть не уничтожили и согнали с их земель много лет назад. И ознаменуют это страшные войны. Придут существа из Туманных земель, где непонятно кто снял непонятно с чего непонятно какую печать, и теперь там какие-то изменения… Н-да.

— Сильно же вас, видимо, били, друзья… — почесав в затылке, сделал вывод эндорец, за что был удостоен надменного женского взгляда. Но Ульф был настроен менее враждебно и решил рассказать ему чуть больше, несмотря на возражения сестры.

— Пойми, Саймон, никто толком не знает, что произошло, и кто выжил в Туманных землях помимо лесного народа, который очень многообразен, но сам по себе очень мирный. Хотя, — немного помолчав, добавил Ульф, — как и сказала Уна, если снова почувствуют угрозу со стороны людей, вступят в бой, не задумываясь. Да. Но есть на белом свете вещи, которые помогают людям. Вещи, наделенные силой. Силой, которая когда-то и создала Туманные земли. Магические вещи… — Ульф говорил отрывисто, запинался, задыхаясь от слабости, но не останавливался:

— Существует пергамент, в котором появляются знаки и картины будущего, но он был разделен на две части, одна из которых у нашего господина в Холунде, а вторая, по слухам, где-то в южных землях Рейвуда.

— Мы отправились за ней по Срединному морю на двух кораблях, — вновь вступила Уна, — но нас постигла неудача, корабли были уничтожены, и мы смогли кое-как добраться до Андалиона, который совсем в другой стороне. Из отряда выжили лишь мы с братом. — она сделала паузу. — Теперь только мы. Еще один наш соратник погиб в этом проклятом Рейвуде! — Чуть помолчав, Уна добавила:

— Мы должны найти вторую часть пергамента, чтобы знать, что нас ждет, и чем закончится война.

Саймон уже открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, но в это мгновенье лесные дебри расступились, и тропинка сходу влилась в довольно широкую и утоптанную дорогу. Не теряя времени на раздумья, беглецы перешли, наконец, на рысь и резво двинулись на юг, вновь проклиная себя за то, что не расспросили толком Дедрика.

Саймон сосредоточенно молчал, припоминая сказки о «негорящих рукописях», которые способны подчинять людей, об «оживающих картинах», которые манили своей красотой и запирали людей в себе, превращая в часть пейзажа. О магических шарах, в которых человек может увидеть часть своей судьбы и многом другом. Но яснее всего ему припомнилось предание о мече, который становится частью хозяина и может даже подчинить волю человека, если тот слишком слаб духовно и физически.

Взгляд Саймона то и дело обращался к рукоятке меча, подаренного ему Отаном. Оружие неожиданно превратилось в нечто, таившее в себе неясную, но ощутимую угрозу для владельца. «Но не мог же Отан, в самом деле, дать мне такой меч, который… да ну, что это за чушь… не может такого быть…». Тень сомнения омрачила открытое и жизнерадостное лицо юноши, и он погрузился в задумчивость.

Между тем солнце уходило за горизонт, а вместе с ним и силы Ульфа. Как бы ни был силен рыжий бородач, но множество ранений, потеря крови и усталость сделали свое черное дело, и на одном из поворотов Ульф потерял сознание и стал валиться с лошади. Саймон, ехавший рядом, успел поддержать его соскальзывающее тело. Подоспевшая Уна помогла пересадить брата на лошадь к Саймону, и, передав ему поводья лошади Ульфа, вновь умчалась вперед, зорко высматривая возможную опасность.

Движение маленького отряда несколько замедлилось, но с последним лучом заходящего солнца они подъехали к развилке. Одна из дорог уходила в глухие поля, другая вела к какому-то селению: вдалеке виднелись огоньки факелов, слышались голоса людей. Обменявшись понимающими взглядами, Уна и Саймон направили лошадей к людям — Ульфу нужна была помощь.

На въезде в селение стояли два стражника в доспехах. Стражники охраняют деревню?! Небывалый случай! По-видимому, в настоящее время в этой забытой богинями деревеньке находилась какая-то знатная персона, а это всегда означает только одно — жди беды. Однако выбора у путников не было — Ульф не приходил в сознание, лоб его покрылся испариной, а мертвенная бледность лица была видна даже в густых сумерках.

Приблизившись ровно настолько, чтобы ее могли услышать, Уна крикнула стражникам, что им нужна помощь, а послал их господин Дедрик.

Стражники чуть замешкались, но, посовещавшись, отошли от дороги и молча указали на богатый особняк, стоящий в некотором отдалении от деревенских домов.

— Идите прямо туда, не сворачивайте. Там помогут раненому, — донесся голос из-под шлема стражника, больше походившего на величественную статую с факелом.

Что ж, не сворачивать, так не сворачивать. Сказать по правде, силы путников были уже на исходе, и выбирать не приходилось. Оставалось только надеяться, что на сей раз, судьба будет к ним более благосклонной.

Указанный стражниками особняк несколько уступал в пышности тому, в котором совсем недавно Саймона пытались потчевать человечиной, но все же выглядел довольно богато и внушительно, и было понятно, что принадлежит он человеку состоятельному.

Как только они въехали в распахнутые ворота, стража подхватила почти бездыханное тело Ульфа и унесла в дом. Саймон приметил, что они выполняют распоряжения, которые негромко отдает им человек, стоящий в дверях дома.

— Рада вас приветствовать в лучшем Доме Азарта к востоку от Срединного моря. Прошу, проходите, — раздался звучный женский голос.

Приблизившись, Саймон и Уна смогли рассмотреть, что голос принадлежал даме средних лет, с лицом, будто высеченным из дорогого камня. Идеально правильные черты лица приковывали внимание: высокие скулы, прямой нос, четко очерченный овал лица, на котором сияла приветливая улыбка. Улыбка отчего-то казалось неестественной, как будто надетой на лицо, как маска, но при этом не отталкивала, и хотелось улыбнуться в ответ. Одета дама была в черное платье в пол, начинающееся от самого подбородка и скрывающее фигуру от посторонних глаз.

Приметив, куда унесли Ульфа, Уна сделала было движение в ту сторону, но алебарда одного из стражников тут же преградила ей путь.

— Прошу вас успокоиться, с вашим товарищем ничего не случится. Не мешайте лекарю.

— Это мой брат и я хочу быть с ним! — процедила сквозь зубы Уна, а Саймон молчал и с подозрением осматривал убранство помещения, наученный горьким опытом, что очень богатый дом вполне может оказаться пристанищем людей, как минимум, недобрых.

— Как только ему окажут помощь, вы сможете его навестить. Однако снадобья и услуги лекаря, как вы понимаете, стоят денег, не так ли? — при этих словах дама в черном прямо и испытующе взглянула в глаза Уны, интуитивно угадав в ней лидера.

Это сообщение должно было бы взволновать путников, у которых не было ни гроша, но именно в этот момент у них будто отлегло от сердца. Если требуют оплаты услуг, значит это обычные люди, а не изуверы, которые бесплатно подливают вина, якобы по добросердечию, потом бесплатно угощают прекрасным обедом, как выясняется, с человечиной, и все это для того, чтобы потешить свою больную голову.

— У нас не очень много денег, но зато мой меч… — Саймон не успел обнажить оружие, как острие алебарды тут же оказалось у его шеи.

— Тише-тише, оружие у нас доставать запрещено, прошу снять ножны, не доставая оружия и передать мне, а после я провожу вас к хозяину дома, где вы уже будете договариваться.

Уна и Саймон отдали свое оружие, понимая, что диктовать условия в данной ситуации по меньшей мере глупо, а, возможно, и опасно, и остается лишь уповать на удачу.

Вслед за женщиной они поднялись на второй этаж и вошли в большую комнату, где перед камином расхаживал, явно нервничая, мужчина средних лет.

— Господин Кэйсер, у нас новые желающие, — доложила дама.

«Желающие» невольно переглянулись, предчувствуя недоброе.

— Ну, наконец-то, слава всем богиням, я уж думал, участников не хватит, все-таки негоже стражников ставить — отпугивают, знаете ли… а вы… — мужчина с грустью посмотрел на своих гостей и слегка поморщился, — а вы не из знати, да?

— Мы рады вас приветствовать в этот чудесный вечер, господин Кэйсер, и надеемся на ваше радушие, — заговорил Саймон, после чего неловко поклонился, незаметно пихнув локтем Уну, чтобы та не стояла истуканом, — видите ли, господин Кэйсер, наш товарищ в ужасном состоянии, и мы надеемся, что в вашем гостеприимном доме ему смогут помочь, а мы, в свою очередь, конечно же, заплатим вам и будем молить для вас милости богинь до конца наших дней, прославляя ваше чудесное имя!

Саймон разразился этой тирадой неожиданно для себя самого, как будто неведомая сила управляла его разумом. Он вспомнил, как Отан учил его этикету и старался хотя бы внешне уподобиться аристократу, чтобы понравиться хозяину дома, который и в самом деле начал им улыбаться.

— Что ж, вы не аристократы, но и не простаки, это превосходно! Надеюсь, вы по достоинству оцените наши развлечения!

При слове «развлечения» Саймон невольно вздрогнул и вновь попытался отогнать волну тревоги.

— Прошу вас показать содержимое ваших сумок, чтобы мы удостоверились, что у вас нет при себе другого оружия.

Уна и Саймон послушно показали свои вещи, и Кэйсер обратил внимание на книгу, в которой была написана лишь пара строк. Самая первая запись, которую Саймон сделал еще в Эндории.

— Можете оставить личные вещи при себе, а вот оружие сможете забрать только после того, как покинете мои стены, — тоном, не терпящим возражений, проговорил хозяин дома. В этот момент в комнату вошел один из стражников. Он подошел к своему господину и, не снимая шлема, что-то прошептал. Кэйсер удовлетворенно кивнул головой в ответ на услышанное и, обращаясь к своим новым гостям, произнес:

— Думаю, вас порадует весть о том, что ваш товарищ будет жить. — и после небольшой паузы добавил:

— Если, конечно, обеспечить ему надлежащий уход.

Лицо Уны просияло, но в следующее мгновение вновь стало непроницаемым.

— А теперь, пожалуй, обсудим плату за этот самый уход, — продолжал Кэйсер, потирая руки.

Саймон только сейчас заметил, что кисти его рук были сплошь в шрамах, а двух пальцев не хватало. Шрамы были как от сильных ожогов, так и от порезов. «Что же с ним случилось?» — сочувственно подумал Саймон.

— Все, что вам нужно будет сделать — это сыграть со мной и моими друзьями в игру. — он сделал театральную паузу. — Составите нам компанию?

— Прошу прощения, господин Кэйсер, правильно ли я понимаю, что мы сыграем с вами, а взамен вы вылечите нашего товарища? — с легким поклоном учтиво произнес Саймон.

— Да, даю слово семьи Вольфрам! Вы дарите мне хороший вечер, а я дарю жизнь вашему спутнику!

Имя семьи резануло слух как Уне, так и Саймону, но оба постарались не подать виду, надеясь, что Вилфрид является единственным сумасшедшим в своей семье.

— Будем считать, что ваше молчание — это знак согласия, а теперь прошу вас переодеться. И — да, вот еще что. Я представлю вас знатью из Андалиона, которая устала от театров, книг и прочей ерунды и хочет острых ощущений. Постарайтесь поменьше говорить, и все пройдет как по маслу.

Дама в черном взяла под руку Уну и буквально потащила ее за собой, а Кэйсер, в свою очередь, махнул рукой, и из дальнего угла появилась девушка, которая тут же побежала к огромному гардеробу, но Кэйсер грубо ее остановил и дал пощечину, да так сильно, что та не устояла на ногах. Саймон рефлекторно дернулся, но стражник тут же приставил алебарду к его груди, преграждая путь.

— Сколько раз объяснять, я только взмахнул рукой, а значит, нужно сначала выйти на свет и спросить, что нужно! — грозно прогремел его голос.

— Простите, я подумала, что должна как можно скорее достать одежду для… — пролепетала девушка.

Не успела она договорить, как удар дорогого сапога пришелся ей прямо в живот, да так сильно, что она начала задыхаться.

— Твое дело не думать, а делать то, что велят!

— Хватит! Хватит, прошу вас, — Саймон смотрел на беспомощную девушку и чувствовал, что должен что-то сделать, но стражник перед ним только и ждал, чтобы проучить гостя, а его оружие уже было у шеи, да и второй стражник зашел в покои и молча встал за спиной эндорца.

Девушка потрясенно смотрела на Саймона. Было понятно без слов, что впервые в жизни кто-то заступился за нее, а вот удары ее уже не удивляли.

— Принеси одежду нашему гостю, — спокойно произнес Кэйсер, после чего повернулся к юноше и приказал стражникам убрать оружие. Вернувшись к камину, он протянул руки к огню, и пожаловался:

— Ах, в наше время так сложно найти хорошую прислугу, знаете ли, всех приходится обучать, никто не понимает, как должно себя вести… — Кэйсер резко повернулся, и Саймон увидел, как исказились черты его лица, а в уголках рта появился белый налет. От плаксивого тона не осталось и намека, он буквально прорычал:

— Знай и ты свое место! Еще одна такая выходка, и я убью тебя, твою подружку и раненого, не посмотрю, что вы мои гости. Мой дом — мои правила!

Оторопев от того, что начинают сбываться самые страшные предположения, Саймон молча смотрел на него, не произнося ни звука.

— Вы ведь те самые счастливчики, сбежавшие от моего сумасшедшего братца? Достойно уважения. Это, кажется, удавалось сделать лишь паре человек за все время…

Кэйсер подошел к Саймону вплотную, и, глядя прямо в глаза, произнес:

— Видишь ли, мне плевать на дела Вилфрида. Будешь хорошо себя вести и не возникать — мы вылечим твоего друга, да еще и одежду получишь в придачу, о которой мог бы только мечтать. После вас ее никто носить не станет. Но если ты и твоя подружка сделаете хоть что-то не так, я брошу вас в тюрьму, а потом отдам Вилфриду, и посмотрим, что он с вами сделает. — Он повернулся и вышел за дверь.

Девушка, подавая Саймону одежду, тихонько прошептала «спасибо», но эндорец так и не понял за что, ведь он никак ей не помог, и из-за этого было тяжело и муторно на душе. Он взглянул на двух стражников, оставшихся в комнате, и, наконец, задал самый главный вопрос, который почему-то не пришел ему в голову раньше:

— Во что нужно будет играть?

— У нашего господина богатая фантазия, но главное всегда — это азарт! Вообще, помалкивай и играй, не мешая другим, а иначе… — стражник провел большим пальцем по толстой шее.

Одевшись в то, что предложил ему хозяин дома: дорогую шелковую рубашку с пышными манжетами, будто сшитую на него, роскошный парчовый жилет, расшитый алмазными узорами, с позолоченными пуговицами, Саймон вышел в коридор, где его уже ждали Кэйсер и Уна, настолько преобразившаяся, что он не сразу ее узнал. Багряно-красное пышное платье в пол, из-под которого выглядывали такого же цвета туфли, выгодно обрисовывало ее тонкий стан. Орнамент платья был золотистым, и шел по всему наряду, от лифа до подола. Это роскошное платье украшали декольте на груди и вырез на спине, впрочем, не настолько глубокие, чтобы быть неприличными, но достаточные для того, чтобы открыть красивую форму груди и стройную спину.

Саймон аж рот раскрыл, превратившись на мгновенье в деревенского паренька, каким он и был до недавнего времени, смешно контрастируя выражением лица с одеждой истинного лорда.

— Ссадины на лице дамы мы немного замазали, а ваши объясним тем, что вы любите подебоширить да подраться с простым людом, — начал Кэйсер. — И запомните главное: в наших играх самое важное — это азарт. Если вы будете молча следовать правилам, то ваш друг выживет, но стоит вам выразить свое недовольство, умрете и он, и вы! — взгляд Кэйсера остановился на Саймоне в ожидании ответа, но тот лишь кивнул, не сумев скрыть презрения во взгляде, вспомнив избиение девушки-служанки.

— И еще одно. Ваши номера шесть и семь, и наденьте эти маски, — он протянул им две маски, закрывающие две трети лица, с прорезями для глаз, после чего добавил:

— Никто не знает, кто находится в комнате, так людям проще расслабиться.

Они спустились на первый этаж и, пройдя за лестницу, попали в небольшое помещение, где их уже ожидали четверо богато одетых особ. Три кавалера и одна дама вместо приветствия возмутились, что им надоело ждать, но Кэйсер остановил их жестом руки, поднятой вверх.

Когда Саймон и Уна присоединились к присутствующим, Кэйсер широко улыбаясь, воскликнул:

— Дамы и господа, рад сообщить, что мы готовы приступать! Имею честь представить наши последние номера: шесть — дама из Андалиона и семь — ее кавалер из того же дружественного нам королевства. Прошу вас подойти к столу, сегодня нас ждет нечто новенькое.

В центре комнаты стоял стол, на котором было установлено что-то громоздкое, накрытое легкой шелковой тканью. Как только каждый занял место, которое пожелал, Кэйсер легким взмахом рук сдернул покрывало. Взору присутствующих предстала конструкция, похожая на резак для отсечения голов, но в миниатюре и сразу с шестью небольшими отверстиями, по одному перед каждым из присутствующих.

— Прошу, поместите свои пальцы в отверстия… — Кэйсер, как и подобает ключевой фигуре, управляющей игрой, выдержал паузу, затем достал небольшой ножик и, продемонстрировав его всем присутствующим, поднес к многочисленным веревкам, которые были привязаны к крючкам, торчащим из стола, и вели к лезвиям. Чуть прокашлявшись, он продолжил:

— Здесь двенадцать веревок, и лишь две из них ведут к лезвиям, которые могут лишить вас пальца. Никто не знает, какая именно веревка ведет к лезвиям, а какая просто натянута. Пальцы, разумеется, убирать нельзя. Итак, господа, двое из вас сегодня лишатся своих пальчиков. Кто же это будет?

— Да начинайте уже! — раздался нетерпеливый голос из-под чьей-то маски.

Саймон и Уна осматривали все это с ужасом, понимая, что предчувствия их не обманули, и они опять попали в обиталище сумасшедших, и вряд ли выбраться будет проще, чем в первый раз. Но вот остальные участники игры были крайне возбуждены и не могли усидеть на своих местах, а лихорадочный блеск глаз был виден даже под масками.

«Сколько же в этом королевстве ненормальных», — успел подумать Саймон, и в этот момент резким движением руки организатор этого безумного развлечения перерезал первую веревку.

Руки у Саймона и Уны дрогнули, но пальцы они не убрали. Они сидели рядом и переглядывались, зная, что обязаны играть, чтобы спасти Ульфа, а вот остальные, кажется, все больше входили в раж и буквально визжали от возбуждения, умоляя скорее перерезать следующую веревку.

— Тише, тише, господа и дамы! Прочувствуйте этот момент, как кровь закипает в вас и дает энергию! Ах, насколько же это приятно, станьте же чуточку счастливее…

Вторая и третья веревка были перерезаны, но результата, по-прежнему, не было. С каждым взмахом ножа Саймону становилось все хуже и хуже, а Уна будто застыла, глядя в одну точку. Только сейчас до юноши дошло, что это было ее защитной реакцией в безвыходных положениях, вот почему она так выглядела, когда он увидел ее в первый раз в доме и во второй раз — в повозке. Его собственную защитную реакцию можно было определить как «бей — беги», но сейчас это было неосуществимо, и он начинал терять голову, ерзая на стуле, будто сидел на иголках.

Вот уже и пятая веревка была перерезана, а все пальцы были на своих местах. Саймон озирался по сторонам, будто стены могли подсказать ему выход из сложившейся ситуации. Неожиданно Уна крепко взяла его за руку, и это так удивило Саймона, что он в мгновение успокоился, не очень понимая, что происходит. Уна вышла из своего «ступора» и молча смотрела ему в глаза.

«Какие же у нее красивые глаза», — неожиданно подумал Саймон, но в этот момент была перерезана шестая веревка, и одно из лезвий резко опустилось, отрубив один из пальцев почти у основания. Палец принадлежал одному из гостей, который громко визжал, пытаясь остановить кровь, но крик боли смешивался с радостным смехом. Кэйсер подозвал из-за двери лекаря, который увел раненого, а остальные с упоением ожидали, когда будут перерезаны оставшиеся веревки.

— Кажется, один победитель у нас есть. Что же, пора выявить еще одного! — с радостью произнес Кэйсер и перерезал очередную веревку, но ничего не произошло.

— Шансов все меньше и меньше, какое же из лезвий упадет…

Следующая веревка перерезана. Рука Уны с каждым разом все крепче и крепче сжимала руку Саймона. Он понимал, что она тоже боится, как и он, но не может подвести своего брата. «Жизнь хорошего человека против твоего жалкого пальца. Соберись, тряпка…» — как мог, настраивал себя Саймон. И это помогало. В какой-то момент он понял, что готов выдержать это испытание, ради того, чтобы Ульф, добрый, рыжебородый Ульф жил.

Когда осталось лишь две веревки, наступила тишина. Все взгляды были прикованы к маленькому ножичку, едва выглядывающему из руки Кэйсера. А тот, в свою очередь, театрально взмахнув рукой вокруг головы, резко разрезал обе. Ни одно из лезвий не упало. Все молча смотрели на них, будто ожидая, что вот-вот одно из лезвий проскользнет вниз, но секунды шли, а ничего не менялось. Кэйсер просто взревел от ярости:

— Кто привязывал веревки?! Кто настолько глуп, что не способен выполнить простейшую задачу?

Саймон молил всех богинь, чтобы это не была та девушка, которой и так сегодня досталось, а хозяин дома уже вылетел за дверь. Наконец послышались удары: били, судя по всему, одного из стражников. Спустя несколько мгновений шум стих, и Кэйсер вернулся с разбитым кулаком, из которого текла кровь.

— Прошу простить меня за эту оплошность, господа, я должен был проверить, но не хотелось знать все наперед, вы же понимаете.

Господа сидели понурые и разочарованные. Их азартом были одновременно страх боли и ее ожидание. Их удовлетворением, их победой было бы, если бы лезвие отсекло именно их палец.

— Прошу вас не отчаиваться, господа! На сегодня у нас запланировано еще одно мероприятие, которое уж точно удовлетворит ваши ожидания! Прошу вас пройти в следующую комнату, — суетливо распоряжался Кэйсер.

Пятеро участников двинулись в указанное хозяином соседнее помещение. Когда Саймон, замыкавший процессию, поравнялся с Кэйсером, тот тихо прошептал ему:

— Просто получайте удовольствие, расслабьтесь и поддайтесь искушению той страсти, которая вас переполнит. Вы не знаете, что будет, от вас ничего не зависит, но при этом вы полноценный участник процесса, да какого! — с искренним восторгом вещал Кэйсер.

— Не забудьте о своем обещании, когда это закончится, господин Кэйсер, — сухо напомнил Саймон.

В комнате, в которую они проследовали, стоял небольшой круглый стол, а на нем лежали несколько карт, похожих на игральные, тальей наружу.

— Прошу вас, господа, каждому из вас необходимо взять карту, чтобы узнать свою роль.

Повторять не пришлось. Трое аристократов, жаждущие продолжения, подскочили к столу и схватили свои карты. Взяли карты и Саймон с Уной. Развернув карту лицевой стороной, Саймон увидел изображение волка, из пасти которого текла кровь.

— Прошу, покажите свои карты! — потребовал Кэйсер.

Как выяснилось, карты не отличались разнообразием: на всех были изображены волки, отличие было лишь в количестве крови на мордах хищников. Уна угрюмо смотрела на свою карту, и на ее лице проступало знакомое выражение отрешенности.

— Ну же, мадам, у вас в Андалионе все настолько медлительные? — раздался нетерпеливый женский голос.

Уна повернула карту, продемонстрировав всем присутствующим изображение. Это был мертвый олень, раздираемый волками.

— Да у нас есть победительница! Что ж, прошу вас, присаживайтесь, — Кэйсер махнул рукой в сторону стоящего в отдалении стула.

Уна неуверенно подошла и села, ожидая недоброе. Хозяин дома ловко зафиксировал ее руки и ноги небольшими оковами, а затем подошел к стене и стал крутить едва заметный рычаг. С потолка начал спускаться арбалет, привязанный на веревки. Оружие было заряжено и смотрело в сторону стула. Рычажков оказалось несколько, и когда хозяин дома закончил свои нехитрые манипуляции, то передняя часть арбалета покачивалась верх-вниз так, что стрела смотрела то на ступни Уны, то в ее глаза…Небольшая веревочка спускалась от спускового крючка оружия почти до самого пола.

— Что ж, думаю, не стоит объяснять, в чем интерес данной конструкции, причем, заметьте, голова не закреплена и можно увернуться в последний момент!

«А от попадания в грудь или живот, значит, уворачиваться не надо…» — мелькнуло в голове Саймона.

— Карты в ваших руках — это очередность выстрелов. Чем больше крови в пасти вашего волка, тем раньше ваше право выстрелить. Но заметьте, я буду постоянно менять скорость покачивания арбалета, а это означает, что неизвестно, куда вонзится стрела: можно покалечить, а можно и убить.

Глаза Уны были печальны, но полны решимости, а вот глаза Кэйсера выражали недовольство тем, что первый выстрел будет за Саймоном, который стоял в нерешительности, в то время как остальные участники нетерпеливо переминались с ноги на ногу, облизывая губы и потирая руки. Саймона поразило, что все они были не прочь оказаться на месте Уны и откровенно ей завидовали.

Саймон медленно подошел к веревке и остановился, не зная, что ему делать… «Никто не примчится на помощь, все только в моих руках, я сам должен сделать выбор, должен найти выход…»

— Давай, малец, неужели ты не понял, что должен сделать? — раздался голос Уны, который хоть и был по обыкновению насмешливым, но все же немного дрогнул.

— Я знаю, что я должен сделать…

Саймон резко подпрыгнул и схватил арбалет, сорвав его с веревок, после чего наставил его на Кэйсера:

— Немедленно освободи ее!

— Это что, часть игры? — поинтересовался один из присутствующих, и был послан Саймоном к темносам.

Кэйсер не спеша освободил Уну, которая тут же зашла за спину эндорца. Хозяин дома на удивление спокойно, с некоторой даже грустью в голосе произнес:

— Ты испортил хороший вечер… м-да. У тебя всего один заряд, и даже взяв меня в заложники, далеко ты не уйдешь. Уверен, мой брат Вилфрид будет рад встрече с вами, сомневаюсь, правда, что ваш раненый друг, в свете последних событий, доживет до этой встречи. Звучала эта фраза угрожающе, но Саймон думал, что контролирует ситуацию. Он не учел одного: присутствующие были не просто азартны — они не боялись боли, они ее жаждали. Разобравшись, что к чему, все трое пошли ровной шеренгой на Саймона, споря, в кого именно из них он выстрелит.

В этот момент юноша понял, что план он не продумал, и нужно принимать бой, но в ту же секунду в глазах потемнело, и он грохнулся на пол лицом вниз, а последним звуком, который он услышал, был отвратительный хруст в районе переносицы…

Глава 23. Побег

Голова гудела так, будто по ней били кузнечным молотом. Не хотелось открывать глаза, не было сил шевелиться, ни о чем не хотелось думать. И все же одна мысль неотступно вертелась в больном мозгу: «Зачем я покинул свою деревню? Так хорошо, тепло и уютно было в доме Отана! Этот мир, кажется, не создан для веселья… По крайне мере, для нормального человека. Может, стоит вернуться? Но есть ли у меня этот шанс?»

Саймон с усилием разлепил тяжелые веки. Он был в тюремной камере. Из глубины коридора сквозь дверь из толстых железных прутьев пробивался свет от факела. Немного повернув голову, он увидел Уну. Девушка сидела, прислонившись к стене, и, кажется, дремала. На ее чумазом лице отчетливо виднелись светлые дорожки — следы слез. Они текли, не переставая, девушка не утирала их, застыв в оцепенении. В ее руке был зажат кусок ткани, пропитанный кровью. «На ней самой, кажется, новых ран не появилось, тогда чья эта кровь?.. И что с Ульфом? Что случилось в той комнате? Ничего не помню с того момента, как схватил арбалет. Неужели потерял сознание от напряжения?..» Вопросы роились в голове Саймона, и он был этому даже рад: столько уже ему перепало ударов по голове, что вполне можно было утратить способность мыслить. «Да уж, мыслитель, — тут же горько подумалось ему, — немного же ты надумал, если сидишь в тюремном подземелье…»

Он приподнялся на локтях и, подтянувшись, попытался сесть, прислонившись спиной к стене. Но едва он приложил голову к стене, его пронзила боль. Ощупав затылок, Саймон обнаружил там довольно глубокую рану, и, значит, его ударили сзади по голове, да так что он вырубился. Кто же это мог быть? Стоп. Позади него стояла только … Уна?! Он неосмотрительно резко дернул головой, и вновь его пронзила боль, теперь уже в области носа. Вспомнился мерзкий хруст, когда он рухнул ничком. Ощупав нос, он понял, что тот сломан, но крови на лице не было. Его взгляд вернулся к девушке. Так вот чьей кровью был пропитан лоскут в ее руке! «Она вырубила меня. Зачем? Потом ухаживала. Сколько же прошло времени?..»

В этот момент живот Саймона заурчал так, что эхо разнеслось по коридору, а Уна открыла глаза и уставилась на виновато улыбающегося эндорца.

— Ты еще и смеешься! — Уна с размаху влепила Саймону пощечину, чего тот совсем не ожидал. — Ты убил моего брата. Почему ты не мог просто следовать правилам?! — девушка задыхалась то ли от гнева, то ли от слез. Глупая улыбка сползла с лица юноши. Уже несколько раз он был на волосок от смерти, но почему-то именно сейчас чувствовал себя хуже всего и был в полном смятении.

— Я…я…

— Что «я»? Я, я… — устало произнесла Уна.

— Послушай, — Саймон взял себя в руки, но взгляд все же отвел в сторону, — если бы я не схватил арбалет, ты погибла бы! Разве не так? И даже если бы Ульфа на самом деле вылечили, думаешь, он смог бы жить с тем, что ты за него умерла? А ты бы поручилась за то, что нас не отдали бы Вилфриду в подарок? Я так в этом почти уверен. Вот о чем сейчас стоит беспокоиться! Расскажи, что произошло.

— Они пошли стеной, и стало ясно, что нам не выбраться. Я подумала, что если вырублю тебя, то все можно будет исправить. Я опять села бы в это проклятое кресло, а тебя с Ульфом подлечили бы…Ты выстрелил, когда я тебя ударила, и попал в бедро той женщине в маске. Слышал бы ты, каким отвратительным хохотом разразились эти нелюди! Но вот Кэйсеру все это не понравилось, и он приказал бросить нас в камеру. В поместье к Вилфриду отправлен голубь с радостной вестью, что его беглецы нашлись. Так что, ждать осталось недолго… Да, а когда нас вели сюда, я слышала, как лекарь говорил Кэйсеру, что Ульфу нужна помощь, но тот лишь отмахнулся, сказав, что если раненый умрет, то пусть так и будет… Вот так. Сейчас уже, наверное, рассвело…

Уна снова оперлась на стену, при этом незаметно спрятав лоскут, которым отирала лицо Саймона от крови, пока он был в беспамятстве, надеясь, что тот его не увидел.

Саймон стал осматривать решетку, надеясь как-нибудь выбраться, но Уна лишь покачала головой: решетка была сделана хорошим мастером. Мысли о том, что нужно найти выход и спасти Ульфа и Уну мешались с воспоминаниями о доме.

— Эх, Отан, старый добрый Отан, чтобы ты сделал, будь на моем месте…

— Что ты сказал? — раздался голос из коридора, и вскоре возле камеры появился незнакомый старик. Это, определенно, был тюремщик. На нем не было доспехов, но черное одеяние из кожи, на фоне которого выделялись ключи, выдавало его.

— Вас это не касается.

— Старался ответить грубо, но обратился на «вы», — улыбнулся старик, не выказав ни малейшего неудовольствия.

Саймон делал вид, что смотрит в пол, а сам прикидывал, сможет ли дотянуться до ключей или хотя бы до самого старика, чтобы подтащить его и…

— Не сможешь. — неожиданно сказал старик. — Я, конечно, не молод, но голова моя еще работает! — говоря это, он потряс в воздухе указательным пальцем, — поэтому до сих пор при работе, — старик резко посерьезнел. — А теперь, будь добр, повтори, что ты сказал.

— Не хочу я быть добрым с рейвудцем, — уперся Саймон.

— Да, слыхал я, что вы вроде как сбежали от Вилфрида и попали сюда. У тебя есть причины ненавидеть наш народ, но поверь, не все здесь такие.

Саймон вспомнил о Дедрике, который их спас, о девушке-служанке…

Повисшую паузу нарушила Уна:

— Скажите, что с моим братом? Вы понимаете, о ком я говорю?

— Да. Его приказали бросить к вам в камеру, но лекарь не торопится, видимо, пытается сделать для него как можно больше, — старик замолчал, подбирая слова, — чудной он у нас, но добрый.

Лицо Уны на миг просветлело, а губы тронула легкая улыбка.

— Я слышал, вы, детишки, рассказывали, что едете якобы от Дедрика из Вольфгангов, именно поэтому вас сюда и привели. А где же вы его повстречали?

Терять было нечего, и Саймон рассказал всю историю, с того момента, как попал в плен к людям Вилфрида.

— Ох, Дедрик, что ж ему не сидится! Видимо, он думал, что с Вилфридом будет меньше людей, да… Эх, так попасться, помоги ему богиня скрыться… — старик покачал седой головой. — А вы, молодежь, не ту дорогу выбрали, надо было вам свернуть в другую сторону, тогда бы приехали к городку, где смогли бы найти помощь. Люди к нам в дом приходят по своему желанию, пусть и занимаются непотребством, тьфу. И Дедрик в эти дела не лезет, даже отправляет, бывает, людей с… — старик помолчал, подыскивая нужное слово, — со странными наклонностями сюда, чтобы и им было лучше, и ему глаза не мозолили. Вас, может, за таких стражники и приняли, да и господин Кэйсер сегодня был на взводе, много кого не было из-за охоты его братца, а он мечтал о веселом вечере, для своих новых… э-мм…игрушек.

— Игрушек?!

— Для него — да…

— Мне этого не понять, — сказал Саймон и облокотился на решетку.

— Да и мне, честно признаться, тоже, но сюда, повторяю, приходят по своему желанию. Даже несколько камер часто бывает нужно для того, чтобы сажать перепивших. Чтобы не мешали. Эх, устал я уже стоять, пора мне. — Старик повернулся и стал удаляться от камеры.

Неожиданно для себя самого Саймон выпалил:

— Отан — мой учитель и друг. Вы ведь пришли потому, что услышали его имя? — Саймон с непонятной надеждой смотрел в спину тюремщика, но тот молчал. — Он очень много путешествовал, исходил все королевства вдоль и поперек, — почти с отчаянием в голосе продолжал Саймон.

— Отан-странник, путешествующий Отан, Отан — бродяга из бродяг, как его только ни называли в свое время… Что с ним с сейчас? — отозвался, наконец, старик.

— Он живет в Эндории, в деревне Элроен, — с облегчением выдохнул Саймон, — у него свой сад, ходит по дому и ворчит…

Смех тюремщика наполнил коридор.

— Ох, я так рад, что у него все отлично, и он почти не изменился, поворчать он всегда любил. — Вопреки ожиданиям, старик вдруг резво зашаркал в сторону выхода, и Саймон услышал, как захлопнулась дверь, ведущая на первый этаж.

— А я-то подумал, что он нам поможет… — по привычке, Саймон хотел почесать в затылке, но ткнулся в рану и скривился от боли. — Да, теперь ни в затылке почесать, ни носом шмыгнуть, как следует, — попытался он шуткой разрядить обстановку, полную мрачных предчувствий.

— Станет он рисковать жизнью ради незнакомцев? — не обратив ни малейшего внимания на его неуклюжие попытки развеселить ее, задумчиво произнесла Уна. — Ты сам бы стал?

Саймон не ответил и прислонился щекой к холодной стене, надеясь хоть как-то усмирить пульсирующую боль в висках. — Любому везению рано или поздно приходит конец. Видимо, мы исчерпали отпущенное на нашу долю, — проговорил он, глядя в потолок.

— Серьезно? Ты считаешь, что везучие люди попадают в такие кошмарные передряги? — насмешливо проговорила Уна. Весть о том, что с ее братом может быть все не так плохо, заметно оживила ее. — Да у тебя, малец, совсем голова перестала работать!

— Я даже знаю, кто приложил к этому руку, — с усмешкой парировал Саймон, пытаясь укорить Уну, но та будто и не услышала.

— Отчаяние приведет к смирению, и ты перестанешь бороться, а как только это случится — считай, что ты уже мертв, — твердо проговорила она.

Саймону стало неловко оттого, что хрупкая девушка не теряет надежду, в то время как он совсем пал духом. Он поднялся на ноги и снова принялся осматривать прутья и всю камеру, в надежде обнаружить хоть что-то, что можно использовать для освобождения из этих застенков. Но поиски были тщетны.

Неожиданно послышался скрип входной двери, и раздались знакомые шаркающие шаги старика-тюремщика. Приблизившись к камере, он загремел ключами, открывая замок, и громко зашептал:

— Через деревню везут заключенных, начальник стражи — мой друг, он заменит их на вас, а тем дадут сбежать, будто это вы. Так вы выиграете время, чтобы отъехать подальше, после чего вас отпустят. Кэйсер спит до обеда, а стражники в это время играют в карты на заднем дворе. Главное, вывести вас так, чтобы не заметили повара и прислуга, если они поднимут шум — все пропало.

— Зачем вы нам помогаете? — с подозрением спросил Саймон, сомневаясь, не ловушка ли это.

— Когда увидишь старика Отана, передай ему привет от друга жителей песков, он поймет, — с улыбкой сказал старик и легонько подтолкнул их вперед.

— Я не уйду без своего брата, — прошептала Уна.

— Он очень плох. Лекарь надежно спрячет его в деревне и окажет нужную помощь. Если потянете его с собой в таком состоянии — он умрет, а так все будут думать, что он ушел вместе с вами.

— Но это мой брат, я не могу бросить его… — почти жалобно проговорила Уна, понимая разумом, что старик прав, но сердце разрывалось от боли и жалости к брату.

— Ты не можешь подвергать его жизнь опасности, девочка. Оставить его на попечение лекаря — это единственный шанс, что он выживет. Так подари ему этот шанс, если ты его, действительно, любишь.

— А могу я…

— Нет, — отрезал старик, догадавшись по просительному тону голоса, о чем пойдет речь, — остаться с ним не получится: скрывать одного — огромная проблема, а двоих или троих?.. Нет, это невозможно.

Коридор за коридором, они осторожно продвигались в полной тишине. Уна выглядела подавленно, на лице ее легко читалось, что она не хочет уходить без брата и ради этого готова всех здесь убить, разнести все в прах, и Саймон серьезно опасался, что в последний момент она решит привести свой план в действие. Ему самому не менее тяжело было оставлять Ульфа, но он понимал, что сейчас это единственно верное решение.

Через окно доносились голоса стражников, которые были в хорошем расположении духа и, к счастью, не собирались расходиться.

Яркое полуденное солнце резануло по глазам, как кинжалом, казалось, будто глаза вырвали из глазниц, а потом как попало запихнули обратно.

Старик-тюремщик шел первым и, услышав приближающиеся шаги, сделал знак затаиться. Все трое так сильно вжались в стену, что повар, мчавшийся по коридору и несший в руках небольшой, но, судя по всему, увесистый бочонок, пролетел рядом, даже не взглянув в их сторону. Но не успели они выдохнуть и двинуться дальше, как отчетливо услышали женский голос, который кого-то отчитывал. И голос этот очень быстро приближался. Старик, шедший впереди, успел шмыгнуть в соседний коридор, Уна спряталась за огромную штору, а вот Саймон, заметавшись в поисках укрытия, ускользнуть не успел… Вздохнув, юноша расправил плечи и повернулся лицом к источнику опасности. Перед ним стояла женщина. Та самая дама в черном, которая встретила их накануне вечером. Глаза ее становились все больше, а их выражение быстро менялось от удивления к возмущению и негодованию. Время будто замедлилось. Саймон видел, как губы женщины размыкаются, готовясь издать крик, на который сбегутся стражники, и побег закончится также быстро, как и начался… И тогда уж точно конец. На него вдруг навалилась огромная усталость, и он прикрыл глаза, ожидая громкого вопля, звона доспехов, ну и всего... Но вместо вопля он услышал глухой удар и стук упавшего тела. Открыв глаза, он увидел распростертое на земле тело дамы в черном, а позади нее — служанку, что принесла ему вчера одежду. Девушка, похоже, сама не поняла, что произошло, и с испугом переводила взгляд то на свою руку, в которой была зажата тяжелая каменная статуэтка, то на тело перед ней. Но уже через мгновенье она в ужасе отбросила статуэтку и убежала.

Встряска помогла: время вернулось к своему нормальному течению, юноша стряхнул смирение безысходности и вновь готов был действовать. Почти одновременно с Уной и стариком-тюремщиком он бросился к телу дамы. Убедившись, что она дышит, ее связали, предусмотрительно закрыв рот кляпом, и оттащили в укромную нишу, задрапированную гобеленом. Лишь после этого присели, чтобы перевести дух и сообразить, что делать дальше.

Наказав не двигаться с места, старик пошел оценить ситуацию. В это время дама в черном пришла в себя и что-то замычала, злобно сверкая глазами. Недолго думая, Уна схватила ее за волосы и вполголоса, с каким-то ужасающим спокойствием проговорила:

— Будешь шуметь, я тебя опять по голове ударю, сильно ударю, а потом перережу горло. Вот так вот — от уха и до уха. — Уна провела пальцем по нежной шее дамы. — Веришь мне? — Выглядела она очень грозно, а говорила убедительно. Женщина закивала головой, перестала мычать и дергаться и лежала смирно, искоса поглядывая то на Уну, то на статуэтку, видимо, определив для себя, кто приложил ее по голове. Уна того и добивалась, стараясь отвести угрозу расправы от девушки, которая так вовремя пришла им на помощь. Уверившись, что дама достаточно напугана, чтобы какое-то время вести себя смирно, Саймон и Уна тут же выбрались из ниши: не хватало еще, чтобы старик вошел сюда и попался на глаза этой мегере — тогда расправы ему не миновать. Пройдя несколько шагов, они столкнулись нос к носу со своим тюремщиком.

— Я договорился, вас будут ждать в сотне шагов за забором. Там небольшая рощица, сейчас там нет никого. Стражник всего один, у входа, это моя забота, он вчера так напился, что сейчас еле на ногах стоит.

— Но что будет с тобой? — спросил Саймон.

— Ведь подозрение падет на тебя? — подхватила Уна.

— Ох, за меня не переживайте, я и не из таких передряг выбирался, как-нибудь уж разберусь.

Неожиданно на плечо Саймону легла чья-то рука, отчего его сердце бешено забилось. Резко обернувшись, он увидел девушку, которая несколько минут назад спасла их от неминуемой гибели. Она держала в руке его сумку, из которой торчал меч в ножнах. По очертаниям сумки было видно, что и книга на месте. Н-да… книга-то, похоже, так и останется чистой, грустно подумал Саймон. Ну вот когда, скажите на милость, писать?! Живым бы остаться. Только и успеваешь от ударов судьбы уворачиваться. И зачем понесло его в это путешествие, сидел бы сейчас у очага и вел беседы с Отаном…

— Вот, возьмите … — вывел его из задумчивости несмелый лепет девушки.

— Спасибо, — только и выговорил Саймон, несколько смутившись от восхищенного взгляда ее сияющих глаз. «Чего это с ней?» — хмуро подумал юноша, вспомнив недавние события, где он никак не смог помочь девушке, когда ее избивали на его глазах.

— Спасибо вам… за ваше доброе сердце… и за сочувствие… — опять несмело пролепетала девушка, — на меня никто никогда даже не смотрел по-человечески, не то что сочувствовать… и я… вы…. Спасибо вам! — она чуть не плакала.

— Не знаю, кто ты, но я сказала, что сама ударила ту даму в черном. Советую придерживаться этой версии, чтобы избежать неприятностей, — не глядя в сторону девушки произнесла Уна, после чего та поклонилась и убежала.

— Хорошая девчушка! Если бы она нам не помогла, всех троих бы повесили, в самом лучшем случае. Ну, теперь за дело, — прошептал старик и пошел по направлению к стражнику, стараясь зайти со спины.

Саймон все еще смотрел вслед удаляющейся девушке, думая о том, как бы ей помочь, но времени на это не было, и Уна потянула его за рукав.

Старик-тюремщик быстро уложил стражника, после чего махнул рукой беглецам и вернулся в дом.

— Надеюсь, он придумал, как объяснить наш побег, — уже в голос сказал Саймон, когда они покинули границы поместья и бегом направились к указанной стариком рощице.

— Старичок непростой, думаю, и правда сможет выкрутиться, но сейчас не до этого, нам нужно убраться подальше.

Они подбежали к повозке, где сидело четверо заключенных, а рядом стояли пятеро стражников, явно нервничающих.

— Наконец-то! Бегом переодеваться и без лишних разговоров! — рявкнул один из стражников, отличающийся лишь шлемом неожиданно красного цвета.

Заключенные, кажется, были крайне воодушевлены тем, что их отпустят, поэтому без лишних слов стали стягивать свои рубахи, косясь на Уну, которой предстояло сменить великолепное платье на тряпье одного из них.

Красный Шлем остановил ближайшего к нему заключенного, сказав, что он может остаться в своей одежде. Другой заключенный тут же заявил:

— Я платье надевать не собираюсь, сами решайте, кто из вас будет бабой.

— Вот и отлично, — сказал главный стражник и щелкнул пальцами. В этот же момент стражники вытащили разговорчивого заключенного из повозки и стали втаптывать его в землю своими тяжелыми сапогами. Затем достали мечи и один за другим воткнули в месиво, несколько назад бывшее телом. Полюбовавшись на плоды своего труда, стражники поволокли тело к реке.

— У кого-то еще есть пожелания? — обвел глазами оставшихся заключенных Красный Шлем. Пожеланий больше ни у кого не было.

Спустя несколько минут трое заключенных уже улепетывали. Сам эндорец переоделся в простую рубашку из грубого холста и просторные штаны и почувствовал себя на мгновение как дома. Уна же переоделась за ближайшими кустами и стояла рядом, глядя на протянутый ей кинжал одного из стражников.

— Твои волосы слишком длинные. Будет лучше, если все будут думать, что у нас в повозке два парня.

Надевая мужскую одежду, Уна была готова к чему-то подобному, и все же это распоряжение застало ее врасплох. Но времени на оплакивание локонов не было, поэтому девушка взяла протянутый ей кинжал и, скрутив волосы в жгут, несколькими сильными движениями отрезала волосы. Оглянувшись по сторонам и выбирая место, куда бы их зашвырнуть, Уна вновь остановила взгляд на поместье, как будто ожидая, что вот сейчас откроются ворота, и появится Ульф со своей неизменно добродушной улыбкой, и они снова будут вместе, и не будет этой проклятой напасти, от которой они должны бежать, как зайцы…

Отряд отправился в путь. Проезжая деревню, они видели, что в ней царит страшный переполох. Беглецы поняли, что заключенных намеренно направили в сторону деревни, чтобы их заметили. Саймон и Уна в последний раз взглянули на поместье, моля богинь, чтобы с Ульфом и теми, кто им помогает, все было бы хорошо…

Следующие два дня они ехали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами. Да и стражники были не особенно разговорчивыми. Красный Шлем перечислил несколько мест, в которых они должны отметиться, и замолчал. Их названия были Саймону незнакомы, но уточнять и переспрашивать он ничего не стал. Так и молчали всю дорогу. Слышны были только скрип колес старой повозки, стук копыт да короткие приказы Красного Шлема во время привалов.

Саймон видел, как страдает Уна, и знал, что все ее мысли обращены к брату, поэтому он, как мог, пытался отвлечь ее, рассказывая истории, которые слышал от Отана. Но девушка была глуха к его рассказам, и он замолчал, погрузившись в размышления, и пытаясь придумать хотя бы несколько фраз для книги. Во время коротких привалов, Саймон уходил в сторонку и записывал то, считал достойным страниц его дневника…

На очередном привале Красный Шлем подошел к нему и попросил прочитать, что тот пишет, впервые за всю дорогу проявив искренний интерес. В другое время Саймона порадовало бы такое неравнодушие к его занятию, но сейчас… сейчас все вызывало подозрения и заставляло опасаться. Кому служат этот Красный Шлем и его солдаты? В чем обвинялись те заключенные, которые бегают сейчас где-то по лесам, отвлекая на себя внимание Вольфрамов? Почему один из них был убит с такой жестокостью? Подобных вопросов было много, и они не давали покоя. И вообще, Саймон старался даже не встречаться взглядом со стражниками из Рейвуда, повстречав здесь так много странных, и откровенно ненормальных людей.

Но Красный Шлем ожидал ответа на свой вопрос, и юноша стал рассказывать. Он начал с того, как ему было скучно в его деревне, и как постепенно в его голове зародилась мечта о путешествии по миру…

Перед глазами Саймона возникли картины его мирной и безбедной жизни: кузница, луга и поля с душистыми стогами сена, в которых так сладко было дремать на солнышке, языки огня в камине Отана, его негромкий, такой родной голос… Ком подступил к горлу, и Саймон понял, что он сейчас разревется, как девчонка. Неимоверным усилием воли, он заставил себя улыбнуться и продолжить рассказ.

Красный Шлем слушал внимательно, не перебивая. А когда Саймон замолчал, коротко резюмировал:

— Если веришь, что где-то солнце ярче, а трава зеленее, чем здесь, то жди разочарований. Присмотрись по пути.

Саймон неопределенно пожал плечами, не сразу поняв, что означает эта фраза начальника их маленького отряда. Однако по пути стал обращать внимание на лица крестьян из проплывающих мимо деревень. Это было чужое королевство, чужой народ, но их лица… На их лицах отражались те же эмоции и чувства, которые он привык видеть в родной деревне: кто-то светился от радости, что природа одарила его богатым урожаем, кто-то печалился, возможно, от неразделенной любви; дети точно так же беззаботно носились по лужам; люди занимались простыми и привычными делами…Жизнь шла своим ходом, как и на его родине… Но если все так, то… Неужели и там, где прошли его детские годы, совершались различные зверства, а он жил, ничего не замечая, сидя у себя в деревне?

Эта мысль не давала покоя юноше, и он не хотел, вернее, боялся узнать ответ.

Несколько раз им встретились патрули воинов Рейвуда, сновавшие тут и там, пресекая вылазки разбойников, коих, к своему удивлению, Саймон ни разу не увидел, что казалось поразительным жителю Эндории, которую разбойники терзали с завидным постоянством уже много лет.

— Завтра в это время вы уже будете свободны, пойдете куда глаза глядят да куда ноги понесут, — на очередном привале заявил Красный Шлем. В голосе его явственно чувствовалось удовлетворение от чувства выполненного долга.

— Куда отправишься? — спросила Уна своего товарища по несчастью.

— Я путешественник, поэтому отправлюсь «куда глаза глядят, и куда ноги понесут». Может, и обо мне тоже когда-нибудь станут говорить: «бродяга из бродяг Саймон»? — невесело усмехнулся Саймон.

Уна молча кивнула головой и вздохнула.

— Но мне хотелось бы, чтобы глаза мои глядели в одну сторону с тобой. Когда на мир надвигается страшная угроза, разве «бродяга из бродяг» может остаться в стороне?

— Ты так и не поверил… — с грустной улыбкой произнесла девушка.

— Поверю, когда буду знать больше, чем теперь, — ответил Саймон, твердо уверенный в том, что не хочет покидать свою спутницу. Они молча смотрели друг на друга, сидя у костра, как вдруг случилось нечто неожиданное.

Воздух рассек арбалетный болт, и один из стражников упал как подкошенный. Второй стражник пережил товарища на несколько мгновений и рухнул навзничь с пробитой головой, успев лишь схватиться за рукоятку меча. Оторопевшие Саймон и Уна во все глаза наблюдали, как из леса выбежали несколько человек и, обнажив мечи, бросились к оставшимся стражникам, которые уже сгруппировались возле Красного Шлема и приняли бой. Пока беглецы соображали, что им предпринять, один из нападавших, пробегая мимо, крикнул, чтобы они спасались, не теряя времени, и прославляли Великого Целителя, посланного богинями.

Красный Шлем лихо размахивал мечом, но силы были неравны, и стражников просто раздавили числом. Все произошло так быстро, что Саймон только и успел выхватить свой меч из ножен, который все это время лежал в телеге, а Уна схватила оружие стражника, поверженного первым.

— Не бойтесь, братья! Мы воины нового порядка, мы те, кто знает о Великом Целителе, появившемся в Эндории. Он лечит скверну и очищает от нее даже души. Верьте, что это не просто слухи, и скоро он придет освободить всех эндорцев, наказав по заслугам всех, кто над нами издевался. А сейчас нужно уходить, патруль может появиться здесь в любое мгновенье!

Саймон ничего не понял, кроме того, что люди перед ним только что убили несколько человек во славу какого-то нового порядка и какого-то лекаря, лечащего от скверны, не факт, что не таким же путем, как и эта оголтелая шайка.

— Мы пойдем своей дорогой, — твердо ответили в один голос Уна и Саймон.

Лица их «освободителей» исказились, после чего один заметил:

— А почему это вы не были связаны?

Не сговариваясь, беглецы ринулась в глубину леса, надеясь только на быстроту и выносливость своих ног. Пробежав достаточно большое расстояние, они поняли, что неизвестные фанатики за ними почему-то не последовали. Саймону это показалось странным, но сейчас было не до логических умозаключений — главное, уцелеть. Должен же кто-то описать все эти злоключения в…

— Проклятье, моя книга! — расстроенно вскрикнул Саймон, не обнаружив на плече сумку. Он оглянулся, готовый вернуться, но тут же получил легкий удар в грудь. Это Уна бросила ему сумку со словами:

— Ты же малец, что с тебя взять? Приходится самой тебя собирать! — широко улыбаясь, произнесла девушка, к которой вновь вернулась знакомая насмешливая манера.

— Спасибо… за книгу — пробормотал Саймон, не успев сообразить, надо ли обидеться на «мальца», или это добрая шутка? Да ладно, это такие мелочи, на самом деле, особенно перед лицом смертельной опасности. Он неожиданно поежился. Вот уже несколько мгновений ему казалось, что за ним наблюдает чей-то взгляд. «Похоже, я начинаю сходить с ума. Скоро начну от каждого куста шарахаться», — невесело подумал Саймон.

— Тебе не кажется, что на нас кто-то смотрит? — прошептала Уна, как будто подслушав его мысли, и знакомый холодок пополз у него между лопатками.

Осторожно осмотревшись, они заметили ребенка, смотревшего на них из кустов, но стоило им сделать шаг, чтобы к нему приблизиться, он поднял такой крик, что услышали его, наверное, во всех окрестных деревеньках.

Сквозь поредевший лес виднелось поле, с которого тут же стали доноситься чьи-то голоса. Видимо, люди искали потерявшегося ребенка. Но в планы беглецов точно не входило, выяснять, кто кого ищет, и так ли это вообще. Весь мир сейчас был им враждебен. Нужно бежать, и как можно быстрее, но сил у них почти не осталось.

— Это крестьяне. Глубоко в лес они за нами не пойдут, нужно лишь немного пробежать… — запыхавшись, говорил Саймон, убеждая, скорее, самого себя. Но усталость и врожденная неловкость взяли свое: Уна оступилась и, запнувшись о корень, полетела вперед, чудом не разбив себе голову о камень, зато сильно подвернув ногу. О бегстве больше не могло быть и речи…

Приметив среди корней старого дерева небольшую расщелину, Саймон отнес туда девушку, прислушиваясь, не бежит ли кто за ними. Судя по звукам, погоня была, но где-то вдалеке, а значит, нужно было быстро принять решение.

— Сейчас за нами бегут лишь потому, что не знают, кто мы, и уверены, что мы испугали, а может, хотели похитить ребенка. Зачем мы вообще побежали! — сокрушался юноша.

— А может, мы проезжали эту деревню, а значит, жители думают, что мы можем быть беглыми заключенными. А от беглых заключенных чего хорошего ждать? — рассуждала Уна, потирая распухавшую ногу.

— Есть только один вариант. Чтобы деревенские не пришли сюда, я отведу их в сторону, а потом вернусь за тобой. Больно надо им непонятно за кем по лесу гоняться! Думаю, их героического пыла надолго не хватит. И что здесь за народ такой…

— Нет, разделяться глупая идея! — вскинулась Уна.

— Это не займет много времени, вот увидишь! Я оставлю свои вещи, вот… чтобы… налегке… чтобы бежать… налегке… Ты оглянуться не успеешь, как я вернусь! — убеждал девушку Саймон, слегка растерявшись от того, что он увидел в ее взгляде. В этом взгляде были боль, мольба и что-то такое еще, отчего все в душе переворачивалось. Но он понимал, что должен увести преследователей, чтобы спасти хотя бы ее. Уложив сумку и меч рядом с девушкой, Саймон бросился бежать. Он бежал со всех ног, стараясь привлечь к себе внимание крестьян и ожидая услышать их крики.

Неожиданно Саймон услышал стук копыт и бряцанье оружия. Ах, чтоб тебя!.. Как же он не подумал об этом сразу! Да, разумеется, крестьяне не станут шастать по лесам, преследуя неведомого врага. Это задача военных патрулей! Вот ведь, дурья башка! Ну да, все так и было. Крестьяне наверняка сообщили патрульным о происшествии, и теперь его преследователи — вооруженные до зубов и хорошо обученные воины Рейвуда. «Поздравляю, Саймон, ты опять вляпался!» — с досадой думал «бродяга из бродяг», выжимая из своих ног и легких все что мог, но лес был, как назло, редкий, а от лошадей так просто не убежать. Однако в тот момент, когда его почти настигли, эндорец кубарем покатился по обрывистому склону прямо к протекающей внизу реке, и бурное течение тут же закружило его и поволокло вниз по течению. Стражники, спешившись, какое-то время еще бежали по берегу, но вскоре отстали и стали взбираться вверх по склону к ожидавшим их лошадям.

Теченье было довольно сильным, тут и там из воды торчали огромные валуны, о которые он в любой момент мог приложиться головой, и тогда — смерть. Нужно было постараться выбраться на противоположный берег и ускользнуть от преследователей. Саймон хотел было проплыть между двумя близко расположенными большими камнями, чтобы попытаться уцепиться за один из них и отдышаться, но между ними оказалась сеть, в которой он тут же запутался. Пока он барахтался, все сильнее запутываясь и начиная погружаться, подоспели рыбаки и втащили его, как огромную рыбину в свою лодку. Увидев это, стражники что-то прокричали, размахивая руками, и поскакали вперед по течению реки.

Едва увидев лица рыбаков, Саймон понял, что его чудесное спасение таковым вовсе не является. «Спасители» изрыгали злобные проклятья, потрясая кулаками, а один даже отвесил ему пару тумаков. Как ни пытался юноша объяснить, что он ни в чем не виноват, это ни к чему не привело. Саймону связали руки и бросили на дно лодки. Когда они причалили к берегу, их уже ожидал подоспевший патруль.

Саймона привезли в ту самую деревню, жители которой ошибочно приняли их с Уной за похитителей ребенка. Деревенские, к его сожалению, тут же узнали в нем одного из заключенных, которых недавно провозили через деревню, и немедленно указали на это обстоятельство стражникам. Саймон понял, что, когда они найдут трупы своих товарищей по оружию, объяснить он уже ничего не сможет. Ему не было страшно. Чувство страха как-то притупилось в последнее время, да и обессиленность привела его в какое-то отупение. Единственное, что его сейчас беспокоило, — что же будет с Уной. Сможет ли она выбраться из лесу, а если и выберется, то куда пойдет, одна, с поврежденной ногой…

На вопросы начальника патруля Саймон ответил, что ехал со случайным попутчиком, и на них напали странные люди, выкрикивавшие какие-то странные призывы и упоминавшие то ли о знахаре, то ли о лекаре. Ему, Саймону, удалось убежать в лес…

— Но мальчишка утверждает, что видел двоих! — перебил его стражник.

— Какой мальчишка? А, это тот ребенок, которого я нечаянно испугал? Ему просто показалось. Я был один. — Саймон повторял это раз за разом, и сыплющиеся на него удары только укрепляли его в его решимости спасти Уну во что бы то ни стало. Хотя бы тем, что ее не станут разыскивать. Когда после очередной затрещины он потерял сознание, стражник сплюнул и отошел. Допрос был окончен. Связанного пленника посадили в пустой погреб, где он и ожидал своей участи, временами впадая в короткое забытье…

Наконец, сверху забрезжил свет, ослепив его на мгновение, — видимо, откинули крышку. Кто-то спустился, а в следующее мгновенье по и без того сломанному носу пришелся удар, и с грубой руганью его поволокли наружу, где продолжили нещадно избивать, стремясь забить до смерти, но вдруг чей-то голос остановил эту расправу.

— Что вы делаете, разве богиня Альенора одобряет такие деяния?

— А жестокую расправу с конвоем она одобряет? Этот гаденыш со своими дружками убили наших людей, так что, катись отсюда, храмовник!

— Нет! — твердо произнес голос. — Я не дам вам убить его.

Голоса в голове Саймона мешались и сливались в общий шум. В ушах стоял звон, перед глазами все плыло, а один из них, похоже, совсем заплыл и закрылся. Запекшимися губами он повторял только:

— Прости… прости меня… прости… я не хотел, чтобы все… вот так… прости…

Священнослужитель, решивший, что окровавленный человек перед ним пытается в чем-то покаяться, окончательно встал на его защиту, закрыв собой его истерзанное тело.

— Их вроде двое было, один, наверное, уже далеко свалил, если что, пусть ищут парня в одежде заключенного. — заговорили между собой стражники, немного утомившиеся. Да и запал уже прошел — проклятый храмовник, принесла его нелегкая!

— Да и вряд ли двое справились бы с пятью стражниками, — подхватил еще один, худосочный, с длинным мясистым носом, развязывая мешочек с нюхательным табаком.

— Думаешь, появились разбойники? — заинтересовался еще один патрульный, протягивая руку к мешочку.

— Все-то ты к чужому добру руки тянешь! — отреагировал носатый, но мешочка не убрал. — Не знаю, но слухи ходят разные в последнее время.

— А с этим что будем делать? — один из стражников показал на тело Саймона, возле которого хлопотал храмовник, пытаясь привести его в чувство.

— Скоро будет большой конвой к его высочеству Мариусу, он-то уж точно разберется с этим отребьем.

— Ладно, хватит! А теперь отойдите от него! И шли бы вы…в свой храм, а то, как бы чего не вышло! — прозвучало угрожающее предостережение храмовнику, и сразу вслед за этим перед лицом Саймона возникло толстое, обросшее многодневной щетиной лицо:

— Что, готов отправиться в самую жуткую во всех землях тюрьму? А настоящую пустыню видел? Думаю, не видел. Скоро увидишь! Впечатлений на всю жизнь хватит! — он издевательски хохотнул. — Хотя, сколько той жизни у тебя осталось!

Но Саймон уже ничего не слышал, погрузившись в спасительное беспамятство. Он очнулся, когда его вталкивали в огромную клетку, набитую какими-то людьми. «Тоже, наверное, смертники, как и я», — равнодушно подумал Саймон и снова впал в забытье.

Так Саймон из Эндории начал долгий и тяжелый путь в южные земли Рейвуда. В те короткие промежутки, когда сознание его немного прояснялось, он молился лишь о том, чтобы девушка по имени Уна, с которой нечаянно и совсем ненадолго свела его судьба, была жива и в безопасности.

Глава 24. Неведомая опасность

Он не верил своим ушам. Король Эндории, его родной дядя… мертв?!

Нет, он давно уже не производил впечатления здорового, полного сил человека, и, справедливости ради, следует отметить, что вовсе не сама мысль о смерти Двэйна почти выбила Вэйланда из колеи. За всю свою жизнь он и говорил-то с ним раз или два, и то в далеком детстве, когда жив был его собственный отец. А вскоре после казни брата Двэйн и вовсе перестал замечать племянника. И даже когда маленький Вэйланд случайно оказывался прямо перед ним, он не удостаивал его ни единым словом и смотрел сквозь него. Так что, особой горечи весть о кончине дядюшки у Вэйланда не вызвала. Встревожило другое. Что повлечет за собой эта смерть? Что теперь происходит в Эндории? Чутье подсказывало, что ничего хорошего…

В трактире новость была воспринята довольно спокойно, почти равнодушно. Подобная реакция немного разочаровала сообщившего, он заметно сник и развернулся к выходу, но Вэйланд, в мгновение ока оказавшийся рядом с ним, развеял это состояние своим вопросом:

— Откуда это стало известно? — быстро спросил он, прихватив «вестника» за рукав.

— А вот!.. — самодовольно осклабившись, произнес тот в ответ, — места знать надо, — добавил он, пытаясь высвободиться, но был с размаху прижат к стене сильными руками королевского изгнанника. К ним тут же ринулась охрана, а за их спинами маячил Доминик, всем своим видом выражая желание подраться, которое не покидало его после поражения в борьбе на руках. Вэйланд не хотел устраивать скандал, поэтому отпустил перепуганного человека, который, решив не испытывать судьбу, почти скороговоркой протараторил, что из столицы Эндории отправили всех голубей, какие были, по своим голубятням в разных концах королевства, а оттуда — еще дальше, и тут же скрылся за дверью.

Вэйланд, предусмотрительно вскинув руки с открытыми ладонями, произнес какие-то вежливые слова, стараясь утихомирить воинственную охрану, одновременно обдумывая только что услышанное. Охранники что-то говорили ему, подталкивая к выходу, Доминик пытался оттеснить их от Вэйланда и тоже что-то говорил, размахивая руками. Точку неожиданно поставила Триста. Подбежав к охранникам, и, подхватив двух из них под руки, она мило залепетала нежным голоском:

— Ах, прошу вас, простите, пожалуйста, моих друзей! Они не очень умны, но совершенно безобидны, клянусь вам! Такая грозная охрана, такие силачи, как вы, с легкостью управятся с ними, если что… Но, уверяю вас, ничего такого не случится, дайте же им шанс, прошу вас!

Надо было видеть, как менялись на глазах лица этих недалеких стражей порядка, вся деятельность которых заключалась лишь в вышвыривании из заведения перепившихся гуляк. Гордо выпятив грудь и снисходительно посмотрев на двух парней, они великодушно разрешили им остаться, попутно пригрозив жестокой расправой.

В продолжение этого разговора, Доминик поглядывал на девушку с явной враждебностью, не испытывая ни малейшего чувства благодарности за неожиданную помощь. Вэйланд же по-прежнему был мыслями в Эндории и сожалел, что не удержал «глашатая» и не расспросил того более подробно о происходящем в покинутом им королевстве. «Нет, нужно немедленно догнать этого мерзавца!» — решил королевский изгнанник и уже направился к двери, как вдруг прямо в ухо ему прошипели:

— Ты забыл, что там тебя поджидает смерть?

Повернув голову, он увидел Тристу. Поразительно, как изменился ее голос: только что это были упоительно-нежные звуки флейты, и вдруг — такая перемена! Будто гадюка прошипела.

Не дав Вэйланду опомниться, девушка потащила его к лестнице, ведущей на второй этаж. Там их уже ожидали Огюст и два игрока. Доминик поплелся вслед за ними, исподлобья поглядывая на Тристу, а Вэйланд, поглощенный своими тяжелыми раздумьями, был податлив и послушен, как тряпичная кукла. Но как ни был он погружен в себя, поднимаясь по лестнице, он заметил, что «глашатай», которого он напугал, вернулся, удостоверившись, видимо, что угроза миновала, и беседовал сейчас с трактирщиком. От тряпичной куклы не осталось и следа. Осторожно, но уверенно высвободившись из рук Тристы, Вэйланд повернулся в сторону стойки, бросив на ходу, что через несколько минут присоединится к остальным.

Огюст поднял руку, жестом пытаясь его остановить, но Триста заявила:

— Если что, сам будет выкручиваться. Один раз я ввязалась по твоей просьбе! — После чего повернулась к Вэйланду и сообщила, что они будут в комнате, расположенной в самом конце коридора.

Доминик сделал шаг вслед за Вэйландом, но последний остановил его взмахом руки:

— Нет. Иди с ними, разузнай, что им вообще нужно, а я скоро буду. — Он развернулся и пошел к стойке, где трактирщик заинтересованно вслушивался в слова давешнего «вестника».

Охотник пожал плечами и последовал вслед за компанией наверх, а Вэйланд, стараясь не привлекать к себе внимания, подошел к стойке и, делая вид, что рассматривает полку с напитками, попытался вслушаться в разговор. Узнал он немного, но и этого было достаточно, чтобы понять, что в Эндории происходит нечто странное.

— … в письме было сказано, что новый король Эндории — Лисандр — сменил короля Двэйна и обещает вылечить королевство от хвори в лице разбойников, убийц и воров, — заливался соловьем рассказчик, методично опорожняя кружку за кружкой и подставляя ее трактирщику для следующей порции.

«Да, грамотное обещание, учитывая ситуацию в королевстве», — подумалось Вэйланду.

— Дочка короля Гвенлиэн и его младший сын Генгрэд сбежали из королевства, не претендуя на престол, а вот Гэйлон — это старший сын, поддержал Лисандра и, насколько я понял, сам отправил своего отца в чертоги богинь. Или к темносам.

— Сам убил своего отца?! — с недоверием переспросил трактирщик, прекратив от удивления полировать кубок для вина.

— Жуть, конечно, но, говорят, что это так и есть, — пожав плечами, безразлично проговорил рассказчик, которому, судя по всему, не было дела ни до королей, ни до их преемников, лишь бы вовремя наливали да сытно кормили, — думаю, это он для того сделал, чтобы на верность этому… ик… Лис-с-сандру присягнуть… Народ так говорит… ик… — Глазки рассказчика совсем помутнели, язык заплетался, и трактирщик, понимая, что ничего интересного больше не услышит, грубо вырвал пустую кружку у клюющего носом постояльца:

— Похоже, тебе уже хватит, милейший. Отправляйся-ка спать!

Мысли совсем спутались в голове Вэйланда. Конечно, он знал, что Гэйлон на многое способен, но — вредить собственной семье?.. Нет, это было не в его стиле. И Генгрэд не мог просто так взять и трусливо сбежать. Чушь какая-то. Нет, что-то здесь явно не сходилось. Он взглянул еще раз на совсем опьяневшего «соловья», который, спотыкаясь и держась за стены, побрел на ночлег, и, с сожалением понимая, что ничего более того, что уже услышал, не узнает, пошел наверх, в комнату в конце коридора. Приближаясь к двери, он услышал не предвещающие ничего хорошего возгласы и ускорил шаг, опасаясь, что шум привлечет охрану. Распахнув дверь, он увидел картину, которую часто можно было увидеть в придорожных питейных заведениях.

Триста, Доминик и темноволосый игрок, который сразу не понравился Вэйланду, стояли с мечами наизготовку, в то время как Огюст спокойно наблюдал за происходящим, сидя на стуле в углу комнаты. Рядом со стариком был светловолосый юноша с округлившимися от испуга глазами и приоткрытым ртом. Казалось, он пытается что-то сказать, но никак не решится.

Не пытаясь вникать в происходящее, Вэйланд властным тоном (чего никак от себя не ожидал) приказал всем убрать оружие. Хотя никто не бросился немедленно выполнять его распоряжение, Вэйланд спокойно, почти равнодушно, прошел к небольшому столу, стоявшему посреди комнаты, и присел за него, будто не обращая внимания, что вокруг него все ощетинились мечами. Как ни странно, после этого все один за другим, начиная с Доминика, опустили оружие, не спеша, однако, убирать его в ножны. Вэйланд не был безрассудно бесстрашным, и был сейчас таким вот невозмутимым лишь потому, что подсознательно понимал, что события, которые сотрясают сейчас его родину, ни в какое сравнение не идут с этими мелкими разборками. И все же эти мелкие разборки требовали разрешения, грозя перерасти в беспорядки, угрожающие всем его дальнейшим планам.

Как бы в доказательство этой мысли наступившая ненадолго тишина была нарушена громкими голосами Доминика, Тристы и темноволосого игрока. Перекрикивая друг друга, они доказывали, что наемники пришли вовсе не за ними.

— Мы простые охотники из Эндории, зачем нас преследовать ордену «Восьми клинков»? — возмущенно кричал Доминик.

— Наверное, охотились не там, где надо, и не на то, что можно! — не менее громко парировал темноволосый шулер.

— А может, кто-то сводит счеты за невыплаченные карточные долги? — с ехидством в голосе накидывалась на темноволосого Триста, но при этом была единственной, кто старался не кричать. Они препирались несколько минут, но Вэйланду этого было достаточно, чтобы выяснить, что темноволосого зовут Гантрам, а его испуганного светловолосого спутника — Дитрам. Этот Дитрам так и держался близ Огюста, наблюдавшего за всем происходящим сквозь полуприкрытые веки. Еще Вэйланд понял, что каждый пытается обвинить другого лишь затем, что не хочет выглядеть беспомощной жертвой, которой нужна помощь. Но раз уж все они были сейчас в этой комнате, то каждый вполне мог ею оказаться.

— Тайный орден «Восьми клинков». Орден, о котором знают все, кому не лень, да и те, кому лень, — тоже. Занятно, — слегка улыбнувшись своим мыслям и ни к кому не обращаясь, немного задумчиво сказал Вэйланд и умолк.

Перепалка тут же прекратилась.

Трое спорщиков, утратив первоначальный запал и будто вспомнив, что они здесь не одни, не стали скандалить по новому кругу, а разошлись и уселись в разных частях небольшой комнаты, молча сверля друг друга взглядами.

— Ну, наконец-то! Еще немного, и охрана заинтересовалась бы вашими воплями. Мое имя — Вэйланд, — продолжил королевский изгнанник после небольшой паузы, чтобы удостовериться, что все достаточно внимательно его слушают, — и я считаю, что все должны рассказать, почему за ними могли направиться не обычные разбойники, а наемники из «Восьми клинков».

Стоило ему договорить, как, прекратившийся было спор готов был разгореться с новой силой, но тут раздался голос из угла, в котором сидел старик:

— Я — Огюст. Думаю, мы все пришли в эту комнату за помощью. Всем хочется быть в роли героя-спасителя, и чтобы ему остались должны, а не наоборот, но мы все здесь жертвы. Просто признаем это.

Все молча переводили взгляд друг на друга, после чего раздался тонкий голос Дитрама:

— Я стащил кое-что у одной знатной семьи и спрятал, а Орден могли послать, чтобы разыскать меня и выпытать, где именно тайник. Вот. — Дитрам, мучительно покраснев, стыдливо смотрел исподлобья на присутствующих.

Огюст улыбнулся, но ничего не ответил на это признание, и Дитрам продолжил:

— А это Гантрам. Мы из одного городка, но встретились недавно. Он узнал мою историю и теперь помогает мне. Я хочу вернуть украденное его хозяину, но боюсь, что наемники и слушать не станут, поэтому хочу сначала забрать вещь из тайника.

Вэйланд взглянул на Гантрама, усиленно разглядывавшего потолок. «Неужели, по доброте душевной помогает? Ой, сомневаюсь», — но озвучивать эту мысль не стал, а лишь качнул головой.

Дитрам умолк. Огюст и Триста не выказывали желания говорить, и Вэйланд, рискнув, рассказал, хоть и вкратце, но правду о том, кто он такой, и почему за его головой могут охотиться. Правда, опустил факт, что убийство совершил не он. Пока он говорил, стояла гробовая тишина. Все потрясенно наблюдали за членом королевской семьи, который был изгнан из собственного королевства. Вэйланд не раз уже встречал такие взгляды, поэтому ощутил лишь небольшое раздражение, которое подавил усилием воли.

— Может, кто-то еще хочет высказаться? — нарушая повисшую тишину, произнес Доминик, взглянув на девушку и старика.

Огюст молча смотрел на Тристу, которая, хмыкнув, отвернулась к окну и стала наблюдать, как редкие капли начинающегося дождя скользят по стеклу.

— Ну что же, Триста — всего-навсего моя ученица, которая хочет защитить глупого старика от ошибок его прошедших дней. Я много путешествовал, бывал в разных… м-м-м… — он пожевал губами, подбирая слово, — … обстоятельствах, м-да. К моему сожалению, некоторые из этих обстоятельств могут преследовать меня тенью в лице убийц до сих пор.

— Что-то ты недоговариваешь, старик, — раздался голос молчавшего до сих пор Гантрама.

— Что же ты украл такого, что тебя хотят за это убить? — задал Огюст вопрос в том же тоне Дитраму.

Ответа не последовало ни от Дитрама, ни от Гантрама.

— Как видно, не я один чего-то недоговариваю, — с улыбкой произнес Огюст. — Что ж, если высказались все, кто хотел, предлагаю обсудить наши дальнейшие планы.

Атмосфера в комнате была довольно напряженной, но решение оставаться пока в трактире было единодушным. Договорились расположиться в соседних комнатах. Получалось, что в каждой комнате было по два человека, которые должны были спать по очереди.

— Ты хоть шевелиться-то сможешь наутро, если полночи будешь караулить?— спросил Гантрам Огюста, не скрывая издевки.

— Спасибо за заботу, думаю, все будет в порядке, — добродушно ответил старик, пропустив издевку мимо ушей, но Вэйланд заметил, как Гантрам быстро отвел глаза, на долю секунды встретив взгляд Огюста.

Так, встреча, которая свела несколько человек в придорожном трактире, переросла в нечто большее. Они больше не были компанией случайных знакомцев, они стали группой людей, объединенных желанием выжить. Правда, было одно обстоятельство, которое сильно усложняло взаимодействие: они не доверяли друг другу.

Дождь, тем временем, разошелся не на шутку, и капли с грохотом били по стеклу. На первом этаже громко играла музыка: какие-то заезжие музыканты решили дать небольшой концерт. Вэйланд и Доминик сидели в своей комнате, не имея ни малейшего желания приобщиться к безудержному веселью.

— Собираешься вернуться в Эндорию? — спросил молодой охотник. Этот вопрос мучал его с того момента, как стало известно о перевороте.

Вэйланд молчал, перебирая в памяти все, что происходило с ним дома. Ему искренне хотелось быть там, помочь, сделать все возможное, чтобы возродить былое величие королевства. Но одна и та же мысль перекрывала все остальные и точила его сердце — нужен ли он своей родине?..

Подумав, он ответил:

— Сначала нужно решить проблему с преследователями. Возможно, за это время появится еще какая-нибудь информация, например, куда могли подеваться Генгрэд и Гвенлиэн. А Эндория… Вдруг новый король, действительно, сможет навести порядок? Кто знает… Главное, узнать, где Генгрэд.

— «Решить проблему с преследователями». Всего-то! — хмыкнул Доминик.

— Сомневаться иногда нужно, я бы даже сказал — полезно, чтобы лучше понять ситуацию и посмотреть на нее с разных сторон, но это не тот случай, — спокойно возразил Вэйланд.

— А в наших союзниках ты уверен? — опершись о стену, с грустным смешком спросил Доминик.

— Тебе они, кажется, не по душе? — улыбнулся в ответ Вэйланд.

— Да они все что-то скрывают! — горячась, воскликнул Доминик и тут же, спохватившись, понизил голос до шепота, — Гантрам явно не просто так решил помогать Дитраму, если история этого трусливого воришки, вообще, правда. И старик с девчонкой тоже многое недоговаривают.

Вэйланд молча пожал плечами, прекрасно понимая, о чем говорит его спутник, но не желая еще больше усиливать в нем эти подозрения. Сам же изгнанник уже обдумывал версию, что кто-нибудь из этих новых знакомых может и сам быть в ордене наемников, но отгонял эту мысль. Он неоднократно слышал о «Восьми клинках». По слухам, его членов обучали превращаться в ветер и скользить меж стражников и закрытых дверей до своей цели. Конечно, это выглядело как-то сомнительно, и, вероятнее всего, «скользить» им помогали деньги, а не магия, но вот в том, что они хладнокровные убийцы, отлично обращаются с оружием и умеют выслеживать жертву, в этом сомнений не было.

— А что, если новый король окажется не лучше предыдущего или даже хуже? — задал следующий вопрос Доминик.

— Если… если бы все люди были добры, то не было бы войны, а если бы все были злы, то не было бы уже и самих людей. Народ Эндории слишком настрадался, может, богиня, действительно, послала того, кто станет лучшим королем за всю историю королевств?

Доминик пристально смотрел на Вэйланда, и тот, спустя минуту, договорил:

— Я из королевской семьи, и, если станет еще хуже или продолжится в том же духе, я вернусь домой и сделаю все, чтобы помочь эндорцам. — Он говорил просто и уверенно, отчего сомнений в его словах не возникало. И Доминик улыбнулся, довольный ответом, которого он ждал и на который надеялся.

Вэйланд решил дежурить первым, и Доминик, бормоча что-то о недоверии к рейвудцам, повернулся к стене и через пару минут уже вовсю храпел. Вэйланд постоял еще немного у залитого дождем окна, потом задернул шторы и, проверив меч на поясе, вышел в коридор. Едва открыв дверь, он лицом к лицу столкнулся с Огюстом.

— Доброй вам ночи, «простой эндорец», — хитро улыбаясь, проговорил старик, — недолго же вы скрывали, кто вы есть на самом деле.

— Доброй ночи и вам, Огюст. Надеялся, что если я буду откровенен, то и остальные сделают то же.

— Эхе-хе, если бы все было так просто… Но вы слишком юны, чтобы знать, насколько порочен этот мир, — вздохнул Огюст.

— Возможно, вы правы. Но, полагаю, даже в моем, как вы выразились, юном возрасте, нетрудно понять, что охотятся вовсе не за вами. Могли бы и поубедительнее что-то выдумать, в вашем-то мудром возрасте, — не преминул сыронизировать Вэйланд, — а не плести небылицы про преследующее вас прошлое.

Огюст тяжело вздохнул.

— Прошлое преследует человека всегда. И не в нашей власти избавиться от него. Остается только склонить перед ним голову, н-да… Однако все это досужие рассуждения, а нам не до них сейчас. Важно другое. Вы были уверены, что, следуя вашему примеру, каждый из нас расскажет о себе, как на духу, потому что есть в вашей жизни человек, который уж точно поступил бы именно так. Я прав?

Да, старик был прав. Вэйланду не потребовалось много времени, чтобы, припомнив ход недавней беседы, прийти к выводу, что он, действительно, думал в тот момент о Генгрэде. Его друг никогда не умел врать, всегда старался быть честным и открытым.

— По глазам вижу, что я прав в своих предположениях, — продолжал рассуждать старик, — но, к сожалению или к счастью, все люди разные. Мир был бы серым и однообразным, если бы все были одинаковыми и предсказуемыми в желаниях и поступках, не так ли? Однако не могу не отметить, что при этом он был бы гораздо спокойнее, если бы все были честны и благородны.

— Однообразие — не худшая плата за покой и уверенность в завтрашнем дне, — возразил ему Вэйланд, которого начала увлекать эта беседа.

— Может и так, может и так… Но в полной мере это понимают лишь те, кто пережил нечто страшное, такие потрясения, которых не пожелать и врагу. То, что хотелось бы исправить, но, увы...

И вновь Вэйланд вспомнил о своих родителях. Вспомнил, как в детстве отец катал его на плечах, а он повизгивал от восторга и был совершенно счастлив и ничего другого не хотел в этот момент. Вот день, когда его впервые взяли на охоту, а он не смог выстрелить в оленя, встретившись с испуганным взглядом его влажных и добрых глаз. И отец, его добрый и мудрый отец, не кричал на него и не заставлял стрелять, а лишь улыбнулся. «Он и вправду нам сейчас не нужен, сынок. Но если наступит день, когда этот олень будет необходим для пропитания, — не думай. Стисни зубы и выстрели!».

А вот — мама. Она показывает ему растения в лесу и рассказывает, как их использовать, называя разные мудреные названия, которые он тут же забывает. Но как же он любил эти прогулки по лесам и лугам со своей милой матушкой! Боль утраты с новой силой стиснула его сердце, а память услужливо рисовала все новые картинки из прошлого.

Мать часто рассказывала ему сказки, но в ее сказках концовки всегда были счастливыми. Жестокие хищники не съедали девочку, которая без спроса убежала в лес, и ее, трясущуюся от страха, в самый последний момент спасали лесорубы. А мальчик, который решил переплыть Срединное море, не был съеден огромным морским чудищем, а был найден рыбаками, которые его обогрели и дали еды. Из всех этих сказок маленький Вэйланд делал вывод, что в мире много добрых людей, которые в нужный момент придут на помощь, что люди достойны того, чтобы им доверять, что есть множество людей, на которых можно положиться…

После смерти отца и изгнания матери он почти разуверился в том, что мир населен добрыми и отзывчивыми людьми, готовыми поспешить на помощь, и старался не вспоминать детские сказки. Он стал жестче, подозрительнее, и больше и больше укреплялся во мнении, что именно это самый правильный путь.

— Многое вспомнилось? — негромко произнес Огюст.

Вэйланд понял, что уже несколько минут они стоят в коридоре в тишине, пока он предается своим воспоминаниям. На душе были печаль, горечь, обида и разочарование — все то, что он пытался укротить и загнать подальше в тайники памяти, чтобы не ослабеть, чтобы были силы двигаться вперед, к цели. Но прямо сейчас, нет, сил на это не было.

— Прошу меня извинить, думаю, я сейчас не лучший собеседник, — проговорил Вэйланд, намереваясь вернуться в комнату, но, уже взявшись за ручку двери, решил задать вопрос, терзающий его больше остальных:

— Огюст, вы ведь не знаете наверняка, где моя мать?

— Мир велик и в то же время крайне тесен. Я не знаю наверняка, где она, но, думаю, ты сможешь отыскать ее, — не оборачиваясь, ответил Огюст и, пожелав покойной ночи, отправился к себе…

Несколько дней прошло в томительном ожидании. Ничего не происходило. Сменялись постояльцы, но все они были либо заезжими торговцами, нуждавшимися в ночлеге на время торговли в Рейвуде, либо городскими гуляками, которые уже не в состоянии были дойти до дому по ночным улицам. Были и те, кто облюбовал этот трактир для тайных свиданий. В общем, жизнь шла своим чередом.

Никто из шести человек не покидал заведение, деньги подходили к концу, как и запас терпения. Правда, за эти дни вынужденного бездействия Вэйланд многое открыл для себя, беседуя с Огюстом.

Доминик и Дитрам прямого участия в этих разговорах не принимали, но слушали внимательно и заинтересованно, чего нельзя было сказать о Гантраме и Тристе: эти двое все время были начеку и свысока смотрели на остальных, как на детей малых, которые в случае чего — не помощники, а, скорее, обуза. Дитрам периодически пытался вступить в разговор, но после первых же слов, как только на него обращали внимание, он начинал запинаться, краснеть и, махнув рукой, смущенно умолкал.

В целом, несмотря на общую цель — спастись от неведомого и грозного врага, компания по-прежнему оставалась разрозненной и довольно разношерстной.

В один из таких дней Огюст рассказывал очередную историю, а Вэйланд, повинуясь внезапному порыву, отошел к главному входу и стал всматриваться в окно, изредка потягивая легкое вино из бокала. Охранник нехотя глянул в его сторону и равнодушно отвернулся, подавив зевок. Попривыкнув за несколько дней, охрана уже не обращала внимания на маневры участников этой странной компании, которые хоть и держались вместе, но на приятелей не походили совершенно.

— Думаете, пить сейчас — хорошая идея? — раздался голос Тристы прямо над ухом Вэйланда, заставив его вздрогнуть от неожиданности.

— Я не пью, а лишь немного… м-м-м… пригубливаю, — с натянутой улыбкой ответил Вэйланд. Ему по-прежнему казалось, что в этой девушке есть что-то странное, то, чему он не мог найти ответа. Это раздражало его и в то же время притягивало. За несколько дней пребывания в трактире они всего несколько раз обменялись ничего не значащими фразами, которых требовал обычный этикет. Если бы сейчас юношу спросили, что это были за фразы, он не смог бы вспомнить, настолько это было мимолетно.

— Не напиваюсь, а выпиваю, не выпиваю, а пригубливаю… Третий бокал уже пригубливаете, — хмыкнула Триста.

— Следите за мной? — все так же глядя в окно, поинтересовался Вэйланд.

— А вы за мной — нет? — внезапно посерьезневшим голосом задала резкий вопрос его собеседница.

Вэйланд отвернулся, наконец, от окна и встретился с девушкой глазами.

«Что же не так? Может, я просто выдумал, что с ней что-то не то? Да, она необычная, непохожая на тех, кого я знал прежде… И не мудрено, ведь она победила Доминика, победила с легкостью! Конечно, она непроста. И что у нее в прошлом — угадать невозможно…»

Триста щелкнула пальцами перед лицом Вэйланада.

— Эй, королевский изгнанник, вы все еще здесь? Такое впечатление, что передо мной лишь тело, а дух улетучился куда-то! У вас в Эндории, может, это и принято — делать такие длинные паузы, но я к такому не привыкла. Не по себе как-то, когда собеседник стоит перед тобой, как замороженный, — насмешливо говорила девушка, но взгляд ее оставался холодным и настороженным.

— Не пытайтесь по одному человеку делать выводы о целом королевстве — это, по меньшей мере, нелепо. Отвечаю на ваш вопрос: в Эндории не принято другое — следить за тем, кто и сколько выпил, — стараясь сдержать нарастающее раздражение, ответил Вэйланд.

— Ну, тут я не удивлена! Слышала я, что у вас в королевстве Эндория пьяницы и разбойники множатся, как грибы после дождя, так может, стоило бы и последить? — опять поддела девушка пусть и изгнанного, но все же члена королевской семьи.

Вэйланд понимал, что она права, однако нотки снисходительного превосходства в ее голосе выводили его из себя, не позволяя прекратить этот пустой спор:

— Что ж, даже если и так! Мы хотя бы не прячемся по лесам от всех напастей, боясь выбираться из них, словно крысы днем из подвала!

Сравнение с крысами задело Тристу, как задело бы любого жителя королевства Ноланд, и она сухо произнесла:

— Мой вопрос был продиктован опасением за нашу безопасность, не более того. Нападение может произойти в любой момент, а от пьяного в бою проку нет. — Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и ушла.

Вэйланд смотрел на бокал со своим вином, борясь с желанием выпить его немедленно просто из принципа, лишь быть не дать этой… Тристе остаться правой, но понимал, что делать этого не стоит.

— Ох, молодость, как же она прекрасна и в то же время глупа и наивна… — Послышался голос Огюста. — Я решу твою дилемму, — произнес старик, приблизившись, и, взяв бокал из рук юноши, залпом осушил его. — Ваше здоровье, ваше высочество, — крякнув и утерев губы тыльной стороной ладони, с серьезным видом проговорил Огюст. В глубине его глаз плясали смешинки, но Вэйланд предпочел не обращать на это внимание:

— Молодость наивна, согласен. Но почему же обязательно глупа? Выходит, если молод, то и глуп обязательно? Сколько живу, постоянно слышу, что старость — мудра. Но я видел много зрелых людей, которые рассуждали на уровне неразумного ребенка! Так в возрасте ли дело?

Огюст, подогретый уже не первым бокалом вина, лукаво смотрел на эндорца.

— Ты можешь, конечно, не слушать старика, но я твердо убежден, что гордыня и упрямство — признак глупости. Пусть это и не самые плохие человеческие качества, но иногда они бывают особенно не к месту и сильно мешают делу. В молодости мы об этом не задумываемся, нас ведут наши эмоции, чувства, а вот с приходом мудрости ты начинаешь понимать, как это самое место определить. Для гордыни с упрямством. Хотя, — старик махнул рукой, — ты прав, некоторые и во всю жизнь не в состоянии это сделать…

В этот момент их окликнул Дитрам: вся компания довольно резво поднималась по лестнице.

— Судя по всему, мы переходим в фазу действия. Эх, надеюсь, мои старые кости еще на что-то да годны, — с довольной улыбкой произнес старик и чуть ли не вприпрыжку понесся по ступеням.

«Интересно, какой по счету бокал «пригубил» этот андалионец…» — подумал Вэйланд и поспешил следом.

В этот раз собрание в комнате Огюста и Тристы проходило более мирно. Было ясно, что сидеть здесь вечно нет смысла, и Триста предложила новый план. Заключался он в том, чтобы всем вместе направиться в сторону Андалиона, и, отойдя подальше, устроить засаду на дороге. Поскольку все так или иначе направлялись в сторону Андалиона, план был принят единогласно, нужно было только обдумать, как и где устроить западню для предполагаемых преследователей. Огюст и Гантрам неплохо знали местность, а Доминик с Тристой знали, как устраивать ловушки. Вэйланд в очередной раз отметил, что девушка эта очень непроста. Она все больше приковывала к себе его внимание, и это ему совсем не нравилось. В процессе обсуждения плана, Вэйланд параллельно обдумывал, как бы выбрать удобный момент, чтобы извиниться перед Тристой, и какими словами лучше это сделать. Но все, так или иначе, сводилось к самому очевидному: нужно просто подойти и искренне попросить прощения, а дальше — будь что будет.

Выдвигаться решено было завтра к вечеру, а сегодня — хорошо отоспаться. Совет был окончен, и все разошлись по своим комнатам.

«Ты член королевской семьи, не смей робеть, за свои слова и поступки нужно отвечать. Нечего извиваться ужом в яме, иди уже!»

Доминик, как всегда, храпел на своей кровати, повернувшись лицом к стене, а Вэйланд вышел в коридор. Он прошелся по нему из конца в конец, разминая ноги и приводя в порядок мысли.

Дверь, ведущая в комнату Огюста и Тристы, открылась и Вэйланд, почему-то ожидая увидеть старика, тут же подошел к ней, но из комнаты вышла Триста.

— Вы… сегодня дежурите первая? — брякнул первое, что пришло в голову, слегка растерявшийся Вэйланд.

— Вас это не устраивает? — вопросом на вопрос немедленно отреагировала Триста.

Тон ее голоса был холоден, и она избегала встречаться с юношей глазами. На мгновенье в нем проснулось желание молча развернуться и уйти в свою комнату, но он знал, что не простит себе этого постыдного бегства.

— Триста… — он вздохнул и, набрав в легкие воздуху, уже увереннее проговорил:

— Триста, я приношу извинения за свое недостойное поведение. Я вовсе не имел намерения оскорбить ваш народ, это было глупое ребячество, и это непростительно. Я возражал только для того, чтобы оспаривать сказанное вами и задеть в ответ, хоть вы и были правы, просто… — тут слова вдруг иссякли, воздух в легких закончился, и он, как рыба, выброшенная на сушу, хватал ртом воздух, пытаясь договорить, но в голову ничего не приходило.

Триста, наконец, удостоила его взглядом, и, как ему показалось, тень улыбки пробежала по ее лицу:

— Принимается. Мне тоже не стоило говорить о пьяницах и разбойниках.

— В общем-то, как я уже сказал, это правда, поэтому и обижаться на это глупо, — с облегчением выдохнув, ответил Вэйланд.

— Люди обижаются чаще всего как раз на правду, — едва заметно вздохнув, сказала Триста.

— Если бы я не видел вас сейчас, то решил бы, что это Огюст со мной говорит, уж очень похоже на его рассуждения, — попробовал пошутить Вэйланд.

Улыбка вновь тронула губы девушки, но также быстро исчезла.

— Эх, если бы я встретила его раньше и прислушалась к его советам, может, все было бы намного лучше… — Триста неожиданно помрачнела и замолчала. По ее лицу было видно, что мыслями она сейчас где-то очень далеко в воспоминаниях и, судя по глубокой морщинке, которая залегла меж бровей, воспоминания эти были не из приятных.

Выждав некоторое время, Вэйланд решил отвлечь девушку от тяжелых дум:

— Был бы рад общению с вами. С вами и Огюстом, — пояснил он. — Будем надеяться, что наш план сработает, и у нас будет время для интересных бесед в пути.

— Это было бы отлично, но жизнь крайне непредсказуема, — печально улыбнулась Триста и вновь прямо посмотрела Вэйланду в глаза.

Время замедлило свой ход, они стояли в коридоре и болтали обо всем и ни о чем. Они не касались своего прошлого, не говорили и о будущем. Уже перед тем, как разойтись по своим комнатам, Триста сообщила, что, по слухам, в город прибыла какая-то знатная особа из Эндории с элитной личной охраной.

— Кто бы это мог быть? — спросила Триста.

Однако Вэйланд понятия не имел, кто это мог быть, да и не все ли равно?

— Не думаю, что стоит придавать этому событию важное значение. Какой-то аристократ либо путешествует, либо сбежал, возможно, от последствий переворота, — пожав плечами, ответил он девушке. Закрыв за собой дверь, Вэйланд хотел уже будить Доминика, чтобы тот принимал пост, как вдруг его внимание привлекли яркие всполохи на улице. Подскочив к окну, он увидел языки бушующего огня, охватившего двухэтажный особняк неподалеку от трактира. На улице слышались крики и топот ног, люди в панике беспорядочно носились туда-сюда, некоторые пытались тушить пожар, но здание было полностью охвачено огнем, и все попытки спасти его были обречены.

Доминика будить не пришлось. Инстинктивно почувствовав опасность, он резко вскочил с кровати, энергичный и бодрый, как будто это вовсе не он минуту назад выводил громкие рулады, услаждая слух соседей по этажу своим храпом. Вооружившись, они вышли в коридор, где уже стояли Дитрам с Гантрамом и Огюст с Тристой.

Постояльцы выбегали из своих комнат и спускались вниз. Для кого-то этот ночной пожар был бесплатным представлением, кто-то, кажется, вообще не понимал, что происходит, но все шли на улицу. Охранников заведения нигде не было видно, скорее всего, их отправили на тушение пожара, который, судя по крикам, все больше разрастался, грозя перекинуться на соседние здания.

С оружием в руках, непрерывно озираясь, компания спустилась на первый этаж. Да, пожар, суматоха, но на сердце было неспокойно не от этого, внутренний голос приказывал быть настороже.

Трактирщик, оставшийся приглядеть за своим заведением, приказал немедленно убрать оружие, напомнив правила. Зал был пуст, похоже, и во всем трактире не было больше ни души. Немного успокоившись, они принялись убирать мечи и кинжалы в ножны, поглядывая в окна, озаренные отсветами пожара. Вокруг горящего дома собрались полуодетые горожане, и люди прибывали и прибывали.

«Как в театре, — подумалось вдруг Вэйланду, — горящий дом — сцена, горожане — зрители… Стоп! Не для того ли это, чтобы выманить их из укрытия на открытое пространство и…».

Он не успел додумать.

Входная дверь распахнулась, и в зал быстро вошли несколько мужчин с оружием наизготовку.

— Господа, я прошу вас убрать мечи… — начал было трактирщик, но договорить ему не позволили. Не размахиваясь, каким-то неуловимым движением один из вошедших метнул кинжал, угодивший трактирщику в горло. Задохнувшись, тот обмяк и сполз на пол, хрипя и судорожно пытаясь вдохнуть…

— Наверх! — рявкнул Вэйланд. Все тут же ринулись вверх по лестнице, чтобы принять удар от нападавших в узком пространстве, так был хоть какой-то шанс на спасение. Сражение с превосходящим противником на открытом пространстве было бы коротким, а исход его — печально предсказуемым.

Вэйланд бежал последним и, споткнувшись на одной из ступенек, чуть было не приложился головой к металлической окантовке ступеней. Ругнувшись, он приготовился сделать рывок, и в то же мгновение над ним просвистел кинжал. «Как говорят? Подножка богини?» — мелькнула мысль, — Если бы я не упал…». — Птицей взлетев на второй этаж, Вэйланд увидел, как из комнаты, расположенной недалеко от лестницы, выбежали несколько человек и атаковали Тристу, бежавшую первой. Мгновение спустя один из нападавших уже лежал на полу, дергаясь в предсмертных конвульсиях.

«Что, ребята, все пошло не по плану? — с какой-то даже гордостью за девушку подумал Вэйланд. Мозг лихорадочно заработал: «Так, что мы имеем? Хотели зажать на лестнице с двух сторон. Умно, следует признать». Он оглянулся. Триста и Доминик сдерживали тех, кто был наверху, а Гантрам пытался поднять тяжелораненого «клинка» или кто бы он там ни был. Оценив его маневр, Вэйланд кинулся на помощь, и общими усилиями они обрушили довольно увесистое тело на головы бегущих по лестнице.

Комнаты были заперты. Дитрам возился с замком одной из них, а Огюст, спокойно стоявший рядом, пытался поджечь от висящей на стене свечи какой-то небольшой мешочек. Когда это у него получилось, старик швырнул странный мешочек на лестницу, раздался громкий хлопок, и все вокруг заволокло черной пеленой. Это испугало как нападавших, которые, смешавшись в кучу, повалились вниз по лестнице, так и защищающихся. Никто не понял, что произошло. Замешкавшийся Доминик получил удар по руке и, выронив меч, сделал шаг назад, ожидая смертельный удар противника. Быстро сориентировавшийся Вэйланд тут же занял его место и принял выпад меча на себя, ловко отразив удар (уроки фехтования во дворце не прошли даром).

— Все в укрытие! — во всю силу легких гаркнул Дитрам, справившийся, наконец, с замком. Он вбежал в открывшуюся дверь, за ним последовали находившиеся поблизости Гантрам, Огюст и Доминик. В коридоре оставались только Вэйланд и Триста, отбивавшиеся от преследователей. Ширина помещения не позволяла использовать любимые Вэйландом широкие размашистые удары. Бой походил, скорее, на стычку уличной детворы, когда все тычут друг друга палками и никак не могут толком дотянуться до соперника, опасаясь напороться на встречный удар. Наткнувшись взглядом на довольно массивный светильник со свечой, Вэйланд схватил его и швырнул в нападавших, вызвав в их рядах секундное замешательство. Однако этого вполне хватило, чтобы Триста могла вбежать в комнату. Собственно, этого было вполне достаточно и для того, чтобы Вэйланд сделал то же самое, но его увлек пыл сражения, и он, как это часто бывает в бою, перестал объективно оценивать ситуацию и готов был сражаться до последнего.

Огюст, как будто предугадав это, негромко ругнувшись под нос, ухватил его за шиворот и втащил в комнату. Тяжелую дубовую дверь тотчас захлопнули, заперли на засов и, для верности, подперли шкафом, но всем было ясно, что долго это сооружение не продержится. Как будто подслушав их мысли, с обратной стороны двери послышались удары.

— Надо выбираться через окно, другого выбора нет, — прошептала Триста, поддерживая шкаф.

Первым, кто прислушался к ее совету, был насмерть перепуганный давешний «глашатай», принесший вести из Эндории. Судя по всему, он не вполне протрезвел и лежал все это время на кровати, спрятавшись под одеяло. Звуки схватки из коридора, громкий хлопок и запах гари, а затем толпа людей, ворвавшихся в его комнату — все это не способствовало ясному мышлению. В приступе безумного страха, он подскочил к окну, распахнул его и вдруг замер, как будто что-то там, за окном, привлекло его внимание… Но уже в следующий момент он мешком рухнул на пол. Глаза его были распахнуты, и в них застыло выражение то ли удивления, то ли ужаса, а ровно посередине лба торчал арбалетный болт.

— Вот идиот, лучше бы и дальше прятался, — с кривой ухмылкой произнес Гантрам, тут же поймав на себе осуждающие взгляды Тристы и Доминика.

Осторожно подобравшись к окну, Вэйланд попробовал понять, куда выходит эта сторона трактира. Похоже, рядом была конюшня, а неподалеку от нее — какое-то строение, откуда, похоже, и стреляли.

Еще один болт влетел в комнату и вонзился в дверцу шкафа. К счастью, в комнате было темно, и арбалетчик стрелял наудачу, но все понимали, что он мог быть не один и к тому же прекрасно знал, где находятся его жертвы, а вычислить местоположение стрелка не представлялось возможным. Да и что бы это дало? Закидать его стульями? Мысли вихрем кружились в голове Вэйланда, он лихорадочно искал выхода из создавшейся ситуации и не находил его. Приходилось признать, что они в ловушке.

— Старик, у тебя еще остался этот… черный туман? — раздался голос Гантрама. В ответ Огюст лишь отрицательно покачал головой.

— Нужно дать бой. Если сможем прорваться на улицу, то есть шанс… —заговорил Вэйланд, но Гантрам тут же перебил его:

— Так нас всех перебьют! Просто перестреляют всех по очереди! Разве что, найдется герой-смертник, который отвлечет стрелков? — он сделал паузу и продолжил, глядя на Вэйланда, — ну, например, кто-нибудь из королевской семьи, кто всю жизнь живет припеваючи, решит помочь простому люду…

Вэйланд понимал, что Гантрам подначивает его, говорит просто для того, чтобы не молчать, не думать всерьез о том, что всем им, похоже, крышка, но неожиданно для себя задумался, что таким образом он и в самом деле может спасти остальных. Так почему бы и нет?..

— Нет, это верная смерть, — прервал его мысли Огюст, — а мы все выживем. По крайне мере, сейчас. — Говоря это, старик пристально всматривался в небольшое зеркальце, которое невесть откуда взялось у него в руках.

— Ополоумел от старости. Не вовремя, однако, — вполголоса произнес Гантрам, но старик быстро убрал зеркальце в свою сумку и спокойно присел на стул у стены, в то время как дверь превращали в щепки. Вэйланд стал поднимать кровать, чтобы закрыть окно и дать хоть какой-то отпор, прекрасно осознавая всю плачевность ситуации и одновременно начиная раздражаться от непонятного спокойствия Огюста.

За дверью послышались какие-то новые звуки, крики и брань.

«Неужели подоспели охранники?» — промелькнула мысль у Вэйланда. Шум и грохот в коридоре усилились, как будто там началось полномасштабное сражение. Осажденные боялись поверить в свою удачу, но, похоже, осаждавшие их и в самом деле проигрывали. Все заняло буквально несколько минут, и на некоторое время наступила тишина, от которой вдруг зазвенело в ушах, а сразу вслед за этим раздался мелодичный женский голос:

— Я надеюсь, с вами все в порядке, дорогой Вэйланд? — голос звучал вполне дружелюбно и принадлежал никому иному, как Эзельфледе.

Не мешкая, Вэйланд стал отодвигать шкаф. В открывшемся проеме, как чудесное видение на фоне кошмарных событий этого дня, возникла девушка в богатом и пышном одеянии. На лице ее играла приветливая улыбка.

— Ох, Вэйланд, с вами все в порядке, как же я рада! — Она вскользь осмотрела присутствующих, но на Тристе взгляд ее задержался чуть дольше, чем положено по этикету.

Все вместе они вышли в коридор, который был завален телами убитых и тяжелораненых, такая же картина предстала взору спасенных и на лестнице.

— Нет, это не орден «Восьми клинков», слишком уж их много и слишком они слабы. А посылать кого-то вместо себя — совсем не в их стиле, — задумчиво произнесла Триста, вглядываясь в лица поверженных преследователей.

— Думаю, вы правы, — согласился Вэйланд, с усилием переворачивая одно из тел, чтобы вытащить из-под него меч Доминика.

Эзельфледа, ожидавшая, что станет центром внимания и рассчитывавшая на, как минимум, более теплый прием со стороны Вэйланда, немного растерялась, но не подала виду и не стерла с лица улыбку, хотя уголки ее губ все же немного опустились. С наигранным оживлением, стараясь вытеснить Тристу из поля зрения Вэйланда, она принялась рассказывать, как отец отправил ее в столицу Андалиона набираться знаний, и как ей посчастливилось встретить сегодня в городе торговца, который упомянул о провожатом — столичном жителе из Эндории. Этот эндорец, по словам торговца, путешествует со своим слугой и, если он не ошибается, остановился в трактире «Добрый эль».

— Доминик не слуга, он мой друг, — поморщившись, поправил ее Вэйланд.

— Что? Ах, ну да, разумеется! Я только передаю слова этого торговца-невежи, — небрежно обронила Эзельфледа и продолжила:

— Сегодня я рассчитывала навестить этого эндорца. Интуиция подсказывала мне, что это должны быть именно вы. А потом я увидела вас в окне трактира, увидела, как сюда входят какие-то головорезы и поняла, что вам грозит беда! Я тут же созвала всю свою охрану и бросилась на помощь. Не можем же мы, высший свет Эндории, бросать друг друга в беде! — Речь ее была грамотной, лилась плавно, без запинки, но было в ней что-то искусственное… «Как будто она ее выучила заранее» — подумал Вэйланд. Он не раз слышал слухи о том, что Эзельфледа насколько прекрасна, настолько же и хитра. Благодаря своему недюжинному уму, она могла поддержать беседу с кем угодно на любую тему. Но больше всего судачили о ее способности обольстить, влюбить в себя, чтобы выведать нужную ей информацию. И о том, что как только она получала свое, тут же теряла к человеку интерес, становилась холодной и безразличной, нимало не печалясь о чувствах и переживаниях несчастной жертвы, запутавшейся в искусно расставленных ею силках.

— Спасибо вам, госпожа Эзельфледа, — сдержанно ответил Вэйланд, когда девушка умолкла, — надеюсь, что смогу когда-нибудь достойно отблагодарить вас за эту помощь.

— Я в этом не сомневаюсь, но помощь моя была бескорыстной, поверьте! — воскликнула Эзельфледа, для убедительности приложив обе руки к сердцу. Видя, что театральный жест не произвел должного эффекта, она деловито продолжила:

— Вэйланд, на рассвете я выезжаю в Андалион и прошу вас поехать со мной. Путь, как вы знаете, неблизкий, в дороге возможно всякое и, я думаю, в вашем лице я получила бы хорошее подспорье для обеспечения своей безопасности. Кстати, вот вам и возможность расплатиться со мной за оказанную… услугу, — обезоруживающе улыбнулась она.

Окинув взглядом нескольких крепких мужчин с алебардами в руках, арбалетами за спиной и короткими мечами у пояса, Вэйланд невольно улыбнулся, прекрасно осознавая, что его помощь им понадобится вряд ли. Но как отказать тому, кто только что спас тебя от неминуемой смерти, да к тому же, если этот «кто-то» — хрупкая девушка?

Один из раненых вдруг шумно вдохнул, захрипел и, глядя на Эзельфледу налитыми кровью глазами, зашевелил губами, силясь что-то произнести:

— Но…по…

Девушка быстро и, как показалось Вэйланду, немного испуганно взглянула на одного из стражников, тот, едва заметно кивнув головой, поднял алебарду, и раненый умолк навсегда.

— Ах, как это все ужасно! — взялась тонкими пальцами за виски Эзельфледа. — Боюсь, от всего этого у меня разболится голова! Пожалуй, нужно выйти на улицу вдохнуть свежего воздуха. К тому же, надо объяснить зевакам, что пока все глазели на пожар, трактир пытались ограбить. — Сказав это, Эзельфледа не спеша спустилась по лестнице, ловко и грациозно маневрируя между трупами.

Проводив ее задумчивым взглядом, Вэйланд вернулся к прерванному разговору с Тристой.

— А вы неплохо знакомы с тем, как работает орден, — отметил Вэйланд, глядя на девушку.

— Может, и орден… — получил он туманный ответ.

Оставаться дольше в помещении, усеянном мертвыми телами и залитом кровью, не было никакого желания, и, собрав нехитрые пожитки, Вэйланд, Доминик и их новые знакомые поспешили к выходу.

«Официальное обращение знатной персоны к простолюдинам» подходило к концу. Видимо, речь Эзельфледы была настолько убедительна и проникновенна, что горожане даже извинялись перед прекрасной дамой за те трагические события, свидетелем которых она поневоле оказалась, едва прибыв сюда. Многие из них никак не могли взять в толк, как такое могло произойти в их довольно спокойном и законопослушном городе. К моменту завершения этой встречи появились какие-то люди, которые активно и деловито занялись выносом трупов из трактира. Их выносили и укладывали в рядок. Толпа, утратив интерес к Эзельфледе, частью рассеялась, частью рассредоточилась вокруг мертвых тел.

Воспользовавшись этим, Вэйланд решил задать Эзельфледе волнующие его вопросы.

— Прошу простить мою назойливость, госпожа Эзельфледа, но не могли бы вы быть так любезны и рассказать, что произошло в Эндории? До меня дошли какие-то дикие слухи, в которые страшно поверить…

— О какой назойливости может идти речь? Я всегда рада возможности говорить с вами! Прошу вас, впредь без излишних любезностей. К сожалению, мой дорогой Вэйланд, я не могу ответить на ваш вопрос, ведь знаю, увы, не больше вашего.

— Но, быть может, вам хотя бы известна судьба Генгрэда и его сестры Гвенлиэн?

Эзельфледа быстро взглянула на Вэйланда, затем также быстро перевела взгляд на подол своего роскошного платья и, увидев какой-то непорядок с оборками, неспешно расправила их, провела рукой по безупречно уложенной прическе и только после этого, все так же не глядя ему в глаза, проговорила:

— Гвенлиэн в спешном порядке уехала куда-то еще до переворота. Куда и с кем — мне неизвестно. А вот принц… Я разговаривала с Генгрэдом, после того как он пришел в себя. Боюсь, что после того, как он узнал, что вы убили того человека в трактире, он… — она вновь сделала паузу.

— Прошу вас, не томите! — нетерпеливо воскликнул Вэйланд.

— …он в сердцах сказал, что рано или поздно это все равно случилось бы, и нужно было лучше приглядывать за тем, чей отец пытался вероломно убить собственного брата, — договорила Эзельфледа, смахнув невидимую ворсинку с рукава платья.

— Что?! — изумился Вэйланд, — но Генгрэд… он не мог такое сказать!

— Увы! — с нотками сожаления в голосе возразила Эзельфледа. — Я говорила о вас, что вы человек чести и не стали бы убивать человека без веских причин, но принц стал сокрушаться, говоря, что он пытался вас образумить, пытался делать все, чтобы вы не были таким, как ваш преступный отец, но, дескать, все тщетно, и, по-видимому, этого уже не избежать. Это были его слова.

Эзельфледа, наконец, подняла голову и, заглянув ей в глаза, Вэйланд неожиданно для себя увидел в них тоску и страдание.

— Я знаю, что вы друзья, и поверить не могла, что он говорит такое о вас! Может, это результат удара по голове? Другого объяснения я не нахожу…

Вэйланд стоял, оглушенный такими вестями, и Эзельфледа, понимая, что продолжать сейчас беседу он не в состоянии, отправилась давать распоряжения своей свите.

Доминик, в нетерпении ожидавший окончания этого очень непростого, как он понял, для его нового друга разговора, подошел к Вэйланду.

— Мы едем в Андалион, Доминик, — бесцветным голосом проговорил Вэйланд, мы все едем в Андалион в составе сопровождения госпожи Эзельфледы.— Он помолчал. — Если Генгрэд захочет, то он знает, что искать меня надо будет именно там.

— Все в порядке? — глядя на его мертвенно бледное лицо, участливо спросил Доминик.

— Да. Все в полном порядке, — натужно улыбнувшись, уверил его королевский изгнанник.

«…приглядывать за тем, чей отец пытался вероломно убить собственного брата…», «…пытался делать все, чтобы вы не были таким, как ваш преступный отец…». Эти страшные слова произнес Генгрэд? Его единственный друг, его брат, за которого он готов был отдать свою жизнь. Как же так? Боль была настолько сильной, что Вэйланд чуть не застонал. Если он мог сказать это, значит, лгал всегда, лгал, глядя ему в глаза! Нет, он, Вэйланд, отказывается верить в это! Генгрэд — лжец и предатель? О, богини, кому же тогда верить и зачем тогда жить… Совершенно раздавленный, Вэйланд, однако, принял твердое решение обязательно поговорить с Генгрэдом. Он должен задать ему неудобные вопросы и прочесть ответы в его глазах. А пока… пока принц Генгрэд — его единственный друг. И если он сам не опровергнет это, все останется так, как было всегда.

Наутро к кавалькаде Эзельфледы присоединились группа из нескольких лиц, чему знатная госпожа была не особенно рада, но не подала виду. Главное, Вэйланд был рядом.

Поскольку ситуация изменилась, решено было не устраивать никаких засад, потому как вряд ли наемники станут нападать на такой многочисленный отряд хорошо вооруженных людей…

Глава 25. Нор

Терранс выбросил травинку, которую держал во рту почти всю дорогу, и со злостью сплюнул себе под ноги.

Нор, вопреки ожиданиям, встретил их не потоком людей, снующих по главной улице, не яркими, ухоженными домами, а одиноким бродягой, лежащим в грязи близ сгоревшего дома. Городок явно пережил свои лучшие времена и превращался в руины. На каждом шагу встречались остовы сожженных жилищ, а дома, которым повезло уцелеть, выглядели немногим лучше: закопченные стены, окна с выбитыми стеклами, заткнутые тряпьем или заколоченные наспех досками, — все это повергло Генгрэда и его спутников в угрюмое молчание.

Наконец, в сгущавшихся сумерках, они добрались до трактира, мимо которого проехали дважды, прежде чем поняли, что лачуга с мутными стеклами и почти земляными от слоя грязи ступенями — это он и есть. Терранс уверенно проехал на задний двор и привязал лошадь к коновязи. Его примеру последовали и все остальные, после чего, так же молча, проследовали внутрь заведения.

За стойкой сидела немолодая женщина. Лениво взглянув на входящих, она не выразила никаких эмоций и вновь перевела застывший взгляд куда-то в угол. Генгрэд невольно взглянул туда же и увидел большущего паука, ловко плетущего паутину. Паук не делал резких движений, почти не двигался, но из-под его лапок как будто сами собой появлялись тончайшие нити, сплетавшиеся в незатейливый узор. Зрелище приковывало взгляд, очаровывало, и Генгрэд застыл, глядя на эту простенькую сеть, которая очень скоро станет смертельной ловушкой для доверчивого мотылька или любопытной мухи. Воображение живо нарисовало ему, как мотылек отчаянно бьется в паутине, пытаясь освободиться, но запутывается все сильнее, превращаясь в кокон, а из угла не спеша ползет к нему его палач… Но что это? Это уже не паук, это похоже на человеческую фигуру… Темное существо приближалось к своей жертве, увеличиваясь в размерах… И вдруг в лицо Генгрэда уставились пустые страшные глаза, обдав его волной холода… Ффу-х, да что это? Моргнув, он стряхнул странное оцепенение, оглянулся и увидел, что Терранс смотрит туда же, едва заметно ухмыляясь. Впрочем, зрелище, видимо, не показалось ему особенно занятным, и он, постучав рукояткой хлыста по стойке, чтобы привлечь внимание хозяйки, громко произнес:

— Доброго вам дня, хозяйка, разрешите остановиться нескольким путникам в столь недобрый час в вашем… м-м-м… уютном заведении?

Хозяйка вперила в них мутный взгляд, помолчала, прикидывая, как видно, стоит ли отвечать этим умалишенным, которых занесло в их забытый богинями городок. Приняв решение снизойти, она разомкнула плотно сжатые узкие губы и голосом, напоминающим скрип несмазанных дверных петель, спросила:

— Откуда же вы такие прибыли, э-э-э… господа хорошие?

— Нам комнату, где найдется четыре кровати, и поесть. Платим сразу и — звонкой монетой, — резко произнес Терранс и, достав из кошеля горсть монет, кинул их на стойку.

Женщина прищурилась, пристально всматриваясь в подошедшего к ней человека. Неожиданно глаза ее расширились, она отпрянула, опрокинув бутылку и нечаянно смахнув со стойки монеты, суетливо кинулась их подбирать, приговаривая, что «господа» могут заселиться в самую дальнюю комнату, только нужно дать ей пару минут, чтобы там прибраться, а потом она сразу примется за приготовление еды.

Терранс хмыкнул, довольный такой реакцией и ответом, сообщил сразу всем, что у него есть дела, и, не давая времени задать ему вопрос, быстро вышел.

Через несколько минут хозяйка резво убиралась в комнате, Алфонзо и Адея ей помогали, а Генгрэд, остановившись у окна, расспрашивал, что здесь произошло, ведь по слухам, это был очень даже приличный городок.

— Что случилось, говорите? — обернула к нему раскрасневшееся лицо хозяйка, — да король наш с нами случился… Последние годы разбойники совсем распоясались, но, правда, в городе не лютовали, все-таки народу тут всегда собиралось много, да и из столицы частенько люди бывали. Патрули опять же были в городе всегда… Да, — вздохнула она, — были времена неплохие… А потом… Потом патрули исчезли, гостей становилось все меньше, да и кто же в здравом рассудке поедет в королевство, где запросто можно с жизнью расстаться? Разве что только самые сорвиголовы. Или разбойники.

Генгрэд слушал, не перебивая, и хозяйка, воодушевленная его серьезным вниманием, продолжила печальный рассказ:

— Головорезы стали к нам в открытую наведываться. Поначалу местные отпор дали, поколотили да выгнали восвояси. Думали, что на этом все и закончится, да не тут-то было. Как-то ночью дома вспыхнули на въезде в город. Все побежали их тушить, и, конечно, оружия при себе ни у кого не было… А разбойники того и ждали: выскакивали из каждого куста, из каждого темного закутка, куда не добрались языки пламени. Пусть их и было меньше, но мечами они махали во все стороны, и полегло там мужиков наших немеряно, а кто в живых остался, те разбежались, кто куда, попрятались. Вот так-то. Некоторые, правда, до сих пор сопротивляются разбойничьим порядкам, да в одиночку против силы не попрешь… Аристократов же все это устраивает: часть награбленного им перепадает, и всем хорошо. А горожанам без конца налоги поднимают, совсем нас в грязь втоптали...

— Простите… — прошептал принц.

— Да что ты, милок? За что тебя-то прощать?

Генгрэд подавленно молчал, и женщина, махнув рукой, пошла восвояси. Адея и Алфонзо сидели на кроватях, не решаясь тревожить принца, который потухшим взором смотрел в окно. Если бы они могли увидеть лицо принца, то поразились бы глубине боли, которая искажала черты его лица…

Поздним вечером того же дня они сидели за обшарпанным столиком в главном зале и наблюдали, как в сгущающихся сумерках на главной улице тут и там начинают появляться люди. Они собирались небольшими кучками и о чем-то негромко переговаривались. Выглядело это довольно подозрительно. Кто эти люди? Что они затевают? Их мысли прервало появление шута, который молча подсел к ним и передал в руки принца лист бумаги. Адея и Алфонзо за время недолгого совместного путешествия уже успели найти общий язык, и тихонько переговаривались о разных мелочах, изредка взглядывая на Генгрэда, лицо которого по мере прочтения резко менялось от напряженного любопытства до тоскливого отчаяния.

В это время раздались громкие возгласы, и в почти пустую залу вбежало несколько человек. Лица их были пунцовыми от радостного возбуждения, они шумной гурьбой бросились к стойке и потребовали у хозяйки подать хорошей выпивки всем присутствующим.

— Король Двэйн Эндорский мертв! Великий Целитель из Северных земель займет его место и возродит наше королевство! — доносились радостные крики и с улицы, и со стороны компании.

Генгрэд невидящими глазами посмотрел на пирующих, отложил письмо и осторожно, будто боясь повредить прохудившийся местами пол, направился к выходу.

Легкий ветерок обдал его пронизывающим холодом, осень неумолимо приближалась, прогоняя лето раньше, чем обычно.

«Король мертв. Мертв его отец. Короля убил его собственный сын! Неслыханное преступление! И убил он, чтобы поддержать какого-то проходимца, какого-то лжецелителя, да где же такое видано?! А что стало с Гвен, куда она направилась? Спасается бегством в другое королевство? И что делать мне? Что я должен предпринять в этих обстоятельствах?» — вопросы одолевали Генгрэда, но ответов не находилось. Опустошенный, разбитый, уничтоженный страшными вестями, он бесцельно брел по улочкам городка, а вокруг царили шум и радостное оживление среди горожан, вызванные теми же известиями… Люди обнимались, пели и приплясывали, улочки были ярко освещены факелами. «Кто-то теряет, а кто-то находит. Банально, но так оно и есть», — горько усмехнувшись, подумал принц.

— Думы думать, конечно, полезное занятие, но, боюсь, сейчас не лучшее для этого время, — раздался голос шута, возникшего, как всегда неожиданно и ниоткуда.

— Скажи, ты знал, что мой отец погибнет? — голос принца предательски дрожал, но изо всех сил он старался это скрыть.

— Догадывался, — спокойно ответил Терранс.

Они стояли посреди улицы, отстраненно наблюдая за происходящим. Шумные компании горожан огибали их, как обогнули бы валуны или каменные изваяния, невесть каким образом возникшие на самой торной части дороги. Никому не было до них никакого дела. Отовсюду слышались возбужденные выкрики:

— За светлое будущее, братья!

— Конец темным временам! Теперь заживем!

— Да здравствует Целитель!

— Они так рады… — тихо произнес Генгрэд.

— Погрузившись глубоко в личное горе, можно многое упустить из виду, принц, — покачал головой шут, — приглядитесь к окнам, всмотритесь в закоулки, прислушайтесь, и вы различите и другие голоса.

И действительно, осмотревшись, Генгрэд заметил настороженные и даже испуганные лица.

— Кто-то радуется тому, что хоть что-то может поменяться, а кто-то опасается, что станет только хуже. Кто знает, может статься, некоторые из них еще будут скучать по временам правления вашего отца…

Генгрэд лишь горько усмехнулся:

— Я ведь впервые так далеко от столицы, впервые вижу…

— …свой народ? — быстро договорил за него Терранс.

— Можно и так сказать… — не стал спорить принц и продолжил свою мысль:

— Я впервые здесь, а ты бывал в этих местах, и в твоих рассказах этот городок выглядел более привлекательным. Выходит, вся эта разруха, этот упадок — это «заслуга» правления моего отца. А вся наша семья старалась ни во что не вникать. Разве что, покойная матушка…

Терранс удовлетворенно отметил, что хотя плечи принца горестно опущены, голос его постепенно набирает силу, и он начинает рассуждать, как и пристало королевскому наследнику, принимающему свой долг:

— Люди живут как будто в рабстве, пока аристократы, забыв свое предназначенье, вместо того чтобы быть щитом и поддержкой для народа, добивают уже почти бездыханное тело королевства! — голос Генгрэда становился громче, в нем явно слышались нотки гнева. — Если аристократы с моим отцом во главе погубили Эндорию, то выход из создавшегося положения напрашивается сам собой. — Принц на секунду умолк, после чего посмотрел своему спутнику прямо в глаза и задал неожиданный вопрос:

— Что такое свобода, Терранс?

Терранс, внимательно слушавший принца, не был, тем не менее, готов к такому вопросу. Он растерянно моргнул и неопределенно ответил:

— У каждого свое понимание свободы...

Генгрэд, похоже, и не ожидал от него пространных и глубоких умозаключений, потому что, не обратив внимания на ответ, увлеченно продолжал:

— Та деревенька, которую мы проезжали, помнишь? Они стали сильнее в этом жестоком мире. Они живут спокойно, а все лишь потому, что господа аристократы им не докучают…

— Думаю, дело не только в этом, — попытался возразить шут, но принца было уже не остановить.

— Достоинство человека не в его происхождении. Богини не создавали рабства, они создавали свободного человека! Когда кто-то выше тебя лишь по праву рождения или потому, что собрал вокруг себя окруженье из беспринципного отребья, не гнушающегося ничем, тогда истинной свободы не добиться. Вот если бы люди были равны в своем выборе… Нет, я не говорю о том, чтобы запретить аристократические роды, фамилии и привилегии, нет, нужно сделать так, чтобы титул и привилегии можно было заслужить! Создать такие «деревеньки», как та, которую мы видели, по всему королевству! Чтобы граждане могли быть самодостаточными, но при этом их объединял бы один человек... как бы точнее выразить мою мысль, — щелкнул принц пальцами, досадуя на свою горячность, на то, что мысли его не укладываются в стройную систему, и рассуждение его, как обычно, звучит не очень убедительно.

Генгрэд вновь вспоминал то, что слышал от матери, то, что иногда вычитывал в королевской библиотеке, но, к сожалению, разговоры с матерью он воспринимал как игру, а чтение никогда не было его любимым занятием, этим гораздо больше увлекался его брат Гэйлон.

Терранс, увлекшись этой беседой о свободе и государственном устройстве, уже серьезно и осмысленно вступил в диалог:

— Пока человек рассуждает о свободе, у него есть надежда. Это хорошо, Генгрэд. Однако так устроено в этой жизни, что чаще всего свобода для человека наступает лишь тогда, когда ему нечего терять, когда он ничего не ждет, ни на что не надеется, ничего не боится, когда он никого не любит и ни за кого и ни за что не отвечает.

— Какая же это свобода? — возразил Генгрэд, подумав, — это уже пустота какая-то получается! Ничего не ждать, ни на что не надеяться, никого не любить… Ради чего жить тогда? Зачем? В жизни должна быть цель, иначе все бессмысленно! Нет, я не согласен с тобой.

— Но вы ведь сами завели речь о свободе. Свобода — это одиночество. Свобода — это все то, что я перечислил. Так нужна ли она вам?

— Такая — нет, не нужна.

— А что же, по-вашему — свобода? — лукаво прищурившись, спросил Терранс.

— Трудно сказать вот так, сразу, но я попробую. Для меня свобода — это делать свой выбор. Свой, понимаешь, шут? Свобода — это мечтать и идти к своей мечте! Это… это… быть самим собой, не притворяться, не изменять себе!

— Взгляните вон туда, принц Генгрэд, — указал шут в едва различимые точки в небе.

Подняв голову, юноша рассмотрел в облаках небольшую стайку птиц.

— Как думаете, они свободны? — спросил шут.

— Конечно! — начал было Генгрэд, и вдруг осекся, задумавшись.

— То-то и оно, — без тени сарказма проговорил Терранс. — Вы еще очень молоды, Генгрэд. Однажды вы поймете, что до тех пор, пока вы живете среди людей, вы никогда до конца свободными не будете. И то, о чем вы рассуждаете, называется как-то иначе…

— А ты свободен, Терранс? — быстро спросил Генгрэд.

Терранс молча улыбнулся, покачиваясь с носков на пятки.

— Я должен вернуться в столицу! — уверенно заявил Генгрэд, и в тот же момент в одном из домов, совсем рядом, раздался короткий вскрик.

— Кажется, те люди как раз ищут, кого бы вернуть в столицу, — произнес Терранс, крепко ухватив принца за руку и указывая взглядом на людей в черных одеяниях с капюшонами, которые кого-то искали, заглядывая в лица прохожих, — в столицу хотите, ваше высочество? Для чего? Поддержать нового короля-лекаря? Если нет, то безвременная кончина постигнет вас так же, как и ваших родителей!

Принц резко выдернул руку и уставился на шута с нескрываемой злостью.

— Хотите что-то изменить, Генгрэд, тогда перестаньте быть ребенком и поймите одну простую вещь: в одиночку вы ничего не сможете, вам нужна поддержка, вам нужен опыт! Мало просто знать, чего ты хочешь, ты должен знать, как этого добиться и при этом не потерять все! На одних идеях далеко не уедешь! Хотя, признаться, я рад, что у вас в голове хоть что-то появляется помимо дум об Эзельфледе, — не удержавшись, съехидничал Терранс.

Странно, но вместо того, чтобы взъяриться на шута за это его насмешливое замечание, Генгрэд, напротив, ощутил, что раздражение и ярость уступили место холодному рассудку:

— Что же вы предлагаете, Терранс? — спокойно спросил он.

— Для начала нужно выбраться из королевства, ведь, скорее всего, вас ищут уже повсеместно, до самой границы. Когда окажетесь в относительной безопасности, тогда и будете принимать стратегические решения.

Безусловно, шут был прав. Но как же тяжело было отказаться от мысли вернуться в столицу прямо сейчас, чтобы заглянуть в глаза Гэйлону! Но нет, пороть горячку не стоит. Всему свое время. Детство кончилось. Пора взрослеть.

Уловив смену настроения принца, шут развернулся и быстро зашагал прочь от появившихся «балахонов». Генгрэд немедленно сделал то же самое. Быстрым шагом они вошли в трактир, наполнившийся к тому времени большим количеством празднующих горожан, и остановились, высматривая Адею и Алфонзо.

Адея в это время расспрашивала хозяйку о стражнике, который мог искать маленькую девочку, и, к огромной радости, услышала, что такой здесь был.

— Он даже оставил пару монет и попросил отправить голубя в один трактир, что ближе к столице, если такая девочка появится. Я еще подивилась тогда, что в наше время кто-то может оставить деньги, понадеявшись на честное слово, — говорила хозяйка.

— Какая хорошая новость! — улыбнулась Адея. — Я даже…

— Вот и отлично! — перебил ее Терранс, неслышно приблизившись к стойке, — Алфонзо доставит девочку туда, и, значит, наши пути на этом расходятся.

— Но как же?.. Ведь Эррол должен был отвезти меня к принцу Генгрэду, а принц уже здесь, — быстро произнесла девочка, наивно хлопая ресницами и думая только о том, как бы не доставить кому-нибудь проблем.

— Принц Генгрэд?.. — ошеломленно повторила хозяйка трактира.

Шут, грозно сверкнув глазами, приложил палец к губам, давая понять, что сейчас не стоит об этом говорить. Принц же на удивление твердо и резко произнес:

— Да, я смогу позаботиться о тебе. Так будет безопаснее, мало ли что там сейчас на дорогах, а стражнику отправим письмо, чтобы не волновался. Терранс собрался было сказать, что рядом с живой мишенью в лице Генгрэда девочка вряд ли будет в безопасности, но, подумав, лишь пожал плечами:

— Что ж, это ваше решение, я не стану его оспаривать.

Через несколько минут они уже скакали во весь опор к границе, уверенные в том, что получилось покинуть городок неузнанными.

Но, как это часто бывает, беда приходит, откуда не ждешь.

Один из перепившихся горожан, спавший за столиком неподалеку от стойки, пробудился на словах «принц Генгрэд», которые неосторожно произнесла Адея, и напряженно вслушивался в разговор, предусмотрительно не размыкая век и для убедительности похрапывая.

Как только в трактир наведались «черные балахоны», он с удовольствием рассказал «отрядам нового короля», что, судя по всему, тот, кого они ищут, уехал совсем недавно в сопровождении нескольких человек.

Глава 26. Вимон

Тощий грязный лис, вытянувшись, лежал на дороге, истекая кровью. Возле него, тяжело дыша, стояли несколько мужчин, с трудом удерживая псов, вошедших в раж и рвущихся с поводков, чтобы растерзать хищника.

— Хватит, и так сдохнет! — сказал один из горожан, и все отправились по домам, волоча хрипящих, опьяневших от запаха крови псов.

Неподалеку, спрятавшись за забором, расширенными от ужаса и жалости глазами, за расправой наблюдал малыш лет пяти. Он был бледен, по щекам его текли слезы, которые он изредка вытирал ладошками. Начинали сгущаться сумерки, в домах стали зажигаться огни, матери звали детей домой — пора ужинать…

Вдруг лис пошевелился. Он повозился, пытаясь подняться на лапы, и вновь рухнул в грязную кровавую лужу.

Слезы с новой силой хлынули из глаз малыша, он горько всхлипывал, но не решался подойти к хищнику.

Лис, однако, не собирался сдаваться и умирать на дороге. Собрав остатки сил, он пополз прочь с дороги, волоча перебитые задние лапы, и через несколько минут скрылся в темноте.

Мальчик, отерев повеселевшие глаза, еще немного посидел в своем убежище, зачарованно наблюдая, как исчезают за горизонтом последние лучи заходящего солнца, и вприпрыжку побежал домой — там ждали его любящая семья и вкусный ужин…

…И вот сейчас он сам, как тот лис, с кровоточащей раной в боку, еле переставляя ноги, упрямо брел по дороге, пытаясь настичь Генгрэда.

«Надеюсь, ты выжил, лис, — думал Вимон. — И очень надеюсь, что и я не сдохну, не время мне подыхать сейчас, так получается, угу…» Увидев вдалеке одинокого путника, разбойник, превозмогая острую боль, улегся у дороги, предварительно положив рядом с собой на видное место мешочек, в какие обычно складывают драгоценности или монеты, но сейчас в этом кошельке была лишь горсть лесных орешков, и он должен был служить приманкой для простофили. Положив под себя руку с ножом, Вимон прикрыл глаза и стал прислушиваться, выжидая лучшего момента для нападения.

Стук копыт одинокого путника становился все громче, но, по мере приближения, бег замедлялся, и, наконец, до напряженного слуха разбойника отчетливо донеслось фырканье лошади, а затем — шуршание приближающихся шагов и шумное дыханье склонившегося над ним человека…

Открыв глаза, ударом ноги Вимон опрокинул его навзничь, рывком вскочил на ноги, невольно застонав от боли, и в ту же секунду возле горла несчастного оказалось лезвие ножа, больно царапнувшее кожу, а сам он оказался плотно прижат к земле коленом.

— Что, хотел обобрать умирающего, щенок? — с презрением произнес Вимон, рассмотрев, что перед ним совсем молодой человек.

— Я… я… хотел только… — срывающимся от неожиданности и страха голосом, растерянно залепетал паренек.

И тут Вимон заметил в руках у юноши небольшой дорожный бурдюк, в которых, обычно, везут с собой воду, и небольшую, смоченную водой тряпку: судя по всему, тот намеревался оказать помощь лежащему на дороге человеку.

Разбойник широко осклабился, что, по-видимому, должно было означать улыбку, отчего и без того вконец перепуганный паренек совсем потерял дар речи и смотрел на него немигающими, округлившимися от страха глазами.

— И как ты еще живой-то на этих дорогах?.. — задал вопрос Вимон и, не дожидаясь ответа, указал на порез на шее своего «спасителя»:

— Промой рану и направляйся в городок Нор. Рядом с трактиром найдешь свою лошадь, так получается, угу. — Быстрым движением Вимон вскочил на ноги, опять скривившись от боли. На мгновенье он замер, прижимая ладонь к кровоточащей ране, потом, скрипнув зубами, осторожно влез на лошадь паренька и с места в карьер поскакал к своей цели…

Бок саднил все сильнее, голова стала совсем тяжелой, когда разбойник въехал в городок, в котором он не был уже несколько лет. «Однако жизнь его изрядно потрепала», — отметил Вимон, не ожидавший, что вид разрушающегося городка, в котором прошло его детство, вызовет у него такую щемящую грусть.

Остановившись у трактира, он привязал лошадь и поманил пальцем мальчишку-конюха:

— Слышь, парень, гляди в оба за этой кобылкой! За ней придет другой человек. Завтра. Может быть, послезавтра, так получается, угу.

Напуганный внешним видом гостя, мальчишка молча кивнул и, получив монету, поспешил ретироваться.

Решив вопрос с лошадью, Вимон направился в трактир, но не успел он вывернуть из-за угла, как дверь распахнулась, и оттуда вышел не кто иной, как принц Генгрэд! Он выглядел понурым и удрученным и был полностью погружен в свои мысли. Разбойник тут же нырнул за угол. Впившись взглядом в своего бывшего пленника, он вынул из-за пазухи нож. Жажда мести, не отпускавшая его ни на минуту с того самого дня, когда ему нанес оскорбление этот слабак, обожгла его с новой силой. Нет, он не собирался мстить за убитых приятелей, ему не было до них никакого дела ни при их жизни, ни, тем более, сейчас. Люди — мусор, расходный материал. Эта мысль давно поселилась в его сознании. Именно поэтому он не удивился предательству Алфонзо — он был готов к такому повороту событий. Но вот принц… Чем-то зацепил его этот странный юноша, вызвав в нем шквал досады, ненависти, чего-то такого, чему он и сам не находил объяснения. Ясно было только одно: он должен его убить. Убить, во что бы то ни стало. Пока он этого не сделает, ничего другого он делать не сможет.

— Вся эта королевская шайка… глупые, зажравшиеся, бесполезные…способные лишь рассуждать... — бормотал он себе под нос, — вы погубили все и за это должны ответить! — Вимон как будто убеждал самого себя, — Все должны отвечать за свои деяния, а за бездействие — вдвойне! — Выждав, пока принц отдалится на достаточное расстояние, Вимон сделал шаг вперед из своего убежища, и тут же юркнул обратно, досадливо сплюнув, потому что на пороге трактира неожиданно показался Терранс. Попятившись дальше за угол, разбойник поскользнулся и шлепнулся в грязь, больно приложившись головой о стену. Нестерпимая боль разлилась по всему телу, глаза заволокло красной пеленой, Вимон прилагал нечеловеческие усилия, чтобы не потерять сознание и не застонать.

Шут настороженно мазнул взглядом место, где мгновенье назад стоял разбойник, прислушиваясь.

Вимону очень хотелось узнать, заметил ли он что-то, но проверять не рискнул. Вступать в поединок, нечаянно обнаружив себя, не входило в его планы — силы были неравны. Собрав в кулак всю волю, злость, ненависть и что-то такое, чему нет названия, но что дает нам силы, когда кажется, их уже совсем не осталось, разбойник, придерживаясь о стены, заковылял между домами, пока не заметил приоткрытое окно. В доме было темно. Вимон облизнул пересохшие губы — жажда одолевала, да и одежду не мешало сменить, чтобы не привлекать внимание грязными и окровавленными лохмотьями.

Через минуту он провалился в темноту оконного проема и тут же услышал вскрик. Резко подняв голову, он увидел, что оказался в небольшой комнатке, похожей то ли на чулан, то ли на кухоньку, а перед ним стоит маленькая девочка, худенькая и чумазая. Вне сомнения, вскрикнула она, но в ее глазах он не заметил страха, только удивление, пожалуй, и что-то еще, что-то такое, что он уже видел однажды в чьих-то глазах. Но когда, где — этого вспомнить не удавалось…

— Эй, ты чего там разверещалась? — послышался визгливый женский голос из другого помещения, чуть дальше по небольшому коридорчику, — если что разбила, лучше сразу признавайся, негодная!

— Нет-нет, я просто мышки испугалась! — поспешно и теперь по-настоящему испуганно отозвалась девочка.

В этот момент в чулан вбежал мальчик чуть постарше и, увидев незнакомца, схватил небольшой кувшин — первое, что попалось ему под руку, выставил его перед собой на манер меча.

— Да шут с ней, с этой девчонкой, совсем безмозглая! — раздался уже мужской голос.

— Иди сюда, чего там проверять? — произнес еще один мужской голос, после чего разговор оживился, и Вимон, прислушавшись, насчитал не менее пяти голосов, три из которых принадлежали мужчинам. Быстро сориентировавшись в ситуации, он понял, что лучший вариант, это тут же покинуть дом, но что-то удерживало его, заставляя оставаться на месте.

Мальчик делал угрожающие выпады пустым кувшином, отчаянно пытаясь защитить девчушку, в то время как она, не обращая внимания на своего грозного защитника, горячо зашептала:

— Бегите отсюда, здесь очень плохие люди, они убьют вас! — Проговорив это, она обернулась, наконец, к мальчику и, положив ему руку на плечо, указала на рану Вимона.

Мальчик на мгновенье замер, но вскоре уже лез куда-то под стол, отшвырнув ненужный кувшин. Из-под стола он выбрался, держа в руках небольшую баночку с каким-то густым снадобьем. Баночка была полупустой: как видно, снадобье пользовалось спросом.

— А ну-ка, неси яства господам, дрянь, где ты там застряла? — раздался голос из комнаты, — и братца своего полоумного тащи, пусть попляшет! Гости желают праздника!

— Это очень хорошее средство, — продолжала быстро шептать девочка, пугливо оглядываясь в сторону двери, — оно вам поможет! А одежда вон там висит, на веревке, только не забирайте всю, пожалуйста, — договорив, девочка подхватила тарелку с «яствами»: вареной картошкой, посыпанной луком, и помчалась в сторону комнаты, из которой неслись звон посуды и пьяные голоса. Следом за ней, оглянувшись напоследок на незнакомца, побрел и ее брат, названный кем-то из пирующих «полоумным».

Вимон невидяще смотрел на баночку у себя в руке, но мыслями он был далеко в своем прошлом. Он вспомнил этот взгляд — взгляд своей сестры, когда она посмотрела на него в последний раз. Такое выражение глаз бывает, когда страх окутывает человека не за себя, а за другого, за кого-то дорогого и близкого.

Детей уже не было в комнатке, но они так и стояли перед его глазами: в грязной, изодранной одежде, сквозь многочисленные дыры виднеется бледное худенькое тельце сплошь в ссадинах и синяках, а кое-где — и в ожогах.

Ненависть с новой силой охватывала его. Но это было совсем другое чувство. Он должен убить тех, кто несет страдания. Убить тех, кто истязает ни в чем не повинных, беззащитных детей. Убить сейчас, не раздумывая о том, как лучше это сделать, и какими могут быть последствия для него самого. В реальность его вернул голосок девочки в соседней комнате:

— Нет-нет, не трудитесь, я сама принесу!

— А потом опять жди тебя целую вечность! А ну-ка, развлеки гостей, а то уже неловко, что у меня такие родственнички бесполезные, я вот в ваши годы уже все на свете мог! — проревел грубый пьяный мужской голос, после чего раздался звук оплеухи. Болезненный вскрик девочки резанул слух Вимона, подстегнув его намерение. Память вновь попыталась увлечь его картинами прошлого, но он отогнал все мысли, крепче сжал в руке нож и стал ждать.

В узком коридоре послышались грузные шаги, и скоро в довольно тесную кухню вошел тучный мужчина. Качнувшись и икнув, он ухватился за стол, чтобы принять вертикальное положение, потряс головой и протянул руку к кувшину, стоящему на одной из полок. Вдруг рука его остановилась на полпути, пьяный на мгновенье замер, но, прежде чем он оглянулся, возле его шеи оказался нож, недвусмысленно указавший, что резких движений делать не нужно. Из-под лезвия ножа потекла струйка крови, но надрез был неглубоким, чтобы дать понять — убивать его немедленно в планы неизвестного не входит. Вторая рука невидимого врага зажимала рот хозяина дома.

— Крикнешь — умрешь сразу, так получается, угу, — тихо и вкрадчиво произнес незваный гость, отнимая ладонь ото рта.

— Все что есть в доме... можешь забрать все, — трясясь крупной дрожью, запинаясь от ужаса, проговорил толстяк, трезвея на глазах.

— Спасибо за любезность, чуть позже я воспользуюсь вашим предложением, а сейчас спокойно, не дергаясь, позови сюда кого-нибудь из комнаты. И не вздумай сказать что-нибудь лишнее, если не хочешь, чтобы мой нож вырезал тебе глаз, так получается, угу.

— Я все сделаю, господин, все сделаю, как вы скажете, только не убивайте, прошу! — зашептал толстяк, и Вимон почувствовал запах мочи. Этот ублюдок еще и обмочился! Передернувшись от отвращения, Вимон сильнее нажал на лезвие ножа:

— Делай, как я сказал, да побыстрее!

— Эй, Тюфяк, а ну-ка, подсоби мне! — испуганно гаркнул толстяк. Вимон прислушался, но, похоже, его пьяные дружки ничего не заподозрили. В следующее мгновенье сверкнуло лезвие ножа, и тело жертвы обмякло и повалилось на пол. Горло было перерезано сильным и уверенным движением, а следом посыпался шквал ударов грудь, чтобы ускорить затихающие предсмертные хрипы. Все это Вимон проделывал уже не раз, и все его движения были точными и выверенными.

Едва вскочив на ноги, он услышал шаги по коридору, и, не теряя времени, бросился к двери. Не давая возможности вошедшему оценить ситуацию, разбойник с силой полоснул ему по горлу. Вопреки ожиданиям, падая, Тюфяк уцепился за своего убийцу, угодив скрюченными пальцами в рану, но, захваченный происходящим, Вимон не чувствовал боли. Он смотрел в лицо, искаженное предсмертной агонией, и не чувствовал ни жалости, ни страха, ни сожаления. В который уж раз наблюдая, как жизнь покидает тело, он ловил себя на мысли, что ничего интереснее и притягательнее для себя он еще не видел. Однако нет времени на созерцание. Несколько ударов — и два бездыханных тела лежат рядком. Эти двое уже никому не навредят, с удовлетворением и некоторой гордостью за содеянное подумал Вимон.

Рана в боку резко начала саднить, вернув его в настоящее. Боль была такой сильной, что ему пришлось до крови прикусить губу, чтобы не застонать. Отерев нож о рубашку одного из трупов, убийца двинулся дальше.

В большой ярко освещенной комнате царило «веселье».

Малышка тонким голоском пела сквозь слезы, потирая щеку. Ее брата крепко держал изрядно подвыпивший мужик. Мальчик бился в тисках, не в силах вырваться, и чем сильнее он вырывался, тем сильнее сжимали его беспощадные ручищи, не давая дышать.

— Эй, да вы где там застряли? — встревоженно крикнула одна из женщин, которая, похоже, услышала какую-то постороннюю возню. — А ну, заткнись! — приказала она девчушке, запустив в нее для убедительности вилку, которая, оцарапав ребенку лицо, брякнулась на пол. По-видимому, подобное происходило нередко, потому что девочка даже не попыталась увернуться. Она покорно замолчала, подняла вилку и положила ее на стол.

— Ой, да что могло случиться, а ну-ка, парни, возвращайтесь, а то дамы тут без вас заскучали! — загоготал мужик и потянулся к стакану, разжав свои тиски, чем мальчик немедленно воспользовался и бросился к сестренке. Вторая «дама», кое-как встав на ноги, пошла к выходу.

Понимая, что единственный его козырь — внезапность, Вимон влетел в комнату, наотмашь ударив стоящую женщину кулаком в лицо и, не останавливаясь, ринулся к мужчине. Тот уже вскочил на ноги и схватил нож, но мальчик одним прыжком оказался рядом и как разъяренный кот вгрызся ему в кисть. Ошалев от неожиданности и боли, тот попытался стряхнуть мальчишку, и этой секунды вполне хватило Вимону, чтобы налететь на очередную жертву свирепым темносом. Он наносил удар за ударом: колющие, режущие, полосующие вдоль и поперек, пока тело не перестало вздрагивать. Выдохнув, убийца обернулся к единственной пока еще невредимой жертве. Женщина забилась в угол и, спрятав голову в колени, тихо подвывала от страха. Дети сидели в противоположном углу. Мальчик ладошкой прикрывал сестре глаза, а сам наблюдал за происходящим. Лицо его выражало смешанные чувства, но страха на нем не было.

Вимон, морщась, встал на ноги, и, поигрывая ножом, с которого капала кровь, не спеша, приблизился к женщине.

— Тебе повезло. Ты последняя, а значит ответишь болью за все грехи и, быть может, богини сжалятся над тобой, не отправив в царство Офруса.

— Н-не… не надо…п-прошу... я не х-хотела… — захлебывалась слезами женщина, чем еще больше разжигала ярость, обуревавшую Вимона.

Внезапно девочка вырвалась из рук брата и встала перед женщиной, пытаясь закрыть ее своим маленьким телом.

— Нет греха, хуже убийства! — прокричала она, глядя Вимону прямо в глаза.

Наступила тишина. И вдруг Вимон расхохотался. Впервые за долгое время он смеялся громко, искренне, и вместе со смехом уходила ярость. Отсмеявшись, он тяжело плюхнулся на стул и попытался унять очередной приступ боли в боку, прижимая к нему ладонь. На минуту он прикрыл глаза, чтобы справиться с головной болью и головокружением, и негромко проговорил:

— Никогда не становись между убийцей и его жертвой, дитя. Это может плохо закончиться. — Он открыл глаза и без тени улыбки договорил:

— А убийство иногда — единственный путь.

— Наш отец всегда говорил, что зло и насилие ведут к еще большему злу и насилию! — не сдавалась девочка.

— И где же твой отец? — быстро спросил Вимон.

Вопрос поставил девочку в тупик. Она опустила голову, не желая отвечать. Брат подошел и обнял ее за плечи.

— Путь насилия, действительно, опасен и бессмыслен сам по себе, тут я согласен. Но пока одни плохие люди, — он указал острием ножом на себя, — убивают других плохих людей, — нож повернулся острием на труп мужчины рядом, — хорошим людям спать чуть спокойнее. — Вимон закашлялся, опустив руку с ножом, и женщина, все это время следившая за каждым его движением, резко вскочила и с громким криком: «Убийца! Помогите!» — ринулась к выходу.

Вимон, которого настиг очередной приступ головокружения, не успел среагировать, но мальчик, до сих пор молча наблюдавший и слушавший, кинулся ей в ноги. Не ожидая такого маневра от ребенка, женщина с размаху плашмя грохнулась на пол, зацепив виском угол стола.

— Осталась бы сидеть, пожила бы подольше, — бесстрастно констатировал Вимон.

Мальчик растерянно смотрел на труп женщины. Девочка подошла и молча обняла его.

Вимон сквозь полуприкрытые глаза смотрел на детей и понимал, что их нельзя оставлять здесь. Кто-то должен им помочь. Кто? Он? Да. Он должен им помочь, должен спасти. Но почему — он?.. Зачем ему эта лишняя забота? М-м-м-м-м-м… Голова разрывалась на части. «Зачем ты остался? Почему не ушел сразу? Зачем тебе им помогать? У тебя есть цель, а они добавят хлопот, привлекут ненужное внимание, с ними тебя ждет верная смерть...», — неотступно звучал голос в голове. Голос чужой, холодный, но такой знакомый! Где и когда он мог его слышать, кому он принадлежит?

— Нет! — рявкнул вслух Вимон и вскочил, едва не упав, — быстро собирайтесь, мы уходим, так получается, угу.

Дети непонимающе смотрели на человека, который влез к ним в дом и сейчас весь окровавленный и страшный стоял посреди трупов. Спорить с ним желания не возникало, и дети послушно кинулись собирать нехитрые пожитки.

Вимон не понимал, зачем он это делает. Его сознание металось между двух полюсов. Разумнее продолжать свой путь одиночкой, предоставив детям самим позаботиться о своем будущем. В конце концов, кто они ему? И сколько еще таких несчастных ребятишек вокруг — всех не пригреешь, не спасешь. Но другая его часть противилась такому выбору, настаивая на том, что оставить детей здесь на произвол судьбы — обречь их на верную смерть. Нет, он не может их бросить! И все же…

От сложного выбора его отвлек судорожный вздох. Женщина, которая от его удара кулаком лишь потеряла сознание, пришла в себя и изо всех сил старалась не привлекать внимания.

Вимон подошел к ней и приставил нож к животу.

— Рассказывай, чей это дом, что здесь произошло. Будешь честна, я оставлю тебе твою жалкую жизнь, так получается, угу.

Женщина молчала, не в силах вымолвить ни слова.

— Хочешь жить? — устало повторил Вимон. Он и в самом деле больше походил сейчас на измученного больного бродягу, нежели на холодного убийцу, отправившего в короткий промежуток времени на тот свет четверых человек.

Слова, сказанные тихим бесцветным голосом, странным образом подействовали на женщину, и слова полились из нее потоком.

— Это дом родителей детишек. В последнее время они жили здесь с дядей и тетей. Родителей их они отравили, сами дом присвоили, якобы о детях заботились, сказка для окружающих. На самом деле детей как прислугу использовали и как игрушек для развлечения гостей…

Она умолкла.

— Ты что здесь делала? — жестко спросил ее Вимон.

— Я… приходила иногда, — стараясь не встречаться глазами с немигающим взглядом Вимона, проговорила женщина.

Он молча смотрел, ожидая, что еще она скажет. От его взгляда даже у самого спокойного человека закрадывались тени в душу, поглощая все вокруг и неся страх и отчаяние, что уж говорить о той, кто была сейчас в его полной власти. Она понимала, что беззащитна и трепетала, как одинокий лист под осенним ветром, дыша все тяжелее… И вновь ее будто прорвало:

— Я их даже пальцем не тронула ни разу, я им зла не желала, я лишь хочу жить и радоваться, мне больше ничего не надо, умоляю, умоляю, умоляю…

— Ты жалкая и бесполезная тварь, но очень хочешь жить, так получается, угу?

Женщина кивала головой, глотая слезы.

Дети тихонько вошли в комнату и встали у дверей. За спиной у каждого из них виднелся небольшой дорожный узелок, надетый на плечи.

— Не убивайте ее, прошу вас, она не делала ничего плохого! — тихонько попросила девочка, чуть не плача, — она лечила наших родителей, и делала это бесплатно!

— Да я и не собирался, — тихо произнес Вимон, теряя интерес к жертве, но спустя секунду, осознав слова девочки, вновь перевел взгляд на женщину.

Та, поняв, что попалась, затаила дыхание от безысходного ужаса…

— Все-таки ошибся, так получается, угу — негромко произнес Вимон и перевел взгляд на мальчика, который встал таким образом, чтобы быть для сестры живым щитом. Он был напряжен, но смотрел на незваного гостя с какой-то надеждой.

— Она ваших родителей не лечила, она их травила, и вполне успешно. Убийца и лгунья, да ты даже хуже меня, а это надо постараться, так получается, угу, — с хищным оскалом произнес Вимон и молча протянул свой нож мальчугану.

— Нет… вы ошибаетесь, я бы никогда… ребятки, это неправда…— сбивчиво залопотала женщина, но настолько неубедительно, что даже детям все стало ясно.

Рука ребенка дрожала, но он взял нож, понимая, чего от него ждут. Лицо его исказилось гневом. Лицо маленького человека, который только начинает жить, и должен беззаботно радоваться, мимолетно грустить, наивно верить в светлое завтра, было обезображено, изувечено ненавистью. Даже видавший виды Вимон был поражен этой внезапной метаморфозой.

Мальчик, почувствовав неотступный взгляд сестры, обернулся и, увидев жалобную мольбу в ее глазах, принял решение. Лицо его прояснилось, он подошел к Вимону, отдал ему нож и увел сестру на улицу.

Вимон неопределенно хмыкнул, склонился к женщине и нанес смертельный удар. Обтерев нож, он вернулся на кухню, снял лохмотья, обработал рану, переоделся и вышел на улицу.

К его удивлению, дети ждали его. Они сидели, прижавшись друг к другу, как два маленьких воробышка, и удрученно смотрели в землю.

— Чего вы хотите? — встав над ними, спросил Вимон.

Дети непонимающе хлопали глазами, и ему пришлось повторить вопрос, уже чуть громче и настойчивее.

Мальчик осторожно и заботливо прижал к себе сестру, жестами пытаясь показать, что он, как рыцарь, будет ее защищать и оберегать.

— Понятно. Хочешь защищать сестру. А сама она что думает? — перевел он взгляд на девочку.

Девчушка вдруг горько расплакалась и начала изливать все, что копилось в ее детской душе не один день:

— Я хочу, чтобы было как раньше... Хочу, чтобы мама и папа были рядом, хочу, чтобы брат снова мог говорить... чтобы все были здоровы и… и… и не приходили плохие люди! — Девочка шмыгала носом и заливалась слезами. А разбойник смотрел на детей, таких худеньких, измученных, в ссадинах, царапинах, синяках, и вновь в душе его ворохнулось так давно не испытываемое им чувство щемящей жалости, а к горлу совсем уж некстати подступил комок.

— Кх-гм… — досадуя на эту непрошеную сентиментальность, проговорил Вимон. — Как раньше уже не будет никогда, а в будущем у вас все может быть очень хорошо. Нам пора.

— Но это наш дом, наш родной город, — с тоской произнесла девочка.

— Дом — это семья. Семьей для вас были ваши родители. Родителей больше нет, и того уютного родного дома тоже нет. И родной город за вас не вступился, а значит, и оставаться здесь вам незачем. Я ясно излагаю? Не бойтесь искать лучшей жизни, так получается, угу.

— А где ваш дом? — наивно глядя на него ясными голубыми глазами, спросила девочка.

Вимон молча смотрел на звездное небо. «А ведь я до сих пор не знаю их имен», — не к месту подумалось ему.

— Ждите меня здесь, — обронил он детям и ушел в темноту ночи.

Бесшумной тенью продвигаясь вдоль одной из улиц, прячась в тени домов, он заметил, что двое в надвинутых на глаза капюшонах напряженно что-то обсуждают, стоя рядом со своими лошадьми. Осторожно подойдя ближе, он услышал:

— ...не надо. Убьем гаденыша, сразу как найдем. Чего ты боишься? Не впервой, вроде…

— Но нам ведь надо доставить его назад! — неуверенно возражал второй «капюшон», — он, — тут он ткнул пальцем куда-то вверх, — может рассердиться, что не исполнили приказ.

— Да брось! Просто он сам хочет его… того… — палец чиркнул по горлу первого «капюшона». Не успел второй ему возразить, как со стороны главной улицы, где повсюду мелькали огни факелов, вынырнул третий и быстро заговорил:

— Он был здесь совсем недавно и, говорят, отправился в сторону границы. Срочно отправь туда голубя, зажмем его с двух сторон! Все! Мы — в погоню, а вы — за нами...

Говорящий сунул им листок бумаги, на котором было что-то накарябано, и скрылся.

— Раскомандовался! — проворчал первый «капюшон», — начальников нынче развелось…

— А кто его вообще главным сделал? — поддержал его возмущение второй.

— Писать он, видите ли, умеет… — не унимался первый.

— Крыса книжная, — поддержал второй.

Излив желчь, вызванную грамотным и потому более удачливым в плане карьеры сослуживцем, «капюшоны» разделились: один остался стеречь лошадей, другой направился в сторону местной голубятни, где можно было договориться об отправке письма. За ним последовал и Вимон.

Уже через несколько минут, второй «капюшон», оставшийся приглядывать за лошадьми, увидел своего возвращающегося товарища.

— А ты быстро, однако, — произнес он и поднес ногу к стремени, готовясь вскочить на лошадь. Но стоило ему повернуться спиной, как лезвие ножа молниеносно перерезало ему глотку.

— А зачем медлить, если можно все сделать быстро? — прошептал с улыбкой Вимон, вытирая нож об одежду убитого, — и, успокоив лошадей, он накинул капюшон и направился к ожидающим его детям.

— Едете со мной? — спросил он детей, заранее зная ответ. Дети молча кивнули, и он продолжил:

— Найдем вам местечко получше этой дыры! С лошадью управиться сможешь? — обратил он свой вопрос к мальчугану.

Мальчик кивнул головой, не сводя взгляда с окровавленного седла.

Вимон, проследив за его взглядом, нисколько не смутился. Похлопав лошадь по холке, он дал понять, что теперь она в его распоряжении.

Повторять не пришлось.

Спустя минуту, они уже скакали в сторону границы. Дети держались молодцом, а вот силы Вимона были совсем на исходе, и багровая пелена все плотнее застилала его глаза…

Глава 27. Собственное мнение

Кромешная тьма не давала возможности разглядеть хоть что-нибудь, страх одолевал с новой силой, и тело будто одеревенело.

Отовсюду слышались какие-то скрипы, глухие удары и утробное урчание, казалось, что за любым ее движением может последовать атака жутких чудовищ, которых, похоже, здесь, десятки. Они притаились где-то совсем рядом, она чувствует их смрадное дыхание, и от них никуда не деться.

Но вдруг вдалеке послышался голос. Чистый, звонкий, уверенный. Один из тех голосов, от которых расступается любая тьма, отступают призраки. Голос, за которым хочется идти, ибо он вселяет надежду на спасение. Ноги вновь обрели устойчивость и силу, но стоило ей развернуться и двинуться в направлении спасительного голоса, как где-то позади зазвучал другой, противоположный тому, за которым она вознамерилась последовать. Этот голос был жалобным, молящим о помощи.

«Нет, я не должна… я не могу… — билась в голове мысль, заставляя Гвенлиэн двигаться вперед, не оборачиваясь на мольбы неведомого существа, но каждый его всхлип доставлял ей почти физически ощутимое страдание, а каждый новый вскрик, переходящий в протяжный стон, полный боли и отчаяния, не позволял идти. «Я ничем не могу помочь, прости, прости, кто бы ты ни был, — глотая слезы, шептала Гвенлиэн, с трудом переставляя вновь ставшие непослушными ноги, — мне самой нужна помощь, я заплутала, я не знаю, где я, куда мне идти, что делать, нет, я не могу помочь…» — повторяла она, но вдруг резко остановилась. Голос, взывающий о помощи, был уже едва различим, и если бы она зажала уши руками, то перестала бы его слышать вовсе. Однако именно сейчас она осознала, что не может оставить его. Не может вот так скрыться, оставив кого-то на произвол судьбы. Не имеет права трусливо сбежать.

Она резко развернулась и двинулась в обратном направлении, туда, где все тише и тише звучал голос, умоляющий помочь. Каждое движение стоило ей громадных усилий. Каждый шаг отдавался сильной болью во всем теле, будто кто-то очень не хотел, чтобы она шла назад. Но Гвенлиэн не сдавалась и упрямо продолжала идти.

Голос, который обещал ей помощь и спасение, неожиданно превратился в отвратительный вой. И этот вой не отдалялся, нет, он следовал за ней по пятам!

Непреодолимый животный ужас сковал девушку окончательно, когда она услышала, как огромные когтистые лапы неведомого зверя скребут по выступающим из земли корням огромных деревьев, неотвратимо приближаясь…

Но вдруг тьма рассеялась, в лицо принцессы ударил яркий свет, заставивший ее крепко зажмуриться, а вокруг все зарычало, завыло и заскрежетало зубами от боли и ярости. И неожиданно стихло.

…Громкий победный крик петуха возвещал начало нового дня, а яркий луч солнца светил в лицо. Открыв глаза, Гвенлиэн приходила в себя после привидевшегося ей ночного кошмара. Волосы спутались и разметались по подушке, рубашка была мокрой от холодного пота, кусок грубого холста, служивший простыней, сбился в комок в ногах небольшой кровати, и тюфяк, как еж, ощетинился соломой, которая впивалась в нежную кожу принцессы.

Никогда еще не была она так рада раннему пробуждению, как сегодня!

Вот уже несколько дней она в этой забытой богинями деревне. Ее название она и не пыталась запомнить — к чему? Деревня была расположена так далеко от всех дорог, что о ней вряд ли вообще кто-то знал. И, в любом случае, это ее временное пристанище. Скоро она покинет это глухое место и… и что? Куда она двинется? Этого она не знала. Облегчение, которое она почувствовала, очнувшись от кошмарного сна, вновь уступило место тревоге.

Гвенлиэн посмотрела на аккуратно застеленную кровать Морвенны, которой, по обыкновению, уже не было на своем месте. Опять проснулась еще до рассвета. И как это у нее получается?

Выглянув в окно, девушка увидела, как тут и там уже снуют люди. Жизнь в деревне занималась очень рано.

Одевшись, принцесса незаметно выскользнула из дома и, спорхнув со ступенек крыльца, устремилась в лес, озираясь по сторонам, будто мелкий воришка.

Чувство потерянности преследовало ее уже несколько дней. Радость от предвкушения чего-то нового и неизведанного, что входило в ее однообразную жизнь, быстро разбилась о соломенный тюфяк ее жалкой кровати, мычанье коров по утрам и вечерам и непривычно ранний подъем под крики петухов.

Принцесса брела по едва заметным тропкам, окутанным нежными облачками утреннего тумана.

Утро ранней осени. Гвенлиэн очень любила это время года, когда лето еще не ушло совсем, но солнышко переставало быть беспощадно палящим и становилось ласковым, а ветерок веял прохладой вступающей в свои права осени, но еще не был холодным, сырым, пронизывающим. Вот и сейчас легкий холодок пробирался под одежду, но не заставлял ежиться, а, напротив, бодрил и придавал сил. Птицы, радуясь новому дню, заливались среди крон деревьев, и хотелось, забыв обо всем, слушать их звонкие трели вечно.

Но как ни старалась принцесса погрузиться в прекрасный мир окружающей ее природы, на сердце по-прежнему лежала тяжесть. Гвенлиэн против воли возвращалась мыслями в свой ночной кошмар, вновь и вновь переживая тяжелые моменты. Снова звучал жалобный призыв, переворачивавший все ее существо, снова и снова она слышала, как чудесный голос, обещавший освобождение и защиту, перерождается в жуткий вой, леденящий душу. Бр-р-р! Нет у нее больше ни сил, ни желания думать об этом, ей не хочется знать о том, что ждет ее впереди. Как же хотелось ей стать сейчас частью этого великолепия, которое ее окружает! Слиться с природой, такой простой и такой непостижимой в своей кажущейся простоте… Но как бы ни загоняла она свои мысли в самые глубокие подвалы сознания, они упорно, словно кроты, рыли себе проходы, выползая на поверхность. «Что ж, придется смириться, — вздохнув, решила принцесса. — По-видимому, пока я не осмыслю все это, пока не пойму, для чего богини ниспослали мне это странное сновидение, я не смогу от него избавиться. И от мыслей о будущем отмахнуться не удастся», — горько усмехнувшись, вынуждена была признать Гвенлиэн.

По приезду в деревню, она чувствовала, что оживает, что ее затягивает в водоворот чего-то неизведанного, но потом пришло осознание, что она была в шаге от гибели… Что она неизвестно с кем и неизвестно где. К счастью, Морвенна, верная и преданная Морвенна, которую Гвенлиэн привыкла видеть рядом с собой с раннего детства, успокаивала ее одним своим присутствием.

Ветерок шуршал листьями, которые уже начинали менять свой цвет на золотой.

Аллен отправил двоих своих людей назад в столицу, узнать, что там происходит, а сам остался в деревне, но при этом всячески избегал встреч с принцессой и Морвенной, занимаясь повседневными делами. Морвенна, стараясь быть полезной, тоже быстро влилась в местную жизнь, а вот принцессу все это уже начинало тяготить. Местные жители бросали на нее любопытные взгляды и кланялись, но о том, чтобы заговорить с ними, и речи быть не могло. Люди под разными предлогами стремились избежать беседы, и, ссылаясь на неотложные дела, вежливо прощались.

Одиночество в столице сменилось одиночеством в деревне. Лишь ее верная горничная могла с ней спокойно говорить, но в своих хлопотах и она отдалилась.

Принцесса стояла, обхватив руками ствол дерева. Неожиданно она вскинула голову и, что есть силы, закричала, вкладывая в этот звериный крик все то отчаяние, страх, раздражение, которые накопились в ней и требовали немедленного выхода. Звук терялся меж стволов деревьев, а девушка набирала в легкие воздух и продолжала кричать. Наконец, она с облегчением выдохнула, опустилась на траву под деревом и немного посидела, чувствуя, как в голове светлеет, а тяжесть на сердце уступает место желанию немедленно что-то делать. Гвенлиэн встала, аккуратно расправила все складочки на простеньком платье, которое ей дали в деревне, и поспешила назад.

Маневрируя между деревьев, спотыкаясь о валежник и выступающие из земли корни вековых деревьев, она шла, высоко подняв голову и держа осанку, приученная к этому с детства. Неожиданно она увидела себя со стороны: горделивая дама с прямой спиной и вздернутым подбородком, дающая понять окружающим ежам и белкам, кто тут главный… Гвенлиэн не удержалась и прыснула со смеху, спугнув стайку птиц и любопытного мильта, тут же ретировавшегося в ближайший куст. Плюнув на все условности, принцесса подхватила подол платья повыше и побежала в деревню, уже не заботясь о том, как она выглядит.

Однако деревья никак не хотели расступаться, чтобы открыть вид деревенских домишек, а становились все плотнее, будто лес пытался поглотить заблудшую душу. Тревога и паника вновь начали охватывать девушку. В кустах мерещились злобно горящие глаза, а ветви деревьев разгоряченное воображение превращало в костлявые руки, которые вот-вот ее схватят…

Дыхание стало сбивчивым, сердце билось где-то в горле. «Так, нужно успокоиться. Я просто пошла не в ту сторону. Нужно остановиться, прийти в себя и вспомнить, что встречалось по дороге сюда…». Но стоило ей закрыть глаза, как куст совсем рядом зашевелился! Неожиданно для себя самой, вместо того чтобы с визгом кинуться без оглядки, девушка схватила камень и с размаху швырнула его в темный силуэт, появившийся среди ветвей…

Аллен, как всегда, проснулся до рассвета и, одевшись, вышел на главную дорогу, посмотреть, не возвращаются ли из столицы его товарищи. Они должны были вернуться еще вчера, но, судя по всему, что-то пошло не так, и теперь он винил себя за то, что не поехал с ними. Конечно, он дал обещание Гэйлону, что будет присматривать за принцессой, но отправить своих товарищей на опасное задание, а самому остаться в безопасности было для него непосильной ношей. Сплюнув на дорогу, он пошел назад, вновь и вновь прокручивая в памяти события последних месяцев…

Слухи о целителе с севера, вернувшемся из Туманных земель, быстро дошли до Гэйлона и, к всеобщему удивлению, он тут же принял решение увидеться с этим загадочным человеком. Снарядив небольшой отряд личной охраны, в которую входил и Аллен, как один из самых преданных людей, принц отправился в экспедицию.

Они скакали почти без остановки, расспрашивая жителей, что они знают о странном целителе, но все твердили одно и то же, что, мол, появился человек, который может чуть ли не из мертвых воскрешать, а некоторые искренне уверяли, что и это может, и что пришел он из Туманных земель. Все сходились в едином мнении, что сама Богиня плодородия ему силы дала: «А кто же еще, наша богиня Эйбл нас не оставила и послала того, кто сможет излечить наше королевство, а там, глядишь, и весь мир…».

Путешествуя, Гэйлон старательно скрывал лицо под платком, защищающим от дорожной пыли, а королевскую осанку — под свободной одеждой, поэтому простолюдины охотно разговаривали с вежливым и обходительным путником, который, мало того, что не имел намерений их убить или ограбить, так еще и монеткой готов одарить.

Аллена всегда восхищало умение принца Гэйлона ладить с людьми любого сословия. Он всегда находил нужные слова, использовал нужные интонации, тонко чувствуя настроения человека. Он интуитивно чувствовал, когда нужно сыпать вопросами, а когда притвориться равнодушным, и в том, и в другом случае получая нужную информацию в полном объеме. Люди всегда с радостью выкладывали все, что знают, заодно щедро делясь и собственными домыслами.

Чем дальше от замка уводила дорога маленький отряд, тем радостнее и воодушевленнее становился Гэйлон, будто он едет повидать старого друга. Это казалось странным Аллену, который поначалу был уверен, что они едут устранить угрозу королевской семье.

Путь был неблизкий, но, наконец, на самом севере Эндории, они въехали в город Вурд, который всегда считался «второй столицей» и жил довольно обособленно, принимая свои законы. Управляли городом и близлежащими землями несколько аристократических семей. Одна из этих семей состояла в кровном родстве по материнской линии с ныне правящей королевской семьей. К их замку и направился Гэйлон.

Проскользнуть в город, не привлекая к себе внимания, не получилось. И без того немногочисленный отряд Гэйлона разделился, но все равно вызвал подозрение стражников у городских ворот. Заметив ножны под плащом Гэйлона, у него и его спутников потребовали сдать оружие и назвать причину прибытия.

Принц снял капюшон и окинул присутствующих своим взглядом, от которого неизменно всегда и у всех по телу бежал холодок. То же произошло и сейчас. Начальник стражи немедленно узнал в незнакомце старшего из принцев, так как Гэйлон бывал здесь не раз. Без излишних формальностей, принца и его свиту пропустили в город.

Город кипел жизнью: по улицам спешили хозяйки с корзинками, полными снеди, торговцы зазывали в свои лавки «за самым лучшим в мире товаром», прогуливались нарядно одетые пары, мчались кареты, — все дышало жизнью и умиротворением, не было и намека на то, что в королевстве что-то не ладится, и хотелось оставаться здесь как можно дольше.

Гэйлон приказал ждать в гостинице его возвращения, сколько бы ни потребовалось времени. Он удалился в одиночестве, не взяв с собой даже Аллена. Вернулся через три дня. И было в его лице нечто такое, чего Аллен не видел прежде. Взгляд его горел живым интересом и в то же время был затуманен. Так бывает, когда человек день за днем пытается разгадать головоломку или принять трудное решение. Гэйлон ничего не рассказывал, и никто из его сопровождения, включая и Аллена, не пытался нарушить это молчание.

А спустя пару дней, пришел он… Высокий мужчина в черном балахоне с капюшоном, надвинутом на самые глаза. Он никому не представился, но все и так поняли, кто перед ними. Да, сказать по правде, этот человек и не располагал к беседе, напротив, хотелось отойти от него куда-нибудь подальше. Почему? Это диктовал инстинкт самосохранения. Самый древний из всех инстинктов, позволяющий человеку выживать.

Аллен слышал некоторые фразы, которыми обменялись принц и неприятный незнакомец:

— Ваш приход я могу истолковать как знак согласия? Решение принято? — спросил Гэйлон.

Мужчина в капюшоне лишь качнул головой в знак согласия.

Сразу вслед за этим маленькая кавалькада, пополнившаяся новым спутником, отправилась в обратный путь, в Дорт.

На небольших привалах говорили лишь Гэйлон и его новый знакомец. Как стало понятно из разговора, его новый спутник носил имя Лисандр.

— Лисандр, что, по-вашему мнению, прежде всего, указывает на упадок королевства? — спрашивал Гэйлон.

— Пустая казна, нищета народа, наверное? — отвечал его собеседник.

— Вы правы, но лишь отчасти. Один из главных указателей — многочисленные разбойничьи шайки.

— Вот как? И каким же образом?..

— Разбойничья шайка — это ведь, своего рода, королевство в миниатюре: со своим укладом, своими законами, часто, более справедливыми, чем те, что существуют в разваливающейся стране, — рассуждал Гэйлон, — конечно, всегда были и будут лихие люди, которые выходят на дорогу грабежа и насилия потому, что им это нравится, но таких людей немного. Большинство предпочитает жить спокойной размеренной жизнью, будучи уверенными, что король — сильный и мудрый правитель, что налоги будут умеренными, а их детей ждет долгая и безбедная жизнь!

— То есть, вы хотите сказать, принц, если землепашец берет топор и присоединяется к разбойникам, значит, он выбрал себе нового правителя? Такого, кто даст ему то, чего не смог дать король?

— Именно!

— Ну, это несколько спорное утверждение, хотя доля истины в этом есть, конечно…

— Отчего же спорное? — живо интересовался Гэйлон.

— На мой взгляд, многим людям присуще желание быстрого обогащения. Единственное, что сдерживает большинство из них — жесткие законы, перспектива лишиться головы на главной площади, сгнить в Тюремной башне или сгинуть на рудниках. А когда власть короля ослабевает, страх уходит и люди пускаются во все тяжкие!

— По вашему мнению, Лисандр, человеком управляют только желание наживы и страх смерти? А как же законы совести, те законы, о которых вещают нам храмовники? Законы, благодаря которым мы не превращаемся в мильтов или ворусов, а заботимся о своих детях, о немощных стариках?

Лисандр долго молчал, прежде чем ответить:

— В каждом человеке — два начала: темное и светлое. Если он сыт, доволен жизнью, доверяет своему правителю, темное уходит. Светлый человек спокоен, он радуется жизни и делает добро просто потому, что это приносит ему удовольствие. И нет необходимости обучать его этим законам добра — они сами рождаются в сердце.

— Каков же ваш вывод?

— Людям нужно богатое и сильное королевство и король, вызывающий их доверие.

— Вот! — удовлетворенно воскликнул Гэйлон. — Именно так!

Гэйлон и Лисандр говорили, не повышая голосов, даже когда спорили, и всегда приходили к согласию…

Аллен отвлекся от своих воспоминаний, увидев, как Гвенлиэн выскользнула из домика и отправилась в лес. Не осталось ничего другого, как незаметно последовать за ней. Убедившись, что принцесса остановилась в задумчивости, обхватив одно из деревьев, Аллен присел в неприметную ложбинку между могучих корней старого дуба и вновь погрузился в воспоминания…

…Они остановились на ночлег в одной из деревень. Довольно крупное поселение, в распоряжении которого даже была специальная клетка, чтоб сажать туда пойманных разбойников и отправлять их в столицу в сопровождении вооруженного патруля. Въехав в деревню, они узнали, что несколько дней здесь свирепствует жестокая лихорадка. Страшная болезнь уже успела унести несколько жизней.

К всеобщему удивлению, Лисандр, услышав эту новость, улыбнулся и, повернувшись к Гэйлону, тихо произнес:

— Кажется, принц, сама Богиня направила нас сюда.

Встретившись с недоумевающим взглядом Гэйлона, выходец из Туманных земель знаком поманил принца в сторону и, наклонившись к его уху, что-то прошептал. Принц одобрительно кивнул.

Сразу по прибытии, Гэйлон, обнаружив сидящих в клетке и ожидающих отправки в Дорт разбойников, распорядился их казнить. Это требование не удивило местных жителей: представитель правящей королевской семьи волен принимать какие угодно решения. Казнить, так казнить. Удивило другое. Гэйлон без обиняков дал понять, что казнь не должна быть публичной:

— Я требую, чтобы преступники были казнены в лесу, подальше от детских глаз. Незачем им это видеть! — тоном, не терпящим возражений, заявил принц.

Более всего это заявление удивило его спутников: им было известно, что принц не отличался ни добротой, ни кротостью, ни даже сентиментальностью. С чего бы вдруг такая забота о деревенских детях? Однако, именно поэтому, то есть, зная жесткий нрав Гэйлона, вопросов задавать не стали.

Клетка была доставлена к небольшой опушке леса, разбойников выволокли, связали и усадили рядком ожидать печальной участи. Лисандр показал жестом, что хотел бы поговорить с приговоренными без лишних ушей. Он подходил к каждому из них и что-то шептал. Реакция на то, что он говорил, была самой разной: кто-то угрюмо молчал, не выражая никакого отношения к услышанному, кто-то молча кивал в знак согласия, кто-то громко и грязно ругался, кто-то даже плюнул ему в лицо, но он будто и не заметил.

После этого странного собеседования, Гэйлон приказал Аллену приглядывать за разбойниками, но ни при каких обстоятельствах, то есть, что бы ни случилось, не подходить к ним. Затем, прихватив с собой стражников и свиту, Гэйлон и Лисандр растворились в темноте леса.

Прошло около часа. На полянке, освещенной луной, были лишь Аллен и кучка мычащих разбойников, которым предусмотрительно заткнули рты. Когда он совсем уже смирился с мыслью, что вынужден будет провести здесь всю ночь, до его слуха донеслись громкий треск ломающихся веток и отборная брань, заставившая поморщиться даже видавшего вида Аллена. Обернувшись на звуки, Аллен увидел принца Гэйлона и Лисандра. Больше с ними никого не было.

Лисандр производил впечатление человека, совершенно выбившегося из сил: он едва переставлял ноги, навалившись всем телом на принца, и тот буквально тащил его на себе. Выйдя на поляну, где сидели связанные разбойники, принц осторожно отстранил Лисандра, немного придержав, пока тот смог твердо стать на ноги, и отошел в сторону. Сразу вслед за этим началось самое страшное из того, что Аллену доводилось видеть в своей жизни, и то, чего он уже никогда не сможет забыть.

Лисандр достал из складок балахона огромный амулет, который в ночи было сложно разглядеть, и, немного пошатываясь, направился к пленникам, которые, инстинктивно почуяв недоброе, в ужасе замычали и замотали головами. Не обращая ни на кого внимания, как будто впав в транс, Лисандр, с каждым шагом и с каждым взмахом амулета обретая все большую уверенность движений, не спеша подходил поочередно к каждому из разбойников и подносил амулет к его лбу.

Вначале человек затихал и замирал, но сразу вслед за этим раздавался громкий стон, как от сильной боли, тело бедняги начинало неестественно изгибаться и биться в конвульсиях, кожные покровы заметно бледнели, серели и покрывались трупными пятнами. Тело съеживалось, иссыхало на глазах, волосы кусками пакли отваливались с мертвой головы. Человек, живой, полный жизни еще минуту назад, превращался в полуразложившийся зловонный труп. И все это происходила в мгновение ока!

Аллен и сам не заметил, как меч оказался крепко зажатым в его руке, а сам он принял боевую стойку, обороняясь от неведомой и оттого еще более страшной угрозы. Так проходили минута за минутой, а, может быть, это были часы? Аллен не знал, сколько он простоял вот так, застыв статуей и не отводя глаз от страшного зрелища.

Резкий щелчок пальцев принца Гэйлона вернул его в реальность.

— Аллен, прикрой их чем-нибудь, забросай травой, ветками. Им выкопают могилу чуть поодаль, но могильщикам не стоит видеть… всего.

Аллен, с трудом приходя в себя после увиденного кошмара, непонимающе хлопал глазами, наблюдая, как Лисандр уже стоял во весь рост и довольно улыбался, явно чувствуя себя намного лучше. Гэйлон же был, по обыкновению, сдержан, и невозможно было понять, какие чувства он испытывает от только что произошедшего на поляне.

— Яму нужно выкопать чуть южнее, вон там, — Гэйлон махнул рукой в сторону лесной опушки, — тела эти вряд ли много весят, так что, надеюсь, ты справишься?..

Когда все было сделано и Аллен вместе с остальными вернулся в деревню, он увидел, что ее жители устроили шумный праздник. На небольшой открытой площадке, которая, как видно, была главной площадью деревушки, развели большой костер, вокруг которого собрались все жители, и стар и млад. Взрослые издавали громкие радостные возгласы, дети резвились, не было даже намека на отчаяние и смертную тоску, которые встретили их в этом селении совсем недавно.

Поймав недоуменный взгляд Аллена, Гэйлон пояснил, что все, кто болел лихорадкой, успешно излечены.

— Их спас Лисандр… — с каким-то странным блеском в глазах произнес принц. Он вложил в руку Аллену небольшой листок бумаги, на котором были отмечены несколько деревень на пути в столицу, — ты видел, друг мой, что случилось с теми разбойниками. Теперь посмотрим, что будет с исцеленными.

Аллен быстро сообразил, что от него требуется, и учтиво кивнул, давая понять своему господину, что понимает задание.

— Я рад, что не ошибся в тебе, Аллен.

Как бы то ни было, но Аллену понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя после пережитого им на лесной полянке. А склонившись однажды над водной гладью небольшого озерка, чтобы умыться, он заметил в волосах проблески седины.

Жизнь в деревне шла своим чередом, и Аллен уже собирался в путь, когда вдруг неожиданно двух жителей деревни разорвали ворусы, которых здесь отродясь не было. Ближе к вечеру мальчик ушел купаться, и его стало уносить течением, а мать, бросившись за ним, также бесследно пропала где-то в речных водоворотах.

Вначале Аллен никак не связал эти происшествия, но вдруг его осенило: эти люди были исцелены от лихорадки! Он стал приглядывать за теми, кто еще был исцелен Лисандром, но ничего плохого с ними не случалось, и Аллен поспешил в близлежащие деревни. Проезжая эти селения, он неизменно слышал о целителе, посланном доброй Богиней, и видел исцеленных. Однако…

Однако некоторые из этих исцеленных умирали через два-три дня при странных обстоятельствах: кто в овраг упадет и свернет шею, кто упьется до смерти, а кто в лесу пропадет. Были и те, кто вполне себе здравствовал, что совсем сбивало несчастного Аллена с толку. Совершенно запутавшись, он решил рассказать Гэйлону все, как есть, не пытаясь самостоятельно отыскать ответы на вопросы о новом спутнике своего господина.

Вернувшись в столицу, Аллен немедленно отправился в замок, успев приметить, что в столице появились люди в черных балахонах, да и на пути в столицу они встречались довольно часто, а вот разбойников на дороге стало заметно меньше…

Покашливающий Гэйлон стоял у окна в компании знахарки из деревни Аллена, где когда-то и пересеклись их пути. Принц жестом указал знахарке на дверь и перевел заинтересованный взгляд на Аллена, ожидая новостей. Но чем больше Аллен говорил, тем больше мрачнел принц. Неожиданно он и вовсе схватил стул и запустил им в стену, тут же согнувшись в резком приступе кашля.

Аллен замер в изумлении. Впервые он видел Гэйлона вышедшим из себя. Неужели это он? Всегда спокойный, выдержанный, не выказывающий никаких эмоций, расчетливый и рассудительный, что бы ни происходило, и вдруг такое?! Аллен растерялся, не зная, как ему на это реагировать, но принц быстро взял себя в руки.

— Знаешь, почему ты здесь, Аллен? — справившись с удушливым приступом кашля, спросил принц.

— Да, ваше высочество. Вы помогли мне в час нужды, и я готов служить вам до скончания моих дней, — склонившись в учтивом полупоклоне, уважительно произнес Аллен.

Уголки губ Гэйлона едва заметно дрогнули.

— Ты здесь потому, друг мой, что вот уже несколько лет я не просто ищу преданных мне людей, а создаю их. Так вышло с тобой и твоей сестрой, а потом и с Зандером. Годы спустя, я могу сказать, что план удался на славу, но теперь кое-что нужно будет изменить…

— Ваше высочество, мы всегда будем рядом с вами... — начал было Аллен, не совсем понимая, к чему клонит принц, и осекся, остановленный взглядом Гэйлона.

— Вы служили мне верой и правдой, это верно. Теперь с той же отдачей будете служить моей сестре, — пояснил свою мысль Гэйлон.

Аллен молчал, не понимая, что происходит, и чем вызвано такое перераспределение его обязанностей. На его осунувшемся, покрытом многодневной щетиной лице отражались смятение и тревога. Сердце сжималось от неизвестности, но уточнять или, тем паче, спорить с принцем он не пытался.

Гэйлон понимал, что происходит сейчас в душе Аллена и отдавал должное его выдержке.

— Я уже сообщил остальным об этом, но моя сестра этого не знает и пока ей этого знать не стоит. Ты должен будешь исполнять ее приказы лишь тогда, когда поймешь, что она готова к этому, когда это будут не эмоциональные восклицания, а твердые решения. Я знаю, на что она способна, и я убежден, что она превзойдет меня. Всех нас.

— Превзойдет?.. — отозвался, наконец, Аллен.

— Именно. — Принц помолчал. Он отошел к окну, задумчиво глядя на бушующий цветами Сад королевы. — Ты видел странный зеленый цветок, больше похожий издалека на сорняк? Кажется, его называют алгус? — неожиданный вопрос застал Аллена врасплох. Он неуверенно качнул головой и пожал плечами, на что Гэйлон махнул рукой и отвернулся, давая понять, что хочет побыть один…

И вот сейчас Аллен смотрел, как принцесса кричит в небеса, едва проглядывающие в густой кроне дерева, и вновь мысли уносили его в минувшее, в тот день, когда они вывезли принцессу из столицы…

…Аллен шел по коридору замка, направляясь к покоям Гэйлона. Чуть впереди он заметил принца Генгрэда и шута. Они о чем-то беседовали и лица их были напряжены. О чем они могли говорить? Странно… Его мысли были прерваны неожиданным появлением принца Гэйлона, сосредоточенного и серьезного, даже более чем обычно:

— Время пришло, Аллен. Карета уже ждет, сопровождение на месте. Дождетесь мою сестру и отвезете ее в столицу Рейвуда. В трактире «Золотой ручей» вам помогут. Если что-то пойдет не так, помни, что с этого момента ты подчиняешься не мне. — С этими словами, Гэйлон развернулся и быстрым шагом отправился в сторону своих покоев. Аллен смотрел ему вслед и мысленно прощался с тем, кто спас его когда-то от неминуемой гибели…

Из воспоминаний его вывела неожиданно наступившая тишина.

Принцесса перестала кричать, и, оглядевшись вокруг, уверенно направилась в сторону, противоположную деревне. Стараясь остаться незамеченным, он рванулся за ней.

Выдохшись и понимая, что заблудилась, Гвенлиэн остановилась, беспомощно озираясь вокруг.

Стряхивая с себя остатки так некстати нахлынувших воспоминаний, Аллен раздвинул густые ветви высокого кустарника, намереваясь выйти к принцессе, чтобы успокоить ее и вывести на тропу, ведущую к деревне. Но не успел он и рта открыть, как в голову ему прилетел довольно увесистый камень, который рассек бровь. Кровь тут же залила глаза, боль резко отдалась в висок, он окончательно вернулся в настоящее.

Прижав рукой рассеченную бровь, Аллен встретил единственным зрячим глазом оторопевший взгляд растрепанной принцессы, и это так его рассмешило, что он не удержался и рассмеялся в голос, позабыв о своем «ранении», и о необходимости сохранять учтивость по отношению к члену королевской семьи.

Надо отдать должное королевской крови, которая текла по венам юной принцессы: за несколько секунд из испуганного воробышка она превратилась в горделивую даму. Пренебрежительно смерив высокомерным взглядом незадачливого соглядатая с головы до ног, она вновь подняла взгляд, остановив его на рассеченной брови, но, не сказав ни слова, демонстративно отвернулась.

— Решили посоревноваться с белочками, ваше высочество? — улыбнувшись, спросил Аллен, прижимая небольшой платок к брови.

— А вы? Что решили вы? Быть может, расскажете, наконец, что происходит, вместо того чтобы избегать меня и прятаться по кустам, как маленький пугливый мильт?

Аллен обвел взглядом кроны деревьев, как бы ища там поддержки и прикидывая, что он должен сделать, и принцесса, не дождавшись ответа, направилась глубже в чащу.

— Куда же вы направляетесь, ваше высочество?

— Если я не получу ответов здесь и сейчас, я сама отправлюсь их искать!

— Когда я увидел вас на этой лужайке, вы выглядели не столь воинственно, — хмыкнул, не удержавшись, Аллен.

Принцесса покраснела и отвернулась, но голос ее не дрогнул, когда она уверенно и резко произнесла:

— Лучше уж нестись по лесу в полном одиночестве, чем жить бок о бок с тем, кто так боится быть честным, кто свою неуверенность и нерешительность прячет за неуместным сарказмом и еще более неуместными панибратскими манерами!

Аллен обезоруживающе улыбнулся, понимая, что ссориться с принцессой не в его интересах во всех смыслах.

— Что же вы хотите знать, принцесса Гвенлиэн? — без тени сарказма задал он вопрос.

— Все! Я хочу знать все, — нетерпеливо потребовала принцесса.

Она резко развернулась к Аллену, и он не смог не залюбоваться ею, так она была в этот миг прекрасна. Легкий румянец подсвечивал высокие скулы аристократического лица с тонкими и очень женственными и мягкими чертами. Ее нельзя было назвать яркой красавицей, но было в этом лице что-то такое, что дороже любой точеной красоты: это лицо притягивало взгляд как магнитом, и чем больше ты всматривался в эти глаза, в очертания губ, тем сильнее тебя затягивал глубокий омут неизъяснимого очарования. Аллен уже знал об этом и старался своевременно отводить взгляд, иначе это неизменно приводило к тому, что воля его начинала слабеть, и он готов был выбросить белый флаг, понимая, что сопротивление бессмысленно. Именно так выглядела принцесса, когда была искренне чем-то заинтересована.

Но сейчас Аллен сдался, понимая, что она, действительно, имеет право знать все.

Каково же было его удивление, когда, закончив свой рассказ, он понял, что любопытство принцессы не удовлетворено. Она требовала подробностей, объяснений и дальнейших планов. Странно было видеть принцессу такой… такой живой.

— И все же, скажи мне без обиняков, что мой братец затеял? — пытала она несчастного Аллена.

— Этого я не знаю, ваше высочество, — честно отвечал Аллен.

— А сейчас ты, значит, служишь мне и только мне?

— Я… Да, ваше высочество. Нет, скорее, я вам помогаю, — поправился он.

Улыбка заиграла на губах принцессы.

— В какой стороне деревня?

Аллен указал рукой в нужную сторону, и Гвенлиэн тут же устремилась в этом направлении, но, уже подходя к деревне, она будто утратила весь свой пыл, впадала в глубокую задумчивость и замедляла шаг. Наконец, лицо ее прояснилось:

— Вы немедленно должны доставить меня в столицу, сир Аллен, так, кажется, вас зовут?

— Не совсем. Я не сир. И доставить вас в Дорт, к сожалению, не смогу.

Гвенлиэн остановилась, когда между деревьями уже виднелись дома.

— Но вы должны служить мне!

— Помогать вам, ваше высочество.

— Тогда помогите мне попасть в столицу!

— Для чего это вам нужно, ваше высочество?

Принцесса немного растерялась, но быстро взяла себя в руки:

— Это не вашего ума дела!

Из деревни послышались голоса, и принцесса ровной походкой устремилась к людям, а вслед за ней шел и Аллен, напряженно раздумывая о том, что он действительно должен делать.

— Госпожа, вот вы где! Я уже всю деревню взбудоражила, все обегала, везде вас искала, да как же так можно… — Голос Морвенны звучал горько и укоризненно, а глаза ее были полны искренней тревоги и красны от слез. И деревня, судя по всему, и в самом деле, была взбудоражена и переполошена не на шутку, потому что как только юная леди показалась из леса, раздался шумный вздох облегчения. Правда, Аллену показалось, что все выдохнули не потому, что принцесса нашлась, а потому что успокоилась Морвенна. Он улыбнулся своим мыслям, но улыбка сползла с его лица, едва он встретился глазами с горничной принцессы, которая стояла перед ним, воинственно уперев руки в бока, и глядя на него с подозрением.

— А что вы, молодой человек, там делали? — прищурив глаза, с вызовом спросила она у Аллена, идущего за спиной у Гвенлиэн.

— Морвенна! — тут же осадила ее принцесса, едва удержавшись, чтобы не вскрикнуть. Сдержав свой порыв, принцесса схватила горничную за руку, намереваясь увлечь ее в дом и там дать волю эмоциям.

В это время в отдалении раздался стук копыт, и скоро с ними поравнялись два всадника в черных балахонах и капюшонах, надвинутых на самые глаза.

Гвенлиэн быстро взглянула на Аллена и поняла по его лицу, что бояться нечего. Махнув рукой на один из домов, указывая всадникам направление, Аллен откланялся перед принцессой и Морвенной, намереваясь отправиться туда же, но не тут-то было. Гвенлиэн направилась за ним, не отставая ни на шаг.

— Послушайте, ваше высочество, я должен поговорить с ними с глазу на глаз! — пытался увещевать ее Аллен, но она и слышать ничего не хотела. Аллену не хотелось привлекать внимание жителей деревни, но они и сами, как будто не обращали внимания на то, что их не касалось. Жизнь шла своим чередом, а незваные гости воспринимались как нечто обыденное.

Поначалу принцессу несколько покоробило такое равнодушие к ее монаршей особе. Она привыкла, что простой люд подобострастно кланяется, либо в смущении или страхе убегает, а вот так вот… Такое она встречала впервые. Но уже на следующий день она с удивлением обнаружила, что ей это нравится. И эта деревня, и ее странные жители.

Морвенне довольно быстро удалось выяснить, что Гэйлон, будучи подростком, наткнулся на это селение, переживавшее не самые лучшие времена, и помог местным жителям, в числе которых был и Аллен. Что именно он для них сделал, никто так и не обмолвился, но все были благодарны принцу Гэйлону, поэтому без лишних вопросов приняли спутников Аллена…

В небольшой комнатке, служившей гостиной, у стола сидели Аллен и Зандер. Бон, так и не снявший капюшона, сидел в темном углу, а принцесса стояла перед столом, глядя на двух собеседников сверху вниз. Морвенна хлопотала у печи, собирая на стол.

Видно было, что Зандер не очень хочет говорить при Гвенлиэн. Он неуверенно взглядывал то на Аллена, то на принцессу, пытаясь принять нелегкое решение. Наконец, Аллен едва заметно кивнул головой, давая понять, что можно говорить, и Зандер поведал о том, что произошло в столице. Про бойню в замке, где погибла часть аристократии, про нового короля и о том, что Гэйлон убил своего отца.

— Столица и все королевство буквально наводнены людьми в черных балахонах. Они наводят порядок и всем распоряжаются, — закончил рассказ Зандер.

— Наводят порядок? — неожиданно отвлекшись от своих горшков и плошек, переспросила Морвенна.

— Да. Вести расходятся быстро, многие разбойники остерегаются целителя-короля. Они согласились на его предложение.

— На какое еще предложение? — вновь заинтересовалась Морвенна.

— На следующее утро после смерти короля всех горожан созвали на главную площадь. Гэйлон, как единственный законный наследник, находящийся в столице, объявил королем Лисандра. Целитель выступил с речью и объявил, что начинается новая эпоха. Что все будут прощены за прошлые деяния. Теперь у всех разбойников есть выбор: поступить на службу новому королю, став солдатами его новой армии или пойти на плаху. Король Лисандр пообещал, что очистит наши земли от скверны. Он уточнил, что очистит ВСЕ земли Эндории.

В домике повисла тишина.

— Это означает что… — Морвенна не смогла договорить.

— Да. Это означает, что он собирается начать войну с Рейвудом, — с мрачным лицом изрек Аллен.

Принцесса, не проронив ни слова, с каменным лицом вышла из домика и направилась в лес. Морвенна поспешила за ней. Выйдя на небольшую полянку, принцесса повалилась на траву, и слезы потекли по ее лицу. Морвенна присела рядом, поглаживая ее по голове, по спине, прижимая к себе, не говоря ни слова, понимая, что никакие слова сейчас не помогут.

Уже начинало смеркаться, когда принцесса немного успокоилась. Посидев еще какое-то время, она приняла решение:

— Идем! Нам нужно немедленно уезжать отсюда. Необходимо быстро пересечь Рейвуд и отправиться в Андалион. Говорят, там очень красиво, а столица у них и вовсе — на острове! — бесцветным голосом проговорила Гвенлиэн.

— Выходи, Аллен! — неожиданно произнесла принцесса без всякого перехода.

Аллен тут же покорно появился из-за ближайшего дерева.

— Как вы узнали, что я здесь, ваше высочество?

— Быстро учусь, — отрезала принцесса.

— Хотите ли вы выдвинуться на рассвете, ваше высочество? — как можно учтивее произнес Аллен.

— Да, именно на рассвете. Мы выдвигаемся в северные земли Эндории.

— Что?! — в один голос произнесли Аллен и Морвенна.

— Мне, действительно, нужно повторить?

— Но, ваше высочество, вы должны уехать из королевства, и как можно дальше! Это нужно ради вашей безопасности! — воскликнул Аллен.

— Должна… должна… я всю жизнь покорно делаю, что должна! Я вела себя как леди на людях и как можно больше молчала, чтобы не сказать лишнего и не опозорить случайно семью, я готова была выйти замуж за того невежу из Рейвуда, который держится за юбку своей матери. Я согласилась остаться здесь, не зная, что происходит, и в полной уверенности, что этого хочет мой брат. Мой старший брат… Я знала его всю мою жизнь. Но сейчас мне кажется, что я совсем не знаю этого человека. Да. Я его совсем не знаю… — в задумчивости повторила Гвенлиэн.

— Что ж, господа, уверяю вас, и меня никто из вас не знает, если надеется убедить бросить на поругание все то, что создавала моя мать, и трусливо спасаться бегством!

Аллен не пытался возражать. Он видел пламя, горящее в прекрасных глазах принцессы, и понимал, что это именно тот момент, о котором говорил Гэйлон. Именно сейчас он поступает в полное распоряжение принцессы и должен выполнять ее приказы.

— Итак, утром мы отправимся в северные земли Эндории. Я не верю Лисандру. Первое, что он сделал, — устроил бойню в замке, второе — объявил о том, что готов ввергнуть королевство в войну. Он хочет уничтожить Эндорию. Я не позволю ему этого сделать, — твердо заявила принцесса, удивляясь своей спокойной решимости.

Морвенна во все глаза смотрела на Гвенлиэн. Ее маленькая девочка, тихая, любящая подольше поспать, в одночасье превратилась в серьезную и рассудительную особу королевской крови. Да полно, превратилась ли? Просто пришло время, и маленькая пташка встала на крыло, понимая, что отныне может рассчитывать только на себя. Более того, от ее воли, ее мудрых и храбрых поступков зависит доброе имя ее семьи и судьба людей целого королевства. Теперь у нее была цель. Она знает, как распорядиться своей жизнью.

В молчании они возвращались в деревню.

Гвенлиэн уверенно шагала впереди и ощущала, что в нее вливаются новые силы, все ее существо наполняется чем-то новым, неведомым. Ей казалось, что она вынырнула из глубокого темного омута. Это было странно, непонятно и немного тревожно, но в то же время, наполняло ее какой-то доселе неведомой ей радостью. «Мама, как же мне тебя сейчас не хватает… Как мне нужны сейчас твои добрые и мудрые глаза, твоя ободряющая улыбка, как важно мне сейчас чувствовать твою поддержку, мамочка…»

Гвенлиэн вздрогнула от неожиданности, ощутив, как на ее плечо легла теплая ладонь Морвенны, но оглянувшись, она увидела, что Морвенна, погруженная в свои мысли, идет поодаль от нее рядом с Алленом.

«Матушка, ты услышала меня, ты со мной! Теперь мне ничего не страшно! Ах, если бы мне хоть чуточку быть похожей на тебя…

Верь мне, я сделаю все, что ты не успела, но о чем так мечтала!»

Гвенлиэн прибавила шагу, в полной уверенности, что идущие следом Аллен и Морвенна сделают то же самое. Теперь она точно знала, что они ее преданные союзники, ее опора. И они готовы отдать жизнь за нее, если потребуется. А это не так уж мало в самом начале пути.

Как встретит ее север? С обычным радушием или… Что ж, об этом она узнает очень скоро.

Глава 28. Бросок в неизвестность

Пейзаж стремительно менялся, будто проходили не дни, а целые недели. Лошади были почти загнаны, а всадники измождены непрерывной дорогой, которая становилась все грязнее и непролазнее. Петляя по проселочным дорогам в попытке оторваться от своих преследователей на безопасное расстояние и прячась где только можно, чтобы выкроить хотя бы пару часов для сна, Генгрэд и его спутники вымотались настолько, что с трудом понимали, где они находятся. Если бы кто-то спросил сейчас, каковы их планы на будущее, они даже не поняли бы, о чем идет речь, настолько неважным это было на фоне реальной угрозы: оказаться в руках преследователей…

Беглецы уже не ощущали чувства голода, научились дремать с открытыми глазами и понимать друг друга с полуслова или жеста. Никто не задавал вопросов, ни на что не жаловался, даже Адея. Однако во время очередного перехода через реку вброд, когда девочка, задремав, соскользнула в воду, а обессилевший Алфонзо, попытавшись ее подхватить, последовал вслед за ней, принц сокрушенно качнул головой, на мгновенье сжав губы.

— Да, брать ребенка с собой было, действительно, плохой идеей, — озвучил шут мысли принца, сверкнув взглядом. В его голосе появились какие-то новые нотки, указывавшие на то, что Терранс был на взводе, и это было на него непохоже, но, следует отдать ему должное, он сохранял внешнее спокойствие и не повышал голоса, как и всегда.

У Генгрэда совсем не было сил спорить, особенно теперь, когда в довершение ко всему, они еще и вымокли до нитки, помогая Адее и Алфонзо выбраться из воды.

— Прошу вас, позвольте мне остаться с вами, я могу идти пешком рядом, чтобы конь так быстро не выдыхался, или… — детский голосок предательски задрожал от подступающих слез, но тут же смолк, потому что шут сделал знак всем остановиться и прижал палец к губам.

За время пути все приучились мгновенно реагировать на указания Терранса, который негласно был признан лидером их небольшого отряда. Кроме того, все понимали, что если они до сих пор живы, то, опять же, благодаря его жизненному опыту, интуиции и знанию людей.

Алфонзо, плотно укутавший девочку в плащ и державший ее прямо перед собой, прижал ее к себе, успокаивающе поглаживая по голове.

В наступившей тишине вдалеке послышался гневный крик, призывающий кого-то поторопиться. Голос был грубым, привыкшим отдавать команды и не гнушавшимся крепкого словца.

— Они совсем близко, нам нужно спешить, — тихо произнес Терранс, и тут же дал сигнал следовать за ним. Его спутники пришпорили измученных лошадей и вновь поскакали в неизвестность…

Неожиданно лес расступился, и размытая дождями и разбитая тяжелыми телегами дорога вывела их на выложенный камнем главный тракт. А спустя несколько минут, взорам путников открылось волшебное зрелище: буйствующий великолепными красками сад.

Адея во все глаза смотрела на удивительную картину, понимая, что это именно тот сад, который восхитил ее своими удивительными цветами. Вот она, эта рытвина, в которую они угодили по неосторожности, вот здесь ее отец чинил колесо. А она, пока отец возился с телегой, незаметно проникла в чудесный сад. Это было совсем недавно, но отчего же ей кажется, что прошла уже целая жизнь? Может быть оттого, что в той жизни ее добрый отец был жив, и не было даже мыслей о страшном подземелье, о разбойниках, о преследователях в черных балахонах… От жутких воспоминаний Адея съежилась и крепче прижалась к Алфонзо, инстинктивно ища у него защиты.

Осень в этом году пришла в Эндорию совсем рано и уверенно вступала в свои права. Зеленое сдавалось без боя, уступая золотому и багряному. Стояла та самая благословенная пора, когда на одном дереве соседствовала целая палитра красок, и ничто не навевало грустных мыслей о грядущей зиме, но все же… Все же ворошилось где-то в подсознании, что приход осени слишком ранний, что время как будто ускорило свой бег…

Как бы то ни было, а сад Отана цвел так, будто и понятия не имел, что такое осень и что нужно делать с ее приходом: на цветущих кустах было полным-полно бутонов, которые только собирались распуститься. «Этот сад как будто собирается дать бой законам природы» — мелькнуло в голове Генгрэда, и он даже усмехнулся этой странной мысли.

Старик Отан, по обыкновению, сидел у окна и наблюдал, как трое всадников приближаются к его дому. Рука инстинктивно крепче сжала толстую трость, стоявшую рядом с плетеным креслом. Он не видел лиц людей, которые приближались к его дому на взмыленных лошадях, но даже отсюда можно было определить, что путь их был неблизким и непростым…

Лошадь Генгрэда уже трижды пыталась его сбросить, но он удерживался в седле, так как наездником был неплохим. Сейчас же, как будто почувствовав, что внимание седока рассеянно, а силы на исходе, она так встала на дыбы, что принц, не ожидая этого, с размаху полетел наземь, а лошадь рванула галопом дальше по дороге. Принц хотел было выругаться, но даже на это не было сил. С тяжелым вздохом он встал с земли, задумавшись, стоит ли отряхнуть свежую пыль или в этом уже нет смысла… К его удивлению, Терранс остановил свою лощадь, и, спрыгнув на дорогу, легонько шлепнул ее по крупу, отчего та, коротко заржав, поскакала вслед за умчавшейся лошадью Генгрэда и скоро скрылась из виду.

— Сама судьба указывает нам, что делать, — улыбаясь, произнес шут, — а может, напротив, заманивает в ловушку, из которой выхода уже не будет. Кто знает… Чтобы понять, нужно последовать за ней. — Проговорив это, он указал на дом, видневшийся за прекрасным садом, и направился к калитке.

Алфонзо, спрыгнув с лошади, осторожно опустил на землю Адею и, прошептав что-то на ухо своей лошади, отправил ее вслед за скрывшимися из виду лошадьми Генгрэда и Терранса.

Не мешкая, путники быстрым шагом направились к дому.

— Прохладный денек вы выбрали для конной прогулки, ваше высочество, — услышали они звучный голос, стоило входной двери отвориться.

Опешив от неожиданности, Генгрэд остановился как вкопанный, и Алфонзо врезался в его спину. Терранс же лишь улыбнулся и молча прошел в дом. После приглашающего жеста старика, все последовали его примеру.

«Он сказал «ваше высочество», но почему-то мне кажется, что обратился он не ко мне», — пронеслось в голове у Генгрэда.

— Спасибо за приют, — начал было принц, но продолжить ему не дали.

— Благодарить и расшаркиваться будем чуть позже, — сказал старик. — Если повезет выжить, — добавил он спокойно. — А сейчас помогайте! — Он кивнул на доски пола и, взявшись за одну из них, легко вынул, обнаружив полое пространство. Трое мужчин слаженно включились в работу, сообразив, что от них требуется.

— Вы меня помните? — негромко спросила девочка старика.

— Как можно забыть того, кто пытается разорить твой сад? — с улыбкой произнес Отан, но, заметив, что девочка густо покраснела, тут же добавил:

— Я всего лишь шучу, дитя мое. Конечно, я запомнил милого ребенка, которого восхитил мой сад. А сейчас я должен постараться уберечь этого ребенка от беды.

Оглянувшись, Адея увидела, что под полом обнаружилась довольно вместительная яма. Терранс приказал всем лечь в это нехитрое убежище и молчать, что бы ни случилось. Генгрэд вдруг ощутил легкое раздражение. Нельзя сказать, чтобы он был особенно избалованным отпрыском королевской семьи и привык помыкать и повелевать, но его нынешнее положение, когда с ним не то что не церемонились, а даже не удосуживались дать элементарных пояснений, тяготило его все больше. Как бы то ни было, он устроился рядом с Террансом, следом улеглись Алфонзо и Адея, и старик быстро и ловко заложил их досками. Между досок оставались небольшие щели, но рассмотреть в них что-то, не припав ничком к самому полу, было невозможно.

Затем до слуха беглецов донеслись непонятные звуки, как будто старик что-то рассыпал по полу, несколько раз открылась и закрылась входная дверь и на какое-то время воцарилась тишина, наполненная лишь их тяжелым и тревожным дыханием.

— Кто этот старик? — прошептал Алфонзо.

— Тихо! Все вопросы — потом! — шикнул на него Терранс, и тут же до них донеслось ржание коней и топот копыт. Звуки становились все громче, и, не прошло и нескольких минут, как в дверь громко постучали.

Отан не спеша зашаркал к двери, по-стариковски негромко брюзжа, но так, чтобы его слышали те, кто находился по ту строну:

— И кого принесла нелегкая, нет никакого покоя от вас! Только отдохнуть прилег, и вот, поди ж ты, эх-эх…

Входная дверь отворилась. На пороге стояли несколько человек одетые в черные плащи с капюшонами.

— Доброго вам дня, господин… — человек в капюшоне выжидательно замолчал.

— Никакой я не господин. Отаном меня зовут, — ответил старик и выжидательно посмотрел на непрошенных гостей, не торопясь приглашать их в дом.

— Господин Отан, не хочется отнимать ваше время, поэтому сразу к делу. Вы не видели здесь трех молодых мужчин? Скорее всего, с ними была девочка. — Голос из-под капюшона был нарочито вежливым, но чувствовалось, что в любой момент он может сорваться на крик и брань.

— Да, видал таких, ваша милость.

— Что?! Где они? Говори, старик!

Сердца беглецов бешено заколотились, даже Терранс нервно шевельнулся.

— Где? Дайте-ка припомнить… Лет тридцать назад, помню, шли мы из степей Шифлиса… — начал Отан, но командир «черных балахонов», сообразив, что старикан, похоже, давно уже выжил из ума, махнул ему рукой, предлагая, видимо, заткнуться, и отдал приказ подчиненным:

— Вы трое: обыскать дом, остальные — идем трясти деревню. Им нужен отдых, пища, их кони загнаны. Они наверняка где-то рядом. Ну, а если и не здесь, то дальше на дороге патрули, им не ускользнуть.

Получив приказ, трое «балахонов» без лишних слов взялись переворачивать мебель, заглядывая во все углы, а Отан, как ни в чем ни бывало, продолжал свой рассказ, талантливо изображая выжившего из ума старика.

— Старый дурень, — с досадой сплюнув, произнес напоследок командир «балахонов» и вышел из дому. Вновь послышался топот копыт и опять все стихло, только Отан тихо бормотал что-то о своем «путешествии из Шифлиса».

Странно, но стоило командиру выйти, как люди в плащах тут же прекратили изображать бурную деятельность:

— Слушайте, кого мы ищем-то? Который день уже не спавши, не евши толком, так недолго и ноги протянуть! На кой они нам? — заговорил один из преследователей, судя по выговору, в недавнем прошлом — деревенский парень.

— Тебе какая разница — кого? Сказали найти и головы всем четверым поотрубать, а если кто еще с ними будет, то и им тоже. И весь сказ. Приказы не обсуждают!

— Эй-эй, разговорился! Мы же не одни здесь! — спохватился «деревенский».

— Да ладно тебе, этот старикан уже вот-вот душу Офрусу отдаст, — отмахнулся говоривший.

— Почему же Офрусу? — неожиданно подал голос третий, самый молодой из них. — Может, в сады Богинь-прародительниц отправится?

— Что, малыш, мечтаешь прильнуть к груди Богини после смерти? — громко заржал один из «балахонов». — Не будет такого никогда! Все в этой жизни хотят лишь баб, монет да выпивки, а кто говорит, что не хочет, тот, значит, желает получить больше всех… И, значит, некому гулять в садах Богинь, все к Офрусу отправимся, когда срок придет. Так-то. Поэтому заткнись, осмотри подвал и пойдем уже отсюда. Чем быстрее мы их поймаем, тем быстрее... — на несколько секунд повисла тишина.

— …тем быстрее получите задачу убить кого-нибудь еще, — вдруг неожиданно громко и четко проговорил Отан, переставший бубнить про Шифлис.

«Балахоны» неуверенно переглянулись.

— Так ты что же, старикан, в сознании что ли?! Ты все слышал?.. — «балахон» быстро достал меч из-под плаща.

— Слышал? Слышал, да… О, я многое слышал… Пение птиц, шум набегающей на берег морской волны, шепот ветра в кронах деревьев, ах, разве может быть что-то прекраснее! Да, ничего прекраснее слышать не доводилось… Помнится, в Андалионе довелось мне слышать пение этой… как-то бишь ее… ах, память проклятая, ну знаете, такая серебристая птица с алыми крылышками, не слышали? Вот ведь досада, как же она называется… — старик опять ушел в себя, бормоча что-то про чудо-птицу.

— Вот ведь, несносный ты дед, темносы тебя возьми! — в сердцах выругался старший группы и с некоторым даже облегчением убрал меч обратно в ножны. Оглядевшись вокруг, он остановил взгляд на красивой чаше: искусный мастер украсил ее переплетающимися стальными косами.

— Возьми-ка с собой, — швырнул он чашу вернувшемуся из подвала парню, но тот от неожиданности не смог ее ухватить и тут же выронил. Чаша, подскочив несколько раз, укатилась в дальний угол комнаты. Как раз туда, где притаились беглецы.

Уже понимая, что должно дальше произойти, Терранс ухватил рукоятку меча, готовый обнажить его в нужный момент.

Отан, тихо бормоча, из-под полуопущенных век пристально наблюдал за молодым «балахоном», а тот, наклонившись за чашей к самому полу, вдруг замер, увидев устремленный прямо на него взгляд чьих-то глаз.

— Эй, ну ты чего там, спину что ли прихватило? Быстрей давай!

Юноша как зачарованный смотрел в умоляющие глаза, инстинктивно чувствуя, что это глаза ребенка. Кроме того, до него доносился легкий шепот, какое-то слово, которое повторялось вновь и вновь, как заклинание…

— А может, не спину прихватило, а голову? Так бывает, когда понимаешь, что делаешь что-то нехорошее, — опять проговорил Отан ясным голосом, в котором не было и намека на ту околесицу, которую он только что нес.

— Что ты сказал? Это кто, по-твоему, делает нехорошее? — вновь забеспокоился старший, пристально вглядываясь в странного старика.

Юноша между тем поднял чашу, выпрямился, но что-то удерживало его на месте, он как будто не мог принять решения, медлил, потому что не знал, как ему поступить.

— Человеческая жизнь не сводится к одним лишь плотским утехам, иначе она была бы настолько скучна, что я не выдержал бы и пары десятков лет, — задумчиво проговорил Отан, глядя куда-то вдаль, и неожиданно, без всякого перехода, резко проговорил, глядя на юношу с чашей:

— Вся наша жизнь — постоянный выбор. Мы стараемся сделать его правильно, но правда в том, что правильного выбора в реальности не существует — есть только сделанное тобой и последствия этого. А последствия эти таковы, что ты либо становишься человеком, либо убиваешь его в себе.

— Да ты философ, старик, — криво усмехнулся старший из «балахонов», — жаль, что в реальной жизни все эти красивые размышления бесполезны: все решает лишь меч! — он похлопал по рукояти своего меча.

— Меч — орудие для совершения убийства. Вы можете называть это как угодно: защитой от врага, свершенным правосудием, казнью преступника — все равно речь идет об убийстве. И это ваш выбор — отсечь голову или помиловать. Меч не сделает это за вас! — Отан разгорячился, голос его окреп, глаза сверкали.

— Вот как? — по-прежнему криво ухмыляясь, но с видимой заинтересованностью отреагировал «балахон». — Что ж, ты прав, старик. Меч не сделает. Это сделает тот, у кого в руках власть. Именно он делает выбор за нас. Он нам приказывает жить или умереть, казнить или миловать! Так было и так будет всегда! А наше дело маленькое: исполняй приказ и не болтай попусту. А с тобой-то что, малый? — переключился он на паренька с чашей, — заслушался эту усохшую развалину? Давай, пошевеливайся, или что-то не так? — он сделал движение в его сторону.

— Чем дальше ты заходишь во тьму, тем меньше шансов, что вернешься назад, даже если осознаешь, что жил неправильно. За каждый выбор придется отвечать, в первую очередь, перед самим собой, и если ты сможешь это сделать, то, возможно, сама Богиня признает тебя и пустит в свой сад! — горячо проговорил Отан, глядя прямо в лицо юноше.

— Ну?.. Так в чем же дело? — теряя терпение, повторил свой вопрос старший.

— Я… я видел… — парень затравленно переводил взгляд со старика на меч своего старшего и назад, — я видел лосуна, там, за окном! — выпалил он, наконец.

— Тьфу ты, чтоб тебя! Я уж и впрямь подумал, что-то стряслось! — Размахнувшись, он отвесил юноше здоровенную затрещину, отчего тот опять чуть было не выронил чашу. — Здесь этих лосунов-предсказателей беды такая прорва летает, что стольких бед не наберется, да и вообще, чушь все это, — подытожил он, выходя за дверь.

Уже стоя на пороге, юноша, наконец, понял, что шептал ребенок, чьи умоляющие глаза он разглядел сквозь щели. Он повторял «пожалуйста». Оглянувшись, паренек кинул прощальный взгляд в угол комнаты, затем уверенно вышел из дома и плотно закрыл за собой дверь.

…Этот день в деревне Элроен выдался крайне тревожным: все дома досматривались и из многих заодно прихватывались вещи, которые «плохо лежали». Сказать по правде, и те, которые «лежали хорошо», тоже исчезали за пазухами и в дорожных мешках людей в черных одеяниях.

Кузнец Уильям, сверх меры возмущенный этим грабежом средь бела дня, так распалился в праведном гневе, что достал свой двуручный молот времен войны. Угрожающе размахивая этим молотом, которым, поговаривали, в свое время было расшиблено немало доспехов рейвудцев, Уильям появился на главной улице.

Едва взглянув в обезумевшие и побелевшие от ненависти глаза кузнеца с грозным оружием наперевес, «балахоны» мудро сочли за лучшее «не связываться» и поскакала прочь из деревни, надеясь все же отыскать свою добычу.

Уильям, гордо закинув молот на плечо, развернулся, чтобы отправиться в кузню, и, к немалому своему удивлению, обнаружил, что за ним стояло уже больше десятка крестьян с топорами и вилами, готовыми пустить их в ход. Почесав в затылке, он поправил на плече свою грозную ношу и продолжил путь, не зная еще, что очень скоро это орудие в его руках навсегда изменит судьбу деревни.

…Спустя несколько часов, принц и его «свита», затворив окна, уже успели поесть и согреться. Алфонзо и Адея настолько выбились из сил, что лишь немного перекусив, тут же заснули. Их заботливо перенесли на кровать, после чего Терранс сообщил, что должен найти новых лошадей и быстро покинул дом, не дав Генгрэду возможности возразить.

Все это время хозяин дома молчал, наблюдая за своими незваными гостями. С Террансом они перебросились парой фраз, будто старые знакомые, что очень заинтересовало принца и он решился начать разговор:

— Простите, что вот так вломились к вам и позвольте поблагодарить за ваш теплый прием, господин Отан. Мое имя…

— Я знаю имя принца… кхм… бывшего принца королевства, ваше высочество.

— Вот как? Что ж, признателен… Немногие смогли бы меня узнать… — с горечью произнес Генгрэд.

— Ваша правда, принц. Боюсь, королевская семья уже давно забыта в самом королевстве, как будто вы второстепенные персонажи истории, а не те, кто ее пишет.

— Похоже, теперь есть кому ее писать, — отозвался Генгрэд.

— Вы так легко об этом говорите, ваше высочество…

— Прошу вас, Отан, — просто Генгрэд, не нужно этих расшаркиваний, я уже и сам не знаю, кто я теперь и каков мой статус. Одно мне понятно: я уже не пишу историю, я в одночасье оказался на ее задворках, — печально проговорил принц.

— Ха-ха-ха! — неожиданно рассмеялся старик, но тут же умолк, вспомнив о спящих Адее и Алфонзо, и, вновь приглушив голос до громкого шепота, продолжил:

— На задворках истории, говорите? Генгрэд, вы лишь перестали быть членом правящей королевской семьи, но статус принца не утратили. Это — во-первых. А во-вторых… — Отан замолчал, как будто подбирая нужные слова.

— Что же во-вторых? — нетерпеливо подстегнул его Генгрэд.

— Во-вторых, вам, и только вам решать, как долго вы будете мириться с подобным положением вещей, — твердо проговорил Отан.

— Что вы имеете в виду?

— Вы поняли меня, ваше выс… Генгрэд.

— Вы осуждаете меня за мое бегство? Так? Не церемоньтесь, называйте вещи своими словами! — разгорячился принц. — Вы всерьез полагаете, что мне стоило с мечом наперевес штурмовать замок? — Генгрэд задыхался от досады, что старик подметил самую суть. Эта мысль с самого начала не давала ему покоя. Правильно ли он поступил, покинув королевство в самый тяжелый момент? А может, так и нужно было поступить отпрыску королевской династии — сложить голову в неравном бою с узурпатором и остаться в истории героем?

— Знаете, Отан, с того злосчастного дня, как я покинул замок, эта мысль не дает мне покоя. Поверьте, я сделал это не из трусости. Но что проку в героической атаке одного против сотни? Разве это героизм? Это больше похоже на помутнение рассудка…

— Эх, молодежь… Сражения происходят не только с оружием в руках, одним мечом войну не выиграешь, — вздохнул Отан.

— Да, я читал об этом, — подхватил Генгрэд, и процитировал:

«Мечами выигрываются сражения, но лишь храбростью и достоинством — войны». А я бегу из собственного дома, поджав хвост, как бездомная собака, — грустно подытожил он и, отойдя к окну, замолчал, глядя в бушующее разноцветье осеннего сада.

Именно сейчас, когда вокруг наконец воцарилось спокойствие, когда он оказался в месте, будто отделенном от всего мира, Генгрэд, наконец, начал осознавать, что происходит. Нет, мысли о неожиданном и вероломном поступке брата, о молниеносно произошедшем кровавом перевороте, о смерти отца, о собственном спешном и унизительном побеге не оставляли его ни на минуту. Но все они были рассыпаны, как цветные стеклышки в детской мозаике и никак не желали складываться в законченный рисунок. А встреча с Вимоном, с этим сумасшедшим и хладнокровным убийцей, и вовсе на какое-то время отодвинула все эти события на дальний план.

Лицо Вимона с его холодным и жестким взглядом вдруг возникло прямо перед ним, и мурашки побежали по телу. Генгрэд инстинктивно передернул плечами, отгоняя неприятное видение…

Щелчок пальцами вернул принца в реальность.

В комнате вкусно пахло свежезаваренным травяным чаем. Отан уже успел разлить его по кружкам и приглашал Генгрэда к столу.

— Не будьте глупцом, Генгрэд, — продолжил прерванную беседу Отан, когда они сделали по глотку ароматного чая, — ибо только глупец считает, что всегда нужно быть безрассудно храбрым, что в этом и только в этом истинная суть воина, героя, мужчины, — он взглянул на принца, ожидая возражений, но Генгрэд молчал, не перебивая старика, и тот продолжил:

— Есть вещи, на которые способен только трус, ведь трусу неведомо безрассудство, как часто говаривал один мой старый знакомый... Да и что такое, в сущности, эти определения: «храбрость» и «трусость»? Белое и черное? «Да» и «нет»? Все гораздо сложнее, и однозначно истолковать это не получится, как ни старайся, да… как ни старайся…

Генгрэд не пытался ни возражать, ни соглашаться, ни задавать вопросов, и молча смотрел на старика, сидящего перед ним, который вел диалог с каким-то невидимым собеседником, как будто совершенно забыв о своем госте.

— Но стараться нужно! — взгляд старика неожиданно прояснился, и он прямо взглянул на Генгрэда. — Только личный опыт дает настоящие знания, только личный опыт воспитывает характер! В жизни не бывает все тихо, ровно и гладко. Всегда будут и радость обретения, и горечь потерь! Только сама жизнь поможет тебе разобраться, где черное, а где белое. Только жизнь, полная людей и событий, подскажет тебе, что не всегда бросок грудью на острые алебарды — это подвиг, а отступление на безопасные позиции — трусливое бегство. Жизнь ваша по-настоящему только начинается, не смейте сдаваться! Большего позора для члена королевской семьи и сыскать нельзя! Из-под кустистых бровей сверкнул лучик света. Он блеснул, как сквозь сгустившиеся тучи, осветив суровое лицо старика.

— Эх-эх-эх, поспать бы вам, Генгрэд, сил набраться, пока есть такая возможность, — неожиданно повернул беседу в другое русло Отан и, кряхтя, поднялся из-за стола.

— Вы ведь знакомы с Террансом? Откуда он? — неожиданно прозвучал вопрос Генгрэда, до сих пор сидевшего с закрытыми глазами, и, казалось, безучастного ко всему.

— Терранс, говорите? Ну и имечко… Неужели сам себе такое придумал? — в сомнении покачал головой старик.

— А как его имя? — тут же выпалил Генгрэд.

— У него много имен. И столько же обличий. Под маской равнодушия. Видимо, по наследству передалось, — неопределенно ответил Отан.

Генгрэд замер в ожидании, что его собеседник продолжит и хоть немного приоткроет завесу тайны над его спутником, но старик встал и неспешно проследовал к двери, сказав, что постережет, пока они отдыхают.

— Я могу…

— Нет, не можете! Вы уже на ногах стоять от усталости не можете, а все вопросы задаете. Только вот, не у того человека спрашиваете.

Отан вышел, а Генгрэд снова погрузился в раздумья о будущем королевства, о своей семье, о спутниках. Он и не заметил, как навалилась сладкая истома и пелена сна окутала его…

Открыв глаза, принц увидел, как хозяин дома и Терранс о чем-то беседуют за столом, а Алфонзо и Адея, судя по всему, тоже только что проснувшиеся, за ними напряженно наблюдают.

— ...действительно, стал менее сварливым, старик, — донеслось до его слуха.

— Тебе кажется, голодранец, — с добродушной усмешкой ответил старик шуту и поставил перед ним тарелку с похлебкой.

— А не из-за того ли это, что тебе тут стало одиноко и ты даже рад нас принять? Где этот местный парнишка, что все время у тебя крутился? — принимаясь за похлебку, спросил шут.

— Как всегда, считаешь себя самым умным и самым догадливым? А не тебя ли спас этот старик давеча? — по-прежнему беззлобно парировал Отан, посмеиваясь в бороду и с теплом глядя на шута, который с аппетитом уплетал угощенье.

— Присоединяйтесь к трапезе, — сделал Отан приглашающий жест Генгрэду, Алфонзо и Адее.

— Уж простите, ваше высочество, но правила дворцового этикета здесь не действуют, — с набитым ртом начал было ерничать шут, но тут же получил ложкой по голове.

— А дворцовый этикет здесь ни при чем. Есть простое человеческое правило: не приступай к еде, пока все не уселись за стол! — осадил его старик.

— Н-да, насчет сварливости я и вправду ошибся… — потирая рукой лоб, усмехнулся шут.

Все дружно и молча застучали ложками, однако в воздухе висело ощутимое напряжение, требовавшее разрядки, и она не заставила себя долго ждать:

— Что нам делать дальше? — резко отодвинув тарелку, начал принц, ни к кому конкретно не обращаясь. Он понимал, что его раздражение и неудовольствие неуместны, и никто не виноват в том, что он оказался в каком-то подвешенном состоянии, но ничего не мог с собой поделать и от этого злился еще больше.

— А разве что-то изменилось? — спокойно уточнил шут.

— А разве нет, Терранс?

— С тех пор, как мы покинули замок… — шут на мгновенье картинно замер, наморщив лоб, изображая напряженную работу мысли, — нет, точно нет, — подытожил он и продолжил есть.

Едва заметная улыбка, скользнувшая по губам шута, привела Генгрэда в еще большее раздражение, и он, почти не отдавая себе отчета, рявкнул:

— Изменилось все!

Это было так неожиданно, что Адея выронила ложку, которую в задумчивости крутила в руках, и с испугом уставилась на принца.

— Прости, Адея, я не хотел тебя напугать, — спохватился Генгрэд, кляня себя за несдержанность.

— Н-ничего, это просто моя неловкость, — пытаясь улыбнуться, проговорила Адея. — Спасибо за вкусный завтрак, — добавила она, обращаясь к Отану, и выскользнула из-за стола.

— Я хотел бы попросить вас кое о чем, Отан, хоть и не в праве, наверное, мы и так уже в неоплатном долгу перед вами за наше спасение, — проговорил принц, мельком взглянув в сторону Адеи. Генгрэд не произнес имени девочки, но все поняли, к чему он клонит. Услышала и поняла это и Адея:

— Простите, что я была обузой, но я должна вам отплатить за вашу помощь, я смогу…

— Адея, ты должна остаться и помогать господину Отану, — как можно мягче сказал Генгрэд, а старик недовольно крякнул оттого, что его опять назвали господином.

— Но я ведь могу…могу… — девочка не знала, какие слова подыскать, чтобы убедить принца взять ее с собой.

— Генгрэд, девочка очень хочет отправиться с нами. Возможно, в этом есть смысл? — вкрадчиво включился в разговор до сих пор молчавший Терранс.

— Нет! — твердо возразил он, — оставаться с нами слишком опасно, а твоя помощь понадобится здесь, Адея. — Краем глаза принц заметил, что шут довольно улыбнулся.

— Помощь твоя мне очень бы пригодилась, я ведь уже стар, силы не те, а, кроме того, ты ведь хотела увидеть мой сад глубокой осенью, еще не забыла? — обратился к девочке Отан, понимая, что необходимо уговорить ребенка остаться в его доме, в относительной безопасности.

— Конечно, добрый Отан, я обещаю, что сделаю все, что в моих силах и даже больше! — для пущей убедительности встав на цыпочки и прижав руки к груди, воскликнула Адея. — А когда я вырасту, я обещаю, что разыщу вас и отплачу за все, за все, что вы для меня сделали! — завершила она со слезами на глазах, обращаясь к принцу, Террансу и Алфонзо.

— Вообще-то сейчас и здесь не особенно безопасно, поэтому предлагаю и Алфонзо остаться в деревне, — задумчиво проговорил Генгрэд, — мало ли кто и с чем сюда нагрянет…

Алфонзо, не ожидавший такого решения, взглянул на Отана и, встретив в его глазах одобрение, кивнул головой в знак согласия.

— Я многим обязан вам, ваше высочество, и вам, Терранс, и всегда буду об этом помнить! — проговорил он звенящим от волнения голосом, смутился и покраснел. Справившись с замешательством, он добавил:

— Моя кобылка всегда возвращается. Она сможет прослужить вам верой и правдой и…

— Она возвращается к тебе, и пусть так и остается, а мы, я думаю, найдем себе лошадей, — ответил принц. — Но за предложение — спасибо, Алфонзо, — улыбнулся он.

— Уже нашли, Генгрэд, — вставил шут, — лошади привязаны в лесочке, так что лучше поспешить, пока их кто-нибудь не нашел раньше нас, — вставая из-за стола произнес он, потом неожиданно наклонился к Отану и добавил:

— А ты, я вижу, совсем размяк старик, — за что неожиданно шустро получил тростью по ноге.

— Я уже начинаю к ней привыкать, — расплылся в улыбке старик, взглянув на Адею.

Не было ни напряжения, ни тяжелой тревоги, что все опять пойдет не так, как хотелось бы, и верилось, что мрачные дни, наконец, уступят место светлым и солнечным.

Солнце поднималось все выше, деревенька заметно оживала, и нужно было спешить.

Прощаясь с Адеей и Алфонзо, Генгрэд вдруг ощутил ком в горле и понял, как дороги стали ему эти люди. Казалось бы, случайные попутчики, с которыми ничего не связывало, а вот поди ж ты! Как там говорят? «Друзья познаются в беде»? Это верно. Как верно и то, что люди, с которыми ты вместе выбирался из беды, становятся тебе самыми близкими и родными…

Так размышлял Генгрэд, пока они добирались до лесочка, где, по словам шута, их ожидали раздобытые им лошади.

Лошадей оказалось две.

— Ты знал, что в дорогу отправимся только мы? Вдвоем? — спросил Генгрэд, напряженно вглядываясь в лицо Терранса. Тот в ответ неопределенно пожал плечами и ничего не ответил.

— Но зачем же тогда… — принц не закончил фразу и погрузился в раздумья.

Спустя какое-то время, когда они уже направлялись к границе, он все же решил расставить все по своим местам:

— Я не знаю, кто ты и зачем ты сейчас здесь, но я обязательно это выясню, Терранс, можешь быть уверен!

— С нетерпением буду ждать разоблачения, принц, хотя, точнее сказать — некоронованный король… Слышали эту легенду?

— О некоронованном короле Рейвуда? Разве ее не выдумали бунтовщики?

Шут снова пожал плечами и ничего не ответил.

— Как бы то ни было, мы не просто едем в Рейвуд. Мы едем на аудиенцию с его королем.

— Вы начинаете меня удивлять, Генгрэд, и мне это нравится, — сказал шут, рассмеявшись, и возникшее напряжение немного спало.

Путь предстоял неблизкий, и путники, пришпорив лошадей, устремились к своей цели.

После отъезда принца, к которому Адея успела привязаться всем сердцем, она, под предлогом «полюбоваться на цветы», ушла подальше в сад и всласть выплакалась. Казалось, вместе с потоками слез из нее выливаются боль, тревога, волнения, горечь потерь, обида на несправедливости судьбы — все то, чем ее маленькая жизнь в последние дни была наполнена до краев.

Наплакавшись, она так обессилела, что уснула, пригревшись на солнышке.

Алфонзо несколько раз порывался принести ее в дом и уложить в кровать, но старый Отан, понимая, как важно девочке сейчас побыть одной, запретил ему это делать:

— Каждому человеку нужно давать возможность побыть одному. Иной раз это гораздо важнее вкусной похлебки и мягкой постели.

Алфонзо с этим категорически не согласился, но вслух ничего не сказал и стал приводить в порядок дом старика, который был перевернут вверх дном. Быстро справившись с этой несложной задачей, юноша отправился в деревню, чтобы узнать, чем закончился «набег» «балахонов».

Очнувшись от вечерней прохлады, Адея поспешила к дому. И вдруг внимание ее привлек небольшой островок из цветов. Подойдя ближе, она увидела в центре «островка» тот самый невзрачный цветок, который хотела вырвать с корнем совсем недавно, но старик Отан остановил ее.

Странный цветок почти не изменился, лишь немного раскрылся его бутон, но все, что его окружало, изменилось невероятно! Яркие пышные цветы, которые гордо и презрительно взирали на него сверху вниз, теперь, казалось, с интересом за ним наблюдают, признавая его неповторимость…

Со стороны дороги послышался стук копыт и замер, поравнявшись с калиткой.

— Мой дом стал похож на постоялый двор… — вздохнул Отан и зашаркал в сторону двери.

Все еще насупившись, он появился на пороге, вовсе не заботясь о том, что не производит впечатления радушного хозяина, но все его неудовольствие улетучилось, когда он увидел, что по тропинке к дому, ведя коня под уздцы, бредут измученные дети: мальчик и девочка.

— Помогите… помогите нам, умоляю вас, — раздался голос девочки, — он умирает, помогите…

— Что случилось? Кто умирает? — встревожился Отан, понимая, что покой и отдых опять откладываются на неопределенный срок.

— Там человек умирает, прошу вас, помогите, — вторил мальчик.

Вздохнув, старик отправился в конюшню, где доживал свой век его старый друг, вороной жеребец, с которым пройдено было немало дорог.

Кряхтя, Отан оседлал своего одра, чувствуя, что уже устал неимоверно, но пути назад не было.

— Где этот ваш умирающий?

— Прямо по дороге, мы покажем.

— Нет, оставайтесь здесь! Адея, — обратился он к подоспевшей девчушке, дай детям чего-нибудь перекусить и беги в деревню, позови знахарку.

Адея, кивнув, уверенно ухватила коня под уздцы, другой рукой приобняла за плечи детей и повела за собой к дому, а Отан отправился рысью по дороге, размышляя о том, что он и правда, кажется, размяк. Раньше бы он не раз подумал, прежде чем вот так нестись непонятно куда. А вдруг это ловушка? Что за безрассудство на старости лет!

Привязав лошадь, Адея хлопотала вокруг новых гостей:

— С ним все будет хорошо, — запнувшись на мгновенье перед словом «хорошо», как будто боясь давать ложную надежду, проговорила она, заставив себя ободряюще улыбнуться.

— Он сказал, чтобы мы добрались до деревни, что здесь добрые люди и есть небольшой храм, в котором нам помогут.

— Этот человек — ваш отец? — спросила Адея, обернувшись у порога.

Потупившись, дети молчали. Перед их внутренним взором возник образ человека, спасшего им жизнь, зазвучали его слова: «Элроен... деревня… там вы будете в безопасности... кха-кха-кха-кхм…там есть небольшой храм, там вам помогут…», — торопясь сказать, пока не потерял сознание, хрипло шептал Вимон, упавший с лошади на дорогу, не в силах держаться в седле…

— Да, это наш отец, — твердо ответил мальчик.

— Его зовут Вимон, — добавила девочка.

Услышав ненавистное и страшное имя, Адея чуть не скатилась с крыльца. «Такого просто не может быть, это кто-то другой, не мог же он добраться сюда, это кто-то другой с таким же именем...», — успокаивала она себя, направляясь к деревне.

Подсвеченные розовым и золотым вечерние облака проплывали, дразня своей пушистостью. Хотелось до них дотянуться, прижать к себе, зарыться в них лицом, как в самую мягкую в мире подушку…

«Хорошо, что я успел вывести их на главный тракт, теперь с ними все будет в порядке», — успокаивал себя Вимон, чувствуя, что теряет сознание. Последнее, что он увидел, был скачущий старик с развевающейся по ветру седой бородой. Отмахнувшись от видения, Вимон поднял руку к небу, пытаясь ухватить «подушку»-облако, и провалился в темноту…

Эпилог

Главная площадь столицы была пуста. Не было привычной утренней суеты торговцев, раскладывавших свой товар, не было первых покупателей, стремящихся купить овощи и зелень, пока на них не высохла утренняя роса, не было даже бродячих собак. Все как будто вымерло…

«Такая тишина бывает перед бурей», — подумал Гэйлон, стоя на помосте, возвышавшемся в центральной части площади. Он медленно сошел по крутым ступеням вниз и направился к трибуне.

Вот место короля. Гэйлон провел рукой по высокой резной спинке — ни пылинки. Много лет король не восходил на трибуны, но уход за ними был неукоснительным и каждодневным. Принц прошел вглубь и занял место у самой стены, в тени, погрузившись в свои мысли, которые были мрачнее обычного…

Из размышлений его вывели крики глашатаев, созывавших жителей Дорта.

Казалось, люди только и ждали сигнала. В одно мгновенье площадь ожила и забурлила горной рекой. Людей собралось столько, что пришлось стоять, тесно прижавшись друг к другу. Тем же, кто не смог протиснуться на площадь, пришлось довольствоваться местами на крышах домов. Люди возбужденно переговаривались, настороженно поглядывая на фигуры, укутанные в черные балахоны, которые были повсюду: по периметру площади, на помосте, на трибуне.

Но вот по «коридору», образованному «черными балахонами», прошел к помосту Лисандр.

Он все так же был облачен в свои изукрашенные странными узорами одеяния, голову покрывал объемистый капюшон, не давая рассмотреть лицо. По обеим сторонам помоста стояли несколько глашатаев, готовых вслед за оратором выкрикивать слова речи, чтобы она была услышана каждым присутствующим.

Гэйлон, оставаясь в тени, пристально наблюдал за горожанами, отмечая и страх, плещущийся в их растерянных глазах, и то, как они инстинктивно отшатываются, увидев рядом фигуру в черном балахоне…

Как будто в ответ на его мысли с помоста раздалось громогласное:

— Страх!

Перешептывания, переглядывания, возня — все прекратилось как по мановению волшебной палочки. Все взгляды устремились на фигуру, стоящую в центре помоста.

— Страх уже давно окутал наши сердца, а вместе с ними и все наше королевство, — продолжал оратор. — Некогда гордая и величественная Эндория превратилась в бледную тень, в жалкое подобие самой себя! — Он сделал паузу, давая толпе время проникнуться эмоциями, и затем продолжил с еще большим накалом:

— Мы боимся. Боимся за себя, за своих родных и близких. Мы молимся о том, чтобы просто дожить до утра, а мечтаем только о том, чтобы наступил новый день. О том, чтобы он просто был. Мы давно сбились с пути и бредем наугад в потемках. Мы смирились с мыслью, что конец близок. Но это не конец!

Оратор обвел взглядом запруженную людьми площадь. Все напряженно молчали, ожидая продолжения.

— Многие годы мы несем бремя тяжелых испытаний, и наши так называемые «соседи по империи» играют в этом немаловажную роль. Им не дает покоя само существование нашего сильного королевства!

В чем наша сила, эндорцы? Я скажу вам! Наша сила всегда заключалась в усердии и трудолюбии, а если угроза стучалась к нам в дверь, мы становились благородными и бесстрашными воинами. Так было и будет всегда! И понимая это, понимая, что на поле брани мы непобедимы, враги стали разрушать нас изнутри. Они не смогли одолеть нас мечами и стали разрушать ложью, отравляя наш разум неверием и сомнениями!

Он вновь сделал небольшую паузу, подняв глаза к небу, как будто ожидая поддержки от самих Богинь. Все молча ожидали.

— Вчера в Тронном зале произошла кровавая битва, в которой погибло много знатных людей Эндории. Погиб и король Двэйн. Это не слухи. Это правда. Я подтверждаю это, ибо я был там!

Толпа загудела, но твердый голос из центра помоста легко перекрыл этот несмелый ропот:

— Король Двэйн погиб как воин! Он дал свой последний бой с оружием в руках и улыбкой на устах! Я знал его много лет. Знал как гордого воина, готового отдать свою жизнь за королевство и народ! Мы сражались с ним бок о бок с рейвудскими захватчиками! Но годы и злые языки сломили его. Эти языки вчера были отрублены в Тронном зале, вместе с головами. Двэйн смыл свой позор кровью и сейчас, вне сомнения, в садах богинь-прародительниц. Принц Генгрэд и принцесса Гвенлиэн, к моему сожалению, покинули Дорт, но старший из принцев — Гэйлон — остался с нами…

— Старший сын короля…

— Наследник престола… — послышались в толпе негромкие возгласы.

— Принц Гэйлон отрекся от наследования престола, — прогремело с помоста, и взгляды вновь устремились на говорящего. — Отрекся… в мою пользу.

Волна ропота вновь прокатилась по площади.

— Он знает, чего я хочу для королевства, — возвысил голос оратор, — а главное, он знает, что я могу. Именно поэтому я сейчас стою перед вами.

— Да кто ты такой? — выкрикнули откуда-то из глубины площади.

— Я — Лисандр, — как будто ожидая этого вопроса, тут же отозвался оратор. — Житель Эндории от рождения, проливавший свою кровь для ее защиты, выбранный Богиней и королевской кровью, текущей в жилах сына Двэйна — новый король Эндории!

Как и ожидал Гэйлон, реакция была неоднозначная. Кто-то стоял, разинув рот и выпучив глаза от неожиданности и удивления, кто-то заинтересованно взирал на Лисандра, а кто-то начал открыто выражать недовольство, недвусмысленно посматривая на людей в капюшонах и оценивая свои шансы на победу над ними, но следующее действие оратора быстро всех утихомирило:

— Я вижу страх в ваших глазах, но, прошу вас, отриньте его, вам не нужно больше бояться. И в особенности — нас.

С этими словами, Лисандр медленно поднял руки и снял капюшон. Его примеру последовали все «черные балахоны» …

Толпа дружно ахнула. Под капюшонами были скрыты лица братьев и сестер, знакомых и соседей, горожан и крестьян. Черные фигуры перестали быть немой и страшной угрозой, в один миг превратившись в друзей и соратников.

— Мы не враги вам! Мы те, кто всегда был рядом с вами и сейчас встал на путь, проложенный самой Богиней! Мы — за порядок и власть справедливого закона в Эндории! И это уже происходит даже в самых отдаленных уголках королевства! Крестьяне, торговцы, ремесленники, горожане, аристократы и простой люд, абсолютно все мы должны идти вместе и именно сейчас нам дается шанс — возродить нашу землю из руин, пепла и хаоса!

Гэйлон наблюдал, что происходит с людьми. Все было так, как он и ожидал, когда писал эту речь для Лисандра. Он не ошибся. В глазах людей загорался огонек надежды!

— ...Нет жизни без справедливости, и я могу вам ее пообещать, но для справедливости нужна власть, и все мы понимаем, что для власти нужна сила, а вся сила нашего королевства — это ее народ!

Толпа одобрительно загудела, что впервые вызвало у Гэйлона улыбку: «О, богини, даже если бы им просто сказали, что все будет хорошо, они уже были бы на стороне Лисандра, стоило ли так напрягаться над речью и планировать ее преподнесение...»

— По всему королевству идет восстановление порядка, и вы об этом прекрасно знаете!

«Конечно знают, ведь я приказал говорить об этом каждый день с утра до вечера, где только возможно», — подумалось Гэйлону, который продолжал наблюдать за толпой, но уже без особого интереса.

— Самое ужасное, это сознательное разрушение веры в свои силы и традиции. Многие из разбойников просто не понимают и не знают, что можно жить по-другому. Сейчас для Эндории, нет, для всего мира, начнется новая веха истории! Мы воплотим в жизнь планы прежних королей, не забывая при этом, для кого мы это делаем. А все это — для эндорцев во всех королевствах! Мы были расколоты, разъединены границами даже здесь, в наших землях, но теперь каждому будет дано право начать новую жизнь!

Толпа одобрительно шумела и искренне радовалась новому королю, и только Гэйлон понимал, что действительно означают слова Лисандра, и к чему это приведет очень и очень скоро…

— ...Я, Лисандр, король Эндории, обязуюсь отдать свою жизнь этому королевству и его народу и идти до самого конца!

Гэйлон широко улыбнулся после этой фразы, чего уже давно с ним не случалось. Он приметил в толпе скромно одетых аристократов, которые натянуто улыбались, стараясь не выделяться из толпы, и искоса поглядывали на людей в черных одеяниях.

«Радость сменится слезами, но надежда не угаснет…» — прошептал Гэйлон. Он вышел из своего укрытия и, встав прямо перед Лисандром, начал аплодировать, размышляя, что осень скоро сменится зимой, что зима, какой бы суровой и долгой она ни была, все же не бывает вечной, а по весне, действительно, начнется новая веха в истории всего мира…