Тень Хризантемы

Глава 1

В дальнем углу лежал кото, тринадцатиструнный прямоугольный музыкальный инструмент. Стоило Цукиёми коснуться струн, как комната наполнилась жизнью: раковины на стенах тихо пищали от удовольствия, птицы заигрывали с хозяином, а луна совершала медленные обороты по глиняному рельефу стен. Под музыку он видел то, чего был лишен днем, когда находился на Небесной Равнине и не имел права вступить на земли людей. Цукиёми видел играющих детей, скачущих оленей и иные прелести бытия живых.

Олени, созданные из сажи, глины и золы, резвились на поле в стене, периодически забредая на татами, перескакивая к ногам создателя. Они касались краешком ступни Цукиёми, но, не решаясь шагнуть на кожу, разворачивались и галопом перемещались дальше. Они пробежали мимо грубого обтесанного деревянного стола. На столе на большой тарелке с загнутыми краями пирамидкой высились свежие рисовые шарики. Цукиёми любил их покусывать, размышляя, стоит ли расписывать стол под лесную чащу. Красная кайма тарелки в сочетании с лесом могла создать пугающее ощущение пожара для живых, чего Цукиёми совершенно не хотелось делать.

Цукиёми прекратил играть и подошел к открытым дверям террасы. За ними, в нетронутой природе Такамагахары, все жило своей жизнью. Трава слегка приминалась ветром, у водоема, обложенного валунами, прыгали лягушки, а вдалеке синел густой туманный лес. Он поднял взгляд к луне. Она наполняла пространство светом. Цукиёми улыбнулся, вдыхая красоту собственного сознания. Он качнулся, сделал оборот вокруг себя и плавно поднял руку к луне, стал тянуть к ней пальцы и приговаривать:

— Ах, так тебя видят люди? Моя любовь, отражай, отражай, отражай свет моей сестры. Ты прекрасна. Ты велика. Освещай людям путь в ночи, чтобы никто из них не потерялся, не заблудился. Они всегда найдут дорогу домой, какой бы непроглядной ни была чаща. Они ведь могут смотреть на тебя, не отводя зениц. Мне жаль, что сестра лишена этого, никто не выдержит ее сияния, слишком велик для смертных ее облик! Но ты... ты станешь ее отражением в самых темных уголках мира. Ты будешь надеждой живых в ночи.

Вернувшись в комнату, он подошел к незавершенной нише, где была изображена раковина в обрамлении гор и лесов. Это был единственный фрагмент, который отказывался петь вместе с остальными рисунками. Цукиёми провел по холодной стене рукой.

— Ты моя бедная, несчастная... — прошептал он, ласково поглаживая замершее изображение. — Я найду то, чего тебе не хватает, чтобы ты наконец ожила.

Цукиёми собирался вернуться к игре на кото, когда луна засияла ярче. Вдохновенно ахнув, парень ударил в ладоши и спустился с террасы. Пройдя мимо озера, он свернул на тропинку. Сверчки заиграли под ногами, и вдали послышался шум воды. Начиналась его еженощная рутина. Он подошел к берегу реки и улыбнулся. Ладья в окружении мотыльков и светлячков ожидала его. Босыми ногами он ступил на мокрые доски и хихикнул, чувствуя, как влага играет между пальцев.

Цукиёми глянул по направлению течения, и ладья медленно отправилась в путь. Оставленная луна скинула сияние, оставляя темноту позади, но в лике Цукиёми свет не погас, ками сам стал светилом своего пути, и легкий голубой отсвет лег на его лицо. Вскоре ладья наполнилась сиянием. Река заискрилась. Цукиёми покинул пределы Небесной равнины и оказался между мирами. В пространстве, где соседствовали земля и небо, солнце и луна, мост Амэ и подземный мир еми, жизнь и смерть, царил лишь холодный хаос. В этой бескрайней пустоте, скрывающей в себе одновременно все и ничего. Не было ни света, ни созидания, только хаос, холодный и испепеляющий. Исчезнуть в потоке истории, времени было легко.

Под быстрым течением реки ладья качнулась. Цукиёми схватился за нос судна и бережно погладил его:

— Тише, тише, не резвись. Нам надо быть аккуратнее.

Он мило улыбнулся, и ладья продолжила путь. Впереди показалось звездное пространство, где Цукиёми почувствовал себя спокойнее. Маленькие звездочки появились в потоке, искрясь и заигрывая с ками, которого видели еженощно.

— Ах, друзья, вот вы где. Я скучал за вами. Как вы?

В ответ они засияли и скрылись под водой, помогая освещать землю. Цукиёми порой грустил, что их света недостаточно.

— Мне надо постараться, — серьезно говорил он, чтобы снять печать, — от меня зависит людское ночное спокойствие.

Затем он заглянул под воду. Там, глубоко внизу, виднелась земля с сотнями домиков, где спали тысячи существ: люди, животные, насекомые и даже крошечные грибочки, травинки и муравьишки. Он опустился на колени, пытаясь рассмотреть жизнь внизу, и вспомнил о своей ракушке. Печаль кольнула сердце, хотелось, чтобы она заиграла красками, запела и раскрылась, завершая облик комнаты.

Мимо проплыла звездочка и махнула хвостиком. Цукиёми проследил за ее светом и увидел множество огоньков, бегущих по лесу. В стороне от них сидел ребенок, поджав колени к груди. Отдав остатки света ладье, Цукиёми обратился в звезду и устремился вниз, озаряя небо яркой линией. Ребенок, завидев свет краем глаза, поднял голову, зажмурился, а когда открыл глаза, увидел искорки, сияющие возле него. Испугавшись, он снова уткнулся в колени.

— Ты в порядке? — раздался голос.

Ребенок глянул на подошедшего, глаза его расширились, но он не отстранился. Мужчина присел рядом, окруженный светлячками. Цукиёми под их светом мог разглядеть мальчишку внимательнее. Лохматые волосы, испачканное грязью лицо, странные синие потеки до шеи, рубахи не было, кожа была покрыта землей и глиной, штаны в дырах, обуви нет.

Мальчишка же был поражен теплым светом, обволакивающим его, и невероятными шелковистыми волосами незнакомца с двумя белыми прядями, которые обрамляли его лицо. На фарфоровой коже и полупрозрачном голубом кимоно с серебряным поясом не было ни пятнышка грязи. Его взгляд застыл на медных глазах мужчины.

— Medany? — потерянно спросил мальчишка.

Цукиёми не понял его:

— Прости?

— Tvary! — произнес тот.

Цукиёми указал на него:

— Это твое имя? Должно быть, ты заблудился?

— Medany, — повторял мальчишка.

Цукиёми протянул руку с широкой улыбкой. Мальчишка коснулся пальцев, которые показались ему нежнее мха, но, встав, вдруг отпрянул и вжался в дерево, издавая писк и часто дыша. Цукиёми снова подал ему руку:

— Ты же потерялся? Хочешь, я отведу тебя к маме? Мама. Ма-ма.

— Маме? Мама! — обеспокоенно повторил мальчишка и схватил незнакомца за руку.

Светлячки засияли сильнее, освещая путь и оберегая лесную жизнь от их шагов. Чтобы успокоить ребенка, Цукиёми запел нежную мелодию, пробуждающую воспоминания о тепле матери, ее нежном голосе и успокаивающем сердцебиении. Мальчишка очарованно слушал, пока грубые руки не оторвали его от незнакомца. Былые чувства вернулись, он вскрикнул и ощутил удар по щеке. Его тело незамедлительно упало на землю, и боль пронзила спину. Сладкоголосый незнакомец исчез.

— Tvary! — Зарычал обросший мужчина, сжимая в одной руке факел, а другую сжимая в кулаки. — Koster! Zhechi! Zhertva!

**

Цукиёми вернулся в ладью, наблюдая за течением хаоса, и продолжал напевать мелодию.

И спустился он, Дух, живущий на горе, Спаситель детей.

Он поднял руку, на которую налипла грязь от ребенка, деталь, что завершит картину в нише. Живая память о мальчике, вернувшемся к семье. Цукиёми — спаситель людей, детей, животных и растений, потерявших путь в ночи. Истинный наследник Луны. Рыбки мерцали в такт его пению, сливаясь с мелодией. Когда Аматэрасу уставала нести время просветления, он защищал жизнь от хаоса.

Внезапно в его голос вплелся второй, женский. Цукиёми поднял голову и увидел сестру.

— Сияние вам, сестра моя.

— И тебе, братец мой. Была ли ночь спокойна?

— Прекрасно, госпожа очей наших, — ответил Цукиёми. — Я увидел мальчишку и вернул его домой. Представляете? Под вашим светом случилось чудо.

— Так вот почему ты так выглядишь, — холодно заметила она. — Как сажный червь, братец. Из-за земной грязи мой свет отражается неправильно.

Цукиёми скрыл пальцы за спиной, те стали перебирать и дергать друг за друга.

— Ты вечно в грязи, краске и пыли. Когда же твой норов уйдет? Твоя луна лишь отражение моей силы, но даже она нужна людям. Ты не можешь пренебрегать обязанностями ради бесполезных вещей. Мне тоже нужен отдых. Ты меня услышал?

Цукиёми стыдливо отвел глаза. Ками стоял, как потускневшая жемчужина, придавленный гневом золотого света.

— Прошу простить меня, госпожа, — выдавил он.

Когда ладьи поравнялись, Аматэрасу сложила руки на груди, ее сияние стало болезненно ярким. Цукиёми наклонил голову ниже, в глазах заиграли солнечные зайчики.

— Еще одна подобная выходка, и я…

Голос ее вдруг сломался, и на ладью упала пара капель, слезы выжигали в ладье небольшие бордовые лунки, из которых шел дым.

— ...Я больше не стану с тобой водиться.

— Мне жаль, жаль, я не хотел. Госпожа, сестра, свет наших очей...

Испуганный Цукиёми продолжал извиняться, даже когда она скрылась из виду. Даже по пути домой, из горла его вырывались молебные просьбы, обращенные к сестре. Они не утихали даже дома перед нишей. Грязью со своих рук стал выводить контур последнего изображения. Слезы лились, капали на пол, размывали контур застывших оленей, которые не успели вернуться на свое стенное пастбище. Цукиеми продолжал отчаянно водить пальцами, штрих за штрихом. Из горла вырывались пульсирующие стоны. Грязь сменилась кровью, но юный ками не прекращал усилий, штрих за штрихом.

Лишь ослабшие ноги заставили его упасть.

— Сестренка! — заливаясь слезами, избивая кулаками пол, пачкая татами кровью и грязью, кричал он.

Внутри бурлил холод, хотелось прекратить собственные мучения. Ледяные иглы пронзали внутри, пытаясь вырваться наружу. Цукиёми постарался встать, однако иглы уже касались изнутри кожи. Он вновь упал. Одна рука коснулась татами, а вторая задела несколько струн кото.

— Na-a-a, — послышалось со стороны нараспев. Короткая мелодия заставила игры подтаять и Цукиёми с облегчением лег на татами.

Он уставился в потолок, пытаясь привести чувства в порядок.

— На... — Прошептал Цукиёми и перевёл взгляд на источник мелодии. В нише ракушка слегка приоткрылась. На краях ее фигуры была грязь с земли, а кровь уходила прямиком к появившемуся отверстию.

Поразмыслив и собрав волю в кулак, Цукиёми на четвереньках подполз к кото и опустился на колени возле нее. Несколько раз парень провел пальцами по струнам. Ракушка отозвалась на мелодию.

— Na-a-a!

Цукиёми не выдержал и рассмеялся. Певучий голос исцелял тело, а осознание, что ракушка ожила, дух. Он с озлобленной улыбкой подошел к нише и бархатно прошептал:

— Сестренка была права. Грязь нужна червям. Наш свет и тело истинные создатели жизни.

Глава 2

Луна сменяла солнце, день сменялся ночью. Время шло своим чередом, и казалось, что ничего не изменилось. Только странные слухи покатились по Такамагахаре. Юноша, блистающий под светом солнца, танцующий под лунным сиянием, стал реже показываться на глаза. Казалось бы, ничего не изменилось: луна сменяется солнцем, и солнце сменяется луной.

И святая река не замедляет ход, и хаос всё так же безобразен. И земля у людей меняет сезоны, и люди живут и умирают. Однако исчезло лёгкое пение, проносящееся по равнине. Исчезли плавные движения под светом, восхваляющие первых ками (Аматэрасу, которую люди чтили как богиню Солнца, Сусаноо, властелина морей, и Цукиёми, младшего брата, царя Ночи и бога Луны). Все в Такамагахаре знали больше всего о младшем. Он часто расспрашивал о мире, который окружает младших ками, зовущихся микото (мужскими богами) и химэ (женскими богами). Он бродил за ними и каждый раз при встрече со смущением скрывал лицо своим веером. Раскрывая веер, он начинал играть в серебряном блеске луны и спрашивал:

— Добрый, добрый, младший. Сильно ли вы заняты?

Если же младший бог отвечал, что свободен, вокруг них начинала сходиться тьма, и боги оставались в ней и в сиянии собственных ликов: нежно-голубом от Цукиёми и ином от гостя.

Постепенно веер начинал принимать свет собеседника, сияя ярче, перекидывая серебристое сияние и на полупрозрачное голубое кимоно с серебряным поясом, на котором гравировка луна оживала. Действо шло, пока Цукиёми напевал лёгкую мелодию, которая раззадоривала тёплый ветерок.

Ветерок метался между складками одеяния властителя Луны. Тогда-то Цукиёми, открывая свои медные глаза и плавно двигаясь под мелодию, поднимал руки. Голова шла вслед за веером, повинуясь возникшим потокам. Цукиёми двигался вслед за ним, распускаясь, словно лунный цветок.

— Братец, это было изумительно! — Восхищалась очередная химэ.

— Ты был подобен крадущемуся тигру! — Благоговел другой микото.

Цукиёми смущали подобные слова, и он нередко отвечал, что его таланты переоценивают. Иногда Цукиёми молчал и быстро убегал.

Однажды повстречалась ему девушка невысокого роста, разодетая в персиковое кимоно из едва порозовевших листьев сакуры. Приметился ему аромат вишни от девушки. Когда исполнил Цукиёми свой танец перед химэ, она кинулась ему в ноги.

— Это было восхитительно. Я, Ханамэ, при жизни не видела ничего красивее листьев сакуры на ветру, а теперь понимаю, что они учились ночью у вас. Прошу, возьмите это. — Она вытащила из рукава мешочек, сплетённый из бамбука. — Семя. Посадите его в своём саду и научите его своей красоте, своим плавным движениям, которые повинуются ветру. Умоляю вас.

Постыдился Цукиёми отказывать девчонке. Ласковая улыбка озарила его лицо. Время шло, семя раскрылось и проросло, и из небольшого ростка появилось деревце. Оно раскрылось новыми прекрасными розовыми бутонами.

Но сколь прекрасным ни было его цветение, столь же мимолётным оно и оказалось. После… после очередной прогулки на ладье божество увидело на земле лепесток, самого же деревца уже не было. Всё остальное отдало свою недолгую жизнь полёту. Множество листьев спустилось на землю к людям и научило их танцевать, следуя ходу ветра и луны. С тех пор стал Цукиёми получать раз в земной год подношения, среди которых находил новые краски для стен своего дома.

И повелось тогда у младших приносить брату подношения, благодаря его за танец и новые учения. Миновали года, и перестал их брат показываться. Ветер более не дул, как ни звали. Он не взмывал в воздух. Утрата воли вместе с бессилием от потери незримой красоты.

Поползли слухи, что брат заболел.

Причиной же этих слухов была единственная, кто ходила по реке времени — Аматэрасу. Часто вздыхала она, говоря, что брат болен, и жаль ей, что младший не навещает её и не балует танцами, а сердит новыми выходками:

— Просто стоит там на ладье, положив руку на нос, — недовольно сопела госпожа Солнце. — И молчит, игнорирует меня, изменник. А я ведь предупреждала: ещё раз, и я обижусь на него самым ужасным способом.

Подслушала эти рассказы и Ханамэ, некогда знавшая брата Цукиёми. Захотелось ей спасти его, как казалось, от одного странного недуга. Взяв корзинку пышных хризантем, девушка выпросила возможность увидеться с госпожой, её величеством Аматэрасу.

Это было неловко, первая встреча оказалась волнительной. Она была столь взволнована, что в тот день от края до края Такамагахары ками различных мастей чуяли запах спелой вишни. А в самом павильоне её запах стал острейшим.

— Ты хотела меня видеть? — Аматэрасу сверкнула золотым сиянием лика, из-за чего Ханамэ пришлось опустить голову. — Да, госпожа.

Новая вспышка озарила зал. Ханамэ упала ниц и скрыла лицо за ладонями. Верная стража Аматэрасу слегка опустила головы, и только её личный слуга Фуцунуси-но Микото, советник и жаломудрая змея, не отводил свой взгляд от госпожи.

— Я слышала, что брат Цукиёми от хандры страдает.

— Хандры? — перебила девушку Аматэрасу.

— Хандра — человеческое заболевание, — подсказал Фуцунуси, — при котором они теряют всякое желание двигаться, жить и поклоняться.

— М-м... — протянула Аматэрасу. — Похоже на него. И как же лечится эта человеческая хандра?

Ханамэ уже открыла рот, чтобы сказать, однако чёткий голос Фуцунуси отчеканил:

— Никак. У людей нет лекарства для её исцеления, а мы, в конечном счёте, не можем ею заболеть. Она передаётся от касания человека к человеку. Мы же не касаемся людей.

В зале воцарилась давящая на Ханамэ тишина. Она испуганно втянула голову и дрожала, боясь поднять глаза на Аматэрасу.

— А ведь точно! Я видела в ту ночь: весь в грязи, он снова был среди них. Вот и подхватил эту, как её там, хандру. Эту новость ты мне принесла, девчонка? Что мой брат умирает?

Сияние беспокойных лиц в зале вокруг нарастало, но никто не смел говорить. Медленное осознание заполняло умы присутствующих — медленно и болезненно, настолько огромное, что можно было почувствовать его физически. Это давление отозвалось страхом в Ханамэ. Она посмела поднять голову. Розовый свет её лика стал едва заметным.

Её голос не смог подняться выше шёпота:

— Вы, верно, слышали, что на Земле обитает Укиэмоти-но Химэ? Ей подвластно исцеление, и она… как только услышит — обязательно поможет.

— Кто бы ей ни помог? Свету нашего брата мы многим обязаны. Живёт среди них, нас посещает эта химэ, госпожа, — пояснил Фуцунуси. — Появилась… появилась в первые голодные годы, даров принесла достаточно.

— Мне это неинтересно. Фуцунуси, отправляйся к ней. Возьми брата своего, Такэмикадзути, и привезите девчонку к Цукиёми.

Оба поклонились своей госпоже и покинули зал. Ханамэ, смущённая тем, что её идею приняли, сделала шаг назад.

— Прошу прощения, госпожа, я смогла вам помочь, правда?

— Правда, — усмирила свет Аматэрасу и жестом подозвала девушку к себе.

Ханамэ сделала робкий шаг вперёд, но этого было недостаточно, и госпожа подозвала Ханамэ к себе ещё раз жестом, ладонью. Снова робкий шаг.

— Чего же ты боишься? — процедила Аматэрасу.

Ханамэ сделала ещё один робкий шаг.

— Ну же.

Ещё шаг. Взревела Аматэрасу, прожигая листья на кимоно Ханамэ своим светом. Сдерживаемый гнев вырвался наружу, продолжая опалять стоящую перед ней химэ. Камень под её ногами нагревался и чернел. Жар стал расходиться дальше по залу. Слуги, стоявшие у нефритовых стен, медленно направились к выходу.

Собрание можно было считать законченным, когда зал стал комфортным лишь для самой Аматэрасу. Последний микото, шедший в шеренге слуг, обернулся в желании посмотреть на несчастную химэ, однако подол его мантии охватил лёгкий огонёк, а сандалии начали жечь ноги, и потому микото поспешно покинул зал, не желая стать следующим несчастным в этом месте, полном сажи и дурных воспоминаний, которые остались храниться в нефритовых картинах.

Он покинул помещение. Однако вот что его удивило: девушка не просила остановиться, несмотря на ужас, который с ней происходил. Микото не хотелось бы оказаться на её месте. С другой стороны, если и покидать мир, в который мы вступили совершенно случайно, по воле судьбы, принимая очищение Хаосом...

— ...то исключительно во имя Аматэрасу.

Брат, шедший перед ним, удивлённо обернулся:

— Ты что-то сказал?

Микото радостно улыбнулся и поравнялся с братом:

— Сказал: постараемся во имя госпожи нашей, Солнца-сестрицы Аматэрасу.

Глава 3

Такамагахара, или Небесная Равнина, была разделена на три части. Центральная и главенствующая часть расположилась над горой Фудзи. Комплекс на севере принадлежал Сусаноо, а на юге — Цукиёми. Территория же между комплексами принадлежала младшим ками. Это всё, что Укиэмоти знала об этом месте. С момента своего осознания и самопонимания химэ никогда не поднималась на Небесную Равнину, не спускалась в Ёми, подземное царство, и не бывала на Такамагахаре. Ее жизнь текла своим чередом между мирами. В Идзумо, в небольшой пещере, она экспериментировала, создавая новые блюда, перемешивая продукты, и искала новые способы их приготовления. Частыми её гостями были Яма и Кава. Время от времени они подкидывали ей идеи, пробовали блюда, дегустировали и помогали с созданием новых типов приготовления еды.

Так, в последний раз перед походом наверх два стареньких микото навестили Укиэмоти.

— Сама Аматэрасу? — басисто пропел Яма. Голос его гулко расходился, а стены пещеры будто смягчились, улавливая голос своего Отца.

— Поразительно! — воскликнул писком Кава. С каждым его словом изо рта микото падало несколько капель пресной воды.

Укиэмоти кивнула.

Они сели на землю, поджав под себя ноги. Под Кавой быстро разросся мох.

Укиэмоти подняла смущенный взгляд, ее земное сияние подрагивало в глазах.

— Мне так неловко, — честно призналась химэ, — поэтому я бы хотела просить вас о помощи. Я никогда не поднималась к великим ками. Я, признаться честно, почти ничего не знаю о них. Ах, не подумайте! — воскликнула она, увидев, как микото переглянулись. — Я ценю и уважаю старших, мне бы хотелось быть им настолько полезной, насколько позволяет мой статус. И это одна из тех встреч, которые будут важны для всех. Так господин Фуцунуси сказал.

— Фуцу?

— Да, пришел ко мне с посланием от госпожи Аматэрасу.

— Тот высокий?

Девушка покачала головой.

— Вот как.

Они все повернули головы в сторону выхода из пещеры. И без того темное пространство из-за отсутствия двух фигур получало еще меньше света. Укиэмоти продолжила:

— Господин сказал, что это важно. Я так...

— Растеряна? — уточнил Кава. — Боишься? Злишься?

— Обескуражена? — помогал Яма. — Опечалена?

Девушка положила руки на щеки и почти погасила сияние. Ее гости замолчали.

— Что вы знаете о брате Цукиёми?

Оба задумались. Нечего было им сказать. Они ведь, в отличие от Укиэмоти, были привязаны к Идзумо и не могли покидать его пределы. Праздники, танцы и великие сборы были для них закрыты. И если выбор не ходить на Небесную Равнину принадлежал самой Укиэмоти, ее братья даже не могли подумать о таком. И всё же они были старше девушки. С надеждой она подняла на них глаза.

— Красивый, нежный, одухотворенный.

— Элегантный, чувственный.

— Э?

Кава потупил взгляд и продолжил:

— Он именно такой. Его грациозности может даже лань позавидовать. Однако нрав его достаточно закрытый. Он не конфликтует, не истерит.

— Он танцует, — подхватил Яма.

Микото встал, огромной своей тушей несколько раз подпрыгнул и обернулся, поднимая руки. Кава рассмеялся, глядя на нелепые попытки собрата изобразить танец Цукиёми.

— Тише, тише, брат! Еще один прыжок, и пещера превратится в наше последнее пристанище!

Яма сложил руки на груди и басисто протянул:

— Но он делал так. Мне рассказывали!

— Братец Цукиёми — как лист на воде, а ты походишь на жабу, прыгающую с горы Фудзи.

— Вот же балда!

Яма вернулся на место и недовольно что-то проворчал. Густой шепот скорее напоминал камнепад, чем обыкновенную речь. Укиэмоти быстро закрыла лицо рукой, легкий смешок пробуждал сияние.

— Не балда я, — медленно проговорил Яма, усаживаясь обратно, — хоть бы взял и сам тогда рассказал.

Кава поднял указательный палец и поднялся вслед за ним. Уперев руку в бок, он хмыкнул, разя самодовольным голубым светом. Он провел пальцем, указывая на всех, а затем опустил руку.

— Цукиёми — небесный гений, муза, само само воплощение мияби. В нем нет ни капли земной грубости, лишь чистая, возвышенная утонченность.

— А нравится-то ему что?

Кава хмыкнул и заговорщически начал:

— Все очень просто. Он изысканный, ему нравятся людские подношения и подарки ками; он стеснительный, но ему необходимо внимание. Ему нужно... больше напитков.

Повисла тишина.

— Что у вас там?

Ками зашевелились от чужого голоса. В пещеру вошел Фуцунуси-но Микото. Он держал ладони на катане. Химэ опустила голову и продолжала молчать. Внимание Фуцунуси было сфокусировано на лике Кавы.

— Ничего, мы просто продолжаем обсуждать... Ну, поход к сестре Аматэрасу, то есть к нашему лучу света, солнцу, великой госпоже, которой мы почтительно поклоняемся, следуем ее велениям и шлем обычно поклоны...

Фуцунуси, не шелохнувшись, выслушал его и кивнул.

— Понял.

Он развернулся и вышел. Пещера заполнилась общим выдохом. Кава упал рядом с остальными и расслабленно сказал:

— Вот же! Он все время подслушивал. Ай, да не важно. Укиэмоти, ты поняла? Давай придумаем новые напитки!

— Напитки? С чего ты вообще взял, что ему это понравится больше всего? Цукиёми же берет любые напитки.

— Однако же, — заговорщически пролепетал Кава, — ему нравится необычное. Он поклонник живой мелодии жизни. Уки-чан, помнишь тот прозрачный напиток?

— Сакэ? — впервые подала голос Укиэмоти.

— Да! Это было так необычно и живительно. Оно еще и прозрачное. А вспомни, из чего оно делается?

— Рис...

— Рис! Это ведь основа человеческой жизни.

От этих слов глаза Укиэмоти заискрились. Она быстро закивала, уже начиная обдумывать, что еще можно сделать. Сакэ было ее лучшим напитком, и превзойти саму себя казалось невозможным. И все же это было необходимо.

— Чудесно! Брат Кава, брат Яма, прошу, помогите мне с этим. Без вас мне не справиться, да и времени почти не осталось, луна скоро скроется!

Ками стали экспериментировать. Они решили, что лучшим выходом будет создать несколько напитков, которые будут напоминать сакэ. Кава потоком воды принес несколько водорослей, а Яма призвал из глубины земли мох. Укиэмоти из своих закромов достала несколько видов цветов. Так и порешали.

Водоросли оказались горькими, мох дурно пах, а цветы местами были слишком сладкими. Но на них троица и остановилась.

Чаша за чашей они пробовали новые варианты напитка.

Свет их ликов становился мягче, наполняя пещеру голубыми, зелёными и серыми оттенками. Дух Ямы настолько расслабился, что стены пещеры, которые ему служили, приглушали каждое слово присутствующих. Постепенно отдалялись все звуки живого, даже стражники, пришедшие за Укиэмоти, не могли разобрать нежных слов микото, которые те начинали шептать. Их тела наполнялись жаром и жизнью, опьяняя дух и сознание. Кава опёрся о своего товарища, взял его под руку, а голову положил ему на плечо. Пальцы медленно скользили по чужой груди, то спускались на колени, то возвращались к шее. Яма под жаром и наплывом нежного существа Кавы задышал чуть чаще. Его руки не могли найти себе места: он то сжимал, то разжимал кулаки.

Укиэмоти вальяжно опустила плечи и кимоно, слегка оголив одно из них. Она приподняла голову и гулко вдохнула, напрягла ноги, которые раздвинула, откинувшись назад. Кава перевернулся от сладкого вида: он стал быстро хлопать Яму по груди, обращая его внимание на химэ. Яма усмехнулся. Они подползли по обе стороны от каменного стола с чашами. Кава медленно коснулся пальцами плеча Укиэмоти, окончательно скидывая кимоно. Яма, повинуясь порывам микото, повторял его действия, отзеркаливая их, будто был не камнем, а течением, которое всегда принадлежало Каве. Чтобы Укиэмоти не билась о скалы, а барахталась на воде.