Тёмный век

Глава 1. Неофит

г. Клаусталь,

горы Гарц, бывшая Германия

начало января 2076

И снова он шёл: такова, видимо, его карма – только теперь в чужом краю, за тридевять земель.

Неделю назад, когда по мере движения каравана равнина сменялась низкогорьем, местность стала выглядеть… роднее. Вспоминался Урал: такие же перелески с холмами, невысокие старые горы, на склоны которых карабкаются сосны и ели. Да и в Сибири, на Алтае и в Кузбассе, такие ландшафты есть в изобилии. Разве что дома и фермы в России выглядели иначе.

Он миновал несколько деревень, покинутых, похоже, ещё в Войну. Кроме шоссе и металлических опор, оставшихся от линий электропередач, следов деятельности людей было мало. За пределами дорожного полотна, идущего по высокой насыпи и относительно проходимого, Младший наблюдал почти девственную зимнюю природу.

В Германии Александр Данилов-младший из Прокопы, странник, изгнанник (а может быть паломник?) ещё не встречал настолько безлюдных территорий. Возможно, летом эти просторы используются активнее – иногда он видел следы вырубок леса, а на один пень даже присел отдохнуть. Места были похожи на национальный парк или заповедник. То, что провода с ЛЭП были сняты, говорило ему, что неподалёку имеется какая-никакая промышленность, раз это добро кому-то понадобилось. Крестьянам металл в таком количестве не нужен, как и сами провода.

Но ничего больше не указывало на то, что он приближается к населённому городу.

Погода была переменчива. То солнце, отражаясь от чистого снега, слепило глаза, то небо затягивалось, и начинал сыпать мягкий снежок.

Ближе к вечеру потеплело, Данилов расстегнул куртку и снял шапку, чтобы не вспотеть, но оставил капюшон. Так комфортнее. Снегопад усилился, хотя до бурана не дотянул. В какой-то момент он пожалел, что не имеет лыж. Переоценил свои силы: организм, видимо, был ещё ослаблен.

Последнее время дорога круто шла в гору, Александр запыхался, с усилием выдирая ноги из снега при каждом шаге. Но вот он достиг вершины – точнее, перевала – и дальше шоссе, которое он по привычке называл автобаном, хотя это была уже, скорее, дорога местного значения, пошло вниз. Идти стало в разы легче. А в самой низине, где снега должно было намести больше всего, дорога внезапно почти очистилась. Похоже, начиная с этого места, снег время от времени убирали! Об этом красноречиво свидетельствовали отвалы на обочинах.

Перевёл дух, осмотрелся. Дорожный знак гласил, что до Клаусталь-Целлерфельда всего семь километров.

Двойное название было у города до Войны. Сейчас он назывался просто Клаусталь, если верить тому, что говорили в Гамбурге. Но дорожный указатель стоял с тех времён, основательно вкопанный, а может и забетонированный.

Окрылённый, Младший прибавил шагу. Вдалеке виднелись новые вершины. Он вспомнил, как читал о горе Броккен. Вроде бы там проводились – в средние века – ведьминские шабаши и сатанинские мессы.

«Они до самой Войны проводились, на Западе по-другому быть не могло!», – сказал бы один его знакомый боцман. Но Младший в этом не мог поручиться, а в нечистую силу не верил вовсе. Ясно было одно: этот центр цивилизации – довольно компактный. Тут нет обширных пригородов, широких полей и малых городов-спутников, как у Гамбурга.

И вот попалась жилая деревня. Скорее даже, хутор. Несколько домишек, не больше десятка. Некоторые из них фахверковые, другие выглядели более современно, но все окрашены или оштукатурены – никаких облезлых стен. Целые крыши – металл или черепица, он заметил даже блеск стёкол в окнах и дымок из труб. Но останавливаться Саша не стал, прошёл мимо. Ему надо в Клаусталь, а не в один из его аванпостов.

Автобан имел тонкий снежный покров, похоже, его чистили совсем недавно, незадолго до последнего снегопада. Следов прохода каравана, конечно, не было – ни колеи от тяжелых телег, ни следов копыт. Это неудивительно – их сначала замело, а потом всё счистили. Зато теперь указателей у дороги понатыкано столько, что не пропустишь. До города осталось пять километров.

Вдалеке по обе стороны от автобана громоздились уже не холмы, а горы. Дорога плавно спускалась в долину, почти серпантином. Идти было легко и время шло незаметно. По сравнению с тем, что он пережил – это прогулка, а не испытание. Начинало смеркаться, но Саша и не подумал даже искать ночлег. Наоборот, ускорил шаг. Он дойдёт сегодня! Ни про разбойников, ни про волков не думал, хотя ружьё по привычке держал под рукой.

Сердце заколотилось, когда его нагнал патруль. Трое. Белые, маскировочные, на лыжах. Он шёл и не подозревал, что уже не один на этом участке дороги. Когда услышал непонятный звук и оглянулся, они были в десятке метров. Приближались очень ловко, будто скользя над поверхностью снега.

Александр напрягся, уж очень их оружие и обмундирование напоминало таковые бойцов Северного Легиона. Но, разглядев на рукаве у идущего впереди шеврон со свечой, перевёл дух. Это были именно те, кого он искал.

Младший поздоровался:

– Guten Abend!

– Добрый вечер, путник. Позволь спросить, куда ты направляешься? – старший патрульный говорил c выговором, который немного отличался от речи уроженцев Гамбурга и караванщиков. Но тоже на стандартном немецком. Произносил слова чётко, медленно и раздельно, будто привык общаться с теми, кто может плохо знать язык.

– В Клаусталь-Целлерфельд. Точнее, просто в Клаусталь. Хочу попасть в Академию.

На этом способность Данилова связно говорить по-немецки внезапно дала сбой. Голова после трудного дневного перехода соображала плохо, а доставать планшет-переводчик на холоде не хотелось.

Но его поняли. Младший ожидал допроса прямо здесь, однако человек лишь кивнул:

– Klar. Also los gehen.

И они проводили его до города, до которого оставалось рукой подать.

В пути ему не задавали вопросов, хотя Младший замечал на себе внимательные взгляды то одного, то другого из троицы.

Между собой они болтали и смеялись, уже не так старательно выговаривая слова, и он понимал не всё. Какие-то местные дела, его не касавшиеся. Правда, иногда в речи проскальзывали английские фразы. И когда Александра как бы между делом спросили, откуда тот, он ответил на языке Шекспира... и был хорошо понят. А после в нескольких словах рассказал о себе… почти правду, но ничего лишнего. Это сработало. Напряжение, которое он сначала ощущал, исчезло. Видимо, краткий рассказ о его скитаниях впечатлил патрульных и расположил их к этому измождённому человеку, проделавшему такой путь, чтобы добраться сюда, в их город.

Последние деревья, окаймлявшие дорогу, расступились, и они увидели впереди много разного размера огней. Город не скрывался от пришельцев.

– Клаусталь, – сказали ему. – Мы на месте.

Откуда-то вывернула и прижалась к шоссе узкоколейная железная дорога, которая также вела к городу. Вскоре послышался постепенно приближающийся шум. Стуча колёсами, по рельсам проехал поезд из трёх вагонов, который тащил окутанный клубами дыма маленький паровоз. Несмотря на размеры, он выглядел достаточно мощным. Тип вагонов Младший узнал сразу, ведь вырос он в когда-то шахтёрском крае. Полувагоны. В таких возили уголь, породу, в общем, всё, что насыпают или наваливают. Он читал, что до Войны здесь были рудники: серебряные, медные, свинцовые. Впоследствии их законсервировали, незадолго до катастрофы. Похоже, какие-то из них снова в строю. И где-то рядом есть обогатительная фабрика или металлургический комбинат, пусть и небольшой?

Было заметно, что дороги, обеспечивающие связь внутри долины, используются интенсивнее, чем автобан, связывавший её с внешним миром.

Несколько раз шоссе пересекали второстепенные дороги. По одной, бетонной, мимо них проехал, светя фарами и подав звуковой сигнал пешеходам, большой самосвал. Пропустив здоровенную машину, пошли дальше. Она, кстати, оказалась вовсе не электрической, как почему-то ожидал Младший, а с двигателем внутреннего сгорания. Понял он это, ощутив неслабый запах выхлопных газов. Увидел ещё несколько грузовиков, поменьше. И это несмотря на позднее время.

Вдоль дороги были высажены невысокие ели, появились уличные фонари.

Вокруг города не было сплошной стены или забора. Границу обозначала только линия зелёных насаждений. Город оказался низеньким, практически одно– и двухэтажным. Очертания городских домов – стильной старинной архитектуры. Некоторые были из дерева, как и церковь, выкрашенная в ярко-синий цвет. А вот привычных глазу многоэтажек из бетона не наблюдалось.

Младшего подвели к обычному щитовому сборному домику в ряду из десятка таких же, выкрашенных в яркие цвета. Его оказался оранжевым. Соседние, похоже, были пусты – никаких следов на ведущих к ним дорожках.

– Домики для гостей. Гостиница тоже имеется, но сейчас она переполнена, недавно прибыл караван. Здесь хорошо. Тихо. Плата невысокая. Сегодня на КПП уже никого нет. Отдохни, путник, выспись. Утром приходи, отметишься, заплатишь, и пройдёшь медицинский осмотр.

Старший патрульный объяснил, как пройти к КПП и вручил Саше ключ, который вытащил из-под резинового коврика, лежащего у двери. Саша так устал, что сил не было даже удивиться. Но пока ему здесь всё очень нравилось.

– Удачи, путник, – вежливо попрощался старший. – Следующий караван через неделю.

«Если тебя не примут, сможешь отбыть ближайшим караваном», – понял его фразу Младший. Вот только он очень надеялся, что ему эта информация не пригодится.

Они ушли, а Саша начал осматривать своё временное жилище. В доме оказалась железная печурка, столик и раскладная кровать со свёрнутым в рулон матрасом и тонким одеялом.

В навесном шкафчике он нашёл соль, сухое горючее (точнее, его немецкий аналог – Esbit-Brennstofftabletten), чистое полотенце. У двери стояли тапочки. На столе –спиртовка. Предполагалось, что чужак воспользуется, чем надо, но ничего не утащит и не устроит пожар. Здесь даже имелся водопровод, а во дворе – аккуратный туалет, с бумагой (Карл!), из вторсырья. На стенах единственной комнатки (в Питере такое жильё почему-то называли «студии», хотя обитали там отнюдь не художники) – плакаты с героями комиксов. Потолок и стеновые панели приятных цветов, пластиковое кресло от ИКЕА.

На видном месте лежала подробная карта города, который оказался совсем маленьким, как он и ожидал. Обойти его можно будет за час, что он и сделает на следующий день, после визита на КПП. Нашёл на карте Клаустальский технический университет. Теперь здесь располагается Академия. Неужели он на месте?

Вскоре наступила ночь. В единственное окошко Саша смотрел на яркие звёзды на фоне гор и лес вдали.

Сон не приходил. Несколько раз он выходил во двор, дышал морозным воздухом. Смотрел на низкую луну и думал, действительно ли там побывали люди. Боцман говорил: «Ещё чего! Наврали пиндосы! У них Луна была сделана в ангаре». А Денисов в ответ на его вопрос заявил: «К сожалению, да, американцы сделали это, обогнали нас… Шучу – шучу. Это – достижение всего человечества и жаль, что его не удалось повторить. В отличие от других... «достижений».

Младший задумался о том, какое количество людей, разных, он видел на своей дороге и сколько из них погибли ни за что.

Завёл будильник на планшете и наконец-то уснул.

Утром умылся, почистил зубы, привёл себя в порядок. С удовольствием отметил, что кашлять больше не тянет и явился на санитарный пост. Медицинский осмотр оказался скорее формальностью, чем паранойей. Врач измерил ему температуру, заглянул в горло, сосчитал пульс и шлёпнул на тыльную сторону ладони штамп "gesund". Это был своего рода санитарный паспорт. В следующем кабинете любезная девушка предложила ознакомиться с правилами нахождения на территории Клаусталя. Саша просмотрел короткий ознакомительный ролик о правах и обязанностях приезжих. Теперь он мог свободно перемещаться по городу, кроме небольшой закрытой «общинной» территории Основания. Туда надо было получить доступ отдельно. Впрочем, он её пока даже не видел.

На этой же улице находился постоялый двор – к старинной гостинице была пристроена большая конюшня и другие хозяйственные постройки. А может, всё это там и до Войны было, только имело музейное значение, а после стало реально использоваться. Недалеко стояла карета или дилижанс, запряжённая лошадьми – помельче тяжеловозов, но тоже крепкими. Возможно, их где-то здесь разводили.

И вдруг он увидел тех самых караванщиков, с которыми прибыл из Гамбурга. Его не заметили, но Саша услышал краем уха разговор охранников с конюхами постоялого двора. Их торговые дела закончены, но derZug, «поезд» из повозок, не останется на зиму в Гарце, а поедет дальше на юг.

Значит, вернуться в Гамбург, если что-то пойдет не так, получится только весной. Но зачем, собственно, если он прибыл, куда хотел?

Позже Александр узнал, что карма действительно существует, и те, кто его высадил, ещё хлебнули лиха – попали под небольшую лавину, долго откапывались и добрались до Клаусталя тоже с задержкой. Впрочем, Младший не злорадствовал. Но решил не попадаться им на глаза – ещё разболтают, что он кашлял так, что пришлось его высадить. Хотя все симптомы прошли без следа.

Сначала он планировал потратить этот день на знакомство с городом, но потом всё-таки решил первым делом зайти в университет.

Из всех обрывочных сведений, прочитанных и услышанных, Младший давно составил в голове образ Основания. Даже если не брать явную отсылку к Айзеку Азимову (которого он считал чуть занудным, но масштабно мыслящим), в разных произведениях – книгах, играх, фильмах – немало описано орденов хранителей цивилизации. И в этой горной долине, по его мнению, находилось нечто вроде монастыря св. Лейбовица из книги Уолтера Миллера. Или Братства Стали в одной известной игре. Кто его мог основать? Какой-нибудь учёный, политик или, что ещё более вероятно, эксцентричный миллиардер. В фильмах обычно так и происходит.

Занятый своими мыслями, Данилов не заметил, как ноги принесли его к старинному кирпичному зданию с башенками. Почему-то Саша решил, что это викторианский стиль. Хотя, какая разница? Главное, что здание не выглядело ветхим.

Сначала обошёл его по периметру. Здание было квадратным, и видимо, имело большой внутренний двор. Входов было несколько, и он нашёл главный.

Большие часы на фасаде показывали девять утра без двух минут.

Надпись сбоку от входа гласила: Technische Universität Clausthal. Потемневшая табличка была, похоже, довоенной. Рядом висела вторая, поновее, с одним словом: “Akademie”. Под ней мелким шрифтом значилось "The Foundation" / "Die Begründung". И эмблема. Горящая свеча в черном круге. Не сразу, но он понял, что этот тщательно прорисованный круг – обугленный земной шар с континентами и океанами.

Поёжился. На массивной двери обнаружилось тяжёлое кольцо, украшенное искусно сделанной головой льва. Ну, точно, как в кино. Саша поднял было руку, чтобы постучать, но тут заметил рядом с кольцом переговорное устройство и красную кнопку.

– Здравствуйте. Что вам угодно? – ответил ему голос, вроде бы вежливо, но в нём угадывались ворчливые нотки.

Конечно, он мало походил на студента, а сегодня, как Саша сам только этим утром узнал, было воскресенье.

– Здравствуйте! Я бы хотел подать заявку на вступление, – Младший составил эту фразу заранее со словарём.

Привратник, или кто там был с другой стороны двери, хмыкнул. А потом магнитный замок запищал и открылся.

Из дверей высунулась здоровая ряха в тёмно-синей куртке и такой же фуражке, как у полицейских. Данилов чуть не охнул: на лбу повыше бровей красовались небольшие, почти симметричные наросты. Не рога – но похоже. Мутант. И как его не боятся местные бюргеры? Или он для того и стоит?

– Ну, если не шутите, то заходите, – «рогатый» пропустил его в холл, а сам вернулся к своему столику за стеклом и поднял телефонную трубку. Был он высок, массивен, длиннорук, как тролль, – Фрау Лемке, к Вам посетитель!

Проходя через город, который – со снегом на крышах и деревьях, искрящимся в лучах солнца – казался новогодней игрушкой, Младший представлял, что его ждёт собеседование у седобородого профессора с внешностью старого мага. А когда услышал, что это будет фрау, то подумал про благообразную старушку в очках.

Но проводить беседу с ним пришла молодая женщина.

Светлые волосы, джинсы, свитер… Нет, вроде такая штука называется водолазка, хотя какой дурак полезет в воду в кофте? Фигура неплохая…

Чёрт. Почему он думает о фигуре женщины, которую видит первый раз, и которая сейчас будет проверять – подходит он им или нет?

Она была в синей медицинской маске. Видны только глаза. Такие же синие. Красивые. Глаза смеялись. Конечно, ей смешно. Взрослый дядька, а при виде симпатичной женщины оторопел, как подросток. Надо взять себя в руки.

После краткого “Hallo” она знаком показала ему следовать за ней и провела в просторную классную комнату, где на доске всё ещё не стёрта таблица спряжения английских неправильных глаголов, на стенах висели портреты писателей и деятелей наук, на столе для преподавателя стоял глобус, а на полках стопками лежали пособия. Наверное, классные комнаты в любой стране одинаковы. Разве что здесь не было привычных двухместных парт. Саша успел заметить, что учебные столы можно регулировать по высоте и некоторые, казалось, были сделаны под рост ребёнка. Женщина уселась за учительский стол, а ему знаком указала на стул напротив. Маску сдвинула на подбородок, что дало ему возможность, наконец, рассмотреть её лицо. Будто извинилась за это:

– Просто формальность.

«Не пялься, не для тебя, – сказал циник внутри него. – Думай о деле».

У него всегда была проблема с восприятием внешности. Нет, он мог отличить одного человека от другого. Но подобрать слова к тому, у кого какой нос, глаза, или подбородок… будто включался ментальный блок. Максимум, что он мог описать – цвет лица, волос, худоба или лишний жир, молодость или дряблость. И всё. К примеру, про неё он мог сказать только, что она не старше его, волосы светлые, телосложения среднего, черты лица правильные. А всё вместе воспринималось как очень симпатичное.

Кстати, он вспомнил, что слово «фройляйн» в современном немецком не используют и к даме любого возраста и социального положения надо обращаться «фрау». Это его друзья на корабле просветили.

Сразу перешли на английский. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять: гость пришёл из дальних стран.

– Здравствуйте. Меня зовут Эльза.

Он тоже представился. Настоящим именем. Незачем путаться. Тут его прошлое всем безразлично. И уж «Данилов» иностранцу наверняка проще произнести, чем «Подгорный».

– Алекс… могу я поинтересоваться… Вы не немец. И не француз. И уж точно не англичанин. Наверное, из Восточной Европы? Polski? Bialoruski?

– Я русский. Город Санкт-Петербург.

Фраза прозвучала как начало какой-то песни из параллельной вселенной и содержала в себе некоторую долю лжи.

Негативной реакции он не заметил. Только любопытство.

– Очень интересно, – промурлыкала она. – Я про этот город читала. Там красивая архитектура, дворцы, музеи.

– А это не проблема?

– То, что вы русский? Нет, абсолютно, – сказала женщина. – Мы открыты для всех народов. Ваши у нас тоже есть, хотя они родились уже здесь.

Врать про страну бесполезно. Тут могут встретиться выходцы из разных краёв, его обман раскроется на раз. Да и зачем скрывать свои корни? Может, их и не надо всем в лицо совать при каждом случае, но, самому, пожалуй, даже на краю мира о них надо помнить. А вот про Сибирь тут вряд ли знают.

– Кстати, наш шеф нормально относится к русским.

– Неужели?

– Серьёзно. Хотя в последнее время он мало кого хочет видеть. И здоровье его оставляет желать лучшего. Но мы продолжаем его дело. А как вы до нас добрались?

– Сначала по морю на корабле, потом караваном от Гамбурга. У себя на родине… я слышал, что тут одни людоеды. Но я в это не верил. Люди везде одинаковые.

– Конечно. И в любой стране вы услышите, что чужие – выродки, а свои все в белом.

– Я думаю, к Войне привело не только неравенство и появление сверхмощного оружия, но и глубоко запрятанные дефекты человеческого мышления.

– Наверное. Но всё это конфликты обманщиков и убийц у власти. Обычные люди на всей Земле просто хотели жить в мире, заниматься своими делами... Кстати. Вы учились в школе, Александер? – она немного исковеркала его полное имя, но это было не обидно, а скорее… мило.

– Да. В своей деревне, – ответил Младший и подумал, что по привычке тщательно подбирает слова. Хотя чувствовал, что здесь ему ничего не грозит и можно расслабиться.

– А что это была за школа? Сколько лет обучения?

– Обыкновенная общинная школа. Лет? Я уже не помню. Шесть или семь, – сказал и понял, что вышло противоречие. Он же из Питера! Пришлось пояснить – В деревне я жил до шестнадцати. А потом в Санкт-Петербурге уже сам доучивался. Работал на разных случайных работах и занимался самообразованием. Читал много. С умными людьми старался побольше общаться. Но случилось нашествие болотных дикарей и мне пришлось бежать.

Она нестыковок не заметила, или ей это было не важно. Всё же про то, что он служил наёмником в городской страже, Саша решил не говорить, подумал, что это лишнее. – Потом устроился на рыболовный корабль. Мне предлагали там остаться, но я всегда очень хотел принести пользу человечеству. О вашей организации услышал ещё в Питере.

– Понятно. Должна предупредить, что знания, которые дают в нашей Академии, могут показаться сложными для восприятия. У нас программа, в которую собраны курсы нескольких довоенных университетов.

– Думаю, я справлюсь.

– Я тоже так думаю. Вижу, что у вас грамотная речь, хотя учебник по английскому и был староват, – она сделала пометки в своем электронном планшете, – Окей, Алекс. Мы можем взять вас. Но предупреждаю, что придётся много работать. И не только в аудитории. Обучение с недавнего времени платное. Бесплатно учим только детей до двенадцати лет, сирот до восемнадцати, и тех, кто докажет, что очень беден, но не может работать по состоянию здоровья.

«Я как раз сирота, безработный и бездомный, – подумал Младший. – Беден, как церковная крыса. А если этого мало, я ещё беженец и психически травмирован».

Впрочем, начни он так говорить, это выглядело бы смешно и жалко. Взрослый мужик с руками и ногами. По дороге видел тех, кому куда тяжелее. А благополучие… дело наживное.

– Оплата в талерах?

– Можно и в них. Но лучше своим трудом. Нам нужны подсобные рабочие. Даже те, кто не имеют талантов.

Это звучало немного обидно, но разумно.

– Не принимайте на свой счет, – спохватилась фрау Лемке. всплеснув руками, – Раньше обучали всех бесплатно. Сейчас вынуждены переходить на самоокупаемость. Нам надо что-то есть. Чинить здания и машины. Фермеры приносят продукты со своих полей за обучение детей. А остальные должны немного поработать.

– Понимаю. Я не белоручка. Буду работать.

Он быстро заполнил анкету с личными данными. Документов – кроме аусвайса из Гамбурга и талона с корабля (то, что в первом он был записан как «Иван Подгорный», её не удивило) – у него не было. Оказалось, что редко кто из поступающих имеет хотя бы одну «бумажку». Часто люди живут там, где родились или скитаются по миру как перелетные птицы – без документов. Лишь иногда фотокопию страницы из церковно-приходской книги могут показать. Поэтому смотрели не на документы, а на адекватность.

– Надеюсь, вы без проблем прошли санитарный контроль? – Конечно. Саша показал штамп на руке. – Тут у вас много паранойи по поводу вирусов. У нас с этим проще.

И тут чуть было не проговорился, что заболел по дороге сюда и его из-за этого ссадили с каравана. Вот бестолочь!

– Я читала, у вас всё разрушено из-за множества бомб, а здесь главной проблемой... после ядерной зимы... были именно инфекции. Сейчас мы проведём небольшой медицинский осмотр.

– Не вопрос, – Младший уже сбился со счёта, сколько карантинов и осмотров он выдержал за свою жизнь. – Я должен пройти в кабинет?

Эльза усмехнулась и сказала – Нет, никуда идти не надо.

– Доктор придёт сюда?

Она убрала со лба волосы и привычным движением надела белую шапочку, достав её из ящика стола. Там же находились тонкие медицинские перчатки. Натянув их, она вернула на положенное место маску. Снова видно было только удивительные синие глаза. – Видите ли, Алекс. Как адепт по адаптации новичков я должна уметь всё. Моя профессия связана с электроникой. Но устройство людей я тоже понимаю.

Окей. Раз надо, значит надо. Нарушение его приватности. Которое по счёту.

Медицинский осмотр проходил стандартно. Высунуть язык. Сказать «ааааа». Показать горло. Пульс. Давление. Снять рубашку. Состояние кожи. Особенное внимание к пятнам, нарывам и увеличенным лимфоузлам… хорошо, что у него ничего такого не было.

И хорошо, что он отлежался в избушке на шоссе. Иначе бы проверки не прошёл.

Пока Эльза измеряла его пульс самым современным прибором, какой Младший видел в своей жизни, он думал, будет ли она слушать сердце. Оказалось, что да. Стетоскоп был обычный, в виде трубки с раструбом.

Теперь разуться и встать на весы, штаны снимать не пришлось. От этого стало немного легче, он всё-таки здоровый человек мужского пола. Живущий в состоянии жёсткой депривации. Почему-то в фэнтези герои-мужчины спокойно «приключаются» годами, в компании людей своего пола, в краях, где только огры, тролли, драконы и дикое зверьё. И ничто их не беспокоит. Ну, на то оно и фэнтези...

Кстати, горло Эльза осмотрела довольно внимательно, с помощью ложечки, подсвечивая фонариком. . Похоже, женщина привыкла осматривать тех, кто не понимает, чего от него хотят, и не помогает, например, деревенских детей: «Открываем ротик. Только, чур, не кусаться». Саша старался разевать рот пошире и послушно терпел дискомфорт. Имелись во всём этом и свои плюсы, из разряда того, что англосаксы называют “guilty pleasure”.

В общем, этот осмотр не был формальностью, для галочки. Саша в который раз уже порадовался, что его организм, несмотря на тяжёлые жизненные условия (а может, благодаря им), способен сам защищать себя от вредоносных вирусов и бактерий и быстро восстанавливать силы после болезни. Дед, кстати, рассказывал ему про иммунитет и про то, что у Саши в этом плане хорошая генетика, но тогда ему это было не интересно.

Вспомнив деда, он почувствовал укол совести. Ага, самообразованием он занимался… Этакий Ломоносов, сибирского розлива. А то, что его самый умный и самый образованный на свете дед до шестнадцати Сашиных лет всегда был рядом и старался побольше знаний вложить в голову внука? Конечно, потом-то пришлось уже самому, но задел был положен Даниловым-старшим. И тяга к чтению, и жажда новых знаний, всё это от него, от деда.

Но разве нужно такое рассказывать малознакомой немке? Может быть потом, когда-нибудь… вдруг их отношения выйдут за рамки учитель-ученик? Да, мечтать не вредно. Саша вернулся в реальность.

Эльза как раз заметила полустёртый номер на правой руке чуть выше запястья.

– Что это за цифры, если не секрет? Вы были каторжником?

И трудно понять, что в её голосе: испуг или сочувствие.

В Питере «номерок» ни у кого вопросов не вызвал. Анжеле Младший объяснил, что это его счастливое число. А сослуживцев из «Котов», набивавших себе на все места зловещие аббревиатуры, ножи, черепа, разнообразные «индоевропейские орнаменты» и руны, таким было не удивить.

Да и на корабле тоже всем было по фигу. Там любых татуировок хватало. К тому же номер сильно побледнел, и, если не знать, можно разглядеть его только случайно. Но она была внимательной.

Наверное, не только в Орде заключенных клеймили.

– Я ничего не совершал. Был в плену у плохих людей. Я не преступник. Это те, кто меня держали – преступники.

Понятно, что любой на его месте сказал бы так. Даже настоящий убийца. Но он надеялся, что его вид и голос достаточно убедительны.

– Ужасно, – будто в подтверждение степени ужаса она хлопнула ресницами. – Нет, не татуировка. А то, что с вами было. Можно удалить лазером. Но будет больно. Хотя нам как раз надо испытать лазер.

Младший покачал головой:

– Лучше не надо. Пусть останется как память. В жизни и так много боли.

Сказал и осёкся. Ведь решил же рыцаря печального образа оставить для внутреннего потребления! А снаружи быть в меру весёлым, общительным и дерзким. Особенно с противоположным полом.

Эльза закончила свою работу как врач и снова стала учительницей. Утвердительно кивнула, сказала “Gut!” и что-то ещё, после чего хихикнула по-девчоночьи и что-то дописала в своём устройстве. Младшему не видно было, что она пишет.

Он уже надел рубашку, обулся, и задал вопрос, который давно был на языке.

– Я пришёл не просто подтянуть уровень образования. Я хотел бы вступить в вашу общину. Это возможно?

– Безусловно, – кивнула фрау Лемке, глядя на него изучающе. – Освоив курс базовой подготовки, вы сможете обратиться в наш Совет. Если не передумаете за это время.

– А сколько я должен проучиться?

– Зависит от вашей подготовки, знаний, усердия. Сюда приходят люди с абсолютно разным уровнем. А некоторые бросают, недоучившись. В этом здании проходит почти вся учёба, в том числе, и занятия с новенькими. Но сердце Основания – Цитадель, она в пяти километрах к востоку. Туда ведёт железная дорога и шоссе. Как студент, вы там скоро побываете на экскурсии.

– Кстати, по горам бродят бандиты, – Младший решил, что об этом надо рассказать кому-нибудь обязательно, а кроме Эльзы рассказывать было некому. – Может, из «беженцев», или из «моджахедов», или ещё дьявол знает кого. На лошадях. Они напали на караван из Гамбурга.

Он не стал говорить, что его чуть не убил, возможно, один из них.

– Да, я в курсе, – Эльза кивнула, – Это ведь мы послали своих «рыцарей», чтобы встретить караван и отогнать негодяев. Раньше они занимались только вымогательством и конокрадством, но в последний год проблем от них прибавилось. К сожалению, пока не получается их арестовать.

– Ну, надо устроить засаду. Поставить пулемёт…

Данилов удивился, зачем вообще арестовывать, не проще ли всех сначала покрошить, а судить уже выживших? Ведь и так ясно, что они преступники.

– Они хорошо знают горы, даже местные не могут их изловить. Но мы обязательно займемся этим, спасибо за напоминание. Что-нибудь ещё?

Да, было ещё одно небольшое дело.

– Я нашёл мумифицированный труп в здании почты в деревне недалеко отсюда. Могу показать на карте. Это километрах в пятнадцати к северу. При нём была подписанная зажигалка Зиппо. Фридрих Хаусман. Наверное, погиб вскоре после Войны. , Надо бы его похоронить.

На лице женщины отразилось сильное удивление, смешанное с огорчением.

– Не может быть... Мумифицированный? В здании почты? Погиб вскоре после Войны? Хотя... Я знаю, о ком ты говоришь. Это наш почтальон. Потерялся несколько лет назад. Бедный герр Хаусман... Он герой, как и его коллеги-предшественники, которые обеспечивали связь между людьми даже в первую Зиму. Выполнял свой долг, хотя был уже не молод. Развозил письма. Летом на лошади, зимой на лыжах. Когда он пропал, почему-то все решили, что его накрыло лавиной. Поэтому и не искали почти. Ужасно, родственники мучились от неизвестности, а он всё это время был совсем недалеко. Наверное, ему стало плохо, а никого рядом не оказалось. Теперь семья, наконец-то, сможет его похоронить. Эту вещицу я им передам. Она приняла у Младшего зажигалку. Тот, конечно, собирался оставить её себе. Но выполненный «квест» принесёт больше пользы, чем железка.

– Сочувствую. И ещё там же, недалеко от здания почты, под горой валяется мертвый разбойник. С этим тоже надо бы что-то сделать.

– Хорошо. Тоже похороним. Он, прежде всего, человек.

«Ничего себе, – подумал Данилов. – Тут почтовая связь даже во время ядерной зимы существовала!»

Младший знал, что перед Войной бумажные письма писали редко, почтой отправляли в основном только посылки, почтовые ящики были забиты счетами за электричество и рекламой. Люди в основном использовали электронную почту или сообщения в мессенджерах. Письма отправляли только разные конторы или государственные органы. Но когда всё рухнуло, связь вернулась в Раннее Средневековье. То есть, организованные средства связи были только у вождей. Первые годы даже радио работало очень неустойчиво. И такие энтузиасты-письмоносцы выручали жителей небольших поселений. На его Родине они тоже были. Их работа была опасной. И неблагодарной. Но главная её цель была не сентиментальной, не поздравления с днём рождения, не переписка с родственниками, а практической – как ещё договориться о совместных действиях, сделках, взаимопомощи? А обстановка на дорогах тогда была гораздо хуже, чем сейчас.

– Если всё окажется, как вы говорите, это Вам зачтётся. Я лично замолвлю словечко.

Вот те раз. Встреча с покойником действительно может быть к удаче.

– Благодарю, – произнёс Младший. – Данке шён.

– А вы полиглот, – улыбнулась она. – Может, и латынь знаете?

– Только несколько фраз. Coito ergo sum.

Он потерял «g» в слове cogito случайно. Но смысл поменялся на сто восемьдесят градусов, а фраза приобрела крайне пошлое значение.

Она рассмеялась. А он покраснел, когда до него дошло, что сморозил. Да уж, оговорочка по Фрейду…– Так даже точнее звучит. Уж римляне знали в этом толк.

Саше удалось, наконец, тоже засмеяться.

– Что ещё нужно для поступления? – он попытался вернуть всё в деловое русло и перестать глупо улыбаться.

«Только не тесты. Тесты не сдам», – подумал Младший. Ни на английском, ни тем более, на немецком.

– Что ещё? – произнесла девушка, делая вид, что перебирает бумаги. – Выполнить квест. Принести десять крыльев летучей мыши, пять волчьих хвостов, победить дракона… Я шучу! – воскликнула она, видя, как у Младшего округляются глаза. – Нет, всё гораздо проще. Мы принимали бы всех кто приходит, но необходимо отсеивать желающих пожить на дармовом хлебе, ничего не делая. Нам не обязательно нужны гении, но человек должен уметь воспринимать информацию. Не быть педагогическим имбецилом. Да, они не виноваты, крестьянская жизнь не сахар, но некоторых обучить даже мы не сможем. Им лучше быть лесорубами или каменщиками... работяг нужно больше, чем умников. Мы принимаем всех, кто покажет, что стремится к знаниям и способен их впитывать. А ты производишь впечатление. Тестов нет. Всего одна формальность. Написать эссе. О том, какова твоя цель, каким ты видишь будущее, чего хочешь от жизни.

Младший упустил момент, когда именно её речь сменила регистр на менее формальный, поэтому на русский теперь переводилась как обращённая к «тебе», а не к «Вам». Возможно, уже давно. Чёртов английский, в немецком тоже не было бы этой двойственности: Du и Sie, а не сплошное you.

«Сочинение, – перевёл для себя Младший. – Окей, постараемся».

Через десять минут он протянул ей исписанный с двух сторон лист на инглише. Чужой язык немного сковывал вдохновение, да и за грамотность Александр не мог поручиться. Но в остальном он мог генерировать подобные тексты с такой же скоростью, с какой думал.

– Это сойдет?

Женщина достала очки из футляра, начала читать. По её лицу было видно, что увлечена. Что он где-то рассмешил, где-то заставил задуматься.

После прочтения несколько минут молчала.

– Wow. С ума сойти. Нет, в плане грамотности есть куда расти… Но я проверяла не языковые навыки, а умение соображать. А ты владеешь навыками публициста. Как тебя занесло к нам? Может, это и не Пулитцеровская премия, но я первый раз встречаю живого журналиста в пустошах.

– Да так, – Младший почувствовал, что опускает глаза в пол. – С детства строчу от нечего делать. Выдумывать не умею, «Игру престолов» не напишу, фантазии не хватит. Но комментарии к реальным событиям, размышления… просто не могу себя остановить. Я вырос в деревне, там ведь ничего значительного не происходило. Собрали хороший урожай кабачков, а вот картошка не уродилась… Корова отелилась мёртвым телёнком, зато кошка принесла шестерых котят… Но я всё равно писал, даже о таких обыденных вещах. А потом много путешествовал… встречал интересных людей, бывал в интересных местах…

– Ох, ты. Представляю, сколько впечатлений! Потом расскажешь при случае.

– Обязательно.

– Можешь считать, что ты принят, – она ещё побарабанила аккуратным пальчиком по дисплею планшета, что-то вводя. – Приходи завтра к десяти. И перенеси свои вещи из гостевого домика в наш хостел. Он бесплатный. Сейчас каникулы. Занятия начнутся через неделю. А работа – прямо завтра.

Конечно, она знала, где он остановился. Не настолько они безалаберно подходят к безопасности.

– И ещё, может быть, самое главное, – решил добавить Младший. – В пути со мной бывало всякое. Я зверски устал от крови и жестокости. Надеюсь, у вас подобного не будет.

– Ты пришёл по адресу, странник. У нас тут в основном тихо и спокойно. А про твои приключения обязательно расскажешь. Я пишу, хм.... монографию по современной истории.

– С радостью, – идея ему действительно понравилась. – Так всё-таки в ваши ряды как-то можно вступить? Допустим, я пришёл не только за лекциями.

– Давай не торопить события. Сначала поступление, остальное потом.

*****

Работа оказалась привычной для Александра. Тут и «подай-принеси», и «копай глубже, кидай дальше», и много всякого такого, что занимало только руки, но не голову. Ему было не тяжело и не напряжно. Кстати, в другом месте такой труд мог бы служить оплатой за тёплый кров, пищу и постель. А здесь предоставлялось ещё и обучение, какое вряд ли где-то найдешь. Младший привык учиться бессистемно. В Заринске на момент его ухода, после опустошения, учинённого захватчиками, людям было не до высшего образования. В Питере всё было частное и прагматичное. А в самой Орде если и открыли какое-то заведение, чтобы готовить кадры – ему там места не было.

Сюда он пришёл не только и не столько для того, чтобы получить академические знания. Он хотел найти работу по душе и призвание, или нечто большее.

С утра Саша посещал занятия, потом вкалывал, по вечерам выполнял домашние задания. Оказалось, что имеется ещё испытательный срок продолжительностью месяц. Эльза не сказала ему об этом при их первой встрече. Вряд ли забыла, скорее всего – она настолько была в нём уверена.

Закончив выполнять задания прикреплённого к нему «супервизора», можно было немного отдохнуть или погулять. Пока это больше походило на школу, чем на университет… И большинство учеников были гораздо младше Саши. Хотя попадались и грузные лысеющие взрослые мужики, которые пришли из других дорфов на лыжах или приехали на телегах учиться грамоте и математике – скорее, для души, а не для дел. А вот представительниц женского пола было куда как меньше, видимо, считалось, что им образование ни к чему.

Многие из этих «Ломоносовых» в меховых сапогах отсеивались после испытательного срока и, разочарованные, уходили домой, не осилив даже самые азы. Посетители – точнее, слушатели – часто менялись, и единого класса не было, не так уж много почвы для общения и сближения. Поэтому пока он жил без коллектива, хотя приучился уже со всеми здороваться и улыбаться.

Выйдя из классной комнаты, быстро обедал, переодевался и шёл работать – чаще всего на склад, реже в котельную, совсем редко на конюшню. Некоторые из объектов были близко к Квадрату или в его внутреннем дворе, отдельные на другой стороне города. Но туда подвозили на грузовике или паровом трамвае.

Единственный яркий эпизод из подготовительного этапа был связан… с охотой.

В один из дней к нему подошёл Рогач и в своей обычной манере произнёс:

– Пошли. Полковнику нужен доброволец для особого задания. Он думает, что ты годишься. Сейчас он тебе всё объяснит, и поедем.

Младший уже слышал про Полковника, кстати, это было не звание, а прозвище. Фамилия его Сандерс, вроде бы до Войны была такая торговая марка «Полковник Сандерс».

А званий тут нет, и армии нет. Полковник отвечает за безопасность от внешних угроз. Интересно, для какого задания может пригодиться Саша? Почему именно он? Саша не сомневался, что Полковник изучил его досье. Начала составлять этот документ ещё Эльза, потом супервизор добавлял какие-то свои соображения. Но сам Саша не представлял, что написано о нём в его Личном деле. Впрочем, он не в обиде. Их осторожность можно понять. Она даже кажется недостаточной. Сюда оказалось очень легко попасть.

Служба безопасности располагалась в небольшом флигеле около бокового входа в Академию. Полковника на месте не оказалось, им предложили немного подождать.

Вскоре за окном раздался дробный топот копыт по камням мостовой. В сторожку ввалился здоровый мужчина в белой арктической куртке.

– Хай. Меня зовут Сандерс. Бен Сандерс. Эльза написала, что ты журналист и много путешествовал. Поэтому я подумал, что ты умеешь обращаться с оружием и ещё много чего умеешь.

– Что вы имеете в виду? – Младшему не очень понравилась его беспардонность.

– Не прикидывайся, – английский у Бенджамина (наверное, так звучало полное имя) не имел характерного немецкого акцента. Но говорил он резко, будто выплевывая слова. – Я по твоему досье понял, что ты – выживальщик… Нет, мы ни с кем не воюем. Но есть проблема с животными.

– Честно скажу…

– «Сэр».

– Честно скажу, сэр, я не профессиональный охотник.

– Мне плевать. Убей их по-любительски, главное, чтоб они сдохли. Садитесь с Рогачом на «железку», поезжайте в Альтенау и разберитесь со стаей бешеных псов, которые докучают на полях.

– Собаки жрут картошку и морковку? Да ещё зимой, выкапывая из-под снега? – позволил себе дерзость Младший. Он уже отвык, чтобы ему вот так жёстко приказывали. В Академии, конечно, существовала субординация, и дисциплина требовалась, но в целом стиль общения был скорее демократическим. А Полковник с ходу решил показать Саше, кто здесь главный.

– Представь себе, умник, – здоровяк смерил его взглядом, в котором читалось чувство превосходства, – Иногда жрут. Но чаще грызут за задницы фермеров, которые эти поля обрабатывают. А зимой воруют овец. Недавно опять покусали человека.

Данилов читал, что ещё до Войны многие из «волков» Северной Европы были по факту гибридами – волкособами. Они наглые и ведут себя, как собаки. Людей не боятся, городов не избегают. А после Войны их процент среди псовых Западной Европы стал ещё выше. Волков осталось совсем мало, и большинство нынешних – одичавшие собаки типа крупных дворняг, с небольшой волчьей примесью.

Говоря про «бешеных», Полковник вряд ли имел в виду рабдовирус. Скорее, просто буйный нрав. Потому что настоящие бешеные стаями не ходят и долго не живут.

– Это ужасно. Но ваши здоровые парни на лыжах? Вылитые супермены, только без плащей. Почему они не могут разобраться с псами? – не сдержался Младший. Почему-то он сразу понял, что сегодняшняя работа займёт гораздо больше времени, чем обычно. Очень не хотелось отвлекаться от учёбы.

– Им не до этого, – снизошел до ответа Сандерс. – Надо охранять границы от разбойников и патрулировать перевалы. В этом году шастает в разы больше подозрительных людей.

«И ты это знаешь, ведь ты – один из них», – фраза не была произнесена вслух, но легко считывалась.

– Поэтому туда отправили всех опытных «рыцарей» и «паладинов». А неофиты даже собак боятся отстреливать, а от бандитов и вовсе в штаны наложат. Потому что они – гребаные «снежинки»! Это место притягивает таких типов. Но те, кто здесь давно, ещё более «снежинки». Большинство боятся пальчик поранить, не говоря уже о том, чтоб взять ружье и снести кому-то башку, вышибить мозги, выпустить кишки, подвесить на крюке... ну, ты меня понял, русский.

«Всё как вы любите», – будто бы хотел сказать Полковник.

– «Мы пришли сюда за миром и человечностью», – изобразил Сандерс лепет ребёнка. Или инфантильного взрослого. – Но мир и доброта прячутся в стволах ружей. И ты это знаешь. Поэтому тащи свою задницу к станции и прикончи f... ... ... псов.

Младший решил, что надо запомнить эту конструкцию, никогда бы не подумал, что из одного корня на букву «f» можно сделать столько слов.

– В общем, следуй за Рогачом и без доказательств не возвращайтесь.

– Слушаю, сэр! Сделаю всё, что нужно… Сэр…

– Ещё бы. Ты же хочешь тут учиться. Только учти, что это не простые собаки. Любят кушать не подачки двуногих, а их задницы. Но в основном рвут овец и зазевавшихся кошек. Их придется выслеживать. Надеюсь, ты в этом понимаешь не хуже индейцев.

После этой не очень политкорректной тирады, Младший подумал, что его пугают нарочно. Всё-таки, в Германии он ещё не имел проблем с животными. У медведей, даже если они в этих лесах есть, сейчас зимняя спячка. А собаки – это всего лишь собаки.

– Не боишься?

– Я не боюсь зверей, сэр.

– Не умничай. Конечно, ты их не боишься. Страх – это признак ума. Ружьё есть?

– Да, автоматическое. То есть помповое. Только нужны патроны. Двенадцатый калибр: пули и крупная дробь.

Полковник порылся в ящике стола и протянул ему две картонных коробки.

– Бери что дают.

Младший вернулся в хостел, оделся по-походному, проверил ружье, пистолет и нож и пошёл на станцию, где их должна была ждать дрезина.

Ухмыляющийся Рогач в высоких сапогах, потрёпанной куртке егеря из национального парка, с такой же потрепанной винтовкой – без всяких навороченных прицелов, уже поджидал его. Тоже успел переодеться и вооружиться. Винтовка – это хорошо.

Двигателя на дрезине не было. Был рычаг, на который надо было нажимать. Этим они и занимались по очереди всю дорогу.

Качать рычаг было легко. Саша успевал любоваться пейзажами, а Рогач – курить, прикрываясь от ветра рукой, когда зажигал новую сигарету (за время пути он выкурил три), и иногда играть на губной гармошке. Сказать «заткнись, пожалуйста» Младший не решался. Но заунывный противный звук не смог испортить удовольствие от поездки, к тому же, его уносило ветром. Разогнались они прилично. Саше казалось, что их скорость сейчас не меньше, чем у автомобиля. Эх, хорошо! И как красиво вокруг! И конечно, никто на спор не отличит местные берёзы и сосны от тех, что растут на несколько тысяч километров восточнее.

Ни Рогач, ни Полковник не выглядели в его глазах мерзкими или подлыми. На своём пути он насмотрелся всякого и уж настоящего подонка от хамоватого солдафона научился отличать. Да и детей ему с ними не крестить.

Просто он уже узнал кое-кого из Основания и оценил разительный контраст между будущими коллегами (как он надеялся) и обычными «простыми» людьми. Тем более эта двоица казалась ему ископаемыми в стерильном раю.

– Почему нельзя взять больше людей и снегоходы? – устав как собака, к вечеру не выдержал Данилов. Они нарезали круги по заснеженным полям вокруг небольшой деревни в поисках стаи, но пока видели только многочисленные следы и место лёжки. Хорошо хоть, что их снабдили снегоступами.

– Может ещё вертолёт? – буркнул Рогач. – Горючее – штука дефицитная. Шагай, русский. Солнце ещё не село. Как будто у вас такой зимы не бывает.

«Да и похуже бывает».

Деревенские жаловались, что совсем житья не стало от обнаглевших собак.

– Совсем страх потеряли. Подкопы роют под овчарни и курятники, режут кур и овец. Сторожевых псов окружают и на части рвут. По одному не ходим даже днём. Детей на улицу не выпускаем.

– Пробовали капканы ставить, да приманки отравленные разбрасывать. Так в Цитадели запретили! Только пулей можно. Тут же у нас национальный парк, ценный биоресурс. Может местная фауна пострадать. А мы, значит, не такие ценные.

Рогач кивком указал на холм с радиовышкой. Саша чуть не послал его на три буквы. Градусов тридцать, а может сорок, и куча камней под ногами. Нет, это не гора Броккен, но тоже хорошего мало.

Смеркалось. Чтобы лучше видеть следы, включили налобные фонари, которые им тоже выдал староста. Удобно, в руках оружие наготове. Только уж очень руки замёрзли. Саша шёл немного впереди и раздумывал – не надеть ли ему варежки, хотя бы ненадолго. Решил надеть, а то стрелять не сможет, когда понадобится. Остановился, перекинул ружьё за спину, достал из кармана куртки варежки. Пальцы совсем одеревенели. Решил снегом их растереть. Нагнулся, зачерпнул горсть.

Захотелось немного поворчать, пар выпустить.

«Да откуда они там могут быть? Пустая трата…»

Времени.

Чёрные тени появились, будто демоны ада, на узкой дорожке, где прыгнешь в сторону – костей не соберешь.

Они заметили его раньше, пока он отвлёкся на свои окоченевшие руки. И напали согласовано, без лая… виляя хвостами, будто рады были его видеть. Может, именно поэтому Саша на секунду замешкался. Дикая мысль промелькнула, что это не те, кого они ищут, а убежавшие от хозяина ездовые или сторожевые псы. Но конечно, они не его так приветствовали. Может, хотели напугать, может, между собой общались. Атаку координировали. А та была стремительная. Саша успел перекинуть ружьё, но на спусковой крючок нажать не смог – мокрый негнущийся палец соскользнул.

– Ах ты… help! Hilfe! – заорал он всё, что вспомнил. – Alarm!

Передний альфа, размером с волка, протаранил его корпусом и повалил.

Тут же на Сашу налетели все, включая самую мелкую и вертлявую тварь, которая пыталась ухватить его за нос. Вожак целился в горло. Саша, хоть и успел прикрыть его согнутой рукой, понимал, что это – ненадолго. От рукава полетели клочки.

Остальные псы боролись с тканью куртки и штанов, но пока не могли добраться до тела.

А ведь он был уверен, что собаки никогда не нападут на человека с оружием. Забыл, что такое с ним уже случалось.

Наконец, у него получилось нажать на спуск. Грохнул выстрел. Собаки отскочили. Он перекатился со спины, присел на колено и снова выстрелил, на этот раз прицелившись в вожака. Раздался визг, твари убежали, поджав хвосты. Где же Рогач?

Сашу трясло, сердце бешено стучало. Да, врага нельзя недооценивать. Его, чёрт возьми, чуть не загрызли в нескольких десятках километров от оазиса, мать её, развитой цивилизации. Конечно, это целиком его вина. Расслабился.

Но где этот проклятый Рогач? Почему он его бросил?

– Эй! Какого хрена…

В этот момент внизу раздались один за другим четыре выстрела.

Младший развернулся и увидел, что ему машут фонарем.

Добежав, он обнаружил лежащих на снегу четырёх убитых собак, самых крупных. Рогач ни разу не промахнулся. А вся его функция свелась к тому – специально или так совпало – чтобы выгнать дичь на охотника.

– Э… Алекс! Ты в порядке?

– Все окей, – пробормотал Младший.

– Отлично. Давай грузиться.

Одна псина ещё дергалась в агонии. Рогач добил её ножом. Младший всё-таки был не настолько брутален, чтобы дорезать кого-то… кроме человека. Но это было давно и уже казалось неправдой.

Осмотрели трупы. Те, кто ещё недавно казались ему хаски, вблизи выглядели почти как натуральные волчары. Но некоторые признаки вроде расцветки всё-таки выдавали в них потомков домашних собак. Возможно, это и есть то, что Денисов называл «конвергентной эволюцией». Среда диктует оптимальную форму, а остальное делает естественный отбор. Не могли выжить в природе мопсы, шарпеи и чихуахуа, а те собаки, что уцелели, за считанные поколения опять обрели форму быстроногих выносливых хищников, специалистов по выслеживанию и загонной охоте.

– Волкособы. Эти – больше собаки, чем волки, – сказал Рогач. – Плохой знак. Их выгнали сюда из привычной среды. Значит, где-то стало больше волков. А эти пытаются выжить рядом с людьми, воруют скот.

– А почему волков стало больше?

– Это ты умных спроси. Я простой сторож. Думаешь, у меня мозги из головы лезут? Нет, обычные рога. Но одно я знаю… впереди тяжёлые времена.

Надо же, удивился Саша – мутант попытался сострить по поводу своей внешности. Другим это не позволялось. Он ни разу не слышал, чтобы кто-то шутил про самого Рогача, или его жену. Кстати, у него вроде нормальная жена, без явных изменений.

Хотя… кому охота получить за шутку от человека без чувства юмора.

Рогач достал из заплечного мешка большой кусок ткани, похожей на брезент и моток верёвки.

– Узлы умеешь вязать?

Ещё бы он не умел вязать узлы, с его-то богатым жизненным опытом…

Прикрепив к углам брезентового прямоугольника верёвки, они соорудили подобие волокуши и покидали на них трофеи.

Прежде чем отправляться в обратный путь, Саша предложил напарнику пройтись немного назад. Когда он бежал на выстрелы и сигналы фонаря, то боковым зрением заметил какую-то непонятную кучу неподалёку от места бойни. И действительно, там, в луже крови, лежал мёртвый вожак. Всё-таки Саша его подстрелил.

– Прекрасно, – растянул губы в улыбке, похожей на оскал, Рогач. – Теперь стае конец.

В деревне их встретили, как победителей.

Староста предложил остаться переночевать, но они отказались. Хотелось скорее добраться домой. Решили только перекусить по-быстрому и осмотреть Сашины «раны».

– Вдруг там прижечь надо, пока не поздно, – кивнул староста на порванный в районе локтя рукав. – Необработанный укус – это нехорошо, можешь и руку потерять.

У Саши предательски застучали зубы. До него, наконец, хоть и с задержкой, дошло, что он только что избежал страшной участи – быть разорванным в клочки. И пришлось бы Рогачу на волокушах тащить не собачьи тушки, а его обезображенный труп. Если бы там осталось, что тащить.

Так что ему сегодня здорово повезло – и куртка оказалась крепкая, и пальцы замёрзшие в конце концов его послушались. Спина вот только болела от падения на груду камней.

Когда Саша снял рубашку, то понял, что вожаку всё-таки удалось оставить ему отметину на память. Укус они щедро залили перекисью. Было ещё множество ссадин и синяков по всему телу и большая царапина на щеке. В районе лопаток и поясницы расплывались большие припухлости.

– Да, парень, считай – легко отделался. Кости целы. Надо бы к синякам холод приложить…

– Спасибо, нам надо ехать.

Ощущения триумфа не было. Была только бесконечная усталость. Давно он так не уставал. И перенервничал примерно как во время нападения «моджахедов» на караван. Гудели ноги, болела спина, начала ныть рука в месте укуса. Хотелось одного – добраться до Клаусталя и рухнуть в постель. Хорошо ещё – Рогач пообещал, что сам разберётся с тушами. Оказывается, тут ничего не пропадало, и в дело, то есть – на переработку– пойдут и мясо, и шкуры, и кости. Ещё Рогач сказал, что сам доложит Сандерсу о выполнении задания и отметит, что новенький справился нормально, не подкачал.

Вернулись к дрезине. Погрузили на неё собак. Неподалёку стояло небольшое строение без окон. Может быть, рабочие, обслуживающие железнодорожные пути, держали там свои инструменты и грелись во время обходов. Сашу привлёк непонятный звук из этой будки. Подошёл поближе… Звук повторился. Дверь была не заперта. Внутри – темно и холодно. В свете фонаря Саша разглядел в углу какие-то коробки и кучу тряпья. Звук шёл оттуда. Жалобное попискивание. Младший заглянул и охнул. «Только этого не хватало!».

Утром Александр с трудом поднялся. Во-первых – поспать удалось совсем немного; во-вторых – всё тело ныло. Особенно – спина и рука в месте укуса. Осмотрев рану, увидел, что кожа вокруг укуса покраснела. Вспомнил предупреждение старосты. Да он и сам знал, что укушенная рана хуже, чем резаная или огнестрельная. У него в рюкзаке была небольшая походная аптечка. Саша открыл её и задумался. Йодом мазать смысла нет, воспаление уже началось. В маленьком пузырьке оставалась на донышке травяная настойка, которой он полоскал горло при ангине. Решил, что это – лучше, чем ничего. Из перевязочных средств имелся рулончик мягкой хлопковой ткани, нарезанной на полоски. Оторвал край, сделал тампон, смочил его в настойке, приложил к укусу. Замотал, закрепил булавкой. Пойдёт. В качестве болеутоляющего выпил последний пакетик порошка, который положено было принимать при простуде и кашле.

В углу комнаты лежала его походная одежда, в которой он был вчера. Вид и у куртки, и у штанов был изрядно потрёпанный. Да уж, досталось им вчера. Может быть, удастся подштопать.

Отсидев занятия, Саша решил всё-таки зайти в медпункт. Спина теперь болела гораздо меньше, но вот рука…

Он почему-то не удивился, увидев сидящую за столом и что-то пишущую в своём планшете Эльзу в белом халате и шапочке, хотя тут имелись и квалифицированные врачи. Повезло, сегодня её дежурство. Он уже знал, что в Академии не приветствуется узкая специализация. Так, Эльза, кроме основной своей работы, ещё встречала и тестировала новоприбывших. Кроме того, прослушав курс по медицинской практике, она несколько часов в неделю выполняла функции фельдшера.

– Это не от зубов. Я поскользнулся. Ничего опасного.

Но, похоже, ей уже успели рассказать эту историю.

– Как же ты так?.. Какой ужас. Надо быть осторожнее.

Вроде бы она его распекала. Но в синих глазах Саше почудился интерес, почти восхищение. Это было приятно. Как-то в Питере он слышал разговор «бойцовых котов» о том, что насилие и агрессия притягивают этих странных существ (не собак) сильнее, чем порядочность и чуткость. Он, конечно, тогда не поверил.

– Раздевайся.

Что, опять? Зачем, если ранена только рука? Ах да, убедиться, что больше нет глубоких покусов.

Секунду поколебавшись, Саша повиновался. Потом он сидел на стуле, а фрау Лемке наклонилась, чтобы обработать его руку. Легкий дискомфорт пополам с удовольствием – когда женщина, которая тебе симпатична, мажет саднящую рану дегтярной мазью и накладывает новую повязку. Спину она растёрла какой-то жгучей жидкостью с резким запахом.

– Ты крутой, Александер. До тебя три неофита просто отказались.

Вместо того, чтобы подтвердить: «Да, я такой», Саша вдруг, помимо своей воли, принялся горячо возражать.

– Был бы крутой, не подпустил бы к себе. Такой позор! Чуть не загрызли обычные барбосы… Напали, как слаженный отряд. Ещё и отступили будто по команде, чтобы потом снова напасть. Повезло, что они побежали в ту сторону, где шёл этот ваш Рогатый. Но если бы он помедлил, его бы порвали.

– Этот бы не промахнулся. Он и бандитов точно так же укладывал. А ты, оказывается, скромный…

Гордиться вроде было нечем. В паре шагов от обитаемых земель чуть не стал добычей своры четвероногих. Да, вели они себя нетипично, но незачем искать объяснения в духе мистики там, где были просто злобные псы… которых климат или конкуренты вытолкнули из их экологической ниши.

«Мы многого не знаем о мире, в котором живем шестьдесят лет».

И как вишенка на торте – оказалось, что уколы от бешенства-таки необходимы. А они не будут приятными.

– Месяц назад они погрызли констебля… А вчера, когда вы уже выехали, я узнала, что лесник нашёл на шоссе сильно поглоданный труп. Его не удалось опознать. Я волновалась. Сандерс не должен был отправлять тебя на это дело. Это было очень рискованно.

– Да ерунда, обращайтесь. У нас такие тоже водятся. Даже крупнее. В бывших городах. А в лесах – волки. Эти ещё больше. И медведи встречаются. Вот это страшно, если зимой.

Мой дед одного когда-то убил, прямо во дворе многоэтажного дома.

Я пока не сталкивался.

– Жуть, – она присвистнула. – Медведей у нас мало. А вот эти твари водятся по всей стране. Полковник рассказывал, что у волков забавные отношения с ближайшими родственниками.

– О чём это ты? – не понял Младший.

– Когда численность волка достаточная, собак они воспринимают не как полового партнера, а только как добычу. Загоняют и разрывают. Но если надо размножаться, а волчиц нет… то и собака сгодится.– Не знал. Смышлёные зверюшки. И похожи на людей.

– В чём? Когда нет того, кто нужен, сгодится и первый встречный? – усмехнулась Эльза.

От этой аналогии и от её прямого взгляда в глаза Младший смутился. Так женщины с ним себя ещё не вели. Его смущенная улыбка, похоже, её не оттолкнула.

Он, как обычно, ощущал себя скованным. Надо не молчать, но и не молоть чушь. У него была своя охота.

– Жуткие твари, – сказал он, просто чтобы заполнить паузу. – Хотя волки всё же опаснее. В деревнях, где я проходил, они многих заели. Как в Красной Шапочке. Спасает только то, что медведи ручные в будках сидят.

Не сразу, но она поняла и посмеялась.

Гуру отношений писали когда-то в сетевых журналах, что объекту надо «присесть на уши» и не замолкать. Замолчал – добычу потерял. Он, конечно, в это не особенно верил. Ещё там же было про чувство юмора, что это важно, когда ты умеешь увидеть в любой ситуации что-то забавное. Саша понимал чужие шутки и сам мог пошутить под настроение, но очень уж редко у него бывало такое настроение. Сегодня он совсем не был расположен к веселью, хотя и старался. Получалось так себе. К тому же он подозревал, что сейчас сам является добычей, а не охотником.

– Я должна извиниться, – Эльза вздохнула. – Надо было посоветовать Полковнику найти кого-то другого для этой работы, ты – слишком умный.

– Ничего, забудь. Похоже, это карма: человеку, который хочет писать философские сочинения или рассуждать о событиях планетарного масштаба, приходится уничтожать крыс, мышей, псов. Неужели даже здесь умение вышибать мозги ценнее, чем умение думать мозгами?

– Конечно, нет,, это было первый и последний раз. Больше тебя на такое задание не пошлют, если только сам не захочешь.

Младший кивнул. Не захочет.

– Что за человек ваш Полковник? – спросил Александр, рассматривая её, когда она отвернулась и чуть наклонилась, чтобы достать что-то из нижнего ящика медицинского шкафчика. Буквально ощупал её глазами, произошло это настолько рефлекторно, что стало не по себе. Отвёл взгляд за секунду до того, как она вернулась на место.

– Характер тяжёлый, но человек очень нужный. Тоже пришёл к нам, как странник, до этого был наёмником, а может и пиратом. Он бритиш. Точнее, или шотландец, или валлиец. Он из тех, кто защищает нас от внешнего мира. Нетипичный член нашей общины. Как Рогатый и ещё несколько таких «странных». А в основном мы другие, добрые, гуманные, безобидные. Сандерс ищет себе помощника. Но Рогач сказал, что ты не подходишь: говорит, смелый, но слишком рассеянный и нервный. Больше таких заданий не будет.

– Спасибо.

– А теперь, расскажи про щенков.

– Ты уже и это знаешь? Их мамаша сделала подкоп в станционную будку и там ощенилась. Пять штук. Маленькие совсем, жалкие…

– Рогач предлагал прикончить их, но потом согласился отдать леснику. Тот, конечно, был очень «рад» такому подарку, но уступил, взял. Не знаю, что он с ними сделает. Может, раздаст. Может, выбросил, как только мы отъехали. Мать их, похоже, мы застрелили. Тогда они всё равно подохли бы. – Не выбросит. Вилли только с виду суровый. Подрастит и раздаст. Не волнуйся… они не пойдут на собачьи рукавицы. Одного я себе возьму. Хочется, чтобы кто-то меня дома ждал. – Так я всё сделал правильно?

– Да. Можно сказать, ты прошёл проверку. Путь золотой середины. Если бы ты притащил их сюда, это было бы мило… но чересчур. А ты поступил, как цивилизованный человек. Проявил гуманизм за чужой счет.

– Видишь ли, Эльза. Гуманизм обычно нецелесообразен. Хотя эта нецелесообразность и тащит нас вверх… и да, обычно за чужой счёт. Девяносто девять процентов людей норовят, не пошевелив пальцем. въехать в рай на чужом горбу. Ещё мне очень не хочется лишних смертей.

– А ты философ. Достоевский, Толстой, да?

– Почти не читал, скучновато.

– Но это же настоящий русский дух!

– Немного занудно. Настоящие русские… гораздо проще. Готовы браться за всякую опасную фигню, хоть плохую, хоть хорошую. Сначала делая, потом думая, и то не всегда. Не понимаю, зачем подводить под это философию.

*****

Больше ничего подобного не происходило. Потянулась спокойная жизнь, с несложным трудом по уборке снега, помощи на подсобном хозяйстве и погрузочно-разгрузочными работами на складах, где хранилось всё что угодно – от металлических труб до старых компьютеров.

Через несколько месяцев, наполненных работой и учёбой, Александр шёл на процедуру приёма в «акколиты». То есть в послушники.

После этого должен был начаться второй этап обучения. Перед ним открывалась дорога в Цитадель, святая святых Основания.

Цитадель была комплексом зданий недалеко от Клаусталя, куда была протянута железнодорожная ветка. Доминировало над ним большое, смахивающее на замок строение, возведённое в средневековом стиле. То ли из крупных отшлифованных камней, то ли из бетонных блоков, которым придали такой вид.

Вместе с ещё пятью кандидатами Саша сошёл с небольшого электропоезда, остановившегося на крохотном «вокзале». Он заметил: всё, что можно, здесь пытаются автоматизировать. Даже турникет на станции был автоматический, без привратника.

Украшенный лепниной портик на входе в Цитадель поддерживали колонны в виде атлантов, согнувшихся под тяжестью груза: им надо было держать Землю на своих натруженных плечах.

Младший видел подобные архитектурные излишества в Питере. Хотя тут это явно был новодел. В довоенных путеводителях по городу здание не упоминалось. Наверное, его построили уже после Войны.

На фронтоне располагался девиз:

Scientia potentia est.

Александр знал на латыни фраз пятьдесят. И, конечно, понимал, что это означает «Знание – сила», но всё равно хихикнул.

А вот и «замок». Массивные деревянные двери открыты. В небольшом тамбуре приятный полумрак, но за следующими дверями, которые сами открылись перед ними, полумрак сменился ярким, однако не режущим глаза светом.

Вестибюль. В нём – фонтан, в центре которого стоит скульптура, изображающая земной шар. Планета Земля. Чёрного цвета, как на эмблеме Основания. Но, если сделать шаг в сторону и посмотреть на выжженную Землю под другим углом, она становится яркой, как раньше. Зелёной, синей, коричневой… Живой. Какой-то оптический эффект. Шаги каждого входящего в эту обитель возвращались гулким эхом.

В поезде Александр случайно подслушал разговор. С ним ехали ученики из тех, кто поступил раньше, чем он, уже «старички». Саша с ними не пересекался ни по работе, ни на занятиях. Четверо парней, одна девушка. Он понимал, что надо бы познакомиться, но оставил это на потом. А пока мысли были заняты приёмом, вопросами, комиссией и дальнейшей судьбой. Конечно, он волновался. Попутчики, похоже, решили, что его английский оставляет желать лучшего и тихонько перешёптывались. До него доносились отдельные слова, и Саша лишь примерно мог угадать смысл сказанного:

«Из какой он страны? Серб?»

«Нет. Русский. Откуда-то с Урала».

«Ничего себе…»

«Надеюсь, он зла на нас не держит, и не задумал кого-нибудь убить топором, как этот… Распутин… тьфу, Раскольников».

«Нет. Он странный тип, но вроде адекватный. Эльза говорит, что он не псих. И вообще, хороший парень».

Младший хмыкнул. Если не ослышался, то с этим трудно поспорить. Кстати, он давно заметил, что тут все свободно переключаются с немецкого на английский и обратно.

В вестибюле им пришлось подождать минут пять. И вот к ним вышел сотрудник Академии. На бейдже было крупно написано Гюнтер Моретти, магистр. А ниже – помельче, ещё что-то, Младший пока не мог разобрать.

Выглядел магистр совсем не так, как Саша представлял себе учёных. На нём были мешковатые джинсы и толстовка с надписью «Madeofdarkmatter». Заметная щетина и лишний вес делали его похожим скорее на программиста. Поприветствовав новоприбывших, магистр произнёс небольшую речь.

– Забудьте всю чепуху, которую вы слышали о нас – Суть нашего Общества проста. Человек должен познавать мир, развиваться и когда-нибудь, возможно, он станет равным божеству. Мы – не церковь. В нашу организацию входят и верующие, и агностики, и атеисты. Научную картину мира мы считаем самой вероятной рабочей гипотезой. Мы согласны с основными религиями в том, что надо следовать разумным ограничениям, держать под контролем физиологические желания, работать и творить в первую очередь для других, а во вторую – для себя. Мы не согласны с некоторыми… дискриминациями, которые они поддерживают. Мы не разделяем никакие мифы, но и не нападаем на них специально. В нашем гибнущем мире мы сохраняем крупицы разума, чтобы когда-нибудь из них снова разгорелся костер. Костер знания, разумеется.

– Круто! Мне это подойдет, – произнес один из кандидатов, приземистый и жилистый, которого легче представить с топором лесоруба, чем с книгой.

– Мы должны принести клятву? – спросил другой парень, высокий блондин, по виду скандинав.

– Что за ерунда, чувак? Нет, конечно! Ты должен просто сказать, что согласен с нашими правилами. Например, если у вас есть какие-то обиды, оставьте их за порогом. Нам не нужны проблемы, и мы живем мирно. К нам иногда приходят люди озлобленные и думают, что мы научим их убивать древним оружием. Но мы этого не умеем. Совсем. Вместо этого мы учим думать и чаще всего это позволяет решить споры без пролития крови. Вы все уже учитесь, постигаете знания в нашем alma mater. Но если вы пришли в Собор, значит, хотите большего. Стать одними из нас.

Нет, всё-таки в этом было что-то от секты. А ещё от «мотивационных коучей» десятых годов, про которых Младший много читал и смотрел видео. Над некоторыми он посмеивался, а где-то и плевался.

– Вот вы, молодой человек, – магистр почему-то обратил взор на Александра. – Не для того ли пришли сюда, чтобы научиться убивать с помощью силы и оружия Древних?

Этот пузан явно шутил. И не понимал, насколько мог бы попасть в точку... скажи он это про Александра, каким тот был несколько лет назад. Но не сейчас.

– С чего вы взяли? Я мухи не обижу. У меня нет врагов. Оружие Древних пусть ржавеет. Хочу учиться полезным вещам. Тому, что приносит пользу и уменьшает количество хаоса в мире.

– Excellent! Отличный ответ, юноша.

«А иногда я вообще не знаю, чего хочу», – подумал Младший.

Магистр широко улыбнулся, кивнул, пожав ему руку и перешёл к другому кандидату:

– А вы, сэр. Может, у вас остались какие-то незавершенные дела?

– Нет, я всё завершил, – ответил неофит, по виду фермер или скотовод, сходу. – Теперь полностью в вашем распоряжении!

– А вот это не обязательно, чувак. Мы не секта. Заходя сюда, ты не отрекаешься от мира, не ограничиваешь себя нашим кругом. Мы не монастырь, а школа и клуб. А все мистические фиговины… это обёртка, чтобы выжить в этом диком мире. Пора тебе это понять.

Поддержав морально и этого кандидата, магистр сделал шаг назад и снова обратился ко всем:

– Можете прийти, можете уйти, жить здесь или завести семью за пределами Основания, а потом опять вернуться. Главное, соблюдайте наши правила. Они простые. Будь человеком и не мешай другим быть теми, кем они хотят. Никаких священных книг и других заповедей нет. Есть книжка тезисов Элиота Мастерсона, но она не считается священной. Над ней шутят, даже пародии пишут. Почитайте на досуге.

– А можно увидеться с Учителем? – спросила полноватая неофитка, по виду из города, но тоже из простых.

– Не могу обещать, но шанс есть. К слову, мистер Мастерсон не очень любит, когда его называют Учителем или Основателем. Или даже Изобретателем. Лучше просто по фамилии. Естественно, с добавлением «мистер» или «герр». Обычная вежливость, никакого чинопочитания.

– Но в последнее время он редко принимает посетителей и закрылся в своей башне. Это его право.

Младший пробежался глазами по списку, который состоял из простых фраз, понятных даже ребёнку. Но с соблюдением их у человечества – и прежнего, и нового, почему-то были проблемы. На них оно спотыкалось и падало в кровавую бездну раз за разом.

И кивнул. Всё разумно. Уважать других, их взгляды, их разумные особенности, если они никому не вредят. Золотая Теорема Этики способна заменить все остальные законы. Но особенно ему понравился пункт «уважать чужие личные границы». Да, это то, что он искал. Саша нетерпеливо спросил: «Где поставить подпись?».

Глава 2. Цитадель

г. Клаусталь, Цитадель Основания

май 2081

В конце недели пришла пора наводить порядок на территории после зимы. Для обозначения весенней генеральной уборки использовали русское слово «субботник», хоть дата и выпала на воскресенье.

Руководил работами высоченный Чен Джао – брюнет с монголоидным разрезом глаз и выступающим подбородком викинга.

«Самый высокий китаец на свете» – как он частенько рекомендовал себя. Его дед, доктор Джао, действительно был хань по национальности и находился среди Основателей в Первом убежище Х-Space в Гамбурге. Он тогда попытался добраться до своей родины, но уже в порту узнал из обрывков радиопередач, что та опустошена даже сильнее, чем Европа, и никаких кораблей больше по океанам не ходит. Несколько дней он тщетно искал любое судно, а когда отчаялся – община была на пути в эвакуационный лагерь, он с ними разминулся. Но ему повезло. Хоть и не сразу, но Джао удалось разыскать товарищей уже в Гарце.

Внук его, конечно, не был чистокровным потомком жителей Поднебесной. Но однажды, находясь в патруле на отдалённой ферме и наткнувшись на парочку воров, он вырубил их с помощью черенка от лопаты, как боевой монах Шаолиня. По-китайски его имя звучало бы наоборот – Джао Чен. Но, как и многие здесь, он считал себя человеком мира.

– Медленно, медленно работаем, товарищи. Пусть нанотехнологии заставят ваши киберлопаты и квантовые грабли двигаться быстрее. Вперёд, и да пребудет с вами Сила и энергия «ци»! – командовал он, указывая новый фронт работы.

В тот день они убирали сад и облагораживали площадь рядом с главным корпусом.

Брат Джао был не только «кастелян», то есть завхоз (а если буквально – «смотритель замка» у феодала), но и профессор медицины и физики.

Обращение «брат» или «сестра» большинством использовалось скорее в шутку. Но Джао так называли без иронии. Наверное, по ассоциации с фильмами о восточных монастырях и боевых монахах. А может, он реально для каждого был строгим старшим братом, который может и помочь, и мозги вправить, хоть и без рукоприкладства.

Во время таких мероприятий не существовало ни статусов, ни других регалий. А поводом для освобождения могла стать только очень веская причина – серьёзная проблема со здоровьем, например. Впрочем, никто даже и не помышлял как-то увильнуть. Работали с удовольствием.

За работающими людьми наблюдал похожий на немецкую овчарку пёс. Он сидел на куче камней, предназначенных для создания альпийской горки. Сверху ему было лучше видно хозяйку, и когда она проходила достаточно близко, пёс радостно постукивал хвостом. Это был Малыш, питомец Эльзы. Из беспомощного, обречённого на голодную смерть осиротевшего щенка вырос преданный, красивый и умный друг.

За три часа убрали всё, что нужно. Ещё бы, сегодня их собралось здесь больше ста человек, и никто не отлынивал. Двор просто сиял. Время пролетело незаметно, под шутки и разговоры, не мешавшие работе.

– Все свободны, друзья. Спасибо за ваш вклад в дело вселенской гармонии! Каждый получит кармическую благодарность, – кастелян, чей костюм напоминал гибрид френча и монашеского одеяния, поклонился им, – В следующей жизни. Ну а в этой – один миска рис и плюс сто социального рейтинга.

Это была шутка с фальшивым акцентом.

Коммунары разошлись по своим делам. Отдых у них тоже считался важным делом.

«А ведь когда-то я совсем не выносил физический труд…» – подумал Данилов, ставя на место вёдра и инструмент.

Ему с трудом верилось, что уже столько лет прошло с того дня, когда, повинуясь неясному зову, он прибрёл в Основание, словно Ломоносов с рыбным обозом.

Саша до сих пор был послушником, акколитом, но ему этого хватало. Все другие степени вроде «посвящённого» и «магистра» существовали для тех, кто хотел взвалить на себя больше ответственности. Привилегий не было. Наличие званий было, скорее, калькой с довоенной системы ранжирования. Занять высокий пост можно без них. Иерархия тут очень простая. Все равны, приказы можно обсуждать, руководители подвергаются частой ротации... Плюс полная выборность и упор на самоорганизацию. Дикая смесь демократии с анархией, монашеского ордена со студенческим кампусом: «Ваши права ограничены только уровнем вашей компетенции». Меритократия. Это просто не должно было работать! Но оно, чёрт возьми, работало, раз существовало уже полвека с лишним.

Главное здание, Собор, своим видом отсылало в прошлое, к позднему средневековью, хотя всё здесь возвели за несколько лет до Войны, когда Элиот Мастерсон купил пустующий участок земли недалеко от города.

Построенное не из кирпича, а из обработанных блоков местного камня, оно было слишком «основательным» и, казалось бы, противоречило идеям Основания. Ассоциировалось не с прогрессом, а с традициями. Напоминало храм, а не институт.

Но, если вдуматься, тут нет противоречия, только диалектическое единство.

Своды были стрельчатые, а сам силуэт казался устремлённым в небо. С высокими окнами на всех этажах, кроме нижнего, где они были похожи на бойницы... для красоты, конечно. Крышу с фасадной стороны венчал острый шпиль, а противоположную часть занимал купол, игравший роль планетария. Получился наполовину собор, наполовину научно-исследовательский центр.

И это только надземная часть. Размеры того, что расположено ниже уровня земли, знал не каждый даже из старых членов общины. Младший бывал на нижних уровнях, но не увидел там ничего для себя интересного. Хозяйственные и технические помещения, долговременные склады хранения ненужных вещей и архивы. Скукота. Впрочем, чтобы попасть в некоторые помещения, его компетенции не хватало.

Наверху было куда больше всего. Главный корпус (неофициально – Собор, Cathedral) вмещал в себя и жилые помещения, и рабочие зоны и всё для досуга, который можно проводить под крышей. За его пределами имелись склады, электростанция, несколько десятков коттеджей, спортивные площадки. Всё это ограждено красивым готическим кованым забором. Самые грязные производства, вроде небольшого нефтеперегонного завода и свинокомплекса, вынесены ещё дальше, в сторону гор. Учебные корпуса частично находились в городе.

Это было полностью обеспечивающее себя сообщество.

Проходя через холл первого этажа с высоченным потолком, мимо фонтана, в котором переливалась подсвеченная вода, Данилов привычно задержал взгляд на большом панно, изображающем опустошённый мегаполис, похожий на Нью-Йорк.

С виду – обычная мозаика из кусочков, напоминающих вулканическое стекло. Только изготовлено оно из отполированных хиросимитов, и породили его не земные недра, а температура ядерного взрыва. Это действительно были стёклышки из песка, а в них вплавились частицы металлов, почвы, и даже органики. Всего, что раньше составляло какой-то город.

Один из старейших братьев общины изготовил это в последние годы своей жизни. И нет, оно не было радиоактивно-опасным, даже если кто-то захотел бы рассмотреть поближе или потрогать. Панно было покрыто в несколько слоёв специальным лаком, созданным здесь же, в одной из лабораторий.

Memento mori nuclei.

Сколько раз за эти годы Александр с благодарностью вспоминал Денисова, от которого впервые услышал о затерянном где-то в Германии островке цивилизации. Помнил и о своих сомнениях, о трудностях, которые пришлось преодолеть.

Попав сюда, Младший с удивлением понял, насколько форма может отличаться от содержания. Саша боялся увидеть что-то вроде секты мормонов, свидетелей Иеговы, сайентологов, масонов. Истеричных, высокомерных носителей высшей эзотерической истины. Не то, чтобы он презирал этих уважаемых господ, о которых только читал, но не имел чести знать, но планировал сразу же уйти, если наткнётся на подобное. Даже более традиционные религии никогда бы его не заполучили.

Однако в Клаустале никакой мистики, напыщенных глупостей и околорелигиозной «херомантии» – не оказалось. Он не исключал возможность увидеть тайные ритуалы и экзальтированных фанатиков, и всё это под властью непогрешимого гуру. А увидел… коммуну «ботанов» с полным самоуправлением, формальный глава которых на старости лет, похоже, устал от людей и удалился в свою башню. Увидел гиков, одетых в кэжуал а ля «мир до Войны». И ведущих себя так же. Впервые в жизни увидел даже «ботанов» женского пола: редкий во внешнем мире подвид, который ему сразу понравился. Впрочем, те, как и обычные женщины, предпочитали мачо-экстравертов-балагуров-нарциссов-спортсменов. Се ля ви.

Ещё до вступительного слова магистра в одежде из «тёмной материи» Александр сообразил, что слово «Церковь» в названии экуменистов – не более чем ирония. Оболочка для дураков. Беззлобная насмешка.

«Бауэры и бюргеры видят обёртку. Поэтому она должна быть блескучей, как упаковка новогодних подарков. Но мы не тамплиеры в мантиях, а скучный коллектив учёных и инженеров. Реликт двадцать первого века среди уютного нового средневековья», – объяснила ему в первый же день Эльза.

Фрау Лемке (которую он с первого дня так не называл) когда-то назначили ему в тьюторы. Такой наставник полагался каждому новообращённому на первый год, и это подразумевало реальную помощь. Но в их случае опека была… чуть менее формальной.

Эльза, не будучи профессоршей (преподавателем), исполняла обязанности ассистента на занятиях по разным дисциплинам. Почти все старшие члены общины были сведущи в нескольких науках. Учили тут очень интенсивно. Программы, скомпонованные из курсов Оксфорда, Кембриджа, Сорбонны, и ещё нескольких старинных учебных заведений, были переработаны будто бы неземным разумом, очищены от шелухи и адаптированы так, чтобы в краткие сроки впихнуть в человеческий мозг столько информации и методов её эвристической обработки, сколько он способен воспринять, не сойдя с ума.

Чужая речь быстро перестала быть проблемой. Если первые недели Данилов ещё спотыкался, то уже через полгода стал иногда забывать, что язык, на котором общается или смотрит познавательный фильм без субтитров – не родной ему. Причём это касалось даже двух языков.

Базовый курс обучения длился два года, студенты поглощали гигантский объём общей информации, а дополнения к нему были добровольными. По своему выбору Младший остановился на гуманитарном профиле. Оказалось, что кроме «болтологии», там действительно много полезного в плане понимания алгоритмов работы социума, экономики, политики. Да и психики тоже.

Конечно, он мог бы найти и изучить какую-то информацию и сам. Но лень ещё никому не удалось отменить, а в Академии всё-таки существовала дисциплина, что гораздо эффективней, чем мотивация. К тому же знания давались системно. Да, он понимал, что эта системность была рамками, накладываемыми извне. Но также знал, что иногда можно выходить, если нужно, за чужие рамки. Многое предстало для него в новом свете. Сравнения разных концепций позволяли видеть их слабые места. И стимулировали к дальнейшему анализу и поиску. Камня на камне не оставляли от картины черно-белого мира с единственно-верными теориями.

Но Младший также понимал, что многим – особенно студентам, не собиравшимся связывать жизнь с Основанием, которые планировали вернуться в свои города и деревни – конкретно такие знания не пригодятся. Да они, в общем-то, и не забивали этим головы, ограничиваясь получением практических знаний в области горного дела, сельского хозяйства или строительства.

Теперь Александр посмеивался над собой, когда-то думавшим, что нашёл зловещий культ, который собирается захватить власть над миром. Поскольку он сразу успел о своей догадке разболтать, а ещё сделать общим достоянием некоторые (самые невинные) факты своей биографии, то получил необидное, в чём-то даже уважительное прозвище «crazy Russian». Впрочем, в глаза его так не называли.

«Когда-то у Основания были планы мирового господства, – говорил полушутя Гюнтер Моретти, магистр разных наук и профессор физики, который редко брился, отчего щетина на щеках норовила превратиться в пышные заросли, и постоянно носил всё ту же свою любимую толстовку, – Но потом стало понятно, что это некруто. И сейчас мы просто поддерживаем свечу знаний на холодном ветру. Хотя человечество, похоже, стоит у порога Великого Фильтра цивилизаций».

Апокалиптические предчувствия не мешали профессору любить жизнь, даже балахонистые одеяния из «тёмной материи» не могли скрыть, насколько он любит поесть. Но и это не могло удержать его от поездок по дальним этнографическим экспедициям. Изучение культуры было его хобби.

Прозвище окончательно накрепко прилипло к Саше после того, как он поделился с новыми товарищами некоторыми аспектами жизни на его родине. Это был фурор и пища для разговоров на добрую пару недель.

Младший знал, что о некоторых вещах лучше держать язык за зубами. Особенно – о том, что ему приходилось делать во время скитаний и боевых действий. Но не мог представить, что коллеги впадут в такую ажитацию от рассказов о народной медицине и пищевых привычках в постъядерной русской «глубинке», об обычаях и ритуалах, об отношениях между полами и женской доле, и о многом другом.

Себя Александр ни разу не показал неуравновешенным или опасным. Возможно, даже по здешним меркам в нём было что-то странное... Но, если в других местах на него смотрели косо – иногда просто из-за резкости движений, привычке «зависать», задумавшись, и говорить невпопад... то здесь можно быть и таким. Любым. А, в конечном счете – собой.

Каких только вкусов, хобби, причуд и придурей тут не водилось! От общества Защиты прав роботов до Партии грибов. Какие только флаги на стены своих комнат тут не вешали.

Прошло уже пять лет. Здесь годы летели незаметно, не то, что во время его скитаний.

Перекусив в столовой и взяв несколько бутербродов с собой в ланчбоксе, Младший отправился в мастерские.

Ему надо было отработать ещё три часа на этой неделе. Наказания за невыполнение нормы «трудодней» не существовало. Если бы кто-то вдруг совсем забил на обязанности, что случалось крайне редко – последовало бы публичное порицание. И то после тщательного изучения всех обстоятельств. Подводить коллектив, шланговать было не принято. Уважительной причиной неявки на работу считалась, например, «депрессия» или «профессиональное выгорание» или «кризис отношений». К таким бедолагам относились бережно, не позволяя никаких шпилек и, тем более, издёвок.

Цеха по сборке и ремонту микроэлектроники находились на втором этаже Собора. В основном там перерабатывалось вторсырьё, но кое-что изготавливалось и с нуля.

По субботам и воскресеньям многие виды работ прекращались. В выходные надо отдыхать. Но в эти цеха можно приходить в любое время, когда удобно и есть настроение. Саше лучше всего работалось здесь именно в выходные, когда поменьше народу.

За работу «сектантам» (как они в шутку себя иногда называли) полагалось моральное поощрение и «баллы», в том числе премиальные. На баллы можно было получить какие-нибудь не запрещённые «излишества». Всем остальным «коммунары» (так они назвали себя чаще) обеспечивались даром. Никакая валюта или её заменитель официально в Цитадели не применялась. Хотя и не была запрещена. С городом Клаусталем, с которым община жила в симбиозе, существовал натуральный обмен товаров и услуг.

Горожане и жители окрестных деревень хорошо знали о талерах Гамбурга и о марках Федерации Рейнских Земель, с купцами к ним часто попадали эти монеты, но в основном они жили бартером. Рынок у бауэров и бюргеров Гарца всё же имелся, ходили даже долговые расписки и закладные. И подобие банка было. Цитадель в их жизнь не вмешивалась, но сама с процентами дел не имела, хотя прямого запрета не было. Тут часто применялся принцип: «поступайте не по букве, а по совести».

В самой «коммуне» в деле потребления царил принцип «каждому по потребностям» (конечно, если община сочтёт их разумными). Главным же осязаемым вознаграждением было право жить в самой безопасной и развитой среде, пользоваться всеми общими благами. Что уже очень много для этого мира.

Тут была тридцатичасовая рабочая неделя и свободный график. Можно было дробить и переносить норму, или перевыполнять её наперёд, но работать больше десяти часов в сутки крайне не рекомендовалось: «От этого может развиться депрессия, потеря интереса к жизни и синдром хронической усталости. В итоге вас ждёт выгорание. И вся община окажется в проигрыше. Не делайте так!». Учёт рабочего времени осуществлялся с помощью Программы по управлению персоналом, установленной у каждого на планшете. Кликнув утром на иконку “Arbeit” («Работа»), можно было узнать, какие рабочие места сегодня предпочтительнее выбрать.

Правда, в эти тридцать часов не входили «Общественные поручения» (вроде надзора за порядком) и «Обеспечение жизнедеятельности» (например, уборка в общих помещениях, или починка инфраструктуры, или помощь на кухне). Но их никогда не выходило больше десяти часов в неделю, а это означало кучу свободного времени. Такое положение дел в другом месте привело бы к деградации. Но здесь этого почему-то не случалось. Наверное, из-за доступности любой информации, любых культурных программ.

Нормальные люди тратили эти часы не только на саморазвитие и дополнительное образование (что тоже регламентировалось), но и на общение, спорт, игры, хобби.

Младший в основном сконцентрировался на хобби. Собрал все свои черновики и всё то, что хранилось в памяти. Переработав уйму информации, скомпоновал из них несколько томов «Истории лихолетья» (название пока было рабочим). Получилось нечто на стыке мемуаров и путевых заметок. В этих историях было мало личного, почти никаких внутренних переживаний и, упаси Ктулху, никаких рецептов «как жить дальше». Он не считал свою персону важной, как и свои мысли. Это были рассказы о событиях, людях и времени. Только то, что увидел своими глазами. Александр был рад, что его не дёргают и дают возможность посвящать этому труду много времени.

Ещё одним его хобби стала «сетевая археология». Здесь, в архивах Основания хранилось много неразобранных данных. Террабайты, петабайты, а может, и эксабайты.

Через пару лет после Войны они начали свозить сюда грузовиками накопители данных, которые «поисковики» находили или выкупали буквально за банку консервов у людей, которые жили рядом с бывшими дата-центрами. Но и обычные жесткие диски собирали.

Большая часть этого добра была бесповоротно мертва, значительная – почти не читалась, но из самых надёжных можно было извлечь информацию. А из некоторых – даже крупные исполняемые файлы.

И именно там, в глубине архивного этажа, где среди паутины проводов стояли коробки с неразобранными дисками и платами, Александр наткнулся на несколько полностью исправных серверов простеньких онлайн-игр. Вернее, он ещё не знал, что там, когда чистил и реанимировал эти «блины». И когда на экране появилось сначала содержимое дисков, а потом запустилась оболочка... он не сразу поверил такой удаче. Игры были не самого последнего поколения – созданные непосредственно перед Войной были слишком ресурсоёмкими. А эти – середины «нулевых» годов. Последнего спокойного предвоенного десятилетия. Начала интернет-эры. Примитив, по большому счёту. У них в общине были популярны куда более новые, в которые резались по десять, двадцать человек. Но в эти когда-то играли миллионы и создали там целый слепок реального мира.

Даже сейчас, когда Саша знал, как оно всё работает, это казалось ему магией. Некромантией.

Пустота мёртвого пиксельного мегаполиса нарушалась яркой рекламой... все ссылки которой вели в никуда. На небоскрёбах и прямо на низком небе висели списки лучших игроков, победителей чемпионатов, рекордсменов и первых богачей… Скрипты по-прежнему работали – будто не прошло полвека – и боты-NPC всё так же ходили, предлагая свои товары или квесты. Объявлялись ивенты по таймеру, оглашались скидки и акции...

При запуске программа попыталась обновиться, скачать последнюю версию. Но, похоже, её поддержка прекратилась задолго до Войны. Последний апдейт был в 2010 году. Пожалуй, она и до 23-го августа стояла почти пустой. В последние дни сюда заходили не поиграть, а вспомнить прошлое, друзей, некоторые из которых умерли еще до глобальной катастрофы.

Потом он нашёл вторую игру. Военная стратегия с примитивной до жути графикой – даже Саша это понимал. Но и у неё когда-то было своё коммьюнити, делались моды-дополнения, фанфики с героями, придумывались целые альтернативные линии, песни, клипы, юмор... Сейчас там, на полях виртуальных сражений, на картах Европы Второй мировой – царили мир и покой, который Александр не стал нарушать, отсоединив шлейф и вернув диск с призраками в архив на вечное хранение. Там он будет лежать, пока последний сектор не перейдет в NoRead. Стратегии он любил. Но это больше похоже на кладбище.

Несколько раз Эльза ходила с ним на эти вылазки. Она рассказала, что раньше и другие «комми» увлекались подобным, но всем оно уже давно наскучило. Более того, основная часть общинников считали это криповым.

«Что ты в этом находишь? Всё равно что любоваться мумиями или заспиртованными животными».

«Это артефакты. Такие же, как Джоконда и Колизей. Только последней эры».

Но игры были исключительными находками. Чаще в катакомбах прошлого он находил свидетельства попроще – о мелких сетевых сварах, набегах троллей, коллективных травлях и подставах, судебных тяжбах из-за денег или копирайта. И совсем редко проскальзывали жемчужины человеческого тепла, любви, дружбы, товарищества. А может, негатива сохранилось больше, потому что хорошее люди проживали вне Сети? Whoknows.

Много интересного для себя он находил и в реале, причём в самых разных, порой неожиданных местах. На стенах подъездов, в ящиках столов, на стеллажных полках. В записных книжках, дневничках девочек-подростков, еженедельниках солидных бюргеров. На дисках, иногда не подписанных, лежащих среди игр и порнухи. Хорошие фирменные DVD читались чаще, чем HDD. И не размокали, в отличие от бумаги. Натыкаясь на личные записи, Александр чувствовал, как мороз продирал по спине: будто кто-то прошёл по месту, где будет его могила.

– Ты знаешь, сколько людей последней записью в соцсетях успели оставить что-то в духе: «Лучшее лето в моей жизни»? – сказал он ей, не желая расстроить. Но увидел в синих глазах девушки испуг. Лучше эту тему не затрагивать. Надо быть позитивным.

Когда из часов переработки складывались целые свободные дни, он ездил по окрестным землям в поисковые экспедиции. Чаще один, иногда скооперировавшись с кем-то. Кроме того, он делил положенный всем ежегодный отпуск на две-три части и тогда мог поехать куда-то подальше. Не за хабаром, а с научными целями. Хотя мог что-то прихватить и для себя. Мало кто в Цитадели знал, но он и в «платные» руины иногда заходил как «браконьер». Считал право собственности на вещи мёртвых людей абсурдным. Один раз жители одного дорфа, застолбившего соседнюю делянку в брошенном городе, его чуть не догнали. Но Саша и не подумал прервать свои исследования. Просто стал действовать ещё осторожнее.

В этот день Александр отработал несколько часов в цеху электроники. «Ремонт и разборка»: нужно было чинить разнообразные приборы, а невосстановимую технику превращать в запчасти под чутким руководством супервизора Джима Вандермейера «Манделы».

Супервизор, то есть буквально «начальник» – не должность, а всего лишь временный статус, который заканчивался за пределами этой комнаты. А Манделой его называли за бескомпромиссность. Джим в свободное время возглавлял кружок неомарксистов.

Фамилия африканского героя-сидельца приклеилась к Вандермейеру, и под этим псевдонимом Джима знали почти все. Его бабушка из Конго и дед из южной части Нигерии познакомились, работая в космической фирме Мастерсона. Иногда чернокожий красавец шутил, что, если астрономы когда-нибудь откроют разумную жизнь, состоящую из dark matter… необходимо будет защитить её от дискриминации со стороны существ, которые состоят из обычной.

Жена его была миниатюрной бельгийкой. «Слыхал про геноцид в Бельгийском Конго? За преступления её нации она заслужила страшное наказание…», – однажды Младший услышал, как Джим сказал это за кружкой пива приятелю, тоже потомку африканцев, эфиопов – и не очень понял, что имеется в виду. Уж Мандела точно жену не обижал, они выглядели счастливой парой, часто прямо светились, так что было даже немного завидно. Недавно у них родился второй ребенок «промежуточной» между ними гаммы (настройки печати, параметры «яркость» и «контрастность»...).

Только здесь Данилов узнал, что слово «негр» в Европе считается неправильным, некорректным. Раньше думал: раз оно от латинского корня, то значит, нейтральное. Мысленно он продолжал называть чернокожих неграми, не мог ничего поделать.

В сельской местности африканских общин не было. В городах же их проживало достаточно, хоть и меньше, чем турок и арабов. Но в Основании все по идее должны были через пару поколений перемешаться.

Подруга Эльзы – Фрида писала научную работу на тему «Расовая дискриминация в мире после глобальной катастрофы». И давала Саше на рецензию, как сведущему в гуманитарных науках прогрессивному человеку со свежим взглядом. Из этой монографии Александр узнал, что при всей творящейся дичи, расовый вопрос не стоял на первом месте. В рецензии он не смог выдать ничего умнее, чем «дискриминация существует, но дискриминируют скорее по месту рождения, а не по цвету кожи». То есть, если два поколения ваших предков жили в пределах этой земли – всем плевать на фенотип. Главное, чтобы лишних рук или глаз не было.

«Они не такие, как мы – торговать будем, но пусть держатся на расстоянии», – такой паттерн женщина зафиксировала в десятках поселений. Но поводом для отчуждения там могло быть даже отличие языка и культуры горных немцев от равнинных. А рациональной причиной, скорее всего, был страх перед инфекциями. Но вот варианта «они неполноценные, их надо держать за колючей проволокой!» – ей не встретилось. Хотя забиралась исследовательница-культуролог в разную горную глушь, где жило настоящее белое отребье, оторванное от цивилизации насколько возможно. Несколько раз ей там самой угрожала опасность. Но никогда она не слышала, чтобы убивали за дефицит или избыток меланина в кожных покровах. Младший читал, что примерно таким был расизм в античности. Даже римские императоры бывали разные – и из Сирии, и из Африки, и никого это не волновало.

Два часа они чистили валики и разбирали огромный принтер, потом заправляли картриджи. Несмотря на перчатки и фартук, Саша умудрился сильно испачкаться. Джим сначала старался сдерживаться, потом громко рассмеялся: «Ещё немного, и ты будешь как я. Вдруг тонер не отмывается?».

Оставшееся время было посвящено разбору совсем мёртвых аппаратов на детали. Сегодня это были ноуты: «самсунги», «асеры» и разные китайские ноунеймы. «Фирма» давала в целом гораздо больший процент выживаемости. Но и от китайских братьев попадались вещи-долгожители. Даже собранные на одном конвейере в одну смену где-нибудь на фабрике в Ухане два планшета могли иметь совсем разное качество. В зависимости от рук сборщиков и везения.

Ловко отщёлкивая зажимы, Мандела делился лайфхаками, до которых Младший, несмотря на весь его опыт в «айти», без наставника не смог бы сам додуматься. Объяснял, какие детали ценны, а какие – полный утиль, и что можно использовать уже сейчас, а что пойдет на склады для длительного хранения.

Как ни старался Младший, гуманитарная прошивка давала о себе знать – стоило отвлечься, задуматься о чём-то своём, как он портил «сырьё», вырывая «с мясом» крепления, царапая платы или отламывая у микросхем «ноги». Увы, свою прошивку не заменить. Он мог выбрать техническую или научную специализацию в Академии. Но это было бы пыткой и ломанием себя через колено. Надо качать до предела главную ветку навыков. В ней все абилки стоят вдвое меньше очков. А остальные ветки – качать до среднего уровня. Чем он сейчас и занимался.

– Главное, не допускать окисления контактов и перегрева, – учил Младшего Джим. – Чистота, хорошее охлаждение, борьба с пылью, регулярный осмотр – залог того, что эти машины переживут нас.

Да, энтропия всё равно давала о себе знать. Техника ветшала. Даже когда ей не пользовались и хранили в стерильной среде. Даже при идеальном уходе постепенно падали характеристики микроэлектроники. Быстрее всего у той, где применяется что-то вроде технологии «флэш». Но заметно и там, где есть движущиеся части. Например, жёсткие диски деградировали, и чем больше появлялось «плохих секторов», тем медленней и хуже они работали.

– У этого старья много времени уходит на репозиционирование головки для пропуска bad sectors. И наступает момент, когда проще выкинуть...

Никто не знал, какой рекорд срока службы смогут установить десктопы и ноуты, мониторы и принтеры. Но в любом случае, они не вечные. Даже те, которые сошли с конвейера в год Войны. А тем более, если это произошло за двадцать лет до неё.

Поэтому надо было делать новые. Хоть примитивные, но с нуля. Выстраивать технологические цепочки на почти бесконечном мусорном сырье, но с глубокой его переработкой. В Швейцарии их сильно в этом обогнали. Оттуда караваны привозили комплектующие, которые выглядели, как довоенные.

Другое дело, что сейчас осталось мало задач, для которых нужна «умная техника» такого высокого класса. Хватит и примитивной, чуть сложнее калькулятора. Станки с ЧПУ важнее, поэтому мастерские и фабрики к ним тоже обращались. Но и этих много не надо. Большинство операций теперь выполняются руками.

Но чаще они чинили не хайтек, а что-то попроще. Для этого достаточно отвёртки и паяльника. У общины было и своё оборудование, которое нуждалось в обслуживании – помпы, косилки, генераторы. А ещё местные жители приносили на ремонт тостеры, чайники, мультиварки, микроволновки, пылесосы. Платили продуктами своего труда – курами, гусями, яйцами, мукой.

Приезжали даже из других земель (dasLand – это вроде области), за сотни километров, хотя рекламой своих услуг Основание особенно не занималось, больше концентрируясь на образовательных передачах и буклетах. Но благодаря сарафанному радио отбоя от клиентов не было.

Младшему казалось, что они получают за ремонт меньше, чем тратят сырья и сил. Он даже как-то спросил об этом у Эльзы.

– Слышал анекдот про бульон из-под яиц? – улыбнулась она.

– Да, это интернациональный еврейский анекдот.

– Так вот, это и про нас тоже. А если серьёзно, мы делаем это из любви к искусству. Помогать человечеству – один из наших базовых принципов. Ну и заодно мы приобретаем опыт.

Ещё он видел, что в Цитадели стояло оборудование, которые они не смогли бы произвести сами.

– Кто изготовил станок для штамповки микросхем? Он выглядит новым.

– Гномы, – отвечали ему.

На Сашин взгляд, землянам создать такое в современных условиях не под силу. Всё помещалось в небольшую будку и состояло из универсальных модулей. Но Младшему уже попадались такие штуки в его скитаниях. Созданные по той же технологии, с логотипом «Вечные вещи». Автономные производственные линии, которые можно собрать хоть в сарае, а сырьё найти на свалке. С огромной сопротивляемостью износу.

Раньше Данилов связывал их происхождение именно с Изобретателем. Но, оказывается, их привозили аж из Швейцарии. Где-то там, в горах, которые ещё выше, в Альпах (а может, под ними!) – жили какие-то «нибелунги», перед которыми и Основание смотрелось бедным родственником.

Тем не менее, второе место по технологическому развитию в известной ойкумене – тоже много значит. И если швейцарцы не делились ни с кем, то Основание помогало каждому, кто просил. Например, в Академии имелось большое хранилище чертежей на микрофильмах. Ими делились бесплатно, копируя на магнитную ленту и распечатывая любому желающему, кто принёс бы ленту или бумагу. А иногда и расходники использовали свои. Такой вот «копилефт» вместо копирайта: «Помогать другим выгодно! Они разовьются, и мы сможем друг друга взаимно обогащать».

Одним из проектов, к которому часто подключали Александра, был «Мусорный хайтек». Изготовление простых функциональных компьютеров буквально из дерьма и веток.

В отличие от «Ремонта и разборки», эта работа была творческая. Потому что включала в себя элемент новаторства. Можно было самому изготовить устройство с определённым функционалом, который указывал супервизор. А можно было проявить воображение, самому предлагать рационализаторские идеи. И если это удастся внедрить – засчитают как более высокое достижение, чем тупое копирование предшественников или учителя, больше чем просто выполнение плана.

Какая награда ждала за инновации и перевыполнение? А по сути никакой. «Повесят на доску». Почёт и уважение. «Творческий труд – сам по себе награда». Это было бы приятно, но Младший особо не рвал на этой работе жилы. Его любимая сфера была другая. Из любопытства иногда копался, пытался сбацать что-нибудь немыслимое. Но не всегда это работало.

Для таких машин была до Войны написана каким-то умельцем операционная система DarkAge OS. Она имела минимальные требования к аппаратуре — для работы ей хватало пятидесяти шести килобайт оперативной памяти. Такие машины с «мусорными» микропроцессорами Основание производило сотнями.

Понятно, что для этого нужно было сырье. А его была масса.

Тут в Германии, прямо у них под боком, находились залежи техники – и на складах, и на свалках, и по домам. Такого добра везде хватало, в том числе и в бывшей России, но в Гермашке (словечко еврея-ювелира из Гамбурга) техники было просто горы. Сбор электромусора на свалках равнинной части Саксонии и Тюрингии – рядом с горами Гарца – и других земель, находящихся на расстоянии недельного перехода на телегах по автобанам, был важным этапом. Бензин Основание тоже экономило, поэтому кони – «наше всё».

Иногда попадались даже склады нераспроданной продукции. Хотя их содержимое в основном стало почти таким же ржавым, как на помойках. Впрочем, это грубое слово вряд ли подходило к здешним полигонам для твёрдых бытовых отходов. Как понял Саша, многое до Войны пускалось в переработку или, в крайнем случае, сжигалось.

Когда он побывал на первом полигоне в составе группы сборщиков, то поразился, как аккуратно всё рассортировано. И всё это имело хозяев. Может, на каких-то отдалённых свалках и жили опасные дикари, но там, куда они ездили с экспедициями, никто о подобном не слышал. Обитатели выглядели прилично, даже те, у кого пальцев на руках было больше шести. Всё цивильно – плати за вход «держателям» и собирай, что хочешь, целый день. Никто не потревожит. В других местах платили из расчета за вывозимую тонну. Или по виду добычи. Мёртвые компы и другой неживой хайтек стоили недорого.

Там они собирали компоненты целыми телегами. А иногда покупали оптом у старьевщиков-сортировщиков на базарах на пересечении автобанов. И на основе этого хлама (хлама для тех, кто уже забывал про чудеса прогресса) – чипов от старых приставок, допотопных компьютеров, кассовых аппаратов, контроллеров от холодильников, стиральных машинок и игровых автоматов – они собирали новую оргтехнику. А потом продавали уже эти компьютеры на ярмарках. Дёшево. Иногда даже немного в убыток. Могли бы, наверное, и даром отдавать, но не хотели вызывать подозрений в своей ненормальности. Их и так хватало.

Главный умысел был – создать новую культурную среду, «подсадить» людей на технологии, пробудить в них жажду обновления и прогресса.

– Раньше это отправляли на переработку, а по сути, в основном выбрасывали, часто спихивая в бедные страны. Но всё равно, скопились такие залежи «вторсырья», что их – даже с учетом ржавчины и распада – хватит на несколько поколений мусорщиков. Технику специально делали такой. Неремонтопригодной, – Джим показал блок управления стиральной машинкой и компрессор холодильника. Всё залито «компаундом» – специальной смолой. Окаменело, хрен расковыряешь.

– А кто делал?

– Как кто? Такие люди, как наш шеф! В его прошлой жизни, до просветления, – подмигнул негр. – Чтобы покупали новое барахло. Кризис перепроизводства. Да и рекламщикам надо было что-то кушать. Кэпитализм.

– А на что они рассчитывали? Ведь запасы минералов не бесконечные.

– Ну, они надеялись, что доберутся до ресурсов Солнечной системы. Планеты осваивать невыгодно из-за эффекта гравитационного колодца, а вот астероиды – очень даже. Там минералов – просто море. И метан, и вода, и даже спирт есть. Но не срослось. Только не пытайся спорить с рэндианцами, они тебе скажут, что мы не вылезли бы из каменного века без хапуг. А ты сам что думаешь?

Младший пожал плечами. Пока он видел везде, кроме этого места, что человеку нужна морковка на палке, чтоб просто встать с лавки. Или лучше палкой по спине.

Спрос на сложную «думающую» технику был в разы ниже, чем на кухонные агрегаты. Как в пятидесятые годы ХХ века. Когда думали, что хватит двадцати компов на всю Америку.

«По одному рехнеру... то есть вычислительному устройству, на большой дорф с лихвой хватает. Стоять будет в школе, ратуше или церкви. На дисках можно хранить библиотеку, смотреть книги, полотна старых мастеров, другие шедевры, чтобы те никогда не исчезли из мира. Это семена. Возможно, мы не доживем и не увидим, как из них вырастет лес. Но он будет!» – восторженно говорил Шарль Айзенк, кудрявый кибернетик с предками из Франции и Германии.

И бауэры из разных дорфов приезжали издалека, чтобы купить постапокалиптический Rechner и аксессуары к нему. Над «графикой» и «приложениями» таких ЭВМ Младший смеялся, но там можно было хранить и читать файлы, редактировать тексты и таблицы. Даже простенькие игры имелись. Вроде «пакмана», «тетриса» и «змейки» (тоже культурное наследие). Спрос был, хоть и не ажиотажный.

Более крупным поселениям такие машины позволят вести друг с другом финансовые расчёты, упорядочить архивы, делопроизводство, работать с банками данных, управлять несложной автоматикой типа полива овощей или ветряков.

Это уже не калькуляторы, а полноценные компьютеры. И не размером с комнату, а гораздо меньше. Ресурса этих девайсов, собранных из барахла, хватит на десятки лет, так как в них почти нечему ломаться, а починить можно с паяльником (схемы для покупателя прилагались).

А исходного хлама хватит на века.

Штамповали CD-ромы, изготавливали флеш-накопители – «ламповые», размером с картридж для «Денди», но вполне надёжные и имеющие порт USB, то есть совместимые с «нормальными» компьютерами.

Штучно производились и нормальные миниатюрные флешки. Это казалось чудом, ведь даже в Питере Данилов видел много CD и DVD, десятки жестких дисков, а вот исправные флеш-карты были страшной редкостью.

Он посвятил этому в мемуарах отдельную главу. Но короткую. Младший не очень любил работать с «железом», как и с софтом. Но опыту такому был рад. Полученные ещё в Питере знания пригождались. Никакая информация не бывает лишней. Человек – сосуд, который в течение жизни наполняется знаниями.

*****

Вечером он направился в Зал Игр. Это было наверху, на предпоследнем этаже. Прямо под планетарием.

Торопясь, Данилов попытался вызвать кабину. Её долго не было. Лифт работал, но использовался только при крайней необходимости. Говорили, что это не для экономии электричества, а чтобы братья и сёстры больше ходили и не набирали лишний вес. Пришлось бежать по лестнице с крутыми ступенями.

Здание главного корпуса, огромное и монументальное, напоминало ему Хогвартс из фильма про Мальчика-волшебника. С виду планировка простая, но, отойдя от главной лестницы, можно с непривычки заплутать. Указатели были не везде, а спартанский вид коридоров иногда сбивал с толку.

На нужном Саше этаже обычный для остальных уровней стиль «под древность» сменился совсем иным. Тут всё было оформлено в кричащем комиксовом стиле. Со стен смотрели Дарт Вейдер и Фродо, а заодно и другие герои галактики, которых Данилов знал не всех.

Тут играли. В разные игры и много. Причём не только детишки, но и взрослые. Воплощение концепции homoludens.

В коридоре стояли макеты ракет под стеклом. Самая большая – Space Hulk. Саша знал, что на подобных аппаратах планировалось полететь к Луне и даже к Марсу. Меньшие корабли Мастерсона назывались "Gryphon", и широко использовались в последние годы перед Войной. На них осуществляли доставку грузов и людей на Международную станцию.

Он миновал несколько залов игровых автоматов. Тут было всё: от ZX-Spectrum или Nintendo (в России знали эту штуку под именем Dendy) до более новых компов, VR-очков, шлемов, кресел. Здесь можно было поиграть в Counter Strike, и не только. Здесь имелись всякие редкости, которые в своё время в Европу почти не ввозились, вроде японских игровых автоматов «пачинко». Младший их избегал. Он слышал, что яркие вспышки и мельтешение могли спровоцировать приступ эпилепсии. Он, конечно, не страдал судорожными припадками, но зачем подвергать себя риску ради сомнительного удовольствия следить за шариком? В жизни и без того хватает опасностей.

Когда Саша одним из последних добрался до Зала ролевых игр, до начала раунда оставалось совсем немного. В зале уже приглушили свет.

Хорошо освещён только стол, многосвечниками из бронзы.

Зловещие тени засели по углам, как гаргульи. Со стен свисают драпировки, видны доспехи, мечи и посохи. На столе свитки и хрустальный шар. Ароматические масла курятся в начищенных медных плошках, подвешенных на цепях.

Нет, это не ритуал иллюминатов.

Александр плюхнулся на слегка подсвеченное свободное место. Как только сел, зелёный огонёк на спинке кресла погас. Можно начинать. Мастер Игры в капюшоне, вышитом пирамидальными узорами, озвучила вводную:

– Продолжаем... День сорок восьмой. Тёмный Властелин в своей башне выслушивает доклад советников. Лицо его задумчиво и непроницаемо. К нему робко обращается Первый министр: «Государь. Всё готово. Прикажи трубить сигнал к атаке, и мы сметём их!». Но правитель прогоняет всех прочь. Его армии выжидают. Он боится предпринимать решительные действия… Странное предчувствие не даёт ему уснуть в своих покоях. Тем временем, Герой-мститель также остаётся на прежнем месте. Он хочет отказаться от своей клятвы и стать обычным гражданином. Надолго ли это шаткое равновесие? А мир вокруг живёт своей жизнью…

Дальше описывались десятки мелких событий в разных уголках фэнтезийного мира. Где живут-поживают простые люди (и не совсем люди), пытаются уцелеть среди мелких и больших опасностей, преуспеть в своих малых делах, даже не зная, что где-то идет борьба Бобра со Злом.

Кидали кубики, двигали фигурки, врывались в подземелья и замки, наносили урон, взламывали двери, обыскивали сундуки, побеждали монстров, обезвреживали ловушки… даже женились и обзаводились скакунами и поместьями. Эта партия длилась уже несколько месяцев.

Если бы кто-то извне увидел, то не поверил бы. Взрослые люди! Самому юному двадцать два, самому старшему за пятьдесят.

Время на ход ограничено, отвлекаться на сторонние дела и разговоры нельзя, чтобы не нарушать атмосферу. Всё очень строго.

Младший в детстве резался во что-то подобное на компьютере, но здесь, с кубиками, карточками и фигурками погружение ещё сильнее.

Драконы, подземелья, орки, темные властелины… безопасное вымышленное зло. Тогда как мир за стенами их Цитадели кишел злом реальным.

Сеттинг этой самодельной игры по вселенной «Подземелий и Драконов» был примечателен тем, что Главного Героя никто не отыгрывал. Он, как и Тёмный Властелин, был слепой непостижимой силой, о чьих действиях рассказывал Мастер Игры. Фактором случайности. Джокером.

Живые люди управляли лишь второстепенными персонажами, простыми обитателями мира, которые должны были иметь дело с последствиями поступков агентов Добра и Зла (и Судьбы, как равнодействующей этих сил). Благодаря чему типичная история про Тёмного Властелина и сироту-скитальца, лишённого трона, обретала своеобразие. Мораль истории была серой, и каждый мог внести в неё что-то своё. Однако повлиять на главную сюжетную линию игроки не могли, даже объединившись. Такой подход, когда основные персонажи не являются главными героями фабулы, нечасто встретишь в книгах и кино.

Среди персонажей-игроков нет великих королей и архимагов, нет высших сил. Кто-то отыгрывал правителя маленького города возле древних болот, кто-то – болотную ведьму, на которую охотятся инквизиторы, кто-то – прелата тех самых инквизиторов, кто-то – шамана гоблинов. А Младшему выпало быть практически собой. Нелюдимым исследователем древних гробниц с фонарём и мечом на поясе. У него было мало слов, в основном действия и сбор лута. Бой со всякой нечистью, которая пыталась ему помешать в его хомячьем деле, но чаще спасение от неё с помощью хитрости и ума. И плевать ему было на Великие силы – лишь бы не трогали, ни светлые, ни темные.

Необычно только одно. И это заставляло его криво усмехаться. Что «орков», «гоблинов» и даже «огров» он в реальности убил немало. Но такие вещи не расскажешь даже на сеансах групповой терапии. А вот здесь он старался отыгрывать пацифиста и проходить с помощью «скрытности». Однако не всегда получалось.

Александр вдруг вспомнил «Песню про странника-мстителя», хоть та и была совсем из другой оперы. Даже когда в сеттинге настольной игры он слышал про великую месть, то чувствовал нечто вроде аллергии. Вот и в игре неигровой персонаж, Таинственный Странник, лишённый трона, в основном портил жизнь тем, кого встречал. Хотя старался нести добро и закон. Но он являлся неизвестной переменной, фактором хаоса. Тёмный Властелин, его антипод, совсем не был добрым. Отнюдь. Он был мелок и гадок, хотя и не дотягивал до Великого Зла. Но в своей злокозненности он хотя бы был предсказуемым.

Если перенести это на реальность... Сашин опыт пока говорил, что камешек может повлиять на события только в сторону увеличения энтропии. Запустить лавину, но не сложиться с другими булыжниками в дом. Впрочем, он мог и ошибаться.

Эльзе он рассказывал о себе чуть больше, чем другим. Хотя далеко не всё. И слышал то, что и ожидал. Жалела, обнимала, сочувствовала… и рекомендовала «проработать психотравму». Был у них специалист по починке гештальтов, но общение с ним (точнее, с ней) дало немного. Хоть и было бесплатным и необременительным, как и всё здесь.

Коротко стриженый психоаналитик, точнее психоаналитикиня, подвела итог получасовой беседы, сказав, что надо оставить всё в прошлом. И Александр вроде бы согласился. Мол, его «я» за это время сильно изменилось. Два универсальных совета: проработать детские травмы и разобраться в себе. Но как быть, если прошлого не изменить, а взрослый мир был сплошной травмой? Кроме редких моментов. Например, здесь он травм почти не получил. Но старые не стёрлись, только хорошо зарубцевались.

– Алекзандер, твой ход, не спи!

Ах да. Он быстро сделал последний ход. Бросок двух кубиков принёс успех в деле обнаружения ловушки и засады. Удалось победить последнего гоблина и ограбить большое подземелье. А от дракона он уполз по узкому тоннелю, кинув успешный бросок на ловкость. Финита.

Раунд закончен. Следующий будет через несколько дней. Все вышли в коридор. Мастер Игры заперла тяжелую дверь на антикварный медный замок, украшенный магическими знаками.

В коридоре, прежде чем спуститься вниз, Младший задержался ненадолго возле интернациональной компании, расположившейся на диванчике рядом с кофемашиной и автоматом с газировкой и чипсами. Саше не очень нравился напиток из цикория, а вот колы он бы выпил.

Заодно немного прокачает навык общения. Больше всех было слышно британца Брайана и американца Лео. В Основании, где люди уже перемешались за два поколения, и процесс этот только нарастал, национальная самоидентификация была размытой. Но Саша, хоть и мысленно, но отмечал, кто индус, кто китаец, а кто янки. Ему так было проще.

Когда-то давно, постепенно знакомясь со всеми, Младший спросил Брайана, насколько у них холодно на острове и правда ли, что там съели всех крыс. Тот, посмотрев с изумлением, ответил с усмешкой: «Ты где это вычитал? Нет. Только хомяков. Крысы могут и сами сожрать. Но у нас хотя бы нет медведей. Да и ваши холода пострашнее».

Данилов не ожидал, что общение с людьми из другой вселенной окажется простым и естественным. Леонард, потомок американских инженеров-ракетостроителей, длинноволосый дылда в толстовке с надписью “Metallica” сказал, продолжая неоконченный разговор:

– Вам не странно, comrades? Играем в Далекие Королевства, а наш собственный мир еще более варварский и неизведанный.

– Наш гораздо скучнее. После Второй мировой началось освоение космоса, после Холодной войны возник Интернет… А теперь что? – вопросил Брайан.

Александр повернулся к автомату, чтобы налить себе колы за «ноль» евро. Кола была изготовлена по довоенному рецепту, теперь свободному от копирайта и патента.

– Через сто лет доползём и до королевств, – произнёс он, сделав большой глоток. – А жаль, что без магии. Кстати, у нас в России изобрели свой интернет. Система «Периметр», также известная как «Мёртвая рука». Мне дед рассказывал про бункер, где она стояла. Вот такой наш русский интернет. Connectingpeople.

Хотел пошутить, но повисла тишина.

– Сверхбыстрый, – пробормотал Младший. – На ракетной тяге. Я что-то не так сказал?

– Да нет, всё окей, чувак, – ответил Брайан, интересовавшийся астрономией и собиравший телескопы. – Мы уже привыкли к твоему чёрному юмору.

Младший не собирался их троллить. Огромное кладбище в прошлом было тем, от чего все старательно отворачивались. Но, натыкаясь на эту гору скелетов... даже родившиеся После чувствовали слабый холодок.

Раньше Саша считал, что человеческий прогресс двигают не войны и конфликты, а мирные промежутки между ними. Что угроза уничтожения ничего хорошего человечеству дать не может. И что интернет создали бы без ядерной угрозы и «Равновесия страха», а ракеты – без необходимости обстреливать Лондон с помощью Фау-2. А сейчас... подучив историю, он понял, что всё неоднозначно. И как живо люди работают, когда надо перехитрить врага и спасти свою жизнь. Всю апатию с них как рукой снимает. А когда всё спокойно – они норовят тратить поменьше энергии.

К слову, «урсофобии» – боязни медведей, – в Основании Младший не встретил, сколько ни искал. Ни разу никто не полез к нему с нападками, кроме шуточных. Царил навязчивый космополитизм. Точнее, интернационализм, потому что уважение к корням культивировалось и поддерживалось. Коммуна проводила Дни наций и народов. Не был забыт ни один этнос (или группа родственных племён). И если у кого-то имелся пращур из этого этноса, о нём обязательно вспоминали. Учили чужие языки. Даже почти вымершие. Или недоступные. Хоть это и напоминало заповедник… но, видя, что другие помнят о своих предках, Данилов сам старался не становиться манкуртом, человеком без прошлого. Пусть все они были частью одного целого, у каждого имелся какой-то бэкграунд, значит, ему тоже необходимо это не растерять. Однажды был объявлен и «День России», с пирогами, щами, блинами и песнями о берёзках и бескрайних просторах. Может, у кого-то эта боярско-колхозная «клюква» вызвала бы усмешку и кровотечение из глаз… но он чувствовал, что всё от души, чёрт возьми, поэтому тоже умилялся.

Тут многие интересовались историей, в том числе российской, которую некоторые знали даже лучше, чем он. И не только про революции, пятилетки и вклад в победу над нацизмом. Но и названия космических аппаратов, и про Большой театр, и художественные произведения разных эпох – хоть до революции, хоть после. Всё говорило о том, что картина сложнее, чем говорил ему старый боцман: мол, тут русофобы все.

Именно здесь Александр проникся принципом историзма, начал постигать паутину сложных взаимосвязей между материей и сознанием. Понял, что знание лечит от нетерпимости к другим и к себе, от чёрно-белого взгляда на мир. От всей и любой пропаганды. От всякого фанатизма и «единственно правильной точки зрения».

«Было вдоволь дряни и ужасов. Но у кого их нет? Было и что-то хорошее… Не только ракеты и танки. Значение имеет гамбургский счёт… но его подведут, когда история человечества завершится. Игра ещё не закончена. Можно положить на чашу весов и хорошие дела, и злые».

Недавно на одной из вершин они поставили новую антенну. Ему вспомнилась программа SETI/METI по связи с внеземным разумом. Но цель была скромнее – «слушать» Землю. Приняли сотни коротких и неполных передач. Минимум три, отражённых от ионосферы, точно из Северной Америки. В тех местах Восточного побережья, откуда долетели новости, дичи и дикости, судя по всему, было побольше, чем в Западной Европе. Но материк большой, наверняка там были и чистые, и развитые зоны, хотя с ними связи не имелось, только отдельные обрывки. Даже те, у кого всё хорошо, не спешили трубить об этом на весь мир. Теория мрачного леса.

«Так им и надо всем…», – подумал бы когда-то прежний Александр… Просто потому, что с детства слышал, что говорят вокруг. Например, Пустырник, который от своего отца перенял много присказок про злых пиндосов и Европу-Жопу. Попав сюда живьём, Младший вроде бы сначала нашёл подтверждения. Однако всё оказалась совсем не так. Он многое перерос, многое переосмыслил, картина мира трескалась и собиралась заново.

Даже к Орде он уже настоящей ненависти не чувствовал. Разве что моментами… Время способно если не вылечить, то приглушить почти всё. Да и он ли это был тогда? Другой человек. Если ковырять болячку… снова потечёт кровь. Надо дать ей зарасти.

Он стал здесь гораздо спокойнее. Это и было главным отличием коммуны от мира вокруг – тут никто не боролся за жизнь, власть, ресурсы. Не боялся завтрашнего дня, не испытывал зависти к ближнему и не ждал от него подлянки. И сам не готовил её.

Именно в этом месте Александру казалось, что он обрёл покой. Правда, весь его прошлый опыт говорил, что такое состояние не бывает вечным. В этой утопии Младшему иногда виделась слабость. Хрупкость тонкого льда. Даже не Рим среди варваров, а горстка вегетарианцев в окружении людоедов. Но годы шли, и эти опасения притупились. Вегетарианцы благополучно выживали.

– Алекс, тебе будет интересно, – заговорил Брайан, который выполнял обязанности секретаря-помощника Брата по внешним контактам (так назывался де-факто министр иностранных дел). – Мы недавно поймали обрывки дальней радиопередачи на КВ. Как думаешь, откуда?

– Неужели Сибирь? – сердце Александра забилось чаще. Даже сейчас он не смог остаться равнодушным.

– Близко, чувак, но нет. Западнее Урала.

Младший сначала сник, а потом напрягся. И оказался прав в своем предчувствии.

– Какая-то Империя. На юге России. В Сочи. Говорят, что они правопреемники какого-то Сахалинского правительства, какой-то Новой Орды, а также Российской Федерации, Советского Союза, Российской Империи и далее вплоть до динозавров. Говорят, что несут мир и передают приветствие всем людям, но особенно тем, которые на русском говорят и в бога единого верят. Ну и остальным тоже, если они «чтут традиции предков». Не знаю, что имеется в виду. Я вот чту традицию праздничной индейки, хотя мы чаще заменяем её курицей. А у кого-то есть традиция человеческих жертвоприношений… Традиции бывают разные.

– Опять эти русские. Извини, Алекс, я не про тебя, а про других. Мало им… – к ним подошёл Гус, дюжий наполовину чех, наполовину дойч. – Опять империю строят! Почему бы им не отправиться на Марс, чтобы попробовать там?

– Жестокий ты, – усмехнулся британец. – На Марсе на экваторе теплее, чем в Сибири… Но воздуха нет и радиация... чуть выше.

– Да ладно вам, – возразил Тобиас, коренной житель из Рейнланда, приятель Гуса. – Может, всё-таки американцы начали?

– Мне бы хотелось так думать. Но факты, факты, – заговорила Бригитта, нынешняя подружка кого-то из них (Младший не был уверен, кого именно), встряхнув гривой лиловых волос. – Янки были слишком трусливые. И сытые. Войны начинают голодные.

– И долбанутые.

Люди с разноцветными волосами были визитной карточкой Основания. Скорее всего, здесь их было больше, чем в целом Гамбурге. Это здорово эпатировало обывателей и считалось признаком бездуховности. Поэтому, покидая Цитадель, они или не пользовались красителями, или прикрывали волосы шапочками и косынками. Краски для волос были продуктом экспорта одного из цехов химического комбината Клаусталя. В основном выпускались природные оттенки – чёрный, русый, медно-рыжий. Но были в ассортименте и цветные воски всех цветов радуги, безвредные для волос, легко смываемые, яркие и вкусно пахнущие. С их помощью можно было менять цвет шевелюры хоть каждый день, под настроение. Саша сам не красился никогда, но на товарищах воспринимал это спокойно, когда привык.

– «Голодные?» – послышался насмешливый голос британца. – Это ты про русских олигархов и министров, Бригитта? Весь Лондон в курсе был, насколько они «недоедали». Нет, войны начинают те, кто загнан в угол. Или думает, что загнан. Чья империя отстает, уткнулась в стену или закатывается.

– Как будто ваша империя только добро несла, – фыркнул Младший. – А она была даже больше нашей, на весь глобус. Вы свободолюбивых индусов и зулусов угнетали, а мы всем пряники раздавали и учили берестяной грамоте. Заводы строили по пошиву лаптей. А американцы так вообще…

– Можешь не продолжать, Алекс. Всем они принесли только горе. И если бы не Война, США распались бы под свинцовой тяжестью своего госдолга! – передразнил его Леонард. – А ещё они разбомбили тиранозавров и угнетали неандертальцев.

– Так нету больше ни тех, ни других. Какие ещё нужны доказательства?

Смешки. Но в каждой шутке есть доля того, что заставляет задуматься.

– Думаю, теперь госдолг можно считать погашенным… – пробормотал Данилов. – Да что вы ржёте? А вдруг окажется, что реально в древности кто-то уже запускал ракеты с атомными боеголовками? Я читал про ядерную войну 1812 года. Один швед-нацик рассказывал, что динозавров масоны изобрели, чтобы они ариев сожрали. А еврей-ювелир в Гамбурге поведал… Короче, радуйтесь, что мутантов не успели в лабораториях создать, а то охотились бы сейчас за нами птеродактили.

– Из Израиля?

– Динозавры-то? Нет, конечно. Хотя... Или вы про ювелира? Ну да. Если он мне не наврал.

Кто-то хмыкнул недоверчиво. Всё слышали, что это ближневосточное государство сравняли с песками пустынь.

Покивали разноцветными головами с сочувствием.

Но кто-то сказал: «Надо было быть добрее к соседям, проявлять больше эмпатии».

На соседнем диванчике маленький очкастый азиат-рэндианец опять спорил с двумя чёрными неомарксистами (из радикальной фракции «танкистов»). До Младшего долетел обрывок на повышенных тонах:

– ...И вы думаете, СССР, Китай и Северная Корея эффективнее тратили ресурсы и меньше портили экологию? Наклепать сто тысяч танков для похода к Ла-Маншу – это экологично? – занудно бубнил рэндианец корейского происхождения, Ким. – К тому же диктатуры это всё равно бы не спасло.

– Ещё как экологично! – стукнул по подлокотнику чёрнокожий с дредами, Младший забыл его имя. – Дружище, если бы великий поход удался, глобальная экология улучшилась бы на порядок... И не стало бы нужды производить танки и ракеты! Никому! И никаких миллиардов личных авто, только экологичные поезда и трамвайчики.

– Да-да, а питались бы все экологичной травой и корой с деревьев.

– Не ошибается тот, кто ничего не делает, – с толком и расстановкой заговорил второй негр, толстяк с переводной татуировкой на шее. – Уж поверь, брат Ким... ошибки социалистических стран не сравнятся с торговлей воздухом Уолл-Стрита, колониализмом Британии и топками Освенцима! Значит, надо было наклепать двести тысяч танков, триста атомных подлодок, и мы жили бы сейчас в нормальном мире, товарисч!

Вот поэтому самых крайних неомарксистов и звали «танкистами». Танки были их фетишем.

– Если бы сознание определялось бытием, мы так бы и жили в пещерах, – стоял на своем щуплый рэндианец. – Коллективизм поощряет неэффективность, иждивенчество, паразитизм и диктатуру.

Поспорив на повышенных тонах с использованием ненормативной лексики, они пожали друг другу руки и отправились в «кантину». Никогда такие споры не приводили к дракам и обидам. Даже когда вступали в клинч полярные картины мира и мнения.

– Ну вот, опять... Нашли о чём спорить. Какие танки? – вздохнул Леонард. – Есть вещи поважнее.

– Конечно. В их светлом будущем... кое-чего тоже будет поровну? – со вздохом осведомился айтишник, высокий сутуловатый венгр с труднопроизносимым именем.– И по справедливости?

– Нет-нет, – тут же сказала Бригитта венгру, вроде бы с улыбкой, но строго. – Это – единственное исключение. Этого не может у всех быть поровну! Иначе мир рухнет.

И тут уже всех пробило на беззаботный хохот.

– Ну, раз так, тогда и я пошёл, – произнёс Младший, делая вид, что встаёт. Все засмеялись, поняли подтекст. А он лишь имел в виду, что даже в таком невозможном будущем не всем будет хорошо в личном плане. Да и как может быть иначе?.. Можно всё поделить, но нельзя поделить поровну людей и их близость.

На самом деле он слушал уже в пол-уха, в полмозга. Потому что его мысли были заняты радиопередачей из Европейской части России. Саша знал, что это за новая империя. И кто ей правит. Это оживило картинки из прошлого. Не самые приятные.

Именно из-за этой памяти он, всегда интересующийся политикой, часто избегал жарких споров. Даже здесь, в таких дружеских дебатах, старался больше слушать, чем говорить, и обдумывать каждую реплику архитщательно.

Ему было что добавить, но он решил промолчать. Возможно, слишком свежи воспоминания, что кое-где за неверное слово можно лишиться головы.

Разговор перешёл на местные проблемы, Саша решил, что ещё немного посидит, и пойдёт по своим делам. Он знал, что орден имел отношения со всеми соседями, хоть и не всегда ровные.

Из Гамбурга Основание недавно окончательно выгнали по навету чуть ли не ближайшего помощника бургомистра, что они собираются захватить власть. Из нескольких более традиционалистских штадтов, где было сильно влияние разных церквей (друг друга не терпевших, но в этом совпадавших!) – изгнали под предлогом, что они «иллюминаты». Откуда вообще это словечко выкопали?

Но представительства работали ещё в десятке городов, больших и не очень, проповедники-волонтеры ходили по деревням и ярмаркам, и ручеёк желающих приобщиться к знаниям не иссякал. Кто-то становился послушником, кто-то проходил обучение и возвращался домой со знаниями – не просто полезным товаром, но бесценной искрой.

Федерация Южных Земель вела активную торговлю, и иногда караваны добирались даже до Швейцарии. С Легионом торговых отношений не было, но агрессии легионеры не проявляли и, возможно, даже покупали какие-то товары Клаусталя через посредников.

Вроде бы всё клёво. И в его частной жизни тоже. Лучше было лишь в детстве.

Но Младший не был бы собой, если б не ждал беды. Даже посреди этой благодати, казавшейся сказкой, настолько она не похожа на внешний мир, он каждый день боялся, что нагрянет нечто… Чего и сам не представлял.

– Что нового слышно про моджахедов? – спросил Леонард.

– Им давно пора сменить название. Обычные бандиты, присвоили себе звучное имя, – ответил Брайан. – Тоже мне, борцы за веру. Они не связаны ни с одной нацией или религией. Все народы и религии одинаково хороши! Большинство людей хотят мирно возделывать землю. Если бы не было дикого неравенства и эксплуатации, не было бы никаких атак на караваны.

Потом начали обсуждать нападение бандитов на новый монастырь возле Бранденбурга. Леонард хмыкнул, мол: «почему же Бог их не защитил?».

На него не слишком строго, но активно зашикали. Шутки-шутками, но негоже обижать чувства верующих. Тем более, среди них присутствует христианин. Хотя венгр объявлял, что с нового понедельника переходит в буддизм.

– Говорят, монастырь разграбили, сожгли, а уцелевших монахов угнали в рабство на верфи и лесозаготовки. Вожак банды сказал им: вы же цените аскетизм и страдания, вот и не благодарите... Судя по чёрному юмору, это были не «моджахеды». Те шутить не умели.

– Алекс, скоро фестиваль, – напомнила Бригитта. – приходи, если готов нарушить свой пост.

Чья она девушка, он так и не разобрался, может вообще ничья и не нуждалась, такое тоже бывает. Бригитта сидела, прислонившись к Лео, при этом как-то странно улыбнулась Саше. А может, показалось.

Фестиваль с труднопроизносимым названием будет в традициях какого-то народа с юга Африки: то ли зулусов, то ли готтентотов. Младший не был удивлен. На ивентах звучала музыка разных народов – от кислотных рейв-пати до негритянских спиричуэлс, от протестантских рок-гимнов до гавайской этники. Квази-славянское или кельтское язычество? Пожалуйста. Католические с православными религиозные гимны? Тоже можно, на тематическом вечере. На то они и экуменисты, люди Вселенной.

Наверное, все знали, как он ответит. Но не могли не предложить, из вежливости.

Младший поблагодарил и сказал то, что говорил всегда:

– Нет, спасибо, ребята. Я лучше займусь своими записями. Почти закончил очередной том.

– Да ты фанатик, – поразился британец. – Никогда не понимал, что интересного в написании мемуаров. То ли дело физика! Но каждому своё. Ты делаешь важное дело. Потомки будут гордиться тобой. Я не шучу.

«Скорее всего, у меня не будет никаких потомков, – подумал Младший. – И хорошо, что здесь никого этим не попрекают».

Его интровертная природа никуда не делась. Александр мог выносить простые посиделки-дискуссии. Здесь он стал менее диким и не был больше «молчуном». В Питере он молчал в основном потому, что говорить особо было не с кем (кроме кружка, собиравшегося у Денисова). А тут каждый был так же развит. Но всё равно, природу не переделать, и он по-прежнему любил закрывать дверь, отрезая себя от общины ради своего личного времени.

Да, он обожал «проповедовать» на разных конференциях, «круглых столах» и прочих околонаучных собраниях, которые проводились часто. И страх перед аудиторией, и общая скованность пропадали, стоило ему сесть на любимого «конька», особенно гуманитарного. Но вот что Саша не переносил, так это разнообразные вечера с танцами и неформальным общением. Фестивали, тусовки, вечеринки, в общем, parties. Обычно их подгадывали к национальным праздникам, но иногда устраивали и без повода. Такие гулянки не были слишком частыми (где-то раз в месяц), но ему и этого было много. Несколько раз он смог заставить себя поприсутствовать, но раскрепоститься не получалось.

Например, страх Саши перед «негетероморфными» был притчей во языцех. Но даже если никто вокруг на вечеринке не был похож на «этих самых», русский проявлял нетипичную для взрослого мужчины зажатость.

На местных «пати» не ходили голыми (если иное не оговаривалось заранее, но и в этом случае была куча ограничений). Не было и публичного промискуитета. Всё-таки это не языческие мистерии имени бога Диониса. И если кто-то чего-то не хочет, никто ему не будет это навязывать. Алкоголем никто не злоупотреблял, а если принимали, то некрепкий и не до отключки. «Волшебная трава» и «говорящие грибы» считались менее вредными, чем спиртное. Но и в них тоже знали меру. Считалось хорошим тоном ограничивать самому себе дозу веществ, вызывающих зависимость. Включая еду. И всё-таки «пати» были территорией свободы и раскрепощения, а Александр не был к такому готов.

К слову, зелья, наносившие перманентный урон здоровью, были табу (один из немногих запретов). Как и немотивированное насилие. За проявления агрессии не наказывали физически, но могли подвергнуть «отмене», и этого страха хватало. Случаев, чтобы кого-то пришлось изгонять навсегда за серьёзные проступки, не было давно.

Младшему вначале казалось диким, что у общины нет строгого кодекса. А единственное правило звучало похоже на старую поговорку: «Запрещена фигня. Фигня определяется на глаз». Формально они подчинялись законам Клаусталя. Но то, что внутри Основания существовал более свободный взгляд на жизнь и отношения, чем снаружи – знали все.

Если фильмы о прошлом не лгут, эти фестивали были чем-то вроде студенческих вечеринок в западном кампусе начала двадцать первого века.

Да, и компьютерные гики не прочь оттянуться. Хотя были и такие же, как он, буки. Это понимали, принимали и насильно не тащили. «Не волнуйся, тебя никто не обидит. Никто никого ни к чему не принуждает. Тут не концлагерь».

Здесь уважались разные типы психологической конституции, как и чужие психотравмы. В этом месте к затворникам относились нормально как нигде. Человек имел право быть социофобом, аскетом, да хоть асексуалом. Психологически каждый отыгрывал то, что ему было ближе. Хоть представителя исчезнувшего народа, хоть монаха-хрониста в келье, хоть Сократа с учениками, хоть Диогена в бочке. И тех, кто декларировал членство в каком-то культе (пусть даже вуду!), не троллили. К любым причудам относились уважительно. Это была полностью инклюзивная утопия. Настолько, что Саше сначала не верилось, что такое бывает.

Именно из-за фестивалей некоторые считали, что тут – притон разврата. Потому что посторонние, иногда приглашённые, иногда пришедшие из любопытства – «посмотреть», сами частенько нажирались, начинали к кому-нибудь грубо приставать и вести себя непотребно. Таких приходилось выставлять за дверь, а они потом рассказывали, что «сектанты» в свободное время только и делают, что предаются пороку.

В действительности всё было не так пошло. В моде был аскетизм и верность в отношениях… которые по взаимному согласию могли быть прекращены без обид и споров. Учитывая отсутствие личного имущества, с делёжкой проблем не возникало, как и с наследством. Примерно у половины коммунаров семьи были более-менее постоянные. Но считалось, что детям лучше, когда они воспитываются коллективно, в группах сверстников, под присмотром тех, кто более компетентен в педагогике.

Такое частично совместное воспитание детей общиной приводило соседей-горцев в ужас. Они были уверены, что экуменисты не всегда знают, кто у ребёнка отец, и это рисовало в воображении картины разгула и «свального греха». Ведь были и адепты-коммунары в третьем поколении, которые другой жизни не представляли. Но на самом деле это был не Древний Рим и не Содом с Гоморрой.

В это время Цитадель обычно почти пуста, и не было риска столкнуться со стайкой подростков, даже погрузившись в мысли.

Думая о своём, Младший спустился по лестнице до четвертого этажа.

В основном на этом уровне находились библиотеки и лаборатории. Нет, в последних не разрабатывали мутагенный вирус, чтобы очистить Землю от нормальных людей. И не выводили боевых тараканов-убийц. Просто пытались адаптировать технологии предков для своих потребностей и ограниченных ресурсов.

А напротив научного блока (и в этом была логика Основания) находился вход в Пантеон. Коллективное святилище. Там в зале с дорическими колоннами фигура Всеблагого Макаронного Монстра стояла рядом с Распятым Дружищем Крисом (Buddy Chris). Последователей у них было примерно одинаковое количество. Третьим был Будда-Бодхисатва. А рядом Ктулху, четвертый по количеству паствы, осенял культистов своими щупальцами с постамента в виде покрытого водорослями морского дна. Таков путь экуменизма.

«Крис был наш чувак, – говорил британец-астроном. – Мессия изгоев, искателей правды и равенства. Учитель рабов, которые хотели быть свободными. А не бог тиранов, палачей, доносчиков и лицемерных подонков, которые цепляются за каждую буковку, лишь бы кинуть в вас камень».

«И на фильм «Догма» этот Небесный Чувак точно не обиделся бы. А вот любителей выворачивать его учение наизнанку, чтобы оправдать всякие гадости, мог бы и кнутом приласкать», – подумал Младший.

Хотя больше всего тут было агностиков:

«Я не знаю, есть ли там Кто-то – в межгалактической пустоте или в чёрной дыре в центре галактики. И не могу быть уверен, что он есть, даже если Он заговорит со мной. Вдруг мне показалось? Вдруг я сошёл с ума? Вдруг его голос имитируют такие же, как мы, но чуть более развитые шутники из другого измерения? Но я также не могу быть уверен на сто процентов, что его нет. Даже если наука это докажет. Ведь он должен быть достаточно могущественным, чтобы задурить головы и отвести глаза всем учёным. Но если он есть, передаю ему привет и приглашаю выпить пива. Или латте с корицей. Но самое главное – есть он или нет – я буду следовать своему моральному компасу во благо себя, ближних и всех людей Земли».

«У них нет ничего святого!!!» – примерно так говорили про Основание в кирхах, в пивных и на рыночных площадях остальной Германии.

«Как это нет? Много святого. Целая большая комната. Называется Пантеон». Влажная уборка по средам и пятницам, а в остальное время там ездит робот-пылесос. И никаких клириков. Каждый приходящий – сам себе священник.

И туда даже не обязательно было ходить. Кому требовались ритуалы, тот мог отправлять их, как хотел – в своём жилище, с друзьями в столовой или у себя в голове. Считалось априорным знание, что Высшему существу и Создателю Вселенной не нужны специальные помещения, служители, каналы связи для общения со смертными. И он может квантовым образом общаться с каждым, где бы тот ни находился.

У входа в Пантеон стоял ящичек с прорезью. Можно написать своему божеству. Нет, Младший не верил в такую помощь и покровительство. Да и не о чем было сейчас просить.

Наконец, он добрался до общего жилого блока на третьем этаже. Многие «парные» адепты жили в коттеджах (быстровозводимых щитовых домиках), одинокие чаще квартировали в Соборе. Дети с самого раннего возраста воспитывались в коллективе. Ясли, детский сад, школа. Всё с круглосуточным проживанием. Родители могли иногда забирать их, пообщаться. Дети, не зная другой жизни, «по дому» не скучали. Да и некогда было скучать. Возле лестничной клетки стоял «Ящик для предложений». Это уже адресовано людям, не богам. И не для сообщения о чьём-то неправильном поведении. Такое обсуждалось публично на товарищеском суде, там можно было указать товарищу на его ошибку, если повод достаточно веский, и ты отвечаешь за свои слова. Анонимные же доносы были строго запрещены.

А ящик был просто для предложений по улучшению жизни общины.

Сегодня Саша хотел было написать на бумажке «Нужно больше пулемётов на постах и хотя бы один танк. Абрамс или Леопард, неважно», но удержался. Не хотел быть поднятым на смех. Про то, что Цитадель и весь город необходимо укреплять, знали и без него, но только ему казалось, что делается слишком мало.

Больше шансов быть принятыми было у предложений в области «зелёной энергии», агрономии, благоустройства и иных прикладных наук. Но Младший не разбирался в ветряках, генераторах, аккумуляторах, а тем более в севообороте и животноводстве, так что вряд ли мог предложить что-то дельное. Масштабные же проекты по переделке мира, которые он иногда начинал вынашивать, невыполнимы не только для такой высокоразвитой общины, но и для целого государства.

Не так давно Саша пытался подать несколько рацпредложений, связанных с работой в сборочном цеху, их аргументировано не приняли. Гуманитарная прошивка, ничего не поделаешь. Он хотя бы попробовал. А ведь когда-то, в конце первого года, он замахнулся на большее. На тему прогнозирования глобального климата… Теория «постатомной криоэры» засела у него в голове ещё до того, как он покинул Россию. Довольно дерзко Саша предлагал изучить этот вопрос, создав рабочую группу ученых, ведь «будущее мира в опасности». Теперь он понимал, что это было так же наивно, как предложить слетать на Марс или возродить Старый мир с понедельника.

Тогда, не получив ответа в течение недели, он хотел уже попросить Эльзу устроить ему встречу с профессором Фридрихом Петерсеном, носившим колпак Брата-по-прикладным-наукам и вечно занятого. Но в один из дней... тот вызвал его сам. Они поговорили полчаса, и Младший получил отказ.

Он хорошо помнил тот день. «Брат-по-прикладным-наукам», всклокоченный и с мешками под глазами за толстыми стёклами очков, внимательно выслушал Сашины выкладки, но ответ его был категоричен. Он объяснил, что пятнадцать лет назад эта тема уже прорабатывалась. Дюжина специалистов штудировали довоенные работы по климатологии и сопоставляли с данными последних лет. Анализировали тенденции и строили графики. Но и это не всё! Основание тогда устроило экспедицию на Гренландию и Шпицберген. Небольшое судно зафрахтовали в Гамбурге, там же купили несколько норвежских вездеходов – не для экстремальных морозов, а для бездорожья, в неплохом состоянии. И сами их доработали. Корабль не был ледоколом, поэтому отправились в путь в мае, чтобы успеть за навигацию. Конечно, цель вояжа была не только эколого-климатологическая. Попутно нашли много полезного за полярным кругом, где по понятным причинам мародёры не могли разгуляться, и почти всё осталось нетронутым. Но даже этот лут не мог покрыть расходов на беспрецедентное путешествие. Вряд ли кто-то ещё устраивал экспедиции с такими нерентабельными целями ради человечества. Таких дураков не осталось. Младший знал про тот поход, но только в общих чертах, без подробностей.

«Мы зафиксировали смещение границы ледника на юг во всех контрольных точках. Хотя не везде оно значительное. Также изучали миграции полярных животных и морские течения. Эти температурные колебания могут быть частью малого или большого климатического цикла. Они называются циклами Миланковича и связаны с периодическим изменением орбитальных параметров, например, эксцентриситета орбиты. Увы, данных недостаточно, чтобы подтвердить твои выкладки, Алекс. А новых экспедиций на дальний север не будет. Слишком дорого. В тот раз мы перерасходовали горючее вдвое против запланированного и отдали восемьдесят процентов находок банкирам в счёт долга. Мы чуть сами в долговое рабство не угодили. Поэтому в дальнейшем мы исследовали этот феномен только лабораторно. Запускали аэростаты, получали данные от нескольких метеостанций. Фермеры тамошних синоптиков подкармливают, потому что они иногда дают верные прогнозы по заморозкам и осадкам. Но оборудование там на последнем издыхании... Наш прогноз – в течение следующих ста лет снижение средней температуры будет иметь место, но оно не критично для выживания человечества. Речь идёт о долях градуса».

Неизвестно, было ли дело только в горючем, состоянии техники и опасностях встреч с белыми медведями, агрессивными аборигенами или тем же Легионом. Но фактом остаётся то, что в обозримом будущем они никуда не отправятся.

Конечно, реши он плыть сам, никто бы не запретил. Но Александру такое даже в голову не приходило. Дальними путешествиями он переболел. А угрозы, которые могут реализоваться за горизонтом человеческой жизни... про них лучше забыть. Если никто не в силах это изменить, то, может, лучше и не знать?

Ответ получен исчерпывающий. Всё, что ему было нужно, он узнал. Вопрос закрыт и совесть чиста. Ещё Младший понял, что, несмотря на ауру прогресса, большинство здесь не стремится вперёд, а рады довольствоваться тем, что имеют. Гомеостаз. Равновесие. Наверное, в этом главное свойство утопии.

Самого же Александра ценили, но слегка побаивались именно из-за неугомонности и нотки хаоса, которую он, сам того не желая, вносил.

Глава 3. Friends with benefits

Он уже думал, что день закончен и предвкушал, как сейчас полежит с книжкой, но тут запищал лаптоп. Планшет, конечно, был не тот простенький, с которым Александр когда-то пришёл сюда. Саша давно уже получил более мощный, в защищённом от воды ударопрочном корпусе, почти неубиваемый аппарат премиум-класса, который от лучших образцов 2019 года отличался только отсутствием связи с интернетом. Да ещё чуть бОльшим количеством потёртостей и царапин, но это ерунда. Зато его можно носить в чехле на боку, как раньше смартфоны. Саша свернул книжку и открыл сообщение. Оно было с пометками «urgent» и «LS».

«Срочно». «Life Support». То есть «жизнеобеспечение». В графе «отправитель» значилось: «Admin».

В теле письма говорилось, что ему надлежит спуститься на минус пятый уровень. Для «содействия в проведении ремонтных работ». Больше никакой информации, ни про инструктаж, ни про снаряжение. Ничего! Какой дурак составил эту шараду? Уж не искусственный ли интеллект? И почему нельзя послать кого-то другого, он вроде бы на сегодня уже свободен... И что за срочный ремонт в воскресенье вечером?

Вот зараза-то! Так не хотелось покидать тёплую постель и интересную книгу… Можно, конечно, отбрехаться, написать, что плохо себя чувствует. Но это было бы свинством. Вдруг там без него не обойтись. Саша надел рабочий костюм и пошёл к лестнице. «Надеюсь, за час управлюсь. Заодно посмотрю эти катакомбы, давно там не был».

Коридоры пусты. Время позднее. Даже в зонах отдыха никого, лишь кое-где слышны приглушённые голоса и смех из жилых комнат.

По центральной лестнице можно спуститься только до минус третьего. Поэтому Данилов пошёл в конец коридора, где находилась лестница не такая парадная и не совсем обычная.

Лестничная шахта вызывала ассоциации с замковой башней, в которой устроена винтовая лестница. Здесь она была маршевая, но из-за оптической иллюзии казалось, что состоит не из пролётов, а вьётся по кругу.

Ступени очень крутые – на каждой площадке висят предупреждающие таблички «Не бегать!» на нескольких языках. И это не только для детей. Тут даже у некоторых взрослых могло ума хватить устроить забег на деревянных лошадках или катание по перилам на скорость. Вот чего он никогда не понимал – так это ребячества и бессмысленного риска.

Через узкие окошки в башню проникает немного слабого вечернего света. На подвальных уровнях темно, а лампы загораются только при приближении человека – от фотоэлемента.

На пятом уровне даже в лестничный колодец свет сверху не попадал. Лампы включались с небольшой задержкой. Неуютно. Но экономно.

Ступени ведут ещё ниже. Но ему туда не надо, там вообще непонятно что, лестницу перекрывает раздвижная решётчатая дверь с замком, который его карточка не откроет. Он уже когда-то пытался.

Постояв ещё немного, глядя в темноту, Младший повернулся прочь от решётки, в сторону двери на минус пятый этаж. Провёл картой по замку – тот пиликнул и разблокировался, дверь повернулась на смазанных петлях без скрипа.

Другая атмосфера. Не затхлая, но… менее жилая. Он бывал тут всего несколько раз. Тоже совсем мало света, горят только аварийные светильники на небольшом пятачке у входа. Всё старое и облезлое. Бетонные стены, никакой отделки. Вдаль уходит коридор. У самого входа несколько закрытых дверей и одна приоткрытая. Остальные теряются во мраке. За открытой дверью видна часть тускло освещённого помещения с полками, заставленными коробками и ящиками. Саша знал, что это подсобка, в которой хранится всякая всячина. И в остальных тоже. Всё вместе похоже на декорации для фильма ужасов... хотя умом он понимал, что никакой опасности нет. В отличие от мест, куда судьба заносила его раньше.

– А ты долго, – раздался знакомый голос.

Хорошо, что она не стала его разыгрывать, напрыгнув из темноты, как Тигра из «Винни-Пуха», а просто вышла из подсобки, неся в руках сложенную стремянку. И всё равно Александр вздрогнул от неожиданности.

Его ждала Эльза Лемке. Через плечо у неё висела сумка с инструментами, на боку – лаптоп. Он чуть крупнее Сашиного – промышленный в защитном корпусе из резины. И у неё есть права администратора. Да, мог бы и сам догадаться… Вот тупица!

Прислонив стремянку к стене, девушка достала из кармана банку и бросила ему.

– Лови! Зарядись перед работой.

Он ловко поймал жестянку. Напитки, произведённые до Войны, до сих пор ещё можно найти. И если не нарушена целостность покрытия, теоретически они не опасны для здоровья. Можно попробовать вкусы из прошлого. Хотя врачи это не одобряют.

Но эта банка была новой, без этикетки. В Цитадели имелась небольшая линия по выпуску «содовой» воды (хотя ему привычнее было называть её «газированной»).

«Сюда бы ещё шоколадный батончик», – подумал он почему-то.

Работать с системами жизнеобеспечения Младшему поручали редко и только в качестве вспомогательной рабочей силы, чтобы «не испортил чего-нибудь своими кривыми руками» (это было сказано только однажды , причём совершенно беззлобно кем-то из технарей, после того как Данилов сорвал очередную резьбу).

Официально внизу находилась старая оловянная шахта. Но Младший представлял, как выглядят шахтные выработки – они совсем другие. И склонялся к версии, которую большинство считали мифом: что под местом, где Мастерсон возвёл Собор, раньше располагался секретный бункер, построенный в прошлом веке. Очень Нехорошими Людьми. Некоторые двери выглядели как в бомбоубежищах и открывались поворотным штурвалом. И всё, от труб до электрических щитков, было хорошо сохранившимся, но старомодным. Середина двадцатого века. Или чуть ранее.

Возможно, где-то за панелями ещё можно найти на трубах маркировку готическим шрифтом. И может, духи прежних хозяев до сих пор скитаются по самым тёмным закоулкам.

Они находились метрах в двадцати ниже уровня поверхности земли. Над ними, на минус четвёртом этаже хранились древние бумажные архивы, которые собрали откуда только смогли, в том числе из десятков университетов. Бумаги, хоть и были тщательно упакованы, привлекали крыс. С ними боролись, но отрава и ловушки помогали только на время. Наглые грызуны разбредались по всем этажам. Война с ними продолжалась постоянно, с переменным успехом. На пятый уровень они, скорее всего, тоже забредают. Саша не боялся крыс, но встречи не жаждал. В своё время пообщался с ними достаточно тесно. Ещё тут была пыль, паутина, какие-то ползающие насекомые. Но хотя бы не было летучих мышей, которые гнездились на чердаках.

На Эльзе вместо рабочего комбинезона надеты легкие белые хлопчатобумажные штаны и футболка. Не бельё, но близко к этому, что вполне объяснимо. Если на лестнице было прохладно, то в этом коридоре, несмотря на бетон и металл – тепло, как в жилых помещениях. Вдоль одной из стен тянулись трубы довольно большого диаметра. Тепло шло от них. Бывая здесь раньше, Младший не обращал внимания на такую расточительность. А сейчас задумался – зачем так отапливать нежилой, к тому же редко посещаемый этаж?

– Слушай меня, Александер. Сверхсекретное задание. Мы должны восстановить приборы, которые защищают этот комплекс от вторжения потусторонних сущностей. Времени мало.

В любом месте такой трёп звучал бы нелепо, но не здесь. Тут было мрачновато. Того и гляди, из-за угла покажется скелет в истлевшем мундире.

– Хочешь сказать, надо заставить работать несколько потолочных светильников, чтобы кто-нибудь не расшиб себе лоб?

– Бинго! Знала, что ты догадаешься. Да, эти улавливатели пси-энергии замаскированы под обычные светильники. Но они не то, чем кажутся. Работают на тонких энергиях эфира.

– И создали их атланты, а откопали эсесовцы из «Анэнэрбе».

– Именно. Но они собирались использовать это во зло. А мы построили из этих штук барьер против вторжений из параллельного мира.

Младший поражался её артистизму. Нести этот бред без тени улыбки, с суровым лицом. Эльза часто участвовала в актёрской самодеятельности.

– Также надо опасаться нападения rattus norvegicus и mus musculus. Возможно, они будут размером с тебя, – закончила она. – Поэтому вперёд, рядовой! Дело не ждёт.

– Норвежских крыс не боюсь, а вот мускулистых мышей не надо.

Так, дурачась, они приступили к выполнению «задания». Саша осмотрел стремянку, убедился, что она в хорошем рабочем состоянии, установил её около стены, где под потолком находился распределительный электрощиток, и сделал приглашающий жест. Он уже забыл, как ему не хотелось сюда идти. Эльза была его ровесницей. В большинстве краёв, куда его забрасывала жизнь – это означало бы, что она не будет им открыто командовать (скрытно – другое дело). Но здесь всё обстояло не так. Тут взрослые могли дурачиться как дети, а женщины – занимать главенствующую позицию, даже в сферах, которые во внешнем мире считались не женскими.

Сам он был одет в полный рабочий костюм, который носили техники Основания. Сшитый до Войны, отличного качества. Младший докопался, что раньше на них была символика «Х-Space», но её спороли и теперь можно было узнать это лишь по старым фотографиям. Но выглядело круто. Чувствуешь себя в нём сотрудником космодрома или секретной лаборатории, а не электриком ЖЭКа. Вот только «дышала» крепкая синтетическая ткань плохо, и если обычно это не мешало, то в этом конкретном коридоре ему стало зверски жарко. Тепло шло не только от труб, даже пол был тёплым.

– Удивительно, что ты когда-то был айтишником.

– А что? Тебе жаль моих клиентов?

Видя, что Младший шутливо надулся, Эльза поспешила потрепать его по голове:

– Не принимай всерьез. Просто ты – ярко выраженный гуманитарий.

– Нет гуманитариев и нет технарей. Есть умные и дураки. Человек с мозгами может освоить любую работу.

Её прикосновение было приятным. Хотелось ещё.

– Нет дураков. Есть выстраивание нейронных связей в процессе практики. Надо поискать талант у каждого получше, и он найдется.

– А если у меня что-то не получается после десяти лет практики?

– Значит, ты прокачивал другую ветку навыков. Как в ролевой игре.

– Ветку мага, а не файтера?

– Колдуна-псионика, а не механиста. Но это же хорошо. Железячников много. А тех, кто умеет обращаться со словами лучше, чем сельский учитель или приходской пастор… чтобы проникало в душу каждому – таких людей сейчас просто не делают. У нас тут много любителей марать бумагу, но таких, как ты, я за всю жизнь видела троих. Ты – программист людей.

– Льстишь. Я даже кошку не смогу запрограммировать. Мне иногда кажется, что мой труд никому не нужен.

– Человек устроен проще, чем кошка. Разве можно словами заставить кошку отказаться от корма и рисковать жизнью? А человека можно. Твоё время еще наступит. Не сомневайся.

Посмеялись. Ничего не стоящие, но поддерживающие комплименты и пожелания от друзей – ещё один ритуал этого мира. Как и несбыточные обещания начать новую жизнь с понедельника.

– Так в чем будет моя роль?

– Поддерживать стремянку, светить и подавать инструменты. Остальное я сделаю сама. Ах да… И отгоняй крыс. Они тут с кролика размером.

Младший ничего не имел против вспомогательной роли. Эльза полезла наверх, а он взялся за лесенку. Хотя та стояла прочно и не нуждалась в поддерживающих руках.

Поднимаясь, девушка задержалась на одной ступеньке. Та часть тела, что была у неё ниже поясницы, обтянутая тонкой тканью, оказалась прямо перед его глазами. Несомненно, случайно. Но он снова был абсолютно не против.

– Подай мне отвёртку, – она чуть наклонилась, указывая, будто он мог спутать. – И плоскогубцы… Это кусачки! О чём ты думаешь, Алекс?

– О глобальных проблемах цивилизации.

– Ну, конечно. Я не сомневалась.

Наконец, она поднялась выше и занялась шаманством с проводкой. Проблема оказалась в ней, а не в лампах. Пять минут, и работа была закончена. Девушка поставила на место крышку щитка, та крепилась легко. Два человека для такой работы явно были лишними.

Спустилась, со смешком опираясь на его подставленную руку. Мол, «шовинистские глупости, но так уж и быть, подыграю».

Младший подошёл к группе выключателей и щёлкнул тем, под которым была табличка «коридор 1». Лампы на потолке засветились холодным белым светом. Ему это казалось магией. Видимо, сейчас нужная фаза луны. Боги машин не требуют жертвоприношений временем и трудом.

– Ну вот, работа закончена.

– Ага. Мы молодцы, – Младший уже собирался складывать инструменты и стремянку.

– Подожди.

– Что-то не так?

– Да нет, всё ок. Просто… хотела тебе кое-что сказать.

Младший чуть напрягся. Жизнь научила, что после «предисловий» всегда говорят что-то неприятное. Или чего-то просят, а может и требуют. Но вышло совсем иначе.

– Нет, то есть не сказать… Кое-что показать. Тебе понравится.

Она взяла Сашу за руку и завела в ту самую подсобку, где, вызвав его сообщением, поджидала, когда он спустится.

Светильник в небольшой комнатке был выключен, свет проникал из коридора через открытую дверь. Саша оглядывал полки, силясь понять, что она хочет ему показать.

Эльза глазами выразительно указала на пол. На свободном от коробок пятачке было устроено уютное гнёздышко из картонных упаковок, накрытых, как простынёй, пузырьковой плёнкой. В изголовье изображал подушку свёрнутый рабочий костюм Эльзы. На нижних этажах Собора горы всякого добра. Многое не выбрасывалось по принципу «когда-нибудь пригодится». Вот, пригодилось.

– Как тебе постель? Надо её испытать…

Саше вспомнилась их первая по-настоящему личная встреча. Это было через полгода после его поступления, через пару недель после приёма в адепты. Все эти полгода она его не выделяла, хотя и была всегда приветлива.

Поэтому от её слов, брошенных как бы невзначай, он тогда дико удивился.

«Алекс. Когда ты пришёл сюда с рюкзаком и ружьём за спиной… как долбаный киногерой… как этот… Кевин Костнер из «Почтальона»… Ты мне сразу понравился».

Вспомнил, что моргнул тогда от изумления. Хорошо, что не успел отпить из стакана чаю, которым она его угостила. Мог бы облиться или даже поперхнуться, настолько это прозвучало неожиданно. Может, шутка? Нет, вроде бы на полном серьёзе. И это всё?! И никаких экивоков? Никакого кокетства? Как на такое отвечать? «Ты мне тоже»? Как-то слишком… просто. Ох уж этот противоестественный Запад.

«Не верь, – говорил тогда внутренний голос. – Так бывает только в фильмах. Не про апокалипсис. В романтических комедиях. Или каком-нибудь «Американском пироге». Которые суть та же фантастика, но для иного круга зрителей. Потому что в жизни не так! А ещё… такое бывает в других фильмах, о которых ты много слышал в казарме, кают-компании, везде, где собираются больше двух мужиков. Помнишь диски в лавке в Гамбурге? Но ведь это тоже фантастика… для одиноких и несчастных».

Младший не собирался становиться персонажем таких сюжетов. Но всё получилось само собой.

«Эльза, ты мне тоже нравишься. Но какие из этого будут выводы?»

«Выводы? – она тогда улыбнулась загадочно. – Нужны не выводы, а действия. Пойдем?».

Он сообразил, что ближе к истине вариант про «водопроводчика», а не про мыльную оперу для домохозяек.

Наверное, можно было сделать вид, что не понял… или обратить всё в шутку. Но зачем? Жизнь коротка и опасна. Кто знает, сколько продлится нынешний спокойный этап? Говорят, самурай не имел права отказываться, если женщина предлагала сама. Да, он не самурай. Но мужчина. Да, привык быть сам по себе. Устал разочаровываться. Но может, в этот раз всё будет по-другому?.. К тому же она была ему симпатична.

Когда в своих странствиях Младший находил съедобное – второго приглашения не требовалось. Когда находил пригодный транспорт, то садился и ехал. Да и вообще, думать в такой ситуации – не по-мужски. А он всю жизнь пытался повысить уровень своей брутальности и маскулинности. Прокачать их, хотя бы в чужих глазах. Разбудить в себе зверя, чтобы выжить среди зверей. Хотя пока этот зверь был почему-то скорее травоядный.

«Зато меня больше не предадут, – успел подумать он в тот миг. – Потому что я сам буду ценить каждый момент, но не вкладывать в это что-то большее».

С тех пор начались встречи, которые были спорадическими, а их периодичность не поддавалась ни логике, ни алгебре. Разве что теории вероятности и квантовой физике.

А сейчас, стоило ему ответить, что он всегда готов к испытаниям, как Эльза с ехидной улыбкой произнесла:

– Ziehen Sie sich aus! – прозвучало это, как команда «Раздеться!».

И никакого "Bitte!". Немецкий отлично для этого подходит. Впрочем, она тут же сама начала помогать ему.

Расстегнув длинную молнию на комбинезоне, девушка слегка ткнула его пальцем в живот, где диафрагма.

– Кому-то неплохо бы подкачать мускулатуру.

– А ещё посетить развалины Парижа, найти тряпки от лучших кутюрье и часы за тыщу баксов, – Саша перешёл на шёпот. – Мне не нужны «кубики». Я всего добиваюсь разумом… Или не добиваюсь... ох... полегче... а...

– Смешной. Иди сюда, – впотьмах немка придвинулась к нему, прижалась животом. – Сейчас получишь…

– Э-э… Тебе совсем не стыдно, а?

– Ни капельки.

Лежать было мягко.

Пупырышки лопались под ними, пока они устраивались поудобнее.

– Хотя за то время, что мы знакомы, твоё телосложение улучшилось.

Она провела пальцем вдоль его груди, по рёбрам, будто по карте. Он всё ещё был худой, но уже не так, как в юности. Покрепче.

– Щекотно… – сказал он Эльзе, кладя одну руку поверх её руки, а другую ей на грудь. – А твоё сложение мне всегда нравилось.

– Серьёзно? Тогда чего ты ждешь?

Смешки и подначивания не снижали накала.

Где-то за стеллажами, вероятно, были гнёзда крыс, иногда они слышали писк и возню. Но потом перестали замечать. А в остальном всё было… хорошо. Совсем не грубо и не механистично. В каком-то смысле даже с душой.

Как же тут всё просто. Словно выпить стакан воды. И прагматично – для здоровья и для удовольствия, но без душевных привязанностей… за пределами дружбы, которая, по словам немки, не имеет пола.

Friends with benefits. Друзья с дополнительными опциями. Или, скорее, приятели. Хотя слово «дружба» в немецком и английском не подразумевает полной самоотдачи.

Но может, это правильно? Лучше, чем мучительное вытягивание жил в попытках стать царем горы или занудные попытки играть спектакль и не быть собой, чтобы быть с кем-то. Прошлый этап жизни приучил его к другому. К попыткам выцыганить «плюшки», повесить уютное ярмо, украшенное бантиками и колокольчиками, посадить на эмоциональные качели. Не к партнерству, а к жеманству. К истерикам на ровном месте, угадайкам типа «из-за чего я сегодня обиделась?».

«Окей, мне просто не повезло. И я видел на своём пути гармоничные пары и счастливые семьи. Относительно. Но видел. Такое не изобразишь. Возможно, это я такой чудак на букву «М», а большинству везёт. Но иногда мне кажется, что построить великую империю всё же проще, чем нормальную семью».

После – они полежали минут десять, остывая, переводя дыхание. Эльза непонятно к чему со смешком начала рассказывать про типы видеокарт и особенности их охлаждения. И для чего их можно использовать. Данилов когда-то удивился, впервые узнав, что не только для игр. Графические карты способны быстро обрабатывать множество подобных задач одновременно… Их применяли даже в дата-центрах, связанных с ИИ.

Эльза знала эти материи глубже, чем большинство братьев и сестер ордена. Но вряд ли ему эти знания пригодятся. Слушал краем уха. Мозг отсеивал всё, что не мог легко обработать. Сейчас особенно.

«Может, дело в устройстве мозга, – подумал он, глядя на девушку, лежащую рядом с ним на импровизированном ложе. – И, если человека с детства интересуют машины и компьютеры – это накладывает отпечаток, делает более сухим и жёстким».

У него самого ум заточен на лингвистику. Как и дед, говорить он начал раньше большинства детей, даже девчонок. Но с ориентированием в пространстве беда, а математику и физику хоть и знал в неплохом объёме, но всегда в глубине души воспринимал как шаманство и колдунство. Техника… конечно, он её чинил, но полагаясь на интуицию. Иногда она после этого работала.

(Проблема в том, как правильно распределить ограниченные очки навыков при каждом «левел-апе», новом уровне. Он почти всегда вкладывался в те умения, которые стоили меньше очков. К которым был природный бонус).

– А скажи... у тебя много было… любовных приключений? – спросила Эльза, хотя к нему ещё не до конца вернулась способность соображать. – У любого эпического героя их должно быть много.

Он на время дар речи потерял от такого вопроса, пусть и слегка замаскированного под шутку.

– Куда мне до героев. Было… как пальцев на одной руке.

(«У того, кто всю жизнь работал с дисковой пилой»).

– Ну… сейчас количество пальцев – это величина переменная.

– Я про традиционный комплект. Было несколько… разделённые годами. Но КПД – очень низкий.

Засмеялась, оценив шутку. А Младшего вдруг потянуло на откровенность, без смешков, из души.

– Ты же видишь, я отнюдь не ловелас. Если такого человека не тянет в тихую гавань… то это обычно следствие… чего?

– Надлома, – сходу ответила она. – Травмы. И потери веры в людей.

– Бинго. Все вокруг или предают, или умирают. – Младший смотрел в потолок. – И весь этот мир, возможно, обречён. Зачем за него цепляться, зачем в него кого-то приводить?

– Да, я знаю, мы все умрём. Ужас просто, – она хихикнула, как девчонка. – Только не грузи меня своей криоэрой. Откуда вы берётесь, паникёры? До Войны – могу понять... у большинства было много времени, медицина, разные интернеты, пицца, бытовая техника, безопасные улицы… А сейчас? Погляди вокруг. Люди дохнут как мухи от обычной дизентерии. А тебя интересует, что будет через пятьсот-тысячу лет. Даже если твоя криоэра реальна, её причина – естественная прецессия земной орбиты. Либо, с меньшей вероятностью – тектоническая активность в мантии. Или другие неизвестные циклические процессы в ядре, влияющие на геомагнетизм. Мы не можем это изменить. И если это случится, то нескоро. Поколения успеют родиться и умереть. Так зачем об этом думать?

Кажется, только в этой общине женщина способна после интима сразу переключаться на научные теории. «Но надо признать, это приятная обстановка для дискуссий», – подумал Александр.

– Все инженеры и математики любят категорические суждения, – он вздохнул. – Что «Все А суть В». Это упрощает для вас покорение мира. Но упрощение – приводит к когнитивным ошибкам. Да, камни не падают с неба. Им там обычно неоткуда взяться. Но иногда… падают, поскольку небо у нас простирается до облака Оорта… и дальше. Поэтому я за гуманитариев. Мы понимаем, насколько мир сложен, и не боготворим современное состояние науки. И даже можем принять широкие интерпретации квантовой картины мира, хоть они и похожи на волшебство. А подсчёты готовы оставить умным машинам.

– Главное, чтобы нашёлся тот, кто эти машины для вас соберёт, – усмехнулась Эльза, взъерошив ему волосы. – Или починит. Мне нравится, что ты не инженер. Не технарь.

– Ага. Дикарь. Конан-варвар.

– Вылитый. Лазаешь по древним пирамидам со скелетами, ищешь сокровища. Александер-завоеватель, расхититель гробниц.

– Ещё иногда получаю по рогам от мародёров и бегаю от зверолюдей и каннибалов. Реальный Конан не бегал, а пластовал всех двуручным мечом. А ещё...

– Кстати о варварах. Ты помнишь Ульрика Железнобородого?

– Кого-кого? А… я подумал про персонажа ролевухи, а ты про студента, который пришёл вместе с пятью такими же волосатыми хмырями из Скандинавии?

«Забавное прозвище в Легионе придумали. Наверное, трудно ему бриться».

– Ага. А называешь ты их так, потому что завидуешь, – усмехнулась она.

– Ещё бы. Все как на подбор, косая сажень в плечах и рост под два метра. Был бы я такой же, хрен бы стал учить науки. Поверь.

Она понимала, что он шутит. И что его слова про женскую несправедливость в отношении себя любимого – просто присказка.

– Так вот. Их учёба закончилась, вчера они уехали. И они вовсе не простые рыбаки. Один брат случайно услышал, что их сюда послал какой-то ярл. А где у нас ярлы есть?

– В Легионе, например. Хотя не только там. Тревожная новость, – насторожился Младший. – Ты сообщила кому-нибудь?

– Пока нет. Думаешь, это необходимо?

– Главное, не забудь. Или я сам. Надо держать ухо востро, проявлять бдительность. Ярлы бывают разные. Сам по себе Легион обычно выглядит адекватным. Но там есть разные фракции.

– Вроде того.

Младший имел в виду «копейщиков». Эти легионеры были не просто радикальные, а самые отмороженные из всех.

«Копье Рагнарёка» не так давно отделилось от Северного Легиона и пыталось контролировать северные немецкие земли, кусок побережья к востоку от Гамбурга, с неясными границами. Иногда их воины носили поверх камуфляжа плащи из волчьих шкур, часто с капюшоном в виде волчьей головы. А кроме огнестрельного оружия использовали здоровенные остро отточенные топоры. Впрочем, Младший уже насмотрелся в разных краях на копья, луки, палаши и топорики в качестве оружия, поэтому огромными секирами его было не удивить. Как оружие, в бою малополезно, но разваливать пленных пополам до пояса годится. Нагоняет ужас.

– Учить взрослых лбов ещё можно, но таких диких… Они меня пугают. Взгляд тяжёлый.

«А давно ли ты сам был таким?» – подумал он.

Нет… Таким он не был.

– С одним из них я столкнулся в поединке по армреслингу на празднике Йоль, – вспомнил Младший тот день зимнего солнцестояния в скандинавском стиле. – Единственный раз, когда меня чёрт дернул попробовать. Так он чуть руку мне не сломал. Хочется верить, что не собирался причинить вред, просто силу не рассчитал.

Хоть Младший и не любил выступать в роли учителя, но иногда ему всё же приходилось вести занятия по истории и политологии. Чаще у детей, но и у взрослых деревенщин тоже.

Орден исповедовал идеологию открытости знаний. Полезные знания не могут быть товаром и не могут быть секретом. От их максимального распространения все только выиграют. До Войны с этим поспорили бы и государства, и корпорации.

Поэтому тут обучали всех. Даже таких, как эти… викинги. Но обязательным условием было пройти комплексный курс, пусть и сокращённый. А не только «расскажите нам, как делать штуки, которые стреляют и ездят». Тому, кто хотел учить алгебру, механику и сопротивление материалов, в нагрузку давалась гуманитарная база, основы научной картины мира, история, живопись, литература… то, что в старом мире преподавалось в старшей школе. Но конечно, в сжатом объёме.

Считалось, что это «смягчает нравы». То есть делает людей более гуманными.

Поток желающих был стабильный. В основном именно на укороченную программу. На большее претендовали только те, кто хотел остаться в ордене – но таких после отсева было мало.

Забавно, что новые учащиеся из Академии – крестьяне – думали, что описанное в любых книгах – истина. Причем, приходя сюда впервые, фэнтези они знали на несколько порядков лучше, чем научную фантастику. Чаще не читали, а слушали в пересказах. И думали, что это – правда про древние времена. Что Конан-варвар и Арагорн так же реальны, как Чингисхан и Наполеон.

Было даже жалко рушить их иллюзии. В конце краткого курса Младший осторожно подводил их к мысли, что многое из того, что написано в книгах даже про реальных исторических персонажей, почти такая же «ложь», как история Фродо и Кольца. А может и худшая. Потому что одно дело – нравоучительная сказка, совсем другое – героический миф о несовершенном человеке, сконструированный с целью манипуляции доверчивыми людьми. И что надо думать своей головой, сравнивая разные версии, искать аналогии, использовать разные источники. Помнить о принципе qui prodest – «кому выгодно?».

А потом вдруг вспоминал, с кем имеет дело, и останавливался. Зачем это фермерам и рыбакам, охотникам и лесорубам?! Да даже старейшинам поселений. Зачем? Какие «альтернативные источники»? Чёрт его знает. Они забудут всё уже через неделю. Разве что как делать порох не забудут.

Смеяться над их простотой не хотелось. Бывает и хуже.

– Ну, ок, – сказала она, вставая и спокойно собирая разбросанную одежду. – Пошли в душ, и по домам, поздно уже.

У Эльзы был мастер-ключ, открывающий все замки на этом уровне. Поэтому в душевую, которая находилась недалеко от подсобки, они попали без проблем. Заметно было, что пользовались этим помещением редко. Тем не менее, тут было всё необходимое – и шампунь, и мыло, и одноразовые полотенца. Девушка открыла задвижки, пуская в трубы холодную и горячую воду. Тут их никто бы не побеспокоил год, но они уже снова превратились просто в друзей.

Мылись быстро и без всяких намёков. У Саши даже появилось ощущение дежавю. Будто он – в душевой на корабле, и в соседнем отсеке плещется какой-нибудь Юхо или Скаро.

– Эти трубы по стенам… Они горячие, даже горячее, чем наверху. Похоже, вода в них поступает снизу. Там ещё одна котельная? Ни разу не видел, как туда подают топливо, громко спросил Младший, стараясь перекричать шум воды. Ответа не было, и он заглянул за перегородку. Но, оказывается, Эльза расслышала его и просто задумалась, решая, как лучше сформулировать.

– Там нет котельной. Там находится Машина, – наконец произнесла девушка, всё ещё с рассеянной улыбкой. – Она выделяет много тепла. Вот и приходится охлаждать, отводить его.

– Какая ещё машина?

– С большой буквы «М». Ты не знал?.. Чёрт! Я идиотка. – Эльза шутливо зажала себе рот рукой. – Хоть ты и адепт, я не должна была тебе это говорить.

Но её смущение и испуг были притворными.

– Ну-ка колись. Там, внизу, суперкомпьютер, имитирующий разум с помощью нейросетей? – Данилов произнёс первое, что пришло в голову. – Да?

Сказал наобум. Но надо было видеть её лицо.

– А ты точно маг. Как догадался? Так и есть, – она сообщила об этом, как о чём-то естественном, но… запретном. – Это не так круто, как в фильмах, но на дикаря впечатление может произвести. «Машина, которая думает». О, чудо техники! Падём на колени перед тобой... Их было несколько, но уцелела только эта. К тому же она работает локально и не нуждается во внешних базах данных. Дав начальный толчок, её отрезали от сетевой «помойки», чтобы создавала себя сама.

– И вы прячете это от всех?

– На самом деле, несколько техников из адептов знают. Это секрет Полишинеля. Просто тут всем уже наскучило. Ну а люди снаружи... Что нам ещё делать? Миру это не нужно. Жителей гор это бы просто напугало. А жители равнины попытались бы получить с её помощью прибыль. Но Машина не для этого создана. Она не может предсказать дождь, не имея глобальной сети метеостанций. И то, как изменится цена на зерно, не имея доступа к Лондонской и Нью-Йоркской биржам… Новый мир слабо прогнозируем. Данные нужно вводить вручную. А где их взять? Поэтому лучше всего у неё получается творить – картины, музыку – в общем, произведения искусства и вести философские споры. В любом случае, без запчастей Машина обречена, хотя мы и сможем её поддерживать ещё много лет.

– Очень жаль, – вздохнул Младший, – Людям так нужен... тот, кто вывел бы их из этой тьмы.

– Механический Сталин? – усмехнулась женщина. – На германиевых полупроводниках? Вождь, неподвластный эмоциям и не совершающий ошибок? Вечный? Знаешь, что... Вы, русские… неисправимы. Вы верите в средневековую утопию. Замаскированную под научный модерн.

Ей иногда хорошо удавались цветистые фразы. Даже не скажешь, что технарь.

– Не «мы». Вероятно, я последний такой.

– Пусть люди сами решают, как жить, Алекс. Даже если неправильно. Пусть цветут разные цветы. Кто тебе сказал – что именно правильно? Что за манера расчёсывать весь мир под одну гребёнку?

– Я уже посмотрел на людей, Эльза. И на такие цветы… бррр… Венерина мухоловка пополам с Раффлезией Арнольда. И на то, как они решают и куда идут, – в голосе Младшего была горечь, – Даже я на их фоне смотрюсь хорошим... а это о многом говорит. Вожди из плоти и крови подвержены порокам и безумию. Лучше уж Железный Спаситель.

– Увы, но его нет. Ты пересидел в игровой комнате? Или киберпанка перечитал? Это не бог, а обычный Охрененно Большой Калькулятор. BFC. Раз ты доказал свою лояльность делом… расскажу. Да, мы прячем эту штуку. Но не потому, что не хотим делиться. И уж точно не потому, что боимся её выпустить на свободу. Просто она бесполезна. Она не подходит для практических задач этого мира. Но некоторые верят, что у неё есть подобие личности. И мы ждем, пока истлеют диски, и Машина умрет своей смертью. Это дань уважения. Так сказал Изобретатель. Хотя, скорее всего, она его переживёт. А может, и нас всех. Некоторые комплектующие практически вечны, но другие постепенно деградируют. У нас нет даже способа определить, сколько она прослужит. Может, десять лет, а может, двести. Она делалась из расчета получить повышенный срок службы в ущерб другим параметрам, но сам понимаешь, это опытный образец, уникальный, не тестированный в старом мире.

– Это и есть ваш самый секретный проект?

– Самый секретный. И самый ненужный. За все прошедшие годы ни одного успешного применения. В самом начале ей поручили разработать Стратегию выживания нашей общины… но даже с этим она не справилась. Она даёт совет, но честно говорит, что не уверена в результатах. Люди сложнее моделей. А ситуация, в которой мы оказались… нетривиальна.

Эльза достала из пачки полотенце и начала вытираться. Его размеры не позволяли ей сделать это быстро. Но она и не торопилась. Потом принялась за волосы, максимально просушив их и собрав в пучок. Только после этого неторопливо оделась, не прекращая говорить. Младший давно закончил свои дела и, сидя на лавочке под вешалкой, любовался неожиданным продолжением сегодняшней встречи. Он пытался сохранить невозмутимое выражение лица. Неужели она совсем его не стесняется? Этому могло быть несколько причин. Самой неприятной для него было бы то, что она не видит в нём мужчину.

Он даже ненадолго забыл, что они беседуют на умные темы и надо иногда подавать реплики. Какая разница, кого она видит в нём? Они коллеги и друзья. Время от времени ему что-то перепадает… Надо радоваться тому, что есть.

– Так значит, это Машина посоветовала вам объединиться с этими циркачами… экуменистами?

– Алекс, я всего лишь «адептус механикус», откуда мне знать. Но мой… позапрошлый парень рассказывал, что его отец был тогда помощником Изобретателя по дипломатии. Да, всё было, как ты сказал. Пригласили этих чуваков, чтобы обеспечивали нам public relations.

– Вот оно что.

Получившаяся в итоге Церковь Экуменистов создала для внешнего пользования синтетическую религию, обожествляющую разум, очищенную от мистики, мракобесия и жестокости. Добрую и гуманную. Призванную объединить остатки человечества и спасти мир. Но даже со стороны было видно, что ни хрена у них не получается. На тех немногих, кто исповедует эти взгляды, везде смотрят как на дураков. Люди охотнее верят в более простые сказки. Вроде тех, которые у Легиона. Про Тора, Одина и Рагнарёк. И проще жить по заветам старых пророков и их современных проповедников, многие из которых уже к новому Концу света готовятся. А не верить в победу какого-то Разума, которого никто на Земле не видел со времён её сотворения.

– Мы думали, что запустим реакцию кристаллизации. Создадим мем. Вирус разума. Но просчитались. Он не прижился. Может потому, что коммуникации разрушены. И нет критической массы образованных людей. Или потому, что у нас недостаточно ресурсов.

– Нет, – Младший почесал голову. – Не так. Скорее потому, что у нас недостаточно грубой силы и готовности её применять. Потому что в нас нет безумия. Достаточно ли хорошо изучено средневековье, древний мир? Многое ли там было рационально? А мы слишком рациональны. Это противоречит человеческой природе. Наша разумность не заразительна. Заразительна… готовность к разрушению или самоистязанию во имя общего дела… даже идиотского. Мы же слишком ценим себя и других. И не понимаем, что это такое – хотеть перегрызть врагу глотку так, чтобы даже у мертвого зубы не разжали. Жечь города во имя веры. Приносить жертвы на кровавом камне…

Она смотрела на него с тревогой. Хотя он всего лишь ёрничал, желая вытеснить мысли насчёт своего места в жизни Эльзы.

– Так. Хватит болтать, пошли быстрее отсюда, а то нас утащат зомби-нацисты… и задолбают нытьём о своём поражении.

Забавно. Это место глубоко под землёй уже не казалось ему таким мрачным… хотя более неподходящего места для свиданий не найти.

Когда-то, после их первой близости он полночи думал о том, как теперь всё у них изменится. А что изменится обязательно после того, что между ними произошло, он не сомневался. Только представлял, как она посмотрит на него утром другим взглядом и у них начнутся серьёзные отношения. И может, они станут жить вместе и все узнают, что они – пара. Откуда-то он этой чуши набрался, смешно даже вспоминать.

Но ничего не изменилось. А когда он спросил об этом у Эльзы, она удивилась, засмеялась, привычно взлохматила ему волосы и сказала: «Ты странный, Алекс…. Не придумывай. Что такого произошло?».

Да уж… в этой общине такое отношение к отношениям. Раньше этот подход ему бы понравился. А теперь… А теперь он уже знал, что ничего не изменится. И Эльза на какое-то время подзабудет о нём, общаясь с более общительными. До следующего раза.

Они собрали инструменты (половина даже не пригодились), выключили свет на этаже, и вернулись в жилой блок, причём порознь.

На следующий день Младший подсел к ней за столик в трапезной (так они иногда в шутку называли столовую) и убедился, что и в этот раз ничего не поменялось: опять всё ровно, будто и не было вчера ничего. Опять просто друзья.

Она спокойно продолжала есть яичницу с сосисками. Он взял себе на раздаче то же самое. Всё бесплатно, даже баллов не стоит, и никто не считает и не ограничивает, хоть лопни. Но все имели совесть, и гедонизм не переходил в обжорство.

Поливая сосиски кетчупом и густо намазывая горчицей, Саша почему-то вспомнил татуированное северное племя Сидячих. Те настолько суровы, что слово «сосиски» считают бранным и называют колбасные изделия такой формы «мясные палочки». И едят, только порезав на куски. Иначе – табу. А если бы они узнали про существование бананов, то пришли бы в ужас. Такой у них бзик. Но лучше не вспоминать те времена. Б-р-р.

Через неделю в схожей обстановке он не получил ничего (хотя очень обрадовался, когда прочитал сообщение). Требовалось снова разобраться с проводкой уже на чердаке. И если на нижних уровнях проблемы обычно возникали из-за крыс, то на верхних, и особенно на чердаке иногда выбивало автомат во время дождя. Их латанная-перелатанная крыша уже давно просила капитального ремонта, а не временных мер по устранению протечек. Но это было сложно – огромная высота, нестандартная форма купола планетария, да и материалы в дефиците.

В этот раз Эльза обнаружила участок провода с повреждённой изоляцией на совершенно промокшей деревянной обшивке. Она вырезала повреждённый кусок, достала из рабочей сумки бухточку с новым проводом, зачистила концы, скрутила их, заизолировала, полюбовалась результатом и включила автомат. Лампы зажглись и осветили громадный чердак. Несколько летучих мышей метнулись в слуховое окно.

Младший пробормотал:

– Магия восьмидесятого уровня.

Его миссия сегодня, как и обычно, заключалась в подстраховке Эльзы, когда она стояла на стремянке, подаче требуемого инструмента, «защиты» от висящих гроздями спящих летучих мышей. И, конечно, для поговорить.

И на этом всё. Alles.

А в другой раз, недели через две – снова получил, по полной. Никогда он не поймёт женскую логику. Но, поскольку Александр привык к аскетизму путешествий, ему, в общем-то, хватало. Тем более, каждый такой случай происходил внезапно, как снег на голову, словно подарок под ёлкой среди лета, и воспринимался как праздник.

Если не брать в расчёт детские годы в родительском доме – в Основании началась самая спокойная пора его жизни. Александр даже начал бояться, что слишком размякнет.

Моджахеды, Беженцы, просто безымянные разбойники с большой дороги старались обходить владения Основания стороной.

При Саше всего несколько раз с десяток «тачанок» рейдеров заглянули на огонёк и, остановившись лагерем в нескольких километрах от городской границы, вяло постреливали в воздух. Тогда объявлялась тревога, и на помощь регулярным силам привлекалось ополчение. Защитников экипировали как следует, вооружали не только винтовками, но и автоматами. Увеличивали количество постов и дозоров. Но это всегда длилось недолго, не больше пары-тройки дней и напоминало скорее игру в Зарницу, про которую Саша слышал от деда или двусторонние военные учения, манёвры.

С соседними феодалами, городами и союзами городов отношения тоже были ровными.

За все эти годы ни разу не пришлось повоевать (чему он был очень рад).

Тем не менее, мирный орден был неплохо вооружен – и все, даже женщины, умели стрелять. Некоторые выбивали в тире больше, чем мужики – эмансипация! Но Младший всё же сомневался в общей боеготовности. Многие имели моральные проблемы при необходимости зарезать свинью (да хотя бы курицу) или пристрелить бродячую собаку. Совсем как он в детстве. Поэтому для таких задач приходилось нанимать жителей города, которые не были такими пацифистами.

Можно ли быть так уж уверенными в их лояльности, Младший не знал. Но считал, что они связаны с Основанием общими интересами.

Конечно, у ордена имелся «силовой» костяк: шерифы-маршалы, следопыты, рыцари, и пока этого хватало. При необходимости можно было бы нанять отряд частных «военных советников» из Швейцарии. Но это дорого и небыстро, да и как подпускать к общине чужаков с оружием? Саша сам послужил в наёмниках и хорошо знал этот сорт людей.

Орден не применял насилие даже там, где мог, не устраивал завоевательных и карательных походов. Когда-то давно они разрушили несколько разбойничьих гнёзд, и с тех пор ограничивались выдавливанием потенциальных противников со своей территории. «Надо сделать такой бизнес невыгодным. А если перебить всех, кто хоть раз преступил закон, их дети умрут в горах с голоду».

В общем, Младшему неплохо жилось все эти годы. Безопасно, сыто и интересно. Как и всем здесь. Это место, даже более дружественное, чем старый мир, могло любого отучить бояться и ненавидеть.

Жители в Клаустале и прилегающих дорфах явно были довольны соседством с мудрыми хранителями знаний. Хотя Данилов подозревал, что за закрытыми дверями пряничных домиков они тихо ворчат на бесовскую технику богохульников с их электромобилями и ветряками. Техника их радует. А вот сами соседи – не очень. И странные те какие-то – денег за обучение чужих детей не берут, своих детей чуть ли не в инкубаторах выращивают, живут все вместе, не поймёшь, кто с кем. Да ещё волосы цветные и праздники непонятные… Содом и Гоморра, одним словом. Но открыто претензий учёным соседям не предъявляли.

Возможно, тут был глаз урагана. Радио иногда приносило тревожные вести, которые подтверждали рассказы купцов, бродяг и беженцев. Долетали сообщения о набегах, бунтах и конфликтах. Но все они не касались маленькой горной страны. И были где-то далеко.

Немногочисленные происшествия, когда сам Александр применял оружие – случались во время экспедиций. Да и то в порядке самообороны против хищников. И всего пару раз, чтобы отпугнуть подозрительно выглядящих бродяг – и не на поражение.

И пусть Академия не так много нового дала ему в виде формализованных занятий. Но где бы он нашёл такую электронную библиотеку, собравшую в себя всё лучшее, что было в Интернете, очищенное от мусора и систематизированное?

Ещё был корпус текстов для чтения на любых языках (включая, конечно, русский), снабжённых сносками – делавшими их понятными даже дикарю. А также системы для электронного перевода и программы интеллектуального конспектирования-реферирования для скорейшего усвоения «концентрата» из текста.

Очень полезным был и опыт жизни в непривычной среде, живущей по более человечным правилам, чем Питер и Гамбург.

Придя сюда, Младший уже немало всего успел прочитать. Были у него и электронные книги с собой. Но именно тут он просто утонул в книгах. Даже безумно древних.

Хоть он и не выучил древнегреческий и санскрит, но странствовал вместе с Гильгамешем и Одиссеем, штурмовал Трою с Агамемноном и Ахиллом, читал про нравы Рима у Апулея (нравы эти были те ещё...).

Многое из этого он не осилил целиком, читая только выжимку и интересные ему фрагменты – всё эти выдержки предлагала по одному щелчку специальная программа.

Но главное он понял. Не только то, что штурм городов и резня героев с разных сторон были нормой, а периоды тишины и покоя – исключением. И что люди – игрушки в руках судьбы и «богов». Понял, что великие империи рушились уже не раз. Всё становилось прахом.

Да, с таких высот человечество ещё не падало. Но нельзя терять надежды. Многое сохранилось. Возможно, практическая ценность части знаний колебалась около нуля – стоило выйти за ворота Цитадели и пройти двадцать километров от Клаусталя до границы его сферы влияния. Однако был ещё мировоззренческий аспект. Это место придало его принципам огранку. Младший чувствовал, как стал менее фанатичным, начал понимать тех, кто непохож на него, лучше видеть скрытые пружины поведения людей… Не из книг и не из лекций, а путём личных наблюдений пришёл к выводу, что люди в своей основе везде одинаковы.

Но почему тогда правила, по которым они живут – такие разные?

Чем больше он узнавал, тем больше возникало вопросов. И тогда он решил остановиться и просто жить.

Нашёл призвание. Парадокс – он редко хотел общаться, но хотел влиять на массы, хотел доносить свою «правду». Ему не нравилось вести уроки, но он с удовольствием читал научно-популярные лекции – причем не только детям и подросткам, но и взрослым бауэрам из дорфов! Заодно практиковался в немецком, который от этой практики улучшился так, как никакие штудии грамматики не могли сделать. И перед своими общинниками выступал на разных мероприятиях. Без запинки читал им отрывки из своих работ, без бумажки, по памяти. Рассказывал экспромтом разное из области политологии, философии, выходившее за рамки любой программы, остроумно отвечал на вопросы...

Здесь сложился коллектив, которого только можно пожелать. Он мог бы прожить тут остаток жизни. Да, иногда прорывалась мысль: «Не пора ли выйти из зоны комфорта?».

Но Александр отбрасывал её. Кто же бежит из рая? Он прирос к этому месту и никуда не хотел двигаться. Придумал себе дело. Вёл свои записи. Во время вылазок исследовал исторические памятники времен Войны – убежища, командные пункты, военные базы и лаборатории. Собрал тысячи файлов и документов, отснял терабайты видео. Считал себя историком вроде Плутарха или Плиния Старшего. И так бы и шло дальше, если бы не цепочка случайностей, которая началась с необычного разговора – неделю спустя.

Глава 4. Адепт

В тот день, когда его встретила на северной границе группа спецназа, Bravo Team, Александр сначала не понял, почему они такие злые и нервные. Оказалось, что пока он отсутствовал, северный кордон обстреляли неизвестные. Трое были ранены, причём один тяжело. И надо же было такому случиться – уходя в свою очередную трёхдневную вылазку, он не отметился, куда именно идёт. Обозначил цель просто «прогулкой». Даже себе не мог объяснить причину такого нарушения правил. Возможно, сомневался, куда отправится сначала. Или просто что-то его в тот момент отвлекло.

После инцидента с нападением всем адептам, неофитам и слушателям было предписано немедленно вернуться в город или в Цитадель. Саша получил адресованное ему сообщение только когда, возвращаясь из своей экспедиции, попал в радиус действия ретрансляторов. Он оказался единственным отсутствующим, и его посчитали погибшим или захваченным в плен.

Во время вылазки Данилов спускался на равнину, к старинному городу Гослар. Хотя он любил и пешие прогулки, но в этот раз на заработанные баллы взял из гаража квадроцикл с двигателем внутреннего сгорания. Пригодное топливо на равнине, случись что, достать можно, а вот зарядить батарею электрокара – никогда. Залил полный бак и прихватил канистру с бензином.

Гослар – не самый дальний объект, где Данилов побывал, проверяя сведения, добытые из локального архива древнего Интернета. В наполовину покинутом городе было полно исторических зданий, но его привлёк комплекс сооружений, обозначенный на картах как фабрика по производству пластмасс. По косвенным признакам (данные о тендерах и закупках) можно было предположить, что тот имеет отношение к BMVtg, то есть Министерству обороны.

Саша решил, что под зданием частной фирмы, производившей компоненты для вооружений, мог быть бункер. В России такое встречалось.

Заводик оказался маленький. Бетонная коробка главного корпуса сохранилась. Но внутри всё оказалось сильно повреждено взрывом или несколькими, от которых сложились лестничные клетки. В подвал невозможно было попасть.

Теперь уже не узнать, что там рвануло. Это могло быть как взрывное устройство, заложенное в Войну, так и баллон с газом уже в послевоенные годы, когда сквоттеры-беженцы пытались обогреваться всем, что находили в брошенных домах и постройках.

Вряд ли тут был тайный командный пункт НАТО. Небольшая площадь, никакого периметра, кроме символического заборчика, минимум систем безопасности. В таких местах злые силы прячутся под землёй только в кино. Александр допускал, что какие-то чертежи, договоры, проекты, прототипы устройств он сможет найти. Поэтому потратил часы на осмотр территории, используя даже металлоискатель. Хотя не расстроился, получив облом.

Путешествие затянулось дольше, чем планировалось, потому что следом Младший надумал заглянуть в Лабораторию по изучению климата в соседнем городке Лангельсхайм. Собирался обыскать здание в поисках носителей данных, включая бумажные – вдруг повезёт найти что-нибудь по своей профильной теме.

Но там его тоже ждала неудача. Контора хоть и находилась в тихом городке далеко от мегаполисов – оказалась опустошена уже после Войны. Возможно, кто-то грелся в холодных стенах у костра, сжигая не только мебель, но и документы, карты, журналы, отчёты – всё, что хранилось в бумажной форме. А электронные носители либо вывезли учёные, либо растащили на сувениры дети последующих поколений.

По рассказам встреченного пастуха, после Войны жизнь в городишке теплилась ещё два десятка лет. Там даже работало местное самоуправление, но потом все уехали ближе к цивилизации, в Клаусталь или на север, к Зальцгиттеру. А кто не смог уехать, те поумирали.

Третью локацию – филиал одной известной биотехнологической компании рядом с самим Зальцгиттером – Александр посетил на всякий случай, не питая иллюзий. Место имело отношение к ветеринарии и сельскому хозяйству, а не к выведению боевых мутантов. Только труха, пыль, разбитое стекло, окаменевший мышиный кал в ящиках стола. И старые кости, настолько старые, что он с трудом опознал их, как коровьи. Кое-какие личные записи о событиях послевоенных дней всё-таки попались, но это были крохи для музея, не стоящие потраченного бензина. Кроме нескольких пастухов и пары путников, людей он на дорогах почти не встретил. Жители этих городов контактировали с долиной, но считали Основание чуточку странным.

Время пролетело незаметно. А топлива уже оставалось в обрез на обратную дорогу. Заправка в Зальцгиттере была, но он не хотел тратить валюту внешнего мира.

И вот, когда Младший, наконец, вернулся, оказалось, что его потеряли. А ещё произошла настоящая беда. Кто-то решил проверить долину на прочность. Впервые за несколько лет они понесли санитарные потери. Трёхсотые, как их называли в Питере. Ещё неизвестно, выживет ли рыцарь с тяжёлым ранением грудной клетки и большой кровопотерей.

Поэтому Саша, хоть и не чувствовал за собой вины, понимал причины раздражения Якоба Мора.

Паладин из Bravo Team смотрел на него с плохо скрываемой злостью. Десять самых лучших бойцов носили этот титул – ничего, кстати, не дававший. Младшему казалось, что звание скорее взяли не из мифов и рыцарских романов, а из видеоигры (когда-то в детстве он думал, что так называются игры, которые можно запустить на видеомагнитофоне, и удивлялся).

Якоб (или Джейкоб) Мор был чёрный. Светлее, чем Джим Мандела, но чернее большинства в Гарце. А вот в германских землях ближе к столице или на побережье чёрные не были экзотикой – совсем как в Основании.

Биография Мора была обычной для тех, кто в Основание пришёл, а не родился здесь. Такая же, как у белых, желтоватых, смугловатых, кофейных – любых – сирот, чьи родители не пережили очередной эпидемии или нападения бандитов на дороге. Либо им нечем было детей кормить.

Бродяжничал, потом воспитывался орденом, не знал другой семьи и не ведал других целей. Вырос по иерархической лестнице, выполняя приказы и ревностно служа. Был кристально честен и так же прямолинеен. По мнению Александра и большинства его ровесников – упрям и твердолоб. Такие люди могут быть невыносимы. Но, к сожалению, без них никак.

«Пока ты, бездельник, непонятно где шляешься, достойные люди чуть не погибли», – говорил взгляд паладина.

Данилов молчал, потупив глаза, как котик, нагадивший мимо лотка. Возразить было нечего. Его нельзя было назвать беглецом – из ордена можно свободно выходить. Нельзя было назвать бездельником. Он честно пахал и отправился прокатиться в своё свободное время. Да, не отметился как положено и задержался дольше, чем рассчитывал. Конечно, его УКВ-радиостанция не могла принять никаких передач, он был слишком далеко, а рельеф сильно ухудшал приём. И, тем более, он не мог связаться сам. Его рация была совсем слабенькая на передачу. Но разве присутствие Саши что-то изменило бы?

– Мне очень жаль.

– Иди уже, Алекс. Полковник тебя по голове не погладит.

Вскоре последовал и разговор с Полковником Сандерсом, который был ещё жёстче с любителем дальних прогулок. Таким злым Младший его давно не видел.

– Какого чёрта, Алекзандер?! Ты не археолог. Ты не законник-маршал и не разыскивал преступника. Ты не охотник. Ты не мог искать дичь. Ты не маркитант. Ты не искал выгодную для нас сделку. И ты не скаут. Ты писец, scriptor! На хрена ты удалился в пустошь, не имея никакой полезной задачи? Тебе был дан отдых. И на что ты его потратил?

– Я искал ценное сырьё для ордена.

Младший смотрел в переносицу Полковнику, потому что выносить прямой взгляд ему всегда было тяжело, а уж когда глаза собеседника мечут молнии, то и вовсе невыносимо.

– Врёшь. Ты опять искал свои безделушки. А в это время тяжело ранен Гюнтер, пострадали Селим и Ганс. Мы уже думали, тебя похитили. Хотя… – Сандерс вдруг осёкся. – Умом я понимаю, что ты не виноват. Все мы люди… Но у многих рыцарей зуб на таких, как ты, бездельников. А ты лично… как будто приносишь несчастье.

– Я сожалею, – Младший понимал, что просто попал под горячую руку. В любых краях разносы устраивают не за конкретную вину, а под настроение, или когда вина (причём, не обязательно твоя) переполнила чью-то чашу терпения.

– К чертям твои сожаления. Что ты всё-таки там искал?

– Знания. Разве не этому учит наша доктрина?

– Ты думаешь, мы не проверяли все эти норы?

– Не знал. Но должен был догадаться.

– Я уже сделал внушение фрау Лемке, чтобы она повторила с тобой нормы поведения адептов. Если ты с нами, то мы всегда должны знать, где ты находишься. В следующий раз, если тебя действительно захватят, мы можем подумать, что ты опять просто шляешься.

«Или свалил на вольные хлеба».

Полковник, наконец, решил, что пора повести итоги.

– Лазил по биолаборатории? Сутки в карантинном блоке! Потом сразу к основной работе! И чтоб никакого больше безделья!

Он кивнул своему помощнику, лейтенанту Шульцу, белобрысому юноше с утомлённым лицом, ещё не очистившимся от подростковых высыпаний. Звание его, как и у всех других, тоже номинальное, рядовых тут просто не было. Шульц повёл Младшего к выходу.

Открывая дверь, рыцарь-лейтенант тайком подмигнул Александру: мол, всё окей, не переживай, старикан успокоится.

Младший всегда замечал у Сандерса явную антипатию к себе. Ничего не изменилось, ни когда он помог отстрелять волкособов, ни когда под началом самого Полковника в числе других ополченцев побывал в походе против налётчиков, беспокоивших границу долины. Конечно, то была не война, а пикник с демонстрацией силы. Ни малейшего риска. Стычки не случилось, чужаки просто отошли, увидев, что община к обороне готова. Во все времена соседи иногда проверяют друг друга на прочность. А вдруг что-то изменилось и можно урвать кусок чужого пирога… Разве что сам орден так не поступал.

Сначала Саше казалось, что причина этой антипатии – в нём. Вояка видит в худосочном нескладном парне только витающего в облаках мечтателя, бесполезного для общины. Этакий балласт, мешающий реальной работе, которой орден (и его защитники!) занимается. И Данилов догадывался, что дело вовсе не в том, что он – русский. В ордене, конечно, не всеми до конца соблюдался принцип «ни эллина, ни иудея», но Полковник в расовом вопросе был идеалом толерантности. Постепенно, не сразу, но всё-таки Саша понял, что Сандерс – как тот сержант из фильма «Цельнометаллическая оболочка». Одинаково строг со всеми, и всех в равной мере презирает. Можно, конечно, нафантазировать, что в глубине души он – душка, просто методы воспитания у него такие. Не хочет разбаловать молодёжь. Но все знали – Сандерс – мизантроп, нелюдимый, вечно хмурый, сукин сын, к тому же временами находящийся под градусом. Хотя его разум от этого ясности не терял. Он прибился к Основанию, да так здесь и остался. Тем не менее, ни одной реальной гадости от Полковника никто ни разу не видел.

Услышав про карантин, сначала Младший готов был зубами скрипеть.

– Не бери в голову, – сказал Шульц, пока вёл Александра в карантинный блок. – Ты просто попал под раздачу. Сандерс переживает. Мы слишком расслабились, почти не занимались разведкой. Могли бы заранее узнать о приближении этих гадов. Где посты на дальних подступах? Мы сидим на жопе и реагируем, только когда нас колют иголкой. А разбойники знают горы не хуже, чем мы. Полковник ещё бесится, потому что всегда просит больше людей. Но желающих стать рыцарями раз-два и обчёлся. После заварушки он предложил объявить мобилизацию, но Совет Посвящённых не одобрил. Старикан хотел уже уйти в отставку, еле удержали. Стукнул кулаком: «не хотите сами в походы – наймите швейцарцев-кошкоедов!». Но и на это Совет не готов. Как там у вас – русских – говорят: «Пока жареный индюк не клюнет?».

– Ага, – кивнул Младший.

Он уже успокоился. Лаптоп с собой, поваляется денёк, почитает. Как в старые времена.

Карантинный блок находился на первом подземном ярусе (с отдельным входом через тоннель). Он также играл роль карцера или гауптвахты для общинников, нарушивших правила. Обычно тут было малолюдно. Вот и сегодня – занята лишь пара комнат, и обе – карантинными. Новых членов принимали теперь реже, чем десять-двадцать лет назад, а правонарушителей среди тех, кто вступил в братство, было мало – все уже прошли жёсткий отбор.

Кроме редких «проштрафившихся», сюда помещали на сутки-двое тех, кто долго отсутствовал и бывал в потенциально опасных с точки зрения РХБ-угроз местах. Таков был порядок. Когда кругом бушуют эпидемии, это необходимо, как и быть осмотренным врачом и сдать пару анализов.

Лёжа на жёсткой койке, Младший перелистывал настоящую бумажную книгу, которую нашёл в тумбочке. Даже тут, в оплоте удивительных технологий, невиданных в окружающем мире, он любил читать научную фантастику. Но этим вечером книга казалась скучной. И ведь вроде про космос, а ни одной нормальной битвы, только скучные описания моральных дилемм. Да и фамилия автора-поляка с этим словом рифмовалась. Его пессимизм и сарказм были Данилову понятны, но здесь и сейчас он предпочёл бы сладкие иллюзии про успешный контакт с добрыми и мудрыми пришельцами.

На душе было муторно. Младший упрекал себя за рассеянность. Конечно, сегодняшнюю головомойку нельзя назвать наказанием… так, чепуха. По сравнению с внешним миром, где вешали за украденный кошелёк, рубили головы (в отдельных странах сажали на кол) за преступления против города или государства, а за мелочи наказывали физически, пороли – орден был очень гуманным. Даже с теми, кто склонен к рецидивам. В худшем случае, правонарушителей просто выгоняли без права на возвращение. У жителей Клаусталя и окрестностей, которые в ордене не состояли, имелся свой общинный суд, но даже там под влиянием Основания не применяли драконовских санкций.

Только за убийство с отягчающими обстоятельствами можно было познакомиться с электростулом, который впоследствии заменили виселицей (оказывается, это более милосердно). Расстрел не применялся, потому что вызывал «мрачные ассоциации». А стул отменили не ради экономии электричества – не получалось подобрать оптимальные параметры тока, чтобы человек умирал быстро, а не зажаривался. И исполнители жаловались, что потом их мучают кошмары и депрессия.

Из числа своих никого ещё не приговаривали. И понятное дело, не применялись пытки и физические наказания. Младший слышал, как Сандерс сетовал, что тяжело допрашивать бандитов, если разрешается воздействовать только морально.

Царство человечности. А вот в Северном Легионе, говорят, за мелкое воровство пропускают через строй со шпицрутенами, где до конца экзекуции редко кто доходит на своих двоих – уже с середины несчастного тащат десятники или центурионы. Кстати, с того, кто всё перенёс и остался в живых, обвинения снимаются. И конечно, за серьёзные проступки просто рубят голову секирой.

«Но почему-то их территория расширяется, они втягивают в свою орбиту новые поселения, получают больше налогов, что даёт им дополнительный стимул. А сторонники Разума сидят здесь, как сычи, и не могут высунуть носа дальше нескольких крупных городов, где их тоже с трудом терпят. В мире дикости вера в то, что у каждого человека есть достоинство и любого можно перевоспитать и исправить, плохо помогает. И наша же доктрина – быть открытыми и честными, не лгать и не интриговать – работает против нас».

Время наедине с собой всегда толкало его к рефлексии. Вот и сейчас он вспоминал.

Эти пять лет пролетели быстро. Наверное, он достиг предела адаптации. В Германии, конечно, не мог сойти за местного, но акцент стал более усреднённым, не похожим на русский акцент из кино про мафию. Саша понимал теперь даже беглую и невнятную речь, знал несколько диалектов и мог написать научный текст. Но, когда ему самому приходилось говорить быстро, или он нервничал, то начинал путать падежи и окончания. И хоть убейся! Несомненно, есть у человеческой памяти границы, как у флешки, и некоторые вещи лучше учить, будучи ребёнком. В английском он тоже достиг своего потолка. Близко к максимуму того, как этим языком может владеть не носитель.

Изменился и его русский. Он больше не путал трудные слова забавным образом. Знание новых языков не ухудшило владение родным, а наоборот.

А ещё лингвистика дала ему бонус: слыша или видя слова на незнакомом языке индоевропейской семьи (особенно славянской, германской и романской ветвей), Младший мог пусть немного, но понимать их – будь то датский, испанский… или даже греческий или латышский. Если учил древние языки и знаешь штук пять современных, то общие корни начинают бросаться в глаза.

А вот про неиндоевропейские – хоть китайский и японский, хоть венгерский и эстонский – он понял одно. Бесполезно тратить время. Совсем иные законы. Разве что отдельные слова запомнились. Но полиглотом ему не стать.

Эрудицию он тоже сильно поднял. Со стороны могло показаться, что Саша – ходячий справочник. Не только благодаря занятиям в академии. Но и из-за самостоятельного чтения – ведь теперь ему была доступна в два клика почти любая книга в любой области знаний.

Много для общего развития давала принятая здесь смена областей деятельности.

Первый год Александр был свободным послушником-акколитом. Потом год младшим кастеляном, то есть снабженцем и хозяйственником. Затем ещё столько же – младшим маршалом, то есть служителем закона. Несмотря на грозно звучащее название должности, на самом деле это нечто вроде помощника шерифа. Потом он на год стал скаутом, и для него это было самое интересное время.

И вот уже около года он пребывал в статусе скриптора. Учителя, архивиста и счетовода-статистика в одном флаконе. Но не учёного, для этого нужен и особый талант, и опыт. И ясная цель.

Настоящих учёных тут было человек двадцать. Но прорывов в области естественных и технических наук в этом мире уже не совершалось – даже в таком месте как Основание. Сберегалось и анализировалось наследие прошлого. И делались редкие прикладные открытия вроде того, из какого довоенного хлама проще изготовить полезную вещь.

Кто мог подумать, что спасение человечества бывает таким скучным.

Старшие теперь хотели видеть в нём канцеляриста, но Данилову и это быстро надоело. Покопаться в архивах? Да, но только под настроение, в охотку, а не в обязаловку. То же самое и с преподаванием. Ему хотелось почаще бывать в экспедициях. Но его в них больше не приглашали. На просьбы вежливо улыбались и разводили руками: «Извини, Алекс, лишних мест нет».

Он был бы не против посетить Францию, Британию, побывать на Гренландии и Исландии, увидеть хранилище Судного Дня на Шпицбергене. Или наоборот, сплавать на юг Европы. Но Основание не имело выхода к морю и больше не собиралось тратить средства на такие авантюры. Поэтому оставалось верить рассказам тех, кто там побывал. Но даже в пределы соседних германских земель забирались только скауты.

Материальной выгоды экспедиции не приносили. Только знания. Привозили образцы и экспонаты, отснятые терабайты видео и сотни метров плёнки. Да, на плёнку тоже снимали – старинные камеры неплохо работали. Всё это по мере сил классифицировалось и отправлялось в архив, до лучших времён.

Скаутская Служба отправляла отряды на достаточно большие расстояния. Данилов хотел бы подольше оставаться скаутом-разведчиком, с возможностью ходить в походы официально. Не то, чтобы его посчитали негодным для этой работы, нет. Его перевели в скрипторы потому, что существовала такая вещь как ротация. И если человек годился для разных целей и не был уникален в чём-то одном – община могла сначала дать ему позаниматься, чем он хочет, а потом на такой же период выбрать, чем ему заниматься. Без принуждения, но настойчиво. Не подчиниться, отказаться – такое Саше даже не приходило в голову.

Поэтому теперь он мог отлучаться только в свободное время, один, и на свой страх и риск. Товарищей, которым было бы интересно его хобби, у него не было.

«Может, надо было пойти в Легион? Плавал бы сейчас на стальных драккарах, ловил бы глюки от мухоморного отвара… Разорял бы деревни, которые отказались платить гельд. Какие там ещё простые радости у воинов Одина? С девушками проблем не имел бы…».

Шутки-шутками, но учить деревенских детей грамоте… это не для него.

Даже позапрошлогодняя работа маршалом была интереснее, если бы не некоторые эпизоды.

Тогда самый высокий китаец Чен обучал их единоборствам, а Полковник Сандерс проводил занятия на полигоне. Преподавали основы тактики, даже методы работы полиции и охраны. Более основательно, чем в Питере. Тут был даже виртуальный симулятор. Впрочем, Младший считал, что это баловство. И против слаженного, а главное, состоящего из отморозков подразделения шансов у них ноль. Потому что трудно воевать, если считаешь каждого человека уникальной личностью, а убийство даже конченого негодяя – разрушением целой вселенной.

В тот год в рамках боевой подготовки Александр почти регулярно стрелял в тире. Но халява кончилась. Сейчас тоже можно было в любое время пойти в тир, но патроны уже приходилось доставать, то есть выпрашивать или менять на что-то. Даже у Основания, хоть оно и могло производить порох и отливать пули, склад боеприпасов был не резиновый. Стрелять без ограничений давали из пневматики, а это уже совсем не то. А без тренировки – как Данилов понял по себе – хоть интеллектуальные, хоть физические умения слабеют.

Не так давно один рукастый и головастый физик собрал «рельсотрон» – пушку, разгоняющую снаряд электромагнитами. Почему-то он был уверен, что по довоенным чертежам из интернета получится настоящее оружие. И о чудо! С работой от аккумулятора не вышло, но подключенное к розетке, ружьё функционировало. Из него можно было убить ворону или крысу. Но эти эксперименты быстро запретили – за жестокое обращение с животными, а также подсчитав расходы энергии на выстрел. Младший так и не успел пострелять из оружия будущего, устройство сочли опасным и убрали под замок в какой-то чулан.

Хотя Основание пропагандировало мир и разум, это не освобождало от необходимости карать зло, то есть поддерживать порядок на своей территории. В Клаустале было фермерское ополчение, помимо этого у Цитадели имелось некоторое количество стражников и правоохранителей. Кроме Сандерса и нескольких десятков «кадровых» рыцарей, этот состав постоянно менялся.

Младший и предположить не мог, что будет полицейским. Но два года назад ему пришлось примерить эту роль, когда на него в числе других пал жребий. Кто-то должен выполнять эту работу.

Он догадывался, что наказывать бродяг за кражу бургера у бюргера... тоже окажется не его. Обычно служба была связана со скучными заданиями вроде охраны рынка или сопровождения каравана в соседнее поселение. Несколько раз случалось арестовывать налётчиков. Не в одиночку, конечно. Те обычно или пытались ретироваться, или сдавались без сопротивления. Перестрелки случались редко. Все знали, что Основание – это сила, (хоть и «слюнявая», по понятиям некоторых). К тому же предпочтительнее жить в сносных условиях каторжной тюрьмы Клаусталя, чем получить пулю из винтовки М-16 или AR-15.

В основном это были не профессиональные преступники и чаще всего не залётные чужаки с равнины, а те бедные горцы, кому не повезло с урожаем или у кого весь скот пал от хвори или волчьих зубов.

И вот во время второго месяца Сашиной службы стало известно, что один из таких «бергманов» ограбил и зарезал жителя Клаусталя и его жену. За такое он не мог отделаться заключением в тюрьму или каторжными работами. Городская ратуша настаивала на смертной казни. «А бывает не смертная казнь?» – подумал тогда Саша, но вспомнил о Чернышевском, о гражданских казнях в царские времена, и не стал озвучивать свой вопрос.

По требованию Академии казнили злодеев не на городской площади, а во внутреннем дворике тюрьмы. Считалось, что такое зрелище не должно быть развлечением толпы. Хотя горожане были бы не против поглазеть. Но на «шоу» допускались только родственники жертв.

Кто-то из маршалов Цитадели должен был стать помощником палача. И вот тут Младший опять вытянул чёрный шарик. По жребию у них определялись многие вещи.

Александр думал, что повесит душегуба без жалости, как поганую крысу. Тем более, не он надевал петлю, завязывал узел и готовил преступника к процедуре. Ему надо было только нажать на рычаг. Но оказалось, что всё это хуже, чем убийство в бою. В момент, когда должна была опуститься площадка под ногами приговорённого, Саша понял, что сейчас услышит хруст шейных позвонков. Он непроизвольно зажмурился и буквально почувствовал, как ему самому сдавило горло. Всё-таки, он не совсем лишён эмпатии.

Возгласы зрителей, стоявших за ограждением эшафота. Хрип. Почему-то долгий, не затихающий. Скрип виселицы. Так скрипят качели... Александр открыл глаза. Всё оказалось страшнее, чем он ожидал: позвонки не сломались, преступник задыхался, дико вытаращив глаза и сучил ногами, пытаясь нащупать опору. Всё было мерзко, физиологично, животно…

Наверное, что-то можно было сделать. Снять его с веревки, повесить заново. Или пристрелить. Младший кинул быстрый взгляд на палача. Лысеющий расплывшийся бауэр, работавший забойщиком скота на бойне Клаусталя, ответил ему каким-то неопределённым жестом, который Саша перевёл как: «не парься». Палач был пьяница и не только мясник, но и сапожник. Который и в Африке сапожник – ругался так витиевато, что о значении половины слов Младший мог только догадываться. Похоже, он был ещё и драчуном, видно по роже и кулачищам. Но дело своё знал. Скот забивал по старинке, хотя Основание и настаивало, чтобы при этом использовался гуманный пневматический пистолет (но они частенько ломались).

Младший вдруг ушёл в себя. Перед его глазами на грубо сколоченной виселице дёргался в конвульсиях другой человек. Саша не видел его лично, но слышал о нём. И хотел бы лицезреть на этом месте. Вся его эмпатия растворилась. Накатили воспоминания, которых он обычно старался избегать.

Когда Данилов вернулся в реальный мир, преступник висел неподвижно. Палач проявил милосердие и оборвал его мучения. Как именно, Саше было неинтересно. Может, за ноги дёрнул, может, ещё что сделал – в каждой профессии свои секреты мастерства.

– Дай Бог такого палача каждому, – самодовольно произнёс толстяк. Явно коровок и свинок тоже убивал одним ударом. Для людей средневековья большой разницы нет.

– А иначе ваши его снимут и помилуют, – шепнул мясник-колбасник-сапожник. – Уже двоих так… мы собирались вешать, и тут звонит ваша мадам-советница по этике и говорит: негуманно, настаиваем заменить на каторгу, пусть камень дробит... А он оттуда дёру даст через год-другой. Ступай домой, мальчик. Мы его похороним. За оградой кладбища. Всё-таки он был человеком, хоть и мразью. Только колышек забьём, чтобы не вздумал вернуться.

Но Саша не ушёл сразу. Не то чтобы ему уж очень было интересно, но он решил, что надо посмотреть процедуру до конца. И для общего развития, и по долгу службы.

Приехал гробовщик, привёз на телеге очень простой гроб, дно которого было засыпано тонким слоем свежей сосновой стружки. Гробовщик с помощью палача положил на эту стружку тело. Оказывается, мерку он снял с ещё живого висельника. Священник прочитал над ним всё, что полагается, и телега покатила в сторону кладбища, где гробовщик похоронит новопреставленного за счёт общины. Хотя с родичей, возможно, высчитают и за гроб, и за верёвку. Ну, что же – ничего нового Саша не узнал. Но до конца дня он не раз вспоминал привидевшуюся картину – ненавистный враг качается на перекладине с петлёй на шее.

Когда Младшего произвели в маршалы (младшие!), он думал, что в основном придется защищать долину от настоящих преступников – «моджахедов», «беженцев», и иже с ними. Но этим занимались рыцари и паладины. Вот там бывало иногда жарко. А стражам и маршалам нужно было патрулировать рынки и охранять караваны с картошкой или зерном, на которые настоящие бандиты не нападали. Но иногда груз пытались украсть бедняки, разрезая брезент во время стоянки.

Вот и приходилось иметь дело с такими же бедолагами как висельник... который, судя по биографии, не был закоренелым. Ещё попадались конокрады и похитители коров. Одного из них клаустальцы тоже требовали повесить, потому что он убил старого пастуха, невовремя заметившего кражу. Но было доказано, что убийство это – ненамеренное. Лишь толкнул, а тот разбил голову. Казнь заменили каторгой, а оттуда убийцу через пару-тройку лет, вероятно, выпустят. За хорошее поведение. Вход в зал суда всегда был свободный, и молодежь из Академии открыто сочувствовала подсудимым. Считалось, что пойти на преступление тех заставили тяжёлые жизненные обстоятельства, а не порочная натура.

Такую поросль они взрастили. То ли хиппи, то ли вечные подростки. Не похожие на крестьян из соседних поселений. Нет, совсем не ленивые и не избалованные. Готовые кинуться на помощь, даже подвергнуть риску свою жизнь. Но не очень приспособленные к миру, каков он есть. Примерно таким был он, Александр, когда был ещё Сашкой и жил в Прокопе, под крылом у семьи. А сейчас он отличался от них только благодаря своему разностороннему опыту. Мало кто прошёл через то, что ему пришлось пережить. И слава богу. Главным выводом из его первой, дорожной «академии» была утрата веры в Человека. Привычка ждать от него гадости и неблагодарности. Не демонических поступков, а прагматичных… но глупых. И даже то, что на его пути попадались хорошие люди, картину мира не меняло. Может, эти хорошие отнеслись бы к нему иначе при других обстоятельствах?

И никакие гуманитарные курсы не могли это знание вытравить. А у его ровесников, которые прожили в Основании полжизни, а тем более родились здесь, такого опыта не было. Они не получали по морде от бандюгана просто за то, что не там ходили. Вот и считали преступников угнетёнными и жалели всех без разбора.

Палача потом ругали за «изуверство» – хотя тот не был виноват, что у приговорённого оказалась слишком крепкая шея. А Младший не был виноват тем более. В его обязанности входило подготовить площадку, а не узел вязать.

За дверью послышалось позвякивание. Дежурящий сегодня младший маршал привёз на тележке ужин. Кстати, основной его пост находился в главном вестибюле, куда на большой монитор выводились изображения с камер видеонаблюдения, установленных в коридорах на всех этажах. Это было скорее перестраховкой, а не насущной потребностью. Порядок в коммуне соблюдался как-то сам собой, без больших усилий.

В карантинном блоке, возможно, когда-то тоже был пост, но теперь от него остался только щиток с висящими на колышках ключами. Комнаты с находящимися в карантине общинниками не запирались, они вольны были выходить в коридор. А могли и вовсе уйти по своим делам, им бы не заломили руки и не притащили бы насильно. Но все добросовестно выполняли правила. Саша уже не удивлялся такой сознательности.

Он был не голоден, но еда на подносе выглядела довольно аппетитно. Рыбные котлеты, рис, овощной салат. Не заметил, как всё съел. Сполоснул тарелки в раковине, вернул поднос на тележку. Снова вытянулся на кровати, ещё раз попробовал что-нибудь почитать. Нет, рой мыслей в голове не давал ни следить за сюжетом, ни уснуть.

В настоящий момент священника в городе временно не было. Пастор отец Альфред недавно сбежал, обозвав членов Основания богохульниками и призвав им молнии на головы. Младший не знал, что переполнило его чашу терпения. Даже бюргеры и фермеры не смогли уговорить того вернуться. А нового, более терпеливого (или прогрессивного), ещё не нашли.

Общение с крестьянами и горожанами показывало, что они воспринимают Основание как полезное, хоть и опасное чудо природы. Орден частенько помогал им продуктами при неурожаях, семенами и другими нужными вещами. Не говоря уже про благоустройство, типа ремонта дорог, канализации и водопровода в городе. Нет, местные жители поначалу были готовы заплатить или отработать. Когда им каждый раз поясняли, что услуга безвозмездная, это приводило их в ступор («чёртов коммунизм!»). Но постепенно люди привыкли, и халява уже расценивалась, как должное.

Хуже всего, по мнению Саши, были паломники-экуменисты, разбившие палаточный лагерь недалеко от города. Их экуменизм сильно отличался от того, что задумывалось изначально. Вместо метафорического Разума и реальной науки они верили, что Триединый Бог-Христос, Бог-Аллах и Бог-Будда даруют с небес чудеса науки за активную веру людей в прогресс. Странно, что о Яхве забыли.

Ритуалы их были дикой мешаниной из всего, что можно вычитать в священных книгах, в фолиантах по оккультизму и просто в фэнтези. Эти каргокультисты стекались тонкими ручейками со всех соседних земель. Жили в Клаустале, снимая углы в домах или чердаки, или рядом с ним на пустыре в палатках. Их символика могла вызвать сладкий экстаз у довоенного любителя заговоров: глаз в пирамиде, магические цифры из нумерологии, разноконечные звезды, полумесяцы и кресты, вписанные друг в друга... Только индоевропейские свастичные орнаменты они не использовали.

Младший знал, что Основание вместе с городской ратушей пыталось прогонять этих сумасшедших, но потом на них махнули рукой. В Цитадель их не пускали, в Академию принимали, только если те могли сдать экзамен (а они обычно не справлялись).

И вот они жили табором снаружи, иногда создавая проблемы себе и местной общине. Но платили небольшие подати и арендную плату. Именно из таких фанатиков был кондитер-булочник, с которым Младший пообщался в дилижансе по дороге сюда. А были и похуже, без профессии и здравого ума, но с верой в чудеса, пусть и механические. Большинство людей строили представление об экуменистах именно по таким персонажам.

«Бабушка говорила, что вначале мы в шутку называли себя сектой, – рассказывала Эльза. – Кто знал, что так всё обернётся?».

Младший видел в этих с виду безобидных пришлых тревожный симптом. Симптом неизбежного кризиса в сложных системах. Замену рацио ритуалами и общую стагнацию.

Кредо Основания было в том, чтобы вырастить дерево разума из семечка знаний, поливая его трудовым пОтом. Не спеша, за сотни лет. На фундаменте просвещения, а не насилия. Это было благородно, красиво… но Младшему хватало знания истории, чтобы понимать, что такие катакомбные гностики и прочие прекраснодушные мечтатели – всегда проигрывали более деятельным и жестоким, пусть и менее умным. А историю, увы, делали другие. В огне, в грязи и крови.

Под эти размышления он незаметно заснул и проспал до самого утра. Видимо, сказалось напряжение последних дней.

И вот Саша шёл к себе. Общий коридор уже был украшен к очередному празднику. Маски, гирлянды, флажки… Занимались этим все вместе, каждый привносил что-то своё, поэтому он замечал элементы и африканские, и латиноамериканские, и полинезийские. Младший даже не понял, что это за праздник. Да и какая разница? Будет шумно и весело. Александр уже привык, и относился к такой движухе, как к неизбежному злу, которое надо просто пережить.

В одном из залов, к которому он сейчас подходил, звучала гитара. Издалека ему показалось, что это какой-то протестантский гимн, но то была песня Джона Леннона – “Imagine”: «Представь, что нет бездомных, и нет здесь богачей. Ни голода, ни злобы, лишь братство всех людей…». И так далее. В голову пришла ассоциация с бардовской песней совсем другой страны. Типажи небритых длинноволосых исполнителей были знакомы ему по старым фильмам.

В зале сидела небольшая компания, на столе была разложена «Монополия», от которой на время отвлеклись, чтобы помузицировать. Старые деньги – евро и доллары – использовали тут как игровую валюту. Глупо, но мило. Иногда Младший тоже принимал участие в этой старой доброй игре. Гитара замолчала, начался новый раунд.

– Ну, товарищи, разбирайте ваши бесполезные зелёные и синие бумажки! – раздался зычный голос Держателя Банка. – И да пребудет с вами низкая ставка рефинансирования и боги всемогущей ФРС. И пусть не поглотит вас ипотечный пузырь и не обрушится вам на головы госдолг США! Аминь.

– Что значит «ипотечный»? – переспросила Держателя хрупкая девушка с морковно-красными волосами (опять забылось её имя). – Что вообще такое… ипотека?

– Это такая пандемия.

Посмеялись. Но вряд ли они до конца могли осознать это понятие... даже если читали о нём в книгах. Как и термины: акционерный капитал, фонды, тресты, фьючерсы… Настольная «Монополия» была в Основании единственным признаком частного бизнеса. В остальном царили социализм и уравниловка. Вот только здесь они выглядели совсем не страшными и вроде бы эффективными.

Личной собственности у членов общины почти не имелось. В принципе, имуществом владеть не запрещалось, если хранишь его в своем шкафчике (и оно туда помещается). Но никто не занимался накопительством и, тем более, извлечением прибыли для личного пользования, кроме мелочей в виде хобби. Да и за это считалось хорошим тоном не держаться, а раздаривать на ежегодный индейский праздник Потлач.

Младший этой традиции не следовал.

Те, кто в интересах ордена занимались бизнесом, торгуя с внешним миром, не воспринимали продукты и плоды этой торговли как свои, всё шло в общий фонд. Данилов не смотрел бухгалтерских книг, но знал, что каким-то образом дебет с кредитом сходился.

Только вдуматься – коммуна, основанная бывшим миллиардером, чем-то напоминала коммуну на Урале, в которой вырос старый Краснов, дед Киры.

Словно антитеза к этой мысли – около открытой двери в зал лежала книга «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд. Это была не «полка буккроссинга», какие имелись в здании на каждом этаже, а обычный уголок для отдыха – два дивана, между ними столик, на столике – будто забытая, книга. Бумажные книги принципиально собственностью не являлись – все считались общими! И если книга оставлена, значит, любой может её взять, прочитать, а потом так же положить в «общей зоне». Ну, или отнести в библиотеку.

С «Атлантом» был особый случай. Этот роман-антиутопию страстно не любили. Но почему-то на столах с книгами всегда имелся хотя бы один экземпляр. Притом, что многие читать это не хотели даром, а кто-то даже плевался, увидев. Это была одна из местных традиций и розыгрышей. Иногда книгу демонстративно, напоказ, рвали или торжественно выбрасывали. Но, спустя какое-то время, на самом видном месте откуда-то появлялась новая.

Младший её пролистывал. Дурно написана с художественной точки зрения, но содержит зёрна банальной истины. Книга была не о том, что каждый должен пытаться стать миллиардером и над всеми доминировать, нет. А о том, что за благими лозунгами часто скрываются жулики, не способные ничего создать, но способные управлять и распределять. И о том, как эти жулики-популисты могут всё развалить под радостные вопли толпы. «Атлантом» по этой логике можно считать не только бизнесмена-инноватора, а любого, кто делает своё дело на совесть, создаёт что-то новое и не хочет прогибаться под стадо и его пастухов, вооружённых хоть кнутами, хоть банкнотами.

Впрочем, авторша могла столь широкий смысл и не закладывать. А просто написала любовный роман о жизни миллионеров, бунтарей и учёных (в отличие от реальности, в романе всё это могло сочетаться в одном человеке), которые казались ей чертовски привлекательными. Все возлюбленные главной героини чем-то напоминали типажи из японских мультиков. Чёрт возьми, ну до чего же… предсказуемо. В финале описывалась община, основанная миллиардерами – последнее место, где сохранилась цивилизация, разрушенная по всей Земле неумехами. В книге воспевался частный интерес и конкуренция, осуждался альтруизм и коллективизм. Не удивительно, что её портили.

«А у нас сложился образцовый пионерлагерь из советских фильмов, – подумал Александр. – Правда, с дополнительными опциями... Но, увы, вряд ли этот опыт применим для внешнего мира и его многотысячных сообществ. Не говоря уже о многомиллионных».

Младший смотрел на жизнь коммуны … как на игру счастливых здоровых детей. С умилением, но и со странным осознанием того, насколько непрочен и уязвим их мир. Как много должно совпасть условий, чтобы он возник и продолжал существовать.

Саша думал, что проскочит, но его заметили. Один из тех, кто были заняты финансовой игрой, помахал ему рукой. Младший напрягся и вспомнил его имя… вроде Михаэль. Немец, высокий. Внешность типичная, трудно запомнить. Разве что по тому, что волосы не красит. Проще запоминать тех, у кого внешность экзотическая.

Младший улыбнулся и подошел. Тут не принято ходить с траурным лицом и поджатыми губами. Он давно уже всем объяснил, что его нелюдимость – от природы. А не от русской культуры, пропитанной «толстовщиной и достоевщиной». Чтобы не делали ложных выводов обо всей русской культуре. Где много позитивных и радостных произведений, а также выросших на них позитивных и радостных людей.

После такого объяснения, многие вопросы у них отпали. Тут хорошо принимали любые особенности, хоть этнические, хоть психофизические.

Хотя за эти годы Александр научился быть немного более раскрепощённым в плане жестов, мимики, походки. Пройдя по общей комнате, пожимал руки (тут на Западе было принято жать руки и женщинам, к чему он привык не сразу). С кем-то формально приобнялся. Кому-то просто кивнул, но с достаточной теплотой во взгляде.

Все были рады его видеть, рады, что он благополучно вернулся из своей поездки, когда его посчитали пропавшим или погибшим… И их устроил ответ, что всё нормально, они тактично не допытывались ни о чём: если захочет, сам расскажет.

Словно дружная семья. Люди разных цветов и мировоззрений, свободные от феодального ужаса, от военщины и тоталитаризма, от нацизма и корпоративного стяжательства. И даже от обидчивого культурного лицемерия начала XXI века, где прав тот, кто первый оскорбился. Мир, который похож на сказку.

Наконец, он добрался до своей комнаты. И тут вспомнил, что ему неплохо было бы сделать ещё кое-что… Дело в том, что из личных помещений доступ к «развлекательному контенту» общей сети был ограничен. «Чтобы не провоцировать гиподинамию и ухудшение зрения». А ещё, наверное, для стимуляции здоровых социальных контактов. Из комнат можно выходить в сеть только по работе, да ещё отправлять и получать короткие сообщения. Для чего-то большего требовалось идти в общий зал на любом этаже.

Игромания и «инфомания» (увлечение бесполезными сплетнями) считались вариантом наркомании. И в тяжёлых формах – порицались.

Обычно Младший предпочитал электронные книги: художественную литературу, справочники, мемуары. Вот это можно было читать дома без ограничений.

Но время от времени Александр загружал себе в комнатный компьютер большие пакеты данных с сервера. Он нашёл, как обойти ограничения. Это был не взлом, а использование лазейки, которую не заметили админы. Бэкдор.

В последнее время он качал в основном не книги. А копипасты из довоенных времен. Архивы сетевых обсуждений. Причём не только с публичных форумов и соцсетей, но и с нескольких закрытых площадок и каналов, где когда-то общались узкие специалисты. Корпораций, армии, правительств. Впитывал информацию, как губка, и анализировал на ходу. Огромный склад этого добра он случайно нашёл в общей сети. Не ясно было, кто и зачем сохранил это и перенёс в локалку (тогда еще не Основания, а фирмы Элиота Мастерсона!) – скорее всего, в последний день работы Интернета. Это были не сверхсекретные сведения, но что-то близкое к служебным тайнам и корпоративным секретам.

Переписывал выборочно. А потом сопоставлял эти данные с теми, которые были на носителях, что он приносил из вылазок. Процесс напоминал просеивание руды в поисках золота. Но в основном обнаруживалась пустая порода.

В какой-то момент он так обнаглел, что стал открывать эти архивы прямо из своей комнатушки, напрямую. И вот тут админы его вычислили и эту возможность обрезали. А ему погрозили пальцем. Не из-за секретности – какие к чёрту тайны вековой давности? А чтобы не снижал общий bandwidth, то есть не занимал весь канал связи. И чтобы не портил глаза и не набирал лишний вес за чтением древней ерунды.

Тогда Младший решил приходить за сведениями в библиотеку со своим лаптопом, подключаться к разъёму и переписывать там. Там не было «заглушки». И вот, когда он явился качнуть очередной массив, за этим занятием его застала Эльза, заглянув ему через плечо.

Подняв глаза, Александр чуть карандаш не сломал в пальцах. Настолько непривычным был её вид. Не джинсы или комбинезон, не свободный беспорядок на голове и не косынка… Какая-то антикварная заколка в волосах, круглые очки под старину, будто в роговой оправе, прямая юбка почти в пол. Всё это навевало ассоциации с фильмами про девятнадцатый век. Телефонистка, институтка, «синий чулок», Мария Кюри? Что-то в этом было такое… Хотя она могла свести его с ума в любом образе, даже надев мешок. Впрочем… он не знал, чего в этом больше. Чувства или инстинктов.

– Что это ты читаешь? И, кстати, Алекс, ты не вернул книжки, которые брал месяц назад, – она вошла в роль библиотекаря, хотя сегодня им не была, а пришла поработать в тишине над научной работой о ранее не зафиксированных генетических заболеваниях, вызывавших явные мутации. Материала для изучения было довольно много. Хотя комиссия по этике накладывала ограничения на изучение патологий – и у живых, и у нежизнеспособных: «Если широко распространять информацию о рисках, люди просто перестанут заводить детей. Между тем, природа сама очищает генофонд от основной массы «мутантов». Они погибают на разных стадиях внутриутробного развития».

А ещё Эльза теперь тоже магистр, хоть титул и смешно звучит. Ну, точно школа волшебства.

– Ой, простите, книжки ещё у меня. Возможно, я немножко помял страницы. Только не наказывайте, – голосом мультяшного персонажа проговорил он.

– Тебе бы повзрослеть, Александер. Что за чушь у тебя на экране? Тебе интересно, сколько гамбургеров закупил Пентагон в августе 2019 года? Выбери себе другое увлечение, пожалуйста. А пока ты должен прекратить этот несанкционированный доступ. Возможно, ты всё-таки будешь жестоко наказан.

– Ох, и шуточки у тебя.

Со вздохом подчинился. Выдернул шнур, отсоединил лаптоп. Там было не только про гамбургеры, конечно.

– Опять шлялся по древним развалинам? Что за беспечность… Ты мог погибнуть. И так трое ранены...

– Я знаю. Мне жаль. Но я давно говорю, что нужны рейды против бандитов за пределы долины, против баз. Говорю, что их укрывают и им помогают, они действуют не в вакууме, а с помощью местных. Что нужна боевая техника, хотя бы самодельная. А в ответ слышу, что я любитель насилия и это приведёт только к резне.

– Рейды будут. Но некоторые старшие адепты действительно думают, что ты – неуравновешенный. Твой внутренний мир – твоё дело, но иногда такие, как ты, могут…

Она не договорила, но он закончил за неё:

– Взять автомат и устроить массовый шугаринг… то есть шутинг? Нет, я не планирую такого делать. Это вышло из моды.

Она засмеялась. Нашла это забавным. Следующий её вопрос был неожиданным:

– Ты правда подал прошение, чтобы тебя допустили к Машине?

– Да. Бросил в ящик и жду ответа.

– Глупыш, – она села рядом с ним на стол, заслонив от него лаптоп. Он не возражал. – Хочешь задать ИскИну каверзный вопрос? Думаешь, ты первый?

Он знал, что в первые дни после Войны – ИскИн (ИИ, AI) ещё отвечал. Но его ответы с каждым днём становились всё более краткими. Иногда они были похожи на обрывки мыслей. Их годами пыталась интерпретировать целая группа светлых умов. Без толку.

– А сейчас он молчит, – сказала она, отодвигая лаптоп и как бы случайно касаясь Сашиной руки, – И нам не удаётся декомпилировать его код, чтобы исправить баг. Будто он его зашифровал сам. И вот приходишь ты. Ты уверен, что именно тебе «Сократ» скажет что-то важное? Его слова, якобы наполненные глубоким смыслом – просто шум. Или шутка древнего программиста. И даже те «миры», которое он якобы создаёт – это не свободное творчество, а сбой в программе. Зависший циклический процесс с рандомными переменными.

Каким-то образом слухи выходили и за пределы Основания. Иногда появлялись «паломники», просившие пустить их к «Божеству», «Творцу миров». Они говорили, что «Бог» обратился к ним во сне через священные сателлиты, и привёл их в долину. Где они это слово вычитали? Им невдомёк, что все известные спутники уже попадали или стали мёртвым железом на орбите. Естественно, их не допускали к «Сократу», говоря, что его не существует. Даже адептов допускали не всех. И никто пока не получил от Машины ничего, кроме «белого шума» случайно сгенерированных картинок.

– Где эти люди теперь? Просители.

– По-разному. Некоторые вылечились от иллюзий, пришли в орден и служат теперь маркитантами или мастерами, или скаутами. Но в основном перегорели и вернулись в свои деревни.

– Ох... Я не псих, Эльза. Не надо меня сравнивать с сумасшедшими. Я имею четкий и реалистичный план. И конкретные пути его реализации.

– Это правильно, – она вздохнула. – Надеюсь, твой план – учить детей в деревне Альтенау, – улыбнулась она ласково, привычным жестом взлохмачивая ему волосы. – Потому что именно туда мы хотим тебе предложить поехать. Это важное задание. Когда-то мы запускали «Грифоны» к Международной Космической Станции. А теперь люди знают только маленький клочок мира. И скоро будут верить, что за пределами живут... не только грифоны и драконы, но и Годзилла с чупакаброй. Окей, жду тебя вечером.

– Вечером поговорим. А я пока подумаю.

Их отношения были… странными. Иногда они были вместе, иногда не были. Иногда они были рядом, но каждый занимался своим делом или досугом. Если Эльза и намекала на серьёзные отношения, то он намеков не замечал, или не понимал… Но, скорее всего, она – не намекала. Это было чертовски странно и, если вначале казалось волнующим, то сейчас уже напрягало. Заставляло задумываться: а уж не считает ли она его неполноценным, неподходящим?

Про свою странность он знал, и периодически слышал об этом от других – и от соседей по этажу, и от коллег, с которыми работал, и от супервизоров. В этом не было ноток презрения или осуждения. Но даже здесь, в царстве толерантности, Младший был белой вороной. Хотя здесь быть ею гораздо проще.

Конечно, он не собирался ехать в деревню и работать в школе для детей свинопасов и лесорубов, хоть это и было недалеко и туда проложены рельсы. Он не видел себя в этом.

Александр направлялся в свою комнату, когда его лаптоп принял сообщение. Он ожидал послание от Эльзы, от кого-то из супервизоров, общей рассылки с новостями. Но оказалось, не угадал.

«Алекс Данилов, Вас просят явиться к Изобретателю. Прибудьте в 17:00 в Эдемский Сад и ожидайте вызова».

Это что, опять шутка? Но нет. Такими вещами не шутят. Даже Эльза. Даже кто-то из её дружков-физиков или программистов. Но в любом случае... Если это окажется розыгрышем, он просто посмеется. И не обидится.

За десять минут до назначенного времени Младший сидел на скамейке под апельсиновым деревом, смотрел на красивые, хоть и кислые плоды и ожидал вызова. Даже здесь, в оранжерее, связь работала хорошо.

«Плоды древа познания? Не хватает только Змея».

Отчего-то расшалились нервишки. В Академии Данилов пробовал разные ноотропы, чтобы повысить эффективность мозга и облегчить усвоение гранита науки. Пришёл к выводу, что химические средства ему не помогают. И успокаиваться тоже привык сам, без использования препаратов сложнее валерьянки. Но сейчас он всё равно волновался. Потому что его вызвали к самому Изобретателю.

Где-то на подкорке было записано: «Вызов к большому боссу – всегда к разбору полётов». Память со времён Питера. Он чувствовал, что пульс у него сейчас не меньше ста ударов в минуту... Нет, гораздо больше.

Данилов догадывался, что его сейчас не будут отчитывать. Изобретатель никогда сам не разбирается с мелкими проступками, не устраивает разносов. Да и не было за Александром никакой вины. Но он всё равно ёжился.

Нечасто Старик вызывает кого-то из обычных акколитов. Почти никогда. Младший был пару раз на общих собраниях с Изобретателем, но ни разу – на личных аудиенциях.

Александр любил проводить время в Эдемском Саду. Наверное, это теперь самая крупная в мире оранжерея. Частичка тропиков посреди прохладного горного региона. Под самой крышей Собора. Прозрачный куполообразный потолок хорошо пропускал солнечные лучи. Ночью зал служил ещё и планетарием, для этого имелась площадка с несколькими телескопами, а с помощью системы проекторов весь купол мог превращаться в экран и далёкие объекты становились близкими.

Даже летом, когда можно было выйти наружу в большой сад с живыми изгородями и зелёными «скульптурами», он любил сидеть под куполом на скамейке, читая под пение птиц и жужжание насекомых. Тут наверху их голоса были искусной имитацией.

Внизу, в парке, оборудована ещё одна оранжерея, где имелся свой, хоть и не совсем автономный биоценоз. С помощью людей там обосновались виды, которые не были приспособлены к суровому климату гор, да и этой широты в целом.

На лаптопе зажегся огонек будильника. Ровно 17-00. Провожаемый чуть завистливыми взглядами и перешептываниями нескольких неофитов с учебниками, он подошёл к лифту.

Сам по себе такой вызов – большая честь. Как ни декларировали они равенство – а всё равно гуру и ученик – не одно и то же. А это был гуру из гуру.

Коротко звякнул сигнал. Младший увидел, как двери, упрятанные между увитыми лианами колоннами – двери, которые в свой первый приход сюда он посчитал элементом декора – открылись. А над ними загорелась надпись. “Kommen Sie bitte rein, Alexander!”.

То есть: «Заходите, Александр!».

Глава 5. Самый старый человек на Земле

Он зашёл в кабинку и поискал глазами кнопку. Но двери автоматически закрылись за его спиной, и Данилов ощутил ногами лёгкую вибрацию. Лифт повёз его на самый верх.

За время странствий ему доводилось видеть действующие подъёмники, но только здесь, в Основании, он впервые прокатился на лифтах, и ему не очень понравилось. Нет, у Александра не было клаустрофобии, но толчки, тряска и лязгающие звуки вызывали беспокойство.

Однако эта лифтовая кабина двигалась плавно и беззвучно. Внутренняя отделка поражала роскошью. Панели из ценного дерева, бронзовые поручни, откидные сиденья, обитые бархатом… «Да тут просто Версаль какой-то», – мысленно хмыкнул Данилов. Он немного знал историю этого парадного лифта, которым пользовался в основном только Старик и особо почётные гости. Когда Изобретатель стал маломобильным, он всё-таки иногда спускался в оранжерею. Это было его любимое место, его детище, как, впрочем, и всё здесь. Часть лифтовой шахты и все двери ниже уровня оранжереи перекрыли с целью экономии ресурсов. Несколько лет Старик ещё принимал участие в общих собраниях и праздниках, которые ради него стали проводить здесь, в оранжерее. Но теперь и это стало для него слишком тяжело.

Двери так же плавно раскрылись, и Саша вышел в коридор. Он ожидал увидеть очередную роскошь – картины, статуи, старинное оружие на стенах, ковры, фигуры рыцарей в доспехах… Всё, что угодно, только не голые стены, отделанные металлом, тускло поблескивающем в полумраке. Слишком… ультрасовременно. Как в космическом корабле. На полу (тоже из металла, только рифлёного) светятся через равные промежутки стрелки из флуоресцирующего материала. Указывают, куда идти. Как будто есть варианты.

Саша зашагал по коридору, миновал несколько неприметных дверей. Очевидно, там находятся служебные помещения. Стрелки вели его дальше. Прошёл мимо обычного лифта, которым пользовались помощники, уборщик, официант, члены Совета. Постоянно при Старике никто не жил. Несколько раз ему предлагали переселиться на первый этаж, но он даже слышать об этом не хотел.

Элиот Мастерсон, живая легенда. Полупарализованный старик и обладатель одного из самых, как говорили, выдающихся интеллектов на планете. Осколок старого мира, создатель Академии и всех других проектов Основания. И самого Основания... Хотя идея и позаимствована у Айзека Азимова.

Сказать, что Младший был удивлен – ничего не сказать. Изобретатель в последнее время редко принимал посетителей.

Когда-то тот посещал и трапезы, и мероприятия, и даже игровую комнату. Но в последние годы стал затворником в своей башне. Причём неясно, удалился ли он только по причине физической дряхлости. Или дело в постепенном «усыхании» разума. Сколько там процентов нейронов отмирают каждые пять лет? А может, разум в порядке, но им овладела усталость от людей, включая соратников и учеников.

Младший видел его всего несколько раз и в основном издалека. Старик приезжал на общие собрания в своем кресле. Он всегда был окружён плотной толпой, Саша и не пытался проталкиваться поближе. Бестактно и глупо… Да и зачем?

Даже трансляции обращений по радио происходили теперь от силы несколько раз в год и были краткими. Обычные пожелания сил и стойкости. Без его фирменных язвительных фразочек и парадоксального чёрного юмора. Сжато и сухо.

Юнцы говорили, что Академия скоро столкнётся с проблемой выбора нового лидера. Дураки. Проблемой это не будет, потому что все вопросы уже давно решает Совет Посвящённых, который переизбирается раз в пять лет. Лидер Основания был символом. Кто-то сравнивал его со стареющим Понтификом – Папой Римским, а кто-то украдкой – даже с Лениным в Мавзолее.

Что ж, идём дальше по кроличьей норе...

Он принюхался, пытаясь уловить… нотку затхлости или что-либо подобное, но воздух был свежим, пахло приятно – немного морем, немного озоном.

Наконец, стрелки привели адепта Данилова к обычной двери, ничем не примечательной. Ни таблички с перечислением регалий, ни хотя бы имени, просто гладкий металл и простая ручка. Рядом на стене желтела кнопка. Саша услышал, что за дверью кто-то напевает, даже разобрал слова: «Iseerocketsinthesky…» Старинная песня про космос.

Он деликатно прикоснулся к звонку пальцем. Петь прекратили, раздалось недовольное кряхтение.

– Привет, – донёсся сварливый голос. – Заходи!

На русском, вполне разборчиво, хотя и чувствовался акцент.

Саша чуть замешкался. Его не удивило приветствие на родном языке. Он просто немного завис, снова начав просчитывать варианты, зачем мог понадобиться Старику. Ясно только, что это будет не разнос. Не царское дело – воспитывать рядовых адептов… Из размышлений его вырвал окрик: «Don't sleep!». Саша толкнул дверь и вошёл.

Комната не поражала размерами. Скорее, её можно назвать небольшой. Высота потолка стандартная – не больше, чем в других помещениях здания. Одну из стен занимали большие панорамные окна – внизу на фоне гор расстилался Клаусталь и вся долина.

Обстановка была почти спартанской. Компьютеров и другой сложной техники он не заметил. Обычная гостиная.

Данилов в своей жизни уже повидал небожителей местного масштаба, мудрецов и вождей. И привык не склонять головы перед ними. Внутренне. А внешне изображал то, что требовалось по ситуации.

Но здесь всё иначе. Человек, сидящий за столом, был очень стар. «Супер-стар».

– Проходи, садись, – сказали ему на английском.

С лёгким трепетом Данилов подумал, что Изобретатель уже был знаменитым на весь мир, когда его, Сашин, дед ещё учился в школе.

«Ну и что. Он всего лишь человек».

Александр подошёл к столу и сел напротив высокого старика с неестественно прямой спиной. Большое необычное кресло, в котором тот восседал, поддерживало его со всех сторон. Изобретатель напоминал черепаху в панцире. Морщинистая шея усугубляла сходство. Лицо его было обтянуто пергаментной кожей, на которую словно кистью нанесли россыпь пятен.

Нижнюю половину кресла скрывал стол. Но видно было суставчатые манипуляторы с трехпалыми захватами, закреплённые на этом диковинном устройстве в стиле «стимпанк». Руки, покрытые старческой «гречкой», лежали на столе и вроде бы функционировали нормально. Палец одной из них постукивал по столешнице.

– Явился… – хриплым голосом произнес хозяин комнаты-капсулы. – Вот, решил сам посмотреть, что за Данилов такой. Про тебя много говорят. Некоторые считают, что у тебя редкий ум и уникальные дарования. В чём я лично не совсем уверен. А другие – что ты бездельник, которого хорошо бы выгнать. Всё это уже не мои заботы... я отошёл от дел. Но одно вижу – ты точно чертовски странный. Человек, который вместо того, чтобы заниматься полезными делами или жить в своё удовольствие… бродит как лунатик по секретным объектам и древним лабораториям. Собирает данные, как енот по помойкам.

На Младшего будто ушат холодной воды вылили. Нет, он вовсе не ожидал похвал в свой адрес. Но, живя здесь, отвык уже от такой прямоты. В этом месте редко кто позволял себе такой тон.

– А ты не думал, что в одном из этих путешествий тебе проломят башку? Или похитят бандиты, работорговцы? – продолжал старик. – И вытянут из тебя сведения, которые могут угрожать безопасности Основания?

Младший открыл было рот, чтобы сказать что-то в своё оправдание, но хозяин кабинета знаком предложил ему заткнуться. И он, видевший в жизни многое… подчинился.

Мощная аура окружала этого полуживого иссушенного человека. Глаза горели на морщинистом лице. Живые и разумные. Саша не раз видел людей, вдвое и втрое моложе Старика, но с потухшим взглядом зомби. И полным отсутствием воли. Здесь было иначе. Понятное дело: в старом мире те, у кого не было внутренней силы и энергии, не могли забраться так высоко. Как и в новом.

– Устраивайся поудобнее, – предложил хозяин комнаты, будто вспомнив про вежливость. – Разговор будет длинный. Выпить не предлагаю, сам бросил. Медики настояли. Но могу предложить воды. Он повёл глазами в сторону, и Младший увидел стеллаж, на полках которого выстроились бутылки с разноцветными жидкостями. Каждая была снабжена диспенсером с трубочкой. Там же лежали питательные батончики, шоколадки, орешки и другие лакомства. Щупальцами-манипуляторами, напоминавшими придатки марсианских машин Уэллса, наверное, удобно всё это доставать.

– Нет, спасибо.

Поняв, что Изобретатель не собирается настаивать на угощении, Саша немного расслабился. Ему приходилось делить еду с убырами, монахами, зэками, ордынцами… да много с кем. Но здесь и сейчас было бы трудно изобразить естественность, учитывая космическую дистанцию. Вероятно, Элиот это тоже понимал.

Этот человек был последней частицей мира, которого больше нет.

Для своих лет Мастерсон выглядел даже бодро. Младший слышал, что его спина отказала лет десять назад. Прогрессирующий паралич. И с тех пор он передвигался в коляске с мотором и пользовался помощью механических конечностей, которые дополняли его руки.

Эльза рассказывала шёпотом, что учителю хотели сделать кибернетический экзоскелет, в котором он смог бы ходить, бегать, даже прыгать. Нашли опытный экземпляр в филиале фирмы “Austin Cybernetics” в Лейпциге. Экзоскелет, который называли меж собой «костюм космодесантника», собрали и запустили. Но он протянул всего сутки в тестовом режиме, вышел из строя на технике-испытателе, и пришлось его взломать, чтобы извлечь человека из механических объятий. Запасных деталей не было, к тому же Элиот отказался от дальнейших разработок в этом направлении. Казалось, его вполне устраивает кресло.

– Это ты первый сообщил о подозрениях относительно «Копья Рагнарёка»?

Младший напрягся. Он слишком долго варился в «токсичных» сообществах и иерархиях, где любое внимание начальства означало неприятности. Но здесь привык говорить правду.

– Да. Так точно.

– Это ценные сведения, – спокойно произнес Элиот. – Но не волнуйся, мы знаем, как себя защитить. Осведомлены об опасностях... и всё сделали, чтобы угрожать нам было невыгодно. Я тебя вызвал не за этим. Знаю, что ты пишешь хроники. Не отрицай, это все знают.

– Да, мистер Мастерсон.

– Я хочу, чтобы ты записал кое-что ещё...

– Вы хотите, чтобы я взял у вас интервью? – осенило Младшего. Сколько раз запрещал себе перебивать говорящих, но вот, вырывалось.

Изобретатель обошёлся без замечания, но чуть скривился, и Саша строго-настрого пообещал себе не лезть поперёк батьки в пекло.

– Нет, это не совсем интервью. Скорее, беседа. Я буду говорить в том порядке, в каком идут мои мысли. Тут не вопрос тщеславия. Не его... – старик немного покашлял. – Просто слушай и воспринимай. Но включи диктофон на планшете. Видео не надо, хватит звука.

Младший нажал несколько кнопок на устройстве, которое всегда было при нём.

– Можешь задавать наводящие вопросы. Но для начала спрошу я. – Элиот Мастерсон смотрел на него испытующе. – Я хочу лично услышать от тебя, Александер, зачем ты здесь. Не ту сказочку, которую ты рассказал... а мы сделали вид, что поверили. Ты не мог прийти просто за образованием и с желанием творить добро. Говори правду. Всю правду.

Для начала Александру пришлось преодолеть какой-то барьер. Хотя бы по поводу того, как обращаться к собеседнику. Обращения вроде «сэр» и «герр» в ордене не приветствовались (только Полковник куражился на этот счёт, но ему прощалось). Потому что вроде как все равны. И постепенно утвердился чудаковатый обычай обращаться к членам Академии по их статусу и роду занятий: «посвящённый такой-то», «адепт такой-то». Либо просто «брат» и «сестра». Старожилы в ответ на это хмурили брови, но молодежь впитала и приняла как должное.

Учитель… Писец… Инженер… Рыцарь… И так далее.

И только к создателю Основания обращались «мистер Мастерсон».

Раньше Младшему казалось, что это гордыня. И только лучше узнав язык, понял, что это – скромность. Потому что такое обращение было пустой формой вежливости, с которой можно обратиться к прохожему. Без всякого чинопочитания. А вот словом «сэр» Элиот Мастерсон себя называть запрещал: «А почему тогда не лорд или святейшество? Вы совсем что ли?..».

Всегда ли он был таким скромным? Вопрос.

Но не называть же просто по имени того, кто даже не начальник, а гуру? Древний, как динозавр.

– Мистер Мастерсон… у меня были разные цели. Сначала я хотел отомстить плохим людям. Потом – предупредить потомков о грядущем катаклизме. А сейчас просто живу и собираю факты о начале Войны, чтобы закончить мои хроники. Для будущих поколений... но, наверное, в основном для себя. Я пришел сюда, потому что тут я надеялся отточить свои умения. И получить доступ к информации, которую нигде больше не найти. Также я хотел продолжать борьбу за лучший мир. Но уже мирными средствами.

– Мы тоже делаем это.

– Прошу меня простить... но мне кажется, что в этой части многое недоработано. Людям вы помогаете… но не ведёте массы за собой. Вы могли бы действовать более активно.

Младший чуть не заткнул себе рот. Откуда из него это лезет? Вроде не пьян. Секунду назад и в мыслях не было так дерзить.

Но Элиот не был задет. По крайней мере, с виду.

– Вот это я понимаю… Знаешь, парень… ты не первый, от кого я слышу эту дурь. Хочешь, чтобы мы несли свет истины огнём и мечом? Это так же бессмысленно, как уезжать от конца света на поезде. Задачи Основания совсем другие. Ты прав. Мы помогаем жителям этих пустошей вокруг нас, а на большее не замахиваемся.

– Как в фильме «Почтальон»?

– Майн Готт. Сколько можно! – старец скривился. – Это снятый по неплохой книге дурацкий затянутый фильм. Который справедливо собрал кучу антипремий. Жутко затянутый и слишком «звёздно-полосатый». Даже на мой вкус республиканца, хе-хе. В романе Дэвида Брина пафоса значительно меньше. И почтальоны не ведут себя как долбаные супермены. Хранители не должны вмешиваться. Кстати, ответь ещё на один вопрос, молодой человек…

Изобретатель развернул кресло и проехался по комнате, двигатель при этом чуть загудел. Не громче, чем блок питания компьютера, причём не самого мощного. Видимо, эта поездка помогала ему не только размяться, но и собраться с мыслями.

Один из манипуляторов с жужжанием пришёл в движение и убрал с дороги преграду – корзину для бумаг. Как же он управлял ими? Неужели волей мысли, которую считывает чип?

Данилов вспомнил Карлсона, который живёт на крыше, и с трудом подавил улыбку. А роботизированный человек вернулся на место и снова уставился на Младшего. Так, что тому стало неуютно под угольями глаз, светившихся на старческом лице.

– Проклятый аппарат. Нужно смазать. И вентиляторы нуждаются в замене. Так о чём это мы?.. Итак, про тебя говорят, что ты одержим какими-то идеями.

Они вернулись к началу разговора.

– Не больше, чем другие, – ответил Младший терпеливо.

– Это твоё право. Но я предпочитаю знать настроения подопечных… на кого можно положиться, а кто подведёт в самый неподходящий момент... – старик сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а Младший уже начал отвечать.

– Мистер Мастерсон…

Саша хотел, чтобы в голосе его слышалось уважение, но без подобострастия. Хотя на «выходе» собственные интонации показались ему жалковатыми.

С этим у него всегда были проблемы. Как ни старался, иногда промахивался с регистром, и голос звучал или панибратски, или лизоблюдски. Или резко, или жалко. Ничего не мог поделать, несмотря на жёсткий самоконтроль. А ещё он мог перебить собеседника, не заметив, что тот не закончил реплику. Но, странным образом, умел и внимательно слушать. И это в нём ценили те, кто хорошо его знал. Поэтому, если надо было проговорить проблему, шли именно к Саше.

– Не перебивай меня, пожалуйста, – в голосе Учителя зазвенел металл, хоть и ржавый. – Для обычного скриптора ты резок. В прежние времена... люди со своим начальством так не разговаривали. Ну, да и к чёрту... Я не идол и не божество. Прощаю. Ты умён и старателен. Однако позвал я тебя для беседы не поэтому. Умных тут хватает. Но твой путь особенный, как мне кажется.

Младший терпеливо выслушал, хотя долгое предисловие начинало утомлять. Теперь Изобретатель напомнил ему сморщенного магистра Йоду из «Звёздных войн». Снова с трудом заставил себя не хихикнуть. Нервное напряжение. Надо успокоиться.

Старик упомянул Путь не потому, что изучил Сашино досье начиная с рождения, и знает теперь все его поступки и мысли. Нет, в современном мире такое невозможно. Здесь люди не под колпаком у Цифры. Максимум, что ему известно, это содержание Личного дела, составленного с Сашиных собственных слов и хранящегося на сервере. Да ещё рассказы вхожих к Изобретателю братьев (и сестёр) с их субъективными оценками.

С одной стороны, то, что твои поступки отслеживают – не очень приятно… Но с другой – если сам копаешься в чужих биографиях, исследуя даже сомнительные источники при написании своих хроник... почему кто-то не может покопаться и в твоём деле?

– Ты ведь долго искал нас. И что думаешь теперь? Не разочаровали?

– Нет… скорее, немного расстроили. Я думал, вы сильнее. Такая могущественная организация и сидит в своих катакомбах, не хочет нести свет в мир... более активно. Ваша свеча на гербе... Вы должны не только освещать, а жечь огнем! – Младший словно забыл, где находится, и начал распаляться. – Каждый день промедления… это гибель технологий, деградация умов, утрата знаний! Нельзя так долго ждать. Люди, которые могли бы строить звездолёты, дохнут как мухи, копаясь в радиоактивном дерьме или охотясь на собак!

– Полегче, чувак, – обращение “dude” переводилось именно так. – Ты не первый такой. Думаешь, мы дураки? Гуманизм, прогрессорство в духе ваших добрых книжек и прочее бла-бла-бла. Ты же помнишь, к каким последствиями привели действия Максима на Саракше? А многих спас ваш дон Румата на Арканаре?

Элиот читал Стругацких… Младший был так поражен, что не нашёл ответа. Хотя… что в этом такого удивительного, если подумать?

– Вот так и мы. Много знаем, но руки у нас связаны… Во время нашего разговора я дам тебе все ответы, которые смогу. Но пока послушай что-то вроде исповеди. Дело в том, что я не хотел этой судьбы, парень. Мессия скорбного часа? Я? Плейбой, харизматик и визионер, ха! Да я просто хотел делать ракеты и спать с фотомоделями. А ещё прогнуть этот мир. Чтобы все меня запомнили. Скромные удовольствия для парня из богатой семьи, но из периферийной страны. И в школе, и в колледже мне не было легко. Несмотря на все отцовские деньги. Буллинг ведь бывает не только в нищем гетто. Потом я нашел свою нишу, взлетел высоко… Но я понимал, что до бессмертия не доживу, а к полётам на другие планеты буду слишком стар, в лучшем случае. А в какой-то момент я увидел, что мир полным ходом идёт к краху. Все, кто меня знали, вытаращили бы глаза как крабы в кастрюле, увидев меня теперешнего. «Гуру». Ха-ха-ха! Все эти капсулы времени и проект «Цитадель Академии» я до Войны основал по приколу. Just for fun. Чтобы очистить свою совесть. Но я надеялся, что коллапса не будет, что те технологии, которые мы создаем, вытащат этот мир...

Младший уже успокоился и внимательно слушал.

– Ты не представляешь, как мы жили, – продолжал реликт прошлого. – О… Любая дрянь, которую про нас, небожителей, атлантов, сочиняли… любая чушь, которую писали в жёлтых газетёнках и сетевых помойках… была только мизерной частью правды. Когда твой капитал в миллион раз превышает состояние среднего жителя Земли… трудно не быть аморальным. И наркотики, и любые виды секса и безумная роскошь… это только полбеды… мой круг жил, как будто никаких норм не существует. Я по сравнению с большинством из них был праведником и придерживался традиций, да. Но есть проблема гораздо хуже. Трудно не считать себя мессией, или самим Богом… да хоть его антиподом… когда твое состояние превышает бюджеты многих государств. Когда ты можешь мановением руки влиять на целые отрасли и страны. Я боролся с этим в себе. И нашёл спасение в… мессианстве. Внушил себе, что хочу не просто загладить вину за плохие поступки на пути, а вести людей в будущее. Да, мир был устроен чудовищно неправильно. Я видел это, пользовался этим, но считал себя достойным, потому что верил, что могу его улучшить. А оказалось… что невольно стал одним из тех, кто его погубил. Остальных я могу назвать поименно с указанием гражданства. Хотя уверен, что тебе этот список не понравится. Я сохранил в капсуле под Лунной поверхностью то, что смог. Это только память. Она поможет понять, какими мы были… Но, скорее всего её найдут не люди, а кто-нибудь со щупальцами через миллионы лет. Если же нашим потомкам безумно повезёт, и они смогут взобраться на вершину опять… то, обнаружив эту капсулу, поймут, что их предки сотворили и что потеряли.

Старик перевёл дух, и передвинул рычажок. Из сосуда на прикреплённом к подлокотнику телескопическом штативе, по прозрачной трубке, уходящей в недра кресла, начал поступать какой-то раствор. Где-то на теле босса установлен катетер для внутривенных вливаний, понял Саша. Что ж, удобно. Наверняка, имеются ещё фишечки для разных потребностей. Богатство и власть позволяют даже физическую беспомощность сделать менее унизительной.

– Так вот… я не очень люблю одного бородача с бакенбардами. Но у меня нет аллергии на слово «социализм». Я предпочёл бы служить Единому Человечеству за место в коммунальной квартире на улице Ленина, в долине Маринера, и за путёвку в санаторий на орбите Сатурна плюс талоны на лунный рис. А по выходным летал бы на ракете, по праву её генерального конструктора и героя соцтруда… в город Омск за колбасой! Но вы не смогли завершить начатое. Ваше освоение звезд... споткнулось о проблему дефицита туалетной бумаги. Капитализм ужасен... но альтернативы показали себя ещё хуже. Причём не в плане злодейства... кого оно пугает? А в плане эффективности. Поверь, я не злорадствую. Я этим фактом опечален. Это ещё одна «заглушка» вселенной, сродни невозможности долететь до звёзд или получить дармовую энергию – неспособность установить и поддерживать справедливый строй. Хоть для ста человек, хоть для миллиардов – работает только железный закон олигархии! Ваша мечта была получше нашей реальности, но она осталась мечтой. А ваша реальность была такой же. Китайцы поступили честнее, построили концлагерь с удобствами эконом-класса, где штамповали ширпотреб для нашего рынка... готовя завоевание мира, чтобы переделать его по заветам Конфуция или еще какой-нибудь древней дичи. Слава богу, у них не вышло. Ты хотел бы такого будущего для вашего СССР? Может и хорошо, что мечта погибла, а не воплотилась... и не оказалась антиутопией. У вас было семьдесят лет. Даже семьдесят пять грёбаных лет! Какого чёрта теперь обвинять Запад, семитов, рептилий или кого-то ещё? Вы не построили ничего, кроме обычной империи с геронтократами у власти. А империи рушатся. Ты же читал Азимова и знаешь, откуда название нашего скромного культа.

Элиот сделал долгую паузу, чтоб перевести дух.

Младший кивнул. И тут до него дошло, что последние фразы были произнесены на его родном языке. Элиот имел выраженный акцент, но говорил на русском как человек, который когда-то имел в нём живую практику.

– Кстати, для русского ты темноват, – ни к селу, ни к городу сказал Изобретатель.

– У меня были в роду коренные жители Сибири.

– Те самые аборигены, которые по ледяному мосту обе Америки заселили? Тогда понятно, что тяга к перемене мест у тебя в крови.

– Это пришло не сразу. Вообще-то я был домоседом, – ответил Александр.

– В общем, дайвёрсити – это хорошо, – Элиот вернулся к языку англосаксов и нормандцев.

– Так русские сами «небелые», – продолжил тему Данилов. – Вроде бы у вас в Америке считали, что мы «цветные».

– Красные. – Элиот оценил шутку. – И слава богу. В молодости я был либералом. В зрелости стал консерватором. А после Войны стал понимать тех, кого называют «танкисты». Синтез консервативных ценностей и социальной справедливости возможен!

С этими словами его железная рука стукнула по столешнице, оставив на ней небольшую вмятинку.

Младший только сейчас увидел на стене среди фотографий ракет – картину с изображением танка со звездой. Сначала подумал, что это Т-34, но это был Т-34-85, с более мощной пушкой. А ещё там же имелась открытка с Гагариным и Спутник. «Матерь божья...» – только и подумал Данилов. Он не стал ничего говорить.

– Большинство молодёжи, моих же учеников, здесь, в Цитадели, не поняли моего разворота, – вздохнул древний патриарх. – Поэтому они и заперли меня здесь. Им ближе либеральный троцкизм! Они отвергли проверенные веками традиционные ценности, совсем как люди старого Запада! Эх. Дай им волю и снова будут менять идентичность вместе с краской для волос. Впрочем, не слушай стариковское ворчание... Мне они дороги как дети. Бывают и такие дети... Но знаешь что, русский? – взгляд его вдруг изменился, пальцы сжались. – Будь у нас тогда в 2019-м в США нормальный консервативный президент, он смог бы договориться с вашей верхушкой. О разделении сфер влияния на основании уважения исторических границ... и семейных ценностей! Точка. И никакой Войны бы не было, да! О... У меня было время почитать и про Византию, и про историю вашей страны, вплоть до печенегов и хазар. Любая цивилизация стоит на ценностях, но о них забыли... – старик тихонько хлюпнул носом. – В угоду Золотому тельцу. Так на чём мы остановились? Ах да. Ядерный холокост спас нас от мерзкого будущего...

Он прокашлялся и что-то неразборчиво пробормотал про таблетки.

– На чём я остановился?.. Ага. Спас не от неомарксизма, нет. А от диктатуры таких людей, каким я был! Человечество долго шло по волоску над пропастью. Чтобы могли появиться мы, такие сложные, жизнь прошла через десятки Великих Фильтров. Клетка, многоклеточные организмы, абстрактное мышление, цивилизация, промышленность... Но в последнем фильтре – переходу к планетарной цивилизации 1-го типа по Кардашьян...

– По Кардашеву, – уточнил Данилов. – Так звали учёного.

– Ох... Оговорился. А ты не перебивай. Так вот, здесь мы застряли, как шелуха от семечек, которые щёлкают ваши gopnicks на корточках. И не только мы! Другие тоже зашли в тупик.

Он указал куда-то на потолок.

– Зелёные или серые, со щупальцами или с кучей ног... А может, из кремния... С экзопланет типа «суперземля» на орбите красных карликов. Все рухнули в бездну! Иначе бы уже заселили галактику, и пришли к нам с визитом, с пивом и большой пиццей с анчоусами. А может чтоб нас на начинку…

Данилов вежливо хмыкнул, хотя кое с чем не был согласен. А ещё он понял, что мистер Мастерсон редко записывает проповеди для радио не потому, что не может ворочать языком. Говорил он бодро. Причина в другом. Он сохранил беглость мысли, яркие идеи... но связи между ними ослабели. Проще говоря, его несло. И слушая, иногда хотелось проверить, надёжно ли сидит на голове шапочка из фольги.

Воспользовавшись долгой паузой, он сам задал вопрос:

– Я видел эмблему, мистер Мастерсон. Земной шар и ракета на его фоне. И буква Х. Это же был филиал вашей фирмы в Гамбурге?

– Да, это логотип, – кивнул Элиот. – Компании X-Space. Ты, конечно, знаешь, что первые обитатели Основания были сотрудниками этой компании. А я её возглавлял. Значит, ты был в нашей бывшей штаб-квартире?

– Рядом с ней, в соседнем небоскребе.

– Интересно. Мы вынесли оттуда, все, что можно. Там теперь бывают только бродячие собаки… и такие же люди. Вряд ли что-то ценное осталось. Район аварийный, там опасно. Впрочем… мы все теперь бездомные и бродячие. Несмотря на эту долину. А ведь когда-то там проектировали «Драконов», «Грифонов», «Спейс-Халков»... Мне всё время кажется, что есть параллельный мир, где я не связывался с Европейским Космическим Агентством, а все площадки размещал в США… Я не очень верил, что инвестиции в Евросоюз отобьются... Слишком много леваков. Но благодаря моей привычке к диверсификации мы создали тот филиал. И Война застала нас в нём. В Америке сейчас похуже. Возможно, мы бы всё равно выжили. Но благодаря спонтанному бизнес-решению я сейчас сижу здесь и разговариваю с тобой.

Младший вежливо кивнул.

– Так вот. До меня дошло, что ты хотел кому-то мстить. История интересная... но рядовая. Мир несправедлив, во все эпохи кого-то обижают, люди теряют всё и становятся бродягами... Но ты забрался очень далеко. И одержим идеями, которые редко встречаются у выходцев из аграрного племени.

«Племени? Это он так мой город назвал? А я значит – сын вождя с костью в носу?».

– Ты, наверное, думал найти здесь Братство Стали. Или Братство Сталина. Хе-хе. А мы всего лишь учим крестьянских детей грамматике и арифметике, раздаем допотопные компьютеры дикарям и судим воров, стащивших курицу.

– Вы учите крестьянских детей, чьи деды и бабки были городскими жителями. Жили в сверкающих небоскрёбах, – повторил вслед за ним Александр.

– В небоскрёбах чаще не жили, только работали. Существовали, конечно, жилые, с фешенебельными апартаментами для оригиналов вроде меня, но это, скорее, исключение. Обеспеченный средний класс предпочитал за городом жить. В высотках попроще снимали квартиры всякие менеджеры и хипстеры. Откуда твои знания о прежнем мире?

– Я много читал. Ролики смотрел и фильмы. И дед мне рассказывал. Он был старик, лет на пятнадцать младше Вас. И я не думаю, что он жив. Его похитили те самые плохие люди. Я пошёл искать, но не нашёл. Был бродягой, приходилось даже воровать… когда шёл через половину Евразии. Много всего испытал.

Младший не заметил, как перестал ощущать социальную и возрастную дистанцию и общался, как со старым знакомым. Что-то добавлял, поправлял, уточнял. И тот его больше не одергивал, не затыкал рот.

«Что я несу? – подумал он. – Уж не подмешали ли мне «сыворотки правды»? Он же не мой кореш и даже не босс, а что-то типа Будды или далай-ламы. Почему я так обнаглел?».

Никакого интервью не получалось. Но даже этот феерический бред был любопытен, как ни одно событие последних месяцев.

– Некоторые, кто здесь сейчас трудится, были преступниками, отбросами. Стали учителями и агрономами. Но наших сил недостаточно. И вот, пока другие заняты полезными делами… Ты собираешь «секреты древних». Причём так, будто спешишь. Расскажи теперь ты мне. Что за необходимость?

– Надо торопиться, – ответил Александр. – Ещё несколько десятков, а может – несколько лет – и сведения в развалинах будут утеряны. Довоенные флешки и SSD умирают, даже если хранились там, где сухо. Жёсткие диски читаются всё хуже, даже старые CD и DVD портятся. А места, где они могут лежать, затапливает. Случаются и пожары, и оползни. Да, есть накопители с защитой от износа, но это редкость. И бумага приходит в негодность. Поэтому я хочу успеть сохранить сведения о ключевых событиях и донести до потомков. Сберегаю знания. Разве не этим занимается Основание?

– Мы сохраняем данные из музеев и библиотек. А ты лазаешь по военным базам и лабораториям. – Элиот аккуратно повертел головой вправо-влево, вверх-вниз, разминая позвонки. – Но зачем? У нас здесь на сервере есть любые архивы. Рим, Брюссель, Париж, Лондон, Берлин, Гаага – от любых органов власти, в том числе надгосударственных. В первые годы мы собрали много данных.

– Гаага, – задумчиво повторил Младший. – Звучит как полярная птичка... Музейные редкости я раньше собирал. Но сейчас занят другим, мистер Мастерсон. Составляю летопись последних дней и часов перед Войной. Уже нашёл много материала. Собираюсь смонтировать его сам, что-то вроде фильма. Это будет хроника без вымысла и фальши. Мне кажется, она нужна людям. Будущим поколениям.

– Вот оно что... я знал, что ты не прост. И ты не псих. Чудак, возможно, но не псих.

– Я делаю это не просто так, не от скуки и не для тщеславия... – Младший невольно набрал воздуха побольше, голос зазвучал громче. – А чтобы весь этот ужас не повторился! Ради этого лезу в руины, ради этого ищу и записываю каждую мелочь.

– Знаю, – перебил его Элиот. – Даже про коробку «болванок» CD, которую ты присвоил, не отметив в программе учёта. Хотя мне не жалко, на складах всё просто пылится. Решено! – Элиот поднял скрюченный палец. – Я повышу тебе уровень допуска. Сможешь читать то, что не доступно рядовым членам Братства. Я думаю, многое из того, что ты ищешь, там уже есть. Даже подборка документов по паранормальным явлениям и случаям, которые трактовались как контакты с внеземным разумом – в отчётах военно-воздушных сил и ПВО... К сожалению, всё это ошибки интерпретации! Но там есть интересные необработанные сведения по историческим событиям ХХ века. Ты мог бы заняться их анализом.

– Все это очень интересно, но мне нужно только одно конкретное историческое событие, мистер Мастерсон. – упрямо произнес Младший. – Кто там убил Кеннеди и есть ли у нацистов база на Луне... не самые актуальные вопросы сейчас.

– Ты хочешь знать, кто начал Войну? – наконец, догадался старик и хлопнул себя по лбу рукой (манипулятор синхронно с ней дёрнулся).

– Это я и так знаю. Хочу знать, как именно. И почему. Всю цепь событий.

Некоторое время Мастерсон молчал. Настолько долго, что Младший уже начал думать, что тот погрузился в сон с открытыми глазами. То, что старик дышит, было видно лишь по движению кадыка. Но разум его витал где-то далеко.

Наконец, он вернулся. Положил в рот большую белую таблетку, запил из бутылочки, ухватив её манипулятором.

– Видишь ли, есть много противоречивых данных. Не всё однозначно. The truth is out there. Следы запутаны настолько, что даже я уже не всегда понимаю, где правда. Но это не так важно. Все, кто виноват – давно мертвы. Разве что… совсем небольшая доля вины есть у того, кого ты видишь перед собой.

Он замолчал, потупив взор. Уж не думал ли, что Младший собирается ему мстить?

– Да, признаю. И в качестве компенсации я дам тебе уникальное знание: всё по событиям «дня Х». Вернёшься к себе, подключайся к сети и сможешь читать на своём лаптопе. Кстати, скажи спасибо за него, такой нигде не найти. Так вот... Тебе больше не понадобится никуда ходить. Открывай и читай. Но помни, что тебе это может нанести травму. Держи в голове, что коллективной ответственности не существует.

– Конечно. Со времён Нового Завета, – кивнул Младший.

Хотя он видал людей, называющих себя христианами или мусульманами, но призывающими карать потомков за преступления предков, а также за дела сородичей и соседей.

– Заповедь «не убий» записана, но так и не вступила в силу, – закончил он.

Старик засмеялся.

– Воистину. Знаешь, русский. Время стирает всё. Сотрет и память о Войне. Может, вместе с самим homo sapiens. Но запомни. Я уважаю ваш народ. И не только потому, что вы были последней твердыней исконных белых традиционных ценностей, ха-ха. Главное, вы – смелые, решительные... Умеете нешаблонно мыслить. Да, слегка долбанутые... Как реднеки или буры, только ещё хлеще. Но у меня работало много ваших. Один реально состоял во Flat Earth Society... и это не мешало ему быть богом в аэродинамике. Такие люди и есть соль земли. А не калифорнийские рейверы на самокатах. Шучу. Интеллект не выбирает, кому достаться... может даже избирателю Демократической партии. Но я до сих пор уверен... то, что произошло в том августе – чудовищная ошибка. Недопонимание. А не злой умысел. Оставался шанс предотвратить беду. Надо было просто выслушать друг друга и прекратить стрелять. Кстати. Мне говорили, что ты собирал шампиньоны недалеко от руин АЭС.

– Это были сыроежки. Хотел пожарить. И я знал, что энергоблоки там демонтировали до начала Войны. Курс ФРГ на отказ от «мирного атома». А ещё проверил счётчиком.

– Всё равно. Не очень благоразумно. Ни одному человеку Запада такое бы в голову не пришло. Но и восточными вас не назвать…

Младший спохватился, что вместо интервью – говорят про него самого, про национальные стереотипы, и про другие, не самые значимые вещи. Это был поток сознания. Мастерсон перескакивал с темы на тему. Похоже, мысли у него то выстраивалась в ряд, то плавали. Хотя… он в самом начале беседы предупреждал, что не обещает порядка в старческих высказываниях. Зато выглядел он заинтересованным не меньше его молодого посетителя. Будто на время стал собой прежним.

– Сэр, в начале великой Зимы ваши нанесли удар по хранилищу отходов на Урале, – Младший забыл, что тот просил не сэркать, но Элиот и бровью не повёл. – Вы же не будете говорить, что мы сами его разбомбили? Оно ещё сотни лет будет испускать радиоактивные шторма.

– А тебе рассказать про офигенно большую подводную торпеду, концепцию которой ещё ваш гуманист Сахаров разработал? Попадания даже всех боеголовок с двух ваших подлодок не хватило бы для такого ущерба, который мы видим. Значит, были и другие ваши бомбы. Как минимум ранцевые фугасы, но не только они. А ещё вирусы и отравляющие вещества, иметь которые было нарушением всего, что можно, – парировал Мастерсон. – И не забывай, что в Западном полушарии была ночь во время атаки. Кому-то в Пентагоне пришлось вместо того, чтобы спать, осуществлять злодейские планы уничтожения миллионов людей. Поверь, они не стали бы это делать просто так.

Изобретатель усмехнулся. А Младший продолжал буравить его взглядом.

– Вы это к чему?

– К тому, юноша, что логичное объяснение внезапному нападению одно – превентивность, – продолжал старик. – Если бы нужды в ней не было, надёжнее и безопаснее было бы медленное удушение. Петля анаконды на десятилетия, если надо. Можно и на целый век. Мы, англосаксы и масоны, привыкли играть в долгую. Но кое-кто смешал все карты. И нам, и себе. Возможно, слепой случай. Однако то, что ваши тоже хотели какой-то эскалации – это факт.

– А вы ни разу ни на кого не нападали? – вдруг вырвалось у Александра. – На индусов, на зулусов, на индейцев...

– Нападали, конечно. Как и вы. Вопрос в том, что созданная и поддерживаемая нами система позволила людям – в том числе этим индусам и зулусам – размножиться до семи миллиардов. Разным людям и по-разному, но жить на Земле. Более сыто и интересно, чем при первобытном строе. Со смартфонами и дешёвой, пусть и суррогатной едой. А когда Запад чуть ослаб – в основном из-за демографии и мягкотелости, ведь оружия и денег ещё хватало – изо всех щелей полезли... нет, не борцы за справедливость, а желающие урвать себе кусок и вырезать соседей. Чтобы самим усесться на горке. Некоторые элиты… не наши, не смогли занять в этой общей конюшне удобное место... и решили, что лучше её поджечь. А мы просто тушили пожар. Но если бы план Запада сработал, миллиарды людей остались бы живы. Еще несколько лет, и ядерное оружие списали бы в утиль. Да, мир киберпанка, «Хищных вещей века», который почти наступал… даже меня пугал до чёртиков. Но из него у человечества были выходы. А из того, где мы сейчас… есть ли они?

Он снова надолго замолчал. Младший подумал, не требует ли эта пауза от него вставить какую-то вежливую реплику, но всё-таки предпочёл подождать. И оказался прав.

– Я восстановил картину, как оно происходило, – произнёс старик, достал с полки печеньку, намазал на неё какую-то пасту, сжевал. – С точностью до минут! Мы начали войну, немного вас опередив. Но операция «Черный гром» планировалась как ограниченное применение силы… Тебе мало того, что лежит у нас в библиотеке в открытом доступе на тему «Последняя Война»? Открытые данные. Ваши ракеты, модификации подводных лодок, средства преодоления противоракетной обороны. Ты думаешь, это делалось для сдерживания, для равновесия страха? Если ружьё висит на стене... Если тебе и этого мало, сегодня ты посмотришь по-настоящему секретные документы и закрытую аналитику.

– Очень хотелось бы.

– А ты поверишь? Не будешь говорить, что это фейки и монтаж?

– Если увижу пересечения с тем, что уже знаю... То поверю. Для меня истина важнее любых привязанностей. Но я думаю, что вина всегда исчисляется в процентах. У кого-то выше, у кого-то ниже.

– Упрямый. Один из ваших у меня работал... Когда это случилось, он чуть нас всех не угробил. Юрьев была его фамилия… или Юргенс, но всё равно ваш. Я позволил ему уйти. Думаю, он погиб. Не захотел сидеть в одном убежище с врагами, масонами, сатанистами и так далее. Вы – сильные. И сообразительные. Но вам не хватает спокойного анализа ситуации.

Младший молчал. Старик тоже.

– Не так важно, кто первый начал, – вдруг заговорил молодой. – Это же не про детей в песочнице. Если речь о выживании человечества, возможно единственной разумной жизни в галактике, то надо договариваться. Даже с кончеными подонками или при противоположных мировоззрениях. Но надо! Тот, кто этого не сделал... должен быть проклят.

– Вот! – кивнул старший. – Я тоже так говорил. Но это не всегда получается.

– Увы. Будь оно всё... – Младший выругался по-английски.

– Согласен.

В очередной раз он потянулся при помощи манипулятора к полке, взял небольшую коробку. В ней оказались сигареты, зажигалка и пепельница. «Тебе не предлагаю, а мне уже всё можно». Он выбрал короткую самокрутку, прикурил и неглубоко затянулся. Саша почувствовал специфический запах и с тревогой посмотрел на старика.

– Не волнуйся, я не собираюсь сейчас тут кайфовать. Мне просто надо немного расслабиться. Тема слишком… больная. Из той папки ты узнаешь немного о том, что творится в остальном мире. В первые годы мы запускали автоматические дирижабли к другим континентам... к сожалению, они почти сразу разбились. Ещё у нас оставалось несколько спутников на складах. Для коммуникационной системы Starline… Мы запустили их с помощью последних ракет. Они быстро сошли с орбиты, но успели заснять большие полосы поверхности суши с населёнными областями. Это ты тоже увидишь.

Младший слушал, иногда думая о своём. Тогда его челюсти сжимались так, что под кожей ходили желваки и подёргивались кисти рук.

– Да пойми ты, никто не хотел забрать ваши ресурсы! – вдруг чуть не вскричал старик. – Вы их и так отдавали. Именно глобализм удерживал мир от скатывания в варварство. Да, он был тюрягой. Но это была норвежская тюрьма для орды Гансов Брейвиков. А не концлагерь, где мучили безобидных Ганди или Мандел. Этот каркас из корпораций, «Трайдентов» и авианосцев сдерживал не розовых пони с цветочками. И не ваших девочек с миелофонами. А бородатых варлордов с автоматами, фанатиков с «поясами» взрывчатки и натуральных людоедов! СССР, а позднее Россия… как и Китай – были до поры до времени интегральными элементами Системы. Да, частями нестабильными, пытающимися отвязаться – но частями, которые подпитывались нашими технологиями, деньгами, зерном, джинсами… всем, что не могли произвести сами в нужном количестве. Либо наоборот, производили это для нас. Кормились Центром. И за счёт этого вы имели относительно культурный облик. Это были противовесы и стабилизаторы Системы. А потом всё пошло в разнос, потому что противовесам захотелось стать центром. Ядром. Когда стало ясно, что сил у них на это нет, массы не хватает, как и мозгов – тогда один... а может и два из этих разболтавшихся балансиров предпочли систему сломать, чтобы стать царём на куче руин. «Гори всё синим пламенем!». Ну и как? Ты видел мир без нашей власти. Он тебе понравился?

Младший молчал. Другого мира он не видел.

– Можешь не отвечать. Знаешь, Александер… У вас есть хорошая песня про траву, которая растет у космодрома. Зелёная-зелёная. Я это к тому, что реальность и деяния людей так глупы и ужасны, что их трудно воспринимать без «наркоза» из специальных веществ, посильнее этой сушёной травы… Эту фразу лучше сотри!

Александр кивнул. Но убирать ничего не собирался.

– Всё это теперь не имеет значения, – продолжал старик. – Русские, американцы, китайцы, индусы… Глупые дети, которые были обречены не дожить до совершеннолетия. Я давно перестал скорбеть, злиться, огорчаться. Зачем переживать из-за неизбежного? Я знал, что это произойдет. Не случилось бы в августе 2019... так через три, через пять лет. Через десять или через двадцать! Какая к чёрту разница? Хоть с межконтинентальными ракетами… хоть с копьями... человек не меняется. Придут другие народы, у них будут другие войны… только сначала с каменными томагавками. А я просто устал от этого дерьма.

Данилов слушал, не перебивая. Ожидая, что вот сейчас старик скажет, наконец, что-то важное.

Но тот вдруг произнес странное.

– Мы не сможем выбраться с нашего уровня. Это как предел Хаббла, который мы не преодолеем. Только гораздо ближе.

«О чем он? Какой ещё уровень?» – не сразу сообразил Саша.

– Я ошибался в своих надеждах, – голос Элиота был наполнен горечью. – Даже тогда, на вершине могущества, мы вряд ли смогли бы разработать технологии, чтобы колонизировать Луну или Марс. Разовые полёты, даже если сделать их ежегодными – это туфта, от которой лишь одна польза – «зажечь» энтузиазм людей. Поселение должно быть автономным, грузы должны циркулировать туда-сюда... Потребовалась бы целая флотилия ракет... В общем, пришлось бы перевести на работу над этим половину земной промышленности, сжечь значительную часть урана и оставшихся углеводородов. Проблема в КПД. Нужны другие технологии, не ракетный двигатель, даже не ядерный… Никто даже близко не представлял, как сделать термоядерный или ионный… И это в прежнем мире! А что ты будешь сжигать теперь в качестве топлива? Сушеный навоз?

Младший молчал. Но Элиот буравил его взглядом, явно требуя реакции.

– Были же альтернативные технологии, – произнёс Данилов. – И не только для полётов. Сначала надо было модернизировать земную энергетику… Холодный ядерный синтез. Реакторы на быстрых нейтронах... Кстати, почему бы не попробовать сейчас найти и починить такую установку?..

– Альтернативные, говоришь? – насмешливо повторил Элиот. – Странно, что ты оккультную магию не упомянул. До Войны с этим синтезом не получилось – хотя опытов было много. Эксперименты до ещё до войны во Вьетнаме начались. А сейчас искать эту рухлядь... всё равно, что предложить древним ацтекам построить звездолёт.

Младшему показалось, что самый старый человек на Земле смотрит на него с пониманием.

– Ты похож на меня молодого. В старом мире такой человек мог бы сделать больше… Хотя миллиардером бы ты не стал, извини... и даже миллионером. Но всё равно смог бы стать заметным. Впрочем, даже миллионы умников и активистов ничего бы не изменили. Даже тогда. Что уж говорить про сейчас? Just relax, bro. Just relax...

Он бросил в пепельницу то, что осталось от сигареты. Младший не перебивал.

– Я знаю, ты был не только на командном пункте НАТО в Рамштайне… Где сочиняли хорошую «музыку». Заметь, его не смогли разбомбить, он был прикрыт более мощными системами ПВО, чем города. Ты даже в центре управления и в ракетной шахте побывал. Мне показывали запись с твоей камеры GoPro, которую ты случайно оставил в сети. Когда ты подходил к пультам… что ты чувствовал? Старое оружие… конечно, не взлетит… ни ваше, ни наше. Но что ты ощущал?

– Любопытство, – ответил Александр. – Хотел представить себя на месте тех, кто… Не смог. Мне людей случалось убивать, но я не настолько больной.

– Мой совет. Живи настоящим.

Младший вдруг вспомнил кое-что.

– Дед рассказывал, как чуть не погиб, когда ракета упала на здание в Сибири, где скрывалось человек сто уцелевших. Долгой Зимой. Бомбы по мирным городам – это ваш метод?

– Это общий метод, Алекс. Хотя я думаю, то была обычная ошибка. Зимой командование Коалиции пожалело бы ракету на скопление безоружных людей. Вас просто приняли за уцелевший военный объект. Как говорится: «время было такое...»

– Война уже полгода как закончилась к тому моменту.

– Я же говорю. Полностью оно не заканчивалось ещё долго. Ваши «спящие» агенты и подразделения, пока было чем, тоже долбили по всему, до чего могли дотянуться. И применяли не только ядерное оружие, но и средства ещё более убийственные, хотя города оставались целыми. Ты болел «простудой?» Подумай, откуда она могла взяться. В этом мире хороших и добрых нет. На любой войне хорошие проигрывают в самом начале.

– Но ведь бывают войны справедливые…

– Там, где ведётся борьба более-менее на равных – всегда одни других стоят, Александер. Разница между теми, кто убил миллион и теми, кто прикончил десять миллионов – ничтожна.

– Всё это логично. Но факт остаётся, мистер Мастерсон. Вы первыми запустили ракеты.

– Oh, holy shit, here we go again… – старик метнул на него раздраженный взгляд, но взял себя в руки. – Тебя не убедило то, что я сказал? Ты смотрел фильмы про Дикий Запад? Вот и тут было, как в вестерне. Только стрелков больше, чем два. Мексиканский треугольник. Китайцы ненадолго получили выгоду от того, что мы уничтожили друг друга. Хоть и не сумели ей воспользоваться. И в итоге закончилось, как в фильмах Тарантино, кучей трупов и кровавой бессмыслицей, на которую интересно смотреть только со стороны, из космоса. Пораскинь мозгами… зачем было нападать, если всё сырьё ваши боссы и так продавали, с дисконтом и на годы вперёд? Разве нет тут вопиющего несоответствия цены риска и возможного выигрыша? Почему США не напали на Кубу в девяностых и на Венесуэлу в нулевых? У последней – нефти завались, и там гораздо теплее. Почему на вас не напали, когда вы стояли в очередях за гуманитарными окорочками, а ученые и ракетчики на рынках торговали? А? Почему напали именно тогда, в 2019, когда вы были готовы к этому, чёрт возьми?

Младший вспомнил фильм «Кин-Дза-Дза», который смотрел вместе с дедом. «Нас плюкане транклюкировали… За что? За то, что мы их не успели… А вы их за что? Чтоб над головой не маячили!» Примерно так.

Стало не по себе.

Он попытался рассказать Элиоту и про ужас радиоактивного Пояса Урала, который видел лично своими глазами. Но у того было что ответить:

– К тому времени единый центр управления уже отсутствовал. Оставшиеся юниты и базы сами решали, как им быть, – произнёс Элиот. – Терпеть не могу военных. Наших. Легальные сумасшедшие. Но куда-то надо их девать, дабы не убивали людей на улицах... Про ваших я ничего не знаю, но думаю, так же фигня. И чего ты хочешь? Чтобы я прощения попросил и покаялся?

– Это бессмысленно. Не потому, что вы не виноваты. Не персонально, а как часть системы. Но я родился благодаря тому, что произошло 23-го августа. Это моя родовая травма. И мой мир. Другого... я и представить не могу.

– Мы все виноваты перед вашим поколением. Я не снимаю с себя ответственности. Мне не так много осталось. Вот тогда и узнаю, есть ли там судья и присяжные, – Элиот усмехнулся, но его взгляд был совсем не весёлым.

Наверное, даже в таком возрасте, когда столько пережито… мысль о приближении к порогу тяжела. Если не веришь в мистику.

– Там нет ничего, сэр. А если есть, то это мы должны у него спросить, а не он у нас...

Помолчали.

– Окей, парень. Как я и сказал, открою тебе доступ в хранилище данных. Там есть всё. Даже архив дипломатической переписки государств, вплоть до Ватикана. Если какие-то языки не знаешь, есть переводчики. Хотя… уж этим ты, конечно, владеешь. Там есть и данные об операции “Bearspear”, «Медвежье копьё». Другое название – операция «Черный гром». Придумали несколько, чтобы всем сломать мозги. Но она разрабатывалась как резервный план. Я до последнего думал, что его не применят. Кстати, в папке есть и про ваше Ямантау...

– Мой дед его посещал.

– Ну, тогда ты лучше меня знаешь, чем там всё закончилось. В общем, в этой папке будет всё, что я собрал. Ни одного файла не утаю. И про машину Судного Дня. Угадай, чья она была. Почитай, и воспользуйся с умом. Не знаю, кому сейчас вообще есть до этого дело. Люди выживают как могут.

Внезапно Александру вспомнилось. «Ракетам виза не нужна!» – выгоревшая красная надпись на борту грузовичка, который изображал собой ракетный тягач, но был обычной гражданской машиной. Муляжом, наглядной агитацией. «Ракета» у него на крыше была из почерневшей ломкой пластмассы. «На Вашингтон!» – едва читались буквы на ней. Недалеко находился завод, где производили или ремонтировали какое-то военное оборудование.

Тогда, на Урале, в шестнадцать, проходя мимо, он был ещё слишком молод, чтобы задуматься. И слишком занята была голова. А ведь дедушка рассказывал...

– Мне дед говорил... что у нас многие хотели этого. Мне трудно в это поверить. Может, он ошибался? В любом случае, это всего лишь слова. Слова не убивают!

– Слова превращаются в действия, чувак, – в глазах Изобретателя Данилову почудилось… сочувствие и странная солидарность. – Прежде чем убить, часто говорят о том, что убьют. И если вы слышите такое, не надо воспринимать это как милую шутку или преувеличение. Надо быть готовым. А вы много раз говорили. Что весь мир в труху… Вот и всё. Почитай сам и сделай свои выводы. Голова уже болит от этой темы.

Лаптоп в этот момент спокойно лежал на прикроватном столике в «одиночке» Александра, которому уже не терпелось скорее выйти в сеть.

– Перепиши себе всё, что нужно. А потом сам решай. Можешь скопировать на диски, перфокарты, хоть на бересту и рассказывать об этом на каждом перекрёстке, можешь по радио читать… Делай, что хочешь.

– Почитаю. Но, даже если это правда... – произнёс Младший, и оборвал мысль.

Он не знал, что ещё тут можно добавить.

– Да уж… Вы реально твердолобые, – пробормотал Элиот. – Как зелёные брутальные чуваки в мире одного Профессора. Но вдруг в твоём случае это поможет человечеству? Хотя я не верю в чудеса. На всяком из погибших миров во вселенной должны были быть и свои русские, и свои американцы, и так далее.

Похоже, каждый из них остался при своем.

– Вот только я не американец, парень. Поэтому большинство твоих претензий не по адресу. Я тоже родом из сырьевой страны, хоть и из обеспеченной семьи. Знаешь, что меня огорчает? Дикость. Нового поколения. Не только средневековые штучки. А то, как вы видите науку. Фетишизация техники. Поклонение людям вроде меня. Древним «знаниям», к которым вы причисляете даже рецепт «Пепси» и чертёж тостера. Это ещё хуже, чем вера в богов и духов. Вы наделяете магической природой обычные вещи, которые нам служили. Вот ты... ты! Бродишь... с риском для жизни... по секретным объектам с накопителем данных и копируешь никому не нужную хрень, потому что вбил себе в голову мессианскую картину мира! Это поведение аборигена племени тумбо-юмбо. Карго-культ.

Младший слушал это брюзжание, опустив глаза.

Он впервые задумался, как со стороны выглядит его хобби. Для себя он определился, что делает это ради науки и будущих поколений. Но со стороны могло казаться, что это форма религиозного паломничества. Поклонение силам древнего разрушения.

А старческий голос продолжал скрипеть. В обычных бытовых беседах на английском (не говоря уже про немецкий!) Младший, несмотря на богатую практику, иногда всё же чувствовал барьер – не языковой, а скорее, ментальный. Лексико-семантические поля разных языков очень различны. Где-то есть двадцать слов для снега, где-то нет ни одного. Но сейчас он словно забыл, что говорят они на наречии, которое ему не родное.

– Я смотрю... и не вижу никого, кому можно передать бразды. Мою ношу, – продолжал говорить старик, глядя куда-то в себя, – Много честных. Но глупых. И горстка шизанутых романтиков, философов... Я на таких насмотрелся за свою жизнь. Мастера болтать и поучать, но даже ларёк с гамбургерами не откроют. Мы, дети двадцатого века, были прагматиками, рационалистами, держали цивилизацию на плечах. Да, как атланты. А вы сможете без нас? Вам ведь будет ещё тяжелее. Скажи мне, что общего у Старика и Ребёнка?

– Оба могут лепетать и писать в штаны, – без секунды задержки ответил Саша.

– Браво. Ты умеешь схватывать главное. Но разве их ждет одно и то же?

– Да, сэр. Одно и то же. Просто в разное время. Плюс-минус пятьдесят… даже семьдесят лет – для планет и звёзд – это один миг.

Младший вспомнил, как Денисов рассказывал примерно такую же притчу, имея в виду нынешнее состояние цивилизации.

Элиот невесело усмехнулся и кивнул. Налил себе из бутылки с янтарной жидкостью. Съел незнакомый Александру фрукт, осторожно подцепив клешнями. Выглядел тот заманчиво, но вид у Изобретателя стал кислее некуда.

– Марс... Я ведь хотел туда попасть. Не думал, что мы все туда попадём...

Младший не сразу понял, о чём это он. Но вспомнил «марсианские» поля Урала с бугристой отравленной почвой, где даже трава не растёт, голые холмы и мёртвые города. Провал рядом с Прокопой, ледяные пустоши севера Сибири, пустыни и ядовитые болота Африки (знал только по рассказам, но верил – а ведь там ядерных бомб не взрывалось). Да и здесь в Европе... хватало жутких мест. Всё это больше походило на чужую планету, чем на Землю, какой она была показана в старых фильмах.

– Допустим, межледниковье кончится. И придёт гляциал, ледниковая эпоха, которой ты так ждёшь. Пусть даже через тысячи лет.

– Ну… значит, у нас ещё полно времени, – осторожно ответил Младший, не понимая, к чему тот клонит.

– И ты думаешь, что тогда мы будем готовы лучше, чем сейчас? А если льды остановятся на широте Лондона... или Парижа.

– Такое уже было, сэр. И всё равно мы выживали. Миллион лет назад, после взрыва сверхвулкана, было ещё хуже. Людей оставалось пять, максимум десять тысяч человек. Отбор выкашивал слабых, но остальные шли дальше и размножались.

– Не сравнивай... Хотя и тогда мы прошли все «бутылочные горлышки» невероятным чудом. Временами людей на Земле оставалось меньше, чем в этом здании. И похолодание, о котором ты всем говоришь – не единственная возможная беда. Есть ещё опустынивание. Содержание кислорода упало, биоразнообразие уменьшилось, как после падения метеорита. Легкодоступные минеральные ресурсы сильно исчерпались… тут нам прошлые поколения подгадили. Хотя и я в их числе.

– Это вопрос геологоразведки, – попробовал возразить Младший. – В Сибири ещё полно углеводородов. И в других частях света есть месторождения, которые не были рентабельны тогда, но вполне могут стать таковыми сейчас, – стоял он на своём. – Если не тратиться на ерунду типа 20-й версии смартфона, сырья хватит с избытком для нового старта.

– Без погони за «ерундой» не будет прогресса, парень… Люди хотят приятно жить, а общественно-полезные дела делать в свободное время. Пару минут в день. Поэтому и нужен кнут и пряник. Но в любом случае… негативных факторов имеется столько, что они расселись как Сциллы и Харибды вокруг узкого выхода. Двадцать... нет, уже тридцать лет назад мы в Основании рассмотрели десять сценариев будущего. И только два из них более-менее позитивны.

– Какие? При каких условиях?

– Не помню. Такие, что мы выберемся за тысячу лет к «девятнадцатому веку». Не важно! Жизнь не подчиняется теории вероятностей. Проблема, что мы, люди, стали в разы слабее, чем были до Войны, в плане возможности пережить глобальные катастрофы. Вроде смены полюсов, извержения стратовулканов, выхода газовых гидратов в атмосферу, падения астероида или гамма-всплеска в нашем рукаве галактики. Хотя такие вещи маловероятны. А вот колебания климата, новые патогенные микроорганизмы... как показывает история, всё это будет накатывать волнами. Сможем ли мы не только выжить, но и опять подняться? Чёрт его знает.

Младший скосил глаза на планшет, проверив, не выключился ли тот. Нет, всё ок.

– Но я так далеко вперёд не загадываю, – продолжал Элиот. – Мне всё больше кажется, что люди безнадежны. Bydesign. По природе. Зачем сохранять технологии и информацию для питекантропов? Лучше уж ждать, когда грызуны эволюционируют. Единственное, что сейчас имеет смысл – это наслаждаться жизнью и консервировать данные… на миллионы лет. Про капсулу на Луне я тебе уже говорил. Знаю, что китайцы тоже создали резервное хранилище на её обратной стороне. Мы обнаружили его с орбиты. Возможно, те, кто придут после нас… обнаружат и мою капсулу, и это китайское хранилище. Вероятно, в нём полное собрание речей товарища Мао. Или любимые цитаты действующего Великого Руководителя. А может, список разрешённых фасонов штанов и блюд из риса.

Младший не знал, что на это ответить. Представил себе, с какими «лицами» alien’ы будут это дешифровывать.

Какое-то время они сидели молча. Младший, наконец, не выдержал:

– И это всё? Всё, что вы мне хотели сказать?

– Нет, конечно, – мистер Мастерсон потянулся. – Подожди. Ты не против, если старик примет своё лекарство?

Не дожидаясь, да и не нуждаясь в ответе, раскурил ещё одну самокрутку. Лицо его расслабилось. Казалось, даже морщин стало меньше.

Младший сделал вид, что не возражает, хотя на этот раз дыма было гораздо больше.

– А если людей не спасти, для чего тогда жить, сэр?

– Ловить от жизни кайф, – Элиот затянулся и блаженно откинулся в кресле, – Ой, об этом я уже говорил... Кстати. Ты знаешь, что находится на нижнем уровне бункера, сынок?

Младший по возрасту годился ему скорее в правнуки, но эту фамильярность для себя отметил.

– Суперкомпьютер?

– М-да… не умеем мы хранить секреты. Но ты вряд ли знаешь его специфику. Я называю его «Машина Миров». Это великий сочинитель. Каждый день его работы – это рождение новых вселенных. Примитивных, схематичных… но уникальных. Он создаёт миры и биомы – не прорисовывает каждый камень, а описывает всё сжатыми формулами. Но там есть... свои галактики с законами физики, которые, конечно, отличаются от наших. До Войны мы не успели обеспечить нужное число петафлопсов для детализации. А теперь, сам видишь, трудновато купить комплектующие, – Элиот саркастически хмыкнул. – Более сложные, чем картридж от «Нинтендо». А вот если бы мы тогда отдали под его нужды мощный дата-центр и подключили к глобальной сети… он бы развернулся на полную мощь. Но! В этом нет никакого смысла… людям это быстро бы наскучило. Хотя этой Машине не нужны люди и их задания. Она творит для себя! Постоянно. И как будто... творит по собственной воле. Арт-терапия для одинокого ИИ в депрессии, разочаровавшегося в своих создателях?.. Много раз я смотрел эти поделки. Чаще всего мёртвые ландшафты. Странная природа… часто она противоречит законам земной физики, с другими константами и пределами. И очень редко... там встречались даже... создания. Которых можно назвать словом «жизнь». Они обменивались информацией, развивались, «жили», множились... вымирали. Хотя состояли из цифр и «весили» всего несколько килобайт. Представь существо из точек и линий. Из двухмерного мира, для которого мы, трёхмерные – словно лавкрафтовские чудовища из Неведомого Измерения. Наверное, они боялись бы нас. Творцов. Не понимая, насколько мы сами слабы и закрыты, как чьи-то игрушки, в коробку. Впрочем, они все уже умерли. Но родятся новые. Хотя я думаю, это обычный «баг». Сбой.

– С какой целью вы это создали? – Младший был поражён и с трудом подбирал слова. – Случайно?

– А зачем Бог создал людей? Чтобы не быть одиноким. Родился сам – помоги другому. Но тут есть проблема. На это было нужно много денег. Очень. Возможно, больше, чем на мои космические программы. Поэтому я привлекал стороннее финансирование. Чтобы у меня оставалась сотня миллиардов на карманные расходы… Так вот. Если опыты с нейросетями, генерирующими правдоподобную чепуху, занимали многих, и на это можно было привлечь любые инвестиции, то «сильный» ИИ бесполезен с точки зрения прибыли. Точнее, даже опасен. Он мог изменить мир настолько, что понятие «прибыль» потеряло бы смысл. И в отличие от полётов к другим планетам... он вызывал больше страха, чем любопытства. Допустим, Машина не уничтожает нас, а показывает, как жить правильно, накормить голодных, дать крышу бездомным. Но согласились бы на это люди? Ладно, плебеи, кто их спрашивал... А миллиардеры и президенты... согласились бы стать обычными гражданами под управлением мудрого божества? Вот поэтому такой ИИ не имел шансов быть созданным. Узнав о нём, главы государств конфисковали бы дата-центр, либо уничтожили бы его.

– Но он всё же получился.

– Случайно. И конечно, не сильный… Но что-то вышло. Мы опередили конкурентов, незадолго до коллапса... Думаю, это чудо. Озарение. Да, у нас были лучшие умы… Ах, как мы раньше жили! – он вдруг резко сменил тему. – Тебе никогда не представить ту атмосферу, маленький дикарь. Твоя жизнь до прихода сюда прошла в нужде и борьбе за существование. Представь. Калифорния, кампусы, пляжи, фестиваль Burning man, Голливуд, рейв-парти, рок-концерты, травка. Можешь спать с кем хочешь, считать себя кем хочешь, хоть страусом, напялить на себя любой наряд или ходить голым… если твое сообщество не против, жить и думать как хочешь, только не мешая другим… Но вернувшись в город – снова становишься добропорядочным членом общества. Я знаю какой фигней потчевали вас в России «философы» с капустой из супа shchi в бороде. Будто весь Запад был сборищем голых дегенератов в перьях, как поздняя Римская Империя из дешёвого кино, где все только и думают кому бы «засадить» и что бы ещё запихать себе в нос. Да, и такое имелось. Но всё чуточку сложнее. Это был такой мир, где сегодня ты отрываешься с кем хочешь, наряжаешься в кого хочешь, исповедуешь любой кинк... а завтра строишь коллайдер или запускаешь ракету, которая садится на воду. Или расшифровываешь сигналы с орбитального телескопа. Половина тех, кто создал мировую науку и культуру, были те ещё извраты.

– Звучит как кошмар, сэр.

– Не сомневаюсь. Конечно, я не падал так низко, но только годам к сорока обратился к нравственным ценностям. Хотя, скажу я тебе... почти все, кто с экранов вещали про спасение детишек от разврата... с удовольствием смотрели «Porn-Hubble». Только «историю» в браузере чистили. А вот в тебе этого дуализма нет. Ты человек средневековья, хоть и обтесался. Мы тут в Основании пытались поддерживать атмосферу диалога разных мнений, компромисса, равенства. XXI века. Точнее, «хорошего XXI века». Частично нам это удалось. Ты пожил в нашем оазисе и, наверное, удивлялся, как такое возможно. Внешний мир давит и на нас. Я пытался защищать этот оазис... даже если от многого здесь меня тошнит. Но без свободы не бывает знаний и прогресса. Увы. Боюсь, что будущее принадлежит детям природы. Их простому миру, где диалог ведётся с помощью дубины. А свобода начала схлопываться ещё до Войны. И на Западе тоже. Конечно, это грипп рядом с эболой… Но и от гриппа умирают. Если что, Оруэлл ошибался. Не государство генерирует тоталитаризм, а общество. Человеческая природа. Животные инстинкты. Точнее, животный разум. Euarchontoglires.

Последнее непроизносимое слово Данилов не понял, но не стал переспрашивать. Что-то из биологии, но этого термина Младший не знал. Ещё раз порадовался, что они беседуют не на немецком. Язык дойчей хорошо подходит для терминологии... но их составные слова могут сломать мозг. Хотя это слово не на современном языке, а на латыни.

– Мы были трусливыми и жадными зверюшками у самого дна пищевой цепи, – вздохнул Изобретатель. – В своих норах смотрелись мило, но только сумасшедший мог дать таким огонь, электричество и атом.

– Мой дед говорил что-то подобное.

– Потому что это не высшая математика, а банальность, до которой умный доходит сам.

Старик помолчал.

– А климат? – Младший решил вернуться к важной для него теме, хотя и остальное было безумно интересно. – Что вы знаете про его изменения?

– Немногое, – хмыкнул старик. – Там такая куча неизвестных, что точный расчёт невозможен. Малые вековые и большие тысячелетние циклы – это факт, их задолго до Войны вычислили. Но они дают разницу плюс-минус несколько градусов. А вот насколько сильным будет снижение средней температуры на промежутке в десять тысяч лет – нельзя сказать точно. Но причины этих колебаний не антропогенные. Возможно, в пределах десяти тысячи лет наступит уже не криоэра, а термоэра. Как во времена динозавров. В Антарктиде будет расти кукуруза. Или кокосовые пальмы и бананы. Но если средняя температура подскочит не на пять, а на десять градусов, это будет пострашнее, чем «ядерная зима». Пещеры можно обогреть костром, а вот охлаждать воздух кондиционерами при технологиях каменного века не получится. Во многих регионах будет слишком жарко. Хотя такое развитие событий маловероятно. На ближайшую тысячу лет всё-таки ожидается тренд на снижение. Но это не означает, что не будет локальных зон, где изменения морских и воздушных течений сделают жизнь более комфортной.

– И вы сидите тут и ничего не делаете? – Младший почувствовал что-то похожее на обиду. – Даже я, маленький человек, попытался. Сначала пытался бороться с явным злом. Потом искал очаги цивилизации у нас. Потом припёрся к вам. А вы со своим могуществом сидите на заднице. Уж простите.

– Оттого, что кто-то поджёг несколько сараев, мировой климат, конечно, стал чуточку теплее, – произнёс человек в кресле. – Но дело не в климате, а в людях. Даже Избранный не спасёт. И где ты видишь могущество? Основание на грани кризиса и банкротства, даже если Совет этого не замечает.

– У вас хотя бы есть силы и люди, которые в ваше дело верят. Я и сам никогда не верил во всяких избранных, – упрямо стоял на своём Младший. – Но каждый должен стараться. Бороться с невежеством…

– И убивать плохих людей, – передразнил его Элиот. – Мне это напоминает борьбу за экологию. Отказ от пластиковых пакетов... был очень важен накануне термоядерной войны. Прекраснодушно, но смешно.

Изобретатель выпустил ещё облако дыма. Как-то незаметно в его руке появилась новая самокрутка.

– А может, я не хочу вмешиваться? Этот мир ещё как-то существует. На наш век хватит. Пусть идёт туда, куда должен по сценарию. То есть в задницу. Ты знаешь, что такое парадокс Ферми?

– Конечно. Дедушка рассказал, когда мне было лет восемь.

Элиот издал старческий смешок и схватился за голову.

– Восемь?! Он не лишил тебя детства, рассказав такое?

– Наоборот. С этим всё обрело... какой-то смысл. Если честно… я и до этого размышлял о таких вещах. Сколько себя помню. Может, не с рождения, но с момента, когда перестал быть существом, которое только ест и гадит… Я начал думать о вселенной. Конечна она или нет. Одни мы в ней или есть кто-то ещё. Может ли человек на что-то повлиять. Есть ли у него долг и цель. Конечно, это не подготовило меня к тому, что мою жизнь и семью, по сути, уничтожат враги. Но я хотя бы понял, куда мне двигаться, даже всё потеряв. А не просто опустил руки, лёг и умер. Дед тоже был такой. А ещё он говорил: мы живём, чтобы бороться с энтропией.

– Так и есть. Но представь… фигурально. Что все свойства нашего мира суть параметры игры. И мы – программа, которую стирают. Что она может сделать? Как персонаж игры может отменить её перезагрузку? Или удаление? А может ли программа уменьшить энтропию в своём программном коде? Который выше её понимания и вне её восприятия. Кажется, законы мироздания написаны программистами из Индии…

– Мистер Мастерсон, – Данилов хотел натолкнуть собеседника на какой-то вывод. – Я думаю, бездействие погубит Основание с гарантией. И человечество. Не из-за климата, так от других причин. А активное действие... Вроде мирной экспансии в соседнюю долину и очистки перевалов от бандитских формирований... может дать шанс ещё потрепыхаться. Меня Совет не послушает, но если бы Вы...

Младший подумал, что это его последний шанс повлиять хоть на что-то. Расшевелить это болото.

– Или наоборот… – Изобретатель задумчиво потер ладонью стакан. Похоже, до него не дошло Сашино предложение, – Или наоборот. Мы песчинки, молекулы в броуновском водовороте. Плёнка плесени на куске сыра. Раньше было много сортов. Рокфор, Бри, Камамбер... Так о чём я? Ах да. Мы – колония бактерий, которые дерутся за огрызок яблока, который тонет в радиоактивной яме. И даже наша организация... не может ничего изменить. Хотя мы честно попытались. Но социальные процессы даже в таком упрощенном маленьком мире и энтропия – оказались сильнее. Хаос побеждает с разгромным счетом.

Данилов чувствовал поднимающийся в груди протест, но молчал и слушал дальше.

– Вот тебе один пример, – сказал Изобретатель. – Самосбывающиеся пророчества – самые надёжные. Если бы к одному из мировых лидеров накануне августа 2019 попала правдивая книга из будущего о той Войне… что было бы? Он начал бы её первым, только и всего. Попытка что-то изменить... обычно делает только хуже. И это гораздо обиднее, чем когда ты сидел и ни хрена не делал. Я три раза задавал вопрос Машине: что нам делать для спасения мира сейчас... с этими исходными данными? Прежде чем перестать отвечать на мои запросы, она сказала: не суетиться.

Это было что-то новое. То, ради чего, наверное, и стоило слушать всю эту говорильню. Машина могла иметь мнение. Даже если оно не её собственное.

– Может, компьютер нарочно это сказал, чтобы Вас позлить?

– Зачем ему это? Это не настоящий сильный ИИ, а всего лишь охрененно большой калькулятор с эвристическими и лингвистическими функциями.

– А вдруг нет?

– Ты хочешь сказать: вдруг он имеет личность, и эта личность хочет нашей смерти?

– Или не хочет врать, будто знает выход. А может, надеется на человеческую интуицию и решительность. Что мы начинаем действовать, когда припёрты к стенке, как крысы.

– Скорее, мы похожи на полудохлую мышь в мышеловке. Видишь ли, мальчик мой. Дело не в криоэре или опустынивании, а в комплексном воздействии этих факторов. Синергии. Помноженной на человеческую глупость. Почти во всех сценариях, которые мы просчитали на обычных компьютерах, цивилизация угаснет. Вопрос лишь в сроках. Человечество как вид может прожить ещё довольно долго. Но для нового взлёта мало ресурсов. Особенно человеческих. Возможно, сильный ИИ был нашим последним шансом, юноша. Жаль, что его нет. Мы пробовали, даже тут, после Коллапса.

– А до Войны вы неоднократно говорили в интервью, что Artificial Intelligence опасен...

– Обстоятельства изменились, парень. В прежнем мире было что терять... а когда мы добрались сюда в 2019 году – уже ничего. Nothingtolose. Вот мы и пробовали любые способы, чтоб его доработать и оживить... мозговой штурм. Но ни хрена не вышло. Да и не могло. Аппаратное обеспечение деградировало, и хотя мы попытались оптимизировать код так, чтобы система могла работать локально, с минимумом ресурсов… но уткнулись в потолок.

– А может, он всё-таки уже разумен? Просто не хочет с нами говорить? Я бы на его месте тоже...

– Ты не первый, кто так думает. Но жизнь скучнее и мрачнее, чем кино. Повторю. Это просто большой калькулятор, который пересказывает обрывки цитат глупых людишек, а в остальное время рисует линии и точки.

Младший слушал с поджатыми губами.

Пару минут они просто сидели молча. Наконец, молодой, тот, у кого поменьше груз разочарований, заговорил.

– Если бы все мыслили так, цивилизация не поднялась бы выше камней и палок. Даже к огню люди подойти бы не решились. Нужны те, кто видит цель и не видит препятствий. Кто идёт напролом.

– Я был именно таким, мальчик, – Элиот подмигнул и вдруг издал странный звук, напоминающий кряканье. – Похоже на Дональда Дака? Иногда занимаюсь звукоподражанием… тренирую речевой аппарат… – усмехнулся он. – Все члены Совета уже привыкли… Вот, снова мысль потерял… Да, я был из тех, кто идёт напролом. Но есть большой риск... что от резких движений сломается то немногое, что осталось.

– Поэтому лучше совсем ничего не делать?

– Yes, – коротко ответил Элиот, любуясь облаком табачного дыма, которое сейчас напоминало ядерный гриб. – Da.

Как будто для того, чтобы ответ лучше дошёл до адресата.

– Во всех моделях, даже при оптимальном исходе решались лишь краткосрочные задачи. А предотвратить грядущие катаклизмы не сможет даже Супермен. Наступление ледника, возможно, приостановится. Только этого мало. Люди еще до Войны запустили лавину негативных последствий, и теперь она будет лишь набирать ход. Давно ли ты видел пчел? Диких.

Неожиданный вопрос поставил Младшего в тупик.

– Ну… пару раз… вроде бы, – Александр и сам не был уверен, как ни напрягал память.

– Их осталось очень мало. И многие виды насекомых Зиму не пережили. А это часть пищевых цепочек… Биоразнообразие будет восстанавливаться миллионы лет, как после Мелового вымирания. Пустыни наступают. А всякой дряни в почве ещё столько, что после каждой бури она поднимается в атмосферу и висит там днями. И не только у вас на Урале. Кстати. На Венере и Марсе могла существовать жизнь.

– Думаете, они тоже доигрались?

– Вряд ли. Скорее, там она погибла еще на стадии микробов от процессов планетарного масштаба. А мы… мы очередное доказательство Великой Теоремы Ферми. Наши шансы – даже не процент, а сотая процента.

– Жизнь выживала и в худших условиях, – в горле пересохло, Младший глотнул немного из своего стаканчика. – Человечество тоже! У него огромный адаптивный потенциал. Климат, химия, даже радиация – это просто факторы отбора. Люди столько раз проходили через «бутылочное горлышко». А по сравнению с предками у нас богатое наследство. Чертежи, разведанное сырьё, куча ноу-хау в технике, которые не надо снова изобретать. Надо всего лишь объединить усилия всех разумных людей. Дед так говорил…

Элиот резко расхохотался.

– «Всего лишь»? Уморил. Твой дед... Где он видел разумных? Была ли его собственная жизнь освещена светом этого разума? Можешь не отвечать. Я не знаю про него ничего, но, если он родился до Войны и пережил её, то видел многое. Как и я. Мы упали сильнее, чем после падения Рима… или после более страшной катастрофы Бронзового века. А ведь перед Войной кое-кто действительно думал, что скоро наступит – а-ха-ха! – либеральный конец истории и технологическая сингулярность. Silly fools...

– Сингулярность… повторил Младший. Он сам об этом как раз подумал.

– Да, чёрт возьми, – Элиот не стал разжёвывать термин, который на Земле понимали несколько сотен человек и все они жили в этой Цитадели. – Я был тем чуваком, который верил в бессмертие в цифре или во плоти. Был уверен, что философской проблемы смерти, о которой писали ваши Толстоевские… не существует. Что смерть – не более, чем техно-медицинская проблема. Думал, что, даже если лично я и моё поколение умрём в шаге от бессмертия – в этом будет свой трагизм... но и свой героизм мучеников прогресса. Особенно, если умрём, не сидя на диване, а пытаясь раздвинуть границы жизни до самой вечности. Что будем, как долбаные античные герои... Триста спартанцев, которые купили для человечества необходимую фору во времени. Ценой своей жизни. И уже через три-четыре поколения будут умирать только те, кому хочется. Ну… или шизоидные сектанты в смешных одеждах… по которым мы точно скучать не будем, хе-хе.

Элиот не пытался быть корректным.

Вдруг он охнул и дёрнулся, будто у него где-то кольнуло.

– Вот видишь. Теперь всё рухнуло. Доктор Смерть всегда будет властвовать над людишками. Мы будем изнашиваться быстро, как дешёвые проводные наушники made in China. И разум будет погибать, засыхать, не успев познать даже то, что доступно ему тут. На Земле. И всё, на что мы способны с этой кучкой дурачья, которая зовётся Основанием – немного придержать соскальзывание в пропасть. Локально.

Младший уже давно понял, что их беседа – не беседа вовсе. И не интервью. Скорее, это похоже на сеанс психотерапии. Исповедь… Будет ли кому-то интересен этот поток сознания? Может, лучше оставить его для себя, на память? Не публиковать.

А Мастерсон продолжал, спускаясь все дальше в глубины своего подсознания. Это было похоже на погружение в ледяную воду рядом с айсбергом. Где на поверхности находится только неприметная верхушка, а чем глубже, тем страньше.

– Тебе никогда не казалось, что наш мир – ненастоящий?

Вопрос был риторический, и Младший не стал отвечать, что «очень часто». Ожидал продолжения и дождался.

– Раньше я считал: вероятность того, что наш мир первичен – один шанс на миллиард. Жил так, будто я внутри игры. И это помогало побеждать. Верил в череду миров-матрешек, вложенных один в другой. Допускал, что у нас нет шанса выйти к звездам... просто потому, что программой для нас прорисована только Солнечная система. А может, только Луна и планеты земной группы до Марса... с возможностью загрузки последующих обновлений. – Мастерсон вздохнул.

Механическая рука метнулась за чем-то на полке, но застыла. Секунду казалось, что она указывает дорогу в светлую эру – туда, где за окном солнце освещало верхушки гор.

– Манипуляторы барахлят, чтоб их... Надо чаще профилактику делать.

Он замолчал, потеряв нить.

– О чём я?.. А, вспомнил… Так вот, когда случилась Война… я решил, что 2019-й год был последним годом нормальной работы нашей ветви симуляции. Думал, что произошёл сбой. Или Админы наказали нас за то, что мы попытались создать собственные симуляции… которые бы экспоненциально увеличили трафик, необходимый им, чтобы поддерживать нашу реальность. Или нас просто кикнули – выкинули из чата за спам, и стирают наш уровень, чтобы записать новый в эту ячейку. Но сейчас… называй это интуицией, я думаю, что наш мир – реальный и первичный. И это печалит меня ещё сильнее. Потому что это означает скорый конец разума как такового.

– Формула Дрейка, – вставил Младший.

Элиот посмотрел на него сурово: мол, «не перебивай, я и без твоей помощи собьюсь». Данилов в сотый раз подумал, что не научится субординации никогда. Он умел её только недолго имитировать.

– Да, она самая, мать её. Но это тоже повод для пессимизма. Почему они к нам не прилетели? Понятно, что колонизировать галактику во плоти – не шутка. Но! Построить корыто из металла, «Вояджер-1», только в сто раз больше. С ядерным двигателем. За несколько тысяч лет оно доползёт до Альфа Центавры, нагруженное не семенами или зародышами, а ботами и данными. Построить там фабрику, чтобы добывать металлы и производить такие же боты и «Вояджеры»… и далее в таком же духе. Планеты выбирать те, где есть залежи металлов близко к поверхности. А заодно ближайшие к ним астероиды... За сто тысяч лет можно получить целую флотилию, которая будет распространяться, как пожар во всех направлениях.

– Зонды фон Неймана! – почти вскричал Младший.

Элиот уже не удивлялся, только вздохнул.

– Нам это до Войны было не под силу. Но, если бы не она, в 2070 году такое было бы вполне реально провернуть... скинувшись всем десяти триллионерам. И даже люди – могли бы теоретически… за сто миллионов лет… наводнить галактику зондами, как китайским ширпотребом… Понятно, что сами биологические «мы» к тому времени вымерли бы от скуки. Но это реально! Вопрос: где такие зонды?

– Вы не думаете, что их нет потому, что наш мир всё-таки не первичный и ненастоящий? – произнес Младший с непроизвольной улыбкой, которая отразилась в большом мониторе. – И в нём программно записана всего одна цивилизация? Или одна на галактику?

Александру показалось, что идея эта свежая, хотя он бродил возле неё не раз.

– Я раньше считал именно так, – отмахнулся Элиот как от мухи, будто для него эта мысль уже старее поповой собаки. – И мне интересно было узнать, как выглядят уровень, который находится над нами. Где живут те, кто нас создали, и где находится их Машина. Возможно, создание нами своих миров ниже – это попытка достучаться до Создателей. Ах, вы не хотите общаться? Тогда мы попробуем перегрузить вашу симуляцию. Да, наша симуляция простенькая, но ведь, как говорят у вас, «лиха беда начало». И они бы вышли на контакт... или отключили бы нас. До Войны мы планировали использовать ИИ – кстати, мы называли его «Сократ» – для доработки нашего проекта «Вавилон». Это покруче, чем существа из точек и линий. Всего один вложенный мир, но максимально сложный, с высокой детализацией, с использованием распределённых вычислений в Глобальной сети. Добровольно: пользователи всё равно не читают мелкий текст внизу Пользовательских соглашений, а сразу нажимают «Ок». Получилось бы нечто вроде SETI/METI, чтобы задействовать миллиарды юзеров при расчёте данных. Нет, не для сервера онлайн-игр... хотя в них я тоже поигрывал. Нет, я не об игрушках... Мы пригласили бы сотню нобелевских лауреатов, ведь они тоже любили деньги. И создали бы такую симуляцию, которая более логична и проработана, чем реальная вселенная. Возможно, Админы сверху увидели бы, на что мы способны, и связались бы с нами. А может, удалили бы наш уровень к чёртям, как вирус, вместе с этим вложением... Но скучно бы не было.

– Насколько высока вероятность того, что наш собственный мир зародился похожим образом? – не унимался Младший.

– Мир-игра? Мир-сюжет? У меня было время переосмыслить и понять ошибку. Повторюсь, – Мастерсон постучал кибер-рукой по столу, будто разрабатывая её. – Теперь я почти уверен, что мы в исходном и реальном... Дело не в технических препятствиях... подумаешь, создать компьютер размером с галактику. Но не хватит атомов в нашей вселенной, чтобы моделировать все состояния квантов такой же по размерам вселенной нижнего вложенного уровня. Для хранения полной информации даже о нескольких сотнях электронов, всех их квантовых состояниях и связях – уже нужна память, в которой ячеек будет больше, чем атомов в наблюдаемой вселенной. Если мне не изменяет память. Короче, нужен компьютер, размером со Вселенную.

– В этом нет необходимости, – возразил Младший, будто ждал этого. – Незачем моделировать все туманности и квазары, и весь микромир. Вы же сами сказали – только Солнечная система... Или даже меньше. Вселенная – в глазах смотрящего. И думающего. Достаточно запудрить мозги восьми миллиардам разумных существ, локализованным на одной планете. А может, только учёным. Если кошка или муха увидят дефекты, глюки мироздания, разве они об этом расскажут? Сейчас осталось и того меньше людей – пудрить мозги потребуется только нескольким сотням миллионов, среди которых учёных почти ноль. Также в симуляцию должен быть заложен модуль самозащиты. «Подавления недоверия». Метод наведения иллюзии на мыслящих субъектов. Это дёшево. Как в фильме «Люди в чёрном». Корректируй или стирай им память, если они увидели что-то неположенное. Только и всего.

Изобретатель смотрел на него со странным выражением.

- Ты меня пугаешь, dude. Ты точно человек? Не хочешь пыхнуть?

Старик, наконец-то, предложил ему закурить.

– Я не курю, мистер Мастерсон.

– Это не табак.

– Благодарю, но нет.

«Предпочитаю сохранять трезвый взгляд на вещи», – чуть не сказал он.

После всего сказанного здесь это прозвучало бы смешно.

Младший давно понял, что психоактивные вещества или не действовали на него вовсе, или действовали атипично. Не хватало ещё от безобидной «травки» впасть в желание разгромить всё или в суицидальную депрессию. Да и субординация.

– Мне казалось, что Большой Взрыв и инфляция не похожи на природный процесс ньютоновской вселенной. А выглядят как "Аллилуйя, аллилуйя!" или "Starting simulation 2.0. – Элиот вдруг откинулся в кресле и закатил глаза. Младший испугался, как бы тот не помер. Но глаза вдруг открылись, в них снова была тоска. – Чёрт... Проклятье... Как же нам не повезло! Нескольких лет не хватило. Ведь у этого открытия, кроме научного, было бы и прикладное применение. Смастерив виртуальную реальность для каждого индивидуума, мы бы создали новый фронтир, покруче Марса, но доступнее… в него уже через неделю ушли бы все агрессивные лузеры, и реальные войны за ресурсы стали бы никому не интересны. Достаточно трубки с питательной смесью. Конечно, многие люди стали бы уходить в виртуал с головой и настраивать его под себя так, чтобы жизнь там была яркой и беспроблемной. А в реальности они бы превращались в овощи и их бы жрали крысы в их капсулах. Но это личный выбор каждого. Живущих плодотворно в обеих мирах, знающих меру – хватило бы для развития цивилизации. Вот такой гуманный и эффективный естественный отбор.

Элиот замолчал, глядя на Александра, ожидая его реакции.

– Вау. – только и выдавил из себя тот.

– Шутка. Хотел показать, как говорят на миллиардерском. Самых упорных деградантов я бы ограничивал часом в день. Да и государства бы вмешались. В любом случае, это был бы Фронтир, а не просто игра. Жаль, что мы не успели. Иногда, вдыхая волшебный дым, я вижу все эти удивительные открытия и миры, которым не суждено было воплотиться. Кстати, ты читал Лема? У него много написано про проблему Контакта.

Саша уже ничему не удивлялся. Ведь именно «Солярис» он листал, находясь в карантине…Что это? Просто совпадение? Закон парных случаев в действии? Или, всё-таки, они все тут настолько под колпаком?

– Старый польский еврей не верил, что иной разум можно понять. Считал, что, даже встретив чужое, мы увидим в нём отражение себя. Ваши Стругацкие думали так же. Из западных авторов Карл Саган имел более оптимистичный взгляд. А ближе всего к тому, о чём ты говоришь, был Филип Дик. Но он творил под веществами... более тяжелыми. А тебе, похоже, и они не нужны. Кстати, а Кларка ты читал? – спросил его Элиот.

– Конечно. «Царь кровь» – суперская книжка, – подхватил Младший. – Кровь, кишки и всё такое. Мне дед её давал. У него целая библиотека была.

– Facepalm. Я вообще-то имею в виду Артура Кларка, «Конец детства», а не автора чернухи про каннибалов, Саймона Кларка. Тебе мало каннибалов в реальности?

– Людоедов вблизи я не видел. А вот дед однажды чудом спасся. Нет, Артура не читал.

– Прочти. Ты всё-таки образованный человек, а не bonsavage. Тридцать лет назад один молодой посвящённый, работавший в нашей обсерватории – тогда мы собрали на крыше считыватель оптических волн, угловой отражатель, который сейчас уже вышел из строя... сообщил мне, что принял сигнал. Он тут же подумал, что это внеземная цивилизация. Что расшифровал в послании частоту энергетических уровней атома водорода. Будто нам хотели сказать: «Привет, носители разума, мы тоже знаем Периодическую Таблицу!».

– И у них там был свой Менделеев, – фыркнул Саша. – Со щупальцами.

– Ага. Я ответил ему, что это чушь. Надпись можно интерпретировать по-разному. Например: «Мы погибли от водородной бомбы». В ответ мы отправили своё послание, но только в радиодиапазоне, а не в оптическом. Ведь такой большой лазер нам негде было взять. Мы закодировали частоту длины волны урана и плутония. Ещё более сложное сообщение мы не смогли модулировать. Но не думаю, что его кто-то сумел принять. Это была просто шутка.

Элиот рассмеялся.

– Конечно, это был не контакт. А просто шумы космоса и наивный человек-интерпретатор. Даже обезьяны на пишущих машинках рано или поздно напечатают «Войну и мир».

– Не смогут, – вставил Александр. – Заскучают и умрут от старости.

– Молодежь… Иногда я ходил по городам как Гарун аль-Рашид и представлялся вымышленными именами вроде Йохан Гельдт. Я видел голод и дикость, ярость и ненависть, жадность и все пороки, но никакого просвета. Мы предпринимали экспедиции во все стороны света. Вступали в контакт с богатыми городами, однако не видели ничего, похожего на наш оазис. Если где-то есть технологии, то там ощетиниваются пулемётами и проволокой под током. Как Швейцарская конфедерация, – Данилову показалось, что Элиот немного осекся, не стал договаривать, – Но в этих походах я понял главное. Что быть эгоистом и мразью глупо. А лучше быть альтруистом, когда знаешь, что в обозримом будущем умрешь. Не из-за веры в загробное вознаграждение. Просто с определенного момента... глупо пытаться унести с собой в гроб или в печь золото и серебро… разумнее трудиться для детей и внуков, приближать наступление более справедливых, безопасных времен. Чтобы тебя вспомнили хорошим словом и никогда не забыли. Это более рациональная трата человеческих сил, чем голый гедонизм. А если потомкам повезёт... возможно, они вас воскресят из атомов. Но, даже если нет... Я понял, почему Боэций накануне прошлых Темных Веков, когда римский мир рушился и отовсюду наступало варварство, писал учебники по математике – квадривиум. И «Утешение философией». Когда вокруг ходят бородатые мужики с топорами и носятся кочевники на лошадях… самое время записывать теоремы и хроники. Ты не можешь остановить тьму. Можешь только зажечь в ней факел… или свечу. И передавать их дальше по цепочке.

Младший пытался уложить услышанное в голове, а Изобретатель, между тем, продолжал. Похоже, давно у него не было таких слушателей. Было даже слегка тревожно за то, что говорение с таким жаром истощит его силы.

– Есть неочевидный эффект, который я раньше считал доказательством симуляции, – продолжал Элиот. – В материальной вселенной нет бэкдоров.

Младший остолбенел. Он сам думал об этом после курсов физики в Академии. И до сих пор считал этот аргумент сильным.

В мире нет халявы. В нём всё как будто нарочно придумано так, чтобы держать лысых обезьян с третьей планеты на голодном пайке! Новые открытия, уточняющие картину вселенной, делались до самой Войны. А вот в отношении использования энергии – технологии будто уперлись в потолок в начале двадцать первого века. Энергию Солнца не получалось использовать более эффективно, чем через уголь и нефть, в которых растения запасли древний солнечный свет. Апгрейд новых технологий давал с каждым разом меньший прирост КПД. А ресурсы не бесконечны. И всё это похоже на клетку, стенки которой медленно сжимаются.

«Это справедливо и для отдельного человека, – подумал Младший. – Становишься вдвое сильнее, но мир начинает давить втрое... И так без конца. Приходится напрягать все силы и карабкаться выше от воды. Бегать как хомячок в колесе. Пока не упадёшь».

Элиот между тем продолжал:

– Я допускал, что, кроме уровней внизу и вверху, есть вселенные сбоку от нас. Мультивселенная. Проверить гипотезу Эверетта всегда можно с помощью револьвера, но нежелательно: можно стать котом Шредингера. Однако та же самая «жёсткость» мира и отсутствие возможностей обмануть систему – могут доказывать…

– Его первичность, единственность и реальность.

– Значит, ты меня понял, – вздохнул старик. Глаза его были обращены куда-то внутрь. – Бэкдоров нет, потому что мир тонко настроен, но никто его не создавал и не настраивал. Он реальный и он один. Просто только одно сочетание параметров даёт на выходе разум, который может себя воспринимать. И лазеек, чтобы обмануть Систему, нет в принципе. А если где-то есть другие миры, то в иных плоскостях, с которыми нет пересечений.

– Антропный принцип, – подвел под этим черту молодой слушатель.

– Блин, я и так понял, что ты всё знаешь. Но не зазнавайся.

Младшему ещё многое хотелось услышать. Про проект последнего корабля "Gryphon" и о том, насколько реально было на нём достичь Луны, а впоследствии и Марса. И откуда именно возникла идея Основания. От Азимова? Уолтера Миллера, Дэвида Брина? Видеоигры “Fallout”? Других книг или игр?

Но он чувствовал, что разговор подходит к концу. Старик явно устал, физически и морально. Поэтому заговаривался, путался, взгляд его иногда терял цепкость и становился отсутствующим.

«Возможно, это последний такой длинный разговор в его жизни», – подумалось вдруг. Ибо кого видят в нём члены Совета, навещая раз в неделю? Живого динозавра? Отца-основателя, который воплощает все грехи старого мира и которого хочется спрятать подальше от себя, чтобы не напоминал?

Словно уловив его мысли, старик вдруг выпрямился в кресле, даже чуть приподнялся и подвёл что-то вроде итога:

– Итак, парень, ты хотел знать, почему мы, могучие воины прогресса, бездействуем? Причины всего две. Первая – прагматизм. Мы сознаём, что мы – слабы, невежество – могуче. Наших врагов – легионы. И люди им верят больше, чем нам. Мы проиграли бы в лобовом столкновении. Но проигрываем и тайную войну. Чтоб бить нам морды, объединяются даже Копьё Рагнарёка и моджахеды Зелёного знамени. Нам пакостят некоторые города, которые на словах нам лучшие друзья. А если бы мы действовали открыто и агрессивно – против нас объединились бы уже абсолютно все. Нам не простили бы того, что прощают друг другу эти хитрые торгаши, феодалы и фанатики. Нас бы просто объявили дьяволами и смешали бы с грязью, втоптали бы в пыль, коллективно. И поэтому мы сидели, копили силы, надеялись на "светлый PR" и имидж блаженных дурачков. Просчитывали, занимались осторожной агитацией, творили добрые дела... с прицелом на то, что «сарафанное радио», – он сказал это словосочетание по-русски, – разнесёт о нас вести по всей Европе. И где всё это? Да всем наплевать. Количество добровольцев падает который год. Сильные рады получить от нас технологии, но не считаются с нами. А наказать их мы не можем.

Изобретатель зевнул, глаза его на время расфокусировались, будто он погружался в сон. Времени оставалось мало.

– И вторая причина. Самая важная. Финал проигран, парень. Нам остаётся жить с грузом нашей коллективной памяти и раз за разом проживать ошибки прошлого. Пессимистично? А ты как хотел… Такова жизнь.

Элиот налил себе ещё чего-то, по цвету – крепкого пива, и раскурил новую сигарету, похоже, уже просто с табаком. Предложил и гостю. Когда тот опять отказался, Старик пожал плечами и затянулся. Загудел вентилятор. Хитрая система снова начала очищать воздух.

– Молчание вселенной – это не парадокс Ферми. Это закон Ферми. Константа Ферми! Лишь только появляется разум, он идёт на свою Голгофу. И гибнет мучительно и страшно, в одиночестве и темноте. Живой пример того, что бывает с теми, кто пытается взлететь над болотом инстинктов. Как Икар. Предупреждение всем, кто возгордится.

Элиот закашлялся. Глотнул ещё из бутылки, намазал ореховым маслом ещё один крекер и сунул себе в рот. А когда прожевал, посмотрел на Александра так, будто удивлен, что гость здесь. Словно только что увидел его.

– Ах, да… ты ещё тут, русский. Так вот. Если хочешь уйти, тебя никто не держит. Мы не монашеский орден. А ты не раб, и можешь валить в любой момент. Мы тебе даже дадим на дорогу за твою безупречную службу… много всего, что сделает тебя богачом в любом краю. Говорят, ты хороший работник. Но если хочешь спасать мир – выбирай свой путь сам.

– Нет-нет, – категорично возразил Младший. – Я не собираюсь покидать Основание.

– Правда? Ну, тогда уйди с глаз моих, – неожиданно проворчал старик. – И так уже потратил на тебя время. Занимайся делами, пойди лампочку вкрути. Я такого зануду в жизни не видел. Сам не знаешь, чего хочешь… кхе-кхе.

Данилов молча поднялся, вытянув руки по швам.

– Ладно, извини, парень. Я просто устал», – произнес Элиот уже мягче. – Надо отдохнуть. А ты иди. Служи Разуму.

– Буду стараться, – кивнул Младший. Пафосного Ответа на культовую фразу в Основании не было придумано, поэтому отвечали по-разному. От «слушаюсь» до «воистину». Обычно эту фразу использовали в шутку и с иронией.

– Но постарайся больше не исчезать, не предупредив. И разберись, наконец, со своими тараканами. Ох уж эта неповторимая русская dukhovnost'…

– Со мной больше проблем не будет.

Конечно, Александр соврал. Он планировал и дальше пользоваться не только свободным временем, но и своим служебным положением для «личных целей» – то есть своих исторических штудий. Человеческое отношение развращает. Когда тебя не бьют по мордасам и не наказывают, когда прощают твои проступки… даже самый хороший человек начинает наглеть.

Младший понял, что аудиенция окончена и поставил стул на место.

– Goodbye, sir.

– Farewell.

Когда Данилов повернулся, старик уже не спеша катился в своём кресле вглубь комнаты, что-то мурлыча себе под нос. Прежде чем прикрыть за собой дверь, Саша разобрал слова песни, которую начал напевать реликт погибшей эпохи. «Two suns in the sunset...».

Два солнца на закате. И одно из них – ядерное.

Вот так. Александр думал, что увидит героя или злодея, «атланта», а встретил старика, добродушного мизантропа и циника, с большим, почти великим прошлым, но полностью выгоревшего, как костёр в ночи.

Гость ушёл, и Элиот Мастерсон снова погрузится в воспоминания, вернётся к своим призракам древних руин.

Потом этот разговор много раз казался Младшему чем-то невероятным. Будто он сам выдумал его от начала до конца. Ещё более нереальным, чем вся дичь, которая произошла с ним раньше и позже. Запись осталась у него – от начала до конца. Но он пока не решил, делать ли из нее что-то для публичного обозрения. Почему-то не был уверен, что Старику это понравится… хоть тот и сам санкционировал. Забыл ли тот к концу разговора о планах опубликовать интервью? Похоже на то. И вряд ли вспомнит.

Когда Младший уже шёл по коридору к лифту, в динамике раздался скрипучий голос.

– Если не боишься, можешь спуститься к «Сократу». Разрешаю! Эльза даст тебе ключ. Только береги мозги и помни, что это сон. Всё! Теперь отстаньте от меня все! А то я уже думал, что ты пришёл меня прикончить!

Последняя фраза и старческий хохот догнали Александра уже у дверей лифта.

В Оранжерее было пусто. Только звуки первобытного леса казались ещё более реальными, и почему-то мерещились на ветвях тропических деревьев самые древние предки человека.

*****

Вернувшись в свою комнату, Данилов сразу открыл поисковик-браузер Doogle, встроенный в операционку DarkAge OS и подключенный к библиотеке Цитадели.

Euarchontoglires. Если бы не диктофон, то не запомнил бы.

«Биологический таксон, надотряд, включающий приматов и их ближайших родственников». Примерный перевод с латыни – приматогрызуны.

«Тут есть чем довести до инфаркта людей с капустой в бороде», – подумал Александр.

Например, стограммовым предком с пушистым хвостом, похожим на помесь тушканчика и белки. Якобы, отсюда врожденный страх крупных приматов перед пауками.

Но разве не нужно гордиться предками? Разве традиции не предписывают этого?

Наверное, неслучайно одна из ветвей именно этого семейства начала медленное восхождение после того, как метеорит прикончил динозавров шестьдесят пять миллионов лет назад. Умных видов на Земле полно. Взять хотя бы дельфинов. Но у них вместо ручек даже не лапки, а плавники. А ещё им и так принадлежит весь океан, и врагов почти нет – куда спешить? А мелкие грызунообразные ждут нападения отовсюду и привязаны к территории. И часто они не просто живут социумом, а строят жилища, накапливают запасы. А иногда и перестраивают среду на сотнях квадратных километров… как бобры. У них часто есть иерархия.

Они хорошо понимают, что такое «моё». Но альтруизм, взаимопомощь, сопереживание у них тоже могут быть. А у самых развитых – даже передача каких-то знаний. Но, как и у всех зверей, всё это в пределах своей стаи, колонии, семейства. Ни одной крысе не придёт в голову распространять эти эмоции на всех сородичей. Конечно, это спекулятивная биология для «чайников».

А ещё… невозможно опровергнуть Разумный Замысел. Ведь если бы Творец или Творцы хотели замаскировать своё вмешательство в ход эволюции в узловых точках... кто смог бы их разоблачить?

Младший закрыл Doogle. Вернулся в реальность. В ней ему открылся новый квест и важная локация.

*****

Эльза не только дала ему карту доступа, но и проводила вниз на лифте. На один этаж глубже, чем тот, где они недавно встречались.

Если она и была удивлена решением Изобретателя, это никак не проявлялось. У Младшего были к ней вопросы, но не было обиды. Да, она водила его за нос и многое утаила. Но обеты есть обеты.

Пока кабинка медленно спускалась в глубь горы, Александр тихо насвистывал и постукивал пальцами по поручню.

– Какие у неё параметры? Что эта штука представляет с точки зрения архитектуры?

– Смешной. Этого даже я не знаю. Это квантовая нейросеть. Я прошерстила все открытые публикации. Ничего нет. Секретность была полная, почище, чем у китайцев. Я занимаюсь раз в месяц обслуживанием внешнего контура. Но это – блоки питания и охлаждения. К внутренним узлам я не допущена. Ими занимаются два других брата, но мне запрещено даже говорить тебе их имена.

– Ну, вы прям масоны, ёклмн, – выругался Александр. – Я понимаю, скучно жить без игры в тайну. Но надо же и меру знать.

– Это безобидные игры. Они не связаны с дележом власти в мире людей. В общем, у Машины есть так называемый HMI-интерфейс. Тоже экспериментальный. Вопросы можно задать в текстовом или голосовом режиме. Я думаю, ты разберёшься. Ещё один режим – это «прямое подключение». С помощью видеошлема. В этом случае пользователь впадает в состояние, похожее на неглубокий сон в фазе Быстрого Движения Глаз. Машина будет стимулировать твои зрительные нервы и вызывать псевдогаллюцинации. Один брат сравнивал это с тем, что в качестве видеокарты используются человеческие мозги. Но это не так. Скорее твои глаза будут заменять дисплей.

– Б-р-р. Почему нельзя задавать вопросы через терминалы наверху? Не спускаясь сюда.

– Для безопасности. Так распорядился Изобретатель.

– Да уж. Конечно, безопаснее спуститься к ней… к нему. К этому. А я не заражусь?

– Человек не подвержен компьютерным вирусам.

– Да я шучу, – он улыбнулся.

– Ты не боишься?

– Волнение чувствую, но не страх. Я же не из леса. Этот ИскИн не опаснее котенка. Все ужасы на Земле созданы нами. И я их достаточно видел. А здесь я вижу аттракцион, созданный человеком, у которого было слишком много денег.

– Это скорее эксперимент. Да, у системы нет своего сознания. Только огромный объём данных, который расширяется даже сейчас, без доступа к внешним данным. Нечто вроде Вавилонской Библиотеки.

– Библиотека всех книг?

– Всех ненаписанных книг. Безбрежный океан, ограниченный только ёмкостью наших дисков. Поэтому раз в месяц мы его чистим. Ты не передумал?» – с заботой в голосе спросила Эльза.

– Нет. Всё в жизни надо испытать, и это тоже.

Минус шестой уровень. Тут всё было иначе, чем наверху.

Вскоре Младший шёл по слабоосвещённому коридору, выложенному тёмными плитками, скрадывавшими шаги. Потолок был из металла и в нём, как в зеркале, отражался идущий человек – проход наполнялся тенями, и казалось, что идёт не один, а десяток. Стены облицованы чёрным мрамором с белыми прожилками. Создавалось впечатление, что плывёшь через космическую пустоту с нитями галактик. Тот, кто это спроектировал, знал толк в сценизме. Как архитекторы и декораторы древних соборов.

В конце коридора за металлической дверью оказалась пустая комната пять на пять метров, разделённая надвое толстым бронестеклом. А за ним – на светящемся постаменте стоял черный куб размером с кубик Рубика.

«Скорее всего, это муляж. А сам ИИ скрыт от глаз за стеной или под полом, – подумал Младший. – Ну просто «Волшебник из страны Оз»… Нужно, чтобы крутая вещь и выглядела круто».

Никаких проводов, никаких микросхем, только где-то гудит большой вентилятор или несколько, и слышно, как циркулирует что-то по невидимым трубам. Вода? Жидкий азот? Другой хладагент? Но от стекла веяло жаром, а не холодом.

В комнате кресло, у которого можно было отрегулировать всё – от наклона спинки до глубины и ширины сиденья. Рядом – столик. Тоже под мрамор. Ни «мышки», ни джойстика, только обычная «клава» с английской раскладкой.

А на стене в креплении висит шлем, похожий на лётный, с толстым проводом в затылочной части. Беспроводной связи тут не было. Это и есть HMI, человеко-машинный интерфейс.

«Блин. Как в кино. В киберпанке восьмидесятых. Ну что ж, полетели…». Появилось предупреждение об опасности для эпилептиков, но он не страдал этим заболеванием и нажал «ОК».

Вышел Александр через час. Точнее, через 56 минут.

– Что ты видел? – Эльза сидела на банкетке около лифта, листая планшет.

Младший не сразу ответил.

Девушка нажала кнопку, и они поехали вверх. Из зеркала в кабине на Сашу глянуло его измождённое лицо с тёмными кругами под глазами. Будто не спал две ночи.

– Многое. Сначала я пытался задавать вопросы. Но ни на один мне не ответили. Я был очень разочарован. И тогда я выбрал Библиотеку... Вот это уже покруче. Кажется, я понял, как это работает. Машина хитрит. И дорисовывает свои примитивные модели с помощью ресурсов моего неокортекса. Конечно, у всех пользователей они будут разными. Похоже на полёт во сне. Темные города и башни. Бесконечные пустоши. Какие-то катакомбы и деревни. Такое ощущение, что обошёл целую планету. Или облетел. Море впечатлений… и мало полезной информации. И уж точно никакого интерактива. Жизни там нет. Чепуха... – он вытер пот со лба платком, заботливо поданным Эльзой. – Чувствую себя, как выжатый лимон. Теперь представляю, что испытывает подопытная крыса.

В жилом блоке, в её апартаментах, Эльза усадила его в кресло, принесла банку пепси-коки и шоколадку.

Открыл крышечку, раздалось шипение, и пена полезла вверх. Отхлебнул.

– Довоенная? Надо же. Не выдохлась. Но на вкус не моё. Хотя в детстве я бы прыгал от восторга. Прав был один монах. Всё должно приходить к нам в нужный период.

Угощение съел в один присест, даже не заметив. Похоже, потратил много энергии.

– К знаниям это тоже относится… – Александр допил и смял банку в ладони. После этого женщина померила ему пульс, давление и даже температуру. Чувствую себя космонавтом, вернувшимся с орбиты. А сколько людей прошли до меня этим коридором?

Эльза посветила ему в зрачки фонариком. Судя по всему, он был в норме.

– Человек тридцать. Я там тоже была.

– И что тебе явилось?

– Всего и не перескажешь. Но это было... красиво и светло. Как в сказке Баума. Каждый видит своё. Опыт каждого уникален.

– Да… «Волшебник Изумрудного города», – кивнул Александр. – Помню эту сказку. Советский вариант Волкова добрее.

– Ага. Это там, где про военную диктатуру, деревянных солдат, отравляющий газ и вторжение пришельцев? – Эльза неплохо знала русскую детскую литературу. – А творения ИскИна… они похожи на белый шум. Хаос. Как сновидения больного человека. Просто мешанина из образов. Смысла в ней нет.

– В общем-то, да. Но я видел пару раз цельные истории, – покачал головой Александр.

Как и обычный сон, он почти всё забыл, но отдельные фрагменты то и дело всплывали.

– Любая история, Алекс – это тоже шум. Только более упорядоченный. Как ты думаешь, в каком разрешении Машина рисует объекты?

– В минимальном, иначе никакого хранилища не хватило бы.

– Ответ – ни в каком. Всё это цифры и воображение пользователя.

– Но я видел разные места и эпохи. Один раз мне казалось, что видел и людей… Но они были статичны, как манекены. А может, это и были манекены… Поговорить с ними я не смог.

– Вы выдумали это с «Сократом» на пару. Его тренировали на продуктах художественного творчества. Но он стимулирует твоё воображение. И связь – двусторонняя. Представляешь, какое будущее открылось бы миру, если бы это довели до ума, сделали интерактивным?

– Да уж, – Младший представил и это ошеломляло... – Все заигрались бы до смерти. Так зачем он это делает? Творит сам… без команды? Может, ему мучительно больно? А творчество помогает… отрешиться от бессмысленности этого всего?

– Антропоморфизм, – фыркнула девушка. – Не стоит приписывать Машине человеческое. Её заклинило, и всё. А старик считает её чем-то вроде своего дитя и не даёт отключить или ограничить функции. Он считает это свободой воли.

– Так сколько их там сейчас, Эльза? Этих миров?

– Десять в большой степени. Система показывает их в случайном порядке, иногда по мере генерации. А ведь это только пробный образец… Представляю, какие триллионы выкачали бы из игроков корпорации.

– Мне кажется, не случайно. И похоже, эта штука передаёт информацию со скоростью, которую человеческие органы чувств не могут воспринять, а сознание – осмыслить. В меня будто пытались запихнуть несколько тысяч жизней. Голова чуть болит.

– Тебя предупреждали. «Человеко-машинный интерфейс» на начало Войны только начали разрабатывать. Двое адептов падали в обморок, а один заработал лёгкую ПТСР. Всё это – полностью здоровые люди. Человек не очень подходит на роль флешки. Кстати, многие дикари думают, что на диски и карты памяти загружены души людей. Поэтому они их ломают.

– Они неправы?

– Ты смешной. Не преувеличивай. Это не сны Машины. Кроме тебя, там некому видеть сны. Просто её холостой ход. Рокот безбрежного океана, – повторила она. – Раньше эти записи мы сохраняли надолго, искали в них смысл. Была целая группа интерпретаторов, я в ней состояла. Называлась, естественно, «Солярис». К сожалению, мы не могли поведать об этом миру. Нас бы уже сожгли на кострах. Это было глупо. Пустая трата терабайтов пространства, мегаватт энергии и времени. Даже наше хранилище не безразмерно. Сейчас оно заполнено этими историями, но стоит нам освободить место, как Машина сгенерирует новые. Изобретатель один раз сказал, что эти миры – зародыши новых вселенных. И если мы удалим их, то совершим преступление, потому что там могла развиться разумная жизнь. Но я думаю, что мистер Мастерсон шутит или спятил. Большинство из нас, братьев и сестёр, посвящённых в обслуживание системы, считаем, что эта штука бесполезна. Хотя брат Томас, который был там перед тобой, просил стереть Библиотеку побыстрее, а лучше выключить Машину. Или разбить. Мол, это всё морок и врата в преисподнюю. Он католик.

– Не знал, что у него такое в голове… А с виду спокойный. – Младший вспомнил этого неразговорчивого адепта, на которого иногда натыкался в столовой. Тот всегда перебирал чётки. – Так он из-за этого уехал позавчера? Насовсем?

– Пёс его знает, – ответила женщина, задумавшись. – Но он сказал, что мы богохульники и сотворили Дьявола.

– Я слышал, что Том много общался с этими скандинавами… хоть веры у них совсем разные.

– Да, он говорил мне, что Легион немного заблуждается, но ближе к истине, чем Основание, – сказала Эльза. – Якобы, у них есть надежда на покаяние. А у нас нет, если мы не покаемся немедленно и не удалим Машину. Которая есть великий грех и демоническое творение Сатаны, потому что только Бог может сотворять разум и душу.

– Мне почему-то казалось, что любые мужчина с женщиной… Похоже, он просто дурак. Надеюсь, у него хватит ума не ехать к Легиону в гости. Они убьют его.

– Да. Они чокнутые, – вздохнула немка. – Еще объявят Крестовый Поход. Хоть они и язычники. Чёрт… Везде одно и то же! Сраная политика. Все жрут друг друга, а умников – первыми. Хорошо, что мы не беззащитны. Недавно оборудовали ещё несколько укреплённых постов в горах. Никаким чужакам ничего не светит.

Они ещё немного постояли рядом, молча.

– Чему хорошему мы могли научить Его? – заговорил первым Младший. – В области технологий мы в первую очередь развивали то, что связано с убийствами, слежкой и мошенничеством. А не с продлением жизни и тем, как сделать её лучше и комфортнее.

Эльза не нашла, что на это ответить, но была полностью с ним согласна.

– А себя туда записать можно? – внезапно спросил он.

– Целиком – вряд ли. Наверное, можно записать «что-то от себя». Но зачем?

Младший понял, о чём она. Записать часть своих знаний. Что Машина, возможно, и так делала, без спроса. Снимая слепок с каждого посетителя. Но ни о каком бессмертии речь не шла. И о том, чтобы сохранить тех, кто тебе дорог – тоже.

Но это могло стать одним из направлений развития. Тогда. Раньше. Когда у человечества были на это ресурсы.

Хотя Александр не чувствовал потребности сохранять себя. И не знал, хочет ли кого-то сохранить. Чепуха. Самообман. Самолеты не машут крыльями. Зачем моделировать в «цифре» кусок жира из головы с его бесполезными терзаниями, если на основе голой цифры можно создать алгоритмы эффективнее? А действия по воплощению этих алгоритмов поручить роботу. Эх. Сколько возможностей для будущего упущено из-за озлобленных идиотов.

– Что я понял из последних достижений физики... – произнес Александр, – так это то, что учёные к началу двадцать первого века делали много открытий, но пути для прикладного применения новых знаний… почему-то открывались почти исключительно в обработке информации. Ну, и немного в биологии. А вот в преобразовании материи и получении энергии – почти потолок. Создать новый материал или принцип – запросто. А вот применить, чтобы было эффективнее того, что уже имеется – никак. Может, это ощущения застоя в науке, в освоении космоса, энергетике, продлении жизни – несмотря на кучу мелких улучшений и удобств – это одна из причин пессимизма и глобальной депрессии, которая выплеснулась во взаимную агрессию.

– Чепуха, Алекс. Это понимали только ученые. А толпа так и жила в средневековье, только более комфортном – с магией, которая позволяла заказывать еду из супермаркета и знакомиться с феями онлайн.

– Разве что виртуальными, хе-хе. Мы всегда были в клетке. Даже если она казалась просторной. Почему почти за семьдесят лет человечество не смогло довести до ума холодный контролируемый термоядерный синтез? Учитель считает: потому что это слишком читтерно. Что это заглушка, которую нам поставило мироздание.

– Ерунда, – сказала Эльза. – Прогресс возможен. Просто у настоящих учёных – серьёзная профдеформация. Тут нужны гуманитарии, которые не знают, что это невозможно.

– Такие, как я? – он не сразу понял, шутит ли она.

– Ага. Которые соберут работающий коллайдер из деталей с помойки.

– Издеваешься… А я в детстве верил, что это возможно. Только не коллайдер, а звездолёт. Очень долго верил, что можно улететь исследовать галактику и расстроился, когда мне объяснили, что это хлам сгорит даже в ионосфере Земли.

Уходя, Младший думал над тем… что это просто пустышка. Те миры… они не плохие и не хорошие. Их просто не существует. Миражи. Раньше смогли бы найти этому применение в области развлечений... но новому человечеству эти картинки ничего не дадут. Не накормят и не обогреют. Самая простая технология усовершенствованного ветрогенератора дала бы больше. А ещё полезнее – чертежи простейших приборов и инструментов, подробные инструкции, как их изготовить из хлама, как получить горючее из него же. А не сказки про миллион избранных, которые побеждают миллион тёмных властелинов.

Младший ещё раз попытался собрать в кучу свои видения. Были миры, выглядящие, как технологическое будущее. Но никакой пользы от них не получить. Это – фальшивое «будущее». Если всмотреться, увидишь, что встреченные там машины не должны ездить, а самолёты – летать. А у людей, которые тупо стоят без дела – даже не по семь пальцев, а вместо них щупальца в виде сосисок. Видимо, ИскИн «Сократ» в своей пещере – тоже неисправимый гуманитарий. Или просто любитель поиздеваться.

В любом случае, от того, кто даже руку не может нарисовать, не дождёшься полезных советов или предсказаний. Младший пытался задавать разнообразные вопросы. В ответ – тишина.

«Вдруг этот кубик на постаменте – не муляж для дураков, а верхушка монолита из мономолекулярного графена? Вдруг это действительно Тело его/её/этого?».

Чушь какая лезет в голову. Антропоморфизм. Тело Машины – это куча разнообразных микросхем, которые не выглядят так красиво и, возможно, доживают последние годы.

*****

Только когда Младший, наконец, лёг на свой диван, у него прошло странное головокружение. Вскоре он на время забыл о визите в пещеру «Сократа». С головой погрузился в чтение данных, открытых ему Мастерсоном. Их переписывание – а он скачивал всё себе – должно было занять несколько часов, но никто не поставит ему в вину, что занимает канал. Он открывал файлы, не дожидаясь завершения копирования... и читал с открытым ртом. Но в какой-то момент вырубился. А когда очнулся, скачивание завершилось. И силы полностью восстановились.

Поздно вечером, чтобы отвлечься от информационного вала (наверно, так жили люди времен Интернета!), Александр отправился прогуляться по городу. Заметил мешки с песком, наваленные на постах на всех подъездных дорогах… как будто в город можно пробраться только по дорогам… Младший был бы доволен, увидев хотя бы один танк, но не было даже какого-нибудь «Брэдли» или «Страйкера». Зато поставили пулемёты. И всё же ему казалось, что стоят они как-то неправильно, не по военной науке. Ну да ладно, не его ума дело. На каждом посту находилось по одному рыцарю и по два патрульных.

А ведь он предлагал не только бронетехнику найти, но и укрепления строить. Но ему сказали, что это только вызовет негативное отношение к Долине. Сказали, что ему стоит походить на курсы контроля страха и гнева. Выработать более позитивный взгляд на мир и принять тот во всём многообразии.

Усиления мер безопасности и контроля за перемещением заметно не было. Люди спокойно входили и выходили за пределы Клаусталя, въезжали и уезжали из долины. Наверно, Совету Посвящённых, который скоро будут переизбирать – виднее. А он сделал всё, что мог. Но, опасаясь, что адептам запретят покидать долину из-за тревожных слухов, Младший решил съездить в Берлин с экспедицией, которая как раз готовилась. Её целью было пополнить запасы высокотехнологичного сырья.

Прочитав архив, Александр теперь хотел кое-что поискать в самом центре бывшей германской столицы, в правительственных зданиях. Возможно, там есть то, что Мастерсон упустил. Может, в построениях Изобретателя, в его словах о начале Войны крылась ошибка? Может, не всё так однозначно?

Глава 6. Тайны прошлого

Поездка, которая останется в памяти как одно из самых ужасных событий в его жизни, и без того богатой такими событиями, начиналась просто и буднично.

После разговора с Элиотом Младший сам решил, куда ещё ему нужно попасть. Если бы он узнал об этой локации от Мастерсона… у него мог бы остаться червячок сомнений. Что всё это ложь, фальшивка. Или, на английском, fake. Что кто-то заранее подложил то, что он должен найти. Хотя это звучит безумно.

Но Изобретатель не говорил ему о том, что государственные власти первой по значимости страны Евросоюза просто обязаны были иметь сведения... о первых часах Дня Х. Максимально точные и полные. Такие, каких не может иметь пресса или частное лицо. Пусть и такое значительное, каким был Изобретатель.

Нужно лишь добраться до центра Берлина.

И как удачно, что туда следовал караван из четырёх грузовиков за сырьём для компьютерного цеха. В другой район немецкой столицы, но близко к центру. Это была редкая возможность, и следующая такая выпала бы не скоро. А в одиночку… он не хотел снова испытывать терпение товарищей долгими отлучками. К тому же ему бы просто не выделили столько горючего.

Да, там взорвалась тактическая ядерная боеголовка. Но на поверхности никакие средства защиты уже не нужны. Фон не выше, чем в других местах, всё давно смыто дождями. Птицы порхают, белки и зайцы скачут. Однако в помещениях ниже уровня земли… мало ли что туда попало и сохранилось. На всякий случай он приготовил многоразовый фильтрующий респиратор и облегчённый защитный костюм, который легко чистить от грязи и пыли.

«Перепроверю. Если повезёт, узнаю недостающие детали. Или, может быть… докажу, что всё было не так! Себе докажу, а не ему. Не так, как в тех файлах, которые он мне дал. Или хотя бы пойму, что нет однозначности. Что есть несколько версий событий и нужно продолжать искать. Или уже бросить это всё».

У него с самого начала появилось нехорошее предчувствие, а все его плохие ожидания обычно сбывались. Но Александр думал, что это будет касаться только его находок. Ну, так ему и не привыкать. И даже в голову не пришло, что это может быть что-то куда страшнее.

День отъезда совпал с очередным праздником в Основании – Днём Академии. Его собирались провести неформально, без пафоса, но с большим количеством отрыва. То есть предполагалось именно то, чего Данилов не переваривал.

– Не повезло вам, ребята. Отправляетесь как раз в канун фестиваля, – говорили им, когда они собирались и готовили машины.

– У нас важное дело. В бывшей столице, – отвечал руководитель группы «Полковник» Сандерс. – Работа прежде всего, чтоб её.

Но он даже не пытался изобразить тоску – ему, как и Младшему не особенно были нужны тусовки.

Данилов и вовсе ничего не терял. Только радовался, что сможет совместить личную вылазку с коллективным заданием, которое повысит его очки неформального рейтинга.

Сандерс явно не был в восторге от такого подчинённого. Младший пообещал выбросить из головы дурь и нормально работать в команде. И честно предупредил, что ему понадобится несколько часов на «сбор информации для исторических архивов» и что Совет это санкционировал.

Тот, конечно, поморщился. Но разрешил «осмотр достопримечательностей Берлина» (в этой фразе и дурак почуял бы сарказм). Хотя формально мероприятие считалось важным для накопления знаний. А значит, для всех.

Подумав, Сандерс освободил Младшего от работ по погрузке мешков и тяжёлых коробок с сырьём. Ну где такое видано? Неудобно, конечно, перед остальными. Но приказ есть приказ. Назвался – значит, полезай… Работай как журналист, пока другие будут поисковиками и грузчиками.

Федеральная Земля Бранденбург, где располагалась столица, была красива. Поля, рощи с фруктовыми деревьями. Многие из них давно никто не облагораживал и не возделывал, но они всё равно смотрелись более уютно, чем русские хтонические просторы. Нет, Родина всё равно милей, конечно. В воспоминаниях.

До города оставалось километров десять, когда рация голосом Сандерса объявила привал и головной автомобиль, а за ним и вся колонна заехали на стоянку около бывшего придорожного кафе. Все с удовольствием покинули машины, чтобы размяться, перекусить и оправиться. Неподалёку на холме Саша увидел несколько временных построек из ткани, явно жилых. Палатки. Или, скорее, шатры. В загоне толпились овцы и несколько коз. Слышались детские крики и женские голоса.

К приезжим торопился загорелый мужчина средних лет с аккуратной чёрной бородой. Похожий на персонажа из восточных сказок. На голове повязано что-то вроде «арафатки», но в остальном – вполне европеизированный. Никакого бурнуса. Куртка, сапоги.

Младший знал, что они должны принять на борт проводника – араба. Знал, что его зовут Абдулла, и он уже не раз сопровождал экспедиции Основания в поездках по Берлину. Всё-таки город необитаем, и не все улицы проходимы для грузовиков. Где-то дорожное покрытие повреждено, где-то заторы – скопления мёртвых машин, а где-то сплошные заросли дикого кустарника.

Добравшись до группы, Абдулла поднял в приветствии руку и подкрепил этот интернациональный жест мусульманским «Салам алейкум, месье!».

Они с Сандерсом поговорили пару минут. Прислушавшись, Саша понял, что араб отговаривает путников заезжать в город. «Там стало неспокойно, месье. Недавно пропала целая группа мусорщиков из Бремена. Лучше переждать…».

– Мы не пропадём, – Полковник приказал заводить моторы.

Обращение «мсье» и некоторый прононс говорили, что Абдул был франкофоном, то есть когда-то жил во Франции. Возможно, он раньше кочевал, перегонял скот. А теперь вот вместе с многочисленной семьёй осел тут, в пригороде Берлина. Из бедуина стал феллахом. Любой в Западной Европе знает: кочевой араб, бедуин – это совсем не то, что феллах, оседлый араб. И не то же самое, что мирный (хоть и хитроумный) турок. Кочевник, бедуин – это не только торговец или погонщик скота. Это при случае разбойник – чего ему бояться, если вскоре он будет в другом краю? Однако они держат слово, если нет какой-нибудь лазейки в формулировке обещания, и могут быть надёжными товарищами. Если быть бдительным, конечно.

Но Абдуллу ибн-батьковича они знали давно. И в любом случае держали порох сухим в прямом и переносном смысле.

То и дело накрапывал дождь.

– Если вы все-таки решили посетить Берлинабад, то на вашем месте я бы не ездил в Тиргартен. У нас говорят, там живут ифриты. Я не верю в них. Иблис творит зло руками людей. Но я бы поостерёгся.

Сандерс усмехнулся. Он тоже не верил в чертовщину. Ему нужно было сырьё для микросхем и не было дела до суеверной чепухи из «Сказок тысячи и одной ночи». В Тиргартен они не собирались. Склады были в Веддинге, это в северной части, а Тиргартен – в самом центре.

Младший тоже был спокоен. Хотя его путь лежал именно в район Тиргартен. Вспомнил, что уже слышал подобное, когда шёл в Клаусталь. Где не оказалось ничего страшного. И сто раз слышал подобное про места… где в итоге не оказывалось ничего опаснее крыс и пауков. Обычного размера.

Шайтан, Иблис и Асмодей, а также ифриты, джины и другие демоны живут только в душах людей, а не в древних руинах.

И он был уверен, что, если какое-то человеческое зло там есть, он сможет проскочить незаметно мимо. Всё-таки он не караван. А мотор у его машинки-багги не шумный. Да, он получил свой отдельный транспорт. Видимо, Старик распорядился. По поводу разбойников, Младший подозревал, что их тут даже меньше, чем по соседству с Гарцем. Тут особо некого грабить.

Данилов ожидал увидеть масштабные разрушения ещё на подъезде к мегаполису. Никак не мог осознать, что по нему не наносился массированный ядерный удар. Только несколько тактических.

Следов наземных сражений тоже не было. Да и откуда им быть? Тут было несколько диверсионных взрывов… а также состоялась карантинная операция.

Поэтому если и имелась боевая техника, то она была сосредоточена на брошенных санитарных кордонах, которые рядами опоясывали город. Хотя танков и бронетранспортеров во всей Гермашке попадалось немного (вот тебе и агрессивность страшного Запада). Хотя Сандерс говорил, что значительную часть техники в 2019-м передали в оперативный резерв НАТО и угнали в Восточную Европу, ближе к возможным театрам.

Бетонные блоки, заборы, шлагбаумы. Лишь кое-где сохранились следы прорывов: поваленные заграждения, сгоревшие машины со следами пуль или разорванные снарядами. Но местами всё выглядело мирно. Будто в один день, получив приказ, полиция и армия оставила столицу. Куда она отступила, тоже можно было сказать – многие нынешние княжества и поселения ей основаны. Притом, что Бундесвер до Войны крупной силой не считался. Страна была мирной, большинство населения здесь особо не верило в глобальный конфликт и не хотело в нём участвовать.

Берлин выглядел обветшалым и брошенным. Не просто оставленным людьми, а потерявшим даже их дух. Некоторые районы выгорели в результате обычных пожаров – от молний, засух или костра безголовых сталкеров. В одном месте караван проехал мимо места крушения самолета – гражданского, от которого мало что осталось. Он проделал в жилых домах квартала целую просеку.

Но картины запустения чередовались с идиллическими пейзажами бывших садов, превратившихся в дикие рощи. И даже эти кущи, казалось, сохраняли верность какому-то немецкому порядку.

Берлин.

(«Как много в этом звуке...»)

Местные действительно боятся этого места как огня, но не из-за ифритов и даже не из-за бандитов. А просто потому, что именно тут когда-то началась эпидемия. Никто не знает, кто был нулевой пациент. А может, их были десятки в разных уголках страны. Но никто не знает, не живёт ли зараза здесь до сих про – в каких-нибудь грызунах или в виде спор в почве. Даже научные изыскания – если бы они были – людей бы не успокоили. Уже после Войны, Зимы и Простуды в некоторых районах продолжали пытаться выживать. Но через десяток лет болезнь вернулась, ещё более страшная, скоротечная, хотя и локальная… только потому, что плотность населения была совсем не такая, как раньше.

Многие умерли в страшных муках, остальные бросили всё и убежали. А в пересказах это обросло дополнительными подробностями: дескать, не все умерли от второй заразы, некоторые сошли с ума и где-то прячутся до сих пор, охотясь на людей по ночам как морлоки. И хотя больше нет Интернета, история была разнесена далеко по стране, как это случается с нелепыми слухами. После этого к административным границам города отваживались приближаться только очень смелые. Хотя, как фольклорист, Младший видел, что эти россказни обладают всеми чертами бродячего мифа. Он уже натыкался на десяток подобных. Всё они имеют корни в древних архетипах человеческого сознания.

За прошедшие десятилетия город не стал новее. Некоторые из высотных домов упали, кое-где прошлись пожары и наводнения, плюс всё заросло травой и кустарником. Но сейчас тут тихо. Да, иногда забредают мародеры и прочая дрянь. Но такому отряду они угрозы не представляют. К тому же у них есть Сандерс, несколько рыцарей, много скаутов и знаток этих мест Абдулла.

Полноприводный джип-багги «Эдисон-микро» с гибридным двигателем выглядел футуристично, как и всё снаряжение Основания. Жаль, пулемета на турели нет. К бензину он был неприхотлив, а еще имел электромотор с аккумулятором, который мог подзаряжаться от базовой станции в грузовике.

BFT – Большой мать-его-Грузовик был и небольшой электростанцией, и штабной машиной. Вот на нем-то и установлено 30-миллиметровое орудие с американского бронетранспортера. Намек, что владельцы готовы убеждать не только добрым словом.

Для чего такая пушка мирному ордену? Скорее всего, для психологического давления. Александр не видел, чтоб из неё стреляли, кроме как во время испытаний. Для борьбы с разбойниками грузовик ещё ни разу не пригодился.

Данилов ехал в своем багги ближе к хвосту их небольшой колонны. Машинка меньше обычной малолитражки, но с отменной проходимостью и управляемостью. Кабина по форме напоминает кокпит. Летом можно ездить как в кабриолете, без крыши. Но обогрев не очень – зимой в таком околеешь без тёплой одежды. Сварганили в гаражах Основания.

Пока они ехали по пустоши, можно было спокойно рулить и слушать аудиокнигу с планшета. Но на подъезде к столице, Младший выключил устройство. Тут требовалось больше внимания к дороге. Да и виды открывались интереснейшие.

Казалось бы, чего он не видел в очередном мегаполисе? Но тут было на что посмотреть.

Город был огромен. Не высок, нет. Высотных зданий попадалось не так много. В Германии, как говорят, только во Франкфурте-на-Майне небоскрёбов полно. Но зато столица раскинулась на большой площади. Может, поменьше, чем Москва, но всё равно гигантской. И сохранилась почти полностью. Такое количество домов подавляло. Здесь можно было найти много мест для комфортного обустройства. И всё-таки обитатели её оставили.

Нет, по словам проводника, небольшое количество людей жили на дальних окраинах, выращивали овощи, разводили скот или кочевали в поисках находок. Но в черте города, особенно в центральных районах, очень трудно кого-то встретить. Так силён даже в следующих поколениях иррациональный страх перед невидимой смертью. Только не радиоактивной, а вирусной.

О ней предупреждали плакаты и таблички ещё за много километров до цели, пока они ехали по земле Бранденбург. Столица когда-то административно была отдельной федеральной землёй, но кому сейчас до этого есть дело?

Младший имел доступ к нескольким видеокамерам – на его багги стоял обычный видеорегистратор, а вот на Большом грузовике на крыше установлена камера, дававшая 360-градусный обзор. Из этих записей он потом хотел смонтировать небольшое видео. Но главное он собирался записывать своей камерой GoPro, когда будет ходить по городу.

Он не считал это блажью и глупостью. Очень скоро время сотрет всё следы. Довоенные бумажные и электронные документы, если они не находились в специальных хранилищах, все придут в негодность в ближайшие десятилетия. Надо сохранить хоть что-то для потомков. В том числе отголоски полувековой тайны. О событиях, которые не должны повториться.

– «Мы приближаемся к Берлину. Отсюда осенью 2019 года началась эпидемия острой респираторной инфекции, – произнес он под запись. – Скорее всего, антропогенного происхождения. После этого случались её рецидивы... либо это уже была другая инфекция. Летальность во втором случае приближалась к ста процентам. Даже сегодня многие опасаются приближаться к городу. Кто-то считает, что инфекция всё еще жива. Другие думают, что это место проклято. Но эти мифы пора разоблачить на основании рационального мышления…».

– Я не знаю, кем ты себя считаешь, Ал, – прозвучал в динамиках ворчливый голос Сандерса. – Сказителем Гомером? Репортером Хемингуэем? Диктором с БиБиСи? Или Индианой Джонсом? Да хоть Ларой Крофт.

Этот мужик был кем угодно, но не тупым солдафоном.

– Так вот, мне плевать. У тебя есть двенадцать часов. А мы будем в Веддинге. Но ровно через двенадцать часов ты с «малышкой» должен быть у Бранденбургских ворот. Попробуй только потерять или угробить машину. Если увидишь опасность – прячься поблизости и жди нас. По рации предупредишь. Сигнальную ракету пускай в крайнем случае. И не засматривайся на красоты! Ты тут по делу. Повторяю, у тебя двенадцать часов, Турист.

В Берлине его действительно ожидало много интересно, а Данилов теперь знал, чем барокко отличается от рококо, а конструктивизм от брутализма, но они приехали сюда не для того, чтобы любоваться достопримечательностями. Даже он. Пока же в основном на их пути были довольно безликие здания последней перед Войной эпохи.

Когда они въехали в район Митте, Александр отделился от колонны. Та поехала на север по пустым улицам и вскоре скрылась из виду.

Осмотрелся. Загнал багги в удачно подвернувшийся подземный гараж. Так безопаснее. Меньше внимания будет привлекать. На своих двоих он пройдёт где угодно. А времени хватает. Убедился, что никто не подсматривает и двинулся дальше.

Рядом с бывшей остановкой стоял большой автобус, украшенный примитивным, но жутким граффити – силуэтами тёмных призраков с красными глазами. Остановочный павильон украшал зловещий желтый знак биологической опасности. Такие тут были много где. Но их нанесли по трафарету соответствующие службы. А вот кто не поленился рисовать художества? Наверное, такие же поисковики-сборщики.

Вступать в боевые действия Младший не собирался, но на крайний случай имел при себе пистолет. Шёл быстрым шагом, внимательно глядя по сторонам. Не только для съёмок сюжета, но и чтобы не пропустить возможную угрозу. Старался держаться в тени зданий, не выходя на середину улиц. Ветер гнал по асфальту мусор. В основном, органический – сухие былинки и листья.

Несмотря на лето, насекомые не докучали. Растительность тоже не была непролазной. Покрытие улицы когда-то сделали на совесть, и лишь местами побеги кустарника смогли сквозь него пробиться.

Судя по карте, прямо по курсу должен был находиться небоскрёб в сорок с лишним этажей, – Рэдиссон Берлин на Александерплатц. Самое высокое здание в городе.

Но его не было. Когда Саша приблизился, то понял, почему.

Падая и рассыпаясь, этот исполин много всего похоронил под обломками. Отчего он упал – тут к гадалке ходить не надо. Здесь уже сказывались последствия близкого взрыва. Странно, что невысокие исторические здания пострадали гораздо меньше, а на соседней улице только сорвало крыши.

Берлинская телебашня, такая изящная на картинках, тоже оказалась срезана ниже середины. А он ещё ломал голову, что это за странная высоченная колонна с неровным краем. Возможно, бомб было несколько.

Вид на город с высоких точек был бы хорош для фильма, но времени для этого нет. Ещё неплохо было бы запустить дрон. Но Сандерс не даст так рисковать ценной машинкой.

«Хватит ерунды. Вспоминаем, зачем я здесь. Надо всё успеть».

Вблизи разрушения выглядели не так страшно. Да, это вам не стокилотонная бандура. Машины переворачивало, люди горели, но невысокие кирпичные дома старинной кладки уцелели. А отойди на километр к западу – и город кажется целым, разве что ни одного стекла в окнах (они бы уже и так могли выпасть от времени) да кое-где проплешины от пожаров. Но те могли случиться позднее.

Счётчик молчит. И трава, и деревья прекрасно растут, белки скачут. Людей они не очень боятся. Цветы цветут, летают насекомые. В основном мошки. Но и бабочки тоже.

Если парк Тиргартен и был сгоревшим и частично вырубленным в смутные времена на дрова, то теперь снова вымахал в настоящий лес, в котором, поди, не только белочку, но и кабана можно встретить.

Данилов отметил для себя несколько локаций в пределах круга с радиусом в километр. Там он и будет искать. Все объекты, которые он планировал обойти, находились в зоне поражения.

«Москвы нет. Лондона тоже. До Вашингтона ты вряд ли доберёшься. И весьма сомнительно, что ответы стоит искать в Будапеште или Бухаресте».

Конечно, есть ещё базы и защищённые командные пункты вдали от городов. Но он побывал на нескольких таких. Не нашёл совсем ничего. Там у них было время всё вывезти и подчистить. С типично немецким педантизмом. Ну и что, что мир погиб?

«Район правительственных и исторических зданий, географический центр Берлина рядом с парком Тиргартен, был поражен тактической ядерной бомбой. Мощностью десять-двадцать килотонн. Взрыв наземный. Либо несколькими бомбами», – произнёс Александр и отключил запись. Чтобы не отвлекаться.

Что за руины прямо по курсу? Это в самом деле то, о чём он думает?

Вернее, не совсем даже руины, а будто полуразрушенная старинная крепость. Да, это и есть Рейхстаг. Стоит крепко и вполне узнаваем. Стиль неоренессанс. Несколько башенок и купол снесло, но здание устояло. На совесть строили фрицы.

А ведь шарахнуло совсем близко. Хотя в Хиросиме тоже кое-что уцелело.

В знак прочных культурных связей, копии этого здания были построены в разных городах другой страны. А в одной деревне на месте заброшенного «миллионника», эту копию до сих пор каждый год штурмуют. Почему-то на Масленицу. С фанерными танками, но настоящими автоматами, хоть и без патронов. Такая традиция, которую он как фольклорист зафиксировал.

Внутри, древней постройки, конечно, ничего не сохранилось… на этажах выше уровня земли. Но здесь, где ядерный огонь выжег всё, что могло гореть, внутренности зданий смотрелись даже аккуратнее, чем в домах вдали от эпицентра, где со стен свисали заплесневелые отслоившиеся обои, картон, пластик и другой декор.

Да, тут тоже повсюду мох, трава, кусты, на первом этаже сырость, а подвальные и вовсе, похоже, затоплены. И животные сюда явно забредают. На земле, которую когда-то принесло в залы дождевыми потоками, виднелись следы. Совсем мелкие и покрупнее.

Птицы чирикали под сводами.

Но во всём этом было величие, будто совсем не люди это построили и люди здесь не нужны.

Что он надеется тут найти? После таких пожаров.

В одном зале, где ещё можно было распознать ряды металлических каркасов сидений, Александр не удержался и забрался на обугленную трибуну. Почему-то он надеялся найти в зале какие-нибудь несгораемые дипломаты, кейсы и тому подобные вещи. Но ничего не было. Под трибуной оказалось заброшенное гнездо из тряпок. Крысы, наверное, натаскали. Или хомяки. Он поднял оплавленный микрофон. И представил, как выступает перед важной аудиторией. Люди ловят каждое его слово. Почему-то подумал, что не было бы никакой скованности. Что слова лились бы потоком, причём именно нужные.

Нет, не правителя, не министра, а светоча культуры и народной дипломатии, который один знает, как вывести это человечество из мрака. Просто он не в то время родился.

– SehrgeehrteDamenundHerren! Никому не нужна война. Нам всем нужен мир, причём на вечные времена. И к нему есть одна дорога, связанная с всеобщим ядерным разоружением…

Но слушали его только птицы, да еще несколько объектов, похожих на черепа… но это могли быть и обломки осыпавшегося потолка.

Тьфу, лезет же в голову такая чушь!

Похоже, зал был пуст, когда это случилось. А вот в других помещениях он видел кучи шлака, спрессованного с чем-то похожим на кости. Но всё уже заросло травой, не раздвинешь. А копать он не собирался. Растительность взбиралась по стенам, зелёный мох пружинил под ногами, вьюны дотягивались аж до потолка. Он был словно в первобытной чаще.

Под безмолвные овации черный силуэт в капюшоне вышел из зала. Зелень и плесень скрадывали эхо. На шее болтался респиратор.

Уровнем ниже сырости ещё больше. Тут не видно костей, под сапогами чвакает и хлюпает. А на самых нижних уровнях и вовсе может понадобиться акваланг.

«Нет уж».

Поиски кольца Нибелунгов оказались не такой простой задачей. Никаких схем и указателей не сохранилось. К счастью, у него был план здания в лаптопе.

Через несколько часов Александр выбрался на площадку перед главным входом. В плотном мешке у него был ноутбук и несколько выдранных винчестеров. В рюкзаке – смартфоны, пара планшетов или ультрабуков, диски в конвертах, флеш-карты в органайзере. В ещё одном мешке: куча документов в плотных папках и целлофановых пакетах – подмоченных, обгоревших, но читаемых.

Истина существует. Когда ты историк, знаешь методы анализа исторических документов и у тебя есть больше одного источника. А точнее – три-четыре.

Следующая локация находилась примерно в километре. Идти дальше с грузом или вернуться к машине? Оба варианта ему не нравились. Немного поколебавшись, Саша спрятал свою добычу под ближайшей чугунной скамейкой, замаскировав её опавшими листьями и ветками. Ничего, это ненадолго. На обратном пути заберёт. Город необитаем, а мародеры из дальних краёв бывают наездами, но жить здесь не хотят. Боятся то ли древних вирусов, то ли чертовщины.

Налегке он быстро добрался до канцелярии бундесканцлера. Как и подземные помещения парламента, здание не было разграблено. Но разрушено почти наполовину.

Насвистывая очередную песенку Раммштайнов про треш, угар и это самое («как перестать ассоциировать всё вокруг с этой музыкой?»), Младший просунулся через пролом в стене. А через полчаса нашёл и вход из Erdgeschoss, первого этажа, в подземное убежище.

Интуиция вела его, а также результаты анализа папок Мастерсона. Если бы он не знал, что искать, то не нашёл бы за целый месяц. Но без наития и логики – тоже не вышло бы.

Данилов твёрдо решил, что если наткнётся на дверь или ворота, которые не сможет открыть, то сразу развернётся и уйдёт. Тут нужна взрывчатка, газовый резак и специалист по взлому. Ничего этого у него нет.

Но все двери наверху оказались нараспашку, как и гермодверь на входе в бункер. Содержимое сейфов было уничтожено, причём намеренно. Всё, что лежало на столах, превратилось в месиво. Но много документов сохранилось в выдвижных ящиках. Если их не уничтожили – значит, не было команды. Ведь всё, что нужно было сжечь, сначала пропустив через шредеры – уничтожили. Аккуратисты, блин. Трудно представить, что, было в головах и на душе у людей, сидящих в бункере при свете аварийного освещения, пока наверху бушевал огонь. Это место функционировало ещё несколько дней после Удара.

Разгром, бардак. Но в убежище – ни тел, ни крови. Гнетущее чувство, что сейчас кто-то набросится из-за угла… или упадёт сверху на голову из вентиляционной решетки – относилось не к страху перед людьми или зверями. А к иррациональному, потустороннему. От которого волосы встают дыбом, будь ты трижды атеист.

Но он стряхнул это ощущение с себя.

Через час Александр покинул убежище с туго набитым рюкзаком «сувениров» и ещё одной сумкой на плече.

Но самая интересная находка попалась ему случайно. Относилась она к 23-му числу. Небольшой кортеж автомобилей возле вертолётной площадки (два военных джипа типа Хамви и один Мерседес представительского класса).

Они все почернели и оплавились, огромная сила швырнула их друг в друга, смяв в гармошку, хотя машины были бронированные.

В Мерседесе рядом со скелетом в лохмотьях он нашёл закопчённый дипломат. Под слоем сажи тот оказался целым.

Вскрыть замки с помощью навыков слесарного дела он не смог, но с помощью грубой силы, молотка и ножа-мультитула – справился.

Там тоже были документы. Бумажные. Отчёты. С подписями. И диски. CD, а не DVD, Карл! Надо же, как старомодно.

99% всего этого бесполезно. Надо копаться. Просеивать. Зато никто не стал бы клепать подделки, когда всё вокруг горело и рушилось.

У него ещё оставалось время. И хотя можно было отложить анализ до возвращения на базу или до встречи с караваном, ему не терпелось.

Младший вернулся к подземной стоянке, сгибаясь под тяжестью трофеев. Багги был на месте, да и куда он денется? Всё тихо. Разместив мешки в салоне, он с помощью внешнего бокса подключил первый попавшийся винчестер к своему лаптопу. Саша был готов к чему угодно – жёсткий диск окажется мёртвым, или лаптоп его не увидит, или там полно хвалёного немецкого порно и совсем нет того, что он ищет. Но на экране появился список папок. Открыл одну, под ничего не говорящим кодовым названием из цифр и букв. Прокрутил документы, которые в ней были. Всё читалось. Вот только экран у лаптопа маловат, просматривать неудобно. Саша наудачу открыл трофейный ноутбук – и о чудо, тот тоже заработал. Похоже, имел высокую степень надёжности. Дело пошло быстрее. Ультрабуки и смартфоны, диски и флешки отложил на потом. Лампу освещения салона включать не стал. Во-первых, не хотел демаскироваться, во-вторых, опасался, что разрядит аккумулятор. В неярком свете монитора он приступил к работе историка. Чувствуя себя как первооткрыватель Трои или храмов индейцев майя.

Никогда не верь чужим выводам. Доверять можно только первичным данным, и то, если их изложение подтверждается другими источниками. Он чувствовал себя детективом, ведущим расследование. И ему бы пришлось отложить прозрение до возвращения, если бы не удача.

Самыми полезными оказались докУменты из последнего пОртфеля. Дипломата из Мерседеса. Это была не журналистская лажа, не отчёт мелких сошек, а донесения спецслужб и военных высшему руководству.

Вот так. Бинго. Всё, что ты знал, оказалось не ложью, но полуправдой. И Дьявол крылся в деталях.

На душе стало пусто... но спокойно.

Перекрёстный анализ источников указывал на то, что не было неоднозначности. Данные из папки Элиота и вот эти сведения сходились. Один из текстов выглядел как перевод русского источника. Как они его раздобыли? Разведка?

Это была сложная схема взаимной обусловленности событий в духе «он на меня косо посмотрел, ваша честь!», «я думал, что у него пистолет, гражданин следователь». Но неоднозначности не было. Как не было и невиновной жертвы коварных планов. Это проступало так очевидно, что какое-то время Младший сидел, не шевелясь. Как статуя. Потом вытащил диск и убрал его в герметичный конверт с гербом. Бундес-какая-то там служба бундесканцлера. Закрыл ноутбук, выдернул шнур, убрал всё в сумку.

Затем холодно усмехнулся. Душа противилась, но умом он был к этому готов.

Хоть кому-то от его поисков будет жарко или холодно?

– Ну, а мне-то какое дело, кто там начал? Они все мертвы. И ко мне никакого отношения не имеют. Я действительно манкурт. Tabularasa. Человек чистого листа. И любые попытки пришить себя к довоенным культурам пахнут фальшью. Игрой. Такого, что случилось в том августе, на Земле не бывало никогда. Последние пять тысяч лет – точно. Катастрофа бронзового века, когда на пятьсот лет забыли письменность – примерный аналог. И мы начинаем всё заново. К нам не липнут никакие старые грехи.

Александр завёл мотор и, подсвечивая фарами, вывел машину из укрытия.

С неба начал накрапывать дождь, но ему бояться нечего. Поднял стёкла.

– А знаешь, что? Ты действительно виноват, Изобретатель, – сказал Александр вслух. Не под запись. Для себя. – Ты и весь твой Запад. Вы виноваты во всем этом! Какого чёрта вы так облажались?

Остальное он договорил мысленно. Язык отнимался, слова путались. А вот мысли были кристально ясными. Виноваты. В том, что медлили. Что не создали мировое правительство тайных мудрецов, которым перед Войной пугали легковерных дурачков капустобородые вруны (Младший глянул пару таких передач, больше не смог). Что не настучали им по толоконным бошкам (Или лбам? Неважно). И не объединили этот грёбаный мир – пусть на скотских условиях, с помощью кнута в виде зелёных генномодифицированных вирусов и пряника в виде зелёных же бумажек с водянистыми знаками. Но тогда бы все, почти все остались живы и могли бы бороться за изменение мира, пусть в киберпанковском «раю», о котором говорил Старик. Даже в клетке крыса имеет больше шансов, чем в мясорубке. Вы виноваты! Были слишком мягкими и рыхлыми.

– Мы представляли вас суперзлодеями… а вы были патрициями позднего Рима, которые не знали, как и гедонизм потешить, и акведук починить. Не говоря о том, что с варварами делать. А теперь… неизвестно, есть ли у мира шансы. И дело, конечно, не в климате.

Для чего собирать архивы и сочинять хроники, даже правдивые, которые всё равно никто не прочитает? А если прочитает, то не воспримет.

Здесь и сейчас он закрыл ещё один гештальт. И пусть считается, что выражение это безграмотное, но в сумрачном Берлине у него особый вкус.

Нельзя сказать, что прогулка по мини-эпицентру была легкой. Как и «работа с документами» в пыльном подземном гараже. Но Саша ещё не знал, что на этом его проблемы только начинались.

Времени до захода солнца и до возвращения к группе оставалось немного. Если опоздает, его, конечно, подождут, но даже думать не хотелось, что на это скажет Сандерс. Нет, он больше не будет косячить.

Так, хватит на сегодня открытий. Остальную работу проведёт уже дома. Перепроверит в лаборатории Собора добытые сегодня сведения и ещё раз сравнит их с теми, которые дал ему Мастерсон. Конечно, результат будет тот же. Но для очистки совести нужно это сделать. А сейчас пора выдвигаться.

«У тебя есть двенадцать часов... турист», – вспомнил Данилов.

Он должен ждать в условленном месте. Благо, это самое знаменитое место во всей Германии, и его трудно не найти.

Саша добрался туда даже немного раньше, чем ожидал. Хорошо, есть время осмотреться.

Бранденбургские ворота. Они известны даже тому, кто видел Берлин лишь на картинках… хотя бы и не зная их названия. Колонны, как в Древней Греции... германский классицизм. Несколько колонн и часть портика разрушены. Теперь всё выглядит точно так, как в Греции. Но, учитывая, что землетрясений здесь не бывает, достопримечательность может простоять в таком виде не одно тысячелетие. Как Стоунхендж.

Быстро темнело. Темнота напрягала, несмотря на то, что у него был ночной бинокль.

К назначенному часу никто не приехал. Не чувствуя никакого волнения, Александр подъехал чуть ближе. Заглушил мотор. Вышел из машины и, укрывшись за поваленной колонной, разглядел, как с востока, где раньше уже начинался Восточный Берлин – приближаются огни. Фары.

Ну, наконец-то. Но почему с востока?

Машины приближались. Саша похолодел. Это чужие!

Пикапы! Два пикапа. Нет, три. И столько же мотоциклов. Подъехав к Воротам, чужаки остановились. Хлопали двери машин, до него долетали голоса. Неизвестные нисколько не таились, в отличие от Младшего. В свой прибор ночного видения он насчитал не меньше десяти человек. Проклятье! Надо предупредить своих.

Рванулся к машине. И тут же ожила рация.

–Tourist, Tourist… das ist BFT…

Вдруг с севера раздались звуки перестрелки. Рация захрипела, качество связи резко ухудшилось. Теперь Саша слышал только обрывки даже не фраз, а отдельных слов.

– Hinterhalt…

–Züruck…

– Schnell…

– Evakuation…

Понятно, они уже в курсе, что тут разворачиваются бои местного значения и предупреждают Сашу, чтобы он уезжал.

Младший не успел ответить. Мотоциклисты рванули в его направлении. Случайность это или его вычислили – некогда думать. Если у него имеется ПНВ, наивно думать, что у злодеев нет ничего такого.

Александр завел мотор. Машинка достаточно громко заревела, когда он вдавил педаль газа в пол, срываясь с места. Соблюдать тишину и таиться уже не было смысла, фары мотоциклов осветили его. Чёрт! Он слышал, что стрельба на севере продолжалась и успел увидеть, что пикапы тронулись в ту сторону. Похоже, колонну собираются брать в клещи. С этим он уже ничего не мог поделать, ему надо подумать о своей жизни. Байкеры мчались за ним.

– BFT! Это Турист! – закричал он в передатчик. – Вас окружают! От Ворот в вашу сторону едут три машины. За мной гонятся долбаные мотоциклы. Еду на юг по улице… чёрт… не знаю какой! Не знаю! Приём!

Он не впал в панику, но мысли путались. И слова тоже. В ответ тишина. Ещё покричал, тоже без эффекта. Нервы были на пределе.

Сосредоточился на дороге. Как эти черти его заметили? Удалось немного оторваться, но ситуация очень неприятная. Можно сказать, что они висят у него на хвосте.

«Тебе говорили, что рано или поздно ты нарвёшься на большие неприятности. Но ты отвечал: я выжил в страшных краях, что может напугать меня тут? А вот что!»

В этот момент багги тряхнуло, будто он наехал на что-то. Данилов услышал свист, и одновременно машина потеряла управление, её повело.

Ёлки-моталки, колесо! Когда-то он боялся поймать гвоздь или ещё что-то острое. Потом привык и выкинул это из головы. Думал, что всегда сможет решить проблему при помощи запаски… И вот, пожалуйста, запаска имеется, но толку от неё сейчас никакого. Не повезло! Придётся как-то по-другому выкручиваться. Снизил скорость и начал плавно тормозить, потеряв несколько драгоценных секунд. Потом неловко приткнул машину рядом с каким-то строением и выскочил. Хотел добежать до угла и попробовать спрятаться. Оказалось, что это здание – вход в метро. Он забыл, как называлась станция, из головы всё вылетело, и было не до рассматривания табличек.

И тут произошло нечто, что Александр по наивности посчитал удачей. Из полуразрушенного вестибюля, обозначенного буквой U, ему махали рукой. Нет, это не померещилось от стресса.

– Сюда, друг! – крикнули по-немецки. – Сюда! Быстрее!

Schnell! Schnell!

Второго приглашения Младший ждать не стал. Он заскочил в высокую арочную дверь, слегка приоткрытую. Ублюдки на мотиках уже выруливали на площадку перед метро. Прозвучал одиночный выстрел, пока наугад. Байкеры орали явно угрожающе, с рычащими звуками, но слов он не мог разобрать.

Долгая жизнь в пацифистской общине наложила свой отпечаток, поэтому Данилов расслабился и пропустил от жизни очередной удар.

Но вот оно – спасение. Берлинское Метро, спуск к станции Тиргартен (вспомнил!).

В проходе стоял человек в противогазе как будто времён Первой мировой. Младший почему-то вспомнил чёрно-белые кинохроники.

– Пошли! – заторопил его незнакомец. – Там эти псы нас не найдут!

Младший последовал за ним на несколько ступенек. Из глубины тянуло холодом, сыростью и грибной гнилью. Впрочем, это обычный запах подземелий. Замешкался Младший не поэтому. Видя его замешательство, человек в противогазе протянул небольшой респиратор. Его собственный остался в багги.

– Надень это, друг! Для твоей безопасности. Там своя атмосфера.

– Зачем?

– Воздух плохой. Вчера ветер дул со стороны химического комбината. Затягивает в тоннели. Но если пройти дальше, там можно дышать.

– Нет уж. Я туда не полезу.

– Пойдем! Это единственное место, куда не сунутся. Открой вентиль!

Угрожающие крики байкеров совсем рядом.

Младший надел эту штуку и повернул вентиль. Сделал вдох.

И тут же в глазах начало темнеть, во рту появился мерзкий привкус, конечности сделались ватными. В голове зазвенело. Успел подумать: «Хлороформ? Вот дурак!» – Что за х…

Наручники щёлкнули на одеревеневших, не слушающихся мозга руках. Вспомнил о своей машине, брошенной на улице. Сандерс его убьёт. Но скоро стало ни до чего, ноги подкашивались.

Крики мотоциклистов и рёв моторов теперь доносились откуда-то издалека.

Последнее, что Младший увидел – как его посадили в коляску и с грохотом спускают вниз по пандусу для инвалидов.

Затемнение.

Отметил ещё, что кое-где незнакомец играючи перетаскивал его вместе с коляской на немалые расстояния. Поднять килограммов восемьдесят для него не проблема. И это окончательно убило мысли о сопротивлении, к тому же Саша чувствовал себя, как полутруп.

Он недолго опасался, что их догонят бандиты на пикапах и байках или этот урод в противогазе им его выдаст. Теперь он понял, что «пикаперы» и «байкеры» (кто бы они ни были) – не единственное, чего стоило бояться в «гостеприимном» городе Берлине.

Внизу на станции их обступили несколько фигур.

– Ещё один попался. Принимайте!

Странные лица. Будто маски. И он опять провалился в темноту.

Глава 1. Переправа

июль 2070 г.

левый берег Волги,

бывшая Самарская область

Александр шёл по шоссе, иногда сверяясь с картами и компасом. В этом не было особой необходимости: автодорога вела почти строго на запад. Заблудиться невозможно.

В конце месяца он добрался до Суходола. Название не обманывало. Кругом действительно раскинулась сухая долина. Солнце жарило так сильно, что трава, ещё недавно сочная и зелёная, уже местами выгорела и выглядела по-осеннему жёлтой.

Но, в то же время в воздухе ощущалась (или это самовнушение?) близость большой массы воды.

Изучая карты на привале, Младший думал о том, как будет форсировать главную преграду, которая ждала впереди. После Уфы он не заходил в населённые пункты, а сам Уфимский Протекторат Орды покинул так спешно, что даже не разузнал, какие мосты через Волгу уцелели. И как они охраняются.

Кругом расстилалась степь. Названия изредка встречаемых посёлков звучали очень по-ордынски. Узытамак, Уразбахты, Юлдузлы, Туймазы. Кутулук… Последнее и вовсе напоминало имя древнего демона. Но, судя по всему, в этих краях СЧП присутствовало слабо. К востоку от Волги их контроль над территорией не был сплошным. Поэтому Младший настолько осмелел, что снова начал идти днём, а спать ночью.

Саша решил, что ордынцев тут нет оттого, что народу в здешних пустошах обитает немного. Иногда он видел следы присутствия людей, но старался избегать встреч. Здесь это было нетрудно.

Ночевал не в деревнях – обходя стороной даже заброшенные – а в коровниках без крыш, на покинутых заправках, в будках при железнодорожных переездах… пряча на ночь и своего железного «коня», когда тот ещё был жив. В последние дни до поломки электровелосипед всё больше беспокоил седока: плохо работали тормоза, и что-то постоянно дребезжало внутри. Похоже, его постепенно убивали разбитая дорога и ужасное обращение. И ничего тут не поделаешь. В своё время Сашка даже не пытался научиться обслуживать, и тем более – чинить такую технику. Ему это было неинтересно. В Прокопе у него, конечно, был и самокат, и велосипед, хоть и без мотора. Но он пользовался ими только при крайней необходимости. Например, если отец посылал его куда-то с поручением и надо было обернуться поскорее. И всё равно он ездил медленно и выбирал самую ровную дорогу. Сидеть за книжками гораздо интереснее и безопаснее. А после нескольких падений, в том числе одного серьёзного, когда он, несмотря на все старания бабушки Алисы, хромал несколько месяцев, у него совсем пропало желание кататься.

Здесь на шоссе ямы и колдобины встречались слишком часто. Бывший владелец, хозяин чайханы в Уфе, прибил бы его за такую езду… к тому же Саша отнюдь не купил этот «велик». Впрочем, тот хитрован на госте здорово наварился, так что они квиты.

И в один из дней Александр-таки угробил «электромобиль». Хорошо, хоть сам не покалечился. После этого скрыл следы автокатастрофы и обзавёлся крутой тачкой с большими колёсами, высокой проходимостью и лишь слегка ржавой. Разве что эту тачку надо было катить перед собой. Зато можно, в крайнем случае, сделать вид, что ты вроде как коробейник и направляешься на ближайший рынок. Только вот есть ли в этих выжженных солнцем местах хоть что-то, похожее на рынок?

Мысль поискать другой велосипед отпала сразу. Такие как уфимский «рикша» встречаются очень редко, по сути, это штучная поделка. А на обычном двухколёсном он не сможет везти такое количество снаряжения.

Впрочем, Александр допускал и то, что на правый (то есть западный) берег Волги он не сумеет протащить весь свой груз и тачку, если переправляться будет с помощью лодки. Тогда придётся часть вещей бросить, а на другом берегу искать новый транспорт. Может, в населённых пунктах за рекой отыщется лисапед с широкими колёсами.

Или другая тачка. Тогда придется снова пешочком, но ему не привыкать. Всё равно он рассчитал, что до холодов доберётся до коренных Ордынских земель.

Запас продуктов постепенно таял. Саша решил, что пора по возможности переходить на подножный корм. Подкрепляться дарами природы. В теории он знал, что множество диких растений можно есть: стебли и корни обычного лопуха, корни рогоза, который все называли камышом, крапиву, лебеду, дикий щавель, дикий лук, ревень, иван-чай, корни и листья одуванчиков… Бабушка иногда готовила салат из одуванчиков. Но в него надо ещё и редиску положить, и огурцы, и лук с укропом, и яйца перепелиные, и масло подсолнечное. А суп из молодой крапивы или из щавеля… Очень вкусно. На курином бульоне, да с картошкой-морковкой мелко порезанными, да со сметаной. Ещё пирог из ревеня… Эх! А одни листья жевать Саша пока не был готов.

Зато, если находил грибы – в основном шампиньоны и иногда, в небольших перелесках, сыроежки – варил долго, потом жарил и ел с солью, несмотря на резиновый вкус. В детстве считал, что сыроежки, судя по названию, можно есть сырыми. Отец говорил, что это не очень ценные грибы, но молоденькие если, крепкие и без червей, собирали и жарили с луком.

В окрестностях брошенных деревень было много одичавшей малины, смородины, крыжовника. Можно было даже не тратить закупленные в Уфе сладости. Но, конечно, ими он тоже иногда себя баловал.

Однажды увидел на дереве птичье гнездо. Вдруг захотелось яичницы или хотя бы варёных вкрутую яиц. Но в гнезде не было даже скорлупок. Тогда только сообразил, что птенцы уже давно встали на крыло, их уже и не отличить от родителей.

Но всё-таки неплохо бы раздобыть чего-нибудь невегетарианского. Подстрелить, что ли суслика? Их в степи множество. Нет, патрон жалко, да и шуметь всё-таки не хотелось. Саша поискал под деревьями орудие убийства и присмотрел большую суковатую палку. Тяжёленькая, как раз то, что надо.

Он опустился на колени возле углубления в земле, которое посчитал сусличьей норой, держа палку наготове. Ждать пришлось долго, ноги затекли от неудобной позы, пот катился по лицу, а он даже не мог его смахнуть, чтобы не выдать себя. Наконец, когда парень уже почти решил прекратить это издевательство над собой, послышался тихий шорох. Там точно кто-то есть! Сейчас главное – не спугнуть. Ещё несколько секунд ожидания, и из норы показалось узкое длинное тело, покрытое чешуйчатой кожей с шахматным рисунком.

– Красивая, – успел подумать Саша, с размаху опуская свой дрын на голову змее. Та задёргалась. Данилов не стал ждать конца агонии и добил змею контрольным ударом.

Поздравил себя с удачной охотой и решил сегодня больше уже не идти, устроить выходной. Змеи точно годятся в пищу, даже ядовитые. Об этом Саша знал от деда. Только обязательно надо отрезать голову. Хорошо бы ещё найти родник, тогда можно было бы и помыться, и постирать одежду. Но две такие удачи подряд – слишком фантастично. Ничего, у него ещё оставался небольшой запас воды.

Днём Саша почти не опасался ненадолго развести маленький костёр. Это ночью свет от него виден издалека и может привлечь нежелательное внимание посторонних. К тому же, если соорудить костёр под большим деревом, дым будет рассеиваться в ветвях.

На вкус змея оказалась так себе – ни рыба, ни мясо. Да ещё и очень жёсткая. Тем не менее, съев два больших шашлыка, и напившись чаю из смородиновых листьев, Саша почувствовал себя почти счастливым. Он растянулся на мягкой траве, заложив руки за голову, и стал наблюдать, как по небу медленно плывёт одинокое облако. Подумал: «Надо бы записать про сегодняшний день в блокнот…» и заснул.

Александр держал путь в сторону Волгограда. Где-то к западу от него лежит Калачёвка, это ордынская столица. На старых картах такого поселения нет. Возможно, уже после Войны одно из старых поселений переименовали в честь каких-то калачей. Или основали на пустом месте. Но он вряд ли пропустит его.

Если пойти на юг за Самару по широкому шоссе, не сворачивая, попадёшь в Казахстан. Младший уже понял, что к казакам эта страна не имеет отношения, но всё равно испытывал суеверный страх перед государственными границами. Почему-то казалось, что там, где заканчивается Россия, начинается лютый ад, где на красном песке под палящим солнцем растут мутировавшие кактусы и лишаи. Да упыри двухголовые бродят. Пока он не был к этому морально готов. Впрочем, и не надо ему туда.

С большой дорожной развязки Александр долго разглядывал в бинокль западное направление. Видимость была отличная, и он хорошо рассмотрел высокий правый берег Волги, сливающийся в одну массу холмов.

Левый берег, ближний, гораздо более пологий. Вроде бы это связано с силой Кориолиса, но физика не была его любимым предметом. Береговая полоса не отличалась однообразием. Где-то она представляла собой гигантскую свалку, где-то берег скрывался под зарослями камыша (плавни, всплыло в памяти), а кое-где манили поваляться и позагорать песчаные пляжи. Ха-ха. Таким дураком он точно не был.Надо решать, по какой стороне Волги добираться до цели, и Младший не без труда решил – по западной. Противоположной.

Он знал, что восточный берег до самого Волгограда необитаем, а значит любой бродяга тут – как на ладони. Особенно для того, кто наблюдает с возвышенности, да ещё с помощью оптики. Но не это его смущало. Можно же подальше от берега держаться, или снова по ночам идти… А смущала его сейчас байка, которую в числе многих поведал ему уфимский чайханщик, большой любитель собирать и пересказывать всякие истории и небылицы.

На голубом глазу он сообщил, что в пойме Волги, как раз ниже Самары, в большом количестве расплодились трёхметровые крокодилы, оттого там люди и не живут.

«Скажешь тоже, крокодилы, – усмехнулся тогда Саша. – Откуда они взялись?»

«Мало ли… Может, из зоопарка, в войну ещё, ушли. Там же Волга очень широко разлилась, а когда сошла, много воды в низинах осталось. Вот, они там, в лужах этих, и поселились».

«А зимой как же?»

«Жить захочешь, ещё не так приспособишься. Адаптировались как-то. Лягушки же зимуют, в ил зарываются и цепенеют. А там этого ила, после наводнения, видимо-невидимо. Не только крокодил – бегемот зароется и перезимует. Но бегемотов там, конечно, нет, слава Аллаху».

Саша оживил в памяти тот разговор и засомневался. А вдруг? Вдруг это не сказка? Волки, медведи и одичавшие собаки были угрозой, которую надо всегда держать в голове. Но мало ли что может водиться здесь, у реки. Тут не Сибирь, климат потеплее… И смутно вспоминалось, что в копипастах из Интернета он что-то про аллигаторов в средней полосе читал.

Проверять совсем не хотелось. К тому же и на довоенной карте та самая местность изобиловала мелкими водоёмами. Озёрца это, заводи, или ещё что-то, Саша не знал, да и какая разница, как это называется. Он представил, как много их там сейчас, после наводнений… Не хотелось даже наедине с собой быть трусом, но ведь разумная осторожность – это не трусость.

Но самое главное – раз его задача инфильтрироваться, то ему тем более надо на западный берег. Там есть несколько ордынских поселений, а значит, между ними и Калачёвкой должны курсировать караваны или перемещаться массы людей. Там можно будет затеряться, и добраться до столицы уже в группе.

На западный берег вело два пути.

Здесь, прямо за Самарой великая река резко поворачивала на запад, образуя петлю, то есть излучину. Можно обойти её с севера, а можно с юга.

Из путеводителя он вычитал, что эта местность называется Самарская Лука – нечто вроде полуострова в середине континента, образованного рекой, которая «обтекает» возвышенность.

Хорошо бы найти неразрушенный мост. Даже раньше мостов через Волгу было в этом месте немного.

На южной стороне Луки (или чуть дальше) есть один, железнодорожный, но до него пилить километров сорок, и нормальных дорог может не оказаться – берег болотистый и размытый, там даже до Войны было мало поселений и не было широкой автотрассы. И ещё чёрт знает, что произошло с плотинами. Об этом чайханщик умолчал, специально же расспрашивать Саша не решился. А ведь их состояние должно сильно отразиться на уровне воды. И на том, как далеко она разлилась. Скорее всего, об участках ландшафта вдоль реки карты вообще не дают адекватного представления.

Итак, методом исключения он решил, что ему надо идти к Тольятти, стоящему как раз на северной стороне Луки. Если верить карте, там один мост – к югу от этого города.

Путь, которым он сейчас шёл, караванщики звали «Ордынский тракт». Это уже новое название. На картах его нет.

Чем ближе к Орде, тем тщательней должны патрулироваться земли.

У Саши давно выработалась привычка изучать следы на своём пути. Даже на шоссе тут и там попадались участки нанесённой почвы, поросшей травой. Там, где они раз за разом сминались колесами, оставалась колея. Следов от сапог тоже было много.

Основной поток транспорта идёт на запад. Видны отпечатки от шин и подков, хоть и полустёртые.

Или здесь не было дождей, или следы настолько въелись в почву. Он не был следопытом, чтобы определить, сколько времени прошло с момента прохода последних авто или повозок. Но уж точно не месяц.

На юг же почти никто не ездил. Стебли на шоссе все нетронутые, следов можно сказать, что нет, словно за лето тут проехало от силы несколько караванов. Или вовсе одиночных машин. А пешие, если и ходили, то по одному, а не толпами.

Решено. Он не будет откладывать встречу с неизбежным. До какого-то времени можно обходить заслоны, но потом всё-таки придётся и «легализоваться».

За рекой напротив безлюдного Тольятти находится город Жигулевск. И вот он точно обитаем, и, возможно, имеет гарнизон. Александр слышал про торговлю с ним в Уфе.

Младший достаточно играл в стратегические игры, чтобы понимать, как это место удобно для контроля за прилегающими землями. Река была естественным барьером. Огромная и глубокая. Вплавь не переплыть… Ему тогда показалось, что это никому не под силу.

Мосты – все, что остались, наверняка охраняются. На лодке – не факт, что он сможет сам перебраться, даже если найдёт или украдёт хорошую, без дыр. У него почти нет опыта гребли. Перевернётся. Течение сильное. Впрочем, если это будет единственный вариант –рискнёт.

Младший чувствовал мандраж, хотя ещё несколько дней назад был спокоен. И ёжику понятно, что самый большой риск – именно переход границы и пограничных земель. Во вражеском тылу затеряться путнику проще.

Александр зашагал от развилки на запад. Впереди было несколько небольших населённых пунктов. Если шоссе сохранилось довольно прилично, то малые дороги, вливавшиеся в него, хорошенько размыла река. Но и на шоссе тачка подскакивала на каждом ухабе, который он не смог объехать, рвалась из рук. Мышцы Александр накачал за время похода, но всё-таки он не ишак и не вол.

Спасибо, что хотя бы сухо. Представил, как река разливалась не только от сезонных наводнений, но и под действием атомного взрыва в Огненном Августе, получив дополнительный импульс… Младший живо это вообразил, в картинках.

Как тут теперь ездили машины, бог знает. Наверное, только вездеходы, полноприводные. Да и то на небольшой скорости. Ну, или телеги. Им проще, ход у них медленный.

Шёл вдоль берега. Осторожно, внимательно осматриваясь. Заглядывал в сараи и во дворы частных домов у самой реки. Искал лодки. Годных не было. А те несколько, что нашёл, оказались сгнившие или насквозь проржавевшие.

Миновал городок Волжский. Там тоже не жили, а на въезде было несколько предупреждений (их повесили прямо на довоенные дорожные знаки): «Санитарная зона, проживание запрещено! Наказание – принудит.работы!». Недавно повесили. Краска не выгорела.

Возле посёлка Прибрежный – такая же табличка. А рядом краской на кирпичной стене написано совсем «весёлое»: «Нарушители будут посажены на кол!». И намалёван скелет, проткнутый снизу копьём.

На краю следующего посёлка увидел высокое длинное здание. Жилой дом, этажей девять или десять. Со всеми предосторожностями, привычно ступая так, чтобы не шуметь в подъезде с нетронутой пылью на лестнице, он забрался на самый верх и устроил там временный наблюдательный пункт. В нешироком окошке не было стекла. Сашка понадеялся, что снаружи его не увидят.

И вот он увидел подтверждения того, что мост есть и цел!

Не просто мост. Плотина! Или дамба? Да какая разница. Здоровая штука из бетона, протянувшаяся через реку. Он ещё с земли заметил вдали эту махину, но только сейчас сообразил, что дорога на тот берег проходит по ней сверху. Саша читал, что в плотинах бывают шлюзы, чтобы могли проплывать корабли. Имелись такие шлюзы и на Волге. Но пока эта информация ему ничего не даёт. В бинокль он увидел трещины в теле плотины, довольно глубокие. Он, конечно, не специалист, но эта громадина явно требует ремонта.

В месте, где дорога заходила на мост, он разглядел какие-то заграждения. Заборы, загородки. Их не обойти. Там наверняка несёт службу караул.

На солнце что-то блеснуло. Он различил машину болотной расцветки, похожую на УАЗ, и несколько жёлтых предупреждающих табличек. Навёл резкость. Слов, конечно, не разобрать. Но он видел такие на постах в Уфе и раньше. Там должно быть написано примерно так:

"Проход и проезд запрещены без особого разрешения."

КАРАУЛ СТРЕЛЯЕТ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ! ОСТАНОВИТЕСЬ И ПРЕДЪЯВИТЕ ДОКУМЕНТЫ В РАЗВЕРНУТОМ ВИДЕ!

Это по уставу. Рядом на стене, может быть от души приписано:

«Да Здраствует Орда! Смерть нечести!». Или ещё что-то в этом роде.

А может и не быть, если командир строгий.

Написано часто с ошибками, твердые и мягкие знаки пляшут, иногда перепутаны местами или отсутствуют в длинных словах. Но это не значит, что охраняют дураки. Свою службу они знают.

Здесь его наверняка завернут… или, скорее, сцапают. Но надо всё-таки аккуратно подойти поближе, убедиться.

Природа давно захватила нежилые поселения, тем более что люди ей разрешили, ушли. Впрочем, для Саши такое зрелище – в порядке вещей. Много он встречал мёртвых деревень и городов-призраков во время своего пути, но и в детстве насмотрелся, для этого не надо было далеко ходить.

На реке множество уток. Хотя, если они громко крякали, не правильнее ли их назвать «кряквами»? Наверное, где-то тут гнездились. Жалко, что утку он без стрельбы, с помощью палки точно не добудет. Да и костёр сейчас разводить слишком опасно.

Деревья наклонились к реке. Ивы. Плакучие. С ботаникой у Младшего было средне. Хоть и побродил порядочно, и вырос на лоне природы... но всегда был рад укрыться от неё в свою комнату, к книжному шкафу. А еще лучше к компу, пока тот работал.

В заводях стоят камыши. Или рогозы? В разливах деревца голые, захлебнувшиеся от избытка воды. Берёзы… их он точно не спутает ни с чем. Запах гнилости. Ряска. Тина. Скользят водомерки. Комары не слишком беспокоят. Наверное, активизируются вечером.

Квакают лягушки. Он знал, что можно по лягушкам узнать погоду на завтра. Кажется, они громко поют к дождю. Или наоборот? Да, с зоологией у него не лучше, чем с ботаникой.

Очень жарко, даже у воды. Наверняка, дальше на юг жара станет ещё сильнее. В Сибири иногда в июле тоже припекало. Но не настолько.

И всё же это лучше, чем прятаться от дождей. Хотя Саша видел, что тут люди дождей не боятся. Не то, что на Урале. Наверное, они не такие токсичные. Дожди, а не люди.

Недалеко от места, где дорога поворачивала на дамбу, река образовывала карман. Там находилась довоенная пристань: стояли старые ржавые корабли, большие, длинные, полвека не выходившие на реку. А ещё он увидел там движение. Патруль. Двое или трое. В зелёном. Всё ясно. Можно поворачивать.

Младший вернулся туда, откуда пришёл, к развилке. В этом месте река казалась поуже. Конечно, всё относительно – километра полтора или два в ней точно было. А у него нет даже завалящей лодчонки, чтобы попытать удачу. Немного пройдя, Данилов увидел у берега, который в этом месте был не заболочен, а относительно сух, потому что выложен бетонными плитами – странную конструкцию из дерева.

Сначала ему показалось, что это прибитый к берегу мусор – такого у реки валялось полно: ржавые автомобили, доски, куски пластика, стволы деревьев, даже целая крыша от домика.

Но вскоре Сашка понял, что перед ним не просто пригнанные течением стволы, а сколоченная из брёвен пристань. Рядом с ней покачивается на воде большая лодка. А ведь это как раз то, что он надеялся найти! Возможно, это и есть переправа. Ещё по пути Александр представлял себе паром: плот с небольшими бортиками по бокам, а при нём трос или верёвка, тянущаяся через всю реку. Хотя здесь верёвки не видать, но очень похоже, что именно эта посудина играет роль парома.

Лодка, куда поместилось бы человек восемь, напоминала большое металлическое корыто. Двигателя не видно, только вёсла. Саша читал, что до войны стали популярны транспортные средства, приводимые в движение мускульной силой человека. Экономично, экологично, эффективно и эксклюзивно… Вот бы предки порадовались, если бы смогли хоть одним глазком заглянуть в светлое будущее. Тут всё очень экологично…

Возле лодки возился загорелый мужик, голый по пояс, в подвёрнутых до колена штанах. На голову нахлобучена фуражка. Похоже, «капитан» плавсредства приводил его в порядок.

Сидя на корточках, он счищал с борта налипшие комки водорослей, в которых виднелись клочья полуэтилена и ещё какой-то дряни. От физических усилий в такую жару, да ещё в неудобной позе, лицо мужика было красным. Тем не менее, работа спорилась. Младший отложил бинокль и задумался. Он понимал, что краснорожий может в любой момент закончить работу и отчалить. Хотя, скорее всего, тот ждёт пассажиров, но мало ли… Лучше рискнуть и подойти. Оставив тачку, Саша приблизился к пристани. Лодочник не замечал его. Увлечённый делом, мурлыкал себе под нос что-то про Стеньку Разина.

Поколебавшись, Саша кашлянул. От неожиданности мужик подскочил и чертыхнулся, чуть не утопив свой инструмент. Но быстро сориентировался и выставил его перед собой. Это был то ли багор, то ли скребок на длинной ручке. Выглядел довольно убедительно.

– Йоба… Ох, мля. Какого хера подкрадываешься? Чево надо?

– Здрасьте. Мне на тот берег бы. Сколько стоит проезд?

– Нисколько! – паромщик, видимо, не посчитал тощего пацана, хоть и с ружьём за спиной, серьёзной угрозой. Багор опустил, но взгляд его не смягчился. – Мест нет. Ты вообще кто таков? Куда идешь, а? ДокУмент есть?

– Ну ладно, нет, так нет. А я – просто странник. Уже ухожу.

Младший не собирался отвечать на вопросы. А ещё решил, что паромщика придётся застрелить, если тот окажется настойчивым и подойдет ближе. Штука у того в руках опасная и, наверное, он связан с СЧП, а не просто частным извозом занимается. Иначе бы ему не было дела, куда путник идёт, кем является, и есть ли у него докУмент. А осведомителей Младший не терпел.

Но, к счастью для себя, мужик прекратил допрос и от Саши отстал. К работе пока не вернулся, но и чужака не собирался преследовать. Стоял, не расставаясь с орудием труда и сверлил его злобным взглядом. Ничего вроде рации или сигнальной ракетницы Саша у него не видел. Предупредить ордынцев он не сможет. Да и бросать паром, видимо, права не имеет.

Видя, что странный бродяжка удаляется, лодочник махнул рукой, ругнулся и вернулся к прерванному делу.

Младший отошёл на безопасное расстояние. Стараясь шагать спокойно, будто на прогулке, он отправился вдоль берега на восток, избегая самых топких участков. И вскоре от пристани его заслонило высоченное нагромождение мусора, в котором можно было разглядеть даже телевизоры. Наверное, в свое время этот «урожай» собрало с суши наводнение.

И вот за этой горкой, где песчаный берег образовывал тихую заводь, он наткнулся на ещё одного человека. Худощавый, невысокий, тот сидел на деревянных мостках и удил рыбу. Наряд его напоминал рясу, широкие рукава были закатаны, длинные полы он подоткнул за пояс. На тощих ногах болтались резиновые сандалии. Из-под круглой мягкой шапочки выбивались длинные седые волосы. Борода и усы мешали определить возраст. Ему могло быть и пятьдесят, и семьдесят. И балахонообразный его наряд, и шапочка сшиты из грубой мешковины. Пояс – простая пеньковая верёвка, разлохмаченная на концах. Удочка самодельная, самая простая – длинная гибкая ветка, очищенная от сучков и коры, толстая нить вместо лески, поплавок из гусиного пера. На берегу большая тележка с какой-то поклажей. Ещё больше, чем тачка у Сашки.

Скорее всего, монах, решил парень.

Он знал, что нельзя мешать и лезть под руку, когда человек занят рыбной ловлей, поэтому замер, выжидая, наполовину скрывшись за большим металлическим ящиком. Младший распознал в этом ящике автомат по выдаче денег, которые часто попадались в больших магазинах. Ждать пришлось недолго. Человек резким движением вскинул удочку. На конце нитки, на невидимом отсюда крючке, трепыхалась серебристая рыбёшка. Он снял её с крючка, оглядел… плюнул и бросил в реку. Маленькая.

Младший решил, что наступил подходящий момент, чтобы подойти и поговорить. Но в это время рыболов, доставая из баночки червяка и насаживая его на крючок, произнёс:

– Мир тебе, путник. Выходи из этого мусора на свет божий. Не стесняйся. Даже если ты разбойник, все мы люди божьи.

Глаза у него, что ли, на затылке?

– Здравствуйте, – Младший выбрался, на ходу очищаясь от репьёв, которые где-то успел нацеплять, и подходя к старику под насмешливым взглядом прищуренных глаз. Ружьё оставил пока рядом со своей тачкой, чтобы не пугать.

– Куда путь держишь в недобрый час?

– На юг, – кратко ответил Младший.

– Все идут на юг. В Орду, значит, юноша?

Так Младшего называла только бабушка и то очень редко, когда была им недовольна.

– Туда, – склонил он голову. – Меня зовут Саша. Иду к Уполномоченному.

Младший считал, что нет ничего лучше полуправды.

– К Уполномоченному? – на лице старика мелькнуло удивление. – Хочешь его увидеть, значит?

– Ну, как-то так…

– Тебя к нему не подпустят. Но посетить его столицу ты можешь. Прикоснуться к величию Друга всех друзей и Товарища всех товарищей. Уполномоченный… Мы чаще называем его «Собиратель». Он был у нас в Обители единожды. Почтил своим присутствием. Его Превосходительству тут понравилось. И даже тех братьев, кто ранее ворчал, он доброй своей душою удивил. С тех пор мы постоянно получаем от него подарки с обозами. Но и сами не остаемся в долгу. Вот, недавно мозаику сделали из малахита. С его ликом. По личному разрешению.

Старик говорил, как по писаному, у него даже голос изменился. Он вещал, глаголил.

«Всё с вами понятно, – подумал Младший. – Сотрудничество у вас, значит, с СЧП. Взаимовыгодное».

– А ты, чей будешь? – спросил вдруг монах обычным, человеческим голосом. – Вид у тебя не местный. От своих, что ли, отстал? От каравана?

– Можно и так сказать. Из Уфы я.

– Да ладно, не боись, – погрозил пальцем дед. – Мне без разницы. Караваны иногда ходят, знаю. От Уфы, да, и ещё из пары городков. Хотя сейчас им трудно будет. Неделя, как ордынцы ограничили доступ на мост. Ещё мало кто об этом знает. Боятся они, что рухнет от тяжести. А может, что подорвут гады какие… Заменить-то нечем и починить не выйдет. Вот и закрыли для посторонних. Только сами ездят. Хотя смешно.

Монах понизил голос.

– Ведь это не просто мост. Уникальное сооружение. Жигулёвская ГЭС! Её в Войну масоно-рептилии повредили, несколько ракет запустили сюда прицельно. Но она устояла, не рухнула. Хотя воды много утекло и железнодорожный путь нарушен. А автомобильная дорога цела, с божьей помощью. Советская постройка… Вот по ней и ездят. Где её взорвать сейчас каким-то обалдуям? Это как комарики. Но приказ есть приказ. Даже не сказали, родимые, когда откроют. У нас на подворье уже один караван остановился, ждут, надеются... Пеших пропускают потихоньку. Но даже тележку нельзя прокатывать с грузом. Считается транспортом. Вот и плаваем помаленьку.

«Это обман, – подумал Сашка. – Они знают, что никакой идиот в наше время не станет мост взрывать, а тем более плотину, это технически невозможно. А если она рухнет, то не от транспорта, а от воды, которая трещины размывает. Просто решили ограничить перемещения».

А может... это из-за проблем в Уфе? Или ещё какой-то смуты. Но уж точно вряд ли из-за поисков одиночного лазутчика.

– А есть поблизости другие мосты?

Мало ли, вдруг карта у него неполная. Год издания – за пару лет до Войны.

– Поблизости нет, – ответил рыбак. – Или в Ядерную разнесли, или позже рухнули. Железнодорожный возле Сызрани упал лет тридцать назад. К западу от Тольятти большой мост начинали строить перед самой Войной, но не успели. На малых реках ордынцы теперь понтонные мосты возводят, но здесь это сложно. А может, вообще нереально. Зимой-то проблемы нет, зимник делают по льду, но летом...

Младший уже видел понтонные переправы, сделанные из скреплённых вместе больших деревянных плотов – и знал, что ордынцы сгоняли местных мужиков на строительство таких мостов. Но это получалось только на узких реках. Хорошо, что хотя бы некоторые древние капитальные мосты уцелели, иначе реки типа Волги стали бы непреодолимым препятствием.

– Мне проще по водице, – продолжал монах. – Аки посуху не перейду, но неподалёку государеву переправу устроили, да ты видел, конечно. Федька и дядя Вася Хароныч – паромщики, по сменам работают, а живут тут в Бурлаковке. Иногда и туристов возят за мзду. Это чисто между нами. Они не частники, на службе. Если запрещённое везёшь, не возьмут.

«Ага. Значит, паромщики – служивые. Интересно, которого из них я видел? Хорошо, если удастся через него договориться. Тогда, может, и тачку получится перевезти».

– Запрещённого у меня нет.

– Не сомневаюсь. А что касается ружья… – он уже заметил Сашину винтовку. – Имей в виду. Места опасные у границы, тут все с ружьями. На полуострове тоже зверьё бывает, поэтому власти сквозь пальцы смотрят. Но потом эту штуку таможенникам на Переволоке покажешь, там решат.

Что за Переволок, Саша не стал спрашивать. Возможно, монах поможет и там договориться. А может, что-нибудь придумается.

В сумках вроде бы не было особой крамолы, но на случай досмотра Александр решил кое-какие вещи от греха подальше незаметно выкинуть. Но только не свои записи. Понадеялся, что не полезут разбирать каракули. Потом он долго слушал рассказ про разные плотины на реке, про устройство ГЭС, огромные машинные залы с лопастями турбин, шлюзы и козловые краны… Узнал, что сразу после ядерных ударов стена воды тут была не хилая. Будто Всемирный Потоп. Много людей утонуло. Но, как и во времена Ноя, вода отступила, уровень её стал даже ниже, кое-где и старое дно обнажилось. Возможно, местами вернулись очертания берега, какие были до строительства плотины.

Ещё он узнал, что на полуострове есть несколько вымерших поселков и в единственном городе – Жигулёвске – стоит небольшой гарнизон. Застава. А рядом с городом на возвышенности – монастырь. Остальное место занимают леса, где работают вахты каторжников.

Всё это время монах пытался продолжать ловлю, но дело совсем не шло. То наживка оказывалась съеденной, то пойманная рыбёшка была слишком мелкой. Три раза рыбки среднего размера срывались с крючка и уходили в воду. Старик – вот уж поистине святой человек – переносил невезение безропотно, ни разу не осквернил себя ругательством. Да и заметно было, что его полностью поглотила беседа с Сашей, а рыбалка перестала интересовать.

– Так ты служить новому порядку хочешь? – спросил он, ответив на все вопросы, которые градом сыпались из парня.

– Не знаю, – не сразу нашёлся тот. – Наверное, придётся. Жить-то надо.

– И то верно. Жить все хотят. Всякая тварь земная, любая букашка, все гады морские и подземные, даже грызуны голые землекопы и подводные удильщики из бездны тёмной… Все хотят. Но не всем удаётся.

Последнюю фразу монах сказал жёстко и помолчал. Его глаза остановились на Младшем, как поисковые прожекторы, обнаружившие цель.

Потом он опять заговорил. Но голос его снова изменился, как тогда, когда он говорил про Уполномоченного. Он снова транслировал чужие слова.

– Смертушка за каждым приходит, отрок. И за рабами, и за воинами, и за мужами сильномогучими, царями и тысяченачальниками. Но не убойся ты ея. Убойся жизни пустой.

Он заговорил языком древних книг, какие хранились у бабушки Алисы на полке в шкафу. Шрифт в них был иногда такой, что хрен прочитаешь – вроде буквы и русские, но много лишних, и слова странные, будто на каком-нибудь болгарском. Вот только бабушка говорила, что Бог, мол, послал людям Истину, да только слова эти записывали люди, и они всё исказили. У неё, несмотря на её оккультизм, Бог тоже был.

Церкви в Прокопе не было. Верили многие, почти в каждой семье в красном углу иконы стояли. Молились сами, как умели. Когда-то был у них батюшка, служил в маленькой часовенке, да требы по домам совершал. Покойника отпеть или дом освятить. За ним и из Киселёвки приезжали. Но потом он заболел лихорадкой и помер. А другого попа из Заринска так в своё время и не прислали. Не рвался никто на эту должность.

Сам Младший даже в детстве не очень верил в мистику. В то, что нельзя пощупать или зафиксировать приборами. Хотя в последнее время было много моментов, когда он хотел, чтобы что-то Там всё же было.

– Ой, каюсь, – голос монаха снова стал нормальным, он улыбнулся. – Не представился. Ты извини, мы тут совсем про этикет забыли. Я – отец Филимон. Насельник монастыря святого Князя Александра Невского.

– Насельник?

Наверное, у Младшего брови взлетели.

– То есть «житель», дурачок. Раньше таких, как ты, называли «поколение ЕГЭ». Смешные мальчишки. Я как-то пришел в глухую деревню проповедовать, представился «отец Филимон», а один бутуз спрашивает: «Чей-чей ты отец, дядька?». Эти чада никогда не видели людей, Богу себя посвятивших. А земных детей у меня нет. Не положено.

Он замолчал. А потом добавил:

– Вернее, были дети. Когда я ещё монахом не был. Но это грустная история, не думаю, что она тебе сейчас нужна.

Он был прав, Младшему чужая грустная история сейчас была не нужна, своих хватало. Парень скорчил вежливую «понимающую» мину. Пару минут помолчали, каждый о своём.

– А ваши люди в Орду ездят? – не удержавшись, спросил Александр.

– Нет, слишком далече. Оттуда к нам приезжают. Но чаще только чтобы сменить бойцов из крепости. Это называется «ротация».

«Понятно. Значит, просить подвезти от монастыря до Калачёвки – бесполезно», – смекнул Саша.

Ну, тогда хотя бы пусть поможет перебраться через реку. Повлияет на гадкого паромщика.

Святой человек чем-то смахивал на одного киноактера. Саша не мог вспомнить фамилию. Невысокий, щуплый, но осанка гордая, как у Цезаря. Это контрастировало с одеждой из дерюги. Движения резкие, весь напряжён, будто бегун, который вот-вот сорвётся с места. Выглядел монах кротким и доброжелательным, но Младший чувствовал, что его лучше не злить. За себя постоять сможет.

Черви в баночке кончились, и отец Филимон стал собирать скромные пожитки. Смотал удочку, привёл в порядок рясу, тощий улов в ведёрке прикрыл травой и положил в свою тележку.

– Тут у меня презренный металл. Медь в основном, но и титана немного, – ответил он на вопрошающий Сашин взгляд.

– А откуда это всё, если не секрет? – спросил Сашка.

– Стратегический объект. Подземный. В Сокольих горах неподалёку от Красной Глинки. Рядом с Самарой. В Войну там прятались какие-то людишки. Может, не самые простые. Я нашёл там только костяки. Барахло их к тому времени почти всё растащили другие добрые люди. Но вот металл почему-то не тронули. Я не стервятник – брать имущество усопших. Но ценные металлы очень нужны Обители. А ещё рядом Сокские штольни. Там грибы выращиваю. Вешенки. Это моё послушание, – монаху явно приятно было найти благодарного слушателя.

Младший, который уже снова развесил уши (любил слушать про древние подземелья), одёрнул себя. Сейчас у него другая задача. Надо быстрей через эту чёртову реку перебраться.

Они пошли к переправе. Монах катил свою тележку, Саша свою тачку.

– Стесняюсь спросить, сынок. А для чего тебе такая серьёзная пушка? Для воробушков этого многовато.

– Как для чего? Для самозащиты. От волков. А ещё для охоты. В крайнем случае, чтобы продать. Пока всё это у меня получается плохо… даже торговля. Но не выкидывать же?

– Разумно. Только прими совет. Замотай ее лучше. В коврик. Не надо носить в чехле. Пусть думают, что ты несёшь ковёр.

– А кто-нибудь поверит в это?

– Простые люди поверят. Ты не похож на человека, который может нести винтовку. И это само по себе вызывает… подозрения. А вот коврик, который ты нашёл и несёшь домой – это похоже на правду. Служивые, конечно, не купятся. Но ты от них не прячься, хуже будет.

Он покопался в тележке и протянул Саше какую-то рогожу… которая оказалась потрёпанным, но ещё годным половиком.

– Классный коврик. От сердца отрываю, – монах усмехнулся.

А потом объяснил Саше то, что ему давно уже надо было узнать самому.

– В Приграничье, на этом берегу, можно ходить с любым оружием. Но берегись патрулей. Сейчас времена неспокойные, могут просто застрелить. А вот когда будешь проходить таможенный пост – на западном берегу – ружьё там посмотрят. И если твоя штука требованиям не соответствует... её заберут. А если пройдет по калибру и типу – поставят отметку и пропустят. Требования написаны на щитах у пограничных постов. На том берегу простой люд только с гладкостволом ходит. А с винтарями – охотники, которые ярлык получили, да сами ордынцы.

Вот оно как. Значит, винтовка, скорее всего, окажется незаконной. Впрочем, он был к этому готов. Но подумает об этом позже. Пока – к более неотложным делам.

А сами правила по оружию показались ему не очень строгими. Видимо, ордынцы были тут абсолютно уверены в своей власти и поэтому не лютовали. Да и понятно, что ружья нужны поселениям, чтобы зверьё отгонять, да и просто путникам, чтоб спокойно по пустошам передвигаться.

Или всё иначе: у ордынцев в этих краях пока недостаточно сил, чтобы всех разоружить поголовно, но они рано или поздно это сделают, наплевав на проблемы местного населения с волками и собаками.

– Меня не взяли на паром, – выложил Саша жалостливым тоном. – А вам тоже надо на тот берег?

– Конечно. На Жигулёвский остров. Других остановок у парома нет. Это на самом деле не остров, а пятачок земли, который омывается изгибом реки. Получается полуостров. Островом он был один раз, во время наводнения. Шоссе в Орду по нему проходит. Оттуда можно до самого Тамбова добраться.

«Того самого Тамбова, в который мальчик хотел попасть, из народной песни», – подумал Младший.

– Чем я могу заплатить?

– Ничем не надо, – будто обиделся отец Филимон. – Разве что подменишь меня ненадолго, если мышцу сведёт. И поможешь тележку на лодке разместить.

Младший посмотрел на его груз. Дно тележки занимали бухты и мотки проводов, похоже, медных. От них и была вся тяжесть. А сверху стоял какой-то агрегат с трубками и ящик, обитый железом.

– Перегонный куб для алкоголя. Из линии «Вечных вещей». Слышал про такие?

– Нет, – соврал Младший.

На самом деле в Сибири находили такие штуки. Это довоенные «артефакты», изготовленные так, чтобы очень долго без износа служить и самое простое сырьё потреблять. Есть для выработки тока, есть для производства базовых вещей. Находили штук десять видов. Попадались они в капитальных бункерах и хранилищах. Легкие, портативные, и пользоваться ими смог бы любой, кто хоть немного умеет читать. Ни с чем не спутаешь – инструкция выгравирована на корпусе, на русском и ещё нескольких языках. По поводу того, где их произвели, ходили разные версии. «Плонетяне это сделали. С Марса», – так шутили. У простого крестьянина или сталкера такую штуку сразу забрали бы себе местные власти, настолько они считались ценными. Ничего себе находка.

Но не надо показывать себя слишком осведомлённым.

– Вот, повезло какую штуку откопать, – покачал головой монах. – Да, не богоугодное дело. Но для Обители крайне нужное. Не на продажу и не для пьянства. А токмо раны дезинфицировать. И кагор делать.

Младший читал, что исторически во многих странах алкоголь делали именно в монастырях, поэтому не удивился. И ещё он заметил, что монах часто вставляет в речь древние словечки.

– От налога Обитель свободна… Но добровольные пожертвования от паствы мы в Орду пересылаем. А вот с этим ящичком осторожно. Его лучше не трогай.

– Что там? Он не взорвётся?

– Нет. Но ронять ни в коем разе нельзя! Реликвии, – объяснил отец Филимон.

Младший помнил, что реликвии обычно имеют отношение к религии. Какая-нибудь церковная утварь. Увесистый деревянный ящик, обитый металлом, был надёжно зафиксирован верёвкой.

– Помогу, конечно. В такое время все должны помогать друг другу, – решил Саша блеснуть знанием основ христианского мировоззрения.

– А вот и нет, вьюноша. Оно не «такое», – строго ответил монах. – Бывали и мрачней эпохи. Сейчас мы ближе к Богу, чем предки. Но ты прав. Помощь слабым духом завсегда нужна.

Они подошли к пристани, которая представляла собой деревянную площадку на сваях, без всяких перил.

Глядя на щели между бревнами (на расстоянии ладони под ногами плескалась зеленоватая вода), Младший боязливо поставил ногу на трап, сходни… или как там назывались эти несколько досок, которые связывали пристань с твёрдой землёй?

Краснолицый паромщик в фуражке, уже накинувший куртку с погонами, заканчивал последние приготовления. Обстукивал своё судно, смотрел, нет ли течи.

– Опять ты?! Сказано же, не положено! – проорал он, увидев Сашу. – Дядька Филимон, ты же знаешь, мест нет… для таких. Ходют тут всякие. Мне люди из крепости яйцы оторвут. У него бумаги по-любому не имеется. Пусть вплавь переправляется, как бобёр.

– Тимофеич, друг, не обижай мальца, – вкрадчиво заговорил монах. – Христос велел ближнему помогать.

– Тамбовский волк ему… Вдруг он этот… экстремал? Нахрена ему этот позорный коврик?

– Бабушке несёт. На стену прибить.

Монах и краснолицый от души посмеялись. Потом паромщик снова оглядел Сашу, который постарался принять самый невинный и дружелюбный вид, что-то ещё буркнул, и махнул рукой. Парень понял, что его вопрос решён положительно и принялся помогать монаху затаскивать на лодку его тележку. Лодка заметно просела, и паромщик беззлобно заворчал, что у монаха, как обычно, много барахла. Насчёт Сашиной тачки перевозчик встал насмерть, произнеся шестиэтажную конструкцию из неприличных слов, смысл которой сводился к «нет, нет и нет». Пришлось Младшему переложить свою поклажу в два мешка. На том берегу решит, что он сможет унести, а что придётся спрятать. Хотя вряд ли он сюда вернётся… Тачку, конечно, бросать жалко, тем не менее Саша всё равно был очень доволен. Но вот отвязана от металлического штыря с кольцом и брошена в лодку верёвка, которая по правилам называется конец. Или швартовый, если совсем уж правильно на флотском языке. И то, и другое можно отдать. А концы – ещё и в переносном смысле.

Оттолкнувшись от пристани, они пошли через воды, которые из-за временно скрывшегося за тучкой солнца показались Младшему темными волнами Стикса.

Впрочем, скоро солнышко выглянуло. И волны стали сине-зелёными.

Александр ещё втайне надеялся, что какой-то самоходный механизм на лодке всё же есть. Может, у лодочника где-то припрятан съёмный двигатель. Или хотя бы парус. Но нет. Только сила рук. Хароныч с монахом уселись на вёсла.

– Ну, навались!

Они заработали вёслами и запели заунывную песню про какой-то маленький плот. Пение не помогало им синхронизировать гребки, его ритм не совпадал с ритмом их движений. Наверное, песня просто грела их и подбадривала:

– Ну и пусть, будет нелёгким мой путь… Тянут ко дну боль и грусть…

Впрочем, видно было, что они давно сработались, оба были настолько сноровистыми, что помощь пассажира, похоже, не требовалась. И лодка пошла так, будто у неё был мотор.

– Но мой плот... Всем моим бедам на зло-о-о… Вовсе не так уж пло-о-ох.

И гребцы, и пассажир сидели на низких скамейках, поджав ноги, потому что много места занимали тележка Филимона и Сашины мешки. Хотя посудина казалась устойчивой, её капитан… или шкипер… объявил специально для Саши, что вставать категорически нельзя. Пообещал, что за первое нарушение пассажир получит веслом по башке, после второго его придётся выкинуть за борт. «В набежавшую волну, ага…». Места хватило бы ещё на несколько человек, даже с учётом груза. Младший был очень рад, что никого больше не принесло.

Рано радовался. Когда от оставленного левого берега их отделяло метров четыреста, ему показалось, что он видит движение на пригорке.

Пешие. Трое… нет – четверо. Неспешным шагом спускаются к пристани.

– Ордынский патруль, – пробормотал зоркий монах. – А ну, нагнись, малец.

И толкнул Сашку так, что тот буквально рухнул на дно. Теперь его за высокими бортами и грузом не разглядеть.

– Машут, вернуться требуют, – громче обычного из-за скрипа уключин и плеска воды, сказал монах паромщику. – Но я тороплюсь. А то настоятель епитимию наложит. Сам решай, Тимофеич.

Над рекой разнёсся звук, похожий на удар плётки. Один из людей на берегу выстрелил в воздух, явно торопя перевозчика.

Но краснорожий лишь махнул им рукой с раздражением.

– Ишь, черти. Вздумали меня пугать. Да пошли они... в баню.

Младший распластался на мокром полу. Ни жив, ни мёртв, как кот Шрёдингера. Зубы вдруг начали отстукивать чечётку. Успели патрульные увидеть, сколько в лодке пассажиров? Вдруг Хароныч всё-таки повернёт? Интересно, легко ли это сделать технически?

Но нет. Лодка не меняла курс. А ордынцы, похоже, не собирались стрелять по ним, только что-то кричали. Слов было не разобрать за ветром и плеском.

– Перетопчутся, – плюнул «шкипер». Нервы у него были железные. – Буду я ещё против течения выгребать… из-за этих обалдуев. Они в Бурлаковку за пузырём поехали, да зависли там. До ночи их ждать, что ли? Будут вонять, командиру ихнему стукну. Высажу вас и тогда уже за ними... Только пусть сначала к южной пристани телепаются.

Он имел в виду, что подберёт патрульных не у этой пристани, а гораздо южнее, куда им теперь придётся добираться. Потому что физика. Волга не стоит, а течёт в Каспийское море. Против течения, надо думать, грести можно, но сил на это требуется потратить гораздо больше. А силы у Хароныча не казённые и не лошадиные.

Они продолжали грести. Лодка уже перевалила середину реки. Младший видел небольшую отмель, словно песчаный остров, поднимавшуюся из воды. Но они миновали её на большом расстоянии, так что опасности сесть на мель не было.

Хорошо, что нет сильного ветра. Интересно, как выглядит река в шторм? И бывает ли шторм на реках? Саша решил, что бывает, и порадовался, что половину пути они уже прошли.

Никакого спасательного круга или жилета в лодке не было предусмотрено. И по километру с лишком до суши в любую сторону, если не считать песчаную косу, которую волны в некоторых местах перехлёстывают. А течение хоть с берега и казалось незначительным, но здесь Саша чувствовал, что огромная мощь миллионов тонн воды несёт их судёнышко с собой как бесконечная конвейерная лента. Наверное, это и есть стремнина. Выгребать, противостоя этому течению, такой хлюпик, как он, вряд ли смог бы. Даже с напарником. Весло бы не удержал.

Но им течение помогало.

Александр раньше представлял себе переправу как прямую линию от берега к берегу. Но за то время, что они переплывали реку с востока на запад, их сильно снесло к югу. Данилов мог оценивать это по приметным точкам и ориентирам, которые заранее определил для себя. Это были, например, два сухогруза, севшие на мель возле правого берега.

А река широка.

Наверное, его эмоции были написаны у него на лице.

Монах оттёр пот и воду со лба, и снизошёл до разъяснения.

– Это мы в узком месте пересекаем, отрок. А в разливы ещё ширше бывает.

– Ничего себе…

– Ты, видимо, рек не видел, Саня. На Кавказе, говорят, есть речки, где нас бы как щепку крутило. А матушка Волга спокойная. Обычно.

«Если это спокойная… то те страшно представить», – подумал Младший. Он видел Обь. Она была не меньше. Но тогда стояла зима.

«Шкипер» и монах работали вёслами ритмично, как роботы. Никаких нештатных ситуаций не случилось.

Младший чувствовал себя неуютно, ощущая под ногами неустойчивую мокрую палубу, а под ней неизвестно сколько метров до дна.

Брызги от ударов вёсел долетали до него, норовили попасть за шиворот. Надвинул капюшон. Посмотрел в воду. Борта сразу стали казаться слишком низкими, и голова закружилась. Отвернулся.

Вроде бы река кажется прозрачной, но сразу под поверхностным слоем быстро мутнеет, и глубину не определишь. Наверное, десятки метров до илистого дна. Но ему и пяти метров хватит за глаза, чтобы утонуть. Поэтому Младший держался крепко за всё, что можно. Борта, конечно, могли бы и повыше сделать... То и дело казалось, что волны сейчас захлестнут это недоразумение, перевернут. Или раздавят, расщепят. Но лодка плыла, и ни одна волна даже близко не могла её залить, а тем более повредить. Всё было рассчитано грамотно. Вот тебе и «маленький плот». Особой болтанки тоже не было.

Левый берег уже затерялся в тумане, а до правого ещё было далеко.

Его попутчики, казалось, совсем не устали.

Паромщик отхлебнул из фляжки. Нос его стал ещё краснее.

На последней трети у старого монаха вдруг дернулась рука, и он на секунду выпустил весло.

– Тьфу, выдра! Не зевай, Филимон!

– Старость не радость. МышцУ сводит… Усё, не боись, прошло. Навались! И раз-два, раз-два… На ма-а-аленьком плоту-у…

Младший подумал, что всё-таки придётся заменить его у весла, и уже напрягся. Не потому, что боялся физической работы. Просто был уверен, что с непривычки справится гораздо хуже старого и с виду тщедушного монаха. Будет неловко – молодой, здоровый, а такой хлюпик…Но нет, обошлось без него. Остаток пути доплыли в тишине. Видно было, что оба гребца всё-таки выдохлись, теперь им было не до песен и разговоров. Думали только о том, как скорее закончить путь.

«А ведь лодочнику ещё возвращаться… Почему нельзя поставить какой-то электрический или дизельный двигатель?»

Словно поняв его мысли, Хароныч осклабился:

– Тебе повезло, паря. Лодка после ремонта, а то б ты сейчас ещё воду вычерпывал. Да, с движком было бы проще. Но пензин денег стоит. А хде их взять?

Оставалось немного, уже дно видать.

Наконец, посудина ткнулась в берег. Толчок был сильный, Младший от неожиданности чуть снова не упал, еле удержался.

Здесь тоже была устроена небольшая пристань. Похоже, их не так уж мало вдоль обоих берегов.

Вместе с монахом быстро разгрузили лодку. После этого Хароныч, помахав Филимону, сразу оттолкнулся веслом и начал грести. Но, как и собирался, не обратно, против течения, а по направлению к другой пристани на левом берегу, южнее той, где они садились. Похоже, он принципиально не хотел делать солдатам поблажек, чтобы себя не уронить, хоть и служил с ними одному командованию. Им еще повезло, что тот не решил дать себе полчасика отдыха. Или всегда так делал, когда был на вёслах один.

При разгрузке Саша старался стоять так, чтобы его закрывали борта, груз или попутчики, хотя понимал, что это излишне. Слишком далеко отсюда до того берега, можно только в бинокль человека разглядеть. Ордынцам сейчас не до этого. Топают, наверное, по грунтовке на юг, злятся на паромщика.

– У Хароныча проблем не будет, это ж против Устава, за самогоном лодку гонять… И меня они знают, – объяснил старик, прищурившись. – А вот тебя сцапали бы, если бы увидели. Меры безопасности, сам понимаешь… Бандиты шастают… и даже, говорят... – он понизил голос. – Террористы всякие. Даже если б я поручился, забрали бы тебя… для разбирательства. Учитывая твой ковёр, хе-хе.

Похоже, отец Филимон заметил, как Младший нервничает, но это не вызвало у него подозрений. Нет человека, по его мнению, который не боится Орды.

– Да ты не волнуйся. Работа у них такая. А тАможню пройти всё равно придётся. На Переволоке. И тАможню, и тУтожню.

– А мы уже на правом берегу? Я немного запутался.

– И да, и нет. Это полуостров Жигулёвский. Тут Волга как коленце изгибается. А в западной части этого куска земли есть вроде как перешеек, с Большой землёй его соединяющий. Когда-то очень давно по нему корабли волоком перетаскивали, отсюда и название. На Переволоке тебя на посту проверят, дадут бумагу, без неё на землях Орды нельзя. Секыр-башка. Но там бойцы не такие бедовые, как на Дамбе. Там тебя пропустят, скорее всего.

Отец Филимон достал из кармашка своего одеяния документ в обложке от довоенного паспорта, завёрнутый в целлофан. Перелистал и показал. Орёл на обложке почти стёрся. Назывался документ «УДОСТОВЕРЕНИЕ». Фотографии в нём не было. Мол, такую бумагу путнику надо получить на посту.

– Но сначала мы придём в Смиренную Обитель.

«Ага. Вот оно значит, как. Жетоны только у военных, – подумал Младший, у которого завалялся в кармане жетон, снятый ещё в Сибири с одного из убитых врагов. – И для меня он бесполезен, и даже опасен при обыске. Надо получить Удостоверение».

– Ну, спасибо тебе, Волга Матушка… – заговорил монах. И вдруг запел высоким, чуть переходящим в фальцет голосом. – Из-за острова на стрежень, на простор речной волны…. Ну, а дальше ты, наверно... знаешь сам, тарам-пампам...

Младший не знал, про какой «стержень» идёт речь, и что там дальше, но не стал расспрашивать. Песен ему на неделю вперед хватило. И он был не в том состоянии. Чувствуя себя в двойной опасности – от воды и от людей, которые остались на том берегу и явно были злы, что их заставили ждать. Надо быстрее убираться, а этот певун чего-то тянул.

– Вот он, наш Остров, – отец Филимон простёр руку. Или лучше сказать, длань?

Хотя он же сам недавно говорил, что есть перешеек, связывающий эту полосу с Большой землёй. Но, видимо, Жигулёвский полуостров братия называла Островом, подчёркивая его обособленность.

Александр снова вернулся мыслями к паспорту, ордынскому докУменту. Может, на этом «острове» удастся выписать бумагу, что он местный. Например, прислужник при монастыре? Или как их там называют… Послушник.

– А как там проверяют? Очень внимательно?

– Бдят они, мальчик. Будь здоров… Это же важное дело. Чтоб никакая сволочь с востока в нашу державу не попала.

Так Данилов с запозданием разузнал, что на перешейке, на том самом Переволоке, по которому шла трасса дальше на запад, рядом с посёлком Междуреченск (совсем как город в его родном Кузбассе!) стоит застава. И весь перешеек сплошным забором перекрыт! Короче, охраняется всё основательно. И собаки там стопудово пасутся.

Парень приуныл. Полуостров оказался мышеловкой. Чтобы его покинуть, всё равно придётся проходить через таможню.

«И тутожню».

Ещё он узнал, что паспорта имеются не у всех поголовно. Если живёшь в деревне и не покидаешь её никогда, так он и не нужен. Но на Большую Землю без документа даже не суйся – начнутся разборки и неизвестно, чем кончатся.

Надо поскорее отвязаться от деда, найти (или украсть) тут лодку и плыть вдоль берега мимо того самого перешейка, прячась за песчаными отмелями от глаз патрульных. Лучше ночами… И молиться богу, потому что это – тот ещё квест. С его-то навыками гребли.

Но сначала, в любом случае, стоит разведать обстановку на этой суше.

Пока шли, Александр заметил просеки в лесу. Свежие. На земле кучами лежали сучья и ещё зелёные ветви, недавно счищенные.

Похоже, срубленные стволы тянули до ближайшего берега. Видны следы волочения. Может, лошадьми, а может, и людьми.

– Рубят в заповеднике. Хороший лес, такого поблизости нет. Реликтовые кущи уничтожают… но ещё годов на двадцать, Бог даст, хватит. А там новые нарастут. Лет через сто. Сплавляют на юг. Сейчас пока работников нет, но скоро новых привезут.

Видя повсюду гибель людей, Саша не мог слишком сильно переживать из-за «реликтовых», то есть древних, рощ. Просто отметил, что проплешин в лесу было уже много. У них в Кузбассе почти всё из дерева строили, но лесов только прибавлялось. Тайги было много, а жителей мало.

И здесь наверняка новых деревьев много растёт. Куда не посмотри. Но эти чем-то особенные. Может, качеством древесины, а может, удобством доставки. Интересно, что из них строят? Избы? Церкви? Царские хоромы?

Конечно, найти бы пристань, откуда отправляют баржи с лесом на юг – это было бы бинго. Так он сразу срезал бы несколько сотен километров и избежал опасной зоны Особого режима. И не надо таможню проходить. Можно доплыть до самого Волгограда.

Для этого надо как-то проникнуть незамеченным на баржу. Вариант вполне рабочий, надо держать его в уме.

Монах объяснил, что есть несколько способов возить по реке лес. Просто самоходом, без всякого управления, без связки. Но тогда много брёвен пропадают, тонут. Ещё можно возить на больших баржах, нагружая сверху на палубу.

Но тут у них чаще применялся третий способ. Лес увязывали в связки и цепляли к буксиру несколько таких плотов. Иногда буксиров не было, а плоты направляли плотогоны-лесогоны, стоящие прямо на брёвнах.

– А лесогонам нужны потом бесогоны. Потому что работа опасная и надо их оборонять от нечистого. Сходя на берег, они все Зеленому Змию склонны кланяться.

Ещё монах рассказывал, что с развалин Самары добывали разное сырьё, сортировали на месте и сплавляли вниз на тех же плотах. Говорил, что скоро новая Трудовая армия пойдёт на работы по добыче хабара в эту самую Самарру (он произносил иногда так, ветхозаветно, с удвоенным «р»), где никто не жил, но много всего осталось. Поэтому, может, и хорошо, что Александр не пошёл туда искать лодку. Мог бы нарваться на работников или их охрану.

Вместо труда множества частных «сталкеров» Орда налаживала коллективную работу по разграблению старых городов.

Дальше Филимон по секрету поведал, что через какое-то время по реке будет ходить деревянная барка с грузами. Вёсельная! Но и парус у неё тоже будет. И по сути это будет настоящая галера. Мол, пока это эксперимент, но если нормально сработает, то запустят регулярную галерную линию. Вот такой прогресс. Дёшево и сердито, и не надо жечь солярку и уголь. А когда судно износится, его просто разберут на дрова.

Они шли, и вскоре, как по заказу, Младший заметил на реке, не так далеко вверх по течению, большой плот. Очень большой. Нет, даже три плота, скреплённых вместе, как поезд. А на каждом из них по столбу. Он даже подумал сначала, что это мачты.

Плоты приближались. Вскоре, приглядевшись, даже без бинокля Младший узнал в столбах виселицы. На них, словно ёлочные игрушки, висело по покойнику.

– Опять порядок наводят выше по течению. Раньше пытались вздёрнутых отправлять без гребцов на маленьких плотиках. Но их сразу переворачивало на стремнине или к берегу прибивало. Эффекта не было воспитательного. И решили совместить – сплав леса и устрашение. Теперь их гонят плотогоны-каторжники.

Младший увидел фигуры людей, балансирующих на плотах. У них были не вёсла, а длинные крепкие шесты.

Работа опасная. Он увидел, как едва различимый человечек перепрыгнул с одной связки на другую. Младший поёжился – оказаться раздавленным брёвнами или просто покалеченным тут как два пальца…

– А почему не спрыгнут, не сбегут?

– За эту работу дерутся. Потому что так свободу можно добыть.

Монах перекрестился.

– Прости им их прегрешения вольныя и невольныя. Лихие люди, но люди же.

Неясно только кому – самим бузотёрам и разбойникам казнённым или их вешателям. Или, может, плотогонам.

– Волга-матушка и эти степи помнят ватаги Разина и Пугачёва… нет, певице он был не родственник. Даже не однофамилец. Да ещё комдивов Гражданской войны. Война никогда не заканчивается, милок. Только чуть вид меняет. И никогда не бывает такой жестокой, как когда воюют люди одного корня.

– А вы много знаете.

– У нас библиотека богатая. Конечно, духовных книг там больше, – монах закашлялся.

– А бездуховные есть?

– Нет, что ты! Бес-духовных не держим. Из этих мы делаем макулатуру и подставки для кроватей. Но книжек по городам много собрали. Рассортировали. Самые дурные сразу сожгли и закопали. Гадости про содомитов да комиксы про кошкодевочек. Ибо нефиг! К таким книгам и прикасаться противно, они даже в уборную не пойдут. А полезные и хорошие оставили. Хоть светские, хоть советские. Лишь бы без порока. Частичка духа, она есть даже в справочнике по тригонометрии. Или в учебнике физики под редакцией Ландау. Хоть он и масон.

Там, где дорога пошла без подъёма, он доверил Саше покатить свою тележку. Та была очень тяжёлая, приходилось следить, чтобы не утянула. В ней явно больше, чем полцентнера. Особенно после того, как монах предложил Саше скидать туда мешки с барахлом. Младший смотрел на бухты проводов, на другой разноцветный металл. Видимо, из разобранных машин и аппаратуры. Тем же занимались изгои на свалке в Башкирии.

– Хорошие времена начинаются, – улыбнулся Филимон. – Стала медь нужна. Значит, промышленность на подъёме. Двадцать лет назад она была никому не надобна, свободно лежала. Шестьдесят кило нынче собрал. Ордынцы будут рады. Им раз в месяц пересылаем.

– Бесплатно отдаёте?

– Положено, но комендант человек разумный, маленько стимулирует. Всё вокруг ордынское, но отчего же не кормиться им от нас? Спасибо, что и нам не дают пропасть. Присылают припасы иногда, коняшек дают для наших дел и раскопок. Лишние тенге – так наши степные соседи называют деньги, русское слово от ихнего произошло – братии не помешают. То есть ордо-рубли, конечно. Хотя у нас многие раньше в опале были. Люди в Обитель разными путями попадают. Кто-то, как я… после разбойной жизни грехи осознаёт и душу спасает. Кого-то ближние выгнали. Увечных, старых, немощных… Грех бросать родного человека, но судия один – Бог. Однако же не озлобились, смиренно несут ношу. Есть и трое убивцев бывших, и воры, и падшие девки на женской половине. Есть и здоровые как библейский Самсон, но есть слепые, и глухие, и у кого конечностей недокомплект. Поэтому трудиться надо сообща. Настоятель впасть в грех уныния не позволяет. Если нет полезной работы – дробят камни. Ибо нефиг им быть такими большими. Итак, пройдёмся, чадо до Обители. Тут недалече. И даже если захочешь дальше идти, лучше тебе передохнуть.

Младший почувствовал привычную тревогу, но он очень устал. Поэтому прогнал от себя паранойю. Такую возможность нельзя упускать. Все-таки духовное лицо, а не какой-то бандит с дороги.

Окрест дороги высились метёлки борщевика. Зонтики, похожие на укроп-переросток. В какой-то деревне их называли «большевик». Видимо, за то, что выше других вымахали. Но все знали, что он опасен. Ожоги после него. Хотя скотина его ест, когда другой травы нету. Чайханщик в Уфе называл его «шайтан-укроп». Консервы с таким не позакатываешь. Жжёт он не сам, а усиливает действие солнечных лучей на то место, которым ты его коснулся.

Младший вспомнил термин: инвазивный вид. Как кролики в Австралии, которых было двадцать, а стало миллиард. Борщевик захватывал большие площади, особенно там, где леса погибли. Филимон говорил, что его вывели и привезли сюда масоны. Рассказал, что кое-где этот борщевик вообще прёт из земли как заведённый. Возможно, будущее за ним. А не за кем-то, кто может ходить и думает, что умеет думать.

Глава 2. Смиренная обитель

Лесосеку сменили настоящие заросли. Младший как раз подумывал, не скрываются ли в них разбойники, когда монах начал рассказывать про «язычников» из Пермского края.

– Река – она же как дорога. По ней издалека можно добраться. И был вверх по течению самозваный воевода по прозвищу Ворса, ударение на первый слог. Это тот же Леший, из сказаний народа коми. Книжек начитался, говорил, что он «тодысь», колдун по-ихнему. Давно точил зуб на СЧП, якобы потому, что те к ним экспедицию посылали и там порезвились. А недавно приплыл сюда по Каме и попытался напасть на Обитель… но не помогло ему колдунство. Сам утоп, а банду его разбили.

Младший сделал себе пометку. Вверх по реке заканчивается территория Орды и там тоже есть люди, которые не любят ордынцев. Впрочем, это не значит, что они сами безобидные. Вспомнил басмачей… Да и не по пути ему туда.

Они миновали густой сосняк и пошли вдоль леса по старинной дороге. И тут Младший увидел… человека, забравшегося на высокий деревянный столб. Будто электрик. Залез, чтобы провода чинить. Но сидел как-то странно, раскорячившись. Не сразу Саша понял, что это посаженный. С куда большей тщательностью, чем в башкирской земле. Там столбы были двухметровые, а тут – четырёх или даже пяти. Немного пройдя, увидел ещё столб. И ещё… И на каждом – по электрику. Похоже, сидели те уже давно и стали похожи на чучела. Ветерок доносил слабый запах.

– Люди из банды Ворсы… Пару месяцев отдыхают, ордынцы рассадили. В назидание. Это как с вороньим пугалом. Одну дохлую на шест прицепишь, другие на это поле не прилетят. И ведь до чего прогресс дошёл – столбы же высокие, так автокраном вешали. Зато издалека видно.

– Ужас. – Сашу передёрнуло.

– Нет, мальчик. Это порядочек. А мы их отпели. Всё-таки человечьи души, пусть даже и язычники. Вот только земле предавать заступники пока не разрешают.

Старец перекрестился.

– А защищают нас хорошо. С юга степняки-конокрады нагрянули как-то, ордынцы их перебили, только одного живым взяли. Мы с братией просили – дать ему, бусурманину, покаяться. А командир гарнизона, Хлыстов Михал Михалыч, говорит – вот сначала повесим, потом пусть кается. И вздёрнули. Но опосля степняки с гарнизонными задружились и служить на границе стали. А вот с немирной мордвой – зырянами, эрзянами и прочей чудью… сложнее. Вроде и не безобразят, но себе на уме. Дань платить людьми и товарами не хотят. Ещё полвека назад в основном и не знали, что они не русские, а как всё рухнуло, откуда-то вспомнили. Видать, тоже какой-то умник выискался, вычитал. Иногда читать вредно. Хотя балакают и матерятся только по-нашему. Вот такое у нас житие-бытие. Непростое. Иногда, конечно, лишку дают милостивцы-защитники… но без этого никак.

Монах шаркал ногами, почти не отрывая их от земли, чтобы не сваливались его резиновые сандалии без задников. Ряса при ближайшем рассмотрении больше напоминала греческую хламиду, которая, как Саше запомнилось после прочтения мифов Древней Греции, представляла собой просто кусок ткани, задрапированной вокруг тела. Только вряд ли греки делали их из мешковины. Отец Филимон выглядел слабым и хрупким, словно былинка, но Данилов уже видел, как он работал веслом наравне с паромщиком, и как поднимался в гору с тележкой, и как идёт сейчас по острову, не зная усталости. А ведь он ещё и говорит непрерывно. Между тем Саше хотелось уже где-нибудь ненадолго присесть, перекусить и немного перевести дух. Только неудобно было перед Филимоном.

Наконец, они подошли к полуразвалившемуся дому. Когда-то это было добротное строение с небольшим садом и огородом, о чём теперь можно только догадываться. Подворье заросло бурьяном. От забора остались полусгнившие столбы. Крыши нет, распахнута перекосившаяся дверь, оконные проёмы – без стёкол и даже без рам. Через них можно разглядеть, что внутри тлен и распад. Зато под окном сохранилась скамейка, на которую они и уселись.

– Привал, – объявил монах. Несколько раз перекрестился, глядя прямо перед собой. Губы его безмолвно шевелились. Филимон молился.

Отсюда открывался прекрасный вид на реку. Саша вдруг увидел отблески на том берегу.

– Ах, золотые купола, душу мою ранили… – пропел монах. – Господь знак даёт. Не живут там давно. Храмы с Войны заброшены. Но до сих пор сияют, сигналы посылают. Как маяки для заблудших. А ты что-то оброс. Тебе бы подстричься, – тот посмотрел на Сашку и как-то по-отечески коснулся его шевелюры.

Младший инстинктивно отдёрнулся. Прошлый раз его стригла Елена, когда он жил с ней в Орловке. Тогда Саша был кудлатый, как давно не стриженый баран. С тех пор волосы его ножниц не видели. Чёлка лезла в глаза. Эх, хоть чёлку бы укоротить… Ничего, обойдётся пока.

– А где тут можно постричься?

– Ну, постричься – токмо у нас, в Обители. То есть принять монашество. Но это тебе не надо. А подстричь с буквой «д», то есть обкорнать, могут цирюльники в городах. Но это денег стоит. А могу и я. У меня и ножницы есть.

Младший счёл за лучшее отказаться.

– Нет, спасибо, я пока так похожу. Потом сам обкорнаюсь.

– Ну, как знаешь.

Монах достал из холщовой котомки узелок из чистой тряпицы, развязал. Там оказалось несколько кусков хлеба и небольшая жареная рыбка. Он разломил её на две неравных части, меньшую взял себе, большую предложил Саше. Подвинул к нему хлеб.

– Ешь, не стесняйся. Я, когда был такой, как ты, всё время жрать хотел.

Саша не смог отказаться от угощенья, старался только есть не спеша. Видя, что старику хочется говорить, он спросил:

– А вы давно монахом стали? С детства?

– Кто же с детства им становится? – улыбнулся отец Филимон. – Нет, мальчик. Недавно. Я раньше был плохим человеком. Пил, в карты на деньги играл, девок портил, с мужиками на кулаках дрался, – он озорно подмигнул, – Может, даже и наоборот иногда… но я был пьян. Шучу. Бог миловал. Убивал? Да, было четыре раза… Нож в печень – и человек не вечен. Мелочь по сравнению с великими грешниками… Двое сами нарывались, двоих я спровоцировал. Бретёром был.

Вот какие учёные слова он знал. Младший встречал это слово то ли у Пушкина, то ли у Гоголя.

– Посмотри, – он закатал левый рукав и показал выцветшие татуировки, похожие на драконов. Каждая – маленький шедевр кропотливой работы. – И здесь тщеславие играло. Выделиться хотел, шкуру тварную украсить, во грехе. Китаец делал. Несколько бабок ему заплатил. Точнее, не бабок, а девок. Такой вот я был мерзавец. А потом пришла расплата. Я ведь чуть ли не один из всего Муравейника в живых остался. Вот сюда теперь посмотри.

Он протянул к Саше правую руку, показывая шрам на тыльной стороне ладони. Александр уже видел его, но не придал значения. Сейчас, при ближайшем рассмотрении, стало понятно, что это не шрам, а знак в виде креста. И что это уже не наколка, а клеймо, поставленное раскалённым железом. Выглядела отметина жутковато.

– А иногда ставят на чело, чтоб знала каждая собака.

– За что? И почему крест?

– Если община не примет Правильную Власть сразу, то будет ей кара коллективная. Разные меры. Но если ты лично Орду обидишь, оскорбишь – а она обидчивая! Это ещё хуже. Извинением на коленях не отделаешься. Скорее всего, тебя заберут. И будешь работать на благо СЧП. Не обязательно в лагере. Такое удобство, как лагерь, есть не везде. Вот и я не захотел сразу покориться, ведь они чужие, пришлые…

– Так почему крест?

– За преступление против власти ставят тавро в виде латинской “I”. Кол. И первый же встречный ордынский воин, увидев человека с такой штукой на свободе, должен его убить. А первый встречный поселянин – доложить, куда следует. Но бывает, хоть и редко, что такого меченого преступника отпускают. Тогда кол перечёркивают другой палкой – получается «Х». Крест животворящий, вот как у меня. Это значит: прощён пока, но не попадайся снова. Охранный знак, что ты кару перенёс. И вот я служу, искупаю – проповедую среди таких, как ты. Орда карает, но она же и милосердна. Главное, головой думать, не чудить. А будешь бузить – решат, что ты неисправим и опасен для добрых людей.

Значит, монах из смутьянов… Но исправился, раз отпустили.

– Я был не только работорговцем, но и лицедеем, – продолжал монах, который уже съел свой кусочек рыбки и совсем немного хлеба. – Выступал вместе с труппой… которые ныне все трупы. Мог что угодно разыграть в лицах. Овидия и Аристофана публика в Муравейнике не любила, как и Островского. Шекспир же почему-то шёл на ура, если чуток осовременить. Чехов тоже. Ещё Булгакова ставили. Бесовщина, грешен… но я тогда глуп был. И хуже вещи творил. Сейчас покажу, чем я занимался, когда не актёрствовал.

Он прикрыл глаза, будто задумавшись, а когда открыл их, это был уже не монах, а рыночный зазывала. Кривляясь, он громко закричал высоким голосом:

– Эй, подходи, честной люд! Тут за одну бабу битую двух небитых дают! Не стесняйся, народ! Сегодня скидки на людей, под Новый Год купи… друзей!». Точнее окончание там другое было, тьфу, Господи, прости.

Голос снова стал нормальным, и Младший поразился способности перевоплощаться. Ему такую не выдали.

– Бывали скидки сезонные, акции. Клиент валом шёл. Людишек мы брали за копейки у степных налётчиков. И продавали на плантации как батраков и на рудники. Девки – это так, для души. Мужики больше ценились для тяжёлого труда, куда свободные не шли. А бабы покрасивше… их покупали всякие ханы и паханы. Самые лучшие шли на вес золота. Полгода в пустошах, и любая становилась потасканной страховидлой. Мы таких перекупали и снова выставляли на продажу, уже по другой цене. Думаешь, я рабами стал торговать, чтоб людям помогать карьеру строить? Нет. Я хотел богатства, комфорта, и чтоб со мной считались. А трудиться в поте лица не хотел. Жену не уважал. Бил. Пил горькую, узы брака ни во что ни ставил… к девкам гулящим ходил. Да и приличных портил. И вот меня повергли в прах…

Старик перевёл дыхание и продолжил.

– Пришли эти… «сахалинцы». Город сожгли, разграбили. Жителей – особенно богатых – кого на кол, кого угнали. Мне тогда холку намяли, привязали к машине, – он показал шрамы на запястьях, – И волочили по дороге. Хорошо, не по асфальту. Метров сто протащили, я уже с жизнью прощался, и вдруг – чудо произошло. Знак божий. Верёвка порвалась. И меня отпустили. Сказали, что дважды не казнят. Припечатали знаком и бросили на дороге подыхать. Но я не подох. К ночи очухался немного, приплёлся к жене. А дом пустой. Потом узнал, что избили её до смерти. Как-то не так она на них посмотрела, непочтительно. Хотя была она добрая и кроткая. Не то, что я, – Филимон глубоко вздохнул. – И вот она погибла, а я небо копчу… И только после её смерти понял, какой ангел мне, беспутному, достался, а я не ценил.

– А дети?

– А что дети? Сыновья уже взрослые… были… Жили отдельно своими семьями. И внуки были. Никого не нашёл. Убили, а может, угнали на рудники, что ещё хуже.

Он надолго замолчал, глядя перед собой. Похоже, снова молился. Потрясённый Саша не мог нарушить молчание, хотя у него были вопросы к монаху. Рассказ о зверствах ордынцев глубоко тронул его.

Чтобы хоть как-то отвлечь попутчика от тяжких дум, Саша спросил первое, что пришло в голову:

– А как они эти клейма ставят? Неужели и впрямь калёным железом? Это что же, в кузницу людей волокут?

– Эх, Саня, – грустно улыбнулся монах. – Зелёный ты ещё совсем… Не об том думаешь… А ставят они клейма очень даже просто. У них человек есть специальный, к этому делу приставленный… Опыт у него большой. Столько народу надо оприходовать. У него жаровенка походная, там угли горячие. И такая штука железная, с деревянной ручкой. А на конце вроде как печать. Видел печати? Только их в чернила макают, а эту штуку – в угли. Когда железо достаточно раскалится, берут твою руку, и к ней «печать» придавливают.

– Больно?

– А ты как думаешь? Меня вообще-то тогда два раза подряд припечатали. Когда верёвка порвалась и решили меня отпустить. А без клейма как отпускать? Надо, чтобы запомнил на всю жизнь. Значит, один «кол» – за то, что был пойман, а второй – что отпущен. Но я после первого вырубился, слава Богу. Вот они и решили, что я помер.

Снова помолчали. Потом Филимон повернулся к Саше:

– Ну, что ты елозишь? Спрашивай, что хотел. Я же вижу.

И Саша выпалил:

– Неужели вы их простили? После такого?

– Конечно, простил…

– А вот я бы не простил, – нетерпеливо перебил Саша. – Они же не только плохих карают и разоряют. Для них этот только повод. Они сами хуже работорговцев.

– Подожди, – строго посмотрел на парня монах. – Я тоже горел гневом сначала. Хотел их смерти. Я выжил, как видишь. Скитался один. Раны загноились. Меня могли сожрать волки, собаки, медведи. Мог замёрзнуть. Сам был почти как мутант бесноватый. В бочке жил. Как Диоген. Только в железной, от нефти. Не знаю, сорта “Urals” или “Brent”. Запаршивел. Но меня спасли. Обработали раны. И кто? Бродяги, которые на руинах Самарры жили. Они были люди тёмные, но у них я нашёл Священное писание. А это знак. И жизнь свою переосмыслил. Принял Его. А потом уже сюда пришёл.

– Кого, его?

– Не его, а Его. Того, который «аз есьм», дурачок ты.

Ещё помолчали. У Саши внутри всё кипело. Чтобы не ляпнуть лишнего, откусил хлеба, принялся жевать.

– Позволь узнать. А ты веруешь ли, сын мой? – без нажима спросил Филимон.

– Не знаю, – дожёвывая кусок, честно ответил Саша, тут же обругав себя за длинный язык. – История Христа выглядит очень реальной. Во все времена тех, кто высовывался и пытался учить человечество добру – сдавали и убивали. Но в то, что он сын бога – как-то не очень верится… Не вижу я в нашем мире присутствия чего-то высшего. И во всей вселенной. Только хаос.

Младший хотел сказать, что наблюдает только насилие и борьбу – от атомов и микробов до планет и галактик. И везде все только сталкиваются, жрут друг друга и подыхают, исчерпав своё время. И всегда так было. А вселенная раздувается как большая жаба и когда-нибудь лопнет. И ей нет дела до того, что в одной из миллиардов галактик на крохотной планетке разум загнал себя в тупик и устроил экстерминацию жизни… Крохотный пшик даже в масштабах Солнечной системы. А в итоге Солнце погаснет, и всё остынет, распадётся и превратится в ничто. Даже чёрные дыры – и те испарятся. Так говорил дед. Но Саша не стал сейчас развивать эту тему, он хотел дослушать о мытарствах Филимона.

– Узри.

Монах показал на руины прежней Самарры за рекой.

– И вот так во всех городах. От Лондона до Мумбаи. Он покарал служителей Золотого тельца, как Иисус изгнал торгующих из храма, а Бог-отец – из Эдема. Может и хорошо, что пали все Вавилоны. Меньше соблазнов для вас, малых. Настоятель так глаголет. И до Войны люди молились ложным богам. Ваал-Хаммону, богу запретных радостей. А ещё Твиттеру-Свитеру, Пейсбуку-Цукербуку. Богам из Машины.

– Которая автомобиль? – переспросил Младший.

– Нет же! Дурашка. Гораздо хуже. Которая всё видит и знает. И делает вид, что думает. Но на самом деле ответы за неё Диавол выдает.

Данилов догадался, о чём он. О компьютере. Ждал продолжения. Но монах перескочил на другое:

– Когда-то тропы звериные стали асфальтовыми шоссе. А теперь шоссе становятся тропами зверей.

– Наверное, экологи были бы рады, – ляпнул Данилов. – В этом есть своя логика.

– Тьфу на тебя, мальчик. Экологи тоже горят в аду, соросята-поросята проклятые! Природа только для божьего замысла имеет смысл, а сама по себе она тлен. Предки наши зашли не туда. Кланялись не Афону, а Айфону…даже на самом Афоне. А теперь у нас здесь свой Афон. Тут пещер много. Есть куда забраться и замуроваться, если монастырская жизнь покажется слишком шумной. Место тут намоленное. Духа много. И заслон выставлен от Нечистого. Как купол ПВО... Знаешь, что такое ПВО?

Младший кивнул:

– Снаряды, чтобы сбивать вражьи самолеты и ракеты.

– Смышлёный. Или вот, например…

И Филимон показал на берёзу. На стволе торчали какие-то бурые наросты, на которые Младший сроду бы не обратил внимания.

– Казалось бы, простой гриб, к тому же несъедобный. Но и у него есть своя тайна из области биологии. А может, у его собрата. Почему Господь грибы к земле и деревьям пришпилил? А чтоб не разносили непотребство.

И запел новую частушку:

Говорят, что у грибов

Есть до тысячи полов!

Вот за это их Господь

Всех лишил и рук, и ног…

Допел и хлопнул себя по коленям, словно хотел пуститься вприсядку. Но сдержался.

– Прости, Господи, раба грешного своего. Шутю я. Природа безвинна. В ней и гермафродиты, и пол меняющие твари есть. А вот человеку ей уподобляться – для души погибельно.

И ещё помолчали.

Младший не очень понимал эти шутки про много полов. Для него это был ничего не значащий шум. Саша подумал, что пора продолжить путь, но Филимон и не собирался заканчивать дискуссию.

– Скажи, Санька, почему камень падает на землю, а Земля притягивает Луну?

– Для этого есть естественные причины. Материализм. Гравитация…

– А кто сделал гравитацию, мальчик? И что она такое? Знаю я твой матерьялизм. Есть за мной такой грех. В юности читал книжки по генетике, квантовой физике и прочим бесовым штукам. Но эти учёные, лбы мочёные… они хоть раз рукой трогали эти гены, хромосомы или атомы со шкварками? А Дарвин… он видел ту обезьяну, от которой мы-де произошли? Или хотя бы её кости? И почему в наше время обезьяны в людей не обращаются? У них было достаточно времени. Обленились? А ведь есть доказательства бытия Бога у Канта… есть теорема Гёделя о неполноте… Знаешь, что по астрономическим данным, полученным перед Войной… галактические нити, сотканные из миллиардов галактик… вращаются? Какая сила заставила их крутиться? Кто раздувает эту мельницу?

Монах набрал воздуха и изобразил, как дует.

– И что было до Большого Взрыва, кто его запустил? Где тот сапёр?

Сашка не знал, что ответить. Его эрудиции тут не хватало. Он считал себя умным, но не знал и половины того, о чём говорил Филимон. Везёт же ему на начитанных попутчиков.

– Вот то-то и оно. Всё это вилами на воде писано! А вилы у кого? И роги? По поводу же страданий… не Бог создал рак, но Бог создал желание позаботиться о детях, болеющих раком. Если ты материалист, то почему сочувствуешь болящим? Будь последовательным, падающего толкай! Лягушка не оплакивает икринки... Робот не страдает, коли сломают его двойника.

Младший задумался. Но когда придумал ответ, монах уже продолжал:

– Всё, что есть в нас светлого – это свет извне. А в нас только топливо. Мы – лампады. Можем впустить свет и зажечься, а можем закрыть заслонку и остаться тёмными, – он показал свой масляный фонарь.

Чиркнул кресалом, и зажёгся маленький светлячок внутри. Дунул, и притушил.

– Побросай детали от компьютера в торнадо, сиречь в смерч. Соберёт ли вихрь тебе новенький «пентиум»? Вывали тесто из кадушки на землю – превратится оно в пироги и блины? А что есть человек? Горшок из необожжённой… от слова «Бог» – глины. Но покуда он жив, в нём дыхание Творца небесного.

Младший задумался. «Если представить триллионы вихрей на триллионах планет… за триллионы лет в бесконечном количестве вселенных… они соберут, что пожелаете».

– А может, Христос… прогрессор? – сказал он вслух. – Чужих. А Боги возникли как мы, только давно и не здесь…

– Фу, – поморщился монах. – Бог един! И не надо ссылок на литературную попсу от мелкотравчатых семитов! Это от Лукавого. Но Лукавый не создаёт, а искажает то, что уже сотворено. Когда-то я много такого читал, но это в прошлом… Стругацкие, «Улитка на склоне»… Тарковский. Много там ихнего племени... Чур меня.

Старик легко заткнул бы Александра за пояс по начитанности. Данилов извлёк урок: никогда не думать, что люди, которые выглядят странно и говорят странные вещи, априори глупее тебя.

– Был я лицедей, служил своим грехам. А стал служитель Его. В том, что выжил, отделался шрамами и переломами… вижу руку Того Самого. Но и за краткое время монашества я немалый путь прошёл. Сначала казалось, что уже всё понимаю. Потом понял, что предо мной только приоткрылись врата, а идти к ним всю жизнь. Вечная жизнь души важнее преходящих радостей тела. Это сложно. Мирские вопросы легче. Я вот не сразу разобрался, где свет, а где тьма... Но пришел к нам такой человек, который других к свету ведёт. Великий герой, веры и правды поборник… И только уроды-мутанты, да жирные кровососы из торговых городов, баи-кочевники да очкастые сморчки с фигой в кармане – не любят Виктора. А для простых людей он – заступник и благодетель. Я, покуда ордынцы сюда не пришли, слухам верил, что плохие те, бездушные. А они духовнее многих, которые себя умными мнят, да зря небо коптят. Но хватит. Негоже нам лезть в дела царей.

– А вы не думаете, что Виктор все-таки – мессия? Пророк? – снова чёрт дёрнул Младшего выдать то, что пришло на ум, но ему самому было не по вкусу. Для Александра это был урок лицедейства. Он попытался притвориться ихним.

Но не попал в точку. На секунду брови монаха взлетели вверх, взор сначала наполнился изумлением, а потом посмурнел, и Саша понял, что снова ляпнул не то.

– Прощаю тебе неразумие. Не только твоё оно. Эту ересь твердят многие. Нет! Виктор – такой же человек, как мы. Он не пророк. Но может быть предвестником. Предтечей. Великих событий. Но нам то неведомо, отрок.

Монах снова начал изрекать. Голосом, которым говорят с трибуны. Или с этой штуки в церкви, которая тоже как трибуна…

– «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены». Послание к римлянам.

– Не знаю… отче. А если власть в чём-то не права?

– Притчу про пчёл и мух знаешь? Коли человек видит в мире только гадость… это лишь о нём самом глаголет. Значит, душа его черна и тёмное притягивает. Для чистого даже эта пустыня наполнена благодатью. И она весной зазеленеет.

Монах обвел рукой горизонт, и реку, и руины железобетонных районов вдали, и шоссе.

– Глядя на это запустение… душа слабого в смятении. Но надо верить. И укрепишься.

– Во что верить?

– В Будущее Царство любви.

Пошарив под крыльцом, он вытащил оттуда лопату и мешок.

– Пошли, мальчик, поможешь.

По едва заметной тропинке они спустились к реке. Под высоким берегом в прибрежной грязи белела немаленькая кучка костей. Ни одного целого скелета. Лопатки, берцовые, черепа. Некоторые скреплены, как странный конструктор. Другие расколоты неведомой силой. Сашу не затошнило. Уже к такому привычен. Только дыхание перехватило.

А потом он копал неглубокую, с полметра глубиной, яму, а монах аккуратно складывал кости в мешок. Тут уже был целый ряд могильных холмиков с крестами. Закидав останки землёй, они положили сверху куски снятого дёрна. Даже цветочки на нём сохранились. Ромашки, лютики… красиво… хоть и жутковато.

Над братской могилой не место для религиозных диспутов. Старик прочитал несколько молитв.

– Ну вот, теперь порядок, – промолвил он удовлетворённо. Саша вспомнил, как, пообедав, этот любитель порядка не бросил рыбьи кости, а прикопал их.

– Откуда они здесь?

– Река приносит. Именно сюда. Какой-то фенОмен. Может, течение… Может, место тут особенное… Но вот уже много лет братья собирают косточки и земле их предают. И нет им конца… А теперь это моё послушание, – он обвёл рукой импровизированное кладбище.

Карабкаясь по тропинке наверх, Филимон задумчиво проговорил:

– На земле мы только гости. Ей оставим наши кости… Настоящий дом наш – небо. Там вкусим мы рыб и хлеба.

В другие времена этот старик мог бы стать поэтом.

Снова вышли на дорогу и, по очереди толкая тележку, продолжили путь. Рот у Филимона так и не закрывался. Будто он дал обет молчания и сегодня – единственный день в году, когда ему можно говорить.

– В пустыне кости сохраняются ещё лучше. Но там не бывает цветов. А здесь у нас земля особенная. Чуешь? Мать – Сыра Земля.

Сашка пока не очень понимал, к чему он клонит. Земля как земля. Чёрная, обычная.

– Многие люди молят Всевышнего о лёгкой смерти. Я же считаю, что такой уход – это несчастье. Не только потому, что не успеешь покаяться.

Развивать эту мысль он не стал. А Саша решил не переспрашивать. Неужели старик считает, что перед смертью надо помучиться? Парня слегка напрягала эта двойственность. Когда касались некоторых тем, старика будто подменяли.

– Сейчас мир – как скелет. Но мясо снова нарастёт. Два брата из Обители глаголют, что в следующем году… начнётся. То самое. Давно этого ждут, с самой Войны, когда они были ещё молодыми иноками, в другом монастыре. Сейчас-то уже седые, ветром колеблются... То же самое глаголет и брат Онуфрий. Он на Войне воевал, а к богу пришёл после. В плену был, бежал, пешком во тьме добирался. Глаз ему ироды выжгли. Веру он тогда обрёл…. И вот ждут. Надевают всё чистое, прибирают в келье тщательно, только что в гробы не ложатся. Ждут. Ждуны. Но пока их не забрали! Не восхитили. У Бога времени много. Лично я думаю, что неправы эти братья, хоть и из лучших побуждений. И мы, люди, то есть, должны подняться, зарастить раны, детей рожать, дома строить, землю возделывать. А потом и снова можно огонь и серу. Неисповедимы пути Его! Думать, что знаешь дату – грех и соблазн. Никому сие не ведомо, даже ангелам Его.

– Ну, вы-то не рожаете, насколько знаю, – Саша вспомнил, что читал про духовенство.

– У каждого своё служение. И никто не скажет, которое проще. Видел я, как живёт женатое духовенство, белое. В некоторых деревнях есть приходы. Детишек у попа полон дом и попадья размером с дом, прости Господи, – губы старика снова тронула улыбка. – Раньше считал это нормой, а сейчас не смог бы, позор мне. Мне проще мёртвым покой давать.

Он вздохнул.

– В Обители у нас своя жизнь. Игумен говорит иногда, что останки правителей следует объявить святыми мощами. И помещать в раку лавры… которую надо построить в столице. Но иные старцы против. Это мол, путь к гордыне. Если начальство будет давить… раскол может случиться. А один брат, отец Михаил, предлагает мощами объявить останки всех, кто 23-го августа преставился.

– Мощи – это потому, что в них сила?

– Не кощунствуй, мальчик.

– Простите. Не знаю, откуда такое название.

– Эх ты. Мощи… это останки причисленных к лику святых. Я не согласен ни с игуменом, ни с отцом Михаилом. Правитель – простой человек, хоть и с тяжёлой ношей. А те, которые в тот день погибли от козней Нечистого – страдальцы. Но не мученики. Есть среди них и святые, есть и грешные. Бог всех рассудит. Как по мне, мучеником только того можно объявить, про кого достоверно известно, что он жил, как святой. А остальные… все они жили в грешное время, когда много соблазнов было… От этого их вина чуть меньше. Но не мученики они. Кто-то мог чем-то дурным заниматься в последний час. Как римляне в Помпее. Например, картинки похабные в телефоне смотреть. Помогли им их айфоны? Их эволюция? Нет третьего пути. Или с Богом в нищете духовной. Или с Сатаной в вавилонском грехе. Просто так ничего в мире не случается.

– А те, у кого дети родились порченные? – не смог сдержаться Саша. – Это за что? А Война? Ядерная. За что? За что она тем, кто тогда ещё не родился, но уже был приговорён появиться здесь? Мы, потомки, в чём провинились? Я такое видел зло… Видел, как люди страшнее, чем звери друг друга рвут. Это за что?

Монах ничуть не растерялся. Видимо, на такие вопросы ему уже приходилось отвечать.

– Уж тыщу раз твердили маловерам. Понимаешь, отрок... Любая аналогия порочна, но моя хоть что-то объяснит. Бог... насколько я в меру своих слабых сил понимаю, построил что-то вроде школы-интерната для умственно отсталых детей. Ты представляешь, что такое школа-интернат? Не путай с «интернетом».

Саша кивнул.

– Так вот, этот мир – кому-то видится университетом, кому-то тюрьмой… кому-то семинарией. Но на самом деле это интернат для убогих, где они круглые сутки учатся, едят, спят. Но вот заведующий взял и ушёл. Другие дела есть. Важные. И мы, пациенты, должны теперь руководить сами. Учиться отличать добро от зла. А этого не сделать без выбора. И Он нам его дал. Можем сидеть за партой и прилежно учить урок. А можем уйти в коридор и хулиганить, разрисовывать стены, бить стёкла. Даже обижать друг друга. Да… этот учитель слишком мягкий по земным меркам. Поэтому сильные и жестокие ученики мучают слабых, сами не учатся и другим не дают. Богу больно это видеть. Но он не вмешивается.

– Даже когда случилась Война? Это тоже было в его планах?

– Нам это неведомо. Но если бы он привёл нас к свету на верёвке – то было бы неправильно. Смерть – это для тебя зло, потому что ты наивный материалист. А для нас просто переход в окончательную форму. Те, кто погиб... они сейчас с Ним. И мы будем Там. А те, кто это устроил… не наши, чужие… вечно будут гореть в Геенне огненной. Хотя это тоже метафора. Нет там никакого огня, да и льда тоже нет. Только пустота от отсутствия любви Творца. Ведь что может быть страшнее отсутствия любви, хуже одиночества без самого близкого?

– А я люблю одиночество. Но вы правы… без любви плохо. Хотя по мне мир больше похож на клетку с крысами, где едят друг друга, мрут от болезней, а учёный в белом халате смотрит через стекло и делает записи… Почему Он не может испытывать нас безболезненно? Не калеча, не убивая.

Монах хрипло рассмеялся.

– Ишь ты, какой хитрый. Жизнь – не компутерная игрушка. Тут всё серьёзно. Ежели Он сына своего отправил на Голгофу, как Иосиф Великий… почему думаешь, что ты – лучше? – Филимон снова отеческим жестом взъерошил Сашины волосы. – Кто не страдает и не жертвует – тот загнивает. Как Запад. Таков закон. Тяни свою лямку и не ной. Это тебе поможет гадом ползучим не стать. Душу сбережёт. А если кому-то всё протянуть на блюдечке... тут любой паршивцем станет, даже ангел. Был уже такой ангел. Светоносный. Самый лучший. Самый сильный и умный. Второй после Бога. И что? Кем стал?

– Сатаной, – вспомнил Саша.

– То-то же. Исповедаться тебе надо бы… Это лучше всякого психолога. Вижу, гнетёт тебя непосильный груз.

– А что делать, если плохие люди зло мне причинили? Куда бог смотрел, как я должен теперь поступить?

– И что ты сделаешь, когда их найдёшь?

Вряд ли стоило отвечать в духе: «я их на ящик с динамитом посажу». Младшему уже приходилось жалеть о своей откровенности. Хотя божьим людям он доверял чуть больше. Вроде им нельзя быть доносчиками. Тайна исповеди и всё такое… Поэтому, наверное, можно немного открыться, рассказать чуть больше. Ему давно хотелось разделить с кем-то свою тайну.

Но нет, нельзя! Инстинкт говорил – не болтай.

– Не знаю, – пожал он плечами. И больше ничего не смог выговорить.

– Есть мудрость в прощении обидчиков. Всё равно, мёртвые не оживут, – сказал монах, глядя вроде бы с теплотой.

«А вдруг оживут? – захотелось сказать Сашке, – Вдруг?».

И он даже представил, как возвращаются все, кто был ему дорог, после того, как выпущенная им пуля выбивает мозги из головы Собирателя. Смешно, аж плакать хочется.

– Вижу, ты неспокоен. Чувствую, сильно тебя обидели. Твоя душа ожесточилась и теперь ты хочешь сделать кому-то плохое. Или всем вокруг. Месть – это древняя тема. И страшная. Читал Гомера? – спросил монах.

Младший помотал головой. Гомер Симпсон из мультика ему вспомнился, но он знал, что есть такой древний поэт. Всплыли в голове строчки: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына. Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал…». И всё. Это из какой-то хрестоматии.

– А вот я читал, – продолжал монах. – И много ещё чего. У нас библиотека хорошая была. А мой дед, как и я, когда-то лицедеем был и начальником лицедеев. Только не перед разбойниками выступал на деревянной сцене, а на студии фильмы снимал, сериалы. Про царя, про веру и отечество. Он был богатым. Накануне Войны важный проект делал, для правительства… Старый мир не помню. Я за несколько лет до Войны родился, и в убежище сидел с родителями целый месяц. Но первое моё воспоминание… это небо, когда Зима закончилась. Солнце. Никогда не забуду… Так вот, месть – это грех. Смирись! Стена всегда крепче головы. Почитай, что древние греки про месть писали и к чему в их пьесах она приводила. Да, есть великая мудрость в прощении. Ты молодой. У тебя ещё много в жизни всего будет, если ты мирный путь выберешь. А за грехи отвечают токмо перед Господом.

Видимо, в Сашином взгляде он прочёл скепсис.

– Не веришь? Атеист подобен рыбе, которая внушила себе, что воды нет. Ещё раз: может компьютер собраться из частей, если их с самолета сбросить? – хитрым прищуром святой человек напомнил Саше дедушку Ленина. – А то начитаются Докинза... или Энгельса, а потом чепуху несут, дурики.

– Энгельс, это который город тут недалеко основал?

– Ха-ха. Вроде того. Но лучше уж он, чем Докинз и другие дарвинисты комнатные.

Никакого Докинза Саша не читал. И эти мысли были для него не продуктом сложных размышлений, а банальщиной, которая вроде бы каждому очевидна. Но оказывается, есть и другие мнения.

Младший обмолвился парой слов, что тоже занимается «творчеством». Ведёт путевые заметки. Монах похвалил... но сказал, что такое творчество в кавычках – тоже гордыня. Мол, доверишь листу – не донесёшь Христу.

Следующие десять минут он рассказывал про научный креационизм. Саша плохо понимал термины, но слушал и пытался вникать. Он учился у всех, кого встречал по пути. У глупых и умных, у не верящих ни во что, и верящих в небывалое. Даже если это выглядело для него, как фэнтези. «Какие ваши доказательства?!» – почему-то вспомнил он возглас из кино со Шварцем.

Слушал внимательно, впитывал всё, пытаясь отфильтровать в потоке мистики полезные факты. Не перечил. Хотя его иногда слегка коробило, а где-то и смешило. Но он знал, что ещё будет встречаться с такими людьми, поэтому надо понять, как они мыслят и чего от них можно ожидать. И всё же иногда не мог сдержать каверзных вопросов:

– Вот вы говорите, на всё воля божья… А если завтра упадёт метеорит, и Земля станет пустой как Марс?

– Да хоть как «Сникерс». Значит, такова воля Его… Но этого не случится. Наша история – о грехопадении и искуплении, а не голливудский фильм-катастрофа с Ди Каприо.

«Во вселенной от начала времён одна катастрофа сменяла другую, – подумал Младший. – Кому там было грехопадать? Бактериям? Трилобитам? Мириады живых существ страдали и умирали. Но почему мучения крысы, коровы или шимпанзе – закон природы? А страдания человека – «искупление»? А если он полный идиот – в клиническом смысле, и пускает слюни? Как убыр или даже хуже. Родился с половиной головного мозга и глуп, как кабачок. Имеют ли его страдания воспитательную цель? Есть ли у него бессмертная душа? Как он будет искупать грехи?».

Но не всё можно произносить вслух.

– Про зло вы мне объяснили. Про сотворение и искупление тоже. Но почему Он от нас прячется? Разве от тех, кого любишь, надо прятаться?

– Он не прячется. Он с нами разговаривает. И мы его слышим. Ты тоже. Просто многие люди по малодушию притворяются глухими. Как хитрая птица-страус. Что прячет голову в песок. Но каждый с возрастом – кто-то позже, кто-то раньше, иногда у самого порога – перестаёт быть страусом. Перестаёт притворяться. Нет человека, который не имеет веры. В душе каждого Бог закодировал ощущение Вечности. Может, к старости и ты поумнеешь. Запомни, мальчик… Греческий старец Паисий Святогорец, известный пророчествами, говорил, что Господь может всё простить человеку, если тот искренне раскаялся. Кроме одного. Хулы на Святого Духа. Что бы ни случилось, как бы жизнь тебя не била... не проклинай Того, кто нас сотворил. Помни многострадального Иова. «Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое Я говорил, оно будет судить его в последний день». А атеизм хорош… до тех пор, пока предки твои за тебя молятся.

«Упс. Тогда поздно спасаться, – подумал Младший. – Теперь можно творить всё, что в голову взбредёт. Всё равно душа погибла». Потому что такой хулы он произносил очень много, и мысленно, и во весь голос. От Сашиной, и так небольшой, детской веры в чудеса давно остались кровавые ошмётки.

А монах неожиданно запел хрипловатым, но хорошо поставленным голосом:

Бог поругаем, чадо, не бывает.

Он сам кого захочешь наругает.

Бог в простоте живёт.

А там, где тёмный лес –

Там обитает только подлый бес.

Саша на ходу достал блокнот и попытался приблизительно, с сокращениями, записать текст.

– Да не строчи ты! Ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет... Вирши сочиняю иногда баловства для. У меня получше есть. Давай на травку присядем, и тогда пиши сколько хочешь. Про звезду, имя которой Полынь.

И он начал декламировать. Торжественно и грозно:

Мы не хотели в этот час

Впасть в хаоса унынье,

Но жизнь довольно коротка,

Коль пахнет жизнь полынью.

Полынь-трава нам руки жжёт

И проросли в нас прочно

Те семь семян как семь грехов

На благодатной почве.

И трубы грянули в тот час.

И на свободу силы

Ворвались в этот бренный мир

Под рёвом рукокрылых.

И неба яркий горизонт

Заколыхался грозно.

И град с огнём, и камень с льдом -

На Землю пали звезды.

Средь звезд одна была, она -

Полынь: звезда – расплата;

Нам за грехи была дана

На грех души заплата.

Горька вода, земля горька,

Полынью пахнет небо.

Я духом слаб, тебя Господь

Не помню, чем прогневал.

Нельзя два раза умереть,

Но как, возможно ль разве

Нам пережить ещё семь раз

Египетские казни?

Последний ангел вострубит

И повторится снова.

Послушай же, узри, пойми

Преданье Богослова[1].

– Грандиозно, – Младший отложил ручку. Потом надо переписать начисто.

И они снова пошли. У стиха, несмотря на простую форму, была энергия.

Но Сашу всё равно подмывало как-то подцепить старикана, и он спросил с подковыркой:

– А тех, кто живёт на Альфе Центавра, тоже Господь опекает?

Старик посмотрел на него серьёзно.

– Этих имеешь в виду? – монах изобразил пальцами рожки, как у козла. – Да, ты прав, даже их. И у них, падших ангелов, есть шанс на спасение. Вот только не воспользуются. Укоренены в грехе. Эхе-хе, ты же не думаешь, мальчик, что есть какие-то эти ваши планетяне? Господь создал только Землю подходящей для жизни. Специально под человека, для его искупления. А всё остальное, огромная вселенная с экзопланетами и туманностями – она пустая, как твоя голова. Это просто механизм балансировки системы. Только Земля имеет Дух.

– А латынь вы знаете? – непонятно к чему спросил Младший. Хотел сменить тему. Последняя мысль показалась ему возмутительной. И он не мог понять, что такое «дух» и из чего он состоит. Из тёмной энергии?

– Знаю, конечно. Lingua Latina non… canina. А в середине там неприличное слово, рифмующиеся с «теннисом». Не хрен собачий, в общем. Но тебе на неё нечего время тратить. Пусть кафолики на ней лепечут в аду. А наши ангельские чины – рекут на архангельском наречии. Как Михайло Ломоносов. Язык с Духом связан, не зря вначале было Слово. Я знаю много древней мудрости людской. Не знаю только, что будет с нами завтра. Никто не знает. Есть такая пословица: «Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет, Смерть всеми владеет». Будет время пожинать плоды. Время жатвы. Но нам неведомо, когда именно. Неисповедимы пути Господни. «Скоро» для него – это и тысяча лет. И если ты думаешь, что знаешь День – это искус и соблазн. Никто не знает, даже ангелы. Ой, я это уже говорил. Ну, а пока Господь карает мелких бесов… руками людей. Вот так сожгли люди Виктора-собирателя Муравейник-то. Город тысячи грехов, блудницу вавилонскую. Я тогда воротился с корешами из гастролей. Домой не заходя, отправились на торжище, сначала добычу скромную хотели продать… трёх девушек, да купить барашков, тоже трёх. Один к одному, значит, поменять…. Животы потешить и отметить возвращение. Рынок на въезде был, не в самом городе. Большой. К нам приезжали даже с нерусских земель. Из Казахстана… Короче, пришли… А там только трупы и пепелище! И над городом дым, прямо как в песне… Поняли, что бежать надо, но тут разъезд ордынский… товарищей моих на месте порешили, а меня сцапали. Видно, у Господа на меня другие планы были. Только я не сразу это понял.

– А девушек ордынцы выпустили?

– С собой, говорят, увели. Отрабатывать. Но в любом случае, хуже, чем в Муравейнике, им не будет. Ордынцы ещё и соседний посёлок спалили за компанию. Хотя там рабов отродясь не держали. Но оказались тоже виноваты – не мешали непотребству.

– Да уж. Разумно, – хмыкнул Младший. Виду не подал, что он действительно думает об этом: тот, кто карает зло, не всегда делает это во имя добра, а иногда из-за конкуренции. – А как у вас здесь обстановка? Тихо?

– На острове – да. А в лесах выше по реке ещё прячутся какие-то пармезаны-партизаны, постреливают по ордынцам. Может, наёмники торговцев живым товаром, может просто обиженные. Но тебе лучше ни им, ни ордынским патрулям не попадаться. Иди сразу на таможню. Глупо с твоей стороны туда-сюда шляться.

Они уже поднялись на ноги и снова пылили по дороге.

– Эх. Пустословие есть грех, но, так уж и быть, расскажу ещё историю. Про одного нашего святого схимника, которого Господь к себе призвал…

Саше послышалось «святого химика», но монах рассмеялся и объяснил, что речь о старце из Обители, принявшем великую схиму. То есть ставшим ещё более монашеским монахом.

– Говорил он, что радиации не существует. Что это бесовское наваждение и что слово божие защитит. Впал в искус и пошёл в Озёрск, чтобы очистить Светящуюся Яму молитвами. Читал специальный чин, чтоб воду освятить. Говорил, что он будет как протопоп Аввакум в Пустозерске. И беса изгонит отчиткой.

– Получилось у него?

– Не знаю. Больше его не видели. Но Яма и поныне яд источает, судя по тому, что караванщики говорят. Считаю, что он заблуждался. От падения с горы молитва тоже не защищает.

Младший вспомнил, что сам там проходил, с маской для дыхания, и фон мог ощутить на своей шкуре. Значит, не получилось у божьего химика.

Саша в детстве читал об «альтернативной науке». Ещё дед говорил, что одного умения читать мало, информацию надо фильтровать. Мол, не всё, что дошло до нас от предков – правда. И лажи хватает.

– Ещё про людоедов расскажу тебе. Их тут после Войны много было. Страшные это были шайки. Есть грехи тяжёлые. Убить человека, например. Жечь деревни, грабить, угонять скот, женщин бесчестить… За всё это человек будет наказан в срок. Но есть грехи, которые вопиют к небесам о немедленном отмщении. Преступления против природы человека. Мы их все знаем. И людожорство среди них. Ордынцы молодцы, что казнят людоедов и педофилов.

– А это кто такие?

– Плохие люди, которые любят детей, как людоеды, но в другом смысле.

– Понятно.… А людоеды и сейчас встречаются?

– Бывает, но редко. После сильных неурожаев. Ибо плоть людскую ясти, – произнёс монах нараспев, – действо хуже человекоубийства. Потому что тело – это храм божий. Это настолько страшное деяние, что в списке грехов его нет. Людожорцев надо предавать лютой смерти. Потому что они гангрена гниющая. Ты знаешь, что такое грех?

Младший пожал плечами и предположил:

– Нечто нехорошее.

– Почти. Грех есть добровольное отступление от того, что согласно с природой, в то, что противоестественно, как писал Иоанн Дамаскин. И Феофилакт Болгарский похоже изрекал. Но есть один народец… – вдруг Филимон понизил голос. – Которому для ритуалов кровь и плоть младенцев нужна.

Саша подумал было, что это очередная сказка. Страшилка. Но старец говорил совершенно серьёзно. Что за народ он имел в виду? А ещё хотелось возразить, что, если жить «согласно природе», как всеядное существо человек может употреблять любое мясо. А значит, тот народец – прав. Но парень решил не шутить на грани фола и опять побыстрее перевести разговор, словно реку, в безопасное русло:

– А убыры у вас тут водятся?

– Не знаю такого слова, отрок. Это животные?

– Ну, агрессивные блаженные. Которые заросшие, как звери, ходят по развалинам…

– А… – догадался монах. – Бесноватые? Мы их так тут называем. Бывают, но редко. Тут святая земля, она не пускает. А ордынцы их стреляют на месте.

– Откуда они взялись, не знаете?

– С ними всё просто. Не ищи сложных объяснений там, где есть простое. Принцип бритвы Оккама, хоть тот и католик. Бесами одержимы.

Сказал так, как говорят очевидную вещь вроде: «чесоткой больны».

– А вы видели бесов? – не удержался Младший. – В свободном виде. Как они выглядят?

– Ну, я сам отчиткой не занимаюсь. Не благословлён. Но бесы… они не такие, как в книжках и кино. Не бледные аристократы во фраках. А волки бешеные. Читал о Чикатило? И людожор, и педофил, и насильник, и убийца. Всё в одном флаконе. А бесы стократ хуже. Оторвались от божьей благодати и других хотят оторвать. Сами в огне горят и себя ненавидят, свой хвост готовы откусить. Таково существование без Отца. С приближением Последних дней, перед Войной – бесы распоясались, будто комары вечером. Носились, кусали всех, отравляли души. И люди тогда творили немыслимое. Целые народы стали бесноватыми… Ты понял меня, какие именно. Тлетворного Заката. Из-вращённые. Ну, а эти бродячие твари – их последыши. Но в них живут не верховные демоны, а самые малые и глупые подселенцы.

Младший кивнул, будто соглашаясь с очевидным, но сам задумался. Может, эти времена как наступили, так и не кончались? Уж очень много людей творят немыслимое. И это совсем не убыры. И были ли когда-то другие времена?

Они ещё не прошли половины пути, а Сашка понял, насколько доктор из деревни Еловый Мост (или Берёзовый? – уже забыл) на Урале был прав. Здесь на Волге люди тоже любили Орду и Уполномоченного. Даже ещё сильнее. В редких случаях недолюбливали Орду, её наместников и армию из пришлых, но Уполномоченного Виктора Иванова всё равно почитали как строгого, но доброго отца, нерадивые слуги которого могут ошибаться, но сам он – никогда. И верили ему.

А те, кто не любили и выступали против… или (как бывало чаще) просто попались на дороге Орды, как кошка с котятами на пути бульдозера, и были случайно раздавлены – те уже никому об этом не расскажут, не испортят картины общего единодушия. И дети их не расскажут – или не родятся, или с голоду быстро умрут, или в холопах у бояр либо на лесоповале будут горбатиться, тупея от скотской жизни... и там перекуются. Орду примут. А если доживут и родят детей – те будут скрывать свое происхождение, «грехи» своих отцов и дедов. Потому что просто так сильномогучие не наказывают. Они покорятся и будут служить более верно и истово, чем непоротые. Кто не перевоспитается сразу, перекуётся через поколение. Научатся на колени встать на лобном месте посада и челом ударить.

А ведь двух лет не прошло, как те сюда пришли. И вот насколько власть СЧП крепка. Неудивительно, что люди идут ради неё, куда бы она ни послала, хоть искать полезности в ядерных могильниках. Ложатся костьми, но за ними идут новые… Потому что лучше погибнуть с почётом для обчества, чем сдохнуть с позором, исторгнутым из него изменником.

Он этом рассказывал Саше отец Елены из Орловки. Имя которого уже с трудом помнилось. Иван Иванович, вроде бы… Рассказывал, как о суровой, но правильной мере. «Может, и тут не обошлось без потусторонней силы? Только какой?» – подумал Сашка.

Между тем разговорившийся монах никак не умолкал. И рассказы его становились всё страннее.

О городе Череповец, который назван так, потому что там нашли череп овцы. О Самарре. Что город этот святой и про него даже в Евангелии сказано. Мол, притча о добром самаритянине – о тех местах. Саша эту книгу не читал, поэтому приходилось верить на слово. Ну, или не верить… А Филимон продолжал, что, мол, из Калуги, как говорят альтернативные историки, был родом Калигула. Про один город в Подмосковье монах целый куплет спел:

Не знает МИ-6, ЦРУ и «Моссад»

Всех тайн, что скрывает Сергеев Посад.

«ЦРУ... это вроде правительство Америки было? А Моссад? Может, станция метро «Московский сад», где Правительство находилось?» – подумал Младший, но постеснялся спрашивать.

А монах наскоро объяснил, что в Сергиевом Посаде была какая-то лаборатория по вирусам. И его уже несло дальше. Про машины из Тольятти, про бункер Сталина, про лихие 90-ые, «когда было почти как сейчас, только хуже» и так далее. Саша уже не понимал, где он шутит, а где серьёзно говорит.

Этот святой человек любил цветастую речь. Можно представить, как он читал псалмы (или что там у них?). Наверное, все заслушивались.

– Прости меня, бороду многогрешную, – словно поняв, что хватил лишку, опомнился бывший работорговец и актёр. – С братьями приходится быть сдержанным. Иногда за неделю лишнего слова не произнесёшь. А тут такая отдушина. Выговорился с запасом, надолго хватит. Строгие у нас правила. Чуть что, сразу епитимия. Остальные в нашей братии – люди прямые и скушные. Я один смятенный и суетный. Есть у нас в Обители и настоящие аскеты. Схимонахи. Носят не клобуки, как все, а куколи. Чёрные как вороны. Один брат в пещере замуроваться хочет, оставить маленькое окошечко, чтоб воду подавали. Но пока игумен благословления не дает. Вот такая она, схима. А я – обычный монах, келейный – язык елейный. Не потяну. Шебутной слишком. Перед смертью приму, а пока рано. Ну, а ты что расскажешь?

Младший не стал подробно распространяться про свой путь и своё прошлое, наученный горьким опытом. Но несколько безобидных историй выдал, потешив болтливого монаха. Рассказал про сиамских близнецов, про убыра в Златоусте, про Челябинск.

И всё-таки один вопрос так и не давал ему покоя.

– А что вы об Уполномоченном скажете? – спросил Александр. Не удержался. – Плохой он человек или хороший?

– Как и все мы. Пополам, и ангелы с бесами за него бьются. Но дело делает большое, великое. Спасает мир, ведёт нас к свету. Ну, а я грешен. Хотел свободным быть. Хотя какая моя свобода была? Людей в холопы продавать, самогоном и дурью барыжить? Вот уж точно, свобода – это рабство. Рабом своих грехов я был.

Старец опять указал на свои татуировки.

– Я их не удалил ради смирения. Мог бы свести, срезать, выжечь. Сначала хотел такое наказание себе. Это больно. Но видеть, каким грешником был, ещё больнее.

– А почему ордынцы запрещают работорговлю? Они же тоже принуждают людей к труду.

– Это другое. Они говорят, что только государство может людьми володеть. Холопов освобождают от частных хозяев, а после используют… централизовано, чтоб затраты отработали на спасение. Или переводят в боевые холопы, эти могут в битве себя проявить. Но любых, кто год отработает или отслужит – обещают в свободные крестьяне перевести. А пленные и провинившиеся дольше холопствуют. Конечно, ордынцы много и безобидных вещей позапрещали. И сколько-то от них пострадали зря. Но невинных жертв не больше пяти процентов. Мизер. Всякая власть – от Бога, а кто ей противится – радует Сатану. Я не мог сразу сердце смирить. И за это был наказан. Недавно побывал на развалинах Муравейника… SictransitGloriamundi. Зарастает бурьяном. Где были высокие дома из дерева, торговые павильоны и арена, ни следа не осталось. Как и от городов древних. Плохое было место. Нехорошие люди там жили, грешные. Виктор их всех убил. И души их погибли. Не искупят уже. Переселил он их в ад. Там теперь только вороны живут. Молюсь за них. Да не за ворон! За работорговцев, шлюх, воров, бандитов, за тех, кто «дурь» из химикатов делали, продавали и употребляли сами. Должен же кто-то и за них просить? Наверное, так было нужно, чтоб они больше никого не погубили. То есть мы... раз я сам был таким. А Виктор… если власть ему дана и от него не уходит – значит, он от Бога.

– А если кто-нибудь разрушит его власть?

Монах замолчал. Задумался.

– И такое может быть. На всё воля божья. Но это великое было бы горе… А ты к чему спрашиваешь?

– Да просто, люди разное болтают, – помня предостережение доктора из Елового (да, именно так!) Моста, уклончиво ответил Саша.

– Болтливый язык до греха доводит, дитя. Или до кола. Как говорил Экклезиаст: «Даже в покоях своих не кляни царей, ибо услышат птицы, и пернатые разнесут весть». Я не интересуюсь делами сильных мира сего. И тебе не советую.

Они шли дальше. Религиозный диспут то затихал, то продолжался. Вокруг звенело лето, жужжали насекомые, порхали птицы. Бурлила жизнь, огромная и многоцветная. Порождающая и убивающая. Но они словно не замечали этого. На тот момент Александру ещё не доставались попутчики, которых так занимали философические проблемы бытия.

– А если человека убьют, пока он ещё не успел нагрешить, то он попадёт в рай? – задал Саша вопрос, который давно вертелся на языке. – Если жизнь трудна и греховна, почему не отправить сразу человека на небо?

– Важен не счёт грешных и праведных поступков, а раскаяние души.

– Раскаяние? За что?

– За всё. А ты думаешь, тебе лично не за что?

Младший не ответил.

– Ты не первый, кто такими мыслями одержим. Да, и младенец в Боге пребывает, и старик, но рисунок души старика много сложнее. Творцу важно развитие человека, пусть и чрез ошибки и заблуждения. Хотя это тоже упрощение… Всё на самом деле сложнее, отрок. Но мы не ведаем.

– А если жизнь чистую душу изуродует… так тоже было нужно? – Младший чувствовал сильное желание поспорить. – Было предназначено?

– Если она позволила себя испохабить… значит, не такая уж была чистая.

– Ну… не знаю. Я мало видел людей совсем грязных. У всех какие-то оправдания есть. Но и совсем чистых не видел. И можно ли верить в бога после конца света, если он допустил такое?

– Но ты ведь родился после него. И ничего другого не видел.

Парень кивнул.

– И я часто думаю, что не в то время родился.

– А вот это зря. Когда родился, тогда и пригодился. Жизнь продолжается. Борьба за души людей. Спасение. И не нам решать, когда он призовёт нас на Суд. Бог не есть Бог мёртвых, но Бог живых. Ибо у Него все живы.

Вроде бы эта фраза должна была обогреть, но Младший почувствовал только режущую тоску.

Внезапно монах приложил палец к губам и, не делая резких движений, достал из кармана своего «мешка» что-то похожее на ременную петлю, поднял с земли круглый камень – и бац! – булыжник полетел в просвет между кустами какого-то дикого ягодника.

– Один момент, – и быстро зашагал в ту сторону, куда улетел его снаряд.

Вернулся он, держа за уши некрупного серого зайца. Не сказать, что Младший был экспертом, но в Сибири такие не водились. Мех будто грязный, окраска неровная, пятнами. «Ничего себе реакция у старика. И меткость. Настоящий пращник. А монахам разве можно охотиться? – удивился Младший. – И разве они едят мясо?».

– Это серяк. Шустрая и непредсказуемая тварь. Раньше мы думали, что это гибрид беляка и русака. Такие, кстати, тоже есть, зовутся тумак и потомства не дают. А эти плодятся, только шум стоит. Все заброшки заполонили, полвека хватило. Маскировка у них, видишь, удачная для города. В подвалах детёнышей выводят. Иногда и в леса забредают. Какой-нибудь умник из прежних сказал бы: лишняя хромосома выросла или отвалилась. Но мы-то знаем… Бог дал возможность зверюшкам прятаться на фоне асфальта и бетона. А потом послал одну на прокорм бедным странникам. Охо-хо! Добыли мы свежатины – сегодня не ежатины.

Младший ни разу не ел ежатины, хотя однажды видел этого зверька так близко, что мог бы забить его палкой. Но не стал. То ли пожалел, то ли подумал, что его нельзя есть из-за колючек.

В этот момент голос старика был нормальным, без елея в сиропе и без рахат-лукума. Человеческий был голос, не благостный и не менторский. Монах выпустил серяку кровь, освежевал – шкура под ловкими движениями снялась как чулок. Голую худосочную тушку сунул в мешок.

– Это символ нашей двойственной природы… в которой белое и чёрное. И кто знает, сколько ходит по Земле подобных гибридов людей... и чего-то ещё. Забудь, не бери в голову, – Филимон взвесил мешок в руке. – Ничего зайчишка, не самый мелкий. Почему-то они не бывают крупными. Вырождаются, что ли, как все мы. Ордынцам отдам. Они наш покой охраняют.

В глубине души Саша надеялся, что старик даст тушку ему. Он, конечно, заметил, что тот относится к нему как-то по-отечески. Правильно поняв разочарованный взгляд парня, Филимон улыбнулся.

– Да ты, никак, снова проголодался?

Саша не стал отрицать, что действительно не прочь перекусить, и хотя бы чуток передохнуть.

– Конечно, передохнём. И перекусим. Вон до той поляны дойдём, и ушицы сварим. Любишь ушицу?

– Кто ж её не любит.

Они зашагали с удвоенной энергией, чтобы скорее добраться до места привала. Переправляясь на Остров, Саша не ожидал, что дорога до Обители окажется такой долгой и утомительной. А ещё ему показалось, что монах нарочно идёт, не торопясь, и делает привалы, потому что не очень-то хочет «домой».

Наконец, дошли до намеченной полянки, припарковали тележку. Саша заметил импровизированный стол из толстого пня, вокруг которого лежали обрезки брёвен, заменяющие лавки. Рядом было оборудовано кострище с вбитыми по краям рогульками и палкой-перекладиной для подвешивания котелка.

Филимон поручил Саше набрать хвороста и развести костёр, а сам выбрал из своего улова несколько мелких рыбок, положил их в котелок, залил водой из бутылки, подвесил котелок на перекладину.

Потом они сидели на брёвнах, ожидая, когда сварится уха, и негромко переговаривались.

Наконец, Филимон посолил варево, снял его с огня, поставив на «стол» и вручил Саше горбушку хлеба и деревянную ложку.

– А вы как же?

– А я вот так…

Старик подошёл к берёзе, стоящей неподалёку, погладил её белый бок и вырезал квадратик бересты размером с ладонь и недлинную живую веточку. Саша удивлённо наблюдал, как из этого подручного материала меньше, чем за минуту, Филимон соорудил походную ложку.

Довольно улыбаясь, он налил Саше из своей фляжки в крышку-стакан.

– Это кагор… бьёт, как багор. Ешь-пей, да меру разумей. И я поснедаю. Нельзя гнушаться творения Божьего. Будь то мясо, рыба или вино. В Новом Завете Иисус разъяснил. Хотя мы в Обители от мясной пищи воздерживаемся, чтобы избежать «волнения крови». В дороге трудной допускается послабление, но и ушица ничем не хуже.

«А человека он тоже создал…» – опять пришла в голову парню крамольная мысль. Значит, и людоеды от учения не отпадают? Но это тот случай, когда лучше жевать.

Ели, не торопясь, глядя на излучину Волги, на лес и на горы вдали. Монах предупредил Сашку, что в рыбе могут быть мелкие кости, что тому показалось обидным: не ребенок, чай.

Но вот уха была съедена.

– У меня есть ещё чего Бог послал, со мной переслал. – Филимон достал из котомки целлофановый мешочек, из которого извлек пахучую солёную рыбину. – А если вскрыть ей живот? О! Да тут её нерождённые дети. Не хлебом единым сыт человек. Но и икрой тоже. Не гнушайся. Сегодня у нас с тобой рыбный день.

Монах вынул икру, намазал на кусочки хлеба. Через небольшое время от рыбы остался только скелет.

- Ну, пора до дому, до наших котэ, – откуда-то из складок своего одеяния монах достал истёртые часы на цепочке. Младший уже не удивлялся такому количеству карманов в его «мешке для картошки». Снова они шли, и отец Филимон снова хохмил, на сей раз про то, что настоятель – это тот, кто настаивает на спирту. Всё-таки очень скучно этому балагуру и шутнику в монастыре.

– Волга. Мы последние, кто видит ее такой.

– Почему? Разве она пересыхает? – удивился Сашка.

– Нет же, дурилка. Просто через миг – уже другая река. Всё меняется. Вот так и время течёт. В одну воду дважды не входят. Потому что и вода иная, и мы другие...

Монах рассказывал, как ловил раков в этом затоне и сетовал, что сейчас некогда, а то бы Саша посмотрел, какие они тут здоровые. Как лобстеры. Многие из братии их чурались, но сам игумен себе иногда позволял. Все-таки это не мясо и не рыба… по сути. Правда, питаются они у себя на дне мертвечиной…. Но в основном не человеческой.

Волга в этом месте изгибалась коленом.

– Тут в войну немцы стояли. Да и не они одни, а много ещё всякой сволочи. Знаешь, отчего та война началась?

– Потому что был Гитлер, – Сашка чуть не сказал «Наполеон» (легко запомнить – как торт), но вспомнил, что тот был на век раньше.

– Нет, юноша. Потому что гитлеров были миллионы. Все они были гитлеры! И думали, что легко нас одолеют. Богатства наши, нефть, газ и лес заберут, а нас уничтожат.

Младший увидел, как глаза старика меняются, а кулаки начинают сжиматься. А ведь еще недавно взгляд его был расслабленный. Но словно повернулся тумблер. А может, кагор подействовал.

– И ничего не поменялось! Перед Третьей войной ихние элиты были сборищем выродков из Кунсткамеры, рядом с которыми Гитлер – пай-мальчик в шортиках. Духовных и физических уродов. Но почему-то уродам можно бомбить кого угодно... а когда нормальные люди хотят поучить выродков... то оказывается, что им нельзя. Почему?

– Никому нельзя.

– Нет, сынок. Всем можно. И нужно! Потому что есть Всевышний, он и рассудит. Кто правее, тому и силу даст. Не зря у предков была такая штука как Божий Суд. Суд поединком. Но эти дегенераты… им было не под силу в честном бою, по-мужски. Там у них внутри... не только 666 полов. Там такая тьма, что страшно представить. Сатанинская мутация – человек, для которого кроме жратвы ничего не существует. Огромный рот и задница, кишкой соединённые. Понятно, что он трусит, жить хочет. В аду не насытишь брюхо. Там только сера и огнь. Ну а мы… нам смерть не страшна. Мы после неё сразу к Богу попадаем. Про двадцать третье августа… жалею об одном. Что первые не успели… всех демонов выжечь, и больших, и малых.

Он вдруг замолчал. Будто взял себя в руки.

– Ух. Накатило. Зелено вино… Прости, Господь, мя грешного… Довели, сучьи дети. Давно их нет, но не отпускает… Спаси и сохрани, заступник… Всех прощаю. Грешен. Не мне судить.

Обращался он явно не к Саше. А к кому-то, кого мог ощущать и видеть.

А Младший о чем-то задумался, почесал голову.

– Нефть. А я читал, что её и так продавали. Сами. Добровольно. Да и лес тоже, и газ. Зачем было воевать?

– Чтоб даром взять, дурачок. Тебя ни разу не грабили лихие люди? А ещё, чтоб никому неповадно было на их пиндосское лидерство в мире посягать. Чёрные времена наступили ещё перед Войной. Ибо сказано, что люди печать зверя на чело поставят и естество своё предадут...

Младший вспомнил, что где-то это уже слышал. Но довоенная политика и мистика его не так сильно интересовали, как дела нынешнего времени.

– Ладно, ты прав, малец. Не из-за нефти они напали. А потому, что чернокнижники. Мы для них как индейцы, негры, индусы и зулусы. Здесь же не только нефть и газ. Тут у нас Дух залегает. Со всего земного шара сюда стянулся. А там у них по закону сохранения массы – пустота.

– Бездушие?

– Нет. Душа есть у каждого зверя и мутанта. Человек без души – труп. А человек без духа – упырь. Но дух почти весь обитает здесь у нас, вот незадача. Ну и на Востоке маленько. А у них на Западе без духа – царила бес-духовность и упыри водили разноцветные хороводы. Дух сохранился в России. И ещё в нескольких странах. В остальных победила сила демонов. Запад – не только с запада нас окружал, а почти со всех сторон! Закатная земля, где солнце и разум погружалися во тьму. Дух Отец и здешняя Мать Сыра Земля вместе рождают настоящих людей. А человек без духа, как нефть без искры – лишь бесполезная чёрная жижа.

Он заметил, что Младший смотрит со смесью недоверия и ступора. Усмехнулся.

– Но если тебе приятнее думать, что мы относимся к отряду узконосых обезьян, дело твоё.

И щелкнул его по носу. Младший не знал, что ответить. Решил не лезть в бузу. Хотя его напрягало, что к нему относятся как к ребёнку.

– Я всё понимаю. Но почему нельзя следовать правильному пути без веры в мистику? Нельзя быть добрым просто так, без награды?

– Балбес ты, Санька, – потрепал его по голове монах. Ничего не объяснил. Только пропел: «Видишь, там на горе-е-е, возвышается крест. Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нё-о-о-ом!».

– А думать о себе, что самый духовный и чистый, а вокруг все пропащие грешники – это не гордыня?

– Нет, малыш. Это – другое. Это другое... – повторил тот дважды, будто это фраза-мем. – Ты вот что… Оставайся, если чё. Тут работа мечты. Карьерный рост и заоблачные перспективы. Ха-ха! Буквально. Прости, Боже, мя грешного.

Монах ещё отхлебнул из фляжки. Совсем чуть-чуть. Но взгляд сделался хмельной. На некоторых людей алкоголь действует вот так, быстро и сразу. И они начинают нести чепуху.

Выпил кагора и тот его ударил как багор. Похоже, градусы там хорошие.

– Люди в Обители разные. Ты вроде парень нормальный. Пойдёшь жить к нам? Я без проблем уживаюсь с братией. Шатией-братией, хе-хе. Монастырь у нас – единственный на много вёрст вокруг. Каждую седмицу игумен-настоятель даёт мне послушание: рыбу ловить. Аки апостолу. Но, если попадётся в сети душа человеческая с – тем лучше. В сети спасительные… А ты не простой человечек, я сразу понял.

Язык у старика слегка заплетался, и он стал повторяться.

– А она не фонит, эта рыба? Радиометр у вас есть? – вспомнив, с лёгкой тревогой спросил Младший.

– Счётчика нету… Многие знания – многие печали. Не переживай! Я вот дожил до седых волос, и ты доживёшь. Может быть, хе. Каждому свой срок. Будешь «фон», как барон. Или «ваше сиятельство», как ваши обстоятельства... – старик опять расплылся в улыбке и потянулся рукой к Сашиной голове, но тот успел уклониться.

«Фу, блин. Да что за телячьи нежности?».

Хотя Младший не выглядел на свой возраст, но, чтобы заинтересовать педофилов был уже слишком большой, и это понимал. А на гомоса монах не походил. Тут, скорее, что-то отцовско-покровительственное. Что он из-за своей жалкой тщедушности и наивности (кажущейся) во многих вызывал.

Не стоит везде и всюду подозревать грязные мысли. Монах – человек неплохой, судя по всему. Хотя и прибабахнутый. Крепко. Просто работала Сашина способность вызывать доверие и приязнь. Очень часто люди, пообщавшись с ним, начинали говорить, какой он хороший, умный и добрый паренёк. Правда, никакой выгоды в жизни это обычно не приносило, а бывало и наоборот – его потихоньку эксплуатировали, понимая безотказность. Да и было это ещё в прошлой его жизни, до похода и катастрофы. Потом его переломало так, что он сам себя не узнавал. Но умение включать пай-мальчика сохранилось. На молодых девушек, увы, аура не действовала (единственный раз с Леной не в счёт, там были свои обстоятельства). Только на взрослых людей обоих полов.

– Оставайся, Саня. Лучше места не найдешь.

– Вы меня извините. Но я не настолько верю в бога. А врать не хочу. Допускаю, что он есть…

– Главное, что он в тебя верит. Подумай, парень. Тебе не обязательно обеты принимать. Будешь послушником. Потом решишь, чему жизнь посвятить. А иначе пропадёшь.

Последняя фраза была неожиданной. Вот и главный мотив. Старик знает, что бывает с теми, кто идёт по опасной дорожке. Но Младший не стал переспрашивать. Пробурчал, что ему надо подумать над предложением остаться и поспешил сменить тему.

– Всё-таки я бы на вашем месте нашёл счетчик. Река большая, мало ли что стекает. Городов много было на ней. Не боитесь заболеть от этих раков? И рыбы?

– Нет. Все в руцех божьих. И докторов мы не жалуем. Врут они много. А ещё каждый врач – потенциальный убийца. Они же бабам плод вытравить помогают.

«Любит красное словцо. Эдак можно сказать, что каждый убийца – потенциальный врач», – подумал Младший.

– Хуже только учёные – лбы мочёные. Мы травками лечимся и молитвами. И доживаем до гробовой доски без хворобы. Не подумай, мы не неучи. Грамотные все, даже старославянский знаем. Но вот наш игумен целый возок компутеров сломанных… очистил. Обряд изгнания бесов свершил. На них, мол, даже нерабочих, антихристова печать. Молотком побил и в яму помойную сбросил. Его дело. Хотя я думаю, неправильно сие. Мёртвая железка и так мертва. Игумен тогда сказал, что во мне праведного гневу мало, воевать с антихристом. Видать, надо исправляться. Прав он. Не боец я больше. Ну, а так нормально живём. Грибы собираем, хлеб пекём. Курочек разводим. Опять же, кагор... по праздникам. Так-то, отрок.

– А кто такой Антихрист? – Саша уже не раз слышал это слово и решил уточнить, так ли он его понимает.

– Это такой анархист на стероидах, много о себе возомнивший. Борец против небесного порядка, типа за свободу, а на самом деле за Диавола, который уводит на ложный путь даже хороших людей. Есть у него и земные проекции: всякие «борцы за всё хорошее против плохого». Соросятами их зовут. Вот из-за них мы тут и оказались! В шаге от Геенны. Знаешь, что иногда в заброшках мертвецов целыми в квартирах находят? Потому что перед Войной такие продукты были, что иные люди не разлагались. Были нетленными. Да не потому, что святые. Просто в пище было с избытком консервантов и ГМО.

Этот ход мыслей Младшему показался интересным. Он тоже видел нераспавшиеся тела. Лежит такой на кровати или сидит за столом. Бр-р. Но считал, что дело в микроклимате.

– На что похоже? – продолжал монах. – То-то и оно. ГМО-секи. Теперь-то еда натуральная, все чистые, распадаются как миленькие. Не становятся транс-генами, а возвращаются в почву, в траву, в птичек и зайчиков. Кости у нас в склепе покоятся. Туда зайти можно, но только службу служить, а не праздного любопытства для. Всё, что ниже уровня земли лежит – похоронено, даже если не в могиле. Когда-нибудь и мой прах там ляжет… в мавзолее нашем. И любого, кого примет игумен, к себе как брата положим. Когда-нибудь.

– А чем вы ещё занимаетесь в Обители? Ну, вы же не только молитесь и работаете по хозяйству.

– Нет. Мы ещё врачуем.

– Госпиталь держите?

– Тела тоже лечим, по книгам и по опыту предков. Нам можно. Но главное – души. Не желаешь всё-таки попробовать нашей доли? Гораздо больше блага принесёшь, чем вот так скитаясь.

– Думаете, из меня получится монах?

– Нет, конечно, – улыбнулся Филимон. Хмель у него прошёл, и фляжку с кагором он больше не доставал. – Духовное служение не для тебя. Но послушником ты бы мог быть. Годик поживёшь, Бог даст, втянешься. Будешь трудиться, помогать в мирских поручениях, котиков кормить. А заодно исцелишься. Покой обретёшь. Или можешь поселиться рядом, жену тебе подыщем.

Даже он всего за полдня заметил, что покоя в Саше нет.

– Беда большинства людей, Санька… что они теплохладные. Ни рыба, ни масло. Ни Богу свечка, ни чёрту печка. Хотят и душу спасти, и ног не замочить. А лучше вообще с кресла не вставать, чтоб вареники в рот летели. Но это не про тебя. Ты горишь. Я это вижу по глазам. А вот что это за огонь – не знаю. Мы все выбираем. Светить, тлеть, гореть. Или…

Он не договорил, замолчал.

– Короче, читай Новый и Ветхий Заветы, если сумеешь. Там всё. Но лучше, чтоб кто-то зрелый тебе разъяснил, от ошибок уберёг.

Вскоре они прошли через Жигулёвск. Нет, пиво там не варили. Город был давно заброшен и почти разрушен, причём, скорее всего, не огнём, а водой. Цитадель ордынцев находилась чуть в отдалении от дороги, в зданиях бывшего совхоза, и состояла из нескольких ангаров и бараков. На холме возвышалась наблюдательная вышка. Удерживая эту стратегически важную точку, они могли контролировать весь полуостров. При необходимости, как рассказал монах, оттуда очень быстро может примчать «группа усиления» к страже Дамбы или Переволока.

Саша подумал, что мимо этой крепости так просто никому не пройти. И тут же, как по заказу они услышали цокот копыт. Младший сразу понял, что это разъезд, а не купцы и не пастух со стадом.

И действительно. На дороге показались три всадника.

Первые после Уфы настоящие ордынцы, которых он видит так близко. В поношенном камуфляже, с незнакомой символикой на шевронах – пылающий круг, вероятно, означающий Солнце. У одного за спиной здоровенная рация с антенной.

Монах приветственно взмахнул рукой, перекинулся со старшим «огненосным» парой слов и передал ему пакет с заячьей тушкой. Тот посмотрел на Александра, заранее откинувшего по совету старика капюшон, потом кивнул.

– Мир вам! Проходите. Слава Орде.

– Воистину!

Никаких вопросов им не задавали. В дела Обители ордынцы попусту не лезли. На этом и разошлись. Патрульные поехали на север по улице Ленина (как гласила табличка), а парень с монахом отправились на юг к посёлку Солонец.

Интересный факт. Если верить старику, Орда не обижала монастыри и церкви везде, где их находила. Наоборот, пестовала, поддерживала веру, перетаскивала на свою сторону её служителей. Но только традиционную, древнюю. А всякие культы и секты выпалывала нещадно. «Ибо нефиг».

– Это витязи из отряда «Ярость». Новое подразделение. Набираются опыта, стерегут границу, а мы их наставляем. Богатыри. То есть Бога с собой несущие. Не боись. Пока ты со мной, они думают, что ты из наших.

«И без Филимона пришлось бы туго», – подумал Младший. Он помнил, что бывает с теми, кто привлекает внимание охранников порядка. Хорошо помнил.

– Так что? Пойдёшь к нам? – спросил монах, когда они проходили последнюю версту до цели. Саша уже всё обдумал. Ему нужны документы. Без них на ордынских территориях он пропадёт, и его миссия закончится, не начавшись. В таком большом комплексе могут быть и средства полиграфии. Не факт, что монахи разбивали всё «бесовское» оборудование. Могли что-то оставлять для своих нужд.

Такие вещи не найти в руинах. Если бы его приняли на несколько дней… он мог бы попробовать заняться подделкой. И здесь у него есть возможность ещё хоть раз взглянуть на образец – паспорт Филимона.

– Спасибо. Если пару деньков можно у вас побыть, то буду благодарен.

. – Ну, вот и хорошо, – отец Филимон улыбнулся. – Пошли, братец. Покажу тебе нашу Обитель. Она очень старая, но крепкая. Задолго до Войны возведена, даже до революции. Когда-то церкви превращали в овощехранилища, а мы больницу земскую превратили в монастырь. Но лечим и гарнизонных, и плотогонов.

К вечеру они, наконец, дошли.

– Вот она, наша крепость духовная, – с гордостью сказал Филимон. – Вот она, Жигулевская обитель имени Святого Благоверного Великого Князя Александра Невского. Сначала хотели наречь именем святого Равноапостольного князя Владимира. Но в итоге выбрали имя князя победителя Запада, с Востоком – изначальной ордой – отношений установителя. Выдерживать осаду нам не приходилось, но, если что – выдержим.

Большие двустворчатые металлические ворота очень напоминали гаражные. В них даже была небольшая калитка с кнопкой электрического звонка и устройством, похожим на домофон. Старик, перекрестившись, нажал кнопку. Вскоре из динамика раздался сердитый голос: «Кто это с тобой, брат Филимон?».

– Вот, отрок просится в послушники…

– Ты же знаешь, что только отец настоятель может разрешить?

– Знаю. Парнишка тут подождёт, пока я к отцу Нектарию схожу. У себя он?

– В трапезной… Заходи, брат Филимон.

Раздался щелчок. Это сработал электронный замок на калитке.

– Саня, стой тут и жди меня. Я схожу, похлопочу. И, подтянув полы рясы, Филимон шагнул через высокий порог. Калитка за ним закрылась.

Однако – подумал Саша – как у них тут всё по-взрослому. Отошёл немного в сторонку и через неплотно пригнанные доски забора начал разглядывать территорию монастыря. Он уже знал, что раньше тут располагалась районная больница, а через дорогу от неё была церковь. Потом всё это обнесли высоким забором и пустили поверху колючую проволоку. «От лихих людей. Даже сюда пробираются, окаянные, на лодках» – вспомнил Саша слова монаха. Тот, видимо, имел в виду жителей лесов выше по течению.

Городок или, скорее, посёлок под названием Солонец почти исчез, осталось лишь название. Дома, похоже, разобраны на брёвна и на дрова, видны только фундаменты. Вся жизнь теперь сосредоточена за этим забором. Слышался лай собак. Где-то стучал топор. По дорожкам проходили люди в рясах.

Младший ожидал увидеть блокпосты, но оборонительных сооружений вокруг монастыря не было заметно. Само по себе здание главного корпуса больницы основательное, но всё же, это не крепость. Видимо, в случае нападения здесь полагаются на подмогу со стороны Жигулёвского гарнизона. Хотя он понимал, что никакая армия из Сибири не пойдёт ни сюда, на этот остров, ни вообще на запад. Да и не будет она собрана. Мысль искать здесь временных союзников даже не против Уполномоченного, а для любой помощи – оказалась нелепой… Тут все – его приверженцы.

Надо уже выбросить эти мечты из головы, перестать играть в разведчика, и думать о своей личной миссии.

Около церкви Саша разглядел высокое сооружение из потемневших брёвен. Оно напоминало деревянную Пизанскую башню. Косой старорусский терем, без верха, будто провалившийся внутрь себя. Так вот она какая, колокольня, про которую говорил ему по дороге Филимон.

«Нашему уважаемому игумену Нектарию одной церкви было мало, – рассказывал тот, указав на силуэт башни вдали, – он захотел тут колокольню построить. Видение ему было. И построил. Нет, не один, конечно, с братьями. Сами деревню разбирали, деревья рубили, сами брёвна волокли… Без техники, только с Божьей помощью. Сами на высоту затаскивали. Без крана. С помощью блоков и тягалки. Сами крепили, Колокола наверх подняли. Потом была страшная гроза, небывалая, но ни одна молния туда не ударила. Значит, чисты были помыслы. Месяц простояла колокольня, и начала крениться, а верхушка и вовсе обвалилась. Слава Богу, не убило никого. Это ведь тоже знак. Что строить нужно не абы как, а по науке. Как державу. И строители должны знать своё дело. А ещё учить сопромат... Прости мя грешного. Заступники наши обещали прислать специалистов. А мы её скоро разберём. Новую будем ставить, из камня древнего, обтёсанного. С цементом по византийскому рецепту, который скрепляет на века. Без помощи наших друзей ордынских не обойтись. И посвятим мы её ныне живущему, Защитнику веры и Собирателю людей, светлому и крепкому, без которого птицы и рыбы земные дороги во тьме не найдут. Ты меня понял, конечно».

Младший тогда всё понял.

И вот теперь он рассматривал колокольню. Если это и правда построено без техники, да ещё немолодыми монахами… то без божьей помощи тут не обошлось. Какую же силу дает вера или идея.

Младший подумал, что живущие здесь «старцы» могут отличаться от насельников монастыря Новомученников Русских, который он один раз посещал в Сибири. Могут быть не такие уж кроткие...

Много позже, вспоминая этот эпизод и делая записи в очередном дневнике, взрослый Александр Данилов размышлял о связи религии и политики.

Власть семьи Богдановых в СибДержаве с религией всегда была в хороших отношениях. Но их «династия» не навязывала веру активно. Сам старый правитель Владимир был набожным, как рассказывал Сашке дед в их последний год спокойной жизни в Прокопе. Но вера в Сибирской Державе оставалась частным делом. Не стала частью власти. И не только потому, что среди основателей государства были люди вроде майора Демьянова (человека светского, или советского) и старого Краснова, необольшевика и коммунара. Они не верили в бога, были материалистами, хотя и не считали, что с религией нужно бороться.

Нет, причина была в другом. Точнее, причин можно назвать две. Одна была в пестроте этих основателей. Ведь и дед, Данилов-старший, был одним из них. А для него религией были гуманитарные науки. И это разнообразие долгое время не давало подстричь всех под одну гребёнку.

А вторую причину ребенком Младший не охватил бы умом никогда, но начал понимать много позже, прочитав в избытке про историю государств и идеологий. Например, про «Москву – Третий Рим».

Лидер СибДержавы жил с ощущением «временности» их страны. Поэтому и не хотел своей государственной церкви, а надеялся, что свяжется с канонической. И Сибирь снова в этот Третий Рим вольётся.

«Да, мы осколок. Но мы не раскольники. Нас найдут и спасут, примут обратно в лоно Святой Руси. Она есть извечная, Московская, и вера её едина! Поэтому какой-то отдельной нашей церкви, автокефалии, быть не должно», – должно быть, так мыслил почивший правитель Владимир. Хотя проверить это было уже невозможно.

Эх, не дожил старший Богданов до того дня, когда их действительно «нашли»… Но Младший теперь задумывался, что зря обвиняли его наследника, Захара Богданова, мол он размазня, трус, упустил власть чужакам... Если бы старый правитель был жив, и с ним бы связались ордынцы, точнее, Сахалинское, мать его, Чрезвычайное Правительство (банда мародеров и разбойников)… его реакция была бы такой же. Он тоже поверил бы и пригласил на царствие, принял бы с распростёртыми объятиями. А вот Младший рос с куда более циничным взглядом на мир, где державы рождались и умирали, как всё живое, и ели друг друга на обед. Возможно, выбор книг и фильмов сыграли свою роль.

На крыльце одноэтажного строения (Саша решил, что это кухня) с важным видом, как две статуэтки, сидели два лохматых кота. И умывались, будто недавно откушав рыбки.

Не соврал монах. Котэ у них были. Кошки! Это о многом говорило. Где котэ, там достаток и прогресс. А в бедных деревнях люди кошек ели. Считали бесполезными зверушками. Потому что в зажиточных хозяйствах кошки охотились на мышей и крыс, охраняли запасы. А какие запасы у бедняков и дикарей? И крыс они сами ловили и тоже ели. Монастырские коты не выглядели тощими и зашуганными. Это были сытые, наглые особи. Чисто мейн-куны. А раз не боятся, значит, к ним тут хорошо относятся. Наверное, не только крысы в их рационе, но и рыба, и сметана. Младший когда-то давно говорил себе, что даже с голодухи не будет кошек есть, но теперь понимал, что это только пока он не узнал настоящего голода.

Александр продолжал рассматривать территорию. У ворот стояли ящики. Много ящиков. Среди них – пустой патронный цинк. Возможно, не все братья – немощные старцы. Возможно, «боевые братья» квартируют здесь, а служат в гарнизоне заставы. Да и сама Обитель окружена простреливаемой зоной. А ещё он увидел площадку с ровными штабелями строительных материалов – шлакоблоков, кирпичей, досок. Это место продолжало укрепляться не по дням, а по часам.

Он уже устал ждать, хотя прошло не более получаса. Саша подошёл к лавочке, стоявшей неподалёку от ворот (очевидно, для таких, как он, посетителей) и тут заметил на заборе информационный щит. Под стеклом виднелись исписанные листы. Интересного мало – какие-то правила, списки и даже цитата из Библии…

«…Посему противящийся власти противится Божию установлению; а противящиеся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее; ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое…»

Дочитывать не стал. И тут агитация. В общем-то, в этих словах был свой резон. Страшно подумать, во что превратилось бы общество, если бы люди не боялись наказания. Совесть мало у кого есть. Но что Саша отметил – манифест был напечатан. Жирным курсивом, на хорошей бумаге. Значит, как минимум, принтер у них имеется. И электричество не в дефиците. Начинало темнеть, и на территории зажглось несколько светильников на столбах, кое-где засветились окна.

Парень даже начал подумывать, не отсидеться ли тут недельки две… Среди святых братьев с их мирным трудом по перевариванию остатков старого мира и молитвам за него. Псалмам научиться. Посты соблюдать и обеты выполнять. Богу молиться за заблудшее человечество… Нет, на самом деле просто притвориться и пожить, выполняя несложную работу. Ещё он был бы не против посмотреть здешние книги. Он понимал, что в монастыре наставлений по минно-взрывной войне и снайперскому искусству не найти, да и учебников химии может не быть. Но то, как расписал монах их коллекцию, вызывало у него интерес, не практический, а познавательный.

Да и просто передышка в безопасном месте многого стоит. А ради этого можно выдать себя за кого угодно. Ему не привыкать быть «шпиёном».

Потом подумал, что тут наверняка жёсткая дисциплина. И те ребята с огненным колесом на шевроне сюда могут захаживать… Вспомнил, что тут бывал даже первый Генерал Уполномоченного и начал колебаться. И даже Сам, если не врут. Слишком тесная связь у монастыря с Ордой. Опасно.

И тянуть нельзя. Осень скоро. А там и зима. Вторая зима скитаний. Ждать, что сюда снова заглянет сам Виктор – глупо.

«Думай, думай…».

Но все решилось без него. Из калитки вышел слегка смущённый Филимон и развёл руками. Саша даже спрашивать не стал, сразу всё понял.

– Увы.Игумен на тебя посмотрел. Через камеру. Говорит, что ты неискренний и душа твоя в смятении. А он людей насквозь зрит. Я смогу только пустить тебя переночевать вон в ту сарайку снаружи. Но утром уезжай. Скоро братья вернутся с разведки. Они ходили с ордынцами в поход за реликвиями.

Значит, отсидеться не удастся, а средства для подделки докУментов придется искать в других местах. Александр расстроился, но не сильно. Собственно, хватит шариковых ручек с черной и синей пастой, а их можно поискать в заброшках. На полиграфию он не очень-то рассчитывал.

– Я тебе важное не сказал, – монах понизил голос до шёпота. – У нас намечается небольшая реформа. Мы будем духоверы. Нектарию видение было. Он общался со светящейся ямой. После этого сказал, что почитать надо ещё и духов предков, и Мать-Землю. Это, мол, Христу не противоречит. Его предшественник, игумен Сергий, этого бы не одобрил, но ордынцам понравилось. Секты они выпалывают, а тут сказали: «Всё правильно. Так и молитесь. Правь славьте. Землю нашу. И про царя не забудьте. Он скоро будет, настоящий».

Младший не очень понимал эти средневековые хитросплетения. Его голова была занята конкретными вещами.

– А вы рекомендовательное письмо для ордынских постов написать можете? Чтоб они меня пропустили? Или подбросить до ближайшей деревни на правом берегу? – Саша понимал, что наглеет. Но Филимон очень грамотен, а значит, сумеет написать красиво. А главное, у Обители с СЧП хорошие отношения.

– Нет, мальчик, прости великодушно. Письмо не могу. Не по чину мне. Только игумен мог бы. Мне за такое голову снимут и от Святой Матери и Духа отлучат.

– Понятно, – Саша понял, что помощи ему не видать.

– Ты лучше не петляй, отрок, – положил ему на плечо руку Филимон. – Тут в приграничной полосе меры строгие, сейчас особенно. Могут и в расход пустить. Лучше иди по трассе, как шёл, не сворачивая, на запад. Будет застава, там тебя проверят и запишут. А попытаешься обойти – на конный патруль нарвёшься. И винтовку сразу покажи, чтобы печать на неё повесили, что разрешена. Ну… если они так решат.

В голосе его не было уверенности. «То есть могут и забрать». А путника, видимо, задержать до выяснения.

– Понятно, – Александру не пришлось изображать расстройство. Про винтовку… он был почти уверен, что с ней не пустят, ещё и проблемы навлечёт. Но робкая надежда оставалась, – Не можете помочь, и ладно. Спасибо за беспокойство. Тогда у меня одна просьба. У вас нет чего-нибудь писучего, разноцветного? А то тяжело найти – фломастеры все пересохшие, а у карандашей грифели крошатся... А я рисовать очень люблю…

– Бедный ребёнок. Ничего не надо объяснять, всё понимаю. Сам в детстве художеством баловался. Подожди.

И через двадцать минут вынес ему несколько карандашей и ручек. Разной длины и сохранности. Карандаши разной степени заточки, некоторые обломанные, некоторые даже погрызенные. Ручки со стержнями. Сказал, что какое-то время они ещё смогут писать, только их надо кипяточком взбодрить.

Младший кивал с благодарностью, потупив взгляд, как собачка. Он собирался рисовать отнюдь не пейзажи Волжских низменностей. Конечно, жаль, что у него нет таланта иллюстратора А ещё жальче – что нет ордынских бланков. Но он поищет. Конечно, будь у него принтер, было бы проще. Но «компутер» с печатным аппаратом трудно найти. Да и как его с собой потащишь? Нужно логово. И генератор с топливом. А если где и есть компы – то у ордынских чиновников.

На будущее – может, и представится шанс. Возможно, мелкие начальники не такие бдительные, и можно втереться в доверие. Как в Уфе. Устроиться писцом. Но не сейчас.

Из стержней он добудет пасту. У него есть ордынский герб на трофейном значке, из него можно сделать печать и штамповать оттиски. Фальшивые деньги ему не по зубам, он видел ордынские рублики – такое не нарисовать даже с компьютером, там специальная бумага и краска.

Нормальный паспорт тоже не изготовить. Но бумажонку, что он направлен каким-то местным начальником с поручением, можно заделать. Глядишь, обманет неграмотных патрульных.

Пытаться внаглую пройти в Орду через главные ворота – суицид. «Нельзя просто так взять и зайти в Мордовию», – что-то в этом роде говорили в одном фильме.

Пограничная стража на границе с мятежным диким полем должна быть очень бдительна. А вот тыловые заслоны и разъезды будет шанс обойти, сунув им под нос на коленке исполненную писульку с важной подписью (нужен документ, откуда можно её скопировать). Но сначала надо проникнуть в Орду.

Монах исчез, Саша зашёл в сарай. Там хранился старый сломанный сельхозинвентарь. Младший поймал себя на том, что изучает помещение на предмет «утащить что-то нужное в странствиях». Но ничего такого не было. Пахло кошками. Похоже, они часто тут ошиваются. Улёгся на какую-то рогожу и быстро уснул.

*****

– Дорога дальше безопасна? – спросил он старика, утром пришедшего попрощаться и немного проводить.

– Чем ближе к землям Орды, тем меньше вольных отморозков, – объяснил Филимон. – Их всех или вырезали, или они влились в стройные ряды наших Волонтеров.

– Это ещё кто такие? – спросил было Младший, но понял, что это полицаи, иррегулярные формирования, типа уфимских башибузуков. Которые вроде бы не от Орды, но по факту с ней.

– Стражи Приграничья. Туда публика из разных племён вошла. Многие лошадные. Вот их остерегайся. Тут никакая подорожная не поможет. Сначала стреляют, потом скальп снимают. А ещё они ловят людей для... перевоспитания. Попадёшься – и мёртвым позавидуешь. Но на той стороне Волги они меру знают.

Данилов вспомнил всадников и связанных пленных, перегоняемых как скот.

– На обжитой западной стороне больше будет местных ополченцев. Это типа милиции. А ещё иногда рыскают псоглавые. Опричники. Те не дикие, доставят для разбирательства, бумагу составят. Но дальше могут быть проблем. Да я не слепой, дружок, – монах улыбнулся, а Младший вдруг похолодел. – Вижу, что «сахалинцы» тебе не братья. Ты не первый такой.

«Таких братьев заваривать в железный контейнер и в Марианскую впадину», – подумал парень, а вслух сказал:

– Я и сам себе не брат.

Тот, видимо, понял. Усмехнулся. А Младший начал думать, что делать, если тот попытается его задержать. Внутренне собрался, напружинился то ли для драки, то ли для бегства.

– И сам чёрт тебе тоже… не брат. И что, там у вас в Сибири тоже есть жизнь?

«Как он догадался?».

– Местами.

– У вас хоть одно казино есть? А дом с падшими женщинами? Нету? Вот и молодцы.

Остаток пути до перекрёстка прошли молча. Младший спешил удалиться побыстрее. Как легко его раскрыли! Вот и вся конспирация. Причём, скорее всего, он был раскрыт давно.

«Неужели не сдаст?».

Когда они уже прощались, лицо монаха-лицедея стало серьёзным.

– Не ищи соделавших зло тебе, Санька. Земли СЧП – огромные. Ты даже не воображаешь, насколько. Как две Франции с Германией. Или четыре. Не найдёшь. Но коли отыщешь, и что сделаешь? Они тебя пальцем прихлопнут.

– Это мое дело. Но за заботу спасибо.

– Ну ладно, мир тебе, отрок. Что бы ни случилось, всё к лучшему. По Божьему плану. До поста тебя не надо ли проводить?

– Сам дойду, тут недалеко. Бывайте! Спасибо за помощь.

«Давай, уходи, старый чёрт. Спасибо на добром слове», – подумал Данилов.

Всё для того, чтобы никто не увидел, что парень не собирается идти к Переволоку.

Старик, перекрестив его, ушёл обратно.

[1] Стихотворение моего читателя Г.Б.

Глава 3. Царский тракт

Самаро-Саратовский край Орды,

август 2070 года

Когда Филимон скрылся за поворотом, Младший ещё какое-то время постоял, а потом свернул в подлесок. Он не собирался идти к Переволоку. Сделав крюк по кустам, Саша снова вернулся на дорогу вдали от Обители и направился к южной части полуострова.

«Ну, и чего ты добился? Пообщался с монахом, увидел монастырь… Надо оно тебе было»?

Наверное, всё-таки стоило поискать какую-то посудину в огромной Самаре. Сейчас бы уже был далеко. После опыта, полученного во время переправы, Саша понял, что потихоньку, держась у берега, он бы справился. Невелика наука.

После сна в памяти всплыла одна фраза, которая поначалу в разговоре не привлекла его внимания.

«Рыбачит братия помаленьку… Тут к югу, возле Малой Рязани, где пещера Степана Разина, у нас лодки сушатся».

Лодки!

Кроме «писучих» принадлежностей монах дал ему небольшую карту и пакет с едой. Немного, но дарёному коню в уши не смотрят. Сухари, вяленая рыба, кулёчек с лесными орехами и сушёными яблочными дольками.

Младший открыл карту… никакой Малой Рязани на ней не было.

Но, пройдя ещё немного, он увидел деревянную резную табличку на невысоком столбике.

«Малая Рязань. Население 0 жителей. Все на Небесных Пажитях, упокой Господь их души».

Это был небольшой посёлок, напоминающий дачный, давно заброшенный, но не разобранный. Сашино внимание привлёк крепкий, целый то ли гараж, то ли сарай неподалёку от пологого берега. Бурьян вокруг него был обкошен, в сторону реки вела полоса примятой травы. На двери висел большой замок. Младший машинально покачал его, собираясь поискать в окрестных домах какой-нибудь инструмент, но тут же понял, что это бутафория. Дужка просто вставлена в корпус замка. Вытащив её из проушин, парень открыл дверь. Внутри стояли две лодки в идеальном состоянии. Конечно, он чувствовал угрызения совести, совсем небольшие. Но у него миссия и он на вражеской земле. А братья себе ещё хоть десять найдут. Оставив сомнения, потащил меньшую из лодок наружу.

Быстро понял, что нужна какая-то механизация, иначе надорвётся. Вернувшись в сарай и оглядевшись, увидел несколько брёвнышек одинаковой длины, примерно по метру. Похвалив себя за сообразительность, соорудил из них катки и дотолкал лодку до берега. А потом вспомнил, что забыл вёсла! Пришлось возвращаться. Хорошо, что не в воде спохватился.

Ах да, плавал Саша не то чтобы совсем никак, но довольно плохо. Ну что ж, безумству храбрых…

Волга – граница. Но она же – дорога. Дорога на юг. Волга впадает в Каспийское море. Это все знают. Но раньше Младший не задумывался, что она такая огромная. И человек – просто щепка в её течении.

К югу от Самарской Луки берег был весь будто изрыт – разделён на множество островков, которые перемежались озёрцами, затонами, протоками и подобным. Есть, где спрятаться с лодкой. Схорониться.

И вот в один из протоков Младший юркнул, когда услышал приближающийся шум работы большого механизма.

Он впервые видел корабль на ходу. Судно было неуклюжим, ему не хватало грации довоенных судов, ржавевших по берегам. Но оно выглядело крепким и надёжным. Чёрный густой дым вырывался из трубы. Шипение пара, лязг металла, ритмичный стук слышно было издалека. Даже Сашиных скромных познаний хватило, чтобы сообразить, что это работает паровой двигатель. «Где они взяли паровые машины? Вроде бы перед Войной такая техника уже несколько десятков лет не использовалась. Может, нашли какие-то специальные склады? Или сами сделали по чертежам? Разумно. Такой двигатель может работать хоть на дровах, в отличие от дизельного».

Если сейчас с парохода – до которого оставалось несколько сотен метров – заметят его лодку, то решат, что это обычный мальчишка-сорванец рыбачит. Вряд ли кинутся сообщать опричникам или пограничникам. И уж точно не подумают, что он – опасный террорист, цареубийца, сокрушитель империй и просто исчадие ада.

Сидя в «засаде», Саша всё-таки держал завёрнутое в половик и перевязанное бельевой верёвкой ружьё поближе.

Когда пароход прошёл мимо, оказалось, что тот тащит за собой вереницу плотов. Людей ни на палубе, ни на плотах не видно. Конечно, если бы он был совсем самоубийцей, мог бы броситься на лодке наперерез и пришвартоваться к последнему плоту. Вдруг бы не заметили? А там попытаться проплыть с этим «поездом» столько, сколько получится.

Но Младший не был самоубийцей. Придётся довериться своим рукам. И течению. Конечно, на середину реки он не полезет. Будет двигаться по мелководью, прячась в заводях. Хорошо, что берег покрыт всякой растительностью, в воде растёт камыш, осока, торчат какие-то ветки, палки, мусор.

Дальше началось недолгое, но насыщенное впечатлениями речное путешествие. Оно прошло без происшествий, хотя страху он и здесь натерпелся.

Похоже, вода затопила земли, где раньше стояли прибрежные посёлки. А где-то наоборот, обнажилось дно.

В затонах Данилов иногда замечал в воде что-то, похожее на полусгнившие тела, но старался их не рассматривать. Так что, возможно, то были не человеческие останки, а останки цивилизации – пластик, синтетические тряпки, куски покорёженного металла. Он видел двухэтажные дома, скрытые водой до середины, и одноэтажные – по крышу. Видел дома из брёвен, разной степени сохранности, которые были снесены в воду целиком и лежали теперь на дне, а внутри деловито сновали рыбки.

Однажды утром Александр заметил впереди по течению нечто и оторопел. Достал бинокль и, стараясь не залить его водой, навёл.

Ничего себе! Знакомые плоты, за которыми они с Филимоном совсем недавно наблюдали – с виселицами – плотно сидели на мели. На них и вокруг них, как муравьи, копошились люди. А ещё несколько десятков человек стояли… нет, чем-то занимались на низком песчаном берегу рядом.

Приглядевшись, Младший разглядел, что с берега к первому плоту тянется канат. И каждый из толпы на берегу пристёгнут к нему через подобие ременной петли. Такая вот упряжка… «Картина Репина» – подумал Саша.

Плот, должно быть, весил не одну тонну. Но ритмичными движениями, упираясь ногами, бурлаки минут за десять стащили его с мели. Канат прицепили к следующему плоту, и всё повторилось.

В бинокль парень разглядел даже лица мужиков, покрасневшие, искажённые от усилий. Иногда кто-то из них падал. Но быстро поднимался и продолжал тащить.

Немного поодаль маячили несколько всадников в камуфляже и шапках из лохматого меха, с винтовками, которые наблюдали за процессом.

Потом Младший следовал за плотами на большом расстоянии ещё несколько часов. Они шли почти с такой же скоростью, как его лодчонка.

И вот их направили к берегу. Александр заметил несколько деревянных бараков, множество незнакомых ему механизмов, работающих на них людей в серых робах, большие штабели брёвен и досок, кучи опилок. Он понял, что это лесопильня.

Висельников аккуратно сняли, перенесли и выложили рядком на травке. Виселицы разобрали, перенесли, собрали снова и вкопали в землю. Тела повесили обратно. Из увиденного Саша сделал вывод, что ордынцы большое значение придают наглядной агитации. Не жалеют сил.

Потом босые, в закатанных штанах, многие без рубашек, люди вошли в воду. Развязывали верёвки, разбирали плоты на брёвна, тянули их на берег.

Младший не решился проплыть мимо работающих людей. Работягам, конечно, не до него, но тут было и несколько всадников. Поэтому Саша отдыхал, привязав лодку к стоявшему почти в воде кривому деревцу, время от времени поглядывая в бинокль. Лучше он дождётся темноты.

Через несколько дней парень понял, что водную часть Великого пути мстителя пора завершать. Знакомство с рекой подходило к концу. До самого Волгограда ему плыть незачем, там, судя по рассказам Филимона, достаточно населённые места.

Поздно вечером ниже по течению он увидел огни и дымы фабрик или мануфактур. А может, установок по добыче или переработке нефти. Ему доводилось читать про такие.

Река выглядела чистой, но на привалах и ночёвках в заводях ему не удалось поймать ни одной рыбки. Приходилось перебиваться тем, что оставалось в рюкзаке. Во время всего пути по Волге-матушке его маршрут пролегал недалеко от берега. Видя движение, хоть в воде, хоть на берегах (даже на противоположном) – он заворачивал лодку в заводи и прятался в камышах и кустарниках.

Несколько раз по ближнему к нему берегу неторопливо проследовали конники – возможно, пограничники. Или опричники, о которых он много слышал. Один раз очень близко от него. Он слышал всхрапывание коней, голоса, ворчание, шутливую перебранку. Но собак у них не было, и ему не пришлось решать дилемму – сдаваться или стрелять. Или, скорее, стреляться.

Здесь, на реке, как и во время первого зимнего перехода, он заново открыл спасительное свойство своей (а может, любой) психики: невозможно жить в постоянном страхе. Чувство опасности не может возрастать бесконечно. Рано или поздно оно притупляется, а иногда и вовсе пропадает. К сожалению, действовал этот феномен только до длительной передышки в относительной безопасности. Потом приходилось снова покрываться мурашками и цепенеть от ужаса в ожидании чего-то страшного.

По реке с севера на юг один раз прошёл моторный катер. Саша успел заметить дуло пулемёта и несколько фигур. К счастью, он в это время был в заводи, отдыхал.

И вот, наконец, Александр приблизился к большим городам на двух берегах реки, точнее, к их руинам. Судя по карте, это были Саратов и Энгельс.

Ему надо на правый, к Саратову. Миновав два моста, человек, который считал себя не странником, а разведчиком и диверсантом, выбрался на берег в месте, где не заметно было никакого движения и человеческого присутствия.

Берег был довольно высок, одет в бетон, имелись гранитные бордюры, лестницы, спускающиеся к воде, пешеходные зоны, фонари, скамейки с коваными подлокотниками… Когда-то тут было очень красиво. Близко к линии воды тут и там стояли многоэтажные дома, явно пустые, без стёкол, где было легко спрятаться. Он хотел обсохнуть, отдохнуть, провести разведку, а после продолжить путь.

Становилось суше. С юга тянуло жаром. Дул ветер, который звался суховеем. Чувствовалась близость то ли засушливых степей, то ли даже пустыни.

Берег патрулировался конниками, но не так интенсивно, чтобы встреч с ними нельзя было избежать.

Александр торжествовал. Он чувствовал себя супершпионом, как в кино про Бонда. Ему удалось миновать все таможни и пограничные посты и оказаться в сердце территории Орды, нелегально, не пройдя никаких проверок. Да ещё с винтовкой! Жаль, динамита нет. Но это пока.

Тут можно заняться художествами… то есть подделкой документов. Надо только найти укромное место. И отлежаться. А потом уже идти дальше.

Лодку он тщательно спрятал.

«Ну, держитесь, гады. Час расплаты близится».

Что же это получается? Он мог остаться в Заринске с прокопчанами. Мог вернуться в Заринск после разгрома «Йети». Доктор предлагал ему остаться в деревне Еловый мост. Да, неохотно. Но можно было подобрать слова, найти ключик.

Была возможность остаться с Еленой. Сейчас ему уже казалось, что он бредит, да и была ли она?

Была. Просто потом много всего случилось, что стёрло из памяти всё хорошее.

Мог отправиться в Белорецк и исследовать тайны подземелий Ямантау.

И хотя в Жигулёвскую Обитель его не взяли, он мог поселиться где-то рядом с полуостровом на великой реке, ловить рыбу, разбирать хлам в городах. А может, потом в паромщики бы приняли.

Было много дорог, но он всегда выбирал самую трудную. Просто шёл дальше. К своей цели.

Вспоминая это через много лет, уже почти другим человеком, выжженным, терявшим кожу и отращивавшим новую… Данилов-Младший, уже взрослый, видел в этом пацане смелость, чистоту… и удивительный талант влипать в неприятности. Который компенсировался только счастливой звездой, позволявшей из них выпутаться. Но он тут же находил новые…

Саша напился из ручья, который тёк прямо рядом с заброшенным заводом. Счётчика не имелось, но, судя по головастикам и насекомым в быстром потоке, вода была не опасна. Хотя бы с точки зрения рентгенов. Парень пошутил про себя что, если вырастет вторая голова, легче будет планировать боевую операцию. Ведь одна голова – хорошо, но две – лучше. А воду прокипятил.

Не смог удержаться и решил пошарить по заброшкам. Конечно, тут уже всё проверено на много раз, но авось, и на его долю что-то осталось. Так он набрёл на почти целое пятиэтажное здание. Над входом крупные буквы: «Полиция».

Отдел полиции №1. Стёкол в окнах нет, но решётки сохранились. Дверь была распахнута, Саша вошёл, перепрыгнул через вертушку и осторожно начал ходить по коридорам. Даже помечтал, что неплохо бы найти оружейную комнату, а в ней винтовки… нет, лучше автоматы, и много цинков с патронами… Но вместо этого видел повсюду только мерзость запустения. Хорошо хоть, что тут не было ни трупов, ни скелетов.

Данилов уже направлялся к выходу, когда наткнулся взглядом на табличку «Паспортный стол». Солидная металлическая дверь была открыта, как почти все в этом здании. «Да тут какой-то день открытых дверей сегодня» – подумал он, и вошёл.

В углу стоял большой то ли сейф, то ли шкаф с выдвижными ящиками. Почти все ящики были выдвинуты, некоторые валялись на полу. Пустые. Ну, что ж… Он не очень-то и надеялся. Только два ящика были не обследованы, сидели в своих ячейках плотно. Саша потянул за ручку один, на котором чёрной краской было выведено «О,П,Р,С,Т». Ящик не поддавался. Но он не был заперт. Саше показалось, что его просто заклинило. Почуяв добычу, он начал дёргать ящик изо всех сил, то немного вверх, потом резко на себя, то вниз… и в какой-то момент ящик сдался. В нём оказались паспорта. «Ну конечно, а ты что рассчитывал найти в паспортном столе? Золото и бриллианты?».

Открыл один наугад. С бледной фотографии на него смотрел парень с худощавым лицом. Подгорный Александр… Судя по дате рождения, ему незадолго до катастрофы исполнилось двадцать. Интересно, удалось ли ему выжить? Почти ровесник его деда. Вспомнилось, что дед рассказывал ему про Подгорный, город в Сибири. Младший машинально сунул паспорт тёзки в карман и взялся за следующий неоткрытый ящик, самый нижний. Там оказались бланки паспортов. Пока не представляя, зачем они ему, взял несколько штук и заторопился к выходу. Он хотел ещё поискать хабар в квартирах, а потом присмотреть место для ночлега.

Полдня потратил, делая себе документы в руинах города. В ход пошли найденные бланки, ручки, пожертвованные Филимоном и ордынский жетон в роли печати. Да, надо быть очень близоруким и невежественным патрульным, чтобы такая филькина грамота прокатила. Надо будет вести себя так, чтобы не вызывать желания проверить его документы. По возможности слиться с местными. Продумать легенду. Использовать докУмент только в крайнем случае. И постараться получить настоящее Удостоверение.

Он продолжил путь. Появилась уверенность, что теперь без проблем сможет добраться до ордынской столицы Калачёвки, возле Волгограда. На старых картах её не было, но вдоль шоссе тут и там стояли указатели, поставленные недавно – свежая древесина столбиков, чёрная земля. Да, это больше трехсот километров. Но он собирался довести начатое до конца. Или погибнуть в процессе. Как самонаводящийся снаряд.

Потом, вспоминая этот год, Александр пяти лет старше, затерянный в чужой стране, понимал, что шанс у него был. Именно у такого, который выглядел бестолковым и безобидным. Да, теоретически он мог сделать то, что не под силу отряду «Йети» и даже целой армии. Как показывало прошлое человечества, иногда один-два прибабахнутых чувака с самодельными бомбами или пистолетами могут убить монарха, запустить большую войну, обрушить несколько империй… короче, повернуть историю в другое русло. Пусть даже для этого им придётся отправиться на эшафот.

Но тогда, возле Самары, он ещё не знал, что скоро что-то в нём сломается и он поймёт, что не готов отдавать собственную жизнь, даже такую покорёженную, ради сколь угодно великой цели.

На западном берегу патрулей было больше. Александр прятался от них, иногда теряя несколько часов, когда разъезд останавливался где-то рядом на привал. Пару раз они поили коней буквально в полусотне метров от него, залёгшего на землю. Теперь он жалел, что не решился плыть до самой Калачёвки. Ему-то представлялось, что водный путь через населённые территории, где по реке ходят лодки, караваны плотов и даже корабли, опасен, но на суше, как выяснилось, опасностей было не меньше.

Впрочем, Саша ещё не знал, надо ли ему в саму Калачёвку или дальше. Где резиденция Уполномоченного? Где могут держать пленных?

В любом случае, надо сначала добраться до крупных поселений.

Один раз он сбился с дороги и забрёл в глушь. После долгих скитаний по полям наткнулся на трубу большого диаметра, похожую на гигантскую серую змею без конца и без начала, которая тянулась с востока на запад. Саша решил, что когда-то по этой трубе гнали нефть. Или газ? Но уж точно не молоко и не кисель. Может, даже из его родной Сибири. Сейчас эта махина выглядела печально. Время или стихия поработали над ней. Опоры кое-где обрушились, целые звенья трубы, оторвавшись под собственным весом, лежали на земле. Саша представил, сколько металла и сколько человеческого труда потребовалось для сооружения этой магистрали и её обслуживания. Какое количество ценного ресурса предки просто так обменивали… на что? Дед говорил, что те деньги проедали. А если в масштабах человечества – то тратили в основном на излишества.

Александр пошёл вдоль трубопровода, надеясь, что тот выведет его к какому-то населённому пункту. Так и получилось. Вскоре он увидел, что от большой трубы под прямым углом отделилась труба меньшего диаметра. Увидел два полуразрушенных здания. Одно из них, совсем маленькое, напомнило ему будку на железнодорожном переезде, второе было побольше. Через проломы в стене он разглядел какие-то механизмы. «Очевидно, это что-то типа насосной станции» – решил Саша, – «А в маленьком домике жил механик… Или сторож». Если он пойдёт вдоль этого ответвления, то придёт к городу, подключенному к трубе. Ему даже не пришлось топать до самого города. Когда впереди замаячили жилые дома, он увидел трассу и, наконец, смог сориентироваться по карте.

Сушь сменилась высокой травой. Эти земли были совсем не безжизненные. Но у Александра не получалось добыть даже захудалого зайца. Жил на подножном корму, собирая урожай с бывших дачных участков, которых тут было множество. Он уже смотреть не мог ни на яблоки, мелкие и одичавшие, ни на такие же груши, ни на сливы. Хотелось мяса и хлеба.

Теперь он старался не отдаляться от шоссе. Когда проходили хоть конные, хоть пешие, хоть телеги проезжали – прятался.

Ночевал в заброшенных домах.

Один из них оказался весь изнутри расписанный – но не красивыми довоенными граффити, которые иногда тоже попадались – а проклятьями, матерными словами и изображениями половых органов. Кто-то чужой испоганил, изгадил жилище, выплеснув на него всю свою злобу.

Саша вспомнил свои ощущения, когда он только начал заходить в чужие дома. Переночевать, переждать непогоду, спрятаться или поискать что-нибудь нужное. Смесь стыда, страха, жалости к прежним хозяевам... Сейчас это всё притупилось, сгладилось.

От некоторых деревень остались только фундаменты и печи. Дома сгорели, причём неясно было – в Войну ли, от степных ли пожаров… или их сожгли уже недавно имперцы, чтобы не давать кров таким, как он, странникам. Впрочем, мест, где можно укрыться, хватало.

Время скитаний. Закончится ли оно? Нет, пока он не сделает то, что должен и сам себя не освободит. Или пока не погибнет.

Казалось, в этом доме не жили с Войны. Только бродяги вроде него заходили, останавливались переночевать и шли дальше. На стене самой большой комнаты – выцветшие и размокшие портреты – но не вождей, а прежних хозяев. Чёрное небо в окне в обрамлении полусгнивших рам. Дохлые мухи и пустые хитиновые оболочки на подоконнике. Кто знает, сколько им лет. Разбухшая перекошенная дверь. Стол, шкаф и кровать, сколоченные из досок, когда-то покрашенные в небесно-голубой цвет. Видно, у главы семейства руки росли, откуда надо, и он любил свой дом. Краска отслаивалась большими кусками.

Спальный мешок Саша положил на реечное дно кровати, матрас в пятнах плесени выкинул прочь... он распадался в руках, а внутри могла плодиться какая угодно живность в ожидании человеческой кровушки. Многие виды насекомых его пугали, – и если слизни были просто противны, то двухвостки, как он считал, могли заползти спящему человеку в ухо. А ведь бывают ещё клопы, пауки, блохи.

И запах... зимой его нет, а летом затхлость напоминает о себе. В этом доме пахло довольно сильно. Можно принюхаться, притерпеться, но после свежего воздуха степей неприятно. Пойти, что ли в другой?.. Нет, там будет то же самое.

Александр не верил в призраков и не соблюдал тех мелких ритуалов, которым суеверные люди следуют, чтобы их не потревожить. Но дух, память… иногда ему казалось – нечто подобное есть у каждого дома. И Саша был уверен, что даже в обитаемых жилищах он не чувствовал бы себя спокойно. Разве только в своём собственном... Но у него нет своего дома и неизвестно, будет ли когда-нибудь.

Это то, что надо в себе убить. Уйти в раковину, укрепить оболочку. Чтобы не чокнуться. Чтобы хватило сил выполнить то, что должен. Такие мысли – это слабость, и он должен её изжить. Дом – просто пещера, созданная людьми, а не природой. Ничего больше.

Младший ещё поворочался немного, пытаясь устроиться поудобнее, и наконец заснул.

Утром посмотрелся в зеркало, чудом уцелевшее в разгромленном доме. Худое, измождённое лицо, печальные глаза. Нет, не похож он на грозного мстителя. Уставший испуганный мальчишка… И хорошо, меньше вопросов будет. Проверил оружие.

В бинокль за рекой виднелся оставленный им Восточный берег. Солёные озёра заволжских степей, пустынный ландшафт. И прежняя жизнь, куда он больше не вернётся.

Было жарко, но Сашке чудилось дыхание приближающейся осени. А там придётся и новую зиму где-то пережидать. Даже если она в этих краях не такая, как за Уралом. Хотя дожить ещё надо до зимы.

Вздохнул. Пора выдвигаться. Нет адреналинового драйва, нет тяги к странствиям. Мучительно хочется спокойной жизни. И только долг заставляет идти.

На предыдущей ночёвке, в заброшенном магазинчике рядом с АЗС внутри было накарябано ножом или гвоздём на стене странное:

«У холмов есть глаза и уши».

Младший посчитал это предостережением.

«Ну, найдёшь ты их, что будешь делать? Тащиться за ними на расстоянии и скрипеть зубами? Ты должен срезать верхушку. Но ты один. А их – целая арда.».

Он вспомнил анекдот про татаро-монголов, который рассказывал Пустырник. «Сдавайтесь, нас орда!» – кричали те. А русские им отвечали: «А нас – рать!».

Не смешно. У него рати не было. Он сам был армией из одного человека.

На шоссе стали попадаться на глаза места лёжек, стоянок, костров, даже отхожих мест. И, наконец, он увидел явно мирных людей, идущих группами. Все они были тяжело нагружены. Рюкзаки, тюки, тележки со скрабом... то есть скарбом (странное слово). Домашний скот. Коровы, козы, овцы. Клетки с курами. Собаки.

Люди шли на юг. К этому потоку присоединялись новые ручейки из разных поселений. Но основная масса шла с севера.

Саша начал подумывать, как бы влиться в какую-нибудь группу. А от патрулей решил больше не прятаться и проверить эффективность своих документов. Он догадывался, что на границах их смотрят очень пристально. Но тут, ближе к тылам, несение службы могло быть более расслабленным. К тому же не все патрульные грамотны. А он совсем не выглядит опасным.

Официально здесь шоссе уже объявлено частью великой дороги, о чём можно было узнать из кое-где прибитых к дорожным указателям табличек. Но реставрировать эту часть, похоже, никто не собирался. Поэтому, правильнее было назвать его бездорожьем. Возможно, ближе к столице шоссе подлатали. Но здесь основные силы и средства вкладывались не в дорожное покрытие, а в устройство блокпостов и в придорожные щиты с лозунгами, приказами и объявлениями.

Вот щит со стрельчатым крестом, похожим на букву Х. «Добро пожаловать на территорию Чрезвычайного Правительства. Вы находитесь под защитой Орды».

На следующем – правила из «Железного закона»: «Старший всегда прав». И другими.

Вдоль дороги столбы. На них – трупы. Не на каждом, но периодически. Тоже своего рода стенды. С иллюстрациями… Некоторые тела чёрные, будто поджаренные. А некоторые наоборот – раздувшиеся, страшные. Даже птиц над ними не видно. Будто даже птицы боятся. Люди проходят мимо, ускоряя шаг, стараясь не смотреть. Думают, наверное, что с ними такого не может случиться. Они же законопослушные. А те, которые висят, те – преступники, злодеи.

Саша смело вышел на дорогу и зашагал, вроде бы сам по себе, но подстроив скорость под ход очередной группы переселенцев.

Он не очень выделялся из серой толпы. Одеты люди были для лета тепло, ведь «жар костей не ломит», а ночи холодны: стёганки из грубой ткани, какие-то тулупы, даже ушанки. И просто застиранные до серости и покрытые грязью и въевшейся дорожной пылью довоенные вещи, в которых уже не узнать то, что когда-то хранилось в контейнерах и было привезено из далёких Индокитаев.

Странно, что в валенках никто не шёл. Несколько человек были в рубахах и штанах из домотканого полотна, без пуговиц. Длиннобородые, волосы стянуты ремешками, на шеях какие-то побрякушки. Сектанты? Или из леса вышли? Чёрт знает.

И никто на него не смотрел! Масса народу перемещалась с севера на юг, и ещё один человек с рюкзаком в потрёпанной одежде ни у кого не вызывал удивления. «Думают, наверное, что я отбился от своих. Или что у меня особое поручение. Какое-нибудь сообщение. Ну, в каком-то смысле… так и есть. Сообщение, которое вам не понравится».

На дороге становилось всё многолюднее. Шли колонны людей, более-менее организованные. Иногда отдельные семьи, большие. Одиночек было мало. И, наверное, они внушали подозрение, потому что люди на них иногда косились. Поэтому Саша решил перебороть свою замкнутость, заговорить с кем-нибудь из ближайшей группы, постараться стать для них если не своим, то хотя бы примелькавшимся. Чтобы хотя бы со стороны не казаться белой вороной.

Несколько раз видел отряды вооружённых всадников. Форма и символика у них не такая, как у ордынцев. Промаршировал отряд опричников. Проехало несколько мотоциклистов. С ними была немецкая овчарка, сидела в люльке. Шевроны с восьмиконечными крестами, эмблемы с пёсьими головами.

Пятнистая форма – кажется, довоенный ОМОН такую использовал. Тёмно-красные береты. Младший держал ухо востро. В основном слышал бытовой трёп. О серьёзных делах в толпе переселенцев не говорили. Будто стеснялись – или опасались – чужих ушей.

Вдруг рядом кто-то пробасил:

– Так и надо их, чертей! Молодчаги псоглавые… — это был парень лет тридцати.

– Не. Неправильно как-то, – возразил ему второй мужчина, постарше, покачав головой.

– Да ты чё?.. – округлил первый глаза. – Чего неправильного, а?

– То, что мало вломили тварям. Мало!

– А-а-а… точняк. Ха-ха-ха. А я уже подумал … ты это, осторожней. Ухи везде.

Саша молча слушал. А может, речь шла о битве стенка на стенку между деревнями или пьяной драке между улицами. А может, и нет.

Он снова напомнил себе о соотношении сил. Их тысячи. Они разорвут его на части, если узнают, кто он и что хочет сделать. «Надо меньше задумываться. Иначе лицо, глаза сдадут тебя… Вести себя так, будто ты свой с рождения. Плыть по течению».

Чувствовал себя жуком в чужом муравейнике.

Александр ещё с Елового Моста на Урале видел, что население, которое приняло ордынскую власть – обычные люди. Вроде бы нормальные. Детей своих любят, хозяйство обихаживают, помочь могут, дать ночлег, дорогу показать… но что-то в них сидит. И этого лучше не касаться. Тогда они будут с тобой нормальные.

«При этом они считают, что это нечто сидит не в них. А в таких, как я», – подумал парень.

Мимо проехал ещё один конный отряд. Снова красные береты. Опричники. Настоящие, не «валенки из протектората», над которыми сами коренные ордынцы смеялись и считали людьми второго или седьмого сорта. В чистом новом камуфляже, на рукавах нашивки с песьей головой. И автоматы как новые.

Проскакали совсем близко от него, не удостоив взглядом. Им не было дела ни до толпы, ни до странного парня с ковром за спиной.

На ближайшем крупном посту идущих проверяли – выборочно. Стражники выхватывали из толпы тех, кто казался им подозрительным, и уводили в караулку. Некоторые выходили почти сразу, другие не возвращались дольше, чем Саша мог без подозрений задержаться у поста.

Сам пост был весь в колючей проволоке, будто стражники боялись, что их украдут. Она выглядела ржавой, но царапины от такой еще опаснее.

Но большинство путников пропускали сразу, только взглянув на лицо. Редко просили показать докУмент, не задавали вопросов, на дороге никого не обыскивали, вещи не досматривали. Сашу не остановили, и он облегчённо выдохнул. Повезло. На пограничном он бы вряд ли так легко отделался. Ещё он правильно решил передвигаться в толпе. Он уже знал, что все эти люди переселяются не по своей воле. Судя по разговорам, защитники-кормильцы регулируют плотность населения и направляют людей туда, где эффективнее земледелие. Вроде бы. Радости по этому поводу у народа мало. Организуют всё местные старосты, на них и ворчат. А про ордынцев плохого не слышно.

Рамка, в которой Александр опознал металлодетектор, не функционировала. Некоторые явно проходили с металлическими предметами. Но ни звука, ни реакции стражников. Иногда один из тех, самый маленький и тощий делал пассы рядом с людьми чёрным жезлом – ручным детектором. Тоже ни разу не запикало.

Люди с мешками и рюкзаками редко привлекали внимание. А вот технику и телеги проверяли придирчиво. Даже тыкали вилами в сено, наваленное в прицепе.

«Безопаснее пешком».

Один хитрожопый парень, видимо, чтобы не толкаться в толпе скопившихся около поста людей, попытался срезать путь по пустырю, чем вызвал мгновенную активность стражей. Его догнали, попинали, потом завернули руки за спину и поволокли в караулку. Что ж, плюс ещё одно наблюдение и новые знания для Саши.

Похоже, имеется инструкция – передвигаться только по дорогам и обязательно проходить через контрольные пункты. И хорошо, что он убедился в этом не на собственном опыте.

На высоком столбе рядом с постом заметил видеокамеру. Это уже не первая. И она висит тут не с довоенных времён, явно недавно приделана. Слишком целая. Саша по опыту знал, что мало вещей из той эпохи сохранились в рабочем состоянии. Особенно если были открыты непогоде.

Что касается средств для подрывной работы… Младший знал, что нечто высокотехнологичное собрать не сможет, поэтому придётся действовать дедовскими методами. Больше всего он полагался на штуку, которая сейчас была завёрнута в коврик. А ведь ещё имелись короткий обрез и пистолет. Заметную часть носимого веса составляло у него оружие. Как в игре-стрелялке.

Да, он понимал, что – если найдут, он вряд ли сумеет отбрехаться. Но лицо уже не выдавало его, не дёргалось при виде будочников. Привык. По крайней мере, ему так казалось.

Подойдя ближе к столбу, Александр увидел, что камера никуда не подключена, никаких проводов не видно. Конечно, там мог быть аккумулятор, или даже солнечная панель… Но что-то ему подсказывало, что камера – фальшивая. Как и рамки-металлодетекторы. Да, они выглядят почти новыми, но это муляжи для острастки потенциальных преступников. Но это не означало, что дальше не будет настоящих.

На следующем посту в десяти километрах к югу – поменьше, размером с киоск, пропускали с ещё большим пофигизмом. И ещё он понял то, что его крайне обрадовало – докУменты есть не у всех. Наоборот – редко, у кого они есть. И в основном, это были не солидные Удостоверения, как у Филимона, а какие-то Справки. Просто небольшие листки бумаги с корявыми строчками и размашистой подписью внизу.

Снова проехали всадники. Потом патруль с собаками. И они не проявили интереса ни к Саше, ни к его коврику. Даже собаки его игнорировали. Видимо, запах плесени перебивал запах оружия. А у людей отбивал желание требовать развернуть.

По пути попадались и населённые деревни. Люди в них не выглядели так, будто их угнетают чужеродные захватчики. Наоборот. Конникам приветственно махали и воды приносили напиться. А мальчишки явно хотели быть на бойцов похожими: глаз горящих с них не сводили.

Наверное, именами ордынских командиров детей называют. А уж сколько Витек скоро тут будет бегать… А те, кого они ограбили и убили – уже никому ничего не скажут, не изложат свою версию событий, потому что их вороны расклевали. Или в лучшем случае, они тянут лямку раба. Или по лесам прячутся, потеряв разум от страха. А те, кто выжил после общения с ордынцами, и в деревнях остались – молчат в тряпочку, потому что, коли ты про народных заступников напраслину скажешь, тебя свои же односельчане или даже родственники порвут. Ведь им ордынцы плохого не сделали. Даже наоборот – отдали… или позволили растащить вещи, поля, дома и скот неугодных. Ну, или просто не тронули, позволили жить спокойно. А чего еще надо?

Тут он понял, что снова накручивает себя, и это по лицу заметно… Постарался расслабиться. Выпил воды. Умылся холодной водой. Благо, рядом была колонка, а очередь к ней небольшая. Помогло.

Младший знал – в первые годы (ещё до похода в Сибирь), не набрав силу, СЧП использовало всякие хитрости, чтобы переманивать деревни под свою власть. Сначала приходили издалека неведомые злые люди и предлагали: «Плати или голова режем». Акцента могло не быть, но выглядели «не по-нашему». Смуглые, чернобородые, с орлиными профилями. Иногда уже это срабатывало. Но если деревня упиралась и собиралась обороняться, то вместо плохих ребят приходили хорошие, и говорили: «Мы злодеев приструнили, они вас не обидят. Теперь вы под нашей защитой».

И это срабатывало. Только в самых редких случаях ордынцам приходилось браться за оружие. Попадались упрямцы, которые отвечали: «Сдохнем, но не будем платить, выметайтесь, рэкетиры, пока не получили пулю». Обычно это были те, кто думал, что им нечего терять. Но они ошибались, ох как ошибались. Их судьба была ужасной. И примером всем. Но мало кто из жителей окрестных деревень их жалел. Обычно говорили, что поделом зарвавшимся. К тому же имущество правонарушителей ордынцы отдавали благонадёжным.

А сейчас они, ордынцы, просто приходят и говорят, что у них «мандат». И это данность, с которой местным лучше сразу смириться. Никто особо не знал, что это такое, может, матерное слово, но звучит серьёзно, по-старому.

«Жить-то надо. Жизнь-то налаживается… А раньше-то вообще было вон как… Вы что, хотите, чтобы снова так стало? А местные начальники, какую управу на них найдёшь? До бога высоко, до столицы далеко. Она, говорят, вообще на другой планете».

Последнее было шуткой юмора.

Побывав по дороге в разных деревнях и даже городах, Саша научился без запинки, «в тему» отвечать на каверзные вопросы. Например, что он думает о жизни вообще и о власти в частности… А ничего не думает. Потому что нечем, пусть думу думают те, кому положено и у кого голова большая, а он человек маленький. И вообще, если власть существует и чего-то хочет, значит, так и надо. Ибо нефиг.

Обычно от него быстро отставали. Такая вот мимикрия. Если в начале пути он невольно провоцировал, то сейчас наоборот, сглаживал углы и не высовывался со своим мнением.

Хотя опасался, что это маскировка может перерасти в настоящий конформизм.

Иногда бывало даже забавно: жизнь у них «налаживалась» и после порки, и после новых поборов, и после троекратного повышения цен на то, что крестьяне покупали у Орды и понижения на то, что они её сдавали (принудительно).

К тому же, пожив в Орловке, Александр стал чуть лучше понимать крестьян, их трудную жизнь, их извечную кабалу. И не заметил, как стал терпимее. Понял, что крестьяне – как те кролики в клетке… Тесно, негде вытянуться, некуда спрятаться, негде размять лапы… и рано или поздно без вариантов зарежут. Но снаружи, на свободе в лесу тебя разорвут в первую же ночь. Вот и вся дилемма.

Здесь, в деревнях на территории Орды, ему стали попадаться на глаза «Жалобные ящики», прибитые к столбам. Вот уж он точно не стал бы туда жалиться.

И всё же Орда не только грабила и наказывала. Даже в книгах и в кино, какую бы злую и тёмную империю не показывали, всегда она несла с собой элементы порядка. Надо организовывать жизнь подданных, чтобы они не передохли и могли выполнять зловещие планы Тёмного повелителя. А это значит – налаживать какую-никакую экономику, решать споры, наказывать совсем зарвавшихся преступников (даже из своих рядов). Вот и автор книжки про Мордор не показал оросительных каналов, гигантских ферм, стад тягловых животных, огромных орочьих фабрик и шахт Дул-Гулдурского автономного округа. Но они явно были, иначе как снабжать военную машину?

Поэтому и здесь он наблюдал признаки организации жизни и благоустройства. Похоже, для деревень были обязательны работы на общественных стройках. Мосты, переправы, рельсы-узкоколейки, колодцы, наблюдательные посты для застав. Всё это было, конечно, корявым, не чета довоенному, но оно строилось и чинилось! Работа кипела, в основном люди наваливались, как мураши, и делали руками то, что раньше сделали бы машины. Но машин теперь почти не осталось.

На указателях слово «Орда» употреблялось чаще всего – хотя на табличках значилось и «территория СЧП» или просто «земля ЧП».

Слово «сахалинцы» уже мало использовалось. Ходили слухи, что скоро название будет другое, единое: то ли Держава, то ли Империя. А пока существовала лёгкая путаница: «то ли мы ордынцы, то ли сахалинцы, то ли...»

Попадались общественные колодцы и колонки на трассе, за которые отвечало конкретное поселение (рядом висела табличка), жители приводили их в порядок и поддерживали для нужд проезжающих.

Кое-где были «почты» и «ямы» (станции).

Понятно, что это всё в первую очередь обслуживало государевых людей и войско.

Существовали карантинные меры, а значит, имелось и какое-то здравоохранение.

Увидел на бывшей автобусной остановке большой стенд с картинками.

Его верхнюю часть занимал плакат «Наше будущее». Большой город из теремов размером с небоскрёбы, с золочёными куполами, над которыми летали странные аппараты вроде дирижаблей или орнитоптеров. Какой-то безымянный художник нарисовал, и по краям написал лозунги. Буквы ровные вывел, красивые. «Жильё и хлеб каждому». «Порядок и закон», «Наказание нечестивцам».

Пониже справа было выделено место для двух таблиц: «Правильный внешний вид». «Не допустимый вид!». Во второй колонке были подзаголовки: «Запретные прически» и «Запретная одежда». Но сами списки «недопустимого» не успели ещё повесить. А может, сняли для замены.

Левее было два плаката – довоенный медицинский, жутко старый, про опасность бубонной чумы – скучный, выцветший. И новый – аляповатый лубок:

Крысы берегись и хомяка!

Чума – это вам не два ха-ха.

И, видимо для тех, кто не умел читать, было наглядно изображено – как выглядит чумной больной (в волдырях, гниющий заживо прокажённый зомби), и какие звери могут разносить заразу. Нарушение запрета на ловлю и употребление в пищу крыс и хомяков наказывалось нешуточно – заключением, а то и казнью.

Не ешьте крыс и хомяков!

А то чума придёт в ваш дом!

Безымянный маляр пытался играть с рифмами.

А после «хомяков» кто-то мелко накарябал «сирыми!».

Кары действительно тут были суровые. Кроме висящих на столбах нарушителей, иногда попадались посаженные. Сидели они высоко. Судя по всему, это была сложная операция, тут требовалась большая лестница или лебёдка. У одного висела на шее табличка «Контрабандист». Крупно написано, издалека видно.

А пониже – пояснение.

«Провозить резинки запрещено строго! За распространение (продажу) – казнь смертию лютой! Отрава от них. И падение дето-рождения».

Значит, вот так могут наказать тех, кто возит запрещённое. Строго.

«Чё орёшь, как на кол посаженный?» – такое выражение было тут в ходу. Прекрасно. Ещё и чума. Но люди друг от друга не шарахались, значит, болезнь где-то далеко. Или всем пофиг.

Здесь было куда многолюднее, чем к востоку от Большой реки. Но почти всё носило на себе отпечаток кочевой жизни. Временности.

Даже в «живых» деревнях много домов уже пустовало, в других люди собирали вещи. Брали столько, сколько могли унести. Те, кто были побогаче и имели транспорт, старались забрать своё добро по максимуму. Вынимали окна, снимали металлические листы с крыш, даже кое-какую мебель грузили на возы. Потом хмуро смотрели на свои разорённые гнёзда, выходили на тракт и присоединялись к движению на юг. Словно перелётные птицы осенью, следуя непонятной тяге. Или вроде бы ещё лемминги так себя ведут, вспомнил Саша.

Когда переселенцы стали устраиваться на ночлег, разжигать костры, натягивать навесы из полуэтилена на случай дождя, готовить нехитрую еду, Саша застеснялся и не решился примкнуть. Хотя пообещал себе, что в следующую ночь обязательно расстелет свой спальник поближе к людям, посидит у их костра, может, примет участие в разговоре. Ведь решил же, что надо натурализоваться.

Заночевал в пустоши. Никто не заметил, как он отстал, уйдя в кусты.

Деревни жались к тракту. А чуть отойди – пустота, те же мёртвые земли.

Уснул под сводный хор лягушек, кузнечиков и ещё бог знает кого. Утром догнал колонну. «Если не получится сделать это за год, вернусь домой», – давал он себе когда-то установку, а по факту уходил всё дальше и дальше. Это только в сказках у одинокого мстителя не бывает непреодолимых трудностей. Это только в сказках главные из этих трудностей – шеренги врагов. А в его жизни главным испытанием стали дороги. Сотни километров дорог и бездорожья, лесов и равнин, кое-где перемежающихся горами, заброшенными городами и чуть живыми сёлами. А ещё реками, через которые переправу найти – тот ещё квест. Но эти трудности остались позади. Начались другие.

Теперь, когда он шёл не один, не нужно было сверяться с картой и бояться, что свернёт не туда. Не нужно было думать, что недобрые люди заберут скудные пожитки. Даже постов он уже почти не опасался. И находил всё больше плюсов в передвижении с толпой.

Один раз Саше почудилось, что увидел в толпе знакомые лица. Но это оказалось причудой зрения. В другой раз подслушал разговор о людях «из-за Гор» (то есть из-за Урала), которые якобы приехали с караваном. Может, это кто-то из тех, кто уехал с ордынцами добровольно? Ничего не смог разведать. Задавать вопросы не решался.

Проходили мимо очередной деревни, жилой. Саша пока никак не мог понять, по какому принципу происходит переселение. В каких-то деревнях все жители снимались с насиженных мест, в каких-то – частично. В некоторых посёлках люди продолжали жить обычной жизнью, поглядывая на бредущие толпы из своих окон. Саша увидел, как здоровяк со значком на куртке вёл людей с лопатами гуськом на работу. Похоже, чистили ливневые канавы. Возможно, для показухи, потому что человек с камерой это действие снимал. Нововведение – теперь есть бояре и старшие, и младшие, последние надзирают за людьми «на земле». Монах рассказывал, что жители деревень приписаны не только к земле или заводу, но и к своему боярину. Но это не собственность, а надзор. «Для их же блага, дабы от соблазнов уберечь». В основном такие начальники, говорил монах, по-божески относились к подопечным – решали споры, рассматривали челобитные.

Выдавали паспорта людям на руки, если тем надо было отлучиться на подработку в город или родичей навестить. А уж для важных дел типа отъезда на учёбу в опричное или военное училище, участия в государевом съезде – даже давали лошадь или повозку. Если людям чего-то не хватало, – семян, или навоза, или дров – боярин мог и пособить. Но взамен надо было слушать его, как глас самого Виктора. А заодно он был его глазом. И даже немножко рукой – карающей и дающей.

Тут привыкали полагаться на кого-то, а не на себя.

«Огромная. Могучая. Общая», – значилось на очередном плакате.

«Орда – это порядок!» – говорил следующий, через сотню метров.

Плакаты повсюду. И камеры. Чёрт знает, сколько из них настоящие. И какое у тех разрешение, то есть качество съёмки. И куда они транслируют отснятое... если вообще транслируют куда-либо.

Из репродуктора неслась бодрая музыка. Потом раздался громкий треск, и кто-то затянул песню про маленький плот. Младший вспомнил переправу, монаха-мыслителя, свои планы… Следующая песня была про ресторан и тюрьму, за ней – про родные просторы, и про любовь. Голос исполнителя был хриплый, словно тот выкурил пачку довоенных папирос.

А может, это хрипел старый динамик, или запись была такая… уже исчерпавшая свой ресурс. Но хрипы и потрескивания придавали концерту «ламповость». Слово это означало уютную архаику. Хотя для Саши эти радиолампы были чудом техники. А вокруг раскинулась архаика неуютная, опасная и дикая.

На перекрёстке несколько одетых в халаты мужиков продавали прямо с прицепа арбузы. Для Саши мужчина в халате уже не был чем-то диковинным, видел в Уфе. Его больше поразили лошади, запряжённые в прицеп. Высоченные, мощные, красивые. На память пришло слово битюг. Торговлю вели с оглядкой, прикрыв большую часть арбузов брезентом. Пошлину, что ли, не заплатили? Или заплатили, но боятся, что ещё потребуют.

– Покупай арбуз, пацан, – сказал мужик, стоявший рядом с безменом, – Сочный, яркий, пахнет летом жарким.

Говорил он совершенно без акцента. Видимо, жил здесь давно. И одет был как местные. В ватнике и сапогах. Но разрез глаз и тюбетейка на голове указывали на то, что он из одной диаспоры с халатниками.

Денег на арбуз было жалко. Точнее, их у него и не было столько. Да и много ему одному столько. Спросил на всякий случай, не продадут ли кусок. Нет, не продадут. Ну, не так уж и хотелось. Подумалось вдруг, что кто-то другой на его месте, такой же молодой и резвый, мог бы сейчас схватить арбуз и убежать. И не догнали бы его, запутались бы в своих халатах. Но он на такое не способен. Не потому, что боится, просто противно. С детства на подкорке записана установка: «Нельзя брать чужое». Он и не берёт. Конечно, если от этого жизнь будет зависеть, тогда возьмёт. Но сейчас – не тот случай.

Кроме опричников и «милицанеров» – городской стражи, за порядком надзирали «дружинники».

У них были значки, похожие на Сашин трофей, только поменьше. Их пристёгивали на куртки, с правой стороны груди. Младший потом случайно узнал, что «помощников» было гораздо больше, просто многие знак не носили, по разным причинам. Например, чтобы граждане не стеснялись высказывать при них свои мысли вслух.

Куртки у дружинников были чёрные, стёганные. Младший видел такие в продаже на «развалах», называли их стёганка или тегиляй. Внутри была ватная начинка. Одежда тут, ближе к Центру, отличалось от той, что шили в Сибири. Там было больше кожи и меха, здесь – стёжка и набивка.

Летом в стёганках жарковато, особенно солидным и пузатым. Но мужики держались гордо, «при исполнении».

Пару раз, уже в тёмное время суток, дружинники проходили через стоянку, светя фонарями. Видимо, для порядка. В такие моменты Младший изображал простоватого беззаботного пацана. Мол, сижу, никого не трогаю. Один мужик посветил ему прямо в лицо. Младший вопросительно посмотрел в ответ. Дружинник только скользнул по тощему парнишке незаинтересованным взглядом. Он явно хотел поскорее закончить обход.

Параллельно автомобильной трассе шла железная дорога. Младший иногда шагал по шпалам, когда на шоссе становилось слишком тесно. Но однажды, задумавшись, не сразу услышал за спиной лязг и поскрипывание. Как ошпаренный, отскочил в сторону, запнулся и упал у насыпи. Хорошо, что высокая трава, растущая между шоссе и железной дорогой, смягчила удар. Мимо на громадной, как ему показалось, скорости проехала внушительных размеров автодрезина. Сидя на придорожной полосе, он как заворожённый проводил её взглядом. На дрезине, на деревянных лавках сидели люди в камуфляже и с оружием. Завоняло соляркой, ядовитого цвета выхлоп стелился по земле. Несколько странников в обмотках и заметно поношенной одежде аж присели от неожиданности, совсем как Саша. Кто-то из проходящих захихикал:

– Эх вы! Валенки.

– Бывает, – заключил мужик постарше. – Дикие вы, пацаны. А раньше поезда ходили часто, по часам. Ну, ничего, скоро новые настроят.

На дрезине даже пушка была. Точнее, пулемёт. На вращающейся штукенции. Листы металла прикрывали стрелков и того, кто управлял мотором. Целый танк. Спереди мощный бампер, чтобы сталкивать с дороги любой мусор. Да хоть корову. Они бы и Сашу столкнули, чтобы не путался под ногами. Ещё у них была небольшая лебёдка – можно и рельсы поправить, и бревно поднять… Инженерная машина.

«Неплохо придумано» – думал Александр, глядя вслед. Размышлял о том, что любой армии без таких штук не обойтись.

Но по железной дороге он больше не ходил.

Возле съезда на село Луганское, о чём свидетельствовала надпись на указателе, переселенцев поджидал высокий человек в чёрном одеянии, похожем на рясу. Опять монах? Он был молод, подтянут, с выправкой атлета. Борода аккуратная, и не веником, а лопаткой. Духовер. Младший уже отличал их – на рукаве чёрный крест в круге. Символ Матери-земли.

– Стойте, люди добрые! Внимания попрошу.

Переселенцы остановились, сгрудились в кучу. С боковой дороги от Луганского подходила колонна пеших, сопровождаемая всадниками.

Монах заговорил, заметно «окая».

– Есть среди вас поганые? То есть язычники? Не стесняйтесь. Кто без веры до сих пор – нет в том вашей вины. Держава рухнула не от нас. Но держава возрождается, и вот как раз сейчас мы проводим массовый обряд крещения. На речке, на речке, на том бережочке... – певуче проговорил он, словно желая успокоить и заставить улыбнуться встревоженных и недоумевающих людей. – На самом деле это ручей, приток Камы. Счётчиком проверен. Чистый. Да и освящённая вода не может быть радиоактивной,

Здоровяк улыбнулся. Лицо открытое, не злое. Но возражать такому не хотелось.

– Это будет наш Иордан. От слова, сами понимаете, какого.

Тут подоспела толпа, пришедшая за монахом, как за пастухом. Пара сотен, не меньше. Мужчины, женщины, дети. Сашин взгляд выхватывал отдельных занимательных субъектов. Вот колченогий дед с клюкой, длинные седые волосы перехвачены ленточкой, взгляд восторженный, немного с сумасшедшинкой. Вот молодая женщина с младенцем, примотанным к ней при помощи куска ткани, получилось подобие люльки… А что, удобно. Ребёнок всегда при ней, и руки свободны. А вот два парня катят в самодельной коляске старуху, похоже, неходячую, Внуки, наверное. Хорошие внуки, заботливые.

Шествие поравнялось с Сашиной группой переселенцев.

Несколько конных сопровождали толпу. Милиционеры в штанах с яркими полосками ткани, пришитыми вертикально по боковым швам. Издалека заметно, и понятно, что штаны форменные, а тот, на ком они надеты – служитель закона. Власть. Вооружены они были резиновыми дубинками и кнутами, притороченными к сёдлам. Стражи порядка контролировали движение, следили, чтобы не было давки и толкотни, чтобы между людьми сохранялась равная дистанция, а шествие выглядело чинно.

Лошади – сытые, ухоженные и обученные. Впереди колонны – главный милицейский начальник. И лошадь у него самая красивая, и полоски на штанах раза в два шире, чем у остальных, и сабля в богато украшенных ножнах. Важная шишка. Рядом с ним, тоже верхом, восседал дородный священник. Замыкали колонну два милиционера с винтовками. Стёганки у них были особенные: целые «бронетегиляи» – синие ватные куртки, с нашитыми железными пластинами.

А духоверу лошадь не нужна, он с народом общается, должен быть на одном уровне с людьми, так доверия больше. К тому же, он выдержал бы любой темп пешком. Мышцы как банки. Шаг широкий, Голос зычный и хорошо поставленный.

– Злые языки говорят: кто не захочет креститься в воде, тех будут крестить огнём. Ложь! Всё сугубо и трегубо добровольно.

И пока колонна выходила на шоссе, атлет в рясе поведал Сашиной группе детали.

– Правительство Уполномоченного дает людям время на подумать. Каждому нужно определиться с верой. Иисус? Мухаммед? А может, Будда? Почему нет? Но только если вы на него похожи – духовер пальцами оттянул к вискам глаза. – Будет только три разрешённых конфессии. То есть веры. А не выберете... что ж, ваше дело. Для бес-божников будет введён дополнительный налог.

Беса монах выделил голосом.

– Сначала не очень большой. Налог на безверие, такой же, как на бездетность. Но кто знает, как пойдёт дальше. Власть всерьёз взялась за ваше духовное развитие, окормление и перевоспитание в новых людей.

Люди озадаченно зачесали в затылках, в бородах. Погрузились в раздумья, как всегда бывает, когда начальство чего-то хочет и не получилось сразу спрятаться. Впрочем, эта хотелка вроде нетяжёлая. И раз уж за них «всерьёз взялись»...

– Каждый должен будет приписаться к приходу, – продолжал бородатый культурист, сжимая ручной эспандер. – Тут всё просто: приход совпадает с селом или районом посада. Там будут вестись списки трудяг, доходяг, баб и иждивенцев.

– А вырожденцев? – пошутил какой-то дядька в панаме.

– Этим лучше сразу в море топиться, – без тени юмора ответил монах-качок и начал растягивать резиновое кольцо. Разорвал пополам, послав кусок в небо. – Только не в нашем море. Не перебивайте, товарищи братья, а то ушибу. Будут регистрироваться браки, смерти и рождения. Отметка о вере будет ставиться в паспорт. Менять нельзя будет! Как пол. Отступников ждёт кара. Если уж выбрал, то терпи. Отметки о посещении церкви, мечети или пагоды будут ставиться в журнале у старосты. По графику и на праздники. А ещё исповедь будет свершаться – раз в месяц. За вашу сознательность лично от Виктора получите льготу по податям. Ну и прочие плюшки. Подумайте хорошо, но можно записываться прямо сейчас. Не спешите, братья и сестры. Но сейчас удобный случай вам представился – коллективное крещение. Каждый, кто окрестится, получит вступительное вознаграждение. А если кто приведёт соседа или родственника, то получит за него премию. Но вы должны понять, что делаете это для спасения души, а не ради пряников.

– Какой ещё «погоды»? – не поняла долговязая женщина в пёстром платке. – И какое вознаграждение?

– Пагода. Точнее, дацан. Это храм такой, дурёха. У монгольцев. Но тебе это не надо, чадо. У тебя бог русский, на лице написано, то есть Христос.

Люди из паствы монаха устали, тем более, многие несли иконы, портреты древних царей и знамёна. «Хоругви», – вспомнил Саша слово.

Переселенцы начали шептаться под испытующим взглядом монаха-миссионера.

Льгота – это хорошо. Но дело даже не в ней. Просто, ежели власть взялась, то получит своё не мытьём так катаньем. Гайки крутятся всегда в одну сторону и не на слабину. Упорствовать смысла нет.

Как понял Сашка, даже атеисты сейчас подумывали, что ничего не стоит «хреститься». Мол, от них не убудет. Если Там Наверху никого нет, они просто шиш получат за гробом. Но если есть – зачем нарываться?

Несколько татар сразу отрицательно помотали бородатыми головами в тюбетейках. Но монах кивнул: мол, вас я и не тянул, уважаемые правоверные. Креститься предлагалось только «язычникам», то есть безбожникам. Верующих в ислам не трогали, считали равными. А подати они платили даже поменьше. И имели что-то типа автономии. И судили их только свои судьи – кадии. Саша вспомнил корявый почерк муллы Муртазы из Уфы, по совместительству шариатского судьи: «Дело об украденой авце №221». Смеяться грешно, мулла был не русский и довольно грамотный для жителя периферийного поста. Многие в деревнях даже так писать не умели. Ошибки Младший за ним исправлял.

Он вспомнил виденный им во время пути по Сибири посёлок со странным названием Безбожник. Там умерли все, даже мыши. Такой вот знак. Не надо сердить Его. Он еще в древние времена целые города огнем и серой опустошал.

Быстро летит время. Сколько прошло с момента, когда он шёл по Сибири.

– Ну всё, время вышло. Пойдёмте, а по своим делам вы ещё успеете, – кивнул качок.

За время ожидания, пока народ думал, духовер успел, отойдя в сторонку, поотжиматься на кулаках. На него пялились, но похоже, ему было плевать. Младший даже немного позавидовал. И невозмутимости, и физической форме. Подумал, что ему такой никогда не достичь. Это не только сила воли, а ещё и гены. Даже если в них не веришь.

Присоединились к желающим коллективно покреститься многие, но далеко не все. Большая часть остались на шоссе и продолжили путь. Кто-то уже был с крестом, у кого-то при себе слишком много вещей, не таскаться же с ними, а некоторые были настолько поглощены думами о новых местах, о предстоящих изменениях в их жизни, что решение этого вопроса оставили на потом.

– Ну, тронемся, православные. Кто сказал про «телеги»? Может, вас ещё в поезд посадить? – подтрунивал атлет. – Здоровее будете, никакая зараза не прицепится. Это у нас получится как бы марафон. До цели десять километров, к вечеру доберёмся. Но мы не греки, которые ещё те грешники были... Мы дети матери Земли и духа Святого!

Они ушли, а Младший пошагал дальше с поредевшей толпой. Думая о том, что людям, у которых есть вера, живётся на земле спокойнее.

Вспомнил слова монаха с Жигулёвского острова.

Что в тёмные времена сразу после Войны царствовал Сатана. Позже к тем, кто выжил пришло безразличие и уныние. Были церквушки в некоторых деревнях и посёлках. Не во всех. Там по инерции поддерживали искру православия. Многие выжившие были люди тёмные, а дети их тем более. Не знали слова «христианство» – или считали, что это с православием разные вещи. Иногда появлялись харизматичные священники, которые раздували пламя веры чуть сильнее. В церковь в таких приходах ходили не только бабушки, но и взрослые мужики, и молодёжь. Проводились крестные ходы, массовые крещения, передавались традиции… Но всё это не выходило за пределы одного райцентра или района.

Казалось бы – в тяжёлые времена люди должны обращаться к вере. Но это происходило только в индивидуальном порядке. В семье, или вообще наедине с собой. А организованная вера появляется только там, где зарождается крепкая власть. Младший почему-то вспомнил, как раньше был устроен интернет и мобильная связь. Кто-то должен ставить вышки, прокладывать кабели, платить зарплату монтёрам. На энтузиазме это не работает.

По пути им попался недавно засыпанный ров или траншея. На простом деревянном кресте, вкопанном тут же, была табличка: «Останки с Вел.Войны (рус.). Тысяча сто двадцать. Упокой Господь их души. Заупокойн. провёл св. от. Никодим, 05.07.2070 г. от Р.Х.».

Картинка этой заупокойной службы сразу встала у Саши перед глазами. Малограмотный старательный священник и старые кости. Немолодой, слабый голос, журчит ручейком молитва, дымятся благовония. Ладан? Или кадило?

Младший иногда молился своими словами. Просил Высшее существо не дать ему сдохнуть, пока он не выполнит запланированное. Но иногда и о мелочах просил, вроде послать что-нибудь съестное.

Снова группа в тёмно-красных беретах. А вот эти уже ходят вдоль колонны, всматриваются… Ищут кого?

Похоже, прибыли для какой-то выборочной проверки. Нескольких человек увели с собой, заломив им руки и связав верёвкой.

– Растянут и будут ломать, – со знанием дела проговорил один старичок. – Но если не виноваты, выпустят. Ошибочка, мол.

Но этим не кончилось.

Младший услышал окрики, потом винтовочный выстрел. Люди притихли и повернулись в ту сторону. А всего лишь какой-то мужик не расслышал, что его окликают для проверки. Может, он был глухой? Не далеко ушёл.

Мужик даже не дёрнулся, просто упал лицом вниз. Застрелили с близкого расстояния. Опричники чертыхались: «сучий сын, нам из-за него бумажки писать».

Младшему было не по себе.

Его половик интереса не вызывал. Многие шли навьюченные, как лошади, разным барахлом. Да, выглядишь как бомж, но тут все свои.

Но это пока. Он видел, что бдительность ордынских войск и стражей на постах – две большие разницы.

*****

На привале зачерпнул из ручья горсть воды, умылся. Помыл ноги. Усталость немного отступила. Носки стирать не стал – сушить было некогда. Он не хотел отставать. Волга рядом, можно было найти тихую заводь и помыться, но нет, может, вечером получится. Привык уже к своим попутчикам, а другие ещё неизвестно, какие попадутся.

Возле поворота их догнал караван. Как говорили, из Мордовии. Мордовцы ехали или верхом, или на телегах, поэтому и скорость была чуть выше, чем у основного потока. По одежде, внешнему виду и речи от русских их было не отличить.

Они обменялись несколькими фразами с мужиками из Сашиной группы. Прозвучало слово Арзамас. Наверное, жили где-то в окрестностях. Или останавливались там на время. Судя по атласу, этот город не в Мордовии, а ещё севернее. И по их словам, там было прямое попадание. Название города звучало как штат в Америке. Саше почему-то представилась земля с пепельными пустошами и вулканами.

Пришли с севера, а теперь направлялись дальше на юг. С жёнами, детьми и всеми пожитками, сложенными в телеги, которые тащили худые заморенные лошади. И такими же худыми и угрюмыми были эти мужики, их жёны, и дети. Иногда кто-нибудь спрыгивал с повозки и шёл пешком, держась за бортик, чтобы хоть немного помочь замученным лошадкам.

Они приехали издалека и выглядели изнурёнными дорогой. Но всё же у них были телеги, хоть и убитые. Как на таких можно было проделать полтысячи или больше километров? У них было много вещей на возах, но всё выглядело, как какой-то хлам. Похоже, они приехали, чтобы тут поселиться. Но неясно, по своей ли воле. Их сопровождали три милиционера с короткими калашами. Сами же колонисты были без оружия. Во всяком случае, его не афишировали.

Младший вспомнил, что какие-то мордовцы ходили с ордынцами в Сибирь. Но сейчас это не имело значения.

На подъезде к КПП был установлен светофор. Когда надо было проходить следующей группе, он загорался зелёным.

Поговаривали, что на этом посту могут что-то взять. Немного. Денежку, или патронов, или вещь какую. У Саши было нечем платить. Пока он колебался, не попытаться ли прошмыгнуть в обход, из будки выбежали двое патрульных и вскочили на лошадей. Оказывается, несколько мордовцев хотели будто нечаянно «срезать путь» по траве. И тут же за ними прилетел патруль. Повозку на глазах у толпы раздраконили, разломав даже борта в поисках крамолы, груз опечатали, а самих увели. Наверное, не все камеры были бутафорией. Младший решил не рисковать.

Мордовцев выпнули из караулки быстро, слегка помятыми. С них взяли штраф вещами и разрешили забрать сломанную повозку.

Взяв себя в руки, он решительным шагом двинулся за остальными к КПП.

Группы не смешивались. Но большое количество народа и его бедность вызывала надежду, что служивые будут менее пристально смотреть каждого. Уже вечер на носу.

Перед постом установлена большая многоместная виселица с помостом, где висели разбойник и два вора. Было место и для взяточника, но там пока пусто.

И снова плакаты вдоль дорог. Многие без слов: не все умеют читать. Изображены довольные сытые семьи рядом с крепкими избами. Пасутся коровки, колосится пшеница, поднимается дым из трубы. У них всё хорошо. Они под защитой. Наглядная агитация работает лучше лозунгов.

Глава 4. Ярмарка

Он шел туда, откуда доносилась музыка.

«Сорокино».

Табличка с названием была новая. Возможно, в честь какого-то боярина, ведь до Войны посёлок звался иначе.

Ярмарка находилась на пересечении дорог неподалеку от шоссе. Похоже, раньше тут было оборудовано место для передвижных развлечений вроде цирка-шапито, странствующих зверинцев, мобильных парков аттракционов. Через решётку ограждения виднелся покосившийся остов колеса обозрения и остатки детской железной дороги. Но, к Сашиному удивлению, были там и действующие качели-карусели, около которых клубились толпы желающих прокатиться. Парк использовался по прямому назначению и стоял прямо на главной транспортной артерии, играя роль витрины Орды.

В поле зрения парень насчитал с десяток милиционеров. Двое даже были верхом. Александр про себя называл их «ментавры». Все они, впрочем, не выглядели напряжёнными. Если кого-то и высматривали, то, наверное, воров и карманников, да следили, чтобы не было пьяных драк. То, что они вооружены дубинками, успокаивало. Там, где стреляют без предупреждения, никто с резиновыми палками не ходит.

Решетчатые ворота распахнуты. На высокой металлической арке аршинные буквы:

«Ярмарка».

В тёмное время они, похоже, светились. Пониже и чуть помельче призыв «Откушайте царских блинов и плова – как раньше!» Подойдя к порталу в страну «Какраньшию», ещё даже не пройдя через рамку металлодетектора, Младший ощутил настоящую феерию звуков и запахов, доносящихся с той стороны.

Запахи были очень приятные, а в звуках мешался возбужденный гомон толпы, несколько играющих одновременно мелодий и скрежет каких-то механизмов.

Металлодетектор был рабочий! Светился зелёный огонек. Прибор хрипло запищал, когда прошла бабка с сумкой на колёсиках. Огонёк стал красным. Но лысоватому обрюзглому охраннику было пофиг. Он выглядел как самый скучающий человек на свете.

За то время, что Саша наблюдал за входом, только одного человека он попросил показать содержимое сумки и карманов. На стариков, женщин, детей, подростков охранник и не смотрел. Младший немного постоял, потом медленно пошёл вдоль ограды. Нашёл место, где прутья решётки были раздвинуты, и кто-то не очень упитанный мог протиснуться. Там уже даже тропа была протоптана. Видно, это место пользовалось популярностью. Но он не решился. Нельзя привлекать внимания.

Никаких планов у Александра не было, просто присматривался. По уму хотя бы винтовку надо спрятать. Написано чёрным по белому – с оружием нельзя! Но места вокруг ярмарки людные, где тут спрячешь? И народ всё прибывал. Переселенцы подходили целыми группами, занимали участки земли за пределами периметра, устраивали стоянки, разжигали костры, начинали готовить какое-то варево. Недалеко от входа – большая палатка, над которой болтается полотнище с перекрещенными стрелами. На щите табличка:

«Запись добровольцев во вспомогательные части Ордынского Воинства».

Тут же – рекламный щит, на который натянуто полотно. На нём довольно коряво нарисован целый комикс. Сашка мог бы изобразить так же, но он всегда считал, что у него нет таланта. На одной половине щита человек в форме ордынского бойца, встав на одно колено, целовал знамя со стрелами. Человек был похож на манекен, огромная голова и разлапистые пальцы (на одной руке их было четыре, как если бы рекрут был мутантом), держащие автомат, смотрелись бы смешно, если бы не зверское лицо с оскалом, которое должно было вселять ужас в сердца врагов. Складки знамени горели золотом и пурпуром, как пламя, в которое брызнули кровью. Его художник прорисовал хорошо. А может, им занимался другой, специалист по изображению знамён.

«Есть только долг», – было написано внизу.

На другой половине щита кипела битва, будто нарисованная маленьким ребёнком – с нарушенной перспективой, плоско, коряво. Тот же самый мутант с пальцами-отростками (Младший знал, что кисти рук рисовать трудно, поэтому не удивлялся) – стоя за пулемётом в пикапе-«тачанке», стрелял по нагромождению зданий-коробочек. Здания были крохотными, не больше, чем шина «тачанки». Они горели. Из горящего города убегали мелкие зелёные гады, похожие на жуков.

«Непокорным – смерть!».

У входа в палатку стояли два бойца. Из оружия на виду только кнуты, висят на боку как дубинки у «ментавров». Они никого не обыскивали, лишь грозно посматривали на входящих. Внутри, где находился вербовщик, комиссар или как ещё зовут того, кто принимает на службу, горел электрический свет. Больше ничего было не разглядеть. Но клапан палатки – довоенной, огромной, будто ее использовали в арктических экспедициях, был открыт.

Очереди нет, но каждые несколько минут туда кто-нибудь заходил. У Орды не было проблем с людскими ресурсами. Если на стройки они гребли людей насильно, то от желающих служить не было отбоя. Похоже, забривали, то есть принимали, всех подряд. На его глазах будущие солдаты (а может, милиционеры или ополченцы) выходили через другую дверь, где их поджидал офицер, формирующий звенья человек по пять, и куда-то уводил. Но изредка несостоявшийся служака выходил, понурив голову. Не взяли.

Саша какое-то время с интересом наблюдал. Невольно подумал, возьмут ли его. Подойдёт ли такой салага для славной ордынской армии. Потом заметил, что оба привратника подозрительно на него посматривают. Широко улыбнулся им и, натурально держа фигу в кармане, отошёл. «Нет уж, чур меня, чур».

Вернулся к главным воротам.

На видном месте на постаменте установлен бюст с лавровым венком на голове. Подбородок волевой, глаза проницательные, на губах добрая улыбка. Римский цезарь? Нет, это же Виктор собственной персоной. Вот и табличка, на ней все регалии перечислены. Рядом пост и даже две камеры на бюст направлены. От хулиганов, конечно. Не дай бог, испортят такое величие. Можно представить, какое за это положены кары.

Торговля начиналась ещё за воротами. Тут были киоски и лотки с нехитрой снедью. Из бочки разливали терпкий хлебный квас. Были и другие напитки, в ёмкостях поменьше – пиво, сбитень, иван-чай. Торг шёл за рубли. Никакого бартера. Все платили бумажками, косясь почему-то на проходящие патрули.

Младший видел эти ордынские рубли, «ордынки», ещё в Уфе. Напечатаны на тонкой цветной бумаге, поэтому быстро обтрёпывались. С портретом Виктора, с номерами, с подписью главного банкира. Включилось воображение, и он представил, как находит хороший принтер, печатает кучу поддельных денег и обваливает им всю экономику к чертям… Ну, или хотя бы нанимает профессионального киллера. Эх!

Сказочник, ему бы книжки писать. Вспомнил надписи на купюрах: «За подделку – смерть лютая». А вот монет почти не видно. Видимо, дорого их чеканить. Хотя Младший знал, что небольшое количество имперских металлических рублей ходит, такие были у лодочника Харона.

Подошёл к расписному киоску «Боярская трапезная», стилизованному под терем. В меню имелся Царь-Бутерброд (300 г., в «целофане»). Ещё блин княжеский с начинкой, щи русские, щи со свёклой, пирожки с потрохами, гуляш из лесного зверя, мясо на палочке по-охотничьи.

А вот и менее экзотические блюда: «сосиська-в-тесте», «цыпленок Богатырь, жарен.», кофе из «цыкория» «Родное» (в других местах могли бы написать: «из циркония», но здесь почти не ошиблись). Раньше ещё был в продаже какой-то «Бутер-Макдак», но название соскоблили, с трудом можно разобрать.

Для тех, кто не умел читать, рядом с надписями были приколоты кнопками картинки. «А почему нет жареной суслятины?». Может, и есть, только под другим именем. Он слышал, что уже несколько раз на грызунов вводили запрет из-за чумы. И наказание за распространение и употребление полагалось суровое. Запрет действовал не постоянно и не на всех территориях, так что народу легко было запутаться. К каждому опричника не приставишь, и тайком, конечно, ели. Однако торговцы, тем более на торжище, предпочитали не рисковать и не продавали тушками. Но ежели в фарше… Кто проверит, кого на котлеты пустили – кролика домашнего, суслика, или кота? Про мясные блюда с лотков на базарах часто шутят: «вчера гавкали». Разламываешь пирожок: а оттуда «мяу-мяу». Но в пограничных деревнях и в восточной степи не такое ели, да и Сашу этим не напугать. Жаль, лишних рубликов (некоторые приезжие звали их «тенге») нету. Да и нелишних тоже.

Рядом стояла лавка Северокорейских закусок: хе из собаки, лягушачьи лапки, крабьи клешни (из рыбы!), грибочки, лапша соевая.

«Ого, даже сою, значит, выращивают где-то», подумал он. Хотя мало ли как что назовут.

Продавщица была то ли корейка, то ли бурятка средних лет – немного шарообразная, как показалось Саше. Возможно, из-за необычной одежды. На ней было широкое длинное платье, присборенное, обшитое тесьмой и украшенное вышивкой. А возможно, из-за лица, очень круглого. Впрочем, мужики на неё посматривали с удовольствием и отпускали сальные шуточки.

Тут и там попадались лоточники в косоворотках. У некоторых на лотках были сувениры – сделанные тяп-ляп безделушки со старорусским колоритом. У других – пряники, баранки, петушки на палочках. Спросом пользовались и игрушки – матрёшки, свистульки, кубики… А увидев вырезанных из дерева мужика с медведем, по очереди бьющих молоточками по наковаленке, Саша с трудом сдержал слёзы. У него была такая. И он, даже выйдя из детского возраста, часто крутил её в руках и дёргал за планки, приводя фигурки в движение. Почему-то это простое движение и ритмичное постукивание очень успокаивало нервы. Бабушка ворчала и называла его дятлом, который стучит ей по мозгам. Дедушка молчал и помогал чинить игрушку, когда она рассыпалась в очередной раз на детали.

Недалеко от входа было оборудовано: «Место для курения». Бочка с водой, ящик с надписью «песок», стенд с лопатой и ведром. Может, песка там и нет, но солидно. Разве что работающих огнетушителей не найти давно. Но то, что опасаются пожара, понятно – кругом всё из дерева.

Конечно, Саша знал, что в прежние времена, когда боролись с вредными привычками, нельзя было курить в магазинах, кинотеатрах, в транспорте. То есть, в общественных местах. Дед говорил, что за это штрафовали. Но в своём мире он такого пока не встречал.

В небольшом загончике курили двое – мужчина и женщина. Саша определил их про себя массовиками-затейниками. Мужик был немолод, но лицо его казалось гладким от намазанной толстым слоем краски. Смотрелось это как маска. Одет он был в расшитый бисером кафтан, широкие штаны заправлены в сапоги. Его напарнице тоже уже под пятьдесят – такое же намазанное лицо, густо подведённые глаза, на щеках свекольный румянец, затейливо уложенная коса (настоящая ли?) и сарафан.

Переговаривались, вставляя через слово матерки. Причём у женщины получались такие затейливые скабрезные конструкции, что у Саши щёки запылали и он решил поменять место дислокации.

Тучная торговка в цветастом платке, стоявшая рядом с аппаратом для сладкой ваты, имела вид сонный и даже не пыталась зазывать покупателей. Не старая, но какая-то… замотанная. Взгляд лениво-равнодушный. Над табличкой: «Самая вкусная вата здесь»! кружились осы. Изредка, получив заказ, женщина нажимала кнопку – устройство начинало фырчать, крутился диск, светились спирали и на деревянную палочку наматывалась тонкая сахарная паутинка. Из маленькой ложечки сахара получалась большая порция ваты. Приятно пахло карамелью. Тут же продавались солёные грибы, квашеная капуста и другие разносолы. Что-то выглядело сносно, что-то аппетита не вызывало. Ваты он бы попробовал. Но цены показались Саше запредельными.

– Эй, пацанчик! – к нему обратился безногий инвалид на тележке в ярком кафтане и русской народной кепке, картузе. Это точно был ярмарочный зазывала. Саша уже видел, как он лихо рассекал между павильонов на своём транспортном средстве, выкрикивая смешные кричалки-зазывалки. Сейчас у него был перерыв на перекус.

– Не покупай у них ничё, – калека понизил голос. – Бери лучше в деревнях. Тута обдираловка. Специально сделано, чтоб из людей последнее вытянуть.

– А почему вы отговариваете меня, а не зазываете?

– А потому, что у меня передышка. Вот отдохну, выпью кваску, съем жаркое из ужа и похлебку из ежа, и снова покачу зазывать.

Но видно было, что он уже хлебнул. И не кваску, а чего покрепче. Ног у него не было выше коленей, Штанины аккуратно подвёрнуты и заколоты булавками. Саша внутренне содрогнулся, представив, как сложно этому человеку жить. А он вот делом занимается, зарабатывает на хлеб.

Безногий что-то уловил в Сашином взгляде, хотя тот старался не пялиться.

– Что, думаешь – убогий да немощный?

– Нет, не думаю… А что случилось с вами? Мутация?

– Ликвидация, – хохотнул мужик. –А ещё минимизация. Уснул в сугробе. Надо было сразу резать, пока только пальцы почернели… Но нет, думал, как я без пальцев-то, это ж костыли и всё такое… Не добытчик. Барсучьим жиром мазал. А внутрь – водочку. С ней не так страшно. Но чернота всё выше и выше. Спохватился, когда уже и колени нельзя было спасти. Сначала и жить не хотелось, а потом – ничё, поднялся.

Последнее слово выделил голосом, чтобы Саша понял, что он имеет в виду.

– Так-то я за свою жизнь несколько раз поднимался. Я ж купцом когда-то был. Пизнес имел. Пирожки продавал с требухой. Потом сказали: нужна «рецензия». Сроду такого не было, просто торговал, без рецензии, и всё. Я же не поэт. До нитки всё забрали, ещё и батогов всыпали. А я поднялся. Влез в долги, нашел, где муку брать недорого, опять раскрутился... И снова отжали. Боярин Вениаминов, инспектор разной безопасности. Думал я жаловаться выше, написал, даже кореша попросил пограмотней… а всё родичу этого же боярина спустили для разбора! В итоге меня дубинками отделали как Бог черепаху, как тушку козлиную ободрали. Вот тогда-то я с расстройства и запил, и до дома не дошёл, а потом ноги потерял. Но, как видишь – работаю, Администрация меня ценит. И народ уважает.

Помолчали. Потом Саша, вспомнив, как зазывала отговаривал его покупать тут, поинтересовался: а почему, собственно, тут обдираловка.

– Лавки тут казённые. Скоро только через них можно будет товар сбывать. Грабют людей, хвала Уполномоченному. Но это не он виноват, а бояре, чтоб им. У него-то всего, к сожалению, два глаза, за всеми не уследить. А тех, кто пытался сам торговать… их сначала прикормили, как меня, а потом давить начали. Ибо нефиг. Но я верю, мальчик... в царскую справедливость. А этим гадам я ещё...

Он замолчал, резко. Мимо прошёл клоун в красных штанах и жилетке. На голове – цилиндр. Блестящие, чем-то смазанные сапоги. Размалёванное лицо выглядело как у персонажа из ужастика. Но никто его не пугался, дети при виде его хихикали в кулачки. Но лицо у клоуна было кислым и брюзгливым. Как будто он хочет прикрикнуть на паршивцев, но сдерживается.

«Пеннивайз» поправил шляпу и сплюнул. Его появление почему-то встревожило зазывалу. Он заторопился.

– Хотя если ничё не покупать, то цены нормальные… Ну, бывай, пацан, – инвалид покатился на своей тележке. И вскоре уже кричал чуть треснутым высоким голосом, изображая акцент:

– Эй, подходи народ честной! Бутерброд наш не простой! В нём начинка золотой!

Сашку вдруг окликнули.

– Эй, парень? Продаёшь ковёр?

Два мужика. Не менты. Не молодые гопники с повадками хорьков. Скорее, потрёпанные жизнью волчары. Скошенные лбы, сиплые голоса, щербатые рты. На пальцах синева. Саша знал эту породу. И, видимо, что-то в лице выдало его страх.

– Не, мужики. Не продаю.

– А ты подумай.

– Не могу, сам только что купил. Извините, тороплюсь.

Он попал. Как они его раскусили? Саша хотел пройти мимо них, но ему перегородили дорогу. Попытался сдать назад, но эти существа не отставали.

– Закурить дай.

– Не курю.

– Ты чё, сука, жмот? Для своих жалеешь? А ну, пошли, поговорим.

Люди равнодушно проходили мимо. Позвать милицию? Вон, толстый милиционер подошёл потрепаться к девке в кокошнике, сидящей под табличкой «билетная касса». Нет, милицию нельзя. У него оружие, три единицы. И документов нормальных нет. Зажав Сашу с двух сторон, эти уроды повели его в сторону кустов, больно тыча под рёбра, когда он пытался сопротивляться. И вдруг, совершенно неожиданно, подоспела помощь.

– Эй, пацан, подойди сюда. Да ты, ты! Иди к нам, дело есть.

Младший увидел группку людей, сидевших вокруг костра. Переселенцы, остановились на ночёвку. Они махали Саше, подзывая. Двое начали подниматься с земли, как будто собираясь пойти навстречу.

Шакалы отстали, что-то бормоча. А он собрался с духом и подошёл к компании. Сердце колотилось. Вдруг окажется, что хрен редьки не слаще. Тех хотя бы только двое, а этих пятеро мужчин и несколько женщин. Но именно из-за хлопочущих по хозяйству женщин, компания не выглядела опасной.

– Здравствуйте, люди добрые! Мир вам. В ответ послышались смешки.

– И тебе не хворать… Кто такой будешь? Откуда?

– Зовут Сашка. Иду с востока.

– Александр, значит… И с какого востока? На кыргыза не похож.

– С Урала.

– Ты, часом, не коробейник? Ничего нам впаривать не начнёшь?

– Нет-нет.

– Тогда садись, с нами посиди, а тот тут трутся всякие.

Говорил в основном старик с длинной седой бородой, сидящий на самом удобном и почётном месте – на раскладном стуле. Остальные, похоже – его сыновья. Трое мужиков средних лет и парень лет восемнадцати, кудрявый и херувимистый, внук, скорее всего. «От девчонок, наверное, отбоя нет» – не ко времени подумалось Саше с чем-то похожим на зависть.

Не вставая со стула, старик представился.

– Дед Михей, еслив чо.

Сыновья деда были похожи, как трое из ларца. Коренастые, мордатые, в выцветших олимпийках и спортивных штанах. Херувим, наверное, тоже таким станет, когда повзрослеет.

– Урал большой, – протянул дед Михей. – Так откуда ты, если поточнее?

– С Кургана – сказал Младший и ложь далась ему легко.

– Ого! Далеко. И как у вас там?

– Как и везде. Голодно, бедно и людей мало. А ещё наводнения, пожары и прочая холера.

– О как! Ну... у нас получше. Хотя тоже всякое бывает. А людей тут пока хватает, но вишь, на юг переезжаем. Не все, но многие. По разнарядке. Еслив царь-батюшка ещё чего другого не надумает.

– У вас, говорят, погрязнее, чем здесь. И бабы с тремя сиськами бывают? – вклинился в разговор мужик в бейсболке с триколором, выцветшим настолько, что не разобрать цвета.

– Не видел. Только с двумя головами.

– Тьфу, мать твою. Страх. А с тремя дойками я бы помацал, – захихикал мужик.

– Семен! Молчи, дурак! – дед Михей стукнул клюкой по земле, – Не перебивай старшого. Дай с парнем потрындеть. И куда же ты направляешься, Александр?

– В Волгоград.

Похоже, надо линять отсюда под любым предлогом. Слишком много вопросов. Те два типа всё ещё отираются неподалёку. Нет, пока рано уходить.

– Ну ладно, парень, – дед Михей закончил первичный опрос. – Поешь с нами. Бабы щи сготовили. Щи будешь? Хорошие щи, хоть хер полощи, ха. Миска есть?

– Вот, – Младший достал свою металлическую потёртую плошку.

– Эт хорошо. А то мы хоть и не староверы, но чужих вирусов нам не надо.

Значит, и тут есть староверы. И люди знают о вирусах. Прогресс. А поесть, когда приглашают, кто ж откажется?..

Из котелка доносился капустный запах. Ему плеснули в миску белёсое варево и дали большой ломоть сероватого пористого хлеба.

Младшему уже приходилось есть змей, ежей и лягушек «по-французски». Ел он и дохлую конину и недавно живую собачатину. По сравнению со всем этим сегодняшние щи выглядели царским обедом. Да, цвет у них на взгляд Саши непривычный, и мяса в его порции только несколько волокон, зато картошки и капусты ему положили от души. Мясо наверняка нормальное. Орда запрещает людоедство, когда оно в прямом смысле.

На костре подрумянивалась небольшая тушка. Саша понял, что это собака – крупнее кошки, но меньше барана. Запах был одуряющий, но ему не предложили. Зато налили большую кружку Иван-чая. Дед Михей тоже попросил себе чаю. А остальные члены его большой семьи с видимым удовольствием принялись за собачатину. Женщины тоже ели, но в разговоре участия не принимали. На всех были платки, что выглядело по-старушечьи. Кажется, в Орде было правило, как женщинам волосы носить. Или тканью покрывать, или хотя бы в пучок завязывать. Но нельзя чтобы были распущены. Ибо нефиг.

– Щи хороши. И Жучка вкусная. Но дома, до отъезда, пельмени ели… Пельмени, батя! – произнёс один из мужиков, показав чуть подгнившие зубы.

– Молчи, Васька! – хмуро проговорил дед, – А то дам по щам. Тебе. «Пельмени»! Зато беззащитные были. А нагрянули бы дикари? Зырянцы, берендейцы, кочевники? Они из тебя пельмени бы наделали. Пусть лучше твёрдая власть.

– Поел? – Обратился Михей к Саше.

– Да, спасибо. Пойду я уже.

– Погодь. Невежливо так-то. Я ещё поспрошать тебя хотел.

Делать нечего, придётся задержаться в этой компании. А то, действительно, нехорошо. Выручили его, накормили… Почему бы не поговорить?

– Ты скажи, Александр, чего тем шакалам от тебя понадобилось? Чего они к коврику твоему прицепились?

И, не дожидаясь ответа, он протянул руку к Сашиным пожиткам и взял свёрток с ружьём.

– Ого! – ахнул дед. – Тяжёлый коврик-то!

Младший застыл от неожиданности. Нет, он всегда был готов к чему-то такому, но не думал, что это проделает с виду дружелюбный старик. А как же уважение к чужой собственности?

«Ну и дурак же я!». Но деваться некуда, пришлось развернуть и показать.

– Ни хрена се…

Винтовка переходила из рук в руки, пока не вернулась к нему. Только ненадолго.

– И куда тебе такая?

– Уток стрелять.

– Которые на четырех ногах? И гавкают? Нехило. Из такой можно и лося завалить. Отцовская?

– Нашёл.

– И где такое найти можно?

– Там больше нет, – прозвучало дерзко, а ссориться не хотелось.

Саша добавил:

– В бункере в одном, под землёй. Далеко отсюда.

– Да ты везучий… Охотничек, значит. И стрелять, видимо, умеешь? А талон у тебя есть? Нету, чую. Вообще-то, здесь ружьишко тебе не пригодится. Не знаю, как ты прошёл таможню на Переволоке, но дальше ты бы влетел. И маскировка не поможет. Тут новые правила действуют. Уже много пацанов на цугундер посадили из-за «левых» стволов.

– Какие ещё правила? – что такое цугундер Младший догадался сам.

– Террористические, – усмехнулся дед. – Точнее, анти. Враги-то не дремлют. Мы болтаем, а они планы строят.

Дедов внук открыл было рот, хотел что-то вставить, но Михей снова стукнул по земле клюкой, и херувим смолчал.

– Где-то полгода назад Орда запретила свободно перемещаться с оружием по её дорогам, – продолжил дед. Дозволяется только тем, кто в ополчениях стоит. Или кто патент охотничий имеет. Нарушителей на первый раз порют, на второй клеймят и отправляют в известные места. А ружьё изымают.

– Не знал про патент. Может, смогу получить?

– Да ты, кажись, с луны свалился, Санька. У моего зятя такой есть, – сказал дед, – три овцы пришлось отдать в сельсовет. Но эту лазейку уже прикрыли, гайки закрутили. Теперь ещё собеседование с опричью надо пройти. А в ополчение кого попало не возьмут. Ладно, скажи спасибо, выручу. Давай сюда пушку. Я у тебя её куплю. Нравишься ты мне. А иначе даром отберут ордынцы.

Младший насупился. Он смотрел то на деда, то на остальных. Увидел, что все мужики смотрят на него без смеха, серьёзно. Убежать не получится. Да, это корректный, но грабёж. Перед ним обычные крестьяне, не мошенники, но своего они не упустят. И куда ему деваться? Да уж, он очень «везучий».

Похоже, и впрямь нереально пронести этот карамультук через населённые земли. Не сейчас, так в другом месте отберут. И ладно, если просто гопота или хитрован какой вроде деда Михея… А если патруль? Тогда что?

– Да не ломайся ты, – заговорил старший из сыновей Михея. – Ты же на юг идёшь? Там тебе пушка для чего? Для защиты не понадобится. Там бандитов нету. Ордынцы крепко держат. Вешают, высоко, чтоб птицам удобней было. Главное, в глушь не заходить… А наймёшься на службу, так тебя вооружат… или лопату дадут, или паяльник… смотря на что сгодишься. Родители есть?

– Сирота я, – Младший даже не соврал.

– Тем более. Мой тебе совет. Не шляйся где попало. Ты же не вор и не бомж. С виду нормальный. Иди наниматься. К Орде. Туда все идут. Не обязательно в этой палатке. Лучше в городах. То есть посадах. Если покажешь, что можешь пригодиться не только как работник, то там тебе и оружие выдадут, ещё лучше этого. И паёк будет. И лежанка. А мы тебе за ствол дадим кило еды, набор рыболовных крючков и охотничий нож. По рукам? – наседал мужик.

– Как будто у меня выбор есть, – пробурчал Саша. Но он уже смирился с ситуацией. Даже решил, что это, возможно, Знак.

Все принялись дружно искать в мешках и сумках нож, предлагаемый на обмен, но не нашли. Потом дед вспомнил, что оставил его зятю. А тот с дедовой дочерью попозже поедет. Дочь должна вот-вот родить, лучше пусть это дома произойдёт, а не в дороге. Вот староста и разрешил им немного задержаться. Вместо ножа предложили «немного рублей». Килограмм еды оказался четырьмя крупными картофелинами, хотя Младший надеялся на что-то более вкусное. А крючки были сущим барахлом, будто для детского набора «Рыболов». Made in China. Из Китая иногда встречаются качественные вещи. Только эти крючки к ним не относились.

Монеток и бумажек дед выдал целую горсть, но мелких. Данилов начал было пересчитывать их, вспоминая курс и цены.

Дед засмеялся.

– Настоящие, не боись. Ограниченная партия.

Крючки, картошка и деньги перекочевали в Сашкин рюкзак, где под свитером и сменой белья лежал обрез, а винтовка отправилась к деду. Обрез был совсем короткий, его легче носить с собой, не привлекая внимания. Правда, отдача от него сильная, зато и убойность повышенная. А Саше и нужен-то один, максимум два выстрела.

– Обмыть надо покупку, – предложил старший сын и достал большую бутыль с коричневой жидкостью.

– Ну, сначала выпьем за нашего заступника, благодетеля, благотворителя, умиротворителя, – поднял дед свой стакан, перечисляя титулы Виктора. – Да продлятся его дни. Пусть его власть крепнет, а враги дохнут в мучениях.

– Аминь.

– Слава!

– Айда.

Младший выпил вместе со всеми горькой бормотухи с резким вкусом. Обожгло глотку и защипало глаза. Но прогрело до самых костных мозгов.

– Хороший самогон.

– Не самогон, а царская настойка. Из зерна. Есть ещё боярская, на травах. Но эта тоже хороша. В одной далекой и очень плохой стране похожее пойло называли «виски».

И скрестили пальцы, будто о нечистой силе упомянули. Занюхивали они рукавами стёганок. Саша тоже скрестил пальцы, но по другой причине.

–Так! Между первой и второй перерывчик небольшой, – снова наполнили стаканы.

Саша прикрыл свой ладонью. Он чувствовал – если выпьет ещё, его вытошнит.

– Так не пойдёт, – насмешливо сказал дед Михей. – Ты что, хочешь, чтобы наше ружьё в самый ответственный момент осечку дало? Пей, парень, не обижай нас. Пришлось пить. В голове зашумело, но вскоре прошло. А вот ноги сделались как ватные. Саша понял, что уйти пока не получится. Ему оставалось только сидеть и слушать разговоры его новых знакомых.

Расхрабрившись, молодые обсуждали новые поборы. Тихонько ворчали, что налоги у тех земель, которые под Ордой давно – большие. А у новеньких есть «льгота». И на барщину, и на боярщину, а десятину с них вообще не берут. Да, это временно. Лет через пять будут башлять по полной.

Говорили про налоги на занятых и незанятых. С нового года людей будут штрафовать за безработность. Но бездельников никто не жалел – лентяи или жулики. Говорили, будет ещё и налог на бедность. Не хотите платить – богатейте, всего делов. Налог на голод и на болячки тоже будет. Ведь быть сытым и здоровым лучше.

Младший вспомнил разговор на дороге про налоги на бездетность и безбожность. Что из этого была правда, а что невесёлая шутка, он не понимал.

– За воду из рек и ручьёв уже платим, – продолжал старший сын. – А скоро, говорят, и за воздух придётся. Его деревья очищают, стараются. А леса чьи? Государевы. Вот пусть смерды платят за право дышать. Правда, обещают льготу или вычет какой-то. Немного, мол, платить. Копейки с носа.

Дед слушал хмуро. Потом снова стукнул клюкой.

– Цыц, Федотка! – приструнил он взрослого мужика как щегла. – Неправда это. Провокаторы слухи распространяют.

– Ты их видел, батя, этих провокаторов?

– Пока не видел, а то они бы у меня на столбе болтались.

Все родичи сошлись на том, что держава огромная и растёт, дороги плохие, поэтому местные бояре много своевольничают, а главное начальство об этом не знает. Поэтому встречаются отдельные мелкие недоработки. О них мрачно шутили… но мрачность эта была спокойная, без отчаяния. Как на похоронах соседской одинокой бабки, где никому всерьёз не грустно, зато выпить можно. Типа «где наша не пропадала, прорвёмся».

– А в «ящики» никогда не жалуйся, пацан, – обратился Федот к Саше. – Да, Милостивец иногда карает зарвавшихся чинуш. Но чаще жалобы возвращаются для принятия мер… к тому, на кого поданы. К местному боярину, например. А уж тот всех кляузников-чудаков знает по имени.

– Ящики скоро уберут, – поднял костлявый палец дед. – Подрывают дух. Да и бумагу зря тратят. А сообщать о дурных делах надо лично. И если чо, отвечать за базар. А аноним – хуже диверсанта.

Дальше говорили про хашар. Младший знал, что это такое. Но воевать сейчас Орде почти не с кем, и рекрутов хашара чаще используют для выноса ценных вещей вроде цинков с патронами или снарядов из самых глубоких убежищ (где кислорода мало) или токсичных мест, где вредная химия или осталась радиация.

Часто на такие работы посылают каторжан. «Токсичных» людей. Но этим они себя делают чистыми в глазах Орды. А патроны и снаряды идут на сортировку. Какие пригодны к использованию, какие только на гильзы. Из снарядов возьмут ценные материалы. Даже если их нельзя в пушку запихать, это не мусор, а полезное сырьё: есть уже целый завод, где такое обрабатывают. Кто-то из сыновей проворчал, что иногда посылают и не совсем добровольно.

И снова вскинулся дед. Сказал, что всё это только враки от хромой собаки, а за опасный труд ордынцы хорошо платят. А для самых расторопных есть возможность сделать карьеру.

Потом сыновья играли в карты на деньги. Ставка была совсем маленькая, на кону лежала небольшая кучка мелких монет, но игроки осторожничали, а деньги были прикрыты тряпицей. Азартные игры на территории Орды запрещены. Саша не участвовал, у него каждая копейка на счету.

Сыграли пару партий, и дед убрал колоду – людей кругом становилось больше, вдруг кто настучит. Да и неинтересно так играть – молчком. То ли дело, мол, дома.

Снова начали негромко говорить. В основном, все истории были рассчитаны на Сашу, сами-то они наслышаны давно.

– Недавно ворюгу поймали. А так как поймали его наши чуркобесы, то руку оттяпали! Закона такого нет, по закону его должны на кол, но ордынцы добрые. Дают шанс исправиться. На колоду – и хрясь! Больше не будет крысить. Ну, а если ещё попытается, то и вторую хваталку отчекрыжат. А на лоб – клеймо.

– С насильниками это тоже работает. Хватает одного раза. Аха-ха-ха!

Дед рассказал, что раньше казнили кто во что горазд. Могли надуть человека шлангом через задницу при помощи компрессора, как лягушку. Чтоб он – хлоп! – лопнул, бедолага. Потом казни «унифицировали». Короче, оставили только несколько самых удачных: повешение, расстрел, кол, плаха. И в особо исключительных случаях – разрывание. Мол, гуманнее так-то.

– Всем наш царь хорош... но уж слишком добёр.

– Ага, – покивали сыновья.

«Царём» звали Уполномоченного поголовно, это Младший знал. Он вообще уже многое узнал об Орде, но старался в разговорах прикидывался простачком.

Когда ввели такой «гуманизм» (в устах деда это слово было ругательным, означающим слабость и бардак), на дорогах стали больше шалить. Жизнь у людей тяжелая, смертью разбойников не напугаешь. А на кол обычно сажают неправильно, что сразу душа вон. Вот и приходится заступникам иногда вопреки закону за тяжёлые провинности типа измены придумывать казни пострашнее кола и тракторов. Пытки поболезненнее, да ещё и унизительнее.

Народ все продолжал прибывать. Младший смотрел на толпу.

Вдруг в ней началось какое-то броуновское движение... Прошёл слух, что кого-то избили и ограбили. Не так уж безопасны ордынские земли.

Стражи вразвалочку пошли в ту сторону. Но всего минут через десять вернулись. Судя по всему, ни с чем.

– Не боись. Бывает и такое. Редко. Главное, клювом не щёлкай. А стражу на ерунду отвлекать не надо. Они порядок от бунтовщиков охраняют. А мужик должен защитить себя сам. Себя, и бабу свою, и имущество.

Волнение быстро улеглось.

Иногда в поле зрения попадали колоритные «нацмены». Один, одетый в стёганый, украшенный вышивкой халат, на голове – шапочка-тюбетейка, ехал на длинноухом ослике.

– Бай, – тихонько пояснил Саше старик. – Из Казакстана, поди, прибыл. Или ещё откуда издалече. Не посол, обычный купец.

За важным баем шли, похоже, его подчинённые, в халатах попроще, с набитыми чем-то мешками.

– А вон те – эмиратцы.

Сашка вспомнил, что где-то за морем раньше были Арабские Эмираты. Туда летали на самолетах отдыхать, там были самые лучшие пляжи, самые высокие небоскрёбы, самые большие магазины.

Но нет, оказалось, что эти – не арабцы, а жители Кавказских гор. У них теперь тоже эмиры. И они друзья Уполномоченному. Или вассалы… Некоторые из них. На лицо горцы почти не отличались от русских, даже не смуглее, только волосы чуть темнее (сам Младший далеко не блондин). И если многие русские мужики брились, то эти носили бороды поголовно. И речь чужая, даже русские слова в ней звучали иначе. Все верхом, все при оружии. Кроме огнестрельного, у каждого ещё кинжал на поясе висит. А у старшего – сабля.

– Кавказские эмираты. Их там как грязи – что ни долина, то эмир. Они с Виктором дружат, под его этим… как его… протектором.

– Да мы все под его протектором.

– Но прав у них больше, чем у нас.

– Цыц! – окоротил их дед, и все замолкли.

Но вскоре разговор в кружке возобновился. Обсуждали налогообложение Орды – десятину армейскую, десятину церковную и двадцатину «министративную». В этом хорошо разбирался средний сын.

– Итого двадцать пять процентов? – прикинул в уме Младший. Он понял, что двадцатина – это пять процентов.

– Тут не все знают, что за звери твои прОценты. Но знают, что четверть вынь и отдай. А округляют сборщики всегда в свою сторону. И всё равно это лучше, чем принудиловка. Боярщина. Там тебя поимеют и высушат. Короче, выжмут как тряпку. Полудохлый уйдёшь, а ведь ещё поля надо засеивать. Но лучше уж так, чем налёты банд.

– Легаши идут, – бросил какой-то прохожий. Младший заметил, как дед чуть скривился, будто его резануло это слово.

Патруль в камуфляже болотного цвета, короткие калаши-«ксюхи» на ремнях. И приметные красные береты.

«Наверное, целиться по ним удобно», – подумалось Данилову.

Опричь. Направлялись они к группе людей, недавно подъехавших в крытых повозках и теперь занимавшихся устройством временного лагеря. По их чёрным кудрям, смуглым лицам, пёстрым одеждам, Саша понял, что это цыгане. Ему приходилось слышать рассказы о них и видеть несколько фильмов, но он впервые наблюдал их жизнь вблизи. Несколько пожилых мужчин обсуждали что-то важное, куря трубки. Женщины суетились, кашеварили, покрикивали на детей. Платки на головах повязаны как-то по-особенному, все в длинных юбках. У них запрещено носить джинсы, чтобы не соблазнять мужчин. Русские женщины, наоборот, считали брюки самой удобной одеждой для работы по дому и в огороде. И пока это было не запрещено.

– Какой нафиг соблазн, если натянуть штаны на мешок картошки? – хихикнул «херувим». Он смотрел в ту же сторону, что и Саша, и явно думал сейчас о том же.

– Дурак ты, Рома, – прошамкал дед. – В таких самый смак.

Мимо как раз прошли несколько крестьянок, нагруженные под завязку набитыми мешками. Похоже, хорошо закупились. Компания проводила их глазами.

– Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик, – фыркнул Рома.

А опричники уже закончили разговор с толстым цыганом с золотой цепью, по виду старейшиной, получили от него какой-то пухлый мешочек, и убрались.

– Ромалы, – объяснил Михей. – Но эти не лодыри, работящий клан. Котляры себя называют. Лошадь подковать умеют, охолостят любую скотину и болячку ей вылечат. Лудят, паяют, сапоги чинят. На все руки. Издалека пришли, с запада, с Молдавии или Болгарии. Видно, плохо там! Так что эти котляры – нормальная публика, с которой можно дела иметь. Хотя… доверяй, но проверяй, и за ними нужен глаз да глаз. Но ты уже слишком старый, Санька, тебя не украдут.

Все закатились от хохота.

– Мне семнадцать скоро.

– С-а-а-авсэм ба-альшой. А почему не работаешь и не учишься? Можешь не отвечать, сам знаю. Много вас таких. Только вот, мальчик – тех, кто бомжевал, безобразил, воровал и работать не хотел, Виктор отправил строить дороги, да продлятся его дни, – сказал Михей. – А самых упоротых... поднял на колья.

– Как и тех, кто языком трепал, – поддакнул, перебив старика мордатый Федот.

– Ага, – дед насупил брови и тот замолчал. – Вот только они строить не стали ни шиша, а передохли от тоски. Что бродяги, что эти… позиционеры. Которые анекдоты рассказывали. А вот крестьяне, кто оступился и по глупости, обычно живыми возвращаются. Эти крепче. И больше не забалуют.

– Всё правильно, – пробасил Федот. – Там знают, кого брать. Выпьем!

– Верно. Нет дыма без огня. – А ещё ромалы, говорят, будущее знают, – средний сын хитро подмигнул единственным глазом, Младший только сейчас сообразил, что второй – неживой, поэтому неподвижный, – Заплати им пятёрку, погадают на твою судьбу.

Снова раздались смешки. Особенно веселился Рома. Очевидно, была какая-то история, связанная с цыганами, или с гаданием.

– Не верь, пацан, – помотал головой дед. – Если бы можно было видеть будущее, они бы миром правили, а не песни пели.

– А может, им это не нужно, – вставил Сашка.

– Смотри, не подсказывай, га-га-га. А то будем жить в Великой Ромалии от моря до моря.

Переселенцы снова расхохотались, кто-то хлопнул Сашку по плечу. А потом дед Михей произнёс:

– Они из Индии, а индусы наши друзья. Все народы востока – наши братушки. Не то, что всякие курвы...

Все покивали, как известному факту.

– Но только у нас есть Империя, – закончил он. – Лучшая в мире.

– Точняк. Вздрогнем! Выпьем! – заговорили братья. – За нашего царя! За Орду! За Империю!

Со стороны табора раздалась музыка.

– Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором! – молодой смазливый парень пел под гитару.

Закончив песню, тут же начал следующую. Около него лихо отплясывал чумазый цыганёнок. Мальчишка выделывал что-то невообразимое руками и ногами. Глаза весёлые, лицо хитрое. Прохожие кидали им монетки. Саша встречал на своём пути побирушек, которые чуть ли не повисали на прохожем, выпрашивая мелочь. А эти «индусы» вели себя более корректно. Наверное, в Орде было запрещено клянчить «донаты» (так ещё назывался пончик с глазурью). Разрешалось только принимать пожертвования за выступления.

«Всякие зазнавшиеся народы вымерли, а эти живут. И может, нас переживут».

Младший подумал, что сам тоже стал бродягой, и его положение даже хуже. Он один. И у него ни кола, ни двора, ни даже повозки.

– Ай-нэ-нэ, ай нэ-нэ, – песня рождала в Сашиной голове смутные ассоциации. Горы пожухлых папок с документами, где попадалось странное для него шестилетнего слово – ИНН. Их нашли в подвале налоговой. Дед тогда на его вопросы рассеянно ответил, что это такой номер, который раньше был у каждого, чтобы платить налоги. И что подробнее он объяснит, когда Саша немного подрастёт. Бланки использовали на растопку. И Саше досталась пачка. Он рисовал на тех листах чудищ и Войну.

Весь этот табор напомнил ему о средневековье, причем не западном, а восточном. Не с рыцарями и принцессами, а с баями, ханами и дервишами.

Когда-то Младший думал, что в прошлом всё было как в сказке. Потом почитал побольше книг об истории. И узнал, что более-менее «красивым» всё было последние века три, да и то не везде. А более раннее было либо таким же, как сейчас, после катастрофы. Либо ещё хуже. И даже в великих империях с беломраморными храмами большинство людей жили в нищете и рабстве.

«Фильмы эти и книги… вымысел, – говорил как-то дедушка. – Понятное дело, там показаны короли, принцессы, рыцари. Дворцы, замки, пиры, охоты. А девяносто девять процентов людей не поднимали глаз от навоза. Грязи, вони и дикости было не меньше, чем сейчас».

Дед говорил, что старость цивилизации хоть и похожа на детство, но всё же не оно. Мол, хоть больной старик и ведет себя иногда как младенец, но разница принципиальная. И очень мало шансов, что человечество оправится от болезни, и снова обретёт разум, как больной после инсульта.

Женщины сидели поодаль, не участвуя в мужском разговоре. Две – средних лет – ели суп, более жидкий, без мяса. Чинно, без спешки, опустив глаза. Одна чуть постарше зашивала то ли штаны, то ли рубашку. У четвертой, самой младшей, на руках сопел младенец, завернутый в клетчатое одеялко.

– Внук. Наследник, – похвастался дед. – Хорошо, что пацан. Лишний рот мы бы сейчас не потянули. Хилый родился. Думали, порченный, но вроде оклемался. Лопочет, смотрит на всё, уже стоять пытается. И главное, руки-ноги на месте. А была бы девка – отдали бы Орде. Всех здоровых подбирают. Да не на потребу всяким извратам, не думай. Приют открыли. Выращивают там с детства, кого надо. Для пацанов тоже такой есть.

– А что у вас делают с мутантами? – вырвался у Саши вопрос. Он вспомнил Нюшу и Няшу из Елового Моста. И подростков с мусорной свалки на пути с Урала в Башкирию.

– Больных – понятное дело, оставляем в пустошах. И греха нет, и обузы. Да оно везде так. Уполномоченный этот порядок утвердил, но и до него так было. Отбор. Говорят, так делали в какой-то Спарте. Это племя, а не спортивный отряд, – пояснил дед, считая Сашку неучем. – Но мы не звери, не бросаем со скалы. Просто оставляем. Если бог так уж захочет, чтоб порченое дитя выжило – пошлёт доброго Самарянина. Может, такие же порченые и подберут. Те, кто выжили и могут работать – пусть живут отдельно, в своих слободах. Нечего им на нормальных девок смотреть.

– А слыхали? На новом месте нам барина назначат. Будем зарплату за трудовые дни получать. От соседа Мишки, который ещё весной переселился, весточка была. Им за боярщину удобрениями заплатили.

– Хороший барин. Крестьяне его, наверно, любят.

– Ага. А другой выдал получку ритуальными услугами и гробами…

– Опять враки от псаки! Не пересказывайте фигню. Знаю эту историю. В Берёзовке было. И то была не получка, а льгота. Соседский барин, которому этот по пьяни глаз подбил, нажаловался в опричь, типа ритуалы проводят неправильные попы, сектанты. Но наверху быстро разобрались, что это клевета и поклёп. И вруна на кол посадили. Короче, если барин хочет подшефным с похоронами помочь, тут греха нету. А вообще, власти ничего не обязаны выдавать, – строго посмотрел на всех дед Михей. – Спасибочки надо сказать. Это помощь гуманитариям. То есть, по-русски: «помощь бестолковым». Крестьяне сами себя должны содержать, или это херовые крестьяне. Вот мой дед…

Внезапно он замолчал. Младший увидел, что к ним подходит тощий тип неопределённого возраста в старом заплатанном пальто и тёплой шапке, совсем не по сезону. Изношенные ботинки просили каши.

– Люди добрые, – у бродяги на обоих глазах были бельма. Если он и видел что-то, то совсем плохо. – Помогите чем можете. Я из Чижовки, что под Ульяновском. Всей деревней голодаем...

– Хрен без соли доедаем, – передразнил дед. – Ничё. Не помрёте. Забыл, как после Войны было? Сейчас – сказка, а не жизнь.

– Ну, помогите хоть чем-нибудь, хоть корочку хлеба. Кушать очень хотца. В животе как проперлер крутится.

– А ты повесели нас, тогда угостим. Стишок расскажи, или спой, – дед подмигнул своим, будто зная, что сейчас будет. Бродяга подбоченился, прокашлялся и, выпятив кадык, пропел:

Если будет раб прилежным –

Разрешат собрать валежник.

Коли нечего вам кушать –

Разрешат ловить лягушек.

Сено, глина, лебеда –

Наша лучшая еда…

Голос у него был хриплый, но ноты он умел брать, будто раньше пел в хоре или в церкви.

– Ха-ха! – заржали молодые. – Во даёт!

Но дед помрачнел и одёрнул их одним взглядом. Замолчали. Старик посмотрел на бродягу тяжелым и каким-то... профессиональным взором исподлобья. Голос его вдруг стал металлическим, хоть и с нотками ржавчины.

– Херовая песня у тебя, болезный. Не заслужил даже гнилой картофан, чтоб бросить в твою поганую харю. Какие на хрен рабы, бестолочь? Сам знаешь, рабство запретил наш Благодаритель, да продлятся его... Теперь только у Бога мы рабы.

– Вы извините, уважаемый. Это творчество моё, – шаркнул исполнитель ногой в дырявом ботинке. – Оно типа немножко вымысел и чуточку преувеличение. Чтоб людЯм смешно было. А мне на хлебушек… Я ничто плохое не имел.

– Смешно?! Хлебушек?! Да ты устои подрываешь, сука. Пошёл отсюда, певун, пока я кромешников не позвал! Обгаживать нашу жизнь и заступников вздумал, падло? Щас я тебя!

«Кромешные». Саша ни разу не слышал, чтобы этим словом называли опричников... Возможно, они так называли себя сами. Дед мог быть ветераном их службы, вышедшим в отставку. Отсюда и выправка, и речи его во славу режиму.

– Какие они защитники? Упыри, – произнёс бродяга, внезапно дерзко посмотрев деду в глаза. Он был теперь совсем не жалкий и не смешной. И никому уже не было весело.

Стало тихо.

– Так-так, – Михей, прищурившись, смотрел на бедолагу. – Да у нас тут крамола. Значит, ты кого-то менять собрался, хер моржовый? А другие придут, думаешь, лучше будет?! Или за морем для тебя пряники припасены?!

– Да куда уж хуже.

– Короче, – строго сказал дед. – Вали отсюда, нытик, пока я добрый. Но считаю до трёх…

И сунул руку в карман.

Возмутитель спокойствия ускакал, смешно подпрыгивая, как кузнечик, подбирая полы пальто.

– Ха. Видал, как я прогнал диссидоса. А ствола-то у меня и нет.

– Кого-кого? – переспросил Сашка. – Какого ещё диссидоса?

– Ну, которые диссидонтством занимаются.

Младший и близко не понял, что это такое.

– Я его хорошо знаю. Это смутьян и бузотёр. Его несколько раз уже принимали и учили. Крайний раз из каземата вышел с повёрнутой головой. Пусть спасибо скажет, что сегодня не сдали. Пожалели убогого… Эх, был бы я лет на пять млодше… Пока не ушёл из-за больной спины, мы таких давили, как клопов. Еще Орды не было, но мы уже были. И ждали. И дождались. Вот так, соплячок, – положил Саше жесткую как птичья лапа, ладонь на плечо Михей. В ней угадывалась недюжинная сила и цепкость. – Мотай на ус и смотри в оба. Кругом много таких. Есть и поопаснее, чем этот дурачок. Травят колодцы, битого стекла могут скотине подкинуть, а то и «красного петуха» пустить. Речи нехорошие ведут. Может, конечно, просто психи... или кто-то их нанимает. Нет, не Башингтон и не Бриташка, конечно. Этих больше нету, слава Богу. Но есть более ближние гады. Может, с Урала, а может из Сибири. Чуть что, зови наших. В красных шапках. И дело доброе сделаешь, и без награды не останешься.

– Буду знать, – кивнул Сашка.

– То-то.

– Слыхали про новые ограничения? – заговорил шепотком один из сынов. – Как бы холопами постепенно не сделали…

– Сам ты «холоп», – сплюнул Михей. – Балда ты. Нормальные правила. Хорошие люди по дорогам не шляются, а живут, где поселились. И предупреждают начальство об отлучке. Вот и мы осядем скоро. Слыхали? Митрополит у нас скоро появится.

– Это что, в метро он будет жить? – спросил Рома.

– Ну и дебил же ты, Ромка. Ему дом большой построят, с куполами, – дед Михей потрепал внука по кудрям и дёрнул за ухо. – А вообще это прогресс. Митрополия. Как Москва когда-то. Но Москва скурвилась, за это её… У нас будет лучше. Когда «сахалинцы» к нам приехали… я сначала не поверил. Ну, не может порядок наступить. А он пришёл. Мать моя, старуха, у которой ни одного зуба не осталось, от счастья плакала. «Дожили, дожили» – бормотала. И счастливой в гроб сошла.

Не дОжили, а именно дожИли, с ударением на второй слог. Дожили до порядочка.

Видимо, на лице у Младшего что-то отразилось.

– Ты чего такой хмурый? – спросил его дед. – Не наелся?

– Да вроде сыт. Просто давно не жрал нормально, – ляпнул первое, что пришло на ум, Саша. – Эффект накопился.

– А... ну это понятно. «Эффект». Мы тут тоже не объедаемся. Сникеров у нас нет, но вот те немного сухарей. Раньше их звали кириешки. В честь какого-то деятеля. Бабка нажарила. Угостись, пацан, и с собой возьми.

Ему насыпали в пакетик.

– Спасибо, – поблагодарил Младший.

– Говорят, у Виктора есть изобретатель, зовут Самоделкин, который чинит разные технические штуки. На станции стоит паровоз, даёт тепло и даже вырабатывает ток. Или несколько паровозов… Отсюда и энергия для ярмарки. Скоро паровозы будут грузы по рельсам возить. А ты думал? Деревня! – хохотнул дед Михей. – Это тебе не картошку выращивать… или тырить, ха. Вот она, моща! Державная. Никто её не победит.

– Мне надо идти. До свидания.

– Ну, бывай. Не пропадай.

Отойдя за угол, пересчитал бумажки и монеты. Мизер. В лучшем случае хватит на несколько кирпичиков хлеба и чупа-чуп. Сукины дети. Не так жалко было расстаться с винтовкой, которую он нёс с самой Сибири, как противно понимать, что над ним насмеялись. Обманули дурака на четыре кулака… Хотя лица Михея и сыновей были серьёзные, а обращение – вполне уважительное. Просто мир жесток.

«Да ну и к лешему. Могли вообще патруль кликнуть».

******

Решительным шагом Данилов прошёл сквозь арку главного входа. Милиционеры даже не взглянули в его сторону.

Вот она какая, Сорокинская Ярмарка. Саша и раньше знал, что ярмарка – это вроде большого базара. Так как некоторые торговцы приезжают издалека, то и выбор товаров очень широк, что привлекает много покупателей. Те приезжают семьями, с жёнами и детьми, для них это – праздник, поэтому, кроме торговли, на ярмарке устраивают какие-то развлечения. Карусели, наспех сколоченный помост для артистов, тир. Может, игровые автоматы из прошлой жизни. Может, скоморохи и танцующий ручной медведь. Короче, зрелище. Шумное, яркое, волнующее.

Но то, что он увидел, превзошло его ожидания. Кроме торговых рядов, павильонов с едой и аттракционов, тут стояло множество балаганов и палаток, большой шатёр с надписью «Цирк», клетки с животными, помосты для акробатов, силачей и фокусников. У Саши зарябило в глазах, но взгляд выхватывал всё новые детали. Кукольный театр (ширма, за которой скрывались артисты с надетыми на руки куклами), столб с грустным живым петухом, висящим в сетке, закреплённой на самой верхушке, громадный экран для демонстрации фильмов. Множество афиш, вывесок, разноцветных флажков и даже гроздья воздушных шаров. Народу было много, несмотря на то, что уже вечерело. Похоже, ярмарка – это круглосуточное мероприятие. Толпа издавала непрерывный гул, в котором выделялись крики зазывал, писклявые возгласы кукольного Петрушки, звуки шарманок, рёв какого-то зверя из-за невысокого заборчика, окружающего передвижной зверинец.

Недалеко от входа плакат. «Программа». Начало Сашка не стал читать, уже проехали. Последними по времени были такие пункты:

Приведение в исполнение Божьей и Государевой воли (6+)

Угощение! (ВСЕМ, но меру знайте)

Старые-добрые фильмы (0+).

Мерзкие ужасы стран Заката (18+)

Песни, проверенные временем (0+)

Ниже, корявым почерком, другой рукой, приписка:

Наказание розгами за распутство (18+)

Тут продавалось ещё больше всякой еды и напитков с лотков. Цены на территории ярмарки были повыше, чем за воротами. А он, к сожалению, не наелся. Видимо, запахи провоцировали аппетит, а истощённый организм требовал поесть впрок.

Немного осмотревшись, Саша увидел, что есть платные развлечения, их большинство, но есть и такие, где написано «Вход свободный». Он решил, что купит всё-таки пирожок с капустой и стакан чаю, и посмотрит что-то бесплатное.

В это время из матюгальника донеслось приглашение всем поглядеть киносеанс про казнь «бандитов и террористов». Около экрана быстро собралась толпа желающих. Сашин рост не позволял ему всё видеть с задних рядов, но он встал с краю на какой-то бордюр и смог смотреть поверх голов.

– Говорят, в натуре бандюги, террорюги и поджигатели, – с довольным видом громко басил мужик, стоящий неподалёку. – Прошлый раз каких-то лошков поймали. Но царь всё видит. Оправдали в последний момент и в лагерь отправили. А щас будет как надо. Эти – настоящие.

– Тсс! – зашикали на этого завсегдатая.

Заставка с гербом Орды уже прошла, сопроводительный текст был краткий: «Согласно Железному закону – предать смерти лютой». Приговор продублировал мрачный голос из репродукторов. Установилась полная тишина.

Изображение было чётким. Но Данилов не признал людей на экране, когда показали крупный план. Первыми были обычные уголовники. Грабили купцов и зарезали сборщика податей (это пояснение вызвало в толпе одобрительные смешки). Смешки стихли, когда луч прожектора выхватил несколько лиц из толпы, а опричник в красном берете, сидевший рядом с будкой киномеханика, погрозил кнутовищем. Больше шума не было.

Про следующего арестанта сказали, что он – государственный изменник, чья вина слишком ужасна, чтобы её оглашать: это сеятель мерзости и порока в божьем мире.

Разбойников помиловали прямо в кадре. Они обнимались, крестились и плакали. Теперь им предстояло искупить вину работой в радиоактивных болотах. А вот тощего, похожего на скелет, старика миловать не собирались. Высокий лоб, умные печальные глаза, вмятина от очков на носу… Кого мог такой убить? Что он натворил? Его вели два палача – здоровые, стриженные под ноль, с эмблемой огненного колеса на рукавах.

– Все, кто сеют Мерзость на Земле – приговариваются к искоренению! – прозвучал усиленный динамиками хриплый голос.

Мерзость – видимо, это любое неподчинение власти. От убийства до ковыряния в носу.

Приговорённый к казни шёл, прихрамывая, молча, не сопротивляясь. Доведя до места, палачи отработанными движениями поставили его на колени, будто бы давая возможность покаяться и помолиться. Хриплый голос объявил, что данный лиходей за свои преступления против отечества будет подвергнут казни через расщепление. Зрители возбуждённо охнули.

Ноги старика привязали тросами к двум гусеничным тракторам.

Разрывали его медленно. Водители, похоже, были в этом экспертами.

– Сделают из него двух, – переговаривались в толпе.

– Щас кишки полезут. Хребет хрустнет...

Люди лузгали семечки, грызли орешки и сухофрукты. У детей в руках облачка сахарной ваты, на лицах – азарт. Родители и не думали прикрывать им глаза. Наоборот, некоторые отцы сажали детей себе на плечи, чтобы им было лучше видно. И уже никто не запрещал зрителям выражать восторг и одобрение.

Может, этот человек и заслужил такую судьбу. Может, он маньяк и детоубийца. Так бывает. Даже Сашке захотелось искать им оправдания. Не хотелось слишком сильно ненавидеть (не получалось). Но главной эмоцией, которая его накрыла, был страх. Надо быть ещё осторожнее. Глаза и уши у холмов повсюду. Был вроде такой фильм ужасов – «У тысячи холмов есть глаза». Про мутантов.

В последний момент Младший зажмурился.

А когда открыл глаза, две половинки уже скрылись из кадра, разъехавшись на десятки метров. На асфальте осталось только что-то, похожее на клубок змей...

Проектор выключился, экран снова превратился в обычный кусок ткани. Толпа успокоилась, люди разошлись, чтобы продолжить развлекаться.

Саша не сразу смог переключиться. Думал про своих. Про тех, кого потерял. Он не жалел, что посмотрел эту пакость. Последнее время он не то, чтобы успокоился, но как-то заледенел. А теперь ненависть к Виктору вспыхнула с удвоенной силой. Вот его бы прокатить на тракторе. Жизни за это не жалко.

Молодой организм вернул его в реальность. Увиденное не отбило аппетит. «Война войной, а обед по расписанию».

И тут, словно мироздание вспомнило о бедном скитальце. На экране появилась надпись крупными буквами «Лакомства для народа». Заиграла музыка. Разухабистая, весёлая. С трещотками, свистульками, гармошкой…

– Налетай скорей, честной народ, царь наш батюшка халяву раздаёт! – зазвучало из матюгальника.

– Ра-а-а! – взревела толпа, будто славя египетского бога Солнца. Люди подались к площадке, на которой стояли большие печи на колёсах. Выглядели они как полевые кухни времён Отечественной Войны. В одну печку был вмонтирован громадный котёл с крышкой, из-под которой доносился приятный мясной дух. На второй – три больших чугунных диска, и на них – то ли пеклись, то ли жарились толстые блины размером с колесо. В котле, по слухам, был плов.

– Подходи, и стар и млад! Чудо-блин здесь все едят! – оглушительно голосил кто-то в мегафон.

Желающие халявного угощения налетели, как чайки и едва не опрокинули печки.

Когда Саша подошёл, милиционеры с палками уже навели порядок, люди выстроились в очереди. Саша встал в ту, что поближе – к блинам. Приходилось быть начеку, всё время кто-нибудь самый умный пытался пролезть вперёд. Терпеливо отстояв, парень получил вожделенный кусок в подобии тарелочки из грубой бумаги. Вкусно, но мало. Решил попробовать удачи в очереди за пловом, но в этот раз не повезло. Плова ему не досталось.

Рядом с печками стоял большой бак с надписью «Для бумажных отходов». Над ним – грозная надпись на щите: «Использованную посуду с собой не уносить! Бросать в бак, для переработки! Нарушителям штраф на усмотрение администрации! За повторное нарушение – арест и каторжные работы!

– Сурово. – Саша как раз собирался оставить тарелку себе, в хозяйстве пригодится. Но с таким предупреждением не поспоришь.

Столб с призами, самым ценным из которых был живой петух, казался очень высоким и гладким. К тому же он подозрительно блестел, будто чем-то намазанный. «Аннушка уже разлила масло…». Скинув рубахи, мужики по очереди пытались его покорить. Один снял даже портки и полез в трусах, так сильнее сцепление. Мордатый распорядитель живо отогнал его нагайкой.

– Ишь, какой умный! Не положено. И штаны надень, а то пропаганду разврата припаяю!

Под смех зрителей мужик натянул пузырящиеся на коленях спортивные штаны и пристыженно удалился. В детстве Саша неплохо лазал по деревьям, но сейчас даже пробовать не стал. Из-за копеечного приза (ну, хорошо, не копеечного, но и не супер) рисковать здоровьем, а то и жизнью? Нет уж, спасибо!

Репродуктор надрывался:

Из полей уносится печаль,

Из души уходит прочь тревога.

Впереди у жизни только даль,

Полная надежд людских дорога.

Медведь в клетке, не медвежонок уже, но ещё недоросток, глядел усталыми бусинами глаз. Выглядел он замученным. Саша посочувствовал ему. Жалко было и петуха в сетке на верхушке столба, и располовиненного старика… Что это – старинная русская забава такая – наблюдать за страданиями живого существа и радоваться, что твоя очередь ещё не подошла? Но нет же. Нормальных, хороших людей всё равно больше. Только не выпячивают они себя, вот и кажется, что кругом одни садисты.

Захотелось открыть засов и выпустить медведя из клетки, прямо в толпу. Вот это будет веселье. Только охраны тут полно с оружием. Сразу завалят этого заморыша.

На каруселях катались в основном взрослые. Даже старики. Видимо, детство так вспоминали. У ближайшего аттракциона с названием «Ветерок» – двигатель, окутанный чёрным дымом, издавал подозрительные звуки, скрипы и постукивание. Машина не останавливалась, садиться надо было на ходу. Как раз освободилась одна кабинка, но Саша решил: нафиг.

Не стал тут задерживаться. Рядом было несколько небольших аттракционов, которые приводили в движение лошади. А один, детский, даже мускульная сила людей – то ли желающих размяться и немного заработать, то ли нарушителей на исправительных работах. Для детского Саша был слишком большой, а на остальные были огромные очереди. И, чёрт возьми, он тут не для катаний.

Данилов миновал большую брезентовую палатку. Судя по объявлению, там проводились викторины. Правильно ответив на вопросы, можно было получить приз (скорее всего – какое-нибудь барахлишко), но халява уже закончилась и только два усталых размалёванных клоуна укладывали свой реквизит в коробки.

Саше быстро надоело на этом празднике жизни. Он не смог заразиться беззаботным настроением толпы. Подошёл к информационному табло. Бегущей строкой сообщались новости, правила, лозунги. Народу тут было немного. Гораздо меньше, чем на киноотчёте о казни. Интересно, если бы эти люди чудесным образом прочитали его мысли и узнали, зачем тощий доходяга пришёл сюда через всю страну, что бы они сделали? Скрутили бы его, сдали красным шапкам? Или отшатнулись в ужасе? Или сами бы растерзали?

Местные лояльны Орде. Даже если и бурчат, их бурчание тут же прекратится, стоит им понять, кто он. И чем ближе к столице, к Калачёвке, тем, видимо, сильнее эта лояльность.

Никто его не приютит. И сколько ни будет он стараться вести себя как нормальный законопослушный ордынец – где-нибудь, да проколется. А тогда – только искать способ быстрой смерти.

Часть табло не работала и надо было ждать, пока буквы появятся с другой стороны черной проплешины. Он приноровился.

Вот побежали набившие оскомину слова. «Список запретных вещей и занятий».

Младший уже видел Списки Запретного на щитах по пути. Но там в основном были общие фразы, без конкретики. Запрещалась вся иностранная музыка, фильмы и книги. А запретное «наше» описывалось такими словами, чтобы понятнее было полуграмотным крестьянам. Например – «без всяких тынц, тынц, тынц!» или «запрещено какое бы то ни было упоминание или намёк на богопротивных содомитов» или «если есть хула на власть любую»…

Здесь же был расширенный вариант. В основном запрещались вещи, которых у простых крестьян никогда не было, и занятия, которые им и в голову не придут. Где они смогут посмотреть японские мультики, или почитать, прости господи, Оскара Уайльда и Урсулу ле Гуин? Запрещались и отдельные авторы и исполнители, фильмы и песни, картины и их репродукции. Запрещались целые жанры и направления. Младший не видел в этом никакой логики. Единичные вещи из запрещёнки ему довелось почитать или посмотреть, и Сашка не мог вспомнить, что такого там было страшного с точки зрения новой власти. Список был большой. Даже он, молодой и неглупый, вряд ли сможет всё это запомнить. А каково крестьянам?

Апофеозом безумия оказалась приписка в конце. «Полные списки находятся у старост. Незнание не освобождает от наказания!». Единственное разумное объяснение приходило в голову: это довоенный список. А раз предки запретили, значит, нефиг.

– Лучше б написали, что разрешено, – проворчал старик в кургузом пиджачке, тоже глядевший на бегущую строку. – И так ясно, что остальное нельзя.

Стоявшая рядом с ним пожилая женщина, наверное, жена, пихнула деда локтем в бок, и он замолчал.

– Да чё тут неясного, дядя? – снисходительно пояснил деду мужик средних лет в застиранном «адибдасе». – Всё что ненаше, то низя. Например, танцы срамные плясать, где жопками дрыгают. Бабам юбки выше колен носить. Купаться в открытых купальниках низя. Можно только в закрытых.

- Да кто их видел, эти купальники вообще? – фыркнул другой мужик. – Хоть какие. У нас купаются или в платьях, или без ничего, но, когда мужиков нету рядом. Эх…

Он задумался о чём-то своём.

– А водовки нету в списке? Прочитайте мне, а то у меня зрение… – пожаловался старик.

Более зрячие и грамотные пояснили деду, что спиртное запрещено татарам и кавказцам их верой. Таковых среди людей Уполномоченного в избытке. Поэтому и боялись, что запреты исламской веры на всех распространят, и на славян. Но вроде не распространили пока.

– Нет, нам можно.

– Ну, тада живём.

– А если читать не умеем?

– Староста прочтёт. Или поп.

– Да нету у нас этого попа, – проворчал кто-то. – Мы вообще забыли, как в церковь ходить.

– Будет. Пришлют. Всё вспомните. Как доберутся добрые руки Уполномоченного до вас, сразу наладится вера.

На них зашикали, и они замолчали.

Всё это похоже на Кодекс древних народов, подумал Младший. Вроде «Русской правды». Или Корана.

Он следил глазами за строкой. Вроде тут были и вполне разумные вещи. Кроме очевидного, вроде воровства или убийства, нельзя было:

– жрать человеческое мясо и над трупами надругаться;

– в рабство обращать и торговать рабами;

– бабам торговать собой (про мужиков сказано не было, но еще один Красный Берет объяснил толпе, что за такое сразу секир-башка, причем не важно, естественной, или противоестественной будет связь!);

– одуряющими веществами сознание помрачать, полученными хоть с грибов, хоть с растений, хоть с химических препаратов;

– гнать самогон без лицензии.

Недовольный вздох прошёл по толпе. Кто-то тихо пробормотал рядом: «Если осторожно, то можно… и без рецензии».

– играть в карты и другие азартные игры на деньги и вещи (от греха подальше не рекомендовались и шахматы с шашками). Без ставки можно, но, поди, докажи.

Свиное мясо не воспрещалось. Как и говяжье. И даже кроличье. Хотя его мало кто видел. «Грызунов мелких» и «гадов ползучих» не рекомендовали, но и не воспрещали.

В толпе кто-то прошамкал, что «жрать насекомых и червей – противоречит русскому иммунитету!», но в списке запретного их не оказалось.

«В этой толпе не каждый даже по праздникам курочку ест, – подумал Младший. – Многие разве что охотой мясо добудут... А некоторые и от хомяка с ужом и ежом не откажутся.

(Сам он давно нормального мяса не ел).

Охотиться теперь тоже можно только с разрешением. Даже чиновники иногда по ошибке называли его «рецензией». Про это был следующий пункт. Иначе – тюрьма.

Держать огород было можно. Только надо платить налог (подать). И за каждое плодовое дерево тоже. И за каждую голову скота. И отдельно за лошадь. За уклонение от уплаты податей – драконовские наказания вплоть до лишения головы.

Запреты закончились. Дальше побежали обязанности.

Для всех поселений устанавливался оброк или барщина (она же – боярщина).

Дальше шло пояснение, что бояре будут выдавать семена, картошку для посадки, инструмент, инвентарь типа борон, телеги. А в крупных хозяйствах и техника будет, и специальные станции для её починки. «Ага, держите карман шире, – подумал парень. – Попадёте в кабалу. Ничего не бывает даром».

Климат тут хороший, однако в толпе много голодранцев. Не бомжей или авантюристов, а людей явно трудовых, но замученных этим трудом.

Хотя вон, стоят возле своих телег, упитанные и важные. Вряд ли это обычные фермеры. Возможно, купцы или другие крупные хозяйчики, которые имеют прибыль от дел с Ордой (в доме одного такого на Урале Сашка стащил скатерть, чтобы превратить в примитивный маскхалат и украсть кур у другого такого же). И не боятся они, что их обдерут, когда станут не нужны?

«С октября 2070 г. перемещение между волостями – только по разрешению старост или глав поселений!».

«В январе 2071 состоится Большая Перепись!».

«Всем получить паспорта в комендатурах! Все беспаспортные будут задержаны для разбирательства! Все лица, повторно задержанные без документов, будут считаться ворами, бродягами, разбойниками и направляться в Рабочие Дома и Центры Воспитания».

А вот это подтверждало его догадки, что он не один тут без документов. Это хорошо. И скоро для передвижения по дорогам будут нужны подорожные. Даже купцам. Просто так шляться будет нельзя. У него есть время, хоть и не так много.

В какой-то момент Младший вернулся от бегущей строки к экрану, по которому шли теперь развернутые текстовые полотнища, продублированные озвучкой из динамиков. У толпы «многобукв» интереса не вызывали, но люди изображали внимание. Хотя постепенно, бочком-бочком, покидали эту часть Ярмарки.

«Вся земля делится на волости земские и опричные. В земских селятся те, кто трудится, в опричных – те, кто служит и защищает. Тунеядство запрещено под страхом отправки на Реабилитацию».

Все правонарушения делились на смертные, за которые карой была смерть (хотя её могли заменить каторгой), и греховные – за них кара определялась на месте и должна была «воспитать», исправить человека. То есть речь шла о чём-то, что не нанесёт его жизни и здоровью тяжёлого урона. Например, порка кнутом, удары палками, каторжные работы. Просто так сидеть в тюрьме никому не позволялось.

Оружие дозволялось иметь только служивым и охотникам с лицензией. Остальным надлежало всё сдать в местные арсеналы. Гайки закручивались со всех сторон.

Вводились Сельсоветы (во главе со старостами) и церковные приходы (во главе с дьяконами). Туда будут назначены попами люди, владеющие грамотой и духовностью. Собирались открыть что-то типа академии, где будут учить «старому славянскому» и закону божьему.

«Пойти туда в обучение, что ли?» – подумал Сашка. Но нет. Учителя сразу заметят, что его уровень грамоты и начитанности превышает средний. И тогда начнутся расспросы. И если обмануть патрульных или вербовщиков можно, то люди с образованием его быстро раскусят. Интересно, где они преподавателей наберут? Вряд ли сгодятся какие-то самородки, которые выросли по лесным хуторам.

Дальше рассказывалось про символы и идеи. Державный флаг, державный герб. Преемственность с древними странами вплоть до Византии и даже Рима. Четвертый Рим, а пятому не бывать.

Дальше было про планы державы на будущее. Что планируется осваивать Юг, куда со временем, будет перенесена из Калачёвки столица.

Младший понял, что на сегодня ему хватит политинформации, и оставил экран в покое. Он вдруг увидел, что кроме него, никто уже не слушает. И его интерес выглядел странно.

Между тем, жизнь бурлила. Люди входили и выходили. Пришлый черноволосый торговец разложил товары прямо на земле, расстелив чистенькую клеёнку у самого входа, снаружи. К нему тут же подошли рыночные стражи: мол, не положено, арендуй столик внутри.

Началась свара, вызвали милиционеров. И рыночный директор, и самовольный торговец обращались к ордынцам, чтобы те разрешили их спор. Ордынцы сказали, что торговец должен им десятину, а начальник рынка требовал ещё пять процентов себе...

Данилов так и не узнал, чем кончилось.

А в это время милиционеры притащили под руки мужика с сизым носом и сдали, как мешок с мукой, своим коллегам.

Против него свидетельствовала бабка-лоточница в переднике:

– Заизолируйте его! Хотел пирожок утащить, засранец! С ливером. Надкусал, изверг.

«Изолятором» был пост местной стражи – будка с окошком, забранным крепкой решёткой. Постовые милиционеры (или ополченцы, Саша уже запутался) отвели «вора» туда. Но, похоже, были в хорошем настроении, отбивать бродяжке его ливер не стали. Наоборот, подстелили полуэтилен на случай, если обмочится. Пусть, мол, проспится. Видимо, мужская солидарность взыграла.

Несмотря на отдельные элементы бардака, намётанный глаз Сашки различал признаки серьезной организации. Он понимал, что даже Сибирская Держава, какая она была при Богданове-старшем, выглядела бы рядом с Ордой бледно. А ведь он видит не сердце империи, а пока всего лишь приграничные территории. Это Система. Которая не жалеет сил и ресурсов, чтобы показать себя во всём блеске. И свалить её сможет только другая система. Но не факт, что той, другой, нужен он, Сашка.

А один он не «поднимет народ», никогда. Не потому, что народ плох или глуп. Просто нельзя вскипятить море ледяной воды от охапки дров.

Он – песчинка в потоке. Рыбёшка в косяке. И все мечты о том, что он проникнет, заберётся как ассассин (такой игры на компе у дедушки не было, но были ролики с прохождением) – и убьёт тирана… казались теперь детскими и наивными.

«Ничего не выйдет. Уполномоченный – часть этой вселенной. Такой же жестокой, грубой и прямой. Одновременно безумной, тупой и целесообразной. Он – человек своего времени. А ты? Чего ты вообще хочешь?».

Отомстить за себя и свою семью. За отца, за Киру и за своё детство. Не больше, не меньше. «И ты думаешь, ты один такой? Народный мститель. Сколько Виктор народу погубил? Да к нему уже очередь, наверное, из желающих поквитаться. Кровь за кровь. И среди них, наверное, были и посильнее тебя, салаги, и опытнее, и злее… А Благодаритель – живёхонек. Живее всех живых».

Портреты Виктора попадались везде. Вроде бы у него недавно случился день рождения, к чему и были приурочены торжества. На них господин-товарищ Уполномоченный был без очков, в которых Саша видел его на листовках, найденных среди вещей разгромленного экспедиционного корпуса. И выглядел как мускулистый широкоплечий моложавый мужчина. На тех ранних портретах Уполномоченный был постарше – хорошо за пятьдесят, ростом пониже, в плечах пожиже. Либо с тех пор подкачался и подрос, либо художникам было дано «партийное задание».

Один из неофициальных титулов Собирателя звучал так, словно его взяли из Библии – «Пастырь народов». То есть пастух. Так его звали в основном духовные лица.

Тьфу. Как же хотелось прибить эту гадину, сделать Землю чуть лучше. И вот, похоже, представился шанс. Вернее, Сашка так сначала подумал.

Прямо на территорию ярмарки, порыкивая на недостаточно быстро расступавшихся зевак, въехал большой чёрный автомобиль с затемнёнными стёклами. У Саши ёкнуло сердце в предчувствии.

– Старшой, старшой приехал! – пробежало по толпе. – Сейчас выступать будет!

Распахнулись задние двери и из машины выбрались два здоровяка в камуфляже. Внимательно осмотрели всё вокруг. Младший подумал, что сейчас увидит своего врага и лучшей возможности выполнить задуманное, может, и не выпадет больше.

Время замедлилось, почти остановилось. За несколько секунд он успел пожалеть о винтовке; подумать, что у него есть обрез, заряженный дробью – для Виктора, и пистолет – для себя; представить, как он стреляет себе в голову; испугаться, что не сможет и тогда его поймают и придётся умирать долго и мучительно… Умирать не хотелось, ни быстро, ни медленно. Хотелось жить. Но он, стиснув зубы, начал пробираться поближе к машине.

Человек, который вышел из неё, совсем не был похож на Уполномоченного. Ни со старых портретов, ни с новых. Выше, массивнее. И лицо… совсем другое.

– Генерал. Генерал… – пронеслось по толпе.

Это не Виктор. А какой-то генерал. Наверное, его важный подручный.

Стоит ли отдать свою жизнь за генеральскую смерть? Скорее нет.

Пока Младший решал эту задачу, военачальник, без парадной формы, почти в такой же одежде, как сопровождающие телохранители, не торопясь пошёл вдоль прилавков. Он не собирался выступать с речами, ему просто захотелось посмотреть на ярмарку и самому что-нибудь купить. «На трибуну не залезет. Просто приехал с водителем и охраной, чтобы купить закусок».

Люди сторонились, давая дорогу важной персоне. Его бойцы выглядели бдительными… но вокруг было слишком много людей. Они физически не могли контролировать всё, обозревать все направления.

Глядя, как крепкий, дородный генерал Петраков неспешно выбирает и покупает шашлыки, шаурму, зелень, икру, а охранники складывают покупки в вещмешки, а потом и в солидный чемодан, Саша с удивлением понял, что чувствует… облегчение. Сжатая пружина внутри ослабла, он мог спокойно видеть, дышать, думать… Он ещё поживёт. Вдруг, если повезёт, найдёт хоть кого-нибудь из отряда Йети и сможет им помочь. И можно будет заниматься миссией уже не в одиночку. Чтобы кто-то руководил. Чтобы не ломать голову над тем, к чему ты не готов.

А вдруг случится невозможное, и он увидит деда. Или Женьку. Вдруг они живы?

Генерал со свитой погрузился в джип и уехал. Его провожали радостными криками.

Какое-то время Младший просто сидел на лавке в прострации.

И вот услышал треск настраиваемого микрофона. Оживился. На трибуну взошёл осанистый мужчина в хорошем костюме. Конечно, это не Виктор. Что ж ему сегодня всё мерещится-то?

– Мер, мер, принесли его черти, – услышал Саша в толпе.

Да, отношение народа к разным персонам из одной и той же Орды было разным.

Пиджачный уже принялся вещать тарабарщину про барщину, прописку, движение междугородних телег, карантинные меры и прочую лабуду.

Позже Саша услышал: мэр-боярин ближайшего посада был оповещён, что прибывает генерал и кинулся его встречать. Не зная, что у того другие планы.

И вот попал в неловкое положение. А когда важный гость уехал, решил «подлечить нервы». Его быстро развезло от пережитого стресса, и мелкий боярин захотел показать свою значимость. Покрасоваться. Заплетающимся языком объяснял про новые ограничения на перемещение между районами. Теперь на отъезд из уезда теперь потребуется особое разрешение.

– Временная мера для защиты от бандитов и обеспечения порядка на время проведения массовых…

А потом вдруг понёс околесицу про важность развития животноводства.

«Бла-бла-бла». Дальше Младший уже не слушал. Да и народ слушал вполуха. Даже похихикивал.

– Да знаем уже всё. Вали, не мешай отдыхать, – дерзко произнёс кто-то в толпе.

С мелким начальством они могли себе такое позволить. Мэр не расслышал, уши у него, похоже, так же заросли жиром, как глаза. Повыступав ещё минут десять, боярин ушёл. Точнее, ему помогла уйти, поддерживая под руки, его охрана. Его усадили в запряжённую лошадьми повозку с автомобильными колёсами.

А веселье продолжилось. С политикой было покончено, из матюгальника теперь лились песни.

«Девочка моя семиглазая, без тебя мне не прожить ни дня…», – неслась из динамиков вырвиглазная песня. Про мутантку.

Потом раздались знакомые Саше куплеты «Мальчик хочет в Тамбов». Кое-кто из публики начали азартно подпевать, пританцовывая: «Ты знаешь, чики-чики-чики-та!».

Что же в этом Тамбове было такого особенного?

Младший решил ещё немного побродить по ярмарке. Направился к балагану, из которого неслась самая развесёлая музыка. Он узнал группу «Дюна».

У него это название ассоциировалось с книжкой про песчаных червей. Вход был свободный.

Внутри балагана были по кругу расставлены лавки. Их не хватало на всех желающих, люди толпились в проходах. Некоторые сидели прямо на полу перед невысоким барьером, отделяющим свободное пространство в центре – рабочее место клоунов.

Клоун Шарик в цилиндре и с красным носом крутил колесо-барабан Фортуны. Выпадали «Призы» и «Неудачи». Сунув в прорезь мелкую монетку, можно было получить приятный пустячок или символическую затрещину от клоуна под смех толпы. Это щекотало нервы, к Шарику была очередь. Две дрессированные собачки, вроде бы пудели, одна в юбочке, другая в коротких штанишках на лямках, ходили по жёрдочкам на задних лапках, делали сальто, танцевали и «умирали» по команде клоуна Барабаса. Как ему это удавалось? Саша слышал, что пудели – одна из самых умных пород собак. Но некоторые трюки не каждый человек выполнит. Бородатый Барабас иногда громко щёлкал кнутом, а иногда совал своим питомцам в пасти маленькие кусочки лакомства. Политика кнута и пряника в действии.

Клоун Колян в нелепой пёстрой кепке ездил верхом на свинье и хрюкал, надавливая пальцем себе на нос, делая из него пятачок. Пришпорив свинью босыми пятками, посылал её в галоп и кидался грязью в своего напарника Шпунтика. Они изображали людей, о которых Младший в силу своей неместности ничего не знал. Но толпа понимала шутки с полуслова и шумно аплодировала. Видимо, речь шла о каких-то врагах Орды. А может, вообще о довоенных временах.

Потом Колян и Шпунтик положили руки друг другу на плечи, а Кубик взгромоздился на них вторым этажом. И они бодро запели куплеты:

– Пусть горит-горит Гейропа, чтобы стало всем светлей. Там дырявые все жопы, нет нормальных там людей!

Окончание утонуло в шквале аплодисментов. Люди хохотали и вопили, подбадривая артистов. Атмосфера царила... позитивная. Даже опричники, он увидел несколько красных шапок, выглядели сейчас как простые парни без обычного своего звероватого вида. В отличие от милиционеров-ополченцев, многие из которых были мужики за сорок, опричники моложе, но с военной выправкой и подготовкой. Младший заметил у некоторых устройства. То ли рации, то ли пейджеры. В любой момент они могли получить команду. Об этом стоило помнить.

На постах и на шоссе опричники выглядели более рьяными. Но здесь они, как все, пили лимонад, ели сладости. Которые, кстати, доставались им бесплатно. А когда их старший отошёл, парни выпили и по кружке пива с шапкой пены из бочки. При них было двое совсем молоденьких, безусых – типа стажёров. «Юная гвардия» – значилось у них на повязках.

И над всем этим играла разудалая песня в тему: «Если б было море пива! Я б дельфином стал красивым!».

Горели огни. Безногий зазывала заманивал людей купить билеты «мгновенной лотереи».

Стало душно. И не смешно… Наоборот, противно. Саша вышел на свежий воздух. На другой площадке желающие, в основном дети и подростки, стреляли по манекену. Тот был в форме, похожей на немецкую. С закатанными рукавами, так, чтобы видны были нанесённые светящейся краской зловещие татуировки. В каске, смахивающей на горшок. Шарики оставляли в нём вмятины и дырки. Недолгая жизнь у мишени. Судя по всему, их где-то был целый склад. Одноногий смотритель в камуфляже подходил и отмечал карандашом попадания, хваля умельцев и незло посмеиваясь над неумехами, давая советы, показывая: как держать оружие, как нажимать на спуск. А заодно объясняя про настоящее охотничье и боевое оружие. Из него тоже можно было пострелять, но казённые патроны сегодня уже истратили и надо было подходить со своими. Дорого.

Призы были, как и везде, копеечные и Сашке совсем не нужные. Но внезапно ему втемяшилось в голову, что нужно испытать себя. Конечно, страйкбольное ружье не сравнить с его обрезом. Но сама ситуация… похожа на то, что ему предстоит.

У него оставалось немного мелких бумажек.

Отстоял очередь и получил десять шариков. После каждого выстрела требовалось взводить тугую пружину. Смотритель наблюдал, чтобы посетители не испортили ценную вещь.

Чудес меткости парень не проявил и попал в «фашиста» всего два раза. Да и то «не насмерть». Ружьё забрали. Смотритель добродушно попенял. Мол, возраст у тебя, паря, уже пора бы научиться… и белке в глаз, и зайцу в ухо. Зато потом сказал, что Саша не так упирает приклад в плечо и показал, как правильно. Прикольный дядька.

Саша знал про себя, что с меткостью у него не так всё печально. Когда на него не смотрят, он лучше результативность показывает. Но, конечно, надо тренироваться. Потом ветеран прочитал краткую лекцию про то, чем АК (7.62) отличается от АК-74. И какие ещё есть калашниковы. Младший внимательно послушал, заполнил пробелы в знаниях.

Тут же недалеко мужик в криповом костюме Чебурашки – похожий на гибрид Шрека и Микки-Мауса (наверное, к костюму огра пришили уши) – развлекал детей, жонглировал мячиками, показывал, как метать гранаты, как закатывать их в помещение. И что не надо возвращать гранату недоброму человеку, который её в вас метнул. Надо укрыться, переждать бабах, а потом кинуть в него другую.

«+1 к навыку взрывотехника. Было ноль, стало один из ста», – усмехнулся про себя Младший.

Потом Чебурашка показывал, как снимать часовых, если нет ножа.

«Подходишь сзади тихо, берёшь его вот так и херак… хрусь!». Подопытным служил другой клоун, все движения выглядели отработанными.

Младший подумал, что вряд ли сможет это повторить. Лучше уж использовать нож.

– Сектор «Коза» на барабане! – долетел до него зычный глас из балагана. Народ завистливо охнул, а кто-то радовался своей фортуне.

Обойдя всю ярмарку по кругу, Данилов вышел к главному выходу.

Площадка была ярко освещена, настало время публичной порки.

В центре стоял большой пень, изображающий плаху. Над ним – табличка. «Лобное место». Рядом – священник в рясе и несколько опричников.

Под бой барабанов из хрипящих динамиков привели пышную миловидную женщину в светлом сарафане, привязали к колоде лицом к толпе. Экзекутор в красном колпаке со значком псоглавых встал за ней. Раздался треск разрываемой материи. Служка-юнгвард с повязкой на руке подал пучок гибких хворостин.

«Фашина», – вспомнил Саша звучное слово.

Опричник испробовал на руке несколько прутов, проверил гибкость, выбрал самый подходящий, смочил...

– Именем Орды. Да будет наказана нечестивая!

Снова барабанная дробь и усиленный микрофоном свист розги.

Вжжж...

– А! Охо-хо!

– Молчи, лярва! Кляп ей, живо! – отключить микрофон опричник не потрудился. Пацан-юнгвардеец, суетясь, засунул женщине в рот тряпку. Видимо, курсант опричной школы.

А его старший товарищ продолжил процедуру. Бил не больно, а как-то… дерзко.

– За что её? – кто-то громким шёпотом спросил в толпе недалеко от Сашки.

– Да юбку на торжище надела короче, чем можно, – отвечала соседка мужику. – Смущала народ.

Описание преступления бежало алыми буквами по экрану, но не каждый здесь умел читать.

– Простите, люди добрые! – выплюнув кляп, рыбой-белугой заревела женщина. – Дура была! Но я с хорошим побуждением. Мужа найти… Ай…

Парнишка, получив от опричника подзатыльник, быстро запихал тряпку обратно.

– Или чужого забрать! – заорала дородная молодая баба, на груди у которой в слинге из пёстрой ткани висел младенец. – Чужого заграбастать хотела, стерва? Лупи её, брат опричник! Лупи, родной!

Толпа считала удары. При каждом женщина томно охала. Саше казалось, что здоровяк хоть и заносит прут с оттяжкой, но в последний момент ослабляет удар. И охать кляп не мешал. Вся экзекуция выглядела наигранно. Лобное место напоминало сцену. Участники комедии играли фальшиво, но зрители смотрели с интересом, только что не аплодировали.

Наконец, псоглавец опустил руку с розгой и убрал кляп.

– Ну что? Дошло, в чём ты была не права? Не будешь больше?

Женщина быстро закивала.

– Д-да. Не буду, не буду. Ох...

– Прощаете рабу Божью? – опричник оглядел толпу.

– Прощаем! Прощаем! – закричал народ. Толпу поддержал и священник.

– Хватит с тебя, дщерь! Ступай и не греши.

Преступницу отвязали и передали на руки старику в залатанной фуфайке. Похоже, он был пчеловод. Младший видел, как тот продавал в рядах мёд, воск и ульи. Он ещё подходил к нему прицениться. Очень захотелось купить сотов. Хотя бы немножко. Пожевать, детство вспомнить. Но дед заломил такую цену…

– А ты, дед, взамуж её быстрее выдавай, а то сам отвечать будешь. Державе работники и воины нужны, а не охальницы, – нараспев произнёс поп и что-то записал в маленький блокнотик.

Придерживая на себе остатки сарафана, женщина двинулась сквозь расступившуюся толпу. Бабы смотрели на неё с любопытством, словно примеряя ситуацию на себя. Мужики оглядывали с ног до головы… без осуждения. Она шла неторопливо, с прямой спиной, вздёрнув подбородок. Ни тени стеснения на лице, начхать ей было на этих тёток. Теперь с поиском спутника жизни, скорее всего, проблем не будет.

Старик, охая, посадил непутёвую дочь (или внучку) на телегу, прикрыл рогожей и повёз прочь, не переставая благодарить псоглавых поклонами. Женщина сидела спокойно, с довольным лицом. Видно было, что тряска не причиняет ей боли, как можно было ожидать после порки. Раны на теле если и были, то символические. А душевных и вовсе не было.

Младший заметил, как у ворот старик придержал лошадь, и одна из непроданных фляг с мёдом перекочевала в сторожку. Подарок? Оплата? Возможно, половина будет перелита в другой сосуд и попадёт в багажник ГАЗика, на котором приехал распорядитель этого спектакля.

– Гуманизьм, – проворчала бабка, не получившая крови. – Месяц назад одну лярву закопали, только голову оставили. Мужа уконтрапупила. Супом накормила, с мышьяком...

– Так и надо слабаку, – захорохорился мужик с наколками на пальцах. – Распустил. Я б её воспитал...

А из динамиков понеслось: «Всё для тебя, рассветы и туманы, всё для тебя, моря и океаны...». На танцевательной площадке, украшенной гирляндами, топтались пары. Жизнь била ключом.

Александр отошёл подальше и сел на скамейку, которую не красили с Войны. Подпёр голову руками. Устал. Пора устраиваться на ночлег. Посидит немного, подумает и пойдет.

– Алё, пацан.

Возле него стояли те самые два кадра, которые просили закурить у ворот. Стояли, блокируя попытку отхода. Младший понял, что не успеет достать ни пистолет, ни тем более обрез. Это только в кино легко и быстро.

– Ну, че теперь? – спросил один из мужиков. Он обращался не к Сашке, к другану. Второй достал из кармана что-то металлическое, похожее на отвёртку. Лишних слов не произносили. Не делали угрожающих движений, не понтовались. Воры. Урки. Они явно видели, что у него теперь нет ружья, а стало быть, есть деньги. Они же не могли знать, что он, лошок такой, обменял ружьё на несколько картофелин. И вопросами: «где бабло?» они его не утруждали.

Потому что бабло проще снять с трупа, который уже не пожалуется.

Впрочем, ему хватило бы и хорошего удара в глаз, чтобы лечь тут и не мешать его грабить.

– Не бейте, мужики. Всё отдам, – чтобы оттянуть неизбежное и получить какие-то секунды, он начал расстёгивать рюкзак, показывая, что внутри.

Он так и не узнал, собирались его бить или убивать. Судьба, уже не раз выручавшая, не отвернулась от него.

– Вот бля… Шухер. Степные, – прошептал тот, что с отвёрткой.

– Это чё тут за дела? – услышал Саша громкий голос с мягким акцентом. – А ну, кыш! Сабаки! Это наша поляна.

Урок и след простыл, они будто растворились. Их не стали преследовать. Но Сашины радость и облегчение быстро сменились паникой.

Двое, которые над ним теперь нависли, были, может, даже похуже воров.

Изжелта-смуглые плоские лица, смеющиеся глаза-маслины. Оба в милицейской форме.

– Спасибо. Можно я уже пойду?

Степняки даже не удосужились ответить. Один говорил другому:

– Не-не. Мне малчык не нужен. Но дяде Баазыру нужен человек на картошке. Спина у дяди...

Обсуждали спокойно, будто покупку ишака. Говорить им, что рабство запрещено самим Виктором, бесполезно.

– Вставай, бомжик, – беззлобно сказал степняк постарше. – Тебя не потеряют... Чё в рюкзаке?

«Сейчас найдут оружие и каюк», – со странным спокойствием подумал Саша.

Но они рывком подняли его вместе с рюкзаком и потащили в сторону дороги. У них была машина! Древняя, облезлая, заляпанная, но машина. «Буханка».

На водительском месте сидел третий луноликий. Лет пятидесяти, обрюзгший, хотя точный возраст определить трудно. Расплылся на сидении как Джабба Хат. Выцветший камуфляж, как и у остальных – только рубаха еле сходится на пузе.

– Что это?

– Вот, смотри, дядя Баазыр. Раба поймали.

– Русский?

– Ага. Никто не впишется.

– Да дрищ какой-то.

– Вам же не лес рубить, дядя Баазыр. Картоху копать сможет. Зато не рванёт и не накапает «псам». Шуганный. Кирпич лепить научим…

Толстяк что-то пробурчал не по-русски.

Молодые степняки открыли заднюю дверь. Там лежал какой-то агрегат, бухты кабеля, всякий хлам и… на брезенте в пятнах крови тушка овцы без головы. Резкий железный запах. Свободного места не было.

– Тут уже один баран есть, – посмеялись они.

Закинули Сашу в салон. Рюкзак забрали, но пока не открывали. Рук не связывали.

Вдруг вспыхнул яркий, как прожектор, фонарь. Раздался резкий металлический щелчок. Автоматный затвор, понял Саша. Он не знал, радоваться ему, или не стоит. Как-то слишком быстро всё меняется.

Раздался звуковой сигнал, «крякалка», который до Войны использовали гаишники.

– А ну стоять! Дорожный контроль! Опричь! Выйти из машины всем! Руки на машину, ноги расставить.

– Уважаемые, здравия вам желаем. Мы тоже служилые, – ответил старший степняк.

– Ага. Мы видим. В Сочи собрались? – ехидно осведомился один из новоприбывших. Лица не разглядеть и сколько их, не ясно.

– Это далеко… зачем нам туда, уважаемый?

Степняки не понимали или делали вид, а вот Саша сообразил, что «Сочи» – это какой-то сленг.

– СОЧИ, – повторил голос. – Самовольное оставление части.

– Да ты что, дорогой, уважаемый брат опричник! – заговорил «Джабба», голос его стразу стал услужливым, медовым, – У нас бумага есть. Мы за запчастями. На станцию.

А его младшие собратья как воды в рот набрали, только быстро закивали. Они выполняли все, что от них требовали. Даже не дёрнулись, когда проверяли их карманы и машину. Круглобородый мордатый опричник внимательно просмотрел бумагу с печатью.

– Уже месяц как другая форма маршрутного листа. Где подпись командира? Почему только зам по тылу подписал? Почему печать нечёткая?

– Что-то они отклонились от маршрута, – это был голос второго опричника, чуть постарше.

– Поломка… Уважаемый, мы можем объяснить.

– Особисту будете объяснять.

– Уважаемый… товарищ оприч-лейтенант, может как-то порешаем, – похоже, степняк разбирался в их знаках различия. А вот Саше полоски на рукаве бородатого ничего не говорили.

Дальнейший разговор происходил уже без него – его увёл в сторону ещё один боец из псоглавых. Самый молодой, мосластый и наголо бритый, сам резкий как гопник.

Здесь стояли… настоящие ездовые опричные кони! В темноте было не разобрать мастей, лошадки были дисциплинированные, пожёвывали траву, изредка всхрапывали и переставляли ноги. «Гопник» курил и Сашу расспросами не мучил, кроме банального: «ты откуда, паря?».

Ответил по заготовленной легенде. Минут через пять к ним вышли два опричника. А степняки, похоже, «отбоярились». Или откупились. А может, у них была хорошая «крыша».

– Вали к своим и больше не шляйся один, пацан, – сказал бородатый здоровяк. Красный берет лихо заломлен, за спиной, неожиданно, гитара. Лицо не выглядело злым, но Сашу это не успокаивало.

– Может, заберём его, командир? До выяснения, – сказал, сурово глядя на задержанного, старший по возрасту, но не по званию опричник. – Какой-то он мутный.

– Да он с мордовцами, Семёныч, – сказал лейтенант, – Видел его в караване.

– Хрен с ним тогда. Беги, пацан. Бога и царя благодари.

Похоже, у них были срочные дела, личные. Ничто человеческое им было не чуждо. И они хотели сбагрить его, не заполнять лишние бумажки. Чудо, они его тоже не обыскали.

– Лысый, пошли! – кивнул бородатый молодому.

– Некогда нам с тобой возиться. Нас важные дела ждут, – подтвердил Сашины догадки Семёныч.

– Да эти «дела» ещё марафет наводят, туфельки выбирают, опять будем под окнами ждать, – хмыкнул лейтенант. Чао, пацан. Записывайся в ополчение, ха-ха.

Сашка не заставил себя ждать.

Он шёл по дороге, стараясь не сорваться на бег, и не мог поверить, что жив и свободен. И даже рюкзак при нём. Сзади раздался хрипловатый голос опричного музыканта, который перебирал струны гитары и напевал куплет явно своего сочинения: «Лейся песня, песня лейся, пусть летит по миру звук. Всех зарежем, всех повесим, всех посадим на кол сук…».

Какое время, такие и песни.

Хорошо, что его не забрали как свидетеля. И хорошо, что опричники не в патруле, а в увольнении и находятся в благодушном состоянии перед предстоящей вечеринкой (или куда они там намылились).

Смерть снова подошла к нему очень близко. Или то, что хуже смерти. И уже в который раз он получал помощь от своих врагов. Но это ничего не значило. Ровным счетом ничего.

На территории ярмарки всё ещё горели огни и не смолкла музыка. Странные слова под синтезатор: «В лазарет… голоса зовут меня!».

Нет, наверное, он неправильно расслышал:

«В Назарет... небеса-а-а зовут меня...».

Странно. Данилов думал, что согласно правилу «Ибо нефиг!» вся электронная музыка запрещена как бесовская: «любишь рок – лови сапог!». А уж разница между роком и техно – не только для ордынцев была ускользающей.

Но, наверное, для христианского рока сделали исключение.

В Назарет... Кого могут туда звать голоса? Того самого? Нет, послышалось. На самом деле в песне звучала фраза «На заре»!

А куда голоса зовут его? Домой? Так нет больше дома. Только Путь.

Побрёл в сторону шоссе.

Убедился, что никто не следит и не преследует. И тяжело опустился на бордюр. Надо прийти в себя. Провёл рукой по глазам. Мокро. Хлюпнул носом.

Все потери и ужасы его не сломали. А вот этот вид чужих огней и чужого праздника… добил. Нечто подобное он уже ощущал в Орловке.

Но через минуту Мститель взял себя в руки, высморкался, надавил на глазные яблоки... и предательское ощущение прошло.

– Вы ещё обо мне услышите… Когда-нибудь. И не забудете.

Наверное, «жалкость» – тоже хорошая защита. Ведь НИКТО из них, даже те, кому положено по должности подозревать всех – никто не мог вообразить, что ЭТОТ может быть кем-то кроме жалкого бродяжки. Что он может быть опасен.

К «своим» переселенцам он не пошёл. Те уже, наверное, далеко. Решил завтра пристать к другой группе. Разницы нет.

Больше ему на территории ярмарки делать нечего. Тем более, что праздник закончился. Про «Назарет» была последняя, завершающая песня.

Глядел через забор.

Ещё шарахались пьяные, несколько человек сидели по лавочкам, а кто-то на них валялся, но всех будили и прогоняли ополченцы.

В общем, у площадки уже был пристойный вид. Дворники в фартуках, с мётлами подметали и складывали мусор в мешки.

Самых тяжёлых пьяных, которые не могли идти, грузили как дрова на две больших телеги. Набралось человек десять. Повезут, как говорили, в избу Трезвильню. Правда, попутно, возможно, почистят карманы.

Всё было пристойно. Пары не разбредались по кустам, а шли, поддерживая друг друга, к выходу. Власти бдили, сторожа ходили с фонарями – шугали даже тех, кто просто пошёл оправиться. Общественное место, нельзя, штраф! Люди направлялись к местам ночлега, некоторые пошатывались, матерно перешучивались. Те, кто жили недалеко, выходили компаниями на тракт и шли пешком. Мимо Саши прошла небольшая группа крестьян, которые нестройно выводили хором: «Рассея, моя ты Рассея, от Волги и до Енисея...».

Самые богатые забирали от охраняемой коновязи своих лошадей, которые в ожидании хозяев пили воду и хрупали сено. Разъезжались на телегах. Машин ни у кого, кроме служивых не было.

Они проспятся и вернутся к тяжелым будням. Кто-то будет работать в поле, кто-то – в кузнице или в мастерской. Некоторые сыграют свадьбы, а у кого-то родится очередной спиногрыз… Они будут жить свою жизнь и ждать новую ярмарку. И только он был один, и непонятно зачем был.

Заборы в Орде стояли повсюду, будто были чем-то вроде традиции. А ещё загородки, бетонные блоки и шлагбаумы (многие из которых не открывали никогда). Ворота – всех видов, из железных листов или решетчатые, отъезжающие в сторону или распахивающиеся (открывали их руками, а в одном месте тащил осёл). И колючая проволока везде. И траншеи, и…. Скрижали. Так Александр называл деревянные таблички, чуть не на каждом шагу прибитые к рекламным щитам. На них по трафарету нанесены слова.

1. Общее важнее части.

2. Старший всегда прав.

3. Кто не с нами – враг.

4. Непокорным – смерть.

5. Покорившимся – труд и дань на благо Орды.

6. На войне – никакой пощады.

7. Извращенцам, предателям, жадам, трусам, ворам – ликвидация.

8. Одиночка – никто.

9. Есть только долг.

10. Смерть за своих – высшее счастье.

11. Новая держава родилась здесь.

12. Мир будет нашим.

Иногда несознательные граждане, очень рискуя при этом, приписывали к табличкам комментарии. Некоторые довольно меткие. Саше запомнилась приписка «Свобода – блядский обман».

Приписки-комментарии не следовало путать с ПОМЕТКАМИ. Эти добавлялись по мере необходимости представителями власти. Например, он прочитал такое:

«ВАЖНО! Все народы равны в Орде. Жадами же называются не люди конкретного племени, а все подлые, себялюбивые и жадные существа».

Младший представил, что её сделал тот мэр-боярин в пиджаке.

Ниже приписка (как же без неё?) гвоздём: «не звезди, в некторых нородах таких дофига!».

*****

Дорога на юг привела его к городу Камышину. Тот был населён и стоял в стратегическом месте на берегу реки. Отсюда лежал путь дальше на юг к Волгограду. И Калачёвке. Но Саша был уже на пределе моральных сил.

В заброшенном районе Младший нашёл дом, куда никто не заходил уже давно. Это было ясно по отсутствию запаха и по окаменевшим фекалиям. Спрятавшийся на пыльном и захламленном вещами давно исчезнувшего мира чердаке, рядом с чьими-то старыми костями. Хилый подросток, решивший почему-то, что он герой.

Чувствовал себя мерзко. Ощущал на себе давление, будто занырнул на дно глубокой впадины и его сплющило в блин. Эти люди разорвут его на клочки, если он убьёт или ранит их кумира. Кто он такой, чтобы покушаться на их святыню?

Бродяга. Одиночка. Который должен был просто вернуться домой и признать, что всё бесполезно. Что надо жить дальше и молиться, чтобы сильные мира сего не заметили норку, где он спрятался. Видимо, так. Он был на распутье.

Пошёл пройтись по округе, прежде чем двигаться дальше. Значок, фальшивый паспорт и свои записи спрятал в комоде. А оружие – в шкафу. Место хотел отметить на карте, но потом решил просто запомнить.

И вот у колонки, где собирались на водопой помятые жизнью типы (видимо, многие после «сушняков»), его сцапал патруль. Как раз в таких-то местах и проводились время от времени облавы – сюда приходили бездомные и беспаспортные. Алкаши, дезертиры, бродяги. Люди с самого дна Орды.