Темный. Становление

Пролог

Интерлюдия Первая

— Пап, ну расскажи!

Двое детей не хотели ложиться спать. Младшая ёрзала под одеялом, старший сидел в кровати, нахохлившись, как совёнок.

Отец стоял в дверях, держа лампу. За окном — темень, ветер, ни звёзд, ни месяца.

— Сказку? — спросил он.

— Да! Новую! Которую никогда не рассказывал!

Он помолчал. Поставил лампу на комод. Тени заплясали по стенам.

— Хорошо. Но это будет страшная сказка.

Младшая натянула одеяло до подбородка. Старший кивнул: давай.

— Давным-давно, когда ещё дедов наших дедов на свете не было, жил в этих землях один правитель. Чёрный Лорд. Он завоевал полмира. Королевства падали перед ним, армии разбегались. Никто не мог его остановить.

— А потом? — шёпотом спросила младшая.

— А потом оставшаяся половина мира объединилась. Люди, эльфы, гномы — все, кто раньше враждовал, встали плечом к плечу. И дали ему бой. Великую битву. Три дня и три ночи никто не уступал. А на четвёртый Чёрный Лорд пал.

— И всё?

— Нет. Победители сделали вот что. Нашли самую высокую гору. Вырубили в ней глубокий склеп. Положили тело в каменный саркофаг, накрыли тяжёлой крышкой. А вход в склеп обвалили. Камнями завалили, землёй засыпали — так, чтобы никто и никогда не смог войти. Чтобы лежал там вечно.

— А потом? — разочарованно протянул старший. — Положили и забыли?

Отец покачал головой.

— Нет, не всё. Существует легенда. Говорят, что однажды он вернётся. Поднимется из этого склепа, выйдет наружу — и тогда всему миру придёт конец.

— Как придёт конец? — младшая вцепилась в одеяло.

— А вот так. Он поднимет свою армию. И тогда уже никто не сможет ему противостоять.

— Почему? — спросил старший. — Его же один раз победили.

— Потому что легенда говорит: Чёрный Лорд питается злом, — отец понизил голос. — Не сам, а его сила. В мире накапливается зло — предательство, жестокость, ненависть, — и когда зла станет больше, чем добра, он восстанет. И чем больше зла вокруг, тем он сильнее будет.

Дети молчали, боясь дышать.

— Поэтому, — продолжил отец, — за этим следит Церковь. Священники ходят по городам и деревням, следят, чтобы зло не накапливалось. Ведьм жгут, колдунов убивают. Искореняют всё тёмное. Чтобы Чёрный Лорд никогда не проснулся.

— И у них получается? — спросила младшая.

Отец посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл глаза на лампу, где огонёк метался от сквозняка.

— Пока получается, — сказал он тихо. — А теперь спать. Завтра дорасскажу.

— Па-а-ап!

— Спать, я сказал.

Лампа ушла за дверь. В детской стало темно. Дети полежали молча, потом старший повернулся к сестре:

— Не бойся. Это просто сказка.

— А я и не боюсь, — ответила она.

---

Интерлюдия Вторая

Деревня на краю леса. Грязная, бедная, с покосившимися избами. Осень. Слякоть. Небо низкое, серое, давит на плечи.

Люди жаловались на скот. Коровы дохли, овцы болели. Кто-то пустил слух: порча. Кто-то добавил: ведьма.

Священник пришёл на третий день. Из соседнего прихода, глупый, но ревностный. Выслушал, кивнул, велел указать.

Люди показали на один дом. На окраине, чуть отдельно от других.

Там жила рыжая.

Молодая, лет двадцати. Незамужняя. И при этом — беременная. Середина срока, уже заметно.

Священник со стражей ворвались утром. Она не бежала, не пряталась. Стояла у печи, мешала похлёбку. Обернулась спокойно.

— Ты знаешь, зачем мы? — спросил священник.

— Догадываюсь, — ответила она.

Её допрашивали два дня. Без пристрастия, но настойчиво. Кто отец? Молчала. Почему скот дохнет? Отпиралась. Признаёшь ли связь с нечистым? Смеялась в лицо.

Она ни в чём не призналась.

Но решение приняли. Сжечь.

— Нечистая сила не признаётся — значит, сила в ней большая, — сказал священник односельчанам. — Огонь очистит.

Костёр сложили на околице, чтобы ветер нёс дым подальше от домов. Столб вкопали наспех, сухих веток натаскали, полили смолой.

Собралась вся деревня. Мужики хмурились, бабы прятали глаза, дети глазели из-за спин.

Её привязали цепями. Не верёвками — цепями, чтобы не вырвалась, если ведьмовская сила проснётся. Рыжие волосы растрепались, платье порвалось при захвате, живот округло выступал под тканью.

Она дёргалась, когда привязывали. Пыталась вырвать руки, билась в цепях, но её держали крепко.

— Не надо, — сказала она священнику. — Не надо, прошу тебя. Я ничего не делала. Я не ведьма. Пожалуйста.

Священник отвернулся.

— Подпаливай! — скомандовал он.

Факел полетел в хворост. Смола занялась сразу, пламя побежало по веткам, затрещало, задымило.

Она забилась сильнее. Цепи гремели, впивались в запястья, но не пускали. Она рвалась из стороны в сторону, пытаясь хоть чуть-чуть отодвинуться от огня.

— Нет, нет, нет... — запричитала она. — Пожалуйста, не надо! Я не виновата! Я ничего не делала! Прошу вас, люди! Я же с вами жила, я же вашим детям хлеб давала! Не надо!

Пламя подбиралось. Лизнуло солому у ног, побежало выше.

Она заплакала. Слёзы текли по лицу, смешивались с потом, падали вниз.

— Пощадите, — кричала она. — Пощадите, я не ведьма, я обычная, я никого не трогала! За что вы меня?

Пламя лизнуло подол. Запахло палёной тканью. Она дёрнулась, закричала от страха громче.

А потом огонь добрался до кожи.

— А-а-а-а!

Это был уже не крик — вой. Она забилась так, что цепи заскрежетали, врезаясь в кости. Пламя поднималось выше, лизало икры, колени. Запахло палёным мясом.

— Вы будете прокляты! — заорала она вдруг, перекрывая собственный вой. — Все вы! Вы и ваши дети! Сдохнете все! Гореть вам в огне, как я горю! Никто из вас не обретёт покоя! Никогда!

Пламя охватило её целиком. Рыжие волосы вспыхнули, живот загорелся, кожа на лице пошла пузырями. Горячий воздух обжёг горло. Голос сорвался. Она открывала рот, но оттуда выходило только сипение. Потом затихла.

Костёр догорал.

Люди расходились по домам. Мужики переговаривались о своём, бабы подхватывали детей. Никто не оглядывался.

Священник остался.

Постоял, глядя на тлеющие угли. Ветер шевелил пепел, унося его в сторону леса. Лицо у священника было спокойное, умиротворённое.

---

Интерлюдия третья

Его сбила машина.

Он не видел её, не слышал визга тормозов. Просто удар — и всё. А потом — белый свет впереди. Туннель. Серые стены, уходящие в бесконечность, и далеко-далеко — яркая точка.

Тела не было. Рук, ног — ничего. Только ощущение себя. Как шар. Шар сознания. Сжатый, концентрированный, без лишних деталей и воспоминаний. Чистое «я».

Он полетел к свету. Не спеша. Спешить всё равно некуда.

Времени не существовало. Может, секунда прошла, может, год. Свет приближался. Становился больше, ярче, теплее. Уже не точка — проём. Ещё чуть-чуть, и он войдёт.

И тут свет начал тускнеть.

Он не поверил сначала. Смотрел на это ровное белое сияние и видел, как оно сжимается. Края темнеют, центр бледнеет.

Он рванул вперёд.

Быстрее. Ещё быстрее. Он летел, вкладывая всё, что у него было, в это движение. Свет угасал на глазах, схлопывался, таял.

Он не успел.

Тьма пришла мгновенно. Раз — и ничего. Ни серых стен, ни далёкого проёма. Только чёрная пустота. Абсолютная, бесконечная, плотная.

Он замер.

А потом пришёл страх. Иррациональный, животный. Страх остаться в этой пустоте навсегда. Он заметался. Туда — пусто. Обратно — пусто. Вверх, вниз, в стороны — везде одно и то же. Чёрное Ничто, у которого нет границ.

Он тыкался вслепую, пока не заметил.

Тьма была не везде одинаковой.

Где-то там, в стороне, она чуть-чуть отличалась. Не светлее — оттенок другой. Более глубокий или, наоборот, более разряженный. Он не знал. Просто почувствовал: там что-то есть.

Двинулся туда.

Летел долго. Или быстро. Оттенок приближался, становился отчётливее. Ещё немного — и он врезался в преграду.

Ни стены, ни двери. Просто невидимая граница, которую нельзя пересечь. Он попробовал с разгона — отбросило. Ткнулся в другом месте — то же самое. Бил в эту невидимую поверхность, пытался прорваться — без толку.

Тогда он из последних сил разогнался и рванул к ней.

И тут что-то изменилось. Преграда исчезла.

Он не успел затормозить и влетел на всей скорости внутрь

---

Интерлюдия четвёртая

Где-то глубоко в горе.

Пустое пространство, вырубленное в камне тысячу лет назад. Стены грубые, неровные. В центре стоял каменный саркофаг. Массивный, тёмный, с тяжёлой крышкой, пригнанной так плотно, что лезвие ножа не просунуть. Пыль веков серым налётом покрывала всё.

Если бы кто-то мог заглянуть внутрь сквозь камень, он бы увидел:

Кости.

Скелет лежал на каменном дне. Обычный скелет. Череп чуть повёрнут набок, рёбра, руки вдоль тела, ноги вытянуты. Кости сухие, серые, старые.

Ничего особенного.

Если бы этот кто-то задержал взгляд подольше, на этом скелете.

Он бы увидел, как в пустых глазницах черепа, глубоко внутри, зажёгся зелёный свет.

Тусклый, слабый, едва различимый.

Но живой.

Глава 1

Он очнулся.

Мысли были приглушённые, вязкие. Двигались медленно, нехотя, будто сквозь густой мёд. Он плохо соображал.

Просто был.

И видел.

Надо мной — камень. Обработанный, грубый, с мелкими сколами и тёмными прожилками. Совсем близко. Почти вплотную.

Он попытался поднять руку. Ничего не произошло. Он не почувствовал руки. Вообще никак. Ни напряжения, ни боли, ни даже намёка на то, что рука существует.

Попробовал пошевелить ногой. То же самое. Пустота.

Он не чувствовал тела. Только череп, которым не мог пошевелить.

Он попробовал закрыть глаза — не получилось. Веки не слушались. Их как будто не было. Он просто продолжал смотреть вверх, потому что не мог перестать.

Тогда он попытался всмотреться.

Не вперёд, не в стороны — вверх. В этот камень. Понять, что это. Разглядеть детали.

Камень был старый. Тёмно-серый, почти чёрный в трещинах. Кое-где виднелись разводы — может, от воды, может, от времени. Поверхность неровная, будто долбили вручную, не шлифовали.

Он смотрел и думал долго. Минуту. Пять.

Где я? — мысли ворочались вяло. Я умер... Я помню... Свет, потом тьма... Преграда... И вот я тут.

Почему я не могу пошевелиться?

Ответов не было.

Только камень над головой. И тишина.

---

Краем — тем краем, который был в стороне от камня, — он видел что-то ещё. Тьму. Пространство. Может быть, стенку. Он не мог повернуть голову, чтобы рассмотреть.

Но вдруг он заметил.

Там, в темноте, за пределами прямого взгляда, было что-то ещё. Что-то, что он чувствовал, хотя не видел. Он не знал, как это назвать. Сгусток чего-то, что могло стать его частью. Он видел его внутренним зрением — как слабое свечение, ауру, след того, что когда-то было с ним одним целым.

Он потянулся к ней.

Не рукой — руки не было. Не мыслью — мысль слишком вязкая, медленная. Просто волевым усилием.

И деталь отозвалась.

Она поплыла к нему. Медленно, неуклюже, будто нехотя. Он тянул её, вкладывая всё своё «я» в это движение. Ближе. Ещё ближе.

Она подплыла вплотную.

Теперь он видел её совсем рядом — это свечение, эту туманную форму, почти неразличимую в темноте. Он попытался присоединить её к себе.

Просто приставить — и всё.

Не получилось.

Он пробовал и так, и этак. Толкал её, прижимал, пытался насадить на себя. Деталь не держалась. Отваливалась, повисала в пустоте, дрейфовала рядом.

Он замер. Думал. Если это можно назвать думами — вязкими, тяжёлыми, медленными.

А потом сделал иначе.

Он отделил от себя крошечную частицу. Крупицу своего зелёного света. Толкнул её в деталь.

Деталь вспыхнула. Тоже зелёным — тусклым, слабым, но живым.

И соединилась с ним.

Он не понял сразу, что произошло. Просто почувствовал: что-то изменилось.

А потом до него дошло.

Он чувствовал не только череп. Там, внизу, появилось что-то новое. Тяжесть. Присутствие. Часть его самого, о которой он раньше не знал.

Он попробовал этим пошевелить.

И челюсть дрогнула.

Она открылась. Чуть-чуть. Скрипнула, щёлкнула — и закрылась обратно.

Новое ощущение. Странное, непривычное, почти болезненное — но своё.

У него была челюсть. И он мог ей двигать.

Он пошевелил ещё раз. И ещё. Просто так. Потому что захотел.

А потом силы кончились.

Он не понял сразу — просто почувствовал, что зелёный свет внутри черепа потускнел. Стал слабее, будто кто-то прикрутил фитиль. Мысли снова стали вязкими, тяжёлыми, едва шевелились.

Он не мог больше ничего тянуть.

Оставалось только лежать и ждать.

Сколько прошло времени — он не знал. Может, час. Может, день. Может, год. Здесь не было ни смены дня и ночи, ни звуков, ни движения. Только камень над головой и тишина.

Он смотрел на этот камень. Разглядывал трещины, сколы, тёмные прожилки.

Пока не понял: силы вернулись.

Свет в глазницах горел ярче. Мысли шевелились быстрее. Он снова мог.

Он потянулся в темноту.

Там, за пределами взгляда, висела следующая деталь. Он чувствовал её свечение — тусклое, манящее. Потянул.

Она плыла медленно, будто нехотя. Он тянул, вкладывая всю волю, весь свет, все силы, что успел накопить. Ближе. Ещё ближе.

Коснулся.

Отделил частицу себя. Толкнул в деталь.

Вспышка — и новое ощущение.

Шея.

Теперь он чувствовал шею. Позвонки — несколько сразу или один, он не знал. Просто там, где раньше была пустота между черепом и неизвестностью, появилась связь.

Он попробовал повернуть голову.

Череп дрогнул. Сдвинулся чуть влево. Потом чуть вправо.

Теперь он мог смотреть не только в верх

.

А потом силы снова кончились.

Свет потускнел. Мысли опять стали тяжёлыми и неповоротливыми.

Когда силы вернулись вновь, он потянулся к следующей детали.

Плечо. Лопатка? Ключица? Он не знал, как это называется. Просто почувствовал: теперь это есть. Тяжесть. Присутствие. Часть его самого там, где раньше было пусто.

Попробовал пошевелить — не вышло. Слишком далеко, слишком слабо. Но связь уже была. Остальное придёт потом.

Силы кончились.

Очередное восстановление.

Ребро. Одно. Маленькое, кривое, где-то сбоку. Он даже не знал, зачем оно нужно. Просто почувствовал его — и присоединил.

Потом ещё одно ребро.

Потом позвонок. Кажется, поясница.

Он сбился со счёта.

Сколько раз он отдавал все силы? Десять? Сто? Тысяча?

Каждый раз — новая деталь. Иногда маленькая, иногда побольше. Он перестал различать их, перестал думать, что именно присоединяет. Просто тянулся, отдавал частицу света, получал новое ощущение — и проваливался в медленные размышления.

Тело собиралось медленно. Кость за костью. Позвонок за позвонком.

Сначала были шейные. Потом несколько грудных. Потом одно ребро. Потом ещё одно. Потом ключица — странная, изогнутая, она прилетела отдельно, и когда он присоединил её, то вдруг почувствовал, что может чуть-чуть шевелить плечом. Совсем чуть-чуть. Но мог.

А потом он заметил: силы возвращаются быстрее.

Раньше после каждой детали он надолго терял силы. Теперь — нет. Теперь он мог присоединить одну, подождать немного и потянуться за следующей. Не сразу, но уже без замедления мышления.

Он становился сильнее.

Каждая новая кость делала его больше. Каждая деталь добавляла не только ощущение, но и силу. Свет в глазницах горел ярче. Мысли шевелились быстрее.

И тогда он попробовал потянуть сразу несколько.

Мелких.

Они висели в темноте гроздью — фаланги пальцев, мелкие косточки запястья, какие-то осколки, которые он раньше даже не замечал. Он потянул их все сразу.

Они поплыли.

Медленно, неуклюже, целой кучей. Он тянул, вкладывая силу, и чувствовал, как она тает, но не так быстро, как раньше. Он успевал.

Когда они подплыли вплотную, он отделил от себя сразу несколько крупиц света и толкнул в каждую.

Вспышка.

И новое ощущение. Целая кисть. Не полностью, но уже почти. Пальцы — он чувствовал каждый. Костяшки, суставы, тонкие хрупкие косточки, которые могли сгибаться.

Он пошевелил ими.

Кисть дрогнула. Пальцы скребли по каменному дну.

Он выдохнул. Если бы у него были лёгкие.

Силы кончились, стало тяжело. Он полежал, глядя в камень над головой, и ждал.

А когда они вернулись — потянулся за следующим.

---

Теперь он знал: чем больше он собирает себя, тем сильнее становится. И тем больше может присоединить за раз.

Сначала по одной. Потом по две-три. Потом целыми гроздьями — мелкие косточки стопы, обломки рёбер, позвонки, которые лежали рядом кучкой.

Тело росло.

Где-то в темноте, в каменном мешке, лежал скелет, и в его черепе горел зелёный свет — уже не тусклый, а ровный, уверенный.

Он собрал себя.

Не полностью — где-то внутри ещё чувствовались пустоты, мелкие косточки, которые не нашлись или рассыпались в прах. Но основное было при нём. Позвоночник, рёбра, руки, ноги, череп, в котором горел зелёный свет.

Он лежал на каменном дне и смотрел вверх.

Крышка.

Тяжёлая, толстая. Он понял это, как только смог повернуть голову и рассмотреть.

Он попытался поднять руки.

Медленно, неуклюже — кости слушались плохо, каждое движение давалось с трудом. Но он поднял. Упёрся ладонями в камень над головой.

Толкнул.

Крышка не шелохнулась.

Он толкнул сильнее. Напряг всё, что собрал. Давил, пока зелёный свет в глазницах не начал тускнеть от напряжения.

Ноль.

Он отпустил. Руки упали вниз, стукнув костяшками о камень. Полежал, восстанавливая силы. Смотрел на крышку.

Потом попробовал снова.

И снова.

И снова.

Он упирался руками, ногами, пробовал поддеть крышку пальцами — бесполезно. Камень даже не скрипел.

В какой-то момент он толкнул особенно сильно. С отчаянием, со злостью, со всей силой, что успел накопить.

И услышал звук.

Сухой, резкий, как треск сухой ветки.

Что-то изменилось в ощущениях. В правой руке, там, где кисть переходила в запястье, появилось новое чувство. Не боль — он не знал, что такое боль. Но что-то острое, неправильное.

Он посмотрел на руку.

Кость была цела. Но он видел — внутренним зрением, тем же, которым видел детали, — тонкую тёмную линию, проходящую через фалангу. Трещину.

Он пошевелил пальцем.

Линия дрогнула. Стала чуть шире.

Он понял.

Если он продолжит давить, кости начнут ломаться. Он чувствовал это каждой своей частью — хрупкость, предел. То, что он собрал с таким трудом, можно было разрушить в одно мгновение.

Он убрал руки.

Правая кисть всё ещё ощущалась иначе. Трещина — тонкая тёмная линия на внутреннем зрении — никуда не делась. Она просто была там, напоминая о хрупкости.

Он смотрел на неё и думал.

Тогда, в самом начале, он отделял от себя частицы света, чтобы присоединять детали. Частицы его самого. Его сути.

Он попробовал снова.

Отщипнул от зелёного света в черепе крошечную крупицу. Провёл её вниз, по позвоночнику, через плечо, в руку, в запястье — к трещине.

И влил.

Трещина исчезла.

Он не поверил сначала. Смотрел на то место, где только что была тёмная линия, — и видел ровную, цельную кость. Как будто ничего и не было.

Он пошевелил пальцем. Всё работало. Даже лучше, чем раньше.

Он замер.

А потом отделил ещё одну крупицу. И снова влил в ту же кость.

Ощущение изменилось. Кость стала... плотнее. Тяжелее. Он чувствовал её иначе — более крепкой, более надёжной. Структура уплотнилась, стала прочнее.

Он понял.

Свет не только соединял. Он укреплял.

---

Тогда он начал усиливать тело. Кость за костью. Одну за другой. Вливал частицы света туда, где уже были детали, делая их плотнее, крепче.

Сколько времени это заняло — он не знал. Но когда закончил, движения стали другими. Чётче. Он лучше чувствовал каждую кость, каждый сустав. Тело слушалось иначе — быстрее, точнее.

Он снова поднял руки.

Упёрся в крышку.

Толкнул.

Крышка чуть-чуть сдвинулась.

Он начал давить толчками. Раз за разом. По чуть-чуть раскачивал её, сдвигал миллиметр за миллиметром.

Когда сверху образовался зазор, он просунул туда костлявые пальцы. Зацепился за край крышки и потянул на себя.

Крышка отъехала в сторону.

Он сел.

Уперся руками в край саркофага, потом снова в крышку — и толкнул её уже наружу. Крышка качнулась, перевесилась и с грохотом рухнула вниз, разбив каменный пол.

Он огляделся.

Вокруг был всё тот же камень — стены, потолок, пол. Но пространства стало намного больше. Не тесный ящик, а комната. Склеп.

Он неуклюже перевалился через борт саркофага, сполз вниз и встал на ноги.

Ноги держали.

Глава 2

Он вылез из саркофага.

Прошёлся вокруг него пару раз. Медленно, неуклюже — привыкал к движениям. Ноги слушались, но каждое движение приходилось обдумывать. Сначала шаг. Потом перенос веса. Потом следующий.

Остановился. Посмотрел вниз, на свои ноги.

Кости. Просто кости. Собранные воедино, скреплённые зелёным светом, но всё равно — только кости.

Интересно, — подумал он, — раньше у меня тоже были такие ноги? Или другие?

Он попробовал вспомнить.

Я умер. Это я помню. А потом был свет. Туннель. Я летел к нему, но свет погас. Потом тьма, я долго летел сквозь неё, прорвался сквозь преграду... И оказался здесь.

А что было до смерти?

Пустота.

Вроде что-то было. Он чувствовал это — смутное ощущение, что до всего этого он тоже существовал. Но что? Где? Как?

Ничего. Только пустота.

Почему я не помню?

Он постоял, глядя на свои костяные пальцы. Мысли ворочались медленно, но уже не так вязко, как раньше.

Ладно. Разберусь потом.

Он поднял голову и окинул взглядом пещеру.

Темно. Абсолютная чернота, если бы не одно «но» — он всё прекрасно видел. Каждую трещину в стенах, каждый камень на полу, каждый выступ. Света не было, но он видел.

В одном конце пещеры, там, где стена была обтёсана ровнее, чем остальные, виднелся завал. Груда камней разного размера — от мелких, с кулак, до огромных глыб в половину человеческого роста. Они перекрывали проход. Выход.

Он посмотрел на завал.

Раз есть завал — значит, его можно разобрать.

Подошёл. Остановился перед грудой камней. Выбрал первый — маленький, удобный. Наклонился, взял, бросил в сторону.

Камень стукнулся о пол и откатился к стене.

Второй. Тоже маленький. Бросил.

Третий. Четвёртый. Мелкие камни летели легко, не требуя усилий. Он работал быстро, почти не задумываясь.

Потом взялся за крупный.

Тот, что побольше, размером с голову. Он обхватил его костяными пальцами, напрягся, чтобы сдвинуть с места.

Камень поддался. Медленно, тяжело, но пополз.

И вместе с этим он почувствовал, как мысли начинают тускнеть. Становятся ватными, тягучими, будто кто-то подмешал в голову мёда.

Он отпустил камень. Выпрямился. Подождал.

Мысли вернулись в норму.

Он посмотрел на камень, потом на свои руки, потом снова на завал.

Понятно. Силы тратятся не только на то, чтобы соединять кости. На любые усилия тоже. Чем больше усилие, тем быстрее уходит свет.

---

Он убирал мелкие камни.

Монотонно работал, складывал их в сторону, освобождал проход. Времени не замечал — его здесь просто не было. Час, день, год — всё едино. Он просто двигался, брал, бросал, брал, бросал.

Потом снова попробовал взяться за большой. Этот был крупнее первого.

Камень даже не шелохнулся.

Он попробовал усилиться — влил немного света в пальцы, в кисти, сделал их крепче. Снова взялся.

Бесполезно.

Он отпустил камень. Отступил, глядя на него.

Прочность костей не влияет на вес. Я могу сделать руки крепче, но камень легче не станет.

Он замер. Подумал.

А если попробовать влить свет в камень?

Он взял чуть огонька. Немного — просто отделил частицу своего света. Подвёл к камню. Влил.

Камень лопнул.

Резко, мгновенно — разлетелся на десятки острых осколков. Несколько впились ему в грудь, в руки. Кости жалобно хрустнули.

Он отшатнулся. Посмотрел на себя — в рёбрах торчали обломки, в фалангах — новые трещины. Вытащил один. Второй. Третий.

Больше не буду так делать.

Он восстановил повреждения — влил свет в трещины, затянул их. Это было легко. Привычно.

Но мысль осталась.

Надо меньше. Гораздо меньше. Самую малость.

Он подошёл к другому большому камню. Сосредоточился. Отделил от себя самую крошечную крупицу света — меньше, чем мог представить. Каплю. Пылинку.

Влил в камень.

Камень пошёл трещинами.

Медленно, с тихим треском, они расползались по поверхности — тонкие, паутинные линии. А потом камень рассыпался. Не взрывом, не осколками — просто развалился на десяток мелких кусков, удобных, чтобы брать и выбрасывать.

Он посмотрел на свои руки. Потом на груду мелких камней там, где только что лежала огромная глыба.

Работает.

---

Он продолжил расчищать завал.

Теперь он знал, что делать. Крупные камни он не перетаскивал — подходил, вливал самую малость света, смотрел, как они растрескиваются, и разбрасывал мелкие куски в сторону.

Времени он не замечал. Монотонная работа заполняла всё — подойти, влить, разобрать, отбросить. Подойти к следующему. И снова.

Завал уменьшался. Проход становился шире.

Он не считал, сколько камней разбил. Не думал, сколько времени прошло. Просто делал.

А потом, убрав очередной камень сверху, он увидел.

За ним больше не было камней.

За ним было небо.

Тёмное, бескрайнее, усыпанное тысячами звёзд. Они горели холодным светом, рассыпались по черноте, как мелкие алмазы.

Он замер.

Смотрел.

Не двигался.

Просто стоял у выхода из пещеры и смотрел на небо, которого не видел никогда в этой жизни. Или в прошлой. Он не знал.

Глава 3

Он разобрал завал ровно настолько, чтобы можно было пролезть.

Протиснулся в узкий лаз, карабкаясь по осыпающимся камням, и вылез наружу.

Остановился. Огляделся.

Сзади возвышалась гора. Чёрная, мрачная, уходящая куда-то в темноту. Спереди — поле. Бескрайнее, поросшее травой. Вдали темнели силуэты — может, деревья, может, кусты. Он не знал.

Ночь.

Небо тёмное, звёздное, такое же, как видел в проёме. Только теперь оно было везде. Над головой, со всех сторон, бесконечное.

Он стоял и смотрел.

А потом услышал.

Звуки. Множество звуков, которых раньше просто не существовало. В пещере было тихо — мёртвая, абсолютная тишина. А здесь...

Здесь кто-то стрекотал. Кто-то клекотал. Где-то далеко кто-то рычал — низко, глухо, протяжно. Совсем рядом что-то шевелилось в траве, шуршало, перебирало множеством лапок.

Он замер. Прислушался.

Слух был таким же острым, как зрение. Он слышал каждое движение, каждый звук, каждое дыхание — если у них было дыхание. Он слышал всё.

И это было... странно. Непривычно. После вечной тишины склепа — такой шумный мир.

Он постоял, привыкая. Потом перевёл взгляд обратно на поле.

И увидел огонёк.

Недалеко. Метрах в тридцати, может, чуть дальше. Слабое свечение — белое. Он не сразу понял, что это.

Присмотрелся.

Огонёк был под землёй. Неглубоко, сантиметрах в двадцати от поверхности. Визуально он его не видел — только внутренним зрением, тем самым, которым видел ауры костей в саркофаге.

Он подошёл ближе. Остановился прямо над ним.

Посмотрел вниз. Потом присел на корточки — движение вышло неуклюжим, но он справился.

И начал разгребать землю руками.

---

До огонька оставалось совсем чуть-чуть. Тонкий слой земли, ещё немного — и он достанет.

Он ударил.

Пробил остатки почвы одним резким движением и схватил то, что там было.

Когда вытащил руку и разжал пальцы, увидел зверька.

Мелкий. Серая шёрстка, длинные зубы, маленькие лапки. Грызун. Обычный полевой грызун.

Но внутри него горел огонёк.

Тот самый, который он видел внутренним зрением. Яркий, живой, пульсирующий в такт частому дыханию зверька.

Он держал его в руке и рассматривал. Зверёк дрожал, но не вырывался — то ли боялся, то ли не мог.

Он смотрел на огонёк. На то, как он переливается, как движется, как связан с этим маленьким существом.

Что это?

Он решил проверить.

Осторожно, медленно, он дотронулся до огонька своим «я». Тем самым внутренним ощущением себя, которым соединял кости и дробил камни.

Огонёк замерцал.

Зверёк запищал. Задёргался, забился в костяных пальцах, пытаясь вырваться. Было видно — ему неприятно. Очень неприятно. Он чувствовал это, хотя не понимал, что именно происходит.

Он убрал прикосновение. Зверёк затих, тяжело дыша.

Интересно.

Тогда он сделал иначе.

Схватил огонёк — не рукой, а своей сутью. Тем зелёным светом, который был им самим. Обхватил его, потянул к себе.

Зверёк в руке обмяк.

Сразу. Как будто выключили.

А огонёк остался висеть перед ним — отдельно, сам по себе. Тот же самый, но теперь без зверька.

Он посмотрел на него. Помедлил.

И втянул в себя.

Огонёк вошёл легко, без сопротивления. Растворился в зелёном свете, который горел внутри черепа.

И свет этот разгорелся ярче.

Он почувствовал разницу сразу. Не намного — но значительно. Силы прибавилось. Он стал чуть больше, чуть сильнее, чуть полнее.

Он посмотрел на зверька в руке. Тот был мёртв.

Значит, огонёк — это жизнь.

Он разжал пальцы. Маленькое тельце упало в траву.

А он стоял и смотрел на ночное небо, чувствуя, как внутри разгорается новый, более яркий свет.

Глава 4

Он посмотрел на свои руки. Потом на поле вокруг. Внутренним зрением он видел огоньки — их было несколько. Разбросаны по полю, недалеко друг от друга. Мелкие, тусклые, такие же, как тот, что он только что взял.

Мало. И все мелкие.

Он поднял голову и посмотрел вдаль.

Там, где заканчивалось поле, темнела полоса леса. И оттуда шло свечение. Множество огоньков — больше, ярче, плотнее. Некоторые были совсем крупными — он чувствовал их даже на таком расстоянии.

Он пошёл туда.

Шаг за шагом, через поле, через высокую траву, через шуршание и стрекотание ночных тварей. Ноги слушались лучше — движения становились привычнее, увереннее.

Лес приближался.

А вместе с ним — огоньки. Он уже различал их отчётливо: десятки, может, сотни маленьких жизней, рассыпанных по деревьям, по кустам, по земле.

Он вошёл под кроны.

И всё изменилось.

Огоньки дрогнули. Все сразу. Как будто волна прошла по лесу — и они рванули прочь. В стороны, вверх, вглубь — кто куда.

Он рванул за ними.

Первого он почти догнал — мелькнул между кустами, совсем рядом. Но ветка хлестнула по черепу, корень выскочил под ноги, он споткнулся, упал, вскочил — огонёк уже исчез в темноте.

Второй ушёл вверх по стволу. Он попробовал лезть — пальцы скользили по коре, тело не слушалось, он сорвался и рухнул вниз.

Третий, четвёртый, пятый — все уходили. Лес был против него. Ветки цеплялись за рёбра, корни путались в ногах, стволы вырастали на пути, а огоньки ускользали, улетали, исчезали.

Он остановился.

Замер посреди леса. Если бы у него были лёгкие, он бы тяжело дышал.

Вокруг — ни одного огонька. Все разбежались.

Почему?

Он стоял и думал.

Они меня чувствуют. Как тот зверёк — чувствовал, когда я трогал его огонёк. Им неприятно. Они боятся.

Но тот не убегал. Почему?

Потому что я схватил его сразу. Не дал уйти.

А здесь — они видят меня издалека. Чувствуют, как только я приближаюсь.

Значит, надо подкрадываться. Медленно. Чтобы не спугнуть.

Он замер. Перестал двигаться совсем. Затаился.

Стоял неподвижно, как камень. Минуту. Пять. Десять.

Огоньки не возвращались.

По ноге в верх что-то ползло, совсем крошечное, даже без огонька --- он не обращял на такое внимание.

Он ждал. Терпеливо, не шевелясь.

И постепенно они начали появляться. Сначала один — далеко, на самой верхушке дерева. Потом второй — в кустах слева. Потом третий, четвёртый... Лес снова наполнялся светом.

Они успокоились. Решили, что опасность миновала.

Он смотрел на них и не двигался.

Теперь надо подойти. Медленно. Чтобы снова не спугнуть.

Он сделал шаг. Бесшумно, осторожно.

Огоньки не дрогнули.

Ещё шаг.

Ещё.

Он приближался к одному — тот горел на ветке, метрах в пяти. Птица, кажется. Маленькая, но огонёк ярче полевых грызунов.

Когда осталось шага три, он понял: ближе нельзя. Ещё чуть-чуть — и она почувствует.

Он замер.

Сосредоточился.

И попробовал сформировать из своего внутреннего огня руку. Тонкую, призрачную, похожую на его собственную костяную.

Вытянул её к птице.

Рука дотянулась почти... но нет. Не хватило самую малость. Он тянулся, напрягался, но рука не доставала.

Слишком много энергии. Слишком большой объект.

Он втянул руку обратно.

Подумал.

А потом начал вытягивать из себя тонкую нить. Тоньше волоса, тоньше паутины. Почти невесомую, почти незаметную.

Она потянулась к птице.

Медленно, осторожно. Нить росла, удлинялась, ползла по воздуху, не касаясь веток, не создавая колебаний.

Коснулась огонька.

Обвила его.

И рванула к себе.

Огонёк отделился от птицы мгновенно. Птица обмякла, свалилась с ветки и бесшумно упала в листву.

А огонёк вошёл в него.

Впитался. Растворился. Стал частью его зелёного света.

И свет разгорелся ярче.

Он почувствовал, как силы прибавилось. Ещё одна жизнь — ещё немного мощи.

Он стоял в темноте, среди вернувшихся огоньков, и смотрел на следующую цель.

Глава 5

Он стоял в темноте леса, переваривая только что поглощённую жизнь. Свет внутри горел ровно, уверенно. Силы прибавилось.

Он посмотрел по сторонам.

Огоньки были везде — мелкие, тусклые, беззаботные. Но один привлёк его внимание.

Там, дальше, на большом дереве, горел огонь. Яркий, насыщенный, белого цвета. Намного крупнее всех, что он видел до этого. Зверь не двигался — лежал на толстой ветке, пригревшись, может быть, спал.

Он двинулся к нему.

Медленно, бесшумно, как учился. Шаг за шагом, обходя ветки, переступая через корни. Зверь его не чувствовал — ни движения, ни присутствия.

Он подошёл к дереву. Встал прямо под ним, задрав голову вверх.

Зверь лежал на ветке метрах в четырёх от земли. Крупный — он видел очертания тела, мощные лапы, пушистый хвост. Огонёк внутри него горел ровно, спокойно.

Он замер. Сосредоточился.

И начал тянуть нить.

Тонкую, как учился, как делал до этого. Нить потянулась вверх, к огоньку, медленно обвиваясь вокруг веток, пробираясь сквозь листву.

Коснулась.

Обвила.

Он рванул к себе.

Огонёк дрогнул. Шевельнулся. Но не сдвинулся с места. Остался внутри зверя, только дёрнулся, как рыба на крючке.

Зверь взревел.

Резко, оглушительно. Вскочил на ветке, сверкнул глазами в темноте — и прыгнул. Не вниз, на него, а в сторону, на соседнее дерево. Ещё прыжок — и ещё. Через несколько мгновений он исчез в глубине леса, только ветки качались вслед.

Он стоял под деревом и смотрел ему вслед.

Нить втянулась обратно. Пустая.

Не вышло.

Он замер, обдумывая.

Чем больше огонёк, тем труднее его забрать. Маленькие брались легко — дёрнул, и они мои. Этот даже не сдвинулся.

Значит, надо больше силы. Ниточка была слишком тонкой.

Чем крупнее зверь, тем толще должна быть нить.

Он посмотрел в ту сторону, куда ускакал зверь. Тот уже скрылся, но огоньков в лесу было много.

В следующий раз буду готов.

Он пошёл дальше.

Маленькие огоньки больше не интересовали. Мелочь, которая только отнимает время. Он искал большие. Те, что дадут настоящую силу.

Он шёл медленно, крадучись, прислушиваясь к лесу внутренним зрением. Огоньки мелькали повсюду — мелкие, как светлячки, рассыпанные по кустам и веткам. Но больших пока не было.

Потом он увидел.

Яркое, насыщенное свечение впереди. Такое же большое, как тот, что ушёл по деревьям. Но этот был другим — он не двигался по верхушкам, он был внизу. В земле.

Он подошёл ближе.

Нора. Вход в неё темнел между корней старого дерева. А внутри, глубоко, горел огонёк. Зверь был там — он двигался, ходил из стороны в сторону, не зная, что за ним наблюдают.

Он замер у края норы. Опустился на корточки.

Внутри зверь продолжал ходить — туда-сюда, туда-сюда. Огонёк мерно пульсировал в такт движениям.

Он начал опускать нить.

Медленно, осторожно. Толще, чем в прошлый раз — он сделал её такой, чтобы хватило силы. Нить поползла вниз, в темноту норы, извиваясь между стенками, огибая корни.

Коснулась огонька.

Зверь замер.

Потом дёрнулся. Резко, испуганно. Огонёк заметался внутри норы, забился об стенки, и рванул к выходу.

Он увидел, как свечение быстро приближается — зверь бежал прямо на него, прямо из норы. Рычание, топот, шум.

Он рванул нить к себе.

Сильнее. Изо всех сил. Вложил всю волю, весь свет, всё, что у него было.

Огонёк поддался.

Дёрнулся, отделился от зверя — и стремительно влетел в него, в самую суть, в зелёное пламя.

Свет внутри вспыхнул. Стал ярче, плотнее, сильнее.

А зверь...

Зверь обмяк на полпути. Так и не добежал до выхода. Глухо стукнулся телом о стенку норы и затих.

Он стоял на краю, глядя в темноту.

Понял.

Первый зверь спал. Он не чувствовал прикосновения — только когда я рванул. А этот не спал. Он почувствовал сразу, как только нить коснулась.

Значит, надо быть ещё осторожнее. Если зверь не спит — любое касание может его разбудить. Спящих легче. А бодрствующих... с ними надо работать тоньше.

Он втянул нить обратно и поднялся на ноги.

Внутри разгорался зеленый свет — большой, тёплый, свой.

Он посмотрел на тёмный лес, на россыпи мелких огоньков вокруг.

Теперь я знаю, как с вами быть.

Глава 6

Пять крупных зверей. Он поймал их одного за другим. Первого — спящего на ветке, второго — в норе, третьего — у водопоя, четвёртого и пятого — прямо на тропе, когда они шли друг за другом, не подозревая об опасности.

Пять огоньков вошли в него. И теперь...

Он замер.

Он стоял посреди леса и чувствовал, как внутри что-то меняется.

Свет внутри не просто разгорелся ярче — он стал другим. Гуще. Плотнее. Будто из жидкого превратился в тягучий, почти твёрдый.

Кости отозвались первыми.

Он почувствовал, как по ним прошла волна — от черепа вниз, по позвоночнику, по рёбрам, по рукам и ногам. Что-то менялось в самой структуре. Кости уплотнялись, тяжелели, становились крепче.

Он посмотрел на свои руки.

Цвет менялся. Белый, серый, старый — уходил. Вместо него приходил новый оттенок. Тёмный. С металлическим отливом, будто из железа.

Он сжал кулак. Кость не скрипнула, не хрустнула — только глухо, тяжело отозвалась внутри.

Сильнее, — понял он. — Я стал сильнее.

Но это было не всё.

Внутри, глубоко в зелёном свете, появилось что-то новое. Какое-то чувство, которого раньше не было. Он знал что это, но не помнил как называется. Просто знал: теперь он может больше. Может чувствовать запах. Точно ЗАПАХ --- вот что это было.

Запахи текли сквозь него, переплетались, рассказывали истории, которых он раньше не слышал. Вон там кто-то прошёл недавно — маленький, шустрый, след тянется к кустам. Там, под деревом, нора — из неё тянет сыростью и звериным духом. А там, далеко, крупный хищник — его запах тяжёлый, плотный, не развеивается даже на ветру.

Он впитывал всё это, учился различать, запоминал.

А потом заметил другое.

Ночь уступала.

Темнота не уходила — он по-прежнему видел отлично. Но краски менялись. Чёрное становилось серым, серое — светлее. Небо на востоке начало бледнеть, звёзды гасли одна за другой.

Утро.

Он не знал этого слова, но чувствовал — что-то меняется. Мир просыпался. Огоньки в лесу зашевелились активнее, многие из тех, что спали, начали двигаться, выходить из укрытий.

С рассветом он вышел из леса.

Поле перед ним простиралось до горизонта, поросшее высокой травой и редкими кустами. Где-то вдали темнели холмы, а за ними — снова лес, но другой, более густой.

Он побрёл дальше.

Мысли текли спокойно, размеренно. Он обдумывал то, что понял за эту ночь.

Пять крупных зверей — и я изменился. Стал сильнее. Кости изменились. Появилось новое чувство.

Значит, надо искать ещё крупнее.

Он шёл по полю, глядя по сторонам внутренним зрением. Огоньки попадались — мелкие, полевые. Кто-то копошился в траве, кто-то пролетал низко над землёй, кто-то сидел в норах. Но он проходил мимо.

Мелочь не даст столько, сколько один большой. Но если мелочи много... если собрать сотню мелких — может, сравнится с одним крупным?

Он остановился, обдумывая.

Сто мелких — это сто раз подкрадываться, сто раз тянуть нить, сто раз тратить время. А один крупный — один раз. Но крупного труднее поймать. Он чувствует. Он может убежать.

Что выгоднее?

Он посмотрел на поле, на россыпи мелких огоньков.

Надо пробовать. И то, и другое. Искать крупных, но не брезговать мелкими, если они под рукой.

Он двинулся дальше, в сторону холмов.

Где-то там должны быть крупные звери. Он чувствовал это.

Глава 7

Он поднялся на холмы.

Впереди, перед стеной леса, стояло нечто странное.

Деревья. Но не такие, как в лесу. Эти были не целыми — куски, обрубки, сложенные один к одному, поставленные друг на друга. Ровные поверхности, прямые углы, какие-то отверстия.

Он смотрел и пытался понять, что это.

Дома.

Слово всплыло откуда-то из глубины, из той пустоты, где хранилось то, что было до смерти. Он не знал, что это значит, но образ сложился сам собой — в этих постройках живут.

Их было много. Пять, может, больше. Стояли кучно, прижимаясь друг к другу. Между ними копошились какие-то существа.

Он всмотрелся.

Слишком далеко. Даже его зрение не позволяло разглядеть детали. Он видел движение, видел, что их много, но не больше. Огоньков он тоже не видел — то ли слишком далеко, то ли эти существа были устроены иначе.

Надо подойти ближе.

Он двинулся вниз с холма, к этим странным постройкам.

По мере приближения фигурки становились всё чётче.

И чем ближе он подходил, тем страннее ему становилось.

Они были похожи на него.

Такое же строение — две руки, две ноги, голова. Ходили только на двух конечностях, как и он сам. Только у них было что-то сверху — какая-то оболочка, цветная, разная у каждого.

Он никогда не видел таких, как он сам. Только зверей в лесу. А эти... эти были другие. Но похожие.

А потом он увидел их огоньки.

Он остановился как вкопанный.

Они были яркие. Намного ярче, чем у всех зверей, которых он встречал до этого. Насыщенные, плотные, живые. Они горели ровным, сильным светом — даже у маленьких фигурок, которые были ростом ему по пояс, огоньки были ярче, чем у самого крупного зверя в лесу.

Он смотрел на это свечение и понимал.

Вот какие огоньки мне нужны. Именно такие.

Самый яркий огонь, который я видел за всё время. Значит, в них самая большая сила.

Он ускорил шаг.

Интерлюдия пятая

Лили проснулась оттого, что в щели ставен уже пробивалось солнце.

Она полежала немного, прислушиваясь. Мама гремела горшками у очага — значит, скоро завтрак. Папа во дворе разговаривал с соседом — голоса были низкие, спокойные, про урожай и про дождь. Где-то мычала корова, кудахтали куры.

Всё как всегда.

Лили спрыгнула с лежанки, натянула платье и босиком выбежала во двор. Есть не хотелось — сначала игра, потом всё остальное.

Под старой яблоней, в тени, лежали её куклы.

Три соломенные фигурки, перетянутые нитками, с лицами, нарисованными углём. Одну звали Молли — у неё были глаза с ресничками. Другую — Долли — ей Лили нарисовала веснушки. Третью — просто Кукла, потому что имя никак не прилипало.

Лили уселась в траву, разложила их кругом.

— Сегодня вы пойдёте в гости, — сказала она строго, как мама. — К тёте Марте. Она испечёт пирожки. С капустой. Вы будете пить чай и слушаться. Кукла, не вертись!

Кукла, конечно, не вертелась. Но Лили пододвинула её поближе, чтобы не выпадала из круга.

Солнце поднималось. Тени от яблони становились короче. Лили разговаривала с куклами, кормила их песком из старой миски, укладывала спать на листья лопуха.

Мама несколько раз выходила на крыльцо, смотрела на неё, улыбалась и уходила обратно. Пусть играет.

А потом позвала:

— Лили! Кушать!

Она бросила кукол под деревом — Молли осталась сидеть, Долли завалилась на бок, Кукла уткнулась лицом в траву — и побежала в дом.

На столе дымилась каша. Рядом лежал ломоть хлеба, стояла кружка с молоком.

Папа уже сидел на лавке, макал хлеб в похлёбку. Мама разливала по мискам что-то горячее и вкусно пахнущее.

Лили забралась на своё место, взяла ложку.

— Руки вымой, — сказала мама.

Она вздохнула, слезла, наскоро ополоснула ладони в ведре и вернулась.

Ели молча. За окном щебетали птицы, где-то далеко лаяла собака. Папа жевал хлеб и смотрел в одну точку — думал о чём-то своём. Мама прислушивалась к тишине, как всегда делала, когда в деревне было спокойно.

Лили дула на кашу, чтобы остыла.

А потом раздался крик.

— ЛЮДИ! ЛЮДИ, ПОМОГИТЕ!

Крик был такой силы, такой отчаянный, что Лили выронила ложку. Мама замерла. Папа вскочил, опрокинув лавку, и вылетел во двор.

— Сидите здесь! — крикнул он на бегу.

Лили хотела послушаться. Но мама уже схватила её за руку и потащила за собой.

На улице творилось что-то страшное.

Люди выбегали из домов — кто в чём был, мужики с топорами, бабы с детьми на руках. Все бежали к одному месту — к дому тётки Греты, что стоял на краю.

Сама Грета стояла посреди дороги и кричала. Кричала так, что у Лили заложило уши. Она размахивала руками, тыкала пальцем в сторону околицы, но слов уже нельзя было разобрать — только сплошной вой.

А потом Лили увидела.

Тела.

Три тела лежали прямо на дороге. Старик Сэмюэль, который всегда давал ей леденцы в праздники. Тётка Агнес, что жила через два дома и угощала яблоками. Молодой Ларс, сын соседей, который прошлым летом научил её плести венки из одуванчиков.

Они лежали, раскинув руки. Глаза открыты, смотрят в небо. Рты приоткрыты.

И не дышат.

Лили показалось, что они просто спят. Но так не спят. Спящие не смотрят в небо стеклянными глазами.

А в нескольких шагах от них стоял ОН.

Скелет.

Лили никогда не видела скелетов. Она слышала про них в страшных сказках, которые рассказывали старшие дети у костра. Но это были просто сказки.

А этот стоял здесь. Настоящий.

Кости, только кости. Ни кожи, ни мяса, ни одежды. Череп с пустыми глазницами, рёбра, руки, ноги. И цвет... цвет был неправильный. Не белый, не жёлтый, как у старых костей, а тёмный. С металлическим отливом, будто из железа.

Он стоял неподвижно и смотрел прямо на тётку Грету.

Грета замерла. Открыла рот, чтобы закричать снова, но из горла вырвался только хрип. Она сделала шаг назад.

И упала.

Просто рухнула на землю, как мешок с репой. Без звука, без борьбы. Легла рядом с телами и замерла.

Лили хотела закричать, но не смогла. Воздух застрял в горле.

Рядом с Гретой упал дядька Томас. Он стоял ближе всех к скелету, и вдруг ноги его подкосились, и он осел на землю, как тряпичная кукла.

Потом упала ещё одна женщина. Потом мужик с вилами.

Люди закричали. Кто-то бросился бежать, кто-то замер на месте, кто-то пытался поднять упавших. Но те не поднимались. Они просто лежали — целые, невредимые, без единой царапины. Но мёртвые.

Папа рванул к ним.

Схватил Лили поперёк туловища, зажал под мышкой, маму за руку и потащил прочь, к дому. Лили болталась вниз головой и видела, как скелет стоит на том же месте. Он даже не повернулся. Просто стоял.

А люди падали.

Один за другим.

Как подкошенные.

Потом дверь захлопнулась. Папа задвинул тяжёлый засов, бросился к люку в углу, рванул его, спихнул Лили вниз, маму следом, спрыгнул сам и захлопнул крышку над головой.

Темнота.

Такая густая, что хоть глаз выколи.

Лили упала на что-то мягкое — то ли мешки, то ли старую одежду. Рядом тяжело дышала мама. Наверху, у самой лестницы, замер папа — она слышала его дыхание, частое и хриплое.

Они сидели и слушали.

Снаружи не было ничего.

Ни криков. Ни шагов. Ни звуков.

Только тишина. Мёртвая, вязкая, страшная.

Мама нащупала в темноте лицо Лили и зажала ей рот ладонью. Сильно, до боли. Чтобы не пискнула. Лили и не собиралась пищать. Она вся превратилась в слух.

Папа стоял у лестницы. Она слышала, как он дышит — быстро, испуганно. Как переступает с ноги на ногу.

А потом он перестал дышать.

Лили не сразу поняла. Сначала подумала, что затаился. Но звук не вернулся.

А потом что-то тяжёлое рухнуло на земляной пол.

Глухо. Мягко. Как падает мешок с зерном.

Лили замерла. Мамина рука задрожала, но не убралась.

А потом рука ослабла.

Повисла.

Упала.

Мама не упала — она сидела, прижатая спиной к стене погреба. Но голова её запрокинулась. Лили почувствовала, как тяжёлая мамина рука соскользнула с её лица и безвольно шлёпнулась на колени.

— Мама? — прошептала Лили.

Тишина.

Она протянула руку, нащупала мамино лицо. Глаза открыты. Губы приоткрыты. Но не дышит.

— Мама!

Лили закричала.

Она не могла не кричать. Это был не крик — вой, который рвался из груди сам, без спроса, раздирая горло. Она била маму по щекам, трясла за плечи, звала, плакала, захлёбывалась слезами и собственным криком.

Мама не отвечала.

Папа лежал у лестницы. Она даже не видела его в темноте, но знала — он там. Он тоже не двигается. Тоже молчит.

Лили кричала, пока не охрипла. Пока голос не сорвался в сиплый шёпот. Пока слёзы не кончились.

Она осталась одна.

В темноте.

В подвале.

Рядом с мёртвыми родителями.

Она сидела, обхватив колени, и раскачивалась вперёд-назад. Вперёд-назад. Как мама когда-то качала её, когда она боялась грома. Только теперь мамы нет. И грома нет. Только тишина.

Страшная, мёртвая тишина.

А потом Лили почувствовала прикосновение.

Она вся сжалась. В одно мгновение. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто-часто, как у пойманной птицы.

Холодное прикосновение не уходило. Оно проникало всё глубже, как буд-то в душу.

Она не смела шелохнутся.

Не смела открыть глаза.

Не смела дышать.

А потом что-то внутри неё... пропало.

Она не поняла, что именно. Просто вдруг стало пусто. И тепло ушло. И страх ушёл. И всё ушло.

Осталась только темнота.

---

Когда он подошёл совсем близко к скоплению построек, на открытом месте остались только трое.

Три существа. Они копошились в куче старой травы, сложенной у одного из сооружений — перебирали её, откладывали в сторону, что-то искали.

Скелет остановился.

Он смотрел на них и видел огоньки — яркие, сильные, такие, какие хотел забрать.

Он протянул нить к первому.

К тому, который стоял чуть отдельно от других. Нить сделал толще — даже толще, чем та, которой охотился на самого крупного зверя в лесу. Тяжёлая, плотная, надёжная.

Она поползла к существу.

Обхватила огонёк.

Рванула.

Огонёк вышел легко. Намного легче, чем он думал. Сразу отделился, выскользнул из тела и стремительно влетел в него, в самую суть, в зелёное пламя.

Свет внутри вспыхнул. Стал ярче. Сильнее.

Тело существа мешком осело на землю.

Он не стал ждать. Сразу потянул нить к двум другим. Те даже не поняли, что случилось — замерли на мгновение, глядя на упавшего, а потом нить уже коснулась первого из них.

Рывок.

Ещё один огонёк вошёл в него.

Рывок.

Третий.

Три тела лежали на земле, в странных позах, раскинув руки и ноги. Скелет смотрел на них и чувствовал, как внутри разгорается свет.

Он хотел уже двинуться дальше, к следующим сооружениям.

Но тут из ближайшего вышло ещё одно существо.

Оно увидела его.

Увидела тела у своих ног.

И закричала.

Крик был громкий, пронзительный, режущий. Она кричала и кричала, не останавливаясь, прижимая руки к лицу, пятясь назад, спотыкаясь о собственные ноги.

Из других построек начали выбегать существа.

Много. Он не ожидал, что их так много. Они выскакивали из проёмов, кто-то держал в руках какие-то предметы — палки, блестящие штуки, непонятное. Кто-то выбегал парами. Большие существа тянули за собой маленьких, прижимали к себе, тащили волоком.

Скелет смотрел на всё это и запоминал.

Их много. Они бегают. Кричат. Большие и маленькие.

А нить уже тянулась к первому — к тому, что кричало.

Оно дёрнулась, когда нить коснулась. Захрипела. Дёрнулась ещё раз.

И перестала.

Огонёк вошёл в него легко, быстро. Оно осела на землю, и стало тихо. Спокойно.

Он потянул нить к другим — тем, что стояли ближе всего. Первый. Второй. Тела падали одно за другим, мягко, без звука.

Но они не убегали.

Странные существа. Они просто стояли и смотрели. Некоторые пятились, но не бежали. Кричали, но не двигались с места.

Что с ними не так?

Звери в лесу — те дорожили своим огоньком. Они убегали, прятались, спасались. А эти... эти вели себя иначе. Будто не понимали, что происходит. Будто не верили своим глазам.

А потом, как по команде, всё изменилось.

Они побежали.

Все сразу. Бросились врассыпную — к сооружениям, за проёмы, в щели. Кто-то тащил маленьких, кто-то падал и вставал, кто-то просто исчезал внутри.

Скелет смотрел им вслед и думал.

Глупые.

Они убегали не прочь, не подальше от него. Они прятались в ближайшие постройки. За тонкие стены, за хлипкие преграды.

Разве они не понимают? Мне даже не надо заходить внутрь.

---

Он даже не подходил к сооружениям.

Останавливался рядом, тянул нить к огонькам внутри — и забирал. Стены не мешали. Нить проходила сквозь дерево легко, будто его и не было. Тела падали там, внутри, а он просто шёл дальше.

Возле очередного сооружения он забрал два огонька. Внутри их было три — один ещё оставался. Он уже готовился протянуть нить снова...

И тут из другого выскочило существо.

Оно бежало прямо на него.

В руке существо держало странный предмет — длинный, составленный из двух частей. Одна была деревянной, другая — металлической, блестящей на конце. Существо замахнулось этим предметом, целясь прямо в него.

Этим меня можно наверное повредить, --- нельзя этого допустить.

Скелет понял: нить он не успеет вытянуть.

И тогда он сделал то, что пришло само — инстинкт, рефлекс, не думая.

Он отгородился.

Не рукой, не телом. Отгородился своей сутью — тем зелёным огнём, что был внутри. И этот огонь выплеснулся наружу не нитью, а волной.

Целая волна зелёного света рванула от него в сторону бегущего существа.

Ударила.

Прошла насквозь.

Существо замерло на бегу. Пошатнулось. И рассыпалось.

На много маленьких фрагментов. Кусочки плоти, костей, ткани разлетелись в разные стороны, даже не долетев до него.

Скелет смотрел на то, что осталось, и внутри него разгоралось странное чувство.

Удовлетворение.

Потом проверю, как это работает.

Он повернулся к сооружению, где всё ещё горел третий огонёк, и спокойно забрал его.

Глава 8

Он собрал последний огонёк.

Во всём этом скоплении построек не осталось ни одного живого огонька. Все существа, которые здесь обитали, отдали ему свои. Те, что прятались внутри, те, что пытались убежать, те, что замирали и смотрели... Все.

Даже животные. Некоторые стояли в маленьких постройках, другие были прямо на открытом месте. Он забрал и их. Мелкие огоньки, не такие яркие, как у двуногих, но всё же — сила.

Теперь здесь было тихо.

Скелет остановился посреди пустого пространства и начал анализировать.

Первое, что его интересовало — волна.

Та, что вырвалась из него, когда существо с металлическим предметом бежало на него. Она пришла сама, без его воли, без мысли. Просто инстинкт, рефлекс.

Надо проверить.

Он сосредоточился. Попытался выпустить волну снова, как тогда — просто напрягся, просто захотел.

Ничего не вышло.

Он попробовал ещё раз. И ещё.

Пусто.

Почему?

Он начал вспоминать. Восстанавливал тот момент в мельчайших деталях.

Угроза. Была угроза. Существо с палкой и металлом бежало прямо на меня. Оно могло меня сломать. Испортить. Я пытался это предотвратить. И в этот момент — волна.

Он замер, обдумывая.

Значит, нужна угроза?

Он осмотрелся. Вокруг никого не было. Все огоньки забраны. Угрожать некому.

Тогда он сделал иначе. Представил угрозу. Вообразил, что кто-то снова бежит на него с этим острым предметом. Напрягся.

И волна вышла.

Небольшая, слабая, но вышла. Рванула от него в ту сторону, куда он был повёрнут лицом. Ударила в стену ближайшего дома и исчезла.

Получилось.

Но он сразу заметил проблему. Волна пошла только туда, куда он смотрел. А если угроза сзади? Или сбоку?

Значит, каждый раз придётся поворачиваться к опасности лицом. Это плохо. Медленно.

Он попробовал по-другому.

Не просто выпустить волну, а направить её. Представил, что она идёт не прямо, а в сторону — туда, где стояло то самое существо, от которого он мысленно защищался.

И у него получилось.

Волна послушалась. Пошла не прямо, а чуть влево, туда, куда он мысленно указал.

Уже лучше.

Он выпустил ещё несколько волн, направляя их в разные стороны. Вправо, влево, назад — везде, куда мог дотянуться мыслью.

А потом он заметил кое-что важное.

Эта волна... она была не совсем волной.

Когда он направлял её в сторону, он видел, как она движется. И в какой-то момент понял: это не волна. Это просто много нитей сразу. Много тонких, едва заметных нитей, сплетённых вместе, выпущенных одновременно.

Он остановился. Посмотрел на свои руки. Потом внутрь себя, на зелёный огонь.

Нить — это когда я тяну огонёк к себе. А волна — это когда я выпускаю много нитей сразу, но не тяну, а толкаю. Толкаю их от себя.

Он попробовал снова. Выпустил сразу несколько тонких нитей, но не стал ничего захватывать — просто выпустил, заставил лететь вперёд.

Они ударили в стену. Так же, как волна.

Значит, я могу делать и так. И так. Смотря что нужно.

Он удовлетворённо кивнул сам себе.

Потом ещё проверю. Когда будет на ком.

---

Следующее, что его интересовало — эти странные существа.

Они были похожи на него. Такое же строение: две руки, две ноги, голова, кости внутри. Но на них было слишком много лишнего. Какая-то оболочка сверху, мягкая, цветная. И внутри, под оболочкой, наверное, тоже что-то есть.

Он хотел понять, что именно.

Он пошёл в начало. Туда, где всё началось — к тому месту, где забрал три первых огонька. Тела всё ещё лежали там, где упали.

Он присел около одного из них.

Рассмотрел внимательно. Оболочка была странной — прогибалась под пальцами, мягкая, тёплая ещё. Он надавил — палец ушёл внутрь, и под оболочкой оказалось что-то ещё. Что-то, что чувствовалось как... такие же кости, как у него.

Значит, внутри они такие же.

Он раскрыл ладонь, растопырил пальцы и медленно просунул руку сквозь оболочку.

Она поддалась. Легче, чем он думал. Пальцы вошли внутрь, и он почувствовал... много всего.

Жидкости. Тёплые, густые, они потекли наружу, заливая его костяную руку, капая на землю. Внутри было много разных штуковин — длинные, извитые, переплетённые между собой. Он трогал их, сжимал, пытался понять, что это.

Кишки.

Слово всплыло откуда-то из глубины. Он не знал, что оно значит, но образ сложился — через это существо получает энергию. Питается. Чтобы его огонёк горел ярко.

Он продолжил исследование.

Залез рукой глубже, разгребая эти странные трубки в стороны. Их было на удивление много — длинные, извитые, переплетённые между собой. Как они все помещались в таком маленьком пространстве?

Он пошёл по одной из них вверх.

Тянул пальцами, пробираясь сквозь тёплую жижу, пока не добрался до того места, где трубка начиналась. Это было в голове. Рядом с черепом.

Но здесь трубка была другой. Не мягкой и скользкой, а более твёрдой. Почти как кость, но не совсем. Что-то среднее.

Здесь еда входит?

Он проследил трубку в обратную сторону. Вниз, через всё тело, через какие-то изгибы и петли, пока не наткнулся на странный мешочек.

Он отличался от трубок. Более упругий, плотный, набитый чем-то изнутри.

Он надавил. Мешочек не поддавался. Тогда он сжал его костяными пальцами сильнее — и прорвал.

Оттуда вытекла какая-то субстанция. Густая, кашеобразная, с комочками. Частично переваренная еда — он не знал этого слова, но понял суть. Здесь еда превращается в то, что потом расходится по телу.

Он перевернул тело.

На спине, внизу, он нашёл выход. Другое отверстие, через которое выходило то, что не пригодилось.

Он смотрел на это и собирал картинку в голове.

Еда входит здесь, в голове. Потом идёт по этим длинным трубкам. В этом мешочке превращается в кашу. А то, что не нужно — выходит здесь.

Он поднял взгляд на тело, потом на себя.

Я не такой. Я не ем. Я просто забираю огонёк. Весь целиком. И ничего не выходит наружу.

Мы разные.

---

Следующее, что его интересовало — череп.

Возиться со всем телом было неудобно. Слишком много лишнего, мягкого, мешающего. Поэтому он просто взялся руками за голову и резко дёрнул.

Ткани, соединявшие череп с остальным телом, затрещали и разорвались. Позвонки — такие же, как у него — хрустнули и сломались. Он отделил голову полностью.

Встал. Поднял её перед собой, рассматривая.

Строение было примерно такое же. Две глазницы, челюсть, скулы. Но этот череп был обтянут той же мягкой оболочкой, что и всё тело. И сверху росли какие-то странные нитки.

Он потрогал их. Длинные, тонкие, мягкие. Тянутся, если потянуть. На голове их было много — она была вся в них.

Что это? Для чего?

Он не знал. Просто отметил про себя: странные нитки. И начал сдирать оболочку.

Она поддавалась с трудом — эластичная, плотная, приросшая к кости. Он тянул, рвал, отдирал кусок за куском. Нитки сдирались вместе с ней — они были частью этого покрытия.

Когда он содрал всё, что было сверху, и забрался пальцами под то, что осталось, он увидел череп.

Такой же. Почти такой же, как у него был когда-то. Серый, старый, без металлического отлива. Кость как кость.

Но внутри было кое-что другое.

У него внутри черепа было пусто. Только зелёный огонь.

А у этого существа внутри что-то было.

Он заглянул в пустые глазницы, пытаясь рассмотреть. Там, глубоко, в полости черепа, лежала какая-то масса. Мягкая, похожая на то, что было в животе, но другая. Более плотная, более сложная.

У них внутри головы тоже что-то есть.

Он смотрел на это и пытался понять, зачем. Что это делает? Для чего нужно?

Может, это тоже для еды? Или для чего-то другого?

Он не знал. Но запомнил.

Мы очень разные.

Он отбросил череп в сторону и поднялся.

Дольше здесь делать нечего.

Он развернулся и пошёл в сторону леса.

Туда, где за полем темнела стена деревьев. Туда, где могли быть новые огоньки.

Он шёл не оглядываясь. Мёртвая деревня оставалась позади, погружённая в тишину.

Глава 9

Интерлюдия Шестая

Ранним утром Томас отправился в город.

Запряг лошадь, погрузил мешки с зерном — урожай в этом году выдался хороший, решил не ждать осени, сбыть сейчас, пока цены держатся. Жена провожала его у калитки, прижимая к груди маленького Сэма, завёрнутого в одеяльце. Рядом топталась Миа, их четырёхлетняя дочурка, теребя отца за штанину и прося привезти сладостей.

— Привезу, — пообещал он, потрепав её по светлой макушке. — Всё привезу. А вы слушайтесь маму.

Эльза улыбнулась ему той улыбкой, от которой у него до сих пор, после стольких лет, теплело внутри. Она помахала рукой, пока повозка не скрылась за холмом.

---

Теперь он возвращался.

В повозке, под мешковиной, лежали гостинцы — леденцы для Мии, новый чепчик для Эльзы и даже крошечная погремушка для Сэма, хоть он ещё и не понимает, что с ней делать. Томас думал о доме, о тёплом ужине, о том, как Миа будет карабкаться к нему на колени и требовать рассказывать сказки.

Солнце клонилось к закату, когда впереди показались знакомые очертания — крыши домов, старая мельница на пригорке, ивы у пруда. Он уже предвкушал, как войдёт в дом, как Эльза обнимет его, как Сэм заплачет, требуя молока...

Но чем ближе он подъезжал, тем сильнее росло странное чувство.

Тишина.

Слишком тихо. Обычно в это время Миа ещё бегает с соседскими детьми, лают собаки, кто-то перекликается через заборы. Сейчас — ничего. Ни звука. Только ветер шуршит травой да поскрипывают колёса его повозки.

Он натянул поводья. Лошадь остановилась, прядая ушами — тоже чувствовала что-то неладное.

— Тпрр... — прошептал он, сам не зная, зачем шепчет.

Он вглядывался вперёд. Деревня была там, но какая-то... мёртвая. Ни дыма из труб, ни движения между домами.

Разбойники? — мелькнула мысль. — Или мор?

Он тронул поводья, заставил лошадь идти дальше. Руки дрожали.

Первое, что он увидел, когда въехал на околицу, заставило его сердце провалиться куда-то в живот.

Тела.

Несколько тел лежали прямо на дороге. Он не сразу понял, что с ними не так — просто лежат, раскинув руки. А потом заметил.

Одно из них было... разобрано. Рядом с ним валялись обрывки ткани, клочья кожи, какие-то внутренности. Череп, полностью очищенный от всего, белел чуть поодаль, глядя на него пустыми глазницами.

Томас спрыгнул с повозки, даже не привязав лошадь.

Побежал.

Мимо тел, мимо открытых дверей, мимо неестественной тишины. Сапоги громко стучали по утоптанной земле, но этот звук казался чужим. Он бежал к своему дому, и с каждым шагом ужас накатывал всё сильнее, сжимая грудь, перехватывая дыхание.

— Эльза! — закричал он, не сдерживаясь. — Эльза!

Никто не ответил.

Дверь была закрыта.

Он навалился на неё, заколотил кулаками.

— Эльза! Это я! Открой! ПОЖАЛУЙСТА!

Тишина.

Он бил снова и снова, пока не содрал кожу с костяшек, пока кровь не потекла по пальцам. Никто не отвечал.

Тогда он рванул к окну. Разбил его камнем, отшвырнул осколки, влез внутрь, порезав руку и плечо, не чувствуя боли.

В доме было темно.

И тихо.

Слишком тихо.

— Эльза? — позвал он шёпотом, боясь услышать ответ.

Он сделал несколько шагов вглубь комнаты и увидел её.

Она сидела у стены, прислонившись спиной к доскам. Голова запрокинута, глаза открыты, смотрят в потолок. Руки безвольно лежат на коленях. Рядом с ней, в плетёной корзине, которую он сам смастерил прошлой зимой, лежал Сэм. Маленький, в своём голубом одеяльце, которое связала Эльза. Он тоже не двигался. Его крошечные глазки были закрыты, личико спокойное, будто он просто спал.

А чуть дальше, у детской кроватки, на полу, раскинув ручонки, лежала Миа.

Томас замер.

Он смотрел на них и не мог пошевелиться. Не мог дышать. Не мог думать.

— Нет... — выдохнул он наконец. — Нет, нет, нет...

Он подбежал к Эльзе, упал на колени, схватил её за плечи — холодные, уже остывшие. Тряс, звал по имени, плакал, кричал, бил её по щекам — бесполезно.

— Эльза! Очнись! Эльза, пожалуйста! Не надо! Не оставляй меня! ЭЛЬЗА!

Она не отвечала. Её голова безвольно моталась из стороны в сторону, глаза смотрели в никуда.

Он отпустил её, подполз к корзине. Осторожно, дрожащими руками, коснулся маленького личика Сэма. Холодный. Тоже холодный.

— Сыночек... — прошептал он. — Сыночек, ты чего? Ты чего, маленький? Проснись... Ну проснись...

Слёзы капали на голубое одеяльце, но Сэм не открывал глаз.

Томас поднялся, шатаясь, подошёл к Мие. Она лежала на боку, поджав коленки к груди, как любила спать. Её светлые волосы разметались по полу. Он опустился рядом, перевернул её, прижал к себе.

— Доченька... Миа... Это папа приехал. Я привёз тебе леденцы, помнишь? Ты просила... Я привёз... Миа...

Он прижимал её к груди, раскачивался вперёд-назад, и вой, страшный, звериный вой вырывался из его груди.

— НЕ-Е-Е-ЕТ! А-ааа?! ЗА ЧТО-О-О?!

Он кричал, пока мог. Пока голос не сорвался в хрип. Пока слёзы не кончились. Он сидел на полу посреди дома, прижимая к себе мёртвую дочь, и рядом с ним лежали мёртвые жена и сын.

---

Интерлюдия Семь

Вечер опустился на Валленрод.

В кабинете главного инквизитора горела масляная лампа — бронзовая, с чистым стеклом. Йоханнес фон Айх сидел за столом, перебирая бумаги. День выдался долгий.

Утром, едва рассвело, в ворота постучали.

Стража привела священника — отца Маркуса, того, что окормляет дальние деревни на западном направлении. Весь в пыли, лошадь еле дышала. Он привёз весть о деревне Грюнвальд.

Йоханнес отправил отряд сразу. Клаус, восемь бойцов, сам Маркус в проводниках. Уехали до полудня.

К вечеру они вернулись.

Клаус вошёл в кабинет бесшумно, как всегда. Остановился у порога.

— Ну? — спросил Йоханнес.

Клаус подошёл к столу.

— Тридцать два трупа, ваша милость. Мужчины, женщины, дети. Большинство — без единой царапины. Лежат, где кого застало. На улице, в домах, в подвалах.

— В подвалах?

— Да. В нескольких домах люди спустились в погреба. Заперлись изнутри. Сидели там, прижавшись друг к другу. Все мёртвые.

Йоханнес молчал, ждал продолжения.

— Но есть два трупа, которые... другие.

— Какие?

— Один во дворе, у самого входа в деревню. Пузо разодрано, кишки выложены наружу, раскиданы вокруг. Голова оторвана, череп голый — кожу содрали, она лоскутами рядом валяется. Всё в крови, в ошмётках.

Йоханнес нахмурился.

— А второй?

— Второй ближе к центру, прямо на улице. Фарш. Мелкие куски плоти, костей, кожи — всё перемешано, разлетелось во все стороны. Будто внутри него что-то взорвалось. Мы собирали остатки — горсть набралась.

— Выжил кто?

— Один. Мужик по имени Томас. Утром в город уехал, вернулся к вечеру. Сидел посреди улицы, не двигался, не говорил. Мы забрали его, сейчас в лечебнице. Лекари сказали — разум помутился. Может, очухается, может, нет.

Йоханнес кивнул.

— Магический фон?

Клаус достал из-за пазухи небольшой камень на цепочке — артефакт-искатель. Камень был мутным, почти прозрачным, с лёгким сероватым отливом.

— Прошлись со сканером по всей деревне, ваша милость. В одном месте — очень сильный всплеск. Там, где труп в фарш превратился. Камень почернел мгновенно, пришлось убирать, боялись, что лопнет.

— А в остальных местах?

— Кое-где камень чуть темнел. Слабо, едва заметно. Не поймёшь — то ли фон, то ли погрешность. А на входе в деревню, где ободранный труп, — чисто. Вообще ничего.

Йоханнес взял камень, повертел в пальцах.

— Следы? Куда ушло?

— Никаких следов, ваша милость. Ни на дороге, ни на лугу. Мы проверили. Если это существо и уходило, то не оставило ни отпечатков, ни примятой травы. И фона за деревней нет. Чисто.

— То есть оно просто исчезло?

— Или ушло так, что не оставило следа. Лёгкое, осторожное.

Йоханнес откинулся на спинку кресла.

— Значит, завтра с утра выходите снова. Возьмите мага из магистрата, пусть идёт с вами. С хорошими артефактами. Пусть проверит каждый дом, каждый угол. Может, найдёт то, что ваш камень не взял.

Клаус кивнул.

— А если это снова проявится?

— Тогда дайте бой. И убейте тварь.

Клаус развернулся и вышел.

Йоханнес остался один. Он долго смотрел на свет лампы, потом перевёл взгляд на карту. Грюнвальд был отмечен маленькой точкой у самого леса.

— Что же ты такое? — тихо спросил он у пустоты. — И где ты сейчас?

Глава 10

Интерлюдия восемь

Отряд выступил на рассвете.

Повозка, десяток всадников. В повозке — похоронная команда: шестеро мужиков с лопатами и отец Маркус, тот самый священник, что привёз весть о Грюнвальде.

Клаус ехал в голове колонны. Рядом — Магнус, маг из магистрата. Худой, длинный, с нервными пальцами, которые всё время теребили край рясы или амулеты на поясе.

— Далеко ещё? — спросил Магнус, когда лес начал сгущаться по обеим сторонам дороги.

— Скоро, — коротко ответил Клаус.

Они ехали молча. Только лошади фыркали да птицы перекликались в ветвях. Позади поскрипывала повозка.

Мужики в ней не переговаривались. Знали, зачем едут, и веселья это не добавляло.

---

Грюнвальд встретил их тишиной.

Деревня лежала мёртвая. Двери распахнуты, окна разбиты в некоторых домах, на дороге — застывшие тела в тех же позах, в каких их вчера оставили. Запах — тяжёлый, сладковатый — уже начинал подниматься над улицами.

Мужики с лопатами замерли, глядя на открывшуюся картину.

Отец Маркус спрыгнул с повозки, открыл рот, чтобы начать молитву...

— Погоди, — резко оборвал его Магнус.

Священник замер с открытым ртом.

— Не надо пока, — сказал маг. — Ни молитв, ни благословений. Картина должна остаться целой. Мне нужно видеть всё так, как это оставили. А твоя молитва может помешать.

Маг поправил на груди тяжёлый амулет на толстой цепи и двинулся в центр деревни.

Клаус проводил его взглядом, потом обернулся к похоронной команде.

— Ждите пока, — коротко бросил он мужикам. — Он сначала всё обойдёт.

Мужики переглянулись, но спорить никто не стал. Спрыгнули с повозки, остались у неё, опершись на лопаты.

---

Магнус вышел на середину главной улицы.

Остановился. Поднял руки — медленно, торжественно. Что-то прокричал на непонятном языке — гортанно, раскатисто, так что мурашки пошли по коже. Потом резко опустил руки и замер.

Амулет на его груди полыхнул тусклым светом и погас.

Магнус двинулся дальше.

Он шёл медленно, очень медленно. Останавливался у каждого тела. Приседал на корточки, вглядывался в лицо. Водил руками над грудью, над головой — плавно, будто гладил воздух. Что-то бормотал — негромко, но мужики слышали: слова были чужие, тягучие, не похожие ни на один известный язык.

Иногда он замирал дольше. Тогда амулет на его груди начинал темнеть — медленно, от краёв к центру. Магнус смотрел на это, качал головой и шёл дальше.

Мужики молча наблюдали.

Клаус стоял в стороне, скрестив руки на груди, и ждал.

---

Магнус обошёл всю деревню.

Каждое тело на улице. В каждый дом заглядывал — видели, как его фигура мелькает в дверных проёмах, как он склоняется над теми, кто лежал внутри.

Особенно долго он задержался у входа в деревню.

Там, прямо на дороге, лежало то, от чего мужики шарахались в стороны и старались не смотреть. Останки, разбросанные по земле, череп, отдельно от тела, внутренности, вываленные наружу. Магнус опустился рядом с этим на корточки и просидел так долго — водил руками, бормотал.

Никто не подходил. Даже Клаус держался в стороне.

Наконец Магнус поднялся и пошёл дальше — к околице, туда, где кончались дома и начиналась дорога в лес.

Там он остановился. Поднял амулет, направил в сторону леса. Тот потемнел — медленно, не уверенно.

Магнус замер, глядя на это.

Клаус, наблюдавший за ним всё это время, наконец шагнул вперёд.

Подошёл, встал рядом.

— Ну? — спросил он негромко.

Магнус обернулся. Лицо у него было усталое, серое.

— Три дня, — сказал он. — Может, чуть больше. Здесь работали три дня назад.

— Чёрные маги? — Клаус смотрел пристально.

— Похоже на то, — ответил Магнус. — Везде фон. Чёрная магия, сильная. В каждом теле. Кто-то очень мощный здесь прошёлся.

— Тогда чего сомневаешься?

Магнус покачал головой.

— Странно всё это. Если бы они проводили ритуал — тела лежали бы как-то иначе. По кругу, например. Или все в одном месте. А здесь — разбросаны как попало. Кто где стоял, там и упал.

Он развёл руками, показывая на деревню.

— Видишь? Никакой системы. С каждым работали по отдельности. Выпмвали жизнь — и шли к следующему. Зачем? Какой ритуал требует тридцать две смерти, но не требует порядка?

Клаус молчал, слушал.

— И эти двое, — Магнус кивнул в сторону входа в деревню. — Тот, что на куски разорван, и тот, что разобран. Зачем? Если ты чёрный маг и тебе нужна жизненная сила — ты просто забираешь её. Как со всеми остальными. А эти двое... с ними что-то другое делали.

— Что именно?

— Не знаю. Первого будто взорвали изнутри. Второго... — Магнус поморщился. — Второго потрошили. Руками, без инструментов. Это не ритуал, Клаус. Это что-то другое.

Клаус перевёл взгляд на лес.

— След есть?

Магнус показал амулет.

— Видишь? Чернеет в сторону леса. Туда ушли. Если поторопимся — догоним.

Клаус посмотрел на солнце. Было около полудня.

— Выступаем сейчас, — сказал он коротко. — Берём всех, кто не нужен здесь.

Он повернулся к деревне, где мужики уже разбредались с лопатами, выбирая место для ямы.

— Свен! — крикнул он.

Мужик обернулся.

— Мы уходим в лес. Вы закапываете всех и возвращаетесь в город. Понял?

Свен кивнул, глядя на тёмную стену деревьев.

— Понял.

Клаус уже шёл к лошадям. Магнус за ним. Бойцы, поняв без слов, подтягивались, проверяли оружие, подправляли сёдла.

Через десять минут отряд из полудюжины всадников скрылся в лесу.

Повозка с мужиками осталась у околицы. Свен проводил всадников взглядом, сплюнул и махнул своим:

— Давайте, мужики. Работа не ждёт.

—

Отряд скакал по лесу весь остаток дня.

Магнус — впереди, с амулетом на вытянутой руке. Тот темнел, когда они брали верное направление, светлел, если уклонялись в сторону. Клаус держался рядом, остальные — за ними, гуськом, между деревьями.

Солнце клонилось к закату, когда Магнус резко натянул поводья.

— Там, — сказал он негромко. — Близко.

Амулет в его руке почернел почти полностью.

Клаус поднял руку — отряд замер. Прислушались.

Тишина.

Только ветер в кронах.

— Пешком, — скомандовал Клаус. — Лошадей привязать здесь.

Спешились. Двинулись дальше осторожно, держась за деревья, стараясь не шуметь.

Магнус шёл первым, то и дело сверяясь с амулетом. Тот темнел всё сильнее с каждым шагом.

А потом лес кончился.

Они вышли на поляну.

---

То, что они увидели, Бертран запомнил на всю жизнь.

Разбойничий лагерь. Небольшой — шалаши, кострище, повозки. И тела.

Много тел.

Они валялись везде — на траве, у повозок, возле шалашей. Руки, ноги, головы — всё отдельно, вперемешку, без всякого порядка. Кровь залила всё вокруг, почернела, запеклась коркой.

— Твою ж... — выдохнул кто-то сзади.

Бертран почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сглотнул, заставил себя смотреть.

Хендрик стоял белый как мел.

Клаус сжал челюсть так, что желваки заходили.

Магнус уже пошёл вперёд. Он ступал осторожно, обходя куски тел, глядя под ноги. Амулет в его руке был чёрным — полностью, без единого проблеска.

— Было сегодня, — сказал Магнус тихо. — Несколько часов назад.

---

Магнус осматривал поляну долго. Ходил от одного куска к другому, водил руками, бормотал, сверялся с амулетом.

Хендрик тем временем занялся следами.

Он обошёл весь лагерь по периметру, потом двинулся внутрь, осторожно переступая через то, что осталось от людей. Приседал, рассматривал отпечатки на земле, трогал пальцами примятую траву.

Клаус ждал на краю поляны, не решаясь заходить внутрь этого кошмара.

Наконец Хендрик вернулся.

— Ну что? — спросил Клаус.

— Один тут работал, — ответил следопыт уверенно. — Следы везде одинаковые. Размер, форма — один в один.

— А почему их так много?

— Много ходил. Туда-сюда, по кругу. Видимо, времени хватало. Не торопился.

Хендрик повёл рукой, показывая.

— Вон там у повозок наследил, вон у тех кустов. У каждого тела останавливался, судя по следам. Долго стоял.

Подошёл Магнус, услышав последние слова.

— Это объясняет, почему тела так... аккуратно разобраны, — сказал он. — Не спешил. Работал спокойно, методично.

Клаус сжал челюсть.

— Один, значит. Против целого лагеря. И никто не ушёл.

— Похоже на то, — сказал Хендрик. — И ещё... следы странные.

— Чем?

— Лёгкие. Слишком лёгкие. Будто ребёнок прошёл, только след — как у взрослого. Не продавлены почти. Если это человек — то тощий, как палка. Кости одни.

Магнус и Клаус переглянулись.

— Что скажешь про магию? — спросил Клаус у мага.

— Та же, что в деревне, — ответил Магнус. — Чёрная, сильная. Очень сильная. И много. Он тут каждый угол пропитал.

— Он?

— Или оно. Пока не знаю. Но одно существо — точно.

Магнус помолчал.

Клаус посмотрел на темнеющее небо.

— Сколько тебе ещё нужно?

— Всё уже. Я посмотрел.

— Тогда уходим. Найдём место для ночлега подальше отсюда.

—

Он сидел на поляне среди того, что осталось от существ.

Солнце поднялось высоко, потом снова начало клониться к закату. Он не следил за временем — времени не существовало. Были только эксперименты.

Тела лежали вокруг в разной степени разобранности. Он методично работал с каждым, переходя от одного к другому, возвращаясь, проверяя, сравнивая.

Всё, что он узнал за этот день, складывалось в голове в стройную картину.

---

Строение.

Он подтвердил всё, что заметил ночью. У каждого существа внутри был огонёк. И от каждого огонька тянулись нити — во все части тела.

Он проверил это сотни раз.

Отрезал палец — нить, ведущая к нему, обрывалась. Огонёк на мгновение вспыхивал ярче, будто фиксировал потерю, а потом успокаивался. Палец на полу лежал отдельно, и его собственная нить, ведущая от него к огоньку… она просто висела в воздухе оборванным концом, медленно тускнея. Он пробовал сплести её со своей нитью — и тогда палец снова оживал, двигался.

Отрезал руку целиком — то же самое. Пучок нитей обрывался, огонёк давал вспышку и продолжал работать. Рука на земле — отдельно, со своим пучком оборванных нитей, которые через какое-то время гасли совсем.

Он проверил, можно ли приставить обратно. Приставил — нити не срастались. Огонёк больше не управлял этой рукой. Но если их связать и добавить своей энергии, рука приживалась, но через время нити всё равно рвались, тускнели.

Он проверил жизненно важные органы.

Перерезал одну из толстых нитей, ведущих в живот, — ту, что заставляла урчать внутренности. Существо дёрнулось во сне, но не проснулось. Через какое-то время урчание восстановилось — нить, видимо, была не главной.

Тогда он перерезал сразу все нити, ведущие в грудь.

Существо открыло глаза.

Он замер, глядя в эти глаза. В них был страх. Дикий, животный страх. Существо открыло рот, чтобы закричать, — и не смогло. Оно хрипело, задыхалось, дёргалось, но не могло даже сесть.

Он смотрел на его огонёк. Тот метался, пульсировал, пытался посылать сигналы по оборванным нитям — и не получал ответа. Тело не слушалось. Совсем.

Существо умирало долго. Минут пять. Огонёк тускнел постепенно, пока не погас совсем.

Он запомнил: грудь — важно. Очень важно. Если перерезать все нити туда — существо перестаёт дышать и умирает само, без забирания огонька.

---

Память.

Это открытие поразило его больше всего.

Он вернулся к тому, с чего начал ночью, — к нитям, ведущим в голову. Он осторожно, по одной, касался их, чувствуя то, что они передавали.

Воспоминания.

Он не сразу понял, что это. Просто образы всплывали перед его внутренним взором — чужие, незнакомые, но отчётливые.

Он видел мужчину, над которым сидел. Он был маленьким — он смотрел на мир его глазами, снизу вверх. Чьи-то большие руки подхватывали его, подбрасывали вверх. Он смеялся.

Потом другой образ. Он старше. Сидит за столом, рядом другие существа — двое больших, один такой же маленький. Они едят что-то из мисок, разговаривают. Он счастлив.

Потом ещё. И ещё.

Он отдёрнул нить. Сидел, переваривая.

Он проверил на других.

У каждого — своё. У одного — поля, работа, усталость, жена. У другого — дороги, костры, драки, страх. У третьего — маленькая девочка со светлыми волосами, которую он носил на плечах.

Он смотрел эти чужие жизни, и внутри него росло странное чувство. Не сожаление — он не знал, что это такое. Скорее, удивление. Они такие сложные.

---

Язык.

Воспоминания помогли с другим.

Он начал замечать, что некоторые образы сопровождаются звуками. Существа разговаривали друг с другом — он слышал это и раньше, но не придавал значения. Теперь, просматривая память, он видел: звуки привязаны к предметам, действиям, чувствам.

Вот женщина показывает на миску и произносит звук: «е-да». Вот мужчина указывает на ребёнка: «дочь». Вот кто-то кричит: «бе-ги».

Система сложилась быстро. Он сопоставлял образы и звуки, и через несколько часов уже мог понимать большую часть того, что говорили существа в его памяти.

«Люди».

Так они себя называли.

Он попробовал произнести это слово. Челюсть шевельнулась, язык… у него не было языка. Но внутри, мысленно, он повторил:

— Люди.

---

Анатомия.

К вечеру он разобрал несколько тел полностью.

Кости — как у него. Почти как у него. Только у него кости тёмные, с металлическим отливом, а у людей — белые, хрупкие. Он проверил — его кость легко ломала человеческую, даже без усилия.

Внутренности — сложная система. Длинные трубки для еды. Мешочки, где эта еда перерабатывается. Твёрдый насос в груди — сердце, — оно качало тёмную жидкость по всему телу. Когда сердце останавливалось, человек умирал.

Он проверил: если проткнуть его, нити к нему обрываются, и огонёк гаснет сам, без забирания. Быстро. Намного быстрее, чем когда он перерезал нити дыхания.

«Главное в груди, — записал он в памяти. — Сердце и лёгкие. Без них — смерть».

---

Огонёк.

Он думал о нём весь день.

Что это?

В воспоминаниях людей он нашёл слово. Они называли это по-разному. Кто-то — «душа». Кто-то — «сердце». Кто-то просто «жизнь».

Они верили, что после смерти душа уходит куда-то. В другое место. К свету.

Он вспомнил. Свет, туннель, который погас. «Я тоже туда летел. Но не попал».

Значит, у людей огонёк уходит туда сам, когда тело умирает. А если его забрать до смерти — он идёт ко мне.

Он посмотрел на свою грудь. Там, где у людей сердце и лёгкие, у него было пусто.

«Я другой. У меня нет души. Я сам — душа. Которая собирает другие».

---

К закату он почти закончил.

Тела лежали вокруг — кто без рук, кто без ног, кто разобранный полностью. Кровь залила поляну, впиталась в землю, почернела. Запах стоял тяжёлый, сладковатый — он уже знал его, запомнил.

И тут он услышал.

Звуки. Далеко. Но достаточно отчётливо, чтобы понять — люди. Несколько. Едут на тех животных, что он видел у повозок, — больших, сильных, с длинными ногами. Лошади.

Он замер. Прислушался.

Ветер дул в его сторону. Звуки приближались.

Он не хотел сейчас встречаться с новыми людьми.

Он отступил. Подальше в лес.

Бесшумно скользнул в тень, за толстый ствол старого дерева и замер. Стал частью леса — неподвижный, тихий, почти невидимый даже для его собственного внутреннего зрения.

---

Они появились через несколько минут.

Шестеро. Лошадей оставили далеко — он слышал, как хрустнула ветка под копытом, потом всё стихло. Дальше шли пешком. Осторожно. Профессионально.

Он смотрел, как они выходят на поляну.

Первым шёл длинный и тощий человек.

И вот на нём он задержал взгляд.

Огонёк.

Он был другим. Совсем другим.

Вместо ровного белого свечения, к которому он привык у всех людей, этот горел тёмно-фиолетовым. Глубокий, насыщенный цвет, почти чёрный у основания, переходящий в густой лиловый к краям. Он пульсировал в странном ритме — не так, как обычные огоньки, а будто в такт чему-то внешнему, чему-то, чего он не видел.

И яркость. Огонёк был настолько ярким, что смотреть на него напрямую было… неприятно. Как на солнце, только в другом спектре. Его внутреннее зрение слепило, когда он пытался рассмотреть этот фиолетовый свет в деталях.

Что это?

Он никогда не видел ничего подобного. Ни у зверей, ни у людей. Другой цвет. Другая природа.

Человек в чёрном остановился на краю поляны и замер. Его рука потянулась к груди, где на толстой цепи висел какой-то предмет.

Ещё один предмет на поясе — маленький, похожий на сплюснутый шар.

Амулеты.

Слово всплыло из памяти кого-то из убитых. Вещи, в которых заключена сила. Магические предметы.

Он смотрел на мага и его вещи и чувствовал, как внутри разгорается новое, острое чувство.

Любопытство.

Смешанное с голодом.

Этот человек — другой. Не такой, как все. Его огонёк иного цвета. У него есть вещи, интересные. Он знает то, чего не знают обычные люди.

Я должен узнать о нём больше.

Глава 11

Отряд разбил лагерь на ночь.

Они отошли от поляны с разбойниками достаточно далеко — туда, где лес снова становился обычным лесом, где не пахло смертью так густо.

Он сидел в темноте, в сотне шагов от них, и наблюдал.

Люди расселись вокруг огня. Ели что-то из мисок — он видел, как пар поднимается над едой, как они дуют на ложки, прежде чем отправить в рот. Разговаривали. Голоса долетали до него отчётливо — он слышал каждое слово.

— Магнус, что сканер показывает? — спросил Клаус, жуя хлеб.

Длинный маг поднял амулет на груди, посмотрел на него. Тот был серым.

— Ничего, — ответил Магнус негромко. — Мы его спугнули. На поляне был сильный фон. Как будто он был там совсем недавно. Но что интересно: опять нет следов ритуала. Такое ощущение, что он всех убил и мучал просто для забавы.

Клаус кивнул, переваривая информацию. Повернулся к следопыту.

— Хендрик, что скажешь по следам?

Хендрик сидел у костра, задумчиво глядя в огонь. Поднял глаза на командира.

— Странное дело, Клаус. Я облазил всю поляну, пока вы с Магнусом работали. Разбойников там, я насчитал, двенадцать тел.

Он помолчал.

— И вот что интересно. Никаких следов борьбы. Совсем. Ни примятой травы, где кто-то падал или катился. Ни вырванных кусков одежды. Они просто лежали там, где спали. Кто у костра, кто в повозках, кто под деревьями. И проснуться никто не успел.

Клаус нахмурился.

— Ты хочешь сказать, он подошёл к спящему лагерю и...

— И убил всех, пока они спали, да, — кивнул Хендрик. — Это достаточно сильный или умелый чернокнижник. Так не каждый маг сможет.

Тишина повисла над костром. Бойцы замерли, переваривая услышанное. Каждый представил себя на месте тех разбойников.

— Это не человек, — тихо сказал кто-то. — Это зверь. Хотя и зверь не убивает просто так, ради забавы.

— Человек или нет, — жёстко оборвал Клаус, — но он умеет подкрадываться. И убивать быстро. Значит, наша задача — не дать ему подкрасться к нам.

Он повернулся к магу.

— Магнус. Поставь защиту.

Магнус кивнул.

— Поставлю по периметру шагов на тридцать. Если кто-то пересечёт — я проснусь.

— Хорошо — Клаус обвёл взглядом лагерь. — Все спят в одежде, оружие под рукой. Если Магнус проснётся — значит, тварь здесь. Вскакиваете сразу, без команд. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда ложимся. Завтра с рассветом выступаем. Если тварь где-то рядом — завтра мы её догоним.

Бойцы начали укладываться, проверять оружие перед сном. Костёр догорал, угли тускло светили в темноте.

Магнус поднялся, сделал пасы руками, прошептал слова, и вокруг лагеря в радиусе пятнадцати метров появился — только ему одному видимый — фиолетовый круг.

Закончив, он вернулся к костру, лёг на спину, сложив руки на груди, и закрыл глаза.

Через полчаса лагерь спал.

---

Когда всё стихло, он решил ещё чуть подождать.

Час. Может, два.

Лес жил своей жизнью — ухали совы, шуршали мелкие твари, где-то далеко треснула ветка под тяжёлой лапой.

Он ждал.

Терпение было тем, что он успел отработать хорошо. В пещере, собирая себя кость за костью, он научился ждать столько, сколько нужно. Лесная охота только закрепила этот навык.

Он смотрел на лагерь внутренним зрением и видел ровное, спокойное свечение огоньков. Все спали. Магнус — в центре, его фиолетовый огонёк пульсировал мерно, глубоко.

Он поднялся.

Бесшумно скользнул вперёд.

---

Он двигался медленно. Каждый шаг — проверка, каждое движение — контроль. Ветки под ногами? Он обходил. Сухие листья? Переступал. Воздух? Замирал, когда ветер менялся, чтобы запах не долетел до лагеря раньше времени.

И вдруг остановился.

Внутреннее зрение зацепило что-то странное.

Вокруг лагеря, по всему периметру, висела едва заметная фиолетовая дымка. Тонкая, прозрачная, почти невидимая — если бы он не всматривался так пристально в огонёк мага, ни за что бы не заметил.

Она висела в воздухе от самой земли и на метра три вверх, тонким кольцом огибая место ночлега. Неподвижная, тихая, беззвучная.

Он замер.

Что это?

Посмотрел на Магнуса. Тот спал. От него, от самого мага, от его фиолетового огонька тянулись тончайшие нити — и расходились по кругу, питая эту дымку, удерживая её в воздухе.

Дымка связана с ним. С его огоньком.

Он смотрел на это и не понимал.

Зачем? Для чего это?

Ловушка? Защита? Предупреждение?

Он не знал.

Но знал другое: ему нужно подобраться ближе. Нужно рассмотреть этого Магнуса получше. Понять, почему его огонёк другого цвета.

Он смотрел на дымку и думал.

Если я войду внутрь — что-то случится. Нити связаны с ним. Он почувствует.

А если коснуться её издалека?

Решение пришло быстро.

Тонкая, едва заметная нить вырвалась из его огонька и потянулась в сторону поляны.

Коснулась кольца.

Дымка дрогнула. Чуть заметно, едва ощутимо — но дрогнула. По ней прошла рябь, как по воде от брошенного камня. И нити, тянущиеся к магу, на мгновение натянулись.

А потом Магнус открыл глаза.

---

— ТРЕВОГА! ПОДЪЁМ!

Голос Магнуса разорвал тишину лагеря.

Люди вскакивали, хватая оружие, путаясь в одеялах, но уже через несколько секунд все были на ногах. Клаус стоял с мечом наголо, лихорадочно оглядывая темноту.

— Где? — рявкнул он.

Магнус уже указывал рукой в сторону леса — туда, где только что дрогнула его защита.

— Там! Он там!

Отряд рванул в указанном направлении. Клаус бежал первым, за ним — остальные бойцы, рассыпаясь цепью, чтобы не мешать друг другу. Магнус, несмотря на свою долговязость, не отставал — длинные ноги позволяли ему держаться вровень с самыми быстрыми.

Они вылетели за границу лагеря, миновали кольцо ещё тлеющей фиолетовой дымки — и увидели.

Там, в тридцати шагах, за деревьями, мелькнула фигура.

Она двигалась быстро. Очень быстро. Слишком быстро для человека. Тёмный силуэт скользнул между стволами, на мгновение замер, будто оглядываясь, — и рванул дальше, в глубину леса.

— ЗА НИМ! — закричал Клаус, бросаясь в погоню.

Отряд побежал.

Лес встретил их ветками, бьющими по лицу, корнями, путающимися под ногами, темнотой, в которой трудно было различать дорогу. Но они бежали. Магнус вырвался вперёд — длинные ноги несли его быстрее остальных, он обогнал даже Клауса и теперь мчался первым, указывая направление.

— Прямо! Прямо, не сворачивайте! — кричал он на бегу. — Я его чую!

На бегу он вскидывал руки, бормотал что-то, и в темноту улетали сгустки фиолетового света. Один, второй, третий. Они взрывались позади ускользающей фигуры, выжигая кору на деревьях, поднимая фонтаны земли.

Четвёртый попал.

Магнус увидел, как сгусток фиолетового пламени ударил точно в тёмный силуэт. Тот на мгновение споткнулся, будто потерял равновесие, но тут же выправился и рванул дальше с той же скоростью.

— Я в него попал! — выдохнул Магнус. — Поднажмите, он ранен!

Но раненый бежал так, как не бегают здоровые люди.

Они неслись за ним минут пять. Пот заливал глаза, лёгкие горели, ветки хлестали по лицам, оставляя кровавые полосы. А фигура впереди всё так же мелькала между деревьями — пока совсем не оторвалась.

Магнус выскочил на маленькую поляну, замер, оглядываясь. Остальные налетели на него сзади, едва не сбив с ног.

— Где он? — тяжело дыша, спросил Клаус.

Магнус молчал. Он поднял руку с амулетом — тот был серым, обычным, без следов чёрного фона.

— Убежал, — сказал он тихо. — Я не чувствую его.

Хендрик опустился на колени, всматриваясь в землю. Поднял голову через минуту.

— Ничего толком не видно. Ночь.

Тишина повисла над поляной. Только тяжёлое дыхание бойцов нарушало её.

Клаус смотрел в темноту леса, сжимая меч. Потом перевёл взгляд на своих людей — усталых, потных, кое-где порезанных ветками, но живых.

— Возвращаемся в лагерь, — сказал он жёстко.

— Но мы же почти догнали! — запротестовал молодой, с рыжей бородкой.

— Мы его потеряли, — оборвал Клаус. — Ночью, в лесу, без следа и без фона — мы даже не знаем, в какую сторону идти. А он, — Клаус кивнул в темноту, — он знает лес. И знает, что мы здесь. Если он устроит засаду — мы все ляжем. Как те разбойники.

Бойцы замолчали. Спорить было нечего.

Отряд развернулся и побрёл обратно к лагерю. Усталые и злые.

---

Он шёл по лесу и вспоминал.

Ночь стояла тихая, звёздная. Где-то далеко ухала сова, шуршали мелкие твари в подлеске, ветер шевелил листву. Он шагал медленно, бесшумно и прокручивал в голове события последних часов снова и снова.

---

Всё пошло не так с самого начала.

Он коснулся фиолетовой дымки щупальцем — и все проснулись. Люди вскочили, закричали, побежали за ним. Он рванул в лес, используя всю скорость, на которую был способен.

И тут случилось то, что он запомнит навсегда.

Человек с фиолетовым огоньком бежал впереди. На бегу он вскидывал руки, и в темноту летели сгустки фиолетового огня. Один, второй, третий — мимо, взрывая землю и кору деревьев.

Четвёртый попал.

Удар пришёлся в левый бок, чуть выше таза. И сразу после этого...

Боль.

Он не знал этого слова раньше. Не знал, что так бывает. Когда он собирал себя в пещере, когда кости трескались от давления, когда он вливал свет в трещины, — ничего подобного не было. Было ощущение неправильности, остроты, но не это.

Боль была другим.

Она пришла волной — жгучей, острой, выбивающей. Она заставила его споткнуться, чуть не упасть, заставила на мгновение забыть, где он и что делает. Мир сузился до одной точки — до того места, куда попал сгусток.

А когда он пришёл в себя и посмотрел туда...

Костей не было.

Там, где только что были рёбра, теперь зияла пустота. Сгусток не просто ударил. Он испарил кости. Сжёг их. Уничтожил.

Он ощупал это место — пальцы провалились в пустоту. Ни осколков, ни трещин, ни остатков. Просто дыра там, где раньше была часть его.

Потеря.

Он потерял часть себя.

---

Он побежал дальше. Петлял, менял направление, прыгал через ручьи, забирался в самые густые заросли. Но они не отставали.

Он слышал их за спиной — тяжёлое дыхание, топот сапог, треск веток. Фиолетовый снова и снова оказывался ближе, снова указывал направление, снова кидал сгустки, но теперь уже мимо.

Но почему? Почему они всегда находят меня?

Он бежал и думал, лихорадочно перебирая в памяти всё, что видел и слышал у костра. И вдруг вспомнил.

Амулет.

Тот предмет на груди мага, который он видел ещё у костра. Магнус смотрел на него, поднимал, проверял.

Сканер. Амулет. Он показывал след. Мой след.

Вот оно. Вот почему они не теряют меня. Амулет чувствует что-то, что идёт от меня. Он обернулся и посмотрел себе за спину внутренним зрением: за ним тянулся след от его огонька, след рассеивался, но очень медленно.

Значит, пока я оставляю след, они видят меня. Всегда.

Надо перестать светить.

Он попробовал на бегу — сжал свой зелёный свет внутри, в самой глубине черепа, в комок. Сделал его маленьким, плотным, тёмным.

Сжать огонь в комок оказалось невыносимо трудно. Боль от раны стала в тысячу раз сильнее, мысли начали гаснуть, мир сузился до чёрной точки, готовой вот-вот погаснуть. Но он сжал. И когда последний отблеск его сути исчез, сзади послышались крики. Фиолетовый заорал: «Потерял! Я потерял его! Он был здесь и исчез!» Потом топот стал беспорядочным — они заметались по лесу, не зная, куда бежать.

Он не останавливался. Бежал дальше, уже не светясь, уже не издавая ни звука, уже не оставляя следов. Но это было очень трудно, требовалось сильно концентрироваться, а боль мешала сбивала концентрацию.

Так же очень мешало отсутствие ребер, равновесие нарушилось, да и тело плохо слушалось приказов, — как будто сгусток нарушил связь в костях.

Глава 12

Он ушёл глубоко в лес.

Далеко от лагеря, далеко от людей, далеко от этого страшного фиолетового света, который прожёг в нём дыру.

Он нашёл пещеру. Небольшую, почти незаметную среди корней старого дуба. Забрался внутрь и замер.

Боль вернулась, пустота в левом боку заявила о себе с новой силой. Но теперь это была не просто боль. Это было что-то другое.

Он посмотрел на себя внутренним зрением.

И увидел.

Там, куда попал фиолетовый сгусток, не хватало трёх рёбер. Но это он знал и так. Главное было в другом.

Связи.

Те тончайшие нити, которыми его кости были соединены между собой, — они обрывались у краёв раны. Рёбер не было, и нити, которые должны были идти к ним, висели в пустоте.

Но висели не просто так.

На их концах горел фиолетовый огонь.

Мелкие, злые искры чужого света впились в обрывки его нитей и медленно, неотвратимо жгли их. Пожирали. Расползались дальше по здоровым участкам.

Он смотрел и чувствовал, как боль распространяется — от края раны вглубь, по позвоночнику, по рёбрам, которые ещё держались. Фиолетовый не просто ранил его. Фиолетовый продолжал убивать его изнутри.

Надо срочно отрезать.

---

Он сосредоточился. Вырастил из себя тонкую нить — острую, как лезвие. Подвёл к тому месту, где фиолетовые искры вгрызались в его плоть.

И отрезал.

Сразу выше ожога. Выше того места, куда уже успел проникнуть чужой свет. Здоровую часть нити — чистую, зелёную, живую.

Отрезанный кусок с фиолетовыми искрами дёрнулся, вспыхнул ярче на мгновение — и рассыпался в прах. Искры погасли, не найдя, чем питаться дальше.

Он повторил. Снова и снова.

Каждую нить, которая вела в пустоту, он обрезал выше повреждения. Каждую фиолетовую искру отсекал вместе с мёртвой тканью. Когда закончил, вокруг раны висели только чистые, здоровые концы его нитей — но все они вели в никуда.

К костям, которых больше не было.

Надо найти, чем их заменить.

---

Он выбрался из пещеры.

Охота заняла остаток ночи. К рассвету он нашёл медведя — огромного, бурого, вышедшего к ручью на водопой. Убил быстро, забрал огонёк.

Отделил от туши три ребра. Очистил от мяса, обрезал по размеру, укрепил светом, прорастил в них каналы. Потом подвёл к ним свои обрезанные нити — и срастил.

Рёбра встали на место. Нити вошли в новые кости, закрепились, ожили.

Тело снова было целым.

---

Он шёл и думал о фиолетовом.

Понял: одному не справиться.

Чтобы стать сильнее, нужны люди. Их огоньки.

Но где их взять? Людей нет. Только фиолетовый.

А если...

Не качеством — количеством?

---

Он вспомнил разбойников.

Тогда, на поляне, он отрезал руку одному из них. А потом подключился к оборванным нитям своей нитью — и палец дёрнулся. Рука слушалась, пока он вливал свет. Стоило перестать — замирала.

Но то были мёртвые части. Отделённые. Без огонька.

А если попробовать с целым телом?

Он поймал зайца.

Маленький, шустрый, с ярким, но мелким огоньком. Забрал его быстро — нить, рывок, и огонёк перешёл к нему. Тело зайца обмякло в руках.

Мёртв.

Он держал его и смотрел внутренним зрением. Внутри зайца было пусто. Огонька нет. Нити, которые раньше тянулись от него во все органы, теперь висели оборванными, тускнея на глазах.

Он отделил от себя крупицу зелёного света. Маленькую, крошечную — с пылинку.

Поместил её в центр зайца, туда, где только что горел чужой огонёк.

Крупица повисла. Замерла. Ничего не происходило.

Он ждал. Минуту. Пять. Десять.

Нити зайца тускнели дальше, но к новому огоньку не тянулись.

Тогда он попробовал иначе.

Взял одну нить — самую толстую, ту, что вела к позвоночнику. Осторожно подтянул её к новому огоньку. Коснулся.

Нить вспыхнула на мгновение ярче — и рассыпалась. Исчезла, испарилась, оставив после себя только лёгкий дымок, который тут же рассеялся.

Не работает. Старые нити не принимают чужой огонёк.

Значит, нужны новые.

---

Он начал с позвоночника.

Вырастил из своего огонька тонкую зелёную нить. Тоньше волоса, тоньше паутины. Направил её к первому позвонку.

Нить коснулась кости. Вошла внутрь. Прорастила каналы там, где раньше были чужие. Закрепилась.

Он подождал — нить держалась.

Тогда он вырастил вторую. К следующему позвонку. Третью. К рёбрам. Четвёртую, пятую, десятую.

Он перебирал зайца кость за костью, мышцу за мышцей. Везде, где раньше были старые нити, он создавал новые. Свои. Зелёные.

Старые нити тем временем исчезали совсем. Они не выдерживали соседства с его светом — просто таяли, оставляя после себя пустоту, которую он тут же заполнял собой.

Работа заняла пару часов. Может, больше.

Когда он закончил, внутри зайца не осталось ничего чужого. Все нити были его. Весь заяц был пронизан его зелёным светом от кончиков ушей до хвоста.

И тогда он понял.

Заяц не дышал.

Сердце не билось. Кровь не текла. Все внутренние процессы, которые поддерживали жизнь, остановились. Тело зайца было мёртвым. Совершенно, окончательно мёртвым.

Но оно двигалось.

Он мысленно потянулся — и заяц вскочил на лапки. Побежал по пещере, перепрыгивая через камни, замер у входа, оглянулся.

И при этом он чувствовал.

Заяц стал частью его. Не отдельным существом, которым нужно командовать, а частью тела. Как палец. Как ухо.

Он знал, где заяц находится. Чувствовал его положение в пространстве, его состояние. Если заяц натыкался на препятствие, он чувствовал это как лёгкое давление где-то на периферии сознания.

Он мог посмотреть его глазами.

Просто захотел — и увидел. Мутное, размытое изображение пещеры с другой стороны. Заячьи глаза видели хуже его собственных, но этого хватало.

Он мог посмотреть сразу всеми.

Попробовал — и на мгновение картинки наложились друг на друга. Но он быстро научился разделять их, переключаться, выбирать нужную. Это не доставляло дискомфорта. Просто ещё один канал восприятия, ещё одна возможность.

Он мог не смотреть. Мог просто знать, что заяц там, на периферии, часть его самого, готовая в любой момент стать глазами и ушами.

---

До рассвета он поймал ещё троих зайцев и двух лисиц.

С каждым разом получалось быстрее. Забрать огонёк — поместить свой — прорастить новые нити вместо старых.

К утру у него было шесть маленьких слуг. Они сидели вокруг него в пещере.

Он чувствовал каждого. Знал, где они, в каком положении, в каком направлении смотрят. Мог в любой момент переключиться на глаза любого из них — или видеть сразу всеми. Мог просто не думать о них — и они оставались на периферии, тихим фоном, готовым отозваться по первому желанию.

Шесть дополнительных пар глаз. Шесть дополнительных ушей, хоть и слышащих глухо. Шесть тел, которые могли двигаться туда, куда он хотел.

Он хотел сделать больше. Ещё зайцев, ещё лисиц. Десяток, два десятка — целую армию глаз и ушей, рассыпанную по лесу.

Но когда он попробовал отделить от себя очередную крупицу света для седьмого зайца, он почувствовал.

Огонёк внутри черепа дрогнул. Потускнел. Всего на мгновение, на едва заметную долю — но он почувствовал.

Каждый заяц тянул из него силу. Крошечными порциями, почти незаметными по отдельности. Но вместе шесть тел уже создавали ощутимую нагрузку. Ещё несколько — и огонёк может не выдержать. Погаснуть. Оставить его пустым и мёртвым в этой пещере.

Он остановился.

Шесть. Пока.

Глава 13

Они прочёсывали лес уже шестой час.

Солнце поднялось высоко, потом миновало зенит и теперь клонилось к закату, пробиваясь косыми лучами сквозь густую листву. Отряд растянулся цепью, шагах в двадцати друг от друга, чтобы не пропустить ничего важного.

Впереди, как всегда, Хендрик. Он шёл медленно, вглядываясь в землю, в примятую траву, в сломанные ветки. Иногда останавливался, приседал на корточки, трогал пальцами кору деревьев — и снова поднимался, качая головой.

— Ну что там? — не выдержал Клаус, когда следопыт остановился в очередной раз.

Хендрик обернулся. Лицо у него было озадаченное.

— Следов нет, — сказал он негромко, чтобы слышали все. — Как сквозь землю провалился.

Магнус, шедший чуть позади, подошёл ближе. Поднял амулет на груди, посмотрел на него. Тот был серым.

— Фона нет, — подтвердил он. — Вообще. Чисто.

— Так не бывает, — Клаус нахмурился. — Если он здесь был, должен оставаться след. Магический, физический — хоть какой-то.

— Бывает, если он умеет его скрывать, — ответил Магнус задумчиво. — Или если он... не оставляет.

— Что значит «не оставляет»?

Магнус пожал плечами.

— Я сам не понимаю. Но после той поляны с разбойниками у меня стойкое ощущение, что мы имеем дело не с тем, к чему привыкли.

Клаус помолчал, переваривая.

— Ладно. Идём дальше. До темноты есть ещё пара часов.

---

Они шли.

Лес вокруг был обычным — птицы перекликались в ветвях, где-то стучал дятел, белка мелькнула рыжим хвостом и скрылась в кроне. Обычный лес. Ничего странного.

Кроме одного.

Ближе к вечеру Хендрик снова остановился. На этот раз он долго стоял неподвижно, вглядываясь вперёд.

— Клаус, — позвал он негромко.

Клаус подошёл.

— Глянь.

Хендрик указал рукой в сторону небольшой ложбины, поросшей густым кустарником. Там, в тени деревьев, что-то мелькнуло.

Клаус всмотрелся.

Заяц.

Обычный заяц сидел на задних лапках и смотрел прямо на них. Не убегал. Не дёргался. Просто сидел и смотрел.

— Странный какой-то, — сказал Хендрик. — Они так не делают.

— Может, больной? — предположил кто-то из бойцов.

— Не похож.

Клаус шагнул вперёд. Заяц проводил его взглядом, повернул голову — и вдруг сорвался с места. Ускакал вглубь леса, но не панически, как обычно, а ровно, уверенно, будто знал, куда бежит.

— Зверьё здесь вообще странное, — добавил Хендрик. — Я сегодня уже трёх таких видел. Сидят, смотрят. Как будто...

Он не договорил.

— Что?

— Как будто следят.

Магнус поднял амулет. Тот был серым.

— Ничего, — сказал он. — Обычные звери.

— Обычные звери так не делают, — упрямо повторил Хендрик.

Клаус посмотрел на небо. Солнце уже касалось верхушек деревьев.

— Лагерь, — принял он решение. — На сегодня хватит. Завтра с рассветом продолжим.

---

Лагерь разбили на небольшой поляне, окружённой густым подлеском. Костёр разожгли быстро — дров в лесу хватало. Бойцы расселись вокруг, грея руки над огнём, молча жевали сухие пайки.

Разговаривать никому не хотелось. Странное чувство висело в воздухе — будто за ними кто-то наблюдал. Ветки иногда потрескивали в темноте, и каждый раз кто-то из бойцов вскидывал голову, всматриваясь в черноту за кругом света.

Никого не было.

Магнус поднялся, когда стемнело совсем. Отошёл к краю поляны. Начал бормотать — тихо, монотонно, растягивая слова на непонятном языке.

Клаус наблюдал за ним со стороны.

Минут через десять Магнус закончил. Вокруг лагеря, шагах в пятнадцати от костра, вспыхнула и погасла едва заметная фиолетовая дымка. Тонкая, прозрачная, почти невидимая — но теперь она была там.

Магнус вернулся к костру, тяжело опустился на землю.

— Поставил, — сказал он устало. — По периметру. Если кто-то пересечёт — я проснусь.

— Надёжно? — спросил Клаус.

— Надёжнее некуда. Я его своей кровью питал.

Клаус кивнул.

— Тогда ложимся. Завтра с рассветом встаём. Если тварь где-то рядом — мы её найдём.

Бойцы начали укладываться. Кто-то подложил под голову мешок, кто-то просто лёг на спину, глядя в звёздное небо.

Костёр догорал. Угли тускло светили в темноте.

Магнус лёг на спину, сложив руки на груди. Амулеты на поясе и на шее тускло мерцали в свете угасающих углей. Он закрыл глаза.

Через полчаса лагерь спал.

Кроме одного.

Хендрик не спал.

Он лежал с краю, подложив руку под голову, и смотрел в темноту леса. Глаза давно привыкли к ночи, и он видел очертания деревьев, кусты, тропинку, уходящую вглубь.

И ещё кое-что.

Там, в темноте, метрах в тридцати от лагеря, горели глаза.

Две пары. Потом три. Потом пять.

Они не двигались. Просто смотрели из темноты — зелёные, светящиеся, немигающие.

Хендрик замер. Рука медленно, дюйм за дюймом, поползла к ножу на поясе.

Глаза не исчезали.

Они смотрели. Ждали. Наблюдали.

Он насчитал семь пар. Может, больше. В темноте трудно было разобрать.

И ни одна не приближалась к фиолетовой дымке. Будто знали, где проходит невидимая черта.

Хендрик сглотнул.

Глаза смотрели.

И Хендрик смотрел в ответ.

Так прошёл час. Может, два.

А потом глаза исчезли. Просто моргнули и погасли, растворились в сумраке.

Хендрик выдохнул.

«Ушли, — подумал он с облегчением. — Просто ушли. Может, показалось? Может, обычные звери, просто любопытные?»

Он уже начал расслабляться, когда тишину ночи разорвал крик.

— ТРЕВОГА! ПОДЪЁМ!

Магнус.

Хендрик вскочил мгновенно, нож сам прыгнул в руку. Рядом зашевелились, заматерились, загремели оружием остальные бойцы. Клаус уже был на ногах, меч наголо, глаза лихорадочно шарили по темноте.

— ГДЕ? — рявкнул он.

— Везде! — голос Магнуса звенел от напряжения. — ОНИ ВЕЗДЕ!

И тогда они выпрыгнули.

Из темноты, с деревьев, из кустов — со всех сторон сразу. Звери.

Они вцеплялись зубами в руки, прыгали в лица, заставляли закрываться, дёргаться. Люди заорали, замахали руками, сбивая тварей с себя.

Все были заняты зверьём, и никто не заметил, как из леса в Магнуса понеслась зелёная волна.

Магнус вскинул амулеты. Фиолетовый барьер встал стеной. Волна ударила в него — они схлестнулись, зашипели, заискрили. Секунду барьер держался.

Потом амулеты пошли трещинами. Рассыпались в пыль, осыпались с груди мага серым песком.

Волна тоже исчезла — погасла, выполнив свою задачу.

Но следом за ней, в тот же миг, из темноты уже ударили нити.

Тонкие, быстрые, как броски змей. Четыре зелёных линии метнулись к магу, пока он стоял без защиты, пока его люди были заняты зверями.

Магнус увидел их. Дёрнулся, попытался вскинуть руки.

Поздно.

Первые две вошли в запястья. Рывок — и кисти отделились, упали в траву.

Вторые две — в щиколотки. Рывок — и Магнус рухнул на колени, потом завалился на бок, глядя на обрубки рук и ног.

Фиолетовый огонь внутри него заметался, замигал.

И тут из леса ударили новые нити.

Много. Быстрые, злые. Они били точно, одна за другой, без остановки.

Первый боец отмахивался от лисицы, вцепившейся в рукав. Нить вошла ему в грудь — и он осел на землю, даже не поняв, что случилось.

Второй сбивал с лица зайца. Нить — и он упал рядом с первым.

Третий бежал к магу, кричал что-то. Нить догнала его на бегу — и он рухнул, пропахав носом траву.

Четвертый, пятый, шестой.

Раз — и нет человека. Два — и второго нет. Три — и ещё один валится на землю.

Нити мелькали в сумраке, как молнии. Удар — готово. Удар — готово. Люди не успевали даже понять, что происходит.

Звери прыгали, кусали, отвлекали — и нити делали своё дело.

Клаус успел добежать до Магнуса. Заслонил его собой, взмахнул мечом.

Нить вошла ему в грудь быстрее, чем меч опустился. Клаус замер, выронил клинок и осел на колени. Огонёк вылетел из него и умчался в лес.

Магнус лежал на земле и смотрел, как боевой отряд Святой инквизиции тает на глазах. Один за другим. Без криков, без борьбы. Просто падают — и всё.

Когда нити закончили, на поляне остались только мёртвые тела восьми бойцов и один зверь — маленький зайчонок с окровавленной мордочкой.

И Магнус.

Он лежал на боку, глядя на свои культи, на мёртвых товарищей, и не верил в сюрреализм происходящего.

Интерлюдия Девятая

Йоханнес фон Айх стоял у окна своего кабинета и смотрел на закат. Красное солнце медленно уползало за крыши Валленрода, окрашивая черепицу в кровавые тона.

Второй день.

Отряд Клауса ушёл позавчера утром. До Грюнвальда — полдня пути. Осмотр деревни, похороны, потом — в лес. По самым скромным прикидкам, они должны были вернуться сегодня к вечеру. Что их там иогьо задержать?

На столе лежало письмо. Пришло утром с курьером из столицы. Йоханнес перечитал его уже раз десять, но слова всё ещё жгли бумагу.

«…до сведения Его Величества дошло, что в вверенном вашему надзору округе происходит нечто из ряда вон выходящее. Слухи о вырезанной деревне дошли до двора. Купцы из Валленрода треплют языками в трактирах столицы, и теперь об этом говорят все, кому не лень. Его Величество крайне озабочен…»

Дальше шли обычные канцелярские формулировки — «принять меры», «доложить в кратчайшие сроки», «не допустить распространения». Но между строк читалось другое.

Если виновные не будут найдены, а их до сих пор не нашли, то голова начальника инквизиции в Валленроде полетит с плеч.

Очень быстро.

И очень далеко.

Глава 14

Отвлекающий манёвр сработал отлично.

Звери отвлекли людей ровно настолько, сколько нужно. Он видел это внутренним зрением — как мечутся бойцы, сбивая с лиц зайцев и лисиц, как их внимание приковано к мелким тварям, и никто не смотрит в лес.

Потом он вышел.

На поляне уже всё было кончено. Восемь тел лежали в разных позах — кто у костра, кто в стороне, куда успел добежать.

Магнус лежал отдельно.

Без рук. Без ног. Он не кричал — только смотрел.

Он подошёл к магу. Остановился в двух шагах, глядя сверху вниз.

В глазах Магнуса он увидел панический ужас. Такой плотный, такой осязаемый, что его можно было трогать. Глаза расширены до предела, зрачки сузились в точки, губы дрожат, пытаясь что-то сказать — и не могут.

Он смотрел на мага и понял: если не остановить кровь, Магнус умрёт ещё до того, как он успеет провести свои эксперименты.

Кровь вытекала из культей — медленно, но неотвратимо. Грудь мага поднималась всё реже.

Он действовал быстро.

Из кончиков пальцев вырвались тонкие зелёные нити. Тоньше волоса, но прочные — он научился делать их такими за эти дни. Нити нырнули в раны на руках, нашли пульсирующие артерии и аккуратно, но плотно пережали их.

Кровь остановилась.

Потом нити ушли в ноги — туда же, к главным сосудам. Пережали, зафиксировали.

Магнус дёрнулся, когда нити вошли в тело. Из горла вырвался хрип — слабый, почти неслышный. Но глаза снова сфокусировались на нём, и ужас в них стал ещё глубже.

Он не стал тратить время.

Опустился на колени рядом с магом, протянул к нему свою нить и подключился к воспоминаниям.

—

Это оказалось намного информативней, чем с бандитами. Намного.

Бандиты были простыми людьми. Их жизнь — дороги, драки, женщины, выпивка, мелкие радости и крупные неприятности. Он просмотрел их память быстро, почти не задерживаясь.

Магнус был другим.

Магнус знал. Очень много.

Картины поплыли перед его внутренним взором — яркие, живые, насыщенные деталями.

Вот Магнус мальчишкой впервые попадает в Академию. Огромные залы, высокие потолки, сотни учеников в одинаковых мантиях. Он маленький, испуганный, но внутри горит огонь — желание научиться, стать сильным, доказать всем.

Вот первое занятие. Старый маг в чёрной мантии показывает простейшее заклинание — зажечь свечу на расстоянии. У Магнуса получается не сразу. Он злится, плачет по ночам в подушку, но продолжает пытаться. Через месяц свеча загорается.

Вот его учат развивать дар. Медитации, концентрация, упражнения на визуализацию. Часы, дни, недели однообразных тренировок. Магнус не сдаётся — он упрямый.

Вот первые успехи. Похвала от наставника. Зависть однокурсников.

Вот Академия выпускает его. Распределение — Инквизиция. Лучшее место для боевого мага. Магнус горд, счастлив, полон надежд.

Вот первые задания. Погоня за чернокнижником в лесах. Схватка с нежитью на кладбище. Очистка деревни от порчи.

Вот неудача.

Первая серьёзная неудача.

Задание в северных болотах. Что-то пошло не так. Магнус не любит вспоминать это — воспоминания мутные, рваные, полные боли. Крики, кровь, смерть товарищей. Он выжил чудом — и с тех пор стал другим.

Более осторожным. Более мрачным. Более циничным.

Он смотрел всё это и впитывал.

Я ворую знания прямо из чужой головы, делая их своими.

Изредка по лицу мага пробегала судорога — когда он натыкался на особенно болезненные воспоминания, когда вытаскивал на свет то, что Магнус предпочёл бы забыть.

—

После усвоения воспоминаний он уже смотрел другими глазами на этот мир.

Магнус еще был жив. Тело живо — нити держат артерии, не дают истечь кровью. Но разум его уже оставил.

Он смотрел пустым, ничего не выражающим взглядом.

Огонек в груди горел, но уже не так, как раньше. Просто сгусток фиолетового света, который поддерживает тело в рабочем состоянии.

Интересно.

Что будет, если добавить туда своего?

Решение пришло мгновенно.

Эксперимент.

Он отделил от себя часть зелёного света. Совсем немного — крупицу, пылинку, едва заметную даже для его внутреннего зрения. Осторожно подвёл её к груди Магнуса.

И влил.

Зелёная крупица вошла в фиолетовый огонёк.

И началось.

Фиолетовый огонь дёрнулся. Вспыхнул ярче на мгновение — и заметался, забился внутри груди, как пойманная птица. Он чувствовал чужеродное вторжение, пытался отторгнуть, вытолкнуть, уничтожить.

Но зелёный не отступал.

Он влил ещё.

Ещё немного.

Ещё.

Фиолетовый метался всё сильнее. Он пульсировал в лихорадочном ритме, сжимался и расширялся, пытаясь переварить зелёное вторжение — и не мог. Зелёный был сильнее. Зелёный был плотнее. Зелёный был им.

И цвет начал меняться.

Сначала в центре, в самой сердцевине огонька, появилась зелёная точка. Маленькая, едва заметная. Но она росла. Расползалась во все стороны, заменяя фиолетовый собой.

Потом нити.

Те тонкие линии, что тянулись от огонька во все части тела, тоже начали менять цвет. Медленно, неохотно, но менялись. Фиолетовый отступал по ним, как вода из пересохшего русла, а следом шёл зелёный, заполняя освободившееся место.

Каналы в теле меняли свой цвет.

Сначала в груди — тонкие зелёные нити проступили сквозь плоть, пульсируя в такт новому, чужому сердцебиению. Потом в шее — они поползли вверх, к голове. Потом в руках — вернее, в том, что от них осталось. В ногах.

Всё меняло цвет.

Магнус лежал на земле и не двигался.

Тело его выгибалось в редких судорогах, когда особенно сильная волна зелёного проходила по нервам, но он не кричал. Не мог. Глаза были широко открыты и смотрели в небо.

Процесс шёл около минуты.

А потом фиолетовый огонь дрогнул в последний раз — и погас.

Зелёный свет заполнил всё.

—

Тело лежало неподвижно.

Он смотрел на свою работу и ждал.

Секунды тянулись. Потом минуты. Тело Магнуса не двигалось — ни вздоха, ни дрожи, ни малейшего признака жизни.

Но он чувствовал.

Внутри, глубоко, что-то происходило. Процессы, невидимые глазу, но отчётливо ощутимые его внутренним зрением. Он всмотрелся внимательнее.

Нити перестраивались.

Те тонкие зелёные линии, которые он влил в тело мага вместе с огоньком, не просто заменили старые фиолетовые — они создавали новые связи. Прорастали в мышцы, в кости, в нервные окончания. Там, где раньше была сложная система, управляемая живым мозгом, теперь выстраивалась новая структура.

Более простая. Более надёжная. Более... его.

Тело перестраивалось под новые нужды. Под новый огонь.

Он наблюдал за этим процессом, как заворожённый. Медленная, методичная работа зелёного света — он заполнял каждую клетку, каждую ткань, каждую частицу того, что раньше было человеком по имени Магнус.

Пока шёл процесс, он приставил к культям обрубки рук и ног, зелёные нити потянулись к ним и проросли внутрь, заживляя раны на месте порезов.

Когда процесс успокоился, он понял.

Тела мага больше нет.

В смысле — того тела, которое носило в себе воспоминания, страхи, надежды, разочарования. Того тела, которое училось в Академии, теряло друзей, становилось циничным инструментом Инквизиции.

Это всё исчезло.

Осталась только оболочка. Пустая, чистая, готовая.

Он смотрел на неё и чувствовал странное удовлетворение.

Она была похожа на него.

Такая же пустая внутри, если не считать огонька. Такая же пластичная, способная меняться под задачи. Такая же... его.

Магнус — вернее, то, что от него осталось, — лежал на земле и не двигался. Глаза были открыты, но в них не было ничего. Ни страха, ни боли, ни мыслей. Только пустота, готовая наполниться.

Он потянулся к нему мысленно.

И оболочка отозвалась.

Не словами, не мыслями — просто готовностью. Слушать. Воспринимать. Учиться.

Он понял.

Это — продолжение его самого. Как рука, как глаз, как зайцы в лесу — только намного сложнее. Намного совершеннее.

Глава 15

Он сидел на поляне среди мёртвых тел и смотрел в никуда.

Внутри него кипела работа. Воспоминания Магнуса — огромный, сложный массив информации — переваривались, сортировались, укладывались по полочкам. Он провалился в них с головой, забыв о внешнем мире, о лесе, о мёртвых людях вокруг.

Магнус — вернее, то, что от него осталось, — стоял рядом. Неподвижно, как статуя. Пустая оболочка ждала приказов.

---

Он начал с главного — с магии.

Магнус учился этому много лет. Академия, наставники, тысячи часов тренировок. Заклинания, ритуалы, плетения. Теория потоков, концентрация воли, визуализация образов. Огненные шары, силовые барьеры, ментальные щиты, артефакторика.

Он смотрел на всё это и понимал: ему это не нужно.

И не потому, что это плохо. А потому, что это другое.

У Магнуса был дар. Особый склад ума, особая структура сознания, позволяющая взаимодействовать с миром особым образом. У него самого не было ничего подобного. У него был только зелёный свет внутри черепа и способность выпускать его наружу в виде нитей и волн.

Всё, что делал Магнус, требовало сложных конструкций. Его магия была похожа на строительство дома — кирпичик за кирпичиком, по чертежам, с соблюдением технологии.

Его собственная сила была другой. Она была похожа на воду. Он просто выпускал её — и она текла туда, куда он хотел. Без формул, без ритуалов, без подготовки.

Он попробовал представить одно из простейших заклинаний Магнуса — зажечь светлячёк на расстоянии. Сконцентрировался, как учил маг, попытался сформировать плетение.

Ничего не вышло.

Зелёный свет внутри даже не шелохнулся. Он просто не понимал, что от него хотят.

Тогда он сделал по-своему. Выпустил тонкую нить и на её конец подал порцию энергии. Нить утолщилась, округлилась и начала испускать зелёный свет.

Он смотрел на светлячок и думал. Разные пути к одному результату. Магнус строил сложные конструкции. Он просто использовал то, что умел.

Большая часть знаний мага была для него бесполезна.

---

Но не вся.

Он переключился на другое. На то, что Магнус знал о мире.

Церковь.

Огромная структура, раскинувшаяся по всему континенту. Иерархия: от простых священников в деревнях до Верховного Понтифика в столице. Догматы, ритуалы, праздники. Вера в Единого, который следит за людьми и судит их после смерти.

Инквизиция.

Боевое крыло Церкви. Охотники на ведьм, колдунов, еретиков и нежить. Маги на службе. Отряды, обученные выслеживать и уничтожать всё, что пахнет тёмной магией.

Магнус знал структуру Инквизиции досконально. Звания, должности, полномочия. Кто кому подчиняется, кто принимает решения, кто отдаёт приказы.

Он смотрел на эти знания и понимал: они бесценны.

Теперь он знал, с кем имеет дело.

---

Магнус был магом пятого ранга.

Не самым слабым, но и далеко не самым сильным. Выше него были маги четвёртого, третьего, второго и первого рангов. А над ними — магистры и архимаги, которых во всей Инквизиции было всего пятеро. Каждый из них мог уничтожить Магнуса одним щелчком.

Он представил, что будет, если вместо Магнуса на него выйдет какой-нибудь магистр.

Представил и понял: он проиграет.

Бой с Магнусом едва не стоил ему жизни. Если бы он не догадался сжать свет в комок, если бы не ушёл в тот момент — его бы нашли и убили. Магистр справится с ним ещё быстрее.

И за ним придут.

Он посмотрел на поляну. На восемь мёртвых тел. На пустую оболочку Магнуса, стоящую рядом.

Это не оставят просто так.

Он слишком мало знал о мире, чтобы понимать политику. Но даже его ограниченного опыта хватало: когда убивают солдат, приходят генералы. Когда убивают магов, приходят магистры.

Вопрос не в том, придут ли. Вопрос в том, когда.

---

Он открыл глаза.

Вокруг было тихо. Ночь стояла над лесом, звёзды холодно мерцали в разрывах крон. Мёртвые тела начали коченеть, запах становился тяжелее.

Он поднялся. Подошёл к оболочке Магнуса.

— Идём, Магнус. — сказал он вслух, просто чтобы попробовать, как звучит голос в тишине.

Оболочка повернулась к нему. В пустых глазах зажглась искра понимания.

— Нам надо исчезнуть отсюда как можно скорее, — добавил он.

Они двинулись в путь. Две фигуры — одна костяная, тёмная, с металлическим отливом, другая человеческая, одетая в мантию мага, но с таким же пустым взглядом. Они уходили в ночь, оставляя за спиной поляну смерти.

---

Интерлюдия Десятая

Йоханнес фон Айх сидел в своём кабинете и смотрел на догорающую свечу.

Прошло четыре дня.

А отряда нет.

Он уже отправил двух гонцов — одного по дороге, другого в обход, через западные деревни. Ни тот, ни другой никого не нашли.

В окно лился серый рассвет. Город просыпался — где-то заскрипела телега, залаяла собака, женский голос позвал детей завтракать. Обычное утро. Обычная жизнь.

А у него внутри всё сжалось в тугой, холодный узел.

Четыре дня.

Он уже видел такое однажды, двадцать лет назад, когда служил ещё простым инквизитором в северных провинциях. Тогда пропал отряд из двенадцати человек. Искали месяц. Нашли весной, когда сошёл снег — всех двенадцать в одном овраге, с перерезанными глотками.

Чернокнижники тогда ушли. Так и не поймали.

Йоханнес потёр переносицу, прогоняя наваждение. Клаус не мальчишка. Клаус — лучший. С ним Магнус, с ним восемь опытных бойцов. Если даже они не справились...

Мысль оборвалась на полуслове.

Дверь распахнулась без стука.

Йоханнес вскинул голову, рука сама дёрнулась к поясу, где висел кинжал — и замерла на полпути.

В дверях стоял человек.

Крепкий, коренастый, с сединой на висках и тяжёлым, волевым подбородком. Одет просто, но дорого — добротный дорожный плащ, сапоги из хорошей кожи, на поясе — короткий меч с богатой рукоятью. И взгляд. Взгляд человека, который привык повелевать. Который не спрашивает — требует.

Йоханнес узнал его мгновенно.

Вскочил. Едва не опрокинул кресло. Вытянулся по струнке, хотя форма была домашней, без знаков отличия.

— Ваша милость!

Герхард фон Лютцов, куратор восточных провинций от Святой Инквизиции, шагнул в кабинет. За ним, в коридоре, мелькнули фигуры охраны — двое рослых парней в чёрном, с амулетами на поясах.

— Вольно, Йоханнес, — голос у Герхарда был низкий, прокуренный, с хрипотцой. — Сядь. Не люблю, когда надо мной торчат.

Йоханнес сел. Герхард опустился в кресло напротив, положил руки на подлокотники. Секунду смотрел на него в упор — изучающе, цепко, как смотрят на подчинённого, от которого ждут доклада.

— Ну? — спросил он без предисловий. — Что у тебя?

Йоханнес сглотнул.

— Ваша милость, позвольте узнать...

— Что я здесь делаю? — перебил Герхард. — Инспектирую провинцию. Получил предписание из столицы ещё неделю назад. Ехал — сам видишь, с дороги, решил заглянуть к тебе.

Он подался вперёд.

— А теперь докладывай. Что с той деревней? Что с отрядом, который ты отправил? Почему до сих пор ничего не известно?

Йоханнес глубоко вздохнул.

— Ваша милость. Я отправил отряд четыре дня назад. Клаус — мой лучший командир, с ним семь бойцов и маг пятого ранга, Магнус. Они должны были добраться до Грюнвальда, осмотреть следы и найти виновных.

— И?

— И ничего, ваша милость. Четвёртый день. Ни вестей, ничего.

Герхард молчал. Смотрел на Йоханнеса в упор.

— Четыре дня, — повторил он медленно. — Отряд из восьми человек, с магом, ушёл в лес — и пропал. И ты только сейчас начинаешь беспокоиться?

— Я беспокоился с первого дня, ваша милость, — ответил Йоханнес твёрдо. — Но у меня нет людей, чтобы отправить второй отряд. У меня вообще мало людей после той реорганизации.

Герхард хмыкнул.

— Знаю. Читал твои рапорты.

Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза на мгновение. Потом открыл и посмотрел на Йоханнеса уже по-другому — не как начальник на подчинённого, а как старый волк на молодого, попавшего в переделку.

— Ладно. Рассказывай всё с самого начала. Эту историю с Грюнвальдом я знаю из донесений. Теперь расскажи, что ты думаешь. Не как рапорт — как сам для себя.

Йоханнес помолчал, собираясь с мыслями.

— Я думаю, ваша милость, что мы имеем дело не с обычным чернокнижником. Отец Маркус, который привёз весть, говорил странные вещи. Тела в деревне — без ран, без следов насилия. Люди просто падали там, где стояли. Как будто у них забирали... не знаю... душу.

Герхард кивнул, не перебивая.

— Потом этот труп у входа. Разодранный, выпотрошенный, с голым черепом. И второй — разорванный в клочья, будто взорванный изнутри. Магнус, когда уходил, сказал, что там чувствуется очень сильная чёрная магия. Но странная. Не такая, как обычно.

— А какая — обычно?

— Обычно, ваша милость, у чёрной магии есть рисунок. Ритуалы, круги, жертвоприношения. А здесь — хаос. Как будто кто-то просто... брал и убивал. Без системы, без порядка. Как зверь.

Герхард задумчиво постучал пальцем по подлокотнику.

— Зверь, говоришь?

— Зверь, который умеет пользоваться магией, ваша милость. Или маг, который озверел настолько, что забыл человеческие методы.

Герхард усмехнулся — невесело, одними уголками губ.

— Хорошая формулировка. Запомню.

Он поднялся. Прошёлся по кабинету — тяжёлый, уверенный шаг человека, который привык много ходить и много командовать. Остановился у окна, глядя на просыпающийся город.

— Вот что, Йоханнес. Я здесь не просто так. В столице неспокойно. Слухи о вырезанной деревне дошли до двора. Нужна немедленная реакция.

Он обернулся.

— Если твой отряд не вернётся сегодня — завтра с утра мы пойдём в лес сами. Я, ты и те люди, что у тебя ещё остались. И найдём их и того озверевшего мага.

Йоханнес встал.

— Ваша милость, это опасно. Да и целого магистра в лес...

— Знаю, — оборвал Герхард. — Но выбора нет. Если мы не принесём голову этой твари в столицу — головы полетят с наших плеч. Моя — чуть позже, твоя — сразу.

Он подошёл к двери, уже взялся за ручку, но остановился.

— И вот ещё что, Йоханнес. Помолись сегодня вечером. Если у тебя отряд пропал, если они не вышли на связь четвёртый день — значит, они уже не вернутся. А мы идём туда, где они погибли.

Он вышел.

Дверь закрылась.

Йоханнес стоял посреди кабинета, глядя на догоревшую свечу.

Через минуту он сел в кресло и закрыл лицо руками.

Глава 16

Они шли по лесу уже несколько часов.

Ночь стояла над миром — тихая, звездная, безветренная. Луна заливала поляны призрачным серебристым светом.

Впереди, чуть покачиваясь на ходу, двигалась фигура в мятой мантии мага. Магнус. Он шел ровно, не спотыкаясь и не оглядываясь — просто переставлял ноги в заданном ритме, как заводная кукла.

Он смотрел на Магнуса и думал.

Мысль пришла не сразу. Сначала он просто перебирал варианты, как обычно: лес, горы, болота, дальние земли, о которых он знал из памяти разбойников и самого мага. Где можно спрятаться так, чтобы не нашли?

А потом понял.

Спрятаться там, где искать не будут. Там, где враг чувствует себя в полной безопасности. Там, где у него дом, работа, привычные стены.

Внутри. Внутри их города. Под носом у Инквизиции. В подвале дома мага, который сам является частью этой самой Инквизиции.

Он посмотрел на Магнуса. На его согнутую спину, на безвольные руки, болтающиеся в такт шагам.

Сейчас Магнус бесполезен для такого плана. Пустая оболочка, которая умеет только ходить и ждать приказов. С таким в город не сунешься — его узнают в два счета, и первая же проверка вскроет, что внутри никого нет.

Но это можно исправить.

Он вспомнил, как дотрагивался до нитей Магнуса тогда, на поляне. Как воспоминания текли в него — яркие, живые, полные боли и радости. Он забрал их все. Оставил только пустоту.

А если сделать наоборот? Не забрать, а отдать?

Если сформировать нужные воспоминания и вложить их обратно? Вернуть Магнусу его личность, но — с поправками.

Маг, который помнит свою жизнь. Который искренне считает себя Магнусом, магом пятого ранга, слугой Инквизиции. Который оплакивает погибших товарищей.

И который при этом — полностью, каждой клеточкой своего существа — предан ему.

Идеальный слуга.

Он остановился.

Магнус, почувствовав остановку, замер тоже. Застыл, как статуя, глядя перед собой пустыми глазами.

Он подошел к нему вплотную.

— Сядь, — сказал он вслух.

Магнус послушно опустился на землю, скрестил ноги, положил руки на колени. Лицо — маска. Ни эмоций, ни мысли.

Он присел напротив.

Выпустил тонкую нить. Подвел к голове Магнуса, туда, где тянулся толстый пучок нитей — тех, что отвечали за личность, за воспоминания, за самоощущение.

Коснулся.

Пустота.

Нити были на месте, все до одной. Но они висели мертвым грузом, не неся в себе ничего. Как русло реки без воды.

Он задумался.

Как вернуть обратно?

С воспоминаниями было просто — потянул, и они потекли сами. Они хотели выйти, они рвались наружу, их удерживала только воля. А здесь надо толкать.

Он сосредоточился. Начал формировать первый образ.

Магнус маленький. Первый день в Академии. Огромные залы, высокие потолки, сотни учеников в мантиях. Он испуган, но внутри горит огонь.

Он сформировал этот образ до мельчайших деталей — так, как видел в воспоминаниях самого мага. Запах старого камня, эхо шагов, холодок страха в животе.

И подал.

По нити, тонкой-тонкой, едва заметной, он отправил этот образ внутрь. Просто толкнул.

Образ вошел.

Нить, в которую он попал, дрогнула. На мгновение вспыхнула слабым светом — и погасла.

Он ждал.

Ничего не происходило.

Он всмотрелся в Магнуса внутренним зрением. Образ был там. Он висел внутри нити, как картинка на стене, — но ни с чем не соединялся, не вызывал отклика, не становился частью целого. Просто висел.

Не работает.

Он думал долго. Магнус сидел неподвижно, ожидая следующих приказов.

А потом он понял.

Воспоминания — это не просто картинки. Это связи. Каждое воспоминание тянется к другим — к чувствам, к знаниям, к иным воспоминаниям. Когда он забирал их, он вырвал всю сеть целиком. А теперь пытается вставить отдельные куски в пустоту.

Сначала надо восстановить каркас.

Он начал с самого простого — с ощущения себя.

Сформировал внутри Магнуса точку. Маленький сгусток зеленого света — ядро, центр, из которого будет расти личность. Не воспоминание, не мысль — просто «я есть».

Поместил в голову, туда, где у людей обычно находится сознание.

Сгусток замер. Повис в пустоте.

Он ждал.

Через минуту сгусток шевельнулся. Сам. Без его команды. Просто шевельнулся, как эмбрион в утробе.

Работает.

Теперь к этому «я» надо прикрепить воспоминания. Но не просто прикрепить, а сделать так, чтобы они стали его частью. Чтобы «я» считало их своими.

Он начал снова.

Взял первый образ — Академия, первый день. Подвел его к сгустку. Коснулся.

Сгусток дрогнул. Потянулся к образу, как голодный — к еде. Образ втянулся внутрь, растворился в зеленом свете.

И сгусток изменился.

Стал чуть больше. Чуть плотнее. И в нем появилось что-то новое — слабый отклик, эхо того самого чувства, которое было у маленького Магнуса. Страх пополам с надеждой.

Он подал второй образ. Учеба, первые неудачи, бессонные ночи. Сгусток проглотил и это.

Третий. Первый успех, похвала наставника, гордость.

Четвертый. Распределение в Инквизицию, радость, чувство исполненного долга.

Образ за образом, кусок за куском. Сгусток рос, обрастал воспоминаниями, становился сложнее. В нем уже пульсировали эмоции, проступали черты характера, проявлялась личность.

Он работал аккуратно, не торопясь. К утру он закончил с основным массивом — детство, учеба, служба, друзья, потери. Все это теперь было на месте: живое, теплое, настоящее.

Воспоминания о последних днях он перекроил полностью.

В памяти Магнуса теперь было вот что: они получили задание, вышли в лес, нашли следы. Несколько дней преследовали бестелесного духа — эфемерную тварь, питающуюся жизненной силой. Такую же, как та, на кладбище пять лет назад, только сильнее. Дух уходил, петлял, заметал следы. Они гнались за ним до самого вечера, пока не вышли к поляне, где разбили лагерь. А ночью дух напал.

Потом остальное — нападение, гибель отряда, его отчаянный удар, уничтоживший тварь, потеря сознания. Теперь Магнус искренне верил, что охотился на бестелесного духа. И что этот дух уничтожен.

Никакой связи между скелетом и той тварью в памяти не было. Он появился позже — нашел его в лесу, спас, привел в чувство.

Но этого было мало.

Да, теперь у Магнуса снова была личность. Да, он мог думать, чувствовать, принимать решения. Но это сознание — оно было отдельным. Оно могло, в теории, захотеть чего-то, что противоречило бы его планам. Могло испугаться. Могло попытаться выдать.

Этого нельзя было допустить.

Он смотрел на структуру сознания Магнуса своим внутренним зрением. Видел, как переплетаются нити, как формируются мысли, как рождаются чувства. И понимал, куда нужно встроить гарантию.

Не просто в воспоминания. Не просто в чувства. Глубже.

В самое основание. В то самое «я», которое он создал первым. В ту точку, из которой вырастает все остальное.

Он сформировал несколько тончайших нитей — не воспоминаний даже, а базовых установок. Ощущение, что служение ему — естественно. Что преданность так же неотъемлема, как дыхание. Что любая мысль о вреде или предательстве вызывает такой же отклик, как мысль о предательстве семьи или церкви.

Он вплел эти установки в самый центр — в ядро личности Магнуса. Теперь они стали частью его фундамента. Их нельзя было заметить со стороны, потому что они были не мыслями, а основой для мыслей. Как воздух, которым дышишь.

Магнус не знал, кто его господин. Но знал, что должен ему служить. Всегда. Безусловно. И это знание было частью его самого.

Закончив с этим, он отодвинулся. Посмотрел на свою работу.

Магнус сидел неподвижно. Глаза закрыты, лицо спокойное. Внутри него горел огонек — зеленый, ровный, уверенный. И от этого огонька тянулись нити — во все части тела, во все закоулки сознания.

Сердце не билось. Настоящая жизнь ушла там, на поляне. Вернуть ее он не мог — он не всесилен. Но он мог дать другое.

Псевдожизнь.

Свет заполнил каждую клетку. Он питал тело, поддерживал форму, не давал распаду начаться. Разложение никогда не тронет Магнуса — его свет сильнее любой гнили. Тело просто замрет в этом состоянии навсегда, пока свет горит внутри.

Со стороны Магнус выглядел как живой. Дышал — грудь поднималась и опускалась для маскировки. Глаза блестели, кожа сохраняла цвет, мышцы двигались. Если не заглядывать внутрь — никто ничего не заметит.

Но если какой-нибудь маг с целительским даром проведет глубокое сканирование... если увидит, что сердце не бьется, а кровь не течет...

Он покачал головой. Этого нельзя допустить. Значит, Магнус будет избегать обследований. Будет держаться так, чтобы ни у кого не возникло сомнений.

Магнус открыл глаза.

Посмотрел на него — и в этом взгляде не было вопроса «кто ты?». Был только покой и глубокая, нерассуждающая преданность.

— Мой Лорд, — сказал Магнус тихо. Голос сел от долгого молчания, но в нем звучали живые эмоции. — Я... я помню бой. Дух... он убил всех. Я ударил последним, что было. И...

Он замолчал, переживая заново.

— Ты выжил, — закончил за него он. — Ты уничтожил тварь. От нее ничего не осталось.

Магнус помолчал, переваривая. Потом кивнул. Для него это было естественно. Правильно. Так и должно быть.

— Вставай, — сказал он. — Нам пора.

Магнус поднялся, поправил мятую мантию, машинально проверил амулеты на поясе — те, что уцелели.

Уже на опушке леса скелет призвал второго своего слугу — зайца, который выжил после ночного нападения. Все это время зверек следил за дальними подступами.

Заяц подбежал, остановился перед хозяином, глядя на него бусинками глаз на невинной, но уже испачканной кровью мордочке.

Глава 17

Йоханнес фон Айх сидел в своём кабинете и перебирал снаряжение.

Завтра на рассвете они уходили в лес. Герхард уже отдал приказ — пятнадцать человек, двое магов из городского гарнизона, припасы на неделю. Сам магистр будет командовать лично.

На столе лежали: походная сумка, свёрток с сухими пайками, фляга, смена белья, кинжал. Йоханнес смотрел на всё это и чувствовал, как внутри затягивается холодный узел.

Пятый день. Отряда нет.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял запыхавшийся слуга.

— Ваша милость! Магнус вернулся! Он у ворот, стража ведёт!

Йоханнес вскочил. Сердце грохнуло где-то в горле.

— Живой? Один?

— Один, ваша милость.

Йоханнес выдохнул. Секунду постоял, собираясь с мыслями, потом заговорил чётко, командирским тоном:

— Встреть его у дверей кабинета и проводи сразу сюда. И прежде чем вести — сообщи магистру. Скажешь: Магнус вернулся. Пусть его светлость сам решит, когда прийти.

Слуга кивнул и выбежал.

---

Магнус вошёл в кабинет минут через десять.

Йоханнес смотрел на него и не сразу находил слова. Магнус был грязный, измождённый, мантия висела клочьями, лицо осунулось, губы потрескались.

Они встретились взглядами. Йоханнес шагнул к нему, схватил за плечи, встряхнул.

— Живой, — выдохнул он. — Пять дней, Магнус!

— Я знаю, — Магнус поморщился. Голос сел, пришлось откашляться.

Йоханнес отступил, оглядел его.

— Где остальные? Где Клаус?

Магнус опустил глаза. Молчание было ответом.

Йоханнес отвернулся, прошёлся по кабинету, сжимая кулаки.

— Садись. Воды выпей. Его светлость сейчас подойдёт. При нём и будешь докладывать.

Магнус кивнул. Опустился на стул у стены, взял кружку с водой. Сидел, пил мелкими глотками, ждал.

---

Герхард фон Лютцов вошёл без стука.

Йоханнес встал, вытянулся.

Магнус тоже вскочил — пошатнулся, удержался. Шагнул вперёд, опустился на одно колено.

— Ваша светлость. Магнус, маг пятого ранга, к вашим услугам.

Герхард остановился в двух шагах. Смотрел сверху вниз. Секунд десять.

— Встань. Не на приёме.

Магнус поднялся. Герхард сел в кресло Йоханнеса, положил руки на подлокотники. Йоханнес остался стоять рядом.

Магнус начал.

---

— Мы прибыли в Грюнвальд на второй день, ваша светлость. Тридцать два трупа. Большинство — без следов насилия. Люди падали там, где стояли. В домах, на улице, в подвалах. Я проверил каждое тело — фон чёрной магии везде. Сильный, плотный.

Он перевёл дыхание.

Герхард слушал, не перебивая.

— Пошли по следу, ваша светлость. Фон вёл в лес. К вечеру вышли на поляну. Разбойничий лагерь, двенадцать трупов. Та же картина — убиты во сне.

Магнус сжал кружку сильнее.

— Мы разбили лагерь неподалёку. Я выставил защиту по периметру.

Он замолчал на секунду.

— Ночью я проснулся от того, что защита дрогнула. Кто-то коснулся её — осторожно, проверяя. Я поднял отряд. Мы побежали в ту сторону, увидели фигуру в лесу. Она рванула прочь. Мы погнались.

— Видели её? — спросил Герхард.

— Только силуэт, ваша светлость. Тёмный, быстрый. Слишком быстрый для человека. Я кидал заклинания — попал. Он споткнулся, но тут же побежал дальше. Мы гнались минут пять, потом он исчез. Я потерял его.

Герхард чуть приподнял бровь, но промолчал.

— Весь следующий день мы его искали, ваша светлость. Облазили лес вдоль и поперёк. Ни следа, ни фона.

Герхард кивнул. Жест ничего не значил, но Магнус продолжил:

— К вечеру мы выдохлись. Разбили лагерь на новой поляне. Я снова поставил защиту — и мы легли спать.

Он замолчал. Смотрел в одну точку перед собой.

— А дальше, ваша светлость... дальше был ад.

Герхард не торопил. Ждал.

— Он напал через несколько часов. Я проснулся от звона сигнального кольца — поднял отряд. Но было уже поздно.

Магнус говорил, и голос его становился всё тише.

— Звери выпрыгнули из темноты. Со всех сторон сразу. Зайцы, лисицы — мелкие и крупные. Они кидались в лица, вцеплялись в руки, в ноги. А потом из леса вышел он. Дух. Бестелесный. Я его почти не видел — только смутные очертания, будто воздух дрожит.

Он сглотнул.

— Я успел принять первый удар на защиту. Амулеты выдержали — секунду. Потом рассыпались в пыль. Пока я готовил ответный удар, призрак быстро убил весь отряд.

Магнус замолчал. Смотрел в пол.

Тишина в кабинете стала плотной, как вода.

Магнус поднял взгляд на Герхарда.

— Я ударил, ваша светлость. Всем, что осталось. Всей болью, всем страхом, всей злостью. И попал.

Он выдохнул.

— Дух закричал. Такого крика я никогда не слышал — он был не человеческий, не звериный, а будто сама тьма закричала. А потом его не стало. Просто исчез. Рассеялся.

— А ты? — спросил Герхард.

— А я отключился, ваша светлость. Сколько был без сознания — не знаю. Очнулся среди мёртвых тел. Один. Кругом тишина, только ветер шуршит листвой. И запах... запах смерти.

Он замолчал. Кабинет молчал вместе с ним.

Герхард поднялся. Прошёлся к окну, постоял, глядя в темноту.

— Завтра с утра пошлём команду в лес, — сказал он, не оборачиваясь. — Йоханнес, распорядись. Пусть заберут тела. Похоронят с почестями.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Герхард обернулся к Магнусу.

— Ты идёшь отдыхать. Выспись, приведи себя в порядок. Через два дня жду письменный рапорт. Подробный.

Магнус встал, поклонился.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Он вышел.

Йоханнес проводил его взглядом, потом повернулся к магистру.

Герхард посмотрел на него долгим взглядом.

— Вместе с отрядом отправь магов. Пусть там всё проверят. Что-то тут нечисто.

---

Скелет наблюдал глазами Магнуса.

План удался. Ему поверили.

Глава 18

Он стоял на опушке леса и ждал ночи.

Город лежал перед ним — тёмная громада на фоне звёздного неба. Воспоминания Магнуса подсказывали примерные места, где проходят сигнальные контуры. Но Магнус не был инженером, он не строил эту защиту. Он знал только общие схемы — и то, что схемы эти меняют, чтобы никто не мог их изучить и использовать.

Полагаться на память мага было нельзя.

Но у него было другое.

Он развернул внутреннее зрение и посмотрел на город.

Там, где люди видели только тёмные улицы и спящие дома, он видел огоньки. Тысячи маленьких солнц, пульсирующих в такт дыханию спящих. Белые — обычные люди. Кое-где попадались золотые — священники, церковники, те, кто носил в себе благословение. И несколько фиолетовых — маги, спящие в своих домах, их огоньки пульсировали глубже, тяжелее, не так, как у простых людей.

А ещё — другие огни.

Над городом, в воздухе, по земле, вдоль улиц тянулись голубые нити. Тонкие, едва заметные, разлитые сетью поверх всего. Магические контуры. Сигнальные схемы. Артефакты защиты, разбросанные по городу, питали эту сеть, заставляли её пульсировать в ровном, спокойном ритме.

Он смотрел на эту голубую паутину и видел, как она дышит. Контуры не были постоянными — они пульсировали, смещались, меняли плотность. Где-то голубое свечение было ярким, плотным — туда лучше не соваться. Где-то почти исчезало — там можно пройти.

Как в лесу тогда, с кольцом Магнуса. Он коснулся его щупом — и маг проснулся. Но сейчас он не собирался ничего касаться. Только смотреть. Только искать путь.

Он ждал.

Когда голубая паутина в очередной раз дрогнула и пошла рябью, открыв узкий проход между двумя особо плотными участками, он двинулся вперёд.

Тенью скользнул через поле, мимо пустыря, мимо брошенных сараев. Двигался медленно, в ритме пульсации контуров — шаг вперёд, остановка, ещё шаг, когда свечение ослабевало. Ни разу не коснулся голубых нитей. Ни разу не задел.

Через полчаса он стоял у старого колодца, наполовину скрытого крапивой.

В памяти Магнуса этот колодец был отмечен чётко — вход вниз, первый ярус, поворот налево, потом направо, потом вниз по лестнице, которая давно обвалилась, но пролезть можно.

Он шагнул в темноту.

Колодец уходил вниз на десяток локтей, потом расширялся в сводчатый коридор. Стены — старый камень, кое-где подпёртый деревом, кое-где обвалившийся. Пол — утоптанная земля пополам с глиной. Воздух — сырой, тяжёлый, пахнущий временем.

Он шёл. Коридор ветвился, уходил в стороны, нырял глубже. Иногда попадались ответвления, заваленные камнями. Иногда — решётки, проржавевшие насквозь. Он обходил их или протискивался мимо — кости позволяли.

Где-то над головой, за толщей земли и камня, спал город. Он чувствовал его огоньки — тысячи маленьких солнц, белых, золотых, фиолетовых, пульсирующих в такт дыханию спящих людей.

А здесь, внизу, было пусто. Ни огоньков, кроме крыс. Ни людей, ни магии, ни жизни. Только камни, земля и тишина.

Он остановился в месте, где коридор расширялся в небольшую пещеру — видимо, когда-то здесь был коллектор, куда сходились сразу несколько труб. Свод уходил вверх метра на четыре, пол был относительно сухой, в углу валялись какие-то старые доски и битый кирпич.

Он встал у стены — так удобнее было смотреть сразу во все стороны. И развернул внутреннее зрение.

---

Утром Магнус ушёл на службу. Он смотрел его глазами.

Это было странное чувство — быть сразу в двух местах. Здесь, в темноте катакомб, среди каменной тишины. И там, наверху, где светило солнце, люди спешили по делам, телеги гремели колёсами, торговки перекрикивались через ряды.

Магнус шёл через город. Он смотрел.

Улицы, дома, вывески, лица. Дети, бегущие с криками. Священник в чёрной рясе, перебирающий чётки — его огонёк горел золотом, ровно и спокойно. Стражники у ворот — белые, с лёгкой примесью серого от усталости. Женщина, развешивающая бельё — белый, тёплый, домашний.

Магнус вошёл в здание инквизиции. Кивнул знакомым, поднялся по лестнице, сел за свой стол. Рядом сидели другие — писцы, маги, чиновники. Кто-то шутил, кто-то жаловался на жену, кто-то просто молча перебирал бумаги.

---

А потом он развернул внутреннее зрение в катакомбах.

И мир снизу перестал быть пустым.

Огоньки.

Они были везде. Не люди — те далеко, за толщей земли и камня. А те, кто жил здесь, внизу, вместе с ним.

Крысы.

Их огоньки горели во всех ответвлениях, во всех норах, во всех щелях. Тысячи? Десятки тысяч? Он не умел считать так много. Они перекрывали друг друга, накладывались, создавали плотное белое сияние, от которого рябило в глазах.

Мелкие. Тусклые. Почти незаметные по отдельности. Но вместе — море.

И они не боялись его.

Потому что он не выпускал свою ауру. Он стоял сжатый в точку, тёмный, мёртвый, невидимый для их маленьких огоньков. Для них он был просто камнем. Просто частью стены. Они бегали мимо, задевали хвостами, иногда забирались на него, как на возвышение — и ничего не чувствовали.

А он смотрел.

---

Его внимание привлекло копошение в катакомбах.

Одна крыса — крупная, с рваным ухом — зарычала на другую, помельче. Та оскалилась в ответ. Секунда — и они сцепились.

Он перевёл взгляд туда и сразу увидел то, чего не замечал раньше.

У крупной крысы огонёк горел ровно, спокойно. Но когда она злилась, когда бросалась на противника, огонёк начинал пульсировать. Расширялся. Сжимался. Дёргался в такт ярости. По поверхности бегали злые искры — колючие, беспокойные.

Она вцепилась в мелкую.

И в момент укуса их огоньки соприкоснулись.

Злые искры перескочили с крупной на мелкую.

И мелкая крыса тоже взбесилась.

Её огонёк, до этого тусклый и ровный, вдруг дёрнулся, расширился, забился в том же ритме, что и у крупной. По его поверхности тоже побежали злые искры. Она завизжала и вцепилась в обидчика.

Они катались по земле, кусали друг друга, и с каждым укусом новые искры перескакивали туда-сюда.

В какой-то момент они задели третью крысу.

Просто толкнули, пробегая мимо. Та даже не дралась, просто сидела в стороне, грызла какую-то кость. Но когда её толкнули, когда одно из дерущихся тел врезалось в неё, их огоньки на мгновение соприкоснулись.

И пара злых искр перескочила в неё.

Третья крыса дёрнулась. Замерла на секунду. А потом её огонёк вспыхнул злыми искрами — и она вцепилась в ближайшую.

В ту, которая её толкнула.

Теперь их было трое.

Он стоял и смотрел, как драка разрастается. Три крысы превратились в пять. Каждое случайное касание, каждый удар, каждый укус передавал злые искры дальше. Огоньки пульсировали в бешеном ритме, расширялись, сжимались, переливались через край.

Но больше крыс рядом не было. Остальные сидели по норам, в стороне, не задетые свалкой.

Пять дерущихся продолжали кататься по земле, кусать друг друга, визжать. Но постепенно они начали уставать. Огоньки, ещё недавно полыхавшие яростью, стали тускнеть. Злые искры на поверхности успокаивались, гасли, переставали перескакивать.

Драка затихла сама собой. Крысы разбежались, забились в щели, зализывали раны. Огоньки снова стали тусклыми, ровными, спокойными.

А он всё стоял и смотрел.

Они передают друг другу ярость, — подумал он. Когда кусают — искры перелетают. И та, которая получила искры, тоже злится. Значит, ярость можно передавать. Если задеть — искры перелетают. Если просто толкнуть — тоже.

Он представил, как драка разрастается дальше, захватывает всё новые и новые огоньки, пока все крысы в катакомбах не сцепятся в одной огромной свалке.

Если их много, если они всё время задевают друг друга...

Но они устали. Перестали злиться — перестали передавать.

Если бы их было больше. Если бы они не уставали. Если бы кто-то подпитывал эту ярость...

Они могли бы драться вечно. Пока все не перебесятся.

---

А потом он увидел другое.

В углу, в груде старого тряпья, лежала крыса — крупная самка. Под ней копошились детёныши, слепые, голые, крошечные. Они тыкались мордочками в живот, искали молоко, попискивали тонко и жалобно.

Он смотрел на их огоньки.

У матери огонёк горел ровно, спокойно, тёплым светом. У детёнышей — едва заметные искорки, трепетные, слабые, почти неживые.

И когда детёныш касался матери, когда тыкался носом в её шкуру, от её огонька к нему перелетала крошечная искорка.

Не злая. Не та, что в драке. Другая. Тёплая. Ласковая. Она входила в детёныша, и его огонёк на миг вспыхивал ярче, а сам он довольно попискивал и затихал, прижавшись к матери.

Мать в ответ тоже попискивала — тихо, удовлетворённо — и с её огонька снова слетала искорка к другому детёнышу.

Они кормили друг друга не только молоком. Они кормили друг друга светом.

Он смотрел на это долго.

И здесь то же самое, — понял он. Только искры другие. В драке — злые. Здесь — тёплые. Но механизм один. Касание — искры. Искры — передача.

Если искры могут передавать ярость... и могут передавать любовь... значит, они могут передавать что угодно.

Что есть в огоньке, то и передаётся.

В том огоньке была ярость — передалась ярость. В этом — любовь — передалась любовь.

А если в огонёк вложить что-то другое...

Мысль была ещё сырая, неоформленная. Но она уже шевелилась где-то глубоко.

---

Он стоял и наблюдал.

Крысы дрались, мирились, кормили детёнышей, умирали.

И вдруг, в какой-то момент, он заметил то, что упускал раньше.

Крыса, которая просто лежала и спала — с её огонька не летели искры.

Спокойный огонёк был ровным, гладким, закрытым. Ничего не излучал.

Крыса, которая дралась — искры летели.

Крыса, которая кормила — искры летели.

Крыса, которой снился кошмар — он видел, как она дёргается во сне, и с её огонька тоже слетали редкие, испуганные искорки.

Но спокойная — ничего.

Значит, чтобы передавать, нужно чувствовать, — понял он. Нужна эмоция. Любая. Но обязательно — эмоция.

Ярость — передаёт. Любовь — передаёт. Страх — передаёт. Голод — наверное, тоже передаёт.

Спокойствие — нет.

Спокойствие — это тишина.

---

Он вспомнил людей.

Он видел их через Магнуса. Видел, как они злятся, радуются, боятся, любят. Видел, как после сильных эмоций они становятся вялыми, опустошёнными, просят воды или просто лежат.

Они тоже теряют искры.

Когда человек в ярости — его огонёк разбрасывает искры вокруг. Злые искры. И те, кто рядом, могут их поймать — и тоже разозлиться. А сам человек потом чувствует пустоту. Потому что искры ушли.

Когда человек в любви — он разбрасывает тёплые искры. И те, кого он любит, напитываются ими. А он потом устаёт, хочет спать, хочет тишины.

Когда человек видит кошмар — его огонёк пульсирует от страха, и искры летят в пустоту. А утром он просыпается разбитым. Потому что за ночь потерял часть себя.

---

Он смотрел на крыс, на их тысячи белых огоньков, рассыпанных по катакомбам, и видел теперь не просто зверей.

Он видел модель.

Маленькую, грубую, но точную модель того, как устроен мир наверху.

---

Он понял первое: искры передают эмоции. Ярость, любовь, страх — всё, чем наполнен огонёк.

Он понял второе: если изменить огонёк, сделать его зелёным, своим, то передаваться будет не просто эмоция, а часть его самого.

Он понял третье: для передачи нужна эмоция. Спокойный огонёк ничего не отдаёт. Значит, носителей нужно разжигать. Делать так, чтобы они постоянно чувствовали — ярость, голод, страх, что угодно, лишь бы искры летели.

Он понял четвёртое: ярость — самое простое топливо. Она вспыхивает мгновенно, передаётся быстро, разгоняет лавину лучше всего. Любовь требует времени. Ярость требует только искры.

И он понял пятое: всё это уже работает. В крысах. В людях. Во всём живом. Он не придумал ничего нового — он просто увидел, как устроен мир.

Раньше он смотрел и видел только огоньки. Теперь он видел систему.

---

Он поднял взгляд наверх, туда, где за толщей земли и камня спал город. Тысячи огоньков. Белые, золотые, фиолетовые. Тысячи маленьких солнц, каждое из которых пульсирует, дышит, чувствует.

И сейчас они спокойны. Спят. Не передают искры. Тишина.

Но стоит им проснуться. Стоит кому-то разозлиться, испугаться, влюбиться — и искры полетят.

Глава 19

Он стоял в темноте катакомб и смотрел на крыс.

Мысли уже сложились в голове в чёткую картину. Он знал, что нужно сделать. Оставалось только проверить.

Он выбрал одну.

Крупная самка, серая, с белым пятном на боку. Она сидела в стороне от остальных, вылизывала лапу, не подозревая, что за ней наблюдают. Её огонёк горел ровно, тускло — спокойствие, никаких эмоций.

Он шагнул к ней.

Крыса замерла. Увидела движение, дёрнулась было бежать — но поздно. Костяные пальцы сомкнулись вокруг её тельца раньше, чем она успела сделать прыжок.

Она запищала, забилась, попыталась вырваться. Огонёк её вспыхнул — страх, дикий, животный страх. По поверхности побежали испуганные искры, разбрызгиваясь во все стороны.

Он сжал пальцы чуть сильнее, успокаивая её. Не причиняя боли — просто фиксируя. Крыса замерла, только мелко дрожала и попискивала.

Он поднёс её к лицу и начал смотреть.

---

Внутренним взором он видел всё.

Её огонёк — белый, тусклый, пульсирующий в такт испуганному сердцу. Нити, тянущиеся от него во все части тела — тонкие, почти незаметные, но живые. Каждая нить что-то делала: одни заставляли сердце биться, другие — лёгкие дышать, третьи — мышцы напрягаться в попытке вырваться.

Живая система. Работающая.

Он вспомнил Магнуса.

Тогда, на поляне, он влил свой свет в фиолетовый огонёк мага сразу, много. И фиолетовый не выдержал — он погиб, растворился, уступив место зелёному. Магнус умер, став марионеткой. Его тело двигалось, его лицо улыбалось, его голос говорил — но всё это было пустотым, не настоящим. Настоящие эмоции умерли вместе с хозяином.

А ему нужны были живые. Такие, какие он видел в драке, у матери с детёнышами. Чтобы огонёк бился, пульсировал, метал искры по-настоящему. Чтобы ярость была настоящей, любовь — настоящей, страх — настоящим.

И чтобы вместе с каждой эмоцией, с каждой искрой передавалась частица его самого.

Значит, нельзя убивать хозяина. Нельзя заменять. Надо подчинять так, чтобы белый не погиб, а стал зелёным.

---

Он начал.

Отделил от своего зелёного огонька крошечную крупицу. Меньше пылинки, меньше всего, что он мог представить. Подвёл её к крысе.

Осторожно, медленно, чтобы не повредить, он коснулся её огонька.

Крупица вошла внутрь.

И огонёк крысы дёрнулся. Забился, запульсировал, пытаясь отторгнуть чужеродное тело. Белый свет заметался, сжимаясь вокруг зелёной точки, пытаясь вытолкнуть её.

Крыса завизжала. Забилась в пальцах.

Он ждал.

Постепенно огонёк успокоился. Белый свет перестал метаться, принял зелёную крупицу, позволил ей остаться. Крыса замерла, тяжело дыша, но уже не пытаясь вырваться.

Он смотрел и ждал ещё.

Час. Может, больше. Крыса лежала на его ладони, иногда подёргиваясь, но в целом спокойно. Её огонёк горел ровно — белый с едва заметной зелёной точкой в самой сердцевине. Белый всё ещё был главным. Зелёный просто присутствовал.

Тогда он добавил ещё.

Снова крошечную крупицу. Едва заметную. Ввёл её осторожно, стараясь не потревожить установившееся равновесие.

Огонёк дрогнул. Белый снова дёрнулся, но уже не так сильно. Привыкал. Зелёных точек стало две. Они висели внутри, и белый свет пульсировал вокруг них, но уже не пытался вытолкнуть.

Крыса пискнула, дёрнула лапкой — и снова замерла.

Он ждал. Снова. Пока огонёк не успокоится, пока белый не привыкнет к соседству.

Потом добавил третью.

Четвёртую.

Пятую.

Каждый раз — крошечная порция, капля, пылинка. Каждый раз — время, чтобы белый принял, позволил остаться, не взбунтовался.

Но постепенно он начал замечать перемены.

Белый свет тускнел. Не исчезал, не умирал — просто становился бледнее, тише, уступая место зелёному. Зелёные точки, которых стало уже много, начинали сливаться друг с другом, заполняя пространство.

Он добавил ещё.

И ещё.

И ещё.

Пока в какой-то момент не понял: белого больше нет.

Огонёк крысы горел ровным зелёным светом. Тем же, что горел в нём самом. Тем же, что горел в Магнусе.

Но крыса дышала.

Сердце билось. Глаза смотрели осмысленно. Когда он чуть сжал пальцы, она пискнула — не от страха, от неудобства — и дёрнулась, пытаясь высвободиться.

Живая. Настоящая. Со своим характером, со своими инстинктами, со своей волей к жизни.

Просто её огонёк теперь был зелёным.

Он осторожно разжал пальцы.

Крыса не убежала сразу. Она постояла на его ладони, повела носом, встряхнулась — и посмотрела на него. В её взгляде не было страха. Не было злобы. Не было пустоты, как у Магнуса.

Было просто присутствие. Живое существо, внутри которого теперь горел его свет.

Она спрыгнула и побежала по катакомбам. Смешалась с другими. Обычная крыса, каких тысячи.

Но он видел.

Там, вдали, среди сотен белых огоньков, горел один — зелёный. Живой. Настоящий. И он чувствовал его. Знал, где он, что делает, в какую сторону бежит. Не управлял — просто знал.

---

Он ждал.

Крыса бегала по катакомбам, как обычно. Искала еду, шуршала в кучах мусора. В какой-то момент рядом с ней появилась другая — крупный самец, который как раз задирал соседа, пытаясь отобрать кусок гнилого мяса.

Он просто смотрел. Не посылал команд. Не пытался управлять.

Самец злился. Огонёк его пульсировал, злые искры летели во все стороны. Он толкнул крысу, пробегая мимо, даже не заметив её.

Просто случайное касание.

И в этот миг, когда их огоньки соприкоснулись, вместе со злыми искрами, вместе с яростью, от зелёного огонька к самцу перескочила маленькая зелёная искра.

Самец даже не заметил. Продолжал драку, рычал, кусался. Но в его огоньке теперь тоже загорелась зелёная точка.

Маленькая. Только одна. Но она была.

Оно работает. Живые эмоции, настоящие, не им созданные, разносят его частицы дальше. Каждая вспышка ярости, каждый испуг, каждая драка — и его свет переходит в нового носителя.

А он стоял в темноте и смотрел, как зелёные искры разбегаются по катакомбам. Медленно. По одной. Но каждая новая зажжёт следующую.

Он поднял взгляд наверх, туда, где за толщей земли и камня спал город. Белые огоньки, золотые, фиолетовые.

Скоро среди них загорятся новые. Зелёные.

И никто не заметит. Потому что это будут просто люди. Живые, настоящие, со своими эмоциями, страхами, надеждами.

Просто внутри каждого будет гореть его свет.

Интерлюдия одиннадцатая

Герхард фон Лютцов сидел в своих апартаментах и смотрел на огонёк лампы.

Три дня прошло с момента возвращения Магнуса. Отряд, отправленный в лес, вернулся сегодня к вечеру. Грязные, усталые, с докладом.

Он прокручивал в голове их слова снова и снова.

Маги доложили: да, следы тёмной магии есть. Сильные, плотные, пропитавшие всю поляну. Следы борьбы между Магнусом и той тварью, тоже есть. Тела восьми бойцов — все с характерными признаками смерти от высасывания жизненной силы — в наличии.

Они увидели то, что ожидали увидеть. И доложили то, что видели.

Всё сходилось.

Кроме одного ощущения.

Герхард не мог объяснить его словами. Но за двадцать пять лет службы в Инквизиции он научился доверять чувству, которое ни разу его не подводило.

Чувству, что что-то не так.

Маги ничего не заметили. Они доложили факты. А он просто сидел здесь, в этой комнате, и чувствовал спиной, что что-то неправильно. Фальшиво.

Магнус вёл себя слишком обычно.

Пришёл, отчитался, и на следующий день вышел на службу. Сидит за своим столом, перебирает бумаги, шутит с писарем. Как будто ничего не случилось. Как будто Клаус, с которым он пять лет служил, не лежит сейчас в земле.

Слежка, поставленная около его дома, докладывала: из дома не выходит, по дому почти не передвигается, в гости не ходит, хотя раньше был любителем в карты переброситься.

Можно было бы списать всё на стресс, но на работе он ведёт себя естественно.

Герхард поднял взгляд к потолку.

— Что же там случилось? — тихо спросил он у пустоты. — И что с тобой сделали?

Ответа не было.

Только ветер шуршал за окном.

Глава 20

Он стоял в темноте катакомб.

Шёл третий день его наблюдений. Третий день с тех пор, как он впустил первую каплю своего света в ту серую самку с белым пятном на боку.

Сейчас он не смог бы найти её среди остальных, даже если бы захотел.

Их было слишком много.

Зелёные огоньки горели везде. В каждом ответвлении, в каждой норе, в каждой щели. Они текли по трубам, копошились в кучах мусора, дрались, спаривались, рожали.

Прямо на его глазах, в гнёздах, загорались новые зелёные огоньки.

Свет передавался по наследству.

Дальше процесс пошёл лавиной.

Зелёные крысы дрались с другими зелёными крысами — и искры летели, уплотняя связь.

Зелёные крысы спаривались — и их свет смешивался, создавая новые оттенки внутри общего цвета.

Зелёные крысы рожали — и детёныши уже были частью целого.

Он смотрел, как белых становится всё меньше.

Они не выдерживали. Их оставалось всё меньше.

Он смотрел на это и чувствовал, как становится сильнее. Но не так, как раньше, когда забирал огоньки по одному. Тогда была вспышка, прибавка силы, чёткое ощущение: «Я стал больше». Сейчас всё было иначе.

Сейчас он чувствовал их всех.

Не как части себя — как часть чего-то большего, что росло вместе с ним. Каждая новая крыса, каждый новорождённый детёныш добавляли силы не ему лично, а плотности этому общему полю.

Он не просто становился сильнее. Он становился... шире.

Словно раньше он был одной точкой, а теперь эта точка разрасталась, заполняя собой всё пространство. Тысячи зелёных огоньков пульсировали в одном ритме, и этот ритм был его ритмом.

Они были связаны. Все сразу.

Не как пальцы на руке — как муравейник, где каждый знает своё место, но все вместе они — одно существо.

Он чувствовал это костями, каждой частицей своего зелёного света. Чувствовал, где они, что делают, кто голоден, кто сыт, кто готовится к драке, а кто ищет самку.

---

В какой-то момент он понял, что может смотреть их глазами.

Не переключаясь, не выбирая — сразу всеми.

Тысячи картинок наложились друг на друга, и он ждал, что не выдержит этого месива. Но вместо этого картинки сами сложились в единую картину.

Он видел катакомбы сразу со всех сторон.

Каждую нору, каждый поворот, каждую щель. Места, где скапливалась вода. Участки, где люди наверху проложили новые трубы. Стены, которые начали оседать, готовые вот-вот обвалиться.

Раньше он смотрел сам.

Своим внутренним зрением он мог видеть далеко — намного дальше, чем обычные глаза. Но не бесконечно. Там, глубоко под городом, куда не доходил его взгляд, была просто темнота. Пустота. Ничего.

Он думал, там действительно ничего нет.

Ошибка.

Там было. Просто слишком далеко.

А теперь у него были глаза. Тысячи глаз, разбежавшихся по всем закоулкам, заглянувших в каждую щель, добравшихся до самых дальних углов.

---

Крыса бежала по узкому лазу, который уходил куда-то вниз, под основной уровень катакомб. Стены здесь были другими — старыми, но не такими, как везде. Кирпич, а не камень. Человеческая кладка.

Лаз кончился.

Крыса высунулась из щели и замерла.

Перед ней было помещение.

Большое. Сводчатое. Вдоль стен — ящики, бочки, тюки. В углу — стол, заваленный бумагами. В другом — очаг, в котором тлели угли, и над ним висел котелок.

В помещении горел свет от масляных ламп, развешанных по стенам. В их жёлтом мерцании копошились люди.

Много людей.

Крыса смотрела из щели, и он смотрел вместе с ней.

Вот двое тащат тяжёлый ящик, матерясь сквозь зубы. Вот женщина сидит у стола, перебирает какие-то бумаги. Вот мужчина в углу точит нож — длинный, кривой, с костяной рукоятью. Вот ещё одна группа — четверо — сидят вокруг бочки, играют в кости, перебрасываются монетами.

Десятки людей.

Контрабандисты. Воры. Беглые. Те, кому нет места наверху.

Они жили здесь, под городом, в своём собственном мире, о котором он даже не подозревал.

Крыса дёрнулась, собираясь уходить — люди могли заметить, могли кинуть чем-то тяжёлым. Но он удержал её. Заставил смотреть дальше.

Помещение было не одно. За ним виднелся проход, ведущий дальше. Ещё комнаты, ещё люди.

Сколько их? Сотня? Больше?

Он не мог сосчитать. Но видел их огоньки. Белые. Много белых. Обычные люди, каких он видел сотни.

И один...

Он всмотрелся в того, кто сидел в самом дальнем углу, отдельно от остальных.

Крыса не сразу заметила его — человек сидел неподвижно, почти сливаясь с темнотой. Но когда она повернула голову, он увидел.

Огонёк.

Чёрный.

Нет, не совсем чёрный. В самой глубине, в сердцевине, горел тёмно-красный свет. Глухой, тяжёлый, пульсирующий медленно, как сердце спящего великана. А вокруг него, обволакивая, сжимая, — чернота. Настоящая чернота, не пустота, а плотный, маслянистый мрак, который двигался, дышал, жил.

Он смотрел на этот огонёк и не мог отвести взгляда.

Такого он не видел никогда.

Человек сидел неподвижно, уставившись в стену. Остальные обходили его стороной, старались не приближаться. Даже не глядя в его сторону, они чувствовали — к нему лучше не подходить.

Интерлюдия Двенадцатая

Валак родился и вырос в Валленроде.

Мать работала прачкой — стирала бельё зажиточным горожанам, сутками не разгибая спины. Отец был мелким торговцем, таскал с окрестных деревень овощи да яйца, перепродавал на городском рынке. Жили бедно, но не голодали.

С детства его учили. Мать твердила: грамота — единственное, что вытащит его из грязи. Отец, хоть сам едва умел расписаться, вбивал в сына счёт — чтобы не обманули, чтобы умел считать деньги.

К восьми годам Валак читал лучше любого мальчишки из их квартала. Писал коряво, но разборчиво. Считал в уме быстрее, чем торговцы на рынке — на сдаче.

А в девять лет отец умер.

Простудился в осеннюю распутицу, слег — и не встал. Денег сразу перестало хватать. Мать стирала ещё больше, но на двоих едва хватало.

И тогда Валак связался с местными бандами.

Сначала просто бегал по поручениям — отнести, передать, последить. Потом, когда подрос, начали брать на дела. Карманы, склады, тёмные переулки. Ничего серьёзного, но на хлеб хватало. Матери говорил, что помогает торговцам на рынке. Она верила. Или делала вид, что верит.

Катакомбы он знал как свои пять пальцев.

Когда другие боялись соваться в старые ходы, Валак лез. Когда другие сворачивали, он шёл дальше. Он облазил каждый закоулок под Валленродом — от старых коллекторов до заброшенных склепов, о которых давно забыли даже священники.

В двадцать он залез в одну из дальних нор.

Туда, где кончались даже крысиные тропы.

В тот раз он искал, где можно спрятать товар после удачного дела. Шёл по памяти, но скоро понял — здесь он не был никогда. Стены стали другими. Древними. Сложенными не в этом веке и даже не в прошлом.

И в одной из стен, за осыпавшимся камнем, он нашёл книгу.

Она лежала в нише, завёрнутая в промасленную кожу. Кожа истлела, но книга сохранилась. Тяжёлый переплёт, пожелтевшие страницы, буквы, которых Валак сначала не понимал.

Он унёс её с собой.

Дома, при свете свечи, он разобрал первые слова.

---

Книга была о демонах.

Первые страницы рассказывали, кто они. Древние, как сам мир. Те, кто был до людей и будет после. Они ждали за гранью, в пустоте между мирами, и хотели только одного — войти.

Но войти просто так они не могли. Им нужен был проводник. Тот, кто откроет врата и впустит их.

А взамен они давали силу.

Не обещали — давали. Здесь и сейчас.

Валак читал и не верил глазам.

В книге были описания ритуалов усиления. Не для вызова — для самого мага. Чтобы сделать его сильнее, выносливее, чтобы он мог выдержать то, что придёт потом.

Кровь, смешанная с пеплом сожжённых страниц древних текстов. Нанесённая на кожу в определённые фазы луны — и раны заживают за часы, а не за дни.

Настой из корней, растущих только на могилах. Выпитый в полнолуние — и ты видишь в темноте, как кошка.

Особая диета из сырого мяса с добавлением толчёных костей — и тело становится крепче, удары, от которых обычный человек согнётся, ты даже не замечаешь.

В книге было всё. Как сделать себя сильнее шаг за шагом, ритуал за ритуалом, год за годом. Чтобы к тому моменту, когда врата откроются, ты уже был не просто человеком.

Ты был достоин.

И тогда, когда демоны войдут, они одарят тебя ещё больше. Сделают по-настоящему великим.

---

Валаку было страшно. По-настоящему страшно, до дрожи в руках. Он слышал с детства, что бывает с теми, кто связывается с тёмным. Инквизиция не шутила — костры горели часто.

Но он не выбросил книгу.

Не смог.

Он попробовал первый ритуал через неделю.

Кровь, пепел, старая могила на заброшенном кладбище. Когда он наносил смесь на грудь, руки тряслись так, что он думал — не сможет, размажет, испортит. Но справился.

Утром проснулся и понял: царапина на руке, которую он порезал накануне, затянулась. Полностью. Будто её и не было.

Он сидел на своей лежанке, смотрел на чистую кожу и не мог поверить.

Работает.

---

Прошли годы.

Валак перечитал книгу сотни раз. Выучил наизусть каждую страницу, каждый символ, каждое слово. Он искал другие источники, другие упоминания — и находил. По крупицам, по обрывкам, по слухам среди тех, кто боялся говорить вслух.

Он выполнял ритуал за ритуалом.

Теперь он видел в темноте почти так же хорошо, как днём. Удары, от которых обычный человек падал и не вставал, он даже не замечал. Болезни обходили его стороной. Раны заживали за ночь.

Сила росла.

В банде это заметили быстро. Сначала просто перестали с ним связываться — Люк стал слишком опасным в драках, слишком быстрым, слишком живучим. Потом начали уважать. Потом — бояться.

А когда старый глава банды умер от ножа в подворотне, началась грызня за власть.

Претендентов было четверо. Каждый — с десятком верных головорезов, каждый — с репутацией, каждый — с амбициями.

Люк убил их всех за одну ночь.

Утром банда собралась на сходку. Люк пришёл один, встал в центре круга и посмотрел на каждого.

Вопросов не было.

Он стал главой.

Он знал, что это только начало.

Главное было впереди.

---

И вот теперь — всё готово.

Послезавтра ночью, когда луна будет в нужной фазе, когда звёзды встанут как надо, он проведет ретуал..

Всё готово. Ингредиенты найдены, жертвы есть, место подготовлено и замаскировано.

Он сидел в своей каморке, сжимая в руках старую книгу, и смотрел на огонёк свечи. Сердце колотилось где-то в горле.

Послезавтра.

Скоро.

Он даже не подозревал, что в катакомбах над ним уже кипит другая жизнь. Что тысячи зелёных глаз следят за каждым его шагом. Что кто-то древний и страшный уже здесь, рядом, и давно наблюдает за ним.

Но если бы и знал — не остановился бы.

Слишком долго он шёл к этому.

Глава 21

Глава 21

Герхард фон Лютцов сидел в своём временном кабинете, когда секретарь доложил о прибытии гостя из столицы.

— Пусть войдёт, — сказал он, откладывая бумаги.

В дверях появился Конрад фон Штайнер. Высокий, сухой, с лицом аскета и глазами человека, который видел слишком много необъяснимого.

— Конрад, — Герхард поднялся навстречу. — Рад видеть. Спасибо, что приехал так быстро.

— Твои запросы просто так не игнорируют, — усмехнулся гость, пожимая руку. — Рассказывай, что у тебя стряслось.

Герхард жестом предложил сесть, сам опустился в кресло напротив.

— Да у нас тут что-то непонятное. Была деревня Грюнвальд. Тридцать два трупа. Потом разбойничий лагерь — двенадцать. Потом мой отряд — восемь человек, включая лучшего командира. Почти все убиты одинаково — их осушили. Один выжил. Маг пятого ранга, Магнус.

Конрад слушал внимательно, не перебивая.

— Магнус вернулся через пять дней. Рассказал про бестелесного духа, которого уничтожил. Мои маги проверили место — всё сходится. Но у меня нюх, Конрад. Старый, собачий нюх. И он говорит: здесь что-то не так. И маг этот ведёт себя странно, но ничего конкретного не ухватить.

Конрад кивнул.

— Покажешь мне этого Магнуса?

— Сейчас вызову. Будет с минуты на минуту.

---

Магнус вошёл в кабинет ровно через десять минут.

Стук в дверь, разрешение войти — и вот он стоит на пороге, поправляя мятую мантию. Лицо усталое, под глазами тени.

— Магнус, присаживайся. Это Конрад фон Штайнер из столицы. Ему нужно задать тебе несколько вопросов.

Магнус кивнул, сел.

Конрад достал из внутреннего кармана небольшой амулет на тонкой цепочке. Камень в амулете был мутным, молочно-белым.

— Магнус, надень это. Артефакт правды. Обычная процедура.

Магнус взял амулет, надел на шею.

Допрос длился около часа. Конрад спрашивал подробно, въедливо, возвращаясь к одним и тем же деталям. Амулет ни разу не изменил цвет — Магнус говорил правду. Ту правду, которую вложил в него Лорд.

Когда вопросы закончились, Конрад удовлетворённо кивнул.

— Достаточно. Можешь снять амулет и идти.

Магнус снял цепочку, положил на стол, поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

— Ну? — спросил Герхард.

— Он говорит правду, — ответил Конрад. — Камень ни разу не дрогнул.

— Значит, всё чисто?

Конрад покачал головой.

— Благодаря этому амулету мы это и узнаем. Знаешь, что это на самом деле? Он не только проверяет правду. Каждый, кто носит его хотя бы час, оставляет на ауре метку. Тонкую, почти незаметную. Держится около месяца. По ней я всегда могу определить, где человек и что с ним происходит.

Герхард поднял брови.

— И ты поставил такую метку на Магнуса?

— Было бы глупо не воспользоваться, — усмехнулся Конрад. — Теперь мы будем знать о нём всё.

---

Магнус вышел из здания Инквизиции и медленно побрёл по вечернему городу.

Он шёл по тёмному переулку, когда из темноты выскочили люди.

Четверо. В чёрных балахонах. Они налетели молча, слаженно. Мешок накрыл голову, грубые руки спеленали тело верёвками. Магнус дёрнулся, попытался сопротивляться, но его уже тащили куда-то, перекинув через чьё-то плечо.

— Тащите к складам.

— Хозяин ждёт.

Магнуса несли долго. Потом спуск куда-то вниз. Сырость, холод, каменные стены. Катакомбы.

Его внесли в огромный зал, освещённый факелами. Сняли мешок.

Он увидел пентаграмму. Огромный круг из чёрных камней, внутри которого горели багровые символы. И людей. Много людей.

Один из них подошёл ближе, наклонился, всматриваясь в лицо Магнуса.

— Маг, — сказал он тихо. — Отлично. Для ритуала нужна кровь мага, убитого прямо на пентаграмме. Мы искали подходящую жертву — к сожалению, в нашем городе маги есть только у инквизиции.

Он выпрямился.

— Привяжите его к камню. Всё должно пройти без накладок. Сегодня мы сделаем невозможное — мы призовём демона.

---

В катакомбах, в другой их части, зелёный свет внутри черепа заметался.

Он видел всё глазами Магнуса. Слышал всё, что говорил демонолог. Демоны. Призыв. Жертва. Они собираются убить Магнуса на этой пентаграмме.

Надо спасать.

Но как?

Лезть туда самому — долго. Демонопоклонников много. Пока он будет пробиваться, Магнуса убьют.

Крысы.

У него есть крысы. Тысячи крыс в катакомбах.

Он начал собирать их. Гнал со всех сторон, концентрируя рядом с входами и выходами в убежище демонопоклонников. Если бросить их всех разом — тысячи тварей, кусающих, царапающих, лезущих в глаза — это должно сработать. Дать время вытащить Магнуса.

---

В резиденции Инквизиции Конрад вдруг замер, прикоснувшись к амулету на груди.

— Что такое? — спросил Герхард.

— Твой маг... Он под землёй. Глубоко. И вокруг него много людей.

Конрад вслушивался в метку. Та передавала не только положение, но и звуки — слабые, приглушённые, но различимые.

— ...для ритуала нужна кровь мага, убитого прямо на пентаграмме...

— ...мы призовём демона...

Конрад побелел.

— Герхард, там готовят призыв демона. И Магнус у них в руках.

Герхард вскочил.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. Надо спешить.

Конрад уже натягивал плащ.

— Беру отряд. Выходим сейчас. Ты со мной?

— Конечно.

Через пять минут отряд Инквизиции — все бойцы, что были, и четверо магов — уже мчался по ночному городу к портовому району, туда, где метка показывала вход в катакомбы.

---

В катакомбах, у входа в зал, собирались крысы.

Тысячи. Десятки тысяч. Они кишели в соседних туннелях, забивали щели, свисали с потолка. Они ждали только команды.

В зале бандиты заканчивали последние приготовления. Магнус лежал на холодном камне в центре пентаграммы, связанный по рукам и ногам. Демонолог стоял с книгой в руках, читая заклинания на древнем языке.

Время поджимало.

И в этот момент в дальних коридорах загремели шаги.

Много шагов. Тяжёлых, быстрых, уверенных. Лязг металла. Приглушённые команды.

Инквизиция.

Они успели.

Лорд замер, осознавая, что сейчас произойдёт. Он не знал о метке. Не знал, что Конрад слышал каждое слово демонопоклонника. Но понимал одно: сейчас в этом зале начнётся бой насмерть.

Крысы ждали.

Магнус лежал на камне.

В зале демонолог поднял руку, готовясь начать финальную фазу ритуала.

А в коридорах грохот шагов становился всё ближе.

Три силы сближались в одной точке. И через мгновение они должны были столкнуться.

Глава 22

В зале царило напряженное молчание.

Валак стоял в центре пентаграммы, раскинув руки. Багровые символы пульсировали в такт его дыханию, впитывая силу из тел, развешанных по стенам. Кровь стекала по желобкам в каменном полу, собираясь у его ног, где на холодном камне лежал Магнус.

Вокруг пентаграммы, по краям огромного круга, стояли его приближенные. Самые преданные. Те, кто шел за ним годами, кто убивал, пытал, жертвовал всем ради этого момента. Они держали в руках черные свечи, пламя которых горело багровым.

— Еще немного, — прошептал демонолог. — Еще чуть-чуть...

Тишину разорвал топот.

Со стороны входа, из темного коридора, выскочил культист — один из тех, кого поставили сторожить дальние подходы. Одежда порвана, лицо в саже, в руке окровавленный кинжал. Он запнулся о камень, едва не упал, вскочил и заорал:

— ХОЗЯИН! Хозяин, там! Инквизиция! Они здесь! Они ломятся в главный вход, наших положили уже человек пять! Хозяин, что делать?

Приближенные зашевелились. Кто-то дернулся, готовый бежать на помощь. Но демонолог даже не обернулся. Только губы растянулись в тонкой, злой усмешке.

— Сколько их?

— Много! Человек десять, может больше! И маги с ними, я видел! И... и священники! Трое, в черных рясах, с амулетами! Хозяин, нам не сдержать!

— Значит, умрете, — спокойно ответил демонолог. — Но умрете с пользой. Каждая секунда вашей смерти приближает момент. Ступайте. Задержите их. Любой ценой.

Культист побелел. Сглотнул. Кивнул.

— Слушаюсь, хозяин.

Он развернулся и выбежал обратно в коридор. Оттуда уже доносились крики, лязг металла, гул магии.

Демонолог обвел взглядом своих приближенных.

— Продолжайте, — приказал он. — Не останавливаться. Что бы ни случилось — не останавливаться.

Они кивнули. Свечи в их руках горели ровно, несмотря на дрожь пальцев.

---

Демонолог закончил чтение. Круг был готов. Все жертвы отдали свою кровь, свою жизнь, свою силу. Оставалось только одно — финальная капля, последний толчок, который распахнет врата.

Он подошел к Магнусу. В его руке блеснул кинжал — черный, с багровыми письменами, выкованный не в этом мире.

— Маг, — прошептал он, наклоняясь. — Твоя кровь станет ключом. Твоя сила — мостом. Благодари своих богов, что ты дожил до этого мгновения.

Лезвие вошло Магнусу в грудь.

И ничего не произошло.

Демонолог замер, глядя на рану. Оттуда не текла кровь. Ни капли.

— Что за... — начал он.

И в этот миг из раны ударила сила — чистая, концентрированная, чудовищная. Та, что Лорд вливал в Магнуса, перестраивая мертвое тело под себя. Она хлынула наружу, как вода из прорванной плотины.

И тогда реальность лопнула.

В центре круга, там, где только что лежал Магнус, раскрылся портал.

Он был черным. Густым, непроницаемо черным, как сама бездна. Но по краям его пульсировали багровые всполохи — медленные, тяжелые, как удары сердца огромного зверя.

Из портала уже лез демон.

Первыми показались лапы. Огромные, покрытые черной чешуей, с кривыми когтями, они вцепились в каменный пол по краям круга, выдирая глубокие борозды. Следом полезла голова — не одна, а целых две на длинных, змеиных шеях. Каждая морда была уродливее другой: желтые глаза с вертикальными зрачками, пасти, полные рядов зубов, из которых капала черная слизь, прожигающая камень.

Приближенные в ужасе попятились. Кто-то выронил свечу. Кто-то закричал.

— НЕ СМЕТЬ! — заорал демонолог, перекрывая шум. — ЭТО НАШ МОМЕНТ! ЭТО НАША ПОБЕДА!

---

Вход в зал взорвался.

Первый культист, пытавшийся преградить путь, врезался спиной в стену от удара невидимой силы и сполз по камням, оставляя кровавый след.

За ним в проем ворвались инквизиторы.

Их было много. Очень много.

Впереди, с мечом в руке, шагал Герхард фон Лютцов. Рядом с ним, чуть прихрамывая, но сохраняя достоинство, шли Йоханнес и Конрад.

А за магами — бойцы. Два десятка отборных инквизиторов с арбалетами и алебардами. И трое священников в черных рясах, с золотыми амулетами на груди, сжимающие в руках святые символы.

Вся верхушка Инквизиции Валленрода собралась в этом зале.

Они вбежали и замерли.

То, что они увидели, заставило даже видавшего виды Герхарда схватиться за амулет на груди.

Из портала в центре зала лез демон. Уже наполовину выбрался. Две головы мотались из стороны в сторону, высматривая добычу. Вокруг пентаграммы, в ужасе прижимаясь к стенам, жались люди в черных балахонах — десятка полтора, не меньше.

— СВЯТОЙ ОГОНЬ! — заорал Герхард. — ВСЕМ! БЕЙ!

Священники шагнули вперед. Золотые амулеты вспыхнули ослепительным светом. Трое как один начали читать молитву — древнюю, на языке, который понимали только демоны и те, кто с ними сражался веками.

Золотые лучи ударили в демона.

Демон взревел. Его чешуя задымилась, пошла пузырями. Впервые за долгое время он почувствовал настоящую боль.

Инквизиторы бросились в бой.

---

Битва затягивалась.

Священники жгли демона святым огнем, оставляя на его шкуре незаживающие раны. Маги били следом, расширяя повреждения. Бойцы рубили лапы, отскакивали от ударов хвоста, поднимались и снова рубили. Герхард дрался как одержимый: его меч, благословленный самим Понтификом, врубался в плоть чудовища глубже любого другого оружия. Йоханнес прикрывал его щитом, отбивая удары, которые могли бы раздавить магистра. Конрад метал заклинание за заклинанием, его амулеты тускнели один за другим.

Приближенные демонолога не остались в стороне. Они сражались. Сначала пытались помогать демону, кидая в инквизиторов свои слабые заклинания, отвлекая, мешая. Потом, когда демон начал сдавать, они дрались за свои жизни — кинжалами, кулаками, зубами.

Демон не разбирал своих и чужих. В слепой ярости он хватал всех, кто подворачивался под лапу, и жрал, даже не жуя.

К тому моменту, когда демон наконец рухнул, в живых из инквизиторов осталось пятеро.

Герхард фон Лютцов — магистр, куратор восточных провинций. Он стоял на коленях, прижимая рукой культю — левой руки больше не было, ее оторвал демон в последней вспышке ярости.

Конрад фон Штайнер. Он еще держался на ногах, но все амулеты на нем погасли, магии не осталось, в руке только кинжал.

Двое бойцов — оба истекали кровью, но стояли, сжимая мечи.

И один священник.

Последний из троих. Его ряса почернела от копоти и крови, золотой амулет на груди потускнел, но не погас.

Демон лежал у стены. Его обе головы безвольно мотались, из многочисленных ран текла черная жижа. Глаза — те, что уцелели — смотрели на людей с ненавистью. Но он еще дышал. Еще жил.

— Добейте его, — прохрипел Герхард. — Быстро. Пока не очухался.

Конрад шагнул вперед, занося кинжал.

И в этот момент из всех щелей, из всех нор, из всех темных углов полезли крысы.

Тысячи. Десятки тысяч. Серая кишащая масса залила пол, стены, потолок. Они текли сплошным потоком, завывая, пища, клацая зубами.

Конрад обернулся.

И увидел, как из тени, из самой густой темноты выходит ОН.

Костяная фигура. Темные, с металлическим отливом кости. Пустые глазницы, в которых горел ровный зеленый свет.

— Что ты такое... — выдохнул Конрад.

Скелет даже не остановился.

Он просто поднял руку.

И крысы набросились.

---

Уцелевшие приближенные демонолога — те четверо, что еще держались на ногах — попытались бежать. Но крысы были быстрее. Они сбивали людей с ног, заживо объедали лица, забивались в глотки.

Герхард успел зарубить трех, прежде чем его сбили с ног. Даже с одной рукой он дрался как зверь. Но крыс было слишком много.

Конрад продержался чуть дольше — старый маг умел драться даже без магии, его кинжал мелькал в воздухе, снимая крыс с себя и с товарищей. Он успел добежать до священника, встать с ним спина к спине.

Священник жег крыс святым огнем, пока амулет не погас окончательно. Потом дрался голыми руками, пока не упал.

Двое бойцов погибли в первые секунды.

Через три минуты все было кончено.

Герхард и Конрад лежали на каменном полу, и тысячи крыс копошились на их телах.

Скелет прошел мимо, даже не взглянув на них.

Он шел к демону.

---

Чудовище смотрело на него всеми уцелевшими глазами. И вдруг в этом взгляде мелькнуло узнавание. А следом — страх. Настоящий, древний страх существа, которое само было воплощением ужаса для людей.

— ТЁМНЫЙ ВЛАДЫКА... — прохрипел демон на общем языке. — Я не знал... Я не знал, что вы вернулись в этот мир. Клянусь Бездной, я не знал!

Скелет остановился в двух шагах.

— Владыка? — переспросил он.

Демон замер. Его желтые глаза расширились. А потом он расхохотался — жутким, булькающим смехом умирающего. Из пастей потекла черная жижа.

— А-ха-ха! Так ты ничего не помнишь! Великий Владыка Зла, а памяти — ни на грош! Ха-ха-ха!

Скелет смотрел на него и молчал.

Внутри него, в зеленом свете, уже шевельнулось знакомое желание — потянуться нитями к голове демона, нырнуть в его воспоминания, узнать все, что хранит эта древняя тварь. Тайны Бездны, о которых не знают ни люди, ни маги. Имена других демонов. Их слабости. И главное — правду о том, кем он сам был раньше.

Нить уже начала формироваться на кончике пальца.

И в этот момент он почувствовал.

Огонек демона пульсировал слабо, неровно. С каждым ударом его чудовищного сердца свет тускнел. Тело умирало — быстро, необратимо. Еще минута, может, две — и огонек погаснет сам. Рассыплется в ничто. Уйдет туда, откуда не возвращаются.

Демон перехватил его взгляд. Ухмыльнулся окровавленной пастью.

— Что, хочешь узнать? Хочешь понять, кто ты такой? Подходи, смотри. Только быстро, я тут ненадолго.

Он закашлялся, выплевывая сгустки тьмы.

— А если не успеешь — ничего не получишь. Ни моей силы, ни моих знаний. Так что выбирай.

Скелет замер.

Выбор встал перед ним четко, как линия на камне.

Воспоминания — или сила.

Если он начнет читать память демона, он узнает все. Древние тайны, имена, ритуалы, слабости его сородичей. Может быть, даже правду о себе. Это знание могло стоить целых миров.

Но пока он будет смотреть, время уйдет. Огонек будет угасать с каждой секундой. Даже если он успеет выхватить часть воспоминаний, они будут рваными, обрывочными — умирающий мозг теряет целостность. Он может получить обрывки знаний. Или может не получить ничего — ни знаний, ни силы.

А сила демона — та самая черная, густая, древняя сила — достанется пустоте. Исчезнет навсегда.

Секунда. Две.

Нить на кончике пальца дрогнула.

Он принял решение.

Нити, уже готовые нырнуть в голову демона, исчезли. Вместо них из пальцев ударили другие — толстые, мощные, хищные. Они вонзились в грудь чудовища.

---

Первая нить коснулась огонька — и чуть не оборвалась.

Сила, хлынувшая в ответ, была чудовищной. Демон зарычал, его огонек дернулся, пытаясь вырваться из захвата, но нить держала. Пока держала.

Скелет добавил вторую нить.

Третью.

Четвертую.

Пять нитей обвили черный огонек, впились в него, как когти. Демон бился в агонии, его тело выгибалось, лапы царапали пол, обе головы выли на разные голоса. Но нити держали.

Огонек не хотел уходить. Он сопротивлялся. Он был старым, сильным, он помнил миры, которых давно не существовало. Он не собирался сдаваться какому-то костяному выродку.

Скелет добавил шестую нить.

Седьмую.

Восьмую.

Девять нитей вцепились в черный свет, и вместе они были сильнее.

И тогда черный огонек рванул в ответ.

Сила хлынула в скелета не постепенно, как раньше, а единым потоком, всей своей массой. Она затопила его изнутри, заполняя каждую кость, каждую трещину, каждую пустоту. Она была чужой, враждебной, она не хотела подчиняться — она хотела поглотить.

Скелет покачнулся.

Черный свет боролся с зеленым. Они переплетались, сталкивались, пожирали друг друга. Внутри него шла война — за каждую кость, за каждую частицу его существа.

Но это был его свет. Его тело. Его воля.

Зеленый не отступал.

Минута. Две. Три. Пять.

А потом черный свет дрогнул.

Устал. Исчерпал себя в этой борьбе. И зеленый накрыл его, впитал, сделал своим.

Черный исчез.

Растворился в зеленом, как капля чернил в море. Зеленый свет стал гуще, плотнее, насыщеннее. Он горел ровно и мощно, как никогда прежде.

Скелет открыл глаза.

Он стал сильнее.

Намного сильнее.

Этого пока было достаточно.

---

В зале наступила тишина.

Крысы замерли, глядя на своего хозяина. Трупы лежали грудами — инквизиторы, культисты, священники. Все мертвы.

Портал позади него все еще пульсировал, но теперь слабее, затухая, схлопываясь.

Скелет стоял в центре этого хаоса. Рядом с ним на полу валялась книга — «Демономикон», выпавшая из рук мертвого демонолога.

Он наклонился, взял ее. Перелистнул несколько страниц. И швырнул в закрывающийся портал.

Он поднял взгляд на потолок, туда, где далеко наверху просыпался город.

Тысячи огоньков. Белые, золотые, фиолетовые.

Город остался без защиты. Без тех, кто мог бы ему противостоять.

Теперь у него было все, чтобы до них добраться.

Он посмотрел на тело Герхарда.

Магистр лежал на спине, глядя в потолок стеклянными глазами.

Скелет перешагнул через него и пошел к выходу.

Крысы текли следом, заливая катакомбы своим серым морем.

Впереди был город.

Впереди был мир.

Глава 23

Он вернулся в катакомбы.

Бой с демоном остался позади. И вроде всё хорошо — он стал значительно сильней.

Но вопросы остались. И главный из них.

«Тёмный Владыка».

Демон узнал его. Демон боялся его. Не просто удивился — именно узнал и испугался. Так смотрят на того, кого однажды уже видели и запомнили навсегда.

Он сидел в темноте, в том самом закутке, и пытался понять.

Демоны — древние существа. Если демон меня узнал — значит, он видел меня раньше. Очень давно. Ещё до того, как я очнулся в этом склепе.

А значит, я тоже жил раньше. И все слова, что я иногда вспоминаю из прошлой жизни... может, это не просто обрывки?

Но где он меня мог видеть?

Вопрос повис в пустоте, не находя ответа. Он попробовал зайти с другой стороны.

Допустим, у меня было прошлое. Какое-то прошлое, связанное с демонами. Настолько серьёзное, что они меня запомнили и боятся до сих пор.

Где об этом можно узнать? У самих демонов. Но это и очень опасно, и привлекает много внимания. К тому же где его искать — непонятно.

Значит, нужен кто-то ещё. Кто-то, кто хранит знания о тех временах.

Церковь.

Мысль пришла неожиданно, но чем больше он о ней думал, тем яснее видел логику. Церковь существовала всегда. Она пережила войны, катаклизмы, смены династий. Если кто-то и хранит древние знания — то именно она.

Он замер. В памяти всплыли обрывки знаний Магнуса. Он знал, что в каждом крупном городе есть своё хранилище, архив. Древние книги, свитки, документы, которые накапливались веками. Всё, что церковь считала нужным сохранить — или спрятать.

Если где-то и есть ответы — они там.

Он поднял голову, глядя в темноту потолка. Там, наверху, просыпался Валленрод. И где-то в этом городе, в каменных подвалах под одним из храмов или под зданием суда, лежала пыльная комната, полная книг.

Надо попасть в архив.

---

Проблема.

Он не знал, где этот архив. И Магнус не знал.

Значит, нужно добыть информацию о тех, кто знает про архив. А через них узнать, кто архивариус.

Мне нужен этот человек.

Но как его найти? Он не знал ни имени, ни лица, ни места. Только то, что такой человек где-то есть.

Надо найти его. Но не самому — самому нельзя. Стражу он не боялся — после поглощения огонька демона он стал очень силён, и вряд ли в городе остался кто-то, способный ему навредить. Но если выйду наверх, то все люди разбегутся.

Нужны те, кто пойдёт вместо меня.

---

Нужны люди. Мои люди.

Он прокрутил мысль в голове.

Трущобы. Там, где живут бедняки. Те, кого никто не считает. Где крысы — обычное дело, и никто не удивится, если их станет больше.

Ночью тысячи моих крыс наводняют трущобы. Люди спят, едят, ходят. Крысы трутся о них, кусают, бегают по телам. Каждый контакт — микроскопическая частица моего света.

К утру у меня будет десяток носителей с зелёными искрами внутри.

Они пойдут в город. И заразят кого-нибудь из управления города. А уж этот человек точно будет знать и про архив, и про архивариуса.

---

Он представил это.

Вечер. Тихая улица. Служащий мэрии возвращается с работы. А из переулков, из подворотен выходят люди, нищие. Они окружают его плотным кольцом и просто смотрят.

Человек в ужасе. Его сердце колотится, огонёк пульсирует, раскрывается — и впитывает зелёные искры от нищих.

За несколько минут концентрация зелени в его огоньке подскочит до уровня, которого хватило бы на дни естественного заражения.

А потом он узнает ответы из памяти этого человека, не привлекая к себе лишнего внимания.

«Где архив? Кто архивариус?»

---

Он поднялся.

План был готов. Чёткий, быстрый, эффективный. Никакой паники в городе. Никакой тревоги. Только тишина, ночь и тысячи маленьких глаз, которые уже ждали в темноте.

Он посмотрел в коридор, откуда доносился тихий писк.

Крысы ждали.

---

Интерлюдия Тринадцатая

Мэр Валленрода сидел в своём кабинете и смотрел в окно.

За ним занимался рассвет. Рассвет после длинной ночи.

Он попытался вспомнить, с чего это всё началось, пока голова ещё соображала. Скоро придёт секретарь с новыми бумагами, и снова начнётся круговерть. Но сейчас, в эти редкие минуты тишины, он хотел просто понять — как это произошло.

---

Ночь.

Его разбудил стук в дверь. Не вежливый, каким стучат слуги, а тяжёлый, требовательный, от которого сердце уходит в пятки.

— Ваша милость! Инквизиция! Срочно!

Он вскочил, накинул халат, выбежал. В приёмной стоял инквизитор — бледный, но собранный, при оружии, с амулетом на груди.

— Докладываю, ваша милость. Пятнадцать минут назад в катакомбах под городом зафиксирован прорыв Бездны. Магистр Герхард фон Лютцов поднял весь личный состав по тревоге. С ним спускаются старший инквизитор Йоханнес фон Айх и маг-аналитик Конрад фон Штайнер из столицы. Задействованы все боевые маги и священники из ближайших храмов. Всего двадцать семь человек — всё, что есть в городе на данный момент. Магистр просил передать, чтобы вы выставили стражу и перекрыли входы в катакомбы. Жителям пока ничего не сообщайте.

— О боже... — он провёл рукой по лицу. — Я понял. Держите меня в курсе.

— Слушаюсь, ваша милость.

Инквизитор вышел.

Дальше всё закрутилось. Он оделся, вызвал секретаря, начал раздавать распоряжения. Поднять гарнизон — всех, кто есть. Усилить патрули на улицах, чтобы не допустить паники, если слухи всё-таки просочатся. Проверить, все ли люки в катакомбы перекрыты. Связаться с настоятелями храмов — пусть поднимают монахов.

Ближе к утру донесение пришло, когда он был в ратуше, диктовал секретарю письмо в столицу — предварительное, на всякий случай.

Гонец влетел без стука. Белый как мел.

— Ваша милость... магистр...

— Что?!

— Мёртв, ваша милость. Все мёртвы. Мы нашли тела.

Он выхватил бумагу. Сухие строчки доклада: «Магистр Герхард фон Лютцов, старший инквизитор Йоханнес фон Айх, маг Конрад фон Штайнер...» — список шёл и шёл.

— А демон?

— Тоже мёртв, ваша милость. Его убили. Они там друг друга перебили...

Он опустился в кресло. Секретарь подал воды. Он отмахнулся.

— Оцепление не снимать, — сказал он через минуту. — Пока солдаты не проверят каждый угол.

Секретарь кивнул и выбежал.

---

Утро.

Список погибших лежал на столе. Окончательный, выверенный, с пометками.

Мэр смотрел на него и не мог отвести взгляд.

Магистр Герхард фон Лютцов — мёртв.

Старший инквизитор Йоханнес фон Айх — мёртв.

Маг-аналитик Конрад фон Штайнер — мёртв.

Магнус, маг пятого ранга — не найден, предположительно погиб.

И дальше — двадцать три имени. Бойцы, маги, священники. Все, кто был в городе. Все, кого удалось поднять по тревоге.

Двадцать семь человек. Весь боевой состав Инквизиции Валленрода.

Все мертвы.

— Ваша милость, — секретарь возник на пороге. — Пришёл ответ из столицы.

— Читай.

— «Валленроду предписано усилить гарнизон за счёт городского ополчения. Ждать прибытия чрезвычайного легата Понтифика с усилением гарнизона инквизиции и ротой королевских гвардейцев. Обеспечить их размещение и предоставить полное содействие при расследовании. Следить за обстановкой. О любых подозрительных событиях докладывать немедленно».

Мэр кивнул. Пока они прибудут, город будет практически без защиты.

Секретарь вышел.

Он отложил бумагу и посмотрел в окно. Город жил своей жизнью — трактиры открывали двери. Никто не знал, что этой ночью они могли умереть.

Кроме него.

Он вспомнил Карла. Старого друга, архивариуса, с которым они сидели вечерами у камина много лет назад. Карл тогда рассказывал про демонов, про то, как жили люди в те времена, про то, что демоны населяли больше половины континента.

Мэр тогда не поверил. Мало ли легенд у стариков. И вообще он считал демонов выдумками.

А теперь...

Он посмотрел на список погибших.

Сказки ожили и превратились в кошмар.

---

Глава 24

План удался.

Даже слишком хорошо.

Он сидел в темноте катакомб и смотрел наверх внутренним зрением. Там, в трущобах, происходило то, чего он не ожидал.

Ночью он выпустил крыс, несколько сотен. Достаточно, чтобы они растеклись по узким улочкам, проникли в лачуги, смешались с теми, кто и так всегда жил среди грызунов.

Расчёт был прост: несколько часов контакта, десяток-другой заражённых, которые потом пойдут в город и сделают свою работу.

Но он не учёл одного.

В трущобах люди жили слишком кучно.

В одной комнате — по десять человек, вповалку на полу. В одном подвале — три семьи. Дети играли в кучах мусора, где копошились крысы. Нищие грелись у костров, прижимаясь друг к другу.

Крыса, пробегавшая мимо одного человека, через секунду касалась второго, через минуту — десятого.

Касание за касанием, укус за укусом, искра за искрой.

---

Первые сигналы появились ещё до рассвета.

Сначала он просто чувствовал присутствие. Сотни новых огоньков там, где раньше была только тьма. Они были слабыми, едва заметными — как светлячки в густом тумане. Он не мог различить их по отдельности, только общую массу, пульсирующую где-то наверху.

Много, — подумал он. — Очень много.

Ближе к утру туман начал рассеиваться.

Он уже мог выделить отдельные огоньки из общей массы. Вот один — чуть ярче, чем остальные. Вот второй — тусклый, почти гаснущий. Вот третий — пульсирует неровно, будто мечется.

А потом он почувствовал эмоции.

Это пришло внезапно. Сначала просто волна — страх, раздражение, тупая усталость, с которой просыпаются нищие. Он не понимал, кому принадлежат эти чувства, они накладывались друг на друга, смешивались в один тягучий поток.

Но постепенно он начал различать и их.

Вот кто-то злится — его огонёк вспыхивает колючими искрами. Вот кто-то боится — огонёк сжимается, дрожит. Вот кто-то радуется — редкая радость в этих местах, огонёк разгорается ярче, теплее.

Я слышу их, — понял он. — Не слова — чувства.

---

И тут он заметил кое-что важное.

Они были другими.

Магнус — тот был продолжением его самого. Пустая оболочка, которую он наполнял своей волей. Когда он управлял Магнусом, тот двигался, говорил, даже улыбался — но внутри была только пустота.

А эти... эти были живыми.

Их огоньки горели по-настоящему. Они чувствовали страх, голод, надежду. У каждого был свой характер, свои привычки, своя воля. Он не управлял ими — он лишь чувствовал их, как чувствуют тепло в груди.

Он попробовал послать импульс.

Не приказ — просто лёгкое давление. Желание посмотреть в определённую сторону, прислушаться к определённому разговору.

Огоньки дрогнули. Кто-то действительно повернул голову, сам не понимая зачем. Кто-то нахмурился, но подчинился.

Работает.

Но осторожно. Он чувствовал: если толкнуть слишком сильно, если приказать то, что противоречит их природе — они начнут сопротивляться. Их огоньки будут метаться, пытаясь вытолкнуть чужую волю.

Значит, надо работать аккуратно. Направлять, а не приказывать.

---

А потом случилось то, чего он не учел.

Он наблюдал за трущобами и вдруг заметил: те, чей огонёк стал полностью зелёным, тоже начали заражать остальных.

Вот двое нищих сидят у костра, греют руки. Один уже заражён — в его огонёк зелёный. Второй — чистый, белый. Они разговаривают, спорят о чём-то. Второй злится, размахивает руками.

И в момент злости, когда его огонёк раскрылся, от первого к нему перелетела крошечная зелёная искра.

Не от крысы. От человека.

Впрочем, что люди, что крысы — живые существа. Этого следовало ожидать.

Они заражают друг друга.

Вот компания нищих делит краюху хлеба. Толкаются, ругаются, мирятся. И при каждом касании, при каждой вспышке эмоции — зелёные искры перелетают от одного к другому.

Процесс шёл сам. Лавинообразно. Каждый новый заражённый становился источником заразы для следующих.

---

К полудню он уже не мог сосчитать своих носителей.

Сотни огоньков пульсировали в трущобах, переливаясь друг в друга, обмениваясь искрами, становясь единым целым. Он чувствовал их всех — не каждого по отдельности, но общую массу, общее поле.

Большинство были слабыми. Те, кого заразили не до конца — через крыс, через соседей, через общую миску похлёбки. Он мог слышать их эмоции, мог иногда заглянуть в их мысли, если те думали о чём-то достаточно громко. Но управлять ими напрямую он не рискнул бы — слишком мало зелени, слишком сильна собственная воля.

Но были и другие.

Те, кто контактировал с крысами больше всех. Те, кто спал вповалку с самыми заражёнными. Те, кого кусали по многу раз за ночь. Их огоньки горели ровным зелёным светом — не таким ярким, как у него самого, но уже почти не отличимым от человеческого.

Он насчитал их около двух десятков.

Полностью заражённые.

Они не задавали вопросов. Не сопротивлялись. Он мог отдать им любой приказ — и они выполнят, думая, что это их собственное решение.

Теперь осталось найти того, кто приведёт к архиву.

---

Он отдал приказ.

Два десятка нищих поднялись и побрели к центру города. К площади, где стояла городская администрация — большое здание с колоннами, перед которым всегда топталась стража.

Нищие рассредоточились по переулкам, что выходили на площадь. Кто-то присел у стены в тени, кто-то забрался в подворотню, кто-то просто медленно бродил по узким улочкам, поглядывая на площадь из-за угла.

Стража их не замечала. Нищие в переулках — дело привычное. Главное, чтобы под ногами не путались.

Они ждали.

---

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, из дверей администрации начали выходить люди.

Чиновники расходились по домам — кто-то шёл через площадь, кто-то сворачивал в переулки. Обычные лица, обычная одежда.

Нищие следили за каждым.

Вот этот слишком бедно одет — наверное, писарь или рассыльный. Этот идёт с охраной — не подойти. А этот...

Чистая рубашка, добротный плащ, сапоги без заплаток. Важный вид, неторопливая походка. Идёт один, без сопровождения, и путь его лежит через тёмный переулок.

---

Чиновник свернул в переулок и через десяток шагов понял, что он не один.

Они стояли на его пути. Молчаливые, грязные, с пустыми глазами. Человек десять.

Он остановился. Попятился. Оглянулся — сзади тоже стояли. Ещё столько же.

— Что вам нужно? — голос его дрогнул.

Нищие молчали. Только смотрели.

Чиновник открыл рот, чтобы закричать — но не успел.

Двое рванули к нему сзади быстрее, чем он мог подумать. Грязные ладони зажали рот, рванули голову назад. Ещё двое схватили за руки, выкручивая локти. Кто-то подсек ноги — и он рухнул, но не ударился: его подхватили, прижали к земле, навалились сверху.

Он пытался вырываться, дёргался, мычал в зажатый рот — но куда там. Десять против одного. Его прижимали к холодным камням, не давая пошевелиться, а вокруг стояли остальные, заслоняя происходящее от случайных глаз.

Страх ударил в грудь чиновника. Сердце заколотилось, огонёк внутри раскрылся, впитывая всё, что было вокруг.

Нищие, державшие его, прижались теснее. Кто-то коснулся щеки, кто-то сжимал запястье, кто-то просто лежал сверху, и жар его тела смешивался с чужим жаром.

Короткие касания. Тесный контакт. Искра за искрой.

Минута. Две. Три.

Чиновник обмяк. Дёргаться перестал, только тяжело дышал в чужую ладонь. В его огоньке горело уже достаточно зелени, чтобы...

Достаточно.

Нищие отпустили его. Так же молча, как напали, они поднялись и растворились в переулках, оставив чиновника одного на холодной земле.

---

Он лежал, не в силах пошевелиться. Минуту. Две.

Потом с трудом поднялся, опираясь о стену. Голова гудела, в глазах двоилось. Что это было? Ограбление? Но кошель на месте... Нападение? Но цел...

Он потрогал лоб — горячий. Наверное, солнечный удар. Или сердце прихватило. Надо добраться до дома и выпить настойку.

Он побрёл по переулку, даже не оглянувшись.

---

Ночью чиновник спал.

И видел сны.

Обычные сны — работа, бумаги, лица сослуживцев. Потом привиделся архивариус — у него внук родился, и он всех пригласил к себе домой отметить это дело.

Потом архивариус проводил их компанию в городской архив в ратуше и рассказывал там старые страшилки своей молодости.

Дальше они пошли в таверну, где отдыхали до утра.

Чиновник спал и не знал, что его сны смотрит кто-то другой.

---

Утром он проснулся с тяжёлой головой. Болела так, будто он вчера сильно перебрал. Но он не пил. Совсем.

Странно.

Он сел на кровати, держась за виски, и попытался вспомнить, что ему снилось. Какие-то обрывки... архив, старые книги, архивариус с его вечными историями...

Вспомнить толком не получалось. Да и неважно. Просто сон.

---

В катакомбах герой открыл глаза.

Теперь он знал всё.

Глава 25

Скелет не стал ждать утра.

Как только последний образ из снов чиновника сложился в чёткую картину, он потянулся к своим.

Два десятка нищих, разбросанных по ночному городу, одновременно почувствовали лёгкое беспокойство. А потом — ясную мысль, которая показалась им их собственной:

Дом у собора. Тот, кого зовут Карлом. Надо проведать старика.

Они не знали, зачем. Не знали, кто такой Карл. Но мысль была настойчивой, тёплой, словно они сами только что вспомнили о старом знакомом.

Нищие поднялись и побрели к собору.

---

Карл спал.

Дом его стоял на тихой улице, в двух шагах от собора — добротный каменный особняк с крепкими ставнями и тяжёлой дубовой дверью. Не роскошь, но солидное жильё человека, который знает себе цену.

Окно в спальне было приоткрыто — летняя ночь, духота. Карл не боялся воров: кто посмеет тронуть дом архивариуса, личного друга городского мэра?

Первый нищий подтянулся на подоконнике, толкнул створку — та подалась легко. Он перевалился внутрь, приземлился на пол неловко, но тихо.

Карл проснулся сразу.

— А? Что?! — он рванулся в кровати, открыл рот, чтобы закричать.

Но нищий оказался быстрее. Тяжёлая ладонь зажала рот, другая рука схватила за плечо, прижимая обратно к подушке.

— Тихо, дед, — прошипел он. — Лежи смирно.

Карл мычал, дёргался, пытался вырваться — но тут из окна полезли другие. Второй, третий, четвёртый. Они наваливались на него всем скопом: кто-то сел на ноги, кто-то выкрутил руки, кто-то просто лёг сверху, не давая пошевелиться.

Комната наполнялась людьми. Грязными, оборванными, молчаливыми. Они залезали в окно один за другим, и через минуту их набралась уже добрая дюжина.

Окно закрыли — чтобы не дуло, а заодно и криков не слышно.

Минута. Две. Пять. Десять.

Карл перестал вырываться. Перестал мычать. Только тяжело дышал в чужую ладонь, чувствуя, как что-то внутри него меняется, уступает, тает.

Нищие держали его до рассвета.

---

Когда небо за окном начало светлеть, они поднялись.

Никто не отдавал команд — они просто одновременно почувствовали, что пора. В прихожей грохнула опрокинутая табуретка, но в пустом доме её никто не услышал. Входная дверь открылась и закрылась.

Нищие растворились в переулках, как утренний туман.

Карл остался один.

Он лежал на кровати, глядя в потолок. Тело ломило, руки дрожали, но мысли были странно ясными. И пустыми.

Он попытался вспомнить, что случилось, — и не смог. Обрывки: лица, руки, тяжесть на груди... Кошмар. Просто кошмар. С возрастом такое бывает.

Карл закрыл глаза и провалился в сон — на этот раз без сновидений.

---

Когда через два часа пришла служанка, Карл уже сидел на кухне в халате и пил чай. Она поздоровалась, он кивнул в ответ. Никаких следов ночного кошмара — только усталый вид человека, который плохо спал.

— Господин Карл, вы неважно выглядите, — заметила она, разжигая плиту.

— Старость, Марта, — ответил он. — Старость.

---

Утро текло медленно.

Карл допил чай, побрёл в спальню одеваться.

Надо зайти к Эрвину, — подумал он, застёгивая сюртук. — Давно не виделись, да и новости обсудить.

Мэр Валленрода Эрвин Кесслер должен был быть сейчас в ратуше — после прорыва дел прибавилось, а теперь ещё и эта столичная напасть. Карл застал друга в его кабинете: мэр сидел над бумагами, вид имел усталый и помятый, словно и не ложился.

— Карл! — мэр отложил перо, на лице появилась тёплая улыбка. — Рад тебя видеть. Садись. Как сам?

— Держусь, — Карл уселся в кресло напротив. — А ты выглядишь так, будто прорыв только вчера был.

— Легче бы было, если б только прорыв, — Эрвин поморщился. — Ты уже слышал про легата?

— А то, — усмехнулся Карл. — Весь город только об этом и судачит. Понтифик своего человека шлёт, с гвардейцами...

— С ротой гвардейцев, — мэр закатил глаза. — И с усилением для инквизиции. Через неделю будут. А мне что прикажешь делать? Готовить размещение, встречу, отчёт о прорыве, отчёт о погибших, отчёт о том, почему прорыв вообще допустили, кто виноват...

Карл покачал головой.

— Тяжёлые времена.

— Это мягко сказано, — Эрвин потёр переносицу. — И этот легат... Ты же знаешь этих столичных. Им лишь бы отчитаться, лишь бы показать, какие они важные. А мне теперь улицы драить, казармы готовить, бумаги перебирать...

— Ох уж эти бумаги, — Карл понимающе кивнул. — Самому, думаешь, легче? Мне теперь тоже в архиве порядок наводить — вдруг легат захочет древние хроники посмотреть? А у меня там залежи, которые лет пятьдесят не трогали.

Мэр усмехнулся.

— Вот видишь, и до тебя добралось. Этот легат ещё не приехал, а уже навёл суеты на весь город.

— Ладно, — Карл поднялся. — Пойду я, пока совсем тут не засиделся. Работа не ждёт.

— Заходи вечером, если будет настроение, — кивнул Эрвин.

— Зайду, — пообещал Карл и вышел.

---

В архив он спустился около десяти.

Подвал с толстыми каменными стенами, стеллажи до потолка, заставленные фолиантами. Здесь пахло пылью, временем и тишиной. Карл любил это место.

Он сел за свой стол, раскрыл журнал учёта — и вдруг поймал себя на мысли, что работать сегодня хочет совсем не над текущими делами.

Древние времена, — подумал он. — Если легат захочет смотреть хроники, надо подготовиться заранее. Особенно про демонов, про Тёмные Войны...

Мысль показалась ему своей. Тёплой, естественной, словно он и сам давно хотел этим заняться, да всё руки не доходили.

Карл поднялся и побрёл между стеллажами. Он знал этот архив как свои пять пальцев — сорок лет работы не прошли даром. Руки сами тянулись к нужным полкам, вытаскивали нужные книги.

«Хроники Тёмных Войн». «Изгнание демонов». «Свидетельства очевидцев». «Древние карты».

Он складывал фолианты на большой стол в центре зала. Один за другим, стопка росла. К обеду на столе лежало уже под сотню томов.

Карл остановился, оглядел свою работу и довольно кивнул. Завтра можно будет начать разбирать. Или, может быть, сегодня, если не устанет.

Он вернулся к текущим делам, но мысли то и дело возвращались к стопке книг на центральном столе. Странное, тёплое чувство — будто он сделал что-то очень важное.

---

Вечером, перед уходом, Карл подошёл к окну.

В подвале было душно — за день накопилась духота. Он распахнул створку, впуская свежий воздух. Окно выходило в узкий переулок, где уже сгущались сумерки.

Проветрится к утру, — подумал Карл.

Он оставил окно открытым, закрыл архив на ключ и побрёл домой, усталый, но довольный.

---

В катакомбах зелёный свет внутри черепа пульсировал ровно.

Он видел всё, что видел Карл. Слышал всё, что слышал Карл. Легат, гвардейцы, неделя до их приезда.

Скелет посмотрел наверх, туда, где сквозь толщу камня и земли пульсировал город. Солнце уже село, но было ещё светло — слишком рано. На улицах люди, стража, случайные прохожие.

Надо ждать.

Скелет откинулся к стене и замер. Ждать он умел.

Глава 26

Двое суток он провёл в архиве.

Выходные сыграли ему на руку — никто не спускался в подвал, никто не мешал.

---

Книги лежали на столе, там, где их оставил Карл. Герой раскрывал их одну за другой и впитывал.

---

Когда-то люди жили спокойно. Королевства процветали, торговля шла, границы были мирными. Ничто не предвещало беды.

Но в одном из королевств объявился Тёмный Властелин.

Человек, обуянный гордыней и жаждой власти. Он решил, что достоин править всем миром. Собрал армию, подчинил соседей и двинулся на завоевание континента.

Светлые королевства пытались дать отпор. Они объединялись, сражались, гибли — но долгое время терпели поражения. Тёмный наступал, и остановить его не получалось.

Но светлые не сдавались. Короли забыли старые распри, церковь благословила воинство, народ поднялся на борьбу. Постепенно чаша весов начала склоняться в другую сторону.

Тёмный Властелин, который ещё недавно побеждал, вдруг оказался в положении обороняющегося. Его армии отступали, союзники предавали, земли переходили под контроль светлых.

И тогда, в минуту отчаяния, когда поражение стало неизбежным, он сделал то, что перечеркнуло всё.

Он заключил сделку с демонами.

---

Хроники описывали этот момент с ужасом. Тёмный Властелин открыл врата Бездны и впустил нечисть в мир людей. В обмен на власть он отдал демонам души своих подданных, земли, всё, что имел.

Демоны хлынули в мир.

И начался ад.

То, что было до этого — просто война. С приходом демонов началось истребление. Они не щадили никого: ни женщин, ни детей, ни стариков. Горели города, пустели земли, люди гибли тысячами.

За несколько лет демоны захватили две трети континента.

Светлые королевства, которые уже почти победили Тёмного, оказались на грани полного уничтожения. Ещё немного — и от человечества ничего бы не осталось.

---

Но вмешалась Церковь.

В те времена ею правил Понтифик Людвиг Первый — великий глава церкви, тот, кто заложил её основы. Позже названный святым.

Когда надежды почти не осталось, он воззвал к Единому. Не просто молился — отдал всего себя, всю свою веру, всю свою жизнь. И Единый ответил.

Сила, дарованная свыше, прошла через Понтифика и коснулась всех, кто ещё держал оружие. Воины светлых королевств воспряли духом, их клинки засияли святым светом, магия церкви обрела невиданную мощь.

Началась великая битва.

Она длилась долго. Годы сражений, годы потерь. Но в конце концов светлые королевства под знаменем Церкви одержали победу.

Демонов загнали обратно в Бездну. Все порталы, через которые они проникали в мир, были запечатаны навечно. А Тёмного Властелина, виновного во всём этом кошмаре, нашли и убили.

Имя его стёрли из всех хроник. Чтобы даже память о нём не оскверняла мир.

---

Скелет закрыл книгу.

Зелёный свет внутри пульсировал ровно, но где-то глубоко застряла заноза. Мысль, которая не давала покоя.

Он перечитал хроники ещё раз. И ещё.

Всё сходилось. Тёмный Властелин, проигрывая войну, призвал демонов. Тёмный Властелин впустил их в мир. Тёмный Властелин был убит.

Но демон в катакомбах узнал его. Демон боялся его.

Почему демон боялся того, кто с ними заключил сделку? Кто призвал их в этот мир? Кто был их союзником?

Вопрос повис в пустоте, не находя ответа.

Если Тёмный был на стороне демонов, если он им помогал, если он открыл для них врата — почему они смотрят на меня с таким ужасом?

Он смотрел на стопку книг, и зелёный свет внутри пульсировал всё ровнее, всё спокойнее.

Здесь что-то не так. Это всё — ложь. Или не вся правда.

Он закрыл книгу и положил её на стол, и только тогда наконец увидел.

---

За те двое суток, что он провёл в архиве, его сеть жила своей жизнью.

Он чувствовал это и раньше — краем сознания, как фоновый шум. Но тогда было не до того. Книги требовали внимания, каждая страница несла крупицы информации, каждое слово приходилось впитывать, запоминать, складывать в общую картину. Он отмахивался от сигналов, как от назойливых мух.

А они множились. Росли. Заполняли город.

Теперь, когда книги были отложены, он наконец посмотрел.

---

Валленрод — торговый город, не столица, но и не маленький. Под тридцать тысяч жителей наберётся. И теперь почти все они были в его сети.

Трущобы, где ютилось около трёх-четырёх тысяч бедняков, стали полностью его.

Каждый нищий, каждый бродяга, каждый оборванец в тех кварталах теперь носил в себе ровный зелёный свет.

Дальше, за трущобами, начинались кварталы, где жил простой люд. Лавочники, ремесленники, мелкие торговцы, уличные разносчики, цеховые мастера, прислуга из богатых домов. Те, кто каждый день выходил на улицы, общался с соседями, ходил на рынок, пил в трактирах. Их было тысяч пятнадцать, а то и больше — основная масса города.

Там процесс зашёл не так глубоко, но уже далеко. Кварталы средней руки — уже наполовину его. Сотни, тысячи огоньков с разной степенью заражения. Кто-то был почти готов, кому-то не хватало ещё пары дней. Но все они уже были в сети. Он мог слышать их эмоции, мог иногда заглянуть в мысли, мог направить лёгким импульсом.

Эти кварталы уже тоже принадлежали ему. Просто они ещё не знали об этом.

И только богатые районы оставались почти нетронутыми.

Купцы, знать, высшее духовенство, крупные чиновники — их было немного, тысячи две, может, три. Туда бедняков не пускали. Прислуга, конечно, ходила — уборщицы, кухарки, грумы. И через них слабые искры всё же просачивались. Кое-где в особняках уже тлели зелёные огоньки — их было пока очень мало, но они были.

Богатые кварталы тоже уже тронуты. Просто об этом ещё никто не догадывался.

---

Он сидел в темноте и смотрел на эту картину.

Процесс шёл сам. Без его участия.

И тут он поймал себя на мысли, которая раньше не приходила в голову.

Я могу ускорить обращение, просто направляя его, контролируя. И уже завтра к вечеру город будет полностью моим.

Мой город. А ведь я действительно становлюсь Тёмным Властелином.

Город — первый бастион тьмы. А там и другие города, и всё королевство...

Он замер.

Но нужно ли мне это всё? Сейчас я ни к чему не привязан, могу встать и уйти, но тогда так и буду ходить по миру, собирая силу по крохам.

Своё государство даёт намного больше возможностей к усилению, но ЛЮДИ — за ними нужно следить, кормить, одевать и много чего ещё. Хорошо ещё, что у меня не будет проблем с воровством и верностью — все будут честными и исполнительными.

Но есть проблема.

Легат.

Через пять дней, может, чуть больше, в город прибудет чрезвычайный посланник Понтифика. Не просто маг — человек церкви.

Если сейчас уйти, легат, посетив город, через время увидит отличия моих людей от обычных, и с его возможностями докопается до истины.

Он окружит Валленрод, подожжёт его со всех сторон и будет стоять, пока последний дом не превратится в пепел. Вместе с людьми. Со всеми — заражёнными и чистыми, бедняками и богачами, стариками и детьми. Потому что так проще. Так надёжнее. Так учит церковь.

Мысль была холодной, но чёткой.

Все они погибнут. Тысячи огоньков, которые уже стали частью меня, погаснут в огне. Сеть рассыплется. Всё, что я построил, превратится в пепел.

А я своё не хочу отдавать. Этот город МОЙ.

Значит, надо остаться и вступить в права ТЁМНОГО ВЛАСТЕЛИНА.

---

Только надо придумать, что делать с Легатом.

Глава 27

Дорога к Валленроду тянулась через леса и поля, и с каждым часом Марцелл фон Вальденфельс всё сильнее злился.

Тридцать два года. Третий сын герцога. По вековой традиции его рода первый сын наследует земли, второй идёт в армию, третий — в церковь. Его отдали в семинарию в семь лет, рукоположили в двадцать, а в двадцать девять он стал легатом — личным посланником Понтифика, человеком, имеющим право говорить от имени самого Святого Престола.

Отец, конечно, помог — без связей в такие высоты не пробиться. Но удержаться там, где десятки более родовитых и богатых ломали зубы, помогло другое.

Марцелл был практиком.

За его плечами было полтора десятка командировок в самые разные уголки королевства. Последние двадцать лет демонопоклонники активизировались как никогда. Старые культы, которые десятилетиями дремали, вдруг воспряли, появились новые течения, новые знания о Бездне. Они становились всё искуснее, всё хитрее, всё опаснее.

В двадцать два Марцелл выследил ячейку в западных провинциях — они готовили массовое жертвоприношение в заброшенной деревне. Он вошёл туда с отрядом инквизиторов, и когда культисты поняли, что окружены, они открыли портал. Мелкие бесы успели прорваться — пришлось сражаться врукопашную, прямо среди горящих изб.

В двадцать пять его отправили на север, где местный барон, сходя с ума от горя после смерти сына, решил воскресить его с помощью демонических ритуалов. Марцелл за две недели вычислил всех главарей, а на допросах лично выбивал признания.

В двадцать восемь он запечатывал прорыв в приграничье — тот самый случай, когда культисты всё-таки добились своего, и демон прорвался. Пришлось сжечь целую деревню вместе с жителями, чтобы остановить тварь. Понтифик тогда лично снял с него все грехи и сказал: «Ты сделал то, что было нужно».

После того дела старик вызвал его, говорил с ним полчаса, а через месяц подписал назначение легатом.

— Ты нужен мне там, где словами уже не помочь, — сказал тогда Понтифик. — Там, где нужна твёрдая рука и чистая вера.

И теперь эта «твёрдая рука» торчала в забытом богами городе, проверяла какой-то прорыв, вместо того чтобы быть в столице, где решалась судьба престола.

Понтифик был стар. Очень стар. В любой момент могло случиться непоправимое, и тогда начнётся большая игра — выборы нового главы церкви, союзы, торги, интриги. Марцелл должен был быть там, в центре, а не здесь, на задворках.

— Ваше Высокопреосвященство, — капитан гвардейцев подъехал ближе. — Впереди Валленрод.

Марцелл поднял голову. На горизонте темнели стены, над ними — шпили соборов. Обычный торговый город.

— Хорошо, — буркнул он. — Чем быстрее разберёмся, тем быстрее вернёмся.

Отряд двинулся дальше. Когда до города оставалось не больше полусотни шагов, один из младших инквизиторов, ехавших в хвосте колонны, натянул поводья.

— Ваше Высокопреосвященство! — окликнул он. — Артефакты... они темнеют.

Марцелл обернулся. Молодой инквизитор держал в руке амулет на цепочке — камень в нём был не просто тёмным, а густо-чёрным.

— Все проверьте свои артефакты, — приказал Марцелл.

Через минуту доклад был готов: у каждого инквизитора в отряде артефакты почернели. У гвардейцев — нет, у них простые амулеты, они только на демонов реагируют вблизи.

— Странно, — признал Марцелл. — Чтоб прямо по приезду так темнело...

Он посмотрел на город. Узкие улицы, люди. Обычный торговый город.

— Ладно, — махнул он рукой. — Разберёмся на месте.

Отряд въехал в ворота.

---

Их уже ждали.

Мэр Валленрода — полный, суетливый человек с лоснящимся от пота лицом — стоял в окружении городских старшин, купцов и священников. Завидев легата, он шагнул вперёд и низко поклонился.

— Ваше Высокопреосвященство! Какая честь для нашего скромного города! Позвольте приветствовать вас от имени всех жителей Валленрода!

Марцелл спешился. Мэр тут же подскочил ближе, рассыпаясь в любезностях.

— Мы так ждали! Весь город готовился! Уже и пир накрыли, и лучшие комнаты в ратуше приготовили, и проводников для катакомб отобрали самых надёжных...

— Позже, — оборвал его Марцелл. — Сначала — разместить людей, потом — разговор.

— Да-да, конечно, ваше Высокопреосвященство! Прошу за мной!

Мэр засеменил впереди, указывая дорогу. Марцелл шёл, краем глаза наблюдая за городом.

Люди выглядели обычно. Купцы у лавок, женщины с корзинами, дети, бегающие по мостовой. Кто-то кланялся, кто-то просто с любопытством глазел на процессию.

— ...а это наша главная площадь, ваше Высокопреосвященство, — щебетал мэр. — А там, за собором, как раз ратуша, где мы для вас покои приготовили.

Марцелл кивал и слушал вполуха.

---

Пир был роскошным. Мэр не поскупился — столы ломились от яств, вино лилось рекой, музыканты играли без устали. Марцелл сидел во главе стола, рядом с ним — мэр и местный епископ, сухой старик с благообразным лицом.

Легат ел, пил, улыбался в ответ на тосты. Говорили о погоде, о ценах, о том, как город оправляется после прорыва. Всё было обычно.

— Ваше Высокопреосвященство, — мэр наклонился ближе. — Завтра мы покажем вам катакомбы. Там сейчас нестабильно, маги говорят, своды могут рухнуть, но мы всё подготовили, лучших проводников...

— Хорошо, — кивнул Марцелл. — Завтра так завтра.

Он поднял бокал, улыбнулся мэру и выпил за процветание города.

---

Ночью, оставшись один в отведённых покоях, Марцелл долго ворочался. Мысли возвращались к столице — кто там сейчас плетёт интриги, кто целует руку Понтифику, кто занимает место под солнцем.

Про город он почти не думал. Обычная командировка. Через пару дней он всё осмотрит, напишет отчёт и уедет.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

---

Утро встретило его хмурым небом и мэром, который уже ждал у дверей с неизменной улыбкой.

— Ваше Высокопреосвященство, всё готово! Проводники ждут, факелы, верёвки, маги — всё как вы просили!

Марцелл кивнул и вышел вслед за ним.

Спуск в катакомбы оказался именно таким, как он ожидал: сырым, тёмным, с тяжёлым запахом земли и времени. Проводники шли впереди, освещая путь факелами.

Марцелл машинально глянул на амулет. Тот был чёрным — таким же чёрным, как и вчера.

— Место прорыва далеко? — спросил он.

— Нет, ваше Высокопреосвященство, уже близко.

Они свернули и оказались в большом зале. Здесь пахло смертью — старый, тяжёлый запах, который не выветривается годами. На полу тёмные разводы, стены иссечены, будто от когтей.

Марцелл огляделся. Следы боя были видны отчётливо — выбоины в камне, осыпавшаяся штукатурка, тёмные пятна, въевшиеся в пол.

— Останки демона? — спросил он.

— Их отправили в столицу на прошлой неделе, — ответил проводник. — Как только разобрали завалы.

Марцелл кивнул и достал из сумки несколько артефактов. Инквизиторы рассредоточились по залу, начали замеры. Марцелл сам прошёлся по периметру, водя маятником.

Минут через двадцать он собрал всех у входа.

— Докладывайте.

Первый инквизитор показал кристалл:

— Плотность фона соответствует демону четвёртого уровня.

Второй указал на стены:

— Размах рук — метра четыре. Когти оставляли борозды глубиной в ладонь. Демон был тяжёлый, матёрый.

Третий добавил:

— Запах серы и характер оплавлений — демон из огненной когорты. Портал закрыт полностью, ткань мира заросла.

Марцелл слушал, кивал. Всё сходилось.

— Ещё раз проверьте углы, нет ли вторичных очагов.

Инквизиторы разошлись, а Марцелл подошёл к стене, провёл рукой по шрамам на камне.

— Чисто, — доложили через несколько минут. — Никаких ответвлений. Демон был здесь один, и здесь же его убили.

Марцелл кивнул.

— Сворачиваемся.

---

На поверхности их уже ждал мэр.

— Ну что, ваше Высокопреосвященство? — спросил он. — Каковы результаты?

Марцелл остановился.

— У вас был демон четвёртого уровня, — сказал он спокойно. — Из огненной когорты.

Мэр побледнел, но улыбка не исчезла.

— Ваши люди, — продолжил Марцелл, — те, кто спустился сюда с магистром Герхардом, совершили подвиг. Ценой своих жизней они уничтожили тварь.

Мэр часто закивал.

— Мы гордимся нашими героями, ваше Высокопреосвященство!

— Да, — перебил Марцелл. — Я напишу об этом в отчёте.

Он развернулся и пошёл к ратуше, но на полпути остановился.

Под землёй — демонический след. А здесь, наверху — другой. Почему они разные? Может, в катакомбах он просто концентрированный.

Он покачал головой и пошёл дальше.

---

Следующие несколько дней тянулись медленно.

Марцелл делал вид, что изучает отчёты и готовится к отъезду. Мэр каждый день приглашал его на обеды и ужины. Марцелл ходил, ел, пил, улыбался.

Люди вокруг улыбались. Все улыбались. Купцы, чиновники, священники, служанки — все смотрели на него с одинаковым выражением. Приветливым. Спокойным.

На третий день он поймал себя на мысли, что уже знает, кто что скажет в ответ на любой вопрос.

Глупости, — подумал он. — Просто город маленький, все друг друга знают.

Но мысль засела где-то глубоко.

---

Вечерами он выходил прогуляться по городу.

Город жил своей жизнью. Лавки закрывались, фонарщики зажигали масляные лампы. Обычный вечер.

Но Марцелл замечал.

Вот двое мужчин спорят у таверны. Спорят громко, но в какой-то момент оба замолкают и расходятся — без злости, без обиды.

Вот женщина зовёт детей домой. Дети бегут сразу, никто не капризничает.

Вот старик сидит на скамейке, кивает каждому прохожему.

Марцелл прошёл мимо, стараясь не подавать виду.

Показалось.

---

Вечером он сидел в своих покоях и смотрел на амулет. Камень был чёрным. Всё так же чёрным, как в день приезда.

Он достал другие артефакты — все одинаково черны.

Марцелл спрятал их и закрыл глаза.

Артефакты не врут. Но и не объясняют. Они просто показывают: здесь есть тьма.

Он вспомнил фон в катакомбах — рваный, злой, знакомый. И фон над городом — ровный, густой, тягучий.

Разные. Но амулеты видят одно.

Ответа не было.

---

Утро пятого дня встретило его серым небом и мэром, который уже ждал внизу.

— Ваше Высокопреосвященство, сегодня последний день! Мы подготовили экскурсию по городу, хотим показать вам наш собор...

Марцелл кивнул. Завтра на рассвете — отъезд.

Собор оказался старым, тёмным, с тяжёлым запахом ладана. Местный епископ провёл экскурсию.

Марцелл слушал вполуха, кивал, смотрел по сторонам.

И снова замечал.

Служки в соборе двигались слишком слаженно. Один подал кадило — второй уже стоял рядом. Третий открыл дверь ровно в тот момент, когда они подошли.

— У вас хорошо обученная прислуга, — заметил Марцелл.

Епископ улыбнулся.

— Стараемся, ваше Высокопреосвященство.

Марцелл кивнул и пошёл дальше.

---

После обеда он закрылся в покоях.

Завтра я уеду. Напишу отчёт: прорыв ликвидирован, демон уничтожен, город чист.

Он посмотрел в окно на город, над которым висело ровное марево.

Чист ли?

Он вспомнил улыбки. Слишком слаженные движения.

Нет доказательств. Только ощущения.

Завтра — отъезд.

---

Утро седьмого дня встретило его ясным небом.

Отряд выстроился у ворот. Гвардейцы — весёлые, радостные, предвкушающие дорогу домой. Лошади перебирали копытами.

Мэр стоял рядом.

— Ваше Высокопреосвященство, мы очень рады, что вы смогли приехать и лично убедиться, что с демоном покончено.

Марцелл кивнул, вдевая ногу в стремя.

— Работа у меня такая.

Он вскочил в седло.

— Трогаемся.

Отряд двинулся. Город остался позади.

---

Когда отъехали лиги на три, Марцелл глянул на амулет и с удивлением заметил, что камень стал прозрачным.

Он облегчённо выдохнул.

Значит, всё-таки остаточный фон от прорыва. Чем дальше от города, тем слабее.

Он убрал амулет и пришпорил коня.

---

На второй день пути, когда они разбили лагерь на ночь, Марцелл сидел у костра с гвардейцами.

И краем глаза заметил: амулет на запястье чуть потемнел. Отошёл от костра — посветлел. Вернулся — снова потемнел.

Он обвёл взглядом сидящих у огня. Гвардейцы как гвардейцы — усталые, пропахшие дорогой.

Пропитались, — подумал Марцелл. — Почти неделя в городе с таким фоном — немудрено, что въелось в одежду, в кожу. Пройдёт.

Он вернулся к костру, принял кружку с похлёбкой.

Амулет на запястье чуть темнел, но Марцелл уже не обращал внимания.

Оставшаяся дорога прошла без происшествий.

---

Понтифик принял его через час.

Старик сидел в кресле у камина, укутанный в плед. Сухие руки сжимали чётки, глаза смотрели устало, но цепко.

— Марцелл. С возвращением. Как съездил?

— Ваше Святейшество, — Марцелл опустился на одно колено, поцеловал перстень. — Всё в порядке. Прорыв ликвидирован, демон уничтожен.

Понтифик кивнул, указал на кресло напротив.

— Садись. Рассказывай.

Марцелл сел, коротко пересказал всё: замеры, останки, заключение инквизиторов.

— Демон четвёртого уровня. Из огненной когорты. Местные погибли почти полностью, но тварь добили.

Понтифик слушал, не перебивая.

— Ты что-то не договариваешь, — сказал он наконец.

Марцелл вздрогнул.

— Ваше Святейшество?

— Я за эти пару лет тебя изучил. Ты всегда так смотришь, когда что-то не даёт тебе покоя.

Марцелл помолчал.

— Всё в порядке, ваше Святейшество. Отчёт я подготовлю завтра.

Понтифик посмотрел на него долгим взглядом, но допытываться не стал.

— Хорошо. Иди отдыхай.

Марцелл поднялся, поклонился и вышел.

-

Эпилог

Гвардейцы тем временем уже разошлись.

Кто-то направился в казармы, к сослуживцам. Кто-то — по домам, к жёнам и детям, соскучившимся за три недели. Кто-то — в ближайший трактир, отметить возвращение. Кто-то — к любовнице.

Они смеялись, обнимались, хлопали друг друга по плечам. Обычные люди, вернувшиеся из обычной командировки.

Город жил своей жизнью.

Конец книги.