Тёмный Властелин на пенсии, или Как я перестроил Империю Зла

Глава 1. Последний вздох инженера

Сергей Петрович Громов понимал, что умирает, когда монотонный писк кардиомонитора, висевшего над металлической больничной койкой, сменился протяжным, бесконечно тянущимся звуком, похожим на сигнал заводской сирены, которую он слышал каждый день на протяжении сорока семи лет работы на строительном комбинате. Он лежал на жёсткой подушке, пропахшей хлоркой и чужим потом, и смотрел в потолок палаты, где когда-то белая, а теперь пожелтевшая от времени краска облупилась неровными пятнами, обнажив серый бетон — явное нарушение санитарных норм, которое в любой момент могло привести к образованию плесени и грибка. Правая рука безвольно свисала с края кровати, капельница с физраствором давно перестала работать, потому что медсестра, судя по всему, забыла проверить систему, а катетер в вене уже начал причинять тупую, ноющую боль, распространявшуюся от запястья к локтю.

Он попытался сглотнуть, но во рту пересохло так, будто он всю ночь дышал строительной пылью на объекте, где забыли установить систему принудительной вентиляции и увлажнения воздуха. Легкие отказывались работать нормально, каждый вдох давался с усилием, словно он тянул на себя тяжелую бетонную плиту без помощи крана, а выдох сопровождался влажным хрипом, который напоминал звук неисправного компрессора в подвале старого здания. Сергей Петрович знал этот звук — он слышал его в последние дни у деда Михалыча, бригадира арматурщиков, который курил две пачки «Беломора» в день и отказывался носить респиратор при работе с цементной пылью, ссылаясь на то, что в войну и не такое переживал.

Где-то за дверью палаты слышались приглушённые голоса — вероятно, дежурный врач объяснял кому-то из родственников, что делать дальше, какие бумаги заполнять, куда обращаться насчёт морга и похорон. Петрович мысленно усмехнулся, представив, как его племянники Колька и Лёшка, два здоровых лбины, которые за всю жизнь не забили ни одного гвоздя ровно, сейчас топчутся в коридоре, прикидывая, какую часть наследства они успеют захапать, пока старик ещё не остыл. Они уже неделю назад начали намекать на квартиру в центре, на дачу в Подмосковье с недостроенной теплицей, на гараж с инструментами и запасными частями к «Москвичу», который Петрович собирал и разбирал столько раз, что мог бы делать это с закрытыми глазами.

Представление о том, как эти два бездельника, которые даже шуруповёртом пользоваться толком не умеют, будут рыться в его вещах, продавать за копейки то, что он собирал и бережно хранил десятилетиями, вызывало у Петровича глухое раздражение, перебивавшее даже нарастающую слабость и холод, ползущий от ног к груди. Он вспомнил, как три месяца назад, когда врачи впервые произнесли слово «неоперабельный», он вызвал нотариуса прямо в больницу и переписал всё своё имущество на городской детский приют номер семнадцать — тот самый, в котором когда-то, сразу после войны, два года прожил он сам, худой пацан с Урала, потерявший отца на фронте, а мать — от тифа.

Нотариус, пожилая женщина в строгом костюме, поначалу пыталась его отговорить, мягко намекая, что родственники могут оспорить завещание, но Петрович отрезал так, что она больше не возвращалась к этой теме: «Родственники — это те, кто навещал тебя не только когда нужно было денег занять, а эти двое появлялись здесь ровно один раз, принесли пакет с дешёвыми мандаринами и полчаса рассказывали про свои проблемы, даже не спросив, как я себя чувствую». Он подписал все бумаги твёрдой рукой, несмотря на дрожь в пальцах, и испытал странное удовлетворение, представив, как Колька с Лёшкой будут стоять в кабинете нотариуса, когда им зачитают текст завещания.

Наверняка они уже знали — должны были узнать от того же нотариуса или от кого-то из знакомых, потому что в больницу больше не приходили, даже не позвонили, и Петрович был уверен, что сейчас они топчутся в коридоре не из родственных чувств, а просто для галочки, чтобы потом сказать знакомым: «Ну что вы, мы же были с дядей Серёжей до самого конца, как могли помогали». Лицемеры, каких он насмотрелся на стройке предостаточно — те, кто на планёрках кивали и соглашались, а потом делали всё по-своему, экономя на материалах, нарушая технологию, а когда объект начинал трещать по швам, разводили руками и сваливали вину на погоду, на поставщиков, на кого угодно, только не на себя.

Холод между тем добрался до живота, и Петрович почувствовал, как тело начинает отключаться по частям, словно в здании последовательно выключали свет этаж за этажом, начиная с подвала. Пальцы на ногах уже не чувствовались, колени онемели, в пояснице разлилась странная тяжесть, будто кто-то положил туда мешок с цементом. Он попытался пошевелить правой рукой, но мышцы не слушались, и капельница, всё ещё торчавшая в вене, дёрнулась, причинив резкую боль, которая на мгновение прорезала пелену безразличия, накатывавшую на сознание.

Последнее, о чём подумал Сергей Петрович Громов перед тем, как свет в палате начал гаснуть, превращаясь в узкий тоннель, было не философское размышление о прожитой жизни, не сожаление о несделанном или не сказанном близким, а совершенно прозаическая мысль о том, что он так и не достроил теплицу на даче. Каркас стоял готовый, из металлического профиля, который он сам сварил ещё прошлым летом, проверив все углы и диагонали по уровню, но поликарбонат он купить не успел — то цены кусались, то качество было не то, китайская дрянь, которая на второй год начинает желтеть и трескаться. Он планировал съездить на оптовую базу в Мытищах, где знакомый прораб обещал достать настоящий немецкий материал по приемлемой цене, но всё откладывал, а потом началась эта проклятая одышка, боли в груди, и врачи запретили даже на дачу ездить, не то что таскать листы поликарбоната.

Теперь эта недостроенная теплица, стоящая голым каркасом среди грядок, будет ржаветь под дождём и снегом, а племянники, если вообще не разберут её на металлолом, просто забросят участок, и всё, что он там делал — выравнивал землю, укладывал дренаж, прокладывал систему капельного полива из пластиковых труб, — всё это пойдёт прахом, зарастёт бурьяном, как заброшенная стройка, на которую у заказчика кончились деньги. Эта мысль раздражала его больше, чем сама смерть, потому что смерть — это естественный процесс, износ конструкции, который рано или поздно случается с любым зданием, а вот незавершённая работа, оставленная на произвол судьбы, — это позор для любого нормального мастера.

Писк монитора слился в единое гудение, свет померк окончательно, превратившись сначала в серую дымку, потом в абсолютную, непроглядную темноту, и Сергей Петрович почувствовал, как проваливается в неё, словно падает в шахту лифта, в которой оборвались все тросы. Он ждал, что сейчас наступит пустота, небытие, полное отсутствие чего бы то ни было, как отключение электричества в доме, когда гаснет последняя лампочка и ты остаёшься один на один с тишиной. Но вместо пустоты пришёл холод — такой пронзительный, леденящий, что по сравнению с ним больничная палата казалась тропической баней.

Этот холод был не таким, как зимний мороз на стройке, когда приходилось работать в минус двадцать, и пальцы коченели даже в рукавицах, а бетон приходилось подогревать тепловыми пушками, чтобы он схватывался правильно. Это был какой-то другой холод, проникающий не только в кости, но и глубже, в самую суть существования, словно кто-то включил промышленный холодильник с температурой в минус сто градусов и засунул туда Петровича вместе с сознанием. Он попытался поёжиться, инстинктивно сжаться в комок, как делал это на фронтовых стройках в Сибири, когда приходилось ночевать в бараке с дырявой крышей, но тело почему-то не слушалось, ощущалось каким-то чужим, слишком большим и тяжёлым, будто он проснулся в каком-то неудобном, неестественном положении после бессонной ночи.

Первое, что он осознал, когда холод чуть отступил, впустив в сознание другие ощущения, — это сквозняк. Мощный, ледяной поток воздуха, дующий откуда-то слева, с такой силой, что можно было расслышать свист ветра, проходящего через какие-то щели или открытые проёмы. Петрович, не открывая глаз, автоматически, с профессиональной привычкой, прикинул, что в помещении явно нарушена герметизация — либо окна не закрыты, либо ворота, либо вообще стена где-то треснула, потому что такой сквозняк не возникает на пустом месте, это признак серьёзных проблем с теплоизоляцией и конструкцией здания. Нужно будет разобраться, кто отвечает за техническое состояние объекта, и устроить разнос, потому что в таких условиях люди работать не могут, это прямое нарушение санитарных норм и правил охраны труда.

Он попытался открыть глаза, но веки оказались тяжёлыми, словно налипшими, и пришлось приложить усилие, чтобы разлепить их. Первое, что он увидел, заставило его замереть в полной неподвижности, потому что перед ним, в каких-то двух метрах, стояло существо, которого не могло существовать в реальности — высокая, до неприличия худая фигура в чёрной рваной мантии, из-под капюшона которой выглядывало лицо, вернее, череп, обтянутый пергаментной, мертвенно-серой кожей с провалившимися глазницами, в которых тлели два тусклых зелёных огонька. Руки у этого существа были костлявые, с длинными пальцами, больше похожими на когти, а от всей фигуры исходило ощущение древности и тления, будто перед Петровичем стоял покойник, который пролежал в земле лет сто, а потом зачем-то встал и пришёл сюда.

Петрович попытался сообразить, что происходит, и первая мысль, пришедшая в голову, была совершенно рациональной и трезвой: это галлюцинация, вызванная недостатком кислорода в мозгу перед смертью, или действием каких-то лекарств, которые ему вкололи в больнице. Он слышал, что перед смертью люди видят всякую чушь — белый свет, тоннели, умерших родственников, ангелов или демонов, — мозг пытается как-то объяснить происходящее, выдаёт последние фантазии на основе того, что человек видел в жизни, читал в книгах или смотрел в кино. Наверное, когда-то он пересмотрел какой-нибудь дурацкий фильм ужасов, и теперь подсознание выдавало ему эту картинку с ожившим трупом в балахоне.

Но галлюцинация оказалась на удивление детальной и устойчивой: костлявое существо не растворялось в воздухе, не мерцало, а стояло совершенно реально, и от него исходил запах — не обычный запах разложения, который можно было бы ожидать от покойника, а что-то более специфическое, напоминающее смесь старой пыли, плесени и какого-то химического реагента, похожего на формалин. Петрович невольно втянул носом воздух, пытаясь определить источник запаха, и только тут заметил, что само его дыхание звучит как-то странно — слишком глубоко, с каким-то низким гудением, будто он дышал не через обычные лёгкие, а через что-то вроде промышленного вентилятора.

Он попытался пошевелиться, чтобы сесть или хотя бы приподняться, и почувствовал под собой что-то твёрдое, неровное, с острыми выступами, больно впивавшимися в спину. Оглянувшись, Петрович с изумлением обнаружил, что лежит не на больничной койке, а на каком-то массивном, грубо сколоченном троне, который был сделан — и тут его инженерный мозг на мгновение завис от абсурдности увиденного — из человеческих черепов, скреплённых между собой чем-то вроде чёрного металла или обсидиана. Черепа были разного размера, некоторые явно принадлежали взрослым людям, другие были поменьше, все с пустыми глазницами и оскаленными челюстями, и вся эта конструкция выглядела настолько нефункциональной, антисанитарной и откровенно идиотской с точки зрения эргономики, что Петрович почувствовал, как внутри закипает профессиональное возмущение. Кто, в здравом уме, делает мебель из человеческих костей? Это же и негигиенично, и непрочно, и просто глупо — кость хрупкая, она треснет под весом, а если учесть, что трон явно рассчитан на крупного человека, то вся конструкция должна была развалиться ещё на стадии сборки.

Но трон держался, и это было почти так же странно, как само его существование. Петрович попытался встать, оперся руками о подлокотники — и замер, уставившись на свои собственные кисти. Вместо привычных жилистых рук старика, с выступающими венами и старческими пятнами, он увидел огромные, мускулистые конечности тёмно-серого цвета, покрытые чем-то вроде жёсткой кожи с едва заметными чешуйками. Пальцы были толстые, с чёрными когтями вместо ногтей, а на тыльной стороне ладони виднелись странные рунические знаки, светящиеся тусклым красным светом, пульсировавшим в такт чему-то, что Петрович с запозданием определил как собственное сердцебиение.

Он медленно, с нарастающим недоумением, поднял руки выше, рассматривая их, потом провёл одной ладонью по лицу — и нащупал что-то совершенно невозможное: вместо обычного носа под пальцами оказалась широкая, почти звериная морда с выступающими клыками, а на лбу, чуть выше бровей, прощупывались два толстых, изогнутых назад рога, холодных на ощупь и явно сделанных из какого-то материала, похожего на кость или рог животного. Петрович попытался осмыслить эту информацию, сопоставить её с тем, что он знал о реальности и законах природы, но ничего разумного в голову не приходило. Единственное объяснение, которое хоть как-то укладывалось в логику, — это то, что он окончательно свихнулся перед смертью, и мозг выдаёт ему полный бред, причём такой детализированный, что отличить его от реальности уже невозможно.

— Мой Повелитель! — раздался вдруг хриплый, скрипучий голос, и Петрович резко повернул голову на звук, обнаружив, что костлявое существо, которое он видел раньше, теперь распласталось на каменном полу в глубоком поклоне, уткнувшись черепом в холодные плиты. — Вы пробудились! Великий Малагор Ужасающий, Повелитель Тьмы, Владыка Северных Пустошей, вернулся из своего священного сна! Мы ждали этого момента триста лет, о Несущий Гибель! Ваше пробуждение знаменует начало новой эры — эры триумфа Тьмы над жалким светом!

Петрович слушал этот напыщенный, пафосный монолог с нарастающим раздражением, потому что, во-первых, он терпеть не мог, когда кто-то использовал высокопарные, бессмысленные фразы вместо нормальной человеческой речи, а во-вторых, холод и сквозняк в помещении никуда не делись, и его — или того, в чьём теле он сейчас находился, — начинало знобить. Он попытался что-то сказать, возможно, потребовать объяснений, кто он такой и что здесь происходит, но когда открыл рот, из горла вырвался не человеческий голос, а низкий, гортанный рык, который заставил костлявое существо на полу ещё сильнее прижаться к камням.

— О, слышите, как говорит ярость Повелителя! — продолжал тот с каким-то экстатическим придыханием. — Триста лет молчания закончились, и теперь голос Тьмы вновь прозвучит над миром! Я, Заргот Вечный, верховный лич Цитадели Теней, ваш преданнейший слуга, готов исполнить любое ваше повеление, о Великий!

Петрович нахмурился — насколько это было вообще возможно с той мордой, которая у него теперь была, — и попытался снова заговорить, на этот раз более осторожно, контролируя связки. К его удивлению, на этот раз получилось произнести что-то членораздельное, хотя голос звучал так, будто он говорил через усилитель с искажением на максимальных басах.

— Почему... — начал он, и лич Заргот вздрогнул, словно от удара током, — почему в помещении такой сквозняк? Закройте ворота!

Повисла звенящая тишина. Лич медленно поднял голову, и в пустых глазницах его черепа зелёные огоньки замигали как-то растерянно, будто он не понял, что именно услышал. Петрович тем временем с трудом поднялся с чудовищного костяного трона, обнаружив, что его новое тело на удивление послушно, несмотря на огромные размеры — он явно был больше двух метров ростом, а мышцы, перекатывавшиеся под серой кожей, наливались силой, какой он не чувствовал даже в молодости, когда таскал мешки с цементом на стройке без всяких механизмов. В руке он вдруг обнаружил массивный меч — чёрный, с зазубренным лезвием и рукоятью, обмотанной какими-то кожаными ремнями, — который должен был весить килограммов сорок, если не больше, но ощущался как обычная монтировка, лёгкой и удобной.

Оглядевшись, Петрович наконец смог оценить помещение, в котором находился, и то, что он увидел, вызвало у него профессиональный ужас, смешанный с брезгливостью. Это был огромный зал, метров сорок в длину и двадцать в ширину, с высокими сводчатыми потолками, уходящими куда-то в темноту — явно метров двадцать, а может, и больше, судя по тому, как терялись в верхней части контуры каменных арок. Стены были сложены из грубо обтёсанных чёрных каменных блоков, между которыми зияли широкие щели — вот откуда сквозняк! — и никакого намёка на раствор или цемент не было видно. Кто-то просто наложил камни друг на друга, вообще не заботясь о герметизации швов, о гидроизоляции, о каких-либо элементарных нормах строительства. Это было возмутительно. Пол состоял из массивных каменных плит, тоже уложенных с зазорами, кое-где треснувших, а в некоторых местах вообще отсутствовавших, так что виднелась чёрная дыра, ведущая непонятно куда — в подвал или в какую-то шахту.

По периметру зала горели факелы в металлических держателях, вбитых прямо в стены без всяких креплений и изоляции, что было грубейшим нарушением противопожарной безопасности, а в дальнем конце зала виднелись массивные двустворчатые ворота, обитые почерневшим от времени железом, которые были распахнуты настежь, впуская внутрь ледяной ветер. За воротами простиралась какая-то площадь, окутанная сумраком, но даже отсюда было видно, что там ещё холоднее, судя по клубам пара, вырывавшимся из-за порога.

— Повелитель... — пролепетал лич Заргот, поднимаясь с пола и пятясь назад, словно опасаясь, что его сейчас ударят мечом или просто пнут сапогом, — я... я не совсем понял ваше повеление... Ворота? Вы хотите, чтобы мы открыли их пошире, чтобы... продемонстрировать врагам вашу мощь?

— Закрыть, я сказал, закрыть! — рявкнул Петрович, и на этот раз его голос прозвучал настолько громко и с такой адской силой, что где-то в верхней части зала с потолка посыпалась каменная крошка, со звоном упав на плиты пола. — Здесь так дует, что людей за пять минут продует насквозь! Какого чёрта они вообще открыты, если на улице, судя по температуре и снегу, минус двадцать, а то и больше? Кто отвечает за эксплуатацию здания? Вы? Тогда объясните мне, почему стены не заделаны как следует, швы не герметизированы, а пол вообще в таком состоянии, что можно провалиться прямо в подвал, если он там вообще есть!

Лич открыл рот — точнее, раззявил челюсти, потому что у него, по сути, не было губ, только обтянутые сухой кожей кости, — потом закрыл, потом снова открыл, и Петровичу вдруг показалось, что на этом мертвом, высохшем лице он видит что-то вроде растерянности, граничащей с полным непониманием происходящего. Заргот явно не знал, как реагировать на такие слова своего якобы повелителя, который триста лет проспал в каком-то волшебном сне, а теперь проснулся и первым делом начал ругаться не на врагов или предателей, а на качество строительных работ и нарушение температурного режима в помещении.

Наконец лич как-то неуверенно произнёс, словно пробуя слова на вкус и боясь сказать что-то не то:

— Великий... это Цитадель Теней... она стоит в неизменном виде уже две тысячи лет... Мы не думали... То есть никто никогда не говорил о... ремонте или о...

— Две тысячи лет без капитального ремонта?! — перебил его Петрович, и в его голосе прозвучало такое искреннее, неподдельное возмущение, что лич невольно сделал ещё один шаг назад, споткнувшись о собственный балахон. — Это вообще за гранью здравого смысла! Любое здание, понимаете, любое, требует планового технического обслуживания как минимум раз в двадцать-тридцать лет, а если учесть климатические условия — судя по всему, вы живёте где-то на севере, в зоне вечной мерзлоты или около того, — и полное отсутствие нормального фундамента, судя по тому, как провалился пол вон там, в углу, — то осмотр и частичный ремонт нужно проводить раз в десять лет! Вы хоть представляете, в каком состоянии сейчас несущие конструкции этого здания? А крыша? Я вообще не вижу никаких признаков нормальной системы водоотведения — куда у вас стекает дождевая вода или талый снег? Или все это просачивается сквозь стены, постепенно размывая и разрушая кладку изнутри?

Лич молчал, и Петрович вдруг подумал, что, возможно, разговаривает с существом, которое не имеет ни малейшего понятия о строительстве и эксплуатации зданий, и вся эта ситуация — галлюцинация, бред умирающего мозга, фантазия, — но она была слишком детальной, слишком осязаемой, чтобы быть просто сном. Холод, сквозняк, запах пыли и плесени, вес меча в руке, ощущение собственного огромного тела — всё это было настолько реальным, что он начинал подозревать: либо он действительно где-то переместился, попал в какое-то иное место, либо сошёл с ума окончательно и бесповоротно, но в любом случае нужно было разбираться с ситуацией.

Он тяжело вздохнул — и услышал, как этот вздох разнёсся по залу гулким эхом, — потом медленно направился к воротам, волоча за собой меч, который задевал плиты пола с металлическим скрежетом. Лич Заргот семенил рядом, бормоча что-то про великое пробуждение и триумф Тьмы, но Петрович его уже не слушал. Он подошёл к воротам, выглянул наружу — и застыл.

Перед ним простиралась гигантская площадь, вымощенная теми же чёрными каменными плитами, потрескавшимися и покрытыми ледяной коркой. За площадью возвышались какие-то чудовищные строения — башни, стены, мосты, — всё того же мрачного чёрного камня, с острыми зубцами, шпилями и арками, выглядевшими так, будто их проектировал архитектор-садист, который терпеть не мог прямых углов и функциональности. Небо над всем этим было затянуто тяжёлыми серыми тучами, сквозь которые не пробивался ни один луч солнца, а ветер, дувший с гор, виднеющихся на горизонте, был пронизывающим, ледяным, таким, что любой нормальный человек замёрз бы здесь за десять минут.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — это то, что вся эта громадная, нелепая с точки зрения градостроительства конструкция была совершенно безлюдной. Ни одной живой души, ни одного признака деятельности — только пустые здания, ветер, гоняющий снег по площади, и всепроникающий холод. Петрович прищурился, пытаясь разглядеть хоть какие-то признаки инфраструктуры — дороги, линии электропередач, водопровод, канализацию, — но ничего подобного не было. Только камень, снег и мрак.

— Где все? — спросил он, оборачиваясь к личу, который застыл в почтительной позе в двух шагах позади. — Где жители? Где рабочие? Кто обслуживает этот... этот объект?

— Жители, мой Повелитель? — переспросил Заргот с какой-то болезненной осторожностью. — Вы имеете в виду армию Тьмы? Легионы нежити? Они в криптах, в состоянии ожидания, как вы и приказали триста лет назад, перед тем как уйти в Великий Сон...

— Нежить, — повторил Петрович машинально, и в его голове мелькнула мысль: если это бред, то очень последовательный, с продуманной предысторией. — Значит, живых людей здесь нет?

— Живых? — Лич как-то странно дёрнулся. — Повелитель, зачем нам живые? Они слабы, болезненны, требуют пищи, тепла, отдыха... Нежить куда эффективнее, она не устаёт, не болеет, не предаёт...

— Ага, — мрачно кивнул Петрович. — И не ремонтирует здания, судя по всему. Потому что для ремонта нужны мозги, а у вашей нежити их, я так понимаю, в дефиците.

Ладно, решил Петрович, если это действительно не предсмертная галлюцинация, а какая-то невероятная, абсурдная реальность, в которую его каким-то образом занесло, то первое, что нужно сделать, — разобраться в ситуации, понять, где он находится, что это за место и кто все эти существа вокруг. А уже потом можно будет решить, как выбираться отсюда или, если выбраться невозможно, хотя бы привести это место в пригодное для жизни состояние, потому что оставить всё как есть — значит признать, что он, Сергей Петрович Громов, инженер-строитель с сорокасемилетним стажем, гордящийся своей профессией, не способен навести порядок даже в одном здании, пусть и в каком-то фантастическом мире.

— Заргот, — произнёс он, и лич вздрогнул, услышав своё имя из уст Повелителя, — для начала объясни мне, что здесь вообще происходит, где я нахожусь и почему ты называешь меня каким-то Малагором. Только коротко, без пафосных речей о триумфе Тьмы и прочей ерунды, просто факты. И да, закрой наконец эти чертовы ворота, пока я тут окончательно не замёрз.

Глава 2. Приёмка имущества

Заргот, услышав приказ закрыть ворота, застыл на месте с таким видом, словно его попросили объяснить квантовую механику на языке древних рун, а потом судорожно дёрнулся в сторону выхода из зала, размахивая костлявыми руками и что-то выкрикивая на каком-то гортанном языке, который Петрович не понимал ни единого слова, но по интонации безошибочно определил как команду подчинённым. Откуда-то из тени, прилепившейся к дальней стене, выползли две фигуры ещё более жалкого вида, чем сам лич — скелеты в ржавых доспехах, которые когда-то, наверное, были чьей-то парадной бронёй, а теперь висели на костях лохмотьями металла, кое-где скреплёнными проволокой или верёвками, что само по себе было возмутительным нарушением техники безопасности, потому что в таком виде эти доспехи не защищали вообще ничего, а только цеплялись за всё вокруг и создавали помехи при движении.

Скелеты, передвигавшиеся с характерным стуком костей о камень и лязгом металлических пластин, подошли к воротам и принялись толкать массивные створки, пытаясь сдвинуть их с места, но ворота, видимо, давно не закрывались, потому что петли заржавели настолько, что издавали душераздирающий скрип, от которого у Петровича заныли зубы — вернее, клыки, судя по тому, как он нащупал их языком. Один из скелетов, дёрнув створку особенно резко, умудрился оторвать верхнюю петлю от косяка вместе с куском камня, и ворота перекосило так, что нижний край начал скрести по полу, оставляя глубокую борозду в каменных плитах и поднимая облако пыли, от которого Петрович невольно закашлялся — и тут же пожалел об этом, потому что кашель у него получился не человеческий, а какой-то хриплый, булькающий, будто в лёгких плескалась вода или что-то ещё более неприятное.

Наконец, после нескольких минут возни, сопровождавшейся скрежетом металла по камню, треском ломающейся древесины где-то в районе створки и ещё одним обвалом куска стены, ворота всё-таки закрылись — правда, неплотно, потому что перекошенная створка не прилегала к косяку как следует, и в образовавшуюся щель по-прежнему задувал ледяный ветер, хотя и не с такой силой, как раньше. Петрович мрачно посмотрел на результат работы, прикидывая в уме объём работ по ремонту этих ворот — петли придётся менять полностью, косяки укреплять, возможно, вообще переделывать всю конструкцию, потому что створки явно провисли под собственным весом за эти самые две тысячи лет без обслуживания, и металл в них местами проржавел насквозь, образовав дыры, сквозь которые виднелся двор.

Он тяжело вздохнул, развернулся и медленно, волоча меч за собой и оставляя на полу царапины, которые добавлялись к множеству уже существующих, направился обратно к трону, попутно внимательно оглядывая зал профессиональным взглядом строителя, прикидывая масштаб катастрофы, в которую превратилось это здание за годы запустения. Стены, как он уже отметил, были сложены из грубо обработанных блоков чёрного камня — судя по всему, какой-то базальт или что-то похожее, прочный материал, но требующий правильной кладки и обязательной обработки швов. Здесь же швы зияли пустотой, причём настолько широкой, что в некоторых местах в стене можно было просунуть пальцы — вернее, когти, — а это означало полное отсутствие даже намёка на герметизацию или гидроизоляцию.

Петрович подошёл к ближайшей стене, провёл когтями по поверхности камня — и тут же наткнулся на мокрое пятно, холодное и скользкое на ощупь, от которого шёл затхлый, неприятный запах. Он пригляделся и обнаружил, что на камне в этом месте расползлась плесень, тёмно-зелёного цвета, местами переходящего в чёрный, а кое-где даже проступали белёсые разводы какого-то грибка, который явно чувствовал себя здесь как дома. Это была классическая картина отсутствия вентиляции, высокой влажности и низкой температуры — идеальные условия для развития всякой дряни, которая не только портила внешний вид здания, но и разрушала сам камень изнутри, потому что споры плесени проникали в микротрещины, там размножались, расширяли трещины дальше, и в итоге через пару десятков лет — а здесь, видимо, прошло гораздо больше времени — камень начинал крошиться.

Он оторвал кусок плесени когтём, поднёс к носу, принюхался — и тут же пожалел, потому что запах был настолько мерзким, что даже его новое, не совсем человеческое тело, отреагировало на это рвотным позывом, который он еле подавил, зажав рот рукой. Плесень явно была не простая, а какая-то особенно зловредная, потому что от неё исходило ощущение гнили, разложения и чего-то химического, будто в этой стене гнили не просто органические остатки, а что-то более токсичное. Он стряхнул эту мерзость с когтя, вытер руку о собственную мантию — кстати, только теперь заметив, что на нём какая-то чёрная, тяжёлая ткань с металлическими пластинами на плечах и груди, больше похожая на доспех, чем на одежду, — и направился дальше вдоль стены, продолжая осмотр.

В углу зала он обнаружил ещё более удручающую картину: одна из каменных плит пола провалилась, образовав дыру примерно метр на метр, из которой тянуло сыростью и каким-то сладковато-гнилостным запахом, похожим на запах разлагающегося мяса. Петрович осторожно подошёл к краю дыры, присел на корточки — и его тело послушно согнулось в коленях, несмотря на массивность, — заглянул внутрь. Там, на глубине метра три-четыре, виднелась вода, чёрная, маслянистая, покрытая какой-то плёнкой, в которой плавали непонятные обломки — возможно, куски дерева, а возможно, и чего-то другого, но Петровичу даже смотреть на это было неприятно. Он поднялся, отряхнул колени и мысленно добавил в свой растущий список проблем ещё один пункт: отсутствие нормального фундамента и дренажной системы, из-за чего вода скапливалась под зданием, подтапливала его и медленно, но верно разрушала несущие конструкции.

Заргот тем временем семенил за ним следом, бормоча что-то про великие планы Повелителя, про армии нежити, которые только и ждут приказа выступить в поход, про то, как мир содрогнётся от ужаса, когда Малагор Ужасающий вернётся к активной деятельности после трёхсотлетнего сна. Петрович слушал этот поток слов вполуха, больше сосредоточившись на том, чтобы зафиксировать в памяти все обнаруженные дефекты здания, потому что если ему действительно предстоит находиться здесь какое-то время — а судя по всему, выбраться отсюда в ближайшее время не получится, потому что он даже не знает, где вообще находится и как сюда попал, — то первым делом нужно привести это место хотя бы в минимально пригодное для существования состояние, а уже потом думать о каких-то там планах захвата мира или о чём там мечтает этот костлявый фанатик.

Наконец, не выдержав непрекращающегося потока высокопарных фраз, Петрович резко остановился, развернулся и уставился на лича таким взглядом, что тот осёкся на полуслове, замер и начал медленно пятиться назад, явно опасаясь, что сейчас его либо ударят, либо как минимум накажут за что-то непонятное. Петрович сделал глубокий вдох, считая до десяти про себя — старая привычка, которой его ещё в молодости научил прораб Семёныч, говоривший, что прежде чем орать на дурака, нужно сначала успокоиться, потому что от крика толку не будет, а вот объяснить по-человечески — может сработать, — выдохнул и произнёс максимально спокойным, насколько это было возможно, голосом:

— Заргот, прекрати нести чушь про планы захвата мира и сосредоточься на реальности. Видишь это здание? Видишь, в каком оно состоянии? Это не цитадель, это руины, которые через пару десятков лет окончательно развалятся, если не заняться ремонтом. Объясни мне, как вы вообще собирались захватывать мир, живя в трущобах с плесенью на стенах, дырами в полу и воротами, которые разваливаются при первой же попытке их закрыть? У вас хоть есть какая-то смета на содержание этого объекта? Бюджет? План технического обслуживания?

Лич смотрел на него пустыми глазницами, в которых зелёные огоньки мигали с какой-то растерянной частотой, словно он пытался осмыслить слова, но они никак не укладывались в его картину мира. Наконец, после долгой паузы, он осторожно произнёс, подбирая слова:

— Повелитель… я… мы никогда не думали о… ремонте. Цитадель существует столько, сколько я себя помню, а я существую уже полторы тысячи лет. Она стоит, служит нам убежищем, из неё мы выступаем в походы… Зачем её ремонтировать, если она и так выполняет свою функцию?

— Выполняет свою функцию? — Петрович почувствовал, как внутри снова закипает то самое профессиональное возмущение, которое всегда охватывало его, когда он видел халтуру и безответственность. — Ты называешь это функцией? Здание, которое продувается насквозь, в котором температура, держу пари, не поднимается выше нуля даже летом, в котором на стенах плесень, а пол проваливается под ногами? Это не функция, это деградация! И если ты существуешь полторы тысячи лет и за всё это время так и не удосужился даже элементарно замазать швы между камнями, чтобы ветер не задувал, то я серьёзно сомневаюсь в твоих интеллектуальных способностях, даже если ты лич и, как я понимаю, обладаешь какой-то магией!

Он развернулся и направился к выходу из тронного зала, решив продолжить осмотр здания, потому что сидеть на месте и слушать бредни лича у него просто не хватало терпения. Заргот поспешил за ним, судорожно пытаясь что-то объяснить про традиции Империи Тьмы, про то, что Цитадель всегда выглядела именно так, мрачно и устрашающе, и что это часть её концепции, но Петрович его уже не слушал. Он вышел из зала через боковую дверь — низкую арку, через которую пришлось пригибаться, что само по себе было очередным свидетельством некомпетентности строителей, потому что дверной проём должен быть рассчитан на рост самого высокого человека в здании плюс запас, а здесь проём был явно ниже, чем нужно, — и оказался в длинном коридоре, стены которого были ещё более запущенными, чем в тронном зале.

Здесь плесень покрывала камень почти сплошным слоем, местами свисая какими-то мокрыми лохмотьями, а пол был покрыт лужами воды, в которых отражался тусклый свет факелов, горевших в металлических держателях вдоль стен. Петрович прошёл вперёд, стараясь не наступать в самые глубокие лужи, хотя его новые ноги в массивных сапогах — он только сейчас заметил, что обут во что-то вроде тяжёлых кожаных сапог с металлическими накладками, — легко выдерживали воду, не промокая. Коридор тянулся метров на тридцать, потом поворачивал налево, и за поворотом Петрович обнаружил ещё одну дверь, на этот раз закрытую массивной деревянной створкой, обитой железными полосами и запертой на какой-то примитивный засов, представлявший собой просто толстый металлический прут, вставленный в скобы.

Он подошёл к двери, потянул за прут — тот поддался с трудом, заржавев в скобах, — вытащил его и толкнул створку плечом. Дверь открылась с протяжным скрипом, выпустив из-за неё волну ещё более холодного воздуха, чем в коридоре, и Петрович переступил порог, оказавшись в помещении, которое, судя по всему, когда-то задумывалось как хранилище или сокровищница. Комната была размером примерно десять на десять метров, с низким сводчатым потолком, по стенам которого тянулись трещины, а в дальнем углу виднелся ещё один провал в полу, из которого торчали какие-то деревянные обломки — возможно, остатки сгнивших ящиков или сундуков.

Но самое удручающее было не состояние помещения, а его содержимое — вернее, почти полное отсутствие оного. Вдоль стен стояли несколько потрёпанных сундуков, большинство из которых были открыты и пусты, в углу валялась куча каких-то тряпок, которые когда-то, возможно, были знамёнами или флагами, но теперь превратились в гниющие лохмотья, а на полу в центре комнаты лежала небольшая горка монет — судя по виду, золотых или медных, но настолько потускневших и покрытых зелёным налётом, что определить их истинную ценность было сложно. Петрович подошёл к монетам, присел рядом, взял одну в руку, повертел перед глазами — на ней были выбиты какие-то символы, которые он не мог прочитать, и чьё-то профильное изображение, возможно, правителя или бога, — и мрачно усмехнулся, понимая, что это, скорее всего, и есть вся казна Империи Тьмы, о которой так пафосно говорил Заргот.

— Это сокровищница? — спросил он, оборачиваясь к личу, который застыл в дверном проёме с таким видом, будто ему очень не хотелось входить в это помещение. — Это всё, что осталось от ресурсов вашей империи после трёхсот лет моего… сна?

Заргот неуверенно кивнул, а потом, словно набравшись смелости, пояснил дрожащим голосом:

— Повелитель, войны… они требовали огромных затрат. Мы воевали с королевствами света, с альянсом эльфов, с дварфскими кланами… Армия требовала снабжения, оружия, доспехов… Мы тратили ресурсы на создание новых легионов нежити, на строительство осадных машин, на подкуп предателей в стане врагов… К моменту вашего ухода в Великий Сон казна уже была истощена, а после… после мы продолжали воевать, как вы и приказали перед уходом, и это истощило её ещё больше. Последняя война закончилась семьдесят лет назад, и с тех пор мы живём на те крохи, что остались.

Петрович слушал это объяснение с нарастающим недоумением, смешанным с раздражением, потому что история, которую излагал Заргот, была классическим примером нецелевого использования ресурсов и полного отсутствия финансового планирования. Любой нормальный руководитель, даже на стройке, знал: прежде чем начинать какой-то проект, нужно составить смету, просчитать расходы, убедиться, что ресурсов хватит на весь объём работ, а не тратить всё на первом этапе, а потом останавливаться на полпути из-за нехватки средств. Здесь же картина была ещё хуже: они не просто потратили все ресурсы, они потратили их на бесконечные войны, которые, судя по всему, ни к чему не привели, потому что если бы они победили, то сидели бы сейчас не в этой полуразрушенной цитадели, а где-нибудь во дворце завоёванного королевства.

— Значит, — медленно произнёс он, поднимаясь с корточек и отряхивая руки от пыли, — вы воевали триста лет, потратили всю казну, ничего не выиграли, и теперь сидите здесь без ресурсов, в развалинах, и даже не пытаетесь что-то исправить. Прекрасно. А армия у вас хоть осталась? Или вы её тоже растратили в этих войнах?

— Армия есть, Повелитель! — Заргот оживился, словно увидев возможность хоть чем-то похвастаться. — Легионы нежити ждут в криптах, готовые по первому вашему приказу выступить в поход! Скелеты-воины, зомби, упыри, костяные драконы — всё, что вы создали перед уходом в сон, всё цело и готово к битве!

— Ага, — кивнул Петрович. — Значит, армия есть. Отлично. А чем эта армия питается? Или нежити еда не нужна?

Заргот замялся, а потом неуверенно ответил:

— Нежить не нуждается в пище в обычном смысле… Но для поддержания магической энергии, которая оживляет тела, нужна… некротическая субстанция. Обычно мы используем сырое мясо, кости, останки врагов…

— Сырое мясо, — повторил Петрович, и в его голосе прозвучало такое презрение, что лич невольно ссутулился. — То есть вы кормите армию сырым мясом, которое, держу пари, гниёт на жаре и является рассадником инфекций и болезней? А условия содержания? Где эти легионы живут? В криптах, говоришь? Значит, под землёй, в сырости, без вентиляции, без света?

— Они нежить, Повелитель, — попытался возразить Заргот. — Им не нужны свет и тепло, они не болеют…

— Это не значит, что их можно держать в грязи! — рявкнул Петрович, и его голос разнёсся по сокровищнице таким громовым раскатом, что лич буквально съёжился, прижавшись к стене. — Даже нежить должна содержаться в нормальных условиях, иначе она деградирует, разваливается, теряет боеспособность! Или ты думаешь, что скелет, который двести лет пролежал в сырой крипте, где кости покрылись плесенью и начали крошиться, будет так же эффективен в бою, как свежий? Покажи мне эти крипты. Немедленно.

Заргот молча кивнул и поспешил прочь из сокровищницы, а Петрович последовал за ним, мрачно размышляя о том, во что он ввязался. Если казна пуста, здание разваливается, армия содержится в антисанитарных условиях, то о каком захвате мира вообще может идти речь? Это же полный абсурд, бредовая фантазия недалёкого руководства, которое не понимает элементарных вещей: прежде чем начинать внешнюю экспансию, нужно навести порядок внутри, убедиться, что база — в данном случае Цитадель — в нормальном состоянии, что ресурсы есть, что войска обучены и готовы, а не разваливаются от старости и плохого содержания.

Лич провёл его через ещё несколько коридоров, столь же мрачных и запущенных, спустился по крутой винтовой лестнице, ступени которой были неровными и скользкими от влаги, затем открыл массивную дверь, за которой оказался длинный, тянущийся куда-то в темноту туннель, освещённый редкими факелами. Петрович, пригнувшись, чтобы не удариться рогами о низкий потолок, вошёл в туннель и сразу почувствовал удушливый запах гниения, смешанный с чем-то кислым и металлическим — возможно, кровью или ржавчиной. Через несколько десятков метров туннель расширился, превратившись в огромное подземное помещение — крипту, судя по всему, — и то, что Петрович увидел здесь, заставило его остановиться и на мгновение просто уставиться на открывшуюся картину, пытаясь осмыслить весь масштаб безобразия.

Крипта представляла собой грубо вырубленную в скале пещеру размером с футбольное поле, с неровным потолком, с которого капала вода, образуя на полу лужи, смешанные с какой-то грязью и органическими остатками. Вдоль стен стояли ряды… существ, которых язык не поворачивался назвать солдатами. Скелеты в лохмотьях доспехов, с костями, покрытыми зелёным налётом и местами потрескавшимися, зомби с разлагающейся плотью, от которой исходил невыносимый запах падали, упыри — какие-то горбатые создания с вытянутыми мордами и длинными когтями, сидевшие на корточках в грязи и вяло реагировавшие на появление посторителей. Всё это скопище нежити было буквально погружено в грязь, нечистоты и воду, которая стояла местами по колено, и общее впечатление было таким, будто Петрович попал не в военную базу, а на помойку, где свалили всё ненужное и забыли про это на несколько веков.

Он медленно прошёл вдоль рядов нежити, внимательно осматривая состояние «бойцов», и с каждым шагом его возмущение росло. Скелеты, которые должны были стоять в строю, держа оружие, на деле валялись кучами, потому что кости многих из них давно рассыпались от сырости, некоторые черепа были треснуты или вообще отсутствовали, мечи и копья заржавели настолько, что от них остались только оранжевые пятна на полу. Зомби находились в ещё худшем состоянии: плоть на них почти полностью сгнила, от некоторых остались только полуразложившиеся туши, которые даже пошевелиться не могли, не говоря уже о том, чтобы сражаться. Упыри, судя по всему, были единственными, кто ещё сохранял хоть какую-то подвижность, но и они выглядели истощёнными, с провалившимися боками и тусклыми глазами, в которых едва теплилась жизнь — вернее, её подобие.

Петрович остановился перед одним из скелетов, у которого вместо правой руки торчал только обломок кости, а рёбра были наполовину сломаны, наклонился и провёл пальцем по кости — та оказалась влажной, покрытой слизью и каким-то грибком, который явно разъедал её изнутри. Он выпрямился, посмотрел на Заргота и произнёс с такой ледяной яростью, что лич буквально дёрнулся, словно его ударили:

— Это армия? Это легионы, которые должны захватить мир? Это разваливающиеся, гниющие останки, которые даже на ноги встать не смогут, не говоря уже о том, чтобы воевать! Как ты вообще смел называть это боеспособными войсками?!

— Повелитель, но… они нежить, они не умирают, их можно восстановить магией… — попытался оправдаться Заргот, но Петрович перебил его, не дав договорить:

— Восстановить магией? А магия у тебя откуда берётся? Из воздуха? Или для неё нужны ресурсы, которых у вас, как я понимаю, нет, потому что казна пуста?! И даже если ты их восстановишь, что толку от армии, которая содержится в таких условиях? Они снова развалятся через месяц-другой, потому что здесь сырость, грязь, вода стоит по колено, а ты даже не удосужился организовать нормальный дренаж или хотя бы откачку воды! Это не армия, это издевательство над здравым смыслом!

Он развернулся и направился к выходу из крипты, не желая больше смотреть на эту картину деградации и запустения, а Заргот поспешил за ним, бормоча какие-то извинения и оправдания, которые Петрович даже слушать не стал. Поднявшись обратно по лестнице, он вернулся в тронный зал, тяжело опустился на костяной трон — который, кстати, тоже скрипнул под его весом, и один из черепов в конструкции треснул, что только усилило его раздражение, — и сцепил когтистые руки перед собой, глядя на лича тяжёлым, оценивающим взглядом.

— Заргот, — начал он, и в его голосе не было уже прежней ярости, только холодная, жёсткая решимость, — ты существуешь полторы тысячи лет, как ты сам сказал. За это время ты, видимо, успел забыть, что такое нормальное управление и организация. Но я не забыл. Я всю жизнь проработал на стройке, и я знаю одно: прежде чем строить что-то новое, нужно привести в порядок то, что уже есть. У вас разваливается цитадель, пустая казна, армия в таком состоянии, что её впору списывать в утиль, а не отправлять в бой. И ты ещё смеешь говорить про захват мира?

— Но, Повелитель, — робко начал Заргот, — это ваш план, вы сами перед уходом в сон завещали нам продолжать войну, расширять границы Империи Тьмы…

— Это был план идиота, — отрезал Петрович, и лич замер, словно не веря своим… глазницам. — Я не знаю, кем был этот Малагор до того, как я оказался в его теле, но судя по состоянию дел, которое он оставил после себя, он был полным некомпетентным дураком, который не понимал элементарных вещей. Захватывать мир с пустой казной и развалившейся армией — это самоубийство. А содержать подчинённых в грязи и сырости, не обеспечивая им даже минимальных условий, — это верх непрофессионализма.

Он поднялся с трона, прошёлся по залу, обдумывая ситуацию, потом остановился и решительно произнёс:

— Слушай внимательно. С этого момента мы забываем про все планы захвата мира, про войны и прочую чушь. Первым делом мы приводим в порядок этот объект — Цитадель, как ты её называешь. Нужно провести полный осмотр здания, составить смету на ремонт, закупить материалы — или найти их где-то, раз денег нет, — заделать все щели в стенах, наладить гидроизоляцию, починить ворота, устроить нормальную систему вентиляции и отопления. Во-вторых, мы разбираемся с криптами: откачиваем воду, организуем дренаж, приводим в порядок тех, кто ещё хоть на что-то годен из этой армии, остальных… утилизируем. В-третьих, мы начинаем восстанавливать казну: находим источники дохода, организуем какую-то экономическую деятельность, торговлю или что там у вас принято. И только когда всё это будет сделано, только тогда можно будет думать о каких-то внешних действиях. Понял?

Заргот молчал, и Петрович видел, как в его пустых глазницах огоньки мигали, словно лич пытался переварить услышанное, сопоставить это с тем, что знал о своём Повелителе раньше, и явно не мог понять, что произошло за триста лет сна, что изменило Малагора так кардинально. Наконец, после долгой паузы, он медленно кивнул и тихо произнёс:

— Я… слушаюсь, Повелитель. Но… мне нужны указания. Я не знаю, как составлять… сметы, как организовывать ремонт… Я лич, я занимался магией, некромантией, стратегией войн, но не… строительством.

— Вот поэтому я и буду этим заниматься лично, — кивнул Петрович. — А ты будешь выполнять мои распоряжения. Для начала принеси мне пергамент и уголь — или что у вас там используется для записей. Мне нужно всё зафиксировать, составить план работ, схемы, чертежи.

Заргот исчез куда-то в боковую дверь и вернулся через несколько минут, держа в руках стопку пожелтевшего пергамента, который местами был покрыт какими-то старыми записями, но в основном оставался чистым, и несколько кусков угля, завёрнутых в тряпицу. Петрович взял всё это, разложил пергамент на ближайшем выступе стены, который мог сойти за подобие стола, и принялся набрасывать схему Цитадели по памяти, отмечая обнаруженные дефекты, места протечек, провалы в полу, проблемные участки стен.

Заргот стоял рядом, наблюдая за процессом с каким-то благоговейным ужасом, словно наблюдал за священным ритуалом, который ему был непонятен, но который явно имел какое-то глубокое значение. Когда Петрович закончил первую схему — грубый план тронного зала с отметками всех проблемных зон, — и принялся за вторую, изображая систему вентиляции, которую он планировал организовать для борьбы с сыростью и плесенью, лич не выдержал и тихо спросил:

— Повелитель… что это? Эти знаки, линии… это новое заклинание? Руны разрушения?

Петрович поднял взгляд от пергамента и устало усмехнулся:

— Это не заклинание, Заргот. Это чертёж. Схема вентиляции. Я рисую, как должен двигаться воздух в здании, чтобы не было застоя, сырости и плесени. Видишь эти стрелки? Это направление потока воздуха. А эти квадраты — это вентиляционные отверстия, которые нужно прорубить в стенах на определённой высоте. Понял?

Лич медленно кивнул, хотя было видно, что понял он далеко не всё, а возможно, вообще ничего, но Петровичу было всё равно. Он продолжил работу, набрасывая схему за схемой, записывая на полях примерные объёмы материалов, которые потребуются для ремонта, прикидывая сроки. Работа успокаивала, возвращала ощущение контроля над ситуацией, напоминала о том, что он делал всю свою жизнь, — планировал, рассчитывал, организовывал.

Где-то в глубине души он всё ещё не верил, что всё это реально, что он действительно оказался в теле какого-то демона в мире магии и нежити, но если это сон или галлюцинация, то пусть будет хоть полезной. А если это реальность — что ж, значит, придётся адаптироваться и делать то, что умеешь лучше всего. Приводить в порядок запущенные объекты.

— Кстати, — произнёс он, не отрываясь от чертежа, — как мне тебя называть? Всё время говорить «Заргот Вечный, верховный лич Цитадели Теней» — это слишком длинно и неудобно. У тебя есть какое-нибудь короткое имя? Или прозвище?

Лич растерянно замолчал, видимо, никогда не задумываясь над этим вопросом, а потом неуверенно ответил:

— Нет, Повелитель… Меня всегда называли Заргот, или Верховный Лич, или Хранитель Вечной Тьмы…

— Слишком пафосно, — отрезал Петрович. — Буду звать тебя Костлявый. Коротко, по делу, и отражает твою сущность. Возражения есть?

— Н-нет, Повелитель, — пролепетал лич, и в его голосе прозвучало что-то среднее между шоком и смирением.

— Отлично, — кивнул Петрович, откладывая уголь и оглядывая свои наброски. — Тогда, Костлявый, слушай первое задание. Ты сейчас пойдёшь и соберёшь всех, кто ещё способен двигаться и соображать, из этих твоих легионов. Мне нужна рабочая сила. Не воины, не убийцы, а именно рабочие, которые будут таскать камни, замазывать щели, чистить крипты от грязи и воды. Можешь это организовать?

Костлявый кивнул, на этот раз уже более уверенно:

— Да, Повелитель. Упыри и зомби справятся с физической работой. Скелеты тоже можно использовать, если их укрепить магией…

— Вот и займись этим. А я пока продолжу составлять план. И ещё, — добавил Петрович, вспомнив что-то важное, — найди мне кого-нибудь, кто разбирается в местной экономике. Нужно понять, где мы вообще находимся, какие вокруг есть поселения, города, торговые пути. Если мы собираемся восстанавливать казну, нужно знать, откуда брать ресурсы и с кем торговать.

— Торговать? — переспросил Костлявый с таким изумлением, словно услышал самое безумное предложение в своей полуторатысячелетней жизни. — Повелитель, но мы Империя Тьмы, мы завоёвываем, грабим, захватываем…

— Ты ничего не завоюешь с пустой казной и разваливающейся армией, — терпеливо объяснил Петрович. — А торговать — это нормально. Даже Империя Зла должна иметь источники дохода, если хочет существовать. Так что ищи мне экономиста. Или кого там у вас за финансы отвечает.

Костлявый молча кивнул и исчез за дверью, а Петрович вернулся к своим чертежам, погружаясь в знакомую, привычную работу. Где-то в глубине сознания мелькала мысль, что всё это абсурдно, что он, пытается привести в порядок цитадель нежити в каком-то фантастическом мире, но он давно научился не зацикливаться на том, что изменить нельзя, а сосредотачиваться на том, что можно сделать здесь и сейчас.

И сейчас можно было сделать многое. Очень многое. Главное — подходить к делу системно, с умом, и не размениваться на всякую ерунду вроде планов захвата мира, когда даже собственный офис в порядок привести не можешь.

Глава 3. Знакомство с Шариком

Костлявый вернулся спустя час, когда Петрович уже успел набросать три схемы вентиляционной системы, прикинуть примерный расход материалов на заделку швов в стенах тронного зала и мысленно составить список инструментов, которые понадобятся для ремонта — хотя где их брать в этом богом забытом месте, он пока не представлял. Лич семенил через зал с каким-то особенно напряжённым видом, словно нёс крайне неприятную новость, которую боялся озвучить, и остановился в нескольких шагах от Петровича, нервно перебирая костлявыми пальцами края своей чёрной мантии, от которой исходил запах старой пыли, смешанной с чем-то химическим.

— Повелитель, — начал он голосом, в котором слышалась явная неуверенность, — я собрал упырей и нескольких зомби, которые ещё способны выполнять физическую работу, но есть одна проблема… Вернее, большая проблема, с которой мы сталкивались всё это время, но никак не могли её решить, потому что… ну, в общем, никто не осмеливался…

Петрович оторвался от пергамента, на котором только что рисовал схему дренажной системы для крипт, и поднял взгляд на лича, прищурившись так, что его красные, светящиеся в темноте глаза — он уже успел заметить это свойство своего нового тела в отражении одной из отполированных металлических пластин на стене — сузились до тонких щёлок, придавая его морде ещё более устрашающий вид. Костлявый отшатнулся, видимо, решив, что сейчас его накажут за какую-то провинность, но Петрович просто устало махнул рукой, приглашая продолжать, потому что после всего увиденного за последние несколько часов его уже мало что могло удивить — разваливающаяся цитадель, пустая казна, армия в состоянии полного развала, отсутствие какой-либо нормальной организации труда и быта.

— Говори уже, что там у вас случилось, — буркнул он, откладывая уголь и потирая переносицу — вернее, то место, где у него раньше была переносица, а теперь находилась какая-то широкая, почти звериная часть морды с двумя ноздрями, из которых, как он недавно обнаружил с лёгким ужасом, при выдохе иногда вырывались маленькие клубы дыма. — Только без этих твоих «о великий Повелитель, простите недостойного раба», сразу по делу. Что за проблема?

Костлявый сглотнул — насколько это вообще было возможно без слюны и нормального горла — и поспешно заговорил, явно стараясь уложиться в как можно меньшее количество слов:

— В нижнем подземелье, на третьем уровне ниже крипт, содержится… существо. Цербер, трёхглавый страж преисподней, которого вы лично призвали из глубин Бездны триста пятьдесят лет назад для охраны особо важных секций Цитадели. Он всё это время находится там, в своём логове, и… никто не осмеливается его кормить. Последний раз кто-то спускался к нему лет семьдесят назад, это был молодой зомби-надсмотрщик, который хотел доказать свою храбрость, и… ну, от него осталась только одна нога, потому что остальное пёс съел.

Петрович слушал это объяснение с нарастающим недоумением, пытаясь понять, правильно ли он всё расслышал, и наконец медленно переспросил, делая акцент на каждом слове:

— То есть вы держите в подвале огромного пса, которого никто не кормит уже семьдесят лет, и при этом удивляетесь, что он агрессивный и кидается на всех, кто к нему спускается? Это вообще в голове укладывается? Любое животное, даже самое мирное, озвереет от голода, если его не кормить, а вы тут мне рассказываете про какого-то стража преисподней, как будто это что-то особенное!

Он поднялся с импровизированного места за столом, отряхнул мантию от каменной крошки, которая постоянно сыпалась с потолка — ещё одно свидетельство катастрофического состояния здания — и направился к двери, через которую Костлявый пришёл. Лич заспешил следом, бормоча что-то про то, что Цербер — не просто животное, а демоническое создание, наделённое разумом и магической силой, способное разорвать на части любого, кто посмеет приблизиться без разрешения Повелителя, но Петрович его уже не слушал, потому что в его голове сформировалась чёткая картина происходящего: где-то в подвале сидит запущенная, голодная собака, которую бросили без присмотра, и теперь все боятся к ней подходить, вместо того чтобы просто наладить нормальный режим кормления и ухода.

Спуск в нижние уровни Цитадели оказался ещё более удручающим, чем всё остальное, что Петрович успел увидеть за это время. Каменная лестница, ведущая вниз, была настолько крутой и узкой, что приходилось буквально протискиваться боком, цепляясь рогами за низкий потолок, а ступени были неровными, разной высоты, местами потрескавшимися или вообще отсутствующими, так что приходилось перепрыгивать через провалы, рискуя свернуть себе шею — вернее, сломать эту массивную демоническую шею, которая, впрочем, казалась достаточно прочной, судя по толщине мышц. Освещение было минимальным — редкие факелы в держателях, горевшие каким-то странным зеленоватым пламенем, которое давало больше теней, чем света, и от которого исходил едва уловимый запах серы.

Пройдя через крипты, где по-прежнему стояла вода и валялись полуразложившиеся останки нежити — Петрович мельком отметил, что завтра же нужно начинать откачку этой воды и генеральную уборку, иначе через месяц вся армия окончательно сгниёт, — они спустились ещё ниже, в узкий коридор с низкими сводами, где температура была на несколько градусов выше, чем наверху, и воздух был затхлым, спёртым, явно не обновлявшимся месяцами, а может, и годами. Костлявый шёл впереди, освещая путь факелом, который держал в костлявой руке так, что тень от него плясала на стенах причудливыми фигурами, и периодически оглядывался назад с таким видом, словно проверял, не передумал ли Повелитель и не решил ли вернуться обратно, подальше от опасности.

Коридор привёл их к массивной железной двери, покрытой слоем ржавчины и какими-то царапинами — глубокими бороздами, которые явно были оставлены когтями чего-то очень большого и очень сильного. На двери висел огромный замок, размером с человеческую голову, но он был не заперт, а просто висел на цепи, словно кто-то когда-то запер дверь, а потом забыл проверить, закрыт ли замок на самом деле. Петрович покачал головой, отмечая ещё одно нарушение элементарных норм безопасности — если держишь опасное существо взаперти, то хотя бы удосужься проверить, что дверь действительно заперта, а не просто создаёт видимость запертости — и потянул за ручку.

Дверь поддалась с протяжным скрипом, который эхом разнёсся по коридору, заставив Костлявого вздрогнуть и попятиться назад, прижимаясь к стене, а за дверью открылось большое помещение — метров двадцать в длину и пятнадцать в ширину, с высоким потолком, уходящим куда-то в темноту, откуда свисали массивные цепи, прикреплённые к каменным балкам. Пол здесь был усыпан костями — человеческими, судя по размеру и форме черепов, хотя Петрович не был специалистом в анатомии, — и какими-то тряпками, которые когда-то были одеждой или доспехами, а теперь превратились в гниющие лохмотья. В дальнем конце помещения виднелась куча из каких-то обломков — брёвен, камней, старых щитов и мечей, — похожая на попытку построить какое-то подобие логова или гнезда.

И посреди всего этого хаоса, на этой куче мусора, лежало существо, которое при первом взгляде действительно внушало благоговейный ужас — огромный пёс размером с небольшого слона, с чёрной, лоснящейся шерстью, покрытой местами проплешинами и какими-то болячками, с тремя головами на толстых, мускулистых шеях, каждая из которых была размером с голову взрослого медведя. Глаза у всех трёх голов светились в темноте тусклым красным светом, похожим на угольки в догорающем костре, а из пастей, ощеренных огромными клыками, свисала слюна, капавшая на пол и шипевшая, словно кислота. Хвост у пса был не обычный собачий, а представлял собой толстую змею с треугольной головой и раздвоенным языком, которая извивалась и шипела, уставившись на вошедших немигающим взглядом.

Петрович остановился в нескольких шагах от входа, внимательно разглядывая пса, и первое, что пришло ему в голову — это совсем не мысли об опасности или о том, какое это ужасное демоническое создание, а чисто практическое наблюдение ветеринарного характера: собака истощена, обезвожена, явно страдает от кожных заболеваний и, судя по тому, как она лежит, навалившись на бок и тяжело дыша, находится в состоянии крайнего упадка сил. Шерсть на боках висела клочьями, местами облезла совсем, обнажив серую, шелушащуюся кожу, рёбра проступали настолько чётко, что можно было сосчитать каждое, а из пастей исходил запах гнили и болезни, говоривший о том, что с зубами тоже явно проблемы — возможно, какая-то инфекция или просто отсутствие нормальной пищи, из-за чего дёсны воспалились.

Средняя голова подняла морду, уставилась на Петровича и издала низкий, гортанный рык, который заставил Костлявого отпрыгнуть ещё дальше к двери, а факел в его руке затрепетал так сильно, что едва не погас. Правая голова присоединилась к рыку, оскалив клыки и шагнув вперёд, но левая голова просто вяло посмотрела в сторону пришельцев и снова опустилась на лапы, словно ей было абсолютно всё равно, кто там пришёл и зачем. Петрович стоял на месте, не делая резких движений и оценивающе глядя на пса, потому что за долгие годы работы на стройке он насмотрелся на разных бродячих собак, которые прибивались к рабочим в надежде получить еду, и научился различать, когда животное действительно агрессивно и нападёт при первой же возможности, а когда просто напугано, голодно и защищает свою территорию от потенциальной угрозы.

Этот пёс явно относился ко второй категории — несмотря на весь его устрашающий вид, три головы и змеиный хвост, он не бросался в атаку, не рвался вперёд, пытаясь разорвать непрошенных гостей, а просто лежал на месте, рыча для виду и наблюдая, что будут делать дальше эти существа, посмевшие потревожить его покой. Петрович медленно, стараясь не делать резких движений, шагнул вперёд, потом ещё один шаг, и средняя голова снова зарычала, на этот раз громче, но всё так же не двигаясь с места. Костлявый за спиной что-то прошептал дрожащим голосом — возможно, молитву или заклинание защиты, — но Петрович его не слушал, потому что весь его опыт общения с животными подсказывал, что нужно показать, что ты не представляешь угрозы, но при этом не боишься и не собираешься убегать.

Он остановился метрах в пяти от пса, присел на корточки — насколько позволяло его массивное тело — и произнёс негромко, спокойным голосом, каким обычно разговаривают с собаками на стройке, когда хотят их подозвать или успокоить:

— Ну что, Шарик, совсем тебя тут запустили, да? Сидишь голодный, никто не кормит, не поит, вот и злой стал. Понятное дело, кто ж в таких условиях добрым будет.

Три головы замерли, уставившись на Петровича с таким выражением — насколько вообще морды собак способны выражать удивление, — словно они не могли поверить, что кто-то посмел обратиться к великому Церберу, стражу преисподней, как к обычной дворняге по кличке Шарик. Средняя голова перестала рычать и наклонила морду набок, словно пытаясь понять, что происходит, правая голова продолжала оскаливаться, но уже менее убедительно, а левая голова просто зевнула, показав огромную пасть с рядами жёлтых, неровных клыков, и снова опустилась, явно желая спать дальше и не желая участвовать во всём этом цирке.

Петрович тем временем вспомнил, что Костлявый упоминал какую-то «магическую заначку» — видимо, речь шла о каком-то хранилище или кармане, который был связан с Малагором и в котором хранились его личные вещи. Он попробовал мысленно представить себе, что хочет достать что-нибудь съедобное, и к его удивлению, перед глазами вдруг возникло полупрозрачное изображение — что-то вроде инвентаря в компьютерной игре, как объяснила бы это молодёжь, — где виднелись несколько предметов: длинный посох с черепом наверху, какая-то книга в кожаном переплёте, флакон с жидкостью, светящейся зелёным светом, и, что важнее всего, несколько кусков вяленого мяса, завёрнутых в какую-то ткань.

Он мысленно выбрал мясо — и тут же почувствовал, как в руке материализовался тяжёлый кусок, размером с небольшой окорок, от которого исходил резкий, но не неприятный запах дичи, смешанный с дымом и специями. Петрович развернул ткань, оценивающе посмотрел на мясо — судя по цвету и текстуре, это была какая-то крупная дичь, возможно, кабан или олень, вяленая и прокопчённая так, как делали в старые времена, когда ещё не было холодильников, — и бросил кусок в сторону пса, стараясь, чтобы мясо упало не слишком близко к морде, но и не слишком далеко.

Кусок приземлился на пол с глухим стуком, покатился по камню и остановился примерно в метре от средней головы. Три головы уставились на мясо, и Петрович ясно видел, как в красных глазах вспыхнул голод — настоящий, животный голод, который не оставлял места ни для какой демонической гордости или агрессии. Средняя голова медленно, словно опасаясь, что это ловушка, наклонилась к мясу, принюхалась, потом резко схватила кусок клыками и начала жадно, торопливо жевать, давясь и рыча от удовольствия. Правая голова попыталась отобрать мясо, дёрнув шею в сторону и пытаясь укусить среднюю за ухо, но та огрызнулась и продолжила есть, а левая голова просто равнодушно наблюдала за этой сценой, явно не желая участвовать в драке за еду.

Петрович достал ещё один кусок мяса — благо, в этой магической заначке их было штук пять или шесть — и бросил его ближе к правой голове, которая мгновенно схватила мясо и принялась его пожирать с таким же остервенением, как и средняя. Потом он бросил третий кусок ближе к левой голове, и та, хоть и вяло, но всё-таки подняла морду, подтянула мясо к себе лапой и начала медленно, лениво его пережёвывать, словно делала одолжение. Петрович наблюдал за этой картиной с чувством глубокого удовлетворения — всё-таки, несмотря на три головы, змеиный хвост и демоническое происхождение, это был просто огромный, запущенный, голодный пёс, которого бросили на произвол судьбы.

Когда мясо закончилось, средняя голова подняла морду, посмотрела на Петровича и издала какое-то странное, почти жалобное поскуливание, словно просила ещё. Петрович медленно поднялся, стараясь не делать резких движений, и сделал несколько шагов вперёд, приближаясь к псу. Костлявый за его спиной прошептал что-то вроде «не надо, Повелитель, он разорвёт вас на части», но Петрович его проигнорировал, потому что за все годы общения с собаками он научился понимать, когда животное действительно опасно, а когда просто напугано и нуждается в ласке и внимании.

Он подошёл вплотную к псу, протянул руку — огромную, когтистую, серую руку демона — и осторожно погладил среднюю голову по лбу, между ушами, стараясь не давить слишком сильно, но и не быть слишком мягким. Голова замерла, словно не веря, что кто-то посмел прикоснуться к великому Церберу вот так, просто и без всякого страха, а потом вдруг подалась вперёд, ткнувшись лбом в ладонь Петровича и издав тихое, довольное рычание, больше похожее на урчание кота. Правая голова тоже потянулась к руке, пытаясь получить свою долю ласки, и Петрович переключился на неё, почесав за ухом — там, где у обычных собак это место всегда вызывает восторг, — и правая голова тут же закрыла глаза, заваливаясь набок от удовольствия.

Левая голова, как и раньше, осталась безучастной — она просто лежала на лапах, наблюдая за происходящим с каким-то ленивым безразличием, и когда Петрович попытался её погладить, она вяло мотнула мордой, словно говоря «оставь меня в покое, я хочу спать», и снова опустилась. Петрович усмехнулся, понимая, что даже у демонического пса с тремя головами есть свои особенности характера — одна голова активная и любознательная, вторая агрессивная и территориальная, третья ленивая и флегматичная. Это было почти как иметь дело с тремя разными собаками одновременно, только все они находились в одном теле.

Он провёл рукой по боку пса, ощущая под ладонью рёбра, которые выпирали под кожей настолько сильно, что можно было легко прощупать каждое, и снова почувствовал приступ раздражения, направленного на тех идиотов, которые держали животное в таких условиях семьдесят лет — или даже больше — и не удосужились его нормально кормить. Шерсть под рукой была сухой, ломкой, местами слипшейся в колтуны, которые нужно было вычёсывать или даже выстригать, а кожа в некоторых местах была покрыта корками засохшей крови и гноя — явные признаки кожных заболеваний, которые развились из-за отсутствия ухода и антисанитарных условий.

— Ладно, Шарик, — произнёс он вслух, обращаясь больше к себе, чем к псу, — завтра же займусь тобой. Построю тебе нормальную будку, с утеплением и подогревом, чтобы зимой не мёрз. Организую регулярное кормление — два раза в день, как положено, и не этой сухой бурдой, а нормальным мясом. Вычешу тебя, обработаю раны, может, даже найду какого-нибудь ветеринара, если в этом мире такие вообще существуют. И вообще приведу тебя в порядок, потому что смотреть на то, во что тебя превратили эти недоумки, просто невыносимо.

Средняя голова посмотрела на него с таким выражением, словно понимала каждое слово, и снова ткнулась мордой в ладонь, явно требуя продолжения ласк. Правая голова начала вилять — насколько вообще голова может вилять на шее — выражая восторг и преданность, а левая голова просто зевнула и закрыла глаза, устроившись поудобнее на лапах. Хвост-змея, который до этого момента настороженно наблюдал за происходящим, вдруг расслабился и начал медленно покачиваться из стороны в сторону, явно подражая виляющему собачьему хвосту, хотя это выглядело довольно странно и жутковато.

Петрович провёл ещё несколько минут с псом, гладя его, почёсывая за ушами и просто разговаривая тихим, успокаивающим голосом — рассказывая о том, какую будку он построит, как обустроит место для сна, какую систему кормления организует. Пёс слушал — или, по крайней мере, делал вид, что слушает, — и постепенно расслаблялся всё больше, словно впервые за долгие годы чувствовал, что кто-то действительно о нём заботится, а не просто боится и избегает. Наконец, когда Петрович решил, что пора возвращаться наверх, чтобы продолжить работу над планами ремонта, он поднялся, отряхнул колени и похлопал пса по боку, произнеся:

— Ладно, Шарик, я пошёл. Но завтра вернусь, обещаю. И принесу ещё еды, и начнём приводить тебя в порядок.

Пёс поднял все три головы, проводив его взглядом, и когда Петрович направился к двери, средняя голова вдруг гавкнула — громко, раскатисто, так, что эхо разнеслось по всему подземелью и заставило Костлявого подпрыгнуть на месте от неожиданности. Правая голова присоединилась к лаю, а левая просто открыла один глаз, посмотрела на уходящего Петровича и снова закрыла его, явно решив, что всё это суета не стоит того, чтобы прерывать сон. Хвост-змея начал активно извиваться, явно радуясь чему-то, и в этот момент случилось то, чего Петрович никак не ожидал.

Пёс рванулся вперёд — не агрессивно, а радостно, как обычная собака, которая хочет догнать хозяина, — и хвост-змея, извиваясь с удвоенной силой, ударил по одной из каменных колонн, поддерживавших потолок. Удар был настолько мощным, что колонна треснула с оглушительным грохотом, и от неё откололся огромный кусок камня, упав на пол и разбившись на несколько частей. Петрович застыл на месте, уставившись на разрушенную колонну, потом перевёл взгляд на пса, который виновато прижал уши — все шесть, по паре на каждую голову, — и жалобно заскулил, словно понимая, что натворил.

— Господи, — пробормотал Петрович, массируя виски и пытаясь представить, сколько ещё проблем ему предстоит решить в этой проклятой Цитадели, — мало мне было разваливающихся стен и дыр в полу, теперь ещё и пёс умудряется сносить несущие конструкции хвостом. Ладно, Шарик, просто сиди на месте, пока я не уйду, а то ты тут весь потолок обрушишь, и нам всем конец придёт.

Пёс послушно лёг на место, прижав все три головы к лапам и виновато поглядывая на Петровича, а хвост-змея обвился вокруг туловища, явно стараясь больше ничего не задеть. Петрович медленно направился к выходу, стараясь не делать резких движений и надеясь, что пёс не решит снова броситься следом, потому что ещё один такой удар хвостом — и вся эта часть подземелья может обрушиться. Костлявый уже стоял у двери, прижавшись к косяку и явно готовый в любой момент рвануть наружу, если что-то пойдёт не так, но Петрович прошёл мимо него спокойно, вышел в коридор и только там выдохнул с облегчением.

Когда они поднялись обратно в тронный зал, Костлявый всё ещё находился в состоянии шока — его зелёные огоньки в глазницах мигали с какой-то нервной частотой, а костлявые руки подрагивали, словно он пережил сильнейшее потрясение. Он несколько раз открывал рот, явно пытаясь что-то сказать, но слова застревали где-то в горле — вернее, в том месте, где у него когда-то было горло, — и наконец он выдавил из себя дрожащим голосом:

— Повелитель… вы… вы подчинили Цербера. Просто так. Без магии, без заклинаний, без ритуалов. Вы просто… погладили его и накормили, и он… он признал в вас хозяина. Это… это невероятно. Я должен внести это в хроники, это исторический момент!

Петрович устало махнул рукой, возвращаясь к своим схемам и чертежам, разложенным на импровизированном столе:

— Никакого подчинения, Костлявый. Это просто голодная, запущенная собака, которую семьдесят лет держали в подвале без нормального ухода. Любое животное в таких условиях озвереет и станет агрессивным. Я просто дал ему еды и показал, что не собираюсь причинять вред. Вот и всё. Никакой магии, никаких великих подвигов. Элементарная логика и опыт общения с животными.

Но Костлявый явно не слушал его объяснений — он уже доставал какой-то потрёпанный том в кожаном переплёте, который материализовался у него в руках из воздуха, и принялся лихорадочно что-то записывать каким-то острым пером, которое, судя по всему, не требовало чернил, а оставляло на пергаменте светящиеся серебристые буквы. Петрович краем глаза наблюдал за этим процессом и мог бы поспорить, что Костлявый пишет что-то вроде «Владыка подчинил Хаос своей воле» или какую-то подобную пафосную чушь, которая совершенно не соответствовала действительности, но спорить с личом у него не было ни сил, ни желания.

Вместо этого он вернулся к своим чертежам, добавив в список задач новый пункт: построить будку для Шарика. Нормальную, капитальную будку, с утеплением, гидроизоляцией, может быть, даже с подогревом, если удастся найти какой-то источник тепла — магический камень или что-то в этом роде. Разместить её где-нибудь на первом этаже, в помещении попросторнее, чтобы пёс мог свободно двигаться и не сносил хвостом стены при каждом виляньи. Организовать регулярное кормление — два раза в день, мясом, желательно свежим или хотя бы качественно провяленным. Найти кого-то, кто сможет вычесать шерсть и обработать раны — может быть, среди нежити найдётся кто-то с опытом ухода за животными, хотя это маловероятно.

Он погрузился в расчёты, прикидывая размеры будки — с учётом того, что пёс размером со слона, будка должна быть метров шесть в длину, четыре в ширину и три в высоту, чтобы животное могло свободно войти, развернуться и лечь, — и составляя список материалов: брёвна для каркаса, доски для обшивки, какой-то утеплитель, может быть, солома или шерсть, если найдётся, гидроизоляционная плёнка или хотя бы просмолённая ткань, крепёж, петли для дверцы, если она вообще нужна. Работы дней на пять-семь, если привлечь упырей и зомби в качестве рабочей силы, плюс время на поиск и доставку материалов.

Где-то в глубине души Петрович понимал, что всё это абсурдно — он, семидесятичетырёхлетний инженер-строитель из Москвы, умерший в больнице и каким-то непостижимым образом оказавшийся в теле демона в мире магии и нежити, сидит и планирует строительство будки для трёхголового пса размером со слона, вместо того чтобы пытаться разобраться, как вернуться домой или хотя бы понять, что вообще происходит. Но вся его жизнь была посвящена решению практических задач, строительству и организации работ, и эта привычка оказалась сильнее любой экзистенциальной паники.

К тому же, как ни странно, но именно Шарик оказался первым существом в этом мире, которое не вызывало у него раздражения или недоумения. Костлявый со своими пафосными речами о величии Тьмы, скелеты в ржавых доспехах, которые не могли даже ворота нормально закрыть, нежить в криптах, разваливающаяся от старости и антисанитарии, — всё это было чуждо, непонятно и вызывало только профессиональное возмущение от вида запущенности и бардака. А пёс — это было что-то знакомое, понятное, человеческое, в конце концов. Обычная собака, просто очень большая и с тремя головами, которая нуждалась в еде, ласке и заботе.

Петрович отложил уголь, посмотрел на готовые чертежи будки и удовлетворённо кивнул — план был готов, оставалось только найти материалы и рабочую силу. Завтра с утра он займётся этим, а заодно проверит, как там дела с откачкой воды из крипт и началом генеральной уборки. Потом нужно будет вернуться к Шарику, принести ещё еды, может быть, воды — пёс наверняка обезвожен после семидесяти лет без нормального питья, — и начать потихоньку приводить его в порядок. Вычесать колтуны, обработать раны, проверить зубы и дёсны.

Работы — непочатый край, как говорил его старый прораб, но Петрович не боялся работы. Он боялся безделья, бардака и безответственности, а здесь как раз всё это было в избытке, так что есть где развернуться. Главное — подходить к делу системно, последовательно, не пытаться охватить всё сразу, а двигаться маленькими шагами, решая одну задачу за другой. Сначала — жильё и условия для животных и людей, потом — инфраструктура, потом — финансы, и только потом, когда всё это будет налажено, можно будет думать о каких-то внешних действиях.

Костлявый между тем закончил свои записи в хрониках и теперь стоял рядом, явно ожидая дальнейших указаний. Петрович посмотрел на него, прикинул в уме список задач на завтра и произнёс:

— Костлявый, завтра первым делом организуй мне поставку строительных материалов. Нужны брёвна, доски, крепёж, утеплитель. Много. И рабочая сила — упыри, зомби, кто там у вас ещё способен таскать тяжести и выполнять простые команды. Будем строить будку для Шарика. И да, найди кого-нибудь, кто разбирается в уходе за животными, если такие вообще есть в твоей армии нежити. Нужно вычесать пса, обработать раны, привести в порядок.

Лич кивнул, записывая что-то в своём блокноте — видимо, список поручений, — а потом осторожно спросил:

— Повелитель… а как насчёт плана захвата мира? Восстановления Империи Тьмы? Войны с королевствами света?

Петрович устало потёр глаза — вернее, то место, где они располагались на его новом лице, — и ответил с такой интонацией, что дальнейшие вопросы у лича явно отпали:

— Забудь пока про захват мира, Костлявый. Сначала наведём порядок в собственном доме. Построим будку для собаки, откачаем воду из крипт, заделаем дыры в стенах, организуем нормальное питание для армии. А потом, если всё это получится, будем думать о мире. Но сейчас у нас приоритет один — выживание и восстановление того, что осталось от вашей Империи Тьмы. Понял?

Костлявый молча кивнул и удалился куда-то в боковую дверь, а Петрович остался один в тронном зале, освещённом тусклым светом факелов, среди схем, чертежей и планов ремонта. Он посмотрел на костяной трон, на котором сидел ещё несколько часов назад, когда только проснулся в этом мире, и подумал о том, как быстро всё изменилось. Утром — вернее, когда бы там ни было его пробуждение, потому что понятие времени здесь явно отличалось от привычного — он был дезориентирован, шокирован, не понимал, что происходит. А сейчас уже составлял планы строительства будки для демонического пса и думал о том, как организовать логистику поставки материалов.

Наверное, нормальный человек на его месте впал бы в панику, начал бы биться в истерике или хотя бы пытаться понять, как вернуться обратно в свой мир. Но Петрович всю жизнь был практиком, а не мечтателем. Он не тратил время на размышления о том, что изменить нельзя, а сосредотачивался на том, что можно сделать здесь и сейчас. И сейчас можно было построить будку, откачать воду, заделать дыры в стенах. Вот этим он и займётся.

А Шарик… Шарик оказался единственным существом в этом безумном мире, которое вызвало у него не раздражение и недоумение, а что-то вроде тёплого чувства, почти отеческой заботы. Может быть, потому что пёс, несмотря на все свои три головы и демоническое происхождение, был просто животным, которое нуждалось в помощи. А Петрович всегда помогал тем, кто в этом нуждался, будь то рабочие на стройке, бродячие собаки или, как оказалось, трёхглавые церберы в подземельях разваливающихся цитаделей.

Он усмехнулся этой мысли, свернул чертежи, убрал их в сторону и направился к выходу из тронного зала, решив осмотреть ещё несколько помещений Цитадели, пока есть время и силы. Работы впереди было много, очень много, но Петрович не привык отступать перед трудностями. Он построил десятки зданий за свою жизнь, руководил сотнями рабочих, справлялся с нехваткой материалов, воровством подрядчиков и идиотизмом начальства. По сравнению с этим, привести в порядок одну разваливающуюся цитадель и позаботиться об одном большом псе казалось вполне выполнимой задачей.

Главное — не торопиться, всё делать по плану, и рано или поздно результат будет. Всегда был. Так было на стройках, так будет и здесь. А пока что — завтра с утра нужно начинать строительство будки для Шарика. Это первый и самый важный пункт в списке задач.

Глава 4. Указ №1 — Трудовой Кодекс

Информация о том, что в шахтах под северным крылом Цитадели гоблины работают двадцать часов в сутки, дошла до Петровича совершенно случайно, и не от Костлявого, который явно предпочитал скрывать от нового Повелителя наиболее одиозные подробности функционирования Империи Тьмы, а от одного из упырей, которых привлекли к ремонтным работам в коридоре второго яруса.

Дело было к вечеру — хотя само понятие «вечер» в Цитадели Теней было весьма условным, поскольку небо над северными пустошами круглосуточно затягивали тяжёлые серые тучи, не пропускавшие ни единого солнечного луча и создававшие устойчивое ощущение вечных поздних сумерек, — когда Петрович проводил плановый осмотр хода ремонтных работ в западном коридоре. Упырей в качестве рабочей силы он оценил ещё накануне — создания были крепкие, работящие, без лишних претензий, и главное, физически выносливые настолько, что могли таскать каменные блоки весом в несколько центнеров без всяких лебёдок и талей, что существенно ускоряло темп работ в условиях полного отсутствия строительной техники. Единственным серьёзным недостатком упырей как рабочего контингента было то, что они имели отвратительную привычку грызть строительные материалы — не из злого умысла, а просто потому что деревянные брёвна, по всей видимости, были деликатесом в их системе питания, — и за этим приходилось постоянно следить, иначе к концу рабочего дня половина материалов оказывалась надкусанной и непригодной к использованию.

Упырь по имени — вернее, по номеру, поскольку никаких имён у большинства нежити, как выяснилось, не было, и Петрович уже начал прикидывать, как решить и эту проблему тоже — Третий Западный Отряд, Единица, тащил в этот момент мешок с каким-то раствором, который Костлявый сготовил из местных минералов по рецепту, найденному в архивах Цитадели, и который при ближайшем рассмотрении оказался вполне приличным аналогом известкового раствора для заделки швов. Упырь споткнулся о неровную плиту пола — Петрович мысленно добавил в список задач: выровнять пол во втором коридоре, — упал на колено, рассыпав часть раствора, и тихо, почти беззвучно заскулил, потирая ушибленную конечность.

Петрович, стоявший неподалёку с чертежом в одной руке и куском угля в другой, подошёл, помог упырю подняться — тот застыл от неожиданности, явно не привыкший к тому, что кто-то помогает ему вставать вместо того, чтобы пинать за медлительность, — и между ними завязался краткий, но весьма показательный разговор. Упырь говорил по-русски, вернее, на том языке, который Петрович с момента вселения в тело Малагора воспринимал как родной и понимал без всяких усилий, и говорил охотно, явно не привыкший к тому, что Тёмный Повелитель снисходит до беседы с рядовой нежитью.

— Долго работаете сегодня? — спросил Петрович скорее для порядка, чем из реального любопытства, продолжая при этом изучать чертёж и одновременно прикидывая, хватит ли имеющегося раствора на заделку северной стены до конца дня.

— С рассвета, — охотно ответил упырь, почёсывая затылок когтистой лапой с таким видом, словно задумался о чём-то существенном. — То есть с того момента, когда небо немного светлеет, Повелитель. Нас подняли, как обычно, и сказали работать. Мы работаем.

— И до скольких? — уточнил Петрович, не поднимая взгляда от бумаги.

— Пока не скажут остановиться, — пожал плечами упырь с таким простодушием, которое само по себе могло служить диагнозом всей системе управления Цитадели. — Обычно это когда за стенами совсем темно. Но нас-то ладно, мы упыри, мы привычные. А вот гоблины в шахтах — им, говорят, совсем тяжело. Они же живые почти, ну, почти живые — там есть несколько настоящих живых, которых поймали в деревнях. Так вот они по двадцать часов в забое, и это без перерыва на еду, если не считать кусок плесневелого хлеба, который им бросают прямо в шахту раз в сутки.

Петрович поднял взгляд от чертежа. Медленно. С тем особым выражением, которое на протяжении сорока семи лет пугало нерадивых прорабов и нечестных подрядчиков значительно эффективнее любых административных взысканий.

— Повтори, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, ровно и оттого особенно зловеще. — Двадцать часов? Без перерыва на еду? В забое?

Упырь, почувствовав что-то неладное в интонации Повелителя, попятился на полшага и торопливо уточнил, явно боясь, что сказал лишнее:

— Ну, это же шахты Тьмы, Повелитель. Там добывается Камень Скорби, из которого делают наконечники для стрел нежити. Очень важный ресурс. Надсмотрщики говорят, что чем больше страдания, тем чище камень...

— Надсмотрщики, — повторил Петрович таким тоном, каким он когда-то произносил слово «халтурщики» на приёмке объекта в Рязани, когда обнаружил, что подрядчик заменил марочный цемент М400 дешёвым М300 и при этом списал в смете полную стоимость. — Значит, надсмотрщики говорят.

Он аккуратно свернул чертёж, убрал уголь за пазуху мантии и сказал упырю голосом человека, принявшего решение:

— Работы на сегодня закончены. Можешь идти отдыхать. И скажи остальным — тоже заканчивают.

Упырь захлопал глазами с выражением полнейшего непонимания, поскольку понятие «отдых» в словарном запасе нежити Цитадели Теней, судя по всему, занимало то же место, что и понятие «строительная смета» — теоретически существовало, но на практике никогда не применялось.

— А... а завтра? — осторожно уточнил упырь.

— Завтра будет завтра, — отрезал Петрович и зашагал в сторону тронного зала той походкой, которую его подчинённые на стройке в своё время называли между собой «походкой локомотива» — медленной, неотвратимой и предвещавшей серьёзный разговор с вышестоящим руководством.

Пока он шёл по коридорам Цитадели, в голове его разворачивалась та особая разновидность внутреннего монолога, которую он сам называл «профессиональным негодованием» и которая за сорок семь лет превратилась в своего рода автоматический процесс, запускавшийся при виде любого серьёзного нарушения норм и правил. Двадцать часов рабочего дня. Двадцать. Петрович помнил, что ещё в ранней советской системе, несмотря на все её перегибы и недостатки, восьмичасовой рабочий день был закреплён законодательно ещё в восемнадцатом году — то есть без малого через год после революции, потому что даже тогдашние руководители, при всём своём революционном романтизме, понимали: человек физически не может работать продуктивно больше восьми часов, и любые попытки выжать из него больше приводят только к росту травматизма, браку в работе и деградации самого работника как производственной единицы.

Он помнил рассказы деда о «стахановском движении» — той самой системе, при которой отдельных ударников ставили в пример и требовали от всех остальных работать в таком же темпе, не учитывая, что Стаханов свой рекорд ставил при особой организации труда, с поддержкой специально выделенных вспомогательных рабочих, которые убирали за ним породу, пока он рубил уголь. Дед говорил, что на нормальной шахте, без этих показушных условий, такие нормы выработки приводили только к одному — люди ломались, как перегруженные балки, которым задали нагрузку втрое выше проектной. Переломы, грыжи, силикоз лёгких, нервные срывы, и всё это при том, что производительность труда в пересчёте на человеко-месяц оставалась ниже, чем при нормальном режиме работы с полноценным отдыхом, потому что измотанный рабочий допускает ошибки, а ошибки на шахте — это аварии, травмы и простои.

Это было не гуманизм, это была чистая инженерная математика, которую Петрович усвоил ещё в техническом училище: человеческий организм — это механизм, и как любой механизм, он имеет рабочий ресурс, нормы эксплуатации и регламент технического обслуживания. Нарушаешь нормы эксплуатации — получаешь ускоренный износ и аварийный выход из строя. Это не философия, это физика.

И теперь выяснялось, что в шахтах Цитадели Теней этот же механизм — пусть и живые гоблины, но всё равно биологические существа с теми же базовыми потребностями в отдыхе и питании — гоняли двадцать часов в сутки, кормили один раз в сутки, и при этом считали это нормальной организацией труда. Петрович вспомнил свои профсоюзные годы — он лет десять был председателем цехового комитета, сначала без особого желания, поскольку его выбрали на собрании большинством голосов в тот момент, когда он отвернулся проверить какую-то бумагу, и он не успел вовремя отказаться, — и то, с какой яростью он в своё время воевал с дирекцией комбината за соблюдение правил охраны труда, за нормальные перерывы, за путёвки в заводской санаторий для шахтёров.

Директор тогда называл его занудой и бюрократом. Петрович называл директора преступником и доказывал это с цифрами в руках — статистика производственного травматизма, сравнительные данные по выработке в бригадах с нормальным и нарушенным режимом труда, медицинские отчёты по профессиональным заболеваниям. В конечном счёте не эмоции, а именно эти цифры убедили комиссию по труду принять его сторону. Потому что бюрократия, при всех своих недостатках, умеет считать деньги, а хронически переутомлённый и больной рабочий обходится предприятию значительно дороже, чем здоровый и отдохнувший.

Здесь, конечно, не было ни комиссии по труду, ни профсоюза, ни медицинских отчётов. Здесь была Империя Тьмы с её средневековыми представлениями об организации производства, которые Петрович мог охарактеризовать только одним словом — идиотизм. Причём идиотизм дорогостоящий, потому что гоблин, загнанный до состояния живого мертвеца двадцатичасовым рабочим днём и хроническим недоеданием, работает значительно менее эффективно, чем гоблин отдохнувший и накормленный. Это следствие из основ физиологии, которые одинаково применимы как к людям, так и к гоблинам, как выяснилось.

К тому моменту, когда он добрался до тронного зала, решение было принято окончательно, оставалось только его реализовать.

— Костлявый! — крикнул он с порога, и голос его разнёсся по залу так, что факелы в держателях дружно мигнули.

Лич материализовался из тени в углу буквально через несколько секунд — с тех пор как Петрович взял руководство в свои руки, Заргот научился появляться по первому зову с той оперативностью, которая могла бы сделать честь и советскому диспетчеру производственного предприятия.

— Собери всех, — сказал Петрович, разворачивая на импровизированном столе чистый лист пергамента и берясь за уголь. — Всех, кого можно собрать. Орков, гоблинов, нежить — всех, кто числится в составе Цитадели. Главный зал, через два часа. Это не обсуждается.

Костлявый открыл рот, явно собираясь уточнить цель мероприятия, но посмотрел на лицо Петровича и благоразумно закрыл его, не задав вопроса.

— Будет сделано, Повелитель.

— И найди мне данные по шахтам, — добавил Петрович, не оборачиваясь. — Сколько там работников, в каких условиях содержатся, какой рабочий режим, сколько добывается этого вашего Камня Скорби в сутки. Мне нужна полная картина, с цифрами. Через час, не позже.

Костлявый поклонился и растворился за дверью с той скоростью, которая говорила о том, что за последние несколько дней он хорошо усвоил: когда новый Повелитель говорит «через час», он не имеет в виду «когда-нибудь в обозримом будущем».

Данные по шахтам оказались ещё хуже, чем Петрович предполагал. Костлявый принёс их ровно через час — свёрнутый лист пергамента, заполненный мелким, неровным почерком, как оказалось, рукой одного из надсмотрщиков, который был немедленно призван в тронный зал для личного доклада. Надсмотрщик, дюжий орк по имени Ургаш, с мощными руками и выражением лица, выражавшим уверенность в собственной правоте, которая бывает только у людей, никогда не задававшихся вопросом, а правильно ли то, что они делают, доложил следующее.

В шахтах северного крыла трудились сорок два гоблина, из которых восемнадцать были «живыми» — то есть биологическими существами, захваченными в окрестных деревнях, а остальные представляли собой нежить различной степени разложения. Рабочий день составлял двадцать часов, начинался с момента, который надсмотрщик обозначил как «когда скажем», и заканчивался «когда решим». Кормёжка осуществлялась один раз в сутки — кусок хлеба, иногда с плесенью, которую надсмотрщик считал питательным дополнением к рациону. Инструмент не менялся годами, поскольку, по словам Ургаша, гоблины «и так справляются». О технике безопасности надсмотрщик не имел ни малейшего представления — судя по выражению лица, он впервые услышал это словосочетание.

— Несчастные случаи бывают? — спросил Петрович, слушая всё это с тем видом профессионального геолога-исследователя, который обнаружил под строительной площадкой карстовую полость.

— Бывают, — пожал плечами Ургаш без малейшего смущения. — Иногда шахта обваливается. Иногда гоблин падает. Иногда инструментом зашибёт. Ничего серьёзного, Повелитель.

— Смертельные случаи?

Ургаш задумался, сосчитал что-то по пальцам, загибая их с таким видом, словно решал нетривиальную арифметическую задачу, и сообщил:

— В этом сезоне — пятеро. Двое под завал попали, один с лестницы упал, один молотом по голове, один просто лёг и не встал. Устал, наверное.

Петрович смотрел на Ургаша долгие пять секунд молча, после чего произнёс то единственное слово, которое в данном контексте было наиболее точным:

— Пятеро.

— Это немного, Повелитель, — почти с гордостью подтвердил Ургаш. — В прошлом сезоне было семеро.

Петрович положил лист пергамента на стол, взял уголь и несколько секунд молча смотрел в пустоту перед собой — не потому что потерял дар речи, а потому что в течение этих секунд принимал решение о том, с какой именно стороны подойти к этой конкретной проблеме. Ориентируясь на ситуацию в целом, он выбрал сторону практическую, а не эмоциональную — не потому что гибель пяти живых существ его не задела, а потому что знал из опыта: с такими людьми, как Ургаш, эмоциональные аргументы не работают, работают только цифры.

— Ургаш, — сказал он ровным голосом, — ты понимаешь, что каждый погибший рабочий — это потеря производительного ресурса? Что обучить нового рабочего стоит времени и сил? Что серьёзная авария в шахте способна привести к полной потере объекта вместе со всеми работниками? Ты считал, в какую сумму обходятся эти «пятеро» в пересчёте на объём добытого Камня Скорби?

Ургаш смотрел на него с выражением человека, которому объясняют квантовую физику на языке санскрита.

— Нет, Повелитель.

— Нет, — согласился Петрович. — Ты не считал. Потому что никто тебя этому не учил, и никто тебя за это не спрашивал. Это означает, что виноват не только ты, но и система. Мы эту систему меняем. Иди на собрание.

Ургаш удалился с таким видом, словно не был уверен, что его похвалили или наказали. Петрович вернулся к пергаменту и принялся писать, выводя крупными буквами:

«УКАЗ №1. ТРУДОВОЙ КОДЕКС ЦИТАДЕЛИ ТЕНЕЙ.»

К тому времени, когда главный зал заполнился, Петрович уже закончил писать и стоял у постамента — того самого, на котором располагался костяной трон, но от трона он демонстративно отошёл в сторону, поскольку сидеть на конструкции из черепов считал делом бессмысленным и антисанитарным в равной мере.

Зрелище, открывшееся ему, когда он оглядел собравшихся, было, при всей своей специфике, хорошо знакомым — точно так же в своё время выглядели производственные собрания на стройке, когда объявляли о серьёзных изменениях: смесь настороженности, непонимания и коллективного ожидания чего-то либо очень хорошего, либо очень плохого. Разница была только в том, что на строительном комбинате собравшиеся были людьми в рабочих комбинезонах и касках, а здесь — существами самого разнообразного вида, от орков в ржавых доспехах до скелетов, тихо позвякивавших костями при каждом движении, от гоблинов с измождёнными лицами и тёмными кругами под глазами до нескольких суккубов, занявших место у дальней стены и наблюдавших за происходящим с выражением аристократического любопытства.

Суккубов Петрович ещё не успел толком рассмотреть — они появились в Цитадели всего пару дней назад, откуда-то из южного крыла, и пока держались особняком, явно наблюдая за тем, что происходит, прежде чем определиться с отношением к новому режиму. Сейчас их было четверо, и держались они вместе, переговариваясь вполголоса. Петрович поставил галочку в памяти — с суккубами поговорить отдельно, у него уже была идея насчёт того, какую роль они могут сыграть в новой системе организации труда.

Но сначала — главное.

Он поднял руку. Зал затих с той моментальной, почти испуганной реакцией, которая говорила о том, что привычка к неожиданным и неприятным последствиям собраний здесь укоренилась глубоко. Петрович дал тишине ещё несколько секунд, чтобы она устоялась, а потом заговорил — не повышая голоса сверх необходимого, но с той интонацией, которая в своё время пробивалась сквозь шум работающих бетономешалок и забивала штыри по самую шляпку.

— Значит так, — начал он. — Я — Малагор. Вы меня знаете или слышали. Я проспал триста лет и проснулся три дня назад в этом замечательном учреждении. За три дня я успел осмотреть объект, и должен сказать вам прямо: я видел запущенные стройки, видел объекты после пожара и после наводнения, но такого уровня организации труда — никогда.

Гоблины в первых рядах переглянулись. Орки сзади насторожились.

— Сегодня я узнал, что в шахтах северного крыла рабочий день составляет двадцать часов. Я хочу, чтобы тот, кто установил этот режим, поднял руку.

Никто руки не поднял. Несколько надсмотрщиков из орков предусмотрительно слились с задними рядами.

— Никто, — констатировал Петрович. — Понятно. Никто не устанавливал, оно само сложилось. Бывает. Это называется организационная безответственность, когда непонятно, кто за что отвечает, и в результате за всё не отвечает никто. Мы это тоже исправим. Но сначала — о рабочем дне.

Он развернул пергамент, поднял его на уровень, где мог читать при свете факелов, и произнёс:

— Указ номер один. Трудовой кодекс Цитадели Теней. Параграф первый: рабочий день для всех категорий работников Цитадели устанавливается продолжительностью восемь часов. Восемь. Не десять, не двенадцать, не двадцать. Восемь, после чего работа прекращается и возобновляется только на следующий день.

Зал молчал. Потом в задних рядах кто-то из орков осторожно произнёс то, что, судя по выражению лиц, было на уме у большинства:

— А... что мы будем делать остальные шестнадцать часов?

Петрович посмотрел в ту сторону, откуда раздался голос.

— Отдыхать, есть, спать, чинить инструмент — что угодно, что не является работой. Это называется личное время, и оно вам полагается, потому что организм — любой организм, даже нежить — нуждается в восстановлении ресурса. Иначе износ ускоряется, производительность падает, аварийность растёт. Это не философия, это механика.

Орк, задавший вопрос, с такой озадаченностью обдумывал услышанное, что было физически видно, как в голове у него что-то скрипит в попытке совместить привычную картину мира с полученной информацией. Наконец он сообщил, судя по всему, то, что было воспринято коллективным разумом присутствующих орков как наиболее честная формулировка проблемы:

— Я не знаю, что такое отдыхать.

Петрович моргнул.

— Что?

— Ну, я знаю, что надо спать. Я сплю. Три-четыре часа. А потом встаю и иду работать или воевать, потому что больше делать нечего. Что значит «отдыхать шестнадцать часов»? Просто лежать?

Петрович смотрел на орка несколько секунд, испытывая то сложное чувство, которое можно было бы описать как одновременное присутствие профессионального ужаса и искреннего изумления. Это было, пожалуй, первый раз за все три дня пребывания в Цитадели, когда он столкнулся не с результатом чужой некомпетентности или лени, а с настоящей, подлинной пустотой — ситуацией, в которой люди не делали чего-то не потому что не хотели, а потому что просто не знали, что это такое и зачем.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Параграф второй. Обеденный перерыв. Каждые четыре часа работы — тридцать минут перерыва, в том числе один полноценный обеденный перерыв продолжительностью один час. В это время работники едят.

— Что едят? — раздался голос из середины зала — один из гоблинов, поднявший руку с той неловкостью человека, не привыкшего, что его мнение кого-то интересует.

— Нормальную еду, — ответил Петрович. — Не плесневелый хлеб раз в сутки. Организация питания — отдельная задача, я ею займусь. Следующий вопрос.

— А... если мы не успеваем сделать норму за восемь часов? — спросил другой орк из задних рядов, и в этом вопросе прозвучала та специфическая смесь беспокойства и привычной готовности к наказанию, которая бывает у людей, годами работавших в системе, где невыполнение плана имело болезненные последствия.

— Тогда норма неправильно рассчитана, и её надо пересмотреть, — сказал Петрович с такой интонацией, которая не допускала возражений. — Норма должна быть выполнима за рабочий день при нормальном темпе работы. Если она не выполняется, значит, либо норма завышена, либо организация труда неправильная, либо инструмент не тот. И это уже проблема руководства, а не рабочих.

Из-за правого плеча Петровича раздался тихий, но отчётливый голос Костлявого — за последние несколько дней лич научился появляться в поле зрения беззвучно и высказываться с той вежливой осторожностью, которая говорила о понимании того, что следующие слова могут быть встречены неблагосклонно, но сказать их всё же необходимо.

— Повелитель, — произнёс Заргот, — я хотел бы заметить, что подобная... реорганизация... может существенно снизить объём добычи Камня Скорби в краткосрочной перспективе, а значит, пострадает боеспособность армии...

— Костлявый, — перебил его Петрович, не оборачиваясь.

— Да, Повелитель?

— У тебя есть стратегическое видение?

Короткая пауза, в течение которой лич явно решал, как ответить на этот неожиданный вопрос.

— Я... полагаю, что да, Повелитель. Я тысячу пятьсот лет занимался стратегическим...

— Тогда объясни мне, — спокойно произнёс Петрович, — какой смысл добывать Камень Скорби в больших объёмах сегодня, если работники от такого режима через полгода либо умрут, либо будут работать с производительностью, близкой к нулю? Ты когда-нибудь считал, на сколько лет хватит вашего рабочего ресурса при текущем режиме эксплуатации?

Пауза была уже длиннее.

— Я... нет, Повелитель. Мы всегда полагали, что захватим новых рабочих, когда эти...

— Когда эти изнашиваются раньше времени, — закончил Петрович за него. — Значит, вместо того чтобы рационально использовать имеющийся ресурс, вы тратите дополнительные ресурсы на его постоянное обновление путём военных набегов на соседние деревни, что в свою очередь создаёт враждебность окружения, осложняет логистику и повышает военные расходы. Это твоё стратегическое видение?

Костлявый молчал.

— То-то же, — сказал Петрович и повернулся обратно к залу.

Следующим пунктом в его указе шла охрана труда, и здесь он говорил уже не с листа, а по памяти, потому что это был тот материал, который он знал лучше, чем собственный адрес, — ещё с тех профсоюзных лет, когда прочитал столько брошюр по технике безопасности, что мог цитировать их дословно, и это умение не раз спасало жизни на объектах, где он работал.

— Охрана труда, — произнёс он, и в зале что-то изменилось — орки в задних рядах переглянулись с видом людей, которые слышат слово впервые, гоблины в передних рядах навострились с выражением тех, кто, может быть, слышал это слово, но никогда не видел его в действии. — Это система мер, которая предотвращает производственный травматизм. Проще говоря — правила, при соблюдении которых работники не гибнут и не калечатся на рабочем месте.

— Тёмная Империя никогда не занималась этим, — не удержался Ургаш с каким-то даже обиженным оттенком в голосе, как будто ему предлагали отказаться от традиций, которые он глубоко чтил.

— Тёмная Империя никогда не занималась многим из того, чем следовало бы заниматься нормальному хозяйству, — парировал Петрович. — Поэтому у неё пустая казна, разваливающаяся цитадель и пятеро погибших в шахтах за один сезон. Это называется не «тёмная традиция», это называется «безрукое управление».

Ургаш набрал воздуха для возражения, но что-то в выражении лица Повелителя удержало его от этого шага. Петрович продолжил:

— Начнём с самого простого. Защитные средства. В шахте, под землёй, главная угроза для работника — обрушение породы. Для защиты от этого используется шлем. Каска.

Он сделал паузу и кивнул в сторону двери, где Костлявый — предупреждённый ещё накануне — стоял рядом с несколькими упырями, которые держали в руках массивные округлые предметы, внешне напоминавшие очень крупные желудёвые шапки. Это были панцири гигантских пещерных жуков, которых в подземельях Цитадели обнаружилось неожиданно много, и которые после несложной обработки — снять внутренности, подровнять края, прорезать отверстия для ремней — превращались в достаточно неплохой аналог строительной каски, обеспечивавший разумную защиту от небольших обломков породы.

— Это каска, — сказал Петрович, и с этими словами упыри начали разносить жучьи панцири по залу. — Каждый работник в шахте носит каску постоянно. Не иногда, не когда хочет, а постоянно. Снял каску в забое — штраф. Не дал другому надеть — штраф. Понятно?

Зал с некоторой задержкой ответил смесью «да», «понял» и молчания тех, кто ещё осмысливал происходящее. Несколько гоблинов с явным сомнением вертели жучьи панцири в руках, примеряя их на головы с видом людей, впервые столкнувшихся с предметом, смысл которого им в общих чертах объяснили, но в детали не вдавались.

— Дальше, — продолжил Петрович. — В каждой смене должен быть ответственный за безопасность. Не надсмотрщик, не орк с дубиной, а именно ответственный за то, чтобы никто не пострадал. Его обязанность — проверять состояние крепи в забоях, контролировать наличие касок, немедленно останавливать работу при признаках нестабильности породы. Если он это сделал — никаких наказаний, даже если забой простаивает. Если не сделал и произошёл несчастный случай — с него первый спрос. Понятно?

— Понятно, — сказал кто-то в зале тоном человека, которому понятно меньше, чем он хочет показать, но который решил, что для начала согласится, а детали разберёт потом.

— Для ответственных за безопасность будут организованы курсы, — добавил Петрович. — Три дня. Я провожу сам. Объясню, как выглядит нестабильная порода, каковы признаки грядущего обрушения, как правильно ставить крепь, что делать при аварии. Это обязательно для всех, кого назначат на эту должность.

Костлявый снова тихо возник за правым плечом и деликатно кашлянул — насколько вообще лич способен деликатно кашлянуть.

— Повелитель, позвольте высказать одно соображение.

— Говори.

— Воины Тьмы — орки, нежить, демоны — традиционно расцениваются как существа, которые черпают силу именно из страдания, из жёсткой дисциплины, из отсутствия слабостей. Если мы установим восьмичасовой рабочий день и перерывы на еду... — он на секунду замолчал, подбирая слова, — ...некоторые из наших союзников могут счесть это признаком слабости Империи.

Петрович повернулся к нему. Зал затих с той моментальностью, которая свидетельствовала о том, что все присутствующие чувствуют: сейчас произойдёт нечто важное.

— Заргот, — произнёс Петрович, — послушай меня внимательно, потому что я это скажу один раз и повторять не буду.

— Да, Повелитель.

— В прошлой жизни я занимался строительством сорок семь лет. За эти сорок семь лет я построил больше двухсот объектов, включая мосты, промышленные корпуса, жилые здания и один специальный объект, о котором вообще говорить не принято. Знаешь, что делает строительство прочным?

— Нет, Повелитель.

— Правильный расчёт нагрузок и соблюдение технологии, — сказал Петрович. — Если ты превышаешь расчётную нагрузку, конструкция рушится. Неважно, из чего она сделана — из бетона, камня или человеческой воли. Превышаешь ресурс — получаешь разрушение. Ваша армия воевала триста лет в условиях постоянного превышения нагрузки. Результат — я видел три дня назад в крипте. Разваливающаяся нежить, гнилые доспехи и ни одного боеспособного подразделения. Это ваша «сила Тьмы» на практике. Доволен результатом?

Пауза.

— Отсутствие стратегического видения, Костлявый, — добавил Петрович, — это не когда ты не можешь придумать план войны. Это когда ты не можешь посмотреть на собственную армию и понять, что она давно сгнила изнутри, потому что с ней обращались как с расходным материалом. Вот это — отсутствие стратегического видения. А восьмичасовой рабочий день — это не слабость. Это правильная эксплуатация ресурса.

Костлявый молчал. В его пустых глазницах зелёные огоньки мигали с той медленной частотой, которая у лича, как успел заметить Петрович, означала интенсивную работу мысли.

— Я... буду думать об этом, Повелитель, — произнёс он наконец.

— Думай, — согласился Петрович. — А пока думаешь — выполняй указ.

* * *

С суккубами Петрович переговорил отдельно, после того как основная часть собравшихся разошлась — вернее, разбрелась, поскольку большинство орков продолжало оставаться на местах ещё минут двадцать после окончания собрания с видом людей, которым задали домашнее задание и они теперь сидят над ним, не вполне понимая, с какой стороны к нему подступиться.

Четыре суккуба, подошедшие к нему у постамента, представляли собой довольно неожиданное явление в контексте Цитадели Теней — высокие, элегантные, с тем видом осознанного присутствия в пространстве, который отличает существ, понимающих, что они делают и зачем, — на фоне дезориентированных орков и неуверенных гоблинов они выглядели как опытные менеджеры на совещании с наспех нанятыми разнорабочими.

— Повелитель, — произнесла старшая из них — Ризалина, как выяснилось, — с той интонацией, в которой уважение к собеседнику сочеталось с явным желанием выяснить, куда всё это движется, — ваш указ, по всей видимости, означает серьёзную реструктуризацию Цитадели. Нас интересует вопрос о нашем месте в новой системе.

— Хороший вопрос, — одобрил Петрович. — У меня для вас есть предложение. Скажи, вы в психологии разбираетесь?

Ризалина приподняла бровь.

— Это наша профессия, Повелитель. В несколько ином смысле, чем тот, который вы, возможно, имеете в виду, но в целом — да.

— Понимать, что человек — или орк, или гоблин — думает, что чувствует, что ему мешает работать и что помогает?

Суккуб смотрела на него с нарастающим интересом.

— Вы предлагаете нам... работать с персоналом?

— Я предлагаю вам возглавить отдел кадров и психологической поддержки, — сказал Петрович без малейших признаков иронии. — Это серьёзная должность. Обязанности: приём новых работников, оценка их способностей и распределение по должностям, контроль психологического состояния персонала, разрешение конфликтов между подразделениями. Отдельная задача — работа с орками, которые понятия не имеют, что делать с личным временем. Это, судя по всему, отдельная проблема, которую нужно системно решать.

Ризалина несколько секунд смотрела на него с тем выражением, которое Петрович научился распознавать как «существо, привыкшее к совершенно иным предложениям, пытается осмыслить нестандартную ситуацию».

— Это... совершенно не то, к чему мы привыкли, — произнесла она наконец.

— Знаю, — согласился Петрович. — Но подумай сама: работа, в которой твоё умение понимать людей используется для того, чтобы реально им помочь, а не только для манипуляций, — это менее интересно?

Ризалина переглянулась с тремя другими суккубами. Короткий обмен взглядами, смысл которого Петрович не вполне уловил, но характер которого подсказывал — они взвешивают предложение всерьёз.

— Мы согласны попробовать, — сказала она.

— Отлично, — кивнул Петрович. — Первая задача — завтра с утра побеседуйте с теми гоблинами из шахт, которые работают дольше всего. Узнайте, каковы их условия работы, что именно они умеют делать, что хотели бы делать, если бы у них был выбор. Мне нужна эта информация для правильного распределения труда.

Вечером — тем условным вечером, который определялся в Цитадели не положением солнца, а степенью усталости её обитателей — Петрович возвращался из тронного зала в отведённые ему покои, которые за последние три дня претерпели некоторые минимальные улучшения: сквозняк был уменьшен, хотя и не устранён полностью, в камине горело что-то относительно настоящее, что давало реальное тепло, а на полу появилась циновка из какого-то растительного материала, что хоть немного смягчало ощущение от холодного камня под ногами.

Проходя по коридору, он остановился.

Из нижнего яруса, там, где располагались производственные помещения, доносился звук — знакомый, почти домашний, совершенно невозможный три дня назад в этих стенах. Кто-то забивал гвозди.

Методично, с правильным ритмом, без торопливости и без лишних ударов: удар, два, три — пауза, проверить, — удар, два, три. Именно так учил его когда-то старый плотник дед Матвей, говоривший, что правильный гвоздь не нужно бить с размаху, правильный гвоздь нужно вести, и руки у хорошего плотника не устают, потому что он не борется с материалом, а работает с ним.

Петрович постоял ещё минуту, слушая этот звук, и почувствовал нечто, что в иных обстоятельствах мог бы назвать удовлетворением. Один орк, видимо, обнаружил в своём свободном времени нечто практическое и занялся починкой чего-то деревянного — судя по звуку, это были либо доски в казарме, либо полка, либо просто какой-то ящик. Неважно что. Важно, что гвозди забивались, а не черепа.

Где-то в глубине Цитадели Теней вместо привычного воя и лязга — призываемой нежити, гонимых в забой гоблинов, рычания надсмотрщиков и скрежета ржавых цепей — слышался звук забиваемых гвоздей, звук человеческого, нормального, правильно организованного труда. И Петрович мысленно добавил в завтрашний список задач новый пункт — организовать склад инструментов и ввести журнал их выдачи, потому что без учёта инструмента в любом производстве начинается хаос, а хаоса Сергей Петрович Громов не терпел ни при каких обстоятельствах, даже в Империи Тьмы.

Глава 5. Кулинарная экспансия

Запах, встретивший Петровича у входа в столовую — если то помещение, куда Костлявый в первый день вскользь упомянул как «место приёма пищи для живых работников», вообще можно было называть столовой, — был настолько специфическим, что он сначала подумал, что где-то поблизости произошло что-то нехорошее с канализацией. Точнее, с той её разновидностью, которую он подозревал в существовании под Цитаделью, поскольку нормальной ливневой канализации здесь, разумеется, не было, и куда уходили все отходы жизнедеятельности нескольких сотен живых и полуживых существ, обитавших в Цитадели, оставалось вопросом, к которому Петрович намеревался вернуться, но пока систематически откладывал, поскольку более срочных задач было достаточно.

Потом он понял, что это не канализация. Это был запах еды. Вернее, того, что в Цитадели Теней считалось едой.

Он остановился в дверном проёме, привыкая к запаху и одновременно осматривая помещение с профессиональным вниманием, которое у него срабатывало автоматически при входе в любое незнакомое здание. Столовая представляла собой длинный прямоугольный зал, метров двадцать на восемь, с низким сводчатым потолком, который местами провис так, что в нескольких точках угрожающе потрескивал под собственным весом, — Петрович мысленно отметил это как первоочередную задачу для ремонтной бригады. Стены были такими же, как везде в Цитадели: грубый чёрный камень, незаделанные швы, плесень в углах, один факел через каждые три метра в металлических держателях, вбитых в стену без всяких дюбелей прямо в шов между блоками, что было и пожарной опасностью, и структурным безобразием одновременно.

Вдоль стен стояли грубо сколоченные столы и скамьи из какого-то тёмного дерева, которое, судя по виду, было родственником мангрового, только менее живописным, — столы были немыты, щели в досках набиты чем-то органическим, а одна из скамей стояла на трёх ногах, подпёртая с четвёртой стороны обломком камня, что в другое время и в другом месте могло бы сойти за народную смекалку, но здесь смотрелось как очередное свидетельство системного безразличия к качеству бытовых условий.

В дальнем конце зала находилась кухня — открытый очаг, размером примерно два на два метра, с огнём, горевшим без всякого дымохода или вытяжки, отчего весь дым шёл прямо в помещение, создавая устойчивую дымовую завесу на уровне двух метров от пола. Вентиляция, само собой, отсутствовала. Над очагом стояло что-то вроде железного треножника, с которого свисала огромная кастрюля — вернее, котёл, поскольку объём этой ёмкости составлял никак не меньше ста литров — и в этом котле, судя по звуку и запаху, что-то варилось.

Трое троллей, обслуживавших кухню, были примерно такого же размера, как и котёл, — широкие, приземистые создания ростом чуть ниже самого Петровича, с серо-зелёной кожей, огромными руками с пальцами толщиной в хорошую трубу ВГП-50 и физиономиями, которые выражали тот тип сосредоточенности, который бывает у человека, пытающегося одновременно решить задачу и не забыть, зачем он вообще сюда пришёл. Один из троллей мешал что-то в котле обломком бревна, которое заменяло ему поварёшку, второй рубил что-то на большом плоском камне, заменявшем разделочный стол, а третий просто стоял рядом и смотрел на процесс с тем выражением глубокой задумчивости, которое у людей обычно означает «я не совсем понимаю, что здесь происходит, но участвую».

Петрович подошёл ближе, стараясь дышать через раз, и заглянул в котёл.

В котле находилась жидкость бурого цвета с радужной плёнкой на поверхности, в которой плавало что-то крупное, продолговатое и явно животного происхождения. Не нарезанное, не разделанное, а просто брошенное в котёл целиком, вместе с костями, шерстью и — Петрович присмотрелся внимательнее — подковами.

— Что это? — спросил он, обращаясь к тролю с бревном-поварёшкой.

— Конина, — ответил тролль с той простотой, которая бывает у существ, никогда не задававшихся вопросом о том, что они едят, а просто привычно закладывавших в котёл то, что под руку попалось.

— Как давно это варится?

Тролль задумался, почесал затылок бревном, что привело к незначительным древесным осколкам в его шерсти, и сообщил:

— С утра.

— А до этого?

— Со вчерашнего утра. Мы не меняем воду, зачем менять.

Петрович медленно выпрямился и несколько секунд молчал, перебирая в голове весь свой словарный запас в поисках выражения, наиболее точно описывающего увиденное, не прибегая при этом к ненормативной лексике, которую он принципиально берёг для случаев исключительной технической необходимости. Выражение нашлось: «производственная катастрофа в сфере общественного питания». Краткое, ёмкое, исчерпывающее.

Жидкость в котле была не бульоном. Это была взвесь — продукт многосуточного кипячения органики без замены воды и без добавления каких-либо специй, соли или хотя бы элементарных ароматических трав. Жир на поверхности окислился, о чём свидетельствовала упомянутая радужная плёнка. Шерсть с коня, судя по всему, никто не удосуживался снимать, что, с технической точки зрения, означало, что в котле варилась полноценная синтетическая примесь кератина, непригодная к усвоению даже троллями. Подковы добавляли железо, но не в той форме, которая могла принести пользу здоровью.

— Вы когда последний раз мыли котёл? — спросил он, уже зная ответ.

Тролли переглянулись между собой с видом людей, которым задали вопрос на незнакомом языке.

— Котёл моют? — с искренним изумлением уточнил тролль у разделочного камня, и в его голосе не было ни капли иронии — только честное непонимание, что подобная операция вообще возможна.

— Да, — сказал Петрович. — Котёл моют. Посуду моют. Стол, на котором готовят, тоже моют. Это называется санитарные нормы, и их нарушение ведёт к массовым желудочно-кишечным заболеваниям, что в условиях действующей армии равнозначно боевым потерям без единого столкновения с противником.

Тролли смотрели на него с тем нарастающим выражением неловкости, которое бывает у людей, когда им объясняют что-то очевидное, что они каким-то образом ухитрились не знать всю жизнь, и это знание ретроспективно бросает мрачный свет на многолетнюю практику.

Петрович обошёл кухню по периметру, заглядывая во все углы и делая мысленные пометки с той методичностью инспектора санэпидстанции, которую он за долгие годы строительной работы выработал в себе из сугубо практических соображений: больной рабочий хуже работает, это прямые потери производительности, это деньги и время, и поэтому условия содержания людей на объекте — это не гуманизм, а экономика. Обнаруженное в углах кухни не поддавалось однозначной классификации, поскольку часть увиденного явно была пищевыми отходами, другая часть — строительным мусором, а третья часть оставалась неопознанной, и Петрович решил, что не будет углубляться в её идентификацию.

Он вышел из кухни, прошёл вдоль столов, где в этот момент сидело несколько гоблинов — видимо, из тех, что только что поднялись после смены, — и остановился рядом с одним из них. Гоблин, поймав взгляд Повелителя, немедленно попытался встать, но Петрович жестом остановил его.

— Ешь, — сказал он и кивнул на миску перед гоблином. — Что в миске?

— Варёная конина, Повелитель, — ответил гоблин с тем выражением человека, который объясняет очевидное, но при этом не вполне уверен, что объяснение будет принято благосклонно.

— Ещё что?

— Только конина, Повелитель.

— Вчера?

— Тоже конина.

— Позавчера?

Гоблин на секунду задумался, будто позавчера было очень давно и требовало усилий памяти.

— Конина, Повелитель. И вода. Иногда воду меняют.

Петрович посмотрел на миску. Миска была деревянная, потемневшая от многолетнего использования, с трещиной вдоль борта, залитой чем-то тёмным, — Петрович предпочёл не выяснять чем. Содержимое миски представляло собой кусок варёного мяса серого цвета в жидкости, которая когда-то, возможно, претендовала на звание бульона, но по пути к этому статусу свернула куда-то не туда.

— Этим кормят армию? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно, но Костлявый, как обычно оказавшийся рядом, немедленно ответил:

— Это традиционный рацион воинов Тьмы, Повелитель. Конина даёт силу, вода утоляет жажду. Ничего лишнего.

— Конина даёт силу, — повторил Петрович с интонацией человека, переводящего фразу с одного языка на другой и обнаруживающего, что в процессе перевода смысл куда-то испарился. — А цинга у вас бывает?

— Что такое цинга? — осторожно уточнил Костлявый.

— Болезнь от недостатка витамина Ц. Проявляется выпадением зубов, кровоточивостью дёсен, общей слабостью. Смертельна в запущенных случаях.

— У нас... — Костлявый задумался. — У нас у нежити зубы не выпадают, они просто разрушаются со временем, но это не от болезни, это от...

— Я не про нежить, — перебил Петрович. — Я про живых. Гоблины, орки — у них зубы выпадают?

Ещё одна пауза, в течение которой Костлявый, судя по миганию огоньков в глазницах, проводил что-то вроде внутренней инвентаризации.

— Да, Повелитель, — признал он наконец. — Периодически. Мы списывали это на боевые потери.

— На боевые потери, — повторил Петрович, и в его голосе прозвучало то, что на стройке называлось «тихий ужас прораба». — Зубы у людей выпадают сами по себе от неправильного питания, и вы это списываете на боевые потери. Отлично. Замечательная система учёта.

Он повернулся к кухне, где три тролля наблюдали за ним с видом учеников, которые подозревают, что сейчас их будут учить чему-то новому и неприятному, но пока не знают, насколько именно неприятному.

— Значит так, — сказал Петрович, снимая мантию и перебрасывая её через плечо с той деловитостью человека, который собирается работать руками. — Котёл вымыть. Воду залить свежую. Я покажу, как готовить нормальную еду.

За сорок семь лет работы на строительных объектах, включая несколько командировок в места, где ближайший нормальный ресторан находился в трёхстах километрах, Петрович научился готовить хорошо — не потому что любил кулинарию как таковую, а потому что выяснил на практике простую закономерность: рабочий, накормленный нормальной едой, работает на тридцать процентов эффективнее рабочего, накормленного кое-как, и на пятьдесят процентов эффективнее рабочего, которого не накормили вообще. Это было не философское суждение, а измеренный факт, который он неоднократно проверял в полевых условиях.

Когда он впервые оказался прорабом на объекте в Тюменской области, в семьдесят третьем году, бригадир у него был старый, опытный мужик по имени Василич, который в первый же день объяснил ему элементарную истину: «Серёжа, если хочешь, чтобы люди работали, — накорми их нормально и обеспечь нормальный сортир. Остальное само наладится». Петрович тогда воспринял это как шутку, но к концу первого месяца понял, что это была самая практическая управленческая мудрость, которую он когда-либо слышал.

Второе, что он усвоил из тюменской командировки, — это то, что борщ в полевых условиях можно приготовить практически из чего угодно, если есть хоть какие-то овощи, жир и соль. Борщ — это не рецепт, это принцип. Свёкла даёт цвет и сладость, капуста — объём и витамины, картошка — сытость, морковь и лук — аромат. Мясо желательно, но не обязательно — в самые трудные командировки он делал постный борщ, и люди всё равно ели его с таким видом, словно это было лучшее, что они пробовали в жизни, просто потому что это было горячее, ароматное, настоящее.

Проблема состояла в том, что никакой свёклы, никакой капусты, никакой картошки и никакой моркови в Цитадели Теней не существовало в принципе. Когда он спросил об этом Костлявого, лич ответил с той безмятежностью человека, которому вопрос кажется бессмысленным:

— Зачем нам овощи, Повелитель? Воины Тьмы едят мясо. Овощи — это для крестьян светлых королевств.

— А в окрестностях Цитадели что растёт? — спросил Петрович, проводя мысленную инвентаризацию того, что он успел заметить за время прогулок по двору: тёмная каменистая почва, редкая жёсткая трава, несколько чахлых деревьев у северной стены, которые выглядели так, словно они сами удивляются, что ещё живы.

— Растёт... трава, — подумав, ответил Костлявый. — Чёрный мох на скалах. В долине к югу, по слухам, есть лес, там грибы и ягоды, но туда никто не ходит, это территория диких лесных существ.

— По слухам, значит, сами не проверяли.

— Нет нужды, Повелитель. Нам нужна армия, а не лесные прогулки.

Петрович посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались усталость и профессиональное раздражение, и произнёс:

— Костлявый, ты понимаешь, что прямо сейчас я не могу сварить нормальную еду, потому что у нас нет ни одного нормального овоща? Как я должен это понимать с точки зрения логистики хозяйства? У нас есть армия, которую надо кормить, у нас нет ничего, кроме конины. Армия требует ещё конины, конину надо добывать, для чего армия должна куда-то ходить, тратя силы и ресурсы. Это замкнутый круг, в котором вся система работает ради того, чтобы просто существовать, не производя ничего полезного.

— Именно так, Повелитель, — согласился Костлявый с той интонацией, которая у него, по всей видимости, означала гордость за точное понимание текущего положения дел.

— Это не комплимент, — уточнил Петрович. — Это диагноз. Подготовь мне завтра полный список всего, что можно достать в окрестностях Цитадели. Всё, что растёт, ходит, плавает или стоит — мне нужна исчерпывающая картина имеющихся ресурсов.

Но это было на завтра, а сегодня он решил начать с тем, что есть. Конина — это мясо, и из мяса при наличии нескольких дополнительных компонентов можно приготовить что-то, значительно превосходящее то серое варево, которое в данный момент плескалось в котле. Беглый осмотр кухонных запасов обнаружил: соль — была, в большом количестве, серовато-розовая, явно добываемая где-то здесь, в скалах; несколько связок сушёных трав, которые тролли почему-то хранили в углу и, судя по слою пыли на них, никогда не использовали; что-то вроде дикого лука, обнаруженного в деревянном ящике; несколько крупных корнеплодов неизвестного вида, которые Петрович осторожно понюхал, попробовал кончиком языка и определил как нечто среднее между репой и брюквой.

Ничего, решил он. Начнём с того, что есть, и будем двигаться вперёд.

Котёл вымыли — процедура, которая у троллей вызвала неподдельное потрясение, граничащее с экзистенциальным кризисом, но под руководством Петровича была всё-таки осуществлена при помощи горячей воды, жёсткого пучка прутьев, заменившего щётку, и речного песка, принесённого специально выбежавшим за ворота упырём. После мойки котёл почти сразу приобрёл вполне приличный вид, что, судя по реакции троллей, воспринималось ими примерно как чудо — что-то фундаментальное в их понимании мирового устройства изменилось.

Пока котёл сох, Петрович разделал конину — нормально, как следует, отделив мясо от костей, срезав жилистые части и отложив их отдельно, оставив на бульон костный набор, который он велел тролью разрубить по суставам при помощи колуна, после чего конструкция будущего блюда стала существенно более понятной. Кости — в котёл, холодная вода, довести до кипения, снять пену — этот момент потребовал особого разъяснения, поскольку тролль с бревном-поварёшкой несколько раз порывался съесть пену прямо с поварёшки, находя в ней, судя по его виду, некое гастрономическое достоинство, которое Петровичу было трудно оценить. Пену всё-таки сняли.

Дикий лук — нарезать, обжарить на раскалённом куске металла, который при наличии некоторого воображения можно было использовать как сковороду. Для жарки нашлось что-то вроде животного жира, хранившегося в глиняном горшке и обладавшего достаточно нейтральным запахом, чтобы считаться пригодным. Лук в жире, на огне, с постепенным помешиванием — тролли наблюдали за этим процессом с нарастающим интересом, потому что уже через минуту из-под металлической пластины начал подниматься запах, совершенно не характерный для обычной кухни Цитадели Теней.

Это был запах жареного лука.

Петрович давно не думал о том, что запах жареного лука — это что-то особенное, поскольку за семьдесят четыре года жизни успел с ним настолько сродниться, что воспринимал его как нечто само собой разумеющееся, элемент любого нормального человеческого обитания. Но здесь, в кухне Цитадели Теней, где стандартным фоновым запахом были гниль, плесень, холодный камень и что-то, что он предпочитал не идентифицировать слишком детально, этот простой запах жареного лука прозвучал настолько резко и контрастно, что несколько секунд Петрович просто стоял над металлической пластиной, помешивая лук, и испытывал нечто, похожее на острую, почти болезненную ностальгию по нормальной человеческой жизни.

— Это что? — спросил один из троллей шёпотом, явно не решаясь говорить громко, словно боясь спугнуть что-то хрупкое.

— Это жареный лук, — ответил Петрович, не отрываясь от дела. — Запомни этот запах, потому что теперь ваша кухня будет пахнуть так. Или примерно так.

Тролль подошёл ближе, наклонился над пластиной, принюхался, и что-то произошло с его физиономией — что-то такое, что трудно было описать точным словом применительно к трёхметровому серо-зелёному созданию с физиономией, от рождения приспособленной к выражению агрессии и угрозы, но что неожиданно и совершенно очевидно читалось как удивление, переходящее в восторг.

— Можно попробовать? — спросил он.

— Потом попробуешь, в готовом виде, — сказал Петрович. — Сейчас работаем.

Репа-брюква — это была не совсем брюква и не совсем репа, но что-то среднее, с похожими кулинарными свойствами — нарезалась кусками и шла в бульон вместе с луком и остатками мяса. Сушёные травы, которые при растирании между пальцами обнаружили довольно приличный аромат — что-то вроде тимьяна и ещё одна трава с острым запахом, напоминавшим дикий чабрец, — пошли следом. Соль добавлялась постепенно, с пробой, — Петрович попробовал бульон на вкус, поморщился, добавил ещё соли, попробовал снова и решил, что для первого раза сойдёт, учитывая ограниченный ассортимент.

Это был не борщ. Это не был даже отдалённый родственник борща. Это был просто горячий мясной суп с кореньями и травами, простой и честный, каким он бывает, когда готовишь из того, что есть, без претензий на высокую кухню. Петрович мог бы написать целую диссертацию о том, чего именно не хватает этому супу для того, чтобы называться нормальной едой, — свёклы, капусты, картошки, томатной пасты, чеснока, лаврового листа, укропа, сметаны, — но то, что было в котле, уже принципиально отличалось от того серого варева, которое он обнаружил здесь час назад, по одному простому критерию: оно вкусно пахло.

Запах расползался по кухне, потом — через открытую дверь — по коридору, и примерно через двадцать минут у входа в кухню начали появляться первые любопытные: сначала несколько гоблинов, привлечённых непривычным ароматом с таким видом, будто за ними кто-то шёл и тянул за верёвку, потом пара упырей, которые, конечно, в еде не нуждались, но любопытство у них было, судя по всему, устроено примерно так же, как у живых существ, — отвлечь его было трудно.

Тролли наблюдали за варкой с нарастающим нетерпением, время от времени наклоняясь над котлом с видом детей, ожидающих сладкого, — Петрович отгонял их жестом, когда они подходили слишком близко, поскольку запах жира и троллей создавал ароматическую комбинацию, которую он категорически не хотел допускать в непосредственной близости от продукта питания.

Примерно через час, когда мясо в супе достигло той степени мягкости, при которой оно начинало легко отделяться от кости, — что само по себе было радикальным улучшением по сравнению с тем жёстким серым волокном, которое обычно плавало в котле, — Петрович велел снять котёл с огня. Разлил по мискам. Поставил первую миску перед троллем с бревном-поварёшкой.

— Пробуй.

Тролль посмотрел на миску. Понюхал. Потом, с осторожностью существа, которое не уверено в намерениях собеседника, зачерпнул ложкой — настоящей деревянной ложкой, которую Петрович обнаружил в ящике под разделочным камнем и которая, очевидно, была забыта там много лет назад кем-то, кто то ли понимал что-то важное, то ли просто случайно уронил, — и осторожно попробовал.

Пауза длиной примерно в три секунды.

Потом тролль поднял взгляд на Петровича, и в его физиономии произошло нечто, для чего у Петровича не было точного названия применительно к троллям, но что человеческое существо назвало бы выражением полнейшего, безоговорочного восхищения.

— Это... — начал тролль и не закончил, потому что уже снова зачерпывал ложкой, уже не осторожно, а с той стремительностью, которая говорила, что деликатная стадия знакомства закончена и наступила стадия немедленного поглощения.

— Не ешь кастрюлю, — сказал Петрович заблаговременно, поскольку уже успел заметить, что один из троллей начинает поглядывать на котёл с тем специфическим интересом, который у них, судя по всему, предшествовал любой форме пищевого взаимодействия с предметами обстановки.

Тролль с явным усилием отвёл взгляд от котла и вернулся к ложке.

Второй тролль, не дожидаясь специального приглашения, взял миску, попробовал и немедленно впал в состояние, которое Петрович мысленно квалифицировал как «пищевой экстаз» — то особое состояние, когда еда оказывается настолько лучше ожидаемого, что мозг временно перестаёт справляться с другими задачами. Третий тролль попробовал с ложки первого и зажмурился, издав звук, который в другом контексте мог бы означать угрозу, но в данном случае явно выражал нечто противоположное.

— Вот, — сказал Петрович, наблюдая за ними с тем профессиональным удовлетворением, которое испытывает строитель, когда здание стоит прямо и не трескается. — Это называется нормальная еда. Сытый солдат — это эффективный солдат. Голодный солдат — это расход ресурсов без отдачи. Запомните это, и это станет первым принципом вашей кухни.

Он отошёл к стене, нашёл там что-то вроде деревянного обрубка, который мог служить стулом при наличии умеренного воображения, и сел, наблюдая за тем, как гоблины у дверей, привлечённые запахом ещё раньше, теперь осторожно входят в кухню и принимают миски из рук троллей с таким видом, словно не вполне уверены, что это им разрешено.

Потом один из гоблинов попробовал суп. Потом другой. Потом произошло то, что Петрович в своём внутреннем монологе обозначил как «лавинообразная реакция»: примерно за десять минут у котла собралось столько народу, сколько кухня и прилегающий к ней коридор вообще могли вместить физически, а снаружи уже слышался шум, говоривший о том, что информация распространяется в пространстве Цитадели со скоростью, которую раньше здесь могли обеспечить только новости о предстоящем наказании.

На следующее утро Петрович провёл то, что назвал «ревизию ресурсной базы» — мероприятие, которое Костлявый записал в хроники как «Великий Осмотр Тёмных Земель Повелителем», что было, конечно, преувеличением, но по сути отражало суть происходящего: Петрович хотел знать, что именно есть в распоряжении Цитадели с точки зрения пищевого производства, и для этого нужно было осмотреться.

Осматриваться пришлось долго и без особого удовольствия. Территория вокруг Цитадели представляла собой каменистое плоскогорье с тонким слоем почвы, кое-где прикрытой чахлым растительным покровом — именно такая земля, которую любой агроном с первого взгляда назовёт «малопригодной», не уточняя, для чего именно, поскольку с такой земли трудно получить что-либо, кроме разочарования и мозолей. Трава росла — жёсткая, зимующая, явно приспособленная к суровым условиям, но не более съедобная от этого. Несколько чахлых кустарников вдоль северной стены дали при осмотре кислые тёмные ягоды, которые Петрович попробовал, поморщился и определил как пригодные для питания в экстремальных условиях, а в нормальных — как источник витаминов при наличии достаточного терпения.

Лес в южной долине, куда он спустился во второй половине дня с небольшим отрядом из трёх упырей в качестве охраны и одного гоблина-проводника, который, как выяснилось, единственный из всего состава Цитадели ходил туда больше десяти лет назад за дровами, оказался значительно более интересным объектом. Тёмный лес — не в метафорическом, а в самом прямом смысле: деревья здесь были преимущественно тёмно-серые или чёрные, с корой толщиной в сантиметр, с листьями иссиня-тёмного цвета, пропускавшими очень мало света, — но под этим пологом, в тени и сырости, обнаружилось то, на что Петрович рассчитывал.

Грибы, которые он нашёл здесь, не были похожи ни на что из его грибного опыта — тёмно-фиолетовые, с пластинками вместо трубок, крупные, со шляпками диаметром до двадцати сантиметров, — но гоблин-проводник сообщил, что их едят, что они называются «ночные шляпки» и что раньше, давно, когда гоблины ещё жили свободно в этих лесах, их сушили, варили и жарили. Петрович взял один гриб, понюхал, разрезал ножом, рассмотрел срез — мясистый, плотный, без признаков ядовитого гриба, которые он помнил из книжек по ботанике: никакого кольца, нет мешочка у основания, мякоть не синеет на срезе. Условно безопасно. Брать.

Ягоды нашлись тоже — тёмные, с плотной кожицей, горьковатые, но при варке с добавлением соли, по словам гоблина, дающие густой, насыщенный отвар. И самое важное: в заболоченной низине у ручья обнаружился дикий чеснок — огромные заросли, явно много лет не собиравшиеся никем, пышные, с широкими листьями и белыми головками, укрытыми в земле. Запах чеснока здесь стоял такой, что упыри немедленно отступили на двадцать метров, ссылаясь на то, что им это неприятно, но Петрович остался стоять на месте с выражением человека, нашедшего золотую жилу, и испытал первый за долгое время момент подлинного, неосложнённого профессионального оптимизма.

— Сколько здесь этого чеснока? — спросил он у гоблина.

Гоблин окинул взглядом болотистую низину и пожал плечами:

— Много, Повелитель. Никто не собирает, он тут растёт сам, уже, наверное, лет двести.

— Двести лет никто не собирал дикий чеснок, который растёт в двадцати минутах ходьбы от Цитадели, — медленно произнёс Петрович, глядя на заросли. — Двести лет.

— Армия Тьмы не ест чеснок, Повелитель, — объяснил гоблин с таким видом, словно это самоочевидно.

— Армия Тьмы с сегодняшнего дня ест чеснок, — сказал Петрович. — Возвращаемся, берём корзины и идём собирать. Всё, что есть в этой низине.

Разговор о сельском хозяйстве произошёл в тронном зале вечером того же дня, и Костлявый слушал его с тем особым выражением, которое он приобрёл за последние несколько дней — нечто среднее между профессиональным ужасом и медленно нарастающим пониманием того, что спорить с новым Повелителем не только бесполезно, но и, по всей видимости, глубоко неверно с точки зрения долгосрочных интересов Цитадели.

— Импортозамещение, — произнёс Петрович, раскладывая на столе листы пергамента с набросками, сделанными во время лесной вылазки. — Это означает производство собственных продовольственных ресурсов вместо их добычи или закупки на стороне. У нас есть земля — плохая, но земля. Есть вода — подземные источники, которые я видел в крипте. Есть рабочая сила. Есть материалы для строительства. Чего нет — так это нормальных семян и удобрений.

— Сельское хозяйство в Тёмных Землях традиционно считается невозможным, — осторожно заметил Костлявый.

— Традиционно считается, — повторил Петрович. — Традиционно у вас много чего считается невозможным, а на деле оказывается, что просто никто не пробовал. Почва вокруг Цитадели плохая, но она плохая потому, что никто никогда не занимался её обогащением. Почва — это не статичный объект, это живая система, которую можно улучшить.

— Как улучшить почву? — спросил Костлявый с тем искренним интересом, который начал появляться у него в последние дни при разговорах о практических вопросах хозяйства — интересом, явно борющимся с вековыми привычками мышления.

— Органическими удобрениями, — ответил Петрович. — Перегной, компост, навоз — разложившаяся органика, которая обогащает почву азотом, фосфором и калием. В лесу этого добра хватает — там под деревьями лежит многолетний листовой опад, в нижних слоях уже перегнивший, именно то, что нужно.

— Значит, нам нужно... — начал Костлявый медленно, явно выстраивая логику, — ...отправить кого-то в лес за... землёй?

— За листовым перегноем и компостом, да, — подтвердил Петрович. — И у меня есть конкретное предложение относительно того, кого туда отправить.

Он сделал паузу, после которой произнёс:

— Некромантов.

Пауза со стороны Костлявого получилась продолжительной.

— Некромантов, — повторил лич нейтральным голосом, каким люди повторяют слова, которые они слышат правильно, но смысл которых в данном контексте для них остаётся неясным.

— У тебя в Цитадели есть несколько некромантов, которые специализируются на работе с органикой — останками, разложившейся материей и так далее, — сказал Петрович. — У них, по всей видимости, лучшее понимание процессов разложения и ферментации, чем у кого-либо другого. Отправь их в лес. Пусть соберут несколько тонн листового перегноя и доставят сюда. Это их прямая специализация, только применённая к сельскохозяйственным нуждам.

— Повелитель, — произнёс Костлявый с такой интонацией, которая говорила о серьёзной внутренней борьбе, — некроманты... они работают с кладбищами, с мёртвыми телами, с... я не уверен, что они воспримут это как достойную задачу для...

— Костлявый, — перебил Петрович терпеливо, — ты видел, как гоблины сегодня вечером ели суп?

— Да, Повелитель.

— Видел их лица?

— Да.

— Хочешь, чтобы армия Цитадели выглядела именно так — сытой, довольной и способной к работе?

— ...Да, Повелитель.

— Тогда некроманты идут в лес за удобрениями. Это не обсуждается.

Некроманты ушли в лес на следующее утро — трое, с тачками, совершенно ошарашенные, с таким видом, словно им вручили лопаты и объяснили, что Тёмный Властелин решил лично перейти в картофелеводство. Petрович проводил их до ворот, объяснил, что именно нужно собирать, как отличить хороший перегной от сырой земли, сколько примерно нужно привезти за первую ходку, и отдельно предупредил, чтобы не трогали живые корни деревьев — во-первых, это вредит деревьям, во-вторых, с деревьями тёмного леса, как он уже успел заметить, лучше обращаться вежливо, поскольку некоторые из них, судя по всему, имеют мнение по поводу своего пространства.

Параллельно с некромантами была организована первая огородная бригада — шесть гоблинов, которых Петрович выбрал лично, ориентируясь на то, что они оказались наиболее внимательными слушателями во время объяснений на общем сборе. Гоблины получили инструменты — лопаты, кирки для рыхления каменистой почвы, носилки для переноски земли — и задание: расчистить участок у южной стены, снять верхний слой тощей почвы, перемешать его с тем перегноем, который привезут некроманты, и подготовить гряды.

На вопрос «зачем нам гряды» Петрович ответил подробно и практично, с цифрами: какой объём продовольствия может дать один квадратный метр огородной площади за один сезон, сколько человек это кормит, во сколько раз это дешевле и надёжнее, чем постоянные набеги на соседние деревни за провизией. Гоблины слушали очень внимательно — они вообще оказались хорошими слушателями, эти гоблины, — и задавали вопросы, правильные вопросы, практические, которые говорили о том, что информация усваивается и обрабатывается.

Семена были проблемой. Серьёзной проблемой, поскольку никаких огородных культур в Цитадели не было и взять их было негде — если не считать диких растений из леса, которые при определённых усилиях можно было попробовать окультурить, что являлось процессом долгим и ненадёжным. Петрович думал об этом весь вечер и наконец пришёл к выводу, который изложил Костлявому перед сном:

— Торговля.

— Торговля, Повелитель? — осторожно уточнил лич.

— Семена нужно купить. В ближайших человеческих поселениях есть огороды, есть семена. Нам нужно установить торговые контакты и закупить семенной материал. Морковь, капуста, лук, чеснок домашний, свёкла — это минимальный список.

— Но Повелитель, — произнёс Костлявый с той осторожностью, которая у него уже означала серьёзное возражение, — ближайшие поселения... они нас боятся. Мы для них враги. Они не будут торговать с нами добровольно.

— Значит, объясним им, что мы не враги, — сказал Петрович просто. — Или найдём посредника. Это тоже решаемая задача, просто потребует времени. Запиши в список задач: установление торговых контактов с соседними поселениями для закупки семенного материала.

Костлявый записал, и в этом незначительном действии — лич, записывающий в хроники пункт о закупке семян — было что-то, что Петровичу очень нравилось, хотя он затруднился бы точно сформулировать, что именно. Наверное, то, что хроники Империи Тьмы, которые прежде, судя по тому, что он в них мельком видел, были заполнены исключительно описаниями войн, заклинаний и торжеств Тёмной Силы, теперь содержали пункт про семена. Это казалось ему правильным.

Некроманты вернулись из леса к полудню, нагруженные перегноем, с видом людей, пережившим странный и неожиданно интересный опыт. Один из них — молодой, насколько можно говорить о возрасте некромантов, с остроугольным лицом и длинными пальцами, явно привыкшими к работе со сложными магическими артефактами, — остановился у ворот, показывая Петровичу содержимое своей тачки с неожиданным энтузиазмом.

— Повелитель, — сказал он, — я нашёл кое-что интересное. В нижнем слое перегноя, там, где он уже несколько веков разлагается, живут интересные организмы. Маленькие, белые, нитевидные. Я думаю, они ускоряют разложение.

— Грибница, — автоматически ответил Петрович, не думая. — Или бактерии. Это хорошо, это значит, перегной живой. Именно такой нам и нужен.

Некромант смотрел на него с таким выражением, словно услышал нечто неожиданно близкое своей собственной области знаний.

— Это как... как некромантия, только для почвы, — произнёс он медленно, словно формулируя мысль в процессе её появления. — Мёртвое вещество, оживляемое организмами, которые его разлагают и преобразуют. Это же в точности то, что мы делаем с телами, только в другом направлении.

— В другом направлении — это ключевое, — кивнул Петрович. — Ты вместо того чтобы делать из живого мёртвое, делаешь из мёртвого живое. Удобрение — это превращение органических остатков в питательные вещества для растений. Это, если хочешь, конструктивная некромантия.

Некромант обдумывал эту формулировку несколько секунд, и на его лице происходило нечто, отдалённо напоминавшее интеллектуальное открытие — то выражение, которое бывает, когда привычный предмет вдруг открывается с совершенно неожиданной стороны.

— Я никогда не думал об этом так, — признал он.

— Теперь подумай, — сказал Петрович. — И поговори с остальными. Мне нужно, чтобы кто-то понимал теорию почвенного питания с той же глубиной, с какой вы понимаете некромантию. У вас эти знания, возможно, уже есть — просто в другой форме.

Некромант ушёл с перегноем и с видом человека, у которого в голове происходит что-то масштабное, а Петрович вернулся к огородной бригаде, где гоблины уже успели расчистить приличный участок у южной стены и теперь ждали дальнейших инструкций.

К вечеру третьего дня кулинарной экспансии — так Петрович про себя называл этот период — в Цитадели Теней стоял запах, который, по общему свидетельству всех разумных существ, когда-либо проходивших через её ворота, раньше там не существовал никогда. Это был запах чеснока и жареного лука, запах горячего бульона и варёных кореньев, запах свежеперекопанной земли у южной стены — последнее, конечно, не для всех было приятным запахом, но для Петровича оно значило именно то, что и должно значить: работа идёт, дело движется.

Запах серы, который прежде был фоновым ароматом Цитадели — неизбежным следствием магической активности и присутствия нечисти различной природы, — никуда не делся, но теперь конкурировал с едой на равных, и еда, по всей видимости, побеждала, потому что у кухни всегда теперь собирался народ — живой и полуживой.

О том, что произошло дальше, Петрович узнал через Костлявого, который принёс новость с выражением человека, не вполне понимающего, как на неё реагировать.

— Повелитель, — сообщил лич, появившись в дверях его рабочего кабинета — бывшего чулана для хранения магических артефактов, который был очищен, провентилирован и переоборудован под нормальное рабочее место примерно на третий день пребывания Петровича в Цитадели, — у нас ситуация, требующая вашего внимания.

— Какая именно?

— К воротам пришли гоблины. Не наши. Чужие.

Петрович поднял взгляд от чертежа огородного плана.

— Чужие гоблины?

— Да. Они говорят, что служили в армии барона Грозовского, это небольшое баронство к юго-западу. По их словам, они... дезертировали.

— Дезертировали, — повторил Петрович.

— Да, Повелитель. И просят впустить их к нам. По их словам, — Костлявый сделал небольшую паузу, явно оценивая, насколько правдиво то, что он собирается процитировать, — они почувствовали запах. Нашей кухни. Ветер с севера нёс его до юго-западной долины, где они несли патрульную службу. И они... пошли на запах.

Петрович молчал несколько секунд, потом произнёс:

— Сколько их?

— Семеро.

— Впустить. Накормить. Завтра поговорю с ними — выясним, что умеют, где лучше всего пригодятся.

— Повелитель, — осторожно добавил Костлявый, — это может создать дипломатические осложнения с бароном Грозовским. Технически это его подданные.

— Технически они пришли сами, и технически они голодные, — ответил Петрович. — Накорми людей. Дипломатию разберём отдельно.

Костлявый поклонился и исчез. Петрович вернулся к чертежу огородного плана, но несколько секунд сидел, не двигаясь, глядя на листы пергамента с разметкой гряд и пометками о ротации культур.

Семеро гоблинов, пришедших на запах еды через два дня, и это только начало. Это означало, во-первых, что еда как инструмент привлечения людей работает значительно эффективнее, чем любая военная угроза, — факт, который Петрович знал с тюменских командировок, но приятно было убедиться, что он работает и в иных мирах. Во-вторых, это означало, что репутация Цитадели начинает меняться, медленно, но вполне ощутимо — от места страха и наказания к месту, где нормально кормят и по-человечески относятся к людям.

Это было куда более серьёзным оружием, чем любые армии нежити или запасы Камня Скорби, — но объяснить это Костлявому сразу было бы преждевременно, поскольку некоторые истины нужно сначала показать на практике, а потом формулировать.

Петрович добавил в список задач новый пункт: «Организовать нормальные условия размещения для вновь прибывших». Потом, подумав, добавил ещё один: «Выяснить ресурсы у некромантов — возможно, теория компоста уже сформировалась».

За стеной кабинета продолжал распространяться запах чеснока и зажарки. Первый нормальный запах в этих стенах за несколько тысяч лет.

Петрович, в общем-то, считал это достаточным результатом для первой недели.

Глава 6. Осушение Проклятых Топей

Топи обнаружились на третий день после того, как Петрович велел провести полную инвентаризацию территории вокруг Цитадели в радиусе двух километров — мероприятие, которое Костлявый занёс в хроники как «Великий Обзор Тёмных Владений», что снова было красивее, чем точно, поскольку на деле это выглядело как несколько гоблинов с палками, ходивших кругами по периметру и записывавших на кусках пергамента всё, что они видели, пока Петрович стоял на южной стене и наблюдал за их перемещениями в подзорную трубу, обнаруженную в одном из шкафов в тронном зале и обладавшую увеличением раза в три, что было недостаточно для нормального осмотра, но достаточно, чтобы примерно понять рельеф.

Гоблины вернулись с докладом к вечеру, и доклад этот, при всей его краткости и местами полном отсутствии информативности — один из гоблинов добросовестно записал «трава», «ещё трава», «большой камень» и «опять трава», что технически было верно, но мало добавляло к пониманию ситуации, — содержал один пункт, который Петрович прочитал дважды и отложил в сторону с видом человека, получившего нечто неожиданно интересное.

Пункт звучал так: «К западу от северной стены, примерно полверсты, начинается болото. Большое. Мы туда не пошли, потому что там призраки».

Петрович спросил у Костлявого, что именно за болото и давно ли оно там существует.

— Это Проклятые Топи, Повелитель, — ответил лич с той интонацией, которая у него появлялась при упоминании чего-то, что должно было вызывать должный трепет, но в последнее время всё чаще натыкалось на профессиональное безразличие Петровича к атмосферным наименованиям. — Они существуют столько, сколько существует Цитадель, и, по преданию, были прокляты первым Тёмным Владыкой, который хотел создать непроходимый барьер на западном подходе. Болото поглощает всё, что в него попадает, в нём живут злобные духи трясины и комары такого размера, что...

— Какая площадь? — перебил Петрович.

— Простите, Повелитель?

— Площадь болота. Сколько гектаров, примерно, или как у вас тут меряют.

Костлявый выразил затруднение — понятие «гектар» ему было незнакомо, но он попытался описать размер через сравнения, из которых Петрович сделал вывод, что болото занимает примерно двадцать-тридцать гектаров, то есть территорию сопоставимую с хорошим колхозным полем, и находится в самом удобном с точки зрения логистики месте — достаточно близко к Цитадели, чтобы возить грузы без больших трудозатрат, и достаточно открыто, чтобы солнечного света — при наличии такового — было достаточно для роста огородных культур.

— Завтра иду смотреть, — сказал Петрович.

— Повелитель, — произнёс Костлявый с осторожностью человека, который уже научился, что прямые запреты не работают, и переходит к косвенным доводам, — там духи трясины и комары размером с небольшую птицу. Может быть, стоит взять охрану? Или хотя бы надеть защитное заклинание?

— Возьму резиновые сапоги, — сказал Петрович и пошёл спать.

* * *

Сапоги были проблемой, которую он решил накануне похода к болоту, и решил её с той изобретательностью практика, который привык работать с тем, что есть, не тратя времени на сожаление о том, чего нет. Резиновых сапог в Цитадели Теней, разумеется, не существовало — как и резины в любом виде, — но в арсенале обнаружилась кожа, снятая с одного из кожистых крыльев дракона, которого, по словам Костлявого, победил Малагор лет четыреста назад и который с тех пор лежал в состоянии неполного скелета в восточном дворе, медленно разрушаясь под действием времени и непогоды — что само по себе было отдельным безобразием, которое Петрович занёс в список задач: «разобрать останки дракона, кости — на строительные нужды или хранение, кожу — на материалы».

Драконья кожа оказалась материалом исключительным — плотная, водонепроницаемая, не гниющая и при этом достаточно гибкая, чтобы её можно было сформовать в нужную форму при нагреве. Кузнец — точнее, орк-кузнец по имени Хруг, который обслуживал оружейную мастерскую Цитадели и с появлением Петровича получил несколько новых задач, оказавшихся для него более интересными, чем многолетнее изготовление идентичных мечей по одному и тому же шаблону, — взялся за работу с тем удовольствием мастера, которому предложили нестандартный заказ.

Сапоги получились чуть выше колена, с толстой подошвой из нескольких слоёв кожи, простроченной сыромятными нитями, и голенищем, закреплявшимся ремешком под коленом. На вид они были, конечно, далеки от привычных кирзовых сапог, которые Петрович носил на объектах большую часть своей профессиональной жизни, — чёрные, с тиснёным чешуйчатым рисунком от самой драконьей кожи, они выглядели как обувь человека, который хочет произвести впечатление, — но функционально оказались вполне пригодными: воду не пропускали, на скользком камне держались уверенно, и Петрович надел их с тем особым удовлетворением, которое испытывает строитель, получив наконец правильный инструмент для правильной работы.

— Красиво, — произнёс Хруг, глядя на готовую работу с профессиональной гордостью.

— Функционально, — поправил Петрович, что в его системе ценностей было более высокой оценкой.

* * *

Проклятые Топи открылись за поворотом дороги — вернее, того, что раньше было дорогой, а теперь представляло собой размытую колею, переходящую в полное бездорожье примерно за сто метров до начала болота, — и Петрович остановился, засунув руки в карманы мантии, и некоторое время просто смотрел.

Болото было большое. Он правильно рассчитал по описанию — гектаров двадцать пять, не меньше. Оно начиналось резко, без промежуточного перехода, который в нормальном болоте занимает несколько десятков метров постепенно заболачивающейся почвы: здесь суходол просто обрывался, и дальше начиналась тёмная, почти чёрная поверхность воды, покрытая слоем ряски такого густого и сплошного, что казалась твёрдой — обманчивое впечатление, которое в другое время и в другом месте могло стоить жизни, но которое Петрович с первого взгляда идентифицировал правильно, поскольку имел опыт с болотами в Западной Сибири и прекрасно знал, как они выглядят.

Над болотом висел туман — не плотный, а рваный, клочковатый, поднимавшийся от поверхности воды в нескольких местах и медленно плывший в сторону Цитадели, неся с собой запах гнилой воды, торфа и чего-то острого и неприятного, что Петрович определил как продукт анаэробного разложения органики, — то есть запах болотного газа, что само по себе говорило о том, что под водой идёт активный процесс разложения, значит, органики там накоплено достаточно, и это, между прочим, ресурс, если его правильно использовать.

Призраки обнаружились практически сразу — несколько полупрозрачных фигур, медленно плывших над поверхностью болота в рваном тумане, время от времени издавая звуки, которые в иных обстоятельствах могли бы напугать, — что-то среднее между воем ветра в трубе и скрипом несмазанной петли, только с интонационным разнообразием, говорившим о том, что призраки не просто издают звук, а пытаются что-то сообщить. Петрович смотрел на них несколько секунд, потом повернулся к Костлявому:

— Они опасны?

— Они могут высасывать жизненную силу из живых существ, Повелитель, — ответил лич. — Прикосновение призрака трясины смертельно для большинства смертных.

— Для нежити?

— Нет, Повелитель. И для вас, в теле Малагора, тоже нет — у вас достаточно демонической защиты, чтобы...

— Хорошо, — сказал Петрович и сделал шаг в сторону болота.

Костлявый рефлекторно дёрнулся следом, что-то произнося о мерах предосторожности, но Петрович уже шёл по краю болота, изучая его периметр с профессиональной внимательностью человека, проводящего рекогносцировку строительного участка. Сапоги из драконьей кожи уверенно держали его на мокром торфяном краю, не проваливаясь туда, куда не стоило проваливаться, и это было именно то ощущение правильной обуви на правильном грунте, которое он помнил с сибирских командировок.

Он прошёл по северному краю болота, потом повернул к западному, отмечая несколько важных вещей. Первое: болото было питаемым — то есть не дождевым только, а имело минимум один подземный источник, о чём свидетельствовали две-три точки на поверхности воды, где ряска расходилась кругами, что говорило о медленном выходе воды снизу. Второе: у южного края болота грунт был заметно тверже, что означало наличие суглинка или даже слабосвязной глины на небольшой глубине — то есть при правильной организации дренажа вода уйдёт, а почва под ней может оказаться вполне пригодной. Третье: восточный край болота упирался в небольшой естественный уклон, что открывало возможность для самотечного дренажа — если прокопать канавы в нужном направлении, вода пойдёт сама, без насосов и без дополнительных усилий.

Петрович остановился, достал уголь и кусок пергамента, прямо здесь, на краю болота, набросал схему дренажной системы — главный коллектор вдоль восточного края, ответвления к западу и северу под углом к рельефу, точка сброса воды на наименьший уровень рельефа, который он определил визуально как ложбину примерно в трёхстах метрах к северо-востоку, откуда вода, вероятно, уйдёт в подземный горизонт или растечётся достаточно далеко, чтобы не создавать проблем.

Схема заняла минут пятнадцать. Всё это время рядом стоял Костлявый, молчал и наблюдал за происходящим с тем видом, который у него за последние дни стал стандартным при наблюдении за деятельностью нового Повелителя: смесь непонимания, осторожного интереса и фонового ужаса от того, что привычная картина мира трещит по всем швам.

Призраки трясины, которые поначалу плыли в стороне, постепенно приближались, привлечённые, по всей видимости, присутствием живого существа на краю их территории, и один из них подплыл достаточно близко, чтобы Петрович мог его рассмотреть детально — полупрозрачная фигура, напоминавшая очертаниями человека, с размытыми чертами лица и руками, которые тянулись вперёд с той жестикуляцией, которая у призраков, по-видимому, означала угрозу, а у Петровича вызвала чисто профессиональную ассоциацию с работягой, который сигнализирует крановщику «давай сюда, давай».

— Чего они хотят? — спросил он у Костлявого, не поднимая взгляда от схемы.

— Вероятно, предупреждают вас, что это их территория, Повелитель.

— Понятно, — сказал Петрович и сделал пометку на схеме. — Скажи им, что территория временно меняет назначение, они получат компенсацию в виде... чего им нужно?

— Компенсацию? — переспросил Костлявый с выражением существа, которому задали вопрос из другой реальности.

— Призраки — они что-то хотят? Чего-то не хватает? Есть какие-то условия, при которых они готовы сотрудничать?

Пауза длиной в несколько секунд, в течение которой Костлявый и ближайший призрак смотрели друг на друга с выражением взаимного удивления.

— Я никогда не думал о том, что призраки могут... сотрудничать, Повелитель.

— Ты вообще с ними разговаривал когда-нибудь?

— Нет.

— Поговори, — сказал Петрович, сворачивая схему. — Узнай, чего им надо. Люди — или что там призраки — обычно имеют какие-то интересы, которые можно учесть при правильной организации работы.

Он пошёл обратно к Цитадели, оставив Костлявого на краю болота в одиночестве перед группой призраков трясины, которые, судя по всему, были озадачены не меньше самого лича.

* * *

Маги земли нашлись в северном крыле Цитадели, в помещении, которое некогда называлось «покои Стихийного Совета» и представляло собой круглый зал с высоким куполом и несколькими нишами вдоль стен, в каждой из которых раньше, по словам Костлявого, хранились артефакты стихийной магии. Артефакты в большинстве своём были утеряны, проданы или уничтожены в ходе трёхсот лет непрерывных войн, но маги остались — трое, и все трое, когда Петрович зашёл к ним без предупреждения, занимались каждый своим делом: один дремал, сидя в кресле с видом монумента самому себе, второй читал толстую книгу в кожаном переплёте с таким сосредоточенным видом, который говорил о том, что он либо действительно читает, либо очень убедительно делает вид, а третий водил пальцами по карте на столе, что-то бормоча под нос.

Петрович остановился в дверях, оглядел всех троих и произнёс:

— Добрый день. Вы маги земли?

Все трое посмотрели на него с тем выражением существ, которым невежливо прервали важное занятие, — и одновременно с тем осознанием, что перед ними стоит Тёмный Повелитель в сапогах из драконьей кожи с схемой дренажных работ в руке, что само по себе создавало определённый когнитивный диссонанс.

— Да, Повелитель, — произнёс старший из них — высокий, широкоплечий, с серыми волосами и тем видом человека, много лет занимавшегося серьёзными делами и привыкшего к соответствующему отношению. Звали его, как выяснилось, Эйтор, и он, по словам Костлявого, мог в одиночку вызвать землетрясение в радиусе нескольких километров, что в военном контексте было полезным навыком, а в мирном — требовало осторожного обращения. — Мы маги земли. Чем можем служить?

— Завтра с утра выходим к болоту, — сказал Петрович, протягивая ему схему. — Это дренажная система. Вам нужно прокопать вот эти канавы согласно указанным размерам. Главный коллектор — метр пятьдесят глубиной, полтора метра шириной. Боковые ответвления — метр на метр. Укладка идёт под уклоном три сантиметра на метр длины, это важно, иначе вода стоять будет. Инструменты я обеспечу.

Эйтор взял схему, посмотрел на неё внимательно, потом поднял взгляд на Петровича с выражением человека, который хочет убедиться, что правильно всё понял.

— Вы хотите, чтобы мы... копали канавы? — произнёс он, и в этих трёх словах заключалась целая эпоха — эпоха представлений о том, для чего существуют маги земли, способные вызывать землетрясения, и чем именно это отличается от рытья канав.

— Да, — подтвердил Петрович.

— Повелитель, — произнёс Эйтор с той осторожностью, которую Петрович уже научился опознавать как «сейчас будет возражение», — мы маги земли. Мы управляем стихийными силами, мы можем...

— Я знаю, что вы можете, — сказал Петрович. — Вы можете вызвать землетрясение. Это полезное умение в определённых обстоятельствах, но прямо сейчас мне нужны точные дренажные канавы, а не землетрясение. Землетрясение мне болото не осушит — оно просто перераспределит грязь в хаотичном порядке. Нужна точная работа по схеме.

— Но... рытьё канав, это же... это работа для рабочих, — договорил Эйтор, и в этой фразе прозвучало то, что Петрович в своей прошлой жизни слышал от некоторых молодых инженеров, которые только что окончили институт и считали, что раз они дипломированные специалисты, то лопату в руки брать ниже их достоинства. Таким инженерам он обычно объяснял, что инженер, не умеющий и не желающий работать руками, это не инженер, а теоретик, и что разница между ними примерно такая же, как между чертежом здания и самим зданием.

— Правильно, — согласился Петрович. — Работа для рабочих. Только в данном случае рабочие — это вы, потому что магия земли в ваших руках может сделать за час то, что рабочие с лопатами делали бы неделю, и при этом с точностью, которую вручную трудно обеспечить. Это не принижение вашего статуса — это рациональное использование вашей квалификации для конкретной задачи. Завтра в шесть утра. Тёплую одежду, потому что у болота холодно.

— Тёплую одежду, — повторил Эйтор ровным голосом человека, которому это повторение нужно, чтобы удостовериться, что он не спит.

— Да. И поешьте нормально перед выходом — работа физическая, энергии много потребует.

Петрович повернулся к двери, потом обернулся и добавил:

— Схему изучи внимательно сегодня вечером. Если есть вопросы по технической части — задашь утром на месте. Я объясню.

Он вышел. За закрытой дверью, если прислушаться, было слышно, как трое магов земли молчат с той особой насыщенной тишиной, которая бывает, когда несколько человек думают об одном и том же одновременно.

* * *

Утром у болота выяснилось несколько вещей, которые Петрович учёл и несколько, которых не предвидел.

Учёл он следующее: туман над болотом поутру был гуще, чем вечером, и тот факт, что работать придётся в условиях ограниченной видимости, означал, что первым делом нужно выставить разметку — колышки с верёвкой, которые обозначат ось каждой канавы, — и только потом начинать работу, иначе маги будут копать кто во что горазд, и в результате получится не дренажная система, а художественная инсталляция из случайных ям. Колышки и верёвку он захватил с собой, что значительно ускорило процесс начала работ.

Не предвидел он следующего: призраки трясины, которых Костлявый накануне вечером всё-таки уговорил на разговор — каким именно образом это произошло, лич рассказывать не захотел, ограничившись выражением на физиономии существа, пережившего нечто, о чём лучше не вспоминать, — оказались, во-первых, вполне договороспособными, во-вторых, обладали определёнными практическими навыками, которые при правильном применении могли быть полезны.

Призраки трясины, как выяснилось из того краткого резюме, которое Костлявый составил по итогам переговоров, были душами утонувших мелиораторов — да, именно мелиораторов, это было неожиданным и неким образом логичным совпадением — из какого-то давно забытого времени, когда на этих землях ещё жили люди, пытавшиеся осушить это самое болото и погибшие при обвале одной из первых канав. Они провели в этом болоте несколько веков, им было скучно, и главным их требованием было не «оставьте нас в покое», а — что полностью изменило ситуацию — «наконец-то кто-то занялся этим делом».

Петрович выслушал это от Костлявого с нейтральным выражением лица и произнёс только:

— Отлично. Значит, они знают, где слабые места грунта и где канава может обвалиться. Пусть показывают.

Три призрака трясины, которые с утра плавали над болотом примерно в том же месте, что и вчера, немедленно приступили к делу с таким энтузиазмом, который у Петровича не вызвал никакого удивления — люди, которые несколько веков ждали возможности наконец доделать незавершённую работу, обычно работают именно так: яростно и без промедлений.

Маги земли появились с некоторым опозданием относительно назначенного времени — не потому что специально тянули, а просто потому что «шесть утра» как понятие в Цитадели Теней существовало относительно недавно, с момента введения восьмичасового рабочего дня, и ещё не вошло в плоть и кровь её обитателей. Петрович сделал пометку, что нужно организовать какой-то инструмент отсчёта времени — часы, или хотя бы колокол с расписанием, — и встретил магов у входа на болото с разметочным колом в руке и видом человека, у которого уже давно кончилось терпение, хотя опоздание составило только пятнадцать минут.

— Начинаем работу, — сказал он без предисловий. — Эйтор, твоя группа берёт северный участок. Вот схема, вот разметка, ось канавы обозначена верёвкой. Глубина полтора метра, ширина полтора метра, уклон — вот здесь, на схеме, стрелка показывает направление. Работаете аккуратно, не по принципу «убрать побольше земли», а точно по разметке. Призраки рядом — они знают, где грунт слабый. Слушайте их.

Эйтор смотрел на него, потом на схему, потом на болото, потом на призраков, которые нетерпеливо вились над поверхностью воды.

— Мы должны слушать призраков трясины, — произнёс он с интонацией, в которой за годы практики академического мышления выработалась привычка уточнять, даже когда лучше было просто согласиться.

— Они мелиораторы, — пояснил Петрович. — У них практический опыт работы именно с этим болотом. Это ценная экспертиза. Используй её.

— Мелиораторы, — повторил Эйтор, глядя на призраков с выражением человека, у которого в голове происходит что-то, чему он пока ещё не нашёл точного определения.

Маги начали работу. Первые несколько минут шли осторожно, с оглядкой — трое взрослых, опытных магов земли, привыкших управлять стихийными силами на уровне тектоники, привыкших к тому, что их работа выражается в кратковременных, мощных действиях глобального масштаба, пытались применить эту же силу к задаче аккуратного рытья канавы строго определённого размера в строго определённом направлении. Это было примерно как пытаться вскипятить стакан воды при помощи промышленного парового котла — в принципе выполнимо, но требует особого управления мощностью.

Первые пять метров канавы получились несколько шире задуманного и с неровными стенками, что Петрович немедленно прокомментировал:

— Эйтор, стенки должны быть ровными. Это важно для устойчивости. Если стенки кривые, канава будет осыпаться.

— Это трудно контролировать на такой скорости, — ответил Эйтор, но в его голосе уже звучало не возражение, а что-то вроде профессионального вызова, который он начинал принимать.

— Тогда на меньшей скорости, — сказал Петрович. — Точность важнее скорости. Правильно сделать один раз лучше, чем переделывать трижды.

Маги переключились. Следующие пять метров шли медленнее, зато ровные стенки канавы в разрезе представляли вполне приличное сечение — Петрович осмотрел их, опустившись на колено у края, промерил ширину и глубину куском верёвки с узлами, отмеченными через каждые двадцать сантиметров, и кивнул:

— Вот так. Именно так.

Эйтор смотрел на него, потом на канаву, потом снова на него с выражением человека, у которого что-то внутри постепенно перестраивается.

— Это... требует совершенно другого типа контроля, чем то, к чему мы привыкли, — произнёс он медленно, как будто обдумывая вслух. — Мы привыкли работать с большими объёмами и большими расстояниями. Здесь нужна точность на уровне... — он помолчал, подбирая слово.

— На уровне ручной работы, — подсказал Петрович. — Это хирургия, а не тектоника.

— Хирургия земли, — произнёс Эйтор. — Да. Именно так.

В этот момент произошло нечто, что Петрович потом определил для себя как «смена режима»: все трое магов одновременно как-то иначе встали, иначе сосредоточились, и темп работы вырос примерно втрое, но при этом точность не упала, а, наоборот, улучшилась — маги перестали бороться с задачей и начали её решать, что в работе с любым инструментом, магическим или нет, означало принципиально другой результат.

Петрович наблюдал за работой с той удовлетворённостью опытного прораба, который видит, как бригада начинает работать нормально, — не потому что ударили по рукам или пообещали премию, а просто потому что поняли задачу и нашли правильный способ её решения. Это было лучшее, что может произойти на стройке, и то, что стройка происходила в болоте в каком-то демоническом мире, не меняло принципа.

* * *

Костлявый появился у болота примерно в середине дня — судя по всему, он некоторое время наблюдал издали, а потом всё-таки подошёл, движимый тем острым любопытством, которое в последние дни начало в нём проявляться с нарастающей силой и которое, по-видимому, было его исходной характеристикой, подавленной за полторы тысячи лет службы в системе, не слишком ценившей интеллектуальный интерес к нестандартным явлениям.

Он остановился рядом с Петровичем и некоторое время молча смотрел на работу магов, которые уже успели прокопать добрую треть главного коллектора, и на призраков трясины, сосредоточенно указывавших на опасные участки грунта, — иногда призрак зависал над каким-то местом и начинал делать отрицательный жест руками, маги останавливались, смотрели, переговаривались, меняли угол захода.

— Повелитель, — произнёс наконец Костлявый, — я долго думал о том, что здесь происходит, и пришёл к выводу, что, возможно, в этом есть скрытый ритуальный смысл, который я пока не могу расшифровать.

— Какой именно смысл? — спросил Петрович, не отрываясь от наблюдения за работой.

— Ну... вы заставили магов земли рыть землю, — начал Костлявый, тщательно подбирая слова, — что само по себе напоминает ритуальное уничижение, через которое некоторые древние традиции достигали очищения или трансформации духа... Призраки, которых вы привлекли к работе, — это тоже необычно, поскольку привлечение духов к мирному труду, а не к военным задачам, напоминает практику связывания стихийных сил в служение... И само болото, которое вы осушаете, — Проклятые Топи, место с такой историей, — может означать символическое очищение пространства, трансформацию тёмной земли в плодородную...

Петрович слушал его с тем терпением, которое у него всегда появлялось, когда нужно было дать человеку полностью высказаться, прежде чем отвечать.

— Костлявый, — сказал он, когда лич замолчал, — это не ритуал и не жертвоприношение. Мы просто осушаем болото, потому что нам нужна земля под огород.

— Под огород, — повторил Костлявый с видом человека, которому предложили очень простое объяснение для очень сложной ситуации, и который не вполне уверен, что простое объяснение может быть исчерпывающим.

— Вот здесь, — Петрович показал на схему, которую держал в руках, — будет главный коллектор. Вот здесь — боковые канавы, они отведут воду. Здесь почва будет достаточно сухой уже к следующей весне, если мы успеем закончить дренаж до холодов. Весной заходим, рыхлим, вносим органику — некроманты нам уже навезли из леса, ещё несколько ходок, и хватит, — и начинаем сеять. Это всё.

Костлявый посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, в котором Петрович научился уже читать несколько слоёв одновременно: поверхностный — профессиональное осмысление, более глубокий — попытка совместить услышанное с полуторатысячелетней картиной мира, и совсем глубокий — то, что у людей называется смирением с новой реальностью.

— Это разумно, — произнёс Костлявый наконец. — Практично.

— Именно так, — сказал Петрович и вернулся к наблюдению за работой.

Примерно через час к ним присоединились ещё несколько наблюдателей — двое гоблинов из огородной бригады, один из некромантов, который, судя по всему, привязался к теме почвоведения и теперь появлялся везде, где происходило что-то связанное с землёй и её обработкой, и Хруг-кузнец, который пришёл просто из любопытства и остался, потому что зрелище трёх магов земли, работающих с точностью хирургов, оказалось, по-видимому, достаточно интересным.

Петрович ходил вдоль прокопанного участка в своих сапогах из драконьей кожи, заходил в болото там, где глубина позволяла это сделать без риска, промерял дно канавы, проверял уклон — для этого у него был импровизированный уровень, сделанный из прямой палки и небольшого сосуда с водой, достаточно точный для полевых условий, — указывал на места, где нужно подправить, где убрать лишнего, где наоборот докопать.

Маги работали без возражений — этот момент наступил незаметно, примерно в середине утра, когда Эйтор перестал смотреть на схему с видом человека, оценивающего её с позиции своего привычного масштаба, и начал смотреть на неё как на рабочий чертёж, которому нужно следовать. После этого разговоры прекратились, осталась только работа, и работа была хорошей.

Один из призраков завис над участком, где маги как раз подходили к месту, где грунт менялся с торфяного на суглинок, и начал делать жесты, которые Петрович интерпретировал как «осторожно, здесь может осыпаться». Он предупредил Эйтора, тот скомандовал менять угол захвата, и переход прошёл без обрушения стенок — что в нормальных условиях потребовало бы либо укрепления опалубкой, либо другой технологии, но маги земли могли удерживать стенки канавы от осыпания прямым магическим воздействием, что делало их, при правильно поставленной задаче, действительно исключительно эффективным инструментом.

Призрак, убедившись, что советом воспользовались, поднялся чуть выше над болотом и Петрович мог бы поклясться, что заметил в его полупрозрачных очертаниях что-то, похожее на удовлетворение. Восемьсот лет ждать, пока кто-нибудь придёт и правильно сделает работу, которую ты когда-то начал, — это, конечно, срок, но судя по всему, призраки терпеливые.

* * *

К середине следующего дня главный коллектор был готов полностью — ровная, глубокая канава, вытянувшаяся вдоль восточного края болота метров на сто двадцать, с аккуратными стенками и правильным уклоном. Когда Петрович промерил её финальный участок и убедился, что уклон выдержан с точностью, которой он не ожидал от магов-первогодков в новой для них специализации, он позволил себе краткое «хорошо» в адрес Эйтора, что в его системе оценки труда соответствовало примерно медали.

Эйтор принял это «хорошо» с видом человека, получившего неожиданно высокую оценку там, где привык получать что-то другое.

Боковые ответвления шли быстрее, потому что маги уже освоились с новым режимом работы, а призраки знали, какие участки проходить с осторожностью, и указывали заранее. К концу второго дня система была сделана в основном — оставалась доводка нескольких соединений и устройство точки сброса воды в ложбину.

Вода пошла сразу, как только прорыли последнее соединение — медленно сначала, потом быстрее, тёмная, болотная, с запахом торфа и холодного органического вещества, она потекла по каналу к восточному уклону, унося с собой ряску и взвесь, и болото, лишённое части водяного столба, начало оседать — медленно, но видимо, поверхность ряски стала ниже, на несколько сантиметров пока, но это было начало.

— Полное осушение займёт несколько месяцев, — сказал Петрович, стоя у края канала и наблюдая за течением воды. — Но к весне верхний слой уже будет пригоден для работы. Первый сезон — рыхление и внесение органики, чтобы почву раскислить. Второй сезон — первые посевы.

— Это долго, — заметил Эйтор, который стоял рядом с видом человека, неожиданно обнаружившего интерес к вещам, которые прежде не входили в его картину мира.

— Сельское хозяйство — это всегда долго, — согласился Петрович. — Нельзя вырастить урожай быстрее, чем растут растения. Но если начать сейчас, то к следующей осени у нас будет земля. Если не начать — её не будет никогда.

— Это... верно, — произнёс Эйтор после паузы.

— Это просто логика, — сказал Петрович и пошёл измерять скорость тока воды в канале куском дерева, брошенным в поток, и считать секунды — нехитрый полевой метод, дававший приблизительную, но полезную оценку.

* * *

Магический купол предложил сам Эйтор — на третий день работ, когда они уже заканчивали доводку системы и Петрович рисовал план первых гряд на пергаменте, прямо здесь, на краю бывшего болота, стоя в сапогах на земле, которая уже начала подсыхать там, где канава прошла близко к поверхности.

— Повелитель, — произнёс маг, подходя с видом человека, обдумавшего что-то и пришедшего с предложением, — я думал о том, как защитить будущие посевы. Климат здесь... неблагоприятный для большинства огородных культур. Постоянный холод, ветер с севера. Даже если почва будет хорошей, урожай может не вызреть.

— Я знаю, — кивнул Петрович. — Планировал теплицы — деревянный каркас, кожа или какая-то прозрачная пленка в качестве укрытия. Но это сложно и дорого.

— Я могу сделать купол, — сказал Эйтор. — Магический, стационарный. Он будет создавать постоянную защиту от ветра, удерживать тепло и пропускать достаточно света. Это требует постоянного питания магической энергией, но не очень большого — такой купол вполне можно поддерживать одному человеку при умеренных усилиях.

Петрович поднял взгляд от чертежа.

— Это работает? Гарантированно?

— Я делал такие купола для защиты артефактов, — ответил Эйтор. — Принцип тот же, только масштаб другой. Для артефактов купол размером с комнату, здесь нужен размером с поле. Это более сложно, потребует нескольких дней работы, но выполнимо.

Петрович думал несколько секунд, прикидывая, как это соотносится с тем, что он планировал строить руками — теплицы с деревянным каркасом, проблема поиска прозрачного материала, трудозатраты на установку, риски повреждения при ветре.

— Делай, — сказал он. — Размер — вот по этому периметру, — он показал на схеме, — примерно двести на триста метров. Высота достаточная, чтобы внутри можно было работать стоя и чтобы воздух циркулировал нормально.

— Двести на триста метров, — Эйтор посмотрел на отмеченный участок с видом специалиста, оценивающего объём работы. — Это большой купол. Но сделаем.

— И предусмотри вход, — добавил Петрович. — Ворота или проход, который можно открывать и закрывать, иначе будет неудобно завозить навоз и вывозить урожай.

— Ворота в магическом куполе, — произнёс Эйтор с тем оттенком, который у него, как понял Петрович, означал техническую задачу, вызвавшую интерес. — Это нестандартно, но реализуемо.

— Вот и хорошо. Остальные детали согласуй со мной до начала работы — мне нужно понимать, как это устроено с технической стороны, чтобы при необходимости суметь починить.

Эйтор смотрел на него с тем особым выражением, которое в последние дни появлялось у него всё чаще, — выражением человека, который обнаруживает, что привычные вещи выглядят иначе, когда смотришь на них с другой точки зрения.

— Вы хотите понимать принцип работы купола, чтобы суметь его починить, — произнёс он медленно. — Не просто иметь защиту, а понимать, как она устроена.

— А иначе зачем? — пожал плечами Петрович. — Если я не понимаю, как это работает, я зависю от тебя. А если тебя не будет — у меня не будет купола. Это неправильно организованная зависимость. Я должен понимать принцип, тогда смогу поддерживать или хотя бы правильно объяснить следующему, кто это будет делать.

Эйтор молчал несколько секунд.

— Это... разумный подход, — произнёс он наконец. — Я объясню.

* * *

На четвёртый день купол установили. Это было, в отличие от большинства событий последних двух недель, зрелищем — Петрович признавал это с некоторой неохотой, поскольку привычка его была ценить функциональность выше эстетики, но здесь функциональность была настолько красивой, что разделить их не получалось.

Эйтор работал вместе с двумя другими магами, которые, судя по всему, к этому моменту уже полностью приняли новый порядок вещей и работали с тем спокойным профессионализмом, который бывает, когда задача понята и исполнитель ей соответствует. Купол поднимался медленно — сначала по периметру появилось едва заметное свечение, потом оно начало подниматься вверх, смыкаясь над центром отмеченного участка, и когда оно замкнулось, над поверхностью бывшего болота завис прозрачный, почти невидимый купол, в котором воздух был заметно теплее, чем снаружи, — ладонь, поднесённая к поверхности изнутри, ощущала мягкое, ровное тепло, как от слабого солнца.

Петрович прошёлся внутри купола, измерил температуру воздуха — у него был примитивный термометр, сделанный из запаянной трубки с окрашенной жидкостью, обнаруженной в алхимической лаборатории, — и сравнил с температурой снаружи. Разница составляла примерно восемь градусов, что в условиях постоянного северного холода Цитадели Теней было принципиальным.

— Хорошо, — сказал он Эйтору, который стоял рядом с видом человека, ожидающего результатов приёмки работы. — Восемь градусов разница, это достаточно для большинства огородных культур. Купол держит равномерно по всей площади?

— По периметру чуть хуже, в центре лучше, — ответил Эйтор. — Это неизбежная особенность конструкции. Если хотите ровнее — нужно усилить периметральные узлы.

— Сделай, — кивнул Петрович. — Ты помнишь, что я просил ворота с возможностью открытия?

— Готовы. Вот здесь, — Эйтор показал на южную сторону купола, где действительно обнаружился участок с чуть другим характером свечения, — это секция, которую можно деактивировать, она открывается как обычная дверь, достаточно большая, чтобы проехала тачка.

Петрович прошёл к воротам, провёл рукой по поверхности купола — ладонь встретила лёгкое сопротивление, как будто воздух здесь был чуть плотнее, — нашёл ту точку, которую Эйтор ему показал на инструктаже, нажал, и секция разошлась, как занавес, пропустив внутрь поток холодного внешнего воздуха, который немедленно начал смешиваться с тёплым внутренним.

— Работает, — констатировал Петрович. — Закрой.

Секция сошлась обратно, температура выравнялась.

Он стоял внутри купола, на земле, которая две недели назад была болотом, смотрел на ровную поверхность осушенного торфяника, на аккуратные дренажные канавы по краям, на прозрачный купол над головой, через который виднелось серое небо Тёмных Земель, и чувствовал то, что всю жизнь чувствовал в момент окончания большой подготовительной работы — когда фундамент залит, когда площадка подготовлена, когда всё готово к тому, чтобы начать строить что-то настоящее.

— Здесь будет лучшая рассада в этом измерении, — произнёс он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то ещё, с тем спокойным и окончательным убеждением, которое бывает не у мечтателей, а у людей, знающих, что они говорят, потому что уже сделали всё необходимое, чтобы это стало правдой.

Костлявый, стоявший у ворот купола снаружи — внутрь он зайти не рискнул, что-то в насыщенном тепле и свете купола явно было некомфортно для его нежити, — слышал эти слова и немедленно занёс их в хроники, вероятно, с тем же пафосным заголовком, который он давал всем изречениям нового Повелителя. Петрович к этому уже привык и не возражал: пусть пишет, лишь бы дело шло.

А дело шло. Из Проклятых Топей, места, которое несколько веков исправно поставляло призраков и комаров в объёмах, явно превышавших разумную потребность, теперь вытекала вода через правильно устроенный дренаж, над осушенной землёй стоял магический купол, внутри которого было на восемь градусов теплее, чем снаружи, и три мага земли, которые ещё три дня назад были обижены тем, что их заставляют копать канавы, сейчас обсуждали с Эйтором возможность усиления периметральных узлов купола — обсуждали со вполне профессиональным интересом, как обсуждают задачу люди, у которых появилась новая специализация, неожиданная, но оказавшаяся интересной.

Призраки бывших мелиораторов висели над готовой дренажной системой с видом, который Петрович назвал бы «профессиональное удовлетворение», и он мысленно поднял воображаемый стакан в их сторону: восемьсот лет ожидания, это, конечно, с запасом, но работа в итоге сделана правильно — а это, как он всегда говорил, единственное, что в конечном счёте имеет значение.

Снаружи всё так же дул северный ветер, и небо над Цитаделью всё так же было затянуто серыми тучами. Но внутри купола над бывшими Проклятыми Топями было тепло, и земля под ногами была уже не болотом, а землёй — настоящей, работающей землёй, которая через несколько месяцев будет готова принять семена.

Глава 7. Дипломатия «на пальцах»

Известие о том, что к Цитадели приближается посол королевства Эльтарион с дипломатической миссией, Петрович получил утром, когда сидел в своём кабинете и подпиливал когти. Занятие это было, с одной стороны, исключительно прозаическим, а с другой — совершенно необходимым, поскольку когти на руках демонического тела Малагора отрастали с такой скоростью, которая при отсутствии регулярного ухода в течение трёх-четырёх дней превращала руки в нечто, напоминавшее грейдерный ковш, и при работе с чертежами, которых у Петровича скопилось уже несколько десятков листов, это создавало практические неудобства: когти цеплялись за пергамент, рвали его по краям и периодически оставляли на схемах полосы, которые при определённом освещении выглядели как дополнительные архитектурные элементы, хотя никакими архитектурными элементами не являлись.

Инструментом для подпиливания служил напильник — тот самый, трёхгранный, который обнаружился в инструментальном ящике кузнеца Хруга и был изначально предназначен для обработки металлических деталей, но прекрасно подходил и для когтей, представлявших собой, по сути дела, особо твёрдый биологический материал с характеристиками, близкими к закалённому рогу.

Костлявый вошёл без стука — за последние две недели он перестал стучать, потому что пришёл к выводу, что Повелитель всё равно скажет «входи» независимо от того, стучат или нет, и экономия времени на стук в масштабах полуторатысячелетней жизни лича могла в перспективе составить вполне приличный суммарный показатель, — и остановился у порога с пергаментом в руках и выражением лица, которое Петрович научился опознавать как «новость, значимость которой сам Костлявый оценивает высоко, но последствия которой для нового режима предсказать затрудняется».

— Повелитель, — произнёс лич, — к северным воротам приближается делегация королевства Эльтарион. По нашим данным, это официальный посол с охраной из двенадцати рыцарей, двух магов-сопровождающих и обозом примерно из пяти повозок.

— Чего хотят? — спросил Петрович, не отрываясь от напильника.

— По традиции Тёмных Земель, — осторожно начал Костлявый, — каждые пять лет соседние королевства посылают к нам послов с... — он сделал паузу, явно прикидывая, как сформулировать точнее, — с выражением... определённых ожиданий. Как правило, это требование прекратить набеги на приграничные территории, угрозы военного характера и попытки получить от нас дань в виде... отказа от завоевательных планов в обмен на то, что они сами не нападут первыми.

— Понятно, — сказал Петрович, заканчивая правый указательный коготь и переходя к среднему. — Пришли пугать.

— Именно так, Повелитель. Обычно мы встречаем подобные делегации... — Костлявый снова запнулся, — ...демонстративно. Повелитель Малагор, как правило, принимал посла в тронном зале на фоне армии нежити, произносил несколько угрожающих пророчеств о грядущей гибели их королевства, после чего посла иногда съедали, иногда превращали в жабу, а один раз, если верить хроникам, отправили обратно в виде совы с запиской, написанной кровью...

— Съедали, — повторил Петрович с той интонацией человека, который слышит нечто настолько абсурдное, что воспринимает это исключительно как плохую организацию бизнес-процессов. — Это официальный дипломатический представитель суверенного государства?

— Да, Повелитель.

— И вы его съедали.

— Иногда, Повелитель. Не всегда. Это зависело от настроения Малагора в тот день и от того, насколько пышной была его речь. Особенно пышные речи Малагор не любил.

Петрович отложил напильник, посмотрел на левую руку, где когти были доведены до приемлемого состояния, и взял со стола развёрнутый чертёж парникового блока, который он проектировал последние два дня — второй парник, поменьше, специально для рассады помидоров, с усиленным куполом и системой полива через глиняные трубки с мелкими отверстиями, — и сказал:

— Принимаем. Тронный зал, через полчаса.

Костлявый уставился на него с тем видом, который означал, что некоторые вещи требуют уточнения прямо сейчас, невзирая на субординацию.

— Повелитель... а что мы делаем с послом после приёма?

— Отпускаем, — сказал Петрович, снова берясь за напильник и разворачивая чертёж поудобнее, поскольку правая рука была свободна и он намеревался доработать ещё один когть, одновременно изучая схему полива. — И желательно с чем-нибудь полезным, раз уж он всё равно приехал.

* * *

Тронный зал Петрович приводил в порядок постепенно, с той методичностью, которая не позволяла ему браться за всё сразу, поскольку всего было слишком много, а ресурсов — принципиально меньше, чем требовалось. За две недели успели сделать следующее: заделать щели в северной и восточной стенах — не полностью, потому что раствора не хватило, но наиболее зияющие из них, те, через которые при северном ветре задувало так, что факелы гасло, были заложены и затёрты; починить ворота — петли заменили на новые, сделанные Хругом из нормального металла, теперь они открывались без душераздирающего скрипа, хотя скрипели всё равно, просто не так театрально; убрать из угла провал в полу, накрыв его каменной плитой, которую маги земли любезно подогнали под нужный размер, оставшись при этом явно довольны тем, что задача была конкретной и выполнимой, в отличие от некоторых предыдущих; и, наконец, унести от трона как минимум треть черепов, заменив их чем-то, что выглядело хотя бы нейтрально, а не как инвентарь анатомического театра.

Этот последний пункт вызвал наибольшие споры. Костлявый настаивал на том, что трон из черепов — это «символ власти Тьмы, веками устрашавший врагов», Петрович отвечал, что трон, на котором неудобно сидеть из-за острых выступов косточек, не является ни хорошей мебелью, ни эффективным инструментом устрашения, поскольку устрашённый враг смотрит не на трон, а на того, кто на нём сидит, и степень устрашения определяется поведением и словами Повелителя, а не декорациями. В конечном счёте договорились на компромисс: черепа остались, но Хруг сделал к трону деревянную накладку с мягкой набивкой из какой-то ткани, которая накрывалась сверху и делала сидение принципиально более комфортным, хотя эстетически трон по-прежнему выглядел устрашающе, что Костлявого удовлетворило.

Сейчас, пока Петрович заканчивал оставшийся коготь, в зале спешно проводили что-то вроде преддипломатической подготовки: Костлявый с видом главного режиссёра расставлял нежить вдоль стен — скелеты в наиболее приличных из имеющихся доспехов, упыри в задних рядах, несколько зомби по углам, — периодически критически оглядывая общую картину и делая перестановки. Петрович мельком наблюдал за этим процессом, не возражая — пусть Костлявый имеет своё удовольствие от декорации, в конечном счёте в интерьере тронного зала ряды нежити были предсказуемы и привычны, и убирать их значило бы менять больше, чем того требовала ситуация.

Чертёж парника он развернул на подлокотнике трона — накладка с набивкой позволяла сидеть достаточно удобно, чтобы работать с документами — и продолжил изучать схему полива, помечая на полях вопрос о давлении воды в трубках: глиняные трубки с мелкими отверстиями давали неравномерный полив, если давление было недостаточным, и он ещё не придумал элегантного решения этой проблемы в условиях полного отсутствия насосного оборудования.

Можно было поставить ёмкость с водой выше уровня гряд и использовать гравитационный самотёк — это работало, он делал подобное на нескольких объектах в Средней Азии, где не было нормального водопровода, — но высоту подъёма нужно было рассчитать, а для расчёта нужно было знать точный диаметр трубок и плотность глины, из которой их делали, что пока оставалось неизвестным параметром.

Он сделал пометку: «выяснить у некромантов диаметр трубок», подписал снизу «важно» и убрал ручку — кончик кости, обмакнутый в чернила, оставлявший достаточно точные линии для рабочих чертежей, — за пазуху.

В зал вошёл посол.

* * *

Посол был высоким человеком лет сорока пяти, в богатых, явно специально надетых для этой встречи одеждах — длинный плащ синего цвета с золотой вышивкой по краям, под ним что-то вроде парадного кафтана, на голове широкополая шляпа с пером, что в сочетании с выражением лица человека, идущего на казнь с достоинством, создавало образ определённо производительный с точки зрения декоративного эффекта. За ним шли двое рыцарей в полном вооружении — остальных, по-видимому, оставили снаружи, что само по себе говорило о некотором такте: в тронный зал с двенадцатью рыцарями не заходят, если не хотят выглядеть агрессивно.

Посол прошёл через весь зал к трону, держась, судя по походке, с тщательно репетированным достоинством, которое несколько подрывалось тем фактом, что примерно на середине пути он споткнулся о трещину в полу — ту самую, которую Петрович ещё не успел заделать и которая стояла в списке задач на этой неделе, — и сделал несколько некрасивых быстрых шагов, чтобы восстановить равновесие, после чего достоинство пришлось собирать заново.

Петрович следил за этим с профессиональным раздражением в адрес трещины, а не в адрес посла: трещина была его личной недоработкой, и то, что она существует до сих пор, его не украшало.

Посол остановился в пяти шагах от трона, поднял взгляд на Петровича — и на секунду в его лице что-то дрогнуло, потому что Тёмный Повелитель, которого он, по всей видимости, ожидал увидеть в позе, выражающей вселенскую угрозу, сидел в позе, выражающей сосредоточённое изучение какого-то листа пергамента, держа в левой руке напильник, а на коленях у него лежал ещё один лист, испещрённый линиями и пометками. На ближайшем подлокотнике трона стояла кружка с горячим отваром — кухонная, обыкновенная, без всякой символики, — и от кружки шёл пар, который при определённом воображении можно было принять за магический дым, но при отсутствии такового воображения выглядел просто как пар от горячего питья.

Посол набрал воздуха.

— Великий и Ужасный Малагор, — начал он голосом, который явно тренировался перед зеркалом, — Повелитель Тьмы и Владыка Северных Пустошей! Я, Дориан из рода Эльтарских, личный посланник его величества короля Этельрика Справедливого, владыки светлых земель от западного моря до Горного Хребта...

— Дороги у вас плохие, — сказал Петрович, не поднимая взгляда от чертежа.

Пауза.

Дориан открыл рот, закрыл его, снова открыл и произнёс:

— Прошу прощения?

— Дороги, — терпеливо повторил Петрович, на этот раз поднимая взгляд и смотря на посла с тем выражением человека, сообщающего очевидный факт, который по непонятным причинам требует повторения. — От приграничного поста до вашего королевства, насколько я понимаю из расположения карты — примерно сто двадцать километров. По нашим сведениям, ваш обоз шёл четыре дня. Это тридцать километров в день для пяти гружёных повозок, что вдвое ниже нормального темпа движения по нормальной дороге. Значит, дорога плохая. Либо грунтовая без покрытия, либо с выбоинами, либо и то и другое.

Дориан смотрел на него с таким выражением, словно задача, для которой он готовился последние две недели, внезапно оказалась совершенно другой задачей — одного класса по сложности, но другого содержания.

— Я... да, дорога действительно оставляет желать лучшего, — произнёс он осторожно, явно прощупывая, куда ведёт этот разговор. — Но я прибыл по поводу...

— Сколько у вас уходит на починку дорог в год? — спросил Петрович, откладывая чертёж и берясь за кружку с отваром. — Из королевской казны?

— Я... не уполномочен обсуждать внутренние финансы королевства, — сказал Дориан с той вежливой твёрдостью, которая означала «этот вопрос не входит в повестку дня и я хотел бы вернуться к повестке дня».

— Понятно, значит, мало, — констатировал Петрович. — Либо мало, либо воруют. Одно из двух. У нас та же проблема была, кстати. — Он сделал глоток из кружки. — Что вам нужно?

Дориан, явно решив, что больше медлить нельзя, выпрямился, расправил плечи и произнёс с тем торжественным видом, который по всей очевидности был финальным результатом двухнедельной подготовки:

— Его величество Этельрик Справедливый направил меня к вам с требованием — во имя справедливости, во имя мира между нашими народами и во имя света, который неизбежно побеждает тьму, — прекратить набеги на приграничные деревни, отпустить всех удерживаемых пленников, выплатить компенсацию семьям пострадавших, и — если это требование не будет выполнено в течение тридцати дней — его величество будет вынужден рассмотреть военный ответ, который объединёнными усилиями четырёх королевств и Светлого Ордена...

— Последний набег на приграничные деревни был когда? — перебил Петрович, оборачиваясь к Костлявому.

Костлявый, стоявший чуть сбоку и позади трона, немедленно обратился к хронике, которую держал в руках.

— Семьдесят два года назад, Повелитель. Под руководством ныне несуществующего отряда Рогатых Упырей, которые были расформированы ещё до вашего последнего сна.

— Семьдесят два года назад, — повторил Петрович, поворачиваясь обратно к Дориану. — Ваши сведения устарели примерно на семь десятилетий. У нас нет действующих отрядов, которые проводят набеги. У нас нет пленников — последние были освобождены за отсутствием средств на их содержание ещё полвека назад. Претензия по компенсации истекла по сроку давности по любому юридическому кодексу, который мне доводилось видеть.

Дориан стоял с видом человека, чья речь, тщательно выстроенная в расчёте на одну реакцию, наткнулась на принципиально иную, и теперь ему нужно было в режиме реального времени переоценить ситуацию, не теряя при этом дипломатического лица.

— Это... это радует, что набеги прекратились, — произнёс он наконец, — однако угроза со стороны Тёмных Земель по-прежнему...

— Какая конкретно угроза? — спросил Петрович с искренним интересом человека, который хочет разобраться в проблеме, а не продемонстрировать превосходство. — Перечислите конкретные инциденты за последние десять лет. С датами, если возможно.

Дориан открыл рот, потом закрыл, потом немного подумал и произнёс:

— Само присутствие Тёмной Цитадели у границ наших земель является постоянной угрозой для...

— Это не инцидент, — мягко, но твёрдо перебил Петрович. — Это географический факт. Цитадель стоит здесь несколько тысяч лет, что само по себе не является агрессивным действием. Вас беспокоит, что что-то может произойти? Это понятно. Давайте обсуждать конкретные гарантии, а не абстрактные угрозы.

* * *

Следующие двадцать минут разговора Дориан провёл в состоянии, которое с точки зрения психологии можно было бы описать как «постепенная адаптация к реальности, разительно отличающейся от ожидаемой». Он приехал пугать Тёмного Повелителя возможной войной и получить какие-нибудь уступки — традиционная дипломатическая игра, где устрашение является законной тактикой, а демонстрация слабости — недопустимой. Вместо этого его попросили говорить по существу, предоставили данные, опровергающие его претензии, и теперь с ним разговаривали так, как разговаривают на деловых переговорах: конкретно, по существу, без лишней риторики.

Это было, с одной стороны, гораздо лучше, чем быть съеденным или превращённым в жабу. С другой стороны, к такому формату разговора он был совершенно не подготовлен.

— Слушайте, — сказал Петрович, откладывая кружку и берясь за новый лист пергамента, на котором немедленно начал что-то набрасывать, — у меня есть конкретное предложение, которое, если мы его примем, решит большую часть ваших опасений и заодно принесёт нам обоим практическую пользу. Вы готовы слушать?

Дориан, который к этому моменту уже понял, что пытаться придерживаться заранее подготовленного сценария разговора бессмысленно, кивнул с видом человека, принявшего ситуацию.

— Слушаю.

— У вас — лес, — начал Петрович, рисуя на пергаменте простую схему с двумя прямоугольниками и стрелками между ними. — У нас — нет. У нас — Тёмные Земли, камень и ветер. Строительного дерева катастрофически мало, мы берём его из собственного леса, но этого недостаточно — там молодой лес, его нельзя рубить быстро, иначе обезлесим участок через пять лет. По нашим сведениям, у вас в приграничной зоне есть несколько лесных концессий, которые не разрабатываются — либо нет капитала, либо нет логистики, либо рабочих рук не хватает.

Дориан слушал с нарастающим вниманием, которое постепенно вытесняло официальную настороженность.

— Это правда, — подтвердил он. — Северные леса практически не разрабатываются, они слишком далеко от основных рынков.

— У нас есть рабочая сила, — продолжил Петрович, ставя стрелку на схеме. — Упыри, зомби — они не требуют зарплаты в традиционном смысле, не болеют, работают в любую погоду. Для лесозаготовительных работ это принципиально важно. Мы готовы поставлять нашу рабочую силу на ваши лесные концессии — разумеется, под вашим надзором и по согласованному рабочему распорядку.

— Нежить... на лесозаготовках... — произнёс Дориан с такой интонацией, которая говорила, что эта идея прежде ему в голову не приходила, и он пытается быстро оценить, является ли она безумной или просто нестандартной.

— В обмен, — не останавливаясь, продолжал Петрович, — мы получаем часть добытой древесины — скажем, треть от объёма — для собственных нужд. Деньгами нам не нужно, нам нужно дерево. И ещё одно: у вас в южных провинциях, как мне известно, есть питомники, где разрабатываются улучшенные сорта сельскохозяйственных культур. Нам нужны семена. Конкретно — томаты, капуста, морковь, лук. Семенной материал высокого качества, адаптированный к холодному климату, если такой есть.

На этом месте Дориан сделал нечто неожиданное. Он с таким выражением посмотрел на Петровича, словно пытался убедиться, что не спит, не находится под действием какого-то магического воздействия и действительно слышит то, что слышит, — а именно, что Тёмный Повелитель, прославленный Малагор Ужасный, в обмен на рабочую силу просит семена помидоров.

— Вы... хотите семена томатов, — произнёс он медленно.

— Элитных, — уточнил Петрович, ставя на схеме ещё одну стрелку. — Сорта с коротким вегетативным периодом, приспособленные к короткому лету. У вас наверняка есть такие — я видел упоминание в одном торговом реестре, который нашёлся в архиве Цитадели. Там было написано про «морозостойкий эльтарионский» сорт с периодом созревания в семьдесят дней.

— Это... сорт «Ранний Эльтар», — произнёс Дориан с видом человека, у которого реальность стремительно переходит в категорию принципиально новых ощущений. — Он действительно существует. Это... очень хороший сорт.

— Вот именно, — кивнул Петрович. — Значит, нам есть о чём договариваться. Я предлагаю следующее: торговое соглашение на три года, на условиях, которые я только что изложил. Наша нежить работает на ваших концессиях по двести рабочих дней в год — с учётом восьмичасового рабочего дня и выходных, это примерно восемьдесят тысяч нормо-часов в год. Это серьёзный ресурс. Вы получаете разработанные концессии, мы получаем треть дерева и семенной материал согласно согласованному списку. Договор письменный, в двух экземплярах, с чётко прописанными обязательствами сторон, сроками и условиями расторжения.

Дориан смотрел на схему на пергаменте, которую Петрович пододвинул к нему через пространство между ними, и молчал примерно столько, сколько требуется человеку для того, чтобы перейти из одного режима мышления в другой — из режима «дипломатия как театр угроз» в режим «дипломатия как переговоры по существу».

— Это... неожиданное предложение, — произнёс он наконец.

— Я понимаю, — согласился Петрович. — Вы ехали с одним разговором, а я предлагаю совершенно другой. Вам нужно время подумать, обсудить с королём, получить полномочия. Это нормально. Я не тороплю — мы никуда не бежим, и вы никуда не бежите. Возьмите схему с собой, покажите вашим людям, дайте им оценить с практической стороны.

— Но... война... — начал Дориан, словно возвращаясь к тому, с чем приехал, по инерции.

— Война — это дорого, — сказал Петрович с таким спокойным, практическим убеждением, что Дориан невольно остановился. — Вы, если я правильно понимаю масштаб, потратите на военную кампанию против Цитадели — с учётом логистики, снаряжения армии, потерь личного состава, восстановления приграничных территорий — не меньше пятидесяти тысяч золотых в год. Это минимум. Вероятно, больше. А мы дадим вам восемьдесят тысяч нормо-часов бесплатной рабочей силы за семена и треть дерева. Арифметика несложная.

Дориан молчал.

— К тому же, — добавил Петрович, — война требует мобилизации населения. Мобилизация населения снижает сельскохозяйственное производство. Снижение производства ведёт к росту цен на продовольствие. Это всегда одинаково, в любом королевстве. Зачем вашему королю всё это, если можно взять дерево и семена?

— Вы... очень практично мыслите для Тёмного Повелителя, — произнёс Дориан с тем осторожным удивлением, за которым явно стояло что-то более сильное, но дипломатически не вполне уместное.

— У меня сорок семь лет производственного стажа, — сказал Петрович. — Я видел много проектов, которые начинались с больших красивых слов и заканчивались перерасходом бюджета и незавершёнными объектами. Война — это тот же проект, только вместо строительной сметы — военный бюджет, а вместо незавершённого здания — разрушенные деревни. Я предпочитаю заканчивать проекты в срок и в рамках бюджета.

* * *

После того как основное содержание разговора было исчерпано и Дориан стоял с видом человека, которому нужно переварить значительный объём новой информации перед тем, как принимать какие-либо решения, Петрович поднялся с трона, прошёл к столу у стены — тому самому, где теперь всегда стояло несколько предметов рабочей обстановки: чернила, пергамент, образцы грунта из болотного участка в маленьких глиняных горшках, — и взял с полки предмет, который он распорядился принести из кухни за час до аудиенции.

Это была банка. Точнее, глиняный горшок с крышкой, запечатанный сверху полосой ткани, обмазанной горячим воском, — самодельная консервация, сделанная три дня назад на кухне при непосредственном руководстве Петровича, когда тролли под его руководством освоили первый в истории Цитадели Теней процесс засолки огурцов. Огурцы были дикие, найденные в лесу некромантом-почвоведом, который к этому моменту уже настолько погрузился в изучение всего, что росло в окрестностях, что приносил образцы с таким видом, с каким другие люди приносят трофеи с охоты. Огурцы оказались мелкими, кривоватыми, но вполне огурцами, и Петрович засолил их по рецепту, который помнил с тех времён, когда бабка засаливала огурцы на даче в Подмосковье: на три литра воды — две ложки соли, укроп, чеснок, листья чёрной смородины, которых здесь не было, но листья одного из болотных кустарников дали похожий результат — это Петрович проверил на вкус и одобрил.

Он подошёл к Дориану и протянул ему горшок с той деловой простотой, с которой в другое время протянул бы смету.

— Это вам, — сказал он. — Соленые огурцы. Передайте королю.

Дориан взял горшок, посмотрел на него, посмотрел на Петровича, потом снова на горшок с таким выражением, которое у людей обычно означает попытку найти скрытый смысл в происходящем, когда скрытого смысла нет — просто человек протянул горшок с огурцами.

— Это... подарок? — осторожно уточнил он.

— Производственный образец, — поправил Петрович. — Мы осваиваем пищевое производство, это одна из первых партий. Если королю понравится — включим в торговое соглашение как дополнительный пункт. Соления хорошо хранятся, транспортируются, и по питательной ценности в зимний период...

— Я передам королю, — сказал Дориан, прижимая горшок к груди с видом человека, который решил, что детальное осмысление происходящего лучше отложить до более подходящего момента. — И ваше предложение — тоже передам.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Схему не забудьте, она там, на подлокотнике трона.

Дориан прошёл к трону, взял пергамент со схемой, спрятал его за пазуху вместе с горшком — или, точнее, прижал горшок к себе одной рукой, другой придерживая схему, что создавало некоторые механические сложности с координацией, которые он с достоинством преодолел, — и развернулся к выходу.

У ворот он остановился и оглянулся.

— Повелитель, — произнёс он с интонацией, в которой смешались вежливость, растерянность и что-то ещё, более сложное для определения, — я должен сказать честно: я ожидал совершенно другого разговора. Я... не уверен, что правильно понял всё, что здесь произошло.

— Ничего страшного, — сказал Петрович, уже вернувшийся к трону и снова разворачивавший чертёж парника. — Главное поняли: воевать невыгодно, торговать выгодно. Остальное детали.

Дориан несколько секунд смотрел на него.

— Вы... очень странный Тёмный Повелитель, — произнёс он наконец — не как оскорбление и не как комплимент, а просто как констатацию факта, против которой не нашлось ни возражений, ни уточнений.

— Я старый инженер, — ответил Петрович, не поднимая взгляда от схемы. — Это примерно то же самое, только с рогами.

Дориан вышел.

* * *

Первым после ухода посла заговорил, разумеется, Костлявый. Он сделал это не сразу — несколько минут он стоял у стены с хроникой в руках и писал что-то с таким сосредоточенным видом, который говорил о том, что он пытается точно зафиксировать произошедшее, прежде чем его осмыслить, и только когда Петрович поднял взгляд от чертежа и спросил «ну, что», — только тогда Костлявый произнёс:

— Повелитель, вы отпустили посла живым.

— Да, — подтвердил Петрович.

— Вы отдали ему схему торгового соглашения.

— Да.

— И банку огурцов.

— Горшок, — поправил Петрович. — Банок у нас пока нет, это отдельный технологический вопрос. Надо будет разобраться со стеклодувами, если такие здесь вообще...

— Повелитель, — перебил Костлявый, что было само по себе событием, поскольку за две недели он сделал это буквально два или три раза, и всегда по поводу, который сам считал исключительно важным, — это не принято. Никогда в истории Цитадели Теней Тёмный Повелитель не отпускал посла с торговым соглашением и едой. Это... это разрушает нашу репутацию.

— Какую именно репутацию? — спросил Петрович с тем спокойным, незащитным интересом человека, которому действительно важно понять позицию собеседника.

— Репутацию непобедимой и ужасающей силы Тьмы, которую все боятся и...

— Которую никто не боится вот уже семьдесят лет, — заметил Петрович, — поскольку мы не проводили никаких военных операций, армия находилась в крипте в состоянии, близком к утилизации, а казна была пуста. Что именно боялись? Нашей репутации?

Костлявый открыл рот, потом закрыл, потом открыл снова.

— Репутация имеет самостоятельную ценность, — произнёс он наконец с видом учителя, объясняющего очевидное.

— Репутация — это следствие реальных дел, — ответил Петрович. — Если за репутацией ничего нет — это не репутация, это слух. Слухи не держатся долго, особенно когда послы начинают ездить сюда и видеть разваливающиеся ворота и трещины в полу. Что они думают, когда возвращаются? «Ужасная Цитадель»? Или «старые развалины, которым нужен ремонт»?

Долгая пауза.

— Вероятно, второе, — признал Костлявый тихим голосом, в котором прозвучало что-то похожее на подлинное осознание.

— Вот именно, — кивнул Петрович. — Лучшая репутация — это когда говорят: «У них там порядок, с ними можно иметь дело, они держат слово». Это не страх, но это уважение. А уважение, в отличие от страха, долгосрочно.

В зале после этих слов установилась тишина особого качества — та, которая бывает, когда несколько существ одновременно обдумывают нечто, что меняет что-то важное в их картине мира. Рядом со стенами замерли скелеты в приличных доспехах, упыри в задних рядах переглядывались с тем выражением, которое у них, вероятно, означало задумчивость. Один из зомби в углу медленно почесал затылок, что физиологически было несколько загадочным действием, но по смыслу передавало настроение помещения точнее любых слов.

Петрович убрал чертёж, взял кружку с успевшим остыть отваром, сделал глоток, поморщился — остывший отвар ему никогда не нравился, но выливать было жалко — и произнёс:

— Костлявый, возьми схему соглашения, которую я набросал для посла, и составь нормальный черновик договора — двустороннего, с чёткими обязательствами. Раздел первый: предмет договора. Раздел второй: объём работ с нашей стороны. Раздел третий: что мы получаем взамен. Раздел четвёртый: сроки. Раздел пятый: условия расторжения. Через два дня жду первый вариант.

— Я... никогда не составлял торговых договоров, Повелитель, — произнёс Костлявый с некоторой неловкостью.

— У тебя полторы тысячи лет опыта в администрировании сложных систем, — сказал Петрович. — Договор — это просто документ, фиксирующий договорённости. Логика та же, что у хроник, только не о том, что уже было, а о том, что будет. Справишься.

Костлявый кивнул, сделал пометку в хронике и произнёс — уже совсем тихо, почти для себя:

— Торговый договор с королевством Эльтарион. В хроники это придётся внести как... как что?

— Как первое торговое соглашение Цитадели Теней, — сказал Петрович. — Дата, стороны, предмет. Всё стандартно.

— Первое торговое соглашение, — повторил Костлявый, записывая, и в этом повторении прозвучало что-то, что у существ с менее выдержанной эмоциональной конституцией могло бы называться философским изумлением.

* * *

Ближе к вечеру, когда делегация Дориана уже уехала и Цитадель вернулась к своему рабочему ритму — звуки строительства из западного коридора, запах варёного лука с кухни, методичный стук некроманта, исследующего состав болотного перегноя в лаборатории, — по Цитадели начал распространяться разговор.

Разговоры в Цитадели Теней распространялись своими путями — не через рынок, которого здесь не было, и не через таверну, которой тоже не было, а через кухню, через коридоры между рабочими сменами, через шёпот скелетов на ночном дежурстве, через переговоры упырей у дренажных канав. К полуночи практически весь обитаемый состав Цитадели знал, что посол людей приезжал с угрозами войны, а уехал с горшком огурцов и коммерческим предложением.

Реакции были разные.

Орк Ургаш, бывший надсмотрщик шахт, которого Петрович после введения восьмичасового рабочего дня переквалифицировал в начальника смены с чёткими инструкциями по организации работы — работа с людьми, как ни странно, оказалась Ургашу ближе, чем работа с дубиной, и смены под его управлением выдавали лучшую производительность из всех, — услышав новость, долго молчал, а потом сказал:

— Нет, ну огурцы — это хорошо. Я попробовал вчера. Вкусно.

Один из магов земли, ставший за последние дни специалистом по стационарным защитным куполам и подписавшийся на разработку второго купола для рассадного парника, сказал коллеге:

— Он мог сделать из посла жабу. Он сделал из него торгового партнёра. Интересно, что практичнее в долгосрочной перспективе.

— Жаба не привозит семена помидоров, — ответил коллега после секундного раздумья.

— Точно.

Гоблины из огородной бригады, которые после приёма посла получили задание — ещё полторы недели назад это осознание ошеломило бы любого из них — готовить почву под первую рассаду в новом куполе, обсуждали новость со своим специфическим практицизмом:

— Говорят, он отдал послу чертёж.

— Схему торгового соглашения.

— А огурцы?

— Горшок огурцов. Свежезасоленные, трёхдневные.

— Трёхдневные — это лучшее, — немедленно сказал один из гоблинов с такой уверенностью специалиста, что остальные на секунду замолчали, соглашаясь.

— Повелитель знает, что делает, — произнёс другой гоблин, постарше, с рубцом на лице от давней шахтной аварии, глядя в сторону западного купола, над которым начинало светать. — Раньше от него ждали страха. Теперь непонятно чего ждать.

— Семена, — сказал первый гоблин. — Если посол привезёт семена «Раннего Эльтара» — можно будет сажать к концу следующего месяца.

И это, по всей видимости, было самым точным из всего, что было сказано в Цитадели Теней в тот вечер о произошедшем — не потому что было важнейшим, а потому что было самым конкретным: семена, земля, срок посадки. Именно так понимал происходящее и сам Петрович, сидевший в это время в кабинете с чертежом, кружкой свежего горячего отвара и списком задач на следующую неделю, в котором первым пунктом стояло: «Ждать ответа из Эльтариона. Не торопиться.» Под этим пунктом, отделённый чертой, шёл второй пункт: «Решить вопрос с давлением воды в трубках полива. Ёмкость на высоте — проверить расчёт уклона.»

Дипломатия дипломатией, а огород ждать не будет.

Глава 8. Налоговая проверка Заргота

Идея проведения финансового аудита пришла к Петровичу в среду, примерно в половине десятого утра, когда он сидел над сводной таблицей расходов Цитадели за последний месяц и обнаружил в ней строку, которая с первого взгляда казалась невинной, а со второго — вызывала тот специфический зуд в районе лопаток, который у него за сорок семь лет строительной практики выработался как безотказный индикатор бухгалтерского мошенничества.

Строка называлась «Расходы на поддержание некромантического фонда» и числилась за ней сумма, эквивалентная примерно шестидесяти килограммам костей в месяц, — единица измерения, конечно, специфическая, но в хозяйстве Цитадели Теней, где кости являлись одновременно строительным материалом, топливом для некоторых магических ритуалов, кормом для части нежити и просто повсеместно встречающимся сырьём, она имела вполне понятный экономический смысл. Шестьдесят килограммов в месяц на поддержание фонда — это было много, особенно учитывая, что реальная деятельность некромантического отдела за последний месяц сводилась преимущественно к сбору лесного перегноя и изучению почвенного состава, что потребляло костей примерно в три раза меньше, если верить расходным ведомостям самих некромантов.

Разница между тем, что списывалось на «фонд», и тем, что расходовалось по факту, составляла что-то около сорока килограммов в месяц. В денежном выражении применительно к местным ценам это было негусто, но принцип имел значение значительно большее, чем абсолютная цифра, — потому что если в одной строке бюджета есть разница такого рода, то нужно проверять все остальные строки, и этот принцип Петрович усвоил ещё на первом своём объекте в качестве молодого прораба, когда прораб постарше, принимая у него дела, сказал: «Серёжа, запомни: если в смете ворует один человек — это его личная проблема. Если воруют в двух местах — это уже система. Проверяй всё сразу».

Проверять всё сразу он и собирался.

— Костлявый, — сказал он, откладывая таблицу и потягиваясь так, что суставы нового тела щёлкнули с той основательной громкостью, которая была пропорциональна его демоническому размеру, — принеси мне все финансовые документы Цитадели за последний год. Все расходные ведомости, все приходные, всё, что касается учёта материальных ценностей. Завтра утром начинаем аудит.

Костлявый, стоявший у двери с хроникой наперевес, как обычно, посмотрел на него с тем выражением, в котором смешались понимание слова «аудит» в общем смысле и полное непонимание того, что именно подразумевается под ним в контексте Империи Тьмы.

— Все финансовые документы, Повелитель, — произнёс он осторожно. — Я... постараюсь их найти.

— Постараешься? — переспросил Петрович с интонацией, которая у него всегда означала начало неприятного разговора. — Значит, ты не знаешь, где они находятся?

— Финансовые документы в Цитадели Теней... — начал Костлявый, делая паузу на каждом слове с видом человека, аккуратно ступающего по тонкому льду, — традиционно вёл сам Малагор, лично. А после его ухода в Великий Сон... — ещё одна пауза, и в этой паузе звучало что-то конкретное, что лич явно хотел сказать, но ещё не решил, насколько это безопасно.

— А после ухода Малагора, — продолжил Петрович за него, — финансовыми вопросами занимался ты?

— В некотором смысле, Повелитель.

— В каком именно смысле?

— В том смысле, — произнёс Костлявый с тем особым выражением сдержанного достоинства, которое у людей бывает в момент, когда они признают нечто некрасивое и стараются сделать это признание максимально коротким, — что я отвечал за распределение имеющихся ресурсов по мере необходимости, без формальной системы учёта, поскольку... поскольку система учёта требует регулярности, которую в условиях хронической нехватки всего подряд трудно поддерживать.

— Понятно, — сказал Петрович. — Значит, системы учёта нет, документов нет, контроля нет. Отлично. Тогда завтра с утра собираем то, что есть, и разбираемся на месте. Ты сам и все руководители подразделений — шахты, кухня, некромантический отдел, магический отдел, хозяйственная часть. Всех в кабинет в девять утра. И принеси то, что есть в качестве документов — хоть что-нибудь, любые бумаги, которые хоть как-то касаются расходов.

Костлявый кивнул и вышел, а Петрович вернулся к таблице, перечитал строку про некромантический фонд ещё раз и поставил рядом с ней большой знак вопроса. Потом подумал и поставил ещё один.

* * *

Утро следующего дня началось для Костлявого с неожиданности — что, учитывая, что за последние три недели его жизнь состояла почти исключительно из неожиданностей, само по себе было уже своеобразной закономерностью.

Петрович провёл аудит методично, без спешки и без каких-либо попыток произвести впечатление грозой небесной, — примерно так же, как он в своё время проводил приёмку объектов: начинал с документов, потом шёл смотреть физически, потом сравнивал одно с другим и задавал вопросы. К половине одиннадцатого у него на столе лежали пять стопок пергаментов различной степени связности и читаемости, три списка, составленных прямо здесь по памяти присутствующими руководителями подразделений, и одна глиняная табличка неизвестного возраста и происхождения, которую принёс начальник хозяйственной части — орк по имени Брог, — объяснив, что «это, кажется, какой-то старый учёт», и которая при ближайшем рассмотрении оказалась списком запасов ещё со времён правления Малагора, то есть трёхсотлетней давности, и практической ценности не представляла, хотя исторически была любопытной.

Строку про некромантический фонд Петрович проверял последней, намеренно, поскольку знал из опыта: если начинаешь с подозрительного места — человек, которого проверяешь, сразу понимает, на что именно направлено внимание, и ведёт себя соответствующим образом. Лучше проверять всё подряд, в том же порядке, в каком идут строки в таблице, — тогда объект проверки до последнего не знает, что именно тебя интересует.

Костлявый, сидевший у стены на отдельном стуле с хроникой на коленях, вёл себя весь этот час так, как ведут себя люди, у которых есть что скрывать и которые при этом профессионально достаточно умны, чтобы понимать, что попытки скрыть слишком активно сами по себе привлекают внимание. Он отвечал на вопросы чётко, документы представлял быстро, объяснения давал исчерпывающие. Это само по себе было подозрительно, поскольку за три недели знакомства Петрович успел понять, что у Костлявого «исчерпывающие объяснения» — это то, что он выдаёт в случаях, когда тема кажется ему безопасной. Когда тема небезопасна — объяснения становятся длиннее, витиеватее и содержат больше ссылок на «традиции Тёмных Земель».

К некромантическому фонду Петрович подошёл спокойно, без смены тона.

— Статья «Расходы на поддержание некромантического фонда», — произнёс он, не глядя на Костлявого, а изучая таблицу. — Шестьдесят килограммов костного эквивалента в месяц. По данным расходных ведомостей самого некромантического отдела за тот же период — семнадцать килограммов. Разница — сорок три килограмма.

В кабинете установилась та особенная тишина, которую Петрович хорошо знал: когда несколько человек одновременно понимают, что сейчас произойдёт что-то важное, и ждут.

— Возможно, это погрешность в учёте, — произнёс Костлявый с той интонацией, которая очень точно определила бы положение дел при наличии хоть малейшего шанса, что погрешность действительно объяснит разницу.

— Погрешность в сорок три килограмма при общем расходе в семнадцать, — сказал Петрович, — это двести пятьдесят три процента погрешности. Это не погрешность. Это другой бюджет.

Тишина стала плотнее.

— Куда шли кости, Костлявый? — спросил Петрович, наконец поднимая взгляд.

Лич выдержал этот взгляд около четырёх секунд, что было, по меркам существа с полуторатысячелетней практикой сохранения хладнокровия в сложных ситуациях, довольно мало. После чего произнёс — с тем достоинством человека, который понял, что отступать некуда, и предпочёл выйти из ситуации с поднятой головой:

— На личные исследования, Повелитель. Я давно работаю над совершенствованием нескольких некромантических ритуалов, которые потенциально могут значительно повысить боеспособность нашей нежити, и для этих экспериментов требовался костный материал, которого официально выделяемый лимит не покрывал в достаточном объёме, поэтому я... перераспределял часть ресурсов.

— Перераспределял, — повторил Петрович тоном человека, нашедшего для явления менее комфортного названия более комфортный синоним. — В советское время это называлось другим словом.

Костлявый молчал.

— Исследования работающие? — спросил Петрович.

— Частично, Повелитель. Некоторые результаты есть, хотя до практического применения ещё...

— Запишите всё, что вы получили, — распорядился Петрович. — В виде отчёта. Методология, результаты, перспективы. Если там есть что-то практически применимое — включим это в официальный план работ и выделим официальный бюджет. Если нет — закрываем тему.

Костлявый смотрел на него с тем выражением, с которым смотрят на человека, отреагировавшего на нечто совершенно иначе, чем ожидалось.

— Повелитель, — произнёс он, — вы... не намерены меня наказать?

— За что именно? — спросил Петрович.

— За... хищение ресурсов Цитадели в личных целях?

— Казнить тебя за это нелогично, — сказал Петрович, — ты нужен живым, вернее, в рабочем состоянии. Превращать тебя в жабу контрпродуктивно по тем же причинам. Выгнать тебя некуда — ты лич, тебе идти особо некуда, да и твой опыт нам полезен. Поэтому наказание будет другое.

Костлявый ждал с тем видом, с которым ожидают приговора, не зная, лёгким он будет или тяжёлым.

— Ты назначаешься главным бухгалтером Цитадели Теней, — произнёс Петрович, — с полной материальной ответственностью за все ресурсы. Это значит: ты лично отвечаешь за каждую единицу учёта, которая прошла через Цитадель. Не нашли что-то — с тебя спрос. Потратили больше, чем записали, — с тебя объяснение. Нецелевые расходы — из твоего личного фонда, если таковой окажется.

Долгая пауза.

— Главный бухгалтер, — произнёс Костлявый таким голосом, каким произносят что-то, что слышат правильно, но понимают с задержкой, поскольку понятие это содержит в себе нечто, требующее переосмысления всего предшествующего опыта.

— С полной материальной ответственностью, — подтвердил Петрович. — Это хуже, чем казнь, Костлявый. Поверь мне на слово.

* * *

Новость о том, что Заргот Вечный, верховный лич Цитадели Теней, старейшее магическое существо северных пустошей и хранитель некромантических традиций полутора тысяч лет, назначен главным бухгалтером, распространилась по Цитадели к обеду — то есть с той скоростью, которая в данном случае соответствовала скорости горячего супа от кухни до всех ярусов, поскольку именно в столовой, куда теперь организованно ходили все смены, новости распространялись наиболее эффективно.

Реакция была разнообразной. Орки из горнодобывающей смены единодушно решили, что «бухгалтер» — это какое-то особо изощрённое проклятие, потому что слова «полная материальная ответственность» в сочетании с выражением лица Костлявого, которое видели несколько присутствовавших при разговоре гоблинов, не могли означать ничего хорошего. Маги земли, обсудив этот вопрос за обедом, пришли к выводу, что назначение логичное, поскольку кто-то должен считать расходы, и Костлявый, при всей своей тысячелетней практике по другому профилю, всяко умнее большинства альтернативных кандидатур. Тролли-повара ничего не поняли, но решили на всякий случай принести Костлявому дополнительную миску супа, поскольку у него было такое лицо, словно ему было плохо, а суп при плохом лице всегда помогал.

Костлявый суп взял, но не ел. Он сидел в кабинете, который ему выделили под бухгалтерию — бывший склад магических артефактов, в котором после расчистки обнаружилось вполне приличное количество полезного пространства, — и читал документ, который Петрович принёс ему во второй половине дня с видом человека, вручающего коллеге техническое задание на новый проект.

Документ назывался: «Система учёта и налогообложения Цитадели Теней. Версия первая».

Он состоял из семи разделов, каждый из которых содержал несколько подразделов, и общий объём пояснительной записки составлял восемь листов пергамента убористым почерком. Костлявый прочитал первый раздел, потом второй, потом вернулся к первому, потом прочитал третий — и к концу третьего раздела у него возникло отчётливое ощущение, что полтора тысячелетия некромантической практики, включая несколько войн с альянсом эльфов и создание армии нежити численностью в несколько тысяч единиц, были, по всей видимости, проще того, что написано в этом документе.

Четвёртый раздел назывался «Учёт результатов боевой деятельности и форма отчётности», и начинался он со следующего абзаца:

«С момента введения настоящей системы каждый факт уничтожения противника на территории или в интересах Цитадели Теней подлежит обязательной документации по форме 2-НДФЛ (Налог на Души Физических Лиц). Форма заполняется в двух экземплярах — один хранится в архиве, второй передаётся в бухгалтерию в течение трёх рабочих дней с момента события».

Костлявый прочитал этот абзац дважды.

Потом встал, прошёл к двери кабинета Петровича, постучал — за три недели он всё-таки вернул себе привычку стучать, поскольку в последнее время Повелитель периодически занимался в кабинете вещами, прерывать которые без предупреждения было нецелесообразно, — дождался «войди» и вошёл, держа документ в вытянутой руке с тем видом, с каким держат предмет, в реальности которого не вполне уверены.

— Повелитель, — произнёс он, — я хочу убедиться, что правильно понял четвёртый раздел.

— Что именно неясно? — спросил Петрович, не отрываясь от чертежа, который он в данный момент рисовал, — судя по пропорциям, это был план огородного участка.

— Форма 2-НДФЛ, — произнёс Костлявый. — Налог на Души Физических Лиц. Вы хотите, чтобы за каждого убитого врага... заполняли форму?

— За каждого, — подтвердил Петрович. — Имя, если известно. Принадлежность к какому подразделению или государству. Обстоятельства. Кто уничтожил — подразделение и ответственный. Дата. Это стандартная оперативная отчётность, которая нужна для нескольких целей: во-первых, реальная статистика потерь противника, во-вторых, понимание того, где и как происходят боевые столкновения, в-третьих, основание для любых дипломатических переговоров — если понадобится, у нас будут документы.

— Но наши воины... — начал Костлявый.

— Будут заполнять форму после боя, — сказал Петрович. — Три пункта, простой текст, три минуты работы. Это не сложно.

Костлявый молчал, и в его молчании Петрович чувствовал нечто, требующее более развёрнутого объяснения.

— Слушай, — сказал он, откладывая чертёж и разворачиваясь к личу, — в чём проблема? Это просто учёт. В любом нормальном военном хозяйстве есть учёт потерь — и своих, и противника. Это не бюрократия ради бюрократии, это информация, которая нужна для управления.

— Повелитель, — произнёс Костлявый медленно, с тем видом человека, который пытается объяснить нечто очевидное для себя, но, по всей видимости, неочевидное для собеседника, — наши воины — это нежить. Скелеты, упыри, зомби. Когда они победят в бою... они вернутся в крипту и лягут. Кто будет заполнять форму?

Петрович подумал секунду.

— Командир подразделения.

— У большинства подразделений нет командиров в человеческом понимании слова. Есть иерархия... — Костлявый сделал жест, который означал «сложно объяснить за короткое время».

— Тогда нужны командиры, — сказал Петрович. — Живые или достаточно разумные, чтобы заполнить три строки. Это следующий пункт реформы. Запиши.

Костлявый записал — механически, с видом существа, понявшего, что список задач на ближайшее время будет значительно длиннее, чем он предполагал.

* * *

Форму 2-НДФЛ Петрович разработал в тот же вечер с тем тщательным вниманием к деталям, которое у него всегда появлялось при создании любого рабочего документа. Форма была простой: пять строк, из которых три — обязательные, две — по возможности. В правом верхнем углу — штамп Цитадели Теней, который он поручил Хругу сделать из куска металла с выгравированным изображением черепа в окружении каких-то рун, — штамп вышел неплохой, Хруг подошёл к задаче с характерным кузнечным перфекционизмом.

Форма распространилась по Цитадели на следующее утро, и реакция на неё оказалась значительно более оживлённой, чем Петрович ожидал.

Орки прочитали её трижды, каждый раз спрашивая друг у друга, правильно ли они понимают написанное. Первым, кто спросил напрямую, был Ургаш, ставший к тому времени чем-то вроде неформального представителя орочьего сообщества в разговорах с Повелителем, — что само по себе было занятным явлением, поскольку несколько недель назад он был просто надсмотрщиком с дубиной, а теперь оказался человеком, которому его соотечественники доверяли задавать неудобные вопросы вслух.

— Повелитель, — сказал Ургаш, поймав Петровича в коридоре между кабинетом и столовой, — мы с ребятами обсуждали эту форму, ну, 2-НДФЛ. И у нас вопрос.

— Задавай.

— Если мы победили врага в бою, — начал Ургаш с той сосредоточенностью человека, который долго формулировал вопрос и наконец сформулировал, — и он умер, — это форма. А если он умер не сразу, а через день? Форма тоже?

— Да.

— А если он не умер, а убежал? Тоже форма?

— Нет, форма только на реальные потери противника.

— А если он убежал, но потом умер сам? Ну, от ран, например?

Петрович посмотрел на Ургаша с уважением, которое у него появлялось к людям, задающим правильные уточняющие вопросы.

— Если это подтверждено и нам известно — форма. Если неизвестно — не заполняем, только фиксируем как «предположительно выбывшего».

Ургаш кивнул с видом человека, удовлетворённого ответом, потом немного помолчал и добавил:

— А если не врага, а союзника случайно?

— Это уже совсем другая форма, — сказал Петрович. — Называется акт о производственном травматизме. Форма 7-ПТ. Тоже в трёх экземплярах. Там больше строк.

Ургаш немного подумал и произнёс философски:

— Наверное, лучше союзников не трогать.

— Правильный вывод, — одобрил Петрович и пошёл завтракать.

* * *

К концу первой недели существования новой системы учёта в Цитадели Теней начало происходить нечто, чего Петрович, при всём своём опыте, не вполне предвидел — во всяком случае, не в таком масштабе и с такой скоростью.

Демоны начали бояться налоговой инспекции.

Началось это с того, что один из младших демонов — существо по имени Хразг, средних габаритов, со специализацией в мелкой нечисти и пугании одиноких путников в лесу, — принёс Костлявому форму 2-НДФЛ за прошедшие три месяца, до введения системы, объяснив, что «хочет задекларировать всё задним числом, чтобы не было вопросов». Костлявый, который к тому времени провёл уже несколько часов за изучением бухгалтерских инструкций, составленных Петровичем, и пребывал в состоянии, которое у него, по всей видимости, означало профессиональный стресс, — принял форму, выдал Хразгу квитанцию и занёс это в реестр.

На следующий день пришли ещё четверо с ретроспективными декларациями.

Через три дня у двери бухгалтерии образовалась очередь из семи демонов и двух упырей, которые принесли документы с такими лицами, какие бывают у людей, сдающих налоговую отчётность в последний день срока: напряжённые, деловые и слегка виноватые.

Петрович, узнав об этом от Костлявого, который доложил с выражением человека, сообщающего новость, практического смысла которой он ещё не уловил, — выслушал, помолчал секунду и произнёс:

— Хорошо. Значит, работает.

— Они боятся, — уточнил Костлявый.

— Все боятся, — согласился Петрович. — Паладина Света боятся, потому что он может убить. Налоговую инспекцию боятся, потому что она может проверить. Второе, как показывает практика, эффективнее — потому что убийство единовременно, а проверка хроническая.

Костлявый записал это в хроники, немного подумал и добавил рядом маленький знак вопроса, словно не был до конца уверен, является ли это цитатой или собственным наблюдением.

— Кстати, — добавил Петрович, — как продвигается работа с пыточным бюджетом?

Это был отдельный пункт аудита, обнаружившийся на третий день работы — строка, которая в исходной таблице расходов называлась «Расходы на поддержание дисциплины», и которая при детальном рассмотрении оказалась расходами на содержание и функционирование пыточного отдела Цитадели. Пыточный отдел функционировал в подвале восточного крыла, потреблял значительное количество ресурсов — дрова для огня, специальный инструмент, несколько штатных сотрудников, — и производил, с точки зрения Петровича, практически ничего полезного, поскольку допросы, которые там проводились, давали информацию исключительно низкого качества по той простой причине, что люди под пытками говорят что угодно, лишь бы боль прекратилась, и отделить правду от желаемого у допрашивающих никогда не получается.

Петрович знал это не из гуманистических соображений, а из практического: ещё в советское время он читал профессиональную литературу по управлению персоналом и допросной практике — была такая специфическая брошюра, которую кто-то из коллег принёс на стройку и которая ходила по рукам, — и там было написано чётко: информация, полученная под принуждением, имеет достоверность около сорока процентов, что делает её практически бесполезной для принятия серьёзных решений.

— Пыточный бюджет, — сказал он Костлявому в первый же день аудита, ткнув пальцем в соответствующую строку, — сократить вдвое в следующем месяце, и готовить к полному закрытию через два месяца.

Костлявый посмотрел на него с таким выражением, которое говорило о том, что здесь, в отличие от многих предыдущих предложений, он намерен возражать серьёзно.

— Повелитель, пыточный отдел — это важная часть...

— Важная часть чего? — спросил Петрович.

— ...устрашения. Враги должны знать, что если попадут к нам...

— Враги должны знать, что если попадут к нам, с ними поговорят нормально, получат от них полезную информацию и, возможно, предложат им нормальную работу, если они окажутся квалифицированными специалистами, — сказал Петрович. — Это значительно эффективнее с точки зрения получения результата.

Костлявый открыл было рот.

— Пятеро гоблинов из армии барона Грозовского, которые пришли к нам три недели назад на запах борща, — добавил Петрович, — принесли нам больше полезной информации о состоянии дел в соседних королевствах, чем всё, что пыточный отдел производил за последний год, если верить его собственным отчётам. Я проверил.

Пауза.

— Гоблины рассказали нам про дороги, про торговые маршруты, про то, какие культуры выращивают в приграничной зоне, и про то, что в армии барона хроническая нехватка провианта, — продолжил Петрович. — Всё это полезно. Им для этого понадобилось только нормально поесть и почувствовать себя в безопасности. Никакого пыточного отдела.

— Значит, закрываем? — произнёс Костлявый тихо.

— Оптимизируем, — сказал Петрович. — Персонал переводим на хозяйственные работы — там руки нужны. Оборудование — в переплавку или на хранение, Хруг разберётся. Помещение — после проветривания и уборки используем под что-нибудь полезное. Я смотрел чертежи — там хороший подвал, с нормальными стенами и приличной высотой потолка. Можно сделать склад для семян, там температура стабильная.

Костлявый записал, и в его записи, судя по выражению лица, присутствовало нечто, что он потом, в хронике, сформулирует как «преобразование камеры пыток в семенной фонд», что объективно описывало происходящее точнее любого другого определения.

* * *

Система штрафов за нецензурную брань появилась несколько позже — примерно на десятый день с начала аудита, — и была вызвана конкретным происшествием, а не теоретическим планированием.

Происшествие выглядело следующим образом: Петрович шёл по коридору второго яруса по направлению к новому огородному куполу, где планировал проверить, как идёт подготовка гряд, и по дороге услышал из-за угла такой поток специфической лексики, который в любом другом контексте мог бы быть расценён как отдельный вид боевого применения магии. Источником потока оказался один из орков, видимо, уронивший на ногу что-то тяжёлое, — что было понятно по тому, что он держался за левую стопу с таким видом, который красноречивее любых слов говорил о характере происшествия.

Сам факт оронения тяжёлого предмета на ногу Петровича не удивил и не возмутил — это нормальная производственная ситуация, которая случается. Удивило его другое: орк продолжал ругаться минуты три с половиной, причём поток был не убывающий, а скорее нарастающий, с творческими вариациями, и в нём участвовали уже несколько находившихся рядом гоблинов, которые, судя по всему, восприняли происходящее как что-то вроде публичного представления и активно поддерживали.

Петрович дождался паузы и спросил:

— Что случилось?

— Блок упал, — ответил орк, всё ещё морщась.

— Понятно. Нога целая?

— Да, Повелитель.

— Хорошо. Скажи мне, — произнёс Петрович с тем ровным любопытством, которое у него иногда появлялось при наблюдении за явлениями, требующими практического объяснения, — ругань помогла?

Орк задумался над этим вопросом совершенно серьёзно, что само по себе говорило о том, что в системе ценностей орков «помогла ли ругань» являлось вполне легитимным вопросом.

— В каком смысле помогла? — уточнил он.

— Нога стала болеть меньше? Блок стал легче? Работа пошла быстрее?

Орк снова подумал.

— Наверное, нет, — признал он.

— Тогда зачем? — спросил Петрович без осуждения, исключительно с методологическим интересом.

— Привычка, — сказал орк после паузы.

— Понятно, — кивнул Петрович. — Привычка, которая не даёт никакого практического результата, шумит на весь коридор, мешает остальным сосредоточиться на работе и создаёт общую атмосферу, которую гоблины из армии барона Грозовского, которые к нам пришли, потом расскажут всем своим знакомым. Это не реклама, Костлявый, — добавил он, оборачиваясь к личу, который, как обычно, возник сзади в самый подходящий момент, — запиши: штраф за нецензурную брань в общественных местах Цитадели — одна единица хлебного пайка с рабочего дня нарушителя.

— Штраф... за брань, — повторил Костлявый, записывая.

— Небольшой, чтобы не голодали, но достаточный, чтобы задумались, — сказал Петрович. — И в общественных местах — в столовой, в коридорах, на рабочих площадках. Личное пространство — ваше дело.

Орк слушал этот разговор с выражением человека, чья привычка только что была неожиданно включена в систему материальных стимулов.

— Это... за каждое слово? — уточнил он осторожно.

— За эпизод, — уточнил Петрович. — Один эпизод — один штраф. Иначе некоторые начнут считать слова, что само по себе нелепо.

— А если я один раз, но очень длинно? — продолжил орк, явно пытаясь нащупать границы новой нормы.

— Это один эпизод, — подтвердил Петрович. — Три с половиной минуты, как у тебя сейчас, — один штраф.

Орк некоторое время обдумывал это соотношение длины эпизода и величины штрафа с видом человека, проводящего несложные математические вычисления.

— Понял, — сказал он наконец, и в этом «понял» прозвучало что-то, что говорило скорее о принятии нового правила, чем о его одобрении.

* * *

Первый финансовый отчёт Цитадели Теней за период после введения системы учёта Костлявый принёс Петровичу ровно через месяц — в точном соответствии со сроком, оговорённым в инструкции по ведению бухгалтерского учёта, что само по себе было событием, поскольку ни один срок в Цитадели Теней за последние триста лет не соблюдался с такой точностью, если не считать времени приёма пищи, которое после кулинарной реформы соблюдалось с той же неотвратимостью, с какой горячий суп остывает.

Костлявый выглядел при этом так, как выглядит человек, сдавший трудный экзамен на проходной балл и пока не уверенный, что результат оценят должным образом, — то есть с нервным достоинством.

Петрович изучал отчёт минут двадцать, делая пометки на полях, потом поднял взгляд.

— Доходная часть выросла? — спросил он.

— На семнадцать процентов, Повелитель, — ответил Костлявый. — Штрафы за нецензурную брань дали около восьми процентов от этой суммы. Ещё девять процентов — это оптимизация расходов на хозяйственную часть за счёт перераспределения ресурсов пыточного отдела.

— Штрафы за брань, — повторил Петрович с тем выражением человека, для которого цифры — это не абстракция, а конкретный результат конкретных решений. — Восемь процентов роста бюджета от штрафов за ненормативную лексику в общественных местах.

— Да, Повелитель, — подтвердил Костлявый. — Оказалось, что... брань была весьма распространена.

— Я заметил, — сказал Петрович.

— Надо сказать, — продолжил Костлявый с тем оттенком, который у него появлялся, когда он сообщал нечто, что сам находил занятным, — что орк Ургаш за прошедший месяц нарушил это правило тридцать семь раз. Из его записей в журнале нарушений следует, что он каждый раз старательно записывал дату, время и контекст, видимо желая понять, какой паттерн ему нужно изменить.

— Инициативный человек, — сказал Петрович.

— Это да. При этом двадцать три нарушения из тридцати семи связаны с одним и тем же обстоятельством.

— С каким?

— С упырём по прозвищу Тихий, который постоянно наступает Ургашу на ногу в узком коридоре между второй казармой и столовой. Судя по записям, это происходит ежедневно в одно и то же время.

Петрович некоторое время обдумывал это.

— Расширь коридор, — произнёс он. — Там стена некапитальная, если я правильно помню чертёж. Сантиметров тридцать можно убрать без ущерба конструкции. Это уберёт источник проблемы и сэкономит бюджету восемь процентов доходов.

Костлявый записал, и в этой записи было что-то, что он потом, оформляя хронику за месяц, обозначил коротко и точно: «Повелитель решил не расширять налоговую базу за счёт коридора».

— Ещё одна вещь, — добавил Петрович, — пока мы разбираемся с бюджетом. Форма 2-НДФЛ.

— Да, Повелитель?

— Как идёт заполнение?

— Заполняется, — произнёс Костлявый с тем оттенком, в котором присутствовало нечто между профессиональным удовлетворением и лёгким изумлением. — Демоны боятся её значительно больше, чем паладина Света.

— Это логично, — сказал Петрович. — Паладин Света приходит один раз. Форма приходит каждый раз и остаётся в архиве навсегда. Это принципиально разные уровни долгосрочного воздействия.

Костлявый снова записал — и на этот раз без знака вопроса рядом.

За окном кабинета, в той части двора, которую теперь занимали ремонтные работы, слышался методичный стук — строительная бригада заделывала очередной участок стены. Из кухни тянуло чесноком и луком. Из бухгалтерии напротив через закрытую дверь доносился лёгкий скрип пера по пергаменту — Костлявый, вернувшись к себе, уже взялся за очередной реестр, поскольку к концу месяца их накопилось порядочно.

Петрович взял отчёт, перевернул его на чистую сторону последнего листа и написал в верхней части: «Задачи на следующий месяц».

Первым пунктом шло: «Расширить коридор между второй казармой и столовой».

Вторым: «Завершить введение формы 2-НДФЛ в штатный режим».

Третьим: «Поговорить с Костлявым насчёт отчёта по некромантическим экспериментам — пора».

Четвёртым, который он добавил после небольшой паузы и аккуратно подчеркнул: «Выяснить у Дориана, будут ли семена».

Это последнее было важнее всего, поскольку до посевного сезона оставалось примерно восемь недель, а в отсутствие семян «Раннего Эльтара» первая полноценная огородная кампания Цитадели Теней откладывалась на целый год, что с агрономической точки зрения было потерей значительно более неприятной, чем любые проблемы с налоговой отчётностью.

Всё остальное, включая форму 2-НДФЛ, демонов в очереди к бухгалтерии, штрафы за брань и бюджет, выросший на семнадцать процентов, было, конечно, хорошо. Но семена были важнее.

Глава 9. Первая атака Героев

Запах из технического подвала Петрович учуял ещё на третьем ярусе — тот специфический запах застоявшейся воды, накипи и горелого магического кристалла, который в его прошлой жизни неизменно предшествовал аварийному отказу котельного оборудования и который он научился распознавать раньше, чем видел сам котёл. В Москве этот запах означал, что где-то в подвале жилого дома магнезиевый анод сожрало насквозь и через три часа будет прорыв. Здесь, в техническом подвале Цитадели Теней, он означал примерно то же самое, только вместо магнезиевого анода — магический кристалл, вместо горячей воды — разогретый эфирный конденсат, и вместо прорыва трубы — вероятный эфирный выброс, последствия которого для некапитальных стен первого яруса Петрович пока не брался оценивать, но в общих чертах представлял.

Он изменил маршрут ещё в коридоре, завернул к служебной лестнице и спустился в подвал, минуя два пролёта с той неторопливой, но целеустремлённой походкой человека, у которого до следующей неприятности есть ещё минут двадцать и он намерен этими минутами воспользоваться. По дороге он прихватил из кладовой рядом с лестницей рабочий фартук — плотная ткань, пропитанная чем-то, отдалённо напоминавшим смолу, подаренная Хругом в качестве «защиты от случайного», — и надел его поверх мантии, поскольку при работе с котельным оборудованием мантия была, мягко говоря, не лучшим выбором рабочей одежды: задевала за всё подряд, цеплялась за вентили и требовала постоянного присмотра, чтобы не попасть в нагретые части агрегата.

Магический котёл отопления Цитадели Теней обнаружился примерно там, где и должен был находиться согласно общей схеме здания, которую Петрович к этому времени знал достаточно хорошо, — в дальнем углу технического подвала, за второй капитальной стеной, в помещении примерно четыре на шесть метров с низким сводчатым потолком и единственным отдушиной вентиляции, настолько загрязнённой, что функции её были чисто номинальными. Котёл представлял собой конструкцию, которую Петрович при первом взгляде охарактеризовал про себя как «смелое инженерное решение на основе полного игнорирования физики», — медный резервуар диаметром метра полтора, обвитый трубами самого разного калибра, с несколькими магическими кристаллами в специальных гнёздах по периметру, которые должны были нагревать теплоноситель, и системой клапанов, которую, судя по расположению, придумывал человек, никогда в жизни не читавший учебника по гидравлике.

Один из кристаллов горел неровно — Петрович это увидел сразу, поскольку у нормально работающего кристалла свечение ровное и постоянное, а у этого оно пульсировало с нарастающей амплитудой, что означало либо износ, либо неправильную установку, либо и то и другое. Крышка ревизионного люка на боковой стенке котла была приоткрыта и перекошена — явный признак того, что туда уже лазили, ничего не поняли и оставили как есть, что Петровича не удивило нисколько.

Он открыл люк полностью, засветил масляный фонарь, который прихватил вместе с фартуком, и засунул голову внутрь, осматривая внутреннее устройство котла с тем профессиональным интересом человека, видевшего в своё время котлы самых разных конструкций и научившегося читать их состояние так же, как опытный врач читает пульс — быстро, точно и без лишних слов.

Картина внутри была нехорошая, но не катастрофическая. Накипь по стенкам — сантиметра три, местами четыре, что существенно снижало теплопередачу и объясняло неравномерный нагрев. Один из магических каналов, по которому эфирная энергия от кристаллов поступала в нагревательные элементы, был частично заблокирован — не механически, а магически, что означало либо неправильную первичную настройку, либо накопившиеся помехи от некромантических ритуалов, которые в Цитадели проводились регулярно и явно без учёта их влияния на соседнее оборудование. Третье: клапан выравнивания давления на верхней части котла был установлен вверх ногами, что само по себе было таким выдающимся достижением монтажников, что Петрович некоторое время просто смотрел на него, пытаясь понять, как это вообще физически получилось, — клапан был несимметричный, перевернуть его было нельзя без особых усилий, и тем не менее.

— Ладно, — произнёс он вслух, обращаясь к котлу с той интонацией, которой разговаривают с запущенным механизмом опытные слесари, — будем разбираться по порядку.

Именно в этот момент из-за западной стены технического подвала послышался звук, который Петрович идентифицировал мгновенно, поскольку за двадцать лет периодической работы в зданиях с разветвлённой канализационной системой слышал его неоднократно: звук чего-то крупного, проталкивающегося через трубу, не рассчитанную на такой размер объекта.

Потом этот звук повторился. Потом ещё раз. Потом раздался грохот, плеск, и из вентиляционного отверстия, расположенного у основания западной стены — Петрович ещё в первый день отметил его в списке «дыры, требующие заделки», но пока руки не дошли, — вылез человек.

Точнее, сначала вылез щит. Большой, круглый, с начищенным до зеркального блеска гербом в виде солнечного луча, что уже само по себе говорило о том, что щит явно не принадлежал обитателям Цитадели Теней. За щитом последовало всё остальное — мужчина лет тридцати пяти в сияющих латах, которые в настоящий момент сияли несколько меньше обычного, будучи покрыты тем, что в народе называют «содержимым канализационной трубы», с коротким мечом на поясе и выражением лица человека, выполняющего важную миссию и не позволяющего обстоятельствам помешать её выполнению — включая обстоятельства запаха.

За ним, кряхтя и поминая вполголоса каких-то богов, вылез второй — тонкий, в тёмном балахоне, с посохом, который он нёс зажатым подмышкой, что делало процесс извлечения из вентиляционного отверстия нетривиальным. Потом третий — женщина в кожаном доспехе с луком за спиной, вылезшая значительно ловчее обоих предыдущих с таким видом, как будто она регулярно практикует проникновение через канализацию и считает это обычным рабочим инструментом. Потом четвёртый — невысокий, коренастый, с бородой лопатой и молотом, который он нёс в руках, — и этот четвёртый при вылезании умудрился зацепиться молотом за край отверстия, что произвело небольшой обвал штукатурки, упавшей ему на голову, после чего он сказал нечто на языке, который Петрович не знал, но интонационно идентифицировал безошибочно.

— Штраф, — произнёс Петрович, не поднимая взгляда от котла.

Четверо вновь прибывших замерли. Человек со щитом уже было потянулся к мечу, но что-то в интонации произнесённого слова — совершенно спокойной, деловой, без малейшего оттенка угрозы или тревоги, той интонации, которой говорят «не забудь зонтик» или «суп на плите» — остановило его на полпути.

— Что? — осторожно уточнил он.

— Штраф за нецензурную брань в общественных местах, — пояснил Петрович, засовывая руку в ревизионный люк и нащупывая клапан выравнивания давления. — Один хлебный паёк. Если нет хлебного пайка — эквивалент в местной валюте, прейскурант у Заргота. Прейскурант, кстати, висит на стене у входа в первый ярус, там написано.

Пауза продолжительностью примерно в те секунды, которые требуются четырём людям, только что вылезшим из канализации во вражескую цитадель, чтобы осознать, что Тёмный Властелин разговаривает с ними о штрафах за ненормативную лексику, не отрываясь от ремонта какого-то агрегата.

— Мы... — начал человек со щитом.

— И вы натоптали, — добавил Петрович, наконец вытащив руку из люка и обернувшись.

Четверо героев увидели Тёмного Повелителя Малагора Ужасного. Малагор Ужасный стоял в рабочем фартуке поверх мантии, с руками, испачканными в накипи и какой-то тёмной смазке, держа в правой руке гаечный ключ, который кузнец Хруг изготовил по его эскизу три недели назад, а в левой — масляный фонарь. На голове у него была тряпка, которую он повязал вокруг рогов наподобие рабочей повязки, чтобы не лезла в лицо при работе в ревизионном люке.

Впоследствии каждый из четырёх описывал свою реакцию по-разному, но в одном сходились: ни один из них не был готов именно к этому.

— Натоптали, — повторил Петрович, указывая гаечным ключом на пол между ними и котлом, где четыре пары сапог, последовательно вылезших из канализационного отверстия, оставили образцово-показательный след из того, через что им пришлось пройти. — Вот здесь, вот здесь и вот здесь. Коридор мыли сегодня утром. Гоблины мыли, между прочим. Два часа.

— Мы... — снова начал человек со щитом, и на этот раз в его голосе появилась та растерянность, которая бывает у людей, у которых есть заранее подготовленная речь, но текущие обстоятельства никак в неё не вписываются.

— Паладин, наверное? — произнёс Петрович, оценивающим взглядом осматривая его снаряжение. — По щиту видно. Работа хорошая, только налокотники на правой руке потёрты — либо левша, что сомнительно при таком хвате щита, либо просто с правой стороны о стены трёшься в узких коридорах. Плохая привычка, ломает технику движения.

Паладин смотрел на него.

— Снимайте сапоги, — сказал Петрович, разворачиваясь обратно к котлу. — Дальше в сапогах нельзя, пол у меня чистый, я за этим слежу. И не нужно тянуться к мечу, — добавил он, не оглядываясь, хотя звук металлического движения слышал отлично. — Вы в котельном помещении. Здесь горячие поверхности, эфирный конденсат под давлением и клапан, который если сейчас рванёт, накроет всё помещение примерно на двести градусов. Мечом от этого не защититься. Снимайте сапоги.

* * *

Сапоги они сняли. Это произошло с той постепенностью, которая свойственна людям, делающим нечто абсурдное, но при этом понимающим, что логика происходящего ситуативно сильнее их собственных намерений. Первой сняла лучница — просто и деловито, без лишних движений, с видом человека, принявшего тактическое решение подождать и посмотреть. За ней, поколебавшись, маг в балахоне — он долго держал посох, потом поставил его у стены, потом снял сапог, потом поднял посох обратно, потом поставил снова, и по всему этому театру движений было видно, что расставание с посохом давалось ему значительно труднее, чем расставание с обувью. Гном с молотом снял сапоги молча и деловито, с тем флегматизмом, который у гномов, по всей видимости, является национальной чертой. Паладин снял последним, явно рассматривая этот процесс как нечто между тактическим манёвром и сдачей позиций, и при этом не выпустил щита из рук, что само по себе было забавно с точки зрения практического смысла.

Петрович в это время работал с котлом, не особенно обращая на них внимание. Клапан выравнивания давления он перевернул, что потребовало некоторых усилий и специфической лексики, которую он, строго следуя собственному же указу, произнёс вполголоса и только потому, что находился в технической зоне, которую формально можно было считать личным пространством, — во всяком случае, именно так он бы ответил Костлявому, если бы тот спросил. Потом занялся засорённым эфирным каналом, для чего извлёк из кармана фартука тонкий медный щуп — специально сделан Хругом по его заказу, — и начал методично прочищать канал, работая осторожно, поскольку эфирный конденсат не терпил резких движений.

— Вы — Малагор, — произнёс наконец паладин, и в этих словах прозвучал весь спектр человека, который пытается соединить имя, с которым его сюда послали, с тем, что он видит перед собой.

— Сергей Петрович, — ответил Петрович, не отрываясь от щупа. — Малагор — это было прежнее. Долгая история.

— Сергей Петрович, — повторил паладин медленно.

— Ага.

— Тёмный Властелин.

— В некотором роде, да. Хотя название уже не очень соответствует, если честно, — там сейчас огород, восемь грядок под помидоры и три под капусту. Восточное крыло на капитальном ремонте. Какой уж тут «тёмный».

Маг в балахоне, который к этому моменту нашёл место у стены, куда можно было прислонить посох и при этом держать его в пределах досягаемости, сделал шаг вперёд. Ему было лет двадцать пять, с тем выражением лица молодого академического мага, у которого теория значительно богаче практики, но который компенсирует это напором.

— Мы пришли по заданию Светлого Ордена, — произнёс он, — чтобы...

— Подожди, — перебил его Петрович. — Ты маг?

— Да.

— Специализация?

— Боевая магия, трансформация материи, работа с эфирными потоками...

— Эфирные потоки — хорошо, — сказал Петрович. — Посмотри на второй кристалл справа. Вот этот. Что с ним?

Маг посмотрел. Потом посмотрел ещё раз, чуть прищурившись, с тем выражением человека, который переключается с одной задачи на другую, потому что профессиональная часть его сознания не позволяет игнорировать очевидный технический вопрос.

— Он резонирует в неправильной фазе, — произнёс маг через несколько секунд. — Фазовый сдвиг примерно на тридцать градусов относительно основного контура. Отсюда пульсация.

— Именно, — кивнул Петрович. — И что с этим делать?

— Нужно перестроить фазу подстройкой первичного контура или... — маг замолчал, наклонился ближе к котлу, рассматривая систему кристаллов, — или изменить угол установки кристалла в гнезде. Здесь угол регулируется? — он показал на поворотное крепление гнезда.

— Регулируется, — подтвердил Петрович. — Я до него ещё не добрался, с каналом возился. Если у тебя руки не заняты — можешь попробовать. Только медленно и не более пяти градусов за раз, а то рванёт.

Маг посмотрел на свой посох, потом на котёл, потом снова на посох — и поставил посох к стене с видом человека, принявшего решение, которое он, возможно, потом не одобрит, но в данный конкретный момент оно кажется правильным. Потом подошёл к котлу и начал осторожно регулировать угол крепления кристалла, смотря на свечение и подстраивая наощупь.

— Левее чуть-чуть, — подсказал Петрович.

— Вот так?

— Ещё немного... стоп. Вот. Смотри, пульсация уменьшилась.

— Да, — произнёс маг с тем невольным оживлением, которое у людей его типа возникает, когда практическая задача решается правильно. — Ещё градуса два влево, и фаза выровняется полностью.

— Попробуй.

Маг попробовал. Пульсация кристалла исчезла, свечение стало ровным. Оба — Петрович и маг — несколько секунд смотрели на результат с тем профессиональным молчанием, которое бывает, когда что-то, требующее исправления, наконец исправлено.

— Хорошо сделал, — сказал Петрович.

— Спасибо, — ответил маг рефлекторно, а потом, по-видимому, понял, что только что поблагодарил Тёмного Властелина за похвалу в ходе совместного ремонта котла, и выражение его лица стало несколько растерянным.

— Вы — из Светлого Ордена? — спросил Петрович, откручивая крышку ещё одного ревизионного люка, поменьше, на боковой стенке котла.

— Да, — подтвердил маг.

— У вас там Архимаг Велариус ещё руководит?

— Да, — маг снова остановился. — Вы знаете Велариуса?

— Читал его трактат по эфирным потокам. Лет триста назад написан, судя по тому, что я нашёл в архиве Цитадели. Неплохая работа, хотя в третьей части он в корне неправильно описывает взаимодействие первичного и вторичного эфирного контуров. Посмотри сюда, — Петрович показал на внутренность только что открытого люка, — вот здесь видишь, как контур проходит? Это именно то, о чём он пишет в главе семнадцатой. Он считает, что вторичный контур должен идти параллельно первичному, но на практике — смотри — они пересекаются под углом, и именно за счёт этого угла возникает коэффициент усиления.

Маг смотрел внутрь котла с нарастающим вниманием, которое постепенно вытесняло всё остальное.

— Но Велариус в своём трактате доказывает, — произнёс он медленно, — что параллельное расположение контуров даёт максимальный КПД...

— Доказывает теоретически, через расчёты, — согласился Петрович. — Правильные расчёты. Только он забыл учесть температурный коэффициент расширения эфирного проводника при нагреве. При нагреве проводник расширяется и угол пересечения меняется сам по себе, то есть параллельное расположение в холодном состоянии на рабочей температуре превращается в непараллельное. И если ты изначально выставляешь не параллельно, а под правильным углом — то на рабочей температуре получаешь именно то, что хотел. Это в трактате не учтено.

Пауза, в течение которой маг, судя по выражению лица, мысленно перечитывал главу семнадцатую Велариуса и сравнивал написанное с только что услышанным.

— Это... это действительно так, — произнёс он наконец с интонацией, в которой смешались изумление и что-то похожее на профессиональное возбуждение человека, которому только что показали дыру в теории, которую он считал безупречной. — Но тогда получается, что вся система расчётов второй части трактата...

— Требует пересмотра, — подтвердил Петрович. — Да. Я написал пояснительную записку, у меня где-то в кабинете лежит. Если хочешь — дам почитать.

Маг смотрел на него с тем выражением, с которым смотрят на что-то принципиально новое, требующее времени на осмысление.

— Вы написали пояснительную записку к трактату Велариуса, — произнёс он.

— К третьей части, — уточнил Петрович. — Первые две нормальные.

* * *

Пока Петрович и маг обсуждали недостатки эфирной теории Велариуса, трое остальных стояли у стены с сапогами в руках и наблюдали за происходящим с разной степенью удивления. Паладин наблюдал стоически, с тем видом человека, который не понимает примерно половину произносимых слов, но твёрдо уверен, что должен находиться здесь и контролировать ситуацию. Гном поставил сапоги на пол, сел рядом с ними прямо на камень, достал откуда-то из-под доспеха кусок вяленого мяса и начал молча жевать с видом человека, решившего, что раз уж ситуация вышла из-под контроля, то лучшее, что можно сделать, — поесть. Лучница стояла у стены, опираясь на неё спиной, смотрела на Петровича и молчала с той оценивающей внимательностью, которая говорила о том, что она не столько удивлена, сколько думает.

— Тут пахнет, — сообщил гном.

— Накипь, — пояснил Петрович, не оборачиваясь. — И старая смазка. Когда последний раз котёл обслуживали?

Вопрос был адресован в пространство, но Костлявый, материализовавшийся откуда-то из-за котла — Петрович даже не слышал, когда он вошёл, что само по себе было у лича профессиональным достоинством, — ответил немедленно:

— По хроникам, Повелитель, последнее техническое обслуживание котельного оборудования проводилось двести восемьдесят семь лет назад.

— Двести восемьдесят семь, — повторил Петрович с той интонацией, которой повторяют цифру, требующую паузы для правильного восприятия. — Ладно. Хруг придёт сюда завтра, будем делать полную промывку.

Костлявый заметил присутствие посторонних примерно через секунду — зелёные огоньки в его глазницах мигнули тем особым образом, который означал «я это вижу, но продолжаю сначала выполнять текущую задачу», — и произнёс, обращаясь к Петровичу:

— Повелитель, здесь, кажется...

— Знаю, — сказал Петрович. — Пришли через западное вентиляционное отверстие. Кстати, Костлявый, запиши: вентиляционное отверстие у основания западной стены технического подвала заделать. Срок — до конца недели, это дыра в системе безопасности.

— Через которую только что залезла группа вооружённых людей, — уточнил Костлявый с той интонацией человека, которому пояснение кажется избыточным, но он всё равно произносит его, просто чтобы убедиться, что правильно понял ситуацию.

— Именно. Запишем как «нарушение периметра через незащищённый технический вход» и добавим в план ремонтных работ.

Паладин слушал этот разговор и, судя по выражению лица, подготавливал что-то вроде повторной попытки начать разговор, который он планировал, когда шёл сюда. Он набрал воздуха, выпрямился насколько возможно в подвале с низким потолком, и произнёс:

— Малагор Ужасный, именем Светлого Ордена и Совета Семи Королевств мы требуем...

— Стоп, — перебил Петрович, откладывая щуп и оборачиваясь. — Ты паладин?

— Да.

— Имя?

— Артур из Семи Башен.

— Артур, — повторил Петрович, смотря на него с тем конкретным вниманием, которое он уделял любому человеку, с которым ему предстоял деловой разговор. — Ты, наверное, шёл сюда с определённой задачей. Убить меня или что-то в этом роде?

— Обезвредить Тёмный Источник, освободить...

— Освободить кого?

Пауза.

— Ну... пленников, — произнёс Артур с той осторожностью, с которой произносят что-то, что кажется правильным в теории, но в данных обстоятельствах требует уточнения.

— Пленников у нас нет, — сказал Петрович. — Последних отпустили пятьдесят лет назад. У меня есть список работников, если хочешь проверить, — там сорок два гоблина в шахтах, двенадцать орков на строительстве, тролли на кухне и несколько некромантов в исследовательском отделе. Все по трудовому договору, восьмичасовой день, обеденный перерыв. Если кто-то там у тебя пропал и ты думаешь, что он здесь, — скажи имя, проверю по реестру.

Артур обдумывал это несколько секунд.

— Трудовой договор, — произнёс он.

— Форма пятая, в двух экземплярах, — подтвердил Петрович. — Заргот может показать, если надо.

— Трудовой договор с нежитью, — добавил Артур — не как вопрос, а как констатацию того, что картина мира требует серьёзного обновления.

— Нежить тоже работает, — пожал плечами Петрович. — Хотя им больше нравится, когда я их называю «работники с ненормативным биологическим статусом». Это мы ввели в прошлом месяце, после того как несколько упырей пожаловались через отдел кадров, что слово «нежить» дискриминационное. Ризалина разбирается.

Гном дожевал мясо и произнёс, обращаясь к Артуру:

— Я же говорил, что слухи преувеличены.

— Ты говорил, что слухи преувеличены в смысле его силы, — возразил Артур. — Я не думал, что это будет... вот так.

— Я думал про другое «вот так», — согласился гном, — но результат тот же.

* * *

Выход из технического подвала занял несколько минут, необходимых для того, чтобы закрыть ревизионный люк, убедиться, что котёл работает стабильно — пульсация кристаллов прекратилась, давление выровнялось, — и смыть с рук накипь и смазку при помощи ведра воды, стоявшего у двери. Сапоги надевали уже в коридоре, что было правильно с гигиенической точки зрения, поскольку позволяло оставить в техническом помещении всё, что принесла с собой канализация.

— Пойдёмте, — сказал Петрович, снимая фартук и вешая его обратно на крючок у двери кладовой. — Я как раз собирался пить чай.

— Чай, — произнесла лучница — первый раз за всё это время.

— С малиновым вареньем, — добавил Петрович. — Малина дикая, мы в прошлом месяце набрали в лесу на юго-западном склоне. Варил сам, потому что тролли немного переусердствовали с пропорциями сахара в первых двух партиях. Сейчас нормальное.

Лучница смотрела на него с тем выражением, которое у людей бывает, когда они слышат нечто настолько конкретное и обыденное, что любые заготовленные реакции оказываются неприменимы.

— Вы варите варенье, — произнесла она.

— Это важный продукт для зимнего периода, — объяснил Петрович. — Витамины, хранится долго, можно добавлять в травяной отвар. У нас зима длинная, с октября по апрель, так что заготовки — это не хобби, это производственная необходимость.

Он пошёл по коридору к лестнице, и четверо героев пошли следом — не потому что у них не было выбора, а просто потому что ни один из них не знал, что делать в ситуации, когда Тёмный Властелин приглашает тебя на чай, и попытка придумать альтернативный сценарий действий требовала больше времени, чем они сейчас имели.

* * *

Кабинет Петровича изменился по сравнению с первыми днями достаточно существенно, чтобы это было заметно любому, кто видел его тогда, и недостаточно, чтобы это заметил тот, кто видит его впервые. Бывший склад магических артефактов был расчищен, проветрен и переоборудован с той методичностью опытного строителя, который умеет работать с ограниченным пространством: у одной стены — рабочий стол с чертежами, образцами грунта в глиняных горшках и несколькими стопками пергамента; у другой — стеллаж из грубо оструганных досок, на котором в определённом порядке стояли папки с документами, несколько книг из архива Цитадели и инструменты, которые в данный момент не требовались; у окна — тот деревянный обрубок, служивший стулом, и низкий деревянный ящик вместо стола перед ним.

На этом ящике стоял чайник. Настоящий, глиняный, со свистком, который Хруг сделал по специальному заказу — Петрович объяснил принцип, Хруг реализовал с кузнечным педантизмом и спросил, правильно ли он понял, что это не оружие, а просто инструмент для определения температуры воды, и Петрович ответил, что именно так, хотя при желании, конечно, можно использовать и как оружие, особенно если заполнить кипятком. Рядом с чайником стояли четыре кружки, которых раньше было только две, — Петрович принёс ещё две из кухни, пока гости снимали сапоги в коридоре.

И банка варенья. Стеклянная — именно стеклянная, поскольку за три недели после разговора с Дорианом, где он упомянул вопрос стеклодувов, Хруг нашёл в городском архиве Цитадели упоминание о том, что в восточном крыле когда-то работала мастерская стеклодувов, и при расчистке соответствующего помещения обнаружил не только исправную стеклодувную трубку, но и одного из гоблинов, который, как выяснилось, помнил технику работы, поскольку его дед был стеклодувом. Первые три банки вышли кривые и с пузырьками, четвёртая уже была вполне приличная, и именно в неё Петрович закатал малиновое варенье.

Герои разместились кто как — Артур на краю стеллажа, который при его весе в латах предусмотрительно скрипнул, но выдержал; маг на ящике у стены; гном прямо на полу с тем видом человека, который и дома предпочитает сидеть на полу; лучница у окна, оперевшись на подоконник.

Петрович разлил чай.

— Варенье кладите сами, — сказал он, придвигая банку к середине ящика. — Ложка там, металлическая. Сахара нет, но с малиновым вареньем и не нужно.

Гном немедленно взял ложку и сказал деловито:

— Хорошее варенье.

— Спасибо.

— Нет, серьёзно, — гном попробовал ещё раз. — У нас в горах такого не делают, там в основном черника. Малина мягче.

— Ягода была хорошая в этом году, — согласился Петрович. — Мы выяснили, что на юго-западном склоне растёт дикая малина — некромант обнаружил, когда ходил за перегноем. Теперь думаем, нельзя ли её окультурить, пересадить в купол. Климат под куполом теплее, там должна расти.

Маг поднял взгляд от кружки.

— Купол — это магический? Стационарный?

— Да, над осушенным болотом. Эйтор делал. Ты магию земли знаешь?

— Немного.

— Эйтор разработал интересную конструкцию с регулируемыми периметральными узлами, — сказал Петрович. — Если хочешь, после чая покажу — у меня есть схема. Он сам придумал, я только поставил задачу.

Маг смотрел на него с уже знакомым выражением — тем, которое у него появилось у котла, когда речь зашла о трактате Велариуса.

— Вы говорите о вашем маге земли как о разработчике, — произнёс он медленно.

— Он и есть разработчик, — сказал Петрович. — Я поставил задачу, он нашёл решение. Это правильная организация работы — специалист должен находить технические решения в своей области, а не просто выполнять инструкции. Иначе теряется квалификация и инициатива.

— У нас в Ордене, — сказал маг, и в его голосе что-то изменилось, — маги выполняют задания, которые ставит Архимаг. Разработка решений — это прерогатива Совета.

— И как, эффективно работает?

Пауза.

— Не всегда, — признал маг.

— Ага, — кивнул Петрович с тем видом человека, который и так знал ответ, но предпочёл дать собеседнику его произнести самостоятельно.

Артур, молчавший с момента, как сел на стеллаж, поставил кружку и произнёс:

— Нас прислали, чтобы уничтожить источник Тёмной Силы, питающий Цитадель. По данным Ордена, именно этот источник является угрозой для соседних королевств.

— Источник, — повторил Петрович. — Это, скорее всего, про центральный эфирный аккумулятор в нижнем ярусе. Он действительно питает Цитадель — и котёл отопления, и защитные контуры стен, и освещение. Если его уничтожить, зимой здесь будет холоднее двадцати градусов ниже нуля, отопление не работает. Погибнут живые работники. Шарик, скорее всего, тоже, у него и без того проблемы с терморегуляцией.

— Шарик — это ваш трёхголовый пёс? — уточнила лучница.

— Да. Официально — Цербер, страж преисподней. Но Шарик удобнее. Он сейчас в период восстановления, я ему недавно шерсть вычесал и раны обработал. Если прийти без предупреждения — он нервничает, но в целом уже значительно спокойнее, чем три недели назад.

— Вы... вычесали Цербера, — произнёс Артур.

— Его семьдесят лет никто не кормил нормально, — сказал Петрович. — Там кожные заболевания, истощение, и он, конечно, злой был. Как любой голодный и запущенный пёс. Поел нормально, приоделся — в смысле, шерсть в порядок привели, — и стал гораздо вежливее. Логично, в общем.

Артур смотрел на него долгим взглядом, в котором происходило нечто, требующее значительного времени на завершение.

— Наш Архимаг, — произнёс маг, с видом человека, который всё взвешивает на внутренних весах, — считает, что главная угроза Цитадели Теней — это некромантические ритуалы, которые проводятся здесь и которые создают возмущения в эфирном поле на расстоянии до ста километров.

— Это правда, — согласился Петрович. — Я говорил с Костлявым по этому поводу. Он занимается систематизацией ритуальной практики, чтобы минимизировать возмущения. Там отчасти проблема в том, что ритуалы проводились без учёта взаимного влияния — одновременно в нескольких точках, что давало кратное усиление возмущений. Сейчас вводим расписание, чтобы ритуалы не накладывались по времени.

— Расписание некромантических ритуалов, — произнёс маг.

— Как в театре, — согласился Петрович. — Три сеанса в день, с интервалом. Возмущения снижаются примерно в четыре раза, по расчётам Эйтора. Если ты разбираешься в эфирных потоках — можешь сам проверить расчёты, документация есть.

Маг смотрел на него. Потом посмотрел на свою кружку. Потом снова на Петровича.

— Вы лучше разбираетесь в теории эфира, чем наш Архимаг, — произнёс он наконец — не как обвинение и не как комплимент, а как заключение по итогам сопоставления фактов.

— Я не уверен насчёт «лучше», — сказал Петрович, — но у меня есть работающий котёл и осушенное болото. Это определённый аргумент в пользу прикладного подхода.

* * *

Герои уходили примерно через час — в сапогах, с кружками, из которых допили чай уже стоя у двери, с горшком малинового варенья, который Петрович сунул гному, поскольку тот ел его с наибольшим энтузиазмом, и с выражениями лиц, по которым трудно было сказать что-то определённое, кроме того, что они пришли с одной задачей, а уходят с совершенно другим набором информации и вопросов.

— Вы не будете нас останавливать? — спросил Артур уже у двери.

— Зачем? — удивился Петрович. — Вы ничего плохого не сделали. Натоптали немного — но это дело поправимое, коридор помоют. Дыру в стене надо заделать, но это наша работа, не ваша.

— Мы пришли вас убить.

— Ага. Не вышло, потому что котёл важнее, — сказал Петрович с тем спокойствием человека, изложившего совершенно очевидную логику. — В следующий раз, если придёте, лучше через ворота. Там сейчас ворота нормально работают, Хруг петли в прошлом месяце заменил. И сообщите заранее — тролли могут приготовить нормальный обед, а не только чай с вареньем.

— Вы приглашаете нас прийти снова, — произнесла лучница.

— Если будет разговор по существу — почему нет, — ответил Петрович. — Ваш маг разбирается в эфирных потоках, это полезно. Если ему интересно посмотреть на купол и поговорить с Эйтором — это рабочий разговор, а не война. Войны мне сейчас не надо, у меня огород не засеян, котёл требует промывки и в восточном крыле несущие конструкции требуют оценки — там трещины по третьему поясу кладки, надо понять, структурные они или нет.

Артур посмотрел на него последний раз с тем выражением, с которым за этот час смотрел несколько раз — как на нечто, что не вписывается ни в одну из имеющихся категорий.

— Вы очень странный Тёмный Владыка, — сказал он.

— Мне уже говорили, — ответил Петрович. — Посол Дориан примерно так и сформулировал. Идите уже, темнеет рано, а у вас, судя по дороге, часа четыре езды.

Они ушли. Петрович постоял у двери, прислушиваясь к звукам уходящих шагов, потом вернулся к столу, убрал лишние кружки, вернул банку варенья на стеллаж — она была ещё больше чем наполовину полна, что было хорошо, — и взял лист пергамента с сегодняшним списком задач.

Напротив пункта «котёл отопления — проверить состояние, устранить пульсацию кристаллов» стояла его собственная галочка — он поставил её ещё внизу, когда заканчивал работу, потому что привычка отмечать выполненные задачи была из тех, от которых не избавляешься никогда.

Он добавил новый пункт: «Вентиляционное отверстие западной стены технического подвала — заделать. Хруг, до пятницы».

И ещё один, чуть ниже, обведённый в рамку — его привычка для задач, требующих обдумывания: «Маг из Светлого Ордена — возможность сотрудничества? Эйтор + эфирная теория. Поговорить с Костлявым».

Потом, немного подумав, дописал после рамки маленькими буквами: «Принести нормальные стулья. Гость на полу — это некультурно».

За окном наступал вечер над Тёмными Землями — тот самый, который отличался от местного дня главным образом тем, что тучи становились немного гуще и температура падала ещё на несколько градусов, что при наличии работающего котла отопления стало значительно менее критичным, чем месяц назад. Из кухни тянуло ужином — кто-то из троллей экспериментировал с диким луком и грибами из ночного леса, и результат пах обнадёживающе. Из бухгалтерии напротив — тихий скрип пера: Костлявый работал над ежемесячным отчётом.

Петрович налил себе ещё чаю из остывшего чайника, добавил варенья больше, чем следовало, поскольку никто не смотрел, и вернулся к чертежам.

До посевного сезона оставалось семь недель. Семена «Раннего Эльтара» пока не пришли, но Дориан обещал ответ на следующей неделе. Котёл работал. Несущие конструкции восточного крыла требовали оценки. Стулья для кабинета — отдельная задача.

В общем, дел хватало.

Глава 10. Реформа образования

Форма 2-НДФЛ косвенно стала причиной открытия вечерней школы Цитадели Теней, хотя сам Петрович сформулировал бы это иначе — он бы сказал, что причиной стало то утро, когда он попросил орка-строителя отмерить три метра досок, и тот в течение последующих пяти минут произвёл с рулеткой такой набор операций, который свидетельствовал о полном непонимании не только метрической системы, но и самой концепции измерения длины как таковой.

Это само по себе было бы просто рабочей неприятностью — обычное дело на стройке, где не все работники одинаково подготовлены теоретически. Но потом выяснилось, что орк не один такой, а их там примерно треть, и они все примерно так же понимают измерение длины. А потом обнаружилось, что ещё треть не умеет читать вообще, то есть инструкции по технике безопасности, которые Петрович потратил несколько дней на составление и велел вывесить на всех производственных участках, ими воспринимались исключительно как декоративный элемент, а не как документ с практическим содержанием. А потом пришла форма 2-НДФЛ, и несколько орков пришли к нему с вопросом, где написать своё имя, держа при этом форму вверх ногами и, по всей видимости, не замечая этого факта.

Петрович в тот день после ужина сел в кресло в кабинете — кресло наконец появилось, Хруг сделал по его эскизу из дерева, которое начало поступать по торговому соглашению с Эльтарионом, первые партии дошли три недели назад, и теперь у нескольких рабочих мест в Цитадели появилась нормальная мебель, — взял лист пергамента и написал в верхней части крупными буквами: «Состояние образовательного уровня персонала». Потом сидел и думал минут двадцать, периодически делая записи, и к концу этих двадцати минут у него была полная ясность в двух вопросах: во-первых, ситуация катастрофическая, во-вторых, это объясняет примерно треть тех случаев, когда он давал совершенно чёткую, казалось бы, инструкцию, а получал в результате нечто принципиально иное.

Мысль, которая пришла ему в голову следом за этим, была не новой — он с ней уже встречался в своей прошлой жизни, в одной из инструкций по управлению персоналом, которую в какой-то момент дали ему почитать на производственном совещании: «Работник, не понимающий задачи, не является виноватым. Виноват тот, кто не убедился, что задача понята правильно». Это была неудобная правда, которую он на протяжении всей карьеры признавал теоретически, но регулярно нарушал практически, поскольку в условиях советского строительства было значительно быстрее выдать инструкцию и орать на исполнителя, чем предварительно удостовериться, что тот в состоянии её воспринять.

Здесь, в Цитадели, орать было бессмысленно по нескольким причинам: во-первых, потому что он уже ввёл штраф за нецензурную брань и был бы непоследователен, нарушая собственный же указ; во-вторых, потому что орки на ор не реагировали принципиально — они воспринимали его как сигнал «Повелитель чем-то недоволен», но не как сигнал «нужно понять, что именно пошло не так»; и в-третьих, потому что накричать можно один раз, а объяснить правильно работает дольше.

Значит, нужно объяснять. Нужно создать условия, при которых объяснение стало бы систематическим, а не ситуативным. Значит, нужна школа.

Он написал в конце листа: «Вечерняя школа. Начать обсуждение с Костлявым», подчеркнул, поставил звёздочку и убрал лист на стол. На следующее утро вопрос был поднят официально.

* * *

— Школа, — произнёс Костлявый, и в этом слове прозвучала тщательно скрываемая паника человека, который слышит новое задание раньше, чем успел разобраться с предыдущим. За последние полтора месяца таких заданий накопилось достаточно, чтобы у лича с полуторатысячелетним стажем появились первые признаки рабочего стресса, что само по себе было медицински интересным явлением применительно к нежити. — Вы хотите открыть школу.

— Вечернюю, — уточнил Петрович. — Чтобы люди приходили после рабочего дня. Два часа в день, три раза в неделю. Базовая программа: грамота, счёт, геометрия, основы техники безопасности. Посещение обязательное для всех работников Цитадели — живых и достаточно разумных из нежити.

— Достаточно разумных из нежити, — повторил Костлявый медленно, явно примеряя это определение к конкретным существам, которых он знал лично.

— Упыри, скелеты-командиры, зомби с нормальными когнитивными функциями, — перечислил Петрович. — Тех, кто только ходит и смотрит — не надо, там учёба результата не даст. Но те, кто может воспринимать устную речь и выполнять составные инструкции — они справятся.

— Кто будет учить? — спросил Костлявый.

— Вот об этом я хотел поговорить, — сказал Петрович, и в его голосе появилась та интонация, которая у него обычно предшествовала предложению, которое собеседник воспримет с удивлением.

Костлявый ждал.

— Математику будешь вести ты.

Пауза.

— Я, — произнёс Костлявый.

— У тебя полторы тысячи лет практики в некромантике, которая в значительной части базируется на строгих числовых расчётах, — сказал Петрович. — Ты считаешь в уме быстрее большинства существ в этой Цитадели, я видел это по тому, как ты работаешь с бюджетными таблицами. Это математика, Костлявый. Тебе только нужно объяснять её попроще, без некромантической терминологии, и желательно не пугать учеников видом.

— Не пугать видом, — повторил Костлявый тоном человека, которому предложили не дышать.

— Накидку потемнее, капюшон пониже, — предложил Петрович. — И не светить глазницами без необходимости. Когда ты не светишь — это почти нормально выглядит.

Костлявый помолчал.

— Я никогда не преподавал, — произнёс он наконец.

— Зато ты никогда не делал много чего из того, что делаешь сейчас, — заметил Петрович. — Бухгалтерский учёт, торговые договоры, расписание ритуалов. Справляешься.

— Справляюсь, — согласился Костлявый с выражением человека, для которого это согласие далось определённым внутренним усилием. — Хорошо. Математика. Что ещё?

— Этику и право — суккубы. Ризалина справится, у неё с этим хорошо.

— Суккубы будут вести этику, — произнёс Костлявый с той интонацией, в которой ирония и логика боролись друг с другом и пришли к ничьей. — Это... неожиданный выбор.

— Этика — это понимание норм взаимодействия между существами, — сказал Петрович. — Ризалина лучше большинства разбирается в том, что именно существа хотят, чего боятся и как выстраивают отношения. Это не теория — это практика, которую она переводит в систему. Именно то, что нужно.

— А право?

— Право — это те самые нормы, которые мы уже ввели. Трудовой кодекс, форма 2-НДФЛ, штрафная система. Это и есть законодательство Цитадели. Объяснять его должен кто-то, кто понимает, зачем оно нужно, а не просто перечисляет пункты.

— Труд я беру на себя, — добавил Петрович, и в его голосе прозвучало нечто, что не вполне подходило под категорию «обязанность», но было к ней близко — что-то среднее между профессиональным долгом и удовольствием. — Плотницкое дело, основы кладки, работа с инструментом. Буду вести сам.

Костлявый смотрел на него.

— Тёмный Повелитель будет вести уроки труда, — произнёс он.

— Тёмный Повелитель с сорокасемилетним строительным стажем будет вести уроки труда, — поправил Петрович. — Это разные вещи. И ещё нам нужен кто-то для грамоты и чтения. У нас есть кто-то, кто читает хорошо и умеет это объяснить?

Костлявый задумался.

— Есть один зомби, — произнёс он осторожно, — которого при жизни звали Пирин, и который был писцом в каком-то королевстве лет двести назад. Он сохранил достаточно когнитивных функций, чтобы... в общем, он иногда сидит в архиве и читает старые свитки. Он хорошо читает.

— Зомби-писец, — сказал Петрович. — Отлично. Пусть ведёт грамоту. Поговори с ним, объясни ситуацию. Если согласится — составим расписание.

Костлявый сделал пометку в хронике, потом ещё одну, потом поднял взгляд и произнёс с тем особым выражением, которое у него появлялось, когда он пытался оценить масштаб предстоящего предприятия и у него не совсем получалось:

— Повелитель, а где это всё будет происходить?

* * *

Помещение нашлось там, где Петрович его и предполагал найти, — в восточном крыле, которое он несколько месяцев назад пометил как «требует оценки несущих конструкций, трещины по третьему поясу кладки». Несущие конструкции оценили, трещины оказались не структурными, а усадочными — здание просто давало, как он и предполагал, вполне ожидаемую осадку на своём двухтысячелетнем фундаменте, — и восточное крыло было включено в план ремонтных работ с пометкой «очередь четвёртая», что означало «после всего остального срочного».

Но один из залов восточного крыла при расчистке обнаружил неожиданный потенциал: это было прямоугольное помещение примерно двенадцать на восемь метров, с потолком высотой метра четыре — исключительно для Цитадели, где большинство помещений имели либо слишком низкие, либо уходящие в темноту своды, — с тремя большими проёмами в южной стене, которые некогда были окнами, а теперь были заложены камнем, видимо, из соображений, связанных с концепцией «максимальной мрачности», которой придерживался прежний архитектурный заказчик в лице тогдашнего Малагора. Петрович распорядился оконные проёмы раскрыть — маги земли справились за полдня, аккуратно убрав позднейшую кладку, — и помещение немедленно стало значительно приятнее в смысле освещения, хотя «приятнее» в условиях постоянно затянутого тучами неба Тёмных Земель оставалось понятием относительным.

Мебель сделал Хруг со своими подмастерьями за три дня, работая с той основательностью, которая у кузнецов проявляется даже в работе с деревом: столы были ровные, скамьи устойчивые, а доска для записей — широкая, из нескольких склеенных тёмной смолой досок, покрытая известковой побелкой, которая при написании углём давала достаточно контрастный результат. Несколько светильников на стенах добавляли освещение, хотя Петрович уже обдумывал, как организовать нормальное масляное освещение с отражателями — идея была, инструментов пока не хватало.

Учебных принадлежностей было мало, но достаточно для начала: куски угля для письма, которые при необходимости можно было сделать в любом количестве, пергамент — дорогой, поэтому первое время в качестве рабочих тетрадей решили использовать гладкие деревянные дощечки с тонким слоем воска, на которых можно писать, а потом стирать и писать снова. Эту идею Петрович вспомнил из какой-то книги по истории педагогики, которую когда-то листал на полке у коллеги, — восковые дощечки использовались ещё в античности, и то, что было достаточно хорошо для Древнего Рима, было достаточно хорошо для Цитадели Теней.

— Красиво получилось, — произнёс Хруг, осматривая готовый класс с видом мастера, оценивающего собственную работу. — Строгий такой, казённый. Напоминает кузницу, только без горна.

— Горн тоже потом поставим, — сказал Петрович, — для уроков труда. Будем делать простые кованые изделия — петли, скобы, крепёж. Это и учёба, и практическая польза одновременно.

— А столярка?

— Столярный верстак у восточной стены, — Петрович показал на место, где его ещё не было, но где он планировал его поставить. — На следующей неделе. Сначала школу запустим, потом верстак доделаем.

Хруг кивнул с видом человека, у которого уже есть мысли насчёт верстака, и они хорошие.

* * *

Объявление о вечерней школе вышло в виде письменного уведомления, вывешенного у входа в столовую, где его видели все, кто приходил на завтрак, — место, специально выбранное Петровичем как наиболее проходное в Цитадели, поскольку столовая после кулинарной реформы стала единственным местом, куда приходили абсолютно все. Уведомление было составлено кратко, конкретно и содержало три пункта: что, когда и почему обязательно.

Третий пункт вызвал наибольшее обсуждение.

— «Посещение обязательное», — прочитал Ургаш, стоя перед уведомлением с видом человека, читающего медицинский диагноз. — Это значит нельзя не ходить?

— Именно это это значит, — подтвердил Петрович, проходивший мимо с очередным чертежом под мышкой.

— Но... зачем? — произнёс Ургаш с той искренней озадаченностью, которая бывает у людей, которым объясняют что-то очевидное с точки зрения объясняющего, но совершенно непонятное с точки зрения объясняемого. — Мы и так работаем.

— Ты умеешь читать? — спросил Петрович.

— Немного, — сказал Ургаш после паузы, длина которой говорила о том, что «немного» — это оптимистичная оценка.

— Таблицу умножения знаешь?

Пауза ещё длиннее.

— До трёх знаю, — признал Ургаш с видом человека, который ожидает, что это сейчас будет использовано против него.

— Тогда тебе нужна школа, — сказал Петрович. — И не потому что я так хочу, а потому что ты начальник смены. Начальник смены должен уметь читать инструкции, считать нормо-часы и заполнять форму 2-НДФЛ без посторонней помощи. Если не умеешь — ошибаешься, если ошибаешься — это мои проблемы и твои проблемы одновременно.

Ургаш думал несколько секунд.

— А если я буду ходить, — произнёс он, — у меня будет... аттестат?

Это слово Ургаш произнёс с такой интонацией, которая говорила о том, что он где-то его слышал в контексте, заставившем воспринимать его как нечто ценное, хотя точный смысл оставался для него несколько туманным.

— Будет, — подтвердил Петрович, которому аттестат в этом контексте был очень кстати, потому что он как раз думал о том, чем мотивировать тех, кого голое «обязательно» не убеждает. — По итогам обучения — документ установленного образца, подписанный Повелителем, подтверждающий, что ты прошёл базовую образовательную программу Цитадели Теней.

— Подписанный Повелителем, — повторил Ургаш с нарастающим вниманием.

— Лично мной, — подтвердил Петрович. — С печатью.

Ургаш смотрел на него ещё секунду, потом кивнул с видом человека, принявшего решение.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду ходить. И скажу ребятам.

Петрович пошёл дальше по коридору, но не настолько быстро, чтобы не услышать, как Ургаш уже разворачивается к стоявшей неподалёку группе орков и говорит им тоном, который явно не предполагает возражений: «Там школа, подписанный Повелителем аттестат дают, идём».

* * *

Первое занятие открылось в понедельник вечером — понятие «понедельник» было введено одновременно со школой, поскольку выяснилось, что без названий дней недели расписание превращается в набор чисел, которые работники регулярно путали, — и на него пришли сорок три существа: двадцать один орк, двенадцать гоблинов, пятеро упырей, двое скелетов-командиров и трое зомби, включая Пирина, который пришёл с двух сторон сразу — как учитель и как дополнительный ученик по предметам, которые он не вёл сам.

Зал на первом занятии выглядел так, как выглядит любой учебный зал на первом занятии любого учебного заведения, где предварительный отбор контингента не производился: примерно треть сидела с видом людей, готовых работать; другая треть сидела с видом людей, которые пришли, потому что деваться некуда; и последняя треть сидела с видом людей, которые ещё не определились, куда они попали и что с этим делать. Скелеты-командиры занимали места у стены с той деревянной невозмутимостью, которая у скелетов является константой, — они не демонстрировали ни интереса, ни сопротивления, просто ждали, что будет дальше.

Петрович встал у доски, взял кусок угля и написал крупными буквами: «ШКОЛА».

— Это называется школа, — сказал он. — Здесь учатся. Учёба — это когда вы узнаёте что-то, чего раньше не знали, и это позволяет вам работать лучше. Лучше — это значит быстрее, точнее и без переделок. Переделки — это потеря времени, а время, как вы уже знаете по трудовому кодексу, имеет экономическую ценность.

Он сделал паузу и посмотрел на аудиторию.

— Вопросы есть? — спросил он.

Несколько секунд тишины. Потом один из орков поднял руку с той неуверенностью человека, не привыкшего к такому жесту как коммуникативному инструменту.

— Можно?

— Да.

— А вы будете орать, если мы что-то не так сделаем?

— Нет, — сказал Петрович. — Если что-то не так — объясню заново. Ором ума не прибавишь, и это не мои слова, это физиология. Ещё вопросы?

— А это правда, что Заргот будет математику вести? — спросил другой орк.

— Правда.

Короткая пауза, в течение которой, судя по переглядываниям, аудитория обменивалась мнениями невербально.

— Он страшный, — произнёс орк.

— Это субъективная оценка, — сказал Петрович. — С объективной точки зрения он опытный специалист по числовым расчётам. Когда он объясняет — слушайте, а не смотрите. Ещё?

— А путёвка в санаторий на Чёрные Озёра — это правда? — спросил кто-то из задних рядов.

Петрович взял паузу ровно на столько, сколько понадобилось, чтобы взять под контроль выражение лица, — поскольку Чёрные Озёра упоминались в разговоре, который он три недели назад имел с Костлявым, в котором лич рассказывал о некоем месте к югу от Тёмных Земель, где тёплые серные источники, никаких военных операций последние сто лет и относительно спокойно, — и произнёс:

— Для тех, кто пройдёт полный курс с хорошими результатами — рассмотрим возможность организованного выезда на Чёрные Озёра. Это не обещание, это перспектива. Сначала учитесь.

Уровень внимания в зале немедленно вырос процентов на тридцать. Петрович отметил это и сделал мысленную пометку: «Чёрные Озёра — выяснить логистику, обсудить с Костлявым».

* * *

Первые три занятия были ознакомительными и, по сути, являлись скорее диагностикой, чем обучением: Петрович давал простые задания — написать своё имя, посчитать до десяти, измерить длину доски — и смотрел на результаты. Результаты были ожидаемые в том смысле, что подтверждали исходный диагноз, но интересные в том смысле, что картина оказалась неоднородной.

Орки, как группа, действительно имели наибольшие проблемы с грамотой и счётом — большинство читали по слогам, если читали вообще, и арифметику знали в лучшем случае до сложения и вычитания однозначных чисел. Зато у них оказалась хорошая пространственная ориентация: задание «начертить план помещения, в котором вы сейчас находитесь, в произвольном масштабе» несколько орков выполнили вполне прилично, а один, молодой, по имени Горг, сделал это с такой точностью пропорций, что Петрович, посмотрев на его рисунок, подумал, что при правильной подготовке из него мог бы выйти неплохой геодезист.

Гоблины были разными. Часть из них читала хорошо — видимо, в деревнях, откуда их захватили, грамота была распространена. Но самым неожиданным было другое: несколько гоблинов из шахтной бригады, которых Петрович включил в класс как людей, «работающих с пространственными задачами по профессии», продемонстрировали поразительный результат на задаче про геометрию. Задача была простая — разделить прямоугольник на равные части тремя способами — но один гоблин, узкий, с вечно прищуренным правым глазом, по имени Нишк, не только сделал три способа, но и пятым способом, которого Петрович не просил, и это пятый способ при ближайшем рассмотрении оказался методом, который в его прошлой жизни применялся в строительной геодезии для разбивки фундаментов сложной формы.

— Ты где это видел? — спросил Петрович, рассматривая рисунок Нишка.

— Нигде, — ответил Нишк. — Сам придумал. Сейчас.

Петрович посмотрел на него внимательнее.

— Ты в шахтах работаешь?

— Да.

— Сколько?

— Тринадцать лет.

— Что именно делаешь?

— Разбиваю штреки, — сказал Нишк с той деловитостью человека, описывающего обычную работу. — Планирую, куда копать дальше, чтобы не пересечься с другим штреком и не обрушить свод. Это на глаз надо делать, потому что никаких схем нет, я всё в голове держу.

Петрович смотрел на него ещё секунду, потом обернулся и сделал пометку на листе у доски, который служил ему черновиком: «Нишк — геодезия и логистика, приоритет».

— Схемы будут, — сказал он Нишку. — Я тебя научу их делать. Это называется маркшейдерское дело. Это серьёзная профессия.

— Звучит непонятно, — произнёс Нишк.

— Зато нужная, — сказал Петрович. — Маркшейдер — это человек, который знает, где в земле находится всё, что в ней есть. Без маркшейдера шахта — это случайные ямы, а с маркшейдером — это система. Понимаешь разницу?

Нишк, судя по выражению его прищуренного лица, разницу понимал очень хорошо — с той профессиональной интуицией специалиста, который всю жизнь делал что-то правильно без теоретической базы и теперь получил объяснение, почему это работает.

— Понимаю, — сказал он.

* * *

Урок математики с Костлявым случился в среду вечером и был, по отзывам нескольких учеников, собранным Петровичем на следующий день в рамках неофициального мониторинга, «странным, но на удивление понятным».

Костлявый пришёл в аудиторию с капюшоном, надвинутым максимально низко, и с видом человека, которому предстоит публичное выступление впервые за несколько сотен лет, — что, строго говоря, примерно так и было, поскольку последний раз, когда он что-то объяснял больше чем одному существу одновременно, это был инструктаж армии нежити перед каким-то сражением семидесятилетней давности, что с педагогической точки зрения отличалось от школьного урока по нескольким принципиальным критериям.

— Добрый вечер, — произнёс он, и голос его прозвучал тем особым гробовым тоном, который у лича был нейтральным, но у большинства аудитории вызвал рефлекторное желание сидеть тихо. — Я Заргот Вечный, верховный лич Цитадели Теней. Сегодня мы начинаем математику.

Он взял кусок угля. Написал на доске: «1+1=?»

— Сколько? — спросил он.

— Два, — сказал кто-то из передних рядов.

— Правильно, — произнёс Костлявый с такой интонацией, словно подтверждение этого факта являлось событием определённого масштаба. — Именно. А теперь вопрос посложнее.

Он написал: «Если у вас есть семь упырей в первой крипте и девять скелетов во второй, и вам нужно отправить ровно половину в дозор, сколько единиц нежити отправится?»

Аудитория молчала несколько секунд. Потом один из орков произнёс:

— Восемь?

— Почему восемь?

— Ну... семь плюс девять — шестнадцать. Половина шестнадцати — восемь.

— Правильно, — произнёс Костлявый, и в этом «правильно» прозвучало нечто, что можно было бы назвать удовлетворением, если бы лич раньше демонстрировал что-нибудь похожее. — Но вопрос не только в числе. Вопрос в том, кого именно: восемь упырей, восемь скелетов, или четырёх упырей и четырёх скелетов? Это стратегическое решение, которое требует уже не арифметики, а логики.

Аудитория немедленно оживилась — потому что стратегические решения орки понимали инстинктивно, это был их профессиональный контекст, и математика в таком изложении неожиданно обрела практический смысл, которого в абстрактных цифрах они не видели.

Петрович, заглянувший в класс через четверть часа после начала, обнаружил Костлявого у доски с несколькими числами и задачей про распределение ресурсов между тремя крыльями Цитадели и аудиторию, активно эту задачу обсуждавшую. Он тихо прикрыл дверь и пошёл дальше, отметив в голове: «Костлявый справляется».

* * *

Урок Ризалины был организован принципиально иначе — не потому что она решила нарушить педагогическую традицию, а просто потому что её метод работы с людьми никогда не предполагал монологов: она задавала вопросы. Много вопросов, точных и неудобных, на которые невозможно было не ответить, поскольку каждый следующий вопрос логически вытекал из предыдущего.

Этика началась с вопроса: «Почему нельзя бить коллегу по голове, если он тебя раздражает?»

— Потому что больно, — сказал один из орков.

— Кому больно?

— Ему.

— А тебе что с того?

Пауза.

— Ну... — произнёс орк, — ему больно, и он не может работать.

— Значит, — произнесла Ризалина спокойно, — причина, по которой нельзя бить коллегу, — это не то, что ему больно, а то, что он не сможет работать и производительность упадёт?

— Ну да.

— Хорошо, — сказала Ризалина. — Это называется утилитарная этика. Теперь другой вопрос: если бы он всё равно мог работать после того, как ты его ударил, тогда можно?

Орк думал достаточно долго, чтобы это было заметно. Потом произнёс:

— Нет... наверное.

— Почему нет?

— Потому что... — орк явно формулировал что-то впервые, — потому что тогда он меня тоже ударит. Или других будет бить, глядя на меня.

— Это называется взаимность и социальные нормы, — сказала Ризалина. — Правило, по которому ты действуешь, должно работать для всех. Если ты можешь бить, когда раздражён, — то и тебя можно. Ты хочешь жить в месте, где это правило действует?

— Нет, — сказал орк.

— Вот это и есть этика, — сказала Ризалина просто.

Петрович, которому Ризалина потом пересказала этот диалог — не для отчёта, а просто за чаем, что само по себе говорило о том, что в Цитадели начала формироваться некая коллегиальная культура, — выслушал и сказал:

— Хорошо. Именно так и нужно.

— Они думают, — сказала Ризалина с видом человека, которого это удивило приятно.

— Они всегда думали, — ответил Петрович. — Просто никто не спрашивал.

* * *

Урок труда в первый раз едва не закончился катастрофой, но не в строительном, а в педагогическом смысле. Петрович пришёл с набором инструментов, досками и планом занятия, в котором предполагалось сделать простую деревянную полку — пять элементов, шесть гвоздей, никаких сложных соединений, — и обнаружил, что большинство учеников смотрят на инструменты с тем взглядом, который у него автоматически означал «первый раз в руках».

Это само по себе было нормально. Проблема возникла, когда он попросил орка по имени Тург взять рубанок и пройти им по доске — «вот так, вдоль волокна, с нажимом, но без рывков», — и Тург взял рубанок с такой силой, с какой берут оружие для немедленного применения по назначению, и прошёлся им по доске с таким усилием, что снял слой дерева раза в три толще предполагаемого, а потом, не снижая темпа, прошёлся ещё раз, и ещё, и к концу третьего прохода от доски осталось что-то напоминавшее стружку.

— Стоп, — сказал Петрович, забирая рубанок. — Стоп. Смотри.

Он взял новую доску, встал рядом с верстаком и показал: вот так держать рубанок — не сжимая, а направляя; вот так двигать — плавно, с постоянным нажимом, не рывком; вот такой слой за один проход — тонкий, равномерный, вот эта светлая стружка — это правильно, а вот эта толстая тёмная — это слишком много.

Тург смотрел, потом попробовал снова. Получилось немного лучше. Потом ещё раз — ещё немного лучше. На четвёртый раз доска осталась целой и ровной, и Тург посмотрел на неё с тем выражением, которое у людей бывает, когда первый раз в жизни что-то получается руками так, как задумано.

— Вот, — сказал Петрович.

— Это сложнее, чем казалось, — произнёс Тург.

— Всё сложнее, чем кажется, пока не научишься, — сказал Петрович. — После того как научишься — становится проще, чем казалось. Это и есть смысл учёбы.

К концу первого урока труда из двадцати учеников восемь сделали полки, из которых три держались уверенно, три держались с оговорками и две рассыпались при попытке поставить на них что-нибудь тяжелее собственного веса. Петрович это расценил как хороший результат для первого занятия и сообщил об этом аудитории, что было встречено с нескрываемым удивлением — большинство из них ожидали разбора ошибок, а не констатации успехов.

— Три нормальных полки из двадцати учеников за первое занятие, — сказал он. — Через месяц будет пятнадцать. Через три месяца — все двадцать делают нормально.

Горг, тот самый орк с хорошей пространственной ориентацией, поднял руку.

— А если мы научимся делать полки — нам разрешат делать что-нибудь сложнее?

— Двери, — сказал Петрович немедленно. — Нам нужны двери. В восточном крыле дверные проёмы есть, дверей во многих нет. Если будете делать нормально — начнём с дверей.

— Двери сложнее полок?

— Значительно. Но принцип тот же.

Горг кивнул с тем видом человека, у которого появилась конкретная цель, которая ему нравится.

* * *

Зомби Пирин оказался учителем грамоты неожиданно хорошим, что Петрович объяснял тем, что тот начал с нуля — с самого базового вопроса, который большинство грамотных людей даже не формулируют, настолько он кажется им само собой разумеющимся.

Первое занятие по грамоте открылось словами:

— Письмо — это способ сохранить мысль, когда тебя нет рядом, чтобы её произнести.

Аудитория несколько секунд думала над этим.

— То есть, — медленно произнёс один из гоблинов, — если я напишу, как правильно рубить штрек в мягкой породе, это можно прочитать, когда меня не будет рядом?

— Именно, — сказал Пирин.

— И через пятьдесят лет?

— Через тысячу, если бумага хорошая, — подтвердил зомби с тем флегматизмом очевидца, проверившего это на личном опыте.

Гоблин смотрел на доску другим взглядом.

Когда Петрович это услышал, он подумал, что Пирин за этими двумя фразами сделал то, что он сам собирался объяснять несколько занятий подряд — объяснил практическую ценность грамоты через конкретный пример из реальной жизни слушателя. Это был педагогический инстинкт, который ни в каком учебнике не пишут, — он либо есть, либо нет.

Пирину он это сказал. Зомби воспринял комплимент с той осторожностью, с которой принимают похвалу существа, отвыкшие от неё за несколько веков.

* * *

К концу второго месяца Цитадель Теней изменилась не внешне — снаружи она по-прежнему выглядела как тёмная крепость с острыми башнями на фоне серого неба, хотя чиненые ворота, три рабочих окна в восточном крыле и отсутствие характерного запаха серы у западной стены несколько нарушали классический образ, — а внутри, в ритме и звуке.

Вечерами из комнаты в восточном крыле доносился голос Пирина, терпеливо проговаривающего буквы, и хоровые ответы аудитории, которые у орков звучали как строевое пение, что само по себе было довольно впечатляюще. Из мастерской при уроках труда — стук молотков и иногда звук рассыпающейся конструкции, который неизменно сопровождался смехом, потому что Петрович с самого начала установил правило: если что-то рассыпается — это не позор, это повод понять, почему, и сделать лучше. Звук рассыпающейся конструкции перестал быть звуком провала и стал звуком учёбы.

По вечерам, после занятий, в столовой задерживались группы по три-четыре существа, которые что-то обсуждали над деревянными дощечками — иногда задачи, иногда просто разговаривали, и это тоже было новым, поскольку прежде столовая после ужина пустела немедленно.

Нишк, гоблин-геодезист, получил от Петровича основы маркшейдерского дела в виде нескольких часов личного обучения и теперь составлял первую в истории Цитадели схему шахтных выработок — на настоящем пергаменте, тушью, в масштабе, аккуратно нанося каждый штрек. Схема заняла целую стену в шахтном отделе, и несколько орков остановились, глядя на неё, с видом людей, впервые увидевших то, что они делали много лет, в виде рисунка.

— Это всё там? — спросил один орк, показывая на схему.

— Всё, что я успел замерить, — ответил Нишк. — Ещё три штрека надо добавить.

— Красиво, — произнёс орк.

— Точно, — поправил Нишк. — Красиво — это когда рисунок нравится. Точно — это когда рисунок правильный. Лучше быть точным.

— Они одно и то же? — спросил орк.

Нишк подумал.

— Иногда да, — ответил он. — Когда всё правильно — это и есть красиво.

* * *

В конце второго месяца Петрович сидел в кабинете поздно вечером, когда школьные занятия уже закончились и в здании стало тише обычного, и составлял список на следующий семестр — потому что «семестр» тоже появился в словаре Цитадели Теней вместе со школой и стал употребляться как-то сам собой.

На доске учёта у себя на стене он написал несколько цифр. Средний балл выполнения форм 2-НДФЛ в первый месяц — пятьдесят три процента заполнено правильно. Средний балл через два месяца — восемьдесят один процент. Количество переделок на строительных работах в первый месяц после начала реформ — семнадцать за месяц. В последний месяц — пять. Количество случаев, когда инструкция была выполнена неправильно вследствие непонимания — в первый месяц девять. В последний — два, и оба раза рабочий сразу пришёл за уточнением, а не делал по-своему.

Это были маленькие цифры. Но это были правильные маленькие цифры, двигавшиеся в правильном направлении.

За стеной кабинета, из комнаты, ставшей классом, Костлявый убирал доску после занятия — он делал это сам, не поручая уборщикам, с некоторых пор воспринимая аудиторию как свою территорию, что само по себе говорило о многом. Из кухни долетал запах позднего ужина — тролли придумали вечернюю лёгкую еду для тех, кто задерживался после занятий, что никто не просил, но оказалось правильным решением. Хруг в мастерской что-то тихо обтачивал — он работал вечерами, когда было тихо, потому что, по его словам, тонкую работу лучше делать в тишине.

Петрович написал внизу страницы: «Следующий семестр: ввести черчение как отдельный предмет. Поговорить с Эйтором — он объяснит геометрию лучше меня. Нишк — отдельный курс по маркшейдерству».

Потом добавил ещё одну строку, ниже, которую не всегда писал в рабочих документах, но здесь она казалась правильной: «Приказы понимают с первого раза. Без рыков».

За окном было темно, как всегда над Тёмными Землями. Но внутри Цитадели горел свет, и не только от факелов.

Глава 11. Охота на вредителей

Первого слизня Петрович обнаружил в среду, примерно в половине седьмого утра, когда пришёл в огородный купол проверить, как всходят помидоры. Помидоры всходили неплохо — «Ранний Эльтар», семена которого Дориан всё-таки прислал три недели назад вместе с кратким письмом от короля, в котором тот выражал «надежду на взаимовыгодное сотрудничество» и отдельно благодарил за огурцы, сказав, что «его величество нашёл их превосходными», — первые настоящие листочки на рассаде были аккуратные, тёмно-зелёные, без признаков болезней, и Петрович каждое утро осматривал их с удовлетворением человека, ведь дело идёт как надо.

Поэтому след на листе он заметил сразу.

Это был характерный след — широкая блестящая дорожка слизи, проложенная по нескольким листьям, с ровными краями объеденного края, который указывал на то, что зверь не торопился и питался методично. Петрович опустился на колено, присмотрелся, обнаружил ещё один след, потом ещё, и понял, что это не единичный случай, а систематическая активность нескольких особей, работавших, судя по следам, с разных сторон грядки.

— Слизни, — произнёс он вслух, констатируя факт без каких-либо особых эмоций, примерно так же, как он в своё время констатировал появление трещины в фундаменте или протечку кровли, — то есть как проблему, требующую решения, а не как катастрофу, требующую паники.

Потом он дошёл до третьей грядки, где уже взошла капуста, и увидел слизня лично.

Это был не обычный слизень. В смысле, слизень как таковой Петровичу был хорошо знаком — в Подмосковье на дачном огороде их было достаточно в дождливые лета, и он регулярно с ними воевал, используя золу, яичную скорлупу и пиво в блюдечках, что давало переменный результат. Этот был другим. Этот был размером с небольшой арбуз, тёмно-фиолетового цвета с зеленоватым отливом, оставлявший за собой след слизи, при ближайшем рассмотрении слабо светившийся — видимо, магического происхождения, — и рогатки у него на голове шевелились с таким деловым видом, который говорил о полном отсутствии каких-либо комплексов.

Петрович смотрел на него секунды три.

Слизень смотрел обратно одним маленьким блестящим глазом.

— Ах ты, — произнёс Петрович с короткой, ёмкой интонацией, которой говорят, когда ситуация внезапно становится личным делом.

Слизень этой интонации не почувствовал и вернулся к капусте.

— Нет уж, — сказал Петрович, встал, отряхнул колено и пошёл за Костлявым.

* * *

Костлявый выслушал доклад об обнаруженном враге с видом человека, привычного к угрозам несколько иного масштаба — армиям, заклятиям, вторжениям, — и осторожно уточнил:

— Слизни, Повелитель. Это, конечно, неприятно, но, может быть, достаточно...

— Достаточно чего? — спросил Петрович.

— Ну... посыпать что-нибудь. Золу, например.

— Золы у нас нет в нужном количестве. Обычную соль они переживут, магические — придут новые. Это не бытовой огород, Костлявый, это купол с поддерживаемым микроклиматом в зоне магической аномалии, и слизни здесь, скорее всего, уже адаптированные. Мне нужны данные — что они из себя представляют, сколько их, есть ли гнёзда, откуда пришли.

Костлявый сделал запись и произнёс:

— У нас есть... то есть были ассасины-тени. Мастера скрытного перемещения и разведки. Их осталось трое после сокращения штата в прошлом году.

— Сокращение провёл я? Точнее, я давал такой приказ, прежде чем заснуть?

— Нет, это ещё до вашего пробуждения. Просто... в какой-то момент оказалось, что убивать некого и платить им нечем, поэтому большинство ушли сами.

— А эти трое почему остались?

Пауза.

— Они говорят, что им здесь нравится. Особенно с тех пор, как появилась горячая еда.

Петрович подумал секунду.

— Отлично, — сказал он. — Назначаю их в дезинсекционный отряд. Задача — установить численность, расположение гнёзд и маршруты передвижения вредителя. Это разведка. Их прямая специализация.

— Дезинсекционный отряд, — повторил Костлявый. — Из ассасинов.

— Ты что-то имеешь против?

— Нет, просто... Повелитель, это несколько нестандартное применение мастеров тени.

— Мастера тени умеют перемещаться незаметно, фиксировать наблюдения и докладывать точно, — сказал Петрович. — Это именно то, что нужно для разведки в огороде. Приведи их ко мне после обеда.

* * *

Ассасины-тени выглядели так, как и должны выглядеть ассасины-тени, то есть в целом никак — это было их профессиональным качеством, которое у всех троих присутствовало в той или иной мере. При взгляде на них глаз не за что зацеплялся: что-то тёмное, что-то тихое, лица запоминались с третьего раза и то ненадёжно, движения экономичные до полного отсутствия. Всё это в сочетании с именами — Тень Первая, Тень Вторая, Тень Третья, что объяснялось, по словам Костлявого, профессиональной традицией отказа от личных имён, — создавало образ, который Петрович охарактеризовал про себя как «идеальный персонал для незаметной работы».

— Значит так, — сказал он, глядя на всех троих, — задача следующая. В огородном куполе завёлся вредитель — магические слизни, предположительно несколько десятков особей. Мне нужно знать: сколько их, где гнёзда, куда они ходят днём, куда ночью и что едят кроме моей капусты. Задокументировать. Схема передвижений на плане купола. Срок — сутки.

Тень Первая — или Вторая, Петрович сразу перестал их различать — произнесла голосом тихим, как шелест листа:

— Мы будем убивать их при обнаружении?

— Нет. Только наблюдение. Не трогать, не пугать, не привлекать внимания. Нужна живая популяция для дальнейшей работы.

Тени переглянулись с видом профессионалов, получивших задание, несколько нетипичное для их квалификации, но вполне выполнимое.

— Понятно, — сказала одна из них.

— И ещё, — добавил Петрович, — возьмите с собой вот это.

Он протянул им три листа пергамента, на каждом из которых был нарисован слизень в анфас и профиль, с пометками — «хоботки», «рогатки», «след слизи», «размер относительно ладони» — и три куска угля.

— Зарисовки особей, если встретите разные типы. Мне нужно понять, один вид у нас или несколько.

Тени взяли пергамент и уголь, посмотрели на рисунки и, судя по едва уловимому изменению в общей атмосфере, остались несколько удивлены тем, что Тёмный Повелитель лично рисует слизней, но промолчали с профессиональным тактом.

* * *

Через сутки на столе у Петровича лежала документация, от которой он испытал нечто, чему затруднился бы дать точное название, но что было смесью профессионального уважения к исполнителям и острого желания немедленно начать действовать. Тени сработали образцово: схема передвижений сорока семи особей в куполе, зарисовки четырёх морфологически различных типов, описание двух предполагаемых гнёзд в дренажной канаве у северной стены купола, временные паттерны активности — ночью больше, днём меньше, пики в районе двух и пяти часов утра.

Он изучал схему минут пятнадцать, потом написал на чистом листе: «Специальная Садовая Операция. План мероприятий», — и принялся за дело с тем удовольствием человека, которому дали интересную задачу.

Первый вопрос был о средстве борьбы. Обычные методы — соль, зола, медный купорос — при магически адаптированных слизнях работали с непредсказуемой эффективностью. Нужно было что-то комплексное. Петрович провёл небольшое совещание, в котором участвовали: Нишк как человек, лучше других понимавший почву и её химию из практики; некромант-почвовед, которого Петрович так и продолжал называть «некромант» за неимением нормального имени, поскольку тот представился как «Исследователь Распада Пятый», что Петрович воспринял как отрасль, а не как имя; и Эйтор, потому что магический купол был его конструкцией и он лучше понимал, как магическая среда внутри влияет на биологию обитателей.

— Магические слизни, — объяснял некромант, которому явно эта тема была близка с профессиональной точки зрения, — используют для передвижения слизь, обогащённую эфирным конденсатом. Это позволяет им игнорировать большинство физических барьеров — они могут проходить сквозь слабые магические поля, что объясняет, как они вообще попали внутрь купола, несмотря на периметральную защиту.

— Чего они не любят? — спросил Петрович.

— Резких изменений эфирного фона, — ответил некромант. — Если фон меняется быстро — они теряют ориентацию. Также — концентрированного чеснока, это у всех магических слизняков, это биологическая особенность, там что-то с реакцией на серосодержащие соединения...

— Чеснок у нас есть, — сказал Петрович немедленно. — В диких зарослях у ручья, мы ещё в прошлом месяце набирали. Сколько нужно?

Некромант прикинул.

— Много. Концентрированный водный раствор. Плюс что-то для изменения эфирного фона — можно магию разложения в малых дозах, тогда создадим локальный фоновый дискомфорт, не вредный для растений, но неприятный для слизней.

— Магия разложения в малых дозах, — повторил Эйтор с видом специалиста, которого просят использовать кувалду для вбивания гвоздя. — Это нетривиально в условиях активного купола, можно задеть...

— Задокументируй риски, — сказал Петрович. — Варианты минимизации. Три варианта, к завтрашнему утру.

Потом подумал ещё секунду и добавил:

— И ещё одна вещь. Нишк, ты что-нибудь знаешь про святую воду?

Нишк, который сидел в углу и рисовал что-то в своей тетради, поднял взгляд.

— Видел, как её делают, — сказал он. — В деревне, где я раньше жил. Там был жрец, он читал над водой что-то, вода потом иначе пахла.

— Иначе — это как?

— Чище. Металлом немного, и сладковато.

— Интересно, — произнёс Петрович. — Это, скорее всего, изменение pH и насыщение кислородом. Попробуем включить в состав. Не по религиозным соображениям — по химическим.

Некромант посмотрел на него с тем выражением существа, которое только что услышало нечто принципиально неожиданное.

— Вы собираетесь использовать святую воду... по химическим соображениям, — произнёс он.

— Всё — по химическим соображениям, — ответил Петрович. — Просто иногда мы называем это по-разному.

* * *

Смесь была готова через двое суток: концентрированный чесночный настой на основе кипячения дикого чеснока, разбавленный водой с изменённым pH за счёт добавления некоторого количества жжёной дробины, которую нашли в кладовой кухни и которая давала нужную кислотность, плюс компонент магии разложения в той концентрации, которую Эйтор после трёх вариантов расчётов признал «минимально достаточной без риска для растений, хотя я бы всё равно назвал это авантюрой».

— Это не авантюра, — сказал Петрович, нюхая получившийся состав и морщась — запах был насыщенным, — это химическая защита посевов. Нормальная сельскохозяйственная практика.

— С магией разложения, — уточнил Эйтор.

— С адаптированными компонентами для местных условий, — поправил Петрович.

Состав разлили по глиняным горшкам с пробковыми крышками — стеклянных банок не хватало, гоблин-стеклодув работал над увеличением производства, но пока его объём не закрывал все потребности — и передали ассасинам-теням, которые к этому времени, судя по их поведению, окончательно приняли новое направление работы и подходили к нему с той профессиональной серьёзностью, которую прежде, вероятно, применяли к убийствам.

— Схема обработки следующая, — объяснял Петрович, разворачивая план купола на столе и показывая тенями отмеченные маршруты слизней. — Обработка периметра — вдоль внешних грядок, потом поперечные полосы с интервалом полтора метра. Концентрация — ровная, без пропусков. Гнёзда — двойная доза, но без затопления, иначе в дренажные канавы уйдёт лишнее и там рН поднимется, а нам этого не надо.

— Когда начинаем? — спросила Тень Первая.

— Сегодня ночью, два часа утра. Пик активности слизней, они все на грядках. Максимальный контакт с обработанной поверхностью.

— Нам понадобится...

— Тихая работа, — сказал Петрович. — Без факелов — у вас же есть ночное зрение? Маги умеют, а вы?

Тени переглянулись.

— Да, — сказала одна из них, — у нас специальное снаряжение для работы в темноте.

— Отлично. Фонари только у меня.

— Вы идёте лично? — произнесла Тень Вторая с таким интонационным оттенком, который у существ её профессии, вероятно, означал сдержанное изумление.

— Да, — сказал Петрович. — Это мой огород.

* * *

Шарик обнаружил присутствие слизней раньше всех остальных — ещё до того, как Петрович открыл ворота купола в два часа ночи, пёс уже стоял у южной стены с видом существа, почуявшего что-то подозрительное и намеренного этому что-то дать понять. Всё три головы смотрели в разные стороны с той синхронной настороженностью, которая у трёхголовых псов является признаком серьёзной мобилизации.

— Тихо, — сказал Петрович, и Шарик немедленно замолк — дисциплина у пса за последние месяцы выросла существенно, хотя и не дошла до идеала, поскольку три головы имели разные точки зрения на вопрос, когда именно тихо — это означает полное молчание, а когда допускается тихое поскуливание. — Ты идёшь со мной, но без лая. Понял?

Средняя голова кивнула. Правая сделала вид, что тоже кивнула. Левая зевнула, что в её системе координат, по всей видимости, означало согласие.

— Хорошо, — сказал Петрович, надел сапоги из драконьей кожи, взял фонарь и горшок со смесью, кивнул ассасинам и открыл ворота купола.

Внутри было теплее, чем снаружи, — как всегда, — и в воздухе стоял тот особый запах влажной земли и растений, который в любом другом контексте Петрович счёл бы приятным, но сейчас в него примешивалось нечто слизкое, едва уловимое, что его нос идентифицировал как запах слизи и магического конденсата. Тени уже рассредоточились по куполу, двигаясь совершенно беззвучно — Петрович их не видел и не слышал, только периодически замечал краем глаза лёгкое движение в темноте, которое говорило о том, что работа идёт.

Первого слизня он нашёл на второй грядке через три минуты поисков с фонарём — тот же самый тип, что он видел утром, размером с небольшой арбуз, деловито поедающий листья капусты с той методичностью, которая в другом существе могла бы быть названа трудолюбием. Петрович опустился на колени — сапоги из драконьей кожи не пропускали воду, что в данных условиях было принципиально важно — и осмотрел слизня с расстояния сантиметров двадцать.

Слизень покосился на него одним глазом.

Петрович покосился в ответ.

— Ну, — произнёс он тихо, — как ты сюда попал?

Слизень не ответил, что было объяснимо, и вернулся к листу.

— Понятно, — сказал Петрович. — Через дренажную канаву, значит. Они там нашли слабое место в периметральной защите купола — скорее всего, там, где дренаж выходит наружу. Эйтор об этом не подумал.

Он встал, сделал пометку на схеме и двинулся дальше, потому что индивидуальное знакомство со слизнем было интересным, но не являлось целью операции. Тени работали — периметр грядок постепенно покрывался обработанной полосой, запах чеснока начинал распространяться по куполу, смешиваясь с влажностью воздуха и приобретая тот плотный, насыщенный характер, который у Петровича вызывал ассоциацию с украинской кухней его молодости, что в данных обстоятельствах было несколько неуместной ассоциацией, но голова работает так, как работает, и с этим ничего не поделаешь.

Шарик вдруг встрепенулся — все три головы одновременно повернулись в сторону западных гряд, — и издал тот специфический звук, который Петрович за несколько месяцев общения с псом научился интерпретировать правильно: не угрожающий лай, а скорее «я что-то нашёл и хочу тебе показать».

— Тихо, — сказал Петрович, — веди.

Шарик двинулся вперёд — медленно, для трёхголового пса размером со слона это было почти невозможно бесшумно, но он явно старался, переставляя лапы с преувеличенной осторожностью, что выглядело трогательно и несколько комично, поскольку каждый шаг всё равно оставлял вполне слышимый след на мокрой земле.

Он привёл к дренажной канаве у западной стены. Там, в тени, собралась группа слизней — Петрович насчитал одиннадцать, что было значительной частью популяции в одном месте. Судя по расположению — гнездо, то самое, о котором докладывали тени.

— Вот ты где, — произнёс Петрович с удовлетворением геолога, нашедшего нужный пласт.

Шарик сел рядом с ним и все три головы уставились на слизней. Средняя голова открыла пасть — молча, просто как инстинктивная реакция на скопление чего-то живого и подозрительного, — потом закрыла, потом снова открыла и издала тот самый тихий вибрирующий звук, который мог бы быть называть «демоническое рычание», но в данном контексте звучал примерно как «я не одобряю эту компанию».

Слизни подняли свои рогатки. Рогатки замерли в том положении, которое у слизней, по всей видимости, соответствовало состоянию «что-то здесь не так».

Петрович открыл горшок с составом.

* * *

Нишк на следующий день, при встрече в коридоре, спросил у Ургаша, что происходило ночью, потому что у него из казармы было слышно запах чеснока такой силы, что он не мог понять, приготовили ли тролли какое-то новое блюдо или произошло что-то другое.

— Повелитель воевал, — сказал Ургаш с той лаконичностью, которая у него за последние месяцы появилась в описании действий Петровича — не потому что слов не хватало, а потому что слова всё равно не передавали происходящего достаточно точно. — Со слизнями.

— В огороде?

— Да. Сам, на коленях, с фонарём. И Шарик с ним ходил.

Нишк обдумывал это секунды три.

— А зачем сам? — произнёс он. — Там же ассасины были.

— Говорит — его огород, — ответил Ургаш с тем флегматизмом человека, давно перестав удивляться мотивации руководства. — Я уже не спрашиваю зачем. Всё равно потом оказывается правильно.

* * *

Результаты операции Петрович проверил утром лично, пройдя по куполу с систематичностью ревизора. Картина была хорошая, хотя и не идеальная: большинство слизней действительно дезориентировались от запаха и состава, покинули грядки и сбились к дренажным канавам, что значительно облегчало контроль над ними. Часть исчезла — возможно, ушли тем же путём, которым пришли, то есть через дренажный выход.

Несколько особей остались на месте. Петрович остановился перед тремя, сгрудившимися у основания грядки, и они явно не торопились никуда уходить, хотя на грядку тоже не лезли — держались в зоне обработанного периметра с каким-то неустойчивым статусом, напоминавшим переговорную позицию.

— Интересно, — произнёс некромант, который пришёл на утреннюю проверку вместе с Петровичем. — Они не ушли и не едят. Это означает...

— Они ждут, — сказал Петрович. — Смотри — рогатки в нейтральном положении. Это не агрессия и не бегство.

— Магические слизни в норме не демонстрируют таких поведенческих паттернов, — заметил некромант с профессиональным интересом учёного, наблюдающего нечто неожиданное.

— В норме их никто не трогал системно, — ответил Петрович. — Они реагируют на новые условия. Живые организмы адаптируются — это не удивительно, это биология.

Он присел перед тремя слизнями и смотрел на них с той же внимательностью, с какой смотрел на строительные дефекты: что-то я вижу, что мне говорит это то, что я вижу?

Один из слизней — тот, что был чуть крупнее двух других, — медленно выдвинул рогатку в сторону ближайшей компостной кучи, стоявшей у западной стены купола. Потом убрал. Потом снова выдвинул.

Петрович смотрел на это несколько секунд, потом почувствовал нечто, похожее на профессиональный азарт — то ощущение, которое бывает, когда кусок информации, который не складывался, внезапно встаёт на место.

— Некромант, — произнёс он, — они питаются органическим распадом?

— Да. Магические слизни — детритофаги, они питаются разлагающейся органикой, хотя при её отсутствии переключаются на живые растения.

— То есть, — медленно произнёс Петрович, — если органики разлагающейся им хватает — они на живые растения не идут?

— Теоретически — да. Но это...

— Там стоит компостная куча, — сказал Петрович, указывая на угол, куда смотрела рогатка слизня. — С прошлой недели. Туда мы сгребли ботву и органические отходы с кухни. И слизни, судя по следам, уже ориентированы именно туда.

Некромант смотрел на компостную кучу. Потом на слизней. Потом снова на кучу.

— Вы хотите сказать, — произнёс он медленно, — что они сами...

— Я хочу сказать, что если им дать достаточно органики для разложения, они будут её перерабатывать, — сказал Петрович. — И продукт их деятельности — биоактивная слизь с магическим конденсатом — это, собственно говоря, отличное удобрение. Магически обогащённый компост. У вас такое есть?

Пауза.

— Нет, — признал некромант.

— А теперь будет, — сказал Петрович.

* * *

Переговоры, которые Петрович в своей записной книжке обозначил как «согласование условий сотрудничества с вредителем», заняли примерно три часа, хотя «переговоры» — это было сильное слово для процесса, в котором одна сторона говорила, а другая реагировала на условия среды.

Петрович организовал следующее: в углу купола, подальше от грядок, был оборудован специальный участок — по сути, большая яма два на три метра, заполненная смесью ботвы, кухонных отходов, листового опада и небольшого количества магически активной земли из бывших Топей. Это была питательная среда, созданная специально для слизней, — их официальное рабочее место, если использовать терминологию, которую Петрович принципиально применял ко всем обитателям Цитадели, включая теперь и слизней.

Слизней к участку подогнали тени — без принуждения, просто создав направленный градиент запаха: с одной стороны слабая концентрация чесночного состава, с другой — открытый доступ к компостному участку. Слизни, ориентируясь на рогатки и в отсутствие принципиальных возражений, переместились туда, куда им предлагали, и довольно быстро начали делать то, что умели делать лучше всего — разлагать органику с помощью своей слизи.

— Капитулировали, — произнёс Костлявый, стоя рядом с Петровичем и наблюдая за процессом.

— Адаптировались, — поправил Петрович. — Капитуляция — это когда ты проиграл. Адаптация — это когда ты нашёл лучший вариант. Им предложили лучший вариант, они приняли.

— Это... тонкое различие, Повелитель.

— Принципиальное, — сказал Петрович. — Разница примерно такая же, как между рабочим, которого заставили работать, и рабочим, которому объяснили смысл работы и он согласился. Результат внешне похожий, но устойчивость принципиально разная.

Костлявый сделал запись в хронике — длинную, потому что такого рода высказывания он стал записывать подробно, с собственными комментариями, что само по себе было признаком того, что за несколько месяцев лич из исполнителя инструкций постепенно превращался во что-то более интересное.

Слизни работали. Яма постепенно уменьшалась в объёме по мере переработки содержимого — медленно, но методично. Шарик сидел у края огороженного участка и наблюдал за ними со смесью настороженности и любопытства, периодически тыкаясь средней головой в направлении ямы, что Петрович пресекал коротким «Шарик» — пёс отводил голову и снова смотрел, не приближаясь.

— Хорошо, — произнёс Петрович, убирая в карман свою записную книжку, которую он брал с собой всегда, когда шёл в купол, — потому что идеи, приходившие при виде растений и земли, имели привычку забываться, если их не записывать сразу. — Завтра проверю эффективность переработки. Если выдают нормальный объём — включим в ротацию удобрений.

— В ротацию удобрений, — повторил Костлявый. — Магических слизней.

— Биологические активаторы компоста с магически обогащённой фракцией, — поправил Петрович. — Если называть правильно — это звучит значительно лучше.

— Это называется гораздо длиннее, — заметил Костлявый.

— Зато точно.

* * *

Трактат Петрович писал три вечера, в перерывах между другими задачами, что делало его написание отрывочным по времени, но плотным по содержанию — как всегда, когда пишешь не потому что нужно написать, а потому что нужно зафиксировать то, что узнал.

Назывался трактат «О борьбе с вредителями в условиях магической аномалии», и состоял из шести разделов, каждый из которых был написан тем особым языком, который у Петровича сформировался за годы составления производственных инструкций: точным, без лишних слов, с конкретными числами там, где числа были известны, и честными «приблизительно» и «ориентировочно» там, где точных данных ещё не было.

Первый раздел назывался «Идентификация вредителя» и содержал четыре зарисовки морфологических типов, сделанных ассасинами-тенями, с его собственными пояснительными надписями. Второй — «Биология и поведение», написанный в соавторстве с некромантом, который настаивал на включении нескольких страниц о магической биохимии слизи, и с которым они в итоге договорились на две страницы и одну схему. Третий — «Методы борьбы», включавший состав смеси, схему нанесения, временные рекомендации и особое примечание о том, что концентрация должна быть достаточной для создания дискомфорта, но не для уничтожения, поскольку цель — изменение поведения, а не элиминация. Четвёртый — «Организация дезинсекционного мероприятия», то есть фактически инструкция для ассасинов-теней в их новой специализации. Пятый — «Интеграция вредителя в производственный процесс», что звучало несколько необычно для раздела о слизнях, но отражало суть. Шестой — «Рекомендации и перспективы», самый короткий и самый личный из всех, потому что в нём Петрович позволил себе несколько выйти за рамки производственного стиля.

«Практика показывает, — написал он в шестом разделе, — что большинство проблем, которые на первый взгляд кажутся проблемами уничтожения, при внимательном рассмотрении оказываются проблемами перенаправления. Слизни не перестали быть слизнями — они просто нашли лучшее применение своим природным особенностям. Это не гуманизм. Это логистика».

Костлявый, которому трактат был передан для архивирования, прочитал последний абзац дважды и добавил в хронику пометку: «Шестой раздел трактата, по мнению летописца, содержит принцип, применимый значительно шире, чем тема документа».

Петрович об этой пометке не знал. Он в это время был в куполе, проверял эффективность компостирования и прикидывал, не стоит ли организовать второй участок для слизней — первый уже работал с заметной отдачей, и при увеличении объёма органики можно было рассчитывать на существенное ускорение компостирования всего огородного цикла.

Шарик сидел рядом и смотрел на слизней с тем смиренным принятием, которое у трёхголовых псов, по всей видимости, является результатом длительного привыкания к тому, что хозяин делает вещи, которые пёс не вполне понимает, но которые в итоге оказываются правильными.

Левая голова дремала. Правая зевала. Средняя смотрела.

Всё было в норме.

Глава 12. Великое строительство дорог

Светлая мысль постучалась в черепную коробку Петровича во вторник. День вообще не задался с утра: кофе горчил, сапог жал, а тут еще Костлявый притащился, гремя суставами громче, чем телега с сушняком.

Первый обоз с древесиной из Эльтариона, который Петрович ждал еще в субботу, наконец-то соизволил показаться на горизонте. Вместо расчетных трех дней эти лесные калеки тащились четыре с половиной, собрав по пути все кочки и проклятия окрестных земель.

Костлявый, заменявший Петровичу одновременно и секретаря, и ходячее напоминание о бренности бытия, выплюнул на стол замусоленный отчет.

— Прибыли, — лаконично сообщил он, клацнув челюстью. — Если это можно назвать «прибытием». Я бы назвал это «организованным отступлением выживших».

— Докладывай, — Петрович устало потер переносицу. — Только без своих могильных метафор, по делу.

Костлявый вздохнул (хотя легких у него не было уже лет двести) и загнул костлявый палец:

— Из пяти повозок живыми доехали... ну, две с половиной. У двух колеса пошли трещинами такими, будто по ним стадо пьяных драконов сплясало. А третья... О, третья — это шедевр инженерной мысли. Аккурат на середине пути у неё лопнула ось. Так эти гении не придумали ничего лучше, как привязать её боком к остальным лошадям и волочь юзом.

Костлявый сделал паузу, картинно потирая пустую глазницу.

— В итоге эта раскоряка вспахала всю грунтовку, замедлив колонну еще на полдня. Лошади теперь смотрят на нас с таким презрением, Петрович, что мне за них неловко. Древесина, конечно, эльтарионская, элитная, но теперь она наполовину состоит из придорожной грязи и щепок.

Петрович молча смотрел в окно на то, как в ворота Цитадели вползает нечто, напоминающее не караван, а жертв кораблекрушения в степях.

— Костлявый, — не оборачиваясь, позвал он.

— А?

— Покажи-ка мне карту. Кажется, мы возим дрова не через ту дыру в мироздании.

Карта была большая, на нескольких склеенных листах пергамента, составленная некромантом на основе старых архивных документов и дополненная данными, которые принесли гоблины, пришедшие из армии барона Грозовского, и разведчики, которых Петрович регулярно отправлял в окрестности под видом торговых групп. Карта была неплохая — с указанием основных поселений, гор, рек и того, что на ней обозначалось как «дороги», хотя само слово «дорога» применительно к этим линиям требовало значительной доли оптимизма.

Петрович смотрел на карту минут пять, водя пальцем по линиям маршрутов с тем видом специалиста, оценивающего геодезическую съёмку, сделанную в лучшем случае на глаз, а в худшем — по памяти участника событий, происходивших несколько десятилетий назад.

— Ближайшее поселение — Граничный Брод, — произнёс он. — Сколько туда?

— По нынешней дороге — около двух дней, — ответил Костлявый. — Это если погода хорошая. Если дождь — три.

— Расстояние?

— Примерно сорок километров.

— Сорок километров — два дня, — произнёс Петрович тоном человека, делающего арифметические вычисления и получающего результат, требующий немедленных административных мер. — Двадцать километров в день. Это не дорога, Костлявый. Это направление.

— Именно так местные и называют, Повелитель, — согласился Костлявый. — «Направление на Тёмные Земли».

— И что там за поверхность?

— Грунт. Местами глина, местами камень. Зимой — лёд, весной — грязь по колено, летом — пыль. Осенью — всё перечисленное одновременно.

— Понятно, — сказал Петрович, взял уголь и начал делать пометки прямо на карте с тем деловым спокойствием, которое у него всегда означало, что решение принято и теперь речь идёт только о деталях реализации. — Строим дорогу.

Костлявый посмотрел на него.

— Дорогу, — повторил он.

— Нормальную дорогу. С покрытием, с водоотводом, с уклонами по регламенту. Сорок километров от нас до Граничного Брода, потом разберёмся с остальными направлениями. Но начинаем с этого.

— Повелитель, строительство дороги такой протяжённости — это...

— Это несколько недель работы при правильной организации, — сказал Петрович. — У нас есть рабочая сила, у нас есть материалы — или мы знаем, где их взять. Начнём с проектирования, потом смета, потом работы. Стандартный порядок.

Он поставил на карте две точки — Цитадель и Граничный Брод — и провёл между ними линию. Линия вышла не прямой, потому что между ними было несколько холмов, которые нужно было либо обходить, либо прорезать выемками, и это требовало выбора, который в инженерии называется «баланс между объёмом земляных работ и длиной трассы».

— Нишк, — произнёс он, поднимая взгляд на Костлявого.

— Да, я понял, — кивнул Костлявый. — Вызвать Нишка.

— И ещё Эйтора. И кузнеца.

* * *

Нишк явился через двадцать минут с тетрадью под мышкой и тем выражением лица, которое у него с некоторых пор появлялось при срочном вызове к Петровичу: рабочая готовность, поскольку срочные вызовы неизменно означали задачу, и интерес, поскольку задачи неизменно оказывались нестандартными.

Эйтор пришёл следом, и вместе с ним второй из магов земли — тот, которого Петрович мысленно называл «молчаливым», потому что тот, в отличие от Эйтора, почти никогда ничего не говорил на совещаниях, но зато всегда делал именно то, о чём его просили, с первого раза и точно, что Петрович ценил, пожалуй, даже больше красноречия.

Хруг пришёл последним, с видом человека, который уже по дороге начал думать о том, что именно от него понадобится, и к этому моменту, судя по всему, пришёл к нескольким предварительным выводам.

— Дорога, — сказал Петрович, раскладывая на столе карту и несколько дополнительных листов с набросками. — Сорок километров. Показываю задачу.

Он объяснил трассировку, объяснил технические требования — ширина четыре метра, уклоны не более пяти процентов в продольном направлении, поперечный уклон для водоотвода, кюветы с обеих сторон, — и перешёл к вопросу покрытия, который был самым интересным.

— Материал, — сказал он. — Вот проблема. Асфальта нет, бетона в нормальном смысле нет. Что у нас есть?

— Камень, — сказал Нишк.

— Щебень хорошо держит нагрузку, но без связующего расползается, — ответил Петрович. — Нужно связующее или поверхностный слой.

— К северу от Цитадели, — произнёс молчаливый маг, что само по себе было событием, поскольку он делал это редко, — есть выходы вулканического стекла. Его много. Оно очень твёрдое.

Все посмотрели на него.

— Вулканическое стекло, — повторил Петрович с тем интересом человека, которому только что показали нужный материал в неожиданном месте. — Как далеко?

— Километров восемь на север. Там старое лавовое поле, давно застывшее. Обсидиан, в основном.

— Обсидиан, — произнёс Петрович и на секунду задумался, потому что в его прошлой жизни обсидиан был либо ювелирным камнем, либо артефактом, но никак не дорожным материалом. Потом, однако, вспомнил, что в некоторых регионах вулканический шлак использовался именно как дорожное покрытие — особенно там, где его было много и где возить щебень было дороже, чем работать с тем, что под ногами.

— Дроблёный обсидиан, — произнёс он медленно. — Мелкая фракция, уложенная с уплотнением. Твёрдый, водоустойчивый, не пылит так, как известняк. Только острые края — это вопрос шлифовки. Эйтор, можно дроблёный обсидиан уложить с магической скрепкой? Что-то вроде цемента, только магически активированное?

Эйтор думал несколько секунд с видом инженера, проверяющего идею на логичность.

— Возможно, — произнёс он. — Если использовать магию уплотнения материи. Это по сути та же принцип, что у купола, только применённый к объёму, а не к плоскости. Сделает поверхность монолитной — обсидиановые зёрна свяжутся друг с другом без раствора.

— Это вообще делалось раньше?

— Никогда, — сказал Эйтор. — Но принцип правильный.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Значит, слой подушки из крупного обсидиана — уплотнение, потом слой мелкого — и финальная магическая скрепка. Проработайте с молчаливым, — тут Петрович запнулся, поскольку при обращении к человеку по прозвищу всегда чувствовал некоторую неловкость, и добавил: — Прошу прощения, я не знаю твоего имени.

— Горан, — сказал молчаливый маг.

— Горан, — повторил Петрович. — Хорошо. Эйтор и Горан, разработать технологию укладки. Срок — три дня.

— Уплотнение, — произнёс Хруг задумчиво, и это слово в его устах прозвучало как начало независимой инженерной мысли. — Повелитель, а катки у вас есть?

— Нет, — сказал Петрович.

— Нужны, — сказал Хруг. — Для финального уплотнения. Магия магией, но механический каток создаёт давление, которое магия распределяет равномерно. Без катка покрытие будет неоднородным.

Петрович смотрел на него с удовольствием — потому что Хруг был прав, и потому что за несколько месяцев кузнец из человека, делавшего мечи по одному шаблону, превратился в человека, думающего об инженерных задачах.

— Катки будут, — сказал Петрович. — Это отдельный вопрос, я его решу.

* * *

Вопрос с катками он решил на следующий день, когда Костлявый при утреннем докладе упомянул, что в ущелье к западу от Цитадели, по неподтверждённым сведениям, живут великаны — трое или четверо, неактивных с точки зрения военного беспокойства, поскольку они не нападали на поселения и вообще вели себя достаточно мирно, если их не трогали, но которые периодически создавали проблемы для торговых путей просто своим присутствием: великаны имели привычку перекладывать камни в ущелье, устраивая себе что-то вроде постели, и эти камни периодически перегораживали единственную тропу, что доставляло неудобства.

— Пленные? — уточнил Петрович.

— Нет, Повелитель. Просто живут там. Их никто не трогает, они никого не трогают. Традиционное соседство.

— Пошли переговорщика, — сказал Петрович.

— О чём переговаривать с великанами?

— О работе, — сказал Петрович. —Предложи им участие в строительстве дороги в качестве катков, пусть ходят по уложенному покрытию и тем самым его уплотняют. Три недели работы. За это — официальное соглашение с Цитаделью о неприкосновенности их территории в ущелье, плюс регулярные поставки продовольствия — они же что-то едят?

— Коз, в основном, — сказал Костлявый.

— Значит, козы. Регулярно, в разумном количестве, по договорённости. Это честный обмен.

Костлявый смотрел на него с выражением, которое к этому времени стало его стандартной реакцией на нестандартные предложения: не удивление — удивляться он давно перестал, — а скорее быстрая мысленная проверка «не противоречит ли это чему-то принципиальному», и поскольку противоречий не находилось, он кивал и делал пометку.

— Пошлём Ризалину, — добавил Петрович. — Она лучше всех объясняет условия так, чтобы собеседнику казалось, что это его идея.

— Ризалина к великанам, — произнёс Костлявый.

— Она справится.

Ризалина справилась. Великаны — их оказалось четверо, один взрослый самец, одна самка и двое молодых, — переговоры восприняли с той меланхоличной обстоятельностью, которая у существ их размера, по всей видимости, является нормой: долго молчали, потом долго спрашивали одно и то же разными словами, убеждаясь, что правильно поняли, потом согласились с видом людей, которым предложили что-то давно желанное, но которые привыкли, что хорошие вещи просто так не дают, и потому проверяют подвох.

Подвоха не было.

Взрослый великан, которого по размеру и по роли в семье Петрович мысленно назвал «бригадиром», пришёл к месту начала строительства в первый рабочий день, осмотрел разметку трассы и спросил через Ризалину:

— Ходить по готовому?

— Ходить по готовому, — подтвердил Петрович. — Равномерно, без спешки. Вот здесь уже уложено — пробный участок. Три прохода по одному месту, потом дальше.

Бригадир посмотрел на пробный участок — двадцать метров дороги, уложенных накануне под руководством Эйтора и Горана как демонстрация технологии, — осторожно поставил ногу, перенёс вес, убедился, что держит, и прошёлся туда-обратно с таким видом человека, оценивающего качество пола в новом доме.

— Хорошо лежит, — произнёс бригадир.

— Вот и я говорю, — согласился Петрович.

Три молодых великана, наблюдавших за происходящим с безопасного расстояния, потихоньку приблизились и тоже встали на пробный участок. Поверхность держала. Один из молодых топнул ногой — уплотнённый обсидиан не хрустнул и не рассыпался.

— Крепкое, — констатировал молодой.

— Как договорились, — подтвердил Петрович.

* * *

Строительство началось через неделю после совещания и шло с той скоростью, которую Петрович в своей жизни видел только на объектах с аномально хорошей организацией труда или на военных стройках — то есть редко. Причин было несколько.

Первая: Нишк оказался блестящим полевым геодезистом. За три дня он промерил трассу целиком, выдал карту с горизонталями, обозначил точки водоотводных кювет и составил профиль дороги, который Петрович проверил и исправил в двух местах, где уклон был чуть больше расчётного. Нишк исправления принял без возражений, потому что понимал, почему они сделаны, — за три месяца вечерней школы и личного обучения у него выработалось ценное качество, которое Петрович называл «понимание принципа», то есть способность видеть задачу целиком, а не только свой кусок.

Вторая: гоблины из шахтной бригады, переброшенные на земляные работы, копали с производительностью, которая объяснялась тринадцатью годами шахтного опыта — то есть они знали, как работать с грунтом, как он себя ведёт при разных условиях влажности, где держится стенка выемки, а где нет. Двое из них с лёгкой помощью Нишка составляли ежедневные рапорты о состоянии грунта по трассе, что позволяло корректировать технологию до начала укладки, а не после.

Третья — и самая непредвиденная: великаны работали с энтузиазмом, который Петрович не ожидал. Бригадир, в частности, явно относился к делу как к личному проекту: он не просто ходил по уложенному покрытию, он периодически останавливался, смотрел на поверхность, показывал пальцем — вот здесь неровно, вот тут надо добавить, — и Нишк, который к середине второй недели научился его понимать, переводил эти указания в инструкции для укладочной бригады. Несколько раз бригадир брал в руки огромный валун и самостоятельно уплотнял какой-нибудь участок, который казался ему недостаточно плотным, — что с точки зрения технологии было несколько хаотично, но результат давало хороший.

— Он гордится, — сказал Нишк однажды Петровичу, наблюдая, как бригадир внимательно осматривает готовый участок.

— Понятно, — сказал Петрович. — Он правильно делает. Работа, в которую вложил усилия, должна вызывать гордость.

Он сам ходил по трассе каждый день, осматривал готовые участки, проверял поперечный уклон деревянным шаблоном с пузырьком, замерял ширину, смотрел стыки между участками укладки. Один раз обнаружил место, где кювет был прокопан мельче, чем нужно, и долго объяснял отвечавшему за этот участок орку, почему мелкий кювет — это проблема, которая проявится не сейчас, а при первом серьёзном дожде, и что переделать кювет сейчас — два часа работы, а переделывать дорогу после потопа — две недели.

Орк переделал кювет. И, судя по тому, как он потом проверял остальные — тщательно, сам, без напоминаний, — понял принцип.

К концу третьей недели было готово двадцать два километра. Темп был хороший, но Петрович видел, что впереди несколько сложных участков — там, где трасса шла через глинистый откос, и там, где нужно было устроить небольшой мост через ручей, который обнаружился на семнадцатом километре и которого на исходной карте не было вообще.

Мост решили делать каменным. Хруг спроектировал опоры — две каменные кладки по берегам, укреплённые магией Горана, и пролётная конструкция из обтёсанного камня с клиновым замком, который не требовал связующего раствора, поскольку давление собственного веса держало его лучше любого раствора. Это была классическая арочная схема, которую Петрович когда-то видел в учебнике по истории строительства, — схеме несколько тысяч лет, и она продолжала работать по той простой причине, что была правильной.

— Красиво, — сказал Хруг, глядя на готовую арку.

— Правильно, — поправил Петрович — и поймал себя на том, что повторяет слова Нишка о разнице между красотой и точностью. — Хотя в данном случае одно другому не мешает.

* * *

К концу шестой недели дорога была готова. Полностью, от ворот Цитадели до главной площади Граничного Брода, — сорок два километра, поскольку реальная длина трассы оказалась чуть больше расчётной из-за огибания одного холма, который лучше было обойти, чем прорезать.

Петрович прошёл по ней пешком в одиночестве, в первое утро после завершения работ, — не для торжественного открытия, а просто для финальной проверки, которую он всегда делал лично, поскольку финальная проверка должна быть сделана тем, кто несёт ответственность за качество, а не делегирована вниз. Сапоги из драконьей кожи стучали по обсидиановой поверхности ровно и чисто — никаких полостей, никакого хруста, никаких проседаний, — поверхность была твёрдой и однородной, с правильным поперечным уклоном, который на глаз почти не был заметен, но который обеспечивал отвод воды в кюветы, а не её скопление на проезжей части.

В одном месте он остановился, наклонился, достал из кармана маленький шарик — кусок дроблёного обсидиана, который подобрал по дороге, — и положил его на поверхность посередине дороги. Шарик не покатился никуда. Поверхность была ровная.

Он поднял шарик, убрал в карман — как сувенир, хотя и не вполне понимал, зачем, — и пошёл дальше.

На двадцать втором километре догнал бригадира-великана, который тоже, по всей видимости, проводил собственный финальный обход и сейчас стоял и смотрел на дорогу с видом человека, которому нравится то, что он видит.

— Хорошая работа, — сказал Петрович.

Бригадир посмотрел на него сверху вниз — с двух с половиной метров разницы в росте это был довольно выразительный взгляд — и произнёс:

— Коза будет?

— Коза будет, — подтвердил Петрович. — Как договорились. Первая поставка — в следующую среду. Костлявый оформит.

Бригадир кивнул с тем выражением существа, которое не склонно к лишним словам, но которое, судя по всему, было удовлетворено.

* * *

Первый торговый обоз прошёл по новой дороге через десять дней после её открытия — три повозки из Граничного Брода с зерном и сушёными грибами, которых везли в Цитадель в рамках постепенно расширявшейся торговой сети, — и добрались за полдня вместо прежних двух дней, что купцы восприняли с изумлением, которое у них, судя по выражению лиц, граничило с недоверием к собственным ощущениям.

Старший из купцов — пожилой, с такой бородой, которая явно пережила несколько дорожных сезонов и несла на себе их следы, — остановил повозку у ворот Цитадели и некоторое время просто сидел, глядя на дорогу, по которой только что приехал.

— Хорошая дорога, — произнёс он наконец.

— Нормальная, — сказал Петрович, стоявший у ворот.

— У нас такой нет ни одной.

— Будет, — сказал Петрович. — Когда построим остальные.

Купец посмотрел на него — видимо, только сейчас сообразив, с кем разговаривает, поскольку рогатый демон в рабочем фартуке с гаечным ключом за поясом не вполне соответствовал образу Тёмного Властителя, которого все боятся. — и произнёс:

— Вы Малагор?

— Он самый.

— Мне говорили, что к вам теперь можно ездить, — осторожно произнёс купец. — Но я не очень верил.

— Теперь верите?

— Дорогу вижу, — сказал купец просто.

Петрович счёл этот аргумент достаточным.

* * *

Плата за проезд появилась на третьей неделе после открытия дороги, когда трафик вырос достаточно, чтобы ввести её не как рэкет, а как нормальную дорожную пошлину, каковой она и являлась. Костлявый подготовил тарифный лист — Петрович продиктовал принципы, Костлявый перевёл их в конкретные цифры, потом они полчаса обсуждали детали за чаем, что к этому времени стало их стандартным рабочим форматом.

Тариф был простой: повозка — одна монета, верховая лошадь — полмонеты, пешеход — бесплатно. Пенсионеры — Петрович настоял на этом пункте с такой категоричностью, что Костлявый не стал спорить, — бесплатно. Инвалиды — бесплатно. Медицинские грузы, еда для голодающих, священнослужители всех конфессий при исполнении — бесплатно.

— Повелитель, — произнёс Костлявый, глядя на список освобождений, — это довольно большая категория «бесплатно».

— Это стандартный набор социальных льгот, — сказал Петрович. — Дорога для людей, а не наоборот.

— Но финансово...

— Торговый обоз платит, — сказал Петрович. — Этого достаточно. Дорога не должна зарабатывать на слабых.

Костлявый записал это в хронику с той аккуратностью, которая к этому времени означала: «это будут цитировать».

На следующий день после появления тарифного листа у въезда на дорогу образовался небольшой затор — несколько повозок, несколько пешеходов и один очень пожилой гном на осле, который остановился у знака с тарифами и читал его очень долго, шевеля губами. Потом подъехал к Ургашу, который дежурил у шлагбаума в роли первого в истории Цитадели дорожного инспектора, и спросил:

— Пенсионеры бесплатно, тут написано?

— Бесплатно, — подтвердил Ургаш.

— А мне семьдесят восемь, — сообщил гном.

— Проезжайте.

Гном посмотрел на Ургаша. Потом на шлагбаум. Потом на дорогу. Потом снова на Ургаша.

— И инвалиды бесплатно, — добавил он.

— Инвалиды тоже бесплатно.

— А я ещё и с больной спиной.

— Тогда дважды бесплатно, — сказал Ургаш, который за несколько месяцев работы в новой системе выработал то деловое спокойствие, с которым реагировал на нестандартные ситуации. — Проезжайте, уважаемый.

Гном проехал, явно не зная, что делать с таким обращением. Слухи об этом разговоре к вечеру разошлись по Граничному Броду, а потом, судя по нарастающему трафику на следующей неделе, дошли и до более дальних мест.

* * *

К концу первого месяца работы дороги количество торговых повозок, проходивших через неё ежедневно, выросло с трёх до двадцати трёх. Это произошло не потому что Петрович как-то специально рекламировал, а потому что в торговом деле репутация распространяется именно так: купец приехал, убедился, что дорога хорошая и что не съели, вернулся домой, рассказал двум знакомым, те рассказали ещё четырём, и через месяц маршрут через Тёмные Земли из экзотики превратился в обычный торговый путь.

Это имело несколько последствий, которые Петрович отчасти предвидел, а отчасти нет.

Предвиденное: доходы Цитадели от дорожной пошлины к концу второго месяца превысили доходы от шахтной добычи, что Костлявый доложил с выражением главного бухгалтера, обнаружившего неожиданно большую статью доходов и не вполне уверенного, правильно ли он всё посчитал. Петрович проверил цифры сам и подтвердил, что посчитано правильно.

— Повелитель, — произнёс Костлявый, — это означает, что дорога окупила своё строительство менее чем за два месяца.

— Именно для этого и строят нормальные дороги, — сказал Петрович.

Не вполне предвиденное: торговцы начали оставаться на ночлег. Они не рассчитывали, что успеют в обе стороны за день, и останавливались у Цитадели, что создало спрос на ночлег и еду, которого раньше не было. Тролли на кухне немедленно среагировали — не по указанию сверху, а просто потому что спрос был очевиден и они к этому времени знали, что делать с очевидным спросом, — и начали продавать горячую еду торговцам по вполне разумным ценам.

— Постоялый двор, — произнёс Петрович, обходя двор Цитадели и смотря на то, как несколько купецких повозок стоят у восточной стены. — Нужно строить нормальный постоялый двор.

— Ещё стройка, — произнёс Костлявый.

— Ещё источник доходов, — поправил Петрович. — Запиши в план.

— Уже пишу, — сказал Костлявый с тем видом человека, давно принявшего, что список задач никогда не станет короче, но как-то научившегося с этим жить.

* * *

Через три месяца после завершения строительства первой дороги Петрович сидел в кабинете вечером и смотрел на карту, которую за это время Нишк значительно обновил и дополнил: теперь на ней были отмечены не только поселения, но и состояние дорог между ними, торговые маршруты, объёмы трафика — это последнее Ургаш лично считал каждый день у шлагбаума и передавал Нишку для нанесения на карту.

Петрович смотрел на карту и думал о следующем этапе. Первая дорога — на Граничный Брод — была готова. Но это был только один маршрут из четырёх, которые он видел как приоритетные: на север — к вулканическому полю, потому что обсидиан нужен был не только для дорог; на юг — к лесу, потому что древесина по-прежнему была дефицитом, несмотря на поставки из Эльтариона; и на восток — потому что там, по данным разведки, проходил основной торговый путь континента, и выход на этот путь изменил бы логистику Цитадели принципиально.

Он взял уголь и начал отмечать приоритеты на карте. Потом остановился, посмотрел на сделанное и подумал, что пять лет назад — то есть в предыдущей жизни — примерно так же сидел над картой строительной площадки в Рязани и думал о следующей очереди строительства.

Разница была, конечно. В Рязани не было великанов, магического обсидиана и ассасинов-теней, переквалифицированных в дорожных инспекторов. Зато и здесь, в этом мире, была всё та же логика: хорошая дорога — это больше возможностей, больше торговли, больше ресурсов, а значит, больше возможности для следующего шага.

Логистика везде одинаковая. Просто материалы разные.

Он записал в список задач: «Дорога на восток — в первую очередь. Нишк — съёмка трассы, начать на следующей неделе».

За окном на дороге, уходившей от ворот Цитадели на запад, горели фонари у шлагбаума — Хруг сделал их по специальному заказу три недели назад, масляные, с отражателями из полированного металла, — и в свете этих фонарей виднелась последняя за сегодня повозка, неторопливо въезжавшая во двор. Ночной торговый трафик стал обычным явлением, поскольку дорога была хорошей и ехать по ней ночью оказалось вполне возможным.

Петрович посмотрел на это несколько секунд, потом вернулся к карте.

Дел хватало.

* * *

Костлявый пришёл с финансовым отчётом за первый квартал работы дороги в пятницу, после обеда, и вошёл в кабинет с тем выражением лица, которое у него, как Петрович за несколько месяцев работы понял, означало «данные хорошие, но я не уверен, что правильно их интерпретирую».

— Повелитель, — произнёс он, раскладывая на столе несколько листов с таблицами, — я проверил три раза.

— И?

— Дорожные сборы за три месяца составили четыреста двенадцать золотых, восемнадцать серебряных и несколько ещё не идентифицированных монет одного из западных баронств, которые мы пока учитываем по обменному курсу. Это на двести семьдесят процентов больше, чем весь остальной доход Цитадели за тот же период.

— Двести семьдесят, — повторил Петрович.

— Да. Я проверил три раза, — повторил Костлявый.

— Хорошо, — сказал Петрович.

Костлявый ждал — по всей видимости, ожидая какой-то более бурной реакции, поскольку двести семьдесят процентов роста дохода были, по любым меркам, событием незаурядным.

— Повелитель, это... очень много, — произнёс он наконец, поскольку молчание не давало ему уверенности в том, что информация воспринята.

— Я знаю, — сказал Петрович. — Поэтому следующая дорога — на восток.

— Ещё дорога, — произнёс Костлявый.

— Ещё четыреста золотых, — поправил Петрович.

Пауза, в течение которой Костлявый, судя по всему, производил арифметические операции.

— Ещё четыреста золотых, — согласился он с тем интонационным оттенком, который у существ с полуторатысячелетней практикой означает нечто близкое к энтузиазму.

— И постоялый двор, — добавил Петрович. — Тролли уже фактически его ведут, нужно только обустроить нормально. Эйтор посмотрит помещение, Хруг сделает мебель. Ризалина займётся персоналом.

Костлявый записывал с той скоростью, которая появилась у него за последние месяцы и которая говорила о том, что задачи перестали его пугать масштабом и превратились просто в задачи.

— Есть ещё одна вещь, — добавил Петрович, помедлив. — Тарифный лист нужно обновить.

— Поднять ставки?

— Нет. Добавить строчку: «Жители Тёмных Земель, имеющие постоянное место работы в Цитадели, — бесплатно».

Костлявый смотрел на него.

— Свои платить не должны, — пояснил Петрович. — Дорога для них.

Костлявый записал и добавил в хронику пометку, которую он теперь ставил под особо значимыми решениями: «К сведению потомков».

* * *

Купец с большой бородой — тот самый, первый, приехавший через десять дней после открытия дороги, — появился снова через два месяца. На этот раз с шестью повозками и двумя помощниками, и привёз не только зерно и грибы, но и образцы тканей из южных провинций, которые через него хотели продвинуть в Тёмные Земли несколько производителей.

Он нашёл Петровича в огороде — тот как раз проверял первые завязавшиеся помидоры «Раннего Эльтара», которые к этому времени вышли из рассадной стадии и радовали аккуратными зелёными плодами на нижних кистях, — и некоторое время стоял у входа в купол, наблюдая за тем, как Тёмный Повелитель ходит между грядками с деревянной дощечкой и что-то записывает.

— Малагор? — спросил он осторожно.

— Заходите, только сапоги снимите у входа, — ответил Петрович, не оборачиваясь.

Купец снял сапоги, вошёл, огляделся — купол, грядки, запах земли и томатной ботвы, никаких черепов и никаких признаков зловещей атмосферы, только очень большой рогатый человек с деревянной дощечкой, — и произнёс:

— У вас помидоры.

— «Ранний Эльтар», — подтвердил Петрович. — Ещё три недели до первого сбора, если температура не упадёт.

— Я торгую семенами в том числе, — произнёс купец с тем осторожным оживлением человека, нащупавшего деловую тему. — Если у вас будет излишек...

— Сначала нужно вырастить, — сказал Петрович. — Потом поговорим.

— Разумно, — согласился купец. Потом помолчал секунду и добавил: — Дорога хорошая. Я теперь по ней каждый день езжу.

— Как ездится?

— Колёса целые, — сказал купец — и в этих двух словах, произнесённых купцом, который явно измерял дороги именно по этому критерию и никакому другому, был весь практический смысл строительства.

— Вот и хорошо, — сказал Петрович.

Глава 13. Санаторий «Тёмная надежда»

Идея создания полноценного медицинского кластера в Цитадели не просто «пришла в голову» Петровичу — она буквально вползла туда, хромая и пошатываясь, в сопровождении отчетливого хруста несмазанных суставов. Как человек, чей мозг был заточен под поиск системных ошибок в самых хаотичных процессах, Петрович привык соединять разрозненные факты в единую картину катастрофы.

Для того чтобы понять: «всё, приехали, нам нужен лазарет», потребовалось четыри сигнала от Вселенной, полученных в течение одной рабочей недели.

Эпизод первый: Орк и эхо былых побед

Всё началось во вторник, на утренней планерке. Ургаш, матерый орк и, по совместительству, один из лучших прорабов на объекте, вошел в кабинет не с привычным грохотом, а как-то боком, подозрительно напоминая старый, перекошенный шкаф. Каждое движение сопровождалось гримасой такого запредельного страдания, которое у суровых мужиков обычно означает: «я умираю, но пока не допишу отчет, в морг не пойду».

Ургаш застыл у стола, держась за поясницу и боясь дышать.

— Что с кормой, Ургаш? — поинтересовался Петрович, не отрываясь от сметы. — Опять на спор мешки с цементом кидал?

— Старое это, Повелитель, — выдохнул орк с флегматичностью бетонной плиты. — Еще с боев под Серебряным Перевалом. То отпустит, то прихватит.

Петрович замер. Память у него была профессионально-цепкая.

— Погоди. Серебряный Перевал — это же когда было?

— Да лет тридцать назад, — пропыхтел Ургаш. — Тогда еще стрела в позвонок прилетела, наконечник там и остался. Привык уже. Главное — резко не чихать, а то ноги отнимаются.

Петрович молча сделал пометку в ежедневнике: «Управление персоналом: 30 лет с инородным телом в хребте. Уровень лояльности — запредельный, уровень охраны труда — отрицательный».

Эпизод второй: Некромантия против бытовухи

В четверг на пороге нарисовался Исследователь Распада Пятый. К этому времени в Цитадели его уже никто не звал полным титулом — прозвище «Пятый» приклеилось намертво, и сам некромант, кажется, начал забывать, что когда-то у него было имя, не связанное с инвентарным номером.

Пятый выглядел растерянным. Специалист по гниению, распаду и поднятию трижды упокоенных скелетов замялся у двери, комкая в руках край мантии.

— Хозяин... тут такое дело... Вы не в курсе, как лечить ожоги? На живых.

Оказалось, что один из гоблинов в шахте, пытаясь доказать коллегам, что может зажечь масляный светильник силой мысли (а на самом деле — зубами), предсказуемо облился горящим маслом. Ожог был не смертельный, но противный.

— И что, — Петрович поднял бровь, — во всей Цитадели нет никого, кто смыслит в первой помощи? У нас армия или клуб самоубийц?

— Понимаете, — Пятый виновато отвел глаза, — у нас узкая специализация. Могу прирастить отвалившуюся ногу, если она уже начала разлагаться. Могу заговорить гангрену, чтобы она пела басом. Но вот эта... розовая кожа и пузыри... Это слишком живое. Мы попробовали приложить подорожник, но он в руках у гоблина завял от ужаса.

Петрович представил себе эту картину и понял: если завтра кто-то просто сильно порежет палец, его либо заговорят до смерти, либо подождут, пока он станет «профильным клиентом» некромантов.

Эпизод третий: Последняя капля и народная медицина

Финальный аккорд прозвучал в субботу, когда Петрович совершал обход строящихся казарм. Он застал группу троллей, которые окружили своего товарища, прищемившего палец массивным валуном. Помощь оказывалась «по-свойски». Один из троллей, считавшийся в бригаде местным знахарем, замахнулся огромным ржавым молотом.

— Сейчас, — басил лекарь, — я по другому пальцу стукну. Организм отвлечется, боль в первом забудет. Метод перехвата импульса!

— Отставить медицину! — заорал Петрович, чувствуя, как у него самого начинает дергаться глаз.

В ту же секунду в голове сложился пазл. У него был орк-инвалид со стажем в тридцать лет, некромант, который боится живых ожогов, и тролли-анестезиологи с кувалдами. Цитадель была полна героев, способных выдержать удар дракона, но абсолютно беспомощных перед банальным ОРВИ или занозой.

Петрович достал карандаш и жирно вписал в план развития на следующий квартал: «Пункт 1. Построить здание с белыми стенами. Пункт 2. Запретить троллям лечить что-либо, кроме дефицита камней в почках (путем их внешнего дробления). Пункт 3. Найти трезвого эльфа-травника или хотя бы человека, который знает, с какой стороны браться за бинт, пока мы все тут не вымерли от подорожника».

Петрович потратил битый час, объясняя Пятому и паре ошивавшихся рядом гоблинов концепцию «стерильности». Это было тяжело. Для существ, привыкших, что лучшим средством от всех болезней является либо подорожник (в лучшем случае), либо ритуальное заклание козы (в обычном), концепция «чистой тряпицы» звучала как опасное колдовство.

— Нет, Пятый, портянка Ургаша не считается «чистой тканью», даже если она высохла, — терпеливо цедил Петрович. — И нет, лизать ожог не надо, даже если у гоблинов целебная слюна. Просто холодная вода. Проточная. И вот этот кактус… как его… алоэ. Очистить от колючек и приложить.

В тот же вечер он сел за составление «Методички по выживанию для тех, кто не хочет стать зомби раньше срока». Пока перо скрипело по пергаменту, описывая разницу между артерией и веной, Петрович осознал пугающую вещь: в Цитадели медицины не было как класса. Существовала боевая магия, способная прирастить оторванную голову (если повезет с некромантом), и существовала естественная регенерация монстров, позволяющая затягивать дыры в боку за неделю. Но промежуточного звена — обычного человеческого (или орочьего) здравоохранения — просто не существовало. Это был системный сбой. Огромная корпорация работала без медстраховки, аптечек и даже элементарного аспирина.

А потом случилось четвертое событие, которое окончательно выбило Петровича из колеи и превратило «проблему травматизма» в «социальную политику».

В Цитадель прибыл торговый обоз. Вместе с бочками солонины и рулонами грубой ткани к воротам прибилось нечто, напоминающее очень старый, сморщенный баклажан в обносках. Это был Гик — гоблин, который, судя по всему, помнил еще те времена, когда горы были плоскими, а драконы — размером с воробья.

По местным меркам Гику было около ста двадцати лет. В мире, где средняя продолжительность жизни гоблина составляла «до первого пьяного тролля» или «до первой серьезной ангины», Гик был живым ископаемым. Он добрался до Цитадели на голом упрямстве и слухах.

— Говорят, тут теперь... это... «нормально», — прошамкал Гик, представ перед Петровичем в тронном зале. — Говорят, Малагор теперь не только черепа дробит, но и кашу дает. И дрова у него сухие. А у нас в Броду зима... злая. Кости ноют, зубов два осталось, а жрать хочется каждый день, вот ведь незадача.

Петрович смотрел на это чудо природы и чувствовал, как внутри него просыпается старый добрый завхоз с обостренным чувством справедливости. Гик не просил золота, он не хотел власти. Он просто хотел дожить свой век там, где не дует из щелей и где не съедят за то, что ты слишком медленно бегаешь.

— Поселить в южном крыле, там теплее, — распорядился Петрович. — Выдать два одеяла. Кормить трижды в день, еду разваривать до состояния пюре — зубы побережем. И не сметь привлекать к общественным работам. Пусть сидит на солнышке и греет свои сто двадцать лет.

Когда гоблина увили под руки (причем Гик по дороге пытался стащить со стола серебряную ложку — чисто по привычке, для тонуса), Петрович налил себе чаю и надолго задумался.

Ситуация вырисовывалась специфическая. Цитадель, которую он строил, внезапно перестала быть просто «военным объектом». Если сюда начали стекаться престарелые гоблины в поисках тихой старости, значит, репутация «нормального места» начала работать против него.

«Это же не дикое средневековье, — думал он, глядя в окно на закат. — Это отсутствие инфраструктуры. У меня тут не Темный Властелин и его орды, а какое-то ГУП «Цитадель», где из соцпакета только право на бесплатный саван. Нам нужен не просто лазарет. Нам нужен полноценный госпиталь, дом престарелых и, упаси боги, нормальная санэпидемстанция».

— Костлявый, — сказал он на следующее утро, — нам нужен медицинский пункт. Нет, не медицинский пункт. Нам нужен санаторий.

Костлявый поднял взгляд от бухгалтерских таблиц.

— Санаторий, — повторил он. — Это место, где лечат?

— И лечат, и отдыхают, и восстанавливаются, — сказал Петрович. — Место, где люди с травмами, болезнями и просто усталостью могут получить помощь. Медицинская часть, питание, лечебные процедуры.

— Где делать будем?

— Второй ярус западного крыла, — сказал Петрович немедленно, потому что помещение он выбрал ещё вчера вечером, пока думал над задачей. — Там после расчистки прошлого месяца освободился большой зал и несколько комнат. Хорошая вентиляция — я проверял ещё при первом осмотре. Окна выходят на юг, там максимум дневного света, что по местным меркам немного, но лучше, чем ничего.

— А медицинский персонал?

— Вот это, — сказал Петрович, — интересный вопрос.

* * *

Медицинского персонала в Цитадели Теней формально не было, что само по себе было показательно. За несколько месяцев Петрович периодически спрашивал, есть ли кто-нибудь с медицинскими знаниями, и каждый раз получал ответ «нет», пока однажды Костлявый не произнёс, что есть, собственно, несколько гарпий, которые раньше обслуживали то, что в Цитадели называлось «лазаретом», — комнату с соломой, куда клали тяжелораненых, ожидая, когда они либо выживут сами, либо нет, что было честной, но несколько минималистичной медицинской концепцией.

Гарпии обнаружились в дальнем углу первого яруса, в помещении, которое они занимали добровольно и из которого выходили редко. Их было трое: крупные, крылатые, с когтями, которые у каждой из них были разной длины и разной степени ухоженности, и с выражением лиц, которое у людей означало бы «нас давно никто не спрашивал», а у гарпий означало примерно то же самое.

Старшая из них — Ракна, которая сразу представилась не потому что Петрович спросил, а потому что решила, что в ситуации, когда к тебе приходит Тёмный Повелитель, лучше взять инициативу, — сказала, что раньше они «перевязывали» и «иногда вправляли», что при уточнении означало: умели остановить кровотечение, накладывали повязки и знали несколько приёмов с вывихами и переломами.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Этого достаточно для начала.

— Мы иногда кусали пациентов, — добавила Ракна с той прямотой существа, у которого нет привычки скрывать профессиональные особенности.

— Зачем?

— Когда они были слишком шумные.

— Понятно, — произнёс Петрович. — Кусать пациентов больше нельзя. Это нарушение профессиональной этики, и это нарушение нашего трудового кодекса. Если пациент шумит — выясни причину шума. Обычно люди шумят от боли или от страха, и с обоими можно работать.

Ракна смотрела на него несколько секунд.

— Это нас никогда не учили делать, — произнесла она наконец — и в её голосе не было обиды или протеста, только честная констатация.

— Теперь научим, — сказал Петрович. — Это моя работа — обеспечить обучение. Ваша работа — обеспечить лечение. Договорились?

Гарпии переглянулись. Потом Ракна кивнула.

— Договорились.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Тогда ещё один вопрос: у вас есть демон-целитель? Кто-нибудь с магическим исцелением?

— Есть один, — сказала Ракна. — Хальк. Он в подземном ярусе живёт, с некромантами. Может заживлять порезы и снимать воспаления. Но он всегда говорил, что не любит лечить.

— Что любит?

— Причинять боль, — ответила Ракна совершенно спокойно.

— Отлично, — сказал Петрович, и в его голосе прозвучало нечто, что Ракна поначалу восприняла как иронию, но которое на самом деле было тем особым оптимизмом практика, умеющего находить применение любому инструменту. — Массаж. Это больно, если делать правильно. Он будет счастлив.

* * *

Хальк оказался тёмно-серым демоном небольшого размера — примерно на голову ниже Петровича, что в теле Малагора составляло около метра девяноста, — с длинными руками, пальцами явно приспособленными для точных манипуляций, и с таким выражением лица, которое у существ, проведших значительную часть существования в подземном ярусе с некромантами, являлось нормой: отстранённым, немного брезгливым ко всему происходящему и при этом явно скучающим.

Когда Петрович объяснил ему концепцию лечебного массажа — воздействие на мышцы, связки и нервные узлы через давление и специфические движения, — Хальк слушал с нарастающим вниманием, которое к середине объяснения стало уже напоминать профессиональный интерес.

— То есть, — произнёс он медленно, — давить на правильные точки — и человек испытывает боль определённого характера?

— Да, — сказал Петрович. — Но после боли — облегчение. Мышца расслабляется, воспаление снижается, человек может двигаться лучше. Это называется терапевтическая боль — боль, которая лечит.

Хальк смотрел на него с видом существа, которому внезапно предложили что-то давно желанное, но казавшееся недостижимым.

— Боль, которая лечит, — повторил он.

— Именно.

— И люди за это... благодарят?

— Обычно — да. Особенно на следующий день, когда перестаёт болеть.

Хальк некоторое время молчал, переваривая эту концепцию, и потом произнёс с тем видом человека, нашедшего призвание:

— Я согласен.

* * *

Перестройка второго яруса западного крыла заняла три недели и шла с той ровной методичностью, которая у ремонтных бригад Цитадели уже вошла в норму — после нескольких месяцев регулярной строительной работы народ знал, что делать, как делать, и в каком порядке. Хруг руководил строительной частью, Нишк составил план помещений с правильными пропорциями и разметкой, Ризалина занималась организационной структурой нового учреждения, что входило в компетенцию отдела кадров и чем она занялась с тем профессиональным азартом человека, которому наконец дали нестандартный проект.

Главный зал превратился в приёмную — с нормальными скамейками у стен, столом для регистрации пациентов и, что было принципиально важно по настоянию Петровича, хорошим освещением: четыре масляных светильника с отражателями, специально сделанных Хругом по новой схеме, которая давала рассеянный свет вместо прямого пламени. Из прямого света у людей болят глаза, а больному человеку лишняя боль в глазах ни к чему.

Четыре комнаты справа стали процедурными: одна для перевязок и первичного осмотра, одна для массажа, одна для грязелечения — идея появилась, когда некромант упомянул, что болотный торф из бывших Топей обладает определёнными целебными свойствами, что Петрович немедленно взял на вооружение, поскольку торфяная грязь применялась в советских санаториях с вполне реальным лечебным эффектом, — и одна, пока пустая, для чего-нибудь, что выяснится позже.

Комнаты слева стали палатами для стационарных пациентов — тех, кому требовалось несколько дней лечения, — с нормальными кроватями, нормальным постельным бельём из той ткани, которую начали поставлять торговцы по торговому маршруту, и с вентиляцией, о которой Петрович позаботился лично: небольшие отверстия в стенах, прикрытые решётками, создавали умеренный обмен воздуха без сквозняков, что в условиях Цитадели Теней было технически нетривиально, но выполнимо.

Последним элементом, который появился уже после открытия, стала вывеска. Ризалина спросила, как назвать учреждение, и Петрович подумал секунду.

— «Тёмная надежда», — сказал он.

— Красиво, — согласилась Ризалина.

— В некотором роде точно, — сказал Петрович. — Они приходят в Тёмные Земли с надеждой, что им помогут.

Вывеску сделал Хруг — металлическая пластина с аккуратными выбитыми буквами, прикреплённая к стене у входа. Буквы выбил гоблин из вечерней школы, у которого, как выяснилось по прошествии нескольких месяцев занятий, обнаружился неожиданный талант к каллиграфии — он писал аккуратнее всех в классе, и этот навык неожиданно нашёл практическое применение.

* * *

Обучение медицинского персонала Петрович вёл сам — не потому что не мог найти кого-то другого, а потому что знал, что делает: за сорок семь лет строительства он регулярно проходил курсы первой помощи, которые в советской системе были обязательными для руководителей производства, и эти знания оставались у него в памяти с той чёткостью, которая бывает у вещей, которые учишь несколько раз и которые по-настоящему важны.

Гарпий он учил системно: правило «не навреди», которое Ракна восприняла с некоторым недоумением — «а что, можно навредить, когда лечишь?» — «можно, если действовать неправильно», — базовые принципы осмотра, правила перевязок, признаки воспаления и инфекции, которые нужно уметь распознавать, когда обращаться за помощью к Хальку, а когда достаточно базового ухода.

— Улыбайтесь, — добавил он на третьем занятии.

— Зачем? — спросила Ракна.

— Потому что пациент испуган, — сказал Петрович. — Любой человек, пришедший в медицинское учреждение, испытывает тревогу. Это нормально и неизбежно. Задача медицинского работника — эту тревогу снизить, потому что тревога мешает лечению. Когда вы улыбаетесь — тревога снижается.

— Мы гарпии, — заметила Ракна. — Когда мы улыбаемся, это обычно означает, что...

— Знаю, — перебил Петрович. — Работайте над этим. Улыбка не должна пугать. Это навык — как любой другой.

Третья гарпия — самая молодая, которую Петрович мысленно называл «белой», поскольку у неё были заметно светлее остальных перья, — подняла крыло, что у гарпий означало «можно сказать?»:

— А если пациент всё равно боится?

— Тогда разговаривайте, — сказал Петрович. — Спросите, как его зовут. Это всегда работает. Человек начинает думать о том, что у него есть имя, а не о том, что у него болит.

Белая гарпия записала это в свою тетрадь — гарпии к этому времени ходили на вечерние занятия по грамоте и делали это, как выяснилось, с энтузиазмом, который Пирин-зомби характеризовал как «приятно неожиданный».

* * *

Хальк осваивал массаж с той тщательностью, которая у существ его типа, когда они наконец находили занятие по душе, выражалась в том, что они думали о нём постоянно и везде. Петрович объяснял технику — глубокое давление на триггерные точки, продольные движения по мышечным волокнам, поперечное растяжение при спазмах, — и Хальк слушал, пробовал на анатомическом фантоме — в роли которого первый раз выступил орк Ургаш, согласившийся добровольно, что было смелым решением с учётом профессии массажиста, — и постепенно формировал собственную технику, которая сочетала то, чему учил Петрович, с собственными инстинктами существа, всю жизнь умевшего причинять дискомфорт точечными воздействиями.

— Больно? — спросил Хальк у Ургаша после первого сеанса.

— Очень, — ответил Ургаш, лёжа лицом вниз.

— Хорошо.

— Это нехорошо, — поправил Петрович. — Это нормально. «Хорошо» будет завтра, когда пройдёт.

— А если не пройдёт? — спросил Ургаш, поднимая голову.

— Тогда техника неправильная, и мы её скорректируем, — сказал Петрович. — Поэтому ты нам и нужен — как первый пациент. Говори, что чувствуешь.

На следующее утро Ургаш пришёл на совещание без привычного прихрамывания и без руки на пояснице. На вопрос «как поясница» ответил:

— Лучше. Сильно лучше.

— Хорошо, — сказал Петрович.

— Хальк сильно давил, — добавил Ургаш. — Но теперь реально лучше.

— Ещё три сеанса, — сказал Петрович. — Потом оценим результат полностью.

Хальк, стоявший тут же с видом художника, чья первая работа была принята благосклонно, произнёс:

— Я думаю, можно было ещё сильнее.

— Нет, — сказал Петрович. — Это не соревнование. Цель — результат, а не процесс.

Хальк несколько секунд осмыслял это принципиальное различие между «целью» и «процессом», которое для него, судя по всему, было новым.

— Понял, — сказал он наконец с видом человека, принявшего философское замечание к сведению, но нуждающегося в ещё нескольких практических случаях для полного усвоения.

* * *

Шарик появился в санатории на третий день после открытия — никто его специально не приглашал и не отводил, он просто пришёл сам, поскольку дверь была открыта, запахи были интересными, а в приёмной на скамейке сидели несколько существ, которые явно нуждались в том, чтобы кто-то к ним подошёл.

Первым, к кому он подошёл, оказался гоблин с перевязанной лапой — тот самый, с ожогом, после которого Петрович и начал думать о медицинской части, — который сидел на скамейке и смотрел в пол с тем видом пациента, ожидающего своей очереди и заодно размышляющего, правильно ли он сделал, что пришёл.

Шарик подошёл, понюхал перевязанную лапу — аккуратно, средней головой, — потом поднял взгляд на гоблина и произвёл тихое, вибрирующее «у-у-у», которое являлось его версией успокаивающего звука и которое на практике действовало на всех, с кем Шарик общался, примерно одинаково: напряжение снижалось, дыхание выравнивалось.

Гоблин смотрел на пса секунды три, потом осторожно протянул незадетую лапу и погладил среднюю голову. Средняя голова немедленно подалась навстречу, потребовав ещё, правая голова тихонько заскулила, намекая на свою долю внимания, левая голова зевнула — всё как обычно.

Ракна, наблюдавшая за этим из двери процедурной, подошла к Петровичу и произнесла вполголоса:

— Он что, сам пришёл?

— Угу, — сказал Петрович, не отрываясь от проверки стационарных палат.

— Можно его оставить?

— Он сам решает, где быть, — сказал Петрович. — Если пациентам нравится — пусть остаётся.

Пациентам нравилось. Это выяснилось очень быстро — гоблин с ожогом после того, как Шарик посидел рядом с ним в приёмной минут двадцать, вошёл на перевязку в значительно более спокойном состоянии, чем входил туда же накануне без Шарика. Ракна это заметила и больше не спрашивала, можно ли псу быть в санатории.

Шарик, по всей видимости, тоже заметил, что его присутствие имеет практический эффект, и на следующий день пришёл снова, уже с большей уверенностью — прошёлся по приёмной, проверил скамейки, потом устроился у входа в позиции «лежу, но слежу», что в исполнении трёхголового пса размером со слона выглядело немного монументально, но атмосферу создавало странно домашнюю.

Тень Первая, проходившая мимо и заметившая эту картину — огромный демонический пёс, мирно лежащий у входа в медицинский пункт, рядом со скамейкой, на которой сидят несколько пациентов, гладящих его по очереди, — остановилась и некоторое время просто смотрела, потом произнесла тихо, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Странное место.

— Нормальное место, — ответил Петрович, выходя из палаты с чашкой чая. — Ты к нам по делу или просто?

— Просто, — призналась Тень Первая. — У меня плечо давно. После одного контракта.

— К Хальку, — сказал Петрович. — Сегодня после обеда, он тебя запишет.

* * *

Первые посетители со стороны появились раньше, чем Петрович ожидал, — примерно через месяц после открытия санатория, что говорило о том, что слухи в этом мире распространялись с той же скоростью, что и везде, когда речь шла о чём-то по-настоящему нужном людям.

Первым пришёл пожилой крестьянин из деревни в двух часах езды от Граничного Брода — невысокий, с такой спиной, которая была согнута в той характерной дугой, что у людей тяжёлого физического труда означает многолетнюю работу без нормальных перерывов на восстановление. Он дошёл до ворот Цитадели, остановился у шлагбаума и спросил Ургаша:

— Это правда, что здесь лечат?

— Правда, — подтвердил Ургаш. — Вон там, второй ярус западного крыла. Вывеска.

Крестьянин смотрел на Ургаша — рослого орка в нарукавной повязке дорожного инспектора.

— Мне говорили, что тут демоны, — произнёс он осторожно.

— Тут разные, — сказал Ургаш с тем уже привычным спокойствием. — Главное, что не кусаем. Последнее время.

— Последнее время?

— Правило ввели, — пояснил Ургаш. — Повелитель запретил. Идите, там запишут.

Крестьянин пошёл. Через три часа Хальк работал с его спиной, а Ракна в соседней комнате накладывала грязевые компрессы на суставы, объясняя при этом спокойным голосом — Петрович несколько раз прошёл мимо и послушал через дверь, — что компресс нужно держать двадцать минут, что тепло нормально, это не жжение от ожога, и что после процедуры желательно полежать тихо ещё полчаса.

«Объясняет хорошо», — подумал Петрович и пошёл проверять кухню санатория, где сегодня должны были кормить пациентов обедом.

Кухня санатория была маленькой — отдельной от основной кухни Цитадели, что Петрович настоял специально, поскольку лечебное питание должно готовиться иначе, чем боевое, а тролли на основной кухне за последние месяцы настолько вошли во вкус готовки, что в их еде была тенденция к чрезмерности, которая для здорового орка была прекрасна, но для пациента с воспалением желудка могла быть проблемой.

Санаторную кухню вела гоблин по имени Крипа — из тех, что пришли из армии барона Грозовского полгода назад на запах борща — и которая в процессе работы на кухне обнаружила интерес именно к тому типу готовки, который Петрович назвал «диетическим»: негрубые продукты, небольшие порции, правильная температура. Она сама попросилась на санаторную кухню, что Петрович расценил как очередной пример того, как правильная организация позволяет людям самим находить своё место.

— Что сегодня? — спросил он, заглядывая в санаторную кухню.

— Бульон, хлеб, варёные корешки и немного мяса для тех, кому можно, — ответила Крипа, помешивая что-то в котелке. — И отвар из сушёной малины для всех.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Много мяса не клади, некоторым нельзя.

— Я знаю, — сказала Крипа с тем оттенком, который означает «я это уже знаю, и не потому что мне сказали сейчас».

Петрович взял кружку отвара, попробовал — нормальный, слегка кисловатый, правильная температура, — и поставил обратно.

— Хорошо, — повторил он.

* * *

К концу второго месяца работы санатория у ворот Цитадели регулярно стояла небольшая очередь из людей, которые приходили не с оружием и не с дипломатическими поручениями, а со спинами, коленями, плечами и другими частями тела, которые болели от жизни, от работы и от возраста. Это были крестьяне из окрестных деревень, торговцы с дорожными травмами, пожилые гоблины, которых жизнь в бедных деревнях не баловала ни едой, ни теплом, и которые добирались до Цитадели иногда очень издалека — потому что больше некуда было идти.

Очередь управлялась организованно: Ракна выходила утром с тетрадью — гарпия освоила ведение списков за первый месяц обучения в вечерней школе и делала это теперь с тем особым удовольствием, которое бывает, когда новый навык немедленно оказывается полезным, — и записывала на приём, распределяя по процедурам в зависимости от того, что болело. Тяжёлые случаи — сразу, остальные — в порядке очереди, пенсионеры и дети — без очереди.

Ургаш у шлагбаума к этому времени стал, по сути, первым фильтром: встречал, коротко объяснял, куда идти, и иногда, если видел что-то явно серьёзное, сам провожал до санатория, что шло несколько вразрез с должностью «дорожный инспектор», но укладывалось в его собственную — уже не инструктивную, а органически выработавшуюся — систему ценностей.

Петрович как-то увидел, как Ургаш ведёт очень пожилого гнома — тот пришёл пешком, опираясь на посох, явно проделав долгий путь, — через двор к санаторию, придерживая под локоть, и при этом что-то объяснял, куда идти и чего ожидать. Гном слушал и кивал, и было видно, что ему легче от того, что кто-то объясняет, а не просто указывает направление.

Петрович ничего не сказал. Просто запомнил.

К концу третьего месяца в санатории появился список ожидания — несколько человек, которым нужна была более длительная процедура, и которые ждали несколько дней. Это был сигнал, что нужно расширяться, что Петрович и занёс в рабочий список как «следующий этап».

Шарик к этому времени стал официальной частью санатория — не по приказу и не по правилу, а по факту: он приходил каждый день, обходил приёмную, проверял пациентов, распределял внимание трёх голов между теми, кто в нём нуждался, и уходил, когда заканчивался приём. Правая голова специализировалась на детях — если кто-то из них приходил с родителями, правая голова неизменно подходила именно к ним и принималась делать то, что у больших собак называется «демонстрация дружелюбия», то есть тыкаться мордой в ладошки и вилять хвостом-змеёй с такой осторожностью, которая у трёхголового пса размером со слона была настоящим профессиональным достижением. Левая голова дремала. Средняя занималась всеми остальными.

Костлявый, который раз в неделю делал обход финансовых показателей всех подразделений, однажды пришёл к Петровичу с вопросом, который его, судя по всему, беспокоил давно.

— Повелитель, — произнёс он, — санаторий не приносит дохода. Он является расходной статьёй.

— Знаю, — сказал Петрович.

— При этом он потребляет...

— Знаю, сколько потребляет. Это инвестиция.

— В кого?

— В репутацию, — сказал Петрович. — В то, что люди приезжают по нашей дороге не только потому что дорога хорошая, но и потому что знают: если что-то случится — здесь помогут. Это снижает страх перед Тёмными Землями. Страх — это барьер для торговли. Чем меньше страх — тем больше торговцев, тем больше дорожных сборов, тем больше доходов. Санаторий окупается косвенно.

Костлявый думал несколько секунд.

— Косвенная окупаемость через снижение страха и увеличение торгового трафика, — произнёс он.

— Именно.

— Я включу это в финансовый отчёт как... — Костлявый сделал паузу, подбирая термин, — «нематериальный актив стратегического характера».

— Хорошо, — сказал Петрович. — Именно так это и называется.

* * *

Однажды вечером — в один из тех дней, когда в санатории было спокойно, очередь была разобрана, процедуры закончены, — Петрович зашёл туда не по делу. Просто прошёлся по помещениям, посмотрел на пациентов в стационаре, поговорил с Ракной о том, как идут занятия, попробовал отвар малины, который Крипа оставляла всегда — даже после окончания рабочего дня, на случай если кто-то зайдёт, — и сел в приёмной на одну из скамеек.

Шарик немедленно устроился рядом — лёг, положил среднюю голову Петровичу на колено, что было несколько тяжело, но терпимо, — и произвёл то самое тихое «у-у-у», которое производил всем пациентам.

Петрович некоторое время сидел молча, глядя на вывеску у входа — «Тёмная надежда», аккуратные буквы, сделанные гоблином-каллиграфом из вечерней школы.

Потом почесал Шарика за ухом — правая голова немедленно присоединилась к процессу, левая зевнула, — и подумал о том, что три месяца назад это помещение было заброшенным хранилищем, и что три месяца — это вообще-то немного.

Потом поставил кружку, поднялся и пошёл обратно в кабинет, потому что список задач на следующую неделю сам себя не составит, а расширение санатория требовало нового помещения, новой сметы и отдельного разговора с Хругом насчёт дополнительных кроватей.

Работы хватало.Впрочем, как и всегда.

Глава 14. Операция «Мандарины»

Петровичу снился приют.

Это было редкостью — за все месяцы в теле Малагора он почти не видел снов о прошлой жизни, или видел что-то невнятное, сразу рассыпавшееся при пробуждении, как всегда рассыпаются сны, которые мозг не считает нужным сохранять. Но этот был чёткий, как чертёж, и в нём было всё — запах старого деревянного пола, покрашенного в тот специфический коричневый цвет, который во всех советских учреждениях был одинаковым от Владивостока до Калининграда, и оконные рамы с облупившейся белой краской, и узкие коридоры, по которым он сам когда-то ходил — после войны, худой пацан с Урала, без отца и без матери, с одним чемоданчиком и с таким ощущением, что мир большой и неприветливый и нужно как-то в нём устроиться.

Во сне приют был не таким, каким он его помнил. Во сне у входа стояли Колька с Лёшкой — двое здоровых лбин в одинаковых куртках с меховыми воротниками, которые они всегда, ещё в юности, носили с видом людей, точно знающих, что они собой представляют, — и разговаривали с каким-то человеком в пиджаке, который явно был чиновником, поскольку у чиновников есть это особое, сразу узнаваемое сочетание делового вида и выражения лица человека, уже принявшего решение и только дожидающегося формальностей.

Во сне он не слышал слов, но понимал смысл — так бывает в снах, когда информация приходит напрямую, минуя органы чувств, — и смысл был: оспаривают. Завещание на приют оспаривают. Нашли юриста, нашли формальный повод, нашли чиновника, который готов закрыть глаза на несколько деталей за соответствующее вознаграждение, и теперь разговаривают о том, как правильно оформить бумаги, чтобы квартира в центре и дача в Подмосковье перешли куда надо.

Во сне у Петровича не было возможности ни вмешаться, ни крикнуть, ни сделать что-либо ещё — только смотреть. Это было худшим в этом сне — именно полная невозможность воздействия, которая у людей действия переживается острее любого другого кошмара.

Он проснулся.

* * *

За окном Цитадели сверкала молния — впрочем, это могло объясняться не состоянием Повелителя, а просто погодой, поскольку над Тёмными Землями грозы бывали регулярно. Однако Шарик, лежавший у двери кабинета — пёс с некоторых пор ночевал в коридоре перед апартаментами Петровича, что никто специально не устанавливал, но что стало естественным порядком вещей, — поднял все три головы одновременно и смотрел на дверь с тем выражением трёх отдельных мнений, которые тем не менее сводились к одному выводу: что-то изменилось.

Петрович лежал и смотрел в потолок. За несколько месяцев он почти перестал думать о том, откуда взялся и куда делась та жизнь — она была законченной, ровной, с правильно поставленными точками, и думать о ней было незачем. Но приют — это было другое. Это было не «его жизнь», это была «их жизнь» — тех детей, которые придут в этот приют после него, которым нужна будет та самая коричневая краска на полу, и узкие коридоры, и запах старого дерева, означавший не бедность, а постоянство.

Он сел на кровати, потёр лицо руками — то есть когтистыми лапами, к которым за несколько месяцев привык настолько, что думал о них как о руках, — и принялся методично прикидывать, что именно можно сделать.

Большинство рассуждений такого рода заканчивались на слове «ничего», поскольку между ним и тем миром лежала не просто физическая дистанция, а разрыв куда более фундаментального свойства, который ни один прораб не знал как измерять. Однако он провёл в Цитадели Теней достаточно времени, чтобы понять несколько принципиальных вещей об этом мире, и одна из них была следующей: то, что казалось принципиально невозможным людям, которые жили здесь всю жизнь и считали свои ограничения неизбежными, нередко оказывалось просто нерешённой задачей, если смотреть на неё с достаточной практичностью и без лишних предрассудков.

Другой мир. Переход между мирами. Малагор ведь как-то попал сюда — то есть переход был. Что-то его обеспечило. Это значит, канал существует. Если существует — значит, в теории работает в обе стороны.

Петрович встал, накинул мантию и пошёл к Костлявому.

Было полчетвёртого ночи.

* * *

Костлявый не спал — лич, как выяснилось ещё в первые недели, спал редко и мало, что объяснялось его природой, и большую часть ночного времени проводил в бухгалтерии за реестрами или в архиве за хрониками, что Петрович принял как факт и перестал удивляться. Поэтому на ночной визит лич отреагировал с тем профессиональным спокойствием человека, у которого нет понятия «неурочный час».

— Повелитель, — произнёс он, поднимая взгляд от реестра. — Что-то случилось?

— Вопрос по магии, — сказал Петрович, садясь напротив. — Мне нужен честный ответ, без этого вашего «это невозможно, это запрещено, этого никто никогда не делал». Просто технически — возможно или нет.

— Слушаю.

— Переход между мирами. Малагор пришёл из какого-то места, я пришёл с его стороны. Канал работал в одну сторону. Можно ли что-то отправить в обратном направлении?

Костлявый смотрел на него несколько секунд — не с удивлением, которого в принципе уже не испытывал, а с тем особым выражением, которое бывает при получении вопроса, требующего честного ответа на нечто, о чём предпочитают не говорить.

— Теоретически, — произнёс он медленно, — это возможно. Переходный канал не исчезает с переходом — он просто неактивен. Его можно... нащупать, если знать, где он находился. И при достаточной концентрации магической силы — открыть кратковременно.

— Кратковременно — это сколько?

— Секунды. Может быть, минута. Зависит от энергии.

— Этого достаточно, — сказал Петрович. — Мне не нужно переходить самому. Мне нужно отправить предмет.

— Предмет, — повторил Костлявый. — Это... несколько иначе, технически. Человек входит сам, предмет нужно проталкивать. Это требует более точного контроля перехода.

— Кто в Цитадели лучше всего работает с переходными каналами?

— Я, — сказал Костлявый без ложной скромности. — Это часть некромантики — работа с границами между состояниями. Переходный канал между мирами принципиально аналогичен переходному каналу между состоянием жизни и смерти. Другой масштаб, другая энергия, но принцип тот же.

— Значит, ты, — сказал Петрович. — Хорошо. Ещё вопрос: для визуализации удалённых событий — зеркала, шар, что у нас есть?

— Магический шар для наблюдения за удалёнными событиями существует, — сказал Костлявый, — но находится в состоянии, которое при более точном описании следует назвать «работает плохо». Калибровка не проводилась давно, и точность наведения... условная.

— На что настроен?

— На Тёмные Земли и ближайшие окрестности. Несколько формально — на «зоны интереса Империи».

— Другой мир входит в «зоны интереса Империи»?

— Строго говоря, — произнёс Костлявый, — Малагор из него пришёл. Можно попробовать расширить фокус через точку его происхождения. Это нестандартная калибровка, но логически...

— Делаем, — сказал Петрович. — Завтра утром. Сначала шар — посмотреть, что там происходит. Потом, если нужно — переходный канал.

Костлявый сделал запись. Потом поднял взгляд и произнёс — не официально, а с той осторожной любопытностью, которая у него с недавних пор стала проявляться в разговорах, выходящих за пределы хозяйственных вопросов:

— Там что-то важное, Повелитель?

— Приют, — сказал Петрович. — Детский. Которому оставил всё своё имущество перед смертью. Кажется, его пытаются отобрать.

Пауза.

— Кто?

— Племянники, — сказал Петрович. — Колька и Лёшка. Два здоровых лбины, у которых за жизнь не было ни одной мысли, которую они додумали до конца.

Костлявый смотрел на него с тем выражением, которое к этому времени означало «ситуация понята, формирую предложения».

— Значит, нам нужно, — произнёс он медленно, — посмотреть через шар на то, что происходит в другом мире, а затем, возможно, каким-то образом вмешаться через переходный канал.

— Именно.

— Понял, — сказал Костлявый и принялся листать архивный том на полке с видом человека, у которого есть идея и он проверяет, правильно ли он её помнит. — Мне нужно несколько часов на калибровку шара. К утру будет готово.

— Хорошо, — сказал Петрович и встал. — Спасибо.

— Повелитель, — произнёс Костлявый ему в спину, — вы переживаете за приют.

— Да, — сказал Петрович, не оборачиваясь.

— Это... хорошее чувство, — произнёс Костлявый с тем оттенком, который у него появился за последние месяцы и который означал нечто, медленно изменившееся в его системе ценностей. — Я запишу в хроники, что это послужило поводом.

— Не нужно пафоса, — сказал Петрович. — Запиши просто: «Повелитель не мог нормально спать».

* * *

Магический шар для наблюдения обнаружился там, где Костлявый и сказал — в одной из камер хранения артефактов, в бархатном мешке, на дне ящика, под слоем чего-то, что раньше было документами, а теперь представляло собой трухлявую пыль, в которой ещё можно было угадать форму свитков. Шар был размером примерно с хорошую тыкву, тёмно-серого цвета с синеватым отливом, матовый, и при первом взгляде производил впечатление обычного камня сферической формы, если не знать, что это такое.

Калибровку Костлявый произвёл за ночь — Петрович вернулся утром после завтрака, и шар уже стоял на специальной подставке в кабинете, слабо светясь изнутри тем нервным, пульсирующим светом, который в магических предметах обычно означает «работает, но с усилием».

— Я нашёл точку входа Малагора, — произнёс Костлявый, осматривая шар с видом специалиста, удовлетворённого собственной работой. — Переходный канал действительно существует, хотя и сильно ослаблен за триста лет. Шар сейчас настроен через эту точку — там будет другой мир. Но должен предупредить: качество изображения будет хуже обычного. Это как смотреть через несколько слоёв мутного стекла.

— Давай, — сказал Петрович.

Костлявый положил руки на шар, произнёс несколько слов на том гортанном языке, который Петрович за несколько месяцев так и не научился понимать, и шар медленно начал светлеть изнутри, туман в нём завихрился, сгустился, начал складываться в картинку — нечёткую, смазанную по краям, как фотография, сделанная с рук при плохом освещении.

Петрович наклонился ближе.

Картинка была узнаваема. Не в деталях — детали плыли и двоились, — но по ощущению: многоквартирный дом, стандартная планировка, такие строили по всему СССР с шестидесятых по восьмидесятые, и Петрович видел их столько, что узнавал на расстоянии по силуэту. Потом картинка сместилась — очевидно, Костлявый ею управлял, — и появился другой вид: что-то похожее на офисное помещение, небольшое, с столом и стульями, на стене какой-то плакат, на столе бумаги.

— Можешь найти конкретное место? — спросил Петрович. — Там есть детский приют. Я не знаю адреса, но если ты можешь искать по... по типу здания и по образу конкретных людей.

— Дай мне что-то для поиска, — сказал Костлявый. — Образ — он помогает настроить фокус. Вы хорошо помните лицо кого-то из тех, кого хотите найти?

— Колька, — сказал Петрович. — Племянник. Широкий, рыжеватый, нос картошкой, уши немного торчат. Всегда с таким видом, как будто ему все должны.

— Хорошо, — произнёс Костлявый. — Думайте об этом образе, пока я буду искать.

Петрович думал о Кольке — с той конкретной нелюбовью человека, который помнит очень ясно и очень подробно. Шар мигнул, картинка снова смазалась и потом начала проясняться с той постепенностью, которая в обычной жизни соответствовала бы настройке фокуса у фотоаппарата — медленно, с усилием, с промежуточными стадиями неопределённости.

Потом всё стало чётче.

В комнате — явно юридическом офисе, потому что на стенах висели дипломы и лицензии в рамках — сидели двое. Один Петрович узнал сразу — Колька, в той самой куртке с меховым воротником, постаревший лет на несколько относительно последней встречи, с тем самым выражением лица человека, которому все должны. Рядом — очевидно Лёшка, менее примечательный, но с такой же фундаментальной убеждённостью в правоте своих намерений.

Напротив них сидел человек с папкой — несомненно юрист.

— Можешь добавить звук? — спросил Петрович.

— Попробую, — сказал Костлявый, и от шара начало исходить что-то вроде шипения, сквозь которое постепенно, как сигнал через плохой приёмник, начали пробиваться голоса.

— ...завещание составлено с нарушениями, — говорил юрист, листая папку, — поскольку на момент подписания завещатель находился...

— ...в больнице, да, это ключевой момент, — подхватывал Колька с той уверенностью человека, заранее знающего результат. — Мы настаиваем на психиатрической экспертизе...

— ...посмертной, разумеется...

— ...дееспособность на момент подписания...

— ...квартира и дача перейдут...

Петрович слушал это примерно двадцать секунд, потом выпрямился и произнёс спокойно, поскольку ярость у него работала именно так — не взрывом, а сосредоточением, — то единственное слово, которое точнее всего описывало ситуацию:

— Понятно.

Потом помолчал ещё несколько секунд, глядя на картинку в шаре — на Кольку, на Лёшку, на юриста с папкой, на то выражение деловой уверенности, с которым три человека договаривались о том, как правильно оформить лишение детей, которые живут в старом приюте с коричневой краской на полу, того, что им оставили, — и сказал:

— Костлявый, переходный канал. Когда можешь открыть?

— Часа через четыре подготовлю, — ответил лич. — Но Повелитель, предмет — что именно вы хотите туда отправить?

— Золото, — сказал Петрович.

* * *

Золото в Цитадели Теней было. За месяц работы торговой дороги и дорожных сборов казна существенно пополнилась, что Костлявый регулярно отражал в финансовых отчётах с тем нарастающим удовольствием бухгалтера, чьи числа идут в правильном направлении. Петрович никогда не думал о казне как о личных деньгах — это был рабочий ресурс Цитадели, и тратить его на личные нужды было бы тем самым «нецелевым расходованием», за которое он в своё время выгнал с объекта трёх прорабов. Но у него была личная сумма — небольшая, выделенная Костлявым из первых месяцев доходов ещё тогда, когда они оговаривали систему вознаграждения, — что-то вроде зарплаты Повелителя, которая существовала в виде нескольких мешочков с монетами в ящике стола.

Петрович достал мешочки, пересчитал и решил, что хватит — не с избытком, но хватит на то, чтобы приют мог нанять хорошего юриста, заплатить необходимые взносы и, главное, привлечь достаточно внимания к ситуации, чтобы дать чиновнику с папкой повод передумать.

— Как это будет выглядеть с той стороны? — спросил он у Костлявого.

— Трудно сказать точно, — ответил тот. — Переход — это не телепортация в нормальном понимании. Предмет выйдет из канала в виде... появится в конкретной точке пространства с той стороны. Я могу попытаться направить его, но точность — плюс-минус несколько метров.

— Мне нужно, чтобы он попал в приют, — сказал Петрович. — Не к племянникам. Именно в приют. Там есть директор — должен быть, в таких учреждениях всегда есть директор. Это нужно именно к директору.

— Это сложнее, — сказал Костлявый. — Мне нужна точка в пространстве. Если вы сможете чётко представить конкретное место — конкретную комнату, конкретный стол...

Петрович думал. Приют он помнил — не так, как помнят места, где провёл всю жизнь, но достаточно, потому что несколько лет назад заходил туда сам, когда оформлял завещание. Директор был — немолодая женщина по имени Валентина Ивановна, с таким видом человека, который работает в этой системе не из-за денег, а из-за убеждения, что это нужно. Кабинет — небольшой, с деревянным столом, с окном на школьный двор, на стене детские рисунки.

— Попробую, — сказал Петрович. — Держи канал как можно точнее.

* * *

Костлявый занимался подготовкой переходного канала в одном из нижних помещений Цитадели — там, где стены были из самого старого камня и где, по его словам, магический фон был более стабильным, что помогало удерживать тонкие работы. Петрович наблюдал за процессом с тем интересом инженера, которому показывают технологию, ему незнакомую, но принципы которой он улавливает с полуслова.

Костлявый рисовал символы на полу — не краской и не мелом, а чем-то, что светилось само по себе и что при прикосновении ощущалось как холодная вода, — выстраивая концентрические окружности с очень точными расстояниями между ними, которые он контролировал специальным инструментом, напоминавшим циркуль, только с несколькими дополнительными плечами. Потом расставлял по периметру несколько кристаллов — уже не котельных, другого типа, более светлых, почти прозрачных, — и подключал их к схеме нитями той же холодной светящейся субстанции.

— Это работает как усилитель и направитель одновременно, — объяснял он, не отрываясь от работы. — Усилитель нужен потому что канал ослаблен, направитель — потому что без него предмет может выйти не там. Точность я гарантировать не могу. Но попытаться стоит.

— Понимаю, — сказал Петрович. — Делай.

— Ещё одна вещь, — добавил Костлявый. — Шар. Вы хотите наблюдать за результатом?

— Да.

— Тогда нужно, чтобы кто-то держал шар в активном состоянии, пока я работаю с каналом. Это требует раздвоения внимания, что...

— Я могу держать шар, — произнёс голос из-за спины.

Петрович обернулся. В дверях стоял Хальк — демон-целитель в своём обычном виде, со скрещенными руками и с выражением лица человека, которого никто не звал, но который счёл нужным прийти.

— Ты умеешь работать с наблюдательным шаром? — спросил Петрович.

— Нет, — ответил Хальк. — Но Заргот может объяснить за пять минут, если принцип похожий.

— Похожий, — подтвердил Костлявый. — Хорошо. Буди меня, Хальк — это пять минут, как ты и сказал.

— Почему ты вообще здесь? — спросил Петрович у Халька.

— Шарик пришёл ко мне, — сказал Хальк. — Сидел под дверью и смотрел. Я понял, что что-то происходит.

Петрович обернулся — Шарик действительно стоял в коридоре, заглядывая в дверной проём с видом существа, которое знает, что внутри что-то важное, и ждёт, когда его позовут или хотя бы не прогонят. Средняя голова смотрела на Петровича. Правая — в комнату. Левая зевала, но тоже смотрела.

— Заходи, — сказал Петрович.

Шарик зашёл, прошёл по периметру комнаты, аккуратно не задевая нарисованные символы — что само по себе говорило о некотором понимании ситуации, потому что прежний Шарик-из-подземелья сносил несущие конструкции хвостом совершенно непреднамеренно, — и улёгся у стены так, чтобы видеть Петровича.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Начинаем.

* * *

Процесс выглядел примерно так, как Петрович представлял себе одновременную работу нескольких квалифицированных специалистов на сложном объекте: каждый делал своё дело, не мешая остальным, в нужный момент передавая инициативу следующему.

Хальк держал шар, и картинка в нём была стабильнее, чем утром — видимо, дополнительное внимание помогало фокусу. На этот раз в шаре был виден кабинет директора приюта — небольшой, с деревянным столом, с окном на двор, на стенах детские рисунки, именно такой, каким Петрович его помнил. Валентина Ивановна сидела за столом с видом человека, изучающего документы, которые ей не нравятся, и что-то писала на листе бумаги, явно составляя ответ.

Костлявый работал с каналом — медленно, сосредоточенно, с такой концентрацией, которую Петрович у него раньше видел только при очень трудных бухгалтерских расчётах.

Петрович держал мешочки с монетами и смотрел в шар, удерживая в голове образ конкретного места — стол, окно, рисунки на стенах, Валентина Ивановна, которая всё ещё там и всё ещё работает.

— Готово, — произнёс Костлявый. — Канал открыт. Секунд тридцать, не больше. Концентрируйтесь на месте назначения и...

Петрович положил мешочки в центр символа.

Они мигнули, стали на долю секунды полупрозрачными, как будто сделались из очень тонкого стекла, а потом исчезли — не взрывом, не вспышкой, а просто тихо, как гаснет огонёк свечи.

В шаре у Хальки что-то изменилось.

Валентина Ивановна резко подняла голову. Посмотрела на свой стол. На столе, прямо на стопке бумаг, лежали три мешочка с монетами — явно тяжёлые, явно металлические, явно только что появившиеся из ниоткуда.

Она смотрела на них несколько секунд.

Потом взяла один, развязала, заглянула внутрь и снова подняла голову — на этот раз с тем выражением лица человека, который не вполне уверен в реальности происходящего, но при этом отчётливо понимает, что деньги реальные.

— Держи, — сказал Петрович Хальку. — Не отводи взгляд.

* * *

Костлявый открыл канал ещё раз через два часа, когда подготовился повторно.

К тому времени картинка в шаре показывала юридический офис — тот самый, где сидели Колька с Лёшкой, — и там что-то явно изменилось. Юрист разговаривал с кем-то по телефону, и это был явно неприятный разговор, судя по тому, что он всё чаще смотрел в папку с бумагами и всё реже поднимал взгляд на племянников. Колька сидел с тем видом, который бывает у людей, когда ожидаемое становится неожиданно сложным.

Во второй раз Петрович отправил письмо.

Писал он его сам, в ту же ночь — на нормальном листе бумаги из запасов Цитадели, нормальным карандашом, которым пользовался каждый день. Писал по-русски, своим почерком, аккуратным и разборчивым, каким он всегда писал технические документы.

Письмо было адресовано «директору городского детского приюта №17» и содержало следующее: что жертвователь пожелал остаться анонимным, что средства предназначены для нужд приюта, что в случае любых юридических претензий к завещанию со стороны третьих лиц приют может рассчитывать на дополнительную финансовую поддержку для защиты своих прав, и что жертвователь уверен: учреждение продолжит свою работу столько, сколько потребуется.

Подпись — «С уважением, доброжелатель».

Больше ничего. Никаких намёков на то, кто это и откуда. Просто деньги и письмо.

Второй конверт — поменьше — содержал другое письмо, адресованное непосредственно Кольке и Лёшке, и его Петрович писал с тем особым удовольствием, которое бывает у людей с хорошей памятью и хорошим чувством справедливости, когда у них наконец появляется возможность высказаться с безопасного расстояния. Письмо было коротким и начиналось словами «Мандарины были дешёвые», что могло быть понятно только тем, кому было адресовано, и заканчивалось словами «Попытки оспорить завещание сделают вашу жизнь значительно более интересной, чем вы бы хотели».

Никакой подписи. Никаких объяснений.

В шаре Колька читал это письмо с таким выражением, которое — и Петрович это видел отчётливо, несмотря на мутноватость изображения, — начало с недоумения, прошло через «что это за бред», добралось до «откуда они знают про мандарины» и остановилось где-то на «это невозможно, но лучше не рисковать».

Лёшка, прочитав следом, произнёс что-то, что по артикуляции было узнаваемо, хотя звука не было, и что точно не являлось вопросом.

Петрович усмехнулся.

* * *

В шаре к вечеру того же дня стало видно, как Валентина Ивановна разговаривает по телефону — долго, энергично, явно с кем-то важным, прижимая трубку к уху и одновременно записывая что-то на листе. Потом встала, подошла к окну, посмотрела на двор, где дети — несколько маленьких фигур — играли во что-то.

Она улыбалась.

Петрович смотрел на это из другого мира, через мутноватое изображение в магическом шаре, сидя в кресле в кабинете Цитадели Теней, и думал о том, что жизнь устроена странно — но не обязательно несправедливо, если приложить достаточно усилий.

Шарик устроился рядом и положил среднюю голову ему на колено — тяжело, но терпимо — и произвёл то тихое «у-у-у», которое означало что-то хорошее, хотя точнее объяснить это было затруднительно.

— Всё нормально, Шарик, — сказал Петрович и почесал его за ухом. — Справились.

Правая голова немедленно потребовала своей доли почёсывания. Левая зевнула.

Всё было как обычно.

Костлявый, стоявший у двери с хроникой, произнёс осторожно:

— Повелитель, что мне записать?

— Ничего особенного, — сказал Петрович. — Провели нестандартный эксперимент с переходным каналом. Задача выполнена. Технология работает.

— И больше ничего?

Петрович подумал секунду.

— Запиши, — произнёс он наконец, — что Повелитель нашёл способ защитить то, что ему дорого, даже находясь далеко.

Костлявый записал — аккуратно, как всегда, — и закрыл хронику.

За окном Цитадели было темно, как бывает над Тёмными Землями. Из кухни тянуло ужином. Из бухгалтерии — скрипом пера. Откуда-то снизу — тихим постукиванием из мастерской Хруга, который работал над чем-то, не спрашивая разрешения.

Жизнь шла своим чередом. В двух мирах одновременно.

Глава 15. Архимаг и кабачки

Кабачки сажают в середину лунки, острым концом вниз, — это знал любой, кто хоть раз занимался огородом всерьёз, а не для виду, — и прикрывают землёй так, чтобы верхушка семени оставалась на глубине трёх сантиметров, не больше и не меньше, потому что глубже — не прорастёт, мелче — пересохнет при первом же недостатке полива. Петрович стоял на коленях между грядками под куполом — третий ряд, дальний, который ещё в прошлом месяце был пустым, поскольку семена кабачков Дориан прислал позже остальных, отдельным пакетом с запиской «попросил огородник из южной провинции передать, говорит — хорошие» — и сажал, работая методично, с деревянным колышком для разметки глубины и с тем сосредоточенным спокойствием, которое бывает у людей в огороде, когда работа простая, руки заняты и думать можно о чём угодно или ни о чём.

Думал он, собственно, о том, что лунки нужно делать с интервалом сантиметров семьдесят, поскольку кабачки разрастаются и при слишком плотной посадке начинают конкурировать за свет и питание, что снижает урожай, — это он знал из практики, а не из книг, поскольку на даче в Подмосковье, которой больше не было и которая теперь принадлежала приюту, он несколько лет подряд сажал кабачки слишком густо, и они вырастали мелкие и кривые, пока сосед по участку Васильич не объяснил ему про интервал.

Петрович был дачным энциклопедистом того редкого советского типа, когда человек знает всё о чём-то совершенно конкретном и практическом — в его случае это был огород — и знает это так хорошо и так охотно делится, что ты начинаешь думать, что это и есть настоящая мудрость, не та, которую пишут в книгах, а та, которую проверяют на собственных грядках. Петрович мысленно поблагодарил Васильича, которого уже несколько лет не было в живых, за совет про кабачки, и продолжил работу.

Именно в этот момент над огородным куполом что-то произошло.

Петрович это почувствовал прежде, чем увидел — не шум, не свет, не характерный магический гул, которым в Цитадели обычно сопровождались крупные заклинания, а нечто другое, что он научился распознавать за несколько месяцев жизни в мире, где магия была частью физической реальности: лёгкое изменение давления воздуха, как перед грозой, и едва заметная вибрация земли под коленями, которая говорила о том, что где-то рядом сконцентрировалось значительное количество магической энергии.

Потом купол мигнул — вся его поверхность разом, как будто кто-то очень большой ударил по нему снаружи плоской ладонью, — и Петрович поднял голову.

Прямо посреди грядок, между рядами томатов и незасеянным участком под кабачки, стоял человек.

Точнее, стоял мужчина лет шестидесяти на вид, высокий, с длинными белыми волосами, собранными сзади в узел, в белом плаще с золотой вышивкой по краям, в сапогах такой сложной кожаной выделки, что стоили они, по всей видимости, как месяц работы дорожной бригады. В правой руке посох — длинный, с кристаллом на навершии, который светился тем ровным, неприятным белым светом, который Петрович за несколько месяцев научился ассоциировать с «магия боевая, применяется быстро». На лице — выражение человека, прибывшего с чем-то важным и намеренного донести это важное с максимальным эффектом.

И стоял он прямо на грядке с помидорами. Правой ногой — прямо на молодой куст «Раннего Эльтара», который три недели назад наконец завязал плоды.

Петрович некоторое время смотрел на его сапог, потом на куст, потом поднял взгляд на лицо мужчины.

— Вы стоите на помидоре, — произнёс он.

* * *

Незнакомец не сразу понял, о чём речь, — по крайней мере, несколько секунд он смотрел на Петровича с тем торжественным видом человека, приготовившего значительную речь и ожидающего соответствующей реакции, и только потом, видимо, дошедший до него смысл произнесённого заставил его машинально опустить взгляд.

Под правым сапогом действительно лежал куст. Молодой, с несколькими кистями зелёных помидоров, частично примятый, но, к счастью, не сломленный — почва в куполе была мягкая, хорошо разрыхлённая, и куст просто согнулся под весом ноги, а не переломился.

— Уберите ногу, пожалуйста, — добавил Петрович тем же ровным тоном. — Медленно, чтобы не доломать.

Незнакомец убрал ногу. Потом снова посмотрел на Петровича с видом человека, чья торжественная речь несколько сбита с темпа, но который всё равно намерен её произнести.

— Малагор, — произнёс он голосом, явно привыкшим к тому, что его слушают, — я — Велариус, Архимаг Светлого Ордена, Страж Равновесия и Хранитель Мирового Порядка.

— Я слышал про вас, — сказал Петрович, вставая с колен и отряхивая землю с мантии. — Ваш трактат по эфирным потокам. Третья часть с ошибкой, я писал пояснительную записку. Кто-то из ваших людей должен был принести.

Пауза. Более длинная, чем та, которую Велариус, по всей видимости, планировал.

— Трактат... — произнёс он.

— Третья часть, — подтвердил Петрович. — Вы не учли температурный коэффициент расширения эфирного проводника при нагреве. Из-за этого вся система расчётов вторичного контура требует пересмотра. Ваш маг, который приходил сюда несколько месяцев назад, — молодой, в балахоне, с посохом, — он мне это сам подтвердил. Как его зовут, кстати? Он не представился.

— Это... не имеет отношения к делу, — произнёс Велариус, и в его голосе промелькнула та секундная неловкость человека, которого встретили не там, где он ожидал, и не с тем, с чем готовился. — Я прибыл сюда по вопросу значительно более важному, чем...

— Куст потопчите, — сказал Петрович, делая шаг вперёд и поднимая примятый томат, — вот это можно отогнуть обратно, он ещё выправится, если подвязать. Эйтор! — позвал он, не оглядываясь, — Эйтор, принеси шпагата, пожалуйста.

Из дальнего конца купола отозвался голос Эйтора, который в это утро работал над системой полива — гравитационные трубки наконец были готовы в тестовом варианте, и он проверял давление.

— Чего? — спросил Эйтор.

— Шпагата. Подвязать куст.

— Сейчас!

Велариус смотрел на происходящее с тем выражением, которое у людей, привыкших к торжественным приёмам и немедленному вниманию собеседника, появляется при первом столкновении с принципиально иной системой приоритетов.

— Малагор, — произнёс он ещё раз, на этот раз с большим нажимом, — я прибыл не для того чтобы обсуждать растения.

— Понимаю, — сказал Петрович. — Вы прибыли для серьёзного разговора. Я вас слушаю.

— Не здесь, — произнёс Велариус, обводя взглядом купол с грядками, с системой трубок полива вдоль северной стены, со стоящими у входа деревянными ящиками для рассады, с Эйтором, который деловито шёл через грядки с мотком шпагата. — В тронном зале, перед лицом...

— Тронный зал в ремонте, — сказал Петрович. — Мы сейчас перекладываем восточную стену, там швы совсем расползлись. Говорите здесь, если срочно.

* * *

Речь Велариуса была подготовлена — это чувствовалось по тому, как он её начал, с той особенной риторической конструкцией, которая у опытных ораторов означает «сейчас я обозначу масштаб проблемы, а потом перейду к обвинениям».

Смысл сводился к следующему. Светлый Орден, озабоченный странными переменами в Тёмных Землях, провёл тщательное изучение ситуации. Изменения эфирного фона в регионе — значительные. Торговые маршруты перестроились так, что через Тёмные Земли теперь проходит существенная часть континентального трафика. Окрестные королевства, прежде единодушно настроенные против Цитадели, начали вступать в торговые отношения с Малагором. Это всё — дестабилизирующие факторы. Равновесие нарушено. Орден требует прекращения.

— Прекращения чего именно? — спросил Петрович, пока Эйтор подвязывал куст.

— Прекращения... — Велариус сделал жест, охватывавший купол целиком, — вот этого. Всего этого. Экономической экспансии, строительства дорог, этих... учебных заведений, медицинских учреждений. Всё это противоречит природе Тёмных Земель и нарушает баланс между Светом и Тьмой, который поддерживался тысячелетиями.

Петрович выпрямился, вытер руки о мантию и посмотрел на Велариуса с тем внимательным взглядом, который у него всегда предшествовал конкретному вопросу по существу.

— Баланс между Светом и Тьмой, — повторил он. — Это означает, что Тёмные Земли должны оставаться бедными, больными и необразованными?

— Это означает, — произнёс Велариус с той терпеливостью человека, объясняющего очевидное, — что природа Тёмных Земель — это угроза и разрушение. Цитадель должна оставаться источником страха, а не...

— Источником огурцов и дорог, — закончил Петрович.

— Именно! — сказал Велариус, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на облегчение от того, что собеседник наконец понял. — Это вмешательство в миропорядок, который...

— Велариус, — произнёс Петрович, и голос его прозвучал с той ровной твёрдостью, которая заменяла повышение тона, — вы сейчас говорите мне, что люди должны страдать, потому что так исторически сложилось, и что моя попытка это изменить нарушает какой-то баланс. Я правильно понял?

— Это сложнее, чем вы представляете, — произнёс Велариус. — Магическое равновесие — это тонкая система, в которой каждая составляющая играет свою роль. Если Тёмные Земли перестают быть тёмными, то...

— То что? — спросил Петрович.

— То... равновесие нарушается, — повторил Велариус, но уже чуть менее уверенно.

— А если конкретнее?

Пауза. Достаточно длинная, чтобы Эйтор, закончивший с кустом, успел отойти к системе полива и сделать вид, что проверяет соединения, хотя по тому, как он держал голову, было видно, что слушает.

— Конкретнее, — произнёс Велариус наконец, — если Тёмные Земли становятся источником торговли, образования и медицины, то Светлые Земли теряют своё исключительное положение как единственного цивилизованного региона континента. Это изменит политическое...

— Стоп, — сказал Петрович. — Значит, проблема не в магическом равновесии. Проблема в конкуренции.

Велариус открыл рот.

— Вы боитесь, что у нас будет лучше, чем у вас, — продолжил Петрович с той методичностью, с которой он обычно разбирал техническую документацию, находя в ней то, что авторы предпочли бы скрыть. — И тогда торговцы, крестьяне и больные люди будут ехать к нам, а не к вам. Что у нас будут более дешёвые и качественные дороги, что наша медицина будет доступнее, и что ваши подданные начнут задавать неудобные вопросы о том, почему у Тёмного Властелина в санатории лечат бесплатно, а в Светлых Землях берут деньги.

— Это упрощение, — произнёс Велариус.

— Это суть, — поправил Петрович. — Упрощение — это когда я убираю детали. Суть — это когда я убираю лишнее.

Велариус молчал, и в этом молчании было что-то, что Петрович хорошо знал по стройке: молчание человека, у которого есть аргумент, но он понимает, что аргумент не работает, и пытается найти другой.

Другой аргумент нашёлся.

— Магическое излучение, — произнёс Велариус, и в его голосе появилась та уверенность, которая бывает у человека, нашедшего технический, а не политический довод. — Ваша деятельность создаёт значительные магические возмущения в регионе. Некромантические ритуалы, магия земли, стационарные купола — всё это влияет на эфирный фон на расстоянии сотен километров. Это задокументированный факт.

— Задокументированный кем? — спросил Петрович.

— Нашими специалистами.

— Эйтор, — позвал Петрович.

— Да? — Эйтор оторвался от трубок.

— Расскажи Велариусу про расписание ритуалов.

— Три сеанса в день с интервалом, — произнёс Эйтор с той деловитостью человека, отвечающего на хорошо известный вопрос. — Возмущения снизились в четыре раза по сравнению с периодом до введения расписания. У нас есть измерения за последние два месяца. Могу принести документацию.

— Четыре раза? — произнёс Велариус.

— Эйтор очень тщательно считает, — подтвердил Петрович. — У него хорошая методология.

— Это... несколько меняет ситуацию, — произнёс Велариус медленнее, чем прежде, с тем оттенком, который у людей его типа означает «факты противоречат позиции, нужно сделать вид, что это несущественно».

— Дополнительно, — добавил Петрович, — мы работаем с магами из вашего Ордена — ваш молодой маг, который приходил полгода назад, переписывается с Эйтором и присылает данные наблюдений с вашей стороны. Для сравнения. Это помогает калибровать. Если хотите, могу показать переписку.

— Он не должен был... — начал Велариус.

— Мы ничего не нарушали, — сказал Петрович. — Это обмен научными данными. Это нормально.

Велариус стоял посреди огородного купола, между грядками с помидорами и уже засеянной частью под кабачки, в своём белом плаще с золотой вышивкой, с посохом в руке, в котором кристалл светился уже значительно тише, чем в момент появления, и в его позе было что-то, что у орков Петрович научился распознавать как момент перед тем, как человек принимает решение, к которому он не готовился.

— Излучение от купола, — сказал Велариус, переходя к следующему аргументу. — Стационарная магия такого масштаба даёт фоновое излучение, которое накапливается в почве и...

— В этой почве нет накопленного магического излучения, — произнёс Петрович, и в его голосе появилась та лёгкая раздражённость, которую у него вызывало предъявление неверных технических данных, — потому что мы специально занимаемся мониторингом состава почвы под куполом. Вот здесь, — он нагнулся и поднял с земли небольшой глиняный стержень, воткнутый у края грядки, — это датчик состава. Пятый умеет читать магическую активность в грунте. Последний замер — три дня назад. Ниже нормы для этого типа почвы.

— Вы не можете знать...

— Могу, — сказал Петрович. — Именно это и означает «регулярный мониторинг». Если у вас есть другие данные — принесите. Сравним.

— Это неприемлемо, — произнёс Велариус с тем повышением тона, которое бывает у людей, когда аргументы заканчиваются и остаётся только авторитет. — Орден не обязан отчитываться перед...

— Никто не просит вас отчитываться, — сказал Петрович ровно. — Я предлагаю сравнить данные. Это стандартная научная процедура.

— Вы управляете Империей Тьмы!

— Я управляю хозяйством, — поправил Петрович. — Дорога, огород, санаторий, школа. Это хозяйство. Если вы видите в этом угрозу мировому порядку — у нас принципиальные расхождения в определении термина.

Кристалл на посохе Велариуса вдруг вспыхнул ярче — резко, с тем характерным звуком, который Петрович успел распознать как предшествующий боевому заклинанию. Он видел подобное в первые дни пребывания в Цитадели, когда Костлявый показывал ему тренировку нежити, и с тех пор запомнил.

— Велариус, — произнёс он спокойно, — вы собираетесь пустить огненный шар в огороде под магическим куполом, где стоят деревянные ящики с рассадой и проложена система полива на глиняных трубках?

Велариус с посохом наперевес посмотрел на ящики с рассадой. Потом на трубки. Потом на ящики снова.

— Трубки вы могут задеть, — добавил Петрович, — и тогда вы окажетесь в середине купола с давлением воды и горящей деревянной рассадой, плюс магическая реакция купола на воспламенение внутри — Эйтор мне объяснял, что там есть автоматическое тушение, но оно сбрасывает давление через верхние клапаны, и этот сброс довольно... интенсивный.

— Что значит «интенсивный»? — спросил Эйтор, не совсем понимая, куда клонит Петрович, но уже догадываясь, что нужно уточнить.

— Это значит, что в случае возгорания внутри купола система сбрасывает давление через верхний клапан, и вся вода из компенсационной ёмкости одномоментно выходит через распылители по периметру, — пояснил Эйтор с той невинностью специалиста, описывающего техническую деталь.

— Эта ёмкость — большая? — спросил Петрович.

— Восемьсот литров, — ответил Эйтор.

— Восемьсот, — кивнул Петрович и посмотрел на Велариуса. — За четыре секунды.

Велариус медленно опустил посох.

Петрович повернулся к стене и снял с крюка то, что висело там последние две недели: длинный отрезок гибкой кожаной трубки с медным наконечником — прообраз полноценной поливочной системы для наружных грядок, которую он собирался установить к следующему сезону и которая пока работала просто как шланг от бочки с водой, стоявшей у северной стены.

Нести её никуда было не нужно. Бочка была здесь же.

— На всякий случай, — произнёс Петрович, держа шланг в руке с видом человека, у которого и так всё под контролем, но который предпочитает иметь инструмент поблизости.

* * *

Велариус смотрел на шланг. Потом на Петровича. Потом снова на шланг.

— Вы не...

— Я просто поливаю огород, — сказал Петрович. — Вот этим. Кабачки любят хорошее увлажнение. Вы не думайте, что я специально, — это просто рабочий инструмент.

Велариус отступил на полшага. Потом ещё на полшага.

— Малагор, — произнёс он, — разговор не окончен. Орден...

— Орден знает, где мы находимся, — сказал Петрович. — Приезжайте нормально. Через ворота. Костлявый запишет вас в журнал, найдём время, я отвечу на любые вопросы. Могу показать данные мониторинга, показать расписание ритуалов, провести по всему хозяйству. Обед в два, если совпадёт — поедите с нами, тролли сегодня делают суп с грибами.

Пауза продолжительностью в несколько секунд, в течение которых Велариус, судя по выражению лица, производил несколько разных оценок ситуации одновременно.

— Суп, — произнёс он наконец.

— С ночными шляпками из нашего леса, — пояснил Петрович. — Хорошие грибы. Крипа умеет готовить.

Велариус сделал последнюю попытку:

— Орден не потерпит...

Петрович повернул кран на бочке и поднёс наконечник шланга к недосаженным лункам под кабачки, начав их поливать методично, слева направо, с тем видом человека, у которого работа не ждёт.

Вода потекла.

Несколько капель попало на белый плащ Велариуса — не специально, просто шланг был устроен так, что давал небольшой боковой разброс, который Петрович ещё собирался исправить.

Велариус посмотрел на пятна на плаще. Потом на Петровича. Потом развернулся и пошёл к выходу из купола таким шагом, который у людей его типа называется «сохранение достоинства в сложных обстоятельствах» и который внешне неотличим от обычного быстрого ухода.

У выхода он остановился.

— Это ещё не окончено, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Понимаю, — сказал Петрович, продолжая поливать. — Увидимся.

Велариус вышел. Купол мигнул — так же, как при его появлении, только в обратном направлении, и давление воздуха снова изменилось на долю секунды, — и всё стало тихо.

Эйтор подошёл к Петровичу и некоторое время молчал рядом, наблюдая за поливкой.

— Это был Велариус, — произнёс он наконец.

— Да.

— Архимаг Светлого Ордена.

— Да.

— Которого вы... полили шлангом.

— Несколько капель попало на плащ, — сказал Петрович. — Нечаянно. Разброс у наконечника надо регулировать.

Эйтор подумал секунду.

— Я сделаю новый наконечник, — предложил он. — С регулируемым разбросом.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Это в списке задач, можешь брать в работу.

* * *

О визите Велариуса в Цитадели узнали к обеду — не потому что кто-то специально рассказывал, а просто потому что несколько гоблинов из огородной бригады работали в соседнем куполе и видели телепортацию, а тени, дежурившие у периметра по обычному расписанию, видели уход Архимага — в белом плаще с мокрым пятном на правом боку, быстрым шагом, с посохом под мышкой.

К вечеру Ургаш знал всё в общих чертах, Нишк — чуть меньше, Костлявый — значительно подробнее, поскольку Эйтор написал ему короткий рапорт в соответствии с недавно введённой практикой фиксировать «нештатные ситуации» в письменном виде. Рапорт занял три строки и заканчивался словами «Повелитель использовал полив как аргумент. Возмущений в куполе не зафиксировано. Кабачки посажены».

— Он хотел пустить огненный шар? — уточнил Костлявый у Петровича за вечерним чаем.

— Собирался, — подтвердил Петрович. — Кристалл зажёгся.

— И вы...

— Я напомнил ему про систему пожаротушения купола. Восемьсот литров за четыре секунды — это убедительный аргумент против открытого огня в закрытом пространстве.

Костлявый делал запись.

— В хроники написать, что Повелитель отразил нападение Архимага при помощи... садовой техники?

— Напиши, что Повелитель провёл переговоры с Архимагом Велариусом Светлого Ордена в рабочей обстановке, — сказал Петрович. — Без применения силы с нашей стороны. Переговоры не завершены.

— Без применения силы с нашей стороны, — повторил Костлявый, записывая. — А с его стороны?

— Попытка, — сказал Петрович.

—Неудачная попытка , — произнёс Костлявый по-эльтарионски, потом поправил себя по-местному: — Безуспешная попытка.

— Именно.

* * *

Слухи из Цитадели расходились быстро — за несколько месяцев торговых маршрутов это стало правилом: то, что случалось в Цитадели утром, к вечеру знали в Граничном Броде, а ещё через день — в более дальних поселениях, поскольку купцы разговаривали на постоялых дворах, а их работники разговаривали дальше, и информация шла по сети этих разговоров с той скоростью, которая раньше была недостижима, пока Цитадель стояла отдельно и закрыто.

Версии расходились — как всегда расходятся версии событий, которые никто не видел целиком. В одной версии Архимаг телепортировался в огород, потребовал ответа за нарушение мирового баланса, и Тёмный Властелин ответил, не поднимая взгляда от кабачков, что сначала надо убрать ногу с помидора. В другой версии Архимаг вызвал огонь, а Тёмный Властелин обернулся с ведром воды и спросил, хочет ли тот умыться. В третьей, самой приукрашенной, Архимаг прилетел верхом на огненном орле, а Тёмный Властелин приветствовал его стоя на грядке в сапогах и попросил отойти от рассады.

Правда была проще и поэтому менее интересна для пересказа, но в ней было что-то, что делало её убедительнее любой приукрашенной версии: Архимаг Светлого Ордена прибыл к Тёмному Властелину с требованиями, а ушёл с мокрым пятном на плаще, не получив ничего из того, за чем пришёл. Это было понятно всем — и тем, кто торговал на дорогах Тёмных Земель и не хотел, чтобы их закрыли, и тем, кто лечился в санатории «Тёмная надежда» и не хотел, чтобы его закрыли, и тем, кто вечерами занимался в школе и успел к этому привыкнуть.

Пожилой купец с большой бородой, которого к этому времени все в Граничном Броде знали как «того, кто ездит к Малагору», услышал историю в трактире и прокомментировал её одной фразой, которую потом повторяли довольно широко:

— Дороги хорошие. Значит, не закроют.

В этой простой логике — дороги хорошие, значит, важные люди их не дадут закрыть, потому что сами ими пользуются — было что-то, что отличало отношение простых людей к происходящему от отношения Велариуса и его Ордена. Для Велариуса это был вопрос принципа, равновесия и политического порядка. Для тех, кто ездил по дороге в Граничный Брод и лечил радикулит в санатории, это был вопрос практической жизни, и они предпочитали, чтобы практическая жизнь продолжалась в том виде, в котором она стала за последние полгода.

Петрович об этих разговорах не знал — ему не докладывали, и он сам не спрашивал, что о нём говорят, поскольку это не менялось ни задачи на завтра, ни состав почвы под куполом. Он сидел вечером в кабинете, добавил в рабочий список «регулируемый наконечник для шланга» и «пересмотреть техническое задание по системе полива наружных грядок», выпил чай и лёг спать.

Кабачки были посажены.

* * *

Велариус появился снова через две недели, и на этот раз — через ворота. Ургаш записал его в журнал, выдал пропуск и провёл к Костлявому, который, в свою очередь, провёл в кабинет Петровича и сообщил, что Архимаг хотел бы побеседовать в более формальной обстановке.

Петрович принял его за рабочим столом, убрав предварительно чертежи в сторону, поставил чайник и предложил Велариусу сесть.

Разговор занял около двух часов и был, по всем признакам, разговором двух людей, которые оба понимают, что ситуация изменилась, и оба ищут формат, при котором это изменение можно признать без потери лица. Велариус задавал вопросы — конкретные, технические, о системе дорожных сборов, о санатории, о вечерней школе. Петрович отвечал так же — конкретно, с цифрами, где были цифры, и с признанием ограничений, где ограничения были.

К концу разговора они договорились на следующем: Орден получает доступ к данным мониторинга магического фона, которые Эйтор собирает регулярно, для самостоятельной проверки. Взамен — Орден воздерживается от активного вмешательства в дела Тёмных Земель «на период наблюдения», который формально не ограничен по времени, что означало на практике отложенное решение.

— Ваш маг, — сказал Петрович в конце, — который приходил сюда и работал с Эйтором. Можно ли ему продолжать переписку?

— Его зовут Садэль, — произнёс Велариус после паузы. — Он... молодой. Много идей.

— Хорошие идеи?

— Иногда слишком практические для Ордена, — сказал Велариус сухо. — Он цитирует вашу пояснительную записку к третьей части трактата на всех совещаниях.

— Он прав в этом, — сказал Петрович.

— Я знаю, — произнёс Велариус с той краткостью, которой признают то, что признавать неудобно. — Переписка разрешена.

Он встал, взял посох — кристалл сегодня светился ровно, без боевой интенсивности, — и направился к двери. На пороге остановился и, не оборачиваясь, произнёс:

— Суп из ночных шляпок. Вы предлагали.

— Завтра в два, — сказал Петрович. — Крипа делает. Приходите через ворота.

Велариус вышел.

Петрович посмотрел на закрывшуюся дверь, потом на стол, где лежал список задач, потом вернулся к чертежам.

В списке задач появилась новая строка: «Пригласить Велариуса на осмотр купола. Показать систему полива. Познакомить с Эйтором лично».

Это было хорошей идеей, потому что люди, которые видят, как работает система, гораздо реже требуют её закрытия. Это Петрович знал ещё с советских времён, когда регулярные проверки комиссии становились значительно менее неприятными, если комиссию сначала хорошо кормили и подробно объясняли принципы работы объекта.

Принцип был один и тот же в любом мире.

Глава 16. Ночной патруль и «Пьяные орки»

Таверна «Кровь и Кости» появилась у восточной стены Цитадели примерно через три месяца после открытия дороги — органично, без чьего-либо особенного разрешения, по той же логике, по которой вообще возникают заведения подобного рода: есть люди, есть потребность в месте, где можно посидеть вечером, и есть тролль по имени Груб, который обнаружил, что продавать напитки в несколько раз выгоднее, чем продавать еду, и который быстро перераспределил часть кухонного инвентаря в сторону более профильной деятельности.

Само название Петровичу с первого взгляда не понравилось — не потому что было жестоким, а просто потому что «Кровь и Кости» как наименование питейного заведения создавало определённые ожидания у посетителей, которые не вполне соответствовали формату нормального вечернего места отдыха после работы. Но он не стал ничего менять сразу, решив посмотреть, как заведение работает, — по тому же принципу, по которому не трогают строящееся здание, пока оно не выстоит первую зиму и не покажет, где именно потекут стены.

Таверна работала нормально первые два месяца. Торговцы заходили по вечерам, работники Цитадели — после смены, местный народ из прилегающих мест — по выходным. Шум был умеренный, порядок — относительный, Груб за стойкой принимал оплату с тем невозмутимым профессионализмом тролля, который понял, что его призвание — не размахивать дубиной, а наливать.

Потом на третий месяц пришла молодёжь.

Молодые орки — те, что работали на строительстве восточного крыла и были относительно новым пополнением в Цитадели, набранным из нескольких окрестных поселений по мере того как трудовые нормы стали известны за её пределами, — открыли для себя «Кровь и Кости» примерно в одно время и восприняли её с тем энтузиазмом, который молодёжь в любом мире проявляет к заведениям, где можно громко разговаривать, никто особенно не следит и напитки дешевле, чем хотелось бы взрослому населению.

Первый инцидент был мелкий: несколько разбитых кружек и одна сломанная скамейка, что Петровичу доложил Ургаш на следующее утро с видом человека, ожидающего, что вышестоящий руководитель отреагирует так, как реагируют вышестоящие руководители на мелкие происшествия, — то есть с раздражением и кратким указанием разобраться.

— Кружки оплатили? — спросил Петрович.

— Нет.

— Скамейку починили?

— Нет.

— Значит, не доделали, — сказал Петрович. — Оплата и ремонт — обязательно. Запишешь и проконтролируешь.

Ургаш записал и проконтролировал, и ещё две недели ничего не происходило.

Второй инцидент был покрупнее.

* * *

В среду вечером, примерно в половине одиннадцатого — время, когда в Цитадели по рабочему распорядку давно должна была наступить тишина, поскольку подъём в шесть утра предполагал отбой не позже десяти, — Костлявый постучал в дверь кабинета Петровича с таким видом, который означал «новость нехорошая, но я пришёл сразу».

— В «Крови и Костях», — сообщил он без предисловий, — молодые орки со строительства. Около восьми человек. Разбито несколько столов, один торговец с повреждённым товаром, хозяин Груб заперся в кладовой.

— Пострадавшие?

— Торговцу, судя по докладу, в основном испортили настроение и рассыпали часть груза. Физически — синяк на плече.

— Орки пьяные?

— По докладу — значительно.

Петрович закрыл книгу — он вечерами читал то, что находил в архиве Цитадели, в основном по магии и хозяйству, — убрал закладку, встал.

— Шарик, — сказал он.

Шарик, лежавший у двери, поднял все три головы.

— Пошли.

* * *

Шарика как транспортного средства Петрович ещё ни разу не пробовал, что само по себе было любопытным упущением, учитывая, что пёс за несколько месяцев нормального питания и ухода стал существенно более крепким, чем в первые дни знакомства, и передвигался с той спокойной уверенностью хорошо откормленного, здорового животного, которая разительно отличалась от той вялой, истощённой походки, которая была у него когда-то в подземелье.

— Ты меня выдержишь? — спросил Петрович, оценивая расстояние от земли до холки пса.

Средняя голова повернулась и посмотрела на него с тем выражением, которое у хорошо откормленного трёхголового пса размером со слона примерно соответствовало «не смешите меня».

— Понял, — сказал Петрович и залез.

Это потребовало некоторой акробатики, поскольку залезать на существо, у которого нет седла и которое при этом терпеливо стоит на месте, значительно труднее, чем это кажется в теории. Шарик держался неподвижно — средняя и правая головы смотрели вперёд, левая, как обычно, смотрела в сторону с видом философа, которого мелочи жизни не касаются, — и Петрович в итоге устроился достаточно устойчиво, ухватившись обеими руками за основание средней головы там, где шея переходила в корпус.

— Идём к восточной стене, — сказал он. — Знаешь, где таверна?

Шарик тронулся с места. Средняя голова периодически поворачивалась назад, проверяя, держится ли пассажир, что было трогательно и немного отвлекало от управления маршрутом, но пёс явно понимал, куда идти, — за несколько месяцев свободного перемещения по Цитадели и её окрестностям он знал территорию лучше большинства её обитателей.

Костлявый шёл рядом пешком, не потому что его никто не пригласил, а просто потому что на спине у Шарика было одно место, и оно уже было занято.

Ночной двор Цитадели был освещён фонарями, которые Хруг расставил по периметру три месяца назад, — масляные, с отражателями, через каждые двадцать метров, достаточно, чтобы видеть дорогу, но не достаточно, чтобы было светло как днём, что Петрович считал правильным: ночь должна оставаться ночью, это естественный режим. В воздухе стоял запах осени — холодный, с привкусом каменной пыли и дальнего дыма, — и с востока, от таверны, доносился шум, который был слышен ещё у ворот основного здания: голоса, что-то бьющееся, смех того характерного оркового тембра, который Петрович за несколько месяцев научился отличать от обычного разговора именно по отсутствию в нём какой-либо интонации осторожности.

Шарик остановился у входа в таверну — невысокое здание, пристроенное к восточной стене, с вывеской, которую гоблин-каллиграф написал в порыве вдохновения несколько крупнее, чем нужно, отчего «КРОВЬ И КОСТИ» читалась с расстояния метров двадцати, — и средняя голова повернулась назад с выражением «прибыли».

Из-за двери таверны раздавался шум.

— Подожди здесь, — сказал Петрович Шарику.

Шарик сел. Хвост-змея обвился вокруг задних лап — знак спокойного ожидания, который пёс освоил примерно на четвёртом месяце обитания в Цитадели, когда Петрович несколько раз объяснил ему, что не всякое ожидание требует активного выражения.

Петрович открыл дверь таверны и вошёл.

* * *

В таверне было шумно, задымлено — факелы горели, и дымоход работал не очень хорошо, что Петрович занёс в памяти как отдельную техническую задачу, — и было видно, что несколько минут назад здесь произошло что-то существенное: два стола перевёрнуты, один сломан, скамьи сдвинуты, на полу битая посуда и разлитое содержимое нескольких кружек. В углу сидел торговец — немолодой, с видом человека, пережившего неприятность и обдумывающего следующие шаги, прижимая к плечу что-то тёмное, что при ближайшем рассмотрении оказалось мешком со льдом, то есть просто мешком с холодным содержимым — кто-то из персонала явно знал основы первой помощи.

Восемь молодых орков занимали большую часть оставшихся стоячих столов и две скамьи, и все они — в разной степени громко и в разной степени связно — занимались тем, чем занимаются молодые люди после определённого количества выпитого: разговаривали, смеялись, спорили, и ни один из них ещё не заметил, что в дверях стоит Повелитель.

Петрович прошёл к центру помещения, остановился, подождал.

Молчание не наступило быстро. Оно наступило постепенно — с того конца зала, куда он смотрел, потом распространилось к остальным, по мере того как каждый следующий орк замечал выражение лиц тех, кто уже замолчал, оборачивался и тоже замолкал. Это заняло секунд двадцать — двадцать секунд постепенного распространения тишины, которое само по себе было красноречивее любого крика.

Когда замолчали все, Петрович некоторое время просто смотрел на орков.

У него не было специально разработанного «тяжёлого взгляда» — он никогда не занимался такими вещами намеренно. Просто за несколько месяцев жизни в теле Малагора, дополненных несколькими десятилетиями жизни прораба, у него выработалось то выражение лица, которое на объектах называли «Петрович смотрит», и которое означало, что сейчас будет разговор, и разговор будет неприятным, и лучше не врать.

Одна из пяти масляных ламп в таверне действительно начала мерцать, но это, по всей видимости, было совпадением.

— Кто здесь старший? — спросил Петрович.

Молчание. Потом один из орков — широкий, рыжеватый, с выражением человека, который привык быть среди своих самым громким, но сейчас громкость у него куда-то делась, — поднял руку:

— Я.

— Как зовут?

— Торг, — произнёс орк.

— Торг, — повторил Петрович. — Что произошло?

Торг оглянулся на своих, потом обратно на Петровича.

— Поспорили немного, — произнёс он.

— Из-за чего сломаны два стола и синяк у торговца на плече?

Пауза.

— Он нечестно играл в кости, — сказал Торг.

— Ты видел, что он нечестно играл?

— Нет, но...

— Значит, предположил, — произнёс Петрович. — На основании того, что проиграл.

— Ну...

— Торг, — сказал Петрович спокойно и именно этой спокойностью, в которой не было ни угрозы, ни крика, а только констатация, добился того, что орк выпрямился и перестал смотреть по сторонам, — ты взрослый. Все вы взрослые. Вы работаете на строительстве, получаете нормальную еду и нормальное жильё, у вас восьмичасовой рабочий день и выходные. Это правильные условия. Теперь скажи мне: как взрослые люди с нормальными условиями труда объясняют, что они сломали чужое имущество и ударили человека?

— Мы не... — начал Торг.

— Торговец сидит в углу с синяком. Это произошло здесь, пока вы были здесь. Больше некому.

Длинная пауза.

— Мы виноваты, — произнёс Торг наконец, и в его голосе прозвучало нечто, что у орков бывает редко — то самое неудобное, немного тяжёлое осознание, которое у людей называется признание вины, а у орков называется примерно тем же, только произносится с усилием, потому что противоречит базовому инстинкту «сильный не ошибается».

— Хорошо, — сказал Петрович. — Это честно. Теперь разберём, что дальше.

* * *

«Дальше» заняло примерно полчаса, и в конце этого разговора были достигнуты следующие результаты: торговцу компенсировали ущерб — из личных средств каждого из восьми участников инцидента, разделённых поровну, что Петрович просчитал на месте и назвал каждому его долю; столы должны быть починены к концу следующего дня; Грубу за вечер потерянной выручки — полная компенсация из общего котла провинившихся; торговцу — отдельное извинение, лично, при Петровиче.

Последнее оказалось самым трудным — не потому что орки не хотели, а потому что «лично и при свидетеле» означало публичное признание, которое в их системе ценностей требовало перестроения.

Торг сказал извинение первым, и оно вышло коротким и немного неловким, как бывает с первым в жизни публичным извинением, но оно было сказано.

Остальные сказали следом.

Торговец, которому всё это время прикладывали что-то холодное к плечу — одна из гарпий, как выяснилось, патрулировала в ту ночь периметр и зашла по собственной инициативе, что само по себе было показателем того, как изменилась общая атмосфера в Цитадели, — принял извинение с тем достоинством пожилого человека, который понимает, что молодые иногда делают глупости, и при этом ценит, когда за глупости извиняются.

— Синяк пройдёт, — сказал он. — Бывало хуже.

— Спасибо за понимание, — сказал Петрович.

— Хорошие места у вас становятся, — добавил торговец, кивнув в сторону двери. — Два года назад сюда вообще никто не ездил. А теперь — дорога, санаторий. Приеду ещё.

— Добро пожаловать, — сказал Петрович.

* * *

На следующий день, утром, Петрович провёл короткое совещание с Ургашем о том, что делать с молодыми орками и с таверной в целом. Совещание происходило за чаем в кабинете, и Ургаш присутствовал на нём с тем видом опытного человека, который уже примерно знает, что ему предложат, и готовится объяснить, почему это трудно реализовать.

— Комендантский час, — сказал Петрович. — В будние дни. Таверна закрывается в десять вечера. Это не обсуждается, это санитарная норма — люди с ранним подъёмом не должны пить до полуночи.

Ургаш кивнул — ожидаемо.

— По будням — только слабые напитки. Что там у Груба из слабого?

— Хлебный квас, — сказал Ургаш, — травяные отвары. Делает сам. Там ещё что-то на ягодах, но оно немного...

— Если немного — оставить, — сказал Петрович. — Крепкое — только в выходные и только взрослым, которые не в ранней смене на следующий день. Ургаш, ты понимаешь, как это контролировать?

— Понимаю, — сказал Ургаш. — Но молодёжь будет ворчать.

— Пусть ворчат, — сказал Петрович. — Это лучше, чем опрокинутые столы. Ещё одна вещь.

Он взял лист и написал что-то, потом придвинул к Ургашу.

— Что это? — спросил Ургаш, читая.

— Список занятий для вечернего времени. Шахматы, домино, карты без ставок, рисование — несколько гоблинов умеют, могут показать. Костлявый собирал для библиотеки несколько книг, можно читать вслух. Это для тех, кому нечем заняться вечером.

— В таверне? — уточнил Ургаш.

— Таверна превращается в общественное место вечернего досуга, — сказал Петрович. — Помещение хорошее, Груб справится с организацией, если объяснить. Можно назвать иначе.

— Как?

Петрович подумал секунду.

— Клуб. Вечерний клуб. Там и напитки, и занятия, и просто посидеть. Нормальное место. Название — на ваш вкус, только без «крови».

Ургаш смотрел на список занятий.

— Шахматы, — произнёс он. — Это которые фигурки на доске?

— Да.

— Я видел в школе, — сказал Ургаш. — Сложно.

— Научишься, — сказал Петрович. — Там логика. Ты умеешь думать наперёд — это я видел, когда ты с формой 2-НДФЛ разбирался. Шахматы — то же самое, только на доске.

— Думать наперёд, — повторил Ургаш медленно, с тем видом человека, примеряющего новое описание к знакомым ощущениям. — Это... как планировать смену?

— Именно как.

— Тогда интересно, — признал Ургаш.

* * *

Торг и остальные семеро явились к вдове-гоблинше Марре с инструментами в половине восьмого утра — то есть до начала рабочей смены, что само по себе говорило о том, что инструктаж был воспринят правильно. Марра жила в небольшом домике у западной стены внешнего двора — одна из тех обитательниц Цитадели, которые появились здесь в ходе постепенного оживления территории вокруг, поселились, завели небольшое хозяйство, и теперь составляли ту категорию населения, которую Петрович в своей голове называл «гражданские», в отличие от работников Цитадели, хотя граница между теми и другими к этому времени стала довольно условной.

У Марры был забор, который она давно просила починить и на который у неё не хватало ни средств, ни умений, поскольку гоблины — при всём уважении — не были прирождёнными плотниками, а нанять кого-то стоило денег, которых у одинокой вдовы было немного. Петрович об этом знал — Ризалина раз в месяц делала обход хозяйственных нужд жителей Цитадели и вела список, который передавала Петровичу, — и потому направил именно сюда.

Забор был деревянный, из нескольких досок на горизонтальных рейках, с воротами, которые перекосило, и двумя секциями, где доски просто сгнили и провалились. Стандартная задача — выровнять стойки, заменить гнилые доски, подогнать ворота. Несколько часов работы для восьми человек.

Торг осмотрел забор, оценил объём и вздохнул — не жалобно, а деловито, с видом человека, прикидывающего, сколько займёт.

— Три часа, — сказал он.

— Два часа и сорок минут, если работать нормально, — поправил Петрович, который пришёл посмотреть первые полчаса. — Инструменты взяли все?

— Взяли.

— Тогда начинайте.

Марра стояла у двери домика и смотрела на происходящее с тем выражением немолодой женщины, которая давно не ждёт от жизни ничего неожиданно хорошего, но которую неожиданно хорошее всё равно застаёт врасплох.

— Им не нужно платить? — спросила она у Петровича тихо.

— Нет, — сказал Петрович. — Это отработка. Они виноваты перед сообществом, работают в пользу сообщества. Это нормально.

— Сообщество, — произнесла Марра как будто незнакомое слово, примеряя его. — Раньше здесь так не говорили.

— Теперь говорят, — сказал Петрович.

Торг вбивал первый гвоздь — аккуратно, с правильным ударом, и было видно, что к работе он относится так же серьёзно, как к остальному, — и что-то в том, как он это делал, в этой аккуратности, говорило о том, что вчерашний вечер что-то в нём изменил.

Петрович посмотрел на орков, на забор, на Марру у двери домика, потом пошёл обратно по делам — список задач ждал, котёл требовал очередного осмотра, Нишк хотел обсудить схему восточного маршрута.

* * *

Разговор с Грубом о переформатировании таверны состоялся в тот же вечер — Петрович зашёл после ужина, когда заведение ещё не заполнилось, и нашёл тролля за стойкой в состоянии осторожной настороженности, которое у Груба бывало каждый раз, когда Повелитель появлялся на его территории.

— Ты вчера заперся в кладовой, — сказал Петрович, садясь на скамью у стойки.

— Их было восемь, — сказал Груб.

— Понимаю, — сказал Петрович. — Я не упрекаю. Я хочу поговорить о том, как сделать так, чтобы это не повторилось.

Груб смотрел на него.

— Ты хочешь закрыть таверну? — спросил он.

— Нет. Хочу, чтобы она работала нормально. Слушай план.

Петрович объяснил: комендантский час в десять по будням, слабые напитки в будни, крепкие — в выходные с ограничениями. Столы расставить так, чтобы было место для игр. Шахматы и домино — он договорится, чтобы сделали несколько комплектов. Вечера по четвергам — чтение вслух для тех, кто хочет: в вечерней школе несколько человек уже читали достаточно хорошо и были не прочь практиковаться.

— Это таверна или школа? — спросил Груб.

— Это клуб, — сказал Петрович. — Место, где люди проводят свободное время с пользой и без драк. Таверна остаётся таверной, просто добавляем смысл.

— Смысл в таверне, — произнёс Груб, пробуя это сочетание на вкус.

— У тебя будет больше постоянных посетителей, — добавил Петрович, — если здесь будет место, куда хочется возвращаться не только чтобы выпить, но и чтобы поиграть в шахматы или послушать, как читают. Это привлечёт людей, которые сейчас вечером просто сидят дома, потому что идти некуда.

Груб обдумывал это некоторое время.

— А если молодые орки снова придут? — спросил он.

— Придут, — сказал Петрович. — Это нормально. Они просто должны вести себя как полагается. Торг знает, что полагается.

— Торг сегодня утром починил мне скамью, — сообщил Груб. — Сам пришёл. Принёс доски.

— Хорошо, — сказал Петрович.

— И извинился. Второй раз.

— Это значит, что он понял, — произнёс Петрович.

Груб помолчал, потом произнёс:

— Как клуб назвать?

— Это твоё заведение, — сказал Петрович. — Называй сам.

— «Кровь и Кости» уже есть.

— «Кровь и Кости» уже немного не соответствует, — согласился Петрович.

Груб думал. Потом произнёс с такой интонацией, которая у троллей, по всей видимости, соответствовала вдохновению:

— «Три головы».

— Шарик не обидится, — сказал Петрович. — Пусть будет.

* * *

Через месяц «Три головы» — вывеску Груб заказал у гоблина-каллиграфа и повесил рядом со старой, более мелкой, — работали следующим образом: по будням до десяти вечера умеренно, по выходным несколько дольше и с более разнообразным меню по части напитков, по четвергам с восьми вечера — вечер чтения, который неожиданно для всех стал довольно посещаемым. Пирин-зомби читал вслух особенно хорошо, поскольку его зычный голос и неторопливая дикция создавали те самые условия, при которых даже люди, не очень привычные к чтению как процессу, начинали слушать.

Шахматы прижились быстрее домино, что Петрович объяснил характером аудитории: орки любили стратегию, это было органично, и несколько партий по вечерам превратились в дело чести — выиграть у Ургаша, который осваивал игру с тем же аналитическим спокойствием, с которым он освоил ведение форм и управление сменой.

Ургаш в шахматах оказался хорошим. Очень хорошим, даже неожиданно, — за две недели он прошёл путь от «фигурки ходят по-разному» до «я вижу на три хода вперёд», что Петрович, выигравший у него первые три партии и проигравший четвёртую, расценил как закономерный результат правильной практики.

— Ты думал наперёд на работе, — сказал Петрович после четвёртой партии. — Теперь думаешь на доске.

— Это проще, — сказал Ургаш. — На работе — люди, они непредсказуемые. На доске — правила.

— Правила везде примерно одинаковые, — сказал Петрович. — Просто на работе ты их ещё не все знаешь.

Ургаш обдумывал это несколько секунд, потом произнёс:

— Значит, нужно больше учиться.

— Именно, — подтвердил Петрович.

Они сыграли ещё одну партию — пятую. Ургаш снова выиграл. Петрович не возражал: это был правильный результат, и то, что он проигрывал, нисколько не расстраивало его, потому что в проигрыше ученика учителю нет никакого педагогического смысла, а в проигрыше учителя ученику — есть.

* * *

Торг в следующие несколько недель вёл себя так, как ведут себя молодые люди после первого серьёзного урока, усвоенного без унижения: не слишком тихо и не слишком шумно, с той немного повышенной осторожностью, которая выдаёт человека, ставшего чуть более взрослым, чем был неделю назад. Он исправно ходил на вечернюю школу — до инцидента посещал нерегулярно, после стал приходить на все занятия, — и однажды задержался после урока труда, чтобы спросить у Петровича, как правильно делать дверные петли.

— Зачем тебе петли? — спросил Петрович.

— Хочу починить дверь у Марры, — сказал Торг. — У неё там петля сломана, я заметил, когда забор делал.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Это хорошая инициатива.

— Это... не обязательно, — произнёс Торг, — просто я заметил.

— Именно поэтому это хорошо, — сказал Петрович.

Они разобрали петли. Торг слушал внимательно, с тем интересом человека, который чувствует, что учится чему-то нужному, а не формально обязательному, и на следующей неделе действительно починил дверь у Марры без всякого распоряжения сверху.

Марра сказала Ризалине, что это были хорошие мальчики — те орки, — и что она не ожидала. Ризалина занесла это в отчёт отдела кадров в раздел «позитивные социальные взаимодействия», что само по себе было признаком того, что Цитадель Теней превратилась в место, где такие разделы в отчётах имеют смысл.

Петрович об этом узнал из ежемесячного отчёта и ничего не сказал — только поставил галочку в своём списке: «клуб "Три головы" — работает нормально».

Этого было достаточно.

Глава 17. Вечер быстрых свиданий

Все началось с ежемесячного отчета Ризалины. Того самого, где она по полочкам раскладывала обстановку в Цитадели — без лишней воды, зато с меткими наблюдениями и дельными советами. За эти несколько месяцев она выросла в того редкого профи, которых Петрович ценил больше всего: она не просто «сигнализировала» о дырах, а докапывалась до сути и сразу предлагала, как их залатать. Для кадровика качество, пожалуй, поважнее любого диплома.

В этом месяце в отчёте было следующее наблюдение: «Заргот Вечный демонстрирует нарастающие признаки социальной изоляции. За последние два месяца количество инициативных контактов с другими обитателями Цитадели снизилось на сорок процентов относительно и без того невысокого исходного уровня. Бухгалтерские задачи выполняет исправно, но внерабочее время проводит исключительно в архиве за хрониками либо в кабинете за реестрами. По данным наблюдения, последний раз вступал в непрофессиональный разговор примерно три недели назад — с некромантом по поводу классификации органических субстанций, что с натяжкой можно отнести к профессиональному. Рекомендую рассмотреть вопрос расширения социального контекста».

«Расширения социального контекста» — это был эвфемизм, смысл которого Петрович понял сразу.

Он отложил отчёт, взял карандаш и написал на полях: «Поговорить с Ризалиной».

* * *

Разговор с Ризалиной состоялся на следующий день за чаем в её кабинете — небольшом, аккуратном, с несколькими стопками рабочих папок у стены и одним живым растением на подоконнике, которое откуда-то появилось несколько недель назад и которое Ризалина поливала с методичностью бухгалтера, отмечающего обязательный пункт.

— Ты имеешь в виду, что Костлявому нужна личная жизнь, — сказал Петрович без предисловий.

— Я имею в виду, — произнесла Ризалина, — что существо с полуторатысячелетним опытом, которое за последние полгода перестроило половину своих профессиональных привычек и нашло в этом некоторый смысл, при этом продолжает оставаться полностью изолированным в личном плане. Это дисбаланс, который со временем даст о себе знать.

— Дисбаланс, — повторил Петрович.

— Люди — и существа вообще — не работают как механизмы, — сказала Ризалина с тем спокойным убеждением специалиста, излагающего профессиональный принцип. — У них есть потребность в связи. Не обязательно романтической — это может быть дружба, общий интерес, просто регулярный разговор с кем-то, кому интересно то, что ты говоришь. У Заргота этого нет.

— Он полторы тысячи лет один, — заметил Петрович.

— Это не значит, что ему нормально, — ответила Ризалина. — Это значит, что он к этому привык. Это разные вещи.

Петрович думал несколько секунд.

— Что ты предлагаешь конкретно?

— В Цитадели и в ближайших окрестностях есть несколько существ высшего магического ранга, которые находятся примерно в той же ситуации, — произнесла Ризалина. — Одиночки, давно живущие отдельно, при этом достаточно цивилизованные для нормального разговора. Если организовать возможность для знакомства в нейтральной обстановке...

— Свидания, — произнёс Петрович.

— Социальное мероприятие, — поправила Ризалина. — Вечер знакомств. Несколько существ, несколько коротких разговоров, возможность найти общий язык.

— Костлявый согласится?

Ризалина некоторое время смотрела на него.

— Это будет ваша идея, — произнесла она деликатно. — Не моя.

— Понял, — сказал Петрович.

— И желательно объяснить ему это как... организационную необходимость. Что-нибудь вроде «расширение профессиональных контактов» или «улучшение межведомственных связей».

— Это не совсем правда, — заметил Петрович.

— Это достаточно близко к правде, — ответила Ризалина. — У главного бухгалтера есть функциональная необходимость в знакомстве с теми, кто может стать потенциальными деловыми партнёрами Цитадели. Это верно.

Петрович посмотрел на неё с тем профессиональным уважением, которое испытываешь к человеку, умеющему найти точную формулировку для нужной вещи.

— Ладно, — сказал он. — Займись организацией. Список кандидатов — на тебе. Место и время — я скажу. И Ризалина — без лишней огласки. Костлявый не должен знать заранее весь масштаб.

— Разумеется, — сказала Ризалина.

* * *

Разговор с Костлявым о «вечере профессиональных знакомств» состоялся в четверг, в кабинете Петровича, между утренним совещанием и обедом, в то время, которое обычно занимали рабочие вопросы и поэтому не вызывало у лича никакого предварительного беспокойства.

— В воскресенье вечером, — сказал Петрович, глядя в чертёж, который перед ним лежал — на этот раз проект расширения санатория, — в малом зале запланировано небольшое мероприятие. Вечер знакомств, несколько гостей из окрестных территорий. Тебе нужно присутствовать как официальному представителю Цитадели.

— В каком качестве? — спросил Костлявый.

— Главный бухгалтер и ответственный за ведение официальных договорённостей. Там будут существа, с которыми у нас потенциально возможны деловые отношения. Нужен кто-то авторитетный.

Костлявый записал это в ежедневник — небольшую хроническую книжку, которую он завёл по примеру Петровича и которая у него к этому времени стала неотъемлемой частью рабочего инструментария.

— Кто будет присутствовать из гостей? — спросил он.

— Несколько человек, — сказал Петрович. — Ризалина составила список. Детали она тебе передаст.

— Форма одежды?

— Приличная. У тебя есть более тёмная мантия, без пятен?

Пауза.

— Есть одна, — признал Костлявый. — Я её ношу редко.

— В воскресенье надень эту, — сказал Петрович. — И постарайся не светить глазницами слишком интенсивно. Это пугает людей с непривычки.

Костлявый записал и это.

— «Не светить глазницами», — произнёс он вслух, перечитывая запись. — Это технически сложно контролировать, Повелитель.

— Постарайся.

* * *

Список кандидатов, который принесла Ризалина к пятнице, содержал семь позиций, каждая с кратким описанием — имя, тип существа, примерный возраст, где обитает, характер. Петрович прочитал список дважды, задал несколько уточняющих вопросов и в итоге остановился на четырёх кандидатурах как разумном составе для первого мероприятия: слишком много людей в одном месте создают ту суету, которая мешает нормальным разговорам, слишком мало — создают неловкость выбора, который очевиден обеим сторонам.

Из четырёх кандидатур особого внимания заслуживала одна — Клотильда.

Банши, судя по описанию Ризалины, которая её разыскала через несколько проверенных каналов коммуникации, которые к этому времени у отдела кадров уже сложились, — существо примерно трёхсотлетнего возраста, обитающее в старой башне у восточного хребта, в двух часах езды от Цитадели. По характеру: замкнутая, малообщительная, предпочитает тишину, занимается изучением старых рукописей — у неё было собственное небольшое собрание документов, доставшихся от предыдущих обитателей башни. Визитных контактов почти не поддерживала, но при прямом обращении отвечала и была, по словам Ризалины, «принципиально вежливой, что для банши нетипично».

— Почему именно она? — спросил Петрович.

— Заргот тоже занимается рукописями, — сказала Ризалина просто. — Общий интерес — это хорошее начало для разговора.

— И оба предпочитают тишину.

— Именно, — сказала Ризалина.

Петрович прочитал описание ещё раз.

— Ладно, — сказал он. — Пригласи.

* * *

Малый зал был приведён в порядок под руководством Ризалины и при участии нескольких гоблинов, которые к этому времени отличались той трудовой дисциплиной, которую несколько месяцев назад сложно было предвидеть. Зал был небольшим — примерно восемь на шесть метров, с низким потолком, несколькими нормальными светильниками, которые давали рассеянный свет — не яркий и не тусклый, — и с расставленными по периметру столиками, за каждым из которых стояли два стула. Это была стандартная конфигурация для заведений с ротацией собеседников, которую Петрович помнил по одному из своих советских командировочных городов, где в Доме культуры устраивали вечера для одиноких инженеров и работников предприятий — мероприятие, которое он тогда воспринимал как нечто патетическое, но которое, если честно, работало, поскольку несколько его коллег познакомились именно на таких вечерах и потом не жалели.

Угощение было продумано Крипой — лёгкое, без излишеств: несколько видов отваров, немного сушёных ягод, пара блюд из последнего урожая огорода, который к этому времени начал давать первые скромные результаты. Помидоры «Ранний Эльтар» только начали краснеть, но несколько штук уже созрели, и Крипа нарезала их тонко, с зеленью и солью, что при виде вызывало у Петровича то тихое, личное удовлетворение человека, видящего результат долгой работы.

Магическую связь между Петровичем и Костлявым настроил некромант Пятый по просьбе Ризалины — это был простой инструмент, который Цитадель использовала для оперативных сообщений между удалёнными участками, и который в данном случае предполагалось использовать для того, чтобы Петрович мог при необходимости что-то подсказывать Костлявому через лёгкое касание к амулету.

— Только в крайнем случае, — предупредила Ризалина Петровича. — Если Заргот почувствует, что его ведут, это будет хуже.

— Понимаю, — сказал Петрович. — Не буду вмешиваться, пока не нужно.

— Обещаете?

— Постараюсь.

Ризалина посмотрела на него с тем выражением, которое означало «это не то же самое, что обещаете, но я приму».

* * *

Гости начали прибывать в воскресенье к семи вечера — по одному, поскольку Ризалина специально организовала интервалы между приглашениями, чтобы не создавать толпы у входа, которая создала бы ненужное общее внимание ещё до начала мероприятия. Петрович наблюдал из-за занавески в конце зала — небольшое пространство между занавеской и стеной, достаточное, чтобы видеть через щель большую часть зала, но не настолько заметное, чтобы создавать ощущение слежки.

Шарик лёг рядом — не потому что кто-то его звал, а потому что везде, где находился Петрович и происходило что-то, что пёс оценивал как «важное событие», Шарик оказывался рядом. Левая голова немедленно задремала. Средняя и правая смотрели на занавеску с умеренным интересом.

— Тихо, — сказал Петрович шёпотом.

Шарик кивнул средней головой. Правая сделала то же самое. Левая продолжала спать.

Первой прибыла Клотильда.

Петрович увидел её в момент, когда она вошла в зал, и первое, что отметил — что банши выглядели совсем не так, как можно было бы предположить по названию. Клотильда была невысокой, с той особенной невесомостью, которая у нежити означает не хрупкость, а просто другое отношение к гравитации, с тёмными волосами, убранными без украшений, в тёмно-сером платье простого кроя. Ничего кричащего — в прямом смысле слова, что для банши, по всей видимости, было сознательным выбором. В руках у неё была небольшая книжка, которую она держала так, как держат что-то привычное — не показывая, но и не прячась.

Она огляделась. Несколько других гостей уже стояли у столиков. Клотильда выбрала место у дальней стены — правильный выбор с точки зрения психологии человека, предпочитающего видеть помещение целиком и иметь стену за спиной.

Ризалина подошла и что-то тихо сказала — карта рассадки, Петрович догадался, — и Клотильда кивнула.

Костлявый появился без опоздания — Петрович это отметил как признак того, что событие воспринималось им как официальное, поскольку к официальным событиям лич приходил точно. Тёмная мантия, без пятен, как договаривались. Капюшон чуть опущен — на несколько сантиметров ниже обычного, что несколько смягчало первое впечатление. Глазницы светились в допустимом диапазоне.

Он остановился у входа, осмотрел зал с тем профессиональным вниманием бухгалтера, который оценивает ситуацию перед тем как в неё войти, и Петрович через амулет почувствовал лёгкое изменение его магического состояния — что-то вроде напряжения.

«Ризалина подойдёт и объяснит формат», — мысленно напомнил себе Петрович и не нажал на амулет.

Ризалина действительно подошла. Что-то сказала. Костлявый кивнул с видом человека, принявшего задание.

* * *

Формат вечера был следующим: пятнадцать минут разговора за столиком, потом переход к следующему. Это давало шанс на беглое знакомство, и при благоприятном раскладе — на второй разговор в свободное время после ротации.

Первые две пары прошли, судя по наблюдению Петровича через занавеску, нейтрально — то есть без катастроф, но и без очевидного интереса. Костлявый разговаривал ровно, вежливо, с той профессиональной корректностью, которая у него сформировалась за несколько месяцев работы в новых условиях и которая была хорошей базой, но не совсем тем, что нужно для личного знакомства. Его собеседники отвечали — тоже ровно, тоже вежливо — и было видно, что разговор идёт, но не вспыхивает.

Петрович держал амулет в руке, но молчал.

Потом пришёл черёд Клотильды.

Она переместилась к столику Костлявого с той же тихой невесомостью, с которой стояла у своей стены, поставила книжку на стол — не убрала за спину, не спрятала, просто поставила, как ставят вещь, которая часть тебя, — и произнесла что-то. Что именно — Петрович не слышал, расстояние не позволяло разбирать слова, но интонация была тихой.

Костлявый ответил.

Потом пауза.

Потом Клотильда что-то сказала, указав на книжку на столе.

Потом Костлявый что-то сказал — чуть дольше, чем обычно.

Петрович прикоснулся к амулету — только чтобы проверить, работает ли связь, — и через него прошло что-то вроде слабого сигнала. Не слова. Просто что-то, что в магической связи означало «занят».

Он убрал руку.

Через пятнадцать минут, когда должна была прозвучать сигнальная нота Ризалины, Клотильда и Костлявый продолжали разговор. Ризалина подошла, сказала что-то — вероятно, что время вышло, — и получила от Клотильды короткий взгляд, который Петрович расценил как «подождите».

Ризалина подождала.

Через ещё пять минут Костлявый достал из-под мантии тонкую хроническую книжку — тот самый ежедневник — и положил её на стол рядом с книжкой Клотильды. Это было неожиданно и поэтому красноречиво: показать собственный дневник кому-то как элемент разговора было жестом не профессиональным, а личным.

Петрович опустил занавеску.

— Шарик, — произнёс он шёпотом, — всё нормально.

Средняя голова повернулась в его сторону. Правая тоже.

— Пойдём.

Они тихо вышли через боковую дверь.

* * *

Суть разговора Петрович узнал от Ризалины на следующий день утром, когда та принесла короткий отчёт о мероприятии с тем видом человека, довольного работой, но сохраняющего профессиональную сдержанность.

— Общий интерес обнаружился быстро, — сказала она. — Клотильда занималась изучением рукописей о первых некромантах — исторических, не практических. Заргот оказался единственным существом в радиусе нескольких сотен километров, который лично знал некоторых из этих некромантов.

— Он полторы тысячи лет, — сказал Петрович.

— Именно. Для неё это было как говорить с живым источником, хотя «живым» в данном случае относительное слово.

— Что ещё?

— Оба обнаружили общую нелюбовь к громким звукам, — произнесла Ризалина. — Это их обоих, судя по всему, очень сблизило. Клотильда рассказала, что её главная проблема с соседними поселениями — это шум, который она слышит на расстоянии. Заргот сказал, что именно поэтому предпочитает архив ночью: там тихо.

— Общая нелюбовь к шуму как основа для разговора, — произнёс Петрович.

— Это работает, — сказала Ризалина. — Общие раздражители сближают быстрее, чем общие удовольствия. Это задокументированный психологический эффект.

— Они договорились встретиться снова?

— Заргот пригласил её в архив, — сказала Ризалина, — показать несколько оригинальных документов по теме, которую она изучала. Она согласилась. Это через две недели.

Петрович кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— Одна деталь, — добавила Ризалина. — Когда они уходили, Заргот спросил меня, не буду ли я возражать, если он завтра возьмёт выходной. У него накопилось несколько дней.

— Он никогда не брал выходных, — заметил Петрович.

— Именно, — сказала Ризалина. — Я, конечно, разрешила.

— Куда он пошёл?

— К ней в башню, — сказала Ризалина с тем выражением специалиста по кадрам, который констатирует факт без комментариев.

Петрович смотрел на неё несколько секунд.

— Одного дня ему хватило, — произнёс он.

— Они полторы тысячи лет и триста лет соответственно, — сказала Ризалина. — При таком возрасте, по всей видимости, люди — и существа — не тратят времени на лишние промедления.

* * *

Костлявый вернулся на следующий день к вечеру и был, если это слово вообще применимо к личу с полуторатысячелетним стажем, несколько другим — не внешне, это было бы слишком заметно, а в тех мелких деталях поведения, по которым наблюдательный человек считывает состояние собеседника раньше, чем тот успевает его сформулировать.

Он принёс финансовый отчёт за месяц точно в срок, как обычно, но при этом позволил себе несколько минут чая перед тем как начать его излагать, что раньше было редкостью — обычно отчёт начинался немедленно, без предисловий. Он посмотрел на растение в горшке на подоконнике кабинета Петровича — то самое, которое там появилось несколько недель назад по инициативе Ризалины — и произнёс, не связывая это ни с чем предшествующим:

— Клотильда выращивает несколько видов редких растений в башне. Один из них — предположительно ближайший к тому, что здесь.

— Интересно, — сказал Петрович.

— Она сказала, что может дать отросток, — добавил Костлявый.

— Скажи ей, что с удовольствием возьмём.

Костлявый кивнул и достал бумаги.

Отчёт был, как всегда, точным. Но в конце, уже закрывая папку, он произнёс — не потому что это входило в повестку, а просто так, как люди иногда говорят о том, что занимает мысли:

— Она знала некоторые тексты, которые я считал утраченными. Копии, конечно, но аккуратные. Там есть один документ по некромантической классификации духов, который я не видел примерно восемьсот лет.

— Восемьсот лет, — повторил Петрович.

— Восемьсот двадцать, если точно, — сказал Костлявый. — Оригинал сгорел при осаде Тёмного Замка. Я думал, что всё потеряно.

— Теперь не потеряно.

— Теперь — нет.

Пауза.

— Она разрешила сделать копию, — добавил Костлявый. — На следующей неделе, если удастся договориться со временем.

— Договоришься, — сказал Петрович. — Среда свободна у тебя, я проверил.

— Вы специально?

— Планирование, — сказал Петрович.

* * *

Через месяц Клотильда появилась в Цитадели впервые — по приглашению Костлявого, который пригласил её посмотреть на хроники, о которых рассказывал. Это был, строго говоря, рабочий визит — обмен архивными материалами, который вполне мог быть внесён в официальный журнал как «культурное взаимодействие», что Костлявый и сделал, отчего Ризалина при чтении этой записи незаметно улыбнулась.

Шарик встретил Клотильду у ворот — не специально, просто оказался рядом, как обычно оказывался везде, где происходило что-то, достойное внимания. Банши посмотрела на пса с тем осторожным вниманием человека, знакомящегося с чем-то, о чём слышал, но что видит впервые.

— Это Шарик? — спросила она Костлявого.

— Он, — подтвердил тот.

— Он большой.

— Стал крупнее за последние месяцы, — произнёс Костлявый с той интонацией, в которой Петрович, наблюдавший с некоторого расстояния, уловил нечто, которое при желании можно было назвать гордостью. — Нормальное питание сделало своё дело.

Клотильда протянула руку — осторожно, с тыльной стороной вперёд, как протягивают незнакомой собаке — и Шарик немедленно ткнулся в неё средней головой. Правая потребовала своей доли. Левая зевнула.

— У него три характера, — произнесла Клотильда.

— Три независимых, — согласился Костлявый. — Левая — флегматик. Правая — сангвиник. Средняя — Петрович говорит, что она самая разумная.

— Кто такой Петрович?

— Повелитель, — сказал Костлявый. — Малагор. Он предпочитает Петрович.

Клотильда некоторое время осмысливала это.

— Тёмный Повелитель предпочитает Петрович, — произнесла она.

— Он инженер, — объяснил Костлявый. — Строитель. Он так объясняет.

— И это объясняет всё? — спросила Клотильда.

— Большую часть, — сказал Костлявый, и в его голосе прозвучало то, что у существ с очень долгим опытом означает понимание, которое появляется постепенно, после длительного наблюдения.

* * *

Петрович узнал о состоявшемся визите от Ризалины, которая принесла короткую заметку в понедельник утром — одну страницу, по-деловому коротко, с тем фирменным стилем её отчётов, в котором каждое слово работало.

«Клотильда провела в Цитадели около четырёх часов. Посетила архив, библиотеку и кухню — последнее, предположительно, по предложению Заргота, который сообщил ей о наших поварах. Отведала чай с вареньем. По наблюдению: общение с Зарготом непринуждённое, значительно естественнее, чем было на мероприятии. При уходе договорились о следующей встрече, инициатива исходила обоюдно. Предварительная оценка: взаимодействие устойчивое. Рекомендую не вмешиваться».

«Рекомендую не вмешиваться» — Ризалина подчеркнула это, что в её рабочих документах было редкостью и поэтому означало именно то, что написано.

Петрович прочитал отчёт, поставил галочку и написал на полях: «Принято».

Потом закрыл папку, сделал пометку в своём рабочем списке — «вечер знакомств: результат положительный, дальнейшее наблюдение нецелесообразно» — и пошёл завтракать.

За окном был обычный день Тёмных Земель — серое небо, холодный ветер, вдалеке на дороге несколько торговых повозок двигались в направлении Цитадели. В огородном куполе что-то делал Эйтор — был виден его силуэт у периметральной стены, занятый регулировкой одного из узлов. Шарик сидел у ворот двора и смотрел на дорогу — средняя голова, правая за компанию, левая, разумеется, спала.

В бухгалтерии напротив кабинета из-за закрытой двери слышался привычный скрип пера.

Всё было как обычно. Или почти как обычно — с той разницей, что из-за двери бухгалтерии сегодня слышался скрип не одного пера, а двух, поскольку Клотильда осталась работать с документами после чая и возвращаться в башню собиралась ближе к вечеру.

Петрович остановился у двери бухгалтерии, прислушался — два пера, ровно, без разговоров, два человека работают каждый своей работой в одной тишине, — и пошёл дальше.

Некоторые вещи работают сами. Главное — не мешать.

Глава 18. Праздник урожая

Первый спелый «Эльтар» Петрович снял в среду утром. Он долго его ждал, поэтому и особой суеты не было — так, спокойное чувство выполненного дела. Ну вот, дозрел. Помидор вышел ладным, темно-красным и тугим. А пах он так, как пахнут овощи только в первые минуты после грядки — живым кустом и пылью.

На кухне Петрович взял у Крипы нож, соль и нарезал помидор прямо на доске.

Получилось что надо. Кисловато, конечно, но Дориан в письме так и обещал — сорт такой. Мякоть плотная, мясистая, никакой лишней воды. Сразу видно, что куст выкормили правильно.

— Ну как, удался? — Крипа подалась вперед, внимательно наблюдая за тем, как Петрович пробует первый урожай.

— Нормальный, — коротко отозвался он, вытирая лезвие ножа.

— Для вас «нормальный» — это уже высшая оценка?

Петрович прищурился на срез помидора, поблескивающий крупной солью.

— В моем понимании «нормальный» означает полное соответствие стандарту. Всё именно так, как и должно быть. Это куда весомее, чем просто «хорошо». «Хорошо» — вещь случайная, а «нормально» — это результат труда.

Крипа подцепила пальцами ломтик, отправила в рот и зажмурилась. Сок был густым и терпким. Она решила, что если это и есть «норма», то такая норма стоит любых усилий.

К пятнице жизнь под куполом окончательно набрала обороты. Зайти внутрь теперь значило попасть в густой, влажный запах прогретой земли и свежей зелени. Ветви «Эльтара» потяжелели: сразу семнадцать помидоров налились густым цветом, превратившись в глянцевые багровые шары. Рядом, притаившись под широкими, шершавыми лопухами листьев, вытянулись два крепких кабачка.

Петрович заглянул и в дальний угол, где пустил по шпалерам фасоль. Он высадил её поздно, скорее ради любопытства, чем ради еды, но эксперимент увенчался успехом — стручки висели тугие, сочные, полные жизненной силы. А венцом огородных трудов стал первый кочан капусты. Он был небольшим, но на диво плотным. Стоило Петровичу слегка сжать его ладонями, как послышался тот самый бодрый, звонкий хруст, который обещает отменную крепость.

Снаружи тоже всё шло ладно. У южной стены, защищенной от ветра, вовсю колосилась грядка с диким луком. Летом некромант аккуратно перенес его из лесной чащи, опасаясь, что вольное растение зачахнет в неволе. Но лук, почувствовав заботу, освоился быстро. К осени он разросся в густую изумрудную гриву, жадно впитывая скудное солнце и готовясь к холодам.

Утро пятницы Петрович начал с обстоятельного обхода. Он шел между грядками медленно, то и дело останавливаясь, чтобы поправить лист или проверить завязь. В руках у него была старая, видавшая виды тетрадь в клеточку, куда он карандашом вносил данные: сколько штук, какой вес на глаз, как выглядит лист. Закончив, он ушел к себе в кабинет, опустился в кресло и долго сидел в тишине, просто глядя на ровные столбики цифр.

Если смотреть объективно, урожай был скромным. Перед глазами невольно всплывали старые дачные времена: тогда в хороший сезон одних только кабачков он собирал штук по пятьдесят, и к концу августа уже просто не знал, кому еще их пристроить — раздавал соседям, коллегам, случайным прохожим. На фоне тех масштабов нынешние семнадцать помидоров и пара кабачков выглядели почти символически.

Однако Петрович смотрел на эти цифры с особым чувством. Он помнил, что всего несколько месяцев назад на этом самом месте хлюпало серое, мертвое болото Тёмных Земель. Любой агроном, закончивший хотя бы три курса института, посмотрел бы на эту почву, на вечный сумрак за окном и на ядовитый туман, стелющийся по низинам, и только бы покрутил пальцем у виска. Вырастить здесь хоть что-то считалось делом безнадежным.

А у него выросло. Под магическим куполом, на осушенном и вылеченном клочке земли, вопреки всем законам этой хмурой территории, жизнь взяла своё. Это была его личная победа над мертвым краем, тихий триумф порядка над хаосом.

Петрович вывел внизу страницы жирную черту. Немного подумав, он открыл рабочий список дел на следующую неделю и размашистым, твердым почерком вписал новую строку:

«Праздник урожая. Обсудить меню и организацию с Ризалиной и Костлявым. Поощрить причастных».

Он закрыл тетрадь, откинулся на спинку кресла и впервые за долгое время позволил себе просто улыбнуться, слушая, как за окном шумит ветер, бессильный пробиться сквозь прозрачную стену его сада.

* * *

Костлявый услышал про праздник урожая с тем выражением, которое к этому времени у него появлялось на предложения, масштаб которых он уже научился оценивать достаточно быстро.

— Это большое мероприятие, — произнес он. — Если приглашать торговцев и жителей окрестных поселений — это несколько сотен человек.

— Скорее всего, — согласился Петрович.

— Логистика питания, размещение...

— Ярмарка на открытом воздухе, — сказал Петрович. — Не надо всех сажать за стол. Открытые прилавки, еда на месте, кто хочет — приносит своё, кто хочет — покупает. Просто место и время.

— Ярмарка, — повторил Костлявый с тем оттенком, который бывает при столкновении с совершенно новым форматом, у которого нет прецедентов в хрониках.

— В истории Цитадели не было ярмарок?

— Были, — сказал Костлявый после паузы. — Давно. При каком-то прежнем Повелителе — раньше, чем Малагор. Но с тех пор не проводили.

— Значит, прецедент есть, — сказал Петрович. — Это хорошо. Внесем в хроники как «возобновление традиции».

— Возобновление через примерно восемьсот лет, — уточнил Костлявый.

— Это не отменяет традицию, — сказал Петрович. — Традиция — это то, что делали раньше и делают снова. Перерыв в восемьсот лет — это просто длинный перерыв.

Костлявый записал и принял.

Ризалина была, как обычно, подготовлена раньше, чем ее позвали, — она уже составила черновой план мероприятия к тому моменту, когда Петрович к ней пришёл, что говорило либо о хорошей интуиции, либо о том, что она прочитала его рабочий список, к которому имела доступ как руководитель отдела кадров и которого он, в принципе, не засекречивал.

— Конкурсы, — сказала она. — На любой ярмарке нужны конкурсы. Это создаёт активность и позволяет людям взаимодействовать без формального повода.

— Какие конкурсы?

— Для орков — что-нибудь физическое. Для гоблинов — что-нибудь с точностью и ловкостью. Для смешанных групп — что-нибудь командное.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Конкурсы — на тебе. И ещё: квас. У Груба есть хлебный квас, но мне нужен нормальный, домашний. Я помню рецепт.

— Кваса у нас нет, — заметила Ризалина.

— Будет, — сказал Петрович. — Это пять дней брожения. Если начать сейчас — к ярмарке успеем.

* * *

Квас Петрович варил лично, в большом котле на кухне — не в санаторной, а в основной, поскольку нужен был объем, а не деликатность. Тролли наблюдали за процессом с тем нарастающим уважением, которое у них с некоторых пор появлялось ко всему, что Петрович делал на их территории: он мог войти, сказать «мне нужен котёл и хлеб», и тролли воспринимали это как нормальное явление, поскольку прошлые опыты под его руководством давали результат.

Рецепт был простой — черный хлеб, вода, немного мёда, немного солода, который Петрович несколько недель назад разыскал в запасах Цитадели и обнаружил в пригодном состоянии, и дрожжи, которых здесь, строго говоря, не было в привычном виде, но некромант — тот самый Пятый, который к этому времени превратился в специалиста по всему, что было связано с органическими процессами, — нашёл местный аналог, работавший примерно так же.

Через пять дней в нескольких больших глиняных кувшинах настоялось что-то тёмное, пенящееся, с лёгкой кислинкой и хлебным ароматом, что при пробе давало то ощущение, которое Петрович умел отличать от подделки: настоящий квас.

Крипа попробовала и сказала, что это вкусно.

Тролль с кухни попробовал и спросил, можно ли добавить в него грибы.

Петрович объяснил, что в квас грибы не добавляют, на что тролль ответил, что это жаль, потому что грибы улучшают всё, и удалился с тем флегматизмом гастрономического максималиста, у которого всегда есть мнение.

— Как назовём? — спросила Крипа.

— «Тёмный дедушка», — сказал Петрович.

— Это вы о себе?

— Возможно.

Крипа посмотрела на него с тем выражением, которое означало «это странно, но звучит хорошо», и занесла название в кухонный журнал.

* * *

Объявление о праздники урожая вышло за неделю — через торговую сеть, через купцов, через информационные каналы, которые к этому времени у Цитадели сложились органично и работали достаточно быстро. Содержание было простым: в первую субботу октября — или, как в этом мире назывался примерно соответствующий период, «в первую субботу месяца Осеннего Хлеба» — у восточных ворот Цитадели состоится праздник первого урожая, ярмарка, конкурсы, угощение. Вход свободный. Приезжают все желающие.

Последние слова — «приезжают все желающие» — в анонсе подчеркнул Костлявый, которому Петрович дал прочитать черновик и который произнёс: «Вы уверены, что все? Включая из Светлых Земель?»

— Все, — подтвердил Петрович.

— Это первый раз, когда в Темных Землях объявляется открытое приглашение для жителей других королевств.

— Я знаю.

— Орден Велариуса может воспринять это как...

— Велариус приедет сам, — сказал Петрович. — Пригласи его лично. Скажи, что первый урожай бесплатного огорода в Тёмных Землях — это то, что в его хрониках Ордена должно быть зафиксировано.

Костлявый смотрел на него.

— Вы хотите, чтобы Архимаг Светлого Ордена прибыл на нашу ярмарку.

— Хочу, чтобы он увидел, как работает система, которую он хотел закрыть, — сказал Петрович. — Лично и при свидетелях. Это лучше любого аргумента.

— И вы его пригласите выпить квас?

— Поставлю перед ним кружку, — сказал Петрович. — Остальное его дело.

* * *

В субботу утром, примерно часа за два до официального начала, Петрович вышел во двор, осмотрел всё ещё незаполненное пространство ярмарочной площадки — торговые ряды уже стояли, несколько гоблинов развешивали что-то, что, по задумке Ризалины, должно было служить украшением, — и подумал о том, что это напоминает несколько других утр, которые он помнил.

Больше всего — то утро в шестьдесят седьмом году, когда он молодым прорабом первый раз принимал объект, небольшой жилой дом в Рязани, который они строили полгода, и который вышел нормально — не идеально, там было несколько недоделок, которые пришлось исправлять уже после сдачи, — но нормально, и люди заехали, и жили в нём, и это было правильно. Ощущение было именно таким: не триумф, а просто правильность сделанного дела.

Шарик вышел следом и устроился рядом, положив среднюю голову ему на плечо — с учётом разницы в росте между ними это требовало от пса некоторого неудобного положения, но пёс очевидно считал это приемлемым.

— Что думаешь? — спросил Петрович.

Средняя голова произвела тихое «у-у-у».

— Я тоже так думаю, — сказал Петрович.

* * *

К полудню народу собралось значительно больше, чем Петрович рассчитывал. Не несколько сотен — несколько сотен точно было — но помимо жителей Цитадели и Граничного Брода с их обычными торговыми связями приехали люди из мест, о которых он раньше не слышал или слышал краем. Несколько телег из Южной провинции с тканями и специями, небольшой обоз из горного посёлка с кузнечными изделиями, группа бродячих торговцев, которые ездили по континенту и явно решили посмотреть на «ярмарку у Темного Властелина» из профессионального интереса.

Были эльфы — трое, с теми характерными светлыми волосами и тем выражением лица, которое у людей означает «мы здесь инкогнито», что у эльфов, впрочем, означало примерно то же самое. Они держались сначала вместе, потом разошлись по рядам с торговыми предложениями и к середине дня были уже занесены в журнал торговых контрактов Костлявого как «первые поставщики из эльфийских территорий», что лич записал особым почерком — тем, который он применял для исторически значимых событий.

Велариус приехал без пышной свиты — верхом, в дорожном плаще поверх пышного одеяния, с одним сопровождающим, и если бы не осанка и не тот особый вид человека, привыкшего к тому, что на него обращают внимание, его вполне можно было бы принять за обычного гостя. Он остановился у входа, осмотрел площадку, потом, видимо приняв какое-то решение, пошёл вперёд — туда, где у дальнего ряда стояли кувшины с «Тёмным дедушкой» и сидел Петрович.

— Явились, — произнес Петрович, не удивившись.

— Вы сказали, что это должно быть в хрониках Ордена, — ответил Велариус, садясь напротив.

— Должно, — согласился Петрович и налил ему кружку.

Велариус взял кружку. Посмотрел на содержимое. Потом на Петровича.

— Квас, — сказал Петрович. — «Тёмный дедушка». Это безалкогольно.

— Почему «Тёмный дедушка»?

— Спросите у Крипы, — сказал Петрович. — Она назвала.

Велариус попробовал. Потом ещё раз.

— Хорошо, — произнес он.

— Нормально, — поправил Петрович. — Первая партия. Следующая будет лучше.

Некоторое время они сидели молча, наблюдая за площадкой. В центре происходило то, что Ризалина в программе назвала «соревнование по скоростному поеданию пирожков с капустой» — орки, включая Ургаша и Торга, соревновались с тем энтузиазмом, который, похоже, был единственным форматом, при котором орки воспринимали пирожки с капустой как достойный предмет внимания. Ургаш лидировал, что Петрович отметил с удовлетворением — если уж соревнуешься, то выигрывай.

У другого края площадки трое гоблинов и один торговец устроили нечто, что Ризалина называла «метание помидоров», — деревянная мишень в виде рожи с оскаленным ртом, установленная у стены, и горка помидоров сорта «Ранний Эльтар» второго сорта — немного переспевших, мягких, — которые при попадании в цель производили эффект, вызвавший у зрителей тот характерный смех, который бывает при сочетании точного попадания и неожиданной наглядности результата. Торговец выбил три из пяти, гоблины в среднем по два — не очень точно, зато с энтузиазмом.

— Что это? — спросил Велариус, кивнув в сторону метания.

— Народная забава, — сказал Петрович. — Метание помидоров в мишень. У нас был первый урожай, несколько штук перезрело — использовали с пользой.

— Помидоры, которые вырастили вы, — произнёс Велариус.

— «Ранний Эльтар», сорт из вашего королевства, между прочим, — сказал Петрович. — Дориан прислал семена. Передайте ему, что они хорошие.

Велариус смотрел на мишень, на которую только что прилетел особенно точный помидор от пожилого гнома, добравшегося до ярмарки специально.

— Тот гном, — произнес он, — он же был у вас в санатории. Я узнал его.

— Возможно, — сказал Петрович. — Многие приезжают несколько раз.

— За лечением?

— И за этим тоже. Но некоторые просто приезжают. Нравится здесь.

Велариус некоторое время думал над этим.

— Вы хотите сказать, — произнес он наконец, — что Тёмные Земли стали местом, куда едут добровольно.

— Именно это и хочу сказать, — подтвердил Петрович.

* * *

Во второй половине дня, когда первый ажиотаж прошел и народ осел за столами и у торговых рядов, Костлявый принёс Петровичу небольшой свиток с видом человека, у которого приятная новость.

— Торговые контракты за сегодня, — сказал он. — Восемнадцать новых соглашений. Включая четыре с контрагентами из Светлых Земель.

— Что именно?

— Репа, — сказал Костлявый. — Наша дикая репа, которую некромант нашёл в лесу и которую теперь выращивают на огородном участке. Торговцы из Светлых Земель называют её «особой», поскольку она выросла в магически насыщенной почве Тёмных Земель. Один из них предложил использовать это в торговом описании.

— «Особая» — это расплывчато, — сказал Петрович.

— Они предложили «Тёмная репа». Или, как один торговец из провинции Эльтарион выразился, — Костлявый сверился с записью, — «святая репа Тёмных Земель, выращенная в силе».

— «Святая репа» — это оксюморон, — произнёс Петрович.

— Для торговли — удачный, — заметил Костлявый. — Они готовы платить за неё на двадцать процентов больше рыночной цены за обычную репу.

Петрович некоторое время обдумывал это.

— Пусть покупают, — сказал он. — Только назови нормально. «Репа из магических земель». Это честно и понятно.

— «Репа из магических земель», — повторил Костлявый с тем оттенком, который означал «это менее красочно, но точнее, и поэтому лучше».

— Именно. Запиши в прейскурант.

Костлявый записал.

— Ещё одно, — добавил он. — Маг Садэль из Ордена Велариуса. Он прибыл сегодня и спросил, можно ли ему поговорить с Эйтором об эфирной теории. Я сказал, что можно.

— Правильно, — сказал Петрович.

— Они разговаривают уже два часа у купола, — произнёс Костлявый. — Судя по тому, что я слышал мимоходом — Садэль переписал несколько формул из трактата Велариуса и принёс показать Эйтору.

— И что Эйтор?

— Кажется, они оба в восторге.

— Хорошо, — сказал Петрович.

* * *

К вечеру на главном столе ярмарки стояло несколько кувшинов «Тёмного дедушки», большой котёл с супом из первого урожая — Крипа руководила этим лично, с тем профессиональным удовольствием повара, работающего с собственными свежими овощами, которое бывает только один раз в сезон, — и несколько видов пирожков, которые тролли сделали в первый раз и которые вышли немного неровными, но съедобными, что по первому разу было достаточным достижением.

Велариус сидел за одним столом с Дорианом — посол снова приехал лично, привёз письмо от короля и небольшую корзину с посевным материалом на следующий сезон, что Петрович оценил как жест правильного понимания отношений, — и с тем самым пожилым гномом, который приезжал еще на первый торговый обоз. Они разговаривали о чём-то — Петрович не слышал о чём, но по тому, как это выглядело, это был обычный разговор трёх людей за едой, которые обнаружили, что им есть о чём говорить.

Ургаш победил в соревновании по пирожкам — это было ожидаемо. Торг пришёл вторым, что тоже было ожидаемо, поскольку несколько месяцев назад он начал ходить к Хальку на массаж спины и с тех пор ел значительно лучше. Гном занял третье место, что никто не ожидал, и это создало тот специфический положительный шум, который бывает при неожиданном третьем победителе.

Шарик ходил между столами с тем деловым видом, который у него появился в санатории и который означал «я здесь с профессиональным намерением». Дети, которых оказалось неожиданно много — несколько торговых семей приехали целиком, — тянулись к нему с тем бесстрашием, которое бывает только у детей и у людей, у которых никогда не было плохого опыта с собаками. Правая голова специализировалась на детях и справлялась с этой задачей с нарастающим энтузиазмом.

Костлявый занял место у края стола — подальше от шума, поближе к записям, — и периодически что-то фиксировал. Рядом с ним сидела Клотильда, которая, по всей видимости, приехала с ним или сразу к нему — Петрович этого не выяснял, поскольку следовал рекомендации Ризалины «не вмешиваться». У Клотильды была та же небольшая книжка, что и на вечере знакомств, но теперь она лежала на столе открытой, и Костлявый периодически заглядывал в неё, показывая что-то пальцем.

Нишк сидел чуть поодаль и рисовал. Не схему и не карту — просто зарисовку происходящего, широкую, с людьми и столами и флагами на торговых рядах. Петрович мимоходом посмотрел через плечо и обнаружил, что рисунок был хорош — не как геодезическая схема, а как рисунок.

— Ты умеешь рисовать, — произнес он.

— Я всегда рисовал планы шахт, — сказал Нишк. — Оказывается, это похоже.

— Продолжай, — сказал Петрович.

* * *

Ближе к закату, когда торговые ряды начали потихоньку сворачиваться и народ постепенно расходился по дороге домой, Петрович обошёл площадку с тем финальным обходом, который у него всегда был — после окончания любого объекта, после сдачи любого здания — привычкой смотреть на результат, пока он ещё целый.

Результат был следующим: восемнадцать торговых контрактов, несколько новых знакомств, первый публичный спортивный турнир — пирожки и помидоры, конечно, не совсем олимпиада, но начало, — первый совместный обед людей из Тёмных Земель и Светлых Земель за одним столом, первый визит учёного мага из Ордена к магу Цитадели в качестве коллеги, а не противника.

И квас. Хороший квас получился. Это тоже было важно.

Он дошёл до дальнего края площадки, остановился у столика, за которым ещё час назад сидели Велариус и Дориан и который теперь стоял пустым с двумя кружками, в которых было немного на донышке. Поднял одну кружку, посмотрел на остаток, поставил обратно.

«Тёмный дедушка» из одной кружки, «Тёмный дедушка» из другой. Архимаг Светлого Ордена и посол короля Этельрика. Обоим понравилось.

Шарик нашёл его здесь через несколько минут — не торопясь, деловой походкой существа, которое проверяет все точки территории планомерно, — и устроился рядом с тем видом профессионального удовлетворения, который появился у него за несколько месяцев работы в санатории и который каким-то образом переносился и на другие ситуации.

Средняя голова смотрела на дорогу — последние повозки уходили в сторону Граничного Брода.

Петрович смотрел туда же.

— Нормально получилось, — сказал он Шарику.

Средняя голова кивнула. Правая была занята тем, что вылизывала остатки чего-то с шерсти левой, которая дремала и делала вид, что не замечает.

Дела хватало, это было понятно — завтра утром начинался разбор отчётов по урожаю, послезавтра нужно было обсуждать расширение купола под следующий сезон, в конце недели Эйтор хотел показать расчёты нового варианта периметральных узлов, которые должны были увеличить тепловую эффективность примерно на пятнадцать процентов. Проект постоялого двора стоял в очереди. Восточная дорога — тоже.

Вечер опустился на площадку, принося с собой прохладу и то особенное затишье, которое бывает только после больших праздников. Земля еще хранила дневное тепло, в воздухе застыл густой аромат примятой травы, перемешанный со сладковатой пылью пшеничной муки и духом свежих пирожков. Петрович стоял посреди этого пустеющего пространства, сложив руки за спиной. Сейчас он позволил себе редкую роскошь — просто замереть и впитывать тишину. Он полностью погрузился в текущую минуту, оставив в стороне планы, графики и бесконечные перечни дел, которые обычно роились в голове.

Чувство выполненного долга приносило приятную тяжесть. Все прошло именно так, как он задумывал. «Нормально» — это слово в его личном словаре весило больше любых восторженных эпитетов. Оно означало полную победу над хаосом, торжество порядка и верный расчет.

Его планка была предельно ясной: люди должны были прийти, насытиться, поговорить и вернуться к своим делам с легким сердцем. И это удалось в полной мере. Гости уходили, унося с собой частичку того спокойствия и сытости, которых так не хватало в Тёмных Землях. Цель была достигнута, а значит, день прожит со смыслом.

Все прочие заботы он твердо решил оставить на завтра. Утро принесет новые задачи, а пока можно было просто дышать.

Петрович поднял воротник своей плотной мантии, защищаясь от усиливающегося вечернего сквозняка, и коротко кивнул своему верному спутнику:

— Пошли, Шарик. Домой.

Пёс отреагировал мгновенно, хотя каждая из его голов была занята своим делом. Правая голова проявила чудеса сноровки: стоило Петровичу на секунду отвернуться, как она точным, отработанным движением слизнула с края стола забытый кем-то обломок пирожка. Скорость была такая, будто этот маневр репетировался годами. Средняя голова в этот момент сохраняла величественный вид и смотрела строго вперед, всем своим видом демонстрируя полнейшее игнорирование мелкого воровства соседа. Левая же голова мирно почивала, мерно покачиваясь в такт шагам и полностью доверив управление телом остальным.

Мир вокруг возвращался в привычную колею. Всё было на своих местах, всё шло своим чередом.

Глава 19. Картошка как тест на профпригодность

Новая кухарка появилась в понедельник, представившись как «Тайя из Граничного Брода» и предъявив письмо от местного старосты, в котором тот рекомендовал её как «опытного работника с многолетним кулинарным стажем», — бумага была написана аккуратным почерком, на хорошем пергаменте, что само по себе для письма от сельского старосты было несколько подозрительно, но Петрович об этом пока не знал, потому что письмо принял Ургаш, занёс в журнал входящей корреспонденции и передал Ризалине на следующий день.

Ризалина просмотрела письмо и немедленно отметила несколько вещей: пергамент хорошего качества, линии письма профессионально ровные — не тот почерк, которым пишет человек, привычный к документам средней административной важности, а тот, которым пишет человек, привычный к точным донесениям. Подпись старосты имела небольшое несоответствие нажима, что могло означать либо усталую руку, либо незнакомое перо. И наконец, бумага была сложена так, как складывают при скрытой доставке — не так, как складывают при обычной почте.

Она принесла письмо Петровичу с видом человека, которому задача кажется интересной.

— Шпион? — спросил Петрович, прочитав.

— Вероятнее всего, — сказала Ризалина. — Я не знаю, от кого. Может быть, из королевства — там после нашей ярмарки появился повышенный интерес к тому, что именно у нас происходит. Может быть, от барона Грозовского — он никогда официально не налаживал контакт.

— Что предлагаешь?

— Принять на работу, — сказала Ризалина. — Понаблюдать. Шпион на кухне — это контролируемая ситуация. Шпион снаружи — не контролируемая.

— Разумно, — согласился Петрович. — Поставь на кухню. На основную, к троллям. Посмотрим, что умеет.

— Хотите проверить её самостоятельно?

— Зайду как обычно, — сказал Петрович. — Кухню я проверяю регулярно. Ничего особенного.

* * *

Тайя была высокой — почти с Петровича ростом в теле Малагора, что само по себе для женщины, представившейся кухаркой из провинциального поселения, было несколько нетипично, поскольку питание в таких поселениях редко давало подобный результат, — с тёмными волосами, собранными в рабочий узел, в кухонном фартуке поверх простого платья, с теми руками, которые при взгляде сразу вызывали несоответствие: пальцы длинные и сильные, с той точной силой, которая бывает у людей, привыкших к точной работе, — не у крестьян, у которых руки широкие и грубые от земли, и не у городских ремесленников, у которых мозоли определённого характера, а у кого-то, чья работа требует быстрых, точных, контролируемых движений.

Тролли приняли её на кухню с той сдержанной настороженностью, которую они проявляли ко всем новым людям в своём пространстве, — кухня была их территорией, они это осознавали и охраняли не агрессивно, но твёрдо.

— Умеешь готовить? — спросил старший тролль, которого называли просто Большой — не потому что был самым большим, а потому что пришёл первым и успел занять это прозвище до остальных.

— Умею, — сказала Тайя.

— Что умеешь?

— Супы, жаркое, выпечка, соления.

— Грибы умеешь?

— Грибы — да.

— Хорошо, — произнёс Большой с тем видом тролля, у которого ответ на вопрос про грибы существенно влияет на общую оценку кандидата. — Начинай с картошки. Вон мешок.

* * *

Петрович зашёл на кухню в тот же вечер — через два часа после начала её работы — под тем же предлогом, что и всегда: проверить качество ужина. Это была его регулярная практика, к которой на кухне давно привыкли, поскольку Петрович приходил, пробовал, иногда комментировал, иногда молчал, и уходил, не создавая лишнего беспокойства.

Тайя стояла у стола с ведром картошки, которую она чистила. Петрович подошёл, взял одну очищенную картофелину и осмотрел.

Потом взял ещё одну.

Потом ещё.

Потом поставил обратно и посмотрел на Тайю с тем выражением, которое на стройке называлось «Петрович не доволен, но пока не кричит».

— Ты чистишь картошку снимая слой по три-четыре миллиметра, — произнёс он. — Это неправильно.

Тайя смотрела на него.

— Нормальная очистка — один-полтора миллиметра, — продолжил Петрович. — Всё ценное в картошке находится прямо под кожурой. Когда снимаешь три-четыре — ты выбрасываешь треть питательной ценности продукта и, что важнее, у нас ограниченный запас картошки до следующего урожая. Переделай.

— Переделать... — произнесла Тайя медленно.

— Очисть нормально, — сказал Петрович. — Один-полтора миллиметра. Вот так, — он взял нож, показал правильное движение — быстрое, скользящее, с минимальным нажимом, — и положил нож обратно. — Мешок до конца вечера. Завтра проверю.

Он пошёл дальше проверять суп у Большого, оставив Тайю у ведра с картошкой.

Тайя смотрела ему вслед с тем выражением человека, которому только что объяснили толщину снятой кожуры.

* * *

В прошлой жизни Тайи — которую звали не Тайя, а Асель, и которая служила в разведке королевства Эльтарион третий год — таких ситуаций не предусматривалось никакими инструкциями. Инструкции предусматривали: внедрение, сбор информации, при необходимости — ликвидация, эвакуация. Инструкции не предусматривали сидеть над ведром картошки и думать о толщине кожуры.

Она была хорошим агентом. Не лучшим в Ордене — лучшим была пожилая женщина по имени Эсла, которая могла выглядеть совершенно по-разному в зависимости от задания и которую никто никогда не узнавал, — но хорошим: хорошая маскировка, хороший аналитический ум, физическая подготовка, которую она поддерживала тщательно. Задание было стандартным: внедриться в хозяйство Тёмного Властелина, собрать информацию о его деятельности, оценить военный потенциал, при наличии возможности — установить источники его власти и слабые места.

Информации о том, что Тёмный Властелин лично ходит проверять кухню и будет возражать против толщины снятой кожуры, в брифинге перед заданием не было.

Она переделала картошку. Это заняло дополнительный час — снять с уже очищенных ещё слой, но тоньше, не грубо, — и к концу вечера у неё было ведро правильно очищенной картошки, несколько порезанных пальцев и то специфическое раздражение, которое бывает, когда тебя сначала дёргают за профессиональную гордость, а потом ты сам понимаешь, что тебя дёрнули справедливо.

— Лучше, — сказал Петрович, зайдя ещё раз перед закрытием кухни и взяв одну картофелину для контроля. — Завтра три мешка. Там, в углу.

Три мешка в углу были примерно восемьдесят килограммов картошки.

— Три мешка? — произнесла Тайя.

— Есть ужин послезавтра для большой группы, — сказал Петрович. — Нужно подготовить заранее. Нормально очищенной картошки хватит примерно на сутки хранения в холодной воде.

— Одна — три мешка?

— Большой поможет, — сказал Петрович. — Он медленно чистит, но с ним будет быстрее.

Он ушёл.

Тайя смотрела на три мешка. Потом на Большого, который стоял у своей части кухни и делал вид, что не слышит.

— Ты умеешь чистить картошку? — спросила она.

— Нет, — сказал Большой.

— Совсем?

— Я всегда кидал целиком, — признал тролль. — Котёл большой, всё равно разварится.

— Разварится неправильно, — сказала Тайя, потому что это было правдой и потому что она за два часа работы с ножом и картошкой каким-то образом усвоила именно это.

— Наверное, — согласился Большой. — Показывай.

* * *

Следующую неделю Тайя работала на кухне. Собирать информацию было странно неудобно именно потому, что информация была везде — Цитадель жила прозрачной жизнью организации, которой скрывать нечего, — и при этом информация категорически не укладывалась в ожидаемую форму. В брифинге было написано: «Тёмный Властелин Малагор, реорганизация армии нежити, предположительно в целях подготовки к наступательной операции». Реальность предлагала: система дренажа в огородном куполе, расписание магических ритуалов для снижения эфирных возмущений, журнал торговых контрактов с восемнадцатью записями после ярмарки.

Военного потенциала в привычном смысле не было. То есть нежить существовала — Тайя видела скелетов на строительных работах и упырей на дренажных канавах, — но нежить не была армией, нежить была рабочей силой. Никаких признаков подготовки к военным операциям. Единственные люди в Цитадели с оружием — ассасины-тени, которые несли ночной патруль, и Ургаш, у которого была дубина, которую он, по имеющимся данным, в последнее время не применял ни разу.

Тайя записывала наблюдения в маленькую зашифрованную книжку, которую хранила в подкладке фартука. Наблюдения были следующими: основная кухня производит около двухсот порций в день. Санаторная кухня — отдельная, специализированная, для пациентов. Огородный купол площадью — она оценила примерно — около шести соток, производит текущий урожай. Внешняя дорога хорошего качества, трафик около тридцати повозок в сутки. Школа, санаторий, мастерская кузнеца. Ни одного военного объекта.

В пятницу она написала: «Нет признаков военной активности. Цитадель функционирует как хозяйственный и торговый узел. Требуется дополнительный анализ».

В субботу произошло событие с луком.

* * *

Луком занимались каждую субботу — заготавливали на неделю, поскольку свежий лук в Цитадели был, но хранился плохо, и лучше было подготовить нарезанный и убрать в холодное. Большой резал лук так, как тролли режут всё — размашисто и без сожаления, — и результат годился для котла, но не для тонкой нарезки, которая нужна была для нескольких блюд из нового меню, которое Крипа составила для санаторной кухни и которое постепенно влияло и на основную.

Тайя взяла луковицу и начала резать — профессионально, тонко, быстро, с тем автоматизмом движений человека, который много работал с ножом. Большой наблюдал.

— Ты хорошо режешь, — произнёс он.

— Практика, — сказала Тайя.

— Не кухонная, — заметил Большой.

Тайя посмотрела на него.

— У кухонных другой хват, — пояснил тролль с той обезоруживающей прямотой, которая у него, по всей видимости, была врождённым качеством, а не специальным тактическим приёмом. — У тебя хват как у тех, которые режут другое.

— Я работала разным, — произнесла Тайя нейтрально.

— Ага, — сказал Большой и вернулся к своей части работы.

Лук ел глаза. Это физиология — летучие вещества при нарезке раздражают слизистую, что приводит к слезоотделению, — и Тайя это знала и обычно не обращала на это внимания, поскольку за несколько лет работы в разведке умела контролировать себя значительно в более сложных ситуациях.

Но в этот раз что-то пошло не так.

Может быть, потому что это был горький лук — тот сорт, который некромант нашёл у западной горы и который оказался значительно более слёзоточивым, чем обычный, — или потому что она три дня недосыпала, отслеживая маршруты ночного патруля и упуская при этом положенные часы сна, или потому что неделя на кухне с картошкой и тремя мешками и «переделай» и «нормально» и «завтра проверю» что-то сделала с ней таким образом, что защитный механизм дал сбой именно сейчас.

В общем, она заплакала.

Не громко. Просто слёзы потекли, что само по себе при нарезке лука было нормально, но продолжались дольше обычного и по другой причине, чем лук, хотя лук тоже был.

Петрович зашёл в кухню в этот момент — как обычно, как каждое утро.

Он остановился, посмотрел на неё секунду.

— Горький лук? — спросил он.

— Лук, — подтвердила Тайя.

— Угу, — сказал Петрович и прошёл дальше проверять котёл с кашей.

Тайя нарезала лук. Потом нарезала ещё. Потом отложила нож, вытерла лицо фартуком и произнесла — не очень громко, почти для себя, но достаточно, чтобы Петрович услышал:

— Меня прислали убить вас.

Петрович не повернулся. Продолжал смотреть в котёл.

— Знаю, — сказал он.

Пауза.

— Вы знали с самого начала? — произнесла Тайя.

— Ризалина сказала в первый день. Письмо от старосты написано неправильным почерком.

— И вы всё равно...

— Оставил работать, — подтвердил Петрович. — Шпион на кухне — это нормально. Это управляемая ситуация. Шпион снаружи — хуже.

— А теперь?

— Теперь — то же самое, — сказал Петрович. — Ты неплохо режешь лук. Картошку научилась чистить правильно. Большой говорит, что ты объяснила ему нарезку лука лучше, чем он делал.

Тайя смотрела на его спину.

— Это должно было меня остановить? — спросила она.

— Ничто тебя не должно было останавливать, — сказал Петрович, оборачиваясь. — Ты делала работу, которую тебе дали. Это нормально. Ты выполнила её плохо — картошка в первый день, — потом выполнила лучше. Это тоже нормально. Большинство людей именно так и работают.

— Я не кухарка.

— Я знаю.

— Я убийца.

— Знаю, — сказал Петрович. — И что ты убила бы меня, если бы нашла нормальный момент. Но ты неделю работала на кухне и момента не было, потому что в этом хозяйстве сложно найти момент — всегда что-то происходит, всегда кто-то рядом, всегда следующая задача. Это не случайно.

— Вы намеренно не давали мне возможности?

— Я давал тебе работу, — поправил Петрович. — Это разные вещи. Человек с работой и человек без работы ведут себя по-разному. Когда тебя занять — это снижает большинство проблем.

Тайя молчала.

— Кто тебя прислал? — спросил Петрович.

— Королевская разведка Эльтариона, — сказала она после паузы.

— Дориан об этом знает?

— Нет. Разведка работает отдельно от посольства.

— Это неэффективно, — заметил Петрович.

— Обычная практика, — сказала Тайя.

— Обычная — не значит правильная, — произнёс Петрович. — Что тебе велели выяснить?

— Военный потенциал. Признаки подготовки к наступлению. Источники вашей власти.

— И что ты обнаружила?

— Восемнадцать торговых контрактов с ярмарки, — произнесла Тайя медленно, — систему полива на болоте, расписание ритуалов для снижения эфирных возмущений и три мешка картошки.

Петрович кивнул.

— Именно так, — сказал он. — Что будешь докладывать?

— Не знаю.

— Правду, — предложил Петрович.

— Правду нам не поверят, — сказала Тайя. — Если я скажу, что военного потенциала нет, что всё хозяйство, что картошку чистят правильно — решат, что меня перевербовали.

— Скорее всего, — согласился Петрович.

— Значит, мне нужно что-то другое.

— Что-нибудь правдивое, но понятное, — предложил Петрович. — Что-нибудь, что объяснит ситуацию в категориях, которые твоё начальство сможет принять.

Тайя думала.

— Если я скажу, что здесь нечто вроде... религиозного культа, — произнесла она медленно, — вокруг культа плодородия, сельского хозяйства — это объясняет дороги, огород, санаторий, не создаёт военной угрозы и...

— ...и означает, что меня не нужно убивать, потому что культ плодородия политически безвреден, — закончил Петрович.

— Именно.

— Это творческое, — сказал Петрович с тем оттенком, который у него появлялся при виде неожиданно изобретательного решения. — «Воплощённый бог плодородия» — это тебе в голову пришло?

— Пришло, — подтвердила Тайя. — Вы возражаете?

— Возражать не буду, — произнёс Петрович. — Хотя это несколько... нестандартное описание.

— У вас огород, санаторий, дороги и квас под названием «Тёмный дедушка», — сказала Тайя. — С некоторой долей интерпретации это укладывается.

Петрович некоторое время обдумывал это.

— Ладно, — сказал он. — Пиши что хочешь. Только одно условие.

— Какое?

— Остаёшься работать.

Тайя смотрела на него.

— Здесь?

— На кухне, — уточнил Петрович. — Ты хорошо работаешь. Крипа не справляется одна с обоими кухнями в пиковые периоды. Нам нужен второй человек с хорошим навыком ножа и пониманием технологии. У тебя есть обе вещи.

— Я убийца, — повторила Тайя.

— Сейчас ты кухарка, — сказал Петрович. — Трудовой договор, нормальная зарплата, выходные по расписанию. Если в какой-то момент захочешь уйти — уходишь. Это твоё решение.

Тайя некоторое время молчала.

— Вы не боитесь, что я всё-таки... — начала она.

— Нет, — сказал Петрович. — Ты три мешка картошки перечистила. Человек, который способен на три мешка картошки, уже решил что-то важное внутри себя. Может, сам не знает ещё, но решил.

— Это... странная философия, — произнесла Тайя.

— Это практика, — возразил Петрович. — Говорить можно что угодно. Мешки картошки говорят больше.

* * *

Донесение в королевскую разведку Эльтариона Тайя составила в воскресенье вечером, пользуясь шифром, который знали только она и куратор. Текст был следующим:

«Внедрение завершено. Результаты наблюдения: признаков военной активности нет. Армия нежити переориентирована на хозяйственную деятельность. Источник власти Малагора — культ аграрного плодородия, активно принятый местным населением. Малагор функционирует как жреческий образ — "воплощённый бог плодородия", обеспечивающий урожаи и торговые пути. Угрозы для королевства нет. Рекомендую: торговое сотрудничество выгодно, военное вмешательство — нецелесообразно. Продолжаю наблюдение».

Она сложила донесение, запечатала и передала через торговый канал, который использовала для связи с куратором.

Потом убрала шифрованную книжку обратно в подкладку фартука и пошла на кухню — там оставался незаконченный котёл с завтраком.

Большой посмотрел на неё.

— Ты остаёшься? — спросил он.

— На пока, — сказала Тайя.

— Хорошо, — произнёс Большой. — Завтра репа. Покажешь, как правильно?

— Репу чистят так же, как картошку, — сказала Тайя. — Только кожура плотнее, нужен чуть больший нажим.

— Покажи.

Она взяла нож и показала.

* * *

Ризалина узнала об итогах ситуации от Петровича в понедельник утром и выслушала с тем выражением специалиста, ожидавшего именно такого результата, но не загадывавшего вслух.

— Она остаётся, — сказал Петрович. — Оформи трудовой договор. Официальное имя спроси у неё сама — не уверен, что Тайя настоящее.

— Вероятно, нет, — согласилась Ризалина.

— Зарплата по второй категории кухонного персонала, выходные по расписанию. И ещё — скажи Крипе, что будет второй человек. Пусть Крипа сама определит, как распределить задачи.

— Хорошо, — сказала Ризалина. — А что с информацией, которую она отправила?

— Она написала, что я «воплощённый бог плодородия», — сказал Петрович.

Ризалина посмотрела на него.

— Это... не худший вариант, — произнесла она после паузы.

— Я подумал то же самое, — согласился Петрович. — «Бог плодородия» не представляет военной угрозы. Значит, нас оставят в покое.

— И занесут в религиозные реестры, — добавила Ризалина.

— Хуже не будет, — сказал Петрович. — Оформляй договор.

Ризалина ушла. Петрович сел за стол, взял рабочий список и добавил новую строку: «Проверить уровень запаса картошки. Если скоро закончится — заказать через торговую сеть».

Потом подумал и добавил под ней: «Спросить у Тайи — что она умеет, кроме кухни. Возможно, пригодится».

Шарик, лежавший у двери, поднял среднюю голову. Потом опустил. Левая спала. Правая жевала что-то, что явно не должна была жевать, но делала это с такой невозмутимостью, что Петрович решил не уточнять.

Обычное утро.

* * *

Через месяц в кухонном журнале появилась подпись «Т.» рядом с записью о поступивших продуктах — это означало, что Тайя приняла их, проверила качество и расписалась, что было делегированием ответственности, которое Петрович обычно делал только людям, чьей аккуратности доверял.

Крипа и Тайя работали хорошо — по-разному, поскольку Крипа специализировалась на диетическом и санаторном, а Тайя обнаружила неожиданную склонность к жаркому и плотным блюдам для рабочих смен, что распределение сделало логичным и взаимодополняющим.

Тролли восприняли Тайю как хорошего кухонного работника, что в их системе оценки было высшим баллом, поскольку предполагало уважение к пространству и понимание процессов.

В конце второго месяца Тайя подошла к Петровичу после ужина — не на кухне, а в коридоре, что было несколько необычно — и произнесла:

— Я написала второй отчёт.

— И что написала?

— Правду, — сказала она. — Что военного потенциала нет. Что здесь нормальное хозяйство. Что я принята на работу.

— Что тебе за это будет?

— Наверное, ничего, — сказала Тайя. — Первый отчёт с «богом плодородия» уже принят и закрыт. Куратор написал, что задание выполнено. Второй — это я от себя, не по заданию.

— Зачем?

— Чтобы они знали правду, — сказала Тайя просто. — Может, это ничего не изменит. Может, не поверят. Но я написала то, что видела.

Петрович смотрел на неё несколько секунд.

— Хорошо, — сказал он.

— Это всё? — спросила Тайя.

— Это всё, — подтвердил Петрович. — Спокойной ночи.

Он пошёл в кабинет. Тайя пошла обратно на кухню доделать ужин.

Глава 20. Великая стена Петровича

Разведчики объявились в пятницу, стоило небу над болотами едва посветлеть. Этих ребят, своих верных Теней, Петрович муштровал последние месяцы на совесть. Сперва отучил их резать глотки по заказу и заставил травить жуков на грядках, потом отправил караулить границы, а в итоге сколотил из бывших убийц крепкую и толковую службу безопасности.

Первая Тень возникла в кабинете плавно, словно из самого воздуха соткалась. Она положила на край стола старый, хрусткий свиток, потемневший от времени и сырости. В том, как она выпрямилась и замерла, Петрович сразу прочитал всё самое важное.

Так ведут себя только опытные служаки, принося плохие вести. По ее осанке, по этой сухой, деловитой сосредоточенности сразу стало ясно: впереди большая беда. Вести тяжелые, дело — дрянь, и надеяться на чудо поздно. В такие минуты профи просто стоят и ждут распоряжений, сохраняя холодную голову, пока всё вокруг летит в тартарары.

Петрович посмотрел на свиток, потом на разведчицу. Воздух в комнате стал будто гуще. Предчувствие праздника урожая, еще вчера такое яркое, сменилось привычной готовностью к драке. Он потянулся к пергаменту, понимая, что спокойное утро на этом закончилось.

Петрович развернул пергамент. Кочевники.

Это было крупное степное объединение — зубастая солянка из нескольких десятков кланов. В обычное время они грызлись между собой, но стоило на горизонте замаячить жирному кушу, как они тут же сбивались в стаю. Разведка давала разброс от трёх до восьми сотен сабель. Цифра плавала, потому что мелкие отряды продолжали примыкать к основному костяку по пути. Сейчас эта лавина двигалась с северо-востока и находилась примерно в сотне километров от Цитадели.

Причина набега была ясна как день. Слухи в этих краях разлетались быстро. Если ещё полгода назад про Цитадель говорили: «Не ходите туда, там только смерть и пустые камни», то теперь постоялые дворы гудели о другом. Рассказывали о ровных дорогах, о зеленеющих под куполами огородах и, самое главное, о возродившейся торговле. Для степняков это звучало как приглашение к обеду.

Петрович отложил отчет. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Со стороны могло показаться, что он оцепенел от дурных новостей, но на самом деле в его голове в этот момент щелкали костяшки воображаемых счет. Шла быстрая, холодная инвентаризация ресурсов.

В активе у Цитадели значилось следующее.

Во-первых, нежить. За последние месяцы, благодаря нормальному уходу и магической подпитке, эти работяги заметно «посвежели». Они стали крепче, выносливее и соображали куда быстрее, чем их дикие сородичи из пустошей. Но всё же это были строители и пахари, а не регулярный полк. Дать им в руки копья можно, но воевать они будут так же, как копали канавы — методично, но без искры.

Во-вторых, трое магов земли. Ребята талантливые, способные горы сворачивать. Но была одна проблема: всё это время они учились ставить прозрачные купола, укреплять фундаменты и тянуть дорожное полотно. Перековать их обратно в боевых стихийников за пару дней — задача сомнительная. Они привыкли созидать, а война требует совсем другого настроя.

В-третьих, сами Тени. Их было всего трое. Ювелирные инструменты, идеальные для того, чтобы тихо перерезать горло вождю в его шатре, но совершенно бесполезные против лавины в несколько сотен всадников, летящих по чистому полю.

Петрович притянул к себе чистый лист и вверху размашисто вывел две колонки: «Вариант 1: Оборона. Вариант 2: Инженерный».

Первый путь — мобилизация. Придется бросить все силы на стены, раздать топоры каждому, кто может стоять на ногах, и готовиться к долгой осаде. Это означало мгновенную остановку всех строек, заморозку торговли и потерю части урожая. Но самое паршивое — это потери в людях (и нежити). В честной драке стены выстоят, но цена будет такой, что всё хозяйство откатится на полгода назад.

Инженерный вариант потерь не подразумевал. Он требовал только времени, материалов и очень много наглости.

Петрович посмотрел на календарь. До появления первых разъездов кочевников оставалось три дня. Времени в обрез, но для человека, который высушил болото в Тёмных Землях, это был вполне рабочий срок.

— Хватит рассиживаться, — проворчал он в пустоту кабинета и тяжело поднялся с кресла. — Будем строить.

* * *

Основы мироздания Петрович помнил четко, как Отче наш, вызубренный подзатыльниками прораба еще в юности. Один к двум к четырем. Один ковш цемента, два — песка, четыре — щебня. Вода — по вкусу, пока жижа не станет напоминать густую сметану, от которой сводит зубы. Простая магия строительного двора, работавшая веками. В этом проклятом мире, где вместо нормальных гостовских добавок и пластификаторов приходилось полагаться на честное слово и магические костыли, такая формула казалась единственным островком здравого смысла.

Конечно, с цементом вышла полная лажа. Настоящего портландцемента марки М500 в Темных Землях было не сыскать, хоть всё болото осуши. Зато имелась та едкая дрянь, которую Костлявый варил из местных камней в самом начале. Тогда некромант гордо называл это «известковым раствором для герметизации швов». Петрович еще тогда, поплевав на палец и поковыряв застывшую массу, вынес вердикт: для перекрытий — мусор, для серьезных нагрузок — курам на смех. Но сейчас задачи изменились. Им не небоскреб строить. Им нужна была стена. Грубая, тяжелая, тупая преграда, способная выдержать удар тяжелого топора и, что самое важное, обломать зубы конному разъезду, привыкшему брать всё с наскока. Для такой цели «слабоватый» раствор Костлявого подходил идеально. Главное — навалить побольше камня.

Петрович созвал совет. В кабинете сразу стало тесно и запахло потным железом, сырой землей и чем-то неуловимо дохлым. Пришел Хруг — этот орк-кузнец обладал каким-то звериным чутьем на материалы. Если Хруг говорил, что железка лопнет, она лопалась. Если советовал добавить жару — стоило слушаться. Явился Эйтор, поправляя свои магические шмотки, и некромант Пятый, который за последние месяцы перекопал в округе столько грязи, что знал состав местной почвы лучше, чем собственные пять пальцев.

— Так, мужики, слушайте сюда и не галдите, — Петрович грохнул ладонью по столу, заставив чернильницу подпрыгнуть. — Времени у нас нет. Денег нет. А враги, будь они неладны, скоро будут. Нам нужна стена по северо-восточной меже, там, где дорога втыкается в нашу территорию.

Он разложил на столе лист пергамента, уже исчерканный жирными карандашными линиями.

— Длину считаем по карте, там метров триста будет. Высота — три метра ровно. Ширина — восемьдесят сантиметров. Это минимум, мать вашу. Чтобы никакой всадник на стероидах не перемахнул, и чтобы топор кочевника в этой стене просто вяз, как в дерьме.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Хруг поскреб мощную челюсть, издав звук, похожий на скрежет напильника по чугуну.

— За три дня? — буркнул он, глядя на Петровича как на сумасшедшего. — Ты, старый, вообще представляешь, сколько это камня?

— Представляю лучше тебя, — огрызнулся Петрович. — Поэтому ты сейчас завалишь рот и будешь слушать, как мы это провернем. Рабочих рук у нас — завались. Считай сам: весь строительный взвод скелетов, упыри, которых мы снимем с дренажа — пусть хоть раз принесут пользу, кроме вони, — и твои орки на подхвате. Итого полторы сотни рыл. Ну, или костей.

Пятый, до этого хранивший молчание, подал голос. Его тон был сухим, как старый пергамент.

— Скелеты. Им не нужен сон. Им не нужен обед. Им не нужна охрана труда и профсоюзы. Если я дам команду, они будут пахать шестнадцать часов кряду, пока суставы не сотрутся в труху. Оставшиеся восемь часов уйдут на подзарядку магического фона. Живые пусть работают свои восемь. Итого — конвейер.

— Вот! — Петрович ткнул пальцем в сторону некроманта. — Хоть один дело говорит. Теперь по материалу. Щебень берем с северного откоса. Пятый, там выходы скалы, пусть твои костлявые ребята грызут их круглосуточно. Нам нужны горы камня. Дальше — твой «чудо-раствор». Сколько у нас в заначке?

Некромант скривился, прикидывая в уме.

— На швы хватило бы. На такую махину, как ты хочешь — смеешься? Там объемы в десятки раз больше. Нужно жечь известняк, нужно мешать, нужно отстаивать...

— Значит, начнете прямо сейчас, — отрезал Петрович. — Бери всех, кто не дебил, и организуй производство. Сутки вам на заготовку. Копайте, жгите, варите, делайте что хотите, но завтра к утру у меня должны стоять чаны с этой жижей.

Эйтор, который до этого только брезгливо морщился от упоминания упырей, подал голос:

— Допустим, вы навалите груду камня и зальете её своим сомнительным клеем. Это будет сохнуть неделю. При первом же дожде ваша стена поплывет обратно в болото.

Петрович хитро прищурился. Это был его главный козырь.

— А вот тут вступаешь ты, светило магии. Ты же у нас мастер уплотнения дорог? Помнишь, как ты пыль прибивал, чтоб она как камень стала? Тут та же петрушка. Мне нужно, чтобы ты ускорил схватывание. Сделай так, чтобы раствор вставал не за сутки, а за час. Можешь?

Эйтор задумался, перебирая в воздухе пальцами, словно щупая невидимые нити. Его лицо вытянулось, он явно прикидывал затраты маны и масштаб работ.

— Час на секцию... — пробормотал маг. — Если я изменю структуру плетения и добавлю чуть-чуть резонанса... Да, это возможно. Будет похоже на моментальную кристаллизацию. Но я после этого буду спать сутки.

— Поспишь, когда стену достроим, — Петрович уже быстро записывал план в тетрадь, яростно нажимая на карандаш. — Итак, расклад такой. Первый день — рвем жилы на заготовке. Камень, раствор, формы. Нишк! Где этот мелкий? Нишк сегодня же размечает трассу. Чтобы ни одного лишнего сантиметра, всё строго по ниточке! Хруг, с тебя опалубка. Щиты, распорки, колышки — делай из любого хлама, лишь бы держало напор бетона. Эйтор, готовишь свои заклинания. Пятый — на карьер и к печам.

Петрович обвел их тяжелым взглядом. В нем не было ни капли неуверенности. Только злость человека, который привык побеждать обстоятельства, и холодный расчет строителя.

— Запомните: если через три дня всадники кочевников перепрыгнут эту стену, я лично прослежу, чтобы вас закопали в фундамент следующей. Вопросы есть? Вопросов нет. Пошли работать, пока солнце не село!

Орк только хмыкнул, надевая тяжелые рукавицы. Некромант бесшумно скользнул к выходу, уже отдавая ментальные приказы своей костяной банде. Эйтор тяжело вздохнул, предчувствуя жуткую головную боль от магического перенапряжения, но тоже встал.

Петрович остался в кабинете один. Он посмотрел на свои руки — мозолистые, испачканные графитом и землей. В груди ворочалось странное чувство. Это был не страх перед дедлайном и не паника. Это был азарт. Старый, добрый строительный азарт, когда из грязи, палок и какой-то там матери вдруг вырастает что-то незыблемое.

«Три дня», — подумал он, вытирая пот со лба. — «Ну, держись, стройплощадка. Сейчас мы вам покажем, как бетон в Темных Землях мешают».

Он подошел к окну и сплюнул на сухую, истоптанную землю. Где-то там, за горизонтом, уже собирались тучи, но Петровича это не волновало. У него был график. А график для него был важнее законов физики и капризов судьбы.

* * *

Нишк выехал на разметку через час с тремя гоблинами и полным комплектом геодезического оборудования — колышки, верёвки, угломер, который он сделал сам по схеме Петровича несколько месяцев назад и которым к этому времени пользовался с той точностью, которая бывает, когда инструмент стал продолжением руки.

Трасса стены шла по гребню небольшого холма к северо-востоку от Цитадели — выбор с точки зрения обороны правильный, потому что атака в горку всегда сложнее атаки по ровному, а с гребня видно дальше, — и протянулась, по измерению Нишка, на семьсот восемьдесят метров между двумя естественными скальными выходами, которые сами по себе служили естественными упорами и которые стена должна была соединить.

Семьсот восемьдесят метров при ширине восемьдесят сантиметров и высоте три метра — это тысяча восемьсот семьдесят два кубических метра материала. По меркам строительства, которым занимался Петрович в прошлой жизни, это небольшой объём для нормальной стройки. В условиях, когда нет никакого оборудования, кроме рабочих рук, магии и одного умного кузнеца, — это требовало хорошей организации.

Организацию он выстроил той же ночью, разделив работу на потоки: одна группа добывала щебень на откосе, вторая готовила раствор у временного смесительного узла, который Хруг сколотил за несколько часов из досок и металлических листов, третья заливала секции, четвёртая подносила материал. Скелеты несли ночные потоки без остановки — им было всё равно, когда работать, и это было их главным преимуществом перед живыми рабочими. Упыри работали и ночью, и днём посменно. Орки и гоблины — по восьмичасовому расписанию, которое соблюдалось строго, поскольку нарушение которого снижало производительность, а не повышало — об этом Петрович знал из опыта.

Эйтор и Горан — молчаливый маг, который к этому времени стал специалистом по уплотнению материи и работал именно там, где была нужна его точность — шли по готовым секциям и применяли магию схватывания, которая давала результат примерно за час вместо суток обычного твердения известкового раствора. Это было ключевым ускоряющим элементом всей схемы.

К концу второго дня стена стояла на шестидесяти процентах трассы. К концу третьего — на всей.

* * *

Петрович прошёл вдоль готовой стены в последнее утро перед предполагаемым появлением кочевников, проверяя каждую секцию с той методичностью, которая у него была в приёмке любого объекта: простукивал в нескольких местах, смотрел на стыки, проверял ровность поверхности, искал трещины и полости. Трещин не было — Эйтор работал хорошо, схватывание шло равномерно. Полостей тоже не обнаружилось, хотя в нескольких секциях он отметил несколько мест, где плотность щебня была неравномерной, что при длительной эксплуатации могло бы стать слабым местом.

— Вот здесь, — сказал он Нишку, который шёл рядом, — и вот здесь. Пометь. Когда кончится этот кризис — доработаем.

Нишк поставил метки. Его схема стены уже содержала точное отображение каждой секции с датой заливки и именем бригадира — это была не только хроника, это была техническая документация, которая понадобится при ремонте или расширении.

— Ты думаешь, стена выдержит? — спросил Нишк.

— Зависит от того, что именно они будут делать, — сказал Петрович. — Топоры — выдержит. Таран — нужно смотреть, какой таран. Магия — это к Эйтору.

— А если они просто обойдут?

— Обойти можно, — согласился Петрович. — Скалы с двух сторон — это не непреодолимо для опытного скалолаза. Но кочевники — конные. Конные в скалах — неудобно. Это создаёт задержку, а задержка — это время для разговора.

— Для разговора?

— Я хочу с ними поговорить, — сказал Петрович.

— Вы хотите поговорить с кочевниками, которые пришли нас грабить.

— Именно.

Нишк смотрел на него с тем выражением, которое к этому времени у него появлялось при столкновении с логикой Петровича — не удивление, а что-то вроде предварительного согласия, основанного на предыдущем опыте.

— Ладно, — произнёс он. — Тогда я на схеме отмечу, где удобнее стоять, чтобы вас видели с двух сторон.

— Хорошо, — сказал Петрович.

* * *

Кочевники появились на горизонте в полдень следующего дня — пыль подняла их раньше, чем они стали видны, что давало достаточно времени для наблюдения. Тени доложили: около четырёхсот всадников, два десятка пешего обоза. Вооружены серьёзно — копья, топоры, луки. Движение целенаправленное, скорость средняя, что говорило о том, что они не торопились, поскольку, по всей видимости, не ожидали серьёзного сопротивления.

Петрович стоял на стене в той её центральной части, где она была чуть выше прилегающего рельефа и поэтому хорошо просматривалась с обеих сторон. Рядом — Ургаш, который в последнее время стал чем-то вроде заместителя по всем ситуациям, требующим присутствия кого-то с твёрдым видом и убедительной комплекцией.

— Нервничаешь? — спросил Ургаш.

— Нет, — сказал Петрович. — Думаю.

— О чём?

— О том, на каком языке с ними говорить.

— На ихнем, — сказал Ургаш с тем прагматизмом человека, считающего это очевидным. — У нас есть кто-то, кто знает язык кочевников?

— Тени, возможно, — произнёс Петрович. — У них хорошие языковые способности по профессии. Иди уточни.

Ургаш ушёл. Вернулся через несколько минут.

— Тень Вторая говорит, что понимает основное. Не всё, но основное.

— Пусть будет рядом.

Кочевники подошли к стене примерно через час — так, как подходят к неожиданному препятствию: сначала разведчики, несколько человек отделились от основной группы и поскакали вперёд, потом остановились метрах в ста от стены и некоторое время смотрели. Потом вернулись. Потом основная группа двинулась ближе, замедляя ход.

У стены они остановились.

Петрович наблюдал за тем, как первые всадники, подъехав вплотную, стали осматривать поверхность — трогали руками, постукивали рукоятями топоров, что-то говорили друг другу. Потом один поднял топор и ударил.

Топор отскочил.

Всадник посмотрел на топор. Потом на стену. Потом ударил снова.

Стена держала.

Это продолжалось несколько минут — разные люди пробовали в разных местах разными инструментами, результат был одинаковым: отскочило, отскочило, отскочило. Удары с разбега давали ту же картину, только с добавлением, что лошадь тоже отскакивала, что производило эффект более комичный, чем угрожающий.

Потом наступило замешательство — то самое состояние, когда привычный сценарий не работает и нужно новый.

Петрович поднялся на ту часть стены, которая была наиболее видна, — на выступ, который Нишк предусмотрительно предложил оставить при разметке именно как смотровую площадку, — и произнёс громко, через Тень Вторую:

— Добрый день. Я — Малагор. Это моя земля и моя стена. Предлагаю поговорить.

Снизу — молчание. Потом несколько голосов, что-то обсуждающих между собой.

Потом один всадник отделился от группы и подъехал ближе — один, без оружия в руке, что в переговорной традиции большинства культур означало «я слушаю».

— Переводи, — сказал Петрович Тени.

* * *

Вождя кочевников звали Кагар, и это был человек лет пятидесяти с тем видом человека, принимавшего много решений и привыкшего к тому, что его решения работают. Он подъехал к стене, осмотрел её ещё раз с близкого расстояния — на этот раз внимательно, не с намерением сломать, а с намерением понять, — и произнёс несколько слов.

— «Кто сделал эту стену за три дня», — перевела Тень Вторая.

— Мои рабочие, — ответил Петрович. — Скелеты, упыри, орки. Они хорошо работают.

Перевод. Пауза. Ответ.

— «Мертвецы строят стены».

— Мертвецы строят стены, готовят дороги, таскают материал, — подтвердил Петрович. — Живые их организуют. Работает нормально.

Кагар некоторое время смотрел на него.

— «Зачем ты разговариваешь с нами, а не воюешь».

— Потому что война — это дорого, — сказал Петрович. — Вы потеряете людей. Мы потеряем рабочую силу. Всё, что вы могли бы взять грабежом, покроет только часть потерь. Это плохая арифметика.

Перевод. Более длинная пауза. Кагар что-то произнёс — несколько слов.

— «Ты думаешь как торговец, а не как воин».

— Я думаю как инженер, — сказал Петрович. — Это немного другое. Послушайте, у меня есть предложение.

* * *

Предложение было следующим. Граница между Тёмными Землями и степью — это не только стена, это контрольно-пропускной пункт, который в ближайшее время станет точкой значительного торгового трафика. Трафик нужно регулировать, обеспечивать безопасность — причём с обеих сторон, поскольку торговцы боятся кочевников не меньше, чем Цитадели. Кочевники умеют ездить верхом и обеспечивать безопасность в степи лучше любого другого.

— Охрана торговых маршрутов от вашей стороны, — говорил Петрович через Тень. — Постоянный пост. Несколько ваших людей на каждой точке. Зарплата — нормальная, ежемесячно. Жильё — мы построим, с вашим участием, по вашим стандартам, не в казармах. Скот — по договорённости, участок пастбища гарантирован. За каждую охраняемую торговую повозку — процент от сбора.

Кагар слушал перевод с тем выражением человека, которому объясняют схему работы, которую он никогда не рассматривал, но который понимает принципы достаточно хорошо, чтобы оценить логику.

— «Сколько людей».

— Двадцать пять на каждый КПП. У нас будет два — на северо-восточном маршруте и на восточном, который мы открываем следующей весной. Итого пятьдесят человек. С семьями — больше.

— «Они будут работать с вашей нежитью».

— Рядом, — уточнил Петрович. — Нежить несёт периметральный дозор, ваши люди несут степной дозор. Разные задачи, разные территории, общий результат.

Кагар повернулся к своим, сказал что-то. Ответных голосов было несколько. Потом снова повернулся к Петровичу.

— «Ты сказал: "жильё по нашим стандартам". Кочевники не живут в домах».

— Я знаю, — сказал Петрович. — Ваши стандарты — это не мои стандарты. Скажите, что нужно. Мы построим, что сможем, и не будем навязывать то, что не нужно.

Перевод. Долгая пауза.

— «Загон для лошадей лучше любого дома».

— Сделаем загон, — сказал Петрович. — Хороший загон, с навесом и водопоем. Нишк спроектирует, Хруг сделает крепёж.

* * *

Переговоры заняли остаток дня. Не потому что стороны не могли договориться — договорились относительно быстро, поскольку предложение было конкретным, условия понятными, — а потому что Кагар был вождём, и его слово должно было быть произнесено правильно, в правильном ритме, с правильными паузами, что в его культуре было не пустой формальностью, а условием, при котором договор имел силу.

Петрович это понял и ждал — без торопливости, поскольку торопить такие вещи означало их портить, и это он знал ещё с тех переговоров на стройке, когда нужно было договариваться с субподрядчиками, у которых были собственные внутренние порядки принятия решений.

К вечеру было достигнуто следующее: три клана, которые участвовали в этом набеге, отказывались от враждебных действий и переходили в статус охранников торговых маршрутов. Остальные кланы объединения оставались нейтральными до дополнительных договорённостей, которые Кагар обещал провести на своём следующем собрании вождей.

Договор записали в двух экземплярах — Костлявый написал по-местному, Тень Вторая с помощью одного из старейшин записала по-кочевнически на бычьей коже. Обменялись.

— Хруг начинает загон в понедельник, — сказал Петрович. — Нишк сделает план к завтрашнему вечеру.

Кагар посмотрел на него.

— «Быстро», — произнёс он.

— У нас нормально организовано, — сказал Петрович.

— «Я слышал. Стену три дня».

— Именно.

Кагар кивнул — тем характерным кивком человека, принявшего к сведению что-то важное.

— «Ты необычный тёмный лорд».

— Я инженер, — сказал Петрович. — Говорили уже.

— «Да. Теперь понял, что это значит».

* * *

Петрович ввалился в кабинет злой, как черт. Сапоги по колено в липкой грязи, в горле песок, в ушах до сих пор зудит этот бесконечный степной ветер. Костлявый уже торчал на месте — замер над своей Летописью, словно жердь, воткнутая в пол. На столе лежала эта его проклятая книга, раззявила чистую страницу, ждала очередной порции «величия».

— Ну? — Костлявый скрипнул челюстью. — Сговорились?

Петрович рухнул в кресло. Дерево протестующе взвизгнуло. Он вытянул гудящие ноги, глядя на свои заляпанные штаны.

— Сговорились, — буркнул он. — Три клана теперь наши. Подписались охранять маршруты. В понедельник начинаем строить загон для их коней. Весной пойдем трясти остальных, кто поумнее.

Костлявый замер, перо в его пальцах чуть дрогнуло.

— Выходит, теперь кочевники — наши верные союзники?

Петрович набрал в груди воздуха, хотел рявкнуть, но только поморщился.

— Работники они наши. Наемники. Понимаешь разницу? Союзник — это тот... тьфу, союзник подставит жопу при первом же шухере, если ему пообещают на баранью ногу больше. А работник сидит на зарплате. Пока условия нормальные, он зубами за место держится. Ему стабильность подавай.

— Условия будут нормальными? — уточнил скелет.

— Достаточными, — отрезал Петрович. — Излишества портят дисциплину. А норма — в самый раз.

Он дотянулся до кружки с чаем. Жидкость остыла, покрылась тонкой пленкой, но он вылакал её в три глотка, смывая привкус пыли.

— Кагар, вождь их главный, морду кирпичом сложил, спрашивает: «Чего ты, старик, зубы нам заговариваешь? Чего воевать боишься?» Хороший вопрос. Честный.

— И каков ответ?

— Ответ простой: война — это дыра в бюджете. Пустая трата ресурсов. Кровь стоит дорого, а профита с нее — гулькин нос. Кагар мужик тертый, он арифметику понимает. Ему поход снарядить — это коней угробить, людей растерять, а притащить в итоге пару ржавых котлов? Смысл? Проще ко мне в охрану наняться и получать жратву и железо по графику. Он посчитал в уме, прикинул дебет с кредитом и сразу стал покладистым.

Костлявый быстро заскрипел пером. Выводил свои закорючки, старался. Потом поднял на Петровича свои пустые глазницы.

— Повелитель, — голос у него стал торжественным, аж тошно. — Позвольте внести итог дня красиво. Например: «Владыка побеждает, минуя битву, не обнажая меча».

Петрович хмыкнул. Достал из кармана обслюнявленный огрызок карандаша и постучал им по столу.

— Пиши, раз тянет на лирику. Только хвост добавь: «...и без нарушения графика строительства».

Костлявый замер.

— Добавить про график? В летопись?

— Именно. Это база. Стена стоит? Стоит. Работа прерывалась? Ни разу. В понедельник загон начинаем — это вообще ключевой пункт. Если я из-за этих переговоров сроки просру, мне плевать будет, кто там чей союзник. Пиши давай, как сказано.

Скелет вздохнул — если кости вообще умеют вздыхать — и вывел: «Владыка побеждает, не обнажая меча, и без нарушения графика строительства». Посмотрел на результат. Вроде солидно вышло, весомо. По-деловому.

Петрович поднялся, чувствуя, как поясница отвечает тупой болью.

— Ладно, писец, закрывай лавочку. Пошли смотреть, что там на стене.

За окном Цитадели уже сгустилась темнота. Но над новой кладкой, прямо на зубцах, горели факелы. Там, в отсветах пламени, мелькали костлявые фигуры. Скелеты первыми заступили в ночной дозор — теперь это была часть сделки. Кочевники патрулируют дальние подступы, мы держим периметр. Все при деле, никто не шарится без толку.

Завтра предстоял еще тот геморрой. Ургаш потащит первый десяток степняков на инструктаж. Будет учить их не гадить в караулке и не пытаться сожрать патрульных собак. Задача, прямо скажем, для святого, но Ургаш справится, у него рука тяжелая.

В углу зала, за своим столом, Нишк уже вовсю шуршал пергаментом. Огрызком угля он вырисовывал схему загона. Плевать ему было на высокую политику и вождей. Ему нужно было знать, сколько кубов леса везти и куда вбивать сваи.

Обычный, в общем-то, вечер в Тёмных Землях. Грязно, холодно, работы выше крыши, а вокруг одни идиоты и мертвецы. Но стена росла, помидоры под куполом краснели, а график выполнялся минута в минуту. И это, пожалуй, было единственным, что имело смысл в этом богом забытом месте.

— Пошли, — кивнул Петрович Костлявому. — Надо проверить, не сперли ли кочевники лопаты, пока мы тут мечами мерились. Знаю я этих вольных людей, у них всё, что криво лежит — дар небес.

Он вышел из кабинета, тяжело топая грязными сапогами по каменному полу. Впереди была долгая ночь и еще более длинный понедельник. Но внутри сидело злое, колючее удовлетворение. Мир вокруг был паршивым, погода дрянь, зато порядок — порядок был идеальным.

Глава 21. Кризис среднего (демонического) возраста

Дзынь — и гвоздь всмятку. Твою-то маковку через колено!

Петрович сплюнул под ноги, прямо на чистый пол, и зыркнул на гнутую железку. Гвоздь — обычная «тройка», кованина от Хрюга. Тот еще в сентябре божился, что металл — во! А на деле — дрянь сыромятная. Петрович тогда знатно кузнецов в три погибели согнул, чтоб каждую коробку по уму подписывали. Иначе в этой Цитадели вечный бардак: то саморезы в кашу, то вместо нормального крепежа подсовывают черт те что. Порядок — он либо есть, либо хаос тебя сожрет и не поперхнется.

Стоял Петрович на этой треклятой шаткой лестнице в восточном крыле. Ноги затекли, спина колом, а тут еще дверь эту вешать. Торг, столяр местный, над ней месяц пыхтел, как над невестой. Дерево вылизал, фаски снял — загляденье. Петрович сверху петлю прижимал, пот со лба утирал и думал про всё сразу: про недолив извести на стройке, про упырей, что на болотах опять сачкуют, про жратву для кочевников... Голова как котел кипящий.

Тюк. Гвоздь зашел на пару фаланг и радостно свернулся в дугу.

Петрович выдохнул, со свистом так, выдрал эту кривулину клещами и приставил новую. Бам.

Та же хрень. Шляпка набок, стержень — буквой «зю».

Тут до него наконец допёрло. Дуб! Торг же, морда гоблинская, взял старый, мореный дуб, твердый, что твой кирпич. В него «тройку» бить — только время срать. Тут «второй номер» нужен, каленый, чтоб заходил как к себе домой. И ведь сам, старый дурак, этот ящик со склада приволок. Свой же косяк, личный. И вот это выбесило сильнее всего. Не дерево, не гвоздь дурацкий, а собственная тупость на ровном месте.

Внутри аж что-то ухнуло. У Малагора в плечах мощи — как в экскаваторе, и Петрович обычно эту дурь придерживал, чтоб Цитадель по кирпичу не раскатать. Но тут шторку сорвало окончательно. Он перехватил молоток, будто топор на плахе, и ввалил по шляпке со всей пролетарской ненавистью.

Хрясь!

Гвоздь не зашел. Он испарился. Улетел в дерево по самую макушку в один миг, прошил дуб насквозь и намертво впился в каменную кладку за косяком. Древесина вокруг рванула щепками, в рожу Петровичу брызнуло мелкой трухой.

Торг снизу только икнул. Стамеску из рук выронил, глаза выпучил и на дыру в своем шедевре смотрит, как на покойника.

— Это... Хозяин... там же сила... — просипел, бедолага, и голову в плечи втянул.

— Гвозди — дерьмо, — отрезал Петрович, слезая с этой чертовой лестницы. Ступеньки под весом Малагора жалобно крякнули. — Дуй за «вторым номером». Живо!

Торг испарился, только пятки засверкали. Петрович остался один. Стоял, дышал, как паровоз, и на свои лапищи смотрел. Мозолистые, в пыли, в ржавчине. И вот тут он это почуял. В кистях, где-то под жилами, зуд пошел. Не чесотка какая, а будто током дергает. Глухо так, нутряно. Будто тело Малагора орало: «Мало! Еще давай! Вмажь по чему-нибудь!».

Странная хреновина. Последние месяцы он пахал как проклятый: то ров копать, то плиты ворочать, то по стройке носиться. Нагрузка — край, а этому телу всё до лампочки. Зуд этот — он какой-то звериный был. Будто внутри зверюга сидит, которой надоело чертежи рассматривать и капусту в огороде полоть. Ей бы крушить, хребты ломать, скалы в щебень крошить. Кровь драки просила, а не петли дверные прикручивать.

Петрович башкой тряхнул, чтоб морок согнать. Рукавом пот вытер, чертеж в тугой сверток смял и пошагал к себе. Зуд не унимался. Пульсировал в кулаках в такт шагам по камню.

— Инженер, блин, — проворчал под нос, заходя в кабинет и с ноги хлопая дверью. — Того и гляди, стены голыми руками разбирать начну от скуки.

Сел за стол, а руки всё равно подрагивают. Хочется в стену дать так, чтоб пыль до потолка. Порядок порядком, а шкура Малагора, видать, свое брать начала. И с этим надо было что-то делать, пока он на радостях всю Цитадель по кирпичику не разобрал. Настоящей работы хотелось. Тяжелой. Чтобы до костей пробирало. А гвозди... гвозди — это так, баловство одно.

* * *

К вечеру эта паскудная чесотка в костях окончательно допекла. Знаешь, как бывает, когда в тишине начинает капать кран? Сначала вроде не замечаешь, а через час готов этот кран вместе с трубой из стены выдрать с мясом. Вот и тут так же. Пока Петрович носился по объектам, пока орал на орков и проверял кладку, было еще терпимо. Но стоило сумеркам опуститься на Цитадель, как этот зуд в кулаках стал просто невыносимым. Словно под кожу Малагоровой туши залили литр кипящего свинца, и он там теперь медленно перекатывается, ища дырочку, чтоб рвануть наружу.

Петрович делал последний обход на третьем ярусе. Шел тяжело, гулко топая сапогами по свежеуложенному камню. И тут — она. Несущая стена в западном пролете. Хреновина эта мозолила глаза вторую неделю. Там трещина шла через три ряда кладки, кривая такая, безобразная. Они ее уже и расшивали, и инъекциями раствора лечили, и подпорки ставили по всем правилам науки. Сопромат — штука суровая, с ним шутить нельзя. Инженер внутри Петровича уже прикинул график работ: еще пара дней, и забудем как страшный сон.

Но сейчас, стоя перед этим треснувшим монолитом, Петрович чувствовал только одно. Дикую, первобытную ярость. Ему не хотелось брать мастерок. Ему не хотелось проверять уровень. Ему хотелось просто... вмазать. Всадить в этот камень кулаком так, чтоб вся секция сложилась внутрь, чтоб пыль до потолка, чтоб грохот на три этажа. Чистое, злое желание снести всё под ноль. Не чинить, не латать — а уничтожить. Раскатать в мелкую крошку, чтоб и следа не осталось от этих кривых камней.

Он аж затрясся от этого порыва. Пальцы сжались так, что суставы затрещали, как сухие сучья. «Ты чего, старый? — шикнул он сам на себя. — Совсем кукуха поехала? Это ж опора! Удалишь ее — и весь свод тебе на лысину прилетит. Ты инженер или вандал малолетний?»

Кое-как, буквально за шиворот, он уволок себя со строительной площадки. Ноги сами принесли в столовую.

За ужином было не легче. Петрович сидел, тупо уставившись в кружку. Внутри плескался какой-то горький травяной отвар — Костлявый клялся, что это помогает для тонуса, хотя на вкус была чистая моча упыря. Петрович смотрел на глиняный бок кружки и в голове у него крутилось только одно: «А если я ее сейчас сожму? Просто пальцы сведу вместе? Она ведь хрустнет. Глина потечет между пальцами, черепки порежут кожу, а мне будет... хорошо». В голове возникла четкая картинка: кружка плавится, растекается лужицей, и этот процесс разрушения казался сейчас куда интереснее, чем все его стройки, чертежи и великие свершения вместе взятые. После месяцев созидания, когда каждый кирпич кладешь с оглядкой на вечность, в душе проснулся какой-то лютый, черный азарт сломать хоть что-нибудь. Просто ради самого процесса.

— Повелитель? — Скрипучий голос Костлявого выдернул его из этой кровавой медитации.

Лич сидел напротив, шурша своими бесконечными свитками. В полумраке его пустые глазницы светились тусклым синим огнем. Петрович медленно поднял голову.

— Чего тебе? — голос вышел хриплым, будто он ведро щебня проглотил.

— Вы на эту несчастную посуду смотрите так, будто планируете устроить ей сеанс тотальной аннигиляции, — Костлявый аккуратно отложил перо. — Я такие взгляды за триста лет службы Малагору выучил наизусть. Обычно после них от замка мало что оставалось.

Петрович с грохотом поставил кружку на стол. Отвар выплеснулся на скатерть, но ему было плевать.

— Тело это... — он тряхнул своими ручищами. — Оно бесится. Понимаешь? Зуд этот проклятый. Будто внутри граната с выдернутой чекой, и я ее в зубах держу. Хочется взорвать что-нибудь. Прямо сейчас. Вдребезги.

Костлявый не вздрогнул. Наоборот, он как-то понимающе кивнул, если вообще можно так сказать про кусок черепа на палке.

— Ну, я этого и ждал, — буднично отозвался лич. — Странно даже, что вас так долго не накрывало. Малагор ведь не просто так слыл чудовищем. Демоническое тело — это тебе не костюм-тройка. Это мощный инструмент разрушения. И если этот инструмент простаивает, если его заставляют только грядки полоть да стены выравнивать, в нем копится деструктивный застой. Прежний хозяин решал вопрос просто: раз в квартал выбирался в какую-нибудь долину, где людей побольше, и устраивал там форменный филиал ада. Жег, крушил, дома в щепки разносил. Порезвится ночку — и всё, потом полгода тихий, спокойный, на совещаниях не засыпает.

Петрович выругался. Грязно, по-нашенски, по-строительному.

— Отличная, мать ее, терапия! — он снова вскочил, стул с грохотом отлетел к стене. — И что ты мне предлагаешь? Пойти загон для кочевников разнести? Мы его, блин, три дня строили! У меня каждый кубометр камня на счету, каждая доска учтена! Я не могу просто так брать и ломать то, во что душу вложил!

Костлявый посмотрел на него с какой-то странной жалостью.

— Ну, своё ломать — это действительно клиника. Зачем же так радикально? Телу ведь, по большому счету, фиолетово, что именно уничтожать. Ему важен сам факт преодоления материи. Чтобы что-то твердое под кулаком превращалось в пыль. Чтобы сопротивление было максимальным. Смысл не в результате, Повелитель, а в самом процессе стравливания лишней мощи.

Петрович замер посреди комнаты. В голове начали состыковываться детали.

— Слушай... — он прищурился. — У нас на северном откосе, в карьере, лежат гранитные глыбы. Помнишь? Мы их на фундамент башни хотели пустить, да решили, что слишком мороки много — их же ни одна пила не берет, только магией крошить на щебень. Там валуны — с добрую бытовку размером.

Лич одобрительно клацнул челюстью.

— Вот! Здравая мысль. Гранит — порода упрямая. Сопротивляется до последнего. И главное — никакой материальный ущерб Цитадели не грозит. Наоборот, щебень нам на дороги всегда нужен.

Петрович почувствовал, как в груди наконец-то ослабла эта тугая пружина. Предвкушение настоящей, тяжелой, до кровавого пота, работы подействовало лучше любого успокоительного.

— Значит, так, — Петрович схватил свою куртку. — Если кто спросит — я в карьере. Буду... производственную необходимость решать. Скажи Нишку, чтоб к утру пригнал туда пару телег. Пусть грузят то, что останется.

— Кувалду возьмете? — спросил вслед Костлявый.

— На хрен кувалду! — Петрович обернулся в дверях, и в глазах его на миг блеснуло что-то совсем не человеческое, злое и веселое. — Голыми руками справлюсь. Надо же мне проверить, на что эта туша способна, когда тормоза отпускаешь.

Он вышел из Цитадели, почти бегом направляясь к карьеру. Ночь была холодная, ветер свистел в ушах, но Петровичу было жарко. Зуд в кулаках превратился в приятное покалывание. Там, впереди, его ждали тонны мертвого, серого камня, который нужно было подчинить, расколоть, превратить в пыль.

Добравшись до карьера, он спрыгнул вниз, прямо на дно котлована. Перед ним возвышалась гранитная глыба — угрюмая, неприступная, настоящая мечта разрушителя. Петрович сплюнул на ладони, по-хозяйски примерился и, издав дикий, утробный рык, всадил кулак в самую середину камня.

ХРЯСЬ!

По карьеру прокатилось громовое эхо. По граниту побежали молнии трещин. Петрович выдохнул, чувствуя, как с каждым ударом из него выходит эта черная, душная злоба, сменяясь чистой, звенящей пустотой. Порядок — это хорошо. Порядок — это важно. Но иногда, черт возьми, нет ничего лучше, чем просто разнести что-нибудь вдребезги!

* * *

Этот тренировочный закуток, или, как его орки по-простецки окрестили, «качалка», возник в подвалах Цитадели Теней месяца два назад. Вышло всё по-дурацки, через одно место, как обычно и случается, когда Петрович заводит разговоры о «высоких материях» вроде вечерней школы. Началось с идеи ликбеза — мол, хватит вам, лоботрясам, только топорами махать, пора бы и буквы в слова складывать. Ургаш тогда выкатил нижнюю челюсть, зенки выпучил и выдал: «Начальник, голова от твоих букв пухнет, нам бы размяться, а то руки чешутся кого-нибудь пришибить».

Петрович тогда прикинул хрен к носу: мужики дело говорят. Если у здорового орка нет выхода для дурной мощи, он этот выход найдет сам. Обычно — в драке за лишнюю порцию каши или, чего доброго, начнет портить казенное имущество. Агрессия — она как пар в перегретом котле: либо ты её в поршень пустишь, либо котел на куски разнесет.

Место нашли в самом низу, в цоколе. Каморка там была — обнять и плакать, метров двадцать пять голого камня. Раньше там, судя по запаху и кандалам, вмурованным в стены, либо пыточная была, либо склад протухшей соломы. Воняло всякой дрянью и вековой сыростью. Хруг, кузнец наш угрюмый, взялся за дело с присущим ему минимализмом: натаскал обрезков толстостенных труб, нарезал резьбу и всадил их прямо в дверные проемы да между колоннами. Турники вышли — загляденье, танк выдержат. Еще цепей где-то надыбал, ржавых, тяжелых, и подвесил к потолку баулы.

Мешки сшили из воловьей кожи, грубой, как наждак. Внутри — песок вперемешку с мелким щебнем. Петрович сам настаивал на щебне, чтоб плотность была как у бетонной сваи. Вдоль стен присобачили деревянные рейки — типа шведской стенки, кости размять. Помещение вышло неказистым, зато дух там стоял правильный. Смесь запаха старого пота, железа и прогретой пыли. Любой, кто хоть раз в жизни заходил в нормальный боксерский зал в подвале, этот дух ни с чем не перепутает.

Орки сначала на этот «спортзал» косились подозрительно. Думали, Петрович их так пытать будет. А потом втянулись. Выяснилось, что если вечером полчаса попотеть на турнике или отдубасить мешок, то беспричинная злоба куда-то испаряется. Даже шахматы, которые Петрович внедрял с настойчивостью танка, после тренировки шли бодрее. Уставший орк — спокойный орк. Золотое правило менеджмента.

В то утро Петрович притопал в зал в шесть. Цитадель еще спала. Скелеты на стенах меняли караул со скрипом, ветер свистел в бойницах. Он зашел, щелкнул магическим светильником (дрянная штука, мигает вечно), стащил рабочий фартук и повесил его на ржавый крюк.

Шарик, трехголовое недоразумение, ввалился следом. Когти по камню — цок-цок-цок. Средняя голова сразу уставилась на мешки. Правая — вечно ищущая приключений — начала обнюхивать фартук. Левая просто зевнула во всю пасть, демонстрируя три ряда желтых зубов.

— Сидеть, чучело, — негромко скомандовал Петрович.

Шарик плюхнулся на задницу. Средняя голова наклонилась — мол, ну давай, шеф, жги.

Петрович подошел к самому дальнему мешку. Хруг его сделал специально для «особо одаренных» — набил щебнем под завязку. Твердый, как гранитный столб. Орки этот мешок стороной обходили, пару раз кулаки об него отбили и решили: ну его нафиг. Петрович взял с полки засаленные кожаные полоски. Наматывал их на кисти медленно, с хрустом, фиксируя суставы. Не для красоты — чтобы пальцы не вылетели при первом же ударе.

Зуд в руках стал почти нестерпимым. Это было похоже на зуд под гипсом, когда кость срастается. Чесалась сама суть Малагора. Душа прораба требовала порядка, а тело демона — хаоса.

Первый удар был пробным. Тюк. Мешок едва шелохнулся, а по костяшкам прошла горячая волна. Малагор внутри приоткрыл один глаз и довольно рыкнул.

Петрович в прошлой жизни боксом не баловался. Строитель он, не спортсмен. На стройке иногда приходилось «аргументировать» свою позицию особо непонятливым кадрам, но это так, бытовуха.

А сейчас тело знало всё само. Это была не спортивная техника. Инстинкт твари, веками ломавшей чужие хребты. Руки сами находили траекторию. Ноги правильно распределяли вес.

Второй удар. Хрясь!

Тяжеленный баул отлетел метра на полтора. Цепи взвизгнули. С потолка посыпалась пыль. Петрович встретил мешок серией. Левый, правый, снизу. Каждый удар отдавался в плечах приятной тяжестью. Злость за гнутый гвоздь, за трещину в стене, за бесконечные отчеты — всё выходило с каждым выдохом.

Вспомните, как бывает, когда возишься со старым «Жигулем» в гараже. Гайка не идет, спина затекла, мазут за шиворотом. Хочется всё бросить и сжечь эту колымагу. Но стоит один раз как следует приложиться молотком по зубилу — и вуаля, пошла родная! Злость сменяется азартом.

Через пятнадцать минут Петрович уже весь взмок. Пот катился по лбу, заливал глаза. Пахота была правильная. Не та нудная тягомотина с бумажками, а работа на износ.

Шарик сидел тише воды. Головы синхронно поворачивались вслед за мешком. Наконец, правая башка не выдержала. Она у нас самая азартная. Когда мешок прилетел обратно, она дернулась вперед, пытаясь хапнуть кожаный бок зубами. Типа, я тоже помогаю!

— Шарик, брысь! — рявкнул Петрович.

Голова клацнула челюстями и обиженно убралась на место. Средняя на неё рыкнула — не мешай человеку.

Петрович лупил по песку еще минут двадцать. Сердце колотилось в груди, как старый дизель в мороз. Дыхалка работала на пределе. В какой-то момент отпустило. Зуд ушел. Пришла гулкая, свинцовая пустота в мышцах. Чувствуешь каждую жилку, каждый сустав.

Петрович остановился, тяжело дыша. Снял пропотевшие полоски кожи. Шарик подошел, ткнулся всеми тремя носами в колено.

— Ладно, охранник... — Петрович потрепал пса по загривкам. Кожа у того жесткая, как броня.

Он сел на скамью, чувствуя, как по спине струится холодный пот. В голове прояснилось. Зуд затих. Теперь можно было идти и нормально руководить стройкой. Смотреть на кривую кладку без желания убить каменщика на месте.

Но где-то внутри шевельнулась мысль: мешок — это костыль. Временное решение. Гранит в карьере всё еще ждал. Петрович знал: скоро кулаков и песка станет мало. Тело требовало масштаба.

— Пошли, Шарик. Пора делом заниматься. А то Нишк опять чертеж запорол, чую.

Он вышел из зала, чувствуя себя чуть более живым. Порядок порядком, а демоническую натуру надо кормить вовремя. И лучше пусть это будет гранитный щебень, чем чьи-то головы.

Работа не ждет. График — штука суровая, посильнее любой магии. Особенно когда ты прораб в шкуре Владыки. Стены сами себя не поднимут, а кочевники сами себя не дисциплинируют.

Ночь отступила, оставив после себя запах пота и пыли. Впереди был длинный понедельник. Злой, тяжелый, но теперь — вполне терпимый. Ведь когда у тебя есть план и кувалда, мир уже не кажется таким уж безнадежным, верно?

Он захлопнул дверь «качалки» и пошагал наверх, чеканя шаг по каменным плитам. Жизнь продолжалась. И, честно говоря, это было не так уж плохо.

* * *

К вечеру зуд вернулся.

Петрович сидел над чертежом следующего этапа строительства и обнаружил, что карандаш давит сильнее обычного — линии выходили глубже, чем нужно, и один раз он прорвал пергамент насквозь, что прежде никогда не происходило.

— Черти вас всех, — произнёс он не особенно громко, и лампа в кабинете мигнула — раз, другой, третий — а потом с тихим хлопком погасла, что было странно, поскольку масло было свежее и фитиль целый.

Он зажёг снова. Лампа горела нормально.

Потом встал, подошёл к окну и посмотрел на горы к северу от Цитадели — те заброшенные скалы, которые тени обозначили на карте как «непригодное для жилья нагромождение базальта», и которые на практике означали значительный массив породы, никем не используемый и никому не принадлежащий. Там не было поселений. Не было хозяйственных объектов. Не было ничего, кроме камней и пары гнездящихся орлов, которые вряд ли бы возражали против кратковременного фейерверка.

Идея, которая пришла ему в голову, была в общем-то глупой. Но именно поэтому она ему и понравилась.

* * *

Костлявый смотрел на него с выражением человека, который слышит предложение и ещё не решил, безумное оно или просто неожиданное.

— Вы хотите устроить фейерверк, — произнёс он.

— В горах, — уточнил Петрович. — Там никого нет. Масштабный. Всё, что у Малагора есть по части боевой магии, которую я так и не применял.

— «Всё, что у Малагора есть», — повторил Костлявый медленно, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на осознание масштаба. — Малагор был демоном третьего порядка, Повелитель. Это значит, что в этом теле есть...

— Что именно?

— Разрушительные заклинания. Огненные. Громовые. Тектонические. Малагор в своё время уничтожил три замка, одну армию и небольшой горный кряж в ходе одного сражения.

— Вот именно, — сказал Петрович. — Всё это в горах, подальше от людей и строений. Ничего не сломается, никто не пострадает, и тело получит то, что ему нужно.

— Это... технически логично, — произнёс Костлявый с видом специалиста, вынужденного признать правоту аргумента, который ему не очень нравится. — Но с точки зрения стратегической репутации — выглядит как... праздный демонический разгул.

— Вот именно что праздный, — сказал Петрович. — Это и есть отдых.

Костлявый смотрел на него ещё секунду.

— Когда?

— Завтра ночью, — сказал Петрович. — Без предупреждения для остальных — не нужно создавать ожиданий. Просто скажи, если спросят, что Повелитель уехал по делам.

— По делам в горы ночью.

— Именно.

— Записать в хронику как...

— Как «плановый выезд», — сказал Петрович. — Остальное лишнее.

* * *

Горы встретили его холодом и запахом камня — тем сухим, резким запахом, который бывает у базальта при морозной ночи, без примеси органики, без влажности, просто камень и высота. Петрович ехал верхом на Шарике — пёс стал вполне привычным транспортом для неровного рельефа, поскольку по скалам двигался значительно увереннее любой лошади, с той спокойной грацией существа, которому понятие «труднопроходимая местность» не существует, — и за спиной у него было только то, что лич назвал «необходимым минимумом», добавив при этом такое выражение лица, что «необходимый минимум» явно был предметом обсуждения с самим собой.

Место он выбрал по тому же принципу, по которому выбирают место для проведения взрывных работ: максимально далеко от всего, что не должно пострадать, с достаточным расстоянием до ближайших строений, и по возможности — с естественными экранами в виде скальных выступов, которые ограничат распространение результатов в нежелательных направлениях.

Котловина между тремя скальными массивами, которую тени обозначили на карте безымянной, была именно тем, что нужно: замкнутая, с каменными стенами на трёх сторонах, с открытым выходом на север, то есть в сторону незаселённой тундры, и достаточно большая, чтобы не создавать эффекта замкнутого пространства.

Петрович слез с Шарика, похлопал пса по плечу.

— Сядь вон там, — сказал он, указав на скальный выступ метрах в ста. — За камень.

Шарик посмотрел на него всеми тремя головами с одинаковым выражением — «куда вы, туда и я».

— Шарик.

Средняя голова помедлила, потом пёс неохотно обошёл скальный выступ и устроился за ним, высунув три головы поверх камня с видом зрителя, который знает, что его посадили подальше, но не намерен упускать представление.

Петрович остался в центре котловины.

Он некоторое время просто стоял, чувствуя холод под ногами сквозь подошвы сапог и ощущая тот зуд в руках, который весь день не давал покоя. Потом закрыл глаза — не потому что это было необходимо физически, а просто потому что в темноте легче нащупать то, что ищешь.

Тело Малагора помнило. Это было главным и самым странным открытием нескольких последних часов: не разум помнил, а именно тело — та часть существа, которая не думает словами, а знает через ощущения. Так же, как руки помнят, как держать молоток, или как ноги помнят нужный угол наклона на скользком спуске, — тело Малагора помнило, как делать то, что оно умело делать несколько веков.

Первое заклинание вышло небольшим — осторожно, как первый удар молотком по новому материалу, когда ещё не знаешь его поведения, — огненный шар размером примерно с арбуз, который с тихим хлопком появился в воздухе, прочертил дугу и ударил в скалу с глухим громом и облаком искр.

Хорошо.

Второе было больше. Это было уже не осторожно — это было с пониманием того, что делаешь, с тем профессиональным знанием материала, когда можно увеличить нагрузку, не боясь потерять контроль.

Третье — с размаха.

Котловина осветилась так, как будто в неё на несколько секунд вернулось солнце, — яркое, оранжево-белое, с тем рокотом, который идёт скорее через землю, чем через воздух. Скалы отразили свет и звук, создав тот многократный эффект, который в закрытых пространствах производит совсем иное впечатление, чем на открытом воздухе.

Над выступом немедленно появились три головы Шарика, смотрящие с одинаковым выражением восторга.

— За камень, — сказал Петрович.

Три головы исчезли. Потом высунулись снова.

Петрович решил не спорить.

* * *

Он работал часа два. Это было именно «работал» — не бесился, не срывался, а именно методично, с нарастающей уверенностью применял то, что тело умело, в условиях, где это не причиняло никакого вреда. Огонь, гром, вибрация — всё, что несколько месяцев лежало без применения в памяти существа третьего демонического порядка и что собралось в тот зуд, который мешал нормально работать с гвоздями.

К концу второго часа котловина основательно преобразилась — несколько новых трещин в скальных массивах, оплавленные края некоторых камней, несколько новых рельефных рисунков на поверхностях, которые создались там, куда попадало многократно отражённое эхо. Ничего критического с геологической точки зрения — базальт держит нагрузку хорошо, трещины поверхностные.

Зуд прошёл.

Петрович сел на камень, вытянул ноги и некоторое время просто сидел, глядя на котловину.

Было тихо. Высокогорная тишина — не городская и не лесная, а именно горная, в которой слышны все мелкие звуки: камень, остывающий после нагрева, с лёгким потрескиванием; ветер, идущий через скальный гребень с коротким свистящим тоном; Шарик, деловито обходящий оплавленные камни и нюхающий следы заклинаний всеми тремя носами с тем профессиональным интересом существа, которому знакомы самые разные виды магии.

Правая голова нашла что-то в расщелине и сообщила об этом коротким звуком.

— Не трогай, — сказал Петрович.

Правая голова ещё раз посмотрела в расщелину, потом с усилием оторвалась.

* * *

К рассвету Петрович вернулся в Цитадель — спокойный, в той особенной тишине, которая бывает после хорошего физического выхода, когда всё внутри выровнялось и больше не скрипит. Шарик шёл рядом с тем довольным видом существа, которое провело ночь интересно и теперь готово к завтраку.

Ургаш встретил их у ворот — он был ранней пташкой и обычно приходил к шести, до начала официального рабочего дня, что Петрович давно перестал пресекать, поскольку понял, что это не трудоголизм, а просто характер.

— Видели, — произнёс Ургаш вместо приветствия.

— Что видели?

— С крепостной стены смотрели. Гоблины с ночного дозора. Там было что-то большое.

— Всё нормально, — сказал Петрович. — Плановый выезд.

— Они решили, что это ритуал.

— Какой ритуал?

— Уничтожения, — сказал Ургаш. — Ну, в смысле... большой ритуал. Как раньше бывало. Когда Повелитель напоминал всем, кто тут Повелитель.

Петрович остановился.

— Напоминал всем, кто тут Повелитель.

— Ну. Говорят, у Малагора раньше такое было. Раз в несколько месяцев. Горы светились. Все понимали: спокойно, это он просто выпускает пар.

— Они... так это и называли? Выпускает пар?

— Не совсем так, — сказал Ургаш. — Они называли это «Великий Ритуал Тёмного Пробуждения» или что-то похожее. Но смысл тот же.

Петрович некоторое время обдумывал это.

— И сейчас?

— Сейчас кто-то решил, что это было ритуальное уничтожение миров, — сообщил Ургаш с выражением человека, у которого сведения достоверные. — Гоблины с дозора поспорили с упырями насчёт деталей, но в целом все согласны, что это что-то значительное.

— «Ритуальное уничтожение миров», — повторил Петрович тихо.

— Ага.

Петрович постоял ещё секунду, потом произнёс:

— Не разубеждай.

— Я и не собирался, — сказал Ургаш.

* * *

Костлявый внёс в хронику запись: «Ночной выезд Повелителя в северные горы. Наблюдались значительные световые и звуковые эффекты. Характер — предположительно демонический резонанс при длительном накоплении магической энергии. Среди персонала распространились версии о ритуальном характере события. Серьёзных последствий нет».

Потом посмотрел на запись, добавил снизу маленькими буквами: «Повелитель вернулся в хорошем настроении».

Это тоже было важно.

* * *

Дня три после горной вылазки Петрович работал с той ровной сосредоточенностью, которая бывает, когда внутри ничего лишнего нет — только задачи и их решения. Гвоздь в дверь восточного крыла вошёл с первого удара нужным усилием. Чертёж вышел без прорванного пергамента. Кружка с чаем дожила до дна.

Ургаш на утреннем совещании сообщил, что несколько гоблинов из дальних деревень, прослышавших о «великом ритуале», прислали делегацию с вопросом, можно ли приехать в следующий раз — посмотреть.

— Что ответил? — спросил Петрович.

— Что следующий ритуал непредвиденный и смотреть не рекомендуется.

— Правильно.

— Но они очень хотят.

— Тогда устроим что-нибудь официальное, — произнёс Петрович после паузы. — Следующей осенью, после второго урожая. Небольшой праздник с иллюминацией. Не в горах — здесь, чтобы видели все, кто хочет, и не пострадали при этом.

— Иллюминация, — повторил Ургаш, явно прибавив это слово в свой рабочий словарь. — Понял.

— Запиши в план на следующий год.

Ургаш записал. Список задач на следующий год рос с той же скоростью, что и список задач на текущий, что было в порядке вещей — у хозяйства, которое движется в правильном направлении, задач всегда больше, чем успеваешь сделать, и это не проблема, это признак работы.

Шарик улёгся у ног Петровича, положил среднюю голову на колено и произвёл то тихое «у-у-у», которое означало что-то хорошее.

— Согласен, — сказал Петрович.

Левая голова спала. Правая смотрела в окно, где над Цитаделью стояло обычное серое небо Тёмных Земель — плотное, спокойное, без никаких следов вчерашнего фейерверка, поскольку небо здесь имело свойство быстро забывать то, что происходило внизу, и это, в общем-то, было правильным.

Глава 22. Дракон, очки и центральное отопление

Тени принесли новость в среду после полудня — Тень Первая положила на стол донесение с видом человека, который понимает, что написал там нечто нестандартное, и заранее ждёт реакции.

Петрович прочитал. В донесении было следующее: в горах к северо-западу, примерно в тридцати километрах от Цитадели, обнаружен дракон. Старый. Судя по описанию — очень старый, поскольку его чешуя кое-где облезла, крылья у него с прорехами, и он уже несколько недель лежит в расщелине и особо не шевелится. По сведениям из Граничного Брода, туда выдвинулся отряд рыцарей из какого-то южного баронства — охотники за трофеями, которые прослышали про дракона и рассчитывают на шкуру и зубы, которые стоят дорого.

Ещё в донесении было одно предложение, которое Тень добавила, по всей видимости, от себя: «Дракон слепой, охотится уже не может, людей не трогал».

Петрович положил донесение на стол.

— Слепой? — спросил он.

— Слепой, — подтвердила Тень. — Глаза закрыты, реакции на движение нет. Реагирует только на звук и запах.

— Давно?

— Видимо, давно. Он похудел. Там рядом несколько костей — похоже, пытался охотиться, но промахивался.

Петрович встал. Молча взял куртку, застегнул её, взял с крючка сапоги из драконьей кожи — те самые, которые Хруг сделал ещё в самом начале из крыла дракона, умершего четыреста лет назад во дворе. Обул их, не глядя.

— Шарик! — крикнул он в коридор.

Шарик материализовался мгновенно — пёс умел это делать с такой скоростью, что оставалось загадкой, где именно он находился в момент вызова.

— Едем.

* * *

Рыцарей они увидели ещё метров за двести — по пыли от лошадей и по блеску доспехов, который в горах виден далеко. Пятеро, с приличным вооружением, уже спешившись у входа в расщелину, куда вёл довольно узкий каменный проход. Внутри расщелины изредка раздавалось что-то — не рёв, просто усталый, низкий звук, похожий на то, как дышит очень уставший и очень старый зверь.

Петрович слез с Шарика, подобрал с земли длинную деревянную палку — кусок сломанной оглобли, очевидно оброненной каким-то проезжавшим мимо обозом, — и пошёл вперёд.

Старший рыцарь — высокий, с той особенной самодовольностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их оружие решает большинство вопросов, — обернулся на звук шагов. Увидел Петровича. Оценил взглядом — рогатый демон в кожаной куртке с деревянной палкой в руке.

— Это частная охота, — произнёс он. — Убирайся.

— Документы есть? — спросил Петрович.

— Что?

— Разрешение на охоту. Бумага, печать. Эти горы — территория Цитадели Теней.

Рыцарь посмотрел на него, потом на Шарика, который стоял за спиной Петровича и у которого все три головы смотрели на рыцарей с умеренным, но устойчивым вниманием.

— Эти горы ничьи, — произнёс рыцарь, уже чуть менее уверенно.

— Граница Цитадели по Северному хребту, — сказал Петрович. — Нишк промерял. Это наша территория, дракон — наша дикая фауна, охота без разрешения запрещена. Вы на каком баронстве?

— Баронство Ферн.

— Замечательно. У барона Ферна есть торговый договор с нами или нет?

— Нет.

— Тогда вы здесь вообще незаконно, — произнёс Петрович, — поскольку для въезда на территорию Тёмных Земель без торгового договора нужно специальное разрешение. У вас его нет. Вы нарушаете наш хребтовой регламент, охотитесь без разрешения и угрожаете дикому животному на нашей территории.

Рыцарь смотрел на него.

— Это дракон, — произнёс он.

— Я вижу.

— Старый слепой дракон.

— Тем более, — сказал Петрович. — Старый и слепой — это не трофей, это пациент.

— Пациент?

— Животное, которому нужна медицинская помощь, — пояснил Петрович, — а не убийство.

Рыцарь переглянулся с коллегами. Потом снова посмотрел на Петровича, на Шарика, на палку в руке.

— Вы серьёзно собираетесь прогнать нас палкой? — спросил он.

— Нет, — сказал Петрович. — Серьёзно собираюсь занести вас в реестр нарушителей хребтового регламента и передать дело в нашу дорожную службу, у которой есть соглашение с несколькими баронствами о взаимных правонарушениях, что создаст вашему барону небольшие, но неприятные административные хлопоты. Палка — это просто для того, чтобы идти удобнее.

— Дракон стоит пятьсот золотых, — сказал рыцарь.

— Я не торгуюсь, — ответил Петрович. — Уезжайте.

Рыцарь смотрел на него ещё секунду, потом — на Шарика, который в этот момент демонстрировал полную невозмутимость, что у трёхголового пса размером со слона выглядело убедительнее любых угроз.

— Здесь не стоило приезжать, — произнёс один из рыцарей поменьше, с видом человека, давно понявшего это, но молчавшего до сих пор.

Старший снял руку с рукояти меча, который он положил туда несколько секунд назад, и кивнул своим. Они сели на лошадей и уехали — без лишних слов, с тем достоинством людей, принявших тактически правильное, пусть и неприятное решение.

Петрович проводил их взглядом, потом повернулся к расщелине.

— Пойдём, — сказал он Шарику.

* * *

Дракон был именно таким, каким описали тени: огромный и очень старый. Петрович смотрел существ этого вида только во дворе Цитадели — те останки, которые лежали там с времён Малагора и которые он в конце концов разобрал на строительные нужды и сапоги. Живой дракон оказался другим в нескольких отношениях, главным из которых было следующее: он дышал. Медленно, с тяжёлым, влажным звуком, который у человека назвали бы больничным дыханием — то дыхание, которым дышат, когда уже долго болеют и привыкли, что больно.

Петрович подошёл медленно. Остановился метрах в пяти. Дракон не отреагировал — голова лежала на камне, глаза были закрыты, всё тело было неподвижным за исключением рёбер, поднимавшихся и опускавшихся при каждом вдохе.

— Эй, — произнёс Петрович негромко.

Уши дракона — длинные, кожистые, — пошевелились.

— Я не собираюсь тебя убивать, — сказал Петрович. — Рыцарей прогнал. Хочу тебя осмотреть.

Дракон не пошевелился. Но уши больше не напряглись.

Петрович подошёл ближе. Осмотрел голову — с той внимательностью, с которой осматривают сложный технический объект, у которого неизвестна точная причина неисправности. Глаза у дракона были закрыты плотно, с тем особенным видом, когда веки давно не открывались. Вокруг — что-то, похожее на засохшие выделения, серовато-жёлтые, по краям.

— Костлявый, — сказал он в амулет связи, который взял с собой именно на такой случай. — Позови Ризалину и Хруга. И скажи гарпии Ракне, что нам нужен её выездной осмотр. У нас тут пациент нестандартного размера.

— Пациент, — повторил Костлявый в амулете. — Какого рода?

— Дракон.

Пауза.

— Дракон, — повторил Костлявый ровным голосом. — Живой?

— Живой. Но ненадолго, если не займёмся.

— Понял, — сказал Костлявый. — Высылаю.

* * *

Ракна прилетела быстрее, чем ехали повозки, — гарпии в воздухе были быстрее лошадей, что в условиях экстренной медицины было важным практическим преимуществом, которое Петрович занёс в список «особенности персонала, имеющие производственное значение» ещё несколько месяцев назад.

Она осмотрела дракона с тем деловым видом медика, который привык к нестандартным пациентам, хотя при этом первые две минуты всё равно держалась чуть дальше, чем к людям.

— Глаза, — произнесла она. — Это катаракта или что-то вроде. У старых существ бывает. Хрусталик мутнеет. Он ничего не видит или почти ничего.

— Лечится?

— У людей — нет, это необратимо. У магических существ — возможно. Не моя область.

— Чья?

— Это магическая биология, — сказала Ракна. — Эйтор?

— Эйтор работает с неорганикой, — сказал Петрович. — Костлявый?

— Некромантика может работать с восстановлением тканей, — признала Ракна. — Но я не знаю, насколько это применимо к драконам.

— Разберёмся, — сказал Петрович. — Сначала — кормёжка. Он явно давно нормально не ел. Что едят старые драконы?

— Мясо, — сказала Ракна. — Много.

— Орки в горах ещё охотятся?

— Изредка.

— Пусть принесут.

Ракна посмотрела на дракона, потом на Петровича, с тем выражением, которое у неё появлялось к нестандартным задачам.

— Повелитель, — произнесла она, — это очень большой пациент.

— Замечательно, — сказал Петрович. — Нам нужны большие пациенты. Малые уже есть.

* * *

Костлявый прибыл к вечеру, вместе с повозкой и несколькими упырями, которых взял для транспортировки.

Он осмотрел дракона с той профессиональной отстранённостью, которую за несколько месяцев работы главным бухгалтером нисколько не утратил, когда речь заходила о действительно интересных задачах.

— Некромантика здесь не подойдёт, — произнёс он после осмотра. — Не потому что принципиально нельзя, а потому что ткань хрусталика у дракона устроена иначе, чем у людей. Мне надо изучить специфику.

— Сколько времени?

— Несколько дней. Может быть, неделя.

— Хорошо.

— Повелитель, — добавил Костлявый, — есть ещё один вариант. Артефакторика. Если хрусталик не лечится — его можно компенсировать. Линзы, усиливающие и корректирующие зрение, были известны ещё в старые времена. В архиве есть несколько чертежей. Магический эквивалент очков, если использовать ваш термин.

— Очки для дракона, — произнёс Петрович.

— Очки для дракона, — подтвердил Костлявый с тем ровным видом, с которым он к этому времени произносил любые предложения, независимо от их степени нетипичности.

— Сделай чертёж. Хруг разберётся с конструкцией.

— Хруг никогда не делал очков.

— Хруг никогда не делал регулируемого наконечника для шланга, ворот к магическому куполу и загона для кочевников, — сказал Петрович. — Это его не остановило ни разу.

Костлявый записал «чертёж артефактных линз для дракона» в свой ежедневник между «еженедельным отчётом по шахтам» и «переговоры с кочевниками о второй точке охраны».

Дракона в этот день решили не двигать — слишком слаб — и оставить здесь на несколько дней, пока не придёт в себя хотя бы немного. Ракна организовала дежурство: упыри по ночам, гоблин из огородной бригады по имени Пик — который неожиданно вызвался добровольно, когда услышал о больном животном, что само по себе говорило кое-что о том, что несколько месяцев нормальной жизни делают с людьми, — по дням.

К ночи Ракна с помощью орков привезла достаточно мяса, которое положили рядом с драконом. Дракон почувствовал запах, поднял голову, некоторое время нюхал воздух — медленно, с тем видом существа, привыкшего к тому, что от запаха до еды всегда есть какое-то расстояние и какая-то проблема, — а потом всё-таки потянулся и начал есть.

Петрович стоял в стороне и смотрел.

Шарик сидел рядом. Средняя голова смотрела на дракона. Правая смотрела на мясо, оставшееся в стороне. Левая дремала.

— Не смотри на еду, — сказал Петрович правой голове.

Правая голова поджала уши.

* * *

Очки Хруг сделал за три дня — это был рекорд даже по меркам человека, привыкшего к нестандартным заказам, и достигнут он был за счёт того, что Хруг работал без перерывов, поскольку задача ему понравилась. Очки представляли собой две большие линзы в металлической оправе — не стеклянные, а из специального магического кристалла, который Костлявый нашёл в архиве и который при правильной огранке давал корректирующий эффект, — с широкими дужками, уходящими за головные гребни дракона, и с крепёжными ремнями, продуманными с той тщательностью кузнеца, который понимает, что конструкция должна держаться даже при активном движении животного.

Первая примерка происходила у расщелины, где дракон провёл уже пять дней и где, надо признать, заметно поправился — орки приносили еду регулярно, что сказалось на состоянии.

Петрович взял очки, подошёл к дракону — который к этому времени уже знал его по запаху и не напрягался при приближении, — и осторожно надел оправу.

Дракон поднял голову.

Потом медленно, будто не решаясь проверить, открыл глаза.

Минута тишины.

Потом дракон посмотрел на Петровича. Долго. С тем выражением, которое трудно описать у существа, которое несколько недель ничего не видело и вдруг увидело.

— Ну, — произнёс Петрович, — как?

Дракон не ответил, что было предсказуемо. Зато повернул голову и посмотрел на расщелину, на камни, на небо, на Шарика — который при виде этого движения отскочил на несколько шагов, демонстрируя нечто среднее между рефлекторным отступлением и стратегической перегруппировкой, — потом снова на Петровича.

— Хорошо, — сказал Петрович. — Поедем домой.

* * *

Транспортировка дракона из горной расщелины в Цитадель заняла два дня и потребовала нескольких нестандартных инженерных решений. Дракон мог идти — медленно, но мог, — а вот горные тропы для его размера были узковаты, что решили просто: шли вдоль склона там, где можно, а где нельзя — дракон перебирался аккуратно, и несколько раз Петрович замирал, потому что часть тропы под лапой дракона крошилась и улетала вниз, что было технически проблемой, но обошлось без потерь.

У ворот Цитадели собралась аудитория. Это было неудивительно — предупреждали, но «предупреждали» и «готовы к тому, что увидели» — разные вещи. Дракон в расщелине и дракон у ворот Цитадели были одним и тем же драконом, но производили принципиально разное впечатление на тех, кто видел его впервые.

Ургаш стоял у ворот с журналом.

— В журнал вписывать? — спросил он.

— Вписывай, — сказал Петрович.

— Как?

— Дракон, возраст неустановленный, нуждается в реабилитации. Временно проживает в Цитадели.

— Имя?

Петрович посмотрел на дракона. Дракон, в очках, смотрел на Ургаша с тем интересом существа, заново открывающего для себя мир через хорошую оптику.

— Борисыч, — произнёс Петрович.

Ургаш записал. Потом перечитал. Потом поднял взгляд.

— Борисыч? — переспросил он.

— Борисыч, — подтвердил Петрович. — Мне так нравится.

Дракон повернул голову в сторону Петровича с видом существа, принявшего к сведению новое обстоятельство и решившего не возражать.

* * *

С жилищем пришлось думать. Восточный двор был достаточно большим, но без крыши, что при северном климате Тёмных Земель означало, что дракону там будет холодно. С другой стороны, внутрь Цитадели дракон не влезал — это было очевидно, и строить специальное помещение быстро было трудно.

Решение пришло от Хруга — как обычно, практическое и нестандартное. Старая оружейная башня на южной стороне была выше других, с широкой нижней частью, и с несколькими крупными проёмами, которые много лет назад служили для стрельбы из больших катапульт. При определённой реконструкции — убрать внутренние перегородки на первых двух этажах, расширить несколько проёмов — получалось помещение, в которое Борисыч входил с усилием, но входил.

Маги земли сделали реконструкцию за четыре дня. Борисыч въехал в башню, огляделся через очки, одобрительно тронул лапой стену и лёг.

Вопрос центрального отопления возник сам собой — как все хорошие идеи, из практической необходимости, а не из теоретического планирования. Наступала зима, котёл отопления работал, но его производительности хватало на основные жилые помещения с некоторым запасом. Когда Хруг предложил провести от башни Борисыча несколько труб — небольших, с правильным диаметром, — которые бы проходили рядом с местом, где дракон спал, он говорил о принципе «дракон греет себя, заодно трубы с теплоносителем», а не о специально построенной системе.

Оказалось, что это работает. Борисыч, когда спал, выдавал достаточно тепла, чтобы трубы поддерживали нужную температуру в двух коридорах и малом зале без дополнительного нагрева котла. Это не решало всех задач, но снижало нагрузку на котёл примерно на двадцать процентов, что Костлявый занёс в таблицу расходов со значком «экономия, долгосрочная, нестандартный источник».

— Борисыч — статья экономии, — произнёс Петрович, глядя на таблицу.

— Строго говоря — да, — сказал Костлявый. — Хотя это несколько... необычная формулировка для бюджетного документа.

— Пусть будет «биологическое отопление», — предложил Петрович.

— «Биологическое отопление», — повторил Костлявый и записал. — Принято.

* * *

В детстве — в том смутном детстве, которое у Петровича существовало как набор отдельных воспоминаний, более похожих на фотографии, чем на связный рассказ, — был один момент, который он помнил отчётливо. Ему было лет семь, отца не было, они жили в посёлке у деда, и сосед держал собаку — обычную дворнягу по кличке Дружок, которую хозяин не баловал, и которая привязалась к мальчишке из соседского двора именно потому, что тот давал ей иногда хлеб.

Однажды ночью Дружок заболел и хозяин выставил его на улицу — меньше хлопот. Петрович нашёл пса в сугробе утром и принёс домой. Дед поворчал для вида, но не выгнал. Через неделю Дружок выздоровел, и хозяин потребовал его обратно.

Петрович тогда долго не мог объяснить себе, почему это было так несправедливо.

Сейчас Борисыч лежал в башне, через очки из магического кристалла смотрел на снег, который первый раз за несколько недель шёл не как угроза, а как просто снег, и ел мясо, принесённое Пиком, который стал чем-то вроде добровольного смотрителя и которого дракон узнавал по запаху и всегда поднимал голову.

Петрович зашёл в башню вечером — просто так, без конкретной задачи. Сел на каменный выступ, который Хруг любезно сделал чуть удобнее, добавив деревянную доску, и некоторое время молчал.

Борисыч перестал есть. Посмотрел на него через очки. Потом опустил голову и лёг.

В башне было тепло. Не жарко — именно тепло, ровно, без сквозняков, которые раньше были нормой большей части Цитадели.

Шарик тихо вошёл следом, прошёл по периметру башни, понюхал всё, что считал нужным, и устроился рядом с Петровичем. Средняя голова легла ему на плечо. Правая задремала. Левая тоже спала.

— Нормально получается, — произнёс Петрович.

Борисыч не ответил.

— Хороший дракон, — добавил Петрович.

Борисыч не возражал.

* * *

Ризалина на следующей неделе написала в ежемесячном отчёте по психологическому климату одно предложение, которое Петрович прочитал и убрал в папку без комментариев, что само по себе было его способом сказать «согласен»:

«Наличие в Цитадели нескольких нуждающихся в уходе существ — Шарик, теперь Борисыч — положительно влияет на общий эмоциональный фон. Людям нужно заботиться о ком-то, помимо выполнения рабочих задач. Это нормально и полезно».

Под этим был постскриптум:

«Пик просит официально числиться "смотрителем дракона". Предлагаю утвердить должность».

Петрович взял карандаш и написал на полях: «Утвердить. Зарплата по четвёртой категории обслуживающего персонала».

Потом подумал и добавил: «Пусть сам придумает название должности, если хочет».

Пик придумал. Он попросил называться «Хранитель Борисыча», что было нефункционально и нестандартно, но Ризалина утвердила, потому что в этой Цитадели нефункциональное и нестандартное давно перестало быть препятствием, если по существу правильно.

Борисыч, когда Пик приходил с мясом, поднимал голову и смотрел через очки с тем видом существа, которое давно перестало ждать хорошего, а потом начало получать его регулярно и всё ещё каждый раз немного удивлялось.

Петрович понимал это ощущение.