Тень

Часть 1. Тень

Услышав шаги, молодая девушка быстро спряталась за диваном – вероятно, единственным местом в кабинете, где ее не могли заметить. Сразу заметить, но важно было выиграть хотя бы немного времени. Или, по крайней мере, не проиграть сразу. Однако у этого места был один крупный недостаток: из-за дивана ничего не было видно. Впрочем, для профессионала с таким опытом, как у нее, это было не очень-то и важно, она и по слуху могла довольно точно определить, что происходит в комнате – и даже практически точно узнать, сколько человек в ней находится. И кто конкретно.

В кабинет зашел лишь один человек. Зашел, сел у стола, начал перебирать какие-то бумаги. Какие – этого по звуку вообще никто не смог бы определить, но это было абсолютно неважно. Важным было лишь одно: как скоро кабинет снова опустеет, так как лежать в очень узкой щели было очень тяжело. Но приходилось терпеть: чувство времени у девушки было развито великолепно, и она точно знала, что лежит так, замерев и практически не дыша, уже почти полчаса. И сколько еще придется так пролежать… Но как раз в этот момент человек в кабинете встал с кресла, сделал пару шагов – и девушка услышала глухой вскрик, а затем – падение тела на пол. И – неразборчивое мычание, свидетельствующее о чем-то, для владельца тела не очень приятном.

– Дьявол, – подумала она, – только этого мне и не хватает. Впрочем, похоже, что я сюда зашла довольно удачно…

Выскользнув из-за дивана, она увидела вполне уже ожидаемую картину: грузный мужчина лежал на полу, причем, похоже он и сознание потерял. «Почти на неделю раньше срока», – подумала она и тихо порадовалась, что решила посетить кабинет «заранее». Ну а все необходимое она уже принесла – правда, всего лишь с целью «позже зайти налегке», но раз все нужное уже под рукой, то можно и приступить к изменению истории. В том, что у нее все получится, девушка ни на секунду не усомнилось: она работала и с гораздо более «сложными» пациентами. А помешать ей выполнить задачу… в этом доме помешать ей не мог никто.

Спустя всего лишь полчаса, когда все необходимое было выполнено, она сама уселась в кресло и немного задумалась – но не о том, к чему приведет завершение ее миссии, а вспоминая о том, как началось ее удивительное путешествие. Началось давно, почти шесть лет назад…

Тогда – впрочем, как и обычно – в зал путешествий ее привез Дракон. Первое время Шэд пугалась чуть ли не до обмороков: ей было совершенно непонятно, чего можно ожидать от этого очевидно сумасшедшего старика, но потом привыкла и в зал въезжала спокойно. То есть официально Дракон стариком еще не был, ему едва сто двадцать стукнуло – но это официально, а на самом деле…

Сколько ему было на самом деле, он и сам точно сказать не мог. А если приблизительно – он говорил, что «наверняка больше пары тысяч лет, но, скорее всего, меньше десяти тысяч». Еще он говорил, что человеческий мозг просто не в состоянии что-то помнить больше нескольких сотен лет, а большинство людей с трудом удерживают в памяти даже самые яркие события всего лишь двухсотлетней давности. Шэд, как опытный врач-регенератор, в этой части ему все же не верила, ведь ей приходилось работать и с людьми значительно старше двух сотен, которые отнюдь не превратились в маразматиков. Но на ее возражения Дракон всегда отвечал одинаково:

– У мозга есть прекрасная способность забывать ненужное, и люди, в большинстве своем, просто забывают о том, что они что-то забыли. Поэтому у тебя будет всего двадцать семь дней на то, чтобы вспомнить самое важное, вспомнить и зафиксировать это на внешнем носителе. Жалко, что у тебя всего одна рука осталась, да и та с тремя пальцами: заранее научиться быстрой фиксации у тебя не получится.

Вот и сегодня он, по пути в зал путешествий, он снова напомнил ей про двадцать семь суток. Напомнил, а потом добавил:

– Я не знаю, получится у тебя хоть что-то или нет, и никогда не узнаю. Но ты настолько сильно ненавидишь этот мир вокруг нас, что я уверен: ты сможешь его разрушить хоть каким-то способом. И еще: если ты там когда-нибудь вспомнишь о Драконе… Глупости это, отправляйся и желаю тебе успеха. Независимо от того, выживешь ты или нет.

С этими словами Дракон быстрым шагом – чуть ли не бегом – покинул зал. Привычно – да, уже привычно – вспыхнули голубым светом транспаранты на стенах зала с никому не нужными предупреждениями, по телу побежали мигающие вспышки коронных разрядов – и Шэдоу Бласс – самая опасная террористка Системы – снова отправилась в путешествие. В последнее свое путешествие…

Глава 1

Пожилой врач отошел от стола: делать ему тут было больше нечего. Впрочем, когда девочку только лишь притащили в приемный покой, он уже понимал, что шансов практически нет – но все же надеялся на лучшее. Но лучшего не произошло… На немой вопрос медсестры он лишь с тоской заметил:

– Прогрессирующая дистрофия, медицина, как говорится, бессильна. Сколько их, таких, еще по госпиталям привезут… и скольких привезли уже, а все равно к такому не привыкнешь. Сколько ей было-то?

– Сегодня… – сестра с трудом справилась с дрожью в голосе, – сегодня ей исполнилось тринадцать. Должно было исполниться…

Свет в приемном покое мигнул: очередной мелкий сбой на электростанции или на заводе снова печь электрическую включили – так что к подобным миганиям все давно уже привыкли. Но в этот раз доктор расстроился: в покое перегорела лампочка, причем самая яркая, на шестьдесят свечей. Оставшихся двух, на сорок и двадцать пять, конечно, хватало для того, чтобы просто разглядеть нового пациента, но разобраться в повреждениях… А на складе, как доктор прекрасно знал, осталось лишь две лампы на сто свечей, которые нужны были для операционной…

Медсестра – тоже женщина пожилая – глубоко вздохнула: про лампочки она была осведомлена не хуже доктора, и в приемном покое воцарилась тишина.

Шэд, когда осознала, что путешествие закончилось, первым делом попыталась «прочувствовать» свое тело. Она когда-то была неплохим регенератором, и даже окончила медицинскую школу лучшей в выпуске. Конечно, не самое великое достижение, когда в потоке всего полтора десятка курсантов – но такой результат позволил ей устроиться на работу в очень неплохой госпиталь. В котором она сотни раз «прочувствовала» организмы пациентов. Неизбежность для начинающего врача – но как еще поставить диагноз человеку, в принципе не способному объяснить, что у него не в порядке? Конечно, для таких процедур требуется специальная аппаратура, которой здесь и сейчас вообще не существовало – но чтобы прочувствовать собственный организм, аппаратура ведь не требуется?

Собственный организм Шэд понравился не очень. То есть почти все можно было регенерировать, причем даже на современном уровне здешней медицины. А дисфункцию меланоцитов… те немногие выжившие подопытные, которые смогли прожить хотя бы пару недель, доказали Дракону, что по каким-то причинам организм перестает подавать меланины в волосы головы. И эти волосы становятся снежно белыми, а почему это происходит лишь на голове, никто изучать не стал: есть факт, так мы его запомним, причины же никого не интересуют поскольку факт абсолютно неважный. И даже то, что брови и ресницы цвет не меняют, никого не заинтересовал. Впрочем, у Дракона исследованиями вообще занималось человек пять… уничтожаемых после выполнения порученной работы. То есть они и так исчезали при каждом путешествии, так что…

Но в процессе изучения собственного организма Шэд внезапно осознала, что теперь у нее снова есть обе руки, и на каждой по пять пальцев! А еще у нее снова есть ноги! И это замечательно: задачи, которые ей поставил Дракон, теперь выглядели выполнимыми. Но чтобы их выполнить, прежде всего ей нужно просто выжить…

А чтобы выжить, нужно понять, куда ее занесло. Вариантов было очень много: машина сама выбирала реципиента, причем уже после начала «путешествия», и предсказать заранее конечную точку было невозможно. Но когда Шэд услышала, как какие-то люди разговаривают на русском языке, кое-что ей стало уже понятно. Россия или СССР в принципе тоже рассматривались как место нахождения реципиента, не самое, конечно, лучшее, но вполне приемлемое. Осталось лишь определиться со временем – и тогда станет понятно, какая из загруженной в ее мозг информация важна, а какую можно и забыть. Но сначала требуется сделать кое-что иное. И прежде всего – выжить…

– Дайте яблоко, – внезапно девочка, лежащая на столе, заговорила. – Быстрее, пожалуйста.

– Яблоко? – пожилой доктор больше удивился просьбе, чем тому, что девочка оказалась все же живой. – Но сейчас нет яблок…

– Яблочный сок? Любой сок? Сироп, наконец?

– У нас есть сироп шиповника, – изумленно произнесла сестра.

– Несите, двадцать грамм сиропа на восемьдесят воды. Побыстрее пожалуйста, иначе я не выживу. А я обязана выжить!

Врач с огромным изумлением и с радостью смотрел на эту бледную девочку, которая лежала на столе практически не шевелясь – и которая пыталась распоряжаться теми, кто не смог ее спасти. Точно не смог: он уже почти сорок лет проработал педиатром и успел повидать очень много. Слишком много для того, чтобы ошибиться в диагнозе – но он же ошибся! Он машинально перевел взгляд на часы, висящие на стене: с того момента, как сердце девочки остановилось, прошло почти восемь минут – и ведь все это время она не дышала! Нет, все же вероятно он слишком переутомился и чуть не совершил страшную ошибку…

Сестра, выбежавшая из палаты, уже вернулась со стаканом, наполовину наполненным коричневой жидкостью:

– Вот, девочка моя славная, выпей…

– Я не могу поднять голову. Пожалуйста, влейте мне сироп в рот маленькой ложкой… медленно пожалуйста…

Когда последняя капля исчезла во рту девочки, она глубоко вздохнула, прикрыла на несколько секунд глаза, а затем снова их открыла:

– Спасибо. Мне нужно давать этот сироп в той же дозировке каждые полтора часа, еще пять раз. А если вы найдете яблоко…

– Таня, – врач посмотрел уже листок, изображавший медицинскую карту, – сейчас нет яблок, сейчас зима… то есть уже весна наступила, но самая ранняя, – и ему показалось, что девочка вздрогнула.

– Откуда вы знаете мое имя?

– В карточке написано. Вот: Таня Серова. Татьяна Васильевна Серова.

– Понятно… Я постараюсь запомнить, спасибо. Какое сегодня число?

– Третье марта.

– А год?

– Ты что, не помнишь? Сорок третий. Тебя вывезли из Ленинграда…

– Что такое Ленинград?

– Город, в котором ты жила…. Ты что, и это забыла?

– Я все забыла. Я открыла глаза и поняла, что хочу яблоко… или сироп. А теперь… Я посплю немного.

– Хорошо, сейчас тебя отвезут в палату…

– Не надо меня трогать, у меня недостаточно энергии. Я посплю здесь, а после второй порции сиропа вы меня отвезите, – доктор обратил внимание, что девочка лежала вообще не шевелясь, да и говорила, едва приоткрыв рот.

– Хорошо.

Девочка закрыла глаза и врачу показалось, что она мгновенно заснула. А сестра, тронув его за рукав, тихо прошептала:

– Иван Михайлович, в какую палату? У нас везде только бойцы лежат, мужчины. Может ее в смотровую родильного отделения поместить? Мы ее быстро подготовим, там только кресло вынести и кровать поставить.

– Да, наверное вы правы. А я…

– А вы очень сильно устали. А сейчас других тяжелых нет, эшелон следующий только утром придет… вы бы тоже поспали, ну прямо здесь, на кушетке. И в случае чего девочке поможете…

– Таня – так Таня, – подумала Шэд, – надеюсь, сейчас это имя достаточно приличное. – Она не заснула, а просто лежала не шевелясь, стараясь сберечь энергию – но для того, чтобы думать, сироп дал энергии достаточно. Вообще-то Решатель предупреждал, что в «путешествии» в чужое тело одновременно с матрицей сознания закачивается энергии достаточно, чтобы организм мог автономно просуществовать до сорока минут и успеть переключиться на «жировые запасы» реципиента – но никто, очевидно, не ожидал, что матрицу загрузят в тело, умершее от голода, ни малейшими такими запасами не обладающее. Еще Шэд про себя усмехнулась странному совпадению: когда-то, еще до того, как в Системе появилась неуловимая террористка Шэдоу Бласс, там мирно жила и работала врач-регенератор Таня Ашфаль…

Дракон рассказывал, что Решатель четырнадцать циклов решал задачу о возможности переноса матрицы в чужое тело. То есть первоначальный результат он выдал еще в первом цикле, но Решатель не умеет думать, а всего лишь решает поставленную задачу – и Дракону потребовалось четырнадцать циклов для того, чтобы задачу сформулировать правильно. Матрица без проблем переносилась в то же самое тело (чем и пользовался Дракон несчетное количество раз), но чтобы ее перенести в другое… Мало того, что тело реципиента должно на генетическом уровне практически совпадать с телом донора, так еще и матрица реципиента должна быть предварительно очищена. То есть он – реципиент – должен умереть, но тело должно быть еще живо, а если мозг еще не очистился, то получившаяся ментальная химера теряла рассудок в течение максимум получаса – если просто не умирала. Обычно временной промежуток между ментальной смертью и физической составляет хорошо если несколько минут – но машина временных ограничений не имеет и в состоянии попасть куда нужно с точностью до миллионных долей секунды. Проблема не в этом, проблема в том, что подходящий реципиент должен не иметь критических травм, смертельных болезней, возрастных изменений, не говоря уже о генной совместимости – а такие попадаются крайне редко. Да и просто генетически совпадающих двойников тоже немного, но они все же есть: обычно один-два десятка на поколение землян – но почему-то они не любят умирать нужным способом. И только во время войн… но когда реципиент умер с голоду, то шансы выжить оказываются тоже не очень-то и велики.

Думала Шэд тоже очень неторопливо, чтобы беречь энергию, так что решить, повезло ей или нет, она так и не успела: сестра принесла ей второй стакан напитка. А когда последняя капля была выпита, Шэд поинтересовалась:

– Если можно, принесите мне список того, чем у вас в госпитале кормят пациентов: я должна выбрать оптимальную восстановительную диету.

– Девочка, у нас, к сожалению, не из чего выбирать. У нас есть хлеб, манка, пшенка, перловка. Еще овес есть, его для лошади осенью завезли, он не обмолоченный – но на кухне как-то научились и из него кашу варить и овсяный кисель. Есть крахмал и, слава богу, есть клюквенный кисель в брикетах – мы его добавляем к крахмалу и варим кисель раненым, правда, не очень часто. Когда война началась, завхоз наш бывший успел у всех в больнице деньги собрать и закупил в кооперации весь, который там был – но его совсем мало осталось… но, думаю, тебе его и отдадим: кому его еще беречь-то? Еще положены жиры – но это уж как повезет: когда есть, а когда их и нет. Но чаще есть, постное масло и иногда топленый животный жир, это по десять грамм в день на пациента положено. Из овощей есть капуста и картошка, иногда привозят морковь и лук. Репчатый.

– А чтобы пить? Сок там, сиропы…

– Девочка, а сиропа у нас больше нет. Говорят, что завтра может быть привезут… но они так говорят уже недели две. Может ты что-то другое хочешь?

– А что есть?

Сестра глубоко вздохнула:

– Про кисель я говорила уже. Хороший, клюквенный, с сахаром. Только сахара очень немного – но, думаю, если у выздоравливающих немножко попросить, специально для тебя…

– Кисель? Это что?

– Это напиток из сока ягод и крахмала, – ответил ей проснувшийся Иван Михайлович, – весьма питательный.

– Крахмал? – Шед задумалась. – Он до сахаров расщепляется в тонком кишечнике, а кишечник у меня почти не функционирует… пока. А есть спирт?

– Хорошо, что ты напомнила! – обрадовался доктор. – У нас есть замечательный кагор! Правда детям…

– Кагор – это вино?

– Да, из лучших сортов винограда. Обычно его дают тем, кто сдает кровь, и нашему госпиталю повезло: позавчера из Азербайджана по просьбе Байрамали Эльшановича его односельчане привезли почти двадцать бутылок. Это наш хирург, – зачем-то пояснил он. – Но я не знаю, можно ли его давать детям…

– Принесите, я попробую и отвечу на ваш вопрос. Если взрослым его можно употреблять, то и детям тоже можно, просто дозировки будут другие.

– Прасковья Ильинична, принесите бутылку… у Байрамли Эльшановича есть открытая, ну, из которой его односельчане угощали. Но тебе, Таня, мы дадим только чайную ложечку…

Результаты изучения собственного организма Шэд не очень порадовали. Печень – отвратительно, впрочем ее-то регенерировать не проблема: единственный орган у человека, регенерируемый без постороннего вмешательства. Желудок и кишечник – плохо, но пока терпимо, нужно только программу полного восстановления под имеющиеся продукты подгонять. Все остальное… врач, когда говорил о дистрофии, даже преуменьшил проблему – но в тринадцать лет все можно привести в норму относительно быстро. Так что сначала займемся желудком…

Иван Михайлович, после того как девочка, проглотив ложку кагора, сказала «годится, мне по две ложки каждый час», не удержался:

– Ты уверена?

– Да. Кагор дает много быстрой энергии, а печень у меня успевает переработать алкоголь из двух ложек как раз за час. Из одной тоже за час, но в одной энергии недостаточно

– Таня, а откуда ты знаешь, что тебе можно и что нельзя? И что твоя печень переработает…

– Я не помню. Я просто знаю. И чувствую. Если я ошиблась, то я скажу. Я узнаю, когда какая-то пища не пойдет мне на пользу.

– А ты знаешь, какая еда полезна, а какая нет?

– Знаю. Сегодня какая-то белковая пища есть?

– Хм… ты и это знаешь? Сегодня рыба, но…

– Принесите… пожалуйста. Я буду ее есть понемножку, чтобы желудок успевал справляться. Если можно, попросите просто порцию рыбы сварить в подсоленной воде. И положить туда, если сейчас есть, лук. Немножко, половину луковицы, не больше.

– Я сейчас принесу, – сказала Прасковья Ильинична, – нынче как раз уху и сварили. Рыбу-то хорошую с колхозу привезли, сомов.

Вечером, когда Прасковья Ильинична принесла Шэд еще кружку рыбного бульона, который она оценила очень высоко, девочка не удержалась от вопроса:

– А почему Иван Михайлович так часто ко мне заходит? Он у меня очень подолгу сидит – а как же другие дети?

– Доченька, так нет у нас в госпитале других детей-то, ты одна у нас. Госпиталь-то военный. А Иван Михалыч всю жизнь в городе педиатром работал, так что ты для него как луч света.

– А как я тут оказалась?

– Так тебя с поезда проходящего, что эвакуированных детей вез, сняли. Решили, что ты уже помираешь – а у нас в городе других госпиталей поблизости от станции и нет. Тут до войны была больница железнодорожная. А что с тобой он сидит – так нынче новых раненых не поступало, докторам работы немного…

– А… а это какой город?

– Ковров. Слышала про такой?

– Не помню. Спасибо, я уже энергии достаточно получила, и белков достаточно, чтобы восстанавливаться, сейчас спать буду. А завтра, наверное, уже смогу есть все, что пациентам дают. Я чувствую что смогу…

Глава 2

Смотровая родильного отделения, куда поместили Таню Серову, оказалась – по нынешним временам – просто райским местом для жилья. То есть так медсестра, которая на каталке Таню перевозила, ей сказала. Большая светлая комната – метров восемь, не меньше – с огромным окном и отдельным туалетом и даже душем. Правда туалет был общим с родильной палатой, в которую вела вторая дверь – но сейчас там устроили вторую операционную и к Тане обычно никто оттуда не заходил. Но вот в дверь, ведущую в коридор, постоянно заходили разнообразные гости.

В первый день пребывания в «отдельной палате» в основном заходили медсестры и Иван Михайлович, регулярно проверяющий состояние девочки. А уже на следующий день потянулись и другие гости, прежде всего – «ходячие» пациенты, в основном достаточно взрослые, чтобы сравнивать девочку с собственными детьми. Эти обычно, забавно смущаясь, клали на тумбочку возле кровати незамысловатые подарки: карамельку или просто кусочки сахара, завернутые в обрывок газетки – но что еще могли ей подарить раненые бойцы, привезенные в госпиталь чаще всего вообще без каких-либо вещей? Еще начали приходить какие-то «пионеры»: совсем уже юные детишки, очень желающие прочитать Тане стишок или спеть песню. Обычно сидящие в палате бойцы и медсестры таким выступлениям очень радовались, а Таня старалась вежливо сообщить детишкам, что ей тоже очень понравилось, но у нее просто сил нет аплодировать и даже улыбаться. Все эти гости ее очень утомляли и очень сильно мешали – но, вероятно, сейчас это считалось очень хорошим делам и Таня старалась «быть как все».

Очень старалась: ведь даже эти пионеры не забывали занести – правда, главным образом на кухню – и другие, очень нужные сейчас подарки: Клязьма ведь рядом, рыбу ловили все, кто имел для этого хоть малейшую возможность – и Тане доставалось «самое вкусное». По крайней мере уже через день в ее меню появилась стерлядь и налим, а уж пескарей и окуней пионеры приносили столько, что рыбный стол стал практически ежедневным для многих обитателей госпиталя. То есть для "тяжелых", но им такая подкормка давала шанс побыстрее поправиться – и врачи шанс старались не упустить. А у Тани даже яблоки появились в изобилии: сначала Прасковья Ильинична принесла несколько яблок «моченых», которые ей передала для «ленинградки» соседка, а чуть позже, когда весть о чуть не умершей пациентке госпиталя разнеслась по городу, какие-то крестьяне, торгующие на рынке, принесли ей из своих закромов и вполне еще свежие. Антоновку, других яблок, способных пролежать всю зиму, не было – но и это было прекрасно.

А через неделю один из гостей – какой-то «красный командир» – сделал ей самый нужный для Шэд подарок: автоматическую ручку. Какую-то очень хорошую, он сказал «швейцарскую, трофейную» – но главное, ей можно было писать не прерываясь, как при письме карандашом, каждую пару минут на заточку затупившегося грифеля. А большую тетрадку (как сказала принесшая ее старшая медсестра, «амбарную книгу) она получила еще на второй день пребывания в госпитале. Для нее это был действительно наиважнейший подарок – потому что из отведенных ей Драконом двадцати семи суток семь уже прошли…

За эти семь суток Шэд успела исписать примерно треть этой «амбарной книги», и подаренные ей сердобольными медсестрами два карандаша закончились. А теперь у нее была ручка и сколько угодно чернил! Эти чернила медсестры просто купили в магазине: небольшой почти черный брусочек с «красивыми» выдавленными узорами на двух сторонах, который (правда очень небыстро и с изрядным трудом) был растворен в воде – в двух поллитровых бутылках. И за два полных дня этих чернил истратилось хорошо есть пятая часть одной бутылки, а то, что «книга» закончилась – беда небольшая, старшая сестра – теперь уже по указанию Ивана Михайловича – ей еще две выдала. Когда старый врач поинтересовался у Тани, что это такое она пишет, девочка, секунду подумав, ответила вроде как просто, но не очень понятно:

– Ничего. Я почему-то очень плохо руки чувствую, вот и решила развивать мелкую моторику. Силовой-то гимнастикой мне еще заниматься рановато, так хоть так, что зря время терять?

Иван Михайлович, услышав такое, как-то неопределенно хмыкнул – и вопрос с бумагой решился. А вот с тем, что на этой бумаге писалось…

В процессе изучения различных «вспомогательных дисциплин» – в частности, древних языков – Шэд удивилась обилию странных алфавитов, и на ее вопрос Решатель сообщил, что лет через двести после того, как люди окончательно покинули Проклятые континенты, выяснилось, что почти тридцать процентов людей не в состоянии такие буквы распознать. Генетически не в состоянии, а вот уголковое письмо, разработанное какими-то учеными в попытках обучить письменному языку обезьян, они выучить могли – и вскоре в Системе других алфавитов не осталось. Так что ее записки выглядели как набор странных геометрических фигурок, никому особо не интересный. Ну, рисует девочка треугольнички с квадратиками, мелкую моторику нарабатывает – так и пусть рисует, чернил не жалко…

«Оптимальная восстановительная диета» Таню довольно быстро поставила на ноги. То есть спустя десять дней пребывания в госпитале она уже могла самостоятельно вставать и ходить по коридору. Правда, на лестницу она выходить еще не рисковала, но и на втором этаже было много интересного и познавательного. Раненые бойцы ей много рассказывали о современной жизни, медсестры, которые уже все знали, что у девочки «память пропала», с удовольствием учили ее существующим правилам – и Таня потихоньку вживалась в быт воюющей страны. И чем больше она в него вживалось, тем больше у нее возникало вопросов – вопросов, на которые, вероятно, смог бы ответить Дракон, но ведь от него ответ получить уже невозможно. Так что ответы Таня пыталась найти самостоятельно – но пока получалось не очень.

Зато совершенно внезапно отношение окружающих к ней кардинальным образом поменялось: если раньше к ней относились как к «несчастной девочке», то теперь на нее смотрели как на «непонятное, но очень интересное существо». Причем все практически случайно вышло…

Палата, в которой жила девочка, от второй операционной отделялась дверью. Простой дверью с большим застекленным проемом. Это своеобразное «окно» никому особо не мешало – и Таня тоже на него внимания не обращала, так как за две недели в этой операционной никаких операций не делали. А семнадцатого марта, после того, как в Ковров пришел очередной санитарный поезд, операции сразу в трех операционных шли без перерыва уже вторые сутки – и девочка через это окно вдруг заметила, что стоящий у стола хирург – тот самый Байрамали Эльшанович – внезапно рухнул на пол. Вообще-то девочке, к тому же с трудом передвигающейся самостоятельно, до этого не должно быть никакого дела – но врач-регенератор вскочил, в два прыжка преодолел расстояние между помещениями, и «сделал то, что положено в таких случаях».

Операционная сестра стояла в растерянности, на столе лежал раненый боец… Шэд… нет, все же Таня коснулась шеи рухнувшего великана (этот азербайджанец был просто огромного – явно под два метра – роста и телосложения вполне себе богатырского), немного подумала…

Операционная сестра с изумлением услышала, как девочка довольно громко бормочет, как бы «про себя», но очень даже внятно:

– Так, ничего страшного не произошло, что не может не радовать: всего лишь остановка сердца. Правда, веса у меня маловато, не говоря уже о силенках – а затем произошло то, что окончательно вогнало ее в ступор: девочка перевернула доктора на спину и ударила его в грудь ногой! А затем, чуть отдышавшись (видимо, удар ее все же сильно утомил), пнула распростертого на полу мужчину еще раз.

– Так, этого запустили, – проговорила девочка, еще раз притронувшись к шее лежащего мужчины. Ну что стоишь как статуя, – обратилась она уже к застывшей медсестре, – беги за помощью! У него остановка сердца была: пусть кто-нибудь адреналин притащит вколоть или хотя бы камфору! Я же его дальше вытянуть не смогу, у меня сил не хватит! Я его даже не кушетку не подниму!

Когда в операционную вбежал Иван Михайлович, ему тоже чуть плохо не стало: на полу валялся без сознания лучший (и единственный профессиональный) хирург госпиталя, а маленькая девочка стояла у стола и что-то делала с раненым, приговаривая:

– Терпи, служивый, еще чуть-чуть осталось. Ну не знаю я, где тут еще обезболивающие, так что… все, я закончила. Я знаю, больно было – зато теперь рука твоя скоро заживет и как новой будет.

– Что здесь было?

– Иван Михайлович, тут у этого – она махнула рукой в сторону лежащего на полу врача – была остановка сердца: видимо, вторые сутки на ногах, да еще с голодухи… ему адреналин внутривенно, пять кубиков… есть адреналин-то?

– Есть…

– Хорошо. И вертите его поосторожнее, я ему ребро вроде сломала, а может и два. Его – в первую очередь, потом отвезите на каталке в тихое место, пусть выспится. Часик, затем разбудите, накормите рыбным супом и пусть дальше спит.

– А раненый…

– Ему обезболивающее какое-нибудь, я практически на живую операцию делала: тут один шприц с обезболивающим был, не до конца использованный, наркоз уже почти отходит, как бы болевой шок не случился. А мне – у меня в тумбочке полбаночки меда, мне столовую ложку на полстакана воды: энергию восстановить…

– Ты что сделала? – закричала вернувшаяся операционная сестра, – раненого же к ампутации готовили, а ты…

– Зачем здесь ампутация? Ну да, небольшой некроз уже развился, но я пораженные ткани удалила, сосуды и нервы сшила – а что рука на пяток сантиметров короче стала, так потом растянем.

– Как это «растянем»? – удивился Иван Михайлович.

– Потом. Как-нибудь…

– Так мне что, руку не будут ампутировать? – с явным трудом спросил раненый.

– Успокойся, никто твою руку у тебя не отнимет, – очень уставшим голосом ответила ему Таня. – Она, конечно, немного еще поболит… с месяц где-то, но ты парень бравый, вытерпишь. А потом меня на свадьбу позовешь и на руках носить будешь – чтобы самому удостовериться, что руки меня поднять смогут. Договорились?

Когда операционная опустела, Иван Михайлович тихим голосом спросил:

– Девочка, ты кто? Откуда ты все это знаешь и умеешь?

– Не помню. И даже не знала, что я умею, просто когда увидела, как этот дяденька падает… очень специфическим образом падает, то откуда-то все само вспомнилось. А у нас на кухне еще какая-то еда осталась с обеда? А то я очень много сил потратила, есть сильно хочется…

Позже, уже лежа в кровати, Таня думала о том, что показала местным врачам то, что показывать явно не стоило. В Системе врачи были элитой сервов, а регенераторы – элитой элит. Двадцать лет подготовки, навыки, вбитые практически до уровня рефлексов – причем навыки такого, о чем здесь и сейчас медицина даже не подозревает. Ведь даже на извлечение сердца у пациента регенератору всего лишь третьей категории отводилось не более восьмидесяти пяти секунд, а на установку регенерированного на место – триста двадцать (правда, уже для второй категории) – а тут фактически всего лишь простенькая операция по подсадке конечности. Для регенератора второй категории – работы меньше чем на три минуты. Хорошо, что в больнице нет рентгеновского аппарата и врачи просто не увидят, что же на самом деле успела сделать с пациентом тринадцатилетняя девочка. Но все равно они могут задуматься, а это, вероятно, не очень хорошо. Впрочем, еще будет время все поподробнее обдумать…

Двадцать восьмого марта Таня закончила свою писанину. На самом деле довольно многое из того, что она успела записать в уже три амбарных книги, в памяти освежилось – ну а то, о чем она забыла – было забыто, и, возможно, забыто окончательно. Но главное записать она успела, и практически всё, что было влито ей в голову Драконом перед путешествием, теперь казалось совершенно выполнимым. А времени на выполнение задания… нет, времени на выполнение взятой миссии теперь должно хватить. И очень повезло, что теперь ей не придется прятаться от тех, кому может показаться странным то, что маленькая девочка сделала что-то очень удивительное: Тане удалось прочитать присланный ответ на запрос Ивана Михайловича в «соответствующие органы» – как, собственно, и сам запрос. Начальник госпиталя просил всего лишь уточнить, откуда «несовершеннолетняя девушка» могла набраться медицинских знаний, а в ответе сообщалось, что «Серова Татьяна Васильевна, родом из деревни под Рязанью, сирота, с семи лет воспитывалась теткой по матери, которая с осени сорок первого года, после эвакуации из Пушкина в Ленинград, работала медицинской сестрой в Ленинградском госпитале, и девочка постоянно оказывала ей посильную помощь. Уточнить объемы и формы помощи не представляется возможным, поскольку указанная тетка, как и весь персонал хирургического отделения, погибла в результате бомбардировки в ноябре сорок второго года. Однако некоторые бойцы, проходившие там лечение, сообщали, что девочка и на операциях часто присутствовала». Ну да, нагляделась, как настоящие врачи людей режут – и с перепугу сама что-то подобное сотворила, а что результат получился удачный – так это просто повезло. Случайно, ведь всякие случайности случаются…

Однако теперь перед Таней во весь рост вставала новая проблема: она практически выздоровела и ей предстояло определяться с тем, как жить дальше. По закону ей светил детский дом – но пребывание в нем наверняка помешало бы миссии очень пожилой женщины по прозвищу Шэдоу Бласс, и даже с миссии относительно молодого врача Тани Ашфаль, так что нужно было придумать что-то, что позволило бы детского дома избежать. И опыт ренегератора мог помочь в этом очень существенно, но «светить» Ашфаль было определенно глупо. А вот навыки Шэд Бласс…

Глава 3

Байрамали Эльшанович вернулся к работе третьего апреля: Таня ему и в самом деле сломала два ребра, так что пришлось ждать пока ребра хотя бы дико болеть перестанут. К тому же врач из второго корпуса, который до войны работал в скорой помощи в Минске, внимательно расспросил пришедшего в себя хирурга и сказал, что насчет остановки сердца девочка, скорее всего, была совершенно права. Впрочем, сомнений все еще оставалось гораздо больше – но спустя несколько дней, когда у одного из солдат во время операции сердце тоже остановилось и этот «скоропомощник» – буквально от безысходности – просто повторил подробно расписанный ему девочкой «прекардиальный удар», сердце пациенту тут же перезапустивший, все окончательно поверили в то, что жизнь Байрамали Эльшановичу Таня действительно спасла. А саму процедуру назвали «ударом Михайлова»: Таня запомнила имя доктора, которому она «помогала в Ленинграде» и все свалила на него…

Поэтому хирург любую просьбу странной пациентки исполнял не просто с радостью, а буквально с благоговением. Правда, сначала он предложил Тане её просто удочерить, но для Шэд это было «немножко слишком». Так что она, сославшись на то, что наверняка где-то остались ее родственники и их все же можно найти, уговорила его оформить опеку. Которая позволяла ей не отправиться в детский дом. Но вот все прочее…

В госпиталь с Таней принесли все её вещи. Сложенные в небольшой заплечный мешок: пару белья, три неоднократно заштопанных чулка, небольшой шерстяной шарфик и пару ботинок. Еще были вещи, на девочку надетые: белье, платье с коротким рукавом, шерстяная кофта, короткое пальтишко – и всё. Может быть, из Ленинграда Таня Серова еще что-то захватила, но если и так, то все прочее успело где-то потеряться…

Поначалу Таня по этому поводу вообще не расстраивалась: в госпитале она носила казенную одежду и ей хватало. Но теперь ей предстояло посещать школу, даже при наличии опекуна – и отсутствие одежды создавало серьезные проблемы. Однако проблемы оказались решаемыми – просто потому, что помочь «несчастной ленинградке» старались все сотрудники госпиталя и очень многие простые жители Коврова. Например, уборщица «главного корпуса» (которую почему-то называли смешным словом «техничка») тетя Маша очень быстро сшила для нее полный комплект одежды – как «домашней», так и «уличной». Вообще-то до войны она работала закройщицей в городском ателье, и одежда получилась не просто удобной, но и очень красивой, а по нынешней моде – вообще шикарной. А с тканями для шитья тоже вышло удачно: еще в конце февраля в город пришел целый вагон с одеждой. И на то, что одежда была, мягко говоря, специфической (с фронта прислали кучу трофейной немецкой формы) никто особого внимания не обращал, ведь все равно ее распарывали и перешивали на «нормальную». Понятно, что одежда цвета «фельдграу» людей порадовать ну никак не могла, однако анилиновые красители, хотя и бывшие дефицитом, все же найти было можно…

Вообще-то трофейные шмотки пришли в адрес городского детского дома-распределителя (там эвакуированных слегка откармливали, приодевали как могли и потом отправляли дальше в глубь страны), так что запасы тратились довольно быстро – но все же кое-что осталось. И пальто Тане тетя Маша сшила из фашистской офицерской шинели, перекрашенной в какой-то бурый цвет (что, впрочем, не сделало ее менее теплой и удобной) – и Таня отправилась в школу.

Сама школа располагалась практически рядом с госпиталем. То есть просто рядом с бывшей железнодорожной больницей стоял клуб железнодорожников, ставший теперь «вторым корпусом» госпиталя – и его использовали потому, что и клуб, и больница отапливались общей котельной, примыкавшей к больнице. А здание напротив клуба – как раз школа – имела печное отопление, и руководство города решило оставить ее в прежнем статусе. Школа была, даже по меркам провинциального города, очень маленькой – а когда другую школу тоже «забрали» под госпиталь, учеба в ней вообще шла в три смены. Но ведь нельзя детей оставить без образования. Даже детей, которые в Ковров попали случайно и на время, нельзя!

К Тане из школы учителя стали приходить сразу же, как стало понятно, что девочка умирать не собирается – но поначалу врачи их просто не пускали. А когда все же пустили, Таня им сказала, что у нее пока сил на учебы не хватает – но попросила учебники за седьмой класс ей принести. Вообще-то исключительно для того, чтобы понять, до какой степени ей потом свои знания можно проявлять на публике – но оказалось, что один предмет ей точно придется изучать «с нуля»: литературу. Потому что даже Решатель не смог найти в своих бездонных электронных архивах хоть одно произведение этой эпохи…

Впрочем, тренированная память Шэд «впитала» всю программу буквально за пару недель, и Таня, придя в школу, планировала договориться о досрочной сдаче выпускных экзаменов, что позволило бы ей снять с себя эту «обузу». Однако оказалось, что с этим спешить не стоит – просто потому, что кроме четырех уроков в классах ученики седьмого класса еще столько же времени «проходили производственную практику». На пулеметном заводе номер два – и из-за этого оба седьмых класса учились в первую смену, вместе с первоклашками…

Вообще-то на пулеметном заводе для детей особой работы не было. Но вот работы «не особой» было просто завались. В «деревяшечном» цехе именно школьники выпиливали заготовки для пулеметных и автоматных прикладов, в тарном – они сколачивали ящики для перевозки продукции. А еще дети работали на разборке сломанного оружия в ремонтной мастерской завода. И именно в эту мастерскую Таня и попала, ведь для того, чтобы пилить или колотить, у нее «силенок было маловато». А чтобы, скажем, вымачивать в керосине проржавевшие железяки, сил у нее было достаточно.

На самом деле уже за первый месяц Таня смогла набрать почти три килограмма веса и достигла «психологического барьера» в тридцать килограмм – но все равно выглядела она исключительно хилой. Что, вообще-то, действительности не очень соответствовало: специальный комплекс упражнений развивал (пока) лишь силу мышц, а не их объем – но девочка по поводу своих возможностей ни с кем не спорила. Ведь разбирать сломанное оружие – это занятие довольно интересное. Да и, что уж скрывать, лично полезное.

Школьники на завод работать ходили с огромным удовольствием, ведь там их кормили. Один раз, и не очень-то сытно – но для многих это было очень существенной помощью: все же мало кого в городе обихаживали так же, как Таню. Поэтому она всегда «заводскую» еду делила между другими девочками в своей «бригаде», а на завод ходила – и тоже с огромным удовольствием – совсем по иной причине.

В оружии Шэд Бласс разбиралась более чем неплохо, причем в оружии любых эпох. Например, второго «своего» президента Системы она ликвидировала с помощью музейного мушкета – просто потому, что пронести любое другое оружие в президентский дворец было невозможно. А седьмого – с помощью самонаводящейся ракеты собственной конструкции. Ну да, биоселектор, настроенный на конкретную тушку, она использовала готовый, но вот все остальное… так что разнообразные стреляющие изделия, даже в испорченном виде, представляли для нее большой интерес. Особенно в связи с тем, что в ремонтную мастерскую приходили не только пулеметы и автоматы, которые на заводе же и делались: на фронте сортировкой особо заниматься было некогда, так что частенько в поступавших в мастерскую ящиках лежали и пистолеты, и трофейные изделия, причем иногда более чем странные.

Но «вмешательство попаданки в новую реальность» началось совсем не в оружейном деле. Зайдя в деревяшечный цех она увидела, как ребята тащат полные носилки стружек во двор и сваливают их в импровизированный очаг – сложенную из обломков кирпичей круглую конструкцию диаметром около метра.

– Это вы зачем? – поинтересовалась она у парней, но ответил ей пожилой мужчина:

– А чего еще-то с мусором делать?

– Так в городе топлива не хватает, а вы тут сколько дерева сжигаете просто на улице?

– Дочка, ты еще не видела, сколько в тарном цехе опилок жгут. Я и сам вижу, что с топливом у нас хреновато, но опилками-то печь не стопишь. Да и носить их далеко не в чем.

– А сделать из опилок брикеты хотя бы?

– Ты думаешь, что одна такая умная? – рассердился мужчина. – Пробовали уже, но чтобы брикеты делать, клей какой-то нужен, а клейстер не годится. Да и крахмала лишнего нет, он и в еду неплох. Кисель-то, небось, с удовольствием пьешь?

Разговаривать с глупой школьницей он больше не стал – а вот комсорг механического цеха Миша Шувалов ее внимательно выслушал. Потому что про тот ужас, который творился в Ленинграде, в стране были уже наслышаны, а Таня с «совершенно честным лицом» рассказала ему кое-что очень интересное:

– У нас там вообще топлива не было, поэтому каждую щепочку, каждую соринку старались использовать. И один инженер – фамилии его я не помню – придумал, как делать дрова хоть из опилок, хоть из соломы. Вот смотри, тут ничего сложного нет…

Правда, поначалу терпения у Миши хватило лишь на спокойное выслушивание того, что говорила Таня, а воспитания – на то, чтобы не послать ее в очень необычные места. Однако когда Таня принесла изготовленную из обломков трофейного оружия и пары подобранных в куче металлолома кусков стали «машинку», превратившую горсть опилок в тоненький, но цельный стерженек, он задал уже действительно серьезный вопрос:

– Как я понял, твоя машинка может за пять минут из опилок сделать дров размером с пару карандашей…

– Это не машинка, а демонстратор принципа работы. Машинка должна выглядеть вот так, – и девочка на обрывке бумаги нарисовала несложную схему, – и делать за час с центнер нормальных дров. А если мотор взять киловатт на десять, то может выйдет даже три центнера.

Прошлой зимой всем в городе было довольно холодно, так что рабочие на призыв комсорга «сделать машину для изготовления нормальных дров из мусора» откликнулись с изрядным энтузиазмом. И даже притащили откуда-то старый сгоревший электромотор, договорились с электриками, чтобы те его срочно перемотали – а когда из примитивной установки, в которую высыпали несколько ведер опилок, полезли пеллеты, даже скинулись и купили Тане на рынке большой пакет с сушеными яблоками.

Хорошо, когда бюрократия не мешает трудовому энтузиазму: уже через неделю – и силами инженеров завода – была изготовлена установка, перемалывающая в мелкие крошки любые древесные отходы, а первого мая была пущена уже «промышленная» установка с мотором на тридцать пять киловатт, способная переработать до двадцати тонн деревянных отходов в сутки (на первой, «опытной», мотор был от какого-то станка, восьмикиловаттный). То есть запущен был лишь гранулятор, а инженеры срочно «изобретали» барабанную сушилку и разные механизмы, передающие сырье с машины на машину – но никто уже не сомневался, что было придумано что-то исключительно нужное всей стране. Директор завода – как раз первого мая – привез в Москву наркому вооружений Устинову «образцы продукции», а второго вернулся в Ковров с указанием отправить бригаду механиков в Сталинград чтобы на развалинах Тракторного завода поживиться случайно сохранившимися там электромоторами…

Но для Тани главным стало то, что она получила неограниченный доступ к механической мастерской завода и – что для нее было важнее – в небольшую, но очень неплохо обеспеченную оборудованием и материалами заводскую химлабораторию.

Правда, после получения такого допуска в школу девочка ходить практически перестала – но учителя на это особого внимания уже не обращали. Они всего лишь за месяц привыкли к тому, что девочка школьную программу знает лучше всех в классе. Ну да, в Ленинграде-то школьников, вероятно, куда как круче всему учили!

Впрочем, вскоре и большинство других «старших» учеников в школе стали появляться лишь иногда: у каждого почти дома в городе огородик имеется, а раз уж взрослые по десять-двенадцать часом трудятся на заводе, укрепляя оборону, то этими огородами никому, кроме, собственно, школьников, заниматься и некому. Вдобавок дирекция пулеметного выделила каждому рабочему и небольшой участок земли в пригороде «под картошку» – а в том, что эту картошку сажать абсолютно необходимо, ни у кого ни малейших сомнений не возникало. Ну не было в стране избытка продуктов!

Но и времени на земледелие в городе тоже у взрослых практически не было. Таню очень удивило, что строительство новых цехов на заводе велось силами рабочих и просто горожан на совершенно добровольных началах. Рабочие завода после смены, а другие горожане – в свободное время приходили копать, таскать кирпичи, некоторые – кто опыт в этом деле имел – клали стены. И за этот труд никакой оплаты никому не полагалось. Правда, добровольных строителей старались хотя бы покормить дополнительно, но это получалось далеко не каждый день – и тем не менее поток добровольцев не иссякал.

Однако не было в Коврове (как, впрочем, и везде) поголовного трудового энтузиазма и бескорыстия на благо Родины. Отдельные граждане больше пеклись о личном благополучии – и методы достижения такого благополучия не всегда соответствовали моральному облику строителей коммунизма.

Таня по-прежнему жила в своей маленькой палате, ведь другого жилья у нее не было. А Байрамали Эльшанович тоже жилья своего не имел и снимал даже не комнату, а койку в перенаселенном частном доме. Но в госпитале никто не возражал, а наоборот Таню всячески поддерживали – в том числе и исходя из «корыстных интересов»: девочка уже привыкла спать по четыре часа в сутки (обучение «быстрому сну» входило в программу медицинских школ Системы), так что она совершенно спокойно ночами дежурила в приемном покое. Врачи (и уж тем более медсестры) искренне верили, что девочка и первую помощь оказать сможет, и, конечно же, дежурного доктора вызвать сумеет.

Ночью двадцать девятого мая (точнее, уже ранним утром тридцатого – в половине третьего утра) в приемный покой два солдатика притащили заместителя начальника городской милиции. Он – в свете участившихся грабежей товарных поездов – решил лично проверить, как охраняются поезда во время смены локомотивов. Проверил – и увидел, как из вскрытого вагона кто-то шустро выбрасывает тюки с мануфактурой. Увидел, выхватил пистолет и закричал «руки вверх» – думая, как он сам сказал позднее, что грабителей всего двое. Но, во-первых, их оказалось скорее около десятка, а во-вторых, пистолеты и у них имелись. Конечно, на выстрелы сбежалась и штатная охрана станции, так что ограбление удалось пресечь. Но вот изрешеченного пулями милиционера солдатики едва успели дотащить до госпиталя.

Доктору Тане Ашфаль хватило нескольких секунд, чтобы понять: врачи, находящиеся сейчас в госпитале, милиционеру помочь не смогут, так как их квалификации не хватит. Да и вообще нынешние врачи в состоянии лишь горестно развести руками: раневые повреждения печени на нынешнем этапе развития медицины считаются фатальными. Но ведь в приемном покое все, ей необходимое, имеется! Правда, освещается этот покой лишь двумя тусклыми лампочками – но регенератору второй категории и в темноте работать не проблема. Проблема может быть лишь одна: если кто-то из медперсонала сунется в покой чтобы выяснить, кто это поздней ночью в дверь так громко стучался. Но с этим, вроде бы, повезло: преддверие «ведьминого часа», самый крепкий сон…

Если в первой ее операции Тане просто повезло (она как раз перед едой тщательно вымыла руки, а потом, перед тем как солдатика чинить начала, протерла их спиртом из стоящего на столике флакона), то теперь она к дежурствам всегда готовилась так, как будто ей предстояла пересадка органа пациенту, вытащенному из сточной канавы. Руки, конечно же, тщательно вымыты, инструмент в стерилизаторе в полной готовности, флакон со спиртом на столике (правда, прикрытый салфеткой, чтобы своим видом не смущать посетителей). И несколько ампул с новокаином под рукой. А все остальное – у нее в голове и в руках (которые уже полностью восстановились). Так что те двадцать с небольшим минут, которые Таня Ашфаль в одиночестве провела возле каталки, она использовала на сто процентов.

Очень качественно использовала, так что когда Прасковья Ильинична пришла, чтобы сменить ее на дежурстве, все, что можно было сделать, уже было сделано:

– Доброе утро, Прасковья Ильинична. Тут милиционера раненого принесли недавно, я его посмотрела…

– Так что же ты стоишь-то! Надо доктора срочно звать!

– Не надо доктора. Тут ничего особо страшного не было, несколько ран – но не особо серьезных. В него бандиты стреляли, но, видать, издалека, или пули у них отсыревшие были: раны неглубокие, так что я пули вынула и раны зашила. Чего людей-то беспокоить: утром новый эшелон с ранеными придет, им работать и работать. Только вот карточку вы сейчас заполните, пожалуйста: я не могу, руки все же дрожат с устатку. А когда народ проснется, отправим его в палату: пусть у нас полежит на случай осложнений каких.

– Ну ты, Таня, и даешь! Ладно, диктуй что писать, но учти: если Михаил Иванович велит тебя за самоуправство выпороть, пощады от меня не жди.

– Пишите: пять пулевых ранений средней тяжести. Первое: мягкие ткани правого плеча, сквозное, кость не задета. Наложены два шва на входное и выходное отверстие. Второе: касательное ранение левого бедра, по сути – глубокая царапина. Наложен шов. Третье: проникающее ранение в области печени с незначительным повреждением внутренних органов. Пуля извлечена, внутренние повреждения устранены, наложены два шва: один внутренний и один наружный. Четвертое и пятое: левое предплечье, одно сквозное, другое глухое, с повреждением лучевой кости. Пуля извлечена, наложены три шва, требуется фиксация предплечья. Всё. Ах, да: пишите еще: все раневые каналы очищены, прогноз благоприятный. В связи с возможной баротравмой печени на неделю запретить любые спиртосодержащие препараты, рекомендуется экстракт расторопши пятнистой.

– Вот смотрю я на тебя, Татьяна, и думаю: в кого ты такая только уродилась? А если бы…

– Никаких «если бы», Прасковья Ильинична. Я таких операций пару десятков в Ленинграде сама уже сделала и знаю, что сама могу починить, а для чего других врачей звать… более опытных. А Ивану Михайловичу скажите, что если у него вопросы будут, то я на них после школы отвечу – а сейчас я все же спать пойду. И если не сложно, то разбудите меня в половину восьмого: все же немного понервничала, устала, так что сегодня подольше посплю.

– Вы там в Ленинграде все такие… железные? Четыре с половиной часа тебе – это уже «подольше»… Ладно, разбужу. И завтрак тебе в палату принесу чтобы ты время не теряла на столовую. Иди уже… докторша недоделанная!

Глава 4

С милиционером Таня Ашфаль свою работу закончила. А вот Шэдоу Бласс решила, что работа лишь начинается. Не то, чтобы ее хоть как-то взволновали грабежи на железной дороге, но… Вокруг люди вкалывают, не щадят здоровья, помогая родной стране – а кто-то этих людей убивает ради мелкой личной выгоды. Вдобавок, когда какие-то личности развлекаются стрельбой на улице, есть шанс словить случайную пулю, небольшой – но и его игнорировать нельзя. А раз уж такая стрельба – непорядок, который пресечь нетрудно (для нее, Шэдоу Бласс, нетрудно), то необходимо это и сделать. Да и навыки восстановить лишним не будет. Конечно, потерять такие навыки – это из области страшных сказок, однако проверить не мешает. Все же новое тело…

Это тело через два месяца интенсивного восстановления весило уже почти тридцать четыре килограмма. По медицинским нормам – это уже не «чрезвычайно низкий», а просто «низкий» вес, до нормы еще десяти килограммов не хватает. Но жить уже можно, и даже кое-что сделать можно. А если при этом еще и мышцы определенные целенаправленно тренировать…

Однако июнь – не лучший месяц для подобных мероприятий. Ведь ночь коротка, а работать, когда светло – не самая лучшая идея… хотя бандиты-то «работают». Но если проблему требуется решать кардинально, то и подготовиться нужно качественно – а в качестве подготовки все же стоит мышцу подкачать. И тут снова появилась работа для Тани Ашфаль, тем более что летом и времени свободного стало побольше, и на рынке кое-что появилось. За деньги появилось, причем за деньги более чем приличные – но с деньгами внезапно у девочки Тани стало совсем хорошо…

То есть не то, чтобы уж совсем – но на продукты, покупаемые на рынке, они появились. Пулеметному заводу за «изобретение» гранулятора перепала какая-то приличная премия, а директор, порасспросив народ, решил, что та, кто чуть ли не заставила его заводчан изготовить, тоже достойна вознаграждения. И после долгого и обстоятельного разговора с комсоргом механического цеха он и размер вознаграждения определил. В общем, девочке Тане досталась довольно немаленькая часть денег, присланных из Москвы для поощрения изобретателей: семь с лишним тысяч рублей. Заметно больше годовой зарплаты заводского рабочего – но доктор Ашфаль решила, что уж на месяц-то «правильного питания» этих денег хватит.

Потихоньку дни становились все длиннее – и все больше времени школьники проводили на заводе. Это в школу можно не ходить когда огороды не вскопаны – а работу прогуливать просто неприлично. Ведь завод не веники вяжет, а пулеметы делает. К тому же большая часть школьников мечтала «мобилизоваться» в заводское ФЗУ – и «рекомендация с работы» могла этому очень сильно поспособствовать. А если рекомендации не будет, то ребят вполне могли мобилизовать в другие училища, не столь престижные. И только сейчас Таня узнала, что выпускники школ, семилетку закончившие, поголовно подлежат именно мобилизации. Трудовой, как раз в фабрично-заводские училища – но в планы Шэд такое явно не входило. В законе была лишь одна лазейка (точнее, их было три, но всерьез можно было рассчитывать лишь на одну: продолжение обучения в старшей школе), но и при этом резко ограничивалась свобода передвижения по стране. В принципе, все это было понятно: война идет, страна остро нуждается в трудовых резервах – но Шэд это сильно не нравилось.

Не нравилось, да и в ФЗУ мобилизовываться она категорически не желала – но на завод работать ходила. Потому что там есть механический цех и просто горы сломанного оружия. Шэд уже прибрала случайно завалявшийся в груде присланных с фронта трофеев странный пистолетик размером с ладошку Тани Серовой и смешным калибром в шесть с третью миллиметра. И к нему даже имелось четыре патрона – но эту игрушку она припасла исключительно «на крайний случай». А для основной работы она тихо и методично делала себе то, что на вопрос мастера цеха обозвала «малый хирургический набор». То есть мастер и увидел лишь пару причудливых скальпелей, несколько крошечных зажимов и ножницы очень необычной формы – но слухи о том, что эта странная девочка в госпитале иногда и операции самостоятельно делает, уже успели просочиться, так что он лишь кивнул, позволив Тане резвиться у верстаков и дальше. А вот другие игрушки Таня не показывала вообще никому – просто людям вообще не надо знать, что такие игрушки существовать могут.

Что же до странности – когда волосы у нее немного отросли, Таня попросила одну медсестру, до войны работавшую парикмахером (да и в госпитале периодически занимающееся привычным делом) ее постричь. Аккуратно, убрав «старые волосы» – после чего на голове у нее остались лишь «новые». Снежно-белые. Врачи и медсестры, глядя на нее, лишь кивали головами и думали про себя, что же девочке пришлось пережить, чтобы стать совершенно седой, а школьники просто прозвали ее «Белоснежкой» и больше внимания на ее волосы не обращали. Да и в городе люди очень быстро привыкли, вдобавок из вежливости вообще старались на нее не пялиться. Ну, почти все старались…

Четырнадцатого июня Таня сильно задержалась на заводе: мастер попросил ее помочь с подгонкой запоров затвора пулемета. Просто двое из рабочих, которые этим занимались, заболели, а план-то выполнять надо! В принципе, работы была несложной, просто требовала внимания и усидчивости (а так же прямых рук и хорошего глазомера), поэтому ей обычно занимались уже достаточно опытные люди. Но мастер-то видел, какие непростые инструменты девочка для своей медицины делала, так что в том, что она с работой справится, не сомневался. Таня тоже не сомневалась – и работу выполнила, но остальные рабочие, зная, что их товарищи еще пару дней на заводе не появятся, решили «поработать в задел» – и девочка подумала, что и ей стоит потрудиться сверхурочно. Так что в госпиталь она пошла уже в двенадцатом часу.

Когда она пересекла железную дорогу, на ее пути появилось трое парней. Давно уже не школьников, и к тому же изрядно пьяных. Увидев Таню, один из них рассмеялся и каким-то блеющим голосом обратился к ней:

– Белоснежка! А пойдем-ка с нами! Мне кажется, что нам сегодня по пути.

– Вы, вероятно, ошиблись, – как можно спокойнее ответила ему уже Шэд, – я вовсе не в жопу иду.

– А она еще и грубит! – воскликнул другой парень. – Девка, ты на кого голос повышаешь? Раз мы хотим, то ты пойдешь с нами! – и в руке у него появился нож…

Утром пятнадцатого в городской милиции все стояли на ушах: возле железной дороги спешащие на завод рабочие обнаружили три трупа. Два из них при жизни были хорошо милиционерам известны, а третьего опознать не смогли – хотя, судя по форменным ботинкам, он был по крайней мере из семьи железнодорожников. А по первым двум начальник милиции точно убиваться бы не стал: оба были уже дважды судимы и жалобы на них в милицию поступали не по одному разу в неделю. Наверное, повздорили с такими же, с фатальными последствиями – но кое-что в этих покойниках казалось странным.

Очень странным: хотя все трое оказались вооружены пистолетами, а двое еще и ножами – незнакомец и один местный были убиты просто сильными ударами в шею, настолько сильными, что у обоих был сломан кадык. А вот третий – у него было разбито буквально в фарш причинное место, но, по мнению срочно приехавшего из Владимира специалиста, умер он не из-за этого:

– Тут на теле есть очень интересные повреждения, вот, сами смотрите: как будто ему кувалдой в грудь ударили, хотя и не очень сильно. Я думаю, что у него после такого удара сердце просто остановилось, скорее всего от сильного испуга.

– Кувалдой? Какой кувалдой?

– Я уж не знаю какой. Но след квадратный… почти квадратный, края слегка закруглены. Рядом с телом ничего похожего не обнаружено?

– Ничего. И, похоже, это убийство раскрыть не получится: их уже холодными нашли, а ночью мимо станции не меньше десятка эшелонов прошло…

– Ну и наплюйте.

– Это как?

– Слюной. Тот, которого вы опознать не сумели, уже больше года вне закона объявлен за убийства, я его хорошо помню, он у меня сумасшедшим прикидывался. Но тогда от расстрела он сбежал, но, оказывается, не очень-то и надолго.

– Понятно… но этого-то кувалдой зачем?

– Может, и не кувалдой, но уж удар очень сильный, а может, просто пугали… в одном вы правы: это не местные работали, и их уже здесь нет. Я днем во Владимир возвращаюсь, так что постарайтесь до обеда рапорт оформить, я подпишусь. За час успеете?

Пара набранных за последние две недели килограммов мышц оказались очень кстати: Шэд двоим любителям молодых девушек проломила шеи практически одновременно. А вот третий – его она решила чуть-чуть попридержать на этом свете. Тужурка железнодорожника ее заинтересовала – и, как оказалось, не зря. После ее удара парень кричать не мог – но сказанное понимал и даже мог тихонько отвечать на вопросы. Собственно, вопрос у Шэд был только один – и объект на него дал вполне удовлетворивший ее ответ. Ну а когда он стал ей больше не интересен, Шэд, немного пошарив у насыпи, подобрала подходящий камешек и «правильно» стукнула им в нужное место. Прекардиальный удар – он не только запустить сердце может, но и остановить его, собственно, поэтому проделывать такой трюк необученным людям категорически не рекомендуется. А вот обученные его могут очень разнообразно использовать…

Понятно, что мысль подозревать хрупкую девочку в столь нетривиальном убийстве никому даже в голову придти не могла. Тем более, что эта девочка, вернувшись с завода, тут же встала к операционному столу: заканчивался очередной понедельник – день, когда пришел очередной эшелон с ранеными – и хирурги от столов практически не отходили, несмотря на разнообразные запреты Ивана Михайловича. Но вот операционные сестры все же не железные, и сестра Байрамали Эльшановича с видимым удовольствием уступила место у стола Тане.

– Спасибо, Танечка, но мы уже почти закончили, – сказал могучий сын азербайджанского народа хриплым от усталости голосом. – Ты сможешь тут зашить? А то у меня, честно говоря, уже руки немного трясутся, – задал он «риторический вопрос», ведь как девочка шьет раны, он уже видел неоднократно. Не процесс, а результат – но результат его удовлетворял.

– Смогу конечно. А вы, я гляжу, уже действительно сильно устали: разрез не очень аккуратно сделали, да и немного лишнего прихватили. Само по себе не страшно, просто шрам слишком большой получается, но я постараюсь так шить, чтобы его было почти незаметно.

– Что значит «лишнего прихватил»? – удивился хирург.

– Если я не ошибаюсь, тут осколок в кости застрял – а чтобы его достать, можно было лишь немного раневый канал расширить и осколок корнцангом изогнутым достать.

– Возможно, ты и права… но ты зашивай, потом поболтаем.

– Я уже зашила.

– Что? Покажи… Как ты это сделала? Минуты же не прошло…

– Доктор Михайлов говорил, что у женщин вообще реакция быстрее, чем у мужчин, а маленькие девочки такую работу при определенной тренировке в разы быстрее делают. Я – тренировалась.

– Невероятно! Слушай, а других сестер ты научишь?

– Могу попробовать, но они-то уже не маленькие девочки. Впрочем, большинство из них тоже сможет довольно быстро шить. А вам нужно с другими хирургами поговорить и всю процедуру операций поменять, иначе вы когда-нибудь у стола окончательно помрете… нанеся этим большой ущерб стране.

– Это как это процедуру поменять?

– Сами смотрите: вы – хирург очень хороший и опытный, в день иногда больше десятка операций делаете. Но на каждую у вас уходит когда полчаса, когда час…

– А ты хочешь, чтобы я резал так же быстро, как ты шьешь? Но я же не маленькая девочка, – рассмеялся врач.

– Это верно. Но за эти полчаса – это если операция простая – вы минут десять готовите и вскрываете операционное поле, а еще минут десять, а то и пятнадцать – шьете. Я же предлагаю, чтобы операционное поле вскрывали врачи с меньшим опытом, или даже опытные сестры. А шили… я, например, шить могу, или те, кого я специально научу. У вас тогда на операцию будет тратиться минут пять-десять, вы не будете уставать до изнеможения даже если за день три десятка операций проведете…

– А в этом что-то есть. Этому тебя тоже доктор Михайлов учил?

– Нет, но на заводе каждый делает одну операцию – и пулеметы собираются очень быстро. Просто потому что именно эту операцию – я про завод сейчас говорю – рабочий делает уже давно и научился именно ее выполнять быстро и качественно. И если в операционной так же устроить…

– Я твою идею понял. Тут, конечно, еще подумать надо, с другими хирургами ее обсудить, но она мне уже нравится. Ладно, или спать уже, да и мне пора: это была последняя операция на сегодня. И, дай бог, на ближайшие дни. Кстати, я тебе молока купил, там трехлитровая банка в леднике стоит. И куда в тебя, маленькую такую, столько молока влезает?

– Это плохо?

– Это хорошо. В среду еще молока принесу, но это уже до следующего понедельника будет, а еще бабка с рынка обещала в среду дюжину яиц принести. Тебе нужно много есть, а то все никак не поправляешься.

– Поправляюсь. Я к сентябрю думаю уже до сорока килограмм набрать. Кстати, о сентябре: а мне в десятилетку можно попробовать поступить?

– Нужно. Завтра я с директором десятилетки договорюсь. Но – завтра… черт, уже сегодня. Иди спать!

Восемнадцатого августа около часа дня начальник ковровской милиции сидел в кабинете заместителя, пытаясь сочинить рапорт в областное управление. Но рапорт сочинялся плохо. То есть он сочинялся-то очень просто, однако областное руководство очень не любило, когда подчиненные используют нецензурные слова – а у ковровского милиционера других слов придумать ну никак не выходило.

– Ну что ты мучаешься? – посочувствовал ему заместитель, сидевший за соседним столом и флегматично прихлебывающий из кружки довольно вонючий напиток. – Ты просто напиши, что «меры принимаются», если хочешь – напиши, что мне, допустим, расследование поручено.

– Почему это тебе?

– А потому что я, пока хлебаю этот бульон из чертополоха, головой думаю – а тут, кроме как думать, ничего сделать нельзя. Разве что по лесам вокруг города поискать – а там мы обязательно что-то найдем. И когда найдем… С бандой Хвоста же прокатило?

С упомянутой бандой милиции пришлось разбираться в конце июля. То есть не столько разбираться, сколько бумагами от области отмахиваться: бандиты напали на склад ОРСа, на выстрелы сбежалась охрана станции – и нашли, кроме тяжелораненого сторожа, десяток бандитских тел, перебитых – как показала последующая экспертиза – из двух немецких пистолетов. Причем два выстрела, которые услышали охранники, сделали как раз бандиты – а вот в кого они стреляли, осталось непонятным. Как непонятным было и то, кто это их самих всех у склада положил, стреляя так, что никто этих выстрелов вообще не услышал. Оставленная на месте бойни (другого слова милиционеры подобрать не смогли) записка ясности не добавляла – правда, уполномоченный из области сделал вывод, что «тут работал человек образованный». Как он до этого додумался, ковровцам было тоже непонятно, ведь буквы были написаны почерком совсем не каллиграфическим, а текст… «Бандитов в плен не беру. Веня Видивицин» – и что тут об образовании говорит? Ну да, фамилия не простая, может, даже, дворянская – но вдруг она вообще не настоящая?

Зато через день мальчишки нашли еще одно тело в лесу неподалеку от города – тело писаря со станции, и с ним было тоже не очень понятно. Правда, на лбу тела было выцарапано «тоже бандит», а в кармане пиджака нашлась записка с перечнем всех членов банды (и троих потом милиция относительно успешно арестовала), но у этого ноги были прострелены, как сказал старый Степаныч, повидавший такое еще в Гражданскую, пулями дум-дум, а убит он был ножом…

Милиционеров удивило лишь то, что двое из арестованных позже бандитов сразу начали петь соловьями, выкладывая все, что они знали о деяниях банды и даже о том, кому и как награбленное сбывали. А третий – он арестовываться не захотел и пытался отстреливаться, так что помер немного погодя, ничего толком и не рассказав. Но ковровские милиционеры в область отрапортавали так, что выглядело, будто они писаря вычислили, но просто взяли неудачно – так что их даже в приказе похвалили. Но то – настоящая банда, а сегодня…

Позавчера в милицию прибежала воспитательница из детдома с жалобой на изнасилование воспитанницы. Причем эта девчонка даже насильника опознала – но, когда его вчера утром привели в милицию, с ним пришли и трое приятелей, утверждавших, что весь тот день они провели вместе – сначала грибы в лесу собирали, а потом их жарили и с пивом употребляли почти до полуночи. И никаких доказательств у милиции против них не было – даже девочка из детдома уже уехала с группой в Пермь. Вдобавок, подозреваемый был еще и сыном заведующей ОРСом, яростно подтверждавшей рассказ о грибном застолье – что тоже милицию сильно напрягало. Так что, почти полдня потратив на допросы, милиционеры были вынуждены парней отпустить – но лишь только те вышли из отделения, насильника немедленно постигла суровая кара: прямо в «орудие преступления» влетела пуля. Все та же пуля «дум-дум»…

А когда милиция пришла к нему в дом, то нашли там эту заведующую, сидящую у стола, на котором грудой лежали ордена и медали. Сидящую с пулей в голове, и сжимающую в руке записку «Воры хуже фашистов. Посмотрите в подвале, там тоже много вкусного. Но таскать оттуда мешки – не царское дело». В подвале только тушенки нашлось четыре ящика, не говоря уже о мешках с крупой, мукой и сахаром. А сегодня утром два «свидетеля» получили по такой же пуле в задницу, а третий – вообще пропал. И что обо всем этом можно было написать в область?

И что можно было написать про то, что лишь к обеду милиционеры заметили толпу горожан, жадно читающих висящий на тумбе возле Горсовета листок, приклеенный поверх ежедневно вывешиваемой там газеты со сводками Совинформбюро? Но на листке не сводка была, а было написано «Даже если ты спер огурец на рынке – ты преступник. Беги в милицию и кайся! Милиция, может, тебя и пожалеет, а я – нет!» И та же подпись…

Собственно, поэтому начальник милиции и спрятался в кабинете раненого заместителя: возле отделения очередь из «укравших огурец» тянулась чуть ли не до середины улицы.

– Ты мне вот что скажи, – обратился «главный милиционер» к заместителю, который все же повоевать на фронте успел. – Стреляли, скорее всего, с завода, хотя там все утверждают, что выстрелов не слышали.

– Ты смеешься? Оттуда же расстояние побольше километра!

– Я вот и хотел спросить: может ли снайпер с такого расстояния пулю точно в яйца отправить.

– А я уже с мужиками с завода об этом поговорил, много интересного узнал. Стреляли-то из германского «Маузера», а заводские специалисты утверждают, что даже в снайперском варианте у него меткость куда как хуже, чем у мосинки. За пять сотен метров из нее хорошо если просто в человека попадешь – а тут точно в… цель пулю влепили. И этим тоже: по куску мяса из жоп вырвали, но, убежден, убивать их цели не было, в воспитательных целях им задницы отметили. Так что тут и винтовка не из простых, и снайпер от бога – а вот где такие водятся, я не скажу.

– А кто скажет?

– Никто. Зато я теперь одно точно сказать могу: у нас в Коврове милиции долго работы не будет. То есть серьезнее, чем пьяные драки разнимать, не будет: этот Веня всех бандитов и всю шпану в городе так запугал…

– Это ты точно заметил…

Глава 5

Шэд Бласс в оружии разбиралась прекрасно, и столь же прекрасно понимала, что попасть из современной винтовки куда нужно – дело практически невозможное, особенно если расстояние до цели превышает две-три сотни метров. Поэтому стреляла она в насильника примерно с сотни метров, из подвала – а чтобы народ выстрелами не пугать, сделала на заводе из поступающего металлолома небольшой складной карабинчик с интегрированным глушителем. И патроны под него сделала дозвуковые, с уменьшенной навеской пороха. А уйти с места работы для нее труда вообще не составило: горожане, дабы девочку не обижать лишний раз, вообще демонстративно ее «не замечали». И Таня – Таня Серова – даже с улыбкой подумала, что ее местные так же не заметили бы, доведись ей пройтись по улице с дымящимся ПТР в руках…

Шэд (и Тане Ашфаль) убитые и подранки душевного равновесия не нарушили. Ей даже было ни капли не жаль медсестру из детдома – мать третьего «свидетеля», который насильнику и «сдавал» информацию о том, когда девочек будут дальше в глубь страны отправлять. Причем, как выяснилось, уже неоднократно «сдавал»: очень ему нравилось «наблюдать за процессом». Эта медсестра повесилась, прочитав записку о том, какого подонка она вырастила – и которого может домой теперь не ждать – но, откровенно говоря, в городе ее вообще никто не пожалел: в своей записке она объяснила, почему самоубивается.

А девочка Таня Серова первого сентября пошла учиться в десятилетку, в восьмой класс – и сразу же подумала, что можно было придумать и что-то другое, чтобы не попасть в ФЗУ. Потому что первым вопросом, который ей задала одноклассница, был вопрос о том, почему она не встала на учет в комсомольской организации.

– Насколько я понимаю, на учет встают члены этой самой организации.

– А ты что, не комсомолка? Так вступай немедленно!

– Я просто не знаю, комсомолка я или нет. Я не помню. Я вообще ничего не помню о том, что было до того, как меня в госпитале откачали.

– Ну ладно, вспоминай пока. А про госпиталь это ты вовремя напомнила. Мы завтра в железнодорожный пойдем, думаю, что и тебе надо идти с нами.

– Зачем?

– Мы для раненых решили концерт дать. Будем песни им петь, стихи читать. Ты петь умеешь? Стихи знаешь?

– Я же сказала: не помню. Ни песен, ни стихов.

– Все равно пошли, раненые любят, когда к ним комсомольцы приходят. Если петь и читать стихи не можешь, поможешь им письма домой писать…

Так что в четверг второго Таня шла домой в окружении новых одноклассниц. А когда пришла в госпиталь, эти самые одноклассницы очень удивились: буквально каждый встречный – и врачи с медсестрами, и раненые – с Таней здоровались и спрашивали, как у нее дела в школе. А когда они в коридоре все же устроили небольшой концерт, его прервал очень большой мужчина в форме военврача:

– Таня, я же просил не задерживаться! Беги в первую операционную, там пациент тяжелый, без тебя не справляемся! Извините, девочки, продолжайте…

Школа – школой, а раненые в госпиталь поступали с удручающей регулярностью. И в слишком, по мнению девочки, больших количествах. Однако хирурги, все тщательно обсудив, пришли к выводу, что Танина идея о «конвейере» выглядит очень неплохо и потихоньку начали ее воплощать в жизнь. Вот только воплощение это пошло несколько «однобоко».

Таня Ашфаль очень старалась, обучая операционных сестер «правильно шить» – но те действительно давно уже не были «маленькими девочками» и учеба продвигалась не особо успешно. То есть шить именно правильно большинство научилось довольно быстро – но вот быстро шить правильно у них никак не выходило. Однако сама Таня делала все не только правильно, но и очень быстро, настолько быстро, что даже немного уставать при этом не успевала – и к концу первой недели сентября все некритичные операции хирурги старались делать после того, как Таня возвращалась из школы. Просто потому, что «шила» после всех операций исключительно Таня…

Врачи девочку «нещадно эксплуатировали» вовсе не потому, что других сестер жалели: они довольно быстро заметили, что зашитые Таней раненые почти поголовно выздоравливали без осложнений. Правда, они пока еще не заметили, что даже те, у кого осложнения все же возникали, тихо и незаметно излечивались этой девочкой в вечернее время. Не заметили они и еще кое-что…

Откровенно говоря, Таню непрерывная работа вообще не раздражала, ведь она делала то, что умела и любила делать. Ну, когда-то в юности любила – а сейчас эта любовь потихоньку возвращалась: ведь людям всегда нравится, когда у них работа получается хорошо. Вдобавок, работа очень быстро возвращала ей «необходимые навыки». Но одних, даже самых продвинутых, навыков, было все же недостаточно – так что Таня Ашфаль в химлаборатории завода быстренько синтезировала один очень незамысловатый препарат. Вообще-то фармакопею она изучала у Дракона полных четыре цикла, а все то же самое, но адаптированное Решателем к технологиям двадцатого века, в нее вложили при последней загрузке знаний – но в любом случае этот, получаемый за тридцать две стадии оргсинтеза из простого скипидара, препарат был жизненно необходим в намеченной миссии, так что два месяца, проведенных в лаборатории, Таня считала потраченными с пользой. И она с улыбкой вспомнила очень забавное сравнение Решателя:

– Дезинф-первый действует на микробов примерно так же, как ДДТ на насекомых: одна молекула их убивает, но при этом не разлагается и продолжает свое действие на всех, кто оказывается рядом.

А полученная после этого информация о ДДТ доктора Ашфаль тоже очень заинтересовала. Впрочем, пока ей хватало дезинфа и регенерата, заставляющего организм срочно восстанавливать поврежденные органы. Жаль, что не все – но остальные нужные препараты в лаборатории изготовить невозможно. То есть кое-что все же можно – но для этого в лаборатории требуется практически жить, не говоря уже о разном дополнительном ее оснащении, но вот времени у нее не было.

Не было до середины октября – ровно до тех пор, пока Тане не сделала для операционных медсестер «швейную машинку». Этой машинкой можно было накладывать лишь наружные швы – но теперь любая сестра эти швы накладывала почти так же быстро, как сама Таня руками. А когда Иван Михайлович прибежал на завод с этой машинкой (и с просьбой срочно изготовить еще несколько таких же), заводские инженеры задумались. Задумались над тем, а уж на самом ли деле они инженеры: конструкция машинки выглядела несложно, но чтобы она правильно работала, большинство деталей требовалось изготавливать с микронной точностью…

К чести советских инженеров нужно отметить, что ни один даже не заикнулся о том, что завод занят производством пулеметов с автоматами, а швейные машинки заводу не по профилю. Поэтому Таню пригласили на специально созванное совещание у главного инженера, где ее попросили рассказать как такие машинки вообще изготовить возможно.

– Дяденьки, ну чего вы ко мне пристали, я же не технолог!

– Татьяна Васильевна, но вы же как-то эту машинку сделали! А мы попробовали… между прочим, лучшие рабочие, слесаря шестого разряда старались – и то, что у нас получилось, работать не хочет! А ваш начальник госпиталя говорит, что с этими машинками получается раненых лучше оперировать, они выздоравливают быстрее – так что мы просто обязаны научиться их делать. Но, кроме вас, никто объяснить не может, как.

– Я тоже не могу, но постараюсь. Как я понимаю, главное тут – чтобы детальки друг с другом совпадали, а руками так точно их изготовить нельзя.

– Но ты же сделала, – недоуменно пробасил какой-то пожилой мужчина, вероятно как раз «слесарь шестого разряда», – а вот у меня ну никак не выходит. Хром слишком твердый… и хрупкий.

– Я не делала… то есть я делала, заранее зная, что так точно их сделать невозможно. И делала не из хрома, а из стали, из германских стволов пистолетных. Поэтому я сделала детальки немного поменьше и стальные, а потом потихоньку на них осаждала хром. Очень потихоньку: осажу микрон-другой, промываю и измеряю, что получилось. Мало получилось – еще осаждаю…

– А если много?

– Хром не только очень твердый и скользкий металл и не ржавеет. Он еще и растворяется в щелочном растворе красной кровяной соли. Так что если лишку нарастила – этот излишек растворяю. Тут главное – просчитать заранее концентрации растворов и нужные экспозиции, тогда все получится быстро. Я это посчитать не умею, так что приходилось много раз то добавлять, то убавлять хром, а если посчитать, то можно почти сразу в размер попасть.

– Ну, теперь понятно, чем ты там в лаборатории так воняешь, – улыбнулся главный инженер. – Я отдельно тогда приказ напишу, что тебе разрешается там химичить сколько угодно и когда угодно, а то уже вахтеры жаловались… Кстати, нам твой гранулятор в план поставили, но барабаны быстро истираются – может их стоит так же хромировать?

– Пусть к нам танки трофейные тащат: немецкая броня для советских дровяных машин вполне подойдет. А заодно и моторы приспособим… хотя нет, танковые не подойдут. Но я видела, что в горсовете мотоцикл трофейный, БМВ – думаю, что если взять оттуда мотор и его скопировать, то грануляторы можно будет не с электрическим мотором делать…

– Ага, бензин на дрова тратить… – пробурчал кто-то.

– Зачем бензин? Сделать газогенератор, который на тех же дровах работать будет. Если к нам танки притащат, то котельное железо на грануляторы больше мы тратить не будем?

– Вот что значит молодые мозги! – рассмеялся кто-то из инженеров.

– А если моторы у нас хорошо пойдут, то можно будет с такими и тележки самоходные делать, всякий хворост из лесов возить… – добавил кто-то. – Тогда дровяные линии в любой деревне ставить выйдет…

– Так, совещание закончено, прочие вопросы в рабочем порядке решим. Таня… Татьяна Васильевна, огромное вам спасибо за помощь. И я вас попрошу зайти в отдел кадров: дадим вам должность в лаборатории, будете хоть зарплату получать за свою работу.

– Но я же в школе учусь и в госпитале работаю…

– Таня! Того, что ты уже наделала, достаточно, чтобы мы тебе зарплату пять лет платили даже если ты на печке валяться будешь и в потолок плевать! Вот и будем платить, и карточки рабочие выдадим – никто, надеюсь, не сомневается, что это справедливо будет? Ну а если ты еще что-то изобретешь, то и премии тебе завод выписать вправе будет.

Когда почти все разошлись, главный технолог тихо спросил:

– Георгич, а ты не погорячился с зачислением девчонки?

–Нет, Ильич, не погорячился. Мне начальник госпиталя сказал, что она каждый день до тридцати операций выполняет – не сама, конечно, ассистирует хирургам. Но всем хирургам, без нее там вообще стараются операций не делать! И у нее ни осложнений, ни тем более умеревших нет. Вообще нет! У других – есть, а у нее… но ее там даже санитаркой зачислить не могут: ей четырнадцати нет, и карточки у нее ученические. Ты на нее сам-то посмотри!

– Да и смотреть-то не на что, пигалица недокормленная.

– Вот именно, а она каждый день, считай, десятки жизней спасает. А сколько еще спасёт! Эта машинка швейная – ведь никто, кроме нее, до такой не додумался. Еще Иван Михайлович сказал, что в госпитале сейчас стали использовать придуманный девочкой зонд, который помогает пули вытаскивать без лишних повреждений… Да она вообще святая, нам на таких молиться надо!

– То-то она, как против солнца идет, нимб над головой несет. Ладно, зайду в отдел кадров, мы там подумаем, как за это тебе по шапке не получить.

Когда серьезные дяди хотят решить какую-то проблему, то проблема скорее всего решается. И решается она чаще всего в положительном смысле. Так что совершенно неожиданно швейная машинка существенно приблизила Шэд к началу выполнения миссии.

Девочка Таня Серова в госпиталь поступила лишь с единственным «документом»: бумажкой, изображающей подобие медицинской карты. И по большому счету этот вырванный из тетрадки листок документом мог считаться лишь потому, что кроме не очень разборчиво написанных букв на нем присутствовала Большая Круглая Печать. Поэтому когда заводские кадровики вдумчиво побеседовали с Иваном Михайловичем, а затем все вместе они поговорили с заведующей городским ЗАГСом, у Тани Серовой появился уже настоящий документ государственного образца. «Копия свидетельства о рождении (выдано взамен утраченного)» – и, согласно документу, девочке Тане было уже полных четырнадцать лет.

Не сказать, что документ прибавил Тане веса или роста – но теперь ее с полным основанием взяли на работу в госпиталь (на должность старшей операционной сестры) и она – так как госпиталь был организацией военной – получала полноценный армейский паек. По тыловой, правда, норме – но и это было очень неплохо. А на заводе – делая вид, что ничего о ее работе в госпитале не знают – ее зачислили старшим лаборантом и тоже поставили «на кормовое довольствие». По правилам ей – как полноценному представителю «пролетариата» – вообще-то полагались рабочие карточки, но чтобы девочке не создавать проблем, если кто-то из завистников «напишет в проверяющие органы», ей выдавали заводские талоны на питание – как это делалось для рабочих, отправляемых в заводской пансионат для поправки здоровья (а точнее – чтобы хоть немного подкормить особо истощенных). Ну, насчет ее здоровья как раз на заводе никто не сомневался: хотя Таня и набрала обещанные сорок килограмм веса, излишне толстой она явно не выглядела – а молоко, выдаваемое в «пансионатском» пайке, для нее лишним точно не было. Да и вообще лишней еды ни у кого не было, а большинство заводчан не умирали с голоду лишь потому, что «доппаек» им обеспечивали огороды и выращенная на выделенных заводом участках картошка.

У Тани был еще один «источник белков»: грибы. В лесах вокруг Коврова грибов всегда было много, и практически все городские школьники летом (да и осенью весь сентябрь и даже в начале октября) активно занимались «тихой охотой», пополняя семейные закрома. Но когда однокласницы Тани выяснили, что за грибами она ходить не может потому что в госпитале раненых лечит, то они объявили «сезон помощи такой замечательной подруге» и сушеных грибов ей натаскали очень много.

А на заводе Главный конструктор, носящий «подозрительную» фамилию Майн, оформил на девочку изобретение «швейной машинки» – и Тане снова перепали денежки. Очень немаленькие: машинку показали товарищу Бурденко, тот восхитился настолько, что о столь полезном устройстве доложил «на самый верх»… в общем, Таня решила, что получаемую зарплату она может тратить на всякие безделушки. Вот только названия нужных ей безделушек вгоняли в оторопь даже давно привыкших ничему не удивляться заводских снабженцев. Вот только оказалось, что они еще по-настоящему и не удивились…

Но удивлялись не одни заводские снабженцы: поводов для удивления и у Тани Серовой было немало. Просто первые месяцы ей не приходилось особо оглядываться на «окружающую действительность», а теперь сама жизнь заставила ее внимательно приглядеться к окружающим ее людям. Очень странным – для гражданина Системы – людям.

С точки зрения Тани Ашфаль жили сейчас люди в абсолютной нищете, но никто из-за этого волосы на всех местах у себя не рвал. Люди просто работали – пытаясь, конечно, обеспечить себя получше, но никто не делал трагедии из-за отсутствия каких-то вещей. Есть они – хорошо, а нет – как-то перебьемся, до тех пор перебьемся, пока они не появятся. Однако даже бросающийся в глаза недостаток разных нужных вещей не был главным признаком нищеты: больше всего Таню удивляло то, что люди хронически недоедали – но даже это не делало людей угрюмыми и озлобленными. То есть никто не отказывался в случае возможности заполучить побольше еды – но и пополнение собственных запасов не было главной их целью.

Практически у всех, с кем успела столкнуться Таня, цель была – если отбросить внешнюю шелуху – исключительно странная: люди реально желали помогать другим людям. Но не всем, а тем другим людям, которые сами помогают еще более другим. Люда Макарова – комсорг класса, в котором теперь училась Таня – просто сообщила одноклассникам, что Таня грибы на зиму запасать не может потому что сильно занята помощью раненым в госпитале – и все одноклассники (да и почти все остальные школьники в единственной городской «десятилетке») каждый раз, возвращаясь из лесу с грибами, приличную часть собранного отдавали Тане. Лучшую часть, то есть те грибы, которые можно было сушить: белые, подосиновики, подберезовики – поскольку понимали, что засолить те же волнушки или грузди девочке просто негде. У них самих были семьи, явно не страдающие от переедания – но каждый искренне считал, что девочке, которая вкалывает в госпитале, помочь с провиантом просто необходимо. Да и не только с едой…

В сентябре возникла и другая, довольно серьезная, проблема: девочка Таня (главным образом благодаря специальной диете доктора Ашфаль) быстро росла – и в том числе у нее росли и ноги. А в результате те ботинки, в которых ее привезли в госпиталь, стали ей безнадежно малы. Пока еще было относительно тепло, Таня в школу ходила в странных тряпочных то ли туфлях, то ли тапочках, купленных доктором-опекуном на городском рынке. Но эта обувь, изготовленная из того, что под руку подвернулось каким-то деревенским умельцем, уже и подизносилась изрядно, и в мокрую погоду промокала мгновенно, да к тому же на холодную погоду вообще не рассчитывалась. А ни Шэд Бласс, ни Таня Ашфаль даже не задумывались в том, что обувкой-то следовало обеспокоиться заранее…

А когда Таня Серова осознала, что ходить-то ей, в общем, не в чем, она внезапно выяснила, что просто пойти в магазин и нужное купить невозможно – и это добавило ей печали. Вообще-то девочка Таня и так особых поводов для радости не имела (ну, кроме, разве что, постоянной заботы со стороны персонала госпиталя и особенно раненых), а теперь она совсем загрустила.

Но один парнишка из девятого класса, просто случайно заметивший «глубокую скорбь Тани дождливым утром», просто принес ей какие-то не зимние, но вполне себе приличные кожаные туфли:

– Белоснежка, мы тут с мамой поговорили… Вот, возьми, это от старшей сестры у нас туфли остались. Она-то их переросла, а мне по наследству их всяко не передадут. Ты бери, не стесняйся: в них хотя бы у тебя ноги не промокнут.

– Я даже не знаю…

– Если у тебя ноги промокнут, то ты простудишься и не сможешь за ранеными ухаживать! Так что бери и носи! А когда они тебе малы станут, то можешь их обратно отдать… если совсем они к тому времени не стопчутся.

– Спасибо, и маме от меня спасибо передай. А почему ты меня Белоснежкой назвал?

– Потому что тебя все так называют, а как тебя на самом деле зовут, я не знаю.

– Таня.

– А я ­– Федя, Спиридонов моя фамилия. Ну ладно, я побежал… Хотя вот еще что:у тебя ведь старая обувка какая-то была? Если она тебе больше не нужна… ведь у тебя младших сестер и братьев-то нет?

– Нет, а что?

– Просто у нас в школе много у кого с обувкой проблемы. Мы тут в комсомольской организации поговорили… мы-то сейчас быстро растем, много вещей малы становятся… в общем, у нас, у кого есть уже ненужная одежда или обувь, а младших, кому ее отдать можно, нет, то мы такие вещи собираем и отдаем тем, у кого с этим совсем плохо. А еще есть такая общая копилка – ну, у комсомольской организации школы есть – из которой мы оказываем особо нуждающимся школьникам помощь. Если вдруг одежду кому купить или обувку ту же… Мы все для этого деньги стараемся сами заработать: или на станции вагоны разгружать ходим, или металлолом собираем…

– Понятно. И по скольку денег вы в нее сдаете? Ну, в месяц. Я, конечно, сколько-то могу добавить, правда, боюсь, не очень много…

– Ты что? Я не об этом. В Горьком на Канавинском рынке очень хорошие валенки продаются, а Светка, у которой там тетка, туда на ноябрьские ехать собралась. Мы хотели Белявину из шестого класса валенки купить: у него отца убили, матери с троими трудно справляться, а если тебе вообще зимой ходить не в чем…

– Понятно. А сколько валенки стоят? И ты не знаешь, где можно ботинки зимние купить? Ну, с мехом внутри?

– Валенки в Горьком сейчас почти восемьсот рублей стоят. Только они без галош, а галоши, наверное, столько же стоят, только никто не знает где их продают. А ботинки – я не знаю. Может, во Владимире есть? Нужно на железной дороге спросить у машинистов.

– Ясно. Значит, с меня тысяча шестьсот: на валенки мне и на валенки этому Белявину, я тогда завтра принесу. Кому деньги сдавать, тебе или Светке? Только я ее не знаю…

– Тань, ты вообще поняла, что я говорю? Я сказал, что если у тебя денег на валенки не хватает, то…

– Есть у меня деньги, у меня валенок нет. И ботинок. Если эта Светка мне валенки купить может, то очень хорошо.

– Ясно. Ты тогда только восемьсот принеси, Белявину мы уже деньги собрали. Пошли к нам, я тебя со Светкой познакомлю.

По пути на второй этаж Федя несколько раз порывался что-то спросить, но умолкал – но наконец его все же «прорвало»:

– Тань, а откуда у тебя так много денег? Я не то, чтобы… может и у других комсомольцев наших получится побольше зарабатывать? А то на станции у нас хорошо если рублей по десять в день заработать выходит – но там поработать выходит только в воскресенья, да и девочек там на работу не берут.

– Не так уж и много у меня денег. Я получаю, как старшая операционная сестра в госпитале, триста восемьдесят пять рублей, и, как старший лаборант на заводе, еще четыреста двадцать. Еще мне положено по тридцать рублей отчислений за каждую швейную машинку моей конструкции, а завод их сейчас делает по четыре-пять штук в день – но эти деньги почти все на еду уходят: мне нельзя есть почти все, что выдают по карточкам и талонам, приходится на рынке еду покупать. Но кое-что сберечь получается… Я завтра старые ботинки принесу, конечно, и деньги на валенки. И в комсомольскую копилку смогу немного денег сдавать. Думаю, рублей по семьдесят получится.

– По семьдесят в месяц?!

– В день, конечно. Я же говорю: мне только за машинки положено рублей по сто двадцать – сто пятьдесят, думаю, что уж половины мне все же на еду хватит: молоко теперь на заводе в пансионате выдают, мне его можно на рынке и не покупать. И пшенную кашу мне теперь есть можно…

Глава 6

В начале ноября Тане удалось окончательно решить проблему с обувью: один из пациентов госпиталя, оказавшийся по мирной специальности сапожником, сделал для нее зимние полусапожки. С мехом внутри – а чтобы купить на рынке нужные материалы (очень недешевые) – практически все пациенты госпиталя скинулись. Впрочем, и Тане пришлось «скинуться», но она здесь потратила не деньги, а знания: для этих сапожек в лаборатории завода сделала полиуретановый клей. Очень прочный и очень «клейкий» – такой, что даже начальник лаборатории пришел в восторг по результатам его испытаний. Правда, когда он узнал, что для его изготовления используется фосген (который Таня тоже успела нахимичить), он долго орал на девочку, которая «чуть не отравила весь завод». Впрочем, поорал и успокоился, а потом почти неделю вместе с Таней расписывал техпроцесс: конечно, делать такое на сугубо оружейном заводе неправильно – но ведь есть заводы и химические, на которых выпускать столь полезную продукцию грамотные специалисты наверняка смогут без риска уничтожения всего живого в ближайших окрестностях…

Таню в этом деле сильно порадовало то, что никто в лаборатории даже не поинтересовался, «как она дошла до жизни такой» – в смысле, откуда у школьницы появились знания в части органической химии. Всем же известно, что в Ленинграде живут (ну, до войны жили) разные светила науки, которые кого угодно чему угодно научить могли – а как делать изопрен из скипидара – так это каждый химик знает…

Но и сапожки тоже порадовали, может даже больше, чем отсутствие любопытства у заводских химиков. А тут еще родня Байрамали Эльшановича по его просьбе прислала для девочки тулупчик – так что жизнь становилась просто прекрасной. С точки зрения, скажем, Тани Ашфаль прекрасной – а для окружающих людей девочка с утра и до поздней ночи вкалывала совсем не по детски. Обычно ее день начинался в семь: она просыпалась, завтракала и бежала в школу: восьмой класс учился в первую смену. По военному времени занятия шли с восьми и до половины первого – а затем, с часу и до пяти, Таня трудилась в госпитале, в основном помогая хирургам. Время с половины шестого и почти до одиннадцати она проводила на заводе (и в лаборатории, и в механической мастерской – а иногда и в инструментальном цехе завода), а с одиннадцати и до трех утра – дежурила в приемном покое госпиталя.

Но это только называлось «дежурила»: в это время (когда в госпитале оставался лишь один дежурный врач, да и тот спал – в полном соответствии с уставом) в приемный покой «по расписанию» приходили раненые бойцы, которым доктор Ашфаль проводила различную реабилитацию. А началось это, когда Таня случайно поговорила с лежащим в госпитале танкистом. Этот совсем молодой еще парень успел сильно обгореть в своем танке – и в результате сделался мрачным циником. И чем ближе становился день его выписки, тем более мрачным он становился.

Таня как-то попыталась его хоть немного развеселить – но первая попытка оказалась абсолютно провальной:

– Да что ты, девочка, понимаешь-то в жизни! Я же вижу: на морду мою никто без отвращения взглянуть не может – и куда я с ней теперь пойду? Со мной люди разговаривать боятся, даже в госпитале из девушек ты одна со мной по-человечески разговариваешь – да и то потому что мелкая еще.

– А ты, дядя, вроде и взрослый, а дурак дураком. Мужчина – любой – если чуть покрасивее обезьяны – то уже красавец! А еще война, парней миллионами страна теряет. Парней теряет – а девушек остается почти столько, сколько и было. Вот сам прикинь: убьет фашист наших солдат миллионов восемь – значит, восемь миллионов женщин и девушек останется без второй половины. Тут любой мужик, хоть безрукий, хоть безногий и кривой нарасхват пойдет!

– Сама ты дура. Безногий – он всего лишь безногий, а на меня даже смотреть страшно. Ну, даже если и найдется какая-то… слепая, детей мне родит – так меня и родные дети бояться будут! Уж лучше бы я там в танке вместе с другими сгорел…

– Ага, врачи тебя с того света вытаскивали, а ты им вот что в благодарность. А дети твои тебя бояться в любом случае не будут, это ты специально выдумываешь чтобы тебя окружающие жалели. Впрочем… дай-ка на рожу твою страшную поближе посмотреть…

– А чего на нее смотреть-то?

– Руки убрал! Я, между прочим, старшая операционная сестра, и куда и зачем смотреть, точно знаю.

– Ты – операционная сестра? Не смеши меня, мне еще и смеяться больно.

– Ладно, я, что хотела, увидела. Завтра скажу, что, а пока пойду, подумаю.

– Ну и вали!

Разговор состоялся в коридоре, и, когда Таня ушла, к танкисту подошел его сосед по палате, пожилой мужик с рукой на перевязи:

– Очень зря ты девушку обидел. Она ведь на самом деле операционная сестра, причем – это доктора говорят, не я – лучшая в госпитале. Она здесь почти все операции делает. Хирурги – разные, а сестра у них – одна. Доктора говорят, что руки у нее золотые – да, вижу, не только руки: она к тебе со всей душой, а ты… тьфу!

Танкист хотел что-то ответить, но не успел: вернулась Таня.

– Значит так: тебя уже завтра, оказывается, выписывать будут. Но домой ты, как я понимаю, не поедешь – ты же из-под Минска? А в армию тоже не годишься… Я тут поговорила с сестрами, Прасковья Ильинична сказала, что соседка ее вроде готова койку сдать. А в госпитале истопник как раз нужен – так что завтра с ней пойдешь насчет жилья договариваться, потом к завхозу нашему на работу устраиваться: он уже в курсе, сразу на работу возьмет. А я тебе морду-то отрихтую, будешь красотой женские сердца покорять.

– Что ты сделаешь?

– Объясняю для совсем тупых: уберу всю это красоту неземную с морды лица. Причем очень просто уберу, хотя придется тебе потерпеть: на морде у тебя шрамы из соединительной ткани образовались – а я ее уберу. В смысле срежу – а поверх кожу приращу. От пуза чуток отщипну и к роже приклею.

– Это как?

– Ты в детстве царапался?

– Не только в детстве…

– А от царапин детских и следов не осталось. Потому что кожа очень быстро зарастает – ну, если этой соединительной ткани внизу нет. А кожа – она у человека одинаковая что на физиономии, что на пузе или на заднице – и если я чуток с пуза, скажем, отрежу, то там быстро новая вырастет. А отщипнутый кусочек на роже прирастет и тоже закроет больше чем я прилеплю. Конечно, шрамы небольшие все же останутся – но именно что небольшие, а если времени достаточно будет, то я и их потом уберу. Все понял?

– Понял… а почему завтра?

– А потому что для такой операции и инструмент нужен специальный. Я сегодня вечером на заводе его быстренько сделаю – и начнем. Если ты, конечно, не испугаешься – но это всяко лучше будет, чем убиваться по горькой своей судьбинушке и окружающих пугать… причем, заметь, не мордой лица, а грубостью и невоспитанностью. И будет у тебя мордочка гладкая да румяная, как задница у младенца. Правда, борода расти не будет – ну так на бритвах сэкономишь…

Дезинф с регегенератом (при наличии умелых рук и многолетнего опыта, конечно) творят чудеса – так что к новому году физиономия у экс-танкиста стала совершенно сияющей от счастья – не целиком еще, но вполне заметной частью. А у Тани Серовой образовалась немаленькая такая очередь страждущих – что, впрочем, ее не расстраивало: девочка до сих пор не привыкла «нормально отдыхать». В Системе под отдыхом понимали что-то совершенно другое…

Вскоре после нового года расписание у Тани резко поменялось: Николай Нилович Бурденко, наслушавшись восторженных отзывов о «новом хирургическом инструменте», лично посетил сначала пулеметный завод, а затем и госпиталь. Посмотрел, как медсестры накладывают швы прооперированным солдатам, пообщался с ними – и издал специальный приказ. Согласно которому при госпитале была организована специальная школа, в которой военные медсестры должны были срочно обучиться работе со «швейной машинкой».

Вообще-то в госпитале прошли первоначальное обучение практически все врачи и сестры из санитарных поездов, доставляющих в город раненых, но пока число умеющих достаточно свободно обращаться с этой странной машинкой, было все же невелико. Просто потому, что традиционные навыки хирургов в этом деле скорее мешали, чем помогали: ну не могли опытные врачи «забыть» тому, чему их учили в институтах, а поэтому и машинки старались использовать как инструмент, позволяющий немного быстрее двигать иглой. А ведь машинка вообще предназначалась для того, чтобы на сам шов внимания не обращать, она «сама регулировала» все параметры этого шва…

Очень немолодой хирург поначалу вообще не понял, как машинка работает – но не постеснялся обо всем подробно Таню расспросить. Затем он вдумчиво поговорил со всеми медсестрами госпиталя, снова с Таней – и пришел к странному (но совершенно правильному) выводу: учить работе с машинкой нужно как раз малоопытных медсестер, «не отягощенных грузом знаний» – а вот их научить может лишь эта девочка. В том числе и потому, что она тоже явно «не отягощена» и очень хорошо понимает то, как ее машинка работает и что можно с ней сделать.

А еще было бы очень неплохо подучить и молодых врачей, из тех, кто на хирургию переключился лишь из-за войны: опыта у них маловато, но с такой машинкой они на фронте принесут гораздо больше пользы (и нанесут гораздо меньше вреда) – так что по поводу необходимости такой «школы» у него и сомнений не возникло. А вот по поводу возможности обучить очень много людей сомнения были. Поэтому он сначала предложил Тане переехать в Москву, чтобы там заняться обучением медперсонала – а получив твердый отказ, просто прислал в Ковров военно-строительный батальон, который буквально за пару недель возвел большую пристройку к госпиталю (другому, размещенному во второй школе), где теперь Тане предстояло проводить обучение медработников.

Разглядывая новенькие помещения, Таня размышляла не о предстоящей работе, а о том, откуда в город приволокли все необходимые стройматериалы, ведь две современные операционные были отделаны мрамором – причем им облицованы были стены до самого потолка, а полы были выложены настоящим кафелем. А в душевых для врачей вся сантехника была мало что никелированная, но еще и испанская. Палаты, правда, были отделаны попроще – но тоже «не современно»: стены были кафельными до высоты чуть меньше двух метров, полы – по крайней мере по виду – вымощены полированным камнем…

Правда, когда Таня с вопросами пристала к командиру батальона, он – после недолгого офигевания – ответил, что просто других материалов не нашлось, а эти – всего лишь то, что было заготовлено для постройки какого-то клуба во Владимире, и который из-за войны строить так и не начали. А офигел он действительно знатно: пристройка официально называлась «Ковровский учебный госпиталь №3», а приставшая к нему с вопросами девочка-соплюшка отрекомендовалась как «главный врач-педагог этого гадюшника». Все же, отметила Таня, здесь и сейчас люди по крайней мере стараются выглядеть воспитанными: сильно не молодой майор даже смеяться над девочкой не стал, а просто сообщил, что если начальству это интересно, то пусть само придет и спросит, а не посылает к нему с вопросами юных комсомолок. Но ведь Таня не из любопытства пустого на стройку пришла, так что когда майор увидел выданное товарищем Бурденко Танино удостоверение, он где-то с полминуты помолчал, переваривая информацию, затем ответил на вопрос и, в конце, поинтересовался:

– А почему вы назвали этот госпиталь гадюшником? Мы что-то неправильно выстроили?

– К постройке ни малейших претензий у меня нет, я даже Николаю Ниловичу отдельно напишу, чтобы он вас за быструю и качественную работу поощрил как-то. Но кроме главного хирурга армии в медуправлении есть другие чудаки, которые на букву «м»…

Майор на пару секунд завис, потом до него дошло, что же сказала девочка – и он довольно рассмеялся:

– И что же эти чудаки на…чудили?

– Да вышел приказ политуправления сюда в качестве рабочего материала пленных немцев присылать: наверное, кто-то обделался от мысли, что солдат оперировать буду я. Можно подумать, что в первом госпитале их ангелы небесные оперировали, тьфу! В принципе, мне-то это без разницы… то есть на наших раненых мне придется меньше внимания обращать или просто больше работать, но вот медсестры наши теперь этот госпиталь только гадюшником и называют. Ну и я от них нахваталась.

– Так это… что же выходит: мы эти мраморные стены фашистам ставили?! А я-то думал, что решетки на окнах, чтобы выздоравливающие в самоволку не бегали…

– Да не волнуйтесь вы, товарищ майор: ну с месяц полечим мы немцев, а потом, по результату, сюда вообще будут только наших высших офицеров направлять – и вот им-то решетки и понадобятся.

– Вы, я гляжу, в себе очень даже уверены… но, думаю, Николай Нилович вам не просто так удостоверение-то такое выписал. Да и насчет офицеров вы, возможно, правы: как здесь закончим, начнем постройку уже нового здания на пустыре за Сенной. Большого, трехэтажного…

Новый госпиталь выстроили рядом со вторым (то есть рядом с бывшей школой) скорее всего потому, что давно, еще до революции, когда вторая школа была женской гимназией, позади нее размещался здоровенный дровяной сарай, и сарай этот почему-то стоял на неплохом кирпичном фундаменте. Сам сарай уже куда-то исчез, а фундамент остался – и на нем-то новое здание (одноэтажное, хотя и кирпичное) и поставили. Ведь если фундамент уже есть, то на нем и зимой стены поставить нетрудно – а если есть и работающая котельная, то внутреннюю отделку можно уже в тепле произвести. Правда, чтобы тепло из котельной попало в свежевыстроенные помещения, нужны еще и батареи – а вот с ними было у строителей неважно. Точнее сказать, было совсем паршиво, настолько паршиво, что всерьез рассматривался вариант забрать радиаторы из здания милиции (там еще не были разобраны давно уже не используемые печи). Но и здесь Таня, узнав, что не хватает лишь самих батарей, а трубы все же имеются, предложила «свой вариант» – и на заводе на водопроводные трубы надели радиаторы из кровельного железа. Откровенно говоря, никто не верил, что такие «батареи» смогут греть помещения – но выбора-то не было, а когда по трубам пустили горячую воду, уважение к странной девочке стало уже просто зашкаливающим…

Но больше всего Таню уважали учителя в школе, а особенно – учительница немецкого Клавдия Михайловна. Еще в самом начале, когда школьники вдруг решили, что учить «вражеский язык» им не нужно и один из парней высказал эту мысль учительнице, девочка встала и, показав пальцем на говорящего, произнесла:

– Ду бист айн идиот!

– Что?! – не понял тот. То есть последнее-то слово он понял – и решил возмутиться.

– Я говорю, что ты болван. Вот вырастешь, пойдешь в армию, захватишь в плен фашиста. И фашист начнет тебе военную тайну рассказывать – а ты ни хрена не поймешь! Знать язык врага должен каждый защитник Родины, а тот, кто отказывается его учить – сам становится пособником врага. Так что сядь, подумай немного – и начинай учить язык так, как будто от этого зависит наша победа в войне. Просто потому что она и на самом деле от этого, хоть и немного, но зависит. Вот у нас в госпитале лейтенант один плакал: он случайно в подвале спрятался от фашистов… раненый уже был, а фашисты его не заметили и прямо над ним – он в щелочку видел – генералы фашистские обсуждали, как они наступать собираются. А он вообще ничего не понял! К нашим вернулся, спрашивают его: что видел, о чем узнать получилось? А он в ответ: видел, как генералы фашистские обсуждали какой-то план. Но ничего не узнал, поскольку язык в школе не учил. А потом уже сообразил, что решали фашисты как партизан уничтожить – и они наш отряд разгромили! Ты тоже хочешь, как лейтенант этот, потом всю жизнь плакать?

Плакать не захотел никто в классе, а скоро – и никто во всей школе, настолько никто не захотел, что Клавдия Михайловна даже в вечернее время проводила дополнительные занятия по немецкому. Казалось бы пустяк, но и такой пустяк сильно облегчил Тане жизнь…

В начале февраля все отделочные работы в новом госпитале были закончены и Таня приступила к обучению медиков. Сначала – медсестер, но после того, как один из врачей с санитарного эшелона решил посмотреть, чему в госпитале людей обучают, к медсестрам добавились и хирурги. Просто первый увидел, что девочка-то, чтобы объяснить, как и когда нужно машинку использовать, сначала проводит операцию у пациента – и проводит ее крайне необычно. Необычно, но очень быстро. Молодого хирурга поразило, как девочка практически мгновенно определяет не только тип ранения, но и стратегию предстоящей операции – а там, на фронте, каждая минута важна для спасения жизни.

Посмотреть на то, как Таня самостоятельно оперирует фашиста, зашел и Иван Михайлович. Посмотрел, а потом уже в «своем» госпитале всем со смехом рассказывал о том, что увидел:

– Я-то все горевал, что Таня и не улыбается даже никогда – а у нее, оказывается, чувство юмора посильнее, чем у клоунов в цирке!

– Это как? – поинтересовалась одна их медсестер. – Что она такого веселого там сделала?

– Ей же для обучения в качестве пациентов немцев-подранков привозят, на случай, что если не получится у нее что-то, так вроде и не жалко.

– У нее что, что-то не получилось? – удивился (причем всерьез удивился) Байрамали Эльшанович.

– Все у нее получается, но там другое очень смешно вышло. Прикатили ей в операционную фрица какого-то, вроде как офицера старшего. Может даже полковника, но главное, фриц этот – фон бароном настоящим оказался, и к тому же сам врач, хирург военный. И он так, через губу, и говорит:

– Вы притащили меня чтобы над телом беспомощным поиздеваться? Каждому же врачу понятно, что такая рана неизлечима. А Таня-то наша, глазом не моргнув и с лицом самым серьезным, ему и отвечает:

– Вы должны до конца жизни бога благодарить за то, что вас, вместо того, чтобы оставить гнить посреди русского поля, отправили на демонстрацию высшего хирургического искусства лучшему хирургу нашей планеты. У вас рана такая, что да, любой германский врач вам бы ногу отчекрыжил нафиг по пояс – а в русском госпитале вы не просто живым, но и целым останетесь.

Немец аж взвился: – кто это здесь лучший врач планеты? А Таня так спокойно: это я, кстати, все, операция закончена. И к врачам с сестрами поворачивается: кто чего не понял или не увидел? Спрашивайте, я объясню и подробно расскажу. Только второй раз показывать не буду: немца резать больше нельзя, мне шовный материал тратить жалко…

– Немец что, и русский язык знал? Забавные у них бароны…

– Нет, Байрамали Эльшанович, разговор шел на немецком. Вы же знаете, я-то как раз в Германии медицину постигал, с девяносто девятого года семь лет в Берлине провел, оттого их разговор и понял.

– А что, Таня и немецкий знает? Вспомнила?

– Немецкий знает, но не вспомнила: ее учительница говорит, что у девочки талант… ну вы и сами это уже заметили. Вот она язык и выучила. Кстати, очень неплохо выучила…

В новый госпиталь заходили не только врачи с медсестрами, периодически там появлялся и «строительный» майор Фаддеев (он сам, представляясь, каждый раз предупреждал, что фамилия его пишется с двумя «д»). И постоянно проверял, как работают эти странные радиаторы отопления. А где-то в конце февраля он зашел на завод, долго разговаривал там с Мишей Шуваловым…

Миша вообще-то был очень занят: ему – как студенту-заочнику – руководство завода поручило возглавить производство «дровяных линий». Правда, основной причиной назначения было не то, что он учился уже на третьем курсе, а то, что его старший брат работал водителем в горсовете. У председателя Горсовета имелся автомобиль (очень «подходящий» для среднерусского климата КИМ-фаэтон). А еще в распоряжении горсовета был трофейный мотоцикл с коляской БМВ Р-12. Автомобиль использовался в основном для поездок по городу или в «область», а мотоцикл – исключительно в летнее время – для поездок по району (так как автомобиль по сельским дорогам ехал очень недалеко и недолго). Ну а зимой мотоцикл простаивал в гараже – и Миша, выпросив его «на посмотреть» у брата – вместе со всей своей комсомольской бригадой старался «повторить мотор» мотоцикла. Вообще-то в этом деле определенные успехи уже были достигнуты, и четыре «дровяных машины» с «дровяными» же моторами заработали в окрестных деревнях. Однако успехи эти касались исключительно самого мотора – но тут кто-то из комсомольцев подсчитал, что «девочка Таня» тратит ежедневно больше часа своего драгоценного времени на перемещение между госпиталями, школой и заводом. Прикинув, сколько всего полезного для страны могла бы сделать Белоснежка, сократив это время раза в три, комсомольцы предложили ей поначалу сделать «такой же мотоцикл», но Таня рассмеялась и, как могла, вежливо, ответила, что на мотоцикле ей будет холодно, так что меньше чем на автомобиль она не согласится. Причем не такой даже, какой есть в Горсовете, а «нормальный». И на естественный вопрос о том, что она понимает под «нормальным автомобилем», Таня ответила картинкой. Красивой, как решили ребята после изучения рисунка…

Но, несмотря на всю занятость, с майором Фаддеевым Миша поговорил – а после этого и немолодой майор, и молодой комсомольский вожак стали спать еще на час в сутки меньше. Что, впрочем, их совершенно не расстраивало…

Глава 7

В Системе рядовой день рождения какой-то особенной датой не считался, значения имели лишь десятилетний юбилей (возраст поступления в школы) и тридцатилетний. Так что когда третьего марта девочке утром преподнесли в подарок настоящий торт, она очень удивилась. Еще больше она удивилась, когда Прасковья Ильинична ей (строго по секрету) рассказала, как раненые собирали необходимые для выпечки этого торта ингредиенты: например, шоколадку они очень непростым и довольно кривым путем добыли у летчиков Дальней авиации, а уж где удалось добыть ванильный сахар – это осталось покрытым мраком тайны. Впрочем, даже сгущенку сейчас найти было невероятно сложной проблемой – но солдаты и персонал клиники все нашли и испекли для Тани торт. Причем торт получился очень большой – но вот сесть рядом с Таней и угоститься не согласился вообще никто.

Таня поначалу решила отнести торт в школу – чтобы угостить одноклассников, но Иван Михайлович ее отговорил:

– Девочка ты наша славная, ну сама подумай: во-первых, там каждому достанется вот по такому крошечному кусочку, причем кусочки получатся разные и одноклассники твои, возможно, завидовать друг другу будут. А во-вторых – и, наверное, в главных – все в госпитале старались торт именно для тебя сделать и, если ты его куда-то унесешь, люди на самом деле обидятся. Так что придется этот торт тебе есть…

– Я столько просто не съем!

– Это верно, но к вечеру и медсестры это поймут, так что попьешь с ними чай с тортиком: они же тоже всю душу вкладывают в наших пациентов, так что солдатам такое обиды не нанесет. А для одноклассников – мы с Байрамали Эльшановичем об этом подумали. И испекли для твоих одноклассников блины. Сестры наши для них варенье яблочное сварили… еще осенью, просто тебе не говорили…

В школу в этот день Таню сопровождал опекун: два врача блинов напекли как на Маланьину свадьбу, Таня столько не донесла бы. Зато их хватило и всем одноклассникам, и учителям – причем по две или даже по три штуки! А чтобы и школьники, и учителя в такому неожиданному подарку отнеслись «правильно», Байрамали Эльшанович специально перед всем классом сказал, что это – подарок Тане от бойцов Красной Армии, которых она каждый день спасает, не жалея сил.

Впрочем, и одноклассники подарили ей, что могли. Девочки где-то добыли козьего пуха и связали Тане очень красивую и теплую шаль, а мальчишки изготовили для нее настоящий радиоприемник. Правда, преподнося подарок, они честно признались, что сами изготовили лишь красивый деревянный корпус, а собственно приемник им помогал сделать какой-то Танин пациент. Из третьего госпиталя: девочка все же уговорила одноклассников приходить туда и помогать по хозяйству, а заодно и язык подтянуть…

Но все эти «праздничные мероприятия» лишь немного разбавили ежедневную рутину. После школы – госпиталь, после госпиталя – завод… Однако ночью «развлечения» продолжились: на станцию пришел очередной санитарный поезд и Таня увидела, как врачи суетятся возле вагонов, из которых выгружали раненых. А подойдя поближе, она натолкнулась на очень расстроенного хирурга-богатыря, что-то вслух произносящего по-азербайджански. Ну не знал он, что Шэд «на всякий случай» изучила довольно много языков, поэтому и высказывался, не обращая на девочку внимания.

– Что случилось? Я вижу, что вы чем-то не очень довольны.

– Таня? Хорошо, что ты уже пришла. Нам выгрузили больше сорока человек…

– Что, много операций предстоит? Я смогу хоть до утра ассистировать, вы не волнуйтесь.

– Я не волнуюсь… и ассистировать не надо: сегодня у нас вместе с поездными работает шесть полных хирургических бригад. Так что я не об операциях волнуюсь, просто у нас раненых больше некуда размещать. Во втором госпитале операционной нет, там только выздоравливающие, а тут… впрочем, вот этому парню мы помочь ничем уже не сможем. Может, ты его в третий заберешь?

– Заберу, не вопрос. А почему помочь не сможем?

– Осколок в позвоночнике. Мы его даже достать не сможем, так что в лучшем случае он так и останется парализованным ниже пояса. Но ведь даже это очень ненадолго…

– Я позабочусь. А еще кого?

– Да тут… нет, только его: остальных мы хотя бы прооперировать сможем.

Дитрих фон Дитрих был очень неплохим врачом, так что ни малейших сомнений в перспективах своего существования после ранения он не испытывал. До тех пор не испытывал, пока какая-то юная русская девушка практически мимоходом его неизлечимую рану излечила. Причем так излечила, что уже через полторы недели он самостоятельно ходить мог! А когда решил девушку поблагодарить, он, все же испытывая определенную неловкость, сначала поинтересовался:

– Извините, медшен, как к вам можно обращаться? Я бы хотел…

– Обращайтесь ко мне просто: фрейфройляйн Таня, – и Дитрих ни на секунду не усомнился, что девушка имеет полное право требовать именно такого обращения: и ее поведение, и ее речь не давало ни малейшего повода подумать что-то иное. О том, что девушка по сути спасла всем лежащим в госпитале солдатам не только жизни, но и здоровье, он рассказал каждому пациенту – впрочем, все они и сами это очень быстро осознали. И передавали это осознание привозимым по два-три раза в неделю «сменщикам» – так что пленные исполняли любое ее требование. Ну, если были в силах это сделать – однако силы у всех восстанавливались очень быстро.

Так что когда Таня привезла в госпиталь нового пациента (не сама конечно, два солдата из охраны станции на санках прикатили) и приказала раненого осторожно перенести в операционную, немцы его перенесли так бережно, будто в руках у них была самая хрупкая вещь на свете. А когда она сказала «все вон» – все разбежались по палатам со скоростью, которой позавидовали и спринтеры на стадионе.

Когда девочка начала разрезать на спине солдата повязку, тот – до этого не проронивший ни звука – вдруг подал голос:

– Девушка, вы бы меня оставили, я же слышал, что ваш доктор сказал. Не нужно мне ничего… разве что морфия какого: все же больно… немножко.

– Ага, больно… поболит и перестанет. А доктор сказал, что санитары в медсанбате накорябали в направлении, то есть чушь. Конечно, будет не просто... а очень просто, – Таня приоткрыла дверь в коридор и крикнула, причем не очень громко: – Дитрих, нужна ваша помощь, срочно в операционную!

Кричала она, конечно же, по-немецки: фон Дитрих Великий и Могучий уже пытался изучать, но пока без особых успехов. Да ему и не надо было: кроме как с фрейфройляйн Таней он ни с кем из персонала госпиталя не общался: статус не позволял.

– Дитрих, тут предстоит непростая операция, на спине – а пациенту дышать и так непросто. Так что будете ему качать воздух в легкие вот этой штукой, шесть секунд на вдох и четыре он сам выдыхать будет. И будьте готовы кислород дать: надеюсь, не понадобится, но на всякий случай… Можете смотреть, что и как я делаю, но молча, вопросов, пока я не закончу, не задавайте: меня отвлекать точно нельзя будет. Парень, ты слышишь? Если почувствуешь боль, сразу говори где, ну или просто кричи: терпеть нельзя, мне нужно понимать что происходит. Понятно? Тогда начали…

Немецкий хирург молча, как ему и приказала «баронесса Таня», смотрел, что эта девочка делает. То есть сначала смотрел, пытаясь понять, что же она собирается сделать – ведь с такой раной… хотя и про свою рану он думал, что ничего сделать нельзя. Однако уже минут через десять до него дошло, что он вообще не понимает, что же и как делает эта удивительная девочка. Совсем девочка: Дитрих уже узнал, что ей всего тринадцать. Так что он стоял, качал парню воздух, и потихоньку до него доходило, что рана-то у пациента куда как хуже, чем у него: времени прошло уже минут сорок, а признаков завершения операции он не замечал.

Внезапно раненый буквально прокричал, причем явно стиснув зубы, чтобы не заорать на весь госпиталь:

– Больно! Очень больно!!!

На что девочка совершенно спокойно поинтересовалась:

– Где больно, в левой ноге?

– Да! Очень… уже не очень, но больно.

– Терпи, сейчас будет еще раз больно, но уже в…

На этот раз парень заорал не сдерживаясь – а девочка вдруг довольно улыбнулась:

– Ну что, все получилось? Кто молодец? Я молодец! И ты, парень, тоже молодец: было больно, но ты это вытерпел. Значит так: завтра, когда придет тот здоровенный доктор, скажешь ему, что я вытащила у тебя стальную занозу аж из задницы.

Это русское слово Дитрих уже выучил, поэтому решил уточнить:

– Фрейфройляйн Таня, это не задница, это спина… позвоночник? Или я неверно слово запомнил?

– Спасибо, Дитрих, за напоминание, – и с этими словами Таня полоснула скальпелем именно по заднице пациента, да так, что тот аж завыл от боли.

– Зачем вы это сделали?!

– Чтобы пациент почувствовал боль и понял, что у него вернулась чувствительность нижней части тела. Задница-то заживет через пару дней, а мысль о том, что ее беречь надо, а голове задержится гораздо дольше…

Вообще-то Таня Ашфаль эту операцию делала вовсе не потому, что её хоть немного волновало здоровье или хотя бы самочувствие раненого солдата. И даже не для того, чтобы проверить какие-то свои прежние навыки. Эта операция нужна было Шэд – чтобы проверить действие как раз сегодня синтезированного, наконец, регенерата-семнадцать, не самого мощного, но все же вполне «рабочего» препарата, используемого для регенерации нервных волокон. Так что то, что ей именно сегодня подвернулся подходящий пациент, было лишь удачным совпадением. Ведь в любом случае какой-нибудь подходящий пациент попался бы, а днем раньше или позже – особого значения не имело. Ну, получилось убедиться в том, что синтез проведен правильно, сразу – и что? Ведь в любом случае Таня (Ашфаль) на ближайшие пару недель была занята другими работами…

Работы Таня считала очень важными: для нее заводские снабженцы откуда-то приволокли столитровый баллон высокого давления, причем не простой, а с открывающейся крышкой. Очень нужный для ее целей химический реактор.

Еще два реактора она изготовила самостоятельно: один – из испорченных (главным образом изогнутых) винтовочных и пулеметных стволов, а второй – из химического стекла (и он, по сути, был небольшим «самогонным аппаратом»). Эти три «ректора» в принципе обеспечивали потребности в «сырье», но еще одним очень нужным видом сырья был простой углекислый газ – и как раз с ним возникли определенные сложности.

Вообще-то завод получал изрядную часть нужного для работы электричества от собственной электростанции, на которой сжигался уголь (его из-под Тулы возили), а при сжигании его столь нужного углекислого газа получалось ну очень много. Однако в трубе он был смешан с кучей всякой дряни – и, прежде всего, с сажей и золой. Поэтому сначала требовалось этот мусор от газов отделить…

Когда Таня подошла к Мише Шувалову, парень горестно вздохнул:

– Еще что-то изобрела? Белоснежка, ты хоть иногда-то спишь или так и ходишь круглые сутки, выдумываешь всякое?

– Зачем для этого ходить? Я и когда людей режу, думать не перестаю. Мне кажется, что если тебя мне на стол положить, то пока я тебя на кусочки кромсать буду, очень многое придумать смогу. А что, опять с работой завал? Я помочь могу?

– Можешь, если придумаешь чем резцы победитовые заменить. Победит-то – он твердый, однако хрупкий, а молодежь старается все побыстрее сделать и резцы ломает слишком часто.

– И ты только из-за этого такой злой ходишь?

– Ты считаешь, что этого мало? Завод же даже план не выполнит! То есть скоро не сможет выполнять!

– И это действительно печально. Но у меня есть предложение: я помогу тебе решить проблему с твердосплавными резцами, а вы изготовите мне турбинку. Маленькую, я думаю, что вы ее за день сделать сможете.

– Сначала резцы!

– А я тебе что сказала? Но сначала покажи мне поломанные резцы. Может, их все же восстановить можно?

– Можно, мы и восстанавливаем, только очень долго получается. Их можно переточить – но в цеху есть только два алмазных бруска, на которых их переточить получается, и за смену хорошо если десяток резцов…

– Все понятно, можешь мне их даже не показывать. Через две недели сможешь перетачивать их за пару минут. Это будет считаться, что я твою проблему решила?

– Да.

– Но потребуется примерно сто киловатт электричества, часов по двадцать в сутки…

– Если проблема решится, то изыщем.

– Тогда ответь мне на два вопроса: где найти чистый кварцевый песок и где взять кокс? Мне годится даже коксовая мелочь, а лучше вообще коксовая пыль.

– Песок… я знаю, где его можно в Клязьме накопать, но сейчас зима… тебе много надо?

– Ведер двадцать для начала хватит.

– Принесем. А вот насчет кокса я тебе ничего хорошего не скажу. Может, у снабженцев спросить?

– Спрошу. Но, пожалуй, сначала со школьниками поговорю, появилась у меня одна идея. Ты вот местный… то есть давно тут живешь. Скажи, камыша вокруг города много? Ну, который с коричневыми такими сосисками?

– Сосиски? Вы их там в Ленинграде что, сосете? – рассмеялся не самый юный комсомолец, ни разу в жизни, похоже, сосиски не видевший. – Это рогоз называется, его вокруг до… довольно много. Раньше его пионеры собирали чтобы спасательные круги для пароходов делать, а теперь вроде не собирают… А тебе зачем?

– Пух – это практически чистая целлюлоза. Если его обжечь без доступа воздуха, то получится чистый углерод. А если смешать этот углерод с песком… посмотри в библиотеке про печь Ачесона: в ней можно из песка и углерода сделать карборунд. А я сделаю клей, и из карборунда получатся абразивные диски для точильных станков, которые этот победит как гвоздевую сталь точить будут.

– Думаешь, мы сможем у себя карборунд сделать из песка и рогоза?

– Я знаю, что сможем. Но про электричество я предупредила…

В начале апреля в изготовленной в инструментальном цехе печки был получен первый карборунд, причем сразу несколько килограмм. Но для изготовления карборундовых точил Танин клей вообще не понадобился: заводские технологи придумали запекать карборунд в медные матрицы – примерно так же, как делались точила алмазные. И проблема с заточкой победитовых инструментов решилась. А Таня тоже получила желаемое: небольшой турбокомпрессор. Который через стальную трубу, проходящую через несколько мазутных форсунок, качал сильную струю раскаленного воздуха через устье тигля, в котором плавилось стекло. Когда Таня эту свою установку запускала, почти половина цеха собралась посмотреть, что же в результате получится Посмотрели, плечами пожали…

Миша не удержался:

– Тань, а теперь ты не расскажешь, какого рожна мы тут корячились почти две недели? Если ты все это затеяла, чтобы матрас себе помягче сделать…

– Миш, я говорила, что ты дурак? – после этих слов Михаил опешил и начал срочно обдумывать, что бы такое ответить, но только без мата. Но тут же передумал: – Не говорила, потому что ты не дурак. Но иногда немного спешишь. Вот, смотри… кстати, руки не тяни, эта дрянь впивается в кожу и кожа будет неделю зудеть от крошечных заноз. Так вот: я эту штуку аккуратно запихиваю вот в эту коробку… видишь, полную напихала. А теперь прижимаю вот этой крышкой…

– И из целой коробки получилось хрен да маненько.

– Да. А теперь смотри: вот здесь включаю вентилятор, а сюда сую факел мазутный. Дым видишь?

– Да ты сейчас весь цех закоптишь!

– Ага, как же. Ты на вентилятор-то погляди: дым в коробку заходит, а наружу уже не выходит. Руку подставь: чувствуешь, как дует? Потому что эта вата стеклянная воздух пропускает свободно, а вот всяка кака вроде копоти и пыли застревает на стекле. Получается шикарный воздушный фильтр. Правда, на выходе хорошо бы еще бумажный фильтр поставить: мне это не критично, а если такой фильтр к мотору приспособить, мелкие стеклянные волоконца могут оторваться и в мотор попасть.

– Хм… интересно. А к автомобилю такой фильтр приспособить можно?

– Я тебе про это и толкую. Его и к автомобилю… да хоть к танку приделать можно! Кстати, я слышала, что в танках фильтры совсем паршивые, так ты подсуетись, найди коробку подходящую, мы сделаем фильтр для танка и ты его отвезешь в Горький попробовать.

– Почему я?

– Наверное, я напрасно не говорила, что ты дурак. Ты головой-то подумай: вот приедет девочка на танковый завод, скажет: я тут фильтр такой замечательный придумала, какой все вы, тупые бараны, за двадцать лет выдумать не могли. Сможет потом эта девочка на своих двоих домой вернуться? А ты все же комсорг цеха, начальник участка, причем экспериментального участка.

– Логично. А тебе такой фильтр зачем?

– А мне для химии нужен углекислый газ. Чистый, но здесь его, кроме как из дымовой трубы, и взять-то негде. А если этот фильтр поставить… кстати, вот тебе еще журнальчик один интересный почитать на досуге. Вот, смотри: мне вот такая штука нужна. Но это не срочно, можешь ее хоть до следующей недели делать…

– Белоснежка, а тебя давно не пороли? Что-то ты слишком много говорить стала толстым голосом.

– Имею право.

– Это какое-такое право ты имеешь?

– Право сильного. Скажу немцам в госпитале, так они придут и тебя побьют.

– Ну-ну… а штука, вроде, не особо и сложная… только здесь опять киловатты такие расписаны…

– А у нас киловатты совсем закончились?

– Совсем. Честно скажу: если бы не ты изобрела дровяную машину, то и на печь Ачесона нам бы электричество не разрешили тратить. А раз три дня в месяц электростанция, считай, на твоих дровах работает, то начальство решило пойти тебе навстречу.

– Мне?!

– Ну они же поначалу не знали, что всему нашему цеху. Теперь знают, но электричества больше нет.

– А где взять?

– Где-где… ах да, все время забываю, что ты довоенного времени не помнишь совсем. В Ленинграде на Электросиле до войны делали ветровые генераторы, много делали – и их по всей стране ставили. Их еще где-то тоже делали, я в журнале читал: ленинградские были на пятьдесят киловатт и на двадцать пять, а еще какие-то на семьдесят, что ли. И еще делали совсем маленькие, киловатт на семь, но где – уже совсем не помню, может в Воронеже, может еще где. Вот найти бы такие генераторы… только их сейчас уже не делают.

– Миш, ты уже человек взрослый и при должности. Закажи в библиотеке, пусть найдут документацию по этим генераторам. Пусть хоть в Ленинград едут и с завода ее вытащат!

– Ага, тебе я документацию принесу, а потом ты меня заставишь эти генераторы и делать. Фигу!

– Миш, я хоть и совсем блондинка, но думать не разучилась и понимаю, что на пулеметном заводе генератор не сделать… с приемлемыми затратами. Но у меня есть еще одна идея, и чтобы ее продумать, мне нужна как раз документация по ветрогенераторам. Ну что стоишь? Беги документацию добывать!

– А при чем тут блондинка? Волосы у тебя, конечно, необыкновенные, но очень красивые, тебе идет… Ладно, насчет документации постараюсь. А еще я тогда завтра Байрамали Эльшановичу подарок принесу. У меня родственники в Богородске такие ремни хорошие делают! Таким ремнем тебя можно будет пороть каждый день до совершеннолетия, ему сносу не будет! А насчет коробки для фильтра – это я к завтрему решу. Ты на завод-то придешь?

Таня довольно долго обдумывала простой вопрос: из чего ей производить этилен. Проще всего его было делать из обычного спирта – но этот «продукт» сейчас имел слишком высокую рыночную стоимость. Вторым по простоте получения этилена шел бензин – но и его излишка как-то не наблюдалось. Третьим – получение его из ацетона, которого, впрочем, тоже купить было невозможно. Зато ацетон можно было довольно легко сделать, чем Таня и занялась. И даже не сама занялась, а подрядила на это дело пионеров из первой и второй школ. Работа-то несложная и совершенно неопасная: нужно собрать в лесу дрова, притащить их на завод, напилить-нарубить, запихать в стальные реторты (которые взрослые дяди засунут в перегонные печки), а потом в железные бочонки с полученным конденсатом насыпать известь. И всё…

Совсем всё, если не считать того, что и реторты требовалось изготовить, и печки выстроить – но после того, как Миша привез из Горького отчет об испытаниях воздушного фильтра (вместе с предписанием от самого Устинова немедленно начать их серийный выпуск), и сталь для реторт появилась, и с кирпичами для печей проблем не стало. Реторты на заводе вообще за полдня сварили, вместе с нужными бочками и водяными холодильниками, а печки выстроили выздоравливающие немцы.

Таня Ашфаль решила, что свои медицинские навыки она восстановила – и в первом госпитале теперь появлялась лишь ночью – на обычное свое «ночное дежурство» и чтобы поспать. Да и в третьем времени проводила не очень много. То есть положенное для обучения медперсонала время она честно отрабатывала, а потом немедленно мчалась на завод. Или неторопливо шла: с середины апреля она по пути на завод возглавляла колонну «выздоравливающих» немцев. Первое время эта колонна вызывала в городе определенный ажиотаж, но уже через неделю даже милиционеры лишь провожали ее ленивыми взглядами…

Формально Таня была назначена «главным врачом-преподавателем», но официальным начальником третьего госпиталя был назначен (причем «по совместительству») Иван Михайлович, и он, в очередной раз туда зайдя, чтобы проверить как идут дела, лишь поинтересовался у девочки:

– Таня, а почему немцы все тебя баронессой называют? Это ты их заставляешь?

– Не совсем заставляю, я им просто с самого начала представилась как фрейфройляйн. Немцы вообще – а военные особенно – привыкли подчиняться по какой-то своей иерархии. Я тут в книжке вычитала, что в ту войну, если полковник был из простых, а подполковник или даже майор был с титулом, то полковник титулованному немцу вынужден был подчиняться. Не по уставу, а по традиции. А тут этот фон Дитрих: и фон, хотя из юнкеров, и полковник. Ему хоть в чем-то подчиниться простой русской девочке – личное унижение, а вот выполнить просьбу, хотя бы и оформленную как приказ, баронессы – практически обязанность. Нам нужно, чтобы они слушались – ну не драться же мне с ними. А язык-то – он без костей.

Иван Михайлович рассмеялся, представив, как с бравыми (ну, почти бравыми) солдатами дерется маленькая девочка. Хотя германские солдаты по этому поводу имели совсем другое мнение: когда кто-то из них (еще в самом начале работы госпиталя) просто неуважительно прокомментировал Танину просьбу, к нему подошла Шэд – и легонько стукнула. После чего, как бы мимоходом заметив «в следующий раз ты просто сдохнешь», пошла по своим делам дальше – а очень немаленький мужчина почти полчаса в себя приходил…

Но подчинение немцев объяснялось не столько страхом, сколько уважением: притащив на стройку «подранков» в первый раз, Таня Ашфаль объяснила всем, что «заниматься они будут лечебной физкультурой, одновременно принося пользу лично ей – врачу, которая их вернула к полноценной жизни, и тем самым оплачивая ей лечение». А затем каждому рассказала и показала, какие именно «упражнения» нужно делать чтобы быстрее поправиться. И немцы поправлялись, ну а то, что с каждым днем нагрузки возрастали – всем было понятно: ведь и в спорте так, а спорт у немцев культивировался уже многие годы…

Первого мая Таня принесла в первый и второй госпитали изготовленные ей таблетки. Как она объяснила врачам, «лучше аспирина, хотя аспирин и не заменяющие». А изготовила она обычный ибупрофен – чуть ли не единственное лекарство родом из двадцатого века из применяемых в Системе. Правда, никаких упоминаний о том, где его в этом веке делают, она не нашла – но раз его нет в аптеках, то и самой можно постараться с производством. Ведь делать-то их очень просто…

Иван Михайлович лишь поинтересовался:

– А почему «ибупрофен»?

– Если вам не лень будет, то можете называть его проще: изобутилпропионфениловая кислота. А мне – лень.

– Лень – двигатель прогресса! – прокомментировал Танин ответ «студент» из Москвы, работавший начальником отделения в Главном военном госпитале и приехавший лично научиться работе с машинкой. – А кто этот препарат делает?

– Не знаю, этот я делаю: у меня лаборатория на втором заводе специально выстроена. Правда я много сделать не могу, сырья не хватает: мне его пионеры таскают.

– Пионеры – это замечательно, – рассмеялся московский гость, – так, говорите, и против головной боли лучше аспирина?

– Против любой боли. И противопоказаний меньше, чем у аспирина – однако увлекаться им не стоит. Вы сами-то попробуйте – дневная доза до восьмисот миллиграмм, разовая до четырехсот. У меня таблетки как раз по двести, считать легко…

– Я завтра в Москву возвращаюсь, дадите мне с собой немного?

– Можете весь пузырек забрать.

– Девушка, мне не пузырек, мне пару тысяч таблеток… для начала, у меня же не простой госпиталь, а Главный военный госпиталь Советского Союза!

– Да хоть Главный госпиталь Галактики: лаборатория в сутки может изготовить ибупрофена грамм сто, да и то, если повезет. Говорю же: сырья не хватает, мне его пионеры по лесу собирают. Ладно, берите еще два флакона, больше не дам потому что больше уже нет. И до завтрашнего вечера не будет!

Когда Таня ушла, московский гость, повернувшись к Ивану Михайловичу, заметил:

– Руки у нее, конечно, золотые, но норову… ладно, найдем, кто препарат делает. Если американцы или англичане, то закупим, если он действительно так работает. А вот если немцы… Как вы только с ней справляетесь?

А когда Иван Михайлович остался вдвоем со своим хирургом, он, вздохнув, прокомментировал слова москвича:

– Это как она с нами справляется… Веревки же из всех нас вьет, и даже не устает при этом! Верно я говорю, Байрамали Эльшанович?

Глава 8

Второго мая, несмотря на то, что международный праздник вроде уже закончился, на заводе начался праздник уже сугубо местный, можно сказать, локальный: из цеха, в котором делались дровяные установки, вышел новый механизм. Очень народу нужный: на базе мотора, изготавливаемого для гранануляторов, комсомольцы собрали небольшой трактор с газогенератором. Совсем простой, на больших железных колесах – но новая техника в колхозы не поступала с начала войны, а очень много старой тоже было отправлено в армию, так что трактор лишним не показался никому.

Однако, несмотря на простоту, примитивным трактор не был, на нем даже фары были установлены и, хотя мотор заводился «кривым стартером», имелся аккумулятор (для производства которых был выстроен отдельных «цех» – правда, представляющий из себя обычный большой сарай). Этот аккумулятор нужен был все же не для того, чтобы ночью фары горели, а чтобы раскручивать вентилятор при запуске газогенератора: все же опыта конструирования подобных агрегатов на заводе ни у кого не было и энтузиасты просто скопировали устройство с газогенератора автомобильного. Правда Таня, посмотрев на трактор, заметила, что раз уж есть аккумулятор и генератор (причем практически «автомобильный»), то глупо не дополнить машину стартером…

Специфика советского менталитета: и парни и девушки в разговорах внутри «однополых коллективов» широко использовали все богатство русской речи – но ни парни при девушках, ни тем более девушки при парнях использование известной части этого богатства считали абсолютно неприемлемым. Вероятно, поэтому гордые конструкторы и строители сельхозагрегата на Танину реплику ответили молчанием. Но, похоже, затаили определенные мысли. Которые воплотились в железо уже через две недели.

Но парни и в самом деле девочке ничего обидного сказать не могли, даже права такого не имели, ведь те же фары на тракторе исключительно благодаря Тане и появились (хотя она никаких особых усилий к этому не прилагала): через первый госпиталь прошел какой-то лейтенант, по излечении комиссованный и уехавший в родной Томск, где стал работать на новеньком электроламповом заводе. Так как в стране всерьез производство осветительных ламп было налажено лишь на двух заводах (ленинградскую «Светлану» еще толком не перезапустили), эти заводы работали вообще круглосуточно ­– но, вероятно под воздействием рассказов лейтенанта о том, как «совсем еще девочка почти в темноте делает операции», томичи дополнительно поднапряглись и специально для ковровского госпиталя изготовили два ящика ламп «сверх плана» – а лейтенанта, как «знакомого с тамошними хирургами», командировали в Ковров, чтобы он ценную посылку доставил куда надо. Иван Михайлович, конечно же, рассыпался в благодарностях, а Таня высказала свое мнение по поводу полного отсутствия «правильных» бестеневых люстр в операционных. Лейтенант-то на заводе инженером работал, поэтому Танины претензии подробно записал с использованием уже понятных ему технических терминов. Которые «на электроламповом языке» звучали так: саму люстру и на местном заводе изготовить недолго, но вот лампы для люстр должны быть совсем другими. С очень детальным описанием этой «другости».

В результате уже в конце апреля на пулеметный завод стали поступать в приличных количествах лампы уже галогенные, а так как «люстры» на заводе уже стали потихоньку делать, то и фары для тракторов вышло изготовить без особых усилий. А наладившиеся неформальные контакты двух заводов позволили эти фары и лампочками (все же обычными) обеспечить. То есть не совсем обычными, а «авиационными»: завод в Томске как раз на таких специализировался, но цоколевка на них была такая же, как и на автомобильных… в общем, трактора могли пахать и сеять даже ночью. Жалко было лишь то, что тракторов делалось всего по две-три штуки в сутки…

Аккумуляторы на оружейном заводе делали, как продукцию «непрофильную», выздоравливающие немцы. Таня их предупредила, что производство это в чем-то вредное, но пообещала, что она им здоровье потом поправит – и несколько человек на работу согласились. С одной стороны, все уже успели наслушаться рассказов Дитриха о том, что «эта девочка-врач вообще чудеса творит», а с другой – за вредность-то дополнительный паек давали. И для многих этот паек сейчас был важнее какого-то вреда здоровью в достаточно отдаленном будущем: ну не было в стране изобилия еды, и пленные это каждый день чувствовали.

Собственно, именно из-за постоянного чувства голода немцы всерьез восприняли Танины слова о том, что колхозы, которые получат новенькие трактора, поделятся – после сбора урожая – продуктами с заводчанами, а первыми в очереди на доппаек будут стоять те, кто трактора эти делал. Ну и кто на них в полях работал «в порядке шефской помощи». Последнее было очень важным дополнением: трактористов практически всех мобилизовали, а оставшиеся в деревнях мальчишки их заменить не могли. На МТС остались лишь довольно немногочисленные женщины-трактористки, но почти все они умели трактором лишь управлять, а чинить их никто так и не научил. Да и оставшиеся там немногочисленные трактора были изрядно изношены – а запчастей не было.

С февраля по начало мая через госпиталь прошло уже больше трех сотен немцев, и большинство из них после излечения так и остались в городе: формально – в наскоро организованном лагере для военнопленных, а по факту – в качестве дополнительной рабсилы. И эта рабсила, как и все остальные горожане, очень хотела кушать…

Когда Таня зашла в городское управление НКВД, то на нее сначала посмотрели как на дурочку. Но чуть позже, когда она снова пришла туда же, но в сопровождении парторга завода, милиционеры ее предложение внимательно выслушали. А затем начальник милиции поинтересовался:

– А ты уверена, что они не сбегут? И что нормально работать будут?

– Если вас интересует исключительно мое мнение, то уверена. И я могу свое мнение обосновать.

– Вперед! То есть давай, обосновывай.

– Убегать немцам практически некуда: языка они не знают – по крайней мере достаточно хорошо, чтобы сойти, скажем, за заблудившегося в лесу горожанина. Жрать в лесу пока тоже нечего, а при первой же попытке зайти за едой в любую деревню их просто убьют и имени не спросят. И каждый немец об этом знает.

– Не очень убедительно, ведь они могут попытаться уйти на поездах поближе к фронту.

– Могут, но делать этого не будут. Они, как и все советские люди, видят, что Советская армия быстро идет к победе – так что возвращаться в Германию и снова воевать с нами… Тут еще такой момент: каждый из этих немцев, прошедший через мой госпиталь, уже один раз почувствовал смерть на расстоянии вытянутой руки – и протянуть ноги ни у кого из них желания нет. Почти ни у кого, был тут один… снайпер, но я ведь его уже вам передала. А вот жрать все хотят, причем желательно каждый день – и для того, чтобы еды стало побольше, они готовы очень усердно поработать.

– И не боятся, что мы их, скажем, используем, а потом еды дополнительной не предоставим?

– Я пообещала, что предоставим.

– И они тебе поверили?! Ой, извините, Татьяна Васильевна… просто когда я на вас гляжу, то вижу маленькую девочку… я лучше глаза закрою, потому что говорите вы как человек взрослый и… мудрый.

– Спасибо. Однако любой человек, в том числе взрослый и даже мудрый, может ошибаться. Поэтому я предлагаю поступить просто: по деревням поедут, назовем это, допустим, летучие рембригады. Человек по десять-двенадцать, в сопровождении двух милиционеров.

– Всего двух?

– Чтобы защитить немцев от колхозников на первых порах этого хватит. Так вот, они сначала проверят поломанную технику, что можно – починят, а для того, что починить на месте не смогут – составят дефектные ведомости. По этим ведомостям другие бригады на заводе изготовят нужные запчасти… по прикидкам наших инженеров за пару недель так выйдет отремонтировать около сотни тракторов, а возможно, и больше. А сопровождающие летучки милиционеры посмотрят, как немцев народ принимает, кто из них доверия заслуживает – и подходящих мы, причем уже под ответственность председателей колхозов, отправим пахать и сеять. Просто потому, что больше-то некого отправлять!

– Про некого – это вы верно сказали. А если под ответственность колхозников… Вы ведь уже людей для этих летучек выбрали?

– Да, четыре бригады, получается, что нужно восемь милиционеров.

Начальник милиции посмотрел внимательно на Таню, затем крепко закрыл глаза:

– Татьяна Васильевна, как вы себе это представляете? По штату на город положено сто сорок милиционеров, а у нас всего чуть больше пятидесяти. И в охране станции сорок с небольшим…

– Разве я говорила про городских милиционеров? Бригады едут помогать деревне – так вызовите деревенских милиционеров.

– Да что они-то смогут? Да и в деревнях хорошо если по одному участковому…

– Что надо, то и смогут. Им не конвоировать немцев, а от сердитых баб охранять придется. Бригады будут работать на МТС, каждая из которых по несколько колхозов обслуживает, так что и милицию вызывайте из нескольких сел на каждую бригаду. Товарищ милиционер, ну кто из нас начальник НКВД, а кто маленькая девочка?

– А я глаза закрыл и маленькой девочки не вижу, – усмехнулся милиционер. – И если милиционеры в город приедут завтра…

– А нахрена они в городе? – поинтересовался уже заводской парторг. – Пусть сразу на МТС едут, а немцев туда сегодня же наши комсомольцы проводят.

– Ладно, отправляйте. Но под вашу ответственность.

– Под мою, – ответила ему Таня, – ну я пошла бригады по МТС распределять и отправлять.

Когда девочка вышла из кабинета, милиционер повернулся к парторгу:

– Ну вот объясните мне, почему я с этой… врачихой согласился?

– Это потому, – ответил на вопрос сидящий в кабинете замначальника милиции, – что ты знаешь, хотя и сам себе в этом признаться боишься, что эта девочка всегда выполняет что обещает. И сам очень хочешь, чтобы она и в этот раз обещанное сделала – просто потому, что это вообще единственный шанс на выполнение районом плана сельхозработ. А она – сделает, я видел как немцы ее слушаются.

Немцы на фронте столкнулись с очень большими проблемами и постарались армию быстро «усилить» – так что среди пленных стало попадаться довольно много квалифицированных рабочих. А последнее пополнение Таниного госпиталя почти целиком из таких и состояло. За редкими исключениями: из полусотни доставленных подранков трое оказались вообще инженерами: два машиностроителя и один просто строитель. Ранения у всех доставленных были очень серьезными (троих вообще до госпиталя живыми не довезли, хотя санитарный поезд из-под Пскова доехал меньше чем за сутки) – так что на этом пополнении Таня обучила работе с инструментами почти тридцать человек за три дня.

Откровенно говоря, ей вообще было безразлично, на ком обучать советских медсестер и врачей: Таня Ашфаль спокойно выполняла свою работу, а Шэдоу Бласс готовилась к своей. Однако это было не безразлично другим врачам в Коврове – и уже с середины апреля в третий госпиталь отправлялись и все советские «тяжелые» раненые. В городе любой врач уже твердо знал: если раненого живым дотащили до стола, у которого стоит доктор Серова, то он живым и останется. И поэтому все они старались сделать так, чтобы девочка Таня всегда была полна сил. К концу весны Таня вытянулась до полутора метров, а вес ее даже перевалил за сорок пять килограммов – но все искренне считали ее «слишком худенькой» и постоянно приносили ей что-то «вкусненькое».

Не только ковровские доктора и медсестры, персонал санитарных поездов, уже неоднократно побывавший к городе, тоже старался девочку порадовать – но эти хоть вкусняшками не ограничивались и «радовали» ее более разнообразно. Почему-то медсестры санитарных поездов больше всего переживали из-за того, что девочка «вынуждена носить сапоги». Таню это на самом деле удивляло, ведь санитарки и сами в сапогах ходили – но когда они приносили девочке очередные туфли, Таня их горячо благодарила. Правда, сама продолжала ходить все в тех же сапожках – не зимних, ей тот же сапожник, оставшийся после демобилизации по ранению в городе, сшил еще одни, легкие, на лето. Так что когда девушки с санитарных поездов сообразили, что туфли Таню в принципе не интересуют, уже почти вся женская часть школы (включая и большинство учительниц) приобулась.

А сама Таня зато очень даже неплохо приоделась. Правда тетя Маша, всерьез уже занявшаяся гардеробом девушки, про себя произносила очень много весьма специфических слов – ведь юные красавицы, по мнению городской портнихи, должны ходить в красивых платьицах, а вовсе не в штанах с кучей карманов на самых неожиданных местах. Но Таня Ашфаль, заказавшая у тети Маши «стандартный рабочий костюм врача-реаниматолога», объяснила, что в штанах хирургу работать сподручнее, а без карманов, в которые можно удобно разложить многочисленные инструменты, врачу в операционной будут нужны минимум два ассистента, которых всегда в госпиталях катастрофически не хватает. Ну а то, что она только в таких костюмах и ходила – это тоже понять можно: врач всегда должен быть готов к работе.

И не терять времени даром: пятнадцатого мая рабочие завода подарили Тане автомобиль. Крошечный, двухместный – но с электрическим стартером, большими стеклами, мягкими сиденьями, электрическими дворниками и кучей дополнительных «удобств», которых на серийных автомобилях вообще еще не было. Например, печка в салоне, работающая от отдельного масляного радиатора, или электрические указатели поворота. Машинку сделали в полном соответствии с Таниной картинкой: деревянный полированный сундук, похожий на комод с выдвинутым нижним ящиком. Разве что колеса оказались заметно побольше нарисованных: единственные, которые заводчанам удалось найти, оказались шестнадцатидюймовыми от трофейного «немца» – зато их был полный комплект, включая запаску.

Несмотря на «футуристический дизайн» этого «комода на колесах», машинка было довольно примитивной – но она все же ездила, и Таня подарку обрадовалась. Потому что, по мнению Тани Ашфаль, она слишком много времени тратила на перемещения по городу. Причем не только и не столько на походы из госпиталя на завод или в школу, но и «прогулки» в жилых кварталах. А началось все в самом начале мая, когда кто-то из школьниц (причем не из Таниного класса) подошла к ней на перемене и, сильно стесняясь, спросила, а не может ли Таня зайти посмотреть ее мать, которая «очень сильно заболела». После недолгих расспросов Таня с девочкой бегом рванули к этой самой матери – и юная главврачиха мысленно много раз поблагодарила тетю Машу за хирургические костюмы: все нужное для того, чтобы эту женщину вытащить практически с того света, у нее была распихано по карманам. Ненадолго вытащить – но вызванные школьницей немецкие подранки аккуратно перенесли женщину в третий госпиталь и уложили на операционный стол, а уж там доктор Ашфаль без проблем закончила путешествие несчастной женщины с того света обратно на этот.

Правда, ассистировавший Тане доктор фон Дитрих до конца дня тихо сидел в углу своей палаты, тупо уставившись в пол: ну не знал он, что такое коронарное шунтирование! И даже представить не мог, что хоть что-то подобное можно сделать за неполных двадцать минут.

Доктора все немцы очень уважали. Не так, конечно, как Таню, которая им жизнь спасла, но уж в любом случае не меньше, а просто иначе. Ведь Таня – это спасительница, а полковник медицины – очень авторитетный человек. И когда этот очень авторитетный полковник заявил, что стал свидетелем настоящего чуда – никто из немцев в его словах не усомнился. А когда Дитрих фон Дитрих вкратце это чудо описал, но все обитатели и «выпускники» госпиталя пришли к убеждению, что при необходимости фрейфройляйн Таня любого из них хоть с того света вытащит – но кроме нее этого никто не сделает.

Спасенной женщине (как и ее дочке) Таня рассказывать про операцию на сердце не стала: зачем людей лишний раз волновать. Тем более что после недели, проведенной в госпитале, у женщины и ребра срослись, и шрам на руке практически исчез: регенерат-три работал очень эффективно, а объяснять коллегам, что же для этого применялось, Шэд ни малейшего желания не испытывала. Таня Ашфаль – тоже, но и она не могла придумать удовлетворяющую всех легенду. Ладно, солдатики в первом госпитале: они-то искренне думали, что по вечерам молоденькая медсестра просто выполняет предписания врачей когда поит их разными микстурами с ложечки, и быстрому выздоровлению просто радовались. А вот сами доктора могли и призадуматься… просто пока им некогда было, они и так работали на износ – но когда все это закончится…

Но внезапно проблема с легендированием регенератов решилась, и помог с ее решением парень, которому Таня вытащила осколок из позвоночника. Тогда, примерно через две недели после операции, он – уже вполне ходячий больной – зашел к Тане в кабинет и спросил:

– А вы меня горным бальзамом лечили?

– Чем?

– Ну, персы его называют мумиё. Я хотел вам про него рассказать, но тогда думал, что пора помирать пришла…

– Ну… да. Только у меня его совсем мало, я только в самых тяжелых…

– Я знаю, оно очень редко встречается и стоит дорого… на рынке. Я из Душанбе, у нас его на рынке продают… иногда. Но дома у меня немножко есть, и я знаю, где еще взять. Мне по ранению отпуск сейчас положен, я домой еду – а когда обратно поеду, вам привезу: пусть и другие раненые быстрее поправляются.

Таня с солдатиком поговорила – и забыла. А солдат не забыл, и двадцатого мая заехал в Ковров и передал Тане небольшой – грамм на двести – пузырек с широким горлом и притертой пробкой, наполненный какой-то черной смолой…

Про мумиё Таня Ашфаль кое-что знала, так что подарок ей понравился. Да и проще стало «работать с населением», а этой работы было много: в холле (если этот закуток за дверью можно было так назвать) третьего госпиталя сидел вражеский солдат, который аккуратно записывал все вызовы от страждущих горожан. Стараясь при этом как можно подробнее выяснить причину вызова. Таня, заходя в госпиталь после школы (обычно у нее учеба заканчивалась уже к десяти утра), просматривала этот список – и бежала по адресам самых «неотложных» больных – а по остальным расходились назначенные ею «санитары». Которые выдавали страждущим по столовой ложке «лекарства» или мазали порезы и царапины «мазью» – после чего практически все болячки проходили. Ну да, ядреная смесь дезинфа с альфа-регенератом прекрасно справлялась с любыми простудами (вплоть до пневмонии), а раствор регенератов третьего и седьмого в вазелине практически мгновенно заживлял любые травмы от царапины до трещин в ребрах – однако неприятности с сердечнососудистой системой доктору Ашфаль приходилось «чинить в индивидуальном порядке», и это ее раздражало: время можно было потратить и более плодотворно.

Но заниматься благотворительностью девочка Таня стала не из-за каких-то «высоких чувств». Шэд для подготовки к миссии нужно было точно знать «типовые болезни» нынешнего населения, а Таня Ашфаль просто проверяла качество синтезированных ею лекарств. Однако для этого не было необходимости обследовать каждого жителя города и окрестностей – и Таня Серова методично исключала из числа пациентов мешающих ей «просто недомогающих от голода и бедности» людей. Еще Шэд требовалось, чтобы эти самые люди изготовили много чего, для ее работы нужного – но для этого же люди должны именно работать, а не болеть!

Вообще-то «здоровье нации» основывается на санитарии и гигиене – но это в условиях перехода от первобытного общества хотя бы к оседлому земледелию. А в промышленную эпоху – когда люди чаще калечатся на производстве, чем помирают при встрече с медведем в лесу – это здоровье обеспечивается скоростью оказания неотложной медицинской помощи. Но чтобы помощь эту можно было оказать быстро и качественно, необходимо заранее иметь довольно много информации о каждом гражданине. И собирать эту информацию Таня начала в инструментальном цехе.

Несчастный Миша Шувалов, когда к нему в очередной раз подошла Таня, лишь горестно вздохнул:

– Белоснежка, что тебе на этот раз от меня нужно?

– Я пришла, чтобы выпить у тебя кровь! Но не всю, не волнуйся, я понемножку пить буду.

– Ты у меня уже целый год кровь пьешь! Понемножку-понемножку, а всего уже небось пару ведер выпила!

– Ты не понял: я на самом деле буду из тебя кровь брать. А ты, как комсорг, сделаешь так, чтобы каждый работник цеха мне свою каплю крови отдал, причем добровольно. Можешь их узлом вязать или киянкой по голове оглушать – но до конца недели все мне кровь должны сдать.

– Ты что, реально кровь пить будешь?

– Нет, это для госпиталя, на всякий случай. Сейчас на фронте все только разгоняется, раненых везут все больше – и часто для спасения их жизни требуется переливание крови. Но кровь бывает нескольких разных типов – и было бы очень хорошо, если все будут знать, какая у них конкретно кровь. Пришел раненый, срочно требуется ему кровь, скажем, второй группы положительная – и люди уже заранее будут знать, подходит их кровь или нет. То есть нужно ли им в госпиталь бежать или спокойно продолжать работу.

– Ловко ты придумала!

– Это не я придумала, я просто научилась уже эти группы определять по паре капель. В госпитале и не такому научишься…

– А почему ты всех в цеху проверять хочешь? Ведь некоторые могут не захотеть кровь сдавать, или просто не смогут: я, когда сам сдавал, слышал, что врачи много народу выгоняли потому что «истощение» – а у нас таких… сама видишь.

– Вижу. Но еще я знаю, что если такой истощенный травму получит, ему переливание тоже может жизнь спасти. Но это если уже известно, какую кровь ему вливать можно. А у нас в цеху сколько народ травмируется?

– Ну ты прям как настоящий доктор говоришь!

– В смысле?

– Правильно говоришь и понятно. Ты у людей кровь сосать где собираешься? В медсанчасти?

– Медсанчасть далеко. Зачем людей от работы отрывать? В каморке начальника цеха: я завтра пионеров приведу, они все там вымоют-вычистят…

– Он не пустит.

– Дополнительное тебе поручение: сделай так, чтобы пустил. Ладно, я в госпиталь, завтра с утра встретимся!