Тень

Глава 1. Столкновение

Я не любила раннюю весну. Меня угнетала грязь на улицах, капель, голые ветки деревьев, скребущиеся в мое окно, мокрый запах затхлости и смерти зимы. Поэтому я не имела привычки открывать плотные шторы на окне с утра, не открывала их днем и уж точно не желала делать это вечером. Хотя, если подумать, я не любила вообще любую погоду. Угнетало все. Кроме ночи. Ночью я часто смотрела на небо, в ожидании звезд. В темноте не сильно видна улица и только этому я была рада. В темноту была погружена и моя комната, я принципиально не включала светильники, их свет резал мои глаза, потому, единственным его источником в комнате был монитор компьютера. Он был включен постоянно. Мама говорила, что этот возраст у меня пройдет, и однажды я выйду на улицу, устроюсь на работу, влюблюсь, заведу свою семью и подарю ей внуков. Я не стремилась развеять её мечты, поэтому никогда не отвечала на это. По правде говоря, мне нравилось мое одиночество. Люди. Настоящие люди пугали меня, я не знала, как с ними говорить. Постоянно казалось, что мое присутствие только мешает. Так словно я делаю что-то не так. Школа всегда вспоминалась с содроганием, как я прошла этот ад — не знаю, но иногда приходилось даже отвечать у доски и тогда, весь класс смеялся надо мной, ведь я начинала заикаться так сильно, что учитель в итоге всегда сжаливался и просил сесть на место. Трудно понимать твоих сверстников, когда тебя кидает в панику, как только с тобой начинают говорить. Они все так легко общались друг с другом, а мне всегда приходилось сидеть в стороне. Нет. Я не желала становиться такой же и просто примыкать тоже не хотела. Мне нравилось то, какая я есть и меняться вовсе не представлялось логичным. Но мама всегда верила в меня и терпеливо ждала, когда её дочь, наконец, станет полноценным членом общества.

Я знала, что интернет может заменить мне общество, друзей и весь мир. Пока компьютер подключен к сети — жизнь не стоит на месте. Социальные сети, друзья по интересам, фильмы дни напролет, сериалы, книги, онлайн экскурсии — все это намного лучше, чем яркий солнечный свет и хмурые лица прохожих. Там, в сети была полноценная жизнь. На форумах и в группах легко писалось, легко заводились новые знакомства. Цветные аватары, яркие истории.

Выдуманная я была куда реальнее того человека, что сидел за монитором и манипулировал действиями. Вот и в этот момент, как обычно, проводя время за неизменно верным компьютером, мне было не важно, что творится за окнами. Плотные шторы хорошо скрывали мир за собой, не мешая жить в нужной реальности. Такая приятная, теплая и уютная полутьма, льющийся свет монитора и ощущение, что интернет-жизнь настоящая. Почему-то общаться через буквы, стуча по клавиатуре, было куда легче, нежели говорить вслух. Мне приходилось избегать предложений связаться по скайпу, ведь не хотелось развеивать сложившееся мнение обо мне. Я не такая яркая, не такая красивая, в реальности не могла связать и пары слов, часто запинаясь и краснея. Но другая, как я считала, настоящая жизнь была полна моих саркастичных изречений, веселых разговоров и философских рассуждений. У меня даже были поклонники.

Тихо рассмеявшись на очередное сообщение и начав колотить по клавишам, я услышала, как входная дверь приглушенно хлопнула. Значит, мама вернулась с работы. Мне неважно было время суток, я не часто смотрела на часы. Хватало только даты. Утро и вечер отмеряли лишь хлопки входной двери, и едва слышимое мамино бормотание или пение. Так уж сложилось, что она была слишком общительной, отзывчивой и искренне любила людей, даже если те относились к ней максимально прохладно. Мы были такие разные, и мне порой случалось задаваться вопросом: «Может я подкидышь?». Но нет, мы были очень похожи внешне, так что избитые сценарии бразильских сериалов разбивались вдребезги об это сходство.

Я замерла, ожидая стука в дверь. Мама так делала всегда, когда приходила. И отчего-то я любила этот момент ожидания её голоса прямо за моей дверью. Несмотря на то, что сегодня она странно молчала, как только зашла домой, стук все же раздался, и я едва улыбнулась.

— Красавица, вылезай из своей темницы и пошли пить чай! — расслышала я её голос, а после и удаляющиеся в сторону кухни шаги.

Мама не признавала чая в пакетиках, предпочитала сама заваривать из сушеных еще с лета трав, кофе в банках она тоже не покупала, а варила тот в турке. Надо ли говорить, насколько отличались по вкусу приготовленные ей напитки от того, к чему все привыкли. На самом деле, сколько бы я не была далека от общества, малообщительна и тиха, мне нравилось вот так, поджав ноги, сидеть на нашей маленькой кухне и пить вечерами чай, под её неспешные рассказы о работе и людях. Она никогда не жаловалась и любила веселить меня воспоминаниями о моментах своей жизни. Но в тот вечер мама лишь устало улыбалась и почти не говорила.

— Я просто устала, — ответила она на мой беспокойный вопрос о самочувствии. — Эх, Зоя, кажется, пора в отпуск, — мама отпила чаю и откусила овсяного печенья. — Знаешь, а может, в этом году все же съездим?

— Куда? — я всегда говорила чуть хрипло и тихо, потому как много молчала.

— На море, — она откинулась на спинку стула и чуть прикрыла глаза.

— А деньги где возьмем?

— Не важно, солнышко. Сейчас у меня такое настроение, что мне все без разницы. Я уже лет десять мечтаю помочить ноги в Черном или Азовском море. Жизнь-то идет и она одна, так что лучше откинуть все на какое-то время и угнать полоскаться в волнах. Мне отпуск дают в сентябре, так что заранее предупреждаю — мы едем вдвоем, на поезде, в плацкартном вагоне.

Внутри все сжалось от такого заявления. Плацкарт. Там же много людей, все тебя видят и спят рядом. Нервозная тошнота не заставила себя долго ждать, тут же подступив с горечью к горлу.

— Накопим денег как раз к тому времени, — продолжала она, казалось, не заметив моей реакции. Она вообще выглядела так, что сейчас уснет прямо за кружкой чая. — Может, ты мальчика повстречаешь там какого-нибудь. Еще дядю Андрея с собой возьмем, ему тоже будет полезно.

Последний раз я видела своего дядю пять лет назад, когда мы приезжали на похороны его жены. Этот человек запомнился мне очень молчаливым и убитым горем мужчиной. Бледность так не шла его лишнему весу, но даже я понимала, как тяжело ему тогда было. От нашей семьи осталось так мало, и я не знала, насколько сильно меня это волнует. Казалось, что все идет где-то там, за окном. Картины стремительно меняют другие, а я лишь скучный, никчемный наблюдатель, который не понимает, почему ему так все безразлично.

Мама широко зевнула и сладко причмокнула губами, медленно моргнув.

— Слушай, поужинаешь сама? — растянуто проговорила она, на что я кивнула. — Если будет желание, приготовь еще и на завтра что-нибудь. Я что-то сегодня вымоталась, пойду раньше спать лягу.

— Ладно.

— Тебе бы на улицу выйти погулять, Зоя, а то вид у тебя болезненный и бледный. Совсем тут в четырех стенах зачахнешь.

— Мам, у кого сейчас и болезненный вид, так у тебя. Иди, поспи, — моя мягкая улыбка вышла натянутой, на улицу меня выгнал бы разве, что пожар.

Мама, мягко улыбнувшись, встала, помыла свою кружку, чмокнула меня в лоб и, как всегда, пожелала спокойной ночи. После смерти моего отца она еще завела привычку часто говорить, что любит меня. Эта привычка, ставшая по прошествии многих лет традицией, всегда отдавала, лично для меня какой-то печалью. О папе я помнила мало, лишь то, как он перед тем, как уложить меня спать, подолгу держал на руках и читал сказки. Для меня он навсегда остался в памяти теплом больших объятий и запахом печатных книг с иллюстрациями.

Проводив маму взглядом, я еще немного посидела за столом, отстраненно глядя в одну точку перед собой, как обычно о чем-то размышляя. После, решив, что сейчас настало лучшее время для какого-нибудь мрачного сериала, поплелась обратно в свою темную, уютную крепость с чаем и печеньем. По дороге в комнату, я заглянула к маме, которая уже успела лечь в кровать и накрыться с головой одеялом. Проинформировав, что, пожалуй, мне будет лень ужинать, я получила в ответ лишь вялый взмах её руки и, пошла дальше.

Сейчас, вспоминая этот момент, я часто задаюсь вопросом, можно ли было тогда предотвратить то, что случилось? Но, как я поняла позже — это совершенно бесполезный вопрос.

Обычный вечер, обычная ночь в наушниках за каким-то сериалом, который позже стерся из моей памяти. Я ложилась за несколько часов до рассвета и спала мало. Хватало и трех часов на сон, а после дневной цикл начинался заново. День за днем, одно и то же, что примечательно, я этого почти не замечала. Но в то утро...все пошло совершенно по другой ветке.

Первое, что я заметила, заспано выходя из своей комнаты — мамины ботинки у входа. Времени было уже много и она давно должна была уйти на работу. Неужели проспала?

— Мам? — позвала я, но отклика не услышала.

На кухне было тихо, в её спальне тоже. Она вчера выглядела такой уставшей, так что вполне было возможно, что она заболела и решила не ходить на работу. Но это было совсем на нее не похоже. Мы были не богатой, скромной семьей и она очень редко позволяла себе больничный отпуск.

Кинув взгляд в приоткрытые двери комнаты мамы, я заметила до сих пор задернутые шторы. Там было темно и странно пахло, но я не придала этому значения. Скупой утренний свет почти не проникал, сквозь плотные портьеры.

— Доброе утро соня, — хрипло выдавила я, пытаясь говорить громко. Я быстро прошла к окну и раздернула тяжелую, темно-зеленую ткань штор. Свет резал глаза, но я знала, что мама его любит. — Что же, я...

И только тут я обернулась. Слова застряли где-то в глотке, вместе со вздохом. Я едва не задохнулась от увиденного.

Лежа на боку, обернув голову в сторону окна она лежала с раскрытыми глазами, протягивая руку куда-то ко мне. Бледная, с темно-фиолетовыми пятнами на щеке, прислоненной к подушке, и верхней части руки. Пятна тянулись куда-то под её футболку. Но самым ужасающим зрелищем были глаза, подернутые странной полупрозрачной белой пленкой. Такие я видела в фильмах только у мертвецов.

Я что-то беззвучно выдавила из себя и бросилась к её кровати, чувствуя, как внутренности сдавливает, неведомой до этого силой. Сердце гулко билось о грудную клетку. Первое, что я почувствовала, коснувшись её — холод. Мертвый холод.

Всхлипнув, я задохнулась, ощущая стискивающие горло слезы, готовые политься в любую секунду. Мир вокруг тут же потемнел, едва не уронив меня в обморок.

То, что я видела, что ощущала было ничем другим, как кошмар.

Глава 2. Кошмар

Все, что я могла, так это стоять и трясти её за плечо, не в силах вымолвить и звука. Слезы лились по щекам, я почти ничего не различала перед собой только её плечо в цветастой футболке. Пальцы впились в ткань, сжимая, сминая её, но ничего не менялось. Холодное плечо, распахнутые стеклянные глаза. Вся её красота, весь свет, который она излучала, был изуродован смертью. Губы безмолвно двигались, я звала её, надеялась, что это кошмар, но обстановка не менялась. Сердце обожгло новой порцией боли, более сильной, удушающей, такой что, казалось, способна разорвать меня на мелкие кусочки.

Нет, этого просто не может быть. Так не бывает. Нет.

Мама. Мама. Мама.

Тело сильно отяжелело, я едва приподняла её, чтобы прижать к себе. Почему-то в тот момент казалось, что она просто замерзла. Её надо было согреть. И как только это произойдет, она вздохнет и ласково мне улыбнется, назвав маленькой паникершей.

Точно.

Она придет в себя, и мы вместе пойдем за билетами. Я выйду на улицу, сама поговорю с кассиром на вокзале, а она, самый любимый человек на свете, будет гордиться тем шагом, который я совершу. Ехать в любых условиях, на любых местах и не важно, какие будут у нас соседи по полкам, главное с ней. С живой, шутливой и светлой. Мы бы несколько суток проболтали, выходили бы в город, на долгих остановках и ели мороженое. Шоколадное, как она любит.

— Мама, мы поедем на море. Как ты и хотела, — сипло вырывался в пустоту мой голос, сдавленный рыданием.

Но она не приходила в себя. Озноб пробирал меня, подбородок трясся, глаза жгло. Мамочка. Мне стало еще холоднее. Согреть её я никак не могла. Мысли спутались, провалились под толщу воды вместе с этим видением её смерти. Ничего из происходящего не походило на реальность. Это был самый настоящий кошмар.

Тяжелая. Почему она такая тяжелая?

А может еще не поздно её спасти? Казалось, это была первая логичная мысль за те минуты, что я держала её в своих объятиях. Я пыталась откинуть всякую мысль, будто все это происходит по-настоящему и цеплялась даже за самую неправдоподобную надежду.

Аккуратно уложив её обратно, я побежала за телефоном, совсем позабыв про мамин, лежавший прямо на тумбочке у кровати. Словно во сне крикнула ей, чтобы она потерпела еще немного и тупо уставилась на экран, замерев, на несколько долгих секунд. Расплывающиеся набранные цифры перед глазами оказались сильной преградой на пути к звонку. Мне придется говорить с другими людьми. Все, что я надумывала буквально мгновения назад о нашем совместном путешествии было на самом деле большой ложью перед самой собой.

Я не могу.

НЕ МОГУ.

Сердце, казалось, не могло болеть больше, но все же меня привычно затошнило и в груди я ощутила дыру. Просто нажать кнопку. Это было настолько сложно, что в какой-то момент я чуть было не сдалась. Думалось, что для меня проще зайти на государственный сайт и вызвать врача на дом.

— Боже, — слабо протянула я, взвывая в окружавшей черной пустоте.

Пришлось ударить себя. Я ничего не могла с собой поделать. Не могла нажать на кнопку вызова и не нашла ничего лучше, как со всей силы ударить себя ладонью по лицу. Физическая боль оказалась в разы бесцветнее, чем то, что сейчас выгрызало во мне большую яму, в которую хотелось зарыться.

Господи, дай мне умереть вместе с ней.

— Скорая, — раздался спокойный, но собранный женский голос на другой стороне трубки.

Я пискнула и попыталась сказать хоть что-то, рыдая, ища силы для вздоха. Но губы остались немы.

— Скорая. Что у вас случилось?

— Ма...— дрогнул и без того сиплый голос.

Я позорно расплакалась от бессилия. От боли и видения мертвых глаз матери.

— Алло? Говорите. Где вы находитесь, что случилось?

— Мама, — казалось я сейчас умру от нехватки воздуха или сердечного приступа. — Она...— всхлип, — здесь...не дышит. Глаза бел...помогите.

Я звучала такой, какой и была на самом деле — беспомощной и никчемной. Меня все же услышали, и с десятого раза поняли какой адрес я называю. А дальше — туман. Тяжелый, приглушенный собственным сердцебиением. Вырезанный из ожидания, страха и горьких слез. Беда пришла так внезапно, что впору было ложиться и умирать рядом с мамой. Каждая растянутая минута ожидания отдаляла от реальности. К ней в комнату я больше не заходила, боясь вновь посмотреть на нее. Шаги мои были шаткими, кожу пронзал озноб, а щеки и глаза горели от слез. В тот момент я вдруг почувствовала себя по-настоящему одинокой. Отрезанной от мира, забытой и более никому не нужной.

Позже, безжизненно уронив руки рядом с собой, я сидела на кресле и что-то отвечала приехавшей бригаде скорой помощи. Вновь в её комнате, неотрывно смотря в покрытые белой пеленой глаза. Мертвые, сухие, страшные. Они даже не стали её осматривать как следует. На лицо были явные признаки смерти. Меня все спрашивали и спрашивали, сердце отдавалось болью при каждом вопросе, при каждом взгляде на меня. Здесь было так много людей. Трое неизвестных человек в одной крохотной комнате заставляли меня желать выпрыгнуть из окна, забыть все, закрыться в своей комнате и пролежать на кровати сутки, свернувшись в клубок, надеясь, что все это мне только приснилось. Знаю, кто-то скажет: «Как можно думать о таком, когда твоя мама умерла?». Но страх общения с людьми был куда сильнее меня и того, что происходило в тот момент. Я понимала, что как только останусь одна в опустевшей квартире на меня накатит страшное осознание и боль.

Я не знала, что мне делать. Куда скрыться от этой мерзкой никому не нужной реальности?

Хотелось задать вопрос — почему она умерла, как давно, я бы много чего спросила, если бы могла переступать через свою собственную преграду.

Фельдшер сказала почти все сама. И это ударило меня куда сильнее, нежели кулак в солнечное сплетение. Она умирала в тот момент, когда я еще даже не легла спать, а сидела в наушниках за компьютером и смотрела чертов сериал. Предположительно смерть наступила чуть позже полуночи. От чего? Должны были сказать после вскрытия.

Слово «вскрытие» пронеслось где-то рядом со мной, пока я осознавала весь ужас. Звала ли она меня? Может, она пыталась встать? Как же так? Зачем я надела наушники? Почему просто не заглянула к ней, когда ходила на кухню за водой?

Вопросы давили на меня, душили и не давали сосредоточиться на разговоре. Словно разворошенный пчелиный рой, они гудели в голове, множились и причиняли боль. И во всем том хаосе, возникающих сомнений и вопросов легко было отделить одну единственную мысль.

Своим невежеством я убила мать.

Моя вина. Целиком и полностью.

Это я единственный человек, находившийся рядом, это я должна была обратить внимание на её неладное здоровье. Только я могла быть рядом и слышать...СЛЫШАТЬ её прошлой ночью. Но вместо того я развлекалась и нарочно закрылась наушниками от мира.

А дальше. Дальше был нашатырь. Наверное, я попыталась упасть в обморок, но бригада скорой мне не дала этого сделать. И вместо того, чтобы пребывать в спасительном и желанном мраке, меня повезли с телом мамы в морг. Потом я двигалась, что-то кому-то отвечала, чувствовала носом ужасный аромат морга, от которого потом еще долго страдала. Заполняла какие-то бумаги, мое тело двигалось самой, а я же спряталась где-то глубоко и старалась не высовываться, не плакать и все забыть. Первым образом, осознанно рассмотренным был экран маминого телефона. Почему-то я взяла именно его с собой. Меня что-то просили сделать, но я не понимала их слов и если бы я открыла сознание, чтобы попытаться расслышать речь людей рядом, то непременно бы запаниковала от большого их количества и внимания к моей персоне. Но мне помогла глубокая потеря, оглушившая своей неожиданностью.

Вереница бессвязных кадров вдруг остановилась и я выдохнула в пустоту родной квартиры. Мне было не важно, как я оказалась здесь, меня не волновало ничего, что происходило с того самого момента, как я увидела мертвое тело мамы. Однако в тот момент, когда я оказалась одна в квартире, осознавая и одновременно не веря, что мама больше никогда не хлопнет дверью, не позовет пить чай и не станет улыбаться мне, меня так сильно ударило горе, что я упала прямо в коридоре. Ударяя колени о пол с раздирающим горло воем я упала, пытаясь не умереть от охвативших меня рыданий.

Я громко звала её, а мой голос, отражаясь от стен возвращался ко мне и резал слух. Перед расплывшимся от слез взглядом вдруг возникла её перчатка, упавшая с верхней полки. Она была тут же прижата к груди, как самое ценное сокровище на этом свете. Перчатка пахла легкими, дешевыми духами с цветочным ароматом. И это убивало меня сильнее. Надев перчатку на руку, я прижала её к губам, провела по щеке, представляя, что это теплая рука мамы. Еле заставив себя снять ботинки, шатаясь, я прошла в свою комнату. Кинутый на монитор компьютера взгляд был беспомощным, с намеком на злость. Мне хотелось рассказать всем своим «друзьям» о горе, но одновременно, мне было абсолютно плевать на бездушные байты и килобайты информации, что я вложу в сообщения. Меня они не спасут. Не вернут мать. А чужие, бездушные «соболезную» тогда меня бы только разозлили.

Тишина квартиры мучила меня. Мама не хлопотала на кухне, не мычала что-то себе под нос. Неужели её и правда нет?

Поддаваясь эмоциям, слезы вновь застелили все расплывчатой пленкой. Я попыталась упасть на свою кровать как можно больнее, стараясь не слышать дверного звонка и сокрушительных стуков во входную дверь. Соседи, наверное решили, что меня тут пытают. К черту соседей, ни с кем из них я ни разу даже не здоровалась. Таких, как я, не любят люди старческого возраста, мы молчим и не выказываем «уважения» старшим.

Так я пролежала до утра. Свернувшись на кровати в клубок боли и слез. Сон забрал меня под утро, в момент очередных болезненно прокручиваемых моим сознанием воспоминаний о маме. Там, во сне, неровном, рваном, она была жива и мы вместе ехали на море. Те несколько часов были настоящей передышкой в этом кошмаре. А открыв глаза, реальность вновь ударила меня, сминая с еще большей силой.

Не знаю, сколько времени я так пролежала, пытаясь почувствовать страдания всем своим существом, раз за разом проигрывая в голове момент, когда я увидела её мертвое лицо. На улице уже вновь начало темнеть и мрак все сильнее окутывал меня, заставляя чувствовать боль острее. Казалось, что вот-вот и я погибну от сердечного приступа и это казалось правильным, раз я сама дала маме погибнуть.

Но позже, я неожиданно, с внутренней надеждой на то, что сейчас просто проснулась от кошмара, услышала хлопок двери и тихие шаги. Мама? На мгновение меня поразил страх, что возможно, кто-то попросту вскрыл дверь. Кто-то кого я знать не могу.

Шаги были куда тяжелее, нежели у моей мамы. И на какое-то время я застыла, слушая топот.

Обернувшись, я прищурилась, силясь разглядеть сквозь пелену слез вошедшего. Я не сразу узнала его. Без лишнего веса, обросшего неприбранной бородой и спутанными волосами. Только вот выражение его лица было очень похоже на то, с каким я его запомнила пять лет назад. Дядя Андрей сейчас выглядел таким же подавленным и грустным. Он смотрел на подросшую племянницу и едва сдерживал слезы. Хотя, судя по припухлым красным векам, он уже успел поплакать.

— Зоя, почему ты не открыла дверь?

Я молчала, изучая его, а потом вновь отвернулась к стене, закрываясь одеялом с головой и кусая до крови нижнюю губу.